Владимир Колковский

В движении вечном

Том I

Книга первая Незнакомый лес

Глава первая «Я…»

…Словно издалека откуда-то, исподволь, язычком щекотливым и робким проступила украдкой истома. Легкая изначально, она, между тем, нарастала наплывчато, полонила собой неприметно, лукаво — покрывая испариной неторопливо, задыхаясь в лицо на ходу с равнодушным упрямством, ступая тишком, черной тучей свинцовой след в след нависая вприглядку угрюмо… Как вдруг охватила внезапно, нахлынула, выплескивая через край, в раз овладела им всем, всей его сущностью.

«Вырваться, вырваться… всласть распрямиться всецело, решительно».

Так душным днем в электричке набитой, сальной, сытым змеем с ленцою ползущей по рельсам чугунным уныло, неспешно…

Он встрепенулся, рванул, устремившись отчаянно, и только с жаром липучим отрывисто брызнуло кропотливо увитое тело. Заморщинев на-тужно, багрово, полоснул тишину наугад безутешным надрывом… И, как глоток упоительный, свежий — материнской любви шелковистое пламя, снизойдя, прикоснулось ладонью лучистой, лепестком-незабудкою первой весны.

С каких лет мы себя помним?

С двух-трех… ну четырех, обычно. И когда Игнат порой в разговоре простом компанейском вдруг скажет (не без претензии на ори-гинальность, разумеется), что помнит себя даже с самых первых дней своих, ему, конечно же, не верят.

Но это и вправду так.

Как наяву перед ним, к примеру, и победные вскрики, блеск глаз, торжество и усмешки вокруг, когда он впервые, держась несмело слабенькой ручкой за скользкие стены, одолел вкруговую успешно огромную зальную комнату. Прекрасно помнит он и свои чувства в те самые мгновения, это были чувства человека, совершившего вдруг что-то грандиозное… И, словно в порыве вдохновения неудержимом, он вновь триумфально исполнил тот памятный круг, чтобы снова услышать победные вскрики, чтобы снова увидеть в глазах торжествующих блестящее восхищение своим подвигом.

Слова свои первые он тоже хорошо помнит.

Мать мелодично в напев, по слогам повторяясь, выговаривала самое простенькое, а он, неотрывно внимая, вглядываясь пристально в четкую мимику ее губ, наподхват повторял вслед за ней эти нехитрые звуки.

— Молодец… молодчина! — говорила она в тот день, ее глаза лучи-лись счастливой и словно удивленной немного усмешкой.

Из ниоткуда комочком горластым продравшись вслепую, внезапно, нечаянно, и в никуда в тот же миг невзначай ускользая — мы с первых дней как в лесу незнакомом, до странности дивном, внимая пытливо, в оглядке растерянной…

И все те бесконечные вопросы, которые задавал Игнат взрослым в свои первые годы, касались непосредственно как раз того, что он наблюдал вокруг. А интересовало его все, он спрашивал обо всем, только вот на очень немногие вопросы взрослые ему могли ответить.

— Что это? — спрашивал он снова мать, показывая ладошкой на незнакомое дерево.

— Дерево.

— Так и то дерево, так ведь?

— Так то березка… а это каштан.

— А почему то «березка», а это «каштан»?

— Потому, что названия такие.

— А почему названия такие?

— Потому… потому-у… потому что назвали так.

— А почему, почему назвали так?

— Почему-почему… да потому! — в конце концов, перебивала мать решительно. — Отстань, почемучка, не задавай глупых вопросов.

Последнюю фразу мать всегда выговаривала совершенно не так, как прочие. Последнюю фразу она выговаривала всегда, словно заучено, скороговоркой привычной, словно она уже не раз прежде говорила или слышала ее. Тогда Игнат еще не знал, как отличить вопросы «глупые» от разумных и правильных, поэтому все его любопытство безмерное неизменно заканчивалось именно этой фразой, сказанной матерью так, или иначе в зависимости от настроения.

Читать он научился задолго до школы. Вскоре даже опережал мать, когда она, держа в руках тоненькую книжечку, водила терпеливо согнутым пальцем по раздельным слогам.

— Молодец… молодчина! — снова раз за разом выговаривала мать улыбчиво, но теперь Игнат уже и сам про себя удивлялся: «И чему так радоваться, я же запросто!»

Очень даже запросто теперь он мог и выучить коротенькое стихотво-реньице наизусть, а потом прочитать перед новогодней елкой.

Новогодние праздники!

В детстве они всегда были самыми памятными, самыми ожидаемыми, совершенно непохожими на праздники другие, пролетавшие по обыкновению совсем незаметно, как наскоро за один-единственный день… Дед Мороз, Снегурочка, конфетти, душистая нарядная елка… и подарки, подарки! Сначала у отца на работе в просторном фойе поликлиники, потом в школе, потом не раз еще в гостях у друзей и знакомых, и, наконец, елка всегда самая памятная — дома… Словно радушно, приветливо распахивались настежь, расписные морозцем ядреным, широкие двери в чудесную зимнюю сказку, которая повторялась день за днем снова и снова… И пусть бы всегда.

Снегурочка объявляла, а дед Мороз легонько подхватывал Игната на высокий, разукрашенный гирляндами стул у самой елки. Волнуясь, но всегда четко, уверенно декламировал он наизусть несколько новогодних куплетов и под аплодисменты с подарками в руках торжественно шествовал к друзьям под восторженный шепот:

— Четыре годика всего… Вишь молодец, молодчина какой!

Дома у них была неплохая библиотека, которая едва умещалась за прозрачными стеклами тогда еще новенькой, изготовленной из темного полированного дерева, широкой мебельной стенки. Игнат давно заприметил там самый толстый затрепанный роман, название которого также заинтересовало его чрезвычайно. Первым словом в нем было такое интригующее слово «битва».

— О, читать уже умеешь! А что ты читаешь? — часто спрашивали тогда взрослые.

— Стишки, сказки, — в ответ.

Ну и что?

И что тут такого, стихи и сказки все ребятишки читают. А вот назови он только этот роман!

С энтузиазмом Игнат взялся за работу. Однако толстая книжка с первой же страницы начиналась уж слишком дотошными, слишком затянутыми для его неугомонного детского темперамента подробными описаниями. Битвами-приключениями здесь поначалу и не пахло. Спустя немного времени маленький читатель вдруг обнаруживал, что, продви-гаясь глазами по мелким строчкам по-прежнему, он наяву где-то очень далеко от их сути… Промусолив, все-таки, еще с недельку шершаво потрепанные желтоватые страницы, Игнат в конце концов затолкал решительно надоевшего толстяка в самый темный закуток мебельной стенки, чтобы даже и не вспоминать больше про такую вот неудачу.

Считать Игнат также научился довольно рано. Еще в школу не пошел, а уже свободно мог досчитать хоть до миллиона.

— Глянь-ка, сын, книги. Учиться скоро по ним будешь, — улыбаясь, сказала мать однажды.

Она показала ему «Букварь» и «Арифметику». Игнат ухватился жадно, разглядывая внимательно ярко разрисованные страницы… и чуть не плача. Школа представлялась ему тогда чем-то необычайно интересным, загадочным, сложным, а тут были всего лишь давно знакомые «1+1», «А-а», «У-у» и «Мама мыла раму»…

Только писать он тогда еще не напрактиковался так, чтобы было аккуратно и достаточно быстро, поэтому с письменными заданиями поначалу были наибольшие проблемы. Чтобы добиться на уроках наивыс-ших в то время «пятёрок» приходилось дома вечерами упорно, старательно выводить каждый значок, каждую буковку… Зато по устным предметам для него словно и не было домашних заданий, он и так все знал вперед на два года.

— Игнат, ты спросил бы у мамы… И где это она себе такого мальчика купила? — после блестящего ответа спросила однажды учи-тельница.

Уже в годах по возрасту, она внешне напоминала ту суровую женщину с известного военного плаката «Родина-мать зовет!». Словно в шутку с улыбкой она спросила, но и вздохнула тотчас же. Ее сын, высокий, худой и сутулый, с непомерно большой головой, которая даже слегка покачивалась при ходьбе, учился где-то в спецшколе.

В конце своей первой учебной четверти, по дороге домой Игнат повстречал случайно дружка своего лучшего Витьку.

— Ну-ка, ну-ка хвались, и чего там тебе понаставили? — поинтересовался он живо. — Дневничок дай-ка глянуть!

И минутку спустя уже восклицал задорно и громко:

— Арифметика пять! Чтение пять! Письмо, рисование… и тут по пятерочке! Ну ты и молоток, мне б хоть одну на похвалку отзычил…

* * *

И уже тогда наблюдал Игнат изредка где-то там, в своем внутреннем «я» удивительную, странную перемену. Нечто похожее происходит, когда вглядываешься пристально в незнакомую стереограмму: неким скачком мгновенным и невразумительным взгляд переносит сознание, словно в другое совсем, «параллельное измерение» и… и через еще мгновенье назад плоский однообразный узор-орнамент вдруг восстает величаво и явственно живая объемная картина.

Происходило это чаще всего на уроке, когда учительница, только-только закончив опрос домашнего, начинала рассказывать что-то новое, скучное, сложное. Как хорошо в такие минуты просто перевести дух, расслабиться, отдаться всецело беззаботным, прозрачно мелькающим туда-сюда невесомым мыслям… И тоже вдруг — мгновенный переход, и ты уже — как бы и не ты, а словно чужой некто, в раздумье флегматичном наблюдающий за происходящим извне, издалека откуда-то:

«Я»…

Этот мальчуган худощавый на крайней «камчатке», задумчивый, с лицом бледным и очень знакомым: «Я».

А вон тот впереди за первой партой малышок белобрысый, стриженный коротко, уши торчком… тоже не слушает, улыбается чуть заметно… Он.

«Я»… «Он».

А ведь «Он» для него это «Я»… кто… или что «Я»?

Почему?

Почему… почему мое «Я» — на «камчатке», а его на скамье впереди? Почему не обратно, положим… или не в правом ряду?

И почему здесь?

Почему здесь именно, в этом месте Вселенной бездонной?.. Ведь, пишут, есть и другие Миры… Почему именно здесь на планете родной, в этом тихом поселке забытом, глухом, на краю пущи дремучей, в этой школе-избушке невзрачной… Это же так прекрасно, наверное, жить в столице огромной и славной…

И почему сейчас?

Почему сейчас именно, а не сто лет… до? Или… тысячу?… или миллион?

Или… после?

В пещере каменной, в замке роскошном, или… в чем? в чем будут жить через тысячу лет?

Но «до» и «после» было и будет, а «Я»?.. Было ли где-то и будет ли где?

И почему я…

— Горанский! — врывается хлестко и властно извне знакомый строгий голос. — Опять ты в облаках паришь высоких?

… И все эти «Я», «Он», «Кто» и «Почему» исчезают так же внезапно, как и возникли, растворяясь бесследно где-то в навсегда ускользающих, затерянных в вечности молекулах времени.

Глава вторая Советский союз

1 Заветная цель

Еще задолго до школы Игнат много слышал, что ему выпало счастье появиться на свет в великой и могучей стране, где все, что ни есть вокруг «разумно и правильно». То же с первых дней говорили и учителя в школе, говорили так часто и уверенно, что им было нельзя не верить… И уже задолго до школы Игнат твердо знал, что всю многовековую летописную историю его родной страны можно отчетливо разделить на два особых и совершенно разных периода: до революции и после нее.

До революции были «бедные», простые и честные люди — «народ»; и были еще немногие, «богатые», которые этот народ обирали-грабили и не давали ему быть счастливым:

От колыски до могилы вытискали соки,

Кровь пили, тянули жилы каты-кровосмоки…

— такие вот, хорошо понятные ему стихотворные строчки из учебника «Родная литература» учил Игнат наизусть однажды.

Но в эпохальном революционном октябре 1917-го народ изгнал из страны навсегда или уничтожил богатых. Были еще после того огромные трудности в стране (голод, разруха, гражданская война), которые, однако, успешно преодолели, была и героическая победа в войне Великой Отечественной — и все это в итоге лишь доказало окончательно «верность и единственность навсегда избранного пути».

И вот теперь со всех двенадцати часовых поясов его необъятной страны громогласно слетались триумфальные вести о все новых и новых грандиозных свершениях, подвигах, небывалых трудовых достижениях, везде и во всем… Казалось, еще чуть-чуть и наступит, наконец, то, к чему так самозабвенно стремятся в этой удивительной стране с названием звонким Советский Союз, наступит, наконец, то, после чего уже так просто и не скажешь: а к чему же теперь стремиться дальше?

И называется эта единая, заветная цель тоже одним-единственным словом — коммунизм.

— А что такое коммунизм? — спросили однажды в классе у первой учительницы.

— Коммунизм?..

Тут она словно призадумалась немножко, но в итоге ответила как-то привычно:

— Коммунизм… коммунизм — это когда от каждого по способ-ностям, а каждому по потребностям.

Все же, взглянув пытливо на недоуменно застывшие личики своих первоклашек, попробовала разъяснить им попроще:

— Ну, работать тогда будут лучше. Много! Много лучше, чем теперь. А если что-то понадобилось, то… то просто пошел и взял.

— А где? И взял… где? В магазине разве? — раздалось сразу отовсюду звонкими голосками.

— Ну, небось, найдут тогда где! — отвечала с улыбкой учительница, словно как раз именно эту проблему разрешить весьма просто.

— А если нету копеек?

— А вот это и не важно, как раз. Как раз никаких копеек при комму-низме и не будет.

— Как это?

— А вот так! При коммунизме денег не будет вовсе. Ни копеек, ни рублей, все! Все-все будет бесплатно.

— Все-все?

— Все-все!

— И даже мороженое?

— И даже мороженое! — снова заулыбалась учительница.

— О-о-о! — отозвалось тот час же вновь восторженно фальцетным многоголосьем в классе. — А когда, когда же его построят?

— Скоро, скоро! — тот час же и скороговоркой задорной отвечала она.

Она отвечала скороговоркой задорной и словно бы в тон их радостному оживлению, но погодя совсем немного, после того, как первоклашки слегка поутихли, прибавила уже совершенно другим тоном. Прибавила протяжно и вдумчиво, отведя посерьезневший взгляд куда-то в сторону крохотных заснеженных окон их старенькой школы-избушки. Словно и не для них вовсе сказала, так что услышали ее в классе очень немногие:

— Ско-о-ро… Скоро и сами, ребятки… И не оглянетесь как ско-ренько.

И показалось тогда определенно Игнату, будто она сейчас что-то очень давнее вспомнила.

Вспомнил и он, разговор этот, только много позже, лет через восемь.

В тот еще снежный по-зимнему мартовский вечер они возвращались в поселок с районных соревнований по хоккею. Ехали всей командой в своем родном школьном «пазике» после триумфальных побед во всех матчах. Эйфория царствовала в тесноватом салоне автобуса, шутки, песни и смех не утихали ни на минуточку.

Евгений Николаевич, учитель физкультуры и тренер одновременно, крепко сбитый, простоватый с виду мужчина средних лет восседал по-хозяйски напротив всех на специально приспособленном для этого, привинченном к полу, невысоком сиденье возле самой водительской кабины. Его лицо, добродушное и крупное, пышущее жарко здоровым румянцем, тоже сияло и светилось улыбчиво триумфом победы, тем более, что сразу же после окончания соревнований коллеги-наставники всей своей дружной компанией традиционно и от души поздравили его в тренерской — и теплым словом, и доброй чаркой.

— А поедем еще скоро, Евгений Николаевич? — вдруг спросил кто-то радостно.

— Поедем! — прямо в тон его радостной эйфории отозвался живо и тот час учитель.

— Когда?

— Скоро, скоро!

И опять же немного времени спустя Евгений Николаевич договорил уже совершенно иным тоном. Договорил тихо, в растяжку, глядя в сторону, точь-в-точь как когда-то учительница. Так что услышал его, пожалуй, только Игнат, который сидел почти рядом:

— Па-а-едем… може.

И вот именно после этого его грубоватого «може» мгновенно предстало с очевиднейшей ясностью, что зима уже кончилась, что на дворе уже середина марта, и что лед повсюду уже начал таять… И что ледовых дворцов в их крохотном районном городишке в ближайших N-лет — ну никак не предвидится.

Но вот тогда, после той памятной беседы с учительницей, изо дня в день с головой окунаясь в нескончаемую череду эпохальных событий, героических подвигов и небывалых трудовых достижений Игнат еще долго с надеждой трепетной верил, что однажды утром в стране советской вдруг объявят коммунизм. Он даже знал наверняка, как это будет — именно так в точности, как объявляли в то время сенсационный всякий раз, новый орбитальный полет в космос.

Внезапно со щелчком негромким и странным стихнет радио на самой середине передачи… и будет пауза… загадочная, долгая… и голос, наконец, голос торжественный, неповторимый, левитановский:

— Внимание… внимание… внимание! Говорит Москва!.. Говорит Москва!.. Работают все радиостанции Советского Союза!.. Работают все радиостанции Советского Союза!.. Передаем сообщение ТАСС!.. Передаем сообщение ТАСС!

И утро это будет праздничное, повсюду и в одно мгновение рас-цветут, заалеют кумачовые стяги, триумфальные лозунги, разноцветные воздушные шары… И будет парад, будут митинги, будут победные речи, и аплодисменты, аплодисменты, крики «ура!», улыбки на лицах…

А потом они все толпой огромной направятся вместе куда-то «туда» — туда, где словно в пещере Али-бабы по волшебному слову «Сезам!» — вдруг радушно и настежь откроются все двери, и можно будет свободно, в охапку накладывать доверху всевозможные мячи и велики, коньки и клюшки, шоколадки, мороженое и еще многое, многое… Все то, о чем вчера еще грезил.

2 Читайте, завидуйте…

Игнат появился на свет в очень богатой стране, которая по своему экономическому развитию далеко превзошла уже все остальные государства планеты за исключением одной-единственной. Знал он, что и от этой самой могучей страны капиталистического мира мы отстаем совсем не намного и вскоре обязательно обгоним. Мы не можем не обогнать: у нас самая передовая на планете социалистическая общественная формация, самая эффективная в мировой истории социалистическая плановая эко-номика.

Изо дня в день на его родной планете, не прерываясь ни на мгновение, шло азартнейшее противоборство двух держав-исполинов. Так, они превзошли нас по числу золотых наград на Олимпиаде в Мехико, зато мы их в Мюнхене, они первыми овладели разрушительным ядерным оружием, зато мы еще более разрушительным термоядерным. Мы запустили первый искусственный спутник, первого космонавта, мы первыми вышли в открытый космос, зато первым шагом успешным на иную планету стал отважный шаг американского астронавта.

Временами казалось, что главное даже не сами достижения, подлинно грандиозные, исторические для всего человечества, а именно борьба вот эта, и победа в ней. И потому, наверное, долгожданный первый летучий шаг на многие годы стал одновременно как бы и последним, словно с концом увлекательнейшей затратной лунной гонки вдруг в одно мгновение исчез безвозвратно интерес и к самой планете, первой из мириадов неизведанных миров во Вселенной.

Игнат не только чувствовал, он словно и сам участвовал в этом захватывающем соревновании, как незримая частица своей великой страны — страны, в которой ему выпало счастье родиться… И, наверное, такой же незримой неотрывной частичкой ощущали себя многие из тех, кто был рядом:

— Советский Союз! — восклицал всякий раз горделиво Андрюха Петровский, лучший бомбардир футбольной команды поселка после «сольного» своего прохода, заколотив в ворота соперника очередной чудо-гол.

— Советский Союз! — восклицал всякий раз торжествующе Славик Малько, одноклассник Игната и знаменитый на всю округу грибник, выставив вновь на показ переполненное горкой лукошко.

— Советский Союз!.. Советский Союз! — и еще, и еще из уст самых разных в унисон разлеталось по миру аккордом созвучным…

Игнату иногда даже казалось, что на всей планете и есть только две по-настоящему полноценные державы, а остальные, лишь затаив дыхание, с робостью и восхищением наблюдают захватывающее противоборство двух могущественных гигантов. Случалось, все-таки, он даже немножко завидовал бразильцам или немцам, к примеру, во время крупнейших футбольных форумов, канадцам или чехам — в зависимости от того, чья сборная изредка первенствовал на хоккейных. Но уже вскоре всегда неудачный футбольный чемпионат покрывали в охватку пеленой равнодушной суетливые будни, на высший хоккейный пьедестал снова на долгие годы триумфально заступала легендарная сборная СССР, а из репродуктора снова раскатисто, звонко вещал на всю планету неповторимый левитановский баритон:

— Говорит Москва!.. Говорит Москва!.. Передаем сообщение ТАСС!.. Передаем сообщение ТАСС!

И снова еще один подвиг, еще одно грандиозное достижение… И юное сердце в восторге на взлет, и строки на память, что были мечтою далекой в восторге начертаны:

…Читайте,

завидуйте,

я —

гражданин

Советского

Союза![1]

3 Хлеб под ногами

Из книг и учебников Игнат знал, что до революции «бедные» голодали, кусок черного хлеба для них был роскошью, а теперь на праздники столы «ломились от яств»… Продукты, хлеб были сказочно дешевы. Каждый день дома покупали целых пять буханок хлеба, четыре черного и одну белого. Часто хлеб был только что из «пекарни», так называли в поселке свой маленький хлебозавод — бабушка, похудевшая уже, согнутая приметно годами, но тогда еще энергичная и живая, ломала ему тот час же горбушку черного:

— Держи-ка, Игнатка, самая детиная еда!

Хлеб был еще теплый, поджаристый, с аппетитной душистой корочкой, кажись, так и съел бы его весь. Но разве можно съесть за раз целых пять буханок? Даже на всю семью на день хватало лишь двух.

Бабушка ставила тяжеловато на широкое дощатое крыльцо объемный круглобокий «чигун» с теплой водой, не спеша, старательно замешивала одну. Летом вмиг сбегалась и слеталась со всего двора разноперая птичья компания.

— Все-е… все тут! И куры, и утки, и гуси, — приговаривала ласково старушка, по-хозяйски, умело командуя в центре всей этой галдящей крылатой компании. — И кот тут, гляди, и собака.

И вправду: и кот, и собака тоже всегда были тут, присаживались в рядок на удивление мирно в ожидании законной пайки. Еще две буханки черного хлеба немного позднее бабушка замешивала свиньям, и каждый день Игнат видел это… Однажды его приятель бросил недоеденный хлеб с маслом просто под ноги в дорожную пыль.

— У войну б за то! — гневно начал седой сухопарый старик, что сидел невдалеке на простенькой покосившейся лавочке. — У войну б за то людцы…

И он не договорил даже, словно вдруг захлебнувшись гневом.

Его сосед рядом, лысоватый, но еще с виду крепкий и свежий улыбчивый дед, вздохнувши протяжно, чуть заметно кивнул:

— У войну бы, небось, и с тем сметьем слизал! Мальчо ище горькое… И что оно, скажи, ище бачило?

— Горькое! Днями, як на выгон, выдь-ка сам, глянь, что туда накидали… Туда, Петро, детвора не выносит!

— Дождали и то… изобилия… А помнишь, Иване? Еще и казали, коли и то буде?

— Я-то помню. Я-то, як раз, вельми добре помню, як лебеду да ржище мешали! — говорил возмущенно седой. — Трухи той водицу сырую засыпал и хлеб…

— Зато вот теперь свиней кормим! — усмехнулся на это вдруг совершенно неожиданно лысоватый сосед. — Порося на убой житним хлебушком… Ты вот и сам днями с лавки цельну торбу чу-уть пёр, благо что лисапет есть… Вот скажи! Вот скажи ты мне, братко, и на кои ляды у бобылях тебе стольки?

— А чем, чем? — переменившись в лице в одно мгновение, уже как бы и заоправдывался в ответ смущенно седой. — Чем, скажи ты, кормить? Комбикорм той в лавке в дефиците, ведь не укупишь! А посеять, вырастить… где земля? Кругом колхозы… и кто ж тебе дасть? А без жита, пшеницы… и где ж тебе тое мясо?

— Правильно… Советский Союз! Страна ба-а-гатая, и Етнам тебе тута, и Куба, и Африка… В-весь свет! В-весь свет, почитай, теперь кормим, что ж на хлеву мелочиться? Можно и свиньям хлеб, коль цена тая в лавке копейчина… А ты… ты не бери так в душу, Иване, переживем! — то ли утешал его, то ли теперь уже просто рассуждал негромко вслух лысоватый. — Переживем… И войну тую пережили, и голод, переживем и изобилие, дасть Бог! Да вот только и оно… И оно глядит на все, мальчо энто.

4 Страшный сон

Два раза в год на Первомай и октябрьские праздники был тогда военный парад на Красной главной площади страны, и Игнат вместе со всеми взрослыми обязательно смотрел его дома по телевизору.

«… героический созидательный мирный труд советского народа надежно хранят его доблестные вооруженные силы. Любую агрессию, от кого бы и откуда она не исходила, ожидает незамедлительно сокрушительный отпор!», — вещал уверенно, грозно за кадром торжественный строгий голос.

Стальными, серо-зелеными бронтозаврами тяжко ползли по багровой площади тупоносые цилиндры стратегических ракет.

— Одна такая колбаса штат Техас накроет! — замечали значительно, переглядывались между собой мужчины. — Или пол-Европы ихней… Нью-Йорк сгорит, как спичка.

— Борони Бог той войны и снову побачить! — горячо спохватывалась, торопливо крестилась рядом в ужасе бабушка.

Ее успокаивали, словно посмеиваясь от души с ее старческой наивно-сти:

— Не боись, бабка, Советский Союз! И кто ж теперь на нас сунется?

Игнат тоже усмехался, но слегка и недолго. Он ведь знал, знал прекрасно, что и у «них» тоже очень много таких ракет.

— Мы можем гарантированно уничтожить Советы пять раз! — заявлял снова отважно американский генерал.

На это, однако, ему резонно отвечал его более рассудительный соотечественник:

— Я не знаю, сколько раз их можем мы… Но вот что они нас — раз и навсегда! — это я прекрасно знаю.

Игнат много раз видел на фотоснимках, что случилось с японскими городами после первых в истории ядерных бомбардировок. Но хиросимский «Малыш» теперь и вправду мог показаться лишь «малышом», теперь только одна-единственная стратегическая ракета несла на себе заряд больший, чем заряды всех прошлых, отгремевших когда-то на планете бесчисленных войн.

— Земля содрогнулась! — услышал Игнат однажды в случайном разговоре об одном из подземных термоядерных испытаний. — Сто мегатонн рванули…

И в душе его тоже словно что-то содрогнулось. Десять тысяч Хиросим за раз! А что если весь термоядер… и сразу?

Это даже невозможно было представить. Перед глазами мгновенно восставало лишь то, что будет после… Серая мертвая пустыня, пыль на руинах, пыль в воздухе… Сплошная серая мельчайшая пыль покрывает небо в сплошную так, что и оно кажется сплошь серым от непроглядной удушливой пыли… И силуэт одинокий где-то вдали на горизонте, как жалкий нелепый итог, как сгусток заразной, пропитанной ядами, радиоак-тивно мерцающей пыли… И вспоминалось где-то прочитанное: «Да позавидуют мертвым живые!» — но ведь он-то… Он-то, по сути, еще и не жил.

Множество интереснейших книг читал Игнат о прошлых войнах, множество смотрел кинофильмов. Книги и кинофильмы тогда были в огромном большинстве своем о войнах, в особенности о войне недавней, самой кровавой Второй мировой. Книги указывали прямо, что с первых дней своих человек непрерывно воевал с человеком, с годами войны становились только более масштабными и кровопролитными, вот и вся она разница… Вся-то разница, в принципе.

Напалмовые сполохи вьетнамской войны, тлеющий ближнево-сточный кризис, жуткий карибский… Планета была снова разделена на два непримиримых лагеря; где-то глубоко под землей в секретных бетонных бункерах тупо ожидали пускового командирского приказа послушные ядерные кнопки, и все время казалось, что вот-вот, непременно, пусть даже случайно… Постоянная тревога эта не давала спокойно спать, Игнату постоянно снился один и тот же мучительный страшный сон.

… Низкий раскатный гул нарастает, словно из-под земли, могучий неумолимый предвестник. Гул набирает мощь, наполняет пространство дрожью, а душу отчаянием… времени нет, надо бежать, прятаться.

Игнат почему-то всегда один.

И он вправду бежит куда-то отчаянно, находит что-то похожее на барак, давно заброшенный, пустой, безлюдный… Пола в нем нет, стены легкие дощатые — если обвал, то не страшно… А еще почему-то во сне стены всегда как бы прозрачные, через них, как на экране в кино, можно отчетливо кругом видеть.

Игнат зарывается глубже во что-то, впопыхах неуклюже, судорожно натягивает что-то на голову… Но не всплошную, дослепу, а так — всегда так непременно, чтобы обязательно была щелочка, маленькая узенькая щелочка… Он твердо знает, что шансов нет, что это конец, но ему интересно, ему интересно до сладостной жути, ему любопытно до чрезвычайности — а что, что будет дальше?

… Из преисподней грохочущий пульс низвергая, неукротимо-всевластно-упруго дрожат горизонты. Вот-вот, сей миг, колыхнет пополам раздирающим заревом…

И… тишина.

Потолок… Свет из окна, за окном… Светлые стены.

Сонный размеренный постук настенной «кукушки».

И голос ласковый, близкий:

— Заспался, Игнатка?.. А в школу! Я, что ль, за тебя пойду?

«Сон… только сон!… жить… я буду жить!»

— Бабуля блинцы испекла, я малину открыла…

«Блинчики любимые, чай… малина! Уроки сегодня такие легкие, на переменке мячик погоняем. А после…»

И после — все то, что будет после, кажется теперь таким легким, уютным и безоблачным.

Глава третья Одноклассники

1 Школа

Школа тогда еще теснилась сразу в нескольких строениях, разбросанных по всему поселку. Так, невдалеке от центра в конце узкой коротенькой улочки, прямой и ухабистой, стояла обычная деревенская «хата», бревенчатая, с печью-грубкой, высокой кирпичной трубой и довольно просторным приусадебным двориком. Впрочем, даже с виду она была куда поприметней точно таких, что за соседским забором, и потому, наверное, когда-то во времена очень давние из нее подчистую вынесли все хозяйское, слегка подремонтировали, поставили в каждую комнату одну на три десятка детских головок и плечиков простенькую деревянную вешалку, а на середину — школьные парты. Именно сюда «первый раз в первый класс» приводили каждый год поселковые мамы за ручку своих самых маленьких учеников.

Если вернуться назад в центр, а потом с полкилометра пройти главной дорогой к церкви, то можно вскоре заприметить внешне не совсем обычное строение. Оно также бревенчатое, но с огромными, переливчатыми на солнце окнами и на высоком кирпичном фундаменте. Вряд ли здесь жил когда-то простой крестьянин, даже крыльцо само по себе было в поселке весьма приметным архитектурным сооружением: крутое, двухбокое, с могучими деревянными перилами под внушительным теремковым навесом.

— Килиманджар-ра!.. Эверест! — восклицал всякий раз Игнат, с тяж-ким ранцем за спиной штурмуя вприпрыжку десяток вытертых всклизь ступенек.

Зимой строение это неуклюже дымило уже не одной, а сразу тремя высокими кирпичными трубами, и словно в строгом соответствии с возрастом в его несравненно более просторные помещения перебирались, закончив начальные классы, заметно повзрослевшие ученики.

Проходишь далее ровной брусчатой дорогой до перекрестка по главной улице, и вот уже рукой подать до окраины поселка. Еще издали приметишь две низкие прямоугольные колонны с незатейливой фигурной выкладкой вверху, покрытые серой известью, в багровых, будто кровавых, кирпичных отбитках. Пожалуй, только они напоминают теперь о широких когда-то здесь въездных воротах. Но и нынче это словно дорога за грани, вход-выход в мир иной, заповедный… Далее старосветский радзивилловский парк, и в нем былая княжеская усадьба, бывший панский «маёнток».

Аллеи в парке тоже когда-то были юными. Золотистою россыпью по-крывал их опрятно и празднично шелковистый речной прибрежный песок, по сторонам зеленели нежно листвою в согласии дружном родные здешние липки и чужак незнакомый маньчжурский орех, завезенный издалека князем. Их тогда прозрачные редковолосые кроны суетливо нежили шустрые солнечные зайчики, скользя юрко вниз по весеннему гладковерху… А теперь и в жару летнюю не пробиться жгучему солнцу через косматые кроны, не потешить радушно смешливой веселкой комлистые, пупырчатые, толстокожие стволы… Тихо и сумрачно теперь в дальних аллеях, и как заколдовано… Навсегда.

Зато посреди парка раздолье, простор, и все по-новому. Целый спортивный городок со стадионом. Тогда, в детстве, он никогда не пустовал, до самой темноты только и слышно было окрест звонко на разные голоса:

— Аут, аут, вышел мяч!

— О-от, мазила… Ему хоть до Москвы рассунь ворота, а все равно спортачит!

— Поливай на ход, хорош водиться…

— Опсайт, опсайт!… заслепило?

И, наконец, хор торжествующий:

— Го-ол!

Слева от былых въездных ворот парк межевал неширокий здесь Неман пологим болотистым берегом. Высоко и круто вознесли здесь древние жители свою оборонительную насыпь, мурованную на треть от земли огромными тесаными гранитными валунами-плитами. Внизу получилась отвесная в три роста крепчайшая каменная стена с узким плоским верхом; на нем, чтобы миновать наверняка посуху топкий речной берег сразу же выходили заметную стежку — пожалуй, только узенькая стежка эта да хозяин ее, отвесный гранитный монолит почти не изменились за минувшие столетья… Ни снегопады, ни проливные дожди, ни вешних вод бурливый кипень так и не оставили на них заметного следа.

Вокруг трех остальных сторон замковой насыпи традиционный ров, классика средневекового феодолизма. Во время яростных атак вражеской рати он всегда заполнялся речной водой. Но кольчуги стальные и ратные копья ушли дорогой времени вслед за стариной рыцарской, и за дело тот час взялись талый снег и летние ливни, по крупице веками кропотливо спуская откосы. Нет нынче у древнего рва былой топкой глуби, густо заросли бурьян-травой крутые бугристые склоны, но и сейчас еще не каждый взрослый в охотку взберется на самые выси, и не каждый мальчишка удачно скатит зимою на лыжах с заснеженной его верхоты.

По всему периметру рва некогда неприступно каменели высокие стены. Давно развеяны они в пыль, но их былую мощь легко представить по двум боковым башням, полуразрушенным с почти метровыми в толщину стенами, с зияющими черными квадратами-овалами высотных бойниц… Главная башня гораздо лучше сохранилась. В ее невысокую арку среди темных провалов заливного рва ведет узкий проход; тут сейчас же представляешь и подъемный замковый мост, ржавый скрегот его кованой железом массивной плиты на неразрывных цепях-исполинах… Но и мост, и многое другое, о чем Игнат не раз с интересом читал в любимых исторических книгах, давно унес в анналы дней минувших неодолимый поток вечности.

Проходишь через арку во внутренний замковый двор, и снова невообразимый диковинный переплет средневековой старины и со-временности. По сторонам полуразрушенные башни, а в центре — в центре аккуратненькая, выложенная белыми камушками, цветочная клумба. Среди ее красок, переливистых, душистых весной бронзовый памятник пионеру-герою. Это мальчуган лет двенадцати на прямом постаменте, в его руке на отрыве граната, вот-вот улетит на врага, на юном лице решимость застывших последних минут…

Его именем и названа школа. Тут и главный корпус ее на окраине замковой горы. Это бывший панский дом, двухэтажный, крашеный мелом, с жестяной блестящей бордовой крышей. Тогда это было наиболее просторное школьное здание, и снова, словно в строжайшем соответствии с возрастом, в нем учились самые старшие поселковые школьники, выпускники.

2 Школьный дворик

Иногда давние воспоминания ассоциированы в памяти так, будто они окрашены в какой-то соответствующий цвет или тон, иногда даже и объяснить очень сложно, с чем связаны такие ассоциации. Но когда Игнату, к примеру, вспоминаются его первые школьные годы, то тут все просто и ясно. Ведь учился он тогда в том самом, начальном учебном «корпусе», бывшей крестьянской хате с низким потолком, узенькими окошками и маленькими комнатками-классами. Там всегда было как-то серо и сумрачно, даже когда за окном ярко сияло солнце или в классах включали электричество.

И потому, наверное, так манил на переменках первоклассников их крохотный школьный дворик, изумрудный, шелковистый весной, а зимой пушистый, белоснежный. Лишь звонок с урока, и он тот час превращался в футбольный газон и площадку для игры в «классики», поле жарких сражений в снежки и еще, и еще… Но чаще всего — в просторную борцовскую арену.

Именно здесь с первых школьных дней выяснялось наиважнейшее, именно здесь на долгие годы завоевывался тот драгоценнейший авторитет, на который тогда многие мальчишки с радостью поменяли бы свои лучшие отметки.

С первой же переменки, стоило только выбежать на дворик, как:

— Поваляемся? — слышалось звонко со всех сторон.

Мужчина — он и в семь лет уже мужчина; откажешься — кем сразу станешь?

И если кто-нибудь из взрослых погожим осенним утром заглядывал сюда случайно, то с изумлением наблюдал нечто вроде средневековой битвы, только «рыцари» были исключительно пигмейского роста, без мечей и шлемов, а в обычных, пиджачок-брючки, форменных школьных костюмчиках… Не было здесь и бешеной злости, пота ручьем, крови из носа; здесь была только честная борьба, соперничество один на один с единственной целью — положить противника на лопатки.

По натуре своей Игнат совсем не из тех, кто сразу в бой. В начале он выбегал на дворик среди последних, занимал местечко где-нибудь в сторонке, наблюдал, приглядывался… Разбившись на пары, первоклашки делали захваты, ставили подножки, возились с сопением в партере.

Вскоре, однако, и его там заметили:

— А ты… че тут? Только зыришь, слабо?

И наверняка кто-то очень пожалел об этом.

Игнат на свой возраст был высокий мальчишка. Мать даже частенько посмеивалась, мол, пойдешь в школу, детишки дразнить будут: «Дядя Степа, достань-ка воробышка!» Но, если рассматривать силу абстрактно, в ее, так сказать, чистом виде… Однажды на уроке физкультуры учительница отбирала сильнейших: просто разбивала мальчишек на пары, и — кто кого перетянет — так вот, Игнат в том соревновании не попал даже в пятерку. Зато в борьбе его выручали природная ловкость, сообразительность, умение видеть и сполна использовать малейшие недостатки противника. Он мог проиграть в первом поединке, но потом уже четко знал, как вести себя в следующий раз: то ли атаковать стремительно, не дать опомниться, захватить выгодно, то ли наоборот насторожиться, строго держать оборону и в то же время следить зорко, чувствовать каждое движение соперника, провоцируя его на решающую ошибку. А еще, что важнее всего, у него был свой «коронный» секретный прием, который он никому не мог открыть — не мог открыть даже, если бы и хотел очень. Даже дружку своему лучшему Витьке.

Одержав сразу несколько побед, Игнат вскоре и сам начал вызывать одноклассников на поединок. Наиболее опасными среди них были Зэро, Лось и Антольчик, сильнейшие в том самом соревновании, что когда-то организовала учительница. Ростом-фактурой они заметно выделялись среди ровесников, особенно Зэро. Прозвище свое он получил вот почему. Когда дружки спрашивали у него сигаретку, или копеек «в позычку», он обычно только в хитроватой усмешке косо щерил крупные неровные зубы:

— Зэро! — отвечал коротко, разводя руки.

В решающем поединке с ним Игнат еще успел захватить выгодно, да что толку в этом, если он даже не смог до конца сомкнуть руки на такой пояснице? Зэро навалился грубо всей массой, словно грузно, внавалку, без всяких хитростей просто падал на него… Ноги обоих борцов уже оторвались от земли, в пространстве на мгновение зависли туго сплетенные тела… И вновь в какой-то неуловимый миг неким волевым сверхъестественным усилием Игнат успел перевернуть обратно всю нависшую на нем почти двойную тяжесть и упасть уже сверху — а это была победа! Теперь оставалось только молниеносно взять в обхват шею, уйдя телом в бок, зажать невпроворот удушающим.

— И как ты умеешь так классно выкрутиться? — удивлялся потом и не раз Витька, наблюдая нечто подобное.

— Сам не знаю!

— Свистишь.

— Не-а, правда, сколько раз уже было. Все, кажись, капут!… завалили… и вдруг тебе как ниоткуда…

— Давай так со мной попробуем.

— Толку! Все равно ведь ничего не выйдет.

— Ну дава-а-й…

Отвязаться от приятеля всегда было не просто, но только чтобы вот так, по заказу… По заказу действительно ничего не получалось. Это был по-настоящему секретный прием, секретный даже для самого исполнителя, который, однако, выручал его бесчисленное количество раз и в самые критические мгновения.

После Зэро у Игната не осталось серьезных соперников. И впоследствии, когда у его одноклассников спрашивали:

— Кто у вас в классе самый здоровый?

— Горанский… Горанский Игнат, — неизменно слышали в ответ.

— Кто бы сказал! — удивлялись поначалу многие. — У вас там лбы такие. Лось, Антольчик… а Зэро!

Но удивлялись недолго.

Однажды в февральскую оттепель перебрасывались на дворике снеж-ками с параллельным «А»-классом. Переменка была маленькая минут на десять, и это было даже не сражение, а только легкая шеренга на шеренгу рядовая разминка перед следующей большой переменой.

— Скоро звонок. Погреемся напоследок? — спросил Игнат почти шепотом.

— Можно.

— Тогда я в атаку… Алесь, Михаська, за мной!

Резко, решительно, выпуская снежок за снежком, он выступил вперед.

…Низкий, словно приплюснутый силуэт вертляво выкрутился как из-под земли, сиганул внезапно откуда-то сбоку — и сразу удар! Удар обжи-гающий, твердый, как камнем… И уже не Игнат, а распаленный гневом, израненный зверь бездумно ринулся один на всю вражескую шеренгу.

Он бы запросто догнал этого Шурку, этого слабака и недоростка, который после своего подлого удара ледышкой под глаз также подло бросился наутек. Он бы с наслаждением швырнул его, вмазал, растер безжалостно обземь… Но дорогу уже заступал брат, грозный непобедимый Валер, «самый здоровый» в своем «А»-классе.

Их было двое братьев-близнецов в параллельном «А»-классе. Братьев-близнецов, но совершенно не похожих друг на друга. Шурка весь пошел в отца, невысокого коренастого мужчину, а Валер в мать, круглолицую, широкую в кости, крепко сбитую. Она была на целую голову выше ростом за мужа.

— Величкова порода! — говорили про ее родню в поселке. — А там тебе что девка, что хлопец — все под потолок.

Досель Игнат не слыхал никогда, чтобы кто-нибудь хоть разок победил его школьном дворике. Сам он тоже, рассуждая разумно, до сих пор всячески избегал поединка с ним. И только зверь, лишь один израненный, яростный зверь не рассуждал ни мгновения:

«Р-раз!» — он тоже бил под глаз, всю свою силу вкладывая в первый удар, весь свой гнев, всю неудержимую энергию аффекта.

Он даже не соступил, он лишь едва пошатнулся. Он устоял, устоял как массивная глыба этот могучий непобедимый Валер, он лишь едва-едва пошатнулся…

Но именно эта легкая, едва заметная заминка как раз и решила исход:

«Раз-два!» — левой-правой Игнат успел навесить еще, и противник уже не выдержал, взмахнул руками, тяжко осел на липучий снег.

— Айн-цвайн! Люкс-класс так вышло! — вспоминая, с восхищением восклицал потом всякий раз Лешка Антольчик. — Как в кино ты его выру-бил!

Глаз у Игната вскоре забордовел, бил непрестанно горячим занозистым пульсом. Но он совершенно не чувствовал боли. Он был на вершине счастья.

— Вишь, Горанский пошел… Такого кадра посадил на пятую! — еще долго слышал за спиной завистливый шепот.

Глаз у побежденного также вскоре украсил даже не «фингал, а шедевр настоящий!» — как называл его восторженно Лешка Антольчик. Переменчивая палитра красок чуть не целый месяц сладко тешила душу: ярко-красная с пунцовым отливом, она наливалась постепенно темноватой синью, и так до бледных желтовато-черных кругов под глазом…

Теперь-то уже и смысла-то не было спрашивать, кто есть «самый здоровый» в их «Б»- классе. И это «самый здоровый» было как титул, титул наиважнейший, что возносил непосредственно на самую вершину мальчишечьей классной иерархии, давал королевскую власть в глубинных, надежно скрытых от глаз учителей и взрослых повседневных взаимоотношениях.

3 Иерархия

Человек в чем-то еще и животное, в особенности в свои первые дни. То человеческое, с чем он появляется на свет, необходимо развивать и лелеять, иначе оно так и останется незаметным, надежно сокрытым животными инстинктами где-то в самых глубинных недрах его души. И если юное существо человеческое поместить в животное стадо, то оно так и останется навсегда животным, такие случаи известны, они вполне подтвердили это.

Стадо, прайд, стая всегда выступают вместе, когда дело касается защиты общих интересов: охоты, обороны и т. д. В тоже время в каждом животном коллективе существует своя строгая иерархия, важнейший критерий которой победа в поединке.

Своя иерархия, иерархия строгая, установленная в сотнях бор-цовских поединков на школьном дворике существовала и в общем-то самом обычном школьном «Б»-классе. О многом из того, что здесь происходило, учителя и взрослые даже не догадывались — в этом смысле класс вполне можно рассматривать как некий почти изолированный микромир, и теперь, вспоминая те давние годы, Игнат иногда даже удивляется подобию мира детского на мир взрослый, также разбитый на множество почти изолированных ячеек со своими собственными королями, корольками и диктаторами.

Титул «самого здорового» вкупе с главенствующей ролью «босса» в детально описанной чуть ниже т. н. «мафиозной цепочке» возносили Игната непосредственно на самую вершину классной иерархии. Однако слово «королевская» навряд ли является самым точным для характеристики той почти неограниченной власти, которой он обладал среди мальчишечьей половины класса, тем более, что «король» сегодня должность обычно лишь декоративная. Он был настоящим диктатором.

И, как настоящий диктатор, имел хоть и не очень многочисленную, но свою собственную, всецело преданную ему гвардию. В нее входили Зэро, Лось, Антольчик и еще некоторые. Все они едва перебивались с двойки на тройку, зато были рослые, физически крепкие; с каждым из них Игнат мог справиться с трудом и не всегда, но его главенствующую гвардейцы признавали вполне и приказы исполняли с аккуратнейшей точностью.

Таким образом, с самого начала своего существования «Б»-класс приобрел внутренне вот такую структуру. Во-первых, Игнат на самом верху со своей практически неограниченной властью, за ним его верные гвардейцы и, наконец, все остальные, которых они называли просто «пацанчиками».

Девчата, как и учителя, долго считали Игната тихоней, отличником с примерным поведением в дневнике, они даже не догадывались о его подлинной скрытой роли. И только с приходом «кавалерского» возраста, когда из-за них начались конфликты, очень скоро поняли, кто есть кто в их собственном классе.

4 Гвардейцы и мафиозная цепочка

Гвардеец и двоечник Лешка Антольчик был закреплен за Игнатом как за отличником. Сидели они за одной партой на крайней «камчатке» много лет, и все эти годы Лешка Антольчик был очень доволен таким шефством.

Во-первых, Игнат каждый раз незаметно проверял диктанты у приятеля — дело это было чрезвычайно ответственное:

— Знаю! Знаю я, кто у нас на медвежьи услуги дружкам большой мастер! — раскричался однажды «Дикий», учитель по белорусскому, бросая гневные взгляды в сторону Игната.

В тот раз Лешка, оболтус отпетый сдал такую работу, что хоть ты «пятерку» ставь. Поэтому теперь очень важно было не перестараться, оставить ровно столько ошибок, чтобы хватило как раз на «троечку».

— Хорош, хорош… ладно и так, а то опять Дикий вызверится! — даже останавливал часто своего шефа Антольчик.

На контрольных по математике Игнат также не оставлял приятеля без помощи. Сначала он быстренько справлялся со своим заданием — тут, правда, очень непросто было удержаться, не вскинуть сразу победно руку и на вопрос учителя:

— Что у тебя? — торжествующе выпалить:

— А у меня все готово!

И опять заслужить похвалу, опять пережить то самое, знакомое с первых памятных дней сладко возвышающее чувство своей незаурядности. Но тогда учитель, конечно же, присматривал бы за ним гораздо внимательнее или вообще предложил бы выйти, прогуляться до переменки на дворик, потому победный восторг, скрепя сердце, приходилось частенько приносить в жертву товарищеской взаимовыручке. Тем более, что выручал Игнат не только своего подшефного. За ним уже нетерпеливо ожидал своей очереди сосед спереди толстячок пухлощекий Михаська, за ним головастый верзила Зэро, за ним еще и еще, по цепочке.

— Ну что, бригада… готово, кажись… поехали, запускаем конвейер! — шептал Игнат, закончив свое задание.

И опять же очень важно было не перестараться, не перескочить через ту самую, заветную троечку. Потому всегда решалась только часть кон-трольной, а объяснения приходилось также сочинять самому на том примитивно-простецком лексиконе, что был характерен для Антольчика и всей остальной компании.

— Нас тут целая мафия! — когда заканчивалось удачно, по-смеивались, потирали руки гвардейцы. — А ты уже тогда наш босс выходишь.

Очень ценили Игната в классе и за подсказки. Частенько просили «помочь» перед решающим ответом в конце четверти, и помочь вот таким образом он был готов каждому:

— Лады! — кивал согласно головой. — Только тут… сам ведь знаешь.

Последние слова он выговаривал не совсем уверенно. Дело в том, что учителя в их школе были в основном люди уже поработавшие, с опытом, с профессиональным слухом. Когда они хотели слышать, тогда было лучше не подсказывать. Но на счастье всей мафиозной цепочки в процессе учебы обязательно наступал такой особенный период, когда учителя слышать не особенно-то и хотели… Период этот неизменно наступал в конце учебного года, а очень часто и в конце школьной четверти.

И действительно, строг и принципиален учитель сразу после каникул, сыплет двойки направо и налево, родителям норовит звякнуть по любому поводу, грозится на второй год оставить… А под конец года словно подменили его вдруг! — и подсказок «не слышит», и отметки только исправляй, еще и сам к доске классной приглашает… А на последней, решающей контрольной лишь изредка в поглядывает на класс, раскроет журнал где-нибудь посередке и, словно что-то там внимательно высматривает.

«Интересно, а сколько бы лет просидела в одном классе моя мафиоз-ная цепочка, если бы не эта загадочная учительская доброта в конце года?» — вопрос этот в те годы не раз приходил на ум к Игнату.

Полешук Микола из купринской «Олеси», асс и профессионал в своем охотничьем деле, за многие месяцы так и не смог выучиться правильно вывести гусиным пером свое имя. Лешка Антольчик тоже, например, иной раз даже удивлял своей сообразительностью во многих житейских вопросах, а за все школьные годы выучился лишь читать чуть лучше, чем по слогам да считать рубли-копейки в кармане.

— Ну и что? — говорил он, улыбаясь, Игнату. — Институт мне по-любому не светит, а с вилами да граблями на плечах… И кому там, скажи, твои синусы?

И посмеивался еще вдобавок:

— Пси-псинусы… Гайку-болтик я и так закручу.

Казалось, он уже тогда знал прекрасно, что в жизни пригодится обязательно, а что и не очень.

— Хочешь картинку из будущего? — лыбился рядом, и уже словно с издевкой, широченный сутулый Лось. — Ты инженер с дипломом на заводике за сто рэ, а я гайки-болтики рядышком за триста верчу… Я на «Жигулях» новеньких с ветерком на работу, а ты велик ржавый ножками крутишь.

— Справедливо, считаешь?

— Ну так! — ухмылялся в ответ Лось еще шире. — Кто в нашем государстве класс-гегемон?.. Пролетариат!

— Зачем же тогда вообще ходить в школу? — удивился однажды Игнат.

— А батька? Начни дурить, а так оно… помнишь, как Зэро?

Зэро как-то уж очень рано повзрослел. Уже в шестом классе у него начали пробиваться редкие усики, на уроках он часто доставал крохотное зеркальце, клал его на раскрытый учебник, почти не моргая, с бычьей неподвижностью пристально вглядывался, приглаживая старательно волосок к волоску. Рос он без отца. Мать свою, малозаметную в поселке, тихую женщину в разговорах с дружками называл «материлкой»:

— Мне материлка что, и послать могу запросто! — часто хвастался своим одноклассникам.

И вот однажды…

Он будто задал однажды себе тот же вопрос, что когда-то Игнат Лешке Антольчику:

— А зачем вообще ходить в школу?

Что послужило тому причиной, никто так и не узнал. Сам Зэро, будучи натурой весьма скрытной, никому не рассказывал, ну а отыскать хоть какую-то логику в его бочковатой голове тоже навряд ли кому бы удалось. Но именно тогда его досель весьма скромная особа приобрела такую широкую известность далеко за пределами их маленького поселка.

Будто начальство великое принимал вскоре сам Зэро в своей невзрачной избушке целые делегации… Классная, завучи, директор, инспекторы из РАЙОНО… Игнат не раз замечал с изумлением, как на директорской машине доставляли оболтуса к самым дверям школы.

— Как профессора того в школу доставляют, лекции читать! — от души завидовала мафиозная цепочка. — Вот тебе и Зэрко наш, на весь район пустил шороху.

Игната тоже не могло не интриговать такое внезапное превращение первейшего двоечника и оболтуса в чрезвычайно важную персону.

— И что с ним так носятся? — спросил он у матери, тоже учительницы.

Ответила она не сразу и как-то уж очень сердито:

— О-от, остолоп, что еще? Что в лоб ему, что по затылку, а полетит ЧП из района, тогда здесь у многих головы полетят!

И прибавила уже спокойней, тоже с очевидным недоумением:

— Все у нас так. Как вверху сказали, значит, так и быть должно… Раз сказали «всеобщее среднее», значит так и должно быть всеобщее… И никаких гвоздей, без вариантов… Хоть остолоп тебе, хоть оболтус.

5 Пацанчики

Гвардейцы составляли подавляющее большинство т. н. мафиозной цепочки, но входили в нее также и некоторые пацанчики. Так, на соседской парте непосредственно спереди за Игнатом и его верным гвардейцем-подшефным расположились сразу двое из них, Михаська и Петрик.

Пухлощекий, румяный, кругленький как колобок Михаська своей си-лой только немногим из гвардейцев уступал, но неловкость и исключительная неповоротливость позволяли без проблем с ним справиться. Молниеносным, отработанным движением Игнат всегда успевал выгодно захватить, а после просто перегибал Михаську пополам.

Вплоть до самого выпускного класса учился тот средненько и на кон-трольных, диктантах часто не мог обойтись без помощи соседа отличника. А поскольку располагался непосредственно за ним, то являлся чрезвычайно важным передаточным звеном той самой вышеописанной мафиозной цепочки, и потому, наверное, относительно редко оказывался в незадачливых объектах насмешливых забав со стороны изнемогающего от скуки диктатора и его верных гвардейцев.

В футбол-хоккей Михаська тоже играл слабовато, зато, как и Игнат был заядлым болельщиком. Болели они за разные команды, один за ЦСКА, второй за «Спартак», и очень любили поспорить, поддразнить друг друга шутливо, доказывая достоинства своих главных кумиров:

— Ты только глянь, как он ездит, маэстро твой… Смех один, кругами!

— Смех… там один рост — машина! Бортанись разок с таким, гляди посмеешься… Твой зато, недоросток мелкий, прошмыгнет где-то, как мышь, меж защиты…

Однако и команда, и кумиры тот час же становились общими, когда играла сборная. Теперь уже не было конкретно армейцев и спартаковцев, харламовых и якушевых, теперь они все были просто «наши», игроки-легенды, десятилетиями удивлявшие мир. И были их незабываемые победы, и было счастье, и была гордость за могучую державу с названием величественным и звонким Советский Союз.

В час важнейших хоккейных баталий заядлыми болельщиками мгновенно становились все в классе. Можно было даже не смотреть телевизор вчера, результат и так был безошибочно ясен с самого утра. Шутливо, оживленно в классе, значит, все в порядке; гнетуще, сонно — ожидай вскоре отголосков с далекой «камчатки»:

— Эх, та-айга… Чехам продули.

Пожалуй, один только Петрик, сосед Михаськи по парте не интересовался спортом вовсе. Он и внешне представлял собой почти полную противоположность колобку-соседу: выше на целую голову, необычайно худой, в огромных овалах очков, с бледноватым вдумчивым лицом тихони-отличника. Учился он и вправду отлично, потому в мафиозной цепочке никогда не участвовал; более того, Игнат и сам частенько консультировался с ним на уроках, как написать правильно незнакомое слово или решить сложную математическую задачу.

Книги были, пожалуй, единственным его увлечением. Славик Малько, сосед Петрика в поселке и по рангу своему в классе тоже па-цанчик однажды вот такую историю рассказывал:

«Летом как-то не видать было долго Петрухи. Ни на улице, ни возле дома… Потом встречаю:

— Ты где это, друг, запропажил? — интересуюсь. — В лагерь, разве, куда съездил?

— Дома был, — в ответ пожимает плечами.

— Как так?! Такой порой и на печах забуриться… А мы вот из речки не вылезали… И чем?… ну-ка, чем, колись, занимался веселеньким?

— Книги читал.

— Как так… книги! Все время?

— Все время.

— Гм… а-а… что ж ты боле теперь не читаешь?

— Да по левому глазу ноль-две… Да и с правым, считай, та же история… Линзы вот жду… пока новые».

Славик рассказывал всегда эту «историю» со смехом, как забавный анекдот, выделяя особенно две следующие фразы: «И что ж ты боле теперь не читаешь?.. Да по левому глазу ноль-две!» — словно вся изюминка-суть характерная заключалась именно в них.

И хоть сам Петрик утверждал, что сосед его это просто выдумал, однако поверить в правдивость «истории» было очень легко, глядя на подслеповатое, будто всегда заспанное лицо ее главного героя.

Особенно же Петрик увлекался фантастикой и научно-популярной литературой. С ним Игнат постоянно обменивался «интересненьким», обсуждал увлеченно самые захватывающие сюжеты…

И не было! — не было тот час их тесноватой сумрачной комнатки-класса, маленького провинциального поселка, не было скучных, надоедли-вых, ученических будней… Манящий туман неизведанного живописно укутывал, завораживал трепетно, возносил высоко-высоко в сокровенную даль, в необъятную тайну Вселенной… Тайну, которую так необходимо было разгадать.

Сам же Малько Славик сидел в среднем ряду за передней партой как раз возле учительского стола, завершая своей особой ту самую, знаменитую мафиозную цепочку. Ростом он был почти в два раза ниже любого из гвардейцев, зато был знаменит в поселке как наипервейший грибник.

Поселок подступал впритык к Неману, а дальше за неоглядной во все стороны, в бирюзовых озерных глазках, растянутой гладью заливных лугов синела на горизонте знаменитая принеманская пуща. Говорили всерьез, что она и впрямь нигде не заканчивается, что можно вот так идти и идти хвойниками смолистыми, непролазными чащами, торфяными топкими болотами аж до самых Столбцев… Ранней осенью, когда выдавался погожий денек, в лес выбирались всем мальчишечьим коллективом и сразу после уроков.

— Айда в лес! Говорят, хоть косой грибов в пуще! — балагуря, толпой бесшабашной и вольной выбегали они стремительно из дверей школы.

И тот час же хором согласным в ответ:

— Такою погодкой… Айда, поехали!

— Тогда час на сборы, возле моста.

… Бабье лето, ленивая важно роскошная пани. Светлый безоблачный, словно шелковый денек. Ровная мощеная улочка выводит торжественно прямо на мостик, мостик-ветеран через Неман, потемневший от времени, наплывной, бревенчатый. Милуясь словно в прощании, ласково тешат его деликатные лучики едва заметного сентябрьского солнышка, шаловливые вздохи по-весеннему легкокрылых ветров… Белесая вальяжная синь равнодушно взирает на разомлевшие в раздумье тоскливом, пожелтелые дали, уезженный проселок извилистой узенькой лентой живо стремится к самой окраине леса.

Добирались тоже всегда живо, весело, чередуя, без устали бодрый шаг со скорым подбегом — и сразу на свою любимую полянку, что приютилась издавна возле заросшего сухим бархатистым камышом небольшого озера.

— Слишком толстых не волочь, давайте скоренько! — командовал Игнат.

Ну и как без костра, без душистой парной крутопосоленной «бульбы», без горячего сочного сала, запеченного на огне до аппетитных черноватых пригар!

А затем волшебство и поэзия, шедевры неповторимые неутомимого лесного живописца… Запах иглистый сосен стройных, медяных; терпкий, прелого листья — осинников и дубрав… И соревнование азартное, крикливое.

Только как соревноваться вот с ним, этим Славиком? Разве что всей компанией.

Это было что-то невообразимое. Не спеша, Игнат похаживал по краю заросшей кустарником хвойной полянки, вглядывался, посматривал по сторонам, нагибался низенько под колючие лапчатые еловые ветки… А немножко поодаль на самой середине, казалось, ползал без всякого ладу на коленцах кто-то едва заметный в густой суховатой траве, копошился там, шарил, а из-под его острого ножичка словно сами по себе выскакивали упругие крепкие молоденькие боровички.

Вокруг кричали, хвастались добычей, вели счет. Славик до поры до времени не обращал на все это никакого внимания. Только в самом конце он обязательно присоединялся ко всей компании, будто выныривая откуда-то. Ликуя, выставлял напоказ свое огромное лукошко со старательно выложенным отборнейшими экземплярами, бугорчатым верхом:

— Советский Союз! — восклицал торжественно, словно утверждая тем самым свое неизменное превосходство. — Как, мальцы, считать будем?

… Домой возвращались притихшие, в туманных молочно, прохладных синеватых сумерках, с пахучими важно, увесистыми кошами. И с ясным желанием, на всех откровенно единым:

— Эх, чтоб и назавтра погодка!

Глава четвертая Детские забавы

«А у нас вчера в школе мальчики мальчика головой обмакнули…»

Из случайного разговора много лет спустя

1 Коронация

По натуре своей Игнат скорее «сова», чем «жаворонок», он всегда обожал поваляться в кровати всласть, под завязочку. Но в их малочисленной почти сельской школе была только одна утренняя смена, и вставать каждый раз приходилось очень рано, потому первых два-три урока он был обычно как «заторможенный», словно еще не до конца проснувшись. Зато после возникали сразу, нарастали стремительно бодрость, энергия, и точно так же с какой-то задористой жеребячьей силой неудержимо влекло позабавиться.

В особенности, если учитель на уроке был нестрогий. Англичанка «Танечка», например, миниатюрная, круглолицая, юная, словно девчушка. Или трудовик тот же, лысоватый усмешливый говорунок «Лыска». А всего! — всего наиприкольней, когда новенькая учительница, «Биологиня».

Именно тогда многие одноклассники, добрые друзья, приятели и надежные соратники в час конфликтов между классами превращались внезапно в беспомощных безнадежных «пацанчиков». Теперь они были просто «пацанчики», и теперь их незавидная роль заключалась только в том, чтобы стать объектом насмешливых забав со стороны изнемогающего от скуки диктатора и его верных гвардейцев.

— Как там наши пацанчики? — иногда даже встрепенувшись для бодрости, вопрошал Игнат в самом начале. — Тихо что-то в нашем школьном лесу… неужто заснули?

Спрашивал с ехидной усмешечкой, приглушенным, будто бы озабоченным полушепотом. Спрашивал нарочито так, чтобы было слышно на полкласса вперед, но не учителю. Спрашивал так, чтобы пацанчики слышали и знали, что забавы вот-вот непременно начнутся, именно в этом, почему-то, было какое-то особое, сволочное удовольствие.

— За-аснули… как пить дать заснули! — тот час же и в тон своему шефу радостно отзывался рядом Антольчик.

А впереди через парту уже быстренько прятал в карманчик свое любимое зеркальце, улыбался чуть заметно в чернявые усики узколобый верзилистый Зэро. Улыбался рядом и сосед его Лось — оба они тоже давно не знали, куда подеваться от скуки и вот-вот дождались, наконец, пускового сигнала от своего шефа.

Услышав такой характерный диалог сзади, Михаська и Петрик уже знали, что самыми первыми жертвами, скорее всего, станут именно они.

— Хорош… хорош вам! — оборачивался иногда загодя, выговаривал безнадежно кто-нибудь из них.

Но опять лишь все те же ухмылы с ехидцей в ответ… И едва тот отвернулся обратно, как сразу следовал могучий жесткий удар в плечи.

Толстячок неповоротливый Михаська сначала вздыхал тяжко и только потом оглядывался; худенький Петрик оборачивался куда ловчее, но и ему было непросто засечь своего настоящего обидчика. Первое время еще можно было отличить: один бил резко, упруго, второй более медлительно, с оттягом. Но Игнат первым и очень удачно выучился перенимать манеру своего соседа, и забавнее всего получалось тогда, когда бил он, а ярые бочки справедливого гнева катили неистово на Лешку Антольчика.

— Я-а?! — вытаращившись дико, тоже горячо и неистово подхваты-вался тот сразу. — Я-а?.. Ну-у, теперь… теперь держитесь!

Вскоре и он очень ловко выучился перенимать манеру своего шефа.

Гвардейцы Зэро и Лось помимо этой очень любили и другую забаву. «Работали» они всегда не спеша, аккуратно и тихо, с ювелирной точностью.

Как вдруг — шум, грохот и взрыв смеха в классе.

— Где, где мои книжки?! — внезапно вскакивал с места растерянно кто-то из пацанчиков спереди.

Копошился шумно, шарил, высматривая по сторонам, залезал под парту.

— Моя сумка! А почему она пустая? — вопрошал раз за разом.

И опять только хохот громом в ответ:

— По кругу запустили…

На уроках, все-таки, какой-никакой, а был учитель, поэтому самые веселые забавы начинались на переменке. Во всех трех строениях старой школы не было общего гардероба, в каждом классе у задней стенки стояла своя отдельная деревянная вешалка.

— Расстилай бархотку! — кричали гвардейцы, заприметив, что кто-нибудь из пацанчиков надолго вышел из класса.

Становились в цепочку и по очереди старательно, переступая и подпрыгивая, изо всех сил терли ноги.

— Что надо бархотка! — приговаривал при этом Антольчик, поглядывая довольно на жирноватый отлив тупоносых ботинок и на чумазую, измятую в тряпку, пыльную куртку пацанчика. — Бархотка, гляди, клевая… И вакса теперь до утра не потребуется.

— Блестят и так как лаковые! — улыбался ему в тон кудрявый, карикатурно лопоухий Лось. — Ну хорош, хорош, тормозни… Дай теперь и другому сдоволиться.

Наконец, где-нибудь на коридоре или дворике находили хозяина.

— Вам, сударь, може ботики чистить? — хохотали с нахальной издевкой ему в лицо. — Там в классе бархоточка новая…

Тот уже знал и тот час же несся в класс. Но не так-то и просто было вызволить свою «бархотку». Рослые могучие гвардейцы становились в плотный кружок, хохотали, швыряли, перебрасывались, а среди них как беспомощный птенчик в захлопнутой клетке суетился, цеплял руками, отчаянно прыгал злосчастный пацанчик.

Знаменитого на всю округу грибника Малько Славика однажды забросили на высокий трехстворчатый шкаф в математическом кабинете.

— Тудысь, туды его! — тяжело дыша, усаживал малявку вверху среди плакатов, кубов и параллелепипедов высоченный Зэро. — Лады… вот теперь можешь и ножки свесить.

Все вокруг помирали со смеху, наблюдая, как беспомощно вертится там, дергает ножками, копошится потешно малявка, и только где-то вблизи было слышно, что он пищит с высоты:

— Звонок, звонок!.. Дикий, счас Дикий…

Как вдруг в класс вошел Дикий.

Пацанчик проговорился, и на переменке его «короновали». Коронация это была уже даже не забава, а кара, кара жестокая и памятная за серьезную провинность. «Заложить» гвардейца было именно такой провинностью.

— Короновать, короновать! Короновать его, ябедника! — кричали на переменке во весь голос гвардейцы Зэро, Лось и Антольчик.

Схватили безжалостно и, подняв за ноги высоко над полом, швырнули головой вниз прямо в пластиковую черную урну, куда обычно сбрасывали классный мусор — и опять кувыркнули на ноги. Со слезами на глазах, с оторванной живьем металлической пуговицей пыхтел, рвался изо всех сил на свободу злополучный пацанчик, но двое крепко держали с обеих сторон.

— Почтение, почтение, ваше величество! — повторял и повторял все время вблизи шепеляво, выпячивая в ухмылке жирные колбасные губы мурластый Лось, поправляя аккуратненько спереди непослушно болтающуюся, шаткую «корону».

— А теперь скипетр монарху! — заорал кто-то грубо, сунул в руки короткую лысую швабру. — Дер-ржать…

Наконец притащили старое учительское кресло, «трон».

— Готов монарх, есть стандарт-комплектация! — хором загремели гвардейцы.

«Стандарт-комплектацию» весьма живописно дополняли поры-жевшие яблочные огрызки, смятые комки, лоскутья бумаги, грязная шелуха и еще что-то длиннючее, вялое, махристо зависшее на бордовых ушах у «монарха». Гвардейцы прыгали вокруг, выписывали мудреные вензеля, хохотали, тыкали дурковато пальцами… Подбегали раз за разом близенько, били поклоны низко:

— Почтение!.. Почтение, ваше величество!

2 Биологиня

Впрочем, Игнату и его верным гвардейцам было совершенно «без разницы», над кем позабавиться. Над одноклассниками, своими ровесниками или над теми же взрослыми, если только это было возможно.

Но лишь только в класс зайдет Дикий — звенит звоном тот час же мертвая тишь… Он только изредка мог прикрикнуть, да и то исключительно для профилактики; невысокий он был, коренастый, морщинистый, весь всегда словно наэлектризованный; казалось, иголкой ткни, и взорвется. Было в его суховатом, нервном лице что-то такое, что мгновенно и напрочь отбивало всякую охоту позабавиться.

Или вот еще… «Живёла».

Могучая она была учительница, красная, надутая… Лешка Антольчик как-то разик «рыпнулся» — так и вылетел пулей из парты вместе с портфелем растерзанным; он в одну сторону, а книжки-тетрадки в противоположную.

Совсем другое дело Танечка, англичанка миниатюрная, трудовик Лыска, колобок-коротышка потешный, и особенно новенькая учительница, Биологиня. В класс зайдут, а веселья кипень и не стихает! В эти самые первейшие минутки урока мафиозная цепочка особенно старалась:

— Надо задать тон уроку! — говорил задорно Игнат.

Необходимо и для дальнейшего повествования очень важно отметить, что тут к гвардейцам по-компанейски присоединялись и пацанчики. Они ведь также! — также и ничуть не меньше любили позабавиться, если это только было возможно. И теперь снова они все были друзья-одноклассники, и теперь снова это был дружный единый «Б»-класс.

Уже во время подъема, приветствуя живо приход учителя, кто гикнуть успевал басисто, кто пяткой польку об пол сбарабанить, а кто крышкой парты грохнуть незаметно — важно было на общем фоне особо не выделиться, но при этом так богато дополнить ералашно гремящую полифонию звуков, чтобы вышла в итоге настоящая вакханалия… И вовсю балдели вместе, глядя, как суетится, мечется, разрывается криком учитель, пробуя навести хоть какой-то порядок.

А вот новенькая даже крикнуть толком не умела. Только однажды вдруг пискнула в голос с нежданной отвагой:

— Тиха-а!!

От неожиданности в классе и действительно наступила мертвая тишь. Но уже через мгновение громом взорвалось многоголосое: «О-о-о!» — и тут же, словно по команде, аплодисменты.

Когда она впервые вошла в класс, Лешка Антольчик как-то дурашливо хихикнул, с недоумением повернув голову в сторону Игната:

— И что эт-та… что эт-та за совушка к нам пожаловала?

Что правда то правда, многое в ее большом круглом бледноватом лице с короткой, поднятой на вихры, пепельно-серой укладкой волос вызывало именно такую ассоциацию. В особенности глаза, огромные, малоподвижные и нос, сам по себе немалый, острый, с заметной родинкой. В общем-то, вряд ли кто-либо назвал бы ее красавицей.

Преподавала она биологию, и между собой в классе ее называли Биологиней. Впрочем, настоящее имя наверняка и знали немногие. На передних партах возможно и слышали, как она себя представила, а сзади лишь видели, как немо шевелятся губы, словно в испорченном телевизоре без звука, и так было всегда, от первого урока до последнего.

А когда на задах уже кто-то отважно распевал развеселые куплеты, а из угла в угол мелькали беспрерывно пикирные самолетные баталии, тогда она прекращала даже губами шевелить, а просто молчаливо смотрела с усмешкой беспомощной, растерянной, и как бы с любо-пытством даже:

— Н-ну и… что? Что еще мы придумаем? — казалось, вот-вот сейчас спросит.

Голову она не поворачивала, медленно переводя вялые зрачки глаз из одного угла класса в другой.

«Интересно, а что она будет делать дальше?» — тоже с любопытством и с легкой растерянностью думали все, и на некоторое время даже тише делалось в классе.

Но мафия не позволяла серьезно расслабиться.

Зэро всегда держал под ногой наготове твердый граненый карандаш, едва лишь затишье, гулко, размашисто шугал им по дощатому полу. Рядом с ним каменным истуканом, с тупым, застывшим лицом низким нутряным басом мычал похоронно Лось, это была уже его любимая коронка.

— И кто это у нас готовится в консерваторию сесть?! — снова, заслышав горестные знакомые «арии», подхватывался с места учитель и более опытный, чем Биологиня.

Но пухлые колбасные губы лопоухого умельца натурально, словно сами по себе, выпячивались далеко вперед, и подловить его было весьма непросто. В скором времени к соседям-приятелям присоединялись дружно остальные как гвардейцы так и пацанчики, и уже вскоре в классе опять становилось очень весело.

Она попробовала сыпать двойки направо и налево, но, как заметил однажды беззаботно Антольчик:

— Больше одной за раз все равно не поставит!

И хохотнул вдобавок, прекрасно осознавая приятные обстоятельства, недавно объявленного в стране, «всеобщего среднего образования»:

— Ерунда эти двойки. Что за год главное, и свои три баллона на фи-ниш мне по-любому отломится.

Забавнее всего получалось, когда Биологиня пробовала выставить кого-нибудь за двери, в особенности, если попадался все тот же Лешка Ан-тольчик. Она становилась рядом с ним близко, одной рукой опиралась на парту, другой часто и быстренько дергала вверх-вниз:

— Давай-давай! По-одъем, по-одъем…

«Давай-давай!» — произносилось решительно, быстро, а «По-одъем, по-одъем…», — протяжно, с иронией.

— Я-а, опять я?! — в ответ, всплескивая руками, орал на весь класс как невиноватый Лешка, хоть и сам очень часто не мог удержаться от сме-ха.

Эта концертная всякий раз процедура изгнания продолжалась довольно долго, и в какой-то момент совершенно самопроизвольно вдруг наступала диаметрально противоположная перемена декораций. Уже «подъем-подъем» произносилось решительно, быстро, а «да-авай, да-авай»- медлительно, с протяжной иронией… Наконец, махнув рукой безнадежно, Лешка поднимался с места уныло, вразвалочку плелся к дверям под гомерический смех всей остальной компании.

— Представители оппозиции демонстративно покидают собрание! — бросая напоследок, громко хлопал дверями.

Однажды, когда Биологиня только-только начала свою очередную канитель, лилипут шустрый Малько Славик осторожно подкрался к ней сзади и прицепил на шерстяную кофточку большого майского жука. Жук был действительно на редкость большой, даже громоздкий на вид, с крепкими уцепистыми лапками. Его Славик на переменке отобрал у первоклашек ради идеи, которая мелькнула внезапно у него в голове.

Вначале насекомое держало себя солидно, уверенно, словно просто оценивая обстановку. Наконец:

— Пошел, пошел! — толкнул легонько Игнат в бок соседа.

Жук осторожно, медлительно двинулся вверх. Не добравшись немного до белоснежного, каймой выступающего из-под пушистой кофточки полотняного воротничка, он неожиданно приостановился… Неспешно, значительно стал расправлять розоватые жесткие крыльца.

— Стоять, стоять! — превознося руки, шептал Игнат. — Рано еще в полет, рано…

И тот словно услышал.

Снова аккуратно заправил послушные крылышки, натужно, как альпинист на последних метрах восхождения, торжественно взобрался на белоснежную вершину полотняного воротничка.

— Н-на вершине стоял хмельной! — пропел Игнат полушепотом, и почти с полкласса полегло сразу со смеху.

Она резко обернулась — жук пошатнулся, как и вправду «хмельной», задрожал и… И провисев секунду на единственной тоненькой лапке, неживым розоватым комочком стремительно скользнул вниз.

— Ой… что это?! — испуганно вскрикнула Биологиня.

И быстро-быстро заводила рукою по спине.

— Вам паук за шиворот свалился! — деликатным голосом сообщил Игнат.

И тут же прыснул со смеху, потому что глаза у Биологини прыгнули чуть ли не вдвое, а сама она пулей стремглав вылетела из класса.

Многие смеялись так, что даже не заметили, куда она пропала. Диви-лись потом, переглядывались, толкая друг дружку: «А где же наша учительница?»

Вернулась она заплаканная, с директором.

Игнат, как всегда, под репрессии не попал, зато досталось многим приятелям за прежние грехи. И Славику, конечно, в особенности. И вот что он вскоре в отместку придумал.

Однажды на переменке в возне случайной сломали учительский стул. Треснул он громко, пошел в перекос, но Славик старательно его выровнял, что-то там незаметно подладил, и на вид стул стал совершенно как целенький.

«Держись теперь, Биологиня!» — потирал довольно руки Славик, с нетерпением ожидая начала урока.

Прозвенел звонок.

Она, как вошла, так сразу и села! — спинка-ножки во все стороны, а одна маленькая щепочка выше головы. Сидит, сидит Биологиня на полу среди разметавшихся по классу обломков и морщится, морщится в точно-сти так, как малышка, плакса среди своего разбросанного суматошного хозяйства.

Показалось тогда, что она сейчас и вправду захнычет, однако нет, совсем наоборот вышло. Засмеялась она. Засмеялась беззвучно так… и рукой махнула.

После больше никого не выгоняла.

На последних своих уроках навесит множество учебных плакатов на всю ширь классной доски, сама отступит, займет местечко укромное где-нибудь в уголке подальше от парт, отвернется… И водит, и тычет указкой, и говорит-говорит себе снова неслышно, как в испорченном стареньком телевизоре без звука… Словно навсегда позади уже класс, а заодно и все то, что в нем было.

* * *

Наконец-то… конец.

Наверное, самая тяжкая из всех глав. Тоскливей всего ковыряться в чернухе тогда, когда в памяти только иное.

И рад бы не трогать, и пожалел сотню раз, что ввязался… Но иначе нельзя, коль задача поставлена прямо, задача понять и увидеть по сути причины конца той заветной всеобщей Мечты. А начинать всегда лучше сначала.

И, взгромоздясь, наконец, на пригорок, кинем взгляды с его вышины.

Глава пятая «Человек человеку…»

1 Особые черты

Когда Игнат читал книги, смотрел кинофильмы, он всегда всей душой своей переживал за персонажей положительных, «добрых» и ненавидел отрицательных, «злых». То же самое он может сказать и про всех своих друзей, приятелей, знакомых детства с которыми обсуждал книжные и киносюжеты, даже про таких как Зэро, Лось и Антольчик. То же самое он может сказать и про всех тех, кого знал в будущем, когда стал взрослым.

Наверное, с того самого неуловимого мгновенья, когда человек вдруг стал человеком, он, вместе с тем, приобрел внутренне и некоторые общие особые черты, животным вовсе не свойственные. И потому Игнат теперь непоколебимо уверен, что каждый на этом свете, даже самый отпетый злодей и преступник всей душою своей болеет за доброе и ненавидит злое — когда читает книги или смотрит кинофильмы.

Вместе с тем, с того же самого первейшего мгновения человек приобрел внутренне и некоторые иные черты. Черты иные совершенно, и потому почти каждый день наблюдал Игнат где-то там, в своем внутреннем «я» внезапную и необъяснимую перемену. Будто кто-то пинком нахальным и властным распахивал с грохотом настежь прозрачно невидимую перегородку, и оттуда, потирая усмешливо лапки, а то и просто хохоча во все горло, шаловливо выпрыгивало нечто ему совершенно не свойственное, циничное, безжалостное… То, что до поры до времени таилось там тихо и незаметно, верно зная, что суетиться особо и не нужно, его час и так непременно наступит.

И если бы Игнат порой, как некоем воображаемом реалити-шоу при-стально взглянул на себя со стороны, то убедился бы тот час, что в чем-то даже и переплюнул с запасом тех самых «злых» отрицательных персонажей, которых так ненавидел — ненавидел, когда читал книги, или смотрел кинофильмы. Тем более, что вообразить ему это было совсем нетрудно, ведь он и сам в те годы не раз становился объектом различных подобных, вполне обычных в мальчишечьей жизни забав. «Гвардеец», «пацанчик»… все это было так относительно там, за порогом своего класса… Там была улица, свой микромир, своя иерархия.

Неизменно чаще всего было другое.

Даже в своем классе определенное место в иерархии, завоеванное в сотнях борцовских поединков на школьном дворике, необходимо было подтверждать постоянно. И не все здесь зависело только от себя самого. Тот же Славик Малько, например, в первом классе мог с любым из ровесников спорить смело, но потом словно остановился в росте. Через несколько лет он был почти на голову ниже любого из гвардейцев — так совершенно неожиданно он вдруг превратился де факто в пацанчика, пацанчика безнадежного, забавляться над которым, как над весьма опасным прежде соперником было теперь для многих еще более в охотку.

Наоборот, одноклассник дружка лучшего Витьки по прозвищу «Генка-Артист» всего лишь за одно лето так вытянулся, что даже и не узнать было.

— Знаешь, кто у нас в классе теперь «самый здоровый»? — поведал однажды как о диве каком-то тоже заметно повзрослевший Витька. — Генка-Артист! А помнишь, рассказывал, как его дрючили… Зато теперь, психопат какой-то, кто б раньше подумал! — вчера вот об Сережку Матвеева в ощеп указку сломал.

— За-адаст он теперь вам перцу! — заметил на это уверенно Игнат. — Еще и не то увидишь.

И действительно, он уже не раз примечал, как бывший объект прежних насмешливых забав, повысив неожиданно и для себя незавидный свой статус, словно изо всех сил поспешает сполна компенсировать свои прежние мытарства. Нечто подобное, кстати, Игнат наблюдал неоднократно и впоследствии в мире «взрослом», когда «взрослые» забавы внешне и совершенно другие, но по причинам своим, да и по сути первичной те самые… Те самые, «детские».

2 Красиво, величественно… и про свиней.

«Время, когда люди не будут убивать друг друга и животных, рано или поздно настанет, иначе и быть не может, и он воображал себе это время и ясно представлял самого себя, живущего в мире со всеми животными, и вдруг опять вспомнил про свиней, и у него в голове все перепуталось.

… ведь если их не резать, то они размножатся, знаете ли, тогда прощайся с лугами и огородами. Ведь свинья, ежели пустить ее на волю и не присмотреть за нею, все вам испортит в один день».

А.П.Чехов. «ПЕЧЕНЕГ»

Небо, солнце, звезды… земля, вода, воздух и еще многое, многое… Все это было до Игната, было сейчас, и должно было быть… Должно было быть еще неведомо сколько.

Появился на свет он почему-то в огромной могучей стране, где вот уже больше, чем полстолетия, «строили коммунизм». Так было до него, так было сейчас, и так должно было быть — в этом он даже не сомневался.

То, что говорили о коммунизме в школе, то, что писалось о нем в книгах было красиво и величественно, Красиво и Величественно, как сама Правда.

Его вера была ясным откликом юной, чистым листом выброшенной в «незнакомый лес», настежь открытой души на простые и понятные идеалы и лозунги. Его вера была естественным прямым следствием особой черты, той главной особой черты, что появилась у человека именно тогда, когда он стал человеком.

Красота и Величественность подчас так завораживают сладостно, что даже и вспоминать не захочешь, что кроме добрых и светлых у человека есть еще и совершенно иные особые черты. Красота и Величественность уносят подчас беззаветно, обманчиво в гипнотический радужный транс, когда даже и вспоминать неуместно в душевных порывах прекрасных про каких-то там, к примеру, «свиней», хоть они и тут же рядом… Рядышком так, что и ближе нельзя, в своем собственном хлеву самых разных мастей и размеров.

Мог ли Игнат хоть чуть-чуть сомневаться тогда?

Тогда в своем детстве, «в лесу незнакомом, в оглядке растерянной»?

Он ведь если и верил когда-нибудь вот так, по-настоящему и без всяких сомнений, то только тогда, в своем детстве… И потому, наверное, теперь коммунистическая теория кажется ему в чем-то по-настоящему «детской», а гениальные создатели ее надежно отгороженными тишиной своих кабинетов от всех непредсказуемых взбалмошно, суетных противоречий реальной человеческой натуры.

* * *

А где-то далеко-далеко за непроницаемым «железным занавесом», словно на другой планете еще существовал совершенно другой мир. Там и теперь были «богатые» и «бедные», там и теперь еще «человек человеку был волк».

«Бедных так много… Неужели они и там не могут прогнать своих богатых»? — никак не мог тогда понять Игнат. — «Неужели они не хотят быть счастливыми и тоже строить коммунизм?.. Чтобы у них тоже человек человеку стал друг, товарищ и брат?»

Книга вторая Бирюзовое лето

Лето, лето!

Пылкого солнца горячие ливни,

Шелест полуденный вольных ветров,

Далей безоблачных хмель шаловливый,

Таинства звуков малиновый звон…

Сойди к детства реке желто-рыжим знакомым проселком. Брызги свежести отрадной, буйных трав изумрудный ликующий жар… Песка золотистого пышное пламя — босоногим мальчишкой проворным погрузись, приумолкнув и робко в обжигающую его нежину, по крупице заветной вбери с бережливой украдкой роскошный, рассыпчатый бархат… И вдруг бездумно, с разбега сорвись отчаянно, разом, с высокого выступа в ядреную звонкую синь, резвым «дельфином» прыгучим стремительно вынеси упругое ловкое тело на величаво послушную плавную ширь… И там лишь, скользнув невесомо на спину и раскинув раздольно руки, обнимая бескрайние выси, словно растворись навсегда безмятежно в струистых животворных водах.

Иволги певучий праздник, голосов в зазеркалье игривом перламутровый трепетный звон… С наплывного бревенчатого мостика загляни снова в даль, переливчатой дымкой манящую: будто выглянул растерянно, приоткрыв невзначай потайное окошко, белесый застенчивый листик заливного островка… Глянцевой искрою ласково дышит голубая ленивая гладь, а на бескрайних просторах ее, на самой шири — детство русоголовое словно застыло навек заворожено по коленца в воде: сорванцом загорелым, в задумке неведомой, с прозрачной удочкой в руках…

Загляни снова в даль, в дней минувших святые страницы. Там есть и твое бирюзовое лето… Золотистою кистью, неповторимой палитрой расписал прозорливо, усердно его навсегда всемогущий и щедрый живописец.

Глава первая Поэты придумали?

1 Антон

1976 год.

Эпоха развитого социализма.

Расцвет ее… и конец почти самый.

Вскоре назовут ее «эпохой застоя».

В самом начале июля появился в поселке серьезнолицый, так, особо ничем не примечательный с виду столичный студент-дорожник. По старому большаку вели тогда магистральную бетонку, и из столицы студентов часто присылали на практику.

Иногда ведь так бывает, куда ни глянь, где ни глянь — все одно в одно у человека; у Антона же было как раз наоборот. Невысокий, худощавый, остроплечий как мальчуган двенадцатилетний он, вследствие ранней седины, выглядел значительно старше своих двадцати. Наряди его в приличный костюм, рубашечку с селедочкой-галстуком, и перед вами тот час вылитый инженер, интеллигенция, но одевался он всегда в вытертую до бела джинсовку. Учился на дорожного строителя, закончил три курса политехнического, а сам не раз с усмешкой искренней признавался новым знакомым в поселке:

— Кто в сорочке на свет, а я так, видать, с гитарой!

— А что ж твои дороги? — поинтересовался как-то Игнат.

— Шаблон, технология. Такие дороги еще лет сто штамповать под линеечку будут! — услышал в ответ.

— Что ж пошел тогда в политехнический?

— Серьезный диплом в жизни никогда не помеха… Да и армия… не хотелось, пацаны, загреметь… Сей институт, по-моему, лучше всего пройти заочно.

Творческий люд зачастую, в особенности под хорошую чарку большой любитель по-рассуждать на эротические темы. Антон же, напротив, не пил даже шампанского и из поселковых красавиц за все лето не присмотрел ни единой, хоть и нравился серьезностью своей, по их же признаниям, многим. Казалось, он здесь вообще не обращает ни малейшего внимания на женский пол, как, впрочем, и на все остальное за исключением своего ансамбля, хоть и не имел тут с него ни копеечки.

Когда впервые взял в руки гитару, теперь уже и вправду не помнил. Бренчал сначала в школьном ансамбле, потом в институтском… Множество друзей и знакомых появилось у него вскоре среди городских музыкантов, некоторые работали в «веселых заведениях» столицы, и не раз просили выручить, подменить кого из приятелей.

— В кабаках класс лабануть! — рассказывал он в первый же вечер знакомым в поселке. — Четвертак за вечер всегда есть, а как пошла на больных холява, так, глядишь, и степуха целая.

— Каких таких… «больных»? — переглянулись в растерянности не-опытные провинциалы.

— Н-ну, ведь нормальный… нормальный человек не будет же музон за мани-мани заказывать, вот мы их и зовем «больными», — охотно и как-то уж очень просто прояснил Антон их очевидное недоумение.

У него была своеобразная манера говорить и рассказывать: солидно, медлительно, почти без эмоций, разделяя отдельные слова и фразы коротенькими паузами, с легкой усмешкой человека уже немало повидавшего на своем веку. Ему нельзя было не верить, и даже самые авторитетные «бойцы» в поселке слушали его рассказы с какой-то удивительной для них деликатностью.

— Раз подваливает в конце один нерусский, сует двадцатник, — продолжал он далее. «Да-арагой, хачу Сулико»! А я… мне-то что за разница, «Сулико» так «Сулико»… Пожалста, и рад бы, да вот проблема, слов-то не знаю… Что поделать, и уже назад червонцы, а тут мои пацаны как угледят — и давай меня все разом на уши ставить! Облом бы приснился, кабы не в первый раз… Только что в первый раз и выручило.

— А сами-то они что, разве все песни знают? — удивились посельчане.

— Э-эт запросто! — улыбнулся в ответ как-то интересно Антон. — Давай мани, и хоть японский гимн тебе слабают.

— Как так… по-японски?!

— А коль бутылёк уж на душу плюс стопарик на грудь? Сразу все слова по болтам… Что по-японски, а что… Я и сам потом так навострился.

Тут все сразу и почти хором стали упрашивать его продемонстрировать свое умение, и Антон почти без всякой паузы затянул ладком задорным знакомый припев очень популярного тогда советского шлягера… Что бы подумал англичанин, услышав такую невообразимо оригинальную связку слов и звуков — то так и останется неизвестным, а вот посельчане, знакомые с английским лишь по двум в неделю школьным урокам только слушали да переглядывались… Позже Антон повторил свой лингвистический фокус на танцах в клубе перед всей остальной местной публикой.

— Ну и как тебе песенка? — не мог не поинтересоваться Игнат у дружка своего лучшего Витьки, который не присутствовал на первом «показе» и тогда только вернулся со вступительных.

— Песня, как песня, — пожал тот в ответ безразлично плечами. — Нормальная песенка. А ты… ты че так лыбишься?

Танцевали тогда в поселке чаще всего под простенький бобинный магнитофон в тесноватом зале-фойе местного Дома культуры или по-народному ДК.

Заходишь впервые и сразу: «Аврора», былинный крейсер на все полстены, той, что справа. Вот уже с полвека он был здесь, показанный неизвестным доморощенным живописцем на своей вечной стоянке среди синевы неоглядной невских вод. На фоне его знаменитых величественных труб поначалу едва и приметишь рядышком небольшой пестрый бумажный лоскут. Подходишь ближе… а! поселковая «Колючка», традиционный и обязательный тогда повсеместно в советских госучреждениях орган настенной газетной сатиры.

Пожелтела уже с незапамятных пор единственная на ней, с мастерством Остапа Бендера нехитро вымаляваная карикатура. Единственная, но актуальнейшая зато во все исторические времена и на всех бывших, да и теперешних наших просторах… Темный звездчатый фон, в уголке бледноватый серпок месяца… Двое крадутся гуськом, озираются… Раздувшись мешковато, пузырчато, выпирают у них спереди объемные серые рубахи.

Со стены напротив, кто с усмешкой приветливой, а кто сурово насупившись, поглядывали с Доски почета на тревожно крадущихся в ночи «несунов» ветераны войны, передовики и герои труда. Кое-кто из них навсегда выехал из поселка, а кое-кто уже и обрел свой вечный покой на местном кладбище, но их, тоже слегка пожелтевшие фото еще долго и немо взирали на застывший напротив революционный крейсер, на полинявшую от времени «Колючку»-ровесницу, словно охраняя их зорко.

— Навечно они здесь застыли? — гадало уже не одно поколение посельчан. — И кого же, в конце концов, сменят первыми, воришек мелких или передовиков-героев?.. А может, и всех сразу?

Вход в ДК в эпоху развитого социализма был для всех бесплатным, и танцевали тогда ровно столько, сколько хотели. Тут, правда, больше зависело от начальства, но начальство это, как по заказу олицетворялось тогда в дивчине молодой, энергичной, только-только после института… Новым в поселке людям даже частенько задавали вот такую «загадку»:

— Почему в нашем ДК танцы всерьез раньше десяти не начинаются?

Как было отвечать на такой вопрос приезжему?

Поэтому обычно ему сами и отвечали после небольшой паузы:

— … потому что у нас только в десять вечера винный бар за-крывают.

Шутка шуткой, но и вправду девчата знали, что идти в клуб раньше — и смысла-то особого нет. Все равно там еще немного кавалеров отыщешь, потому как почти все они сейчас на соседней улице, где пока без проблем особых можно взять «на разлив»… И лишь после того, как приземистая мощная трубогласая хозяйка барной стойки словечком емким, а то и просто в плечи решительно выставит в двери своего последнего неугомонного клиента, только тогда они компанией шумной и теплой завалят весело в клуб.

— Как там вчера на танцах? — бывало, спросит Игнат.

И в ответ лишь короткое:

— Глухо.

Инструменты в ДК были, две электрогитары, клавишные, ударник. Были и музыканты, которые, однако, лишь «что-то там умели» и потому выходить на эстраду осмеливались нечасто. Но вот приехал Антон и всего лишь за несколько репетиций организовал в поселке такой ансамбль, первое же выступление которого прошло здесь с легендарным успехом.

Голос у него был не очень сильный, но с оригинальным, слегка сипловатым тембром. С подобным вокалом уже не раз и на порог не пускали престижных песенных фестивалей, но случалось и так, что потом они, бывшие неудачники, давали завидную фору счастливым победителям, долго и триумфально властвуя на вершинах эстрадных хит-парадов. И песни Антон привез свои, такие мелодичные и разные, их подхватил тот час же весь поселок. А его серебристая лидер-гитара выдавала то тихие, мягкие, то яркие, звонкие ритмы, завораживая медлительным танго, заводя стремительно темпераментным шейком. Прочие музыканты, как раз «умельцы» те самые, по сути, ему лишь подыгрывали, но коль уж хорош воевода… Лишь неделька прошла, и не узнать стало прежние танцы!

Словно подлинно праздничными стали в поселке суббота-воскресенье:

— Вновь вся околица в гости к нам! — дивились поначалу по-сельчане, но это только вначале.

В восемь вечера в ДК уже было полно народу. Наезжала молодежь со всей округи, да и не только молодежь, самый различный возрастной контингент манили неудержимо далеко слышные в вечерней тиши мягкие гитарные отзвуки. Даже те, кто давно уже выехал в город, кто прежде бывал в родном доме раз в год, а то и реже, даже они теперь каждые выходные, как на вахту являлись в забытый прежде поселок. Целая толпа вываливала в пятницу шумно из минского автобуса.

— А что ж столица ваша? — торжествующим смехом встречали посельчане. — Смерч побил или волною накрыло?

И даже зал сумрачный, тесный, с облупленной ветхой побелкой, с давно некрашеным полом скрипучим, даже зал этот казался Игнату таким необычно уютным в этих два коротеньких летних месяца. Вначале танцы были только по выходным, как обычно, потом незаметно прибавились среда и четверг; потом, взявшись дружно за руки, вторник и пятница… А в конце августа уже и дня единственного невозможно было представить без танцев, танцев до утра, танцев «до упаду» — пока хватало сил у Антона и его музыкантов.

2 Неуловимый миг

Звенящей россыпью отгремели задорно последние ритмы забойного шлягера, и с минутку лишь ненатурально высокие отзвуки электронных шумов разрывали пронзительно ненавязчивый шелест разговорного фона.

— Танец взаимного приглашения! — снова с улыбкой протяжно выкрикивает на весь переполненный зал раскрасневшийся Антон, и с серебряных струн его лидер-гитары льется вдумчиво медленный танец.

Неуловимый миг, смуглый блеск карих глаз, волшебная тайна невольной чуть заметной усмешки… Игнат больше не рассуждает ни секунды.

— Можно? — приглашает с легким деликатным поклоном.

И снова улыбка чуть заметная в ответ:

— Пожалуйста.

Умело, ладно переступая, плавно кружат они в такт музыкальным аккордам. Вновь укутывая нежно, певуче манит чужая печаль, знакомая и близкая… В ней и скорбь, и кручина, и еще что-то высокое, светлое, что чарующей трепетной грустью так сладостно тешило душу… Вновь так близко горячее юное тело, но так горячо и так близко… как никогда.

У Игната были совсем другие, вполне конкретные планы на этот вечер. Он ведь и дружку Витьке еще утром признался, кого из «новеньких» присмотрел, между прочим, днями на поселковых дорожках. И вот в какой-то неуловимый миг эти конкретные планы долой, и он пригласил на первый же медленный танец именно ее…

Обычно у него было наготове несколько привычных первых фраз для завязки, обычно он легко и свободно обходился ими, тасуя по очереди, что не так приелось или просто по принципу, что первей на язык, то и сгодится. Но и здесь, словно без следа выветрило всю эту изрядно обветшалую словесную муть, и он задал, казалось бы, совершенно нелепый вопрос:

— Ты меня знаешь?

Правда, жила она в поселке недавно, может с полгода, как сюда переехали ее родители. Но… и кто же его, да не знает? На самой почетной школьной доске его симпатичная усмешка, рослый широкоплечий парень, со штангой в центнер справляется, спортсмен в районе известный. Соревнования тогда частенько на их стадионе проходили, все видели его победы.

— Кто ж тебя не знает?

И тот час душа на взлет у Игната:

— И я давно уже обратил внимание на такую симпатичную незнакомку. С первых секунд мечтаю познакомиться.

— Неужели?

— Я похож на обманщика?

— Кто ж тебя знает.

— Посмотри мне в глаза!

Мелькнув задорно своими карими искорками, она тихонько смеется:

— И что ж так? С первых секунд, а признаешься…

Здесь притворный вздох:

— Да вот… не мог осмелиться… никак.

— Ты?… ты — и такой несмелый? надо же!

— Так только сегодня, даже и сам себе дивлюсь…

Казалось, Игнат уже вошел привычно и окончательно в свою обычную роль кавалера бывалого и молодцеватого, как вновь, опять же и для себя совершенно неожиданно, словно и впрямь вследствие своей столь удивительной в этот вечер смелости, у него вдруг вырвалось:

— Так я тебя провожу сегодня?… можно?

Не любил он делать такие вот конкретные предложения во время танца, в особенности первого. Знал по опыту, что сейчас же начнется: «Не знаю…», «Может, и сама не заблужусь…», — и т. д., и т. п., и пошел себе вилять наугад непредсказуемый серпантин пресловутой женской логики. Попробуй-ка в ней разобраться, поэтому у него давно была отлажена своя собственная вот такая система. Присмотрел первым делом, пригласил на танец, познакомился. Пригласил на танец разок-другой еще… И лишь потом, судя по обстоятельствам, делал, наконец, окончательный вывод: а стоит ли, все-таки, поджидать ее после танцев на выходе из ДК?

Так и впрямь оно было вернее, но вот теперь это: «Так я провожу тебя сегодня?» — вырвалось и действительно словно вдруг. Словно вдруг, но и как естественное продолжение их разбитной непринужденной беседы.

… И внезапно холодком студеным темнеет лицо ее, опускаются живо карие глазки:

— Н-нет… не надо.

— Почему? — еще успел, поникло, спросить Игнат.

— Есть причины.

Кончился танец.

Быстрые импульсивные ритмы раз за разом чередовали лирические и грустные. Еще один танцевальный вечер близился к концу своим чередом, а Игнат печальным задумчивым флегматом все стоял и стоял неподвижно в своем обычном уголке зала.

— С какого фланга удар? — подходил к нему Витька, спрашивал. — Ну-ка, ну-ка, смотрю я на тебя…

— Ай, нашла… нашла, отчегось, меланхолия, — отвечал тот неохотно или вообще только молча пожимал плечами.

Витька был годом старше друга. Он тогда только закончил школу и теперь готовился к предстоящим вскоре вступительным.

— Тогда по домам? — предложил, наконец, он. — С такой физией ты здесь все равно, братец…

— Пойдешь науку зубарить?

— Сегодня вряд ли уже. Завтра с утра и пораньше.

— Ну… пошли.

Они вышли на широкое крыльцо. Стояла темная июльская звездная ночь. Звезды были так выразительны, так явственно ярки, что казалось и они в миллион огненных глаз с любопытством наблюдают чрезвычайно внимательно за всем тем, что происходит на этой удивительной планете.

— Постоим? — предложил Игнат. — Чувствую… чувствую до утра не уснется.

Он и впрямь заприметил ее, как только она появилась в поселке и пришла в параллельный 9 «В»-класс. Тоненькая стройная, она была неповторима милой прелестью смуглого с легкой раскосинкой кареглазого личика, глянцевым шелком густых темно-русых волос… И познакомиться он действительно предполагал на первом же школьном вечере, но как раз на ту субботу пришлись важные областные соревнования…

— Все, дружище, приветики! — сообщил сразу по приезду Витька, который был всегда в курсе его подобных планов. — Пошла твоя Юлия.

При этом он как-то по-особенному хмыкнул, разведя широко в стороны руки.

— С кем?!

— С Генкой… Артистом.

— А-а, ясно.

Генка Войтович по прозвищу «Артист» был признанный авторитет в амурных делах среди поселковых парней. Не было ничего удивительного, что это именно он перехватил девчонку. Поспел первый — что ж, твоя удача, отбивать в поселке было совершенно не принято.

— Не стоят они соперничества! — так вот, например, со всей определенностью высказывался, на сей счет Витька. — Ни одна… хоть справа хоть слева возьми.

Игнат ему никогда не перечил, и сегодня, все-таки, не пригласил бы ее на танец. Но прошло немало времени, и теперь он знал, и знал в точности, что они уже давно не встречаются.

Танцы, между тем, заканчивались. На широком просторном крыльце и вокруг него под синеватым светом уличного фонаря толпилось уже довольно много парней. Кто с нетерпением ожидал подружку, кто друзей-попутчиков на дорогу домой, а кто и сам не зная чего, как Игнат в тот вечер.

Вдруг в раскрытых широко настежь высоких дверях клуба с каблучковым постуком звонким стремительно выступили в ряд сразу три стройные девичьи фигурки. Выступили мгновенно, стремительно, но одну из них Игнат узнал тот час же… Ступив на крыльцо живо, она приостановилась на мгновение… Знакомо уже мигнули ему навстречу блестящие карие искорки, мигнули пытливо и как-то загадочно.

Только много позже, изведав сполна всю непредсказуемую взбалмошность ее бойкой натуры, он бы и не удивился вовсе такому неожиданному повороту. А вот тогда…

Тогда он даже удивиться не успел, нужные слова снова, словно сами по себе с молодцеватой искренностью слетели решительно с его уст:

— А я тебя поджидаю!

— Как так, снова осмелился?

Юлька усмехнулась лукаво и, верно, что-то неслышно шепнула подружкам, потому как те тот час вышли вперед, торопливо сбежали вниз по цементным гулким ступенькам.

… Июльский ласковый ночной воздух был насквозь пропитан упоительной яблочной свежестью. Смолкла вскоре музыка, в унисон ей и птицы, и даже легкомысленный неманский ветрик до утра приютился устало в своем таинственном речном логове. Ослепительно вспыхнув бенгальскими искрами, пронзая стрелою полнеба, рассыпались в неистовом вихре пунцовые зори, и, казалось, это он, снова он, тот самый всевидящий небесный наблюдатель теперь игриво подмигивает всем влюбленным миллионом своих приветливых крохотных глаз.

Молодцеватая бойкая разговорчивость больше не оставляла Игната до самого нескорого их прощания. Множество самых разных историй, смешных и грустных, недавних и полузабытых, своих и услышанных захватывающей нескончаемой вереницей с необычайной легкостью вспоминалось ему… А она заливисто смеялась над смешным, не притворно грустила над грустным, тихонько заслушивалась простым, сокровенным… И потому его рассказы были так живы и ярки, и потому рассказывать ей было таким удивительным, ранее совершенно неизведанным наслаждением.

— И почему мне так хочется тебе рассказывать? — даже не спросил, а будто вслух удивился он. — Сколько раз мы обошли этот несчастный скверик?… пять?.. десять?

— И я не считала… А я… я знаю! Я знаю, почему.

— Скажешь?

— Скажу! просто… просто мне хочется тебя слушать.

И уже возвращаясь домой росистым, бодрым утром, он не один раз с растерянностью удивительной внезапно ловил себя на том, что продолжает по-прежнему разговаривать с ней. Разговаривать так, словно они не расставались вовсе, разговаривать вслух, с живыми жестами рук, с живой мимикой на лице.

И спал он неспокойно.

Время от времени хмельную призрачную мглу его беспорядочных сновидений пронзало трепетно волнующее сладостное воспоминание, и он пробуждался, но… лишь на мгновения. В эти такие короткие и такие бесконечно долгие мгновения бирюзовою радугой счастья уносили пленительно в дивную даль будущие новые встречи.

3 Романтика любви

Влюбляться Игнат начал почти с тех пор как себя помнит.

Вначале была Светланка, красивая строгая девочка с большими серьезными глазами. Дошколята еще, они тогда часто охотились вместе на огромных стрекоз в старинном парке, что на окраине поселка. Охота эта неизменно представляла собой и азартнейшее соревнование, и чаще всего побеждала именно она, расчетливая осторожная соперница. Тогда Игнат не понимал и даже не задумывался, что у него с ней не так, как с другими девчонками, и что оно? — это «не так», но… Но «оно» безусловно было.

Будто жаром вспыхнуло ало лицо его, когда однажды Витька, тогда еще белобрысый въедливый мальчуган вдруг звонко ляпнул на всю улицу, смешливо таращась и тыча пальчиком:

— Вон, гляньте, девка пошла, что Игнатик бегает!

В школе они учились в одном классе, несколько лет сидели за одной партой. Потом она как-то сразу пошла в рост, вытянулась вскоре на голову выше, словно ссутулилась даже. И вообще стала казаться вовсе не такой красивой.

Тогда он полюбил Наташу.

Та наоборот маленькая была слишком уж веснушчатая, с тоненькими смешными стебельками-ножками, но, подрастая из года в год, все хорошела и хорошела… Веснушки почти исчезли, в высокой стройной фигуре появилась очаровательная округлость.

— Классная фигурка у Наташки! — не раз замечал повзрослевший Витька. — Голливуд.

Ее улыбки, ее случайные взгляды ловил теперь втайне Игнат. Потом, когда выросли, летними теплыми вечерами они часто сидели на лавочке под старой раскидистой яблоней возле ее дома. Он, то тихонько подсаживался ближе, то словно случайно касался руки, то что-то говорил, рассказывал…

Но думал только об одном.

Как бы ее поцеловать.

А когда, наконец, лишь коснулся губами ее бархатной белоснежной щечки, то она даже не шелохнулась. Она только прошептала чуть слышно: «Не надо…», — но, словно для того лишь, чтобы хоть что-то сказать.

И он стал целовать ее еще… У нее были холодные руки, холодные губы, холодное лицо, она глядела на него широко раскрытыми глазами, которые тоже казались холодными, и так было всегда.

Прежде Игнат думал, что именно с поцелуев начинается настоящая большая любовь, но тут получилось как раз наоборот. У них все закончилось быстро и как-то совсем незаметно.

Каждый год к ним в поселковую школу в девятый класс прибывало пополнение из окрестных деревень, где были восьмилетки. Каждый год первый школьный вечер с участием «новеньких» был самым интригующим, самым долгожданным. О нем говорили задолго, загодя выглядывая себе самых симпатичных. Игнат присмотрел себе сразу двух. Они были подружки и похожи, как сестрички-близнятки. Обе были невысоки ростом, стройны, с живыми улыбчивыми личиками, всегда ходили под ручку вместе, и обе совершенно одинаково улыбались ему при почему-то очень частых встречах…

«С которой пойти?» — решал и никак не мог разрешить Игнат такую вот сложную задачу… Наконец, придумал самое простое. С той именно, что на предстоящем школьном вечере улыбнется ему первая. А чтобы не тащиться назад одному долгой дорогой из деревни да еще в потемках возле старого кладбища, уговорил дружка Витьку пойти со второй за компанию.

Дорога за поселком была неширокая, брусчатая, усаженная по сторонам молодыми стройными тополями. Шли скоро. Игнат немного поодаль и сзади. С самого начала говорил он много и обо всем, о кино, музыке, книгах, называл знаменитые имена.

— А кто это? — несколько раз переспрашивала она и снова молчала.

Тогда он решил действовать смелее.

— А вот это не надо! — сказала она строго, но руки его с плеч, все же, не сбросила.

Далее почти всю дорогу шли молча.

Да и о чем говорить? — теперь он даже и не знал. Изредка украдкой заглядывал в близенький профиль, но она лишь серьезно, вдумчиво смотрела вперед, словно его и не было рядом вовсе. И словно не его рука вот уже довольно долгое время лежала, непонятно зачем на ее худеньком плечике. Вскоре рука так слежалась, примлела, что он бы и рад сбросить ее, но… Но и это сейчас было сделать как-то очень неловко, не нарушив при том невзначай ее тех самых, неведомых дум.

Зато впереди беседа не утихала.

— Как хоть звать-то тебя? — спрашивал бойко тоненький девичий голосок. — Сколько прошли, а…

— Иоганн Кеплер! — каким-то не своим совершенно, возвышенным голосом отвечал Витька.

— Гм… а-а… а почему ты пошел провожать именно меня?

— Ты меня интересуешь чисто как женщина!

Такой вот ответ, по-видимому, весьма озадачил, потому как и впереди на некоторое время наступило молчание. Но вскоре, впрочем, беседа продолжилась вновь, хоть и на прежний, столь своеобразный манер. Она говорила, расспрашивала серьезно, внимательно, а он отвечал так, словно лишь хотел попрактиковаться в какой-то уж слишком развязной шутовской оригинальности.

— Ты… Кеплер! — смеялся Игнат, когда, наконец, все закончилось. — Тебе и хлеба не дай, а…

— Простецкие девчатки! — лишь отмахнулся в ответ Витька. — Расскажи-ка лучше, как там вчера в футбол сгоняли?

Летом с началом памятных антоновских танцевальных вечеров Игнат сразу стал их постоянным посетителем. Всякий раз с охотничьим азартом снова выглядывал себе среди приехавших на летние каникулы в поселок девчонок «новенькую», приглашал на танец, знакомился, провожал. А дальше…

— Неужели они все, как одна? — говорил он с изумлением другу. — Знакомишься, как в первый раз! — голову кружит, мечты, волнения, мысли… А погулял, глядишь, вечерок-другой, вечерок-другой потерся на лавочке в парке…

— … и только привет-привет, и финиш! — договорил за него быстренько Витька. — Кажись, с кем хочешь, пошел бы, да только не с ней.

— И где же оно… высокое, светлое?

— Романтика любви?

— А ты?… сам-то хоть веришь? Есть ли на всем белом свете?

— Ну-у, как там свете… Вот в книгах! Ты книги смотри, поэзию.

— Так что ж тогда выходит… поэты? Поэты придумали?

Витька немножко призадумался, хотел что-то ответить. Но, в конце концов, как это и частенько у него случалось, не выдержал «серьеза». Изменившись в лице, усмехнулся вначале, а потом и рассмеялся в ответ:

— Так им же за это денежку платят!

* * *

У Игната были другие, вполне конкретные планы в тот памятный вечер. И приглашать он уже, было, двинулся в совершенно противоположный уголок зала. И вдруг в какой-то неуловимый миг…

Не раз он замечал и впоследствии.

Бывает так, что уже и не веришь, говоришь, что не поверишь никогда. И вот, иногда в самый безрадостный пик, в самый безнадежно заостренный тягостный пик этого неверия — один маленький эпизод, одно малозаметное событие, одна, казалось бы, совершенно случайная встреча…

Кто он, таинственный сеятель нашей веры?

Кто мы в его замысле строгом?

4 И снова был вечер

Снова был вечер тихий, теплый, уютный, и снова Игнат шел на свидание. Жил он в самом центре поселка, а она на далекой окраине в конце длинной темной улицы. Фонари здесь никогда не горели; их, затеяв суматошное соревнование на меткость, разбивали в первый же вечер местные задиристые пацаны. Дома, обычные деревенские бревенчатые хаты, подступали здесь так близко к брусчатой дороге, что можно было легонько вскочить на невысокий рубленый заборчик и просто тихо постучать в окошко…

Но Игнат всегда бросал камешки.

Почему-то всегда казалось, что где-то рядом в соседнем дворе кто-то притаился, выглядывает, сейчас окликнет грубо, поэтому редко когда удавался сразу точный бросок. Вот и сегодня первый, наугад выбранный камешек, легкий и плоский вильнул размашисто перед самым окошком и резко спикировал вниз, глухо скользнув по бревенчатой стенке. Второй, выбранный тоже весьма неудачно по весу, отнес в сторону случайный порыв непоседливого неманского ветерка. В третий раз Игнат уже почти не сдерживался, и стекло дзынкнуло так будто треснуло.

«Ну вот, сейчас еще батька выскочит!» — даже втянул он голову в плечи, и быстренько переметнулся на другую сторону улицы.

Там, словно гигантский круглый пень, торчал приземисто из-под земли низкий колодец с широким кольцевым срубом. Присев вплотную за ним, можно было спрятаться.

Юля всегда собиралась долго, но и ожидать ее было усладой, усладой волнующей, хоть он давно уже научился угадывать в беспорядочных сполохах за занавешенным окошком ясные приметы того, что она дома и собирается. Он никогда не уговаривался наперед, да и попробуй-ка ты с ней договориться! — другой раз никак расстаться не могут, уже за полночь давно, уже и мать не раз выйдет из дому, покличет, а заговори он только про новую встречу… Всегда у нее дела, всегда у нее проблемы неотложные, всегда она «не может никак», хоть ты и дни перебери подряд на целый месяц вперед.

— Так, когда же мы увидимся? — только почесывал затылок Игнат.

— Когда сердце подскажет! — искрились лукаво в ответ ее карие глазки.

«Хочешь придти — приходи… нет? — что ж, обойдусь запросто!» — чудилось неизменно ему в этом.

И снова, снова казалось, что она с ним лишь так, для забавы, и никак не может позабыть «его»… Того, кто был с ней прежде.

«Ладно, буду и я просто так!… буду и я просто так!» — говорил и говорил он себе снова, чтобы хоть немного унять эти жгучие, ранее неведомые ощущения.

Мягко скрипнули двери, и Юлька легкая тоненькая, в светленьком с короткими рукавчиками платьице живо сошла, как сбежала с невысокого крылечка. Возле калитки и на дороге никого не было.

— Игнат… ты?… ты где? — спросила она в растерянности.

Он не ответил и, поднимая ноги высоко, медлительно, как кот-охотник в густой траве начал осторожно подкрадываться сзади… Даже не слышал своих шагов и уже занес, не дыша, к ее глазам разведенные широко в стороны ладоши… Как вдруг она оглянулась испуганно, и… оказалась тотчас в его объятиях.

Так молчаливо они и простояли с минутку.

— И куда мы сейчас? — словно озабоченно спросил он, наконец.

И махнул рукой вопросительно сначала в одну, а потом в противоположную сторону дороги.

— А мне без разницы.

— И мне…

Он хоть и сказал так, всем своим видом демонстрируя полнейшее безразличие, но в действительности для него была большая «разница», в какую сторону идти. Разница для него была даже громадная. Назад, откуда он и явился только что, было далековато, а главное, и он даже не сомневался в этом, все затишные лавочки в их любимом центральном скверике уже давным-давно заняты. И придется в итоге тащиться в старый парк, на противоположную окраину поселка.

Нет-нет, куда более привлекала его другая сторона. Там, через не-сколько домашних хозяйств поселок заканчивался, и было просторное пшеничное поле по обе стороны дороги. А далее метров через сто у самой обочины пугающе бугрилось большое кругловатое пятно. Это было кладбище, старое, огромное, сплошь заросшее крапивным кустарником, высокой непролазной травой. Тут, словно в глухом замшелом бору росли вековые корявые ели и сосны, дряхлеющие шершавые тополя. На их обширных косматых верхушках суетливое воронье соорудило настоящий гнездовой город, обитатели которого раз за разом всей несметной стаей своей вдруг срывались неистово в воздух, будто кто-то врубил в раз на всю мощь тысячу ржавых патефонов.

На кладбище ночью всегда было тихо, безлюдно. Только угловатые старинные памятники выплывали из темноты причудливыми угловатыми силуэтами, и звуки можно было услышать самые жуткие… Но они уже ничего не слышали.

Трепетный отзыв бархатистой ладошки, призывная амбра горячего юного тела, пропасть хмельная первого прикосновения губ…

И через мгновенье кресты и памятники, сосны и ели, земля и небо, и самые фантастические звуки превращались, взлетая легко и послушно, во что-то далекое, внешнее, нематериальное… Совсем неприметное в этом удивительном хороводе неповторимых мгновений.

И он уже ни в чем не сомневался.

— Юленька, милая… скажи…, - горячо и неслышно шептали его губы.

И так же неслышно, горячо, искренне шептала она.

После в изнеможении сладостном целовал он родную ладошку, глаза, душистую прелесть шелковистых волос… И, словно говорил, говорил бесконечно неповторимые… те же слова.

5 «О чем ты все думаешь…»

Поселок их небольшой, компактный. За часок-два можно, не спеша, обойти вкруговую. И древний, ему уже под тысячу.

Но здесь в центре теперь все на современный лад, просторная асфальтированная площадь. Повсюду, где приметное место, там тогда были плакаты и лозунги с одними и теми же словами, перекрученными ритмично, звонко в самом разном порядке: «Ленин — партия, коммунизм — светлый путь, советский народ — ударный труд…» Казалось, они тут были всегда и всегда будут впредь, навечно застыли их призывные строгие литеры на кумачовых гигантских полотнищах.

Посреди площади разбито два аккуратных скверика, один напротив другого. В том, что побольше, бронзовый Ленин на высоком каменном постаменте с призывно выкинутой вперед рукой. В том, что поменьше, некогда так же монументально возвышался над округой еще один знаменитый «вождь». Тогда его священным именем еще чаще и звонче пестрели такие же плакатные лозунги, тогда казалось, что и он божественным бронзовым идолом застыл здесь навсегда… Как грянула вдруг нежданно «эпоха разоблачения», и тот, кто с его грозным именем шел бесстрашно в атаку, а со «скупой слезой глазах» за погребальной труной его, тот самый танкист могучим бульдозером в темную ночь сорвал по приказу послушно его с постамента, грохоча в дорожной пыли, проволок напрямик по булыжной брусчатке и тяжко плеснул в черную глубь с высокого отвесного берега.

Один бронзовый Ильич пережил благополучно пока все эпохи. И теперь возвышается он непоколебимо над поселком — одна рука призывно выброшена в сторону всем известного магазина.

— Сам Ильич и тот нам верный путь указывает! — посмеиваются частенько местные выпивохи.

Если сойти с центральной площади сотню шагов к Неману, то будет маленький дощатый кинотеатр. Еще дальше за ним Игнатова хата, густо обвитая летом глянцевой зеленью виноградного листа. Как и большинство здесь, она бревенчатая, одноэтажная, с небольшой дощатой верандой. Рядом цветник, огород, садик на два десятка плодовых деревьев, хозяйственные пристройки. Далее невысокий заборчик, а за ним по обе стороны Немана до самой зубчатой кромки хвойного леса неоглядные заливные луга.

Большинство в поселке «гаварыла» на повсеместно обычной для белорусской деревни т. н. «тросянке». Можно было услышать чисто белорусские слова, немного польских, но чаще всего русские на белорусский лад: «хватить», «видев», «прывет»… Так говорили люди уже пожилые, семейные, минувшие «кавалерский» возраст, а также совсем зеленая молодежь, которая до такого возраста еще не доросла. Как-то одним летом поехал Витька в пионерский лагерь, где было полно городских — когда же возвратился, то сыпал сплошь чисто по-русски.

— Что-то ты, хлопчик, совсем другим голоском запел! — долго еще потом дразнили его малолетки-приятели.

Но вот приближался незаметно восьмой-девятый класс, и теперь каждый не только не прятал своих, еще недавно стыдливых симпатий, а, наоборот, изо всех сил старался приобрести себе славу удачливого молодцеватого кавалера. Такая же резкая перемена происходила неизменно и в лексиконе. Теперь каждый не только модной прической, «фирмовым прикидом», но и подчеркнуто русским словечком старался даже переплюнуть городских.

Вот только одна Юлька могла вдруг сказануть такое словцо, какого Игнат вообще никогда не слышал в родном поселке — до недавнего своего переезда она жила в крохотной деревеньке в десяток хат, что в двадцати километрах по минской дороге. Рассказывает он, к примеру, что-нибудь увлекательное с мудрено закрученным сюжетом, она только слушает внимательно, потом приостановится вдруг, стрельнет в лицо глазками да как сказанет:

— Ты гэдыки интярэсны!

Наверное, он бы посмеялся от души, если бы услышал что-нибудь подобное от другой девчонки, но вот когда говорила она, голоском мелодичным и нежным, тогда она казалось ему еще более привлекательной.

— Скажи-ка, и с какой глуши ты приехала? — все же, под хорошее настроение шутливо спрашивал он иногда.

— Ты уже… гарядской! — в ответ кривила она насмешливо свои пухленькие розовые губки.

Только вот что вспоминалось.

Он, ее бывший, однажды рассказывал:

— Вчера вечером гуляем… она смотрит-смотрит непонятно так, будто в первый раз видит… потом вдруг: «Генка, яки ты пригожий!»

Рассказывая, Генка-Артист весь сиял и светился, а Игнат, тогда с ней незнакомый, слушал с обычным, не совсем доверчивым безразличием. Он и сам часто не скрывал от приятелей свои амурные похождения, мог живописно расписать, как и то, что было в действительности, так и то, что только в его богатых фантазиях. Зато теперь! — как легко, как явственно теперь было представить ее глаза, ее лицо, ее голос, ее интонацию в те самые мгновения…

Жгучая волна подступала вновь, вскипала, перехлестывала через край колючей игольчатой пеной, грозила могучим цунами обратить чудотворный оазис в постылую мертвую пустыню… Чернея лицом даже, он хмурил брови — она, приметив, начинала тот час допытываться:

— О чем ты там думаешь?

— Ни о чем.

— Я же вижу.

— Ни-о-чем!

«Я виновата?.. Но в чем?» — слышалось ему неизменно в этих рас-спросах.

Но в чем?

В чем же она была виновата?

— Скажи, Игнат…

— Что тебе сказать?

— О чем ты все думаешь?

— Ни-о-чем! — снова и снова отвечал он неприступно. — Да тебе и без разницы.

Огромный чернильный купол, словно сочувствуя, мигал теперь изредка холодными отсветами зорь. «Что, дружок, финиш? — читая с легкостью мысли, переспрашивал. — Завтра айда на танцы?.. Айда на танцы по новенькую?»

И вдруг пронзал пространство снова метеорной искристой стрелой, словно усмехаясь в полнеба… И назавтра снова был вечер, вечер тихий, теплый, уютный, и снова непослушные легкие камешки радушно приветствовали знакомое окошко на самой окраине поселка.

6 Генка-Артист

Не сказать, что Генка-Артист был уж очень там… «красавец», с ударением на последнем слоге по Василию Макаровичу. Овал лица почти квадратный, нос рыхловатый, глаза белесые, блеклые, волосы прямые, жесткие. Блондин, правда, а блондины тогда были в большой моде.

И, все же, была в нем та известная неуловимая природная помесь безграничной уверенности в себе и какого-то своеобразного шутливо-дурашливого обаяния, что вкупе так часто манит, притягивает властно доверчивый женский пол.

И фигура.

У него была аленделоновская фигура. Никак не мог понять Игнат, как с такой ладной фигурой Генка-Артист был совершенно бестолковым спортсменом. В футболе «матки» выбирали его в команду последним, а на коньках он катался так, что смех один. Но хоккей в поселке был любимейшим видом спорта, школа даже за большие деньги закупила настоящую форму, ослепительно красочную, яркую, в спартаковских цветах красно-белых, и каждый мальчишка мечтал хоть раз выйти в ней на лед за сборную. Хоккейные герои были подлинными героями и в глазах девчат, поэтому Генка-Артист, все-таки, ухитрился как-то примазаться к сборной, пусть хоть и в роли третьего запасного голкипера. На лед его, разумеется, так и не выпустили, зато теперь он имел полное право артистически рисовать в своих рассказах «их» победные ледовые достижения.

Но Артистом его прозвали не за это.

— Генка, ты у нас вылитый Чубин… Артист! — первым так назвал своего одноклассника Витька.

И это была правда.

Кто теперь помнит Олега Чубина?

Лет тридцать назад он уехал за кордон и словно растворился там. За эти годы Игнат видел его лишь раз в двухминутном эпизодике какого-то голливудского фильма, тотчас же и забытого… Но тогда, вскоре после выхода на экраны знаменитого «Таинственного всадника» его имя в Союзе гремело.

В выпускных классах многие девчата заводили себе объемные яркие тетради с различными жизненно важными вопросами: «Что такое любовь?», «Что такое счастье?», «Твоя любимая книга?» и т. д. После отдавали друзьям и знакомым на руки для ответов. Читая с любопытством некоторые, Игнат зачастую дивился их исключительной оригинальности. Так, например, один писал, что «любовь — это хождение двух дураков по асфальту нашего города», второй называл танцы всего лишь «печальной необходимостью»… В тетрадках этих девичьих обязательно присутствовал и такой вопрос: «Кто твой любимый артист?» — и самое удивительное, самое непонятное для Игната было именно здесь. Все девчата до одной-единственной называли только одно-единственное имя Олег Чубин!

Была ли тут внешность?

Вряд ли только это, каждая из девчат наверняка назвала бы более симпатичного. И как артиста его ведь не особо выделяли критики. Однако, по-видимому, было в его личности одно из явственных проявлений той необъяснимой загадочной силы, что так магически давит на людскую породу, заставляет слепо слушать, восхищаться, выбирать…

Артист-Генка смастерил из маленького фото артиста Чубина круглый, величиной с пятак, цветной значок и всегда красовался в нем, когда шел на танцы или на свидание. У каждого из нас есть хоть маленький, но свой особый талант, был такой талант и у Генки — красоваться. Как это ему удавалось, он никогда не рассказывал, да и вряд ли бы смог; это было именно то, природное, что дается нам изначально, дается неизвестно за что, неизвестно за чьи и неизвестно за какие заслуги…

Так, например, Игнат тюленькался мешковато с неделю целую, пока привыкал к обновке — Генка же всегда нравился себе, был неподражаемо уверен, что нравится другим вокруг, а остальное выходило так, дескать, меньше всего об этом и думаю. Любая самая простенькая обновка смотре-лась на нем так, что непременно казалось: нарядись в нее сам, и будешь выглядеть точно так же эффектно.

Модник он был первейший. Прическа всегда последний крик, «вете-рок», «ежик», «а ля хиппи», шмотки тоже. Все ему подражали, благодаря чему мода никогда не запаздывала в поселок, а один раз даже вот такой анекдот получился.

В то время среди мужской половины земного шара были в моде брюки-клеш от колена, вроде матросских. Чем шире клеш, тем «хипповее», но:

— Двадцать два на двадцать семь, больше не выйдет! — говорил сочувственно миниатюрный шустрый мужчинка, главный закройщик в поселковом швейном ателье, показывая на выбор разноцветные рулоны материи. — Ширины маловато…. А коль так хочется, бери двойную длину.

Бери двойную, легко сказать! Двойная длина — это же и двойная цена, а тут на одну еще, попробуй-ка, выпроси у матери денег… И только потом, когда эта мода начала отходить, в ателье неожиданно завезли очень недорогую материю, очевидно не кондицию, но с незаметными глазу дефектами. Генка-Артист заказал себе сразу двадцать два на пятьдесят.

— Даже и закройщик сначала не брался! — рассказывал он впоследствии. — А потом… ладно! Мол, и самому интересно, что из этого получится.

— А с модой как? Дал тут Генка маху?

— Да знал я, знал… Так ведь двадцать два на пятьдесят! Два года мамка денег жилила.

Интересно, что сам он на сей раз покрасовался в своей обновке только до первой поездки в город к замужней сестре, потому как вернулся оттуда хоть и в тех же брюках, но уже перешитых по новой моде. Однако почин его успели подхватить привычно, и еще долго после дивились приезжие, наблюдая на поселковых улицах такое неимоверное количество, вроде бы, повсеместно давно отживших свое суперклешей:

— Мореходку, что-ль, тут у вас на Немне открыли?

Если бы в поселке с самого начала его тысячелетней истории вели собственную книгу рекордов Гиннеса, то в ней бы непременно оказался и Генка-Артист. Навряд ли кто-либо в близлежащих окрестностях заинтересовался девчатами в столь юном возрасте — и не втайне, а всерьез. Еще в шестом классе он показал Витьке, своему приятелю хорошему и постоянному соседу по парте маленькое фото с симпатичной улыбчивой незнакомкой. Спрятав затем, между прочим, заметил:

— И тебе бы давно пора завести!

А спустя год он влюблялся так часто, что обычно даже не успевал до конца разобраться со своим предыдущим увлечением. Любовные похождения были для него чем-то вроде увлекательнейшей игры, бесценным достоинством которой было то, что игра эта никогда не могла наскучить… Не раз замечали приятели как, проводив одну девчонку, он возвращался снова в ДК и уже подкатывал к другой.

— Разве одной, Генка, вчера было мало? — интересовались назавтра.

— Ну-у так… разного товара надо в жизни испробовать.

— Так, может, и не предел?

— Х-ха, есть еще резервы!

В конце прилегающей к старому парку маленькой улочки была заброшенная хата с жестяной крышей и дощатой верандой. Хозяева ее давно выехали, покупателя пока не находилось, вот она и стояла с забитыми окнами в кустистом бурьяне-крапивнике посреди приусадебного дворика. На веранде у Генки-Артиста была «резиденция». Он притащил туда пару старых стульев, смастерил из ящиков нехитрый стол; была там и такая важная вещь, как гитара. Из него и гитарист-то был никакой, но это было не важно, и не раз, проходя улицей мимо, парни слышали из веранды негромкое треньканье струн, приглушенные голоса и смех.

Вот только с Юлей у него было хоть и недолго, но для него, как никогда. И даже! — в то время даже ни с кем больше.

— Что это на тебя нашло? — удивлялись парни, вспоминая прежние подвиги.

В ответ он только улыбался как-то совсем на себя не похоже, словно недоумевая не менее, что это такое на него и в самом деле «нашло». Обычно он очень любил рассказывать о своих амурных похождениях, любил рассказывать даже еще более, чем сами эти похождения, но вот тогда он почти ничего не рассказывал…

Это были действительно странные, непонятные для всех, хорошо знавших их, отношения. Ведь и у каждого донжуана имеется вполне определенная специфика, свой ограниченный контингент женских характеров, здесь все зависит не только от внешности и той самой «шутливо-дурашливой» обаятельности, но еще и от уровня интеллекта… А вот тут-то как раз и была совершенная нестыковка.

Очень мало говорил он, и почему расстались.

— Так, завязали… завязали и все тут! — отвечал на расспросы неохотно и как-то очень уж неопределенно, словно и самому было здесь не все ясно.

А веснушчатая рыжая болтушка Танька, соседка и одноклассница Юлии, по секрету рассказывала, что в последний раз именно Генка просил вызвать подружку из дома… И еще может с час, час битый терпеливо выстоял возле колодца на ее улочке после того, как погас свет во всех окнах.

Глава вторая Еще вчера

1 Витька и златые горы

В этот год Генка-Артист окончил школу, но его абитуриентские хлопоты не беспокоили вовсе. Мать его давно работала секретарем в поселковой школе, была на «ты» со всеми учителями и перед каждым выпускным экзаменом тайком метила билеты. Потому аттестат в итоге у него получился весьма приличный, он подал документы в самое престижное столичное радиотехническое училище, где не было вступительных, а только конкурс аттестатов, и спокойненько теперь веселился до самой осени.

Совсем по-другому обстояли дела у его одноклассника Витьки. Он никогда не рассказывал, где работает мать, а Игнату почему-то даже не хотелось и спрашивать. Внешне это была женщина невысокая, худенькая с характерной краснинкой на мелком личике, она вообще была человеком весьма неприметным в поселке.

Зато батька наоборот был мужчина видный, огромного роста, широкоплечий, мощный. Круглый год он расхаживал по поселку в старой затертой телогрейке с белесыми разводами то ли от муки то ли от извести, и только в зимние холода вдобавок кособучил небрежно на голову что-то совершенно невразумительное с кожаным верхом и задранным набок одним ухом. Левый глаз он имел привычку прищуривать, грудь при ходьбе выпячивал немного вперед, а руки наоборот немного назад — все это придавало ему весьма грозный вид, в детстве Игнат, едва завидев его издали, перебегал тотчас на противоположную сторону улицы… Но в действительности это был человек спокойный, рассудительный, крайне неразговорчивый даже в компании. Лишь изредка, хорошенько выпивши, он мог вдруг затянуть широко и в полный голос:

— Чтоб я-а имел златые горы и реки полные вина-а-а-а…

На последнем слове он неизменно обрывал, растягивая его секунд на десять.

— Ха-ха-ха! — гремели тот час хохотом собутыльники. — Не видать тебе, Петро, златых гор, как ушей своих. А вот когда ты с женкой получку получишь — вот тогда у вас и реки потекуть!

Однако Петро не обращал никакого внимания на подобные шутки. Работал он грузчиком в хлебном магазине, кроме этого разводил на своем подворье всякую живность, кроликов, нутрий и т. п. Очень часто у людей такого типа главный смысл жизни заключается в накоплении, но в данном случае было стопроцентное исключение. Почти все без остатка уносили стремительно те самые винные реки и в действительности до краев полноводные во время очередной получки. Впрочем, это не мешало ему с насмешливым сожалением поглядывать на тех, рядом, кто отдавал свободное время пустым на его взгляд забавам:

— И чо, чо?… и чо ты там, хлапеча, все бегаешь? — не раз вопрошал он досадливо, наблюдая сыново увлечение спортом. — Нема тебе работы?.. Так дам я тебе и работу!

Каждый год еще в конце октября, едва дождавшись первых морозцев, они, мальчишки убегали за Неман на луговые озерца смотреть лед — держит ли? И если первый хрупкий ледок не рушился сразу обвалом гремучим вниз, а лишь только слегка ободряюще потрескивал, в радости неудержимой неслись домой за коньками и клюшками, а потом до темноты гоняли шайбу.

Витька так стремительно бегал на коньках, что казалось и впрямь летает надо льдом, касаясь его поверхности только во время поворотов, резких, бесстрашных, с вихрем искристых снежинок из-под полозьев.

«А сейчас секите, мальцы, сольный проход!» — восклицал он часто в азарте игры.

И как ас-горнолыжник слаломную трассу с легкостью огибал, словно застывшую замертво, растерянную команду противника, в наслаждении от мастерства своего, смеясь с беспомощных защитников, колотил вдруг шайбу в ворота пяткой клюшки, а мог еще и по второму разу пройтись…

Витька играл за сборную школьников области.

— У вас там Витек есть, Бутовец… В хоккей — класс играет! Знаешь его? — познакомившись едва, спрашивали у Игната.

— Как не знать, друг мой лучший! — спешил тот час же признаться он.

Очень не просто было Витьке хоть что-нибудь выловить в глубоких, не мелеющих даже изредка, винных реках. Каждое лето он искал и находил, где подработать, потому приодеться всегда мог аккуратно, со вкусом, даже элегантно. Волосы у него были светло-русые с особенным золотистым отливом, глаза большие зеленоватые спокойные, но с весьма заметной хитринкой. Стройный под сто девяносто, длинноногий, узкий в поясе и широкий в плечах, не по-юношески мужественный, он на танцах всегда был одним из самых заметных кавалеров, но никогда не вертелся вроде Генки-Артиста возле каждой новой юбки, выбирал, высматривал, мог и за вечер целый так и не присмотреть достойной.

«Бывают же и такие чудеса на белом свете!» — думал иногда Игнат, воображая друга рядом с батькой.

Впрочем, вместе их он никогда не видел, и в гости Витька никогда не приглашал… За все годы Игнат так и не побывал у своего лучшего друга дома.

С первых сознательных дней они, мальчишки, тогда слышали и знали, что в их самой справедливой на планете социалистической стране нет бедных и нет богатых. Слышали и знали, что они равны, равны всегда и во всем. Они учились в одной и той же школе, выбегали на одну и ту же улицу, дружили, ссорились, дрались — и поначалу даже не задумывались о том, что между ними может быть на самом деле громадная разница. Так Игнат, например, был из элитной «шляхетской», как здесь шутливо говорили семьи: отец хирург, главврач в поселковой больнице, мать учительница.

— Ты там гляди, с Бутовцом со своим! — говорила, правда, порой тревожно мать. — И разве нету тебе хороших мальчиков?

В особенности говорила, когда кто-нибудь из соседских хозяек приходил жаловаться за свой сад.

— Ну вот… вот я и говорю, научит тебя твой Бутовец! — кивала мать как-то растерянно головой. — И пусть бы своего не было, вкусней разве у соседа?

Соседские яблоки почему-то и впрямь казались вкуснее, да только тут Витька был не причем. По чужим садам не меньше лазили и другие, у кого также «своего хватало»… И так, чтобы напрямую, дружить им никто не запрещал.

Потом, когда выросли, мать даже так говорила:

— Хлопец он, видать по всему, неблагий. И толк из него был бы…

И прибавляла порой, помолчавши, а то и со вздохом:

— Когда бы его да в толковые руки.

Зато с разными неприятными вопросами о школе и уроках к Витьке дома никто и никогда не цеплялся.

— Я в нашу школу только побалдеть наведываюсь! — все десять учебных лет насмешливо поговаривал он.

И на пару вместе с Генкой-Артистом, приятелем и постоянным соседом по парте был в своем классе главным организатором всего того, что так портило нервную систему учителям. Взахлеб и с величайшим наслаждением рассказывал он Игнату обо всех своих классных придумках; оригинал и фантазер, он всегда умел «выкрутиться», имея для этого наготове в особо типичных случаях даже свою собственную теорию. Вот как, например, можно (если уж совсем «не бум-бум») продержаться успешно десять последних минут до заветного спасительного звонка:

«Сначала выходишь на класс. Топаешь, топаешь себе тихонько, тому подмигнешь, этому… мол, погнали, друзья, подключаемся, надеюсь и жду… Это чтоб тылы обеспечить, первейшее дело, будешь пробовать — сам, сам, смотри, не забудь… Потом!.. потом вдруг — р-раз туфлей за парту, и чуть не носом в пол!

Все, конечно, ржут… Ты им словцо поприкольней накинешь, фразу смешную в придачу, пускай, мол, поржут до упора… Тут и ребятки мои начеку, глядишь, подключились по полной с тылов на подвязку. Этот в тему закинул словечко да тот… В общем, коли заваришь потеху на славу, три минутки тут верные слепится, ну а верней и все пять! — сам, сам, когда, можешь проверить. Вот попробуй!.. попробуй когда.

Ну все, наконец. На этом приплыли. Теперь можно двигаться дальше. Только добрался к столу учительскому, повернулся к народу лицом — цоп вдруг себя за вихры!

— Что там у тебя еще?

— Дневник в портфеле забылся.

И… и уже назад потихоньку потопал. Залезаешь в портфель, шебуршишься, копаешься… Вот он, дружище, во-о… а! Нет, извиняйте, ошибочка вышла… Вот!… во-о… ай, снова ошибка, тетрадка по химии… Дальше снова туда-сюда шебуршишь, ковыряешься, лазишь… глядь! — глядь на часы, а еще три минутки накапало… А там уже что? Что и осталось-то, в принципе? — смех, мизер, минутка без хвостика, минимум импровизации!»

И последних два слова в конце своего рассказа Витька воскликнул с победным восторгом.

Заливистый смех очередной замысловато добытой «победы» был главным героем всех его бесчисленных «импровизаций». Восторгов и смеху подобного за десять ученических лет случилось немало, да вот только сразу после выпускных ему стало как-то совсем не до смеху. Ведь аттестат-то в итоге вышел на «три» с маленьким хвостиком.

Только теперь он, да и многие рядом только теперь вдруг осознали конкретно, зачем вообще нужна эта штука по жизни, хороший аттестат, и в чем есть соответственно подлинный смысл вот этого постоянного, учительского:

— Ско-о-ро, скоро дойдет до вас, братцы… да смотрите!… смотрите только, чтобы поздно не было.

2 Пьяный угол

Пришла пора поступать, и у каждого теперь появилась желанная цель, которая приобрела постепенно значение заветной мечты. От того поступишь или нет, казалось, зависит все твое будущее.

Поступил ты — и твоя особа тот час приобретает твердый и неоспоримый авторитет в родном поселке, ведь теперь ты при серьезном и важном деле. По улицам, площади ты теперь похаживаешь гордо, независимо. Учителя при встречах улыбчивы, вежливы, они тоже словно празднуют вместе с тобой и разговаривают теперь как-то совсем по-другому, почти как с равным.

Поступил ты — и пред тобою разом открылся целый мир, мир загадочный и романтичный; тысячи радужных перспектив в блестящем сиянии своем восстают ослепительно перед тобой, и само их достижение теперь кажется делом таким легким и приятным, ведь для этого теперь нужно совсем, совсем немного, лишь чуть-чуть постараться…

И пускай еще вчера ты был безнадежный троечник, на которого все давно рукой махнули, а подготовился, поступил нежданно — и тот час себя реабилитировал! — как тот форвард футбольный, у которого сплошь сезон целый толком не шла игра, но который в последнем решающем матче забил последний решающий гол… В одно мгновение все забыто, его восторженно носят на руках, ликующей стотысячной толпой ему аплодирует весь стадион…

— Не хотел в школе учиться, а пришла пора — взял себя в руки. С характером, значит, парень!

Так уважительно, твердо говорят теперь о тебе в поселке, и ты героем возвращаешься сюда, без конца и с наслаждением рассказываешь о захватывающих приключениях на вступительных. А те, кому это только придется еще пережить, слушают с завистью и с холодком тревожным в груди воображают свои скорые собственные будущие испытания.

Ну а неудачники с наступлением осени разделялись на две совершенно разные группы.

Первую составляли бывшие крепкие ученики из уважаемых в поселке семей, которым просто не повезло на вступительных. Эти старались как можно реже появляться на улицах. Кто-то в домашней тиши усердно готовился поступать на следующий год, а кто-то, кому пришло время, дожидался весеннего призыва в армию. Даже парадокс удивительный получался: они жили постоянно в поселке, а встречали их на улицах гораздо реже, чем уехавших на учебу в города счастливых победителей. Те так наоборот каждые выходные непременно наезжали в родной поселок и целыми днями торжествующей шумной толпой без конца разгуливали по знакомым улицам.

В другую группу входили обычно те, чьи родители самозабвенно плавали в тех самых бездонных винных ручейках и реках. Этих тоже было очень просто повстречать в поселке. С самого утра они уже занимали один из самых заметных уголков центральной площади. Это было особое, знаменитое на всю близлежащую округу место. С неких незапамятных времен оно даже имело в поселке и свое собственное название — «Пьяный угол».

Дело в том, что немножко поодаль по главной дороге был уже упомянутый как-то в самом начале весьма скромный на вид подвальчик. На вид весьма скромный, но под вывеской звучной, приманчивой «Винный бар».

— Во всем Союзе только два винных бара! — любили похвастаться приезжим бывалые посельчане. — Пивных сколько хочешь, а вот винных… только в Вильнюсе и в нашем г.п.!

Так ли это в действительности и как там в Вильнюсе — Игнату было неведомо. Но вот в их собственном баре что-то, а комфорт, да уют с интерьером наверняка считали чем-то совершенно излишним. Четыре каменные, окантованные поржавевшим железом невысокие ступеньки вели круто вниз в тесный сумрачный низкий подвальчик, наполненный всегда удушливым сигаретным смогом и беспорядочным гулом многочисленных посетителей. Здесь было только самое необходимое. Голые казематные стены, полтора десятка грубых стальных стояков, пластиковый «столовский» поднос с обычными на две сотки грамм гранеными стаканами… А на простеньких дощатых полках манило неудержимо в хмельные объятья лишь одно рублевое жидкое счастьице или т. н. «чернило».

На Пьяном углу непременно приостанавливался как тот, кто еще только шел в бар, так и тот, кто оттуда только что вышел. Угол не пустовал с раннего утра до поздней ночи, обсуждал, дискутировал, взрывался смехом дружным, а иногда и кровавым мордобоем… Здесь же в десятке метров на площади была автостанция. Ни один приезжий не мог выскользнуть из автобуса так, чтобы его не заприметили на Пьяном.

— А, гостейка ты наш, дорогой! — окликали тот час любого знакомого. — Как житье-бытье? Ну-ка, с нами постой, поделися…

И через минутку-другую с улыбочкой, вкрадчиво:

— Так что ж мы стоим тут на сонейке тепленьком, киснем?.. Так, глядишь, и ено скоро скиснет… А не пора ли потишку туды, на четыре ступеньки?

И уже вскоре можно было видеть, как очередной гостейка и впрямь направляется «потишку туды», а с ним рядышком и парочка счастливцев за компанию, скаля зубы в предчувствии сладостном, бросая напоследок небрежно всем прочим:

— А у нас сегодня рыбный день, мальчики, хвосты обрубаем!

3 Урбанизация

То бурливым, сметающим вихрем, а то и лениво, неспешно писал год за годом тысячелетнюю историю поселка неодолимый поток вечности. Бывали времена, когда многое здесь словно застыло в глубокой задумчивости на целые столетья, а бывало и день единственный разом «рушил все до основанья». Десять лет также лишь мгновенье неуловимое в этой, по меркам людской жизни необъятно растянувшейся тысяче, но тот, кто примерно в году 65-том прошлого века лет на десять покинул поселок — даже и не узнал бы его после.

Не забыть Игнату, как в раннем детстве: бурлит, струится каждый день живой пестрый людской ручеек по улицам, в парк, в магазины. В ДК тогда, что ни праздник, были концерты; сами же посельчане были умелыми артистами и внимательными зрителями. Игнат также с первого класса танцевал в школьном ансамбле, с тех пор неизменно выступал на праздничных концертах. И каждый раз просторный зрительский зал, казалось, не мог бы вместить еще больше народу.

В старом парке, что на окраине поселка, была тогда летняя танцплощадка. Точь-в-точь как в городе, с высокой дощатой эстрадой, огороженная по периметру прозрачной металлической сеткой. И точно так же, как в городе, там в те времена летом было не пробиться.

— Что ж ты думаешь? — вас тогда в школе одних поселковых за семьсот было. А теперь… теперь и с округой со всею и половинки не наберется! — рассказывала с явственной грустью про те недавние времена мать, учительница.

Стадион в парке с рублеными, в пять ярусов, ярко окрашенными трибунами, с аккуратно подкошенным травяным газоном был тогда гордостью поселка.

— Добрая у вас поляна футбольная! — говорили не без зависти приезжие знатоки. — Тут хоть республику принимай…

И действительно, стадион тогда частенько принимал соревнования даже республиканского масштаба. Каждое лето тут гремели спартакиады, каждая точь-в-точь как маленькая Олимпиада. Древний парк в эти дни был так похож на столичный в выходной весенний солнечный денек. Весь поселок был тут, и они, мальчишки, и самое важное авторитетное начальство. Все! — все вместе болели за «наших»… И они не подводили, они были кумирами-победителями, каждый мальчишка мечтал быть таким, как они.

В особенности, как Андрюха Петровский. Такому форварду, казалось, можно хоть за Союз в сборную.

— Андрюха ваш от Бога форвард! — нахваливая, завидовали соседи.

Вечерами Игнат часто видел, как их кумиры с темно-синими объемными сумками через плечо, в полосчатых ярких тренировочных костюмах, гомоня оживленно, проходили на стадион. До темноты там были слышны азартные вскрики, топот ног, гулкие стуки футбольных мячей. Земля на тренировочных полях вокруг была выбита в камень. Теперь это кажется фантастикой, разве можно теперь даже представить себе тех немногих, кто так и не съехал в город — на тренировке?

С каждым годом все чаще слышал Игнат в разговорах:

— Молодцом парень, в столице остался!

— Ну вот, буде теперь ростить патлы на Пьяном…, - а это уже про тех, кому так и не посчастливилось где-то «остаться».

В детстве всегда, когда дома было одиноко и скучно, убегал Игнат в свой любимый старый парк. Там заветные места детства, там он обычно встречал он кого-нибудь из друзей, приятелей, а то и целую компанию.

Но в тот день в парке почему-то было безлюдно, не было слышно и звонких мальчишечьих голосов. И только возле стадиона у самых входных ворот Игнат вскоре приметил тесный мужской кружок. Там на мягкой травке дружно присели футбольные кумиры, футбольные кумиры последнего поколения футбольных кумиров. В полном составе собрались, по всей видимости, на выездной гостевой матч к соседям, извечным своим соперникам.

Не спеша, из-под огромных тенистых деревьев выходит к воротам, как кавказец чернявый, высокий худощавый Арсентьевич. Он и шеф, и тренер, а еще «дамский мастер», как его прозвали в поселке. Он ведь так мечтал иметь сына, а имел вместо этого целых пять невест на выданье.

— Ну что сказал? — подхватывается с места Андрюха Петровский, лучший бомбардир последнего поколения футбольных кумиров. — Что начальство новое решило, едем?

— А до ж… мне твой спорт! — сказал. — Нема у меня для твоей банды автобуса.

На лице у дамского мастера, всегда флегматичного спокойная безна-дежность.

— Вишь ты… Как, значит, наш Михалыч на пенсию, так сразу и «банда»… Был, одно слово, мужик, а этот, приезжий… Вот так и сказал без кругов, слово в слово… Продовольственная программа в державе советской нынче всему голова, сказал… Народ, говорит, накормить пришло время.

Шеф, тренер и дамский мастер в одном лице подсаживается тихонько рядышком на травку. И футбольные кумиры теперь в полном составе еще долго сидят у ворот кружком тесным. Смотрят подолгу вниз, кусают сухие травинки, бросают редкие и теперь уже никому неслышные слова.

Тогда Игнат только в шестом был.

Прошло еще три годика с малым, и уже многое из того, что было, те-перь казалось фантастикой. Словно не стало вдруг прежних праздников в поселке, а с ними и прежних концертов. Давно растаскали на дрова и дела хозяйские последние, не догнившие столбы и доски, одно то, что еще осталось от некогда шумной танцплощадки. Заросло густо травой то место.

А через их знаменитое некогда футбольное поле теперь напрямик ходят, торные стежки-дорожки протяжно чернеют убитой землей вдоль и поперек. Скоро догниют, развалятся пожухлые кривые трибуны, гнутые, в щелястых рассохах, нелепые бревна футбольных ворот, зацветут беговые дорожки…

Что тут было, кто тогда отгадает?

* * *

Промелькнет незаметно бирюзовое лето.

И вновь души живой не встретишь вечером на улицах, окромя как на Пьяном.

4 Где-то там и далеко…

Однажды в один из редких в то жаркое лето пасмурных июньских вечеров друзья неспешно прохаживались в центр возле «Винного». Как огромный пчелиный улей бар рокотал басовито и глухо, выдыхая горячий прилипчивый смрад. Витька приостановился вдруг, с минутку неподвижно разглядывая четыре знаменитые ступеньки, мутные, едва видимые из-под земли, влажные стекла крохотного окошка.

— Неужто и я? — выговорил, наконец, он чуть слышно. — Неужто там буду… вот так заседать?

И тот час же смех, крики и хохот, словно в ответ:

— Рулюй, Андрюха!… по центру задний ход!… стоять! — гремит разноголосо и беспорядочно сквозь слегка приоткрытые тяжкие, обитые железной бляхой двери.

Он «выруливает» на коленках криво, цепляет руками вскользь заплеванные, грязные ступеньки. На ногах без носков скребут носами пыль дырявые футбольные бутсы.

— Андрюшка, сынка!… ты разик не выпей, а носки хоть себе купи, — по утрам, когда он еще не на Пьяном, часто просит мать тихим голосом. — Сынка, так просто… один раз, один только разик.

Но в ответ лишь:

— Не, мамо, не-е… Видно, так уже не получится.

Он взглядывает порывисто вверх, вертит косматой мосластой головой:

— Р-рубаль даешь, делавы! — хрипит вдруг неразборчиво в заплеванные бычками, низкие ступеньки. — Ты, слышь делавы, р-рубаль…

И снова крики, смех и хохот, снова в ответ посыпанные густо матер-ком, кудряво соленые фразы:

— Го-отов, клиент!

— Хор-рош, Андрюха, повыступал чуток, пора и задний.

— Не смажь только…

— Он не сма-аже… Футболер, дюже целкий хлопец!

Июньский тихий вечер постепенно все гуще наливался унылой душной непроглядной тьмой. Было молчаливо и безлюдно на улицах, и только там, под землей кипели жаркие страсти, гулким эхом, как по сообщенным едино сосудам, отдаваясь на Пьяном углу.

— Помнишь его финты? — тихо спросил Витька.

— А ля Андрюха! Таких и у Гарринчи не было.

— Он мне раз яблоко дал… сладкое! Белый налив, как сейчас помню.

— Его ж тогда всей толпой! Всей толпой, что ни финал на руках по дорожкам победным кружили… А бутсы, глянь, с тех пор не иначе.

— Железная обувка! Каши, видать, давно просят, а костыль как-никак еще всунешь… коль не во что.

Откуда-то с боку дохнуло влажной прохладой, раздался сырой постук первых, рассыпчатых звонко, дождевых капель. Еще с утра было ясно, солнечно, а как за полдень налетела сплошная серая наволочь, затянула по-осеннему небо… И вот, наконец, пошел дождь.

— Неужто и я тут? — вдруг опять еле слышно спросил Витька. — И-и… с концами?

И на его лице впервые вот так, явственно, предстала перед Игнатом вся зыбкая неуверенность земного существования. Еще вчера, казалось, ты был кумир, любимец, классный герой, еще вчера, казалось, весь мир твой и для тебя… А остался лишь тут, спустился на четыре каменные ступеньки под землю «туды»…

Не раз это и прежде происходило на глазах у Игната в их тиши провинциальной и мирной привычно. Не раз происходило, но было тогда как-то далёко, обыденно и… тоже! — тоже как-то привычно… Привычно, как вечер, как ночь, как сводки привычные по утрам с далёких фронтов планетной повседневности — сегодня там столько человек, а завтра…

Но Витька… он ведь не был «где-то там и далёко».

Он был другом. Он был лучшим другом с едва памятных лет. Он будто всегда был рядом.

Когда, как они подружились?

То же спросить, когда ты впервые выбежал на улицу, выудил своего первого окунька, забил свой самый первый гол… Сколько у них вместе было этого первого, первого и навсегда, первого земного…

А сколько, казалось, еще будет… И земного, и даже космического.

Глава третья Как поступить, как поступить…

1 «Можно сражаться, можно…»

Игнат не раз думал, что бы и сам делал на месте друга.

— А что если тебе попробовать в физкультурный? — предложил однажды вариант, который казался ему наиболее оптимальным.

— Попробовать?! — в ответ Витька заговорил в полный голос, полыхнувши в мгновенье багрово. — Вот попробовать-то можно, пожал-ста, как раз здесь и нет ни малейшей проблемы. Пожал-ста, хоть завтра в Москву на Ленинские горы!.. Хоть ты завтра гони на заход документы, только знаешь, что мне днями на выпускной математике конкретно сказали?.. Тебе, хлопче, всего и есть что одна дорожка прямая, в фабзай наш колхозный, на тракторист-машинисты широкого профиля! Так по мне лучше, знаешь…

— А там как раз математика и не надо. Там специализация главное. Бег, гимнастика, плавание… плюс история и сочинение… Ты подумай.

Спортом Витька давно занимался, не только хоккеем. Имел разряд по бегу, на турнике вертел запросто «солнце», да и плавать он, как и всякий природный неманец умел великолепно. И читать он любил, был парень начитанный, как раз по истории учителя ему не раз ставили хорошие отметки.

Специальность в то время тоже можно было без труда подобрать не особо дефицитную. На многие специальности тогда были небольшие конкурсы, а на некоторые даже недобор — вымучил, то есть, хоть как-нибудь свои трояки, и полный вперед, за дипломом.

А диплом есть диплом:

— Был бы диплом, а к нему уже все приложится! — рассуждали так многие, выглядывая, где бы попроще проскочить.

Игнат тоже говорил:

— Тебе что сейчас?.. Вырваться! — вырваться главное. А то год, считай, до армии, так за год тут, конечно… Пить не будешь, так от скуки ласты склеишь.

Вот только сочинение.

Не очень-то получалось у Витьки гладко расписать свои мысли на листке бумаги, а ведь есть еще и ошибки. С диктантами у него всегда были большие проблемы.

И, все-таки… все-таки.

А если так вот подумать: одно сочинение.

— Можно сражаться, можно! — убеждал Игнат друга. — Целый месяц у тебя, тридцать дней. И ночей подвязку прихватишь, коли… Коли мало покажется.

2 Джинсовые зубы

В начале июля поселковая молодежь «кавалерского» возраста разделилась на две совершенно разные группы, абитуриенты и все остальные. Первые засели яростно за учебники и на некоторое время, словно исчезли из поселка, зато понаехали отпускники и студенты на каникулы. А тут еще приехал Антон, и начались его легендарные танцевальные вечера, которые на два коротеньких летних месяца вернули те совсем недавние времена, когда кипела-бурлила жизнь в их маленьком поселке.

Как азартный игрок во время игры, так и Антон, казалось, забывал обо всем, как только брал в руки свою серебристую шестиструнку-гитару. И как выдерживал он, «мальчуган остроплечий» с виду такие марафонские концерты, в августе почти ежедневные и до самого рассвета?

— А шеф?.. Пять капель! — словно в помощь предлагали ему порой коллеги-музыканты. — Для допинга.

— Не-а, мальцы, я за честный спорт! — только улыбался он в ответ.

И снова кричал, наморщив лоб, уже серьезно:

— Пашка, ми-септ! ми-септ, подсекаешь?.. Тогда поехали заново.

И вот что еще удивляло некоторых:

— Интересный он товарищ, приятель ваш! — говорила однажды Юля. — С вечера до утра теперь танцы, с вечера до утра он там. А ты видел когда-нибудь, чтобы он сам танцевал? Хоть разик?

Она говорила и спрашивала так, словно этот вопрос уже не раз и с живым интересом обсуждался среди девичьей половины поселка.

— Был бы сам ни то, ни се, да что-то с чем-то… А то ведь симпатичный парень, многие скажут! — прибавила она.

Прежде Игнат как-то не обращал внимания. Но теперь, напрягши память, он и впрямь уверился, что еще ни разу не видел в ДК Антона танцующим.

— Он же с ансамблем все время… С ансамблем всегда своим, когда ему? — попытался объяснить, но не совсем уверенно.

— А другие музыканты? — махнула с усмешкой тоненькой ручкой Юля. — Эти ведь еще как поспевают!

— Так что, если музыкант, так обязательно за всеми поспеть нужно? Так ведь выходит, по-твоему? А может просто дама сердца у человека в городе или…

— Но ведь не до такой же степени. Чтобы даже на танец не пригласить! — и Юлька недоумевала по-прежнему, словно негодуя даже.

«Ну да, сначала… сначала пригласи, потом заговори, потом… А потом и так далее, и само собой разумеется!» — только улыбнулся про себя на ее слова Игнат.

Но вслух он ничего не сказал.

— Тут загадка какая-то, — дивилась не раз его подружка и впоследствии. — Спросил бы как-нибудь.

Спросил бы!

Как спросить? — лишь несколько раз говорил Игнат с Антоном, и разговоры эти очень скоро сходили в одно, превращаясь всякий раз в монолог непрерывный на одну ту же тему: «Соло, бас, бюстер, битлы, роллинги…»

Юля назвала Антона «приятель ваш», да только вряд ли это было именно так. Между ним и посельчанами всегда была та характерная неодолимая дистанция, вследствие которой никто так и не смог назвать его ни своим другом, ни даже приятелем.

В одном из двух сквериков, что на центральной площади была небольшая дощатая беседка. Вечерами в те дни, когда в ДК не было танцев, там собирались парни в тесный приятельский кружок. И словно сам центр его вскоре перемещался именно в тот самый уголок, куда, едва поздоровавшись, присаживался скромно «маэстро»…

В беседке частенько и допоздна травили анекдоты. У Антона они тоже были весьма своеобразными, с некой особой интеллигентской спецификой. Поведал он их немало, но запомнился Игнату почему-то только единственный, вот этот:

«Прибегает грузин к стоматологу.

— Да-арагой, зубы нада! Срочна!

— И что, командир, ставить будем? Железо, пластмассу, золото?

— Паслушай, да-арагой, какой жэлеза, какой золата? Что я — бе-эдный?.. Став джинсовые!»

Во все времена и на всех наших просторах были и есть некоторые особые предметы, непременные атрибуты поначалу элитной, а затем вдогонку за ней и обычной массовой публики. В эпоху развитого социализма в роли такой вот конкретной атрибутики «простого человеческого счастья» выступал известный триумвират «квартира-машина-дача», а также фирменные американские джинсы.

Это сейчас сия одежка и для бомжа не роскошь, одежка рабочая, повседневка походная, а вот в те времена… В те времена джинсы «фирмовые штатовские» и действительно являлись предметом необычайно важным для советского народа. «Доставали» их у подпольных коммерсантов за рубли недоступные многим, изыскивали, часто копили годами, во всем себе отказывая… Зато после! — после расхаживали победно везде и всюду, щеголяя в ресторане и даже театре, поглядывая свысока на всех прочих — тех, что лишь в простеньких «нашенских штониках»…

* * *

Мерседес-коттедж-мобильник… самолет-дворец-вилла на Канарах.

Атрибутика счастья сегодня иная, а вот формула… Будем иными, будет и формула, вот только поверить в это, пожалуй, еще труднее, чем в эпоху развитого социализма.

3 Смех и слезы

Витька также вечерком иногда забегал в беседку, чтобы «хоть чуть-чуть отдохнуть от науки».

— Маэстро ваш… как нет его, вроде, одна компания! — заметил он так однажды. — А как прибыл, так сразу он и все остальные…

Неспроста ведь Витька именно так выразился: маэстро ваш. Не для Витьки теперь были танцы. Вера — душа любого дела; поверив, пусть совсем немножко вначале, он и в ДК теперь забегал лишь изредка.

Есть такой оригинальный жанр театрального искусства, спектакль-монолог. Там единственный актер и целый зал зрителей; теперь же порой Игнат наблюдал нечто совершенно противоположное. Будто масса талантливейших актеров вокруг правдиво, искренне, ярко разыгрывали этот свой незабвенный спектакль, а из уголка неотрывно, тоскливо взирал на него лишь один-единственный зритель…

— Балдеем? — воскликнул в сердцах Витька однажды. — И я тоже… балдею!

— Ну, так говорил же? — не смог удержаться Игнат, чтобы не припомнить другу его любимейшую школьную присказку. — Что ж и сейчас-то…

— Смейся, смейся! — закивал тот час на это головой Витька вырази-тельно, с каким-то прищуром особенным, хоть Игнат вовсе и не думал смеяться.

Он лишь улыбнулся невольно и чуть заметно. Рядом, его рука на плечике, приютилась, поглядывая на друзей и на зал, такая миловидная в синеватом полумраке смуглая Юлька.

— Погодите, голуби! — глядя с тоской на обоих, выговорил Витька уже как бы и мстительно. — Подождите… И самим всего годок остался, по-смотрю я тогда.

— Х-ха, ты уже точь-точь как классуха наша! — теперь и впрямь от души рассмеялся Игнат. — Тоже, погодите годок да подождите чуток.

— Вот и слушай… пока не поздно.

— Что ж сам-то не слушал?

С какой-то совсем несвойственной ему грустновато-усталой ус-мешкой Витька только кивал головой в ответ.

— Зато, наверно, давно на память все выучил? — вдруг стрельнула ему в лицо лукаво своими карими глазками Юлька.

— На па-а-мять… Ну ты и скажешь, на память… Абзац ведь получается, братцы, мучишь-мучишь науку эту, а толку! — мотнул го-ловой в ответ Витька как-то и вовсе отчаянно. — И подумать страх, экзамены, аудитория… Эх, как не наелся, видать, так уж не налижешься досыта, такая вот видится сказка вдали… Как поступить, как поступить, братцы… Одна лишь надежда моя единственная, на нее… на удачу родимую! — далее он уже говорил с передышкой, вразброс и растерянно, словно выгружая в ответ неуклюжие рваные фразы.

А вокруг!

Вновь синеватые сумерки зала, казалось, уже не могли вместить-втиснуть еще больше народа. Слева возле стены плотными кружками расположились парни; девчата в рядок напротив. В уголках и возле окон приютились парочки.

— Танец взаимного приглашения! — снова кричит улыбчиво на весь зал Антон, и снова так трепетно возносит душу его любимая:

За рекой калина красная,

Налитая соком,

Обожгла ты руки белые

Золотой осокой…

Сладостной грустью манит переливчатый звон серебристых ак-кордов. Кружат пары. Мельтешат вперемешку искрометные пестрые блики, переливистая пышная феерия! — так близко она, рядом… и так далеко бесконечно.

В золотой осоке прячутся

И дожди, и солнце…

Ой, кому-то нынче плачется,

А кому — смеется…

— Лето, лето… Ну и лето, ребятки, мне нынче выдалось, — шептал рядом едва слышно Витька, неотрывно взирая в зал. — Сколько жить, столько помнить буду.

— И нам… не забыть.

— Мне бы… мне бы вот так, да не забыть!

Начав по-прежнему едва слышно и вдумчиво, Витька вдруг резко добавил силы в голосе, закончил с ударением четким на последних словах. Затем перевел взгляд медленно, и уже как-то более внимательно глянул на парочку.

— А ты? — подмигнул совершенно неожиданно со знакомой своей лукавой хитринкой. — Как там выходит… поэты? Говоришь, поэты придумали?

— Поэты, поэты…, - словно согласился с ним поспешно и тот час Игнат.

4 «Двухтысячный год»

«На нее лишь теперь моя надежда единственная, на удачу родимую!» — говорил так Витька друзьям при встречах и впоследствии, однако у него была вовсе не та сугубо фаталистическая натура, чтобы полагаться в делах на одни лишь капризы удачи. Где-то недельки за две до вступительных он повез документы в приемную и вернулся назад отнюдь не с пустыми руками. Привез с собой целый комплект крохотных, размером в ладошку толстеньких книжечек; все они очень удобно раскладывались в гармошку, на каждом листике был отдельный вопрос с самым главным по пунктам.

— И где ж ты надыбал такое? — глянувши мельком, поинтересовался Игнат.

— А-а, мужик вертелся у корпуса… Лысоватый, в очках, весь из себя как профессор… По трояку всего, а класс!.. Ведь класс, скажи, шпоры?

И даже в эпоху развитого социализма нельзя было обойтись без ком-мерсантов. Тихонько, с оглядками выползали они из темных уголков там, где только запахло «наваром»…

Витька пронумеровал странички, усовершенствовал также выходной костюм. Пришил маленький тряпичный карманчик на самом удобном месте. Каждый день просматривал мелко исписанные странички, как цирковой фокусник тренировался отыскивать нужный вопрос на ощупь. Все это явно придавало ему уверенности, возвращало, хоть и ненадолго, такое обычное ранее, беззаботное настроение.

— Хочешь байку новую? — спросил он однажды. — Вчера на речке подслушал.

Вечерами он теперь каждый день бегал на стадион и речку, тренировался в беге и плавании.

— Давай, молоти! — усмехнулся Игнат.

— Значит так… Двухтысячный год… Школа.

Учитель спрашивает на уроке истории: «Кто такой Брежнев Леонид Ильич?»

Ученик в ответ: «Мелкий политический деятель эпохи Аллы Пугачевой!»

И на этом месте, словно выставляя тем самым завершающую точку, Витька рассмеялся таким же коротким, как и его анекдот, отрывистым смехом.

Игнат хохотнул также, но больше из уважения к другу. А если уж по правде сказать, анекдот этот тогда показался ему и совсем не смешным. Когда миллионы каждый день со всех газетных страниц и телеэкранов, словно наперегонки поспешали по эффективнее выразить «мудрому вождю и верному ленинцу свою признательность лично», а эпоха Аллы Борисовны еще по-настоящему не наступила — даже и не верилось тогда, что когда-нибудь и всерьез сможет реализоваться нечто подобное.

— А вот еще! — продолжая смеяться, продолжал Витька далее. — Знаешь, как новую водку расшифровали?

— Это которую?

— «Колос».

— Не-а… как это?

— Слушай.

И после коротенькой паузы Витька продекламировал протяжно и звонко:

— «Косыгин-Останови-Леньку-Обнаглел-Сволочь!»

Здесь необходимо пояснить, что в эпоху развитого социализма цены были постоянными абсолютно на все за исключением вина и водки. И то цену повышали вовсе не так тривиально, как теперь, просто, положим, подняли и все. Нет, первым делом обязательно меняли этикетку. Именно вот такое волнующее событие, затронувшее сердито за живое каждого советского человека и фольклорно породившее вот такую, весьма грубоватую расшифровку произошло тогда совсем недавно. В магазинах появилось одновременно сразу две новые этикетки, «Нива» и «Колос».

Посмеявшись вдоволь, Витька вдруг вновь стал очень серьезным.

— Эх, как поступить, как поступить, — завздыхал снова раз за разом мучительно. — Как поступить, братцы… неделька всего лишь и… час пик! Кто я… или что я буду через ту недельку с малым?

* * *

Уехал он, не попрощавшись.

Все абитуриенты отъезжали на вступительные одинаково незаметно. Вот только домой они возвращались совершенно по-разному.

Глава четвертая В начале августа

Вступительные экзамены тогда проходили во всех учебных заведениях одновременно и в два потока. Первый с начала августа и по десятое число, второй соответственно с десятого и по двадцатое. Можно было, правда, попробовать и раньше, попытать счастья в одном из престижных московских институтов, а в случае неудачи еще успеть перекинуть документы… Но поступить, например, в МГУ… Вряд ли кто-нибудь из посельчан даже пытался когда-либо сделать это. Так что, по сути, здесь решала одна-единственная попытка.

Экзамены, экзамены…

Множество их пришлось пережить Игнату впоследствии, и не раз наблюдал он удивительное проявление тех характерных необъяснимостей, хорошо известных каждому, кто сдал хотя бы одну сессию. Когда, например, ты с грехом пополам подготовился, молишься назавтра хоть того троячка несчастного выловить, а повалила вдруг валом удача холявная, пруха… И наоборот.

Первые победители появились в поселке уже спустя несколько августовских дней: медалистам достаточно было сдать на «пять» только первый профильный экзамен. Словно вынырнули они, счастливцы, откуда-то разом, и теперь их видели повсюду и вместе… Одновременно поползли слухи и про первых неудачников:

— Лесничего хлопец… Слышь, цвайман с порога?

— Слышал такое.

— Так может и видел?

— Х-ха, теперь ты его не скоро увидишь!

* * *

Отгремела тревожно короткими грозовыми ливнями первая неделя августа.

И вновь запарило жарко, но не по-июльски с родниковой ясною синью бездонного неба, с ослепительной гаммой огнистого солнца, а как-то душно и вяло. Добела полинявшее, с поволокою блеклое небо теперь подслеповато плавило размытое солнце в нерасторопное сонное пятнышко, что из последних сил едва-едва доплывало до самой окраины леса.

— Ну и засоха сёлета, людцы! — поговаривали самые старые жители поселка. — И коли оно было?

Приветливым розовым вечерком присаживались они на знакомой завалинке в задушевный степенный кружок.

— И коли оно так? Ты хоть припомнишь, Иване?

— А як Костик за Неман у сваты шугал? Напрямки, в одних ботах да лугом…

— Чей-то Костик?

— Агрономчин…

— А-а, так то Михеевич! Что сын начальником важным у Киеве… Так то, видать, ище до германца было?

— До германца… до кайзера… А сам ты с которого будешь?

— Я?… я-то с пятого.

— О-о, так ты еще мальчо совсем проть мяне… И где ж те упомнить… От-то было и лето!

* * *

После парного лёскота громогласых обильных дождей в знаменитой принеманской пуще необычайно высыпали грибы. Носили лукошками, корзинами, ведрами, на целый день компаниями дружными выбирались в лес на решетчатых тряских повозках. В сырой гулкой утренней тиши непрестанно звенело в луговом непроглядном тумане — и так до самой окраинной плотной фаланги вековых коренастых дубов:

— Эй, водила, не спи! Погоняй хоть трошко пугой.

— Ну и неча спешить, еще и те грибы не доспели.

— Ага, не доспели… А в лесе том уже, як на базаре.

— Не боись… Такой порой хоть наночь едь — и всякому с гаком!

И вправду, хватало «с гаком» и всем.

На сыроежки-свинушки и нечто подобное даже не смотрели. Из корзины горделиво выглядывал великопышный мосластый боровик, продолговатый краснощекий белоног-подосиновик… И подберезовик красил — подберезовики в то лето были, как на подбор крепкие, здоровые, боровикастые.

* * *

В начале августа они встречались уже каждый вечер. И каждый раз, когда была пора прощаться, бесконечно долго стояли у калитки, тесно прижавшись в бархатистом покрове нежной, ласковой, августовской ночи.

— Игнат… ну пора… пора уже, — снова неслышно шептала она, и снова лишь теснее прижимаясь к нему.

И он отзывался неслышно, как во флюидном полусне:

— Пойдем… скоро… сейчас… скоро.

Где-то совсем близко были ее горячие губы… и чуткий отзыв ладошки, и ландыш хмельной шелковистых волос… и теплота, и созвучье как единого тела.

Застенчивый августовский ветер шелестел лениво крупным листом молодых придорожных каштанов. Любопытные небесные глазки уже сонно мерцали белесой усталой дымкой, все ясней проступали непроглядные ночью пустынные дали…

— Игнат… Игнатик… сейчас мама опять покличет.

— Скоро… пойдем. Пойдем… скоро.

— Светает уже… Тетки заре пойдут к коровам.

— Пойдут… пойдем… — шептал он как эхо. — Тетки…

И вдруг пробуждался словно:

— Тетки?.. Пора! Я… я пошел.

Он отрывался решительным волевым движением, ступал несколько раз порывисто… Но не мог не оглянуться — она в тот же миг! — и в тот же миг была снова в его объятиях.

На восходе начинал отчетливо розоветь далекий небосклон. Все чаще бесцеремонно и рьяно заливались, пробудившиеся сполохом, хриповатые певуны. Во дворах по соседству были слышны первые домашние стуки.

Поселок просыпался.

Неприметно, стремительно, сладостно пролетали незабываемые минутки бирюзового лета… И одно лишь изредка импульсным отблеском, словно сквозь сон: «Витька… час пик!»

Глава пятая Прощай, бирюзовое лето!

1 Земля, вода, пространство, небо…

Ясное росистое утро.

Алая полоска зари на лесистом небосклоне, молочный дымчатый туман во влажных ложбинах, над спящей рекой, над камышовыми старицами. Мягкие стылые застенчивые вздохи недалекой уже осени.

Игнат с двумя ореховыми удочками и легким алюминиевым бидончиком выходит неспешно на пожухлый, иссушенный обильным солнцем луг знакомой, утоптанной стежкой.

— Привет, гулёна!

Там его ожидает нетерпеливо Витька. Живо здоровается за руку, перекидывая ловко в другую свои нехитрые рыболовные снасти. Сверкает, искрится в глазах знакомая лукавая искорка:

— И давно она отпустила? Или не поспел еще в хату, схватил только уды?

— Нетушки, я сегодня пораньше отпросился! — отвечает сонно Игнат. — Ради такого хорошего дельца… С полночки еще, коли и не надто развиднело.

Отвечает, зевая, с коротеньким добродушным смешком. И, словно сбросив тем самым последние прилипчивые обрывки сна, спрашивает уже бодро, энергично:

— Так что, студент?.. Будет сегодня удача? Не всю в боях тамошних кинул?

Широко, белозубо улыбается в ответ Витька. Так он улыбается уже с неделю после своего триумфального возвращения и все рассказывает, рассказывает… И всем вместе, и каждому из посельчан в отдельности. Нет теперь ни единого человечка во всей округе, кто не знал бы почти наизусть о его волнительных приключениях на вступительных и не слышал еще о «гениальной» его идее.

— Куда двинем? — уточняет Игнат. — В Железный?

Все с той же широкой улыбкой Витька кивает головой. Это их любимое место.

Парни впервые за лето выбрались «на щупака».

Был самый сезон, и не потому вовсе, что в другое время щука, зубастая прожорливая хищница не очень-то интересовалась живцами. В этом деле как известно, пескарь голова, да только попробуй-ка сначала выловить того самого пескаря, например, весной в мае, когда даже верховодку, рыбешку шуструю и даже на горох не особо приманишь. И что за живец верховодка? — не живуча, губка тоненькая, поплавок с грузилом свинцовым едва тащит; всунется дура с испугу в густую водяную поросль или та же щука в азарте едва ухватит за жиденький хвост — только потянешь упруго удилище, как уже пусто на полегчавшем крючке.

Весной мальчишки вот что делали. Брали длинное метра в три широкое марлевое полотно, двое держали по бокам, а третий загонял. Только так и удавалось добыть немного подходящей рыбешки в студеной воде на речном мелководье.

Зато в конце августа лепота! — только успевай забрасывать упругого мясистого червячка-«цыгана», с пологого песчаного берега. Лишь полчасика прошло, а у парней в серебристых бидончиках уже кишмя кишели губастые живучие верткие пескари.

По старому бревенчатому мосту перешли на противоположный берег реки. Справа за мостом Неман с полкилометра как линейкой ровняли, но затем он резко, чуть не под прямым углом заворачивал влево, и дальше снова была равнина. Парни двигались наискосок, словно по гипотенузе гигантского травяного треугольника, в азарте спешно ступая тяжкими, набрякшими обильной утренней росой кедами по узенькой луговой тропке. Миновали протяжную, заросшую низкой осокой, подковообразную старицу; их, очень схожих, по всему лугу изогнутыми камышовыми озерцами синело множество. Некоторые, наиболее крупные, даже имели свое название: Затока, Старый Неман, Камыши, Синевица…

Вначале замаячил неровной кромкой дальний пологий берег реки, там густым невысоким лозняком изумрудно курчавился бугорчатый песчаный пляж. С ближней же стороны, иссушенный небывало жарким летом, жухлотравый берег обрывался внезапно вертикальным, в три роста, прямым пепельно-серым дерновым отвесом, и лишь возле самой воды белела тоненькая полоска заливного суглинка. А дальше черная глубь, полшага и с головой.

Из земли здесь во многих местах проступала ноздреватая ржавая россыпь железной руды, оттого и название это пошло — Железный Берег.

Парни застыли в нескольких метрах от береговой кромки, начали осторожно разматывать удочки.

— Глянь… гляди, какая барракуда плехнула! — толканул тихонько приятеля в бок Витька.

По идеально гладкой водяной поверхности разошлись с гулким пле-ском валкие круговые расплывы.

— Видал, как хвостом?

— Наша будет!

— Тс-с… накаркаешь.

Осторожно закинули удочки. Стараясь не высовывать голову за тонкий краешек дернового карнизика, медленно повели шаткие поплавки вдоль иссохшего, загрубелого берега.

Друзья давно не признавали никаких прочих разновидностей рыбалки, только на живца. Да и что такое, скажем, ловля на горох, хлебный мякиш или отварную картошку? — нырнул молниеносно поплавок-бусинка в речную глубь, не спи, подсекай скорей, тащи добычу на берег… и мелочишку! Мелочишку костлявую, вернее всего.

А на щуку и удилище специальное — могучее, тяжкое. Леска, поплавок какие! Долбанет стрелой вниз такой вот бочковатый поплавок хищница-рыбина — вздрогнешь тот час же, напрягшись отчаянно, как борец-олимпиец перед решающей схваткой.

— Потянула! — вскрикивает рядом вполголоса Витька.

Белый пенопластовый поплавок его вдруг исчез моментально в мутноватой водной глуби.

— Зацеп, может?

— Сча-ас… поглядим.

Витька плавно пробует подтянуть невидимый в толще воды поплавок ближе к поверхности… и едва не выпускает удилище! — так стремительно, струнчато, звонко заскользила тугая леска на самую середину реки.

— Зацеп… скажешь!

— На бок, на бок его заворачивай! — шепчет Игнат. — Сорвет живца.

Раз-другой Витька неторопливо, жестко подтягивает на себя круто согнувшееся, неподатливое ореховое удилище. Наконец, вздрагивая мелко узловатым кончиком, оно перекошенной гибкой дугой застывает неподвижно в покрасневшей руке. Теперь уже прекрасно видно, как переливистой тенью мелко дрожит в темноватой глуби расплывчатый зайчик затонувшего поплавка.

Что так упруго ворочается в таинственной водяной толще?

Щука, судак, жерег?

Или же сам полновластный хозяин здешних вод, неповоротливая колода-сом? — двухпудовых головастых сомов тогда не раз вылавливали в Немане.

А может, как раз, и случай обратный? — мелочь колючая, окунек-недокормышек?.. И такое бывало, не раз полосатый задира, которого и на червячка крохотного выудить запросто, тянул поплавок огромный вместе с грузилом свинцовым прямо как барракуда настоящая.

И когда, когда, наконец, хищница-рыбина заглотнет наживку?

Через минуту?… две?.. пять?

А ведь так задорит не удержаться, подсечь разом, рвануть, выбросить одним махом на берег! — и тоже дать «маху», вырвать пустой уныло крючок из промелькнувшей мгновенно, зубасто ощеренной пасти.

Только у Витьки щука почти никогда не срывалась. Может, ему просто фартило, но сам он объяснял это именно тем, что изобрел свой собственный «фирменный» способ подсечки. И в доказательство неоспоримое демонстрировал частенько огромный стальной крючок, ко-торый почему-то неизменно оказывался в самой середине узкорылой щучьей губы, а не сбоку, как обычно.

Неподвижно, терпеливо застыл Витька… напрягшись, вздрагивая мелко, дразнит тоненький кончик его удилища… расплывчатым белесым зайчиком манит, мелко дрожит в глубине поплавок.

Наконец, струнчатая леска снова решительно, но на сей раз куда более плавно заскользила на середину реки.

— Потащила! — чуть слышно бросает Витька. — Пора.

Несколько быстрых неуловимых движений, затем он наклоняет резко удилище вниз и в сторону. Глядя неотрывно, пристально в темную толщу воды, начинает неторопливо, настойчиво подтягивать к себе непослушную рыбину. Пестрая темно-зеленая хищница отчаянно рвется, лупит пружинисто изо всех сил хвостом, выгибается жесткой вертлявой подковой, поблескивая желтоватым низом… Но Витька спокоен, расчетлив, он уверен непоколебимо в своем знаменитом «фирменном» способе.

Он никогда не бросается стремглав на добычу, не спешит поскорей снять ее с крючка. Удилище в руке, щука на крючке — так демонстративно, торжественно шествует он к своему победно блистающему на солнце, серебристому бидончику.

— Ладная штучка!

— Кэгэ на полтора потянет, — на глазок с легкой завистью в голосе взвешивает Игнат. — Начало положено.

Незаметно прошло время.

Бледное томное солнышко справно закончило ровно половинку своей привычной ежедневной работы и, словно заслужив тем самым коротенький полуденный отдых, заступило легонько за продолговатое облачко, чтобы вскоре вновь еще более старательно продолжить свое извечное круговое путешествие. Припаривало. Пышущая приторным жаром, лиловая поволока на восточной окраине неба обещала скорый грозовой ливень.

За утро Витька успел вытащить на берег еще две «ладненьких». Два полосатых щучьих хвоста бодро торчали и из алюминиевого бидончика рядом.

— Чувствую, скоро дождь лупанет! — говорил довольный донельзя удачной рыбалкой Игнат. — Скупнемся?

Секунды — и они уже в одних плавках. Витька отбежал резво метров на двадцать от берега, с разбега прямым «солдатиком» звонко плеснул с отвесного выступа.

— Эй ты, тельмеха, хорош! — слышалось вскоре уже с самой середины. — А я погнал прямиком, до поворота.

Но Игнат любил по крупице мельчайшей, всласть, в отраду погружать жарко нагретое солнцем тело в кристальную речную прохладу. Приостанавливаться как бы несмело, ощущая на ступнях щекотливые прикосновения любопытных мальков, в упоении благостном вбирая без устали лучистый божественный дар… И вдруг одним махом с головою вонзиться в студено-струистые воды.

Тут в Железном была самая глубь. Не раз лучшие пловцы пытались достать дно с тяжелым камнем, но всегда не хватало воздуха, нестерпимо покалывало в ушах. Лишь метрах в ста по течению обрывистый берег постепенно переходил в пологий, заросший вгустую пожелтевшей осокой, кустистым крапивным лозняком. Постепенно и мельчало. Теперь было очень просто достать бархатистое песчаное ровное дно.

Легким размашистым кролем парни стремительно проскочили глубь, стишили ход накатистым брассом.

— Вчера чувиха была на танцах новая! — слегка запыхавшись, рассказывал отрывисто Витька. — Делова-ая… Генка-Артист сунулся, а она: «Дяр-ревня ты, в город переодетая!» — такой облом, наржались.

— А он?

— Да что он! Вот если бы она… была одна да на всем белом свете.

Друзья помолчали.

— Про Юлю… он тебе ничего не рассказывал? — спросил вдруг Игнат.

— Не-а… а ты… ты все думаешь?

Игнат не ответил, и далее плыли уже в молчании, скользя с наслаждением в уютной речной прохладе. Но это была лишь та знакомая, привычная с малых лет каждому природному неманцу, шелковистая мягко прохлада. Недавно Игнат испытал нечто совершенно иное, почти фантастическое.

Резко выбросив руки вверх, он приподнялся до пояса над убегающей водной гладью, молниеносно скользнул вертикально на дно. Прикоснулся едва толстым пальцем ноги песка, теперь было роста полтора глубины, не более. Теперь было точь-в-точь, как тогда в первый раз, в самом начале этого незабываемого лета.

Он нырнул снова, достал легко руками дно, вьюном выкрутился на ноги в бурлящей водяной толще. Оттолкнувшись упруго от дна, торпедой выстрелил до пояса в налитое звонкими брызгами, воздушное пространство — словно взлетел невесомо на блистающий небесный купол! Взлетел — и снова обрушился, снова торпедой взлетел — и снова камнем обрушился вниз…

Земля, вода, пространство, небо!… земля, вода, пространство, небо!.. Вновь и вновь, вновь и вновь, и вдруг неуловимый миг — и полузабытье, нирвана, лишь четыре стихии и он, слитые во что-то родное, единое, вечное…

2 Гениальная идея

Словно в честь их, счастливых победителей оставшиеся августовские дни объявили в ДК подряд праздничными, и танцевальные вечера теперь были каждый день и до самого рассвета.

Витька не пропускал ни одного вечера, но теперь казалось, что как раз сами танцы его не очень-то и интересуют. Он даже располагался где-нибудь в уголке и спиной к залу среди таких же, как и сам торжествующих победителей и внимательных слушателей. Теперь он рассказывал и рассказывал нескончаемо, а со стороны можно было только видеть, как энергично взлетают и дергаются время от времени его руки, подчеркивая весьма выразительно кульминационность отдельных моментов.

— За спецуху я ведь не сильно мандражил, — так уверенно начинал он всегда, и как легко было ему сейчас признаться в этом! — На прикидках был приличный запас, ну и нормалюк, по самому максу сработал. На пятаки, одним словом, по высшему баллу проехало…. А на истории! — братцы мои, такая холява… Открываю билетик, а там Великая Октябрьская, ее роль во всемирной истории и т. д… Так ведь и без подготовки мог бы запросто, так вот с ходу, братишки, и мог без проблем отстреляться… Как на зубок вдыхаря отскочило, ведь с первого класса только и слышишь, и видишь в кино… А в скольких книжках об этом читаешь!

Дальше едем, второй вопрос. Сталинградская битва. Тот же! — считай, тот же случай, ребята. Снова, скажу вам, одних только книжек военных немеряно читано, а сколько фильмов военных смотрел… Сталинград!.. Начало коренного перелома в Великой Отечественной, котел-окружение, триста тысяч фрицев в плен, фельдмаршал Паулюс… Короче, на славу и здесь, на пятак, по высшему баллу железно проехал бы, да вот только уже на дополнительных вопросах немножко подвис… Но и четыре балла, ребята, мне, в принципе — то что и доктор в рецепт прописал!

Здесь на сияющее, словно отполированное гладко удачей, улыбающееся лицо рассказчика неизменно ложился гнетущий, в легких морщинках, явственный оттенок тревоги:

— Сочинение осталось. Одно сочинение, последний экзамен… какой экзамен! А я ведь, честно признаюсь, братцы, только на одну историю и налегал в июле круто. А литературу… литературу так… в общем, сейчас можно прямо сказать, одни картинки и глянул… Ай, думаю, все равно, что толку за двумя зайцами гнаться! Сказано было, коль не наелся, так разве налижешься досыта?.. Одним словом, на свободную тему была одна-единственная надежда моя… Сочиню! — сочиню ж, думаю, за целых полдня я хоть что-нибудь.

Только сижу-сижу я в аудитории… Минутки шустренько бегут одна за одной, да одна за другой, а листик письменный… листик этот самый передо мной он как был, так и есть что снежок белый… Бегут-бегут дальше минутки, мелькают до ужаса шустренько, и так вот незаметно в напрягах умственных час-второй беспросветно проходит.

«Приплыл ты, Витька, приплыл… и с концами!» — одна, одна только мысль в голове мельтешит, и голый ноль по теме… Пусто-пусто внутри, как в домино той костяшке… И за спиной голос слышу со вздохом понятным, явно мой случай: «Наверно я погиб…», — словно кто-то мысль мою ту единственную как по книжке открытой читает.

А сколько надежд уже было!

Сколько поднялось их, братцы… Ведь начало такое, что и в чудных снах не приснится. Не провали лишь теперь, на троячок зацепись, и абзац, и лафа, и готово… Финиш, триумф, пальцы вверх и качайте студента!

И так мне уж стало… как вдруг — гениальная идея!

Поднимаю руку.

— Что у вас?

— Парта… краска липнется.

(А у них и правда ремонт был недавно).

— Та-ак…

— Газетку можно подстелить?

— Стелите… пожалуйста.

Расстелил я быстренько «Правду», гляжу по верхам… Мама моя, передовица как раз по теме!

И тут, братцы мои, как сошло на меня сразу! Такое, такое писание выдал! Не поверил, сто пудов не поверил бы точно сейчас, что сам и писал… И слова главное! Слова, слова нужные всегда под рукой, ошибок ведь так не насадишь… А закончил я…

И тут у Витьки всегда была пауза, была торжествующая усмешка. Но теперь он улыбался так, как мог улыбаться лишь один он со своей неподражаемой лукавой хитринкой. Улыбался точь-в-точь так, как улыбался совсем недавно, рассказывая Игнату о своих самых выдающихся школьных «импровизациях».

— А закончил я, братцы, так: «Спасибо партии и Леониду Ильичу Брежневу за наше счастливое детство!»

И почему-то казалось, что самая важная решающая идея снизошла к нему именно в самом конце.

— Назавтра бегу в приемную, гляжу списки… Четыре балла!

3 Лариса-Горлопан

Главным начальством в ДК была девушка высокая, рыжеволосая пышно, с большими синими глазами. Она была круглолица, румяна, и уже по-женски «в теле», хоть ей было тогда лишь немногим за двадцать. Всегда казалось, будто она чем-то недовольна, а ее верхняя пухленькая губка имела какой-то оригинальный заносчивый выгиб наподобие того, когда хочется сказать «фе!» — или что-нибудь вроде этого.

Сразу же по приезду в поселок она с энтузиазмом молодого специалиста попыталась организовать здесь театральный кружок, по-хожий на тот, что был в ее родном институте, и который в мечтах ее радужных превращался вскоре в знаменитый народный театр. Вывесила даже написанную от руки «шариком» пригласительную афишку на специально предназначенной для этого поселковой доске объявлений; доска эта почему-то представляла собой небольшую бочку, крашеную в синий цвет, воздетую на короткий толстый шест и вкопанную на Пьяном углу.

— Хорош те, Микола, чернило жрать, рви в артисты! — на целую неделю хватило смеха и шуток у развеселой постоянки Пьяного.

— Артистов тут и без меня велька… Вон Петро один чего стоит, вчера целую ночь перед женкой концерты откалывал.

— Зато там тебе и медаль скоро дадуть. На пинжак пришпилишь, головный артист середь нас тогда будешь!

Это еще совсем недавно театральная идея наверняка бы нашла в поселковом ДК свое славное продолжение, но спустя лишь десяток лет после начала в советской стране уже не раз упомянутой урбанизации… На целую неделю хватило шуток и смеха у развеселых постояльцев Пьяного, пожалуй, единственно имевшихся на тот момент в наличии претендентов на артистический кастинг… А потом объявление куда-то исчезло внезапно, оставив после себя на память только несколько крепежных металлических кнопок и обрывные лоскутки бумаги возле них.

Были наверняка у молодой выпускницы еще какие-то порывы традиционного первоначального энтузиазма, какие-то попытки хоть что-нибудь здесь организовать, но Игнат о них уже не знал. Когда же энтузиазм этот первоначальный изрядно притух, то осталось вместо него лишь единственное желание: вырваться! Вырваться да поскорее из этой «глуши».

На это было необходимо разрешение районного начальства, но:

— Мы вас с таким трудом в министерстве выбили, и что ж теперь? Отпусти?… Не-ет, дорогая Лариса Ивановна, будем отрабатывать! Три годика ровненько… как и положено.

И вот теперь она отрабатывала в поселке последний год, то есть добросовестно отворяла и затворяла в нужно время скрипучие двери своего старенького ДК. В случае чего доверяла охотно ключ подружкам, поэтому танцы летом неизменно заканчивались только под утро, и молодежь была ею очень довольна.

Прозвали ее в поселке «Лариса-Горлопан» за оригинальную привычку звучно перекликаться со знакомыми через улицу:

— Анька, ты на пляж? — кричала она приятельнице.

— Ага.

— Очки взяла?

— Какие?

— Синие!

— Взяла.

— Тогда жди, я скоренько!

Кавалера своего у нее здесь не было, видно, очень уж солидно, неприступно выглядела она на свой возраст. Молодые семейные мужчины, вырвавшись в одиночку на часок в клуб, словно по команде оборачивали тот час масляно жирные взгляды ей вслед, неотрывно и молча провожали таким вот образом через весь зал. Но она лишь плавно и строго, неторопливо шествовала в свой кабинет; там обычно и проводила весь вечер в компании, то и дело забегающих пообщаться, многочисленных приятельниц.

Как и Антон, сама она никогда не танцевала, но вот чтобы свести их в пару… Такой даже и мысли не могло ни у кого возникнуть, слишком уж большая нестыковка была и в росте, и в комплекции.

И только на последнем прощальном вечере…

4 Прощальный вечер

Танцевальный вечер этот состоялся в последнее воскресенье августа и стал самым людным и самым торжественным из всех вечеров. Именно тогда на эстраду вдруг вышла она… Она, высокая, статная, пышноволосая! — словно сама королева ДК. Объявляла теперь каждый танец, пела с легендарным теперь ансамблем… и как она пела!

А еще она читала стихи. Одно из стихотворений этих под названием «Бирюзовое лето» навсегда запомнилось Игнату и… а ты… ты не забыла, помнишь?… как из другой галактики, привет тебе.

Витька весь вечер снова улыбался, улыбался так, как теперь он улыбался всегда… И снова рассказывал, рассказывал… И только, когда объявили последний прощальный танец, его улыбка снова на мгновение стала как некогда грустной… Но не устало, счастливо.

— Эх, лето-лето… лето-лето, ребятки, мне в этот год! — еле слышно шептал и шептал рядом он.

Витька…

Куда и как передать привет тебе?

Нет уже Витьки… такого, каким он был. Но он навсегда останется, хоть и другой чуть, наверное. Среди бирюзового лета… он и его гениальная идея.

* * *

Прощай! Среди снегов, среди зимы —

Никто нам лета не вернет…, —

навсегда вливал в сердца Антон свою последнюю, прощальную.

Ты помнишь, плыли в вышине,

И вдруг погасли две звезды…

Но лишь теперь понятно мне

Что это были…

Он не успел закончить, как его подхватило множество рук. Качали, до потолка подбрасывали вместе с неразлучной гитарой, кричали громко в такт, а потом просили, просили… Просили снова приехать следующим летом.

Раскрасневшийся, в джинсовке нараспашку, необычайно усмешливый стоял Антон на эстраде, дыша часто в микрофонную тросточку, и обещал, обещал…

Но широкая магистральная бетонка ушла вскоре далеко за поселок. Не стало больше студентов-практикантов. Никогда больше не приехал и Антон.

Его ансамбль остался, остался его репертуар, его любимые песни. Осталась, наверное, на какое-то время и некая особая частичка его души, и следующим летом танцевальные вечера еще иногда напоминали те самые знаменитые, антоновские… Но уже через год:

— Как там вчера на танцах? — бывало, спросит Игнат.

И снова в ответ лишь короткое:

— Глухо.

* * *

Необычайно жаркое лето закончилось в тот год как-то сразу. Казалось, еще вчера пылкое августовское солнце поливало обильно пожухлые принеманские луговые дали, как вдруг налетела стылая осень с сиверным ветром, с тоскливою россыпью серых промозглых дождей.

Прощай, бирюзовое лето… Прощай беззаботное детство.

Наступил десятый, выпускной.

Книга третья На повороте

Глава первая Отличник

1 Счастливый день

… Класс не дышит, не шелохнется. Единым существом тридцатиглавым застыл он в мертвой и словно дрожащей упруго тиши.

— Так, может… сам кто? Есть у нас сегодня смелые?

Географица Нина Степановна только-только зачитала первый вопрос по домашнему заданию. Затем пытливым взглядом внимательно окинула льняные, русые и чернявые головы, приникшие низко к раскрытым учебникам.

— Ясно, смелых нет… Что ж, буду вызывать.

Синяя чернильная авторучка в ее немолодых уже, крупных, красноватых с мороза пальцах снова вдумчиво двинулась сверху вниз в свое привычное путешествие по пустой журнальной клети… Словно дрожит упруго звенящая мертвая тишь.

— Дз-з-з… дз-з-з, — вдруг и впрямь едва слышно рядышком.

«Муха?» — невольно и тот час мелькает догадка.

Но… откуда?

За белесою росписью широких оконных стекол морозно розовеет январское ясное утро.

— Дз-з-з, — снова слышится тихонько рядышком. — Дз-з-з…

Но теперь! — как выразительно явственны теперь знакомые дурашливые нотки… Лешка!.. Лешка Антольчик.

Сосед по парте, верный гвардеец и добрый приятель. Снова исподтишка дурашливо дзынкнувши, он вроде также неотрывно вглядывается в раскрытый учебник, а сам лишь с усмешливой беззаботно-стью поглядывает на притихший тревожно класс. Как обычно, он и не открывал вчера книгу, да только что ему, начало новой четверти еще… Ну больше одной двойкой, ну меньше… Сколько их было, а сколько еще будет.

— Антольчик! — коротко и решительно обрывает, наконец, затянув-шуюся паузу учительница.

И тот час: «Хг-а-а…», — словно вздохнул с облегчением класс, зашелестел, задвигал, многоруко зашоргал; где-то упал звонко учебник, где-то звучно хлопнула откидная крышка парты.

— Что, молодцы вы мои, вздохнули?.. Так вы вчера и в книжку глядели!

Широко улыбается круглое, накинь лишь платочек — и сразу бабушкино, старческое лицо учительницы. Вот уже за треть века как она с детворой школьной, и кому же не знать, что не до уроков им всегда, и уж тем более не до ее несчастной экономической географии: «Сельское хозяйство Центрального района, пищевая промышленность Волго-Вятского»… Особенно теперь в самом начале четверти, когда еще так мало оценок в журнале, и когда каждый так надеется проскочить на холяву.

Наивная детвора! — один только скорый взгляд на класс, и сразу ясно, кто и с чем пришел сегодня на урок. Понятно, что в каждом классе есть несколько обязательных, прилежных учеников, обычно среди девчат, они всегда хорошо подготовлены, а вот остальные… Любого и запросто можно подловить.

Только… зачем?

— И что ты за учитель такой, если у тебя в классе столько двоечников? — обязательно спросит тогда начальство.

И снова, пусть вначале и не очень строго, но напомнит обязательно: в нашей стране всеобщее среднее образование, и нет плохих учеников, а есть плохой учитель.

По сути, оно логично, правильно. Зачем тратить лишние школьные годы на таких вот, к примеру, антольчиков? Ему ведь все равно твоя экономическая география — что тому волу библейскому да псалмы на уши… И не всем же в конце концов быть инженерами, не всем же и в белом халатике службу нести, надо ведь в жизни кому-то и жижу в хлеву за свиньею прибрать… Жизнь она штука такая! — есть в ней поэзия, есть проза, а есть и «соленые» анекдоты.

Немало разной детворы за долгих тридцать лет прошло через ее учительские руки, и не раз уже приходилось убедиться конкретно, что хорошие и отличные отметки еще совершенно ничего не значат для будущего. Тот же Андрюшка Петровский, например. Тоже когда-то неплохо учился, толковый, казалось, выйдет парень, и спортсмен какой… был. А теперь!.. Перед глазами тот час же представал бурый, косматый, беззубый ободранец.

Рабочий сегодня поболе за иного инженера имеет. Сколько их прежних оболтусов прилично устроилось в столице! Получили квартиры, теперь на выходные молодцами наезжают в поселок. В воскресенье под вечер обязательно встретишь кого-нибудь на автобусной: и сам приберется как на праздник, и жена, и дети… По сторонам теперь посматривает с выси, не без столичной фанаберии, мол: «Эх ты, глушь-провинция!»

— Добрый вечер, Нина Степановна! — поприветствует всегда искренне, радостно, как победитель.

Человек, мол, сами видите. А что тогда говорили…

Так что, правила игры здесь предельно просты. Выставил ему на дорожку свой «законный» трояк в журнальную клеточку, и пусть себе шурует пряменько в рабочий класс. И все бы прекрасно, если бы уж совсем не дебилы… И Нине Степановне тут снова припомнилась та самая дурацкая «эпопея на весь район», что устроил когда-то ей, как классному руководителю, такой именно в точности дебил Зэро.

… Лешка Антольчик, широколицый простоватый парнишка с высоко поднятым на вихры, густоволосым чубом так и сидел неподвижно на своей крайней «камчатке». Застыл истуканом, как влитый, приоткрыв слегка рот, будто его вдруг острым рогом по голове пристукнули.

— Живенько! — понимая прекрасно причины такой медлительности, подогнала учительница строго. — Никак не проснется…

Наконец как-то постарчески уныло скрипнула тесноватая парта, и он, насквозь проржавевшим, несмазанным роботом задвигал неуклюже вперед.

— Дз-з-з! — насмешливо кинул в след соседу Игнат.

Он ведь тоже не открывал вчера географию. Это и не обязательно было, потому что Нина Степановна, учительница не очень строгая всегда разрешала держать открытыми учебники на парте.

Действительно, это было очень удобно. Глянул на переменке первый раздел заданного параграфа, повторил еще раз и жди спокойно звонка — вызовут, так не подведет память. А если вызвали отвечать другого, то можно сходу начинать следующий раздел; пока одноклассник отвечал, Игнат всегда успевал хорошенько подготовиться.

Но вот сегодня…

Сегодня он как раз и не спешил браться за следующий раздел. С самого начала не было ни малейшего сомнения, что дружок Лешка так долго не продержится. Прошло уже сколько минут, а он все так и стоял у доски, молча, глядя отрешенно застывшим взглядом куда-то поверх голов своих одноклассников.

— И это все? — выдержав терпеливо необходимую паузу, спросила с иронией учительница. — Все что нам скажешь? Мог бы зря не тратить времени… Садись, два!

И вновь перемена мгновенная в классе, вновь словно дрожит в воздухе звенящая, мертвая тишь.

— Так, вопрос… Вопрос остается тем же. Раз мы… раз мы так ничего и не услышали, — внимательно вглядываясь в журнальный список, вдумчиво выговаривает Нина Степановна.

— Горанский! — слышит, наконец, Игнат свою фамилию.

Спокойно, уверенно выходит он на середину класса. Он-то как раз и не тратил зря времени. За несколько мучительных лешкиных минут успел еще раз внимательно полностью просмотреть раздел параграфа, особо выделить в нем самое главное. На счет дополнительных вопросов он тоже не особо тревожился. Они у Нины Степановны всегда были одни и те же и примерно в одном количестве, только с каждым новым уроком прибавлялось несколько новых, а несколько «старых» исчезало, соответ-ственно.

«Эх, вот если бы у всех так! — мечтал Игнат и на сей раз, с победой вскоре вернувшись на место. — Вообще можно бы не раскрывать домашнее… А вот если бы так, как у Кольки!» — последнее пожелание он тоже не раз восклицал про себя мечтательно.

Хоть и знал, знал прекрасно, что так, как у «Кольки» больше ни у кого быть не могло.

Колька, Дикий, Живёла…

Подобные прозвища были у многих учителей в школе. По-видимому, они давались весьма метко с первых дней работы, а потом, словно по наследству передавались старшеклассниками следующим поколениям учеников. Иметь прозвище учителю обычно значило быть личностью яркой, выразительной, с какой-то особенной оригинальной чертой характера, и именно такие учителя и их уроки остались наиболее памятными Игнату.

Вот, например, та же Нина Степановна. Она и между школьниками всегда была только Ниной Степановной. И уж очень сухой, будничной была на ее уроках такая интереснейшая наука как география, наука о захватывающих путешествиях и далеких, неизведанных странах. Все, все ее рассказы были на один и тот же манер — и про сухую пустынную Сахару, и про роскошную таинственную Амазонию… Временами Игнат даже и пытался послушать, но в итоге попытки эти заканчивалось всегда совершенно одинаково, заканчивалась точь-в-точь как с тем самым, толстенным романом в его раннем детстве. Очень скоро он вдруг ловил себя на том, что в мыслях своих где-то уже совсем далеко от урока, в днях завтрашних или вчерашних…

Только один-единственный ее урок запомнился навсегда Игнату. Да и то это была вовсе не география.

Был у тогда в школе предмет такой «трудовое обучение». Класс делили строго на парней и девчат, первые столярничали и слесарили в мастерских, а вторые шили, вязали, готовили… Это называлось у девчат «домоводством», и вела этот предмет в классе также Нина Степановна. Однажды, когда их собственный трудовик заболел, а заменить было не кем, ребят оставили под ее присмотром в классе. И Игнат просто не верил глазам своим: раскрасневшаяся, искрясь легким блеском в глазах, вдохновенная даже, это был совершенно другой человек, совершенно другая Нина Степановна! Живые слова, «смачные» фразы, теперь Игнат уже и рад бы не слушать, но… На всю жизнь запомнилось ему, как приготовить по-домашнему вкусно чебуреки с печенкой.

* * *

Вторым уроком в тот необычайно удачный для Игната день была история.

— Ну-с, с кого начнем? — спросил учитель, закончив обычные в начале урока приготовления. — Есть инициатива?

Привычным взглядом он окинул вновь притихший класс.

— Лес рук! — иронически усмехнулся, словно отвечая тем самым на свой же вопрос. — Что ж, ладненько… Давай тогда ты, Галина.

— Смотри-смотри, счас — зырк на ножки! — сразу затолкал в бок Игната, смешливо таращась, сосед Лешка.

Учитель истории Николай Павлович по прозвищу «Колька» был одним из тех оригиналов-преподавателей, которые есть непременно в каждой школе, пускай и в единичном экземпляре, но каждый по-своему. Энергичный усмешливый балагур он в свои пятьдесят два выглядел разве на сорок:

— Он и Лыска ровесники! — как про диво некое говорили школьники, но это было и действительно так.

Если кто-то из учеников на уроке уж слишком внимательно рассматривал свои ногти, Колька тогда внезапно приостанавливал на нем свой иронично улыбающийся взгляд, так и смотрел неотрывно далее, подолгу, усмехаясь и покручивая головой, сопровождая это неподражаемыми, очень частыми гримасками… Вскоре начинал смеяться и весь класс.

— Тебе что, маникюршу покликать? — шутливо спрашивал тогда учитель.

А если это не помогало, скоро шел к дверям, широко отворял их настежь:

— Эй, маникюрша! — выкрикивал звучно в пустой коридор.

Частенько в самом начале урока он приказывал:

— Тетрадки раскрыть, положить на край парт.

Потом медленно проходил по рядам, внимательно просматривал домашнее. Приметив порой, что у кого-то не проведены поля в тетради, приостанавливался рядом, и снова подолгу, пристально всматривался в исписанный листок с теми же очень частыми гримасками, покручивая смешливо головой… Наконец, опять начинал смеяться весь класс… Под громкий смех этот учитель торжественно доставал из переднего карманчика пиджака чернильную авторучку, нарочито старательно, с остановками выводил витиевато ей.

— Теперь любуйся! — по завершении всей процедуры цокал звонко языком, словно от души любуясь на свой замысловатый шедевр. — Что у пьяного дорога…

Любимейшим литературным произведением Николая Павловича была коласовская «Новая зямля». Поэму эту он наверняка знал наизусть и частенько цитировал звучно, как в подходящих тому случаях, когда кто-то, например, сунул уж слишком решительно поверх других голов свой дневник на хорошую оценку:

Ах ты, хлопец-нецерпячка, хай цябе растопча качка!

— так иногда и просто любимые, задорные строки исключительно под хорошее настроение:

Iдуць касцы, звiняць iх косы,

Вiтаюць iх буйныя росы…

На уроках у Николая Павловича не было той дрожащей звоном мертвой тишины, как у Живелы или Дикого, но если веселье в классе начинало перехлестывать через край, тогда он мог вдруг стать очень серьезным… И тот час дисциплина и порядок в классе. Все знали и знали прекрасно, что теперь уже лучше не шутить — и Зэро, и Лось, и Антольчик.

Все давно заметили, что Колька не в пример чаще вызывает к доске красивых фигурных девчат. Для них он никогда не жалел хороших оценок, мог пособить и во время ответа легким дополнительным вопросом. Но вот сегодня в этом не было совершенно никакой необходимости. Изотова Галина, круглая отличница мечтала поступить на исторический, она всегда отвечала историю без единой запинки, словно перечитывая открытый перед собой бумажный лист с написанным на нем четко па-раграфом.

— Молодчина, Галинка. Что значит… что значит, слушаешь — и душа, и сердце в цветах! — проставляя в журнал оценку, говорил довольно учитель. — Садись, пятерочка с плюсом.

И проводя ее слегка прищуренным взглядом до самого места, снова глянул рассеянно в журнал.

— Горанский! — теперь вызвал сразу, словно это была первая фамилия, которая попалась ему на глаза.

Историю Игнат также не открывал вчера. И на переменке, так уж случилось сегодня, он даже не глянул в учебник. Лишь во время недолгого ответа Галины просмотрел мельком первый абзац следующего вопроса, для этого хватило лишь нескольких минут. Решающим обстоятельством здесь было то, что доверчивый Колька не только разрешал держать учебники открытыми на уроке, но вдобавок к этому можно было и отвечать прямо с места, не выходя на класс.

— А с места можно? — спросил Игнат с холодком в сердце.

«А вдруг… нет?! — мельтешнуло отчаянно внутри. — Облом тогда, не выкрутишься…»

Но:

— Можешь начинать, — как всегда, добродушно согласился учитель.

И отлегло с души тот час: теперь лады!

Медленно вставая, Игнат толканул незаметно в плечо толстячка Михаську, соседа спереди. Тот уже знал, и через секунды его раскрытый учебник уже занимал специальное место на парте, которое для оперативности и удобства было даже помечено карандашной тоненькой риской.

Во всемирной истории отмечено немало выдающихся личностей, которые с успехом умели выполнять одновременно сразу несколько разных дел. Подобное свойство заметил в себе издавна и Игнат. Он мог запросто гладко рассказывать первый, ранее прочитанный абзац, зорко следить при этом за учителем и одновременно посматривать через плечо соседа, просматривать, запоминая, и абзац следующий… Первые разы он еще мог как-то запутаться, сбиться, но потом уже так навострился, что многие даже и не верили.

— Неужто и впрямь?… так-таки и не глянул дома историю? — покрутил удивленно чубатой головой и на сей раз Лешка-сосед.

— Глянул, глянул! — широко улыбнулся в ответ довольный итогом Игнат. — Только другую немножко… куда! — куда интереснее, Леха.

И понес победителем раскрытый дневник на отметку учителю.

* * *

Даже не добыв до конца учебный год, Биологиня навсегда исчезла из школы и поселка. На ее место в класс пришла Живёла.

— А я говорил! Говорил, что так будет, — выговаривал запоздало Игнат своим верным гвардейцам. — Помнишь, Лось?… а ты, Зэро? Говорил сколько раз: лихой брат, тормозни!

— Ну так, надо же было задать тону! — вспоминали тот час гвардейцы его собственные слова.

— Все он, малявка этот! — басил дипломатично лопоухий Лось. — Не закинул бы того жука ей за шиворот — глядишь, и теперь бы еще пели песни на биологии.

Теперь прежнее даже и вообразить себе нельзя было. У могучей Живёлы, которую Игнат со спины однажды принял за здоровенного дядьку, даже голос имел самолетные децибелы. Когда она запускала его на полную мощь, класс на минутку впадал в какое-то своеобразное оце-пенение.

— Не понять мне, девчатки, которые жалуются, — дивилась искренне она однажды. — Цепляется… Я в свои годы, помню, раз один сунулся — так и свиснула юшка с носа!

Все хорошенько запомнили, как грохотнула однажды лешкина парта, как долго собирал он потом по классу манатки. Вместе с тем Веру Андреевну уважали и даже любили многие. Она и пошутить могла, хоть изредка, грубовато обычно, но очень метко. Она была справедливая принципиальная учительница. Каждый знал неукоснительно и без всех известных на то исключений — ты получишь у нее на уроке именно такую оценку, которую заслуживаешь, и какая ее оценка у тебя в аттестате, точно такая же наверняка будет и на вступительных. В той мертвой тиши, что неизменно царила на ее уроках, слушали все, а объясняла она просто и очень доступно. Многие ее питомцы побеждали на различных олимпиадах, потому Веру Андреевну хорошо знали в республике, не раз приглашали принимать вступительные экзамены в самые престижные институты.

Не учить дома биологию теперь стало очень рискованно. Но как раз вчера Петрик принес обещанную фантастику, которую давно очень советовал прочитать. Петрик всегда советовал не зря, и в этом Игнат убедился с первой же открытой страницы, уносясь беззаветно в иные миры…

«Ай, тот раз вызывала, вряд ли сегодня опять. Начало четверти еще, вон столько пустых клеток в журнале!» — рассуждал он примерно так на переменке. И на биологии в тот день решил просто отсидеться, расслабиться, перевести слегка дух после хоть и на диво удачных в итоге, но чрезвычайно волнующих приключений на первых двух уроках.

Как вдруг:

— Сегодня начнем урок с разбора нового материала! — строго и значительно сказала в самом начале учительница.

И тот час екнуло сердце у Игната. Фраза эта на сто процентов означала лишь одно: во второй половине урока будет письменная контрольная работа по домашнему заданию. Вариантов всегда было не менее шести, но пусть себе и один, все равно списать у Живёлы было абсолютно невозможно. Это, положим, на истории доверчивый Колька, раздав вопросы, отдыхал безмятежно в своем учительском кресле, а на биологии грозная учительница сразу же занимала наиболее обзорный пункт в классе, зорко, не отрываясь ни на мгновение, следила за каждым.

— Итак, тема у нас сегодня… — говорила далее Вера Андреевна, но Игнат больше не слышал ни слова.

За все минувшие неполные десять лет у него ни разу не было двойки журнал. Он знал прекрасно, что это означало для него, как для отличника: «Тогда по любому трояк за четверть, и за год тогда боты, облом… пятерку не выставит!» — мелькало лишь одно лихорадочно в эти тревожные мгновения.

И вот тут…

То, что случилось потом, так красноречиво напомнило Игнату легендарное витькино сочинение на вступительных летом и гениальную его идею.

— Два часа битых мозги пряг, мучился… и как вспышкой! — не раз восклицал приятель с изумлением.

Что там два часа, когда все свои школьные годы Игнат наблюдал перед собою «ее»… Наблюдал непосредственно, не раз останавливал рассеянный взгляд и сегодня в начале урока… Но только в последнюю решающую минуту…

Он быстренько раскрыл учебник на домашнем задании. Нажав обеими ладонями изо всех сил, распрямил, пригладил. Затем положил его так во внутренний ящичек парты. Теперь необходимо было хоть чуть-чуть успокоиться.

— Приготовьте по чистому листку бумаги! — приказала немедленно учительница, закончив разбор нового материала. — Итак, пишем контрольную. Вариантов у нас шесть сегодня. Помечаем первый, второй…

Игнат дрожащими пальцами одной руки нащупал внутри парты распластанный страницами вверх, открытый учебник. Осторожно прижал его там, где отбрасывалась крышка, и где была «она»… Она, она! — его теперь единственная и последняя надежда.

Щелочка.

Узенькая длинная щелочка, в которую было можно усмотреть лишь одну-единственную книжную строчку. Одну-единственную, но именно в этом сейчас и была его единственная надежда.

«Спокойствие… теперь главное спокойствие…»

Игнат затаился, застыл неподвижно. Косясь исподтишка на учительницу, поднес ручку ко лбу. Затем перекинул взгляд вниз, словно разглядывая вдумчиво лежащий перед ним чистый листик бумаги. Под всевидящим оком Живелы холодело и замирало внутри, дрожало сердце, но он выдержал вот так терпеливо несколько неописуемо жутких минут.

«Пора!» — наконец тронул учебник с места легчайшим движением. Затем вялыми редкими толчками ленивца заводил беспорядочно вверх-вниз…

Сантиметрик — стоп… Стоп, стоять пять секунд… Полсантиметрика — стоп… пять секунд… Спокойствие, только спокойствие… еще полсантиметрика… Так, смотрим… не то… Снова нет… Еще немножко выше… спокойствие, только спокойствие… Немножечко выше… а! — кажись, есть… есть, есть начало параграфа!

Далее было гораздо проще. Незаметно подвигая учебник вверх, Игнат только менял по ходу дела книжные фразы на свои. Работу он сдал первым, и учительница быстренько ее просмотрела:

— Что сказать, молодчина Горанский! Давай-ка дневник на пя-терочку.

* * *

На четвертом уроке разбирали контрольную, которую писали в про-шлый раз. Математик Михаил Иваныч, «Галушка», невысокий, широкий как в плечах, так и в груди строгий мужчина лет сорока брал из разноцветной горки тетрадок верхнюю, называл фамилию, а потом останавливался на ошибках.

Слушали внимательно, а многие даже, затаив дыхание, ожидали своей очереди. Получить хорошую отметку по математике было не просто и весьма престижно. Не раз случалось, что на все параллельные классы выходила в итоге лишь одна пятерка по контрольной, и если в роли такого единственного триумфатора оказывался Игнат, то тогда он с неделю целую, как на крыльях летал.

Задание в прошлый раз было чрезвычайно трудным. Одна за одной пролетали стремительно, ставшие вдруг такими незаметными, драгоценные минутки урока.

— Как там, босс, скоро? Давай, погнали, пора запускать конвейер! — словно издалека откуда-то зудел над ухом назойливым шепотом Лешка Антольчик.

Но Игнат лишь едва успевал отмахнуться в ответ, занятый целиком работой и даже не взглянув на своего подшефного:

— Да подожди ты…

— Сколько жди, пятнадцать минут на моих…

— Отцепись, сам завис, не видишь?

Наконец, основополагающее звено, замершей в ожидании шефской помощи мафиозной цепочки, глянув в последний раз на часы, махнуло безнадежно рукой:

— Абзац, мальцы, сегодня!

Но на переменке Лешка говорил уже с пониманием, как и всегда в тех редких случаях, когда мафиозная цепочка оставалась без помощи:

— Начало четверти еще, ясное дело. Но коли есть начало, то будет и конец… А под конец даст нам и Галушка продышку!

И в этом он никогда не ошибался.

Тем более приятно Игнату было теперь, перебирая раз за разом мысленно контрольное задание, убеждаться с уверенностью снова, что серьезных ошибок, скорей всего, нет. «Ну и денек сегодня! — в восторге думалось. — И тут пятак, не иначе…»

— Горанский… Горанский Игнат… Одна из лучших работ, — словно в подтверждение его мыслям говорил вскоре похвально учитель. — Еще бы аккуратней… молодец Игнат.

А еще через несколько минут наступило самое приятное.

— Раскрыть дневники! Поставьте сегодняшним днем каждый свою отметку, — приказал Михал Иваныч уже не строго, а как-то торжественно.

Потом пошел по рядам, проставляя подпись; возле Игната приостановился…

— Ишь, сколько тебе уже понаставили! — рассматривая страничку дневника, даже удивился он улыбчиво.

— Иду на рекорд! — блеснул глазами в ответ счастливый Игнат.

Он уже понял…

Нет! Он уже всем существом своим явственно чувствовал, что это сегодня за день особый такой. День, когда как по накату ладится любое дело, день, когда уж если пошла сплошным валом удача сначала — так и до самого конца.

В тот феноменально счастливый день было еще два урока, физика и физкультура. Еще в конце минувшего учебного года принял Игнат окончательное решение поступать в университет на физфак. Теперь он учился на заочных подготовительных курсах, раз в месяц готовил письменную контрольную работу и отсылал ее на проверку. Выбором своим он был в огромной степени обязан учителю, который частенько по-говаривал:

— Физика это, прежде всего, решение задач!

Соответственно и задачи на его уроках решали почти каждый раз, а зачастую и весь урок. И вот когда в тот удивительный день первая же зачитанная учителем задача оказалась из недавно выполненной, курсовой контрольной, Игнат даже и не удивился вовсе. Ему даже показалось, что иначе и быть не могло — ни секунды не рассуждая, вскинул он вверх руку:

— А можно мне попробовать?

На физкультуре сдавали бег на тысячу метров. Выполнить на отлично обычный школьный норматив, имея давным-давно первый взрослый разряд по легкой атлетике — что через порог переступить комнатный. Но когда Игнат в конце урока принес дневник на отметку учителю, тот даже не понял сначала:

— Что-то ты, парень, новое выдумал…

И действительно.

Ведь такого никогда не случалось в его долгой учительской практике, чтобы какую-то «физ-ру», да еще проставляли под роспись в дневник.

— А вы посмотрите! — Игнат провернул торопливо дневниковые страницы, открыл сегодняшний день.

А там!

Там уже красовалось в ряд целых пять пятерок, шикарно отмеченных целой шапкой учительских подписей.

— Для книги рекордов, Евгений Николаевич.

— Гиннеса?

— Не-а, фамильной… всего лишь.

Теперь уже заулыбался широко и учитель:

— Ясно… что ж, получите!

И он смачно вывел, размашисто расписался.

2 Рациональный подход

В свои первые школьные годы, когда Игнат и так «все знал на два года вперед» пятерки, словно сами чередой непрерывной залетали в его дневник с легкостью приятной и даже привычной. И действительно, что такое «А-а», «У-у» и «Мама мыла раму», когда запросто читаешь целые книги?.. Что такое «1+1», когда можешь досчитать свободно хоть до миллиона?.. Что такое значки-крючки под линеечку, когда с легкостью пишешь целые письма?.. По сути, выполнить домашнее задание означало для него тогда лишь написать аккуратно и без ошибок письменное, да выучить коротенький стишок наизусть, если его задавали на дом.

Но с годами ситуация начала резко меняться.

С каждым годом новых учебных предметов становилось все больше, более объемными и сложными становились домашние задания. Теперь для того, чтобы основательно «знать все» необходимо было просиживать долгие вечера над зачастую нудными, незнакомыми параграфами, но куда! — куда более влекли его стадион в старом парке, рыбалка, любимый фильм, новый фантастический роман… И постепенно с годами у Игната начал устойчиво слагаться в стройную систему совершенно иной, чрезвычайно рациональный подход к учебе, когда все зависело от конкретного предмета и от особенностей характера конкретного учителя.

Так, к примеру, экономическую географию он не любил. Считал сухой, черствой наукой, да и не нужна она ему была для поступления. Такие предметы он вообще считал как бы лишними и в этом смысле ни чем не отличался от того же Лешки Антольчика с его вышеупомянутыми прежде, так называемыми «псинусами». Такие предметы можно было не готовить дома, как следует, однако иметь по ним итоговую отличную оценку за год было необходимо. Во-первых, как максималисту, а во-вторых, что гораздо важнее, для аттестата.

Средний балл аттестата тогда округляли таким образом: «3», «3,5», «4» и так до наивысшей в то время пятерки. Потом эту цифру прибавляли к полученным на вступительных отметкам. Отсюда ясно, какое это имело значение: не добрал, положим, в школе до максимальных «пяти» — рви потом, где хочешь на себе волосы, коль не хватило каких-то смешных полбалла до проходного.

Ясно, что таким особенным экземплярам, как Зэро, Лось и Антольчик была совершенно единая хрень-балда, что первый начальный класс, а что десятый выпускной. А вот, например, толстячок неповоротливый Михаська и коротышка, грибник знаменитый Славик Малько, которые еще в девятом едва перебивались с тройку на четверку, к концу десятого вдруг превратились незаметно почти в круглых отличников с пятерошным аттестатом! И такую вот удивительную перемену в десятом выпускном Игнат наблюдал у многих своих одноклассников.

Даже как-то обидно ему было.

— Как это назвать, Михась? — спрашивал он с ехидцей у соседа спереди. — Я ведь с начала по самому максу, а ты… И один, считай, результат на выходе… Холява, по-моему.

— А сам? — вместо ответа спрашивал тот с кривоватой ухмылкой. — Сам-то упускал когда?

И прибавлял с той же ухмылкой:

— Эх, знали бы они про твои пятерки!

Под «ими» Михаська разумел, конечно же, некоторых учителей. И что тут было возражать-перечить, когда Игнат и сам впоследствии не раз признавался со смехом:

— Анекдоты про мою учебу в школе рассказывать можно!

И действительно, рассказывал. Про свой самый счастливый день, на-пример. А еще непременно и про диковинную «универсальную» тетрадку.

3 Универсальная тетрадка

Зачем учить дома «сухую и черствую» экономическую географию, если, глянув по-быстрому на переменке в учебник, можно и так очень просто получить желанную пятерку? Зачем учить дома историю? — она ведь также не нужна для поступления, а холява на ней еще и покруче. Доверчивый Колька, так он даже прямо с места разрешает отвечать.

Кроме того, на таких ненужных уроках, если они стояли в расписании первыми, можно было сделать массу полезнейших дел. Начала, к примеру, та же Нина Степановна разбор нового материала — достал нужные книжки-тетрадки из портфеля и погнал себе спокойненько на своей далекой «камчатке»… И списать можно, и выучить.

Таким образом, у Игната очень часто получались в расписании такие веселые дни, когда можно было и вовсе не заниматься домашним. А других интереснейших дел с забавами набегало порой ровно столько, что он в такие дни обычно даже забывал поменять тетрадки и учебники в портфеле. То есть, пришел домой со школы, забросил портфель под стол, назавтра в утренней спешке подхватил под мышку, и сразу на занятия…

И главная проблема заключалась именно в этом. Чтобы прочитать заданный параграф, нужен учебник, а его-то как раз и нет! На Лешку-оболтуса какая надежда, этот приятель мог запросто и месяц целый таскать беззаботно один и тот же портфель в школу.

— Хоть бы книжки, книжки мне носил! — в нелепой растерянности кричал на него Игнат. — Хоть какой-то толк из тебя…

В ответ Лешка только теребил смущенно затылок:

— Ай, опять из головы выскочило.

— Выскочило! Вот пусть бы что-то туда да вскочило… туда, туда, в эту голову! Сколько раз говорил: пришел со школы — и поменял сразу, первым делом… С захода самого, вот и вся-то она! — вся проблема.

— Так я думал… Как шел по дороге все думал, а как пришел, так оно и выскочило! — виновато оправдывался Лешка.

И вдруг отведя взгляд в сторону, бормотал тихо:

— Что ж, такой деловой, сам не поменял сразу?

В ответ Игнат злился еще больше.

— Сам, сам! — передразнивал своего подшефного въедливо. — Вот что теперь делать ты мне скажи? Книжки нет, а сто пудов вызовет… Михаська, Петрик, дайте географии.

— У самих одна.

— Ну вот, приплыли… слышь, Лешка, может… а у девчонок если?

— Достали мы их уже, без толку.

Тут Игнат уже просто не выдерживал:

— Слушай, братец, давай так… Где хочешь и как хочешь, но чтобы книжка была!.. В «А»-класс, если что, сбегаешь…

Такие же грандиозные проблемы были вначале и с тетрадками. Куда списать домашнее, если нет в портфеле нужной тетради?.. Но вот именно эту проблему Игнат разрешил вскоре кардинально и просто. Он быстро подметил, что в старших классах учителя обычно не собирали тетрадки на дом для проверки, они только иногда в начале урока проходили по рядам, просматривая, таким образом, сделано ли домашнее. Поэтому теперь у Игната все тетрадки были сплошь универсальными. Надо списать — он просто брал первую попавшуюся с местом свободным, переворачивал на чистую страничку и смело катал туда…

В общем, такая нехитрая система работала безукоризненно, и за все годы учебы в школе лишь один-единственный конфуз получился. Да и тот, считай, по одной своей собственной глупости.

В тот раз Игнат то ли забыл, то ли просто поленился отвести красным карандашом нужные в тетрадке поля, а историк Колька на своем традиционном просмотре это заметил. Выведя, как всегда, с нарочитой старательностью свою знаменитую «пьяную дорогу», он вдруг совершенно неожиданно отвернул одну страничку назад… а там формальдегиды!… еще одну страничку назад… закон Джоуля-Ленца!… еще назад… объем прямоугольного параллелепипеда!

Долго ворочал туда-сюда изумленный Колька диковинные странички… Необычайно долго покручивал он головой, сопровождая это действие своими неподражаемыми, частыми гримасками.

— И что эт-то, хлопче, у тебя за экономия? — спросил, наконец, протяжно. — Батька рубля на тетрадки не мае?

С тех пор поневоле пришлось держать наготове в портфеле отдельную тетрадку по истории. К счастью, не так уж и часто были по ней письменные задания…

«Рациональный» подход к учебе еще не один раз приносил вот такие побочные досадные неприятности. Были и трояки в журнал, были и четверки за четверть, в особенности за четверть первую, но в целом — в целом все это было не принципиально. И, как результат, Игнат неизменно имел на выходе как раз то, что ему и было нужно. А именно массу свободного времени, и все десять ученических лет с высоты самой почетной школьной Доски улыбчиво поглядывал на окружающих его взрослеющий год от году, торжественно глянцевый лик.

Глава вторая Детские мечты

Тёмную выбери ночь и в поле безлюдном и голом,

В сумрак седой окунись… пусть ветер, провеяв, утихнет…

Слушай… это летит хищная, властная птица,

Время ту птицу зовут, и на крыльях у ней твоя сила

Радости сон мимолетный, надежд золотые лохмотья…

И. Анненский

Чувство осознанное, что он вдруг совершил что-то «такое», грандиозное пробудилось у Игната еще тогда, когда он впервые, «держась несмело дрожащей слабенькой ручкой за скользкие стены, одолел вкруговую успешно огромную зальную комнату». И в тот же миг как порыв вдохновенный его охватило неодолимое желание повторить свой подвиг — желание, стремление к этому остались навсегда. С первых памятных дней с какой-то инстинктивной необходимостью самым важным для него было претендовать именно на самое высшее, словно это было неотъемлемой и наиважнейшей частицей его души.

С давних пор людское племя пытались делить на группы, классы, касты и т. п., по разным признакам. Вот, например:

«На протяжении всей зафиксированной истории и, по-видимому, с конца неолита на свете были люди трех сортов: высшие, средние и низшие…»

Так утверждает герой одной из самых знаменитых антиутопий минувшего века, подробно характеризуя далее особенности и жизненные устремления каждого «сорта». Долгое время именно такое деление, невзирая на вполне очевидную его ироничность, представлялось Игнату наиболее всеобъемлющим, полным, однако в настоящее время он почти всерьез считает, что трех «сортов», пожалуй, за много… И что можно свободно обойтись всего лишь двумя.

А именно.

Есть одни очень немногие люди, которые уже изначально, пусть в мечтах своих, пусть хоть в мыслях, всегда стремятся к чему-то наивысшему, грандиозному… И есть еще, обычно вполне счастливые люди, которым всегда известно по жизни доподлинно «че надо конкретно», и как его, этого «конкретного» добиться.

1 Чемпион района

В поселке тогда, где лишь свободное местечко, была небольшая площадка — дочерна выбитая земляная плешь, и по паре крупных булыжных камней по краям. Собралось десятка с два окрестных мальчишек, и можно было тот час разбиваться на команды.

— Матки кто? — выбирали первым делом двух наиболее авто-ритетных игроков.

Затем они по очереди набирали себе партнеров.

Игнат и в футболе первенствовал среди ровесников. Сколько их было забитых голов, победных матчей! Но заниматься спортом регулярно он начал значительно позже, и не футболом, а именно тогда, когда в поселке открыли спортивную школу со специализацией «легкая атлетика».

Туда вначале множество разной детворы записалось. Все-таки, это было дело новое и уже потому столь заманчиво интересное. А еще там бесплатно выдавали руки каждому темно-синие тренировочные костюмы, триковые, простенькие, но с широкими белыми полосками, как у настоящих спортсменов. Выдавали также и красиво прошитые по краям разноцветными нитями, очень дефицитные тогда китайские кеды. Уютный стадион в старом парке зазвенел дружно фальцетным, хорошо слышным даже на окраинах, рассыпчатым многоголосьем.

Но очень скоро выяснилось, что пропускать тренировки нельзя, нельзя курить, плохо учиться, и вообще скоро выяснилось много такого, что с каждым разом постепенно превращало веселую игривую забаву в надоедливую повседневную работу. Многие «отсеялись». Осталось лишь десятка два человек, в основном из тех, кто и раньше постоянно выступал за школу на различных соревнованиях. Остался и Игнат.

Прыжки в высоту нравились ему за едва уловимое, но, все же, реально осязаемое ощущение полета. Но более! — более всего понравилось ему то, что сразу и очень быстро пошли в рост результаты: как ни тренировка, как ни соревнования, так хотя бы несколько сантиметров прибавил. Игнат предполагал так будет всегда, и в своих тайных мечтаниях всерьез рассчитывал стать вскоре чемпионом международного масштаба, пускай хоть пока только среди ровесников.

Тогда, вначале, он не понимал даже, почему это вокруг так мало желающих стать чемпионами, если для этого нужно лишь слегка попотеть на тренировках? Это же так чудесно, так восхитительно возбуждать своими рекордными достижениями восторженные овации многотысячных стадионов! Счастливо, улыбчиво возвышаться на пьедесталах победных под величавый торжественный гимн своей могучей страны…

И тренер поддерживал его горячо, всецело.

Это еще только годика через три его бывший тренер вдруг поменял резко специализацию, переоделся окончательно в ватную рабочую фуфайку, грубый вязаный свитер, занялся усердно разводом кур, нутрий и прочим фермерством. А вот тогда в первый год работы после окончания института, он бодро похаживал по стадионным дорожкам в стильных адидасовских кроссовках, элегантной эластиковой спортивке, был большим энтузиастом и признанным кумиром молодежи в поселке.

Игнату казалось, однако, что более всего его бывшему тренеру пришлась бы к лицу походная форма пешего римского воина-легионера. Короткая стрижка, мужественное лицо, нос классический, римский, и даже через яркую эластиковую спортивку выразительно проглядывала атлетически выпуклая грудь. Многие поселковые девчата признавались по секрету, что именно с такой внешностью представляют себе «настоящего мужчину», однако сам он, махнув пренебрежительно рукой, неоднократно с ухмылкой выговаривал приятелям:

— Слабый пол, одно слово! Мелочь, мелочь, мелочь — и разговоров не стоит… Лично я, ребята, до тридцати лет вешать на себя этот хомут не собираюсь.

Сразу по приезду в поселок ему как молодому специалисту выделили маленькую комнатку в общежитии. Каждый вечер туда наведывались гости, и не только его подопечные, заходили целыми компаниями. Слушали музыку, травили анекдоты, рассказывали различные жизненные истории, несравненное большинство которых принадлежало самому хозяину. Вряд ли кто-либо мог поспорить с ним в мастерстве рассказчика. Повествовал он неспешно, солидно, подчеркивая для выразительности кульминационные моменты значительными паузами, с легонькой усмешкой человека, для которого уже нет никаких секретов в жизни.

Как, впрочем, и проблем особых:

— Лучше попасть под автобус, чем под мой кулак! — любил, между прочим, отметить он.

Временами, наблюдая очевидный эмоциональный эффект от своих рассказов, тренер благодушно впадал в какое-то своеобразное вдохновение, и, словно в порыве откровения, говорил он тогда Игнату, что уже очень скоро они выиграют республику, потом Союз, а там, глядишь, и за кордоном непременно отметятся… Затаив дыхание, молча слушал Игнат, все это так соответствовало его самым заветным мечтаниям.

Как вдруг случилось нежданное.

Игнат снова первенствовал на районе, снова улучшил личный рекорд, а затем… Затем словно в гранитную стену уперся. На области лишь повторил свой лучший результат, и не вошел с ним даже в призовую тройку. Он посчитал, что это эпизод, случайность, что вскоре все начнется снова. Вставал с утра пораньше, в жару и дождь бегал выматывающие многокилометровые кроссы за Неман, еще больше потел изо дня в день на тренировках… Старался разнообразить, менял раз за разом методику, но день сменял день, неделя неделю, месяц шел за месяцем, а он не только хотя бы сантиметрик прибавить, а даже и свой лучший результат мог показать не всегда.

— Роста, видать, у меня маловато, — объяснял так свои неудачи. — Теперь ведь все чемпионы под два метра.

— Не-ет, Игнат! — возражал в ответ тренер. — Два метра, фактура прекрасно. Прекрасно, конечно, кто ж спорит. Да только в спорте с любым ростом, с любой завидной фактурой всегда так. Вначале результаты растут как на дрожжах быстро, потом тормозят и… стоп! В какой-то момент полный тормоз. Как вот у нас теперь… А я думал хоть чуток еще да побудем в прогрессе.

— И… что теперь?

— Пахать, пахать и пахать!

— Сколько?

— Сколько! Если бы знать… Надо подвести рабочую базу под орга-низм, вывести его на новый уровень… А для этого нужно время и время, работа и работа… Сколько, спрашиваешь? Ну, здесь, в принципе, зависит от конкретного организма. Кому месяц, кому год…

— Год?! Целый год топтаться на месте, толочь воду в ступе? Да кто ж так выдержит?

— Только тот, кто хочет стать чемпионом! — твердо отчеканил тренер. — Но по-настоящему хочет.

Вот так на диво легкий приятный путь к наградам, славе и чемпионству уныло вытянулся для Игната в неизмеримо долгий ухабистый серпантин едва заметной горной тропинки, безнадежно исчезающей где-то в заоблачном тумане ребристой крутобокой вершины. Одно дело наступать хоть чуть-чуть, совершать ежедневно пускай еле видимый шаг, но вперед и совсем другое — молотить упругим резиновым молотком в гранитную толстую стену, ни куска не выбивая при этом, ни заметной расколинки.

— Не могу я жить далекой перспективой! — говорил и говорил Игнат тренеру. — По мне как должно? Сделал работу, так и получи результат! Сделал больше, так и получи соответственно.

В ответ тот только усмехался, посмеивался с его детской наивности:

— А кто? Кто бы и не хотел да вот так? Поди-ка, спроси у любого… Только знаешь, дружок, ведь не обязательно в спорте! Не только в спорте, и в жизни нашей тоже как-то совсем по-другому получается… Вот дали мне, к примеру, эту сотнягу смешную в месяц, и живи с ней как хочешь. А сколько — год-два или до пенсии до самой… совсем не сказали! И ты тоже не думай. Кончишь институт, сядешь на оклад и… так что, привыкай! Пора и тебе привыкать, коли жить на свете этом мире хочешь.

— А если… если я не могу?

— Х-ха! — хохотнул в ответ коротко тренер. — Через твое «не могу», дружок, можно переступить как через порог!

И, повертев коротеньким густоволосым чубом, посерьезнел снова. Далее говорил уже опять деловито:

— Ты вот что, Игнат, лучше меня послушай. У нас же с тобой еще целое лето впереди. Как работнём на жарком солнышке — себя не узнаешь!

О скорых летних каникулах и жарком солнышке, как о подспорье естественном, весьма благодатном в деле спортивного роста говорил он всегда и впоследствии. «Что ж, за три вольных солнечных месяца можно и впрямь сделать очень много», — согласился Игнат с ним в итоге.

Но как раз незадолго до лета, в начале мая…

Она…

Она была стройна и голубоглаза. Она была эффектная блондинка, она также молодой специалисткой прибыла в поселок преподавать фортепиано в музыкальной школе. И, несмотря на то, что ему не только тридцати, но еще и двадцати пяти лет не исполнилось…

Внезапное знакомство это оказалось по-настоящему фатальным. За целое лето! — за все то, небывало благодатное жаркое солнечное лето Игнат лишь один-единственный раз и увидел своего тренера, да и то совершенно случайно. В кирзовых сапогах и заношенном старом свитере, с рабочим мастерком в руке, весь в голубоватой краске, белесой побелочной извести тот теперь был целиком занят капитальным ремонтом своей, но уже отнюдь не холостяцкой комнатки в общежитии.

— Вот видишь!… видишь, дружок, как оно в жизни нашей случается, — отведя взгляд куда-то в сторону, одно лишь выговорил тренер как-то растерянно.

Растерянно и виновато в то же время. Словно оправдываясь тем самым и за внезапный «этот хомут на шею до тридцати», и за «как работнём — так себя не узнаешь!»

Он, конечно же, думал, что Игнат в обиде большой, но…

Но это было вовсе, это было совершенно не так.

То лето… это ведь было оно! — то самое лето.

Его, то самое, бирюзовое лето.

Да и выбор, выбор конкретный и окончательный был уже сделан.

А спорт…

Игнат вообще не рассматривал спорт, как нечто уж очень серьезное для себя. То, чему стоит посвятить полностью свою жизнь или хотя бы только молодые лучшие годы ее. Наивно уверенный какое-то время в своих выдающихся способностях, он лишь хотел тоже запросто, как бы вмимоходь, удивить и ими весь мир…

2 Фантастика

В детстве Игнат очень любил, когда отец подбрасывал его «в гору». Сильные ловкие руки подбрасывали высоко-высоко под самый, окрашенный синеватой краской, дощатый потолок их крохотной съемной комнатки, а так хотелось еще выше… И вот когда однажды в классе писали сочинение на тему «Кем быть?» — Игнат написал, что мечтает «покорить небо».

Он писал про ослепительную бездну прозрачнолобого небесного по-лушария-купола, вальяжно роскошную синь без конца, причудливые танцы белоснежных пушистых громадин… Про утренний дымчатый свет, далекие звезды ночные, цветистую нежно раскрасавицу-радугу, до которой так хочется дотронуться руками, и, конечно же, что взлетит выше всех… Даже учительница зачитала его работу всему классу.

Тогда в раннем детстве Игнату казалось, что все необозримое количество людских профессий можно разделить только на два вида: романтические и неромантические. И привлекали его исключительно первые. В самом деле, он даже представить себе не мог, как это можно всю свою сознательную взрослую жизнь изо дня в день заниматься одним и тем же… Прибирать, например, с глупой метлой один и тот же, наскучивший до смерти маленький дворик или стоять у фабричного станка, вытачивать по шаблону одну и ту же примитивную деталь… Учителя в школе говорили: «В нашей стране всякий труд в почете!» — возможно, это было и так, но чтобы вот самому… Самому изо дня в день и всю свою многолетнюю взрослую жизнь… Тут у Игната тот час и невольно возникала невыносимая ассоциация с помещением душным и тесным, окна-двери в котором забиты накрепко, наглухо, навсегда.

Пожалуй, лишь одним продавцам в магазине, представителям профессии явно неромантичной, он немножко завидовал поначалу, да и то лишь до тех пор, пока в детской наивности своей думал, что все в магазине его — его, продавца собственное.

Вообще, с самого начала он мог насчитать очень немного по-настоящему интересных, захватывающих профессий. Но даже многие из них со временем постепенно теряли в глазах приманчивый радужный ореол настоящей романтики. Так, к примеру, те роскошные яркие картины, что заняли вдохновенно и красочно не одну полосатую страничку в его давнем школьном сочинении превратились в итоге в бескрайний арктический пейзаж, пейзаж ослепительный, белоснежный, но… Но и бесконечно однообразный.

Что, что там за облаками нынче увидишь «такое»? — захватывающее дух, невообразимое, по-настоящему удивительное и загадочное… То, что никто и никогда еще не видел.

Быть путешественником?

Но эпоха великих географических открытий давно канула в лету, новых крупных terra inkognita на его родной планете уже просто не осталось. А что там откроешь где-нибудь на мизерном, забытом Богом, коралловом островке посреди океана? Червячка неизвестного, инфузорию новую, травинку ничтожную, что и в микроскоп-то едва высмотришь… Этим человечество тоже не удивишь, тут давным-давно пришло время рутинной черновой работы.

Все более будничными становились теперь с каждым разом и космические орбитальные витки вокруг Земли. Тем, кто мечтал стать космонавтом, Игнат говорил:

— Гагариным ты все равно уже не станешь, а накинь годков с десяток — и что вагончик трамвайный будут по кругу гонять.

— А на Марс, Венеру?

— И что там?… что там отыщешь, кроме каких-нибудь инфузорий?.. Так зачем далёко мучиться, вон, погляди, сколько лужиц за Неманом.

Говоря это, Игнат улыбался шутливо. И вдруг становясь в одно мгновение серьезным, говорил уже возвышенно, строго:

— Туманность Андромеды, созвездие Кентавра!… или хотя бы до т-Кита добраться…

Там, только там, считал он теперь, на бесчисленных планетах иных звездных систем возможно и затаилось «оно». Оно, по-настоящему удиви-тельное и захватывающее, пусть невообразимо ужасное, таящее опасность смертельную, но неоткрытое и неизведанное… Только там теперь ему грезилась настоящая романтика, и цель по-настоящему грандиозная, подлинно высокая, цель неудержимо манящая.

И он уже путешествовал, путешествовал изо дня в день на миллионы парсек среди мириадов галактик, в далекое прошлое и невообразимое будущее, с замиранием сердца заглядывал трепетно в загадочные параллельные измерения… Где-то в неимоверно затерянных далях, на неизвестной планете с багровым небом и двумя разноцветными солнцами терпел ужасную катастрофу его звездолет, гибли друзья, и в одиночестве черном, в бездне чужой и зловещей он жил, выживал и… надеялся. Вместе с гениальным ученым овладевал он могучими силами, властвовал безмерно, читал с легкостью чужие мысли, на заезженных колесах уэлссовской машины времени искал захватывающих приключений на неоглядных просторах штормливого океана истории.

Фантастические сюжеты тогда полностью завораживали Игната, однако читал он нередко и более серьезную литературу. И вот из книг более серьезных, научно-популярных вскоре весьма обескураживающе выяснилось, что так хорошо знакомый ему фотонный светоскоростной звездолет, на котором чаще всего и путешествовали по Вселенной его любимые фантастические герои, оказывается, еще очень и очень нескоро построят.

Да и построят ли вообще?

С приближением скоростей к световому пределу возникают грандиозные трудности, и как их преодолеть науке пока неизвестно даже в принципе. Да и с этой, невообразимой лишь по земным крошечным меркам, предельной скоростью тоже ведь не очень-то разлетишься по Вселенной! До самого близкого и наверняка уныло безжизненного Сириуса три с лишним года, а до ближайших наиболее интересных звездных систем так и всей жизни не хватит.

Из всего этого явственно следовало, что и его новой высокой мечте, мечте стать межзвездным астронавтом-исследователем тоже не суждено ни-как сбыться. Сие столь завидное поприще есть удел романтиков дальних столетий, а его время уже наступило, время сделать выбор конкретный незаметно пришло.

И вот теперь, пожалуй, оставалось лишь единственное. Не покидая родной планеты, уже здесь на Земле изобрести или открыть что-нибудь «такое»…

Фантастические ученые-изобретатели почти все были физиками. А еще — учителем физики в их классе был именно Сергей Петрович Шагалов.

3 Учитель физики

На уроках физики в классе неизменно царствовали те же строгие дисциплина и порядок, что и у Живёлы или Дикого, но там лишь легкий шепоток или шорох — сразу неистовый крик и всеобщее оцепенение; Сергей Петрович же мог и за урок целый по-настоящему так и не засерьезить голос. И не потому вовсе, что был роста огромного, спортивного сложения (поговаривали, что он в молодости действительно много занимался спортом), просто на его уроках все было совершенно не так, как у других преподавателей.

Проходят, например, они закон Архимеда.

— Лето не забыли еще? — спрашивает вначале учитель улыбчиво, словно и сам посмеиваясь над наивностью своего вопроса.

И действительно, сразу целый хор ребячьих голосов в ответ. Лето!… ну как же забыть его, вольное звонкое лето…

— На речке все плавали?

И это вопрос совершенно нелепый. Лето и речка, словно синонимы для каждого неманца.

— И ныряли, конечно… А с камнем нырял кто-нибудь? Ну-ка, хлопцы!

— Сколько раз!.. Конечно!… в Железном! — слышится в ответ отовсюду.

Ныряли во многих местах на реке, но любимейшим местом поселковых мальчишек был Железный Берег с его прямым, как стена высоченным отвесом. В одном месте берег треугольным травяным мысиком заступал обрывисто в реку, здесь образовался струистый глубокий омут. Крутило слабо, а вот зато глубина! Многие пытались здесь достать дно, ныряя с тяжелым камнем.

— А заметили, где камень легче? Ну-ка, ну-ка, кто скажет… в воде или на берегу? — спрашивает дальше учитель.

В памяти Игната тот час встает жаркий солнечный день, блистающая на солнце ленивая полоска Немана. Он ныряет за «матицей», крохотным серым червячком-личинкой и первейшей рыбачьей наживкой, что водится обычно в больших земляных грудах, береговых отвалах. Отвалов этих всегда великое множество в глубоких обрывистых местах, нащупаешь груду: мелочишка, кажись, нет вовсе и смысла тащить, а лишь едва из воды показалась — в миг единый, как свинцовая стала.

— В воде, в воде легче! — забыв даже поднять руку, с места вскрикивает он.

— Правильно заметили, — с удовольствием соглашается учитель. — А теперь давайте подумаем вместе, почему и насколько.

Теперь и в самом деле каждому было в охотку в этом разобраться. Точь-в-точь, как подчас случается решить просто в охотку интересную сложную задачу. А задачи на уроках физики всегда были интересными и сложными, таких Игнат почти не встречал в обычном школьном учебнике. Одного человека Сергей Петрович обычно вызывал к доске, но словно для того лишь, чтобы кому-то было писать на ней; решали же неизменно всем классом.

— Та-ак, уравнения мы составили, — глядя внимательно на расписанную значками и цифрами школьную доску, говорил вскоре учитель вдумчиво. — Система у нас есть… Первый этап мы, так сказать, одолели… Теперь этап следующий, смотрим внимательно… Сила! Нам здесь неизвестна сила… ну… кто?… есть идеи?

Решение каждой своей задачи Сергей Петрович всегда разбивал на отдельные этапы, и на каждом из них была необходима идея. Почему-то казалось, что идея эта неизвестна никому, даже самому учителю; почему-то казалось, что идею эту не отыскать без помощи класса, их помощи, но отыскать чрезвычайно важно, просто необходимо… А еще важнее не проспать, не промедлить, опередить всех, отыскать ее первым! — хаосной россыпью, водопадом бурливым мельтешили рассеянно мысли, расплывались струистым течением вширь, чтобы ярко блеснуть лишь одной озаряющей вспышкой:

— Я!… можно я? — спешил тогда вскинуть руку Игнат.

И точно так каждый: блеснула озаряющей вспышкой интересная мысль, спешил тот час поднять руку. И снова ошибка, и снова «идея» не в тему, и снова залетом случайным не то… Но уже очень скоро Игнат приметил, что если в классе поднималось сразу несколько рук, тогда учитель обычно давал первое слово как раз тому, кто чаще всего ошибался. Всегда казалось, что нет для него наибольшей услады, чем выслушать как можно большее количество самых разных идей и мыслей, пусть себе и даже самых нелепых. Строг и серьезен, он в то же время весь словно лучился той особой усмешкой, той мгновенно узнаваемой, блажной слегка, ясной внутренней усмешкой человека, занятого сейчас своим любимейшим делом.

А уже тот, кто говорил правильно, ощущал себя настоящим победителем. Возвышенная радость победы, неутолимая жажда пережить ее вновь и вновь превращали в итоге самый обычный урок, решение одной-единственной задачи в азартнейшее соревнование, захватывающую викторину идей, и даже самые безнадежные члены мафиозной цепочки, хоть и разумея ничтожно по сути, следили за соревнованием этим с неотрывным вниманием.

На дом Сергей Петрович задавал обычно одну задачу из учебника и одну свою. Не раз так было, что из всего класса решить ее удавалось одному Игнату. Решить, переворошив сверху вниз и снизу вверх целую гору пособий, разрисовав вперемешку тетради чередами изорванных формул…

И уже после, лежа в постели, до прихода сна с наслаждением воображал он, как назавтра утром в ответ на долгожданный вопрос учителя: «Ну что, ребята, как там наша задачка?» — победно вскинется лишь одна, одна-единственная его рука…

4 Сомнения и вера

В самые первые годы своего земного существования Игнат, по сути, лишь реализовывал данное ему Свыше, реализовывал то, что дано нам изначально, дано «неизвестно кем, неизвестно за что и неизвестно за какие заслуги»… И в крохотных рамках, также полученной им Свыше общественной миниячейки, ограниченной строго луговыми околицами маленького провинциального поселка, ему было очень просто выделиться среди сверстников, а иногда даже и добиться всеобщего восхищения.

Но… незаметно прошли годы.

Кончилось детство.

Пришла тревожная пора решающих перемен.

Чем, чем таким уж, «особенным», выделялся он среди сверстников теперь?

Ну, отличник… и что?

Только в одном его классе было еще три девчонки-отличницы, причем у них тех самых нелепых проколов, побочных следствий так называемого «рационального» подхода к учебе никогда не было. В различных предметных олимпиадах он также хоть и множество раз участвовал, но никогда далее районной не пробивался. А вот та же Галина Изотова, например, даже и на республиканской сражалась успешно. Правда, на контрольных по математике и физике его пятерка не раз была единственной на все параллельные классы, не раз его лучшие сочинения с восторгом зачитывали учителя, но… Опять же, все это были заметные достижения лишь в крохотных мизерных рамках захолустной провинциальной «миниячейки».

Поступи он, предположим, на физфак, и… кем? — кем же он будет вот там?

Там, среди избранных, преодолевших успешно жесткий экзаменационный отбор?

Там, на фоне умниц и вундеркиндов, победителей республиканских, союзных и международных олимпиад?

Огромные сомнения одолевали Игната.

И все же она была! — была вера в свои силы, вера в свои возможности. И вдохновляли, поддерживали эту веру именно уроки физики.

Ведь теперь он познал, познал по-настоящему, что значит решить ту задачу, которую никто, кроме тебя так и не решил. Решить, осилить именно ту задачу, которая поначалу казалась до неприступности сложной: возможно, за полночь уже воскликнуть «эврика!» чуть слышно, и долой тот час же все сомнения, только ясность и легкость, вдохновенье и вера… Крылатая вера, стремлений высоких могучая сила — и в мире подвластны любые вершины, стоит лишь по-настоящему захотеть.

Глава третья Не за морем-океаном

1 Минирейхстаг

В детстве под влиянием возвышенным красивых и величественных фраз, что, казалось, насквозь пронзали всю идеологическую атмосферу вокруг, под аккомпанемент задорный ежедневных газетных и телерадиоуспехов Игнат верил всерьез, верил по-настоящему, верил без всяких сомнений.

Верил и надеялся втайне, что однажды праздничным утром в стране советской вдруг триумфально объявят коммунизм, и тогда в мгновение одно, разом и навсегда сбудутся все его надежды и мечтания, сбудутся строго и счастливо как в чудесной волшебной сказке после ее счастливого конца.

Но годы шли, а коммунизм все так и не объявляли.

И с каждым новым годом сквозь ярко-алый покров звонкогласых возвышенных фраз, через конвейер набатный небывалых трудовых достижений все отчетливей, явственней стало проступать нечто совершенно иное и даже порой совершенно противоположное. И не где-то там неведомо где, за высокими горами, лесной пущей дремучей да за морем-океаном далеким, а тут же рядышком.

Например, в их районном городке, что двадцати километрах от поселка, и где Игнату приходилось бывать по делам житейским довольно часто. Там на автостанции возле самых посадочных площадок возвышалось тогда вычурно массивное угловатое построение для известных людских потребностей. Это было самое первое, что бросалось в глаза, стоило лишь выйти из автобуса. Каменное, серо-зеленого, казематного цвета оно издали очень напоминало то ли минирейхстаг на известных картинах его последнего решающего штурма, то ли еще какое-то специфическое военное оборонительное сооружение, что по каким-то непонятным причинам осталось нетронутым еще с войны.

— Х-хе, додуматься! — бормотнул однажды куда-то в сторону их учитель математики. — Под нос самый, считай, люду впёрли…

Они тогда возвращались домой с районной олимпиады небольшой ученической группкой. Автобус в тот необычайно теплый майский день «по техническим причинам» надолго задерживался — долго, томительно долго вдыхали они насквозь пронизывающую, спертую «амбру»…

И вот впоследствии, заслышав снова привычно, что в его самой передовой на планете социалистической стране все так разумно и правильно, Игнат почему-то тотчас и невольно вспоминал ту самую по-ездку, те самые, едва слышные слова учителя, его, перекошенное омерзительной гримасой, усталое лицо.

2 «Насосная» станция

На самом деле это была не насосная станция, а спасательная. Работал на ней Игнат во время летних каникул после восьмого класса.

Место это разыскал Витька. Говорилось ранее, что каждое лето ему приходилось искать, где подработать. Мешал он раствор, таскал кирпичи на стройках, был подсобником у мелиораторов и даже геологов. Геологические партии тогда частенько наведывались в поселок.

Витька уже знал, где и как искать. И вот однажды он предложил:

— Хочешь деньжат подработать по легкому? Есть тут одно местечко блатное.

— Кто ж не хочет! А… где это?

— На спасательной, слышал? Два матроса на сезон надо… Во-семьдесят рэ в месяц на брата. А всего за лето стольника по полтора чистыми выйдет.

Сто пятьдесят!

Целое богатство, если еще и десятки живой не держал в руках от роду. И хоть Игнату было несравненно проще выпросить у матери деньги на новый костюм или туфли, однако лишних денег в семье не было, и он прекрасно знал это. Что-что, а, например, вырядиться на сто пятьдесят рублей в те времена парню можно было с ног до головы, и не только на летний сезон.

И еще.

Это были бы его первые, впервые заработанные собственными руками свои деньги. И познать сейчас то, как они достаются по жизни, казалось ему не простым испытанием, испытанием самым первым такого рода и уже потому чрезвычайно интригующим.

— На Немане целый день, рыбалка будет! И делать, считай, ни черта не надо. За это тебе еще и деньги хорошие платят… Курорт, а не работка! — радостно говорил далее Витька. — И где?… и где еще ты найдешь такую?

— А справимся?

— На лодке доплыть до пляжа! И что тут справляться… Ты на веслах умеешь?

— Маловато как-то до сих пор случалось.

— Ну вот, заодно и научимся. Ты думай скоренько, а я сто процентов иду.

Располагалась станция на живописном неманском берегу на по-вороте, между мостом и Железным. Неман был здесь очень широкий. Пологий с поселковой стороны болотистый берег метров через двадцать круто поднимался в травянистый широкий пригорок, где и приютился как-то уныло среди сочных роскошных луговых трав старый облупленный вагончик на заржавевших железных колесах. Точно в таких обычно временно размещаются строители.

Открыли тогда станцию недавно, и в вагончике она также раз-мещалась временно. Об этом красноречиво свидетельствовала и вся ее нынешняя внутренняя обстановка: стол начальника с виду обычный кухонный, несколько простеньких стульев, самосбитая с единственной претензией на грубую прочность неуклюжая деревянная лавка. В дальнем углу темнеющей, запыленной грудой валялся разобранный водолазный костюм. Сюда же обычно сносили на ночь моторы и весла с лодок.

Начальником станции был «Бык». Лет за пятьдесят уже, широкий, грузный с квадратной, словно навеки застывшей физиономией трезвый Бык смотрел всегда хмуро, исподлобья, почти не моргая. Настоящая фамилия его была Мархоткин, но за глаза в поселке его называли именно Бык и никак не иначе.

Некогда Бык был большим начальником в поселке, но затем, заглянувши чрезмерно в чарку, резко поехал вниз. Словно по инерции он еще побыл некоторое время в разных начальниках, каждый раз все меньших и меньших — именно на их крохотной спасательной станции он и побыл еще немного начальником в самый последний раз.

Начальника своего Игнат видел несравненно меньше, чем всех остальных работников. Поговаривали, что он все время в разъездах деловых, что-то «выбивает» под строительство постоянного главного корпуса станции. Строительство это, впрочем, тогда уже началось и велось своими силами. Так, немного поодаль от вагончика бугрились неровно ссыпные кучи песка и булыжника, а также протяжно чернел вырытый вручную неглубокий узенький ров под фундамент. Но на этом строительство почему-то зашло безнадежно в тупик, теперь всегда хоть чего-нибудь, да не хватало.

Даже сам Бык, казалось совершенно искренне, изумлялся:

— Не пойму никак, что за ерунда. Глянешь с вечера, вроде хоть с утра за работу… А под утро как сгинуло, только песка да галешника этого всегда до черта…

— Что б ты так жил, как не знаешь! — то ли с досадой, то ли с зави-стью возмущались после за глаза его бывалые подчиненные. — Вмазал бы так вчера разве… Зато у свояка на даче теперь до неба фундамент.

По вечерам пьяный Бык появлялся часто на танцах в ДК. Подходил, брал кого-нибудь из парней в уголке за пуговицу и все пытался то ли сказать, то ли доказать что-то… Парни уже знали, и если кто успевал, то давал тот час полный вперед ходу, заприметив, что к нему пошатываясь и что-то бормоча, направляется хмурый озабоченный Бык.

А под особо забойные ритмы он уже молодцевато выплясывал вместе со всеми, топал и подпрыгивал на одном месте как бешеный, мотая размашисто вверх-вниз густой чернявой чуприной… Чтобы не остаться по случайности без ног, все широко расступались, давали танцору простор, смеялись и хлопали в ладоши…

Начальник Бык не имел официального заместителя по штату, но вто-рым по старшинству здесь, бесспорно, считали водолаза Ваню Буховича. Как и Андрюха Петровский, ровесник его Ваня также принадлежал к некогда славным футбольным кумирам последнего поколения и тоже навсегда остался в родном поселке. Тоже был не прочь сыгрануть в «подкидного рубля на троих» на Пьяном, но, в отличие от своего бывшего партнера по команде знал хоть какую-то меру и имел при этом железное здоровье, поэтому на праздники, когда наряжался в приличный костюм еще и до сих пор смотрелся «человеком». Как и у Андрюхи, о его некогда славном футбольном прошлом теперь напоминали лишь старые футбольные бутсы, которых Ваня также не снимал круглый год, лязгая летом шипами по дорожной брусчатке, как конь подковами… Шнурки не завязывал, рубаху расстегивал, выставляя картинно на показ заволосатевшую богатырскую грудь:

— Ковбойку бы тебе еще да пистолю за пояс! — мелькала неизменно у Игната невольная мысль, когда он видел в поселке Буховича.

На прежних людных спартакиадах Ваня не раз побеждал и в соревнованиях по вольной борьбе, потому его с тех пор уважали крепко за силу. Вообще он был человеком железной уверенности в себе:

— Вот я тебе, хлопче, заре я-ак дьмухну! — выговаривал он часто в вагончике, выделяя значительно каждое слово, и уже одной этой фразой разрешал моментально самые спорные вопросы.

Поговаривали даже, что сам Бык его побаивается, и на многое закрывает глаза как начальник. На то, например, что водолаз штатный Иван Бухович предпочитает как можно реже залезать в воду, а вместо этого в свое рабочее время день-деньской напролет торчит с дружками на Пьяном углу.

— Что, Иван, занял уже вахту? — посмеиваясь, приветствовали его на ходу знакомые мужики. — Давно стоим?

Отвечал он всегда нарочито серьезно, для большей значительности выговаривая окончания отдельных слов на «о»:

— Гэто няважно, что я стою. Главно, каб работа ишла!

— Хорошая у тебя работка! — смеялись в ответ мужики. — И где б нам такую?

— Работа важнецкая! — кивнул однажды, не обращая никакого внимания на их смех, серьезный Иван. — Людей спасаем, на СОС-сигнал спешим…

— На СОС? — подхватил сразу, ухмыляясь беззубо, уже развеселый Андрюха, который в тот день, как всегда, ошивался на Пьяном. — На СОС, говоришь? — повторил он, и уже по одному только тону все вокруг поняли, что он сейчас что-то выдаст.

И действительно после небольшой паузы, коротко хохотнув, он рас-плылся снова в широкой кривоватой усмешке:

— Н-насосы…

Здесь необходимо отметить, что наряду с бомбардирским фут-больным был у Андрюхи еще один, известный посельчанам природный талант. А именно сказануть к месту живое яркое словцо или меткую фразу; правда, словцо или фраза эти могли быть на первый взгляд и самыми обычными, но «выдавались» они всегда так неподражаемо живо и смачно, что еще долго с небольшими языковыми вариациями крылато витали по всему поселку.

Так, сказанул как-то Андрюха одному заезжему городскому умнику с чувством превосходства неподражаемым, в растяжку, с кривоватой ухмылкой:

— Де-елавы!..

И тотчас все «слишком умные» стали в поселке именно «де-елавыми».

Послал однажды кого-то:

— Кур-ри отсюда!

И еще очень долго во всей округе посылали подальше именно так, а не как обычно.

Спросил как-то Андрюха неподражаемо по-своему:

— А тт-и будешь болей? — и вопрос этот почти нелепый словно заин-тересовал здесь сразу очень многих.

«А тт-и будешь болей?» — с претензией на авторский тон стало слышно повсюду в поселке от края до края.

Когда-то такому яркому природному таланту весьма благоприятствовала громкая бомбардирская футбольная слава, но и теперь еще Андрюха, если только был не совсем «на рогах», мог неожиданно выдать нечто «свое». И вот именно после его этого кривовато-насмешливого: «н-насосы…» — бывшая спасательная станция превра-тилась мгновенно в «насосную», иначе ее с тех пор в поселке и не на-зывали.

* * *

Купаться на Неман без взрослых поселковые сорванцы убегали уже с самых ранних лет.

— Мам, я скупнуться, можно? — словно и не спрашивал, а сообщал звонким голоском шустрый мальчуган уже откуда-то с улицы.

— Ладно… гляди мне только! — вздохнув тревожно, разрешала мать.

А что поделаешь, когда жара на дворе, солнце палит, и такая река под боком. Все равно, запрещай не запрещай, а как мать на работу, так он тот час на Неман. Только и оставалось, пожалуй, что громко бросить в след знаменитое, грозное:

— То гляди мне, утопишься — додому не приходь! — что еще долго и с усмешливой беззаботностью витало среди поселковой детворы.

Соответственно и плавать каждый прирожденный неманец умел великолепно с малых лет. Потому трагедии на воде происходили крайне редко и как-то случайно, словно по велению рока. Каждый из таких случаев помнили долго, о них напоминали и многие известные места на реке. Так крохотное, но довольно глубокое продолговатое озерцо, послед одной из стародавних неманских стариц называли Котова озерина. В ней когда-то задолго до игнатова появления на свет провалился по неосторожности ранней весной под ослабший лед десятилетний школьник по фамилии Кот.

Лешка Ковшур, также один из славных футбольных кумиров прошлого нырнул однажды головой там, где до него лето ныряли многие и множество раз. Будто его именно, затаившись фатально в непроглядной мути, ожидал терпеливо все эти годы тот самый проклятый, не догнивший корч… Место это теперь называли Ковшеровой ямой.

Однажды утонуло сразу трое, но это были вовсе не посельчане; ни один посельчанин не полез бы купаться в Черную бухту. Правда, с одной стороны там весьма привлекательно золотился бархатистым песочком широкий пологий пляж, но уже где-то посередине он зловещим, будто заостренным, протяжно вытянутым клином заступал далеко в реку, и уже через пару метров крутило страшно, а противоположный высоченный отвесный берег, казалось, просто обрывался в бездонную черную глубь. Глубь непроглядно черную даже в самый яркий солнечный день.

Именно золотистый безлюдный пляж и привлек жарким летним днем одну заезжую городскую компанию… Первой начала тонуть женщина, ей бросился на помощь сначала муж, потом брат… Теперь, когда посельчане подчас поминали в разговорах Черную бухту, они вскользь непременно прибавляли при этом:

— Ну… что майор с женкой утопился.

Вот, пожалуй, и все трагедии, что случились в близлежащих поселковых окрестностях за многие годы. Позднее, уж во взрослой жизни, вполне очевидна была Игнату роль подобных станций и ее бесчисленных вариаций в обеспечении одного из главнейших достижений социалистического общественного строя в стране — в обеспечении «всеобщей занятости». Но вот тогда, в годы юные… В годы юные до невозможности сложно было понять Игнату, кому и зачем вообще понадобилось открывать в их крохотном малолюдном поселке столь экзотическое трудовое учреждение, как эта спасательная станция.

Особенно в то лето. В то лето, которое в отличие от предыдущего солнечного, сухого и знойного выдалось чрезвычайно дождливым, холодным, ветреным.

Неман вскоре вышел из берегов. Разлившись вдвое, диковинно широким свинцовым извилистым змеем рассекал он, насквозь отсыревшие под по-осеннему облачным небом, унылые заливные луга. Рыжие от непрерывных дождей безлюдные пляжи безнадежно тосковали по живительным солнечным денькам.

— Ну и кого? — также с безнадежными нотками в голосе вопрошал хмуро Бык на очередной утренней планерке. — Кого и спасать-то, покажите мне, людцы, я бы сам купаться и за гроши не полез! Льет и льет себе, и конца нема на эту непогодь.

И, переведя дух тяжко, он продолжал уже деловито:

— Так! Теперь значит, расклад сегодня на день. Я в район по строи-тельству гляну, а ты, Иван, командуй. Вряд ли, конечно, но как солнце, то сразу за весла… Молодь на Железный, старики на ту сторону моста.

Проводив вскоре начальника, водолаз Ваня Бухович вскоре в свою очередь передавал эстафету:

— Мухлюй, теперь ты за старшего. Глянь что по корпусу, а я в центр на полчасика.

И тот час шествовал на площадь занимать обычную ежедневную вахту.

— «По корпусу глянь!», — передразнивал въедливо спустя немного времени также с утра хмурый Мухлюй. — И чо тут глядеть, коли за ночь опять весь цементович сбаёдовали… Ров этот разве жвиром засыпать да по новой выкопать?

Мухлюй, старший матрос по штатному расписанию на станции когда-то отлично учился в школе, поступил успешно в институт. Что с ним случилось потом, Игнат точно не знал, впрочем, наверняка и здесь не обошлось дело без того же «стакана»… В последнюю сессию уже бывший студент, чтобы отдалить хоть чуть-чуть горький момент истины, сам выставил себе в зачетку отличные отметки, сам же в ней и расписался…. Когда вскоре обман сей вышел наружу, вот тогда он и стал для всех в поселке «Мухлюем».

Оставшись за начальника, он тот час вытаскивал из кармана старую затертую колоду карт.

— Давай, мальцы, на разминку! — хрипловатым с утра голосом приглашал коллег.

Сам он был готов шлепать картами целые сутки напролет. Однажды со смешком поведал один маленький характерный эпизод из своего не-давнего студенческого прошлого:

«Раз сели мы в сессию тысячу писать. Дружок лыбится:

— Завтра экзамен, а мы за фишняк…

— И что?

— Холява буде.

— Думаешь?

— А что, примета есть… верная.

И тут я ему — сделав коротенькую паузу — Мухлюй расплылся разом по уши в широкой усмешке:

— Х-ха, верная!.. кому, может, она и верная, а вот я уже целый месяц пишу, и все от винта…»

Мухлюй пробовал учить коллег, но столь высокоинтеллектуальные карточные игры как «бридж», «преферанс» и даже «тысяча» на Насосной так и не прижились. Играли в обычного подкидного, но и здесь Мухлюй предстал сразу же как бывалый, грамотный игрок. Козырями не разбрасывался, мелочь не вызывал; зачастую, будто отбившись, держа в руке целую кипу картежных листов, требовательно вопрошал:

— Ну, тузы-короли! Тузы-короли-дамы… есть?… нету?.. Тогда я забираю!

Все, что вышло из игры, он запоминал безошибочно. Не раз в самом конце кто-то оставался с единственной картой, прижимал ее плотно к столу слегка дрожащей рукой.

— И че ты там мылишься? — глядя на это, только посмеивался с торжествующей ухмылкой Мухлюй. — Сказать?

— …?

— Король чирвенный!

И действительно, хоть ты бросай этого несчастного короля в от-крытую на стол — за все двухмесячное пребывания друзей на станции, Мухлюй так ни разу и не ошибся.

Кроме него на станции был еще один весьма примечательный по ха-рактеру своему штатный матрос по фамилии Гайдук. Внешне он чем-то на-поминал Игнату одноклассника Малько Славу, был такого же маленького роста, щуплого телосложения, в дополнение к внешнему сходству и имя его тоже было Слава. В школе он тоже учился неплохо, несколько лет подряд поступал на филфак, но неудачно. Был вообще человек тихий, вдумчивый, писал стихи. Однажды в компании говорил о себе: «Не Лермонтов, не Пушкин, простой поэт…»

— … Гайдушкин! — договорил за него однажды в рифму оказавшийся случайно рядом Андрюха на свой манер и… и с тех пор «простой поэт» Гайдук Слава превратился для всех в поселке именно в «Гайдушкина».

Под утренней разминкой на станции оба штатных матроса понимали подкидного один на один, причем мелочь до девятки для динамики игры неизменно отбрасывали. Гайдушкин также играл неплохо, но остротой памяти даже и близко не мог сравниться с коллегой по работе, потому ему приходилось не в пример чаще тасовать затертую шершавую колоду.

— Так, глядишь и мозоль за руку! — расплывался вскоре в широкой ухмылке мордастый Мухлюй. — Може, пора и спецухи достать?.. Давай, давай, поэт тренируйся.

И время от времени он восклицал нетерпеливо:

— Эх, когда уже там мужики подвалят?

Вскоре, впрочем, «подваливали» и мужики, заядлые картежники со всей округи. И среди них постоянных, ночных сторожей, пенсионеров и просто обычных местных оболтусов Игнат поначалу с изумлением обнаружил и врача Хотяновского, одного из самых уважаемых представителей местной интеллигенции. И действительно, немного за тридцать по возрасту, он своей на диво выразительной артистической внешностью даже и в самой элитной столичной компании наверняка бы выделился, а не то, что среди всей этой разномастной поселковой шушеры. Но весьма скоро Игнат убедился, что как раз удивляться здесь и нечему, это ведь тоже, тоже был картежник! Картежник с ног до головы, картежник до мозга костей, ему было совершенно все равно, кто и что рядом — главное, что здесь непрерывно хлестали азартно картежные листы, и был серьезный, достойный его соперник.

Работал Хотяновский посменно и, как свободная минутка, поспешал тот час отвести душу в бесконечных баталиях на Насосной. Именно с его появлением в облупленном ржавом вагончике начиналась настоящая игра, игра вшестером, командами три на три. И хоть никто их не назначал особо, но лидеры-капитаны определились сразу же. Лишь несколько первых отбоев игра продвигалась накатом естественным, словно сама по себе, затем полное руководство ее ходом брали твердо в свои руки капитаны:

— Та-ак, теперь слушай сюда, мужики! Теперь спокуха… Значит так, там козыри, крупняку по завязку, будем мальца потрошить. Пускай ко мне после, я нормалюк… А вот ты! — ты, братко Демидыч… Деми-идыч, радость ты наша, ты теперь со своей бубой сто процентов наш клиент!

Слово «потрошить» принес в вагончик Хотяновский, и оно сразу здесь стало наиболее популярным:

— А теперь потрошить, потрошить! — с каким-то особым азартным призывом выкрикивали время от времени во весь голос закрасневшие капитаны.

Каждый раз вели счет, вели скрупулезно, как наиважнейшее. Но играли исключительно на интерес, и когда через часок-другой в веселом вагончике брал почин очередной и традиционный здесь подбой «капусты на чарли» — не было никакого значения, кто сегодня в победителях, каждый давал, сколько мог.

И проблемнейшей из проблем в таких случаях, кому идти, также никогда не возникало в вагончике. Повесив на плечо объемную хо-зяйственную сумку, отправлялся в дорогу всегда поэт Гайдушкин, хоть сам никогда и не пил вина. Просто ему было всегда в охотку с ветерком прокатиться на велике в центр.

— Что, Славик, видать, горючее скончилось? — привечала его по-свойски радушно развеселая постоянка Пьяного. — На заправку, нейначе… Привет насосам!

3 «Простой советский человек»

А матросы-сезонники Игнат и Витька, или «школяры» как их тут называли, в свои первые рабочие дни больше учились грести на веслах. Вначале лодку вертело без всякого ладу на одном месте, заваливало набок, обдавая студеными брызгами, выносило стремительно на самую быстрину. Но затем, намастерившись ловко, парни уже запросто гоняли по неудержимо вырвавшейся на луговую свободу, разбушевавшейся водной шири. Притащили из дому рыболовные снасти, коротали время за любимейшей охотой на зубастую речную хищницу.

В дождь же приходилось отсиживать тягуче томительное рабочее время в тесноватом вагончике. Приютившись тихонько в уголке под смачный лёскот картежных листов, гром раздающихся в такт «заковыристых» фраз, друзья также с интересом немалым следили за всеми перипетиями переменчиво фартовой игры.

— Как работка, школяры? — подмигнул однажды молодцевато, уже успевший изрядно выпить, довольный Мухлюй. — Нр-равицца?

И «нр-равицца» ли работка ему самому — можно было даже и не спрашивать. Немало счастливых победных минут выдалось сегодня у его команды.

— А что? — спросил он далее смешливо. — На престижи не катит?

Однако, помедлив чуток, словно сам себе и ответил, ответил уже почти серьезно:

— А что, простой советский человек! Как вас в школьных книжках учат: «Простой советский человек…

Тут он запнулся, словно забывшись, подыскивая, и договорил за него неожиданно, такой молчаливый обычно Гайдушкин:

— … нет выше званья и достойней!»

И он тоже улыбнулся, но едва заметно.

— Нет выше званья! Простой советский человек — нет выше званья и достойней! — тряхнув возбужденно за плечо коллегу, завосклицал как в экстазе, закрасневший мордатый Мухлюй. — Молодцом, аккурат, как написано, кому сказать, как не поэту?.. Эх, страсти-мордасти, поле зеле-ное, молодь на массал!

Последней загадочной фразой он и закончил призывно.

Что означала фраза эта, в особенности ее последнее слово, школяры так никогда и не узнали. Через мгновение в веселом вагончике снова раска-тисто, смачно хлестали картежные листы, снова самозабвенно и страстно гремело на всю округу так полюбившееся здесь: «А теперь потрошить, по-трошить!» — но теперь…

Теперь Игнат, казалось, уже не слышал ни слова.

«Простой советский человек»…

Белозубые улыбчивые рабочие в светлых рубахах, с высоко закатан-ными рукавами у заводского станка, в апельсиновых защитных ярких кас-ках с мастерками в руках на промышленных стройках, симпатичные солнцеокие колхозницы с колосьем рассыпчатым спелой пшеницы в заго-релых руках…

Таких плакатных рисованных «простых советских людей» Игнат на-блюдал сызмальства и, считай, на каждом углу в своем родном поселке…

Для него, «простого советского человека» был эпохальный 1917-й год… Для него было и все то, что было после.

И вдруг… Мухлюй.

Хотя… простой?

Простой он человек?.. Советский?.. Так ведь комсомолец даже, как и все.

Простой человек Мухлюй, советский человек Мухлюй… Порознь это как-то и не слишком резало слух, а вот вместе… Известная с самых первых лет словесная культовая комбинация в тандеме с раскабанелой, «датой», торжествующей рожей картежника как-то необычайно поразила тогда Игната.

Глава четвертая На задворках планеты

1 Две реальности

Почти ошеломляющее впечатление это лишь дополнило те весьма смутные сомнения и догадки, которых к тому времени накопилось уже немало у Игната. С каждым годом он все с большей уверенностью озирался в таинственной чаще «незнакомого леса»; приглядываясь внимательней, он замечал не только то, что на поверхности, но и более сокрытые его детали.

И все очевиднее становилось ему с каждым прожитым годом, что вся та социально-общественная среда, в которой ему было определено существовать изначально — словно разбита на две почти независимые, совершенно не похожие одна на одну, «параллельные» реальности.

В первой, книжной и телерадиогазетной (теперь Игнат, пожалуй, назвал бы ее «виртуальной») все было разумно и правильно. Был недосягаемо далекий, святый как сам Бог «самый человечный человек», была заветная цель и светлый путь к ней, были грандиозные успехи и небывалые исторические достижения. Был плакатный рисованный «простой советский человек», и был величайший деятель эпохи, «мудрый вождь и верный ленинец» — главный герой, главный борец за мир и даже самый главный писатель.

А в реальности второй, той, что сразу же за порогом их школы-избушки были винный бар и Пьяный угол, «минирейхстаг» и «насосная» станция, был начальник Бык и простой советский человек Мухлюй… Были смешки, анекдоты, и был «Ленька».

В реальности виртуальной было всеобщее равенство, человек человеку был «друг, товарищ и брат». А в реальности настоящей повсеместно царствовала очевидная иерархия: в классе, на улице, среди взрослых. Правда, в школьных учебниках по обществоведению взрослых тоже делили: классом передовым, гегемоном здесь называли класс трудящихся, рабочих и крестьян, а уже чем-то второстепенным, т. н. «прослойкой» между ними — интеллигенцию. Однако Игнат, например, поделил бы взрослое население своего поселка теперь совсем по-другому.

Да и не только он.

Даже его первая учительница не раз говорила с легенькой усмешкой, как о том, о чем не очень-то и следует говорить:

— В вашем «Б»-классе всю поселковую шляхту собрали. Кого ни глянь: то директор батька, то председатель, то еще какой-то начальник.

И прибавляла в конце:

— За исключением некоторых! — разумея под некоторыми таких, как Зэро, Лось и Антольчик.

Подобно и Игнат.

На первое место по престижу и значимости среди посельчан он бы отнес полностью местное начальство, а также некоторых авторитетных специалистов, людей обычно пожилых, заслуженных, с дипломом. Сюда же (и долгое время это особенно даже изумляло его) можно было присоединить и особ совершенно другого рода, представителей профессий, на первый взгляд, весьма и весьма скромных. Все вокруг прекрасно знали, что жить так, как живут они, и «не схимичить» — невозможно; в реальности виртуальной им была одна известная дорога, однако в реальности настоящей их уважали, приглашали охотно в самые элитные дома, о них говорили не без зависти: «Умеет жить человек!»

— Мам, а кого зарплата больше… у Аксюты или у Стасевича? — наивно поинтересовался однажды Игнат.

Аксюта, директор школы казался ему тогда самым большим поселковым начальником. Зато двухэтажный из белоснежного кирпича, просторный дом Стасевича был тогда самым приметным жилым строением в поселке. В гараже его поблескивала стальным лаком новенькая «Волга», самое шикарное советское авто того времени.

— Зарплата, у Стасевича? — только заулыбалась в ответ мать. — Техник в зубопротезной… Какая там зарплата, работяга простый боле имеет.

И прибавила уже как-то многозначительно:

— Что там зарплата, там золото.

«Простые работяги» без диплома, гегемоны реальности виртуальной как раз и составляли вторую, наиболее многочисленную часть взрослого населения поселка. Важно отметить, что винная чарка здесь была не на первом месте. Обзаведясь семьей, они добросовестно ходили на работу, кропотливо занимались приусадебным хозяйством, с любовью и ответственностью воспитывали детей. Все это в большой степени объединяло их и с представителями элитной группы, как, кстати, и неуемное стремление выловчить хоть что-нибудь помимо зарплаты… Стремление это известное, как еще Карамзин свидетельствует — было и есть, по-видимому, наиболее всеобъемлющим в сколь угодно далекие времена нашей единой истории, несмотря на все ее самые значимые «эпохи» и «переломные моменты»…

И, наконец, представители третьей группы взрослого населения поселка выбирали бездумно бездонные реки… Слащаво заманчивые, безнадежно заплывчатые.

2 Железный занавес

Критерии «взрослой» иерархии были также отнюдь не виртуальными, а самыми конкретными. Должность, чин, денежный мешок, триумвират все тот же «квартира-машина-дача» вместе со штатовскими джинсами в придачу… Был еще один важнейший критерий, почти недосягаемый для простого советского люда и потому особо весомый — побывать «там».

Планета была разделена на два враждебных, противоборствующих во всем лагеря: социалистический Восток и капиталистический Запад. Что, что было «там» — за железным занавесом, за таинственным пограничным барьером?

В реальности виртуальной, газетной и телевизионной там была горстка буржуев-капиталистов, и были армады бездомных, безработных. Там были забастовки и голод, демонстрации, митинги, была непобедимая мафия, наркоманы, проститутки на выбор за витринами центральных авеню… В реальности же настоящей было советское, «нашенское», что значит третьесортное, «колхозное», часто смешное и уродливое — и было «их», импортное, дефицитное и желанное, неизменный атрибут самых высших иерархических кругов, или т. н. большого начальства… Были и отголоски случайные из тех же кругов, от тех, кто бывал там не раз и запросто:

— А знаете, сколько у них зарабатывает квалифицированный рабочий?… какое у них пособие по безработице?… почем сегодня доллар на черном рынке?

— Видели бы вы их дороги!

— Там в твоем пальтишке хваленом последний нищий в сортир ходит.

— У нас дефицит во всем, а у них кризис перепроизводства…

В реальности виртуальной там был загнивающий капитализм, экономический коллапс, тупик цивилизации. А у нас Юрий Гагарин, космические корабли, орбитальные станции, военная мощь. У нас были громкие олимпийские победы, всеобщая занятость и копеечное хлеб-молоко-яйца продуктовое «изобилие»… Все это было, и этого было не отнять.

Так где же и на самом деле был экономический тупик, а где авангард цивилизации?

3 Неожиданное открытие

И вот как раз с экономической географией, этой «сухой и черствой» наукой было связано одно из величайших разочарований Игната в те далекие годы.

На уроках в борьбе со скукой он часто просматривал школьные учебники вперед. Обязательно находил там что-нибудь интересное, это не только помогало скоротать тягучее время, но было и весьма полезно впоследствии. Знакомое всегда легче запомнить.

Но что интересного можно отыскать, например, в учебнике по эконо-мической географии? Без «картинок» и иллюстраций, среди ее сухих цифр, таблиц и показателей?

Каждый раз, переворачивая черно-белые однообразные книжные страницы, Игнат снова и снова убеждался в этом. И лишь однажды в самом конце… Там, в самом конце учебника он вдруг обнаружил именно то, что тогда так поразило внезапно.

Там, в конце учебнике были таблицы с различными экономическими показателями многих стран. Из них действительно следовало, что в большинстве важнейших отраслей экономики его великая страна занимала прочное второе место в мире, а в некоторых даже выходила на первое. Это было и действительно так, но… Но только по «валу»!

В укромном уголке каждой таблицы была малозаметная узенькая графа. Именно в ней было как раз то, что тогда так поразило внутренне Игната. А именно: по показателю количества продукции на душу населения Советский Союз несравнимо уступал не только США, но и Японии, и странам западной Европы, и даже друзьям своим странам социали-стическим. По этому показателю его великий и могучий Советский Союз был недалеко от уровня стран развивающихся, стран так называемого «третьего мира».

Но ведь количество продукции на душу населения — показатель, по сути, наиважнейший в объективной оценке эффективности экономики!

Его великая страна с «наиболее передовой в истории плановой социалистической экономикой» была по ее эффективности, оказывается, где-то на самых задворках планеты.

Глава пятая Отголоски бирюзового лета

1 Тогда и теперь

А у нас с тобою

Все осталось прежним,

Разве может осень

Помешать любви?

Строки эти тоже привез в поселок Антон бирюзовым летом.

Весна, лето любви… И зима, осень.

Еще неделю назад казалось, что бесконечное свидание и впрямь никогда не окончится. Бархатистой порой, в хороводе волшебном неповторимых мгновений — разве можно было тогда даже думать об этом?

Но…

Порывистым ветром, дыша остужено, зябко сырыми рассветами, разорвал отчаянно августовский домашний уют серый заплаканный сентябрь. А вместе с ним и дружок его неразлучный на пару, тревожный, поворотный десятый выпускной.

* * *

Снова был вечер сырой, зябкий, ветреный — обычный для этой осени. Частый обложистый дождик моросил два дня и две ночи подряд, и лишь сегодня после обеда слегка распогодилось.

«Ну вот, надо же и ему хоть чуток отдохнуть! — тот час понадеялся Игнат. — Может хоть на ночь чуток успокоится».

В прошлую субботу дождь был весь день и весь вечер. Они погуляли немножко по безлюдным поселочным улицам, и, прощаясь, снова приютились привычно возле своего старого приятеля молчуна-колодца, пусть хоть и под ненадежно широким брезентовым куполом игнатового зонтика. Но дождь секанул внезапно колючей россыпью, студеный сивер подхватил отчаянно, словно оживший в руках, неудержимо взлетающий зонтик, остервенело мял, комкал его без конца в осклизлую мокрую онучу.

Сегодня к вечеру дождь как бы утих, но мглистый рассеянный воздух был насквозь пропитан мельчайшей водной пылью, которая внезапно накатывала пронизывающими волнами промозглой расплывчатой непогоди. Под призрачным светом столбовых уличных фонарей сизовато мерцала крупчатая плоская кукуруза загрустившей дорожной брусчатки; забияка-сивер потрясал разъяренно костлявыми пальцами оголевших придорожных каштанов — так и сидел бы, казалось, в тепле-уюте домашнем весь вечер, сонливо взирая в голубые эфирные дали или витая где-то далёко средь заковыристых изгибов невероятных сюжетов… Но сегодня была суббота, и это был единственно возможный теперь на неделе их вечер свиданий.

Нежная июльская ночь… и хмурый, растерзанный ветром, промозглый октябрьский вечер… Теперь, теперь все вокруг, словно наперегонки поспешало вмешаться, не дать прикоснуться, обнять и хоть немножко вобрать такого желанного и трепетного тепла… Пронизать насквозь зябкой сыростью и покинуть одну лишь постылую безнадежность, мучительную ностальгию по былым «бирюзовым» денькам.

Дружка-ветра застенчивый шепот, ароматы цветущих лугов, и прощальные отсветы зорь… Тогда, тогда он и думать не мог, он чувствовал, знал, что услышит в ответ, и он слышал это… И вот теперь как чужак непрошенный, буйный сквозистый октябрь прямо с порога плеснул в лицо то почти забытое, жгучее, что так щемило занозисто в их самые первые дни.

Сначала кто-то из одноклассниц попросил Игната ответить на вопросы в своей традиционной девичьей тетради. Первым делом он глянул ответы других и с особенным любопытством ее ответы (тетрадка, оказывается, уже побывала в ее руках).

Ее любимый артист был также Олег Чубин! — это сразу и как-то особенно больно кольнуло Игната, совершенно «непохожего» в отличие от Генки-Артиста. И вот впоследствии, когда они часами молчаливо блуждали по мокрым пустынным улочкам поселка, будто кто-то чрезвычайно настойчивый снова и снова посылал в память ту самую, когда-то случайно услышанную фразу.

— О чем ты там думаешь? — снова тревожно вглядывалась она ему в лицо.

— Ни о чем.

— Нет, скажи.

— Ни-о-чем.

— Я же вижу…

— А я говорю ни-о-чем! — повышал он голос. — И вообще, нет тебе разницы! — обрывал, в конце концов, решительно.

А далее была снова молчаливая пауза.

Но еще более в той девичьей тетрадке впечатлил обескураживающе ее ответ в графе «Твое любимое стихотворение».

Она писала:

Умей смеяться, когда грустно,

Умей грустить, когда смешно,

Умей казаться равнодушной,

Когда в душе совсем не то…

Многое, очень многое, казалось, объясняли тот час эти коротенькие четыре строчки. Ведь теперь она на его прямой вопрос никогда не отвечала также прямо и искренне, теперь только отмалчивалась или в ответ были только смешки да глупые шуточки. А вот сегодня, став вдруг необычайно серьезной, она ответила тихо с загадочной вдумчивостью:

— Можно любить, а можно… можно только позволять себя любить.

И словно в порыве откровения поведала, что в той маленькой деревеньке, откуда они переехали в поселок, «был тот, кто нравился ей по-настоящему».

— Только он и не знал об этом. И не догадывался… может. Мы ведь тогда совсем дети были. Вряд ли и увидимся когда еще! — немного помол-чав, прибавила она.

И, как показалось Игнату, с явной грустью.

Вот так неожиданно из дней давно минувших вдруг вынырнул еще один, совершенно незнакомый объект неспокойных дум. Объект, впрочем, такой же нереально-абстрактный, как и Генка-Артист, который еще в конце августа уехал в город на учебу и почти не появлялся в поселке.

— Его Виталик звали. Глаза у него… были синие-синие! — продолжала далее, как по живому резать Юля.

— А как же я? — удивился Игнат. — А мы… наше лето?

— Лето, лето… оно было как сон, наше лето. Но ведь сны… Сны непременно когда-то кончаются.

— Так что ж выходит, сон закончился? — уже почти зло спросил Игнат. — Может, пора и завязывать?

— Ну, если тебе так уж хочется… Если я тебе так наскучила.

Новый и далеко не первый разлад, достигнув стремительно своего эмоционального пика, сменился очередной молчаливой паузой. Она, явно обиженная его последним вопросом, смотрела молча, надув щечки, только вперед. Он, окончательно сбитый со всякой логики ее последним ответом, безуспешно пытался хоть немного унять, весь этот вдруг возникший внутри невообразимый сумбур… С чужими застывшими лицами, вглядываясь молчаливо в туманную мглу неширокой улицы, подошли они незаметно к своему старому молчаливому другу колодцу.

Теперь можно было прощаться. Теперь можно было лишь бросить напоследок последнее слово, бросить в последний раз просто и коротко, как он и хотел, как он и приказывал себе без устали в эти бесконечно долгие мгновенья. Но… но напоследок был взгляд, взгляд тоже один и тоже почти бесконечный.

И уже где-то за ним далеко бесконечно были стихший дождь, туманная мгла, злобный сивер, зябкая сырость… и все! — все до единой «нереальные абстракции».

И снова, снова так близко-близко были ее горячие губы, и трепетный отзыв бархатистой ладошки, и ландыш хмельной шелковистых волос… И сердца стуков созвучье в объятьях тепла — тепла их бирюзового лета.

* * *

И были еще коротенькие встречи в школе, волнующие мимолетные мостики от свидания к свиданию.

Каждый раз, едва ступив за порог класса, он ощущал себя так, словно каждая мгновенная, неприметная всему остальному миру, случайная встреча могла стать и чрезвычайно важной для них, и, может быть, поворотной.

Он замечал ее уже издали.

Вот-вот, под ручку с подружкой выступают задорно, щебечут или шепчутся о своем; вот-вот, промелькнет сейчас мимо, не глянет… И вдруг карий блеск и усмешка! — как это было тогда в первый раз, как это было столько раз после… И снова сердце на взлет — на минутку, на день, до нечаянной встречи…

2 Лусточка черного хлеба

А Витька…

Теперь он был за тем заветным барьером, который только предстояло штурмовать Игнату следующим решающим летом.

Теперь Витька был студент, он жил в большом городе, он победителем наезжал по выходным в поселок. Сенсационным триумфом своим он совершил почти невозможное.

* * *

Ссоры и конфликты порой лишь укрепляют дружбу, подчеркивают ее значимость в глазах каждого. Совершенно противоположный случай был у Игната с Витькой. Своим чрезвычайным самолюбием и жаждой первенства они ничуть не уступали друг другу и не потерпели бы взаимно даже некого подобия превосходства в своей мальчишечьей дружбе. По-видимому, где-то на каком-то подсознательном «шестом» уровне они очень тонко чувствовали эту конкретную особенность своих характеров, отчетливо осознавая, что даже один-единственный и не очень серьезный конфликт может тот час привести к разрыву, причем к разрыву полному и навсегда.

И потому, наверное, в течение всего столь продолжительного времени их детской дружбы они почти инстинктивно избегали каких-либо серьезных попыток выяснить окончательно — «кто кого». С самого начала, бесследно исчезающего где-то в необозримых глубинах памяти, они, не сказав ни единого слова, словно договорились между собой раз и навсегда: мы равны, равны во всем, и выяснять тут совершенно нечего.

По сути, так и оно было в раннем детстве.

Тогда за порогом своего дома было совсем не важно — кто ты, из какой семьи, кто у тебя «батька-мати». Они, мальчишки, учились в одной школе, выбегали на одну и ту же улицу, и там ты был совершенно один со своими кулаками, своим характером, своим умением постоять за себя… И именно это в первую очередь определяло твой авторитет, твое достоинство, твое конкретное место в классной и уличной иерархии.

Как и в хоккее, Витька здесь тоже всегда первенствовал среди ровесников:

— Бутовец пацан резкий! — говорил так с уважением про своего одноклассника Генка-Артист, будучи уже обладателем драгоценного статуса «самого здорового» в своем классе. — Сам не полезет, а прыгни… Долго не думает: даст-не даст, сразу в пятак!

Но шли годы.

И с каждым годом все очевиднее было, что всеобщее «равенство-братство» среди взрослых в советской стране — это тоже, скорей, где-то там, в реальности «виртуальной», реальности книжной и телерадиогазетной. А вот в реальности конкретной, той, что сразу за порогом дома, среди взрослых тоже существует вполне очевидная иерархия со своими, совершенно непохожими на детские, критериями и приоритетами.

Однажды в конце зимы друзья катались на лыжах с замковой насыпи в парке, любимейшем месте юного поколения посельчан. Очень уж нравилось всем, что здесь было одновременно как бы две горки сразу по обе стороны глубокого желоба бывшего заливного рва. С одной стороны рукотворная оборонительная насыпь возвышалась почти втрое, и, скатившись удачно с ее высоты на самое дно, ты по инерции снова взлетал молниеносно уже вверх — и именно в этом была своеобразная, захватывающая дух, двойная интрига.

Кое-где с более низкого «берега» вниз вели раскосые торные стежки, здесь было уже не так круто, потому горку на свой вкус и по силам могли выбрать и самые маленькие лыжники. С восхищением и завистью поглядывали они, как мимо стремглав проносятся их старшие товарищи — приземисто согнувшись, с ветреным посвистом, с лыжными палками-крыльями за спиной.

Утром в тот день небо было полностью затянуто в облачный серый покров, выпал пушистый снежок, но еще до обеда распогодилось солнечно. Яркие стрелы лучезарно выблеснули в лазурных небесных прогалинах, щедро рассыпавши к низу переливчатые искристые блики. Морозный воздух затрепетал радужно прозрачною свежестью — чаровница-зима, своенравная пани торжествовала опять в самоцветах роскошных, в ослепительно-синей лучистой короне… И вместе с нею командой заирделощекой звонкогласо и шумно ликовало в заснеженном парке все юное поколение посельчан.

Замысловатая лыжная мозаика живописно опоясывала вкруговую замковую насыпь. Кое-где обрывистый спуск падал вниз близким к вертикальному градусом, кое-где он вначале стремился полого и только ближе к середине после бугорчатого выгиба обрывался резко вниз также почти вертикально. А кое-где лыжню прокладывали наискосок, и по свежевыпавшему пушистому бархату лыжи катили здесь чрезвычайно долго, словно смакуя тем самым без устали свою любимейшую утеху.

В тот день деликатный морозец так и не осилил к обеду шершаво занастить бархатистую белую скатерть, и лыжи катили с игривой и мягкой охотой. В такую погодку невозможно накататься вдоволь, и время тоже, как с крутой горы на лыжах, мчится совсем незаметно.

— Кажись, по третьему кругу! — говорил отрывисто разогретый в пар, раскрасневшийся Витька. — Теперь с которой махнем?.. Давай вон с того горбыля!

— Поехали! — согласился также раскрасневшийся, рубаха-шарф нараспашку, вспотевший Игнат.

И вдруг, и для себя неожиданно, он предложил:

— А-а… может, с Лысой попробуем?

Предложил так, словно хотел испытать, как отреагирует на это предложение Витька. Дело в том, что знаменитая Лысая гора до сих пор так и оставалась для друзей единственной непокоренной лыжной вершиной в старом парке.

Наиболее крутой и высокой замковая насыпь была с речной стороны, однако здесь не позволял проложить лыжню трехметровый нижний гранитный отвес. Лишь в одном месте с самого краешка, где он только заканчивался, было свободно от молодых подросших деревьев и кустарника. Вершина здесь почему-то никогда не зарастала дерновой травой, чернея уже издали земляной округлой плешью, поэтому место это и назвали в какие-то незапамятные времена Лысой горой. В раннем детстве, когда Игнат подбирался украдкой к ее краешку, даже голову кружило от такой высоты.

— Может лучше в другой раз… а?… со свежими силами? — помолчав немного, в свою очередь предложил Витька.

И уже с огромным облегчением Игнат кивнул головой:

— Давай так.

— А сегодня так съездим, просто глянем. Давненько не бывал на Лысой.

— Погнали!

Резко оттолкнувшись деревянными палками, мальчишки легко скатились с невысокого берега заливного рва. Далее, как по широкой частой лестнице, боком и наискосок энергично двинулись вверх на замковую насыпь.

Лысая гора располагалась метрах в двадцати правее бывшего панского дома, а теперь главного школьного корпуса. Пуская лыжи плавным накатом, Витька подъехал к самому краешку первым. Опираясь всем телом на лыжные палки, он постоял так, словно раздумчиво какие-то секунды и… и не отталкиваясь, лишь резко пригнувшись, вздернув палки под мышки горизонтально земле, вдруг молниеносно соскользнул вниз.

— Айда за мной! — слышалось через мгновения уже далеко снизу счастливо. — Так классно…

Все случилось так быстро и неожиданно, но… Теперь иного выбора уже не было, теперь его просто уже не могло быть. «Равные во всем», они, тем не менее, с величайшим вниманием следили ревностно за мальчишечьими достижениями друг друга, и спасовать трусишкой мелким теперь, отдать такой очевидный увесистый козырь в витькины победные руки Игнат просто не мог.

Точь-в-точь как в самые важные ответственные минуты с вол-нующим холодком защемило тревожно в груди. Страшно было даже глянуть вниз, но теперь самым главным и было не глянуть вниз. Отчаянным волевым усилием Игнат отодвинул решительно лихорадочный страх куда-то на самый бесчувственный краешек своего сознания и присев на лыжах пониже обычного, прижмурившись почти дослепу, бездумной лавиной ринулся в бездну.

… Съехавшего удачно, сначала налетом выбрасывало на пологий пригорок, верховину покатого здесь неманского берега. Повернув легчайшим усилием лыжи немножко влево, можно было еще долго скользить наискось по заснеженной ледяной речной поверхности.

— Вот спроси меня, как съехал? Ведь ни за что не скажу, только картиночки разные вертятся…

Витька говорил навстречу взахлеб, торжествующе, но как показалось Игнату и разочарованно также, словно аналогичная удача друга значительно понизила в его глазах всю несомненную значимость такого внезапного подвига.

— … помню только самый верх, и что сразу дух заняло, как над пропастью. Только-только падать собрался, пронеслось дрободаном по памяти, а тут уже и на берег вынесло!.. Неужто съехал? — и ура сразу! — передавал точь-в-точь взахлеб Витька и игнатовы ощущения во время молниеносного спуска.

Он ведь также устоял на ногах благодаря лишь каким-то загадочным инстинктивным резервам своего организма.

— Так может еще по разику?

— Ты что, а как носом?.. С Лысой съехать! — дай хоть денечек порадоваться.

— Тогда айда на ту сторону, с пологой накатом потешимся… Возле башни.

— Я за!

Между тем уже вечерело.

Небо на горизонте у лесной синеватой кромки багровобоко залиловело. На смену лучистому пышному багряному яблоку бледнолицым лимоном неторопливо, вальяжно выступил его элегантный флегматичный приятель. Нетерпеливыми искорками любопытно выглянули первые звездные глазки. Подмораживало все крепче. Вечернее луговое пространство переполняло грудь бодрой озонирующей свежестью.

— Вишь, стемнело! — будто только сейчас и заметил Витька. — А ты гонял хоть разик на лыжах в притемках?

— Сколько раз! Духи еще и не так забирает… Летишь с той горки как в протьму.

— Погоняем еще?

— Я за!

— Эх, вот если… если бы еще и пе-ре-кусить немножко!

— Ага, и я б с удовольствием, аппетит зверский. А знаешь, есть идея. Сгоняем ко мне быстренько? Тут Немном близко, куснем по хлебушку с маслом и назад.

— Поехали! — охотно согласился Витька.

По лыжне прямой и укатанной, проложенной по берегу реки, мальчишки мигом домчались к невысокому деревянному крылечку игнатовой хаты.

— Жди здесь, я мигом!

Игнат быстро скинул лыжи; уткнув глубоко в снег деревянные палки, взбежал вверх по скрипучим заиндевелым ступенькам. Вначале была дощатая веранда, летняя пристройка. Тут Игнат вытер ноги, обил аккуратно соломенным веником налипший снег; не разуваясь, заскочил прямо на кухню. Достал там впопыхах из навесного шкафчика свежую ржаную буханку, от души резанул ее на широкие пахучие лусты.

— И куда ты ище? — выйдя из зала на беспорядочные стуки, прислонившись к дверному проему кухни, говорила озабоченно бабушка. — Расхлистаны, гойсаешь где та… Темень, заре ноч на дворе… И куда ты ище, буде!

Но, взглянув на его полные руки, уже удивленно спросила:

— А хлеб?.. И куда тебе столько?

— Я с хлопцем, мы еще покатаемся, можно? — словно не спросил, а сообщил в ответ скороговоркой Игнат.

И не дожидаясь ее ответа, выскочил снова на улицу.

— Держи! — прямо с порога протянул другу, обильно намазанную маслом, душистую ржаную краюху.

— Быстро ты! А хлебушек… пахнет как, смакота! — с такими словами потянулся тот живо за своим бутербродом. — Эх, покатаемся еще!

И он уже снимал торопливо свою толстую вязаную варежку.

Как вдруг на веранде выразительно скрипнули входные двери. Отвернув слегка легкую матерчатую занавеску, кто-то чрезвычайно внимательно вглядывался в освещенный уличным столбовым фонарем маленький приусадебный дворик.

«Бабка! — пронеслось тот час и почему-то очень тревожно в голове у Игната. — И всюду ж ей надо…»

И Витька вздрогнул.

Изменившись в мгновение ока лицом своим, словно испуганно отдернул он руку:

— Я… я… знаешь… Знаешь, мне расхотелось… Что-то совсем расхотелось кататься… Давай лучше завтра?… а?.. После школы сразу, давай?

Молча, с ненужным бутербродом в руке, провожал Игнат растерянным взглядом в густеющих сумерках унылый, как сгорбленный, мальчишечий силуэт. Они не сказали больше ни слова, но несказанные слова эти, словно и так с предельной ясностью прозвучали отчетливо в ушах у Игната:

— А назавтра ведь скажут: «У Бутовца Петрухи, слышал?… дожился мужик, уже и лусты хлеба черной нема хлопцу у хате…»

* * *

И с того вечера многое, казалось бы, совершенно нелепое стало куда понятнее Игнату.

— Эй, ты, мерзлячишка, зиму встречаешь? — так и подмывало его спросить шутливо, повстречав подчас друга прохладным октябрьским днем почти во всем зимнем.

И тут же на ходу придумывал он другой вопрос. Глянув внимательно в лицо Витьке, вспоминал он сразу же тот самый, лыжный зимний вечер, вспоминал ту самую, намазанную маслом, ржаную краюху черного хлеба.

— А зато и не скажут: «Одеть-обуть нету, вот он голяком-ободранцем и гойсает!» — звучало снова так явственно.

И… тоже не сказанное.

3 Вино

Вино…

В чем его магия и сила?

Чем оно так манит, привораживает взрослых, превращает их порой во что-то совершенно непонятное, на себя не похожее?

Вопросы эти с раннего детства чрезвычайно интриговали Игната, в особенности во время домашних, затяжных, праздничных гостевых застолий.

— А мне попробовать? — спрашивал он иногда несмело.

Ему никогда не отказывали:

— Пробуй!

Зная наверняка, что будет дальше, наливали с усмешкой несколько горьковато-кислых капель. И всякий раз он мог лишь пригубить, даже содрогнувшись от одного мерзкого запаха.

— Ласый напиток? — смеялись тот час взрослые. — Так может еще и беленькой?

Очень просто было понять, почему взрослые так мгновенно краснеют лицом, «хакнув», вертят головой, морщатся. Но вот почему так самозабвенно полнят ту же самую рюмку вновь и вновь… Чрезвычайно интригующий вопрос этот так и остался непонятым еще на многие годы.

* * *

Впервые это случилось весной… А может и летом, после восьмого класса.

Точно Игнату теперь не вспомнить. Он лишь помнит, что уже задолго до того дня вдруг заметил, что многие взрослые теперь кажутся ему непривычно маленькими, по ночам стали сниться волнующие трепетные сны, и было ощущение перемен, перемен неизбежных, что наплывали неспешно и незаметно.

Но неотступно.

Как раз в тот день случился один маленький эпизод, который, однако, разъяснил очень многое. Мостовым в поселке работал низенький ростом старичок, сморщенный, словно иссушенный временем, но еще весьма шустрый. Детвора прозвала его «Шухер» — только размотаешь удочку, наживишь, забросишь в азарте с бревенчатого мостика, как он уже семенит, несется неизвестно откуда:

— Прочь! Прочь! — еще издали махая руками, верещит пронзительно ржавым голосом милляровской бабы-Яги.

— Шухер! — фальцетным разноголосьем отзывалась моментально детвора, горохом сыпнувши с моста на речной берег.

К счастью, шустрый старичок любил кимарнуть часок-другой в своей маленькой дощатой сторожке, только тогда и удавалось натаскать немного окуньков и плотвичек с невысокой мостовой поренчи.

В то самое утро Игнат так увлекся непрерывным клевом, что ничего уже не замечал вокруг… Как вдруг сзади треск, шорох! — оглянулся мгновенно… Шухер!

Снова привычно екнуло сердце, снова с привычной стремительностью завертелась в мозгу непростая задачка, в какую сторону быстрей утекать… Но… но старик в тот день не обращал на него никакого внимания, он только копошился неспешно, лязгая молотком и ломиком где-то там в подгнивающих толстых бревнах.

Шухер никогда не прогонял взрослых с моста.

В тот день была суббота. И как раз в эту субботу Терешко, колхозный главбух, отдавал старшую дочь замуж. Каждое такое событие было в поселке праздником всеобщим.

— Ну и субботка двадцатого! — высчитав первым, торжественно со-общал кто-нибудь. — Пять свадьб сразу.

— Ого! И у когой-то?

— Ивановича сын, агрономкин… Жерносек дочку старшую…

— Ленку? Двадцать хоть е?

— Летом буде.

— А я-то гляжу — ты уже целый месяц по пятам! Небось, не один бидон допомог вылакать?

— Не боись, тебе на похмел еще хватит.

Сама торжественная церемония регистрации происходила в поселковом совете, небольшом тогда каменном здании с высоким деревянным крыльцом. Родня и приглашенные гости от души поздравляли молодых под традиционный бокал шампанского, а в это время въездные ворота у дома, перегородив длинным широким столом, уже старательно украшали отборными цветами, яркими воздушными шариками, разноцветными лентами; обвивали мастеровито еловым игольчатым лапняком. На самом видном месте крепили большой лист белой бумаги с выразительно вычерченной, кругленькой цифрой.

— Смех один, десять литров! — не мог порой удержаться от такого комментария кто-нибудь из бывалых. — Тот год за Немном гулял, там за проход тебе сотня в стандарте.

В ответ на это ему замечали резонно:

— Намалевать нам и тут хоть целую бочку запросто, а коли по реальности глядеть… Что тут что там — добро, коли и хоть с полведерка отломится.

Терешкина хата была в поселке по соседству с витькиной.

— Зайдем, глянем? — предложил в тот день дружок лучший под вечер. — Все хлопцы давно там. А потом разом двинемся в клуб.

— Давай.

В надвигающихся вечерних сумерках народу у разукрашенных торжественно, невысоких въездных ворот становилось все больше. Разбившись на небольшие переменчивые кружки, взбалмошно-шумные и не очень в зависимости от возрастного ядра, окрыленные в раз, многочисленные любители холявной сотки нетерпеливо взирали в суетливые сполохи занавешенных оконных стекол, где уже вовсю кипела и буйствовала развеселая свадьба. Время от времени у одного из таких кружков семенящим мелким подбегом выныривала из густых сумерек приземистая шустрая бабенка с объемной полотняной сумкой в руках.

— Давайте, хлопчики, тепленькой… За молодых.

— Са-авсем ты нас забыла, Максимовна! — разочарованным эхом доносилось тот час из прочих кружков.

— Ага, забудешь! — лишь отмахивалась она в ответ. — Еще и после той не просохли.

И уже спешила назад в хату.

— Ну и как, родимая? — слышалось вскоре ей вслед. — Пошла, что надо?

— Ай, ще тая муть… сахарница.

— А ты уже раскатал губу! На холяву так ему еще и хлебную… Держи котлету.

Прибывших к свадебным воротам друзей заприметили сразу:

— Давайте сюда, мальцы. Тут толечко и на вашу долю.

Закрасневшийся масляно, широко расплывшийся в блажной усмешке Генка-Артист держал торжественно в одной руке маленький круглый гра-финчик с мутноватой жидкостью, а в другой глубокую алюминиевую миску с закуской.

— Ну, кто сперва?.. Давай ты, Витек, по-старшинству.

Слегка растерянный от неожиданности и сразу необычайно посерьезневший Витька принял тремя несмело согнутыми пальцами дополна налитый стограммовик. Не моргая, так и взирал на него неотрывно, словно еще не решив окончательно.

— Э-э, браток, кота за хвост не тяни! — командовал рядом кто-то из бывалых. — Тут раз-два надо… О!… о-о! Молодец, хлебушка дайте, на-ка, на-ка нюхни!

Как пригнутый неведомой силой, Витька лишь вертел головой машинально, словно будучи не в силах закрыть рот, все никак не мог вдохнуть сунутый грубо под нос, пропахший холодной котлетой, хлебный спасительный мякиш.

— И-ишь, как она его закрутила… Ну-ка, ну-ка, а теперь другу, держи.

Мерзко хлестнула, пронзив мелкой отвратной дрожью до самого донца белесая сивушная муть. Взяв робко в руку влажный граненый стаканчик, Игнат и впрямь содрогнулся невидимо всем телом; как перед внезапным скачком со скалистого обрыва примкнул отчаянно веки. Но сегодня это уже ничего не значило, сегодня пришла пора познать, и он чувствовал это.

Махнуть залпом, как Витька, не получилось. Первого глубокого глотка хватило, пожалуй, лишь на половину огненно жгучей удушающей порции — какие-то мгновения казалось, что вот-вот хлынет неудержимо назад отвратительное теплое пойло, но как противную горькую микстуру во время тяжелой болезни знакомым волевым усилием Игнат, все-таки, одолел судорожно, довершил решительно двумя коротенькими глотками.

— В три этапа, раз-два-три! — хохотнул похвально рядом Генка-Артист. — Молоток, талантлёвый ты хлопец.

И уже совал торопливо под самый нос свою почти пустую, оск-лизлую миску.

…Она подступила откуда-то изнутри, едва слышно, сплошной массивной наволочью. И, обождав лишь секунды еще в апатичной уверенной вялости, придавила мгновенно и в раз с разбитной феерической силой — легкая беззаботная эйфория! Как это чудесно, как это упоительно, гармония внутри, гармония вокруг, гармония всюду… Лишь один океан, ликующий от земли до зорь, всепоглощающий океан гармонии в блажных шелковистых сумерках… И нет, казалось, сейчас наилучшего приюта во всей Вселенной.

Неодолимою тяжестью своей хмельное марево придавило куда-то на самое донце и былую рассудительность. Теперь Игнат уже не думал: хотелось орать — орал, хотелось смеяться — хохотал во все горло, хотелось задирать — лупил размашисто приятелей в плечи… А слова и звуки, словно сами по себе неудержимо сплетались в горластые, хлесткие фразы.

И все же.

Снова откуда-то изнутри проступила щемящей украдкой тревога. Нарастало все явственнее пугающее ощущение того, что эта дивная, неведомая прежде, всеохватная эйфория, достигнув незаметно своей пиковой точки, пошла постепенно на спад. Тревога эта дыбилась в гору, перерастала потихоньку в подлинный страх, наполняла собою всецело, пробуждая в итоге неудержимо только одно желание, одну-единственную цель — вернуть! Вернуть обратно тот сладостный пик, вернуть, продолжить, сохранить навсегда… И то же единственное желание, та же единая цель наполняли с очевидностью теперь и у всех тех, кто был рядом.

— Ну и де она? де она там?… и де, де она, тая Максимовна? — слышно было все чаще сквозь шутки, смех и буйные пьяные выкрики.

— Ты стой здесь, а я у ворот ближе. Не воронь, зови, коли клюнет! — командовал в азарте Витька.

Ни сивушный дух, ни мерзкая теплая горечь уже не пугали. Решительными скорыми глотками Игнат прогонял до конца очередную жгучую порцию. Витьке фартило явно заметнее в тот вечер, он не забывал о друге, но о самом себе в первую очередь, и это было заметнее с каждым часом.

— Там друг твой, глянь: фигурное катание! — сообщили вскоре Игнату, смеясь и показывая пальцем в сторону забора. — О! гляди-гляди, снова пошел на круг… Стоять, стоять!

Выписав мелковатой дробью на непослушных ногах сразу две заплетастые замкнутые фигуры, Витька хватанул неуклюже обеими руками за дощатый заборчик и резким обвалом ринулся вниз.

— Готов клиент!

— Оп-па, с копытов! — заливался рядом явно тоже добавивший Генка-Артист. — Абзац, пора тралевать до хаты.

Витька уже тогда тянул кг на семьдесят с гаком, но предстоящая задача его доставки домой показалась Игнату вначале совсем несложной. После очередной «допинговой» сивушной порции вновь бодрящей волной наплыла, завластвовала эйфория, но теперь это была уже не та возвышенная, невесомая, сладостная эйфория, как в начале, а какая-то смешливо-дурашливая.

Теперь смешило буквально все вокруг, но если бы вокруг ничего и не было, то все равно наверняка было бы неудержимо смешно. В особенности же смешил теперь Витька, его непрекращающиеся ни на мгновенье замысловатые кульбиты, его мучительно застывший, обвислогубый взгляд. Самому Игнату без всяких сомнений казалось, что он еще довольно твердо, уверенно стоит на ногах, но со стороны это выглядело явно иначе.

— Як воши! — глядя на их нелепую возню, тоже не могли удержаться от смеха подряд все встречные. — Як те воши по околице скачете… И где так, небось у Терешки?

— Поспешай народ, там еще всем наливают! — хохотал в ответ Игнат.

Напрягши силы, с натужным нутряным выкриком «дав-вай!» — поднимал он грузное вялое тело, надавал резко вперед короткий поступательный импульс. Витька, согнутый почти вдвое, переступал по инерции мелко два-три шага, потом его заносило извилисто на беспорядочные круги, заваливало круто назад и вниз… И каждый раз Игнат не мог удержаться от смеха, неудержимый смех это перерастал по ходу в бессмысленный хохот, отнимал последние силы, и он тоже летел обвалом планирующим вниз на покрытую росистой влагой траву, летел со всевластным беспамятным смехом.

Лишь изредка, короткими мельтешными урывками, но весьма явственно проступало в сознании то самое, знакомое еще с раннего детства, удивительное ощущение того, что он теперь уже как бы и не он, а некто иной совершенно… И этот некто иной сквозь туманное хмельное марево снова с любопытством чрезвычайно внимательно взирает на происходящее вокруг.

— Я! Я!.. Я — как не «я» теперь! — восклицал Игнат тогда сквозь беспамятный смех, словно это открытие странное одновременно и смешило, и изумляло его. — А ты, ты кто теперь, Витька?.. Ты… ты хоть себя теперь помнишь?

…Так трехминутная скорым шагом, утоптанная травяная дорожка напрямик до витькиной хаты растянулась в итоге на целый час с гаком.

Вновь они встретились среди недели.

Прошло лишь несколько дней, но сейчас казалось много больше. А еще казалось, что произошло за этот вроде бы очень долгий срок что-то особое, важное. Они долго не могли начать разговор, с беззвучными коротенькими смешками внимательно вглядываясь в лица друг другу.

— Кла-а-сс! — крутнув головой, с тем же беззвучным смешком проговорил, наконец, Витька. — Не описать, не высказать… Отжил слегка?

— Слегка-а… а еще и теперь…

— Засекла мамка?

— Не-а… сначала. Я на цыпочках быстренько в хату заскочил, и сразу в кровать. И заснул скоро, и нормалюк вроде, а уже под утро… Голову кружит, кружит, искры мельтешат, мельтешат и… все на ковер!

— Ясно! — хохотнул сочувственно Витька. — Дальнейшее можно опустить… А я… мои так и сами, считай, приползли только под утро.

И он неожиданно подмигнул со своей знакомой лукавой хитринкой:

— Так что тут стоим, зря времечко мучаем?.. Похмельнемся по ма-ленькой?

— Я… я… пас! — даже замахал руками в ответ Игнат. — Я пас! Хватит с меня и одного такого эксперимента.

— А ты уже… всерьез!

* * *

Вот так однажды вечером, удовлетворив свое давнее детское любопытство, друзья хорошенько познали, как и сам неописуемо притягательный винный «кайф», так и его неизбежные обратные утренние побочные эффекты. Были постоянно на глазах в родном поселке и другие, куда более красноречивые обратные эффекты этого рода: тот же Андрюха, например, и его недолгий путь от всеобщего кумира-любимца до того, кем он стал теперь.

И еще долго впоследствии Игнат и Витька (а они частенько говорили об этом) «просто понять не могли» некоторых своих ровесников, хороших знакомых, друзей и приятелей. Еще вчера, казалось, они все вместе азартно, неутомимо гоняли футбольный мяч, плескались с наслаждением в речке, охотились самозабвенно с лукошком в заветной грибной пуще. И вот теперь все это громадное, то, что еще вчера так наполняло, увлекало, захватывало — теперь это нисходило стремительно куда-то в ничто, в безвозвратное прошлое, как что-то пустое, никчемное, детское… И вот теперь с утра до ночи уже совсем другой интерес, совсем другой азарт, совсем другая охота:

— Привет, орлы! И где это с раницы добренько глынули?

— Сам ты… сам ты, гляди уже красный, як брысь.

— Я ж только наперсточек!

— Х-ха, вчера с раницы ты тоже наперсточек, а пад ве-ечер… як вуж! — и т. д.

Та первая в жизни друзей серьезная пьянка надолго осталась для них и последней. Лишь изредка, когда в поселке снова субботним вечером гармошкой заливчатой звонкой, ударами бубна ритмичного призывно гремела на всю околицу залихватская свадьба, кто-то из них мог подмигнуть вдруг шутливо:

— Кайфанем, а?… хоть по маленькой?

И через мгновение они уже усмехались оба, покручивая памятно головой.

4 Триумф… и начало конца

Для будущего поселкового мальчишки не имело принципиального различия, к какой из двух первых групп взрослого населения, «элитной» или «гегемонов-работяг» принадлежали его родители. Ты мог, например, хорошо учиться, поступить в институт, а дальше все зависело от твоих способностей, твоего характера и приветного взгляда тех Высших сил, что определяют конкретно нашу судьбу-удачу в решающие, поворотные моменты нашего земного существования. Однако свои определенные принципы, свои ограничительные рамки имеются, по-видимому, и у сил Высших, и у юных представителей группы третьей, «винно-ручьевой» шансов выбиться в люди, «человеком стать» почти не было.

Сенсационным триумфом своим Витька совершил почти невозможное.

И теперь это был совершенно другой Витька. И в глазах взрослых, и в глазах друзей-приятелей, и в глазах собственных… И лишь одно обстоятельство теперь тревожило и беспокоило Игната.

* * *

Воскресенье теперь было для Витьки единственным на всю неделю свободным от занятий днем. Кроме того дорога из города домой занимала не менее пяти часов. Домой Витька приезжал в субботу поздно вечером, и уже назавтра вечером отправлялся назад. А днем он все время был в компании таких же, как и сам, счастливых победителей.

Ты мог подойти, поздороваться.

— А-а, школяру приветик! — слышал в ответ. — Уроки учим?.. Давай-давай, ско-о-ро…. совсем скоро уже вам.

А потом — потом тебя словно и нет рядом. Ты только и слышишь:

— Х-ха, в нашей группе такая компашка подобралась!

— А у нас! Ты только одни кликухи послушай: Бамбук, Злоня, Керенский, Мэлф…

— Колян, ты в четверг был на «Динамо»?

— Не вышло… никак! На Ришара в киношку с девчонкой сходили… Как там наши?

— По нулям разъехались.

— А джинсы где такие надыбал?… клевые!

— Так у нас тех негритосов в общаге! Фарцуют по-черному.

— Вчера о-опять проспал на первую пару!

И через минутку тебе уже не верится, что это именно они рядом, твои вчерашние друзья, приятели и просто хорошие знакомые. Через минутку ты и вправду вдруг почувствуешь себя среди них «школяром», белой вороной, недорослем, пацаном среди взрослых.

И совсем неважно теперь, кто и какого когда-то был «сорта». Триумф! — триумф в одно мгновенье выровнял их всех без разбора: и Пашку, вчерашнего отличника школьного, сына Аксюты-директора, и Витьку, оболтуса бывшего, сына Бутовца Петрухи, молодчаги на Пьяном… И теперь уже ты с изумлением вдруг почувствуешь себя среди них чем-то вполне второсортным, кому еще предстоит доказать, отделенным далеко и конкретно тем самым заветным барьером… И кто они теперь, и чем они теперь живут, снова представится тебе таким заманчивым и таким бесконечно желанным.

Эмоции явно переполняли их, счастливых победителей. И они частенько всей своей компанией дружной забегали «туда», в тот самый знаменитый подвальчик.

Витька — также.

И именно это обстоятельство теперь так тревожило и беспокоило Игната.

* * *

Триумф… и начало конца. Что ж, проза жизни, наверное.

5 Дамоклов меч

Мысли и думы о поступлении, которые и прежде в последний год не давали покоя, нависли подлинно мечом дамокловым сразу же с первых дней выпускной осени. Неотлучно витали они днем и ночью, в школе и дома, присутствовали незримо даже во время дождливо ненастных субботних свиданий, даже во время их самых эмоциональных «молчаливых пауз». А если подчас и удавалось забыться коротко, то возникали внезапно и вновь, пронзая колюче знакомым молниеносным импульсом и переходя постепенно в тревожное, тягучее: «Что, что оно там впереди? Как оно повернется тогда, недалеким уже следующим летом?»

Теперь Игнату часто вспоминались недавние витькины абитуриентские мытарства, но ведь это было не то, в представлении Игната это было совершенно другое.

— Бутовца Петрухи династия! — говорили так про его друга совсем недавно в поселке. — Заждалась его бочка на Пьяном…

Никто не думал и не верил, что тот поступит. А вот оказаться в пролете ему Горанскому, круглому отличнику с первого класса, победителю всевозможных школьных олимпиад… Ему, от кого многие в поселке ожидали в будущем чего-то «такого»… Это ведь и на самом деле означало такой конфуз, такое сокрушительное фиаско, что хоть ты и впрямь не показывайся потом на глаза людям.

Вступительные экзамены представлялись теперь Игнату не иначе как лотереей с одним-единственным шансом. Ведь в случае неудачи он уже предстоящей весной подпадал неизбежно под очередной армейский призыв.

Армия…

Вообще-то, он почитал за огромное счастье появиться на свет представителем сильной половины человечества, но теперь! — теперь иногда вдруг ловил себя на нелепейшей мысли, что даже завидует втайне своим одноклассницам: им-то что, в армию не идти, ну, не поступит сейчас — за год ведь так подготовиться как можно!

Два армейских года представлялись ему сейчас чем-то необычайно тяжелым, мучительным и даже страшным. И отнюдь не пугали строгий режим, осенняя слякоть, зимние трескучие морозы, а в беговых кроссах, гимнастике, штанге он, чемпион района, мог запросто и многим «дембелям» дать фору. Здесь было совершенно иное. Здесь было то, о чем постоянно рассказывали в поселке многие бывшие солдаты.

На два долгих года исчезали они внезапно, и, когда о них уже успевали позабыть все, кроме родных и друзей, точно так же внезапно снова появлялись в поселке. Возмужалые, обветренные смугло, коротко подстриженные… И еще долго потом, только выйди на центральную площадь, и ты обязательно увидишь кого-нибудь из них в пилотке армейской, в гимнастерке-хаки под ремнем, в толпе старых и новых зна-комых. Подойди поближе, и ты узнаешь многое о первом времени службы:

«Первых полгода в армии ты ноль, салага. Дед для тебя Бог, царь и начальник. Не умеешь — научим, не хочешь — заставим… У нас, например, в ротах молодых сперва так учили.

На костях поставят:

— Луну видишь?

— …?!

— Гавкай!

— Как так?

— Как собака, так как! Знаешь?»

Будущие «салаги», воспитанные с непоколебимой верой в справедливость всего того, что окружает в эпоху развитого социализма, с холодком в душе осмысливали услышанное.

— А если… нет? — спрашивал, наконец, кто-нибудь несмело. — Н-не… будешь?

— Х-ха, отметелят раз пряжками, еще и в самую масть постараешься!

— И-и… н-никому? Никому не скажешь?

— Кому-у? Папка-мамка далёко.

— А-а… офицер?

— Х-ха, офицер! И когда ты его увидишь, того офицера? Раз в неделю, положим, ну а дед на казарме и ночью под боком… Да и ему-то что, твоему офицеру? — тихо-шито-крыто во взводе, наверх не шуршит, вот тогда и показатели… Тогда и чины на погонах, и звездочки… На дедах, пацаны, сейчас вся дисциплина в армии держится.

Был у нас, правда, один такой… умник. Подал рапорт.

— И что?

— Миномет на него свалился, и с концами… А дед свою губу отсидел и на дембель.

Выдержав небольшую паузу, с легкой усмешкой уже все и навсегда пережившего, наблюдал очередной рассказчик очевидный психологический эффект на притихших вдумчиво, растерянных лицах будущих «салаг».

— Полгода! С полгода, хотя бы, пацаны, надо фигу в кармане держать… А потом… потом уже проще… Потом, глядишь, как по накату пошло. Масло съел с утра — день, глядишь, и минул! — продолжал он далее уже как бы и утешительно.

И, словно в утешение тоже, с улыбочкой мог поведать уже свои собственные кое-какие воспитательные придумки в столь долгожданном всевластном дедовском статусе:

«К нам раз во взвод одного после отсрочек прислали. Двадцать семь уже дяде, семья на гражданке, щеки синие… А нам по фиг, нам все равно салага.

Как подъем:

— Са-п-поги подал сюда н-на…! Я кому сказал, быстренько.

— И подавал?

— Еще и портянки намотать приходилось».

Игнат ощущал какое-то сатанинское удовольствие, забавляясь с бандой верных гвардейцев над беспомощными пацанчиками в классе, но вот чтобы и самому… Чтобы и самому оказаться вот так безнадежно на долгие годы в объектах несравненно более циничных, издевательских забав…

Он ведь уже знал прекрасно, что минуты и даже секунды имеют удивительнейшее свойство менять свой обычный ход не только в знаменитой теории Эйнштейна. Иной раз даже и несколько мучительных минут могут растянуться запросто хоть до бесконечности.

А тут целых два года!

Он даже и не сомневался, что со своим вспыльчивым, подчас неподвластным даже себе самому, норовистым характером он рано или поздно взбунтуется…

И тогда:

— Папку-мамку навряд ли живым-здоровым увидишь! — однозначно утверждали на это бывшие армейцы. — И дружков, и поселок родной… И подругу любимую.

Год до армии, два года служба.

Потом… а что, что потом?

Три года.

Таких три года… Словно полжизни они в семнадцать.

Словно синонимы были теперь для Игната слово «поступить» и слово «выжить».

* * *

Колючими тридцатиградусными морозами, обвальными затяжными снегопадами перевернул настороженно очередную летописную страничку новый 1977-ой год. По терминологии игнатовой «виртуальной» реальности это была еще одна значимая ступень на пути к заветной цели, еще один победоносный этап уникальной исторической эпохи, эпохи развитого социализма.

Это был расцвет ее, триумф… И начало конца в то же время.

Вскоре назовут ее эпохой застоя.

Многое и вправду тогда казалось застывшим навсегда нерушимо неприступным стальным монолитом. И, как ветшалый соломенный стог стихийным ветром отлетело порывом в ничто дуновением сил всемогущих…

Том II

Книга четвертая Цех № 50

Глава первая Робот

1 «Телезвезда Коля»

Любо, любо-дорого глянуть, как «выступает» по телевизору начальник смены цеха Љ50 Николай Семенович Логацкий. Весь он с ног до головы, словно в идеале создан для цветной телевизионной картинки.

Совершенно другое дело Петр Петрович Васильев.

Петр Петрович по значимости точно такой же начальник в цеху, начальник смены второй, однако ему за шестьдесят уже, голосом он сиповат, телом неказист, ростом огромен да еще и лыс в придачу… «Череп», так вот за глаза кличут его на участке.

А вот Логацкий молод, и сорока годков еще нет, среднего роста, худощав и строен. Лицо у него интеллигентно с бледноватой, вдумчивой печатью интеллекта, как у ученого. Голос хорошо поставлен, четкий и звучный, говорит он всегда без бумажки, но без единой запиночки… Вот и снова в очередной раз предстает он в ослепительных ярко-розовых рамповых бликах у микрофонной стальной тросточки, установленной старательно посреди их просторного сборочного цеха, и по команде бородатого неряшливо, долговязого телеоператора начинает снова бойко, привычно, торжественно:

«Наша робототехническая линия по сборке электронных наручных часов, успешно запущенная в эксплуатацию в начале текущего года, не имеет аналогов в мировой практике… Только экономический эффект от ее внедрения составляет сотни тысяч полновесных рублей, кроме того она позволяет высвободить в процессе производства десятки нужных рабочих рук… В скором времени планируется ввести в действие еще две аналогичные линии, а в более далекой перспективе осуществить и полную замену ручной сборки на автоматизированную… Мы все в цеху очень довольны нашим неутомимым механическим помощником и с нетерпением ожидаем новых!»

Долго, долго еще «выступает» Логацкий, лик его строг и лучезарен до неузнаваемости в ослепительных ярко-розовых рамповых бликах. Самый лучший парадный троечный костюм на нем, лаковые остроносые туфельки. Петру Петровичу, «Черепу» — что, он на картинку телевизионную все сто процентов не катит, он и в свитерах, и в джинсиках хоть каждый день на работу, зато сменщик его фотогеничный неизменно при полном параде. А вдруг! — а вдруг опять телевидение нагрянет.

— Лично я всегда за свободный стиль, — сетует он даже частенько коллегам по работе. — И сесть-встать, и потянуться не вяжет, а вот чтобы эдак женихом каждый день на работу в крахмале… Эдак, глядишь, скоро и сам тем же роботом станешь.

— Зато ты у нас теперь, Коля, телезвезда! — с ехидцей легенькой замечает на это начальник цеха.

Автоматизированные системы управления, машинная сборка, «роботы» — это ведь сегодня супермодно. А посему и телевизионщики в их прежде столь неприметный по городу цех пятьдесят теперь, как по графику, считай, каждую неделю наведываются. То свои городские, то республиканские, а то и союзные даже, из Москвы из стольной самой. Очень уж востребованным оказывается в эпоху развитого социализма на телевидении их энтээровский суперпродукт — и для вестей хвалебных, торжественных, и для новостей обычных, повседневных, и для передач конкретных, тематических.

И не только на одном телевидении так живо, настойчиво интересуются их роботом. Делегации самые разные в цех на смотрины также частенько наведываются. И со всех концов их державы огромной, и из-за границы даже, по разговору слыхать. Наблюдатели всегда такие важные, в черных строгих глянцевых костюмах, в галстуках модных. Сразу видать, что начальство великое. И видно сразу же, что и сам робот им очень нравится.

И впрямь, удивительнейшая закономерность проявляется сразу. Как только телевидение снова или начальство важное в цех — изумительно, гладко работает тогда робот! И вертит, и крутит все правильно, и ставит, и складывает в ряд как положено, и совершенно ничего не ломает. Может так потому, что тогда здесь обязательно и все те наладчики, которых прежде было не доискаться, может потому, что тогда здесь уже задолго в полном составе и конструкторы-разработчики этой сложной машины… Так или иначе, но ясно только одно совершенно определенно, что это отнюдь не случайно — нравится, очень нравится их робот и телевизионщикам всевозможным, и делегациям самым важным.

И не имеет никакого значения, что спустя лишь каких-то полчасика на рядовой оперативке у начальника цеха вид у того же самого Логацкого будет совсем не парадный и, закрасневшись по шею багровою влагой, терзая в бессилье крахмальный свой галстук, он будет надрывно кричать на весь кабинет в нелепом отчаянии:

— Да заберите вы… да хоть к чертовой матери этот свой робот! Вот игрушку на шею навесили, теперь хоть ты на участок не показывайся.

Начальник цеха будет выслушивать молча, и только по тому, как он, мелко вздрагивая худощавыми нервными пальцами, вертит-покручивает в руках свою серую с золоченым острым кончиком изящную авторучку можно понять очень многое.

— Логацкий! — осадит, наконец, решительно, а иногда даже и окриком строгим, когда тот уж совсем разойдется. — Николай Семеныч… Здесь тебе не балаган, а диспетчерская.

Даже интересно.

Разумный ведь человек Николай Семенович, тертый, видавший виды производственник. Знает, знает же он прекрасно, что их роботом знаменитым не то что сам генеральный, а даже и министр всесоюзный в Москве стольной гордится. Да ведь и сам он, «телезвезда Коля», считай, каждую неделю о своем чуде электронно-механическом на всю державу великую хвастает, факт сей регулярно разносит — что в сравнении с этим мытарства-муки какого-то начальника участка!

Знает, прекрасно знает это Логацкий, а все равно иногда не выдерживает. Однажды вот и снова вскричал от души и с надрывом на всю диспетчерскую:

— Эх, как же мне все это… собачья жизнь!

От этих слов начальник цеха стал в одно мгновение необычайно серьезным и, обращаясь к многочисленным присутствующим в кабинете, как-то уж очень торжественно провозгласил:

— Пусть сейчас встанет тот, у кого в цеху пятьдесят и не собачья жизнь!

Тихо, необычно тихо сразу стало в его кабинете.

Цех пятьдесят головной на заводе, сборочный, человек на тысячу работников. Есть здесь и техбюро, есть и контора, можно при желании оты-скать и еще потеплее местечки… Однако никто не «встал». Знали по опыту, что на оперативках у начальника цеха лучше всего лишний раз не высовываться, если не хочешь, чтобы тебе тут же чего-нибудь под раздачу и не подвесили.

Никто не поднялся.

— Ну вот! — выговорил начальник цеха уже как бы и удовлетворенно. — А ты все жалуешься…

2 Прямая дорога

Сменный начальник Логацкий ненавидит «этот робот» уже потому, что никто из девчат-работниц не желает категорически его обслуживать. Можно даже сказать, что как черту ладан он здесь работницам, не успеешь и появиться с утра на участке, как со всех сторон тот час за халат хватают, без конца обрывают полы:

— Николай, Николай Семеныч!.. Когда, ну когда?.. Когда вы нас смените?.. Сколько раз обещали, житья совсем нет, пятый месяц уже…

И так вот каждый раз от звонка до звонка и всю смену.

Когда-когда… заладили.

Да он и сам бы рад сменить, положим. Но это только на первый рассеянный взгляд вам кажется, что вовсе нет никакой тут проблемы, мол, народу на участке хватает, а вот когда поразмыслишь всерьез, основательно… Тех же Мурашко сестер, например, разве сюда посадишь?

— У нас Мурашки-сестрички как мурашки пашут! — каламбурят давненько в цеху.

Ударницы обе на объединении знатные. Что пашут, то пашут, тут не убавить: считай, полплана за бригаду вдвоем на себе столько лет уже тащат. Пикни им только, попробуй, про этот робот — мигом тебе и заяву на стол. Опять же, квартира у каждой, прописка, вольные люди! — в любом другом месте с руками-ногами работниц таких оторвут, и здесь на заводе, и где хочешь по городу… Днем с огнем сам потом таких работниц не сыщешь.

Асташонок Оксану, Степанчикову Лену, Матвееву Катю?

Тоже по второму десятку годков девчата в цеху пятьдесят, ветераны заслуженные, можно сказать. Вместе когда-то начинали работать на участке одном, на «ты» с ним с тех пор да «Коля» по имени. А на собрании сменном совет, и поддержка-опора всегда в неудобных решениях — это же надо совесть какую иметь, чтобы им да вот так удружить.

И новых, молоденьких совсем девчонок, что после училища сразу, тоже сюда не посадишь. Совсем ведь народ необстрелянный, и спросу, ясное дело, пока с них никакого, а техника новая, сложная… Напортачат чего по неопытности, с беса, как потом расхлебаешься?

По трое девчат здесь в каждую смену работают, потому как напрямик им сказали: нет — и за ворота тоже дорога прямая. А девчата они все простые, приезжие, деревенские родом. Живут в заводском общежитии, а значит и к комнатенке своей на троих да коечке узенькой панцирной железобетонно привязаны, намертво. Уволят — куда без прописки! Одна лишь дорожка прямая, известная, возвращайся в родное село. Страшно, ох страшно до жути снова представить в натуре родную живую картинку… Поздняя осень, темный слякотный вечер и ни одной-единственной души людской за окном старенькой хаты на двадцать километров в округе… Только синеватый телевизорный свет из окон да цепняг до костяшки последней продрогших перебрёх унылый… И Ванька-алкаш, первый парень и один-единственный жених на всю деревню.

А как хорошо, как прекрасно им было! Прежде… до «этого робота».

Как им нравилось поначалу в цеху пятьдесят, в особенности старшей, Тамаре. Ведь «Интегратор», научно-производственное объединение предприятие правофланговое, на весь Союз знаменитое, трижды орденоносное. Только спросят, бывало, знакомые, давненько не виделись:

— Ну и как ты, подружка? Где и как счас?

— На «Интеграторе».

И сразу:

— У-у! — в ответ уважительное. — Молодчина, прилично устроилась.

Домой, опять же, вернешься… и куда?

Опять же, одна лишь дорожка «прямая», известная в колхоз свой родной. Вилы зубцами калеными на плечи в обратку клади и за болотце под горку, дояркой на ферму вперед. Там в резиновых ботах, фуфайке сальной среди коровьих и прочих сельскохозяйственных радостей известно ведь чистота какая, запахи… А «Интегратор» предприятие на весь мир знаменитое, флагман советской электронной промышленности.

Электроника ведь делом первейшим чистота умопомрачительная, и более всего это по нраву Тамаре. Заходишь в цех утречком: ни пылинки-соринки вокруг, все на месте своем как положено. По нескольку раз в смену уборка влажная, закон здесь такой, потому как сам техпроцесс этого требует. Также в порядке закона работники вокруг поголовно в колпачках полотняных, в светлых халатиках, аккуратно выглаженных, чистотой блистающих. Снуют по проходам в цеху точь-в-точь как врачи в городской поликлинике… Мечтала, мечтала Тамара когда-то в школе о медицинском, и поступать даже разок попробовала, но ведь конкурса там какие! — глянь только, за голову схватишься.

И не жалела крепко, что срезалась.

Прежде… «до этого робота».

Одно слово сказать — прелесть была, а не работка! Тепло, светло кругом, чистенько и тишина вокруг, только КИП-ы, приборы контрольно-измерительные басисто-утробно урчат, словно от житья-бытья такого славного тоже в охотку балдеют. И задание сменное было прежде совсем не в напряг, даже более. Пластмассовый блочок в часовой корпус вставишь плотно, винтики крошечные специальной отверткой основательно вкрутишь, да на участок снесешь, на контрольный, проверочный… Вот и вся она та работка, в принципе, работка та прежняя на ручном на конвейере сборочном.

И сделаешь ее как положено, и еще подружек всех лучших до конца смены обежишь на объединении, поприветствуешь каждую, за жизнь от души поболтаешь… И радиоузел собственный, между прочим, на головном предприятии имеется. С самого утра запускают ребята в цех музычку, самое свеженькое всегда, самое хитовое… Эх, хороша, хороша ты была жизнь да под музычку!

А кто виноват?

Кто виноват в том, что так вышло?

Сама и сама, прежде всего. Говорила же мать, и отец говорил:

— Не заедайся, Тамара, с начальством! Знай, помни себя, свое место…

Так нет же, обязательно и на собственной шкурке тоненькой нам хорошенько прочувствовать нужно то, о чем люди пожившие с самого детства твердят. Дернул черт под руку, вякнула разик-другой на собрании сменном «не по Семенычу» — вот и сиди теперь на роботе этом от гудка до гудка без просвета, парься-мытарься…

Это ведь только вначале им так говорили: он, мол, и сам будет гладко крутить, а вы только детали в кассеты специальные аккуратно закладывайте и на поток ставьте… Говорили, мол, еще и на ручной позавидуют… И зарплату сулили вначале ого, какую! — да только наяву оно точь-в-точь, как в той старенькой присказке сделалось:

«Кось, кось, лошадка хорошая, милая, косенька…» — пока в воз мужик с улыбочкой, ласково, а как запряг с головой в хомутину, так сразу: «Н-но, поехали!» — да вожжой, хворостиной в ошпару!.. И тащи-ка ты, скотинка, теперь сей воз да по полной программе.

Во-первых, почему-то уж очень часто заедают манипуляторы. Их надо постоянно поддергивать руками, не для женских нежных ручек это дело, тут бы и мужская сила еще как пригодилась. Потом вдруг и вовсе с руля сбоит, сдвинется в манипуляторах тех глупых, и они начинают накидывать детали на поток непрерывный «абы як»… И вот теперь необходимо каждую мелочишку поправить пальцами, иначе все переломает к чертям, а браковку-то сменный мастер тогда на кого, укажите, составит?

Угадали, правильно. На них же, конечно.

У робота ведь из зарплаты не вычтешь.

А еще вдруг загудит, содрогнется внезапно весь робот, металлом громоздким утробно грохоча, разлетятся детали, до винтика крохотного по огромному цеху… Ищи-свищи их тогда под столами, коленками лазай, собирай подчистую и назад аккуратно закладывай… И так вот! — так вот все свое рабочее время от гудка до гудка смену целую девчата и поправляют, и поддергивают, и ищут, и ползают… Не до хитов, не до музычки, куда там теперь, жить от такой маятни прямо не хочется.

Ну да ладно! Ладно уж, пускай бы хоть деньги платили… А как глянула первый раз Тамара в расчетный — волосы дыбом встали! Одни потери да браковки ползарплаты скушали.

И никому, никому нынче нет до них дела. Наладчики так те запрутся в своей угловой коптерке в подвале, дверь замком кодовым электронным наглухо захлопнут, и не достучаться тогда чужаку к ним вовеки. И разработчики-конструкторы ничем не лучше, эти товарищи как бы и вовсе сейчас не причем: «сдали-приняли», деньжата премиальные в кармашек спрятали, ну и с глаз долой из сердца вон… Сейчас вот, между прочим, еще целых три таких механических линии изо всех сил разрабатывают.

Только когда телевидение или начальство важное на смотрины в цех, только тогда они здесь. Только тогда они все! — все как один, уже задолго здесь… Изумительно, гладко работает тогда робот.

3 Новый технолог

И технолога своего, закрепленного конкретно за роботом, у девчат очень долго не было. Игорек Короленко, технолог с участка ручной сборки забегал иногда, присматривал, только у него и на своей линейке работы хватает. Да и не спросишь с него по-настоящему; хоть и маленький человек Игорек Короленко на заводе по должности, но не в этом-то дело. «Сын» он, а у «сыновей, дочек и жен» на заводском объединении вне зависимости от их должности совершенно особый статус.

У Игорька, к примеру, батька «где-то там, на верху» и на уровне замминистра.

— Я сам с низов низких на такую горку взобрался и без блата всякого. Давай и ты сын, покажи-ка, на что способен. Считай, будто нет у тебя на верху толкача-батьки! — говорил он, и все это от Игорька знали.

Говорить-то говорил, да мало ли что сынок когда-нибудь вечерком веселым папаше под рюмашку нашепчет, и кто! — кто потом знает, с какой ноги назавтра поутру папашка тот встанет, власть такую имеючи… Совершенно особый статус у «сыновей, дочек, жен» и всей прочей такой братии на объединении, и посему для начальства любого в цеху Игорек Короленко всегда только Игорь Олегович.

«Своего» технолога девчатам давно обещали, не раз говорили, что возьмут человека на линию. Они долго ждали и крепко надеялись. Тогда ведь казалось, что именно в этом заключается главная причина здешних неурядиц, что некому здесь конкретно за все ответить, вот потому и разлад, непонятки. А вот явится сюда скоро человек толковый, серьезный, «мужчина», как мастер Боров, к примеру, дядька широколицый и грузный, степенно-серьезный на вид, даже суровый. Почему-то именно он в идеалах всегда воображался Тамаре, хоть был уж немолод, да и застрял на крохотном участке инструментальной оснастки в мизерной должности. Но воображался в идеалах Тамаре всегда почему-то именно он.

И вот дождались, наконец. Привел его в первый раз Логацкий, представил:

— Вот вам, девчата, начальство новое. Старший технолог на робото-технической линии…

Новый технолог был ростом выше среднего, худощав, стрижен коротко. И хоть назвал его Николай Семеныч «старшим», но смотрелся тот с виду совсем-совсем школьником.

— И нашли ж ребятёнка! — хмыкнув, прошептала Тамара подруж-кам. — И где только они его выкопали… Дождались, называется, праздничка.

Хмыкнув разочарованно, прошептала. Как-то уж слишком наглядно, явственно проступило в глазах ее очевидное противоречие с тем самым во-ображаемым «толковым всемогущим мужчиной». Потом, правда, выяснилось, что больше с виду оно кажет, а не так уж и юн новый технолог в действительности. Двадцать восемь уже, как-никак, женат и детишек двое, и на заводе поработал прилично, шестой год на исходе. Говорили девчата знакомые, что до сих пор где-то в отделах сидел. Обнадежило это снова, да ведь не зря говорят люди: первое впечатление оно и самое верное.

Первый месяц на него особо-то и не наезжали, обычай такой есть на заводе. Дают вновь прибывшему человеку с месяц осмотреться основательно, освоиться на новом месте, хорошенько в дело вникнуть. Ну а взялся он за работу горячо, даже с блеском в глазах поначалу. Как зашел с утра в цех, так, глядишь, прямиком и на машинную линию; место свое рабочее рядышком оборудовал, столик крохотный притащил откуда-то. Даже надоел девчатам, на день по сто раз дотошно обо всем расспрашивая. Присматривался, выстаивал подолгу с зеленоватой картонной папочкой под мышкой, наблюдая детально машинный конвейер, кассеты пластиковые в ладонях любопытно вертел, манипуляторы щупал.

Потом уже бумажки какие-то писать начал. Живо, с тем же блеском увлеченным в глазах — кто-нибудь из начальства подойдет, спросит чего-то по делу, так он и не сразу ответит… Забегает как-то Тамара к начальнику цеха отгул на завтра подписать, а он, технолог их новый у стола в кабинете слегка наклонившись стоит, бумажку какую-то начальнику тычет… Начальник вглядывается внимательно, явно в каждую строчку вникая, и только затылок седой вяло ладонью скребет, а указательным пальцем другой ладони к верху все дерг да дерг почему-то.

— Не поймут, не поймут они нас там! — словно про себя еле слышно бормочет. — Эт-т точно… скажут… скажут… да ведь, ясное дело, найдут, что сказать.

Так вот незаметно еще три месяца прошло.

И только тогда девчатам окончательно ясно стало: как не было толку на роботе, так и нет его. Все, все абсолютно по-прежнему, лишь одна маета да безденежье.

Он, технолог новый поначалу объяснять пробовал, да непонятно как-то, сбивчиво, с чертежами мудреными, с дробными цифрами. Не могла, да и не хотела верить ему Тамара, она ведь тогда уже, с самого первого взгляда все поняла.

— Когда ты… во! во! — звонко, как в бочку пустую, стучала сухим кулачком по своему гладкому рабочему столику. — Был бы ты мужик и вправду толковый, в момент бы пошло дело. А так…. во! во! — стучала она еще звонче и злее. — Что тебе еще остается, как только нам мозги парить? Крючками своими да цифрами?

Однажды не выдержала, в сердцах прямо спросила:

— Расскажи, объясни, удивляемся! И как только такие лопухи, как ты, институты кончают?

Новый технолог в ответ рассмеялся и сразу ответил, ответил без тени смущения, словно в порыве искренности:

— А вот как это запросто делается. Как заминочка в чем, заморочка — батька сразу мешок сала на плечи и в институт!

— Во-от, видишь… Вишь ты, как они делают!

И хоть Тамаре было до чрезвычайности сладко услышать столь откровенно о том, о чем она и сама уже давненько догадывалась, однако при этом она прямо сморщилась всем своим мелким личиком от презрения и гнева. Слишком, слишком уж часто приходилось ей слышать, едва выйдя из младенческого возраста: «Без блата и денег у нас нигде не пробьешься!» И то, что в институт медицинский тогда срезалась, теперь она в этом не сомневалась ни капельки, тоже из-за таких вот голубчиков… Именно, именно, в точности.

— Вишь ты, как они вертятся! Да будь я… скажи-ка мне лучше, и что бы ты был, да без батькова сала?

— Вообще-то я реалист по жизни! — а он в ответ все с улыбочкой той же. — Есть конкретные обстоятельства в жизни, и обстоятельства эти я конкретно учитываю.

— А совесть у вас есть? Вот у тебя, например, хоть на капельку? Это вот обстоятельство ты конкретно учитываешь?

— Х-ха, совесть!.. Что есть совесть в делах? Совесть в делах это просто абстракция.

— Ах ты, аб ты… аб-ты-стракция! — уже кипела, от души негодовала Тамара, стараясь подогнать под уничижительный смысл последнее, труднопроизносимое для нее слово. — Лопух ты, дурень, хоть в лоб стреляй, а он будет все лыбиться!

И в самом деле, это только поначалу он на подобное хоть как-то адекватно реагировал, а теперь… Что ни кричат, что ни бросают ему в гневе девчата, а в ответ одно лишь смешки да улыбочки глупые. А иногда в подходящий момент он еще и словцо ехидное, фразу подкинет, будто ложечкой махонькой пламя подмаслит, и выходит в итоге нелепо как-то… Будто и впрямь их истерики, праведный гнев только на смех, а дело — дело как было оно, так и есть, все по-прежнему… И лишь когда вроде надоест ему это, отплывает неспешно прочь, задвинув небрежно под мышку свою зеленоватую картонную папку с бумагами.

* * *

Сказать по правде, Логацкому новый технолог с виду сразу тоже не глянулся. Ну да не первый десяток лет Николай Семеныч в цеху пятьдесят, прекрасно знаком он со всей глубинной здесь механикой. Сразу понял-просек, зачем берут сюда этого «мальчика».

— Взяли мальчика на роль для битья мальчика! — каламбур этот смешной словно сам собою придумался, и теперь про себя он с усмешкой повторял его часто.

Да и не пошел бы сюда ни за какие деньги мужик серьезный, опытный, на производстве не один год поработавший. А этот парень хоть и шестой год на заводе, да только откуда ему знать-ведать! В отделах-конторах-бюро на местечках теплых эти годы сидел — там, в «сонном царстве» совершенно другая жизнь. Ведомо, ведомо и это Николаю Семеновичу, сам ведь точно так начинал когда-то в отделе главного технолога.

С другой стороны и понять парня можно. Уж, конечно, говорили, предупреждали его знакомые производственники: в цеху головном, да еще сборочном ты будешь в руках шипы острые, а не розу держать. Там кровь из носу, а любой ценой его величество план сделать надо, там беготня, нервотрепка, там ты скоро узнаешь сполна почем премиальный процентик… Но и «сонное царство» парню молодому с его энтузиазмом обязательным, да с замашками поначалу традиционно наполеоновскими тоже ведь совсем не пряник медовый. Ему расти и расти, двигаться к верху поскорее бы надо, да только разве в отделе особо поднимешься? Старички заслуженные давненько места потеплей, да повыше оприходовали крепенько, ничем и никак ты их оттуда до самой пенсии не вышибешь. Да и после! — и после, считай, та же грустная песенка, пока уж совсем «не попросят», до тех пор изо всех силенок своих за стульчики держатся мягкие… В общем, что-что, а в смысле роста карьерного, денежного в отделах-конторах-бюро заводских беспросвет наиполнейший.

А деньжат здесь ему явно подбросили. Семья у паренька, дети малые, их кормить нужно, а тут старший технолог, все-таки. Если с прогрессивочкой глянуть, то разика в полтора выигрыш вышел, не менее. Что и говорить, добавка весомая, ради нее одной только покрутиться на полную можно.

И вот что еще разглядел очень скоро Николай Семенович. В общем, технолог этот парень, конечно, не глупый. И часы электронные, продукцию их основную конструктивно гораздо глубже тех же производственников знает. Если где-то поскрытнее дефектик зарылся, если где-то основательнее вглубь механизма копнуть нужно, то, как раз, к нему сейчас же бегут технологи линейные за консультацией. Но! — не сработается он все равно здесь, не задержится долго, опытному глазу сейчас это видно.

Прежде всего, характер не тот, норовистый, вспыльчивый. Это он с девчатами сейчас только хихикает, дурачка играет, не достать все равно им, а вот с начальством… Тут он наоборот никогда тон не убавит, на равных норовит себя поставить, и в этом ошибка его самая главная. Важнее, важнее всего на производстве с начальством вести себя правильно! Не зарываться зазря, не умничать. Иначе не проявишь себя ты никак, не выдвинешься, будь ты хоть все семь пядей во лбу… Затолкают, заездят, затюкают.

Впрочем, может оно и мудреней здесь. Может, и сам понял парень механику, стали ясны дальнейшие виды, и такой вот теперь у него в мыслях расклад: «Ну не туда я попал. Нет здесь никаких перспектив с моим-то характером, нет смысла здесь долго задерживаться… Да ведь теперь я уже не просто инженер самый маленький с окладом сто двадцать, я теперь старший технолог! С окладом, вон каким! С такой должности, с денег таких теперь можно запросто и в начальники бюро куда-нибудь дернуться, а вдруг подвернется местечко…»

Дело известное. Подсуетиться и дернуться вовремя — тоже стратегия на «Интеграторе».

Глава вторая «Ненормальный»

1 «Бумажка»

Говорят, что Малинкова Наталья Сергеевна, начальник техбюро цеха Љ50 человек очень добрый. Впрочем, иначе и думать нельзя, когда видишь ее кругленькое, нос картошечкой, губки кончиками вверх, всегда приветливо улыбающееся личико. А когда она с толстой папкой служебных бумаг под мышкой слегка вперевалочку плавно шествует вдоль цеховых рабочих линеек, то издали кажется, что это колобок кругленький катится, в особенности, если глядеть со спины. Однако расхаживает по цеху Наталья Сергеевна крайне мало и лишь в случае исключительной необходимости, а все больше посиживает комфортно за своим просторным начальническим столом в техбюро. На столе этом всегда великое множество разных бумаг — из-за высотных бумажных гор этих и саму-то начальницу, порой, разглядеть весьма непросто. Впрочем, и у помощниц ее на рабочих столах точно также великое множество различных бумаг, поэтому они здесь все и всегда кажутся ужасно занятыми. Кажутся ужасно занятыми даже тогда, когда просто «за жизнь» разговаривают.

Обычно больше девчата что-то рассказывают, а Наталья Сергеевна внимательно слушает. Создается почему-то всегда такое впечатление, что рассказывают лишь для нее одной, для своей начальницы лично, и потому, наверное, слушать ей в удовольствие особо приятное. Иной раз она даже так заслушается, что только в самый последний момент вдруг спохватится, на часы быстренько глянет, заохает, всплеснет в беспокойстве пухленькими холеными ручками:

— Ой, девчатки, диспетчерская!

Совсем не строго воскликнет, с деликатной улыбочкой, однако девчата тот час и с прежней старательностью вновь возьмутся за свои бумаги. Они ведь ни знают и знают прекрасно, что начальницу, ими так любимую, лучше не доводить до строгости.

Наталья Сергеевна окончила технический ВУЗ уже лет двадцать назад и давным-давно позабыла напрочь все то, чему ее там обучали. Даже нечто вроде парадокса выходит комического, ведь по названиям ассортиментным она еще знает типы электронных часов, ту основную продукцию, что выпускает их сборочный цех, а вот по внешнему виду частенько ее путает. И даже любит порой продемонстрировать это, в особенности новичкам: забавно уж очень наблюдать ей, как они изумляются. И в самом-то деле, начальник технологического бюро сбо-рочного цеха по производству бытовой электроники, а разбирается в ней, в электронике этой не лучше, чем шимпанзе, например, в языке китайском… Однако лишь одним новичкам это кажется таким удивительным парадоксом — Наталью Сергеевну безмерно ценит и уважает цеховое начальство.

И вовсе не за добрые глазки, а дело в том, что ас непревзойденный она в работе со всевозможными «бумажками». Говорят даже, что на всем «Интеграторе» многотысячном никто лучше не «шарит» в неисчислимой громаде технических ГОСТ-ов, нормативов и актов, а это в делах повседневных в цеху пятьдесят, порой, поважней за любую электронику. Сама же Наталья Сергеевна непоколебимо уверена, что гораздо! — гораздо важнее. И действительно, сколько тысяч рублей прогрессивки недополучил бы цех, сколько лишних выговоров строгих записало бы высшее начальство себе в трудовые, если бы не ее исключительное умение составить вовремя нужную «бумажку». И потому именно на любой протокол или акт она смотрит лелейно, и потому точно такое же отношение она стремится привить настрого и своим подчиненным, и потому так часто твердит, повторяет она вслух столь полюбившееся, знаменитое:

— Без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек! — для значительности иногда превращая четвертое уничижительное слово в совсем уж неприличное.

Всем многочисленным младшим и средним инженерно-техническим персоналом цеха Љ50 Наталья Сергеевна также почитаема безмерно. Ведь именно в ее прямые служебные обязанности входит ответственный контроль за каждым в цеху, исключая лишь самое высшее начальство. Именно в ее холеные пухленькие ручки попадает обязательно каждый акт, каждый протокол, каждое решение, а оттуда аккуратно выписываются в специальную огромную тетрадь отдельные «пунктики» с конкретными исполнителями и сроками.

Например:

п 1.1. Внедрить в цехе Љ50 то-то и то-то. Отв. технолог такой-то.

Срок 20. 04. 88 г.

Это значит буквально, что до 20. 04. 88 г. вас никто не потревожит по этому делу, а уже хотя бы днем позже Наталья Сергеевна непременно разыщет. Разыщет со своей огромной тетрадью в руках, улыбаясь, как всегда приветливо, деликатно напомнит:

— У вас тут, между прочим, один пунктик имеется…

Раскроет тетрадь на нужном месте, точно также деликатно укажет пальчиком:

— Вот, пожалуйста. Вчера срок, а сегодня диспетчерская.

Неопытный новичок-технолог тут же начнет докладывать по делу то-ропливо, сбивчиво, погонять свысока терминалом техническим — Наталья Сергеевна выслушает до конца терпеливо, выслушает не перебивая. Выслушает с той самой, деликатной улыбочкой, и, в то же время, словно посмеиваясь внутренне над такой вот наивностью.

— Бумажка? — спросит она лишь в одно слово, когда тот, наконец, закончит.

Новичок-технолог, конечно же, пока еще очень далек от сути. Новичок-технолог, конечно, продолжит все тем же макаром доводить, объяснять, растолковывать, и будет снова выслушан весьма терпеливо. Но по окончании снова услышит всего одно слово, слово прежнее с точностью до буквы единой, однако прозвучит слово это, на сей раз, куда более строго:

— Бумажка!

И лишь после, спустя несколько мгновений, вновь заслышав одни объяснения словесные, Наталья Сергеевна перебьет с первых слов решительно. Сменив на лице моментально и окончательно привычную деликатность на официальную строгость, разъяснит, наконец, предельно доходчиво:

— У вас по данному пунктику имеется акт, утвержденный главным инженером?.. Или хотя бы главным технологом?.. Протокол или решение?

— Н-нет, но…

— А на перенос сроков?

— Н-нет, но… я почти… и может…

— А вот эти ваши «но», ваши «почти» и «может» меня са-а-вершенно не интересуют! — перебьет теперь уже и вовсе неузнаваемо строго Наталья Сергеевна. — Бумажка!.. Я вас предельно конкретно спрашиваю: у вас по данному пункту бумажка имеется?

— ….

— Значит, я сегодня же зачитываю пункт на диспетчерской!

А вот что сие означает, даже любой новичок-технолог хорошенько знает. Знает прекрасно, так как на ежедневных планерках-диспетчерских у начальника цеха присутствует с самых первых дней своей работы, присутствует постоянно уже тогда, когда с него еще по-настоящему и не спрашивают. С самых первых рабочих дней своих наблюдает он очередной интересный спектакль на один и тот же, для многих не очень веселый сюжет: вспотелый бордово, согнутый немощным старцем, вздрагивающий мелко «не имеющий нужной бумажки» что-то там лямзит растерянно, жалко, а начальник цеха в ответ только: «Да, да, но почему же вы…», «да, да, но когда же вы…», — а заканчивается действо это всегда совершенно одинаково.

— Ну-ка, запишите ему, Наталья Сергеевна, в протокол двадцать пять процентов на балансовую! — бросает, наконец, безапелляционно начальник цеха.

В конце каждого месяца балансовая комиссия, и на ней все итожится. Реально это лишь одно означает: четвертак прогрессивки из вашей зарплаты только что как ветром сдуло. И уже потому, потому хотя бы, еще совершенно не вникнув в суть своей работы, ушлый новичок-технолог основательно знает — только тому живется безбедно в цеху пятьдесят, у кого на все и про все есть «бумажка».

Понимающий человек свой человек на счету у Натальи Сергеевны. И, между прочим, если попросит уж очень, то она может и не зачитать отмеченный пунктик в срок, как положено. В порядке исключения, разумеется, на свой страх и риск, вроде, да только начальству понятно сие. Психология здесь, педагогика заложена важная: пускай! — пускай, мол, почувствует значимость… Но разгильдяйству не место в цеху пятьдесят, отсюда и доверие полнейшее.

А уже тот, кто не понимает величья бумажного, тот в глазах Натальи Сергеевны и не работник вовсе, личность случайная, временная в цеху пятьдесят. Как этот, например, новенький. Их новый старший технолог на робототехнической линии.

* * *

Наталья Сергеевна вообще на полном серьезе считает, что человек он «ненормальный». Нет, конечно же, не в том прямом смысле, что с приветом парень, явной шизы за ним, вроде, и не замечено. Да только нормальные люди — они зачем на работу ходят?

Чтобы зарабатывать деньги.

А вот зачем ходит на работу в цех пятьдесят их новый старший технолог — этого, пожалуй, он и сам толком не знает. Ведь это только поначалу казалось Наталье Сергеевне, что так у него по неопытности одной выходит, что просто не понял пока еще парень после прежних «сонных» отделов своих, куда теперь-то попал. Поначалу даже наставлять пыталась, говорила не раз:

— Ты думаешь, почему?… Почему другие вот так, язык на бок свесивши, по этажам да по начальству изо всех сил носятся?.. Так просто?.. Нет, дорогой мой, совсем не просто! А для того, для того именно, чтобы все бумажки нужные утвердить своевременно, пунктики свои закрыть до единого… И не стоять потом крючком гнутым, мокрой курицей при людях на диспетчерской… И прогрессивочку свою получить целиком! — целиком до единой копеечки…

— Из-за двадцатки, ну двух, так носиться? — хмыкнув, перебил он однажды. — Ну-у, у вас и стимулы…

— У нас!… ишь ты!… а у вас?… вот у тебя, например? скажи вот ты сам, что у тебя-то за стимулы?

— Работать!.. Работать всего лишь по-настоящему, Наталья Сергеевна… Чтобы с пользой да толком работать, а не бумажки день-деньской бегать по начальству, подписывать… Как у буржуев там, знаете? Приятеля моего одного со станкостроительного направили этим летом к немцам на практику… Предприятия родственные, ну и, значит, в порядке обмена опытом… А у них там резину не тянут, раз пришел, то и показывай. Поставили сразу на линию и… очень скоро аврал! Вот он и давай по привычке по нашенской протокол сочинять, да на подписи… Так ему сразу в облом: «Ты для чего здесь, приятель?.. Ты зачем на линейку поставлен, дело делать или канитель разводить?.. Ты нам сейчас по делу! — по делу конкретно скажи, если ты инженер называешься…» И вот потому! Вот потому-то у них так, а у нас этак получается, Наталья Сергеевна… Вас-то самих, если честно, не достала еще круговерть эта бумажная?

Как по живому резнули тогда слова эти Наталью Сергеевну. И вспомнилось вдруг на мгновение то, что казалось давно позабытым… Но ведь в том-то и дело, что рассуждать так только одной детворе желторотой можно после школ-институтов своих, правильных слов наслушавшись по уши да умных книжек от зубов начитавшись… А нормальный человек, шестой год на реальном производстве работающий, давным-давно позабыть должен, что оно там, в тех умных книжках пишется… Нормальный человек давным-давно понять должен, как оно у нас на самом-то деле выходит.

С такой философией не задержишься долго в цеху пятьдесят.

И… куда?

Куда, укажите, потом?

И где это у нас видано так, чтобы «с пользой-толком да по-настоящему?»

2 Кирпичи

Валера Ушков, старший технолог на рабочей линейке цеха Љ50 — один из старожилов здесь. А это значит в прямом соответствии он, как раз, из тех, что «свесивши язык, по этажам да по начальству изо всех сил носятся». Тоже, как водится, семья у него, детишки-школьники, и на съемной квартире пока перебиваться приходится, а одно это удовольствие сегодня каких денег стоит в столице. Считай, ползарплаты Маринкиной так просто отдай каждый месяц хозяйке в кармашек холявный — важнее, важнее всего на свете Ушкову Валере, какое лицо у Маринки его, когда вручает он ей в начале каждого месяца получку.

Это только и есть сейчас один такой единственный деятель в цеху пятьдесят, как их новый старший технолог на робототехнической линии, который может расхаживать напролет рабочую смену целиком вразвалочку, спать на ходу в шапку и доказывать другим без конца одно и тоже:

— Здесь от меня все равно ничего не зависит!

Еще и прибавляя при этом частенько с ухмылочкой:

— И ради этой двадцатки…

Вряд ли это у него искренне, лишних денег ведь ни у кого нет. А, впрочем, может у него папка-мамка крутые, может еще и побольше сынку на кармашек каждый месяц приплачивают. Видал и таких Валера, видал еще в институте. Приехали они, студенты как-то раз «на картошку» в колхоз, старший и говорит одной такой вот принцессе:

— Хорош, Людка, сачкуем по-черному…

А она ему в ответ гонорово:

— Мне маманька строго-настрого приказала не перетруждаться здесь очень. Если что, она мне доплатит!

А вот ему, Валере Ушкову, доплачивать совершенно некому. Старики-родители на пенсии давно, да и какая там пенсия, колхозники бывшие. Что с них возьмешь, картошки мешок разве да сальца-колбаски раз в год, когда кабанчика заколют — им и самим-то подчас не мешает деньжат подбросить на старость… В общем, кому как, а немалые, совсем немалые для Валерки Ушкова денежки двадцать рублей, когда молоко-хлеб в магазине по двенадцать копеек, а курятины кг два с полтиной… На двадцать рублей, если с умом, целую неделю даже очень запросто прожить всей семьей можно.

Ему ведь, как и другим старожилам в цеху пятьдесят, уже сейчас это видно: нет, не задержится надолго здесь новый технолог. Романтик он абстрактный, в облаках витает, а здесь человек сугубо земной, ушлый нужен. Все механизмы-винтики, двигающие сверху донизу, он вживую прочувствовать должен, пропитаться насквозь ими. Только тогда ты здесь одной крови, только тогда ты здесь по-настоящему своим станешь.

Все эти разносы на планерках-диспетчерских еще и ничего бы. Конечно, кому охота стоять вот так на людях мокрой курицей да истошные вопли от начальства выслушивать, но, пообвыкнув, можно запросто и фигу в карманчик с улыбочкой выставить. Мол, пошуми, пошуми-ка ты, дядя, потряси бородой да слюнями на ветер по брызгай, пар свой горячий на вольную волюшку выпусти… Если бы только не вот это, катастрофическое:

— Ну-ка, Наталья Сергеевна, запишите-ка ему в протокол на балансовую…

Страшнее, страшнее всего, когда твои денежки кровные, до последнего рублика, до копеечки единой наперед просчитанные и аккуратно по полочкам нужным хозяйски разложенные — вот так и одним махом! Система оплаты на «Интеграторе» предельно простая: оклад плюс половина оклада премиальных ежемесячно полагается. Вот эта-то половина премиальная как раз и есть она, та самая знаменитая «прогрессивка». Оклада тебя никто ни лишить, ни убавить не может, такое здесь железное правило, а вот прогрессивочку могут срезать и целиком, догола, хоть до последней копеечки. А 225 и 150 рублей, положим, для Валеры Ушкова разница катастрофическая. Не дай Бог подвесят все сто на балансовую — на молоке да на ребячьих шоколадках экономить придется.

Начало начал в цеху пятьдесят прогрессивка. Во имя ее здесь и процессы движутся, вокруг нее здесь и твердь земная вращается.

Вот он, технолог новый теперь только ходит по цеху и всем что-то доказывает. А кому они нужны его доказательства, когда все и так всё прекрасно знают. Известно ведь каждому в цеху пятьдесят, что робот этот дело совсем-совсем новое, как говорится, и конь еще не валялся — когда здесь еще хоть что-то наладится! Когда здесь хоть маленький прок, а до тех пор ты и только ты здесь крайний, до тех пор ты и только ты здесь отвод, ведь на то ты и поставлен здесь, чтобы за все и про все быть в ответе.

Многих коллег-приятелей, цеховиков записных, битых на этот комплекс робототехнический чуть ли не силком гнали. Да и за его Валеру Ушкова одно время в навалку взялись, по самой что ни есть полной наехали. Мол, и кому, как ни тебе здесь дела наводить, с твоим-то опытом… И двадцатку к окладу сулили, и деньжат премиальных к праздничку, ну да ведь не с такой же работкой! Вот если бы рябчиков семьдесят-восемьдесят сверху к окладу накинули, вот тогда он бы еще и подумал…. Можно, можно, в принципе, и на роботе этом зарабатывать де-нежку.

Учил его не раз Валера, и старожилы другие учили:

— Первое дело у нас то, что начальник сказал. Думай поменьше! Много ли, мало ли проку — это дело покамест десятое, а ноги под мышки, и полный вперед исполнять… Слушай Наталью Сергеевну, бумажку на всякое дело имей. Бумаги, бумаги побольше! Пускай ты и видишь, положим, что с боку любого упека, ну нет вариантов без палочки сказочной… Пускай ты даже и видишь, что сама конструкция не позволяет так скоро наладить, а все равно! — все равно акт на доработку пиши…. По мелочи просто бумажку пусти, а есть толк, нет его — это еще когда прояснится… И время выиграешь, и начальство заприметит обязательно: ага, старается парень, значит наш человек… Ты пойми: цех, производство живое — край особый, и если хочешь здесь жить, то должен и законы принять.

А ему, начальству-то бумажонка эта ведь тоже как воздух, сверху на время хоть чем-то прикрыться… Мол, мероприятия — вот, налицо они! — значит и дело подвинется, надо чуток обождать… Потом видишь, что время подходит — еще бумажонку по кругу пускай, и так до упора тяни, до самой развязочки… Сдерут, сдерут, ясное дело по любому с тебя прогрессивку, раз ты нынче громоотводом здесь, но не полтинник-сотнягу, как сейчас, а пятнадцать всего, ну, пускай двадцать процентиков… А там, глядишь, еще и премию подкинут к праздничку за усердие твое, за покладистость, чтоб только почувствовал разницу… Носится, конечно, вдвойне по любому придется, но дело стоит того, сам! — сам увидишь потом, когда глянешь в расчетный.

Отвечает однажды:

— Да я и рад бы… И рад бы, положим, Валера, да только картинка одна… Ведь как в другой раз? — другой раз и вправду раскинешь мозгами: ну и черт те бери! Ведь и впрямь без толку мыльную пенку пузырями пускать, не прошибешь ты лбом стену, буду как все! Буду как все на работу ходить… И в ту же секунду картинка, картинка та самая встает, как в кино, наяву перед взглядом… Значит, комнатка… комнатка серая, душная, мрачная, два ведерка обычных на лавочке… одно порожняком, другое водой до краев полное… И я вот из одного в другое водицу эту сырую переливаю и лью, переливаю, и лью… Вот так вот дебилом дубовым, беспросыпу и переливаю, и лью… Читал я где-то когда-то, Валера, пытка самая изощренная была в древности, переливать заставляли вот так без конца… И что? — только денек-другой человечек и выдюжит, а после… Разве можно всю жизнь так, Валера?

Говорил тогда как-то странно он, с остановками частыми. Вроде и вдумчиво, но и с улыбкой рассеянной, в шутку, всерьез ли… не понять. Не понять совершенно.

Одно лишь сразу понятно стало Валере Ушкову.

Ненормальный человек этот новый технолог. Ненормальный.

Ведь не до залетов таких умственных человеку нормальному. У нормального человека и повседневной житейской конкретики невпроворот вечный, у нормального человека против залетов таких умственных уже где-то на генетическом уровне иммунитет железобетонный заложен. Где-то там внутри у него задвижка мгновенно срабатывает, как только мозги чересчур в небеса залетели: «Стой-ка, стой-ка, дружок, на попятный! На попятный, а ну-ка, а ну-ка, сходи…»

Что тут такому еще посоветуешь?

Конец тут и так виден Валерке Ушкову:

— Пойдешь ты, философ, кирпичи таскать скоро! — усмехнулся всерьез он. — Хочешь на спор?.. А там на морозце ядреном и мыслям в высях воздушных куда как сподручней… Там и дружков по натуре отыщешь.

Договорив, на часы мельком глянул. Руками всплеснул, за голову схватился:

— Эх, растрепался с тобой! Ты… ты куда счас?.. Я так бегом на четвертый.

Но на ходу оглянулся, напоследок с усмешкой бросил:

— А про кирпичи ты подумай!

3 Вьюнок

Вьюнок Виктор Павлович — начальник цеха пятьдесят. Ростом он невысок, коренаст и сухощав очень. Лицо овалом вширь на короткую шею положено, а колпачок полотняный и низкий его еще больше приплющивает — когда Виктор Павлович в своем голубом служебном халате семенит торопливо по цеху, то издали кажется, что это листик широкий голубенький ветерком свежим прямиком на вас гонит. Бегунок по натуре он, он всегда семенит и несется куда-то, он все делает порывисто, быстро и, даже за столом своим сидя, сжавшись в упругий комочек, строчит на бумажном листке до невозможности быстро… И документы читает, как мельком, словно выхватывая взглядом мгновенно и цепко самое важное.

Своей характерной контрастностью Вьюнок Виктор Павлович наверняка переплюнул бы с гаком и того самого гоголевского чиновника, который так важен и строг с подчиненными, а с высшим начальством лишь лебезит да смеется. Когда, к примеру, новый старший технолог на робототехнической линии замечает начальника цеха пятьдесят рядом с директором завода Сомовым, то ему сейчас же и невольно вспоминается один известный еще с ребячества сказочный фильм. Вернее лишь эпизод его маленький:

— Трепещи! — грозно велит в эпизодике том всемогущий Кощей Бессмертный своему служителю, и тот начинает сейчас же послушно и старательно «трепетаться».

Грузный, огромного роста директор Сомов, разумеется, никогда не повелит ничего подобного, однако низенький тщедушный Виктор Павлович и так в его присутствии как-то дергано вьется, мелко дрожит, изгибаясь, а служебный хлопчатый халатик на его худеньком тельце тоже, словно трясется ознобно, как тряпье на колке у огородного пугала. И говорит Виктор Павлович с голиафом-директором нарочито приглушенно, сбивчиво, точь-в-точь как провинившийся школьник перед строгим учителем. А когда на большом заводском производственном совещании в актовом зале грозный директор зычно выкрикивает из президиума, вглядываясь в сидящую публику:

— Вьюнок! Где там Вьюнок у нас?

— Я! — стремглав вскакивает с места дрожащий голубенький «листик».

Зато среди подчиненных на ежедневных планерках-диспетчерских начальник цеха пятьдесят восседает за дубовым столом своим, как сам бог античный на троне. Не жди здесь пощады без нужной бумажки! Хоть и невысок ростом повелитель, на стуле дешевом фабричном сидящий, и колпачок низкий, матерчатый, как блин его еще больше приплющивает, а все равно он, словно сверху вниз на недотепу несчастного взирает, одним только взглядом своим лепетать, заикаться накручивает… Да только бессмысленны все оправдания, неотвратимо оно неизбежное:

— Ну-ка, запишите ему Наталья Сергеевна, в протокол на балансовую…

Впрочем, оно никак и нельзя здесь «помягше». Подсекут слабину удальцы бывалые мигом, исподтишка скаля зубы на дурочку, тут же тебе и на голову сядут; тогда, если что, подставляй уже сам наверху свою старую битую задницу… Всегда, всегда нужно быть в полной готовности доложить наверху в нужном случае: вот вам виновник конкретный, вот и приказ на него наказующий, вот пунктом особым и «прогресса» в приказе процентики… А это значит, что и меры конкретные, «действенные» приняты.

Виктор Павлович цеховая душа изначально, не по нутру ему «сонное царство». Наверняка это знает, сам недавно испробовал — с полгодика высидел начальником небольшого бюро в отделе главного механика, как жена и друзья насоветовали:

— И зачем тебе эти беготня, нервотрепка?.. И так двадцать лет по це-ховым этажам мальчишкой носишься, пора и угомониться под старость, подыскать потеплее местечко.

И даже местечко нашли, подсказал ему шурин.

И что же вышло в итоге? — чуть полгода и высидел. Тоска, скука, рутина полнейшая на поверку выходит, изо дня в день одно и то же… Время ползет, как черепаха столетняя, ржавая; не дело, а полудрема тупая, тягучая… Одно только взгляды кидаешь тоскливо на циферблат часовой этот глупый, тоже, словно навеки уснувший: когда же, когда, наконец, пропади ты все пропадом, эти семнадцать-пятнадцать!

Опоздания, время штрафное в отделах-бюро заводских наиваж-нейший критерий работы. Пропускная система на «Интеграторе» самая модерновая, по принципу метрополитена. Пропуск свой личный вставил в турникетную щель на проходной, тут же и время прихода твое на работу с точностью до минутки отпечаталось. И как не рапортуй потом на верхах о самых грандиозных достижениях, а у кого в распечатке машинной итоговой меньше всех штрафных минут выбито, тот и претендент наиглавнейший на победу в социалистическом соревновании. Тому и почет наибольший, тому, разумеется, и премиальные денежки.

В цеху же сборочном на эти минутки смешные и не смотрит никто. Хорошо ведь известно, что здесь рабочий день только на бумаге нормированный, по распорядку внутрисменному отбой в те самые семнадцать-пятнадцать значится, а в реальности — в реальности добро бы и хоть в семь вечера домой за проходную вырваться. Здесь не минутки штрафные, здесь его величество план главный критерий работы! Нет плана, и прогрессивочка плакала, весь завод поголовно на голый оклад — вот, потому-то во имя его и часы перебегаешь лишние, вот потому-то во имя его и в выходные деньки на работу частенько подскочить приходится.

Время-времечко здесь как на крыльях летит, как мгновенье одно. То вдруг ОТК тормознуло приемку, то магазины, как в хор сговорившись, завалят по горло возвратами, то поставщики комплектующих под зарез напортачат по-своему, сплошь фуфла партийку кинут на сборочный и аккурат в конце месяца! — план горит, а собирать не из чего… И это лишь малая надводная часть цехового повседневного суматошного айсберга, и за все и про все именно ты здесь в ответе… Тут и минутки единственной лишней не выкроишь, тут на каждом шагу приходится в авральном порядке принимать решение.

Только его, Виктора Павловича беготня эта лишь раззадоривает, прямо в азарт некий игровой заводит. Тут уж не до глубин, не до высоких материй, жизнь мельтешит как в ускоренной съемке. С утра на работу, пропуск личный вставил-достал в турникетную щель и сразу полный вперед по вчерашним хвостам… Кажись, выбегал малость, глядь впопыхах в первый раз на часы, о! — вот уже и полсмены конец… Снова глядь на бегу, совсем вскоре, кажись — ничего себе! — а ведь и близко к пяти, к сменному финишу времечко движет… Еще разик мельком глянул в запарке шальной — ого! — вот уж и часика три перебегал…

Жена ноет опять:

— Ты и ночевать скоро там будешь!

И дружки снова смеются:

— Гляди, Витюша, придешь домой как-нибудь, а там только хлеба кусок черный да записки бумажка от женки… Давай-давай, мол, работай и дальше.

Всего около сотни цехов на объединении, и не в одном из них за два-дцать с лишком лет пришлось поработать Виктору Павловичу. Обычное дело на «Интеграторе», иначе ведь как стабильно в деньгах или должности вырастешь?

— Мозги в голове хорошо, но еще лучше, когда волосатая лапа! — еще в институте студенту Вьюноку от дружков ушлых слыхать не раз приходилось…

Здесь ведь тоже никак не откроешь америку. Оно и впрямь всего проще, когда есть толкач пробивной на верху — как по накату, как по слизи масляной карьерный процесс тогда в горочку катится. Вот скромный, кажись, паренек, вместе с тобой в одно время пришел на завод и достижения производственные у него абсолютно те же. А через годик-другой он уже почему-то «старший», через три годика начальник участка соседнего, а через десять ты ему уже и бумажки на визу в сафьянную папочку с почтеньем укладываешь.

Игорек Короленко в этом смысле вроде исключения редчайшего выходит, а впрочем… Считает, вернее всего, в данном случае папаша крутой сынка своего вундеркиндом. Мол, и так себя проявит, умница, самоходом верхушки высокой достигнет. А коли облом?.. Коли на линейке обычной застрянет на годы парнишка? — поглядим! — поглядим, как оно годков через пять обернется…

Виктору Павловичу с первых лет особо похвастаться не кем, а значит и самому в подходящий момент подсуетиться нужно. Моментик этот конкретный всегда очень тонко почувствовать надо. Вроде лафа, кажись, на обжитом местечке, и сама работенка по нраву, и с коллективом сроднился, на славу сработался… Да только чтобы хоть шажок малюсенький в деньгах или должности сделать, нужна вакансия соответствующая — а ее нет здесь, и в обозримом будущем никак не предвидится! Вот и начинаешь тогда шерстить по дружкам-знакомым, если не хочешь еще невесть сколько лет мелкотой беспросветной на побегушках носиться.

В пятидесятом цеху Виктор Павлович тоже недавно сравнительно. Пришел в кабинет свой уже после… После его, этого робота. Опытным глазом тот час до самой сути просек, чего этот агрегат механический, на весь Союз знаменитый, в действительности стоит. Но и не удивился особо, за двадцать с лишком лет работы на «Интеграторе» и не такое видать приходилось.

Как это делается, механика ему хорошо известна. Спускается с верхов высоких обязательный план на завод по внедрению новой техники, разумеется, вместе со сроком конкретным — вот тогда и начинают кумекать. Вариантов ведь два всего лишь. Уложишься в срок отпущенный, сотворишь новинку оригинальную, продемонстрируешь наглядный эффект ее в действии — медаль тебе на грудь и большая денежная премия; нет — будут драть и по полной программе… Вот и кумекают тогда дружно и споро большие творческие инженерно-конструкторские коллективы, вот и рождается тогда на свет подчас такая уж очень интересная механизированная штуковина, которую только на смотрины выставлять да по телевизору показывать.

И все-таки.

Ну никак! — никак не думал он поначалу, что настолько гнило это дело. Думал, ну волком воют девчата-работницы, ну Логацкий психует, да ведь поначалу это всегда так. Всегда новое дело на отладку со скрипом влезает, недоработками лязгает, а прошло времечко… Что-то там подмозговали основательно, что-то там в деталях подправили — глядишь, оно и подвинулось с мертвой позиции, глядишь, и пошло оно, и поехало.

Новому технологу он так и сказал:

— Ты вот сейчас как на это дело смотри. Дело это ведь совсем-совсем новое. Первопроходцы мы здесь! Никто в целом мире, даже сами японцы не додумались пока еще часы электронные на автомате собирать. Смотри-ка, кругом автоматика-механика у них, а здесь полный тормоз… Вот сюда они почему-то и не лезут.

И ты не спеши поначалу. Человек ты у нас новый, а первое время здесь особо не дергают — время есть, осмотрись хорошенько, детально своими руками процессы прощупай. По частям разбери, подноготную выясни… Почему, почему это дело так гнило буксует?

Потом распиши на бумаге подробно, по пунктам важнейшим. Без прикрас! Только по сути, все, как есть в натуре, так и пиши… А я уже с ней, с бумагой этой конкретной напрямик к главному инженеру. Он у нас мужик правильный, кого надо подключит, а на кого надо надавит — так, глядишь, потихоньку это дело и сдвинется.

Парень этот еще с огоньком в глазах тогда был.

— Будет сделано! — отвечает задорно.

И бегом выполнять.

4 Замкнутый круг

Три недели прошло ровненько с того разговора, приносит он бумагу. Большой лист, на обе стороны мелко исписанный, с чертежами и цифрами. Ухватился тот час же Виктор Павлович, сверху донизу просмотрел внимательно.

Ну и дела!

В акте приемки том давнишнем, что когда-то заводское начальство подряд сверху донизу «сдало-приняло» — в акте том давнишнем чуть ли не стопроцентный выход годных приборов стоит, а на самом-то деле он и до десяти не дотягивает… Должен на бумаге полгода, как минимум агрегат этот пахать без сучка без задоринки, а на практике… В реальности повседневной чуть ли не неделю каждую то аврал, то авария… А по мелочам так и вовсе беспредел наиполнейший, смену напролет девчатам за ним подчищать да подкручивать приходится.

Но мало того, что ненадежен крайне в эксплуатации, так еще, оказывается, и уж очень нежная штуковина этот агрегат механический по нашим реалиям производственным. Ему ведь обязательно правильные без брака малейшего комплектующие детали на поэтапную сборку подай, а где это у нас видано? Это, к примеру, в Японии сплошной входной контроль комплектующих на производстве, не пропускают они там брачок на сборочный, оттого и качество у них знаменитое… А у нас же в обрезы, особо не выберешь, добро бы хоть для плана хватило; праздник! — праздник выходит великий в цеху пятьдесят, когда и того, что дадут внешние поставщики — вдоволь.

И еще вдобавок.

Со всего Союза огромного поступают на «Интегратор» комплектующие, и вот какая при этом обычно выходит история. Почему-то первых три недели месяца ручеек детальный в цеху едва теплится, как бы случайными партиями, а в последние дни — словно прорвало его вдруг под завязочку.

И так вот из года в год, из месяца в месяц.

Каждый месяц львиная доля комплектующих приходит в сборочный цех почему-то только в три дня последних — попробуй-ка, разберись с этим валом кромешным как следует! Да и времени вовсе нет разбираться, надо ведь и самим в эти три дня решающих свой собственный план хоть как-то сварганить.

И как результат:

— У нас в цеху в конце месяца только слон еще не топтался! — по-смеиваются между собой привычно линейные технологи.

Но и это еще не все.

Вдобавок и сама модель электронных часов, что собирается на роботе тоже, оказывается, очень нежная штучка. Допуски на составные детали слишком уж чувствительные, сотые доли миллиметра решающее значение имеют. Для ручной сборки это не столь важно, там работница женскими нежными пальчиками аккуратненько подвинтить-подправить может, а вот манипулятору стальному глупому не дано сие… Чуть пошел подальше разброс от золотой середины, так сразу дело наперекосяк и пошло, и поехало.

Долго мозговал, прикидывал Виктор Павлович, глядя в аккуратно исписанный лист бумаги, ворошил непрестанно седую лысоватую макушку.

— Ну и-и… и что конкретно предложишь? — перевел, наконец, дух тяжко.

— Стопроцентный входной контроль комплектации. Это, во-первых…

— Х-ха, ты где живешь-то, мечтатель?.. В Японии?.. Ты еще комму-низм предложи объявить завтра в цеху нашем, отдельно взятом. Входной контроль стопроцентный!.. Да так мы с тобой в три дня под чистую производство остановим, а детишек людям кормить? Плана нет, всем прогрессивку зарежут… Семьдесят лет так было, а ты за минутку одну переменить хочешь.

— Так коли здесь сами принципы! Ведь с ним-то, с агрегатом этим механическим по душам не потолкуешь… Хотя, впрочем, есть одна идейка… Конечно, по большому счету дел не решит, а вот кой-какую подмогу даст… В общем, можно и по самой конструкции часов одну штуку полезную сделать… Гляньте, я тут набросал на листке.

Достал он еще один листок из папки, исписанный мелко, с чертежами и цифрами. Виктор Павлович лишь мельком взглянул, не вникая особо. Что голову морочить зря, видно ведь и так, что разбирается парень. О главном только спросил:

— Конструкторам нашим показывал?

— Первым делом.

— Н-ну… и?

— Не возражают они… в принципе. Ведь под ручную сборку варилась конструкция, а у машины, понятно, свои заморочки… Дело полезное, тут-то они согласны, но… время! Времени много займет катавасия эта.

Много!

Тут ведь не то слово, что много — просто уйму целую. В делах такого рода на «Интеграторе» обычно и впрямь катавасия самая настоящая, и в этом тоже не раз приходилось убедиться Виктору Павловичу в свое время, будучи еще простым линейным технологом.

Вот иной раз, кажись, совсем крохотна деталь габаритами, миллиметровочка, а чтобы хоть чуть-чуть ее усовершенствовать — сколько одной бумаги перевести нужно! Это ведь и в саму конструкцию, и в техпроцесс, и в инструментальную оснастку изменения… И все, все первым делом необходимо оформить документально, и всюду визы, визы, подписи, подписи… Не меньше сотни каждый раз согласовать приходится, и каждый при этом непременно норовит «отфутболить»:

— И че, че… эту работу! Эту работу — и че на меня ее вешают?

Тяжко, тяжко перевел снова дух Виктор Павлович. Да что поделаешь, тут вздыхай не вздыхай, а дело-то с мертвой точки двигать надо… Надо, все-таки.

— Ч-черт его бери! Запускай ты ее, катавасию эту. Пускай даже полгода займет, а потерпим как-нибудь.

— А через полгода модель эту самую снимают с производства. Через полгодика — ровненько! Абзац полный высвечивается, смысл-то какой начинать?.. Кому не скажи, только руками махают.

Вот так… абзац!

Через полгодика, ровненько… Круг, как говорится, замкнулся.

И ведь теперь уже никому не интересно, что это не ты придумал, не ты отдал приказ на изготовление и не ты подписал-принял. Попробуй-ка теперь начальству высшему доказывать, что за пузырь дутый, оказывается, они денежки немалые получили, да наверняка давным-давно уже и потратили… Попробуй-ка теперь завернуть назад это дело — мигом тебя самого завернут, да куда подальше от родного «Интегратора».

— Перед начальством трясись, а подчиненных тряси!

Стратегию эту наиважнейшую, в цеховой жизни наиболее рациональную за двадцать лет службы, словно вживую впитал в себя Виктор Павлович. Здесь корень, здесь суть, а иначе не катит, ведь только тогда в чиновой вертикали навеки ты свой; нет — ищи на родимых советских просторах ты вольных несладких хлебов.

— Не поймут… не поймут они нас там, — скреб и скреб седую лысоватую макушку Виктор Павлович, тыча бессознательно вверх тонким указательным пальцем. — Скажут… скажут… да ведь ясное дело, найдут, что сказать.

Тут как раз эта девчонка с робота, что постарше, Тамара подскочила в кабинет с какой-то своей бумажкой на подпись. Стала тихонько у входных дверей, поджидает. Видит, крепко заняты люди, о чем-то важном советуются.

Наконец спохватился начальник:

— А… ты? Ты что здесь? Давай-ка, что у тебя там…

И подмахнул не глядя.

Виктора Павловича учить, конечно, не надо, как в цеху производственном выжить в любой ситуации. Даже в ситуации вот такой на сто пудов патовой, со всех сторон беспросветной. Закон джунглей в цеху царит в такой ситуации, ведь не дано здесь третьего — уж если не ты, так с тебя наверху и без сантиментов всяких прогрессивку драть будут.

А парню этому и так не работать здесь. Не цеховик нутром он, не производственник. Чужой он здесь крови, человек временный, а, значит, и прикрыться им можно без всяких зазрений совести.

— Так с чем же я пойду к главному? — словно про себя снова пробормотал Виктор Павлович.

— Да прикрыть верней всего это дело! Хотя бы на время… Не зря же японцы сюда не полезли.

— Х-ха, на весь мир целых полгода хвастались — и вот так, одним махом… Да знаешь ли ты, на каком тогда уровне…

— А что делать?

— Что делать… что делать… — скреб и скреб седую макушку задумчиво Виктор Павлович. — Вот ты… ты у меня спрашиваешь…

И вдруг встрепенулся в одно мгновение:

— Ты, ты у меня спрашиваешь!.. Что делать, он, он у меня спрашивает… Что ж, я?!.. Я, по-твоему, должен ответы искать?

Поджал строго губы, двинул грудью вперед, словно сделавшись сразу на голову выше. И на «вы» перешел тот час очень строго:

— Извините, молодой человек! Изви-и-ните… А для чего, собственно, вас сюда взяли? Чтобы задавать вопросы?.. Не-ет, дорогой мой, если вы еще не поняли, то я сейчас прямо скажу: вас сюда взяли решать вопросы! Решать именно, вот вы и решайте… Вам, в конце концов, за это здесь деньги платят.

И, заметив приоткрывшую дверь в кабинет Наталью Сергеевну, помахал ей призывно рукой:

— Ну-ка, ну-ка, Наталья Сергеевна! Смелее, смелее, как раз, вас-то мне и нужно… Ну-ка, запишите этому товарищу в план мероприятий на РТК…

5 Второй директор

Когда работницы сейчас видят, как «заплывает» вразвалочку в цех пятьдесят старший технолог на робототехнической линии, а потом шествует важно, медлительно со своей картонной папочкой под мышкой вдоль рабочих линеек, они только посмеиваются и, перемигиваясь, говорят друг дружке:

— Гляньте-ка, девчата, вон наш второй директор пошел!

И коллеги, другие технологи, тоже посмеиваются и даже при-ветствуют его частенько именно так:

— Приветик, второй наш директор!

Всем, всем вокруг комично уж очень видеть, что у такого вот «работничка» в цеху знаменитого и такой важный значительный вид.

А однажды он насмешил разом и всю диспетчерскую.

Подвесил как-то ему снова начальник цеха полтинничек на балансовую — другому и нет круче трагедии, а этот! — чудик этот сел себе в уголок свой обычный и… опять же, вроде с улыбочкой.

— Вы, я вижу, никак и довольны? — начальник цеха спрашивает вкрадчиво…

— А я вообще стараюсь поменьше расстраиваться, — отвечает. — В любой ситуации… Всегда стараюсь быть оптимистом по жизни да и…

— Ну-ка, ну-ка, Наталья Сергеевна! — с усмешкой перебил начальник. — Запишите-ка ему еще пятьдесят на балансовую…

И, кивнув с ехидцей, добавил так выразительно, что вся диспетчерская прямо-таки взорвалась смехом дружным:

— На полную соточку ему, для оптимизма!

Глава третья Тот самый Игнат

Есть одни очень немногие люди, которые уже изначально — пусть в мечтах своих, пусть в хоть мыслях — всегда стремятся к чему-то наивысшему, грандиозному… И есть еще, обычно вполне счастливые люди, которым всегда известно по жизни доподлинно «че надо конкретно», и как его этого конкретного добиться.

Именно так согласно главному герою романа можно разделить все людское племя на два совершенно разных «сорта». Несмотря на условность весьма спорную такого вот своеобразного деления, имеются в жизни основы, по отношению к которым оно вполне очевидно и контрастно.

Людям очень немногим, мечтателям и «ненормальным» понять всегда нужно, кто они здесь в этой Тайне безмерной, зачем они здесь и почему сейчас именно, в это мгновенье конкретное ее извечного круговорота… Людям конкретным все ясно сначала, ведь счастье не в деньгах — в количестве счастье.

* * *

Игнат Горанский, старший технолог цеха номер пятьдесят… да, да, это он!

Это он именно, тот самый Игнат.

Тот самый Игнат, неисправимый максималист, мечтатель и романтик, претендующий в жизни исключительно на самое-самое… А теперь он же «для битья мальчик», «лопух», «комик», «второй директор»…

Эти двенадцать юных лет словно пролетели в мгновение мимо. Позади уже и столь желанные университетские годы, шесть нелепейших лет «сонного царства» и полгода вот здесь… Здесь, в цеху пятьдесят на «этом роботе».

Позади давно и мечты те самые, детские… нет, нет! — ведь в душе он все тот же. Он по-прежнему тот, он не изменился ни капельки, он такой же неисправимый максималист и романтик… И силу-силищу в себе ощущает великую, да только как тому греку античному силище этой опора нужна — расскажи, подскажи только, где она, и повернул набекрень бы планету родимую, вокруг точки опоры своей бы вращаться заставил… Где она, где в жизни нашей опора желанная, ради которой ты в Таинство призван, ради которой все годы отмеряны?

Игнату, конечно же, известно, что в цехе пятьдесят его считают ненормальным. Впрочем, чудаком, а по сути тем же «ненормальным», но с гораздо более приятным, уважительным оттенком его считали и в «сонном царстве». Все-таки, там он был среди лучших, он регулярно побеждал в ежемесячном социалистическом соревновании по отделу, а за «высокие трудовые показатели» ему даже выделили внеочередную трехкомнатную квартиру, да еще в центре столицы.

И в «сонном царстве», и в цеху пятьдесят, да и вообще по жизни Игната окружала не одна сотня самых различных людских характеров, но точно таких же по духу, как и сам, ярко выраженных максималистов-романтиков он почти не встречал рядом. Отсюда ему вполне очевидно, что жизнь нашу наполняют в подавляющем большинстве как раз люди нормальные, «конкретные» с все той же известной, изначально константной для них жизненной опорой. Вместе с тем, все более очевидно ему, что и сам скачок принципиальный homo sapiens как вида обусловлен именно тем, что когда-то в его общей массе каким-то чудесным образом вдруг выделился новый, совершенно особый подвид, человек «ненормальный» — максималист, мечтатель и романтик.

Квартира-машина-дача плюс штатовские фирменные джинсы в придачу — это было в эпоху развитого социализма. Что-то было когда-то другое, как это «что-то другое» в наборе суетном скользит в пустоту и теперь. Но всегда и во все времена человеку нормальному и в рамках вот такой конкретной атрибутики «простого человеческого счастья» вполне хватает размаху по жизни, здесь, в рамках этих опора его.

А вот Игнату, к примеру, неймется всегда, несмотря на опоры и стены вокруг, и он всегда что-то ищет… И так будет всегда, сколько бы лет не отмерилось.

Книга пятая Связующая нить

Глава первая Простые ответы

Из ниоткуда комочком горластым продравшись вслепую, внезапно, отчаянно, и в никуда в тот же миг невзначай исчезая — мы с первых дней как в лесу незнакомом, до странности дивном, внимая пытливо, в оглядке растерянной…

Все, все вокруг так ново, необъятно, загадочно… И сама Вселенная беспредельная, и каждая ее частичка мельчайшая от травинки изумрудной под ногами до звезд равнодушных, холодных спесиво… Все, все вокруг, как чудо волшебное.

И потому, наверное, в свои первые годы так искренне верится в чудо. Читая и слушая сказки волшебные, мы так искренне верим, что они есть, есть и в действительности — волшебные, сказочные персонажи и чудеса волшебные, сказочные… Те, что по мановению волшебной палочки.

Кто «Я»?

Что есть То, где теперь «Я»?

Откуда?

Вопросы простые в своей простоте безнадежной. И ответить на них просто тогда лишь, когда еще так искренне верится в Чудо.

Но шли дни, и с каждым днем все более настойчиво допрашивал Игнат взрослых:

— А как волшебству научиться?

— Баба-Яга!.. В нашей пуще дремучей за речкой тоже есть баба-Яга?… в избушке на ножках курьих живет?

— Катька!.. Катька, кошка наша, а почему она не говорит по-человечьи?

И вот однажды, решив, что это время пришло, мать объяснила ему с обескураживающей простотой и откровенностью, что «чудес на свете нет». И, что есть они только в волшебных детских сказках, а то, например, что есть на свете деревья березка и каштан, объясняется вовсе не тем, что кто-то однажды просто взял и взмахнул волшебной палочкой.

— А откуда, откуда же тогда взялись на свете деревья березка и каштан? — подхватил тот час Игнат.

Он понадеялся, начав с березки и каштана, узнать затем и о самом главном. Мать поняла это и отвечала ему не сразу:

— Тебе уже в школу совсем скоро! Там тебе о многом гораздо лучше расскажут.

Первые годы она всегда говорила, повысив голос строго, когда не хотела или не знала, что отвечать ему:

— Игнат, не задавай глупых вопросов!

Позднее в аналогичной ситуации она всегда отвечала именно так:

— Тебе уже в школу совсем скоро! Там тебе о многом гораздо лучше расскажут.

Но и до школы Игнат при случае еще не раз спрашивал у взрослых: «Откуда взялся этот Мир, и все, что есть в нем?» — и каждый раз вместо ясного и четкого ответа наблюдал на различных лицах, внезапно появившееся точно такое же как и у матери, вдумчиво-растерянное замешательство.

И только одна бабушка ответила именно так, как он тогда и хотел услышать. Ответила прямо и просто:

— Все Бог! Он наш Господь и создатель. Все, все от него пошло.

— А кто, кто такой Бог? — с еще большим интересом спросил Игнат.

Бабушка тогда не могла ему ответить так, как мать, мол, в школе тебе гораздо лучше расскажут. Она хорошо знала, что тогда говорили о Боге в школе.

— Бог это Бог. Он наш Господь и создатель, и все что ни есть от него пошло… А кто он и где — это тебе, Игнатка, и самый-самый ученый на све-те не скажет! — так ответила ему тогда бабушка.

Точно так же отвечала она и впоследствии.

А в школе Игнат очень скоро узнал, что как раз никакого Бога и нет. И что в стране советской верят в него только вот такие же полуграмотные старики и старушки, как его бабушка. В школе он также очень скоро узнал и как можно совсем просто ответить на сокровенный вопрос: «Откуда взялся этот Мир?»

Да ниоткуда.

И никто не создавал его вовсе. Просто он был, есть и будет всегда.

Такое вот объяснение поначалу было совершенно невозможно воспринять Игнату. Ну как это? — вдруг ни с того ни с сего, неизвестно как, почему и зачем…

Это… это ведь Чудо!

Чудо подлинное, а чудес-то как раз и нет в этом мире. Это точно также однозначно утверждали и в школе; в этом же, осмотревшись с годами в «незнакомом лесу», давно убедился и сам Игнат.

Он понадеялся на будущее.

Была надежда, что в старших классах с изучением серьезных, фундаментальных наук многое прояснится. Но вышло в итоге как раз наоборот. Из всех известных фундаментальных законов науки однозначно следовало: из ничего Что-то никогда возникнуть не может! — и это означало в очевидности, что само существование Вселенной однозначно противоречило всем известным фундаментальным законам науки.

Но она существовала!

Существовала наяву, тем не менее, существовала во всем своем таинственном необъятном многообразии. И, просыпаясь по утрам ежедневно, Игнат каждый раз вновь и вновь убеждался в этом.

* * *

В свои первые годы, пытаясь хоть как-то сориентироваться в окружающем его удивительном Мире, Игнат готов был поверить всему тому, что скажут взрослые.

Но вот только кому было верить?

Даже в его маленькой семье у каждого из взрослых был свой особый подход к тем сокровенным вопросам, в решении которых так стремился утвердиться Игнат. Стремился утвердиться с тех пор, как перестал верить в чудеса.

И вот что еще не раз изумляло впоследствии. В его маленькой семье, как в микроскопической капельке равномерного раствора, четко и явственно отразились основные подходы к решению этих вопросов, характерные и для тогдашнего советского общества в целом. Общества «эпохи развитого социализма».

Семья его состояла из четырех человек. Бабушка, отец, мать и сам Игнат.

Бабушка, самый возрастной член семьи родилась еще до революции. И в школе она училась дореволюционной. Тогда в школе говорили, что Мир этот создал Бог, в школе изучали закон Божий, и сама школа, в которой училась бабушка, называлась церковно-приходской. И бабушка верила в Бога, верила слепо, не рассуждая особо, определившись однажды всей душой своей раз и навсегда.

— Бог это Бог. Он Господь наш, а кто он и где — этого тебе и самый-самый ученый не скажет, — отвечала она вновь и вновь на расспросы внука.

— Так они-то, ученые… Они говорят, что нет его.

— Говорят! Говорить-то они говорят в телевизоре, а после и хвать за макушку: «И Бог его знает!» — только улыбалась в ответ даже снисходительно как-то к ученым мужам старушка.

Отец родился много позже, когда в стране советской полным ходом шло строительство коммунизма. В школе тогда говорили, что Бога нет, а Мир существует по объективным законам, существует лишь строго в рамках физических законов, не имея начала-конца в пространстве и времени. И отец точно так же, как бабушка, слепо, априори раз и навсегда принял именно эту догму.

— Бог?.. Это который, Игнатка? — только посмеивался он в ответ на расспросы сына. — Иисус, Аллах, Будда?

И продолжал, словно отвечая себе же:

— Богов и нынче хватает, а были времена, когда и вовсе не счесть было. У римлян, славян, греков… Эх, Игнат, все тьма, тьма людская! Поверь мне, уйдет тьма — уйдут тогда и боги.

Мать, отцу ровесница, училась в такой же, как и он школе. Также поступила в институт, где не один год изучала и успешно сдавала в экзаменационные сессии различные «диалектические материализмы». Но… но она так и не смогла в итоге определиться, определиться однозначно и окончательно.

— Есть Бог, нет его — этого тебе все равно никто толком не скажет! — говорила она так Игнату.

И, глянув пытливо, тревожно, иногда прибавляла:

— Ты вот что! Думай-ка поменьше об этом.

В последней ее фразе как раз и заключалось то единственно общее, что хоть как-то объединяло взрослых членов его семейства в сокровенных вопросах о Первопричине всего. Не веруя-веруя слепо, или в конечном итоге так и не определившись окончательно — они все трое благоразумно и весьма успешно старались как можно меньше думать об этом, отдаваясь всецело делам земным, насущным, конкретным.

Очевидно, так и впрямь было наиболее благоразумно, но… Но для Игната извечные вопросы были словно неотрывны органически, они снисходили, витали, вставая подчас совершенно неожиданно, бередили бессмысленно душу… И даже тогда, когда, вроде бы, стало окончательно ясно.

Ясно, что простых и четких ответов нет и быть не может.

А есть только два возможных подхода, выкристаллизованных до чистоты прозрачной всей многовековой историей развития человеческой цивилизации.

И что необходимо лишь встать на один из них.

* * *

Коммунизму не нужны боги.

В особенности Бог христианский, проповедующий любовь к ближнему, благость, кротость и милосердие. Ну к чему, укажите, все эти «благость, кротость и милосердие», когда первым делом первейшим, прежде чем коммунизм строить, хорошие «бедные» должны прогнать или уничтожить плохих «богатых».

Не нужны коммунизму Боги и впоследствии.

Коммунизм убежден твердо во всемогуществе самого человека, убежден непоколебимо в том, что человек и сам способен обеспечить в конечном итоге торжество своей главной особой черты, той самой, главной светлой и доброй черты, что появилась у человека именно тогда, когда он стал человеком.

В государстве, в котором родился Игнат, коммунизм строили вот уже почти полстолетия. Так было до него, так было сейчас, и так должно было быть — в этом он даже не сомневался. То, что говорили о коммунизме в школе, писали в учебниках, книгах было красиво и величественно, Красиво и Величественно, как сама Правда.

Но окончательный его «детский» выбор в сокровенном вопросе о Первопричине всего был обусловлен вовсе не этой беззаветной верой, верой в тот коммунизм, которому не нужны никакие боги. Ведь если что-то кому-то не нужно — из этого вовсе не следует, что оно не существует, и уже тогда это было вполне очевидно Игнату.

Решающим аргументом в его рассуждениях стало полнейшее равенство обеих концепций в исходном, самом главном, невообразимом. Ведь даже если предположить, что Мир создан Богом, как тот час восстанет все тот же вопрос:

— А сам-то Бог… откуда взялся?

— Да ниоткуда. Он был, есть и будет всегда.

Вот так… знакомый ответ.

Копнули, положим, и глубже, а пришли… А пришли-то к тому же.

Так что же логичнее выбрать?

То, что недоказуемо в принципе, то, во что в его родной сторонке советской мало кто и верит?

Или же то, что существует де факто, бесспорно, вне всяких сомнений?

В детстве ответ был совершенно очевиден Игнату.

Глава вторая Начало

Для того, чтобы прямо и ясно сказать нужно чувствовать Слово. Нужна машина времени и нужны «уши».

1 Машина времени

Изобрел ее знаменитый Герберт Уэллс. Изобрел «на кончике пера» и сравнительно недавно, но вряд ли какое-либо подобное литературное открытие нашло столь широкое применение. Словно дождавшись, наконец, первооткрывателя, последователи хлынули потоком бурным, нескончаемым, путешествуя без устали во временных безграничных «темпоралях», путешествуя захватывающе, самозабвенно, маня за собой неудержимо.

И чему удивляться? — обладать воистину волшебной силой, легким нажатием фантазии-клавиши перенестись мгновенно через столетия… Переживать, участвовать, наблюдать вживую ярчайшие страницы! — «доисторические» с динозаврами и мамонтами и те, загадочные мечтательно, что еще только за переливчатой тайной далекого будущего.

Это ведь тоже красиво и величественно. Красиво и величественно на-столько, что вновь долой напрочь всю трезвость мысли, долой, окунающий в серую будничность, отрезвляющий холод реалий.

И даже ученые, серьезные люди, лишь перед величием приборного факта снимающие шляпу, даже они всерьез заговорили о возможности реальных временных путешествий. Да, да, реальных именно в уэллсовском смысле, когда легким нажатием фантастической клавиши взад-вперед безгранично… Именно, именно так! Ведь тривиальный релятивистский эйнштейновский скачок в будущее на светоскоростном звездолете — это всего лишь билет в одну сторону. Это скачок из родного и близкого, это даже трагично, смертельно, по сути… Это скачок навсегда.

Но понятно и почему даже ученым, серьезным людям так легко позабыть о реалиях. Заковыка, по сути, одна, одна-единственная. Причинно-следственная связь. Это положим, для простого примера школьного, когда поперед выстрела в прошлое явишься и там ружье невзначай поломаешь. Выстрел уже не случится, некая нужная связочка рушится, ну и пошло-понеслось в перелом кочевряжить по грядущим, ни в чем не повинным векам… И вот посмотрел, подивился, положим, ты на прошлое вволю, снова жмешь клавишу «ехать обратно домой», а там… что? Что с твоим домом-то сталось, и есть ли он в новой связи?.. К чему прикатилось, как склеилось в итоге, или… ни к чему и никак? — это ведь и самый, что ни есть гениальный фантаст не предскажет.

Она! — она одна здесь в кошмары непредсказуемые, причинно-следственная связь эта. Отмахнемся, забудем только о ней и вновь можно смело вставать за волшебный штурвал, а можно… А можно и снова всерьез.

И аргументик известный серьезу тот час под рукой. Это, мол, только пока сие дело кажется до черноты темным, а вот в будущем! В будущем, пускай и невообразимо далеком… В невообразимо далеком будущем обязательно, обязательно сбудется, наши возможности безграничны… Что ж, и это дело известное, ведь поначалу очень многое в науке точно также темно.

Но вот какой почти детский вопросик встает неизбежно в таком случае. И как раз в связи со сколь угодно далеким будущим. Ну, хорошо, согласимся, заглянем от конца. Положим, и впрямь сбылись наши мечты, изобрели ее, наконец, заветную уэллсовскую машину времени. Ну, пусть эдак лет через тысячу-две… мало? Тогда через десять тысяч… мало и этого? Тогда хоть миллион возьмите и даже миллиард, да сколько угодно возьмите лет, тут, в принципе, любая цифра подходит — я здесь только один бесспорный факт хочу подчеркнуть. Уж если и изобрели ее когда-либо, машину заветную, то непременно и воспользовались! Кто здесь поспорит, ведь как же иначе? Иначе смысл-то какой? Нонсенс явный иначе выходит — изобрести и… не глянуть! Не глянуть, положим, на динозавров живьем.

Хорошо, а следы-последствия в таком случае где?

Ведь если и изобрели ее когда-либо машину времени реальную, то и нынче по прошлому запросто шастают, но… как же тогда без последствий?

Заметьте! — заметьте, ведь даже во всех бесчисленных фанта-стических книжных и киносюжетах не обходится без этого, самого главного. Ну не выходит, не получается по любому сюжету никак во временных путешествиях разных, чтобы не наследить, не засветиться, не вытворить… Не получается никак одним словом, чтобы «ружьишко то самое не сломать», пускай хоть случайно, пускай хоть по собственной глупости.

Вот-вот, пускай хоть случайно. Или по глупости.

К словам ключевым мы, наконец-то, пришли. Ведь по случайной по глупости такого в мировой истории натворить можно, что даже и Высшим силам впору будет за голову схватиться — и как расхлебаешь… Вот, вот где собака зарыта, и здесь надо корень искать.

Просто не нужна, не нужна она в ходе Задумки-развития эта так называемая реальная уэллсовская машина времени… Слишком уж опасная игрушка выходит, и хотя бы с точки зрения именно этих якобы случайных, а также всех прочих человеческих глупостей.

* * *

Но нужна, нужна очень машина иная. И изобретать ее вовсе не нужно. Она у нас и так есть изначально.

У нас есть годы и мысли. Годы учат умению, и, путешествуя мысленно по изгибам истории, по изгибам известных нам судеб — мы сможем выявить Высшие цели.

2 Дождливое лето

«Кто имеет уши да слышит!»

Евангелие от Матфея, глава 2, стих 15

Разумеется, «уши» в извечных, повторяющихся неоднократно рефреном в Святом Писании словах этих — вовсе не те обычные телесные уши, которые зарождаются у нас еще в утробе матери. Вовсе не те обычные телесные «земные» уши, которые, как правило, слышат и слушают очень даже прекрасно.

Это уши иные, духовные.

Они пробиваются на свет гораздо позднее рождения нашего, и далеко не у каждого. Миллионы людей на нашей планете и даже целые государства готовы и сегодня похвастаться этим.

Так, к примеру, Игнат Горанский появился на свет в государстве строго материалистического мировоззрения. Появился на свет в том государстве, в котором наличие каких-либо законов нематериального мира отрицалось вовсе. С первых мгновений существования крохотное изначально «горчичное» семя его духовности выпало на самую неблагоприятную почву, и оставалось в неизменности полной еще очень многие годы. Сделав свой окончательный «детский» выбор, он решительно встал на материалистическую точку зрения, встал решительно и вроде бы навсегда однозначно, но возвращаясь, тем не менее, к извечным вопросам снова и снова… Возвращаясь невольно и вновь, подталкиваемый противоречием самого существования этого Мира своим же собственным физическим законам, и… И упираясь при этом всякий раз неизменно в неприступную стену принципиальной недоказуемости.

И лишь спустя многие годы, словно и впрямь из библейского зернышка горчичного, пробудилось нечаянно нечто иное. Нарастало росточком несмелым в натужку медлительно, но превращаясь с годами в могучее древо.

* * *

… Это был обычный летний отпуск, уже не первый для инженера Игната Горанского за время его работы на достославном НПО «Интегратор». Последние годы он неизменно проводил свой отпуск вместе с семьей в глухой полесской деревушке на самой границе с Украиной. Там у жены жила бабушка, невысокая и еще не седая, энергичная моложавая старушка. Она всегда встречала радушно, там был крохотный бревенчатый домик, был просторный фруктовый сад с привычными яблонями, грушами, вишнями и со столь экзотическими для Игната южными абрикосовыми деревьями. И там была красивая речка Горынь, так напоминавшая родной ему вольный, благодатно божественный Неман.

Долгожданный отпуск, жаркое солнечное лето, деревенский уютный домик… роскошный фруктовый сад и ягодный рай, широкая чистая рыбная речка… Об этом как часто мы только мечтаем, но… но только, если лето жаркое и солнечное, что вовсе не обязательно даже на самом юге Белоруссии.

Как раз то лето выдалось безнадежно дождливым, закутанным зябко в тяжелую небесную сырость, и разноцветный сияющий мир предстал сейчас же тоскливо унылым, заколоченным наглухо в деревянные мокрые стены их крохотного старенького домика. С самого утра, нагромоздив огромные жесткие резиновые боты, облачившись с головой в непромокаемую прозрачную целлофановую накидку, Игнат бродил подолгу по извилистым проселочным лужам, сочно чвякая литыми тяжкими подошвами по раскисшим луговым тропинкам… Вздыхая поминутно тоскливо, и уже без надежд всяких взирая в набухшие донельзя моросью, мутно-серые дали: «Вот и отпуск тебе называется, кушай… Дождались, называется, и Вьюнок с Малинковой мурыжили…»

По утвержденному ранее предварительному графику отпуск у инженера Горанского был в начале июля, но начальник цеха Вьюнок все не подписывал. Стоило только заговорить, как он тот час вызывал Наталью Сергеевну с ее огромной всезнающей тетрадью, и начиналось по новой все та же тошниловка:

— Так, что у нас там по пунктикам? Протокол на доработку обоймы утвердил у главного технолога?.. Не вижу!.. А по корпусам часовым решение готово?.. Та-ак, н-нет… нет и решения… А конструкторам служебную записку направил, у тебя вон назавтра сроки… Ой! — вдруг восклицал каким-то странным фальцетом Вьюнок, картинно хватаясь за голову. — Какой отпуск, тут, братец, и до зимы не расхлебаешься.

— Пока не закроешь все пунктики, и не мечтай даже об отпуске, — добавляла сразу вслед Малинкова. — У нас на сей счет строго.

Вот и пришлось хочешь, не хочешь, а поднапрячься конкретно, коль на кону встали строго солнце, воздух, река и свобода… Поднапрячься всецело по известному методу Валеры Ушкова, утюжа без устали кожаными сменными тапочками заводские этажи и коридоры… И вот, дождались, называется! — покупались-поплавали, позагорали на пламенном солнышке.

Делать в этой глухой деревеньке на сотню дворов, по сути, было нечего. Даже телевизор, черно-белый, диковинного вида уже многие годы старомодным испорченным ящиком пылился на тонконогом шатком столике. Из развлечений оставалось, пожалуй, лишь одно чтение, и вот однажды… Однажды, рассеянно проглядывая в очередной раз всю имевшуюся в домике в скудном наличии художественную литературу, Игнат нечаянно обнаружил маленькую тонкую книжечку в дешевенькой синей бумажной обложке.

Наверное, не просто поверить сейчас, но это правда. Игнат и действительно впервые открыл Библию — а это был Новый Завет в отдельной книжечке — только на двадцать восьмом году своей жизни. Но иначе и быть не могло. Отец его, убежденный материалист, секретарь партийной ячейки на службе, он даже строго-настрого запретил крестить сына. И в домашней библиотеке он, разумеется, не мог допустить и следа подобной «литературы». Страна, в которой появился на свет Игнат, проповедовала воинствующий материализм, обещая вскоре без богов всяких построить на своих необъятных просторах именно то, о чем эти самые боги еще только мечтали.

Это был 1987-год — только самое начало того, на что уже и не надеялись, но чего так долго ждали. Это было только начало большого излома, когда еще только-только осмеливались, оглядываясь по сторонам внимательно — не блажь ли то временная, как бы после соловками не припомнили! — говорить о том, о чем прежде нельзя было категорически.

Прежде Игнат весьма смутно представлял, что такое Библия. Его ничтожные сведения были из школьного учебника «История древнего мира» за пятый класс. Крохотный параграф на четверть странички, несколько абзацев, где говорилось о якобы бывшей две тысячи лет назад жизни Бога на Земле. Говорилось, что жизнь эта описана в виде особых записок-мифов, Евангелий. Мифы эти заложили основы христианства, самой распространенной сегодня религии в мире.

Со всем этим Игнат тогда согласился с легкостью — мифы, конечно же, всего лишь мифы. Они потому и есть мифы, что без доказательств, а доказательств-то нет и быть не может. И вот двадцати восьми лет от роду он однажды дождливым, скучным, летним вечером случайно наткнулся на тоненькую маленькую книжечку в дешевенькой синей обложке.

И он открыл ее. Он открыл ее просто так, из чистого любопытства. Открыл лишь с легким чувством снисходительно превосходства: «Ну-ка, ну-ка поглядим — и чем это тут нашим старушенциям головы дурят?»

Он открыл книжечку так, как поступал частенько с новой незнакомой книгой. Вначале открывал в любом месте, бегло просматривал с полстранички, потом еще точно так в нескольких других местах. Зацепило, понравилось — вот тогда только и начинал читать сначала. Но… но в этом случае он ощутил явственно с первых мгновений нечто иное.

Нечто иное совершенно, прежде никогда не испытанное. С первых мгновений он вдруг обнаружил, что где-то внутри его «я» осязаемо поднимается, взрастает, овладевает им какое-то особое, возвышенное, непередаваемое словами чувство.

Да, да, было много еще. В этой тоненькой книжечке было еще очень многое. Там были слова, там были мысли, слова и мысли как чудо… Слова и мысли, сказанные так, как казалось, и сказать невозможно… Но главным, важнейшим, первичным из Чудес было именно Оно — это возникшее с первых мгновений возвышенное, особое, непередаваемое словами чувство.

И именно эти мгновения стали Началом.

3 Душой и разумом

Чтобы «услышать и слышать» вовсе не обязательно иметь высокий уровень интеллекта, обладать глубокими научными познаниями. «Лишь душой чувствуя» — порой гораздо легче верить, и полуграмотная бабушка Игната хороший пример этому. Ведь интеллектуалы-ученые обычно со школьной скамьи до самозабвения погружены в бесконечную тайну познания; тайна сия покоряет, захватывает, завораживает настолько, что зачастую как бы и некогда просто оглянуться вокруг… Просто оглянуться, хоть на миг отрешившись от всех этих своих вариационных и групповых «формализмов-симметрий» — и вдруг обнаружить нечаянно, что удивительное, необъяснимое, чудесное на каждом шагу и рядом.

Возможно, так было бы и с главным героем романа, случись ему во взрослой жизни заниматься именно тем, о чем он так розово грезил в свои юношеские годы. Работая вдохновенно в лабораторной тиши над «чем-то подлинно грандиозным», занятый всецело законами-тайнами Мира материального, он, возможно, просмотрел бы тем самым Мир духовный… Но случилось иначе.

Так уж случилось по жизни, что он, физик-теоретик по образованию, занимавшийся эйнштейновской общей теорией относительности вкупе с римановой геометрией и тензорным анализом оказался по распределению на достославном НПО «Интегратор» в крохотной заводской лаборатории при отделе технического контроля. Максималист и мечтатель, романтик оказался вдруг в досель совершенно невообразимом мире, «сонном царстве», где было просто смешно и нелепо замахиваться на «что-то грандиозное»… Где для того, чтобы исполнять примерно свои служебные обязанности, вовсе не обязательно было заканчивать какие-либо университеты завидные, а даже и школьной восьмилетки при наличии достаточной сообразительности вполне бы хватило.

Один из очень немногих, человек «ненормальный» оказался по воле судьбы в самом обыкновенном, реально существующем мире, мире, базирующемся весьма привольно, устойчиво лишь на нескольких примитивнейших китах-аксиомах, вроде: «Где бы ни работать — лишь бы не работать… Ответственности никакой — и денежная… Превыше всего — душевное спокойствие…»

И тогда, и впоследствии, когда жизнь его представляла собой, по сути, лишь добычу куска хлеба, борьбу за выживание — ему казалось до невозможности отвратным самой сущности своей отдаваться сполна этим очевиднейшим для окружающих аксиомам. Отдаваться всецело, уподобляясь послушной белке, бездумно несущейся изо дня день по ускользающему колесному кругу к неизбежному концу.

И судьба заботливо шла навстречу. Возложив конкретную роль в этом Мире, она всегда предоставляла возможность обходиться малыми силами, уводя своевременно от суетной мишуры и рутины, позволяя наблюдать глубоко и вдумчиво этот удивительный Мир как бы со стороны.

Но вначале было Начало, то невольное, возвышенное, непередаваемое словами первичное чувство. Как духовный первичный толчок, как живительный солнечный лучик после долгой и сонной зимы.

* * *

То, что было потом, было медлительно и долго. Об этом еще будет немало и по порядку.

Но сейчас необходимо порядок нарушить, и поэтому снова так нужна она, наша мысленная машина времени. Мы ею не раз уже вос-пользовались, то возвращаясь в полузабытые детские годы, то вдруг совершив десятилетний скачок из мира юношеских розовых грез в поджидавший терпеливо с ехидной усмешечкой существующий мир повседневных рутинных реалий… Нажмем снова невесомую клавишу на отметке 2012-год, предоставим возможность главному герою ясно высказать то, что «услышал» за эти мгновенно промелькнувшие годы. Высказать, а затем возвратиться назад, пройти эти годы как бы заново — пройти и взглянуть по иному, с высоты «услышанных» явственно законов.

4 Чудеса первого и второго рода

«… ведь мне частенько приходилось наблюдать, что если самому благодетелю и не вредит благодеяние, то для того, кому она оказана, подобная милость бывает гибельной».

ОНОРЕ де БАЛЬЗАК «Гобсек»

Почему же миллионы «не слышат»?

Обобщим по-простому всех — потому что нужны чудеса. Другими словами, нужны такие явления, которые не укладываются строго в известные законы науки, законы материального Мира. Те же, что нам предлагаются в качестве таковых, по крайней мере, весьма сомнительны, и даже такое знаменитое ежегодное древнее чудо как схождение Благодатного огня также при желании можно с легкостью подвергнуть сомнениям. Ведь главное действующее лицо православный митрополит почему-то один заходит в отдельную комнату, какое-то время находится там в полном одиночестве, и определяющий момент-вспышку никто из присутствующих не видит. Вот если бы туда свидетелей, да научной аппаратуры нашпиговать под завязку, да засечь аккуратно на пленочку — вот тогда и ученым пришлось бы поверить, коль уж обеспечена на все сто процентов «научная корректность эксперимента».

Или вот, совсем тривиальную вообразим ситуацию. Возжелал, положим, вознес к небесам руки, попросил слезно Всевышнего — и принимайте дары, товарищ любезный, пользуйтесь на здоровье… Вот тогда и поверить было бы совсем запросто, такие чудеса понятны и ученому люду, и каждому рядовому обывателю.

Но ведь суть дела не в этом.

Мир сей устроен так, что чудеса сказочные в нем совершенно и не нужны, как правило. Если они и происходят, то лишь изредка, на небольшом пространстве, в короткий промежуток времени и для очень немногих. Именно, именно так, чтобы остальным было трудно поверить. Как это случилось, например, две тысячи лет назад. Случилось в тот подходящий с точки зрения Высших сил момент, когда человечество уже достаточно продвинулось от первобытно-дикого состояния к чему-то осязаемо цивилизованному: письменность, искусство, наука в зачаточном состоянии, литература… С точки зрения сил Высших, наконец, пришло время, когда было с чем работать, и стало необходимым задать истинный первотолчок человечеству в нужном направлении. Конечно же, для убедительности полной в этот уникальный момент истории чудеса были необходимы, и о них мы хорошо знаем. Но и они происходили столь короткое время и на столь ограниченном пространстве, что даже в те давние времена подвергались сомнению многими… Что уж тогда говорить по происшествии двух тысячелетий.

Ну а к чему же чудеса сказочные во времена обычные?

Давайте лишь попытаемся предположить всерьез, что и вправду вопросы насущные можно было бы разрешить, например, лишь «возжелав и попросив слезно…» Вот бы тот час возникли ералаш, кутерь-ма, неразбериха, перекрестное свинство взаимных желаний! Да, да, именно ералаш, кутерьма, неразбериха да еще покруче неизмеримо, чем в упомянутом выше случае реальной уэллссовской машины времени… А прибавьте сюда еще и неизбежные вариации на тему пушкинской ненасытной старухи из его известной сказки о рыбаке и золотой рыбке… И это только главные из видимых причин, в свое время и о других упо-мянем.

Ну чего, зададимся вопросом, может пожелать первым делом рядовой обыватель, из коих, глянем правде в глаза, и состоят почти во всей громаде своей человеческие миллиарды? Правильно, гадать здесь совершенно не нужно. Первым делом деньжат побольше, или чего-то такого, что можно купить за деньги, детализация тут не существенна. Но ведь был, был у меня один очень хороший знакомый, у которого многие годы лелеялась неосуществимая по его жизненным реалиям, «голубая» мечта… И… и она вдруг исполнилась! — случился, случился внезапной удачи зигзаг, выиграл приятель как в сказке мечту свою, авто желанное… А через месяц, когда и отпраздновать толком не успели, укатили голубую мечту материализовавшуюся прямо от подъезда домашнего. То есть — то есть снова грянул внезапный зигзаг, но уже со знаком минус… И почти сразу же в покрышку доверху грянули обратные «прелести»: инфаркты-инсульты, больничная койка, хирургический нож — и прямиком из больницы на кладбище.

Резюме. Привалило счастье, называется.

А сколько случаев вот такого внезапного счастья случилось в так называемые «лихие» 90-е! Вот жил и жил себе человечек до поры до времени при «развитом социализме», воровал у государства по-скромному, одним словом, жил-поживал и особо не бедствовал. Как вдруг случилось нежданное чудо. Объявили вдруг с верхов самых высоких разворот на сто восемьдесят, мол, тупик обнаружился, неосуществимость всеобщей «заветной мечты»… И понеслась сейчас же крейсерским ходом реставрация того, что столько лет за бугром «загнивало»… Раздолье полнейшее народу «при доступе»! — ООО, кооперативчики, банки, «прихватизация», повалило как с неба конвейером-валом холявное счастье… Бабло немеряное, лимузины, дворцы, смирновская водочка… и тот час по ходу обратная сторона медали ровно в тех же масштабах: бандюки-разборки, каленый утюг, рэкет на уши, крутой спуск с заветной денежной горки… И тот же кусочек два на три в итоге.

То же и в политике, причем начиная с самого высокого ранга. Жил, положим, в одной из бывших советских республик сын известного деятеля культуры, генерал-фельдмаршала по своему положению в элитных кругах. Деньжат наряду с привилегиями по тем временам выше крыши имелось, такие уж тогда были порядки. С точки зрения рядового обывателя такому баловню судьбы разве птичьего молока не хватало, и даже никаких коммунизмов ему не требовалось. И вот грянула перестройка, демократизация, митинги… Выясняется: ан нет, не хватает чего-то и даже очень… Чего? — да все того же, по сути… Его, заветного, всенародного счастья.

Немедленно в бой, и услышал народ, что хотелось услышать. Горячо услышал, умно и красиво… И вот уже на вершине триумфа сияет, принимает поздравления от планеты всей первый президент нового независимого государства.

А через годик всего…

Оставим в покое деяния и поступки, на это есть временной исторический суд. Здесь нет места ни йоты суду и ехидству, здесь просто ярче, контрастнее видно. Смотрим. Вот он триумф небывалый, вершина и… И отсюда по существу самому вытекает вопрос: а пожелал бы человек себе такого триумфа, знай он итоги заранее?

Вот только об этом и речь сейчас. Сейчас нам важен именно этот итог, как и то, что подобных жизненных историй, пусть себе и масштабом поменьше в те годы случилось великое множество.

Так что прав, железно прав, умудренный вековым опытом бальзаковский скряга неисправимый Гобсек. Внезапное благодеяние с боку частенько такой стороной оборачивается, что и врагу не пожелаешь кровному, знай ее с тыла заранее.

Шутить здесь не стоит, и кому это не знать, как не силам Высшим. Потому и предпочитают они не вмешиваться в дела мирские грубо, навязчиво, то есть с чудесами понятными всем. С чудесами такими, которые по предложению главного героя романа можно обозначить как чудеса первого рода. Легких, не замечаемых в суете повседневности, направляющих, организующих толчков обычно вполне достаточно Высшим силам.

Но ведь и в нашем привычном материальном Мире можно предположить чудеса рода другого. Чудеса не очевидные, «сказочные», но и чудеса также, чудеса в самом полном смысле этого слова. Вот захоти ты, к примеру, выбросить монетку двадцать раз к ряду одной стороной, и насмешишь сразу всех непременно:

— Да ты, парень, видно в чудеса веришь!

Но посмотри, посмотри же внимательно, и откроется явственно, как сплошь и рядом до невероятности сказочной выпадает монетка только одной стороной… И посему, посему существует и движется Мир.

Глава третья Издалека самого-самого

— Эге, опять двадцать пять! — воскликнут на это с усмешкой высокой непобедимой бывалые материалисты-скептики. — Плавали-знаем, никак снова очередная эзотерия. Так ведь все равно не докажете!.. Как говорится, выше мягкого места не прыгнешь, а в рамках этого… Кто на что горазд, и на любые фантазии — и кармы тебе, и чакры, и духовные смотрители.

Однако Игнат Горанский, главный герой моего романа и сам бывал когда-то по жизни вполне убежденным материалистом-скептиком. Уж кто-то, а он-то, конечно, не мог бы засомневаться, «лишь душой чувствуя», засомневаться без чего-то конкретного, осязаемого, «математического»…

И вот вначале было Начало, а затем на протяжении последующих многих лет к его величайшему изумлению стала постепенно раскрываться всеобщая картина, картина строгая, именно на базе имеющихся научных знаний и даже математическая, выстраиваясь в очевидную, не вызывающую у него никаких сомнений, систему.

Вот об этом и пойдет речь далее. И потому цель данной главы вовсе не в построении каких-либо новых эзотерических вариаций. Цель данной главы проследить, начиная с максимально доступного нам уровня, направляющее действие единой организующей силы в Материальном мире, той единой организующей силы, вследствие которой переходные моменты развития происходят не по известным законам слепой теории вероятности, а в осязаемом русле некоего основополагающего замысла.

Проще говоря, цель этой главы обозначить этот основополагающий замысел, а также по возможности выделить ключевые этапные переходы. То есть, подчеркнуть, где это заметно: вот, смотрим, в этом случае монетка просто обязана выпадать обеими сторонами и примерно поровну, а выпадает почему-то только одной! Причем количество здесь явно переходит в уже совершенно иное, сказочное, «чудесное» качество — и как раз с точки зрения той самой слепой теории вероятности.

Вряд ли есть что-то особенно новое в том, что изложено ниже. Но ведь это труд и не научный, а литературный, здесь тоже свои каноны имеются, уважения требуют. Согласно канонам этим в романе должна быть последовательность и ясность в отношении главных действующих лиц, тем паче, если это касается вопросов «сокровенных». Иначе — иначе как объяснить перелом? — в особенности, если речь идет не о какой-то полуграмотной старушке из деревеньки глухой, а о дипломированном физике-теоретике, рассекавшем вполне успешно эйнштейновскую теорию относительности вкупе с римановой геометрией и тензорным анализом.

Наивно также надеяться и переубедить кого-то. И хотя бы потому, что непробиваемая твердолобость уж очень распространенная черта среди шестимиллиардных громадин людского племени. Да ты и впрямь, положим, хоть на глазах материализуй в огнях-искрах что-нибудь сказочное, а найдется обязательно тот, кто сразу воскликнет и будет, будет твердить без конца с непробиваемой смердяковской усмешечкой:

— А вот все равно и не верю! И вот такое я…..

Но ведь цель и не в убеждении. Цель — обобщить максимально возможно мысли, опыт и знания за тысячелетия, чтобы выстроив четкую линию, двигаться дальше. Двигаться последовательно дальше по изгибам судеб действующих лиц и событий, и потому именно — потому-то и так необходимо ввязаться в это до невозможности мутное дело.

Итак, положим вновь руку на волшебный рычаг-клавишу нашей мысленной машины времени… Отбросим любые границы в пространстве и времени… Начнем издалека самого-самого… С того, что было до Большого взрыва.

1 До Большого взрыва

Вообразите себе алмазный куб с гранью в один километр.

Раз в тысячу лет прилетает ворон и трет клювом о куб.

За какое время ворон сотрет куб в порошок?

Но время это… время это — лишь мгновение в бесконечности.

ИЗ СОВЕТСКОГО ДЕТСКО-ЮНОШЕСКОГО НАУЧНО-ПОПУЛЯРНОГО ЖУРНАЛА «КВАНТ».

Итак, по современным научным данным Вселенная возникла около четырнадцати миллиардов лет назад в результате так называемого Большого взрыва.

Что было прежде?

Фантазировать нет смысла, попробуем лишь взглянуть на проблему предельно вообще и с позиции всевозможных диалектических материализмов. Они говорят нам, что Вселенная существует независимо от нас и лишь в рамках неких научно-познаваемых законов, законов физики. Они говорят нам также, что Вселенная вечна во времени. То есть, нет ни начала ни конца — а отсюда уже однозначно следует, что до Большого взрыва хоть Что-то да было. Логично предположить тогда, что само существование Вселенной есть бесконечная череда периодов относительной стабильности и новых переворотных катаклизмов вроде того же Большого взрыва. А наша теперешняя относительная стабильность самая рядовая и обычная в бесконечной череде подобных — тех, что были, и тех, что еще будут.

Иначе и нельзя предполагать, коль априори Вселенной управляют только законы физики, ведь сами по себе они совершенно не в состоянии ничего особо выделить! Для них совершенно равнозначны любые времена и пространства, следовательно, и все Миры для них равнозначны совершенно. Как и бывшие, так и те, что еще только будут.

Далее.

Согласно этим же известным законам ни один из прежних Миров не может ни возникнуть из ничего, ни раствориться бесследно. Кануть вдруг в пустоту абсолютную, и на абсолютно пустом месте возникнуть. Следовательно, что-то обязательно должно оставаться. Оставаться что-то должно, но отнюдь не обязательно только нужное и полезное в дальнейшем! Ведь и подчистить за собой идеально законы физики никак не в состоянии самостоятельно, слишком уж слепы и неуклюжи они сами по себе.

Возьмем для примера самих себя, «стандартный» человеческий организм. Что будет, если мы предоставим его самому себе, то есть, по сути, отдадим его природе во власть, иначе во власть одних законов физики-химии?.. Отбросим элементарный уход, оздоровительный спорт, медицину и т. д.?

Правильно, преждевременное старение или даже смерть.

Иными словами, законы физики сами по себе ведут лишь к ускоренному разрушению нашего организма. Но восстановить его вновь, поддерживать на одном уровне здоровья и сил, а уж тем более «оживить» они никак не в состоянии.

Другое дело, что помимо этих законов существует и некий Высший закон, закон совершенно другого рода, и вследствие этого закона наш организм запрограммирован на смерть. Запрограммирован на смерть, чтобы согласно этой же программе возродиться вновь… Возродиться вновь в некоей иной ипостаси.

Вот вам Вселенная в миниатюре.

Если бы в ней действовали лишь одни законы физики-химии, она бы просто разрушилась и пребывала в хаосе. И бесконечность (а вечность это бесконечность та самая, но во времени) здесь не спасает никак.

Ведь бесконечность — ужасная штука.

Тысяча, миллион, миллиард да и какая угодно, пусть даже самая невообразимая цифра — лишь «мгновение в бесконечности»… Возьмите в детском примерчике из «Кванта» не тысячу лет для ворона, а любую сколь угодно большую цифру, даже такую, у которой и названия-то нет — и все равно вы получите то самое мгновение в бесконечности… Умножьте хоть атом, ветерка дуновение, энергию мысли на ее величество бесконечность и неизбежно получите снова ее, ту же самую бесконечность…

Возьмите хоть кроху «ненужного, лишнего» из каждого прежнего Мира, умножьте на бесконечное число повторений — и результат получаем единственный. За бесконечное количество повторений «ненужное, лишнее» просто обязано разрастись до катастрофических размеров и подобно авгиевым конюшням безнадежно засорить Мироздание, уничтожив тем самым всякое подобие порядка.

Но! — помимо законов физических существует некий Высший закон, программа та самая, что подобно мифическому Гераклу постоянно подчищает Мироздание, направляя физические процессы в нужное русло.

А если предположить, что это получается «само собой», то кто же тогда заложил в существование Вселенной обязательный алгоритм самоподчистки?

Отметив это на максимально доступном нам уровне, сделаем шаг ступенькою ниже.

2 Невольная аналогия

«И вот надо представить, что закономерное развитие этого простейшего плазменного облака, наполненного равновесным излучением, привело к той невероятно богатой картине Вселенной, которую мы сейчас наблюдаем. Огромное разнообразие звезд, включая сюда и нейтронные звезды, планеты, кометы, живую материю с ее невероятной сложностью и много еще такого, о чем мы сейчас не имеем даже понятия, — все в конце концов развилось из этого примитивного плазменного облака. Невольно напрашивается аналогия с каким-то гигантским геном, в котором была закодирована вся будущая, невероятно сложная история материи во Вселенной…»

И.С. Шкловский. «ЧЕЛОВЕК. ВСЕЛЕННАЯ. РАЗУМ»

В данной цитате под простейшим плазменным облаком подразумевается то, что возникло сразу же после Большого взрыва.

И как это глубоко символично: в коротеньком абзаце слово «невероятно» употреблено целых три раза!

И когда?

Цитата приведена по изданию 1976-года, когда весь публично издающийся в советской стране творческий и ученый люд просто обязан был быть поголовным материалистом. Когда даже в полслова нельзя было об Этом.

И кем сказано?

Нашим выдающимся ученым-астрономом в издании хоть и научно-популярном, но вполне серьезном, в котором каждая строчка построена на строго научной основе: «Меньше всего нам хотелось бы повторять эти наивные, большей частью банальные и нередко смешные повествования», — так красноречиво, например, выражается автор об «основной массе фантастической и полуфантастической» литературы.

Научный, строго научный подход на базе имеющихся на то время фактических данных четко прослеживается в каждой строчке.

И вдруг вот такой абзац.

Создается впечатление, что наш выдающийся ученый только на мгновение отрешился от противоречивого нагромождения научных теорий, концепций и фактов и просто глянул на проблему предельно вообще. И — лишь «чувство безмерного удивления» в итоге, причем совершенно с другого конца.

И это понятно. Ведь ген, по сути, это и есть кодировка, программа, в которой заложено будущее развитие организма в целом, Вселенной в данном случае.

Кто заложил эту программу, и какова ее цель?

Те же вопросы встают, но ступенькою ниже.

3 Изворот наизнанку

«Создается такое впечатление, будто вся Вселенная работала на нас…»

СЛУЧАЙНО УСЛЫШАННАЯ В ФРАЗА В УЧЕНОЙ ДИСКУССИИ

Подчеркнем еще раз.

Всевозможные диалектические материализмы утверждают однозначно, что абсолютно все в этом Мире есть естественный продукт физико-химических процессов и реакций. Все, все абсолютно! — даже жизнь, разум, наши душевные переживания, эмоции и чувства… Так утверждают однозначно всевозможные диалектические материализмы, но ведь, по сути, то же самое стремится доказать и серьезная наука.

Отсюда так легко понять, почему популярнейшая с незапамятных времен идея о множественности обитаемых миров во Вселенной возведена и поныне почти в аксиому. Возведена до такой степени, что говорить нынче в противовес о нашей уникальности даже неприлично и боязно. В самом деле, коль абсолютно все в этом Мире определяется исключительно законами физики-химии, а законы эти во всем пространстве одинаковы — то чем, чем же мы лучше других?

Да, да, тут не поспоришь, с точки зрения всевозможных диалектических материализмов во Вселенной просто обязано быть множество обитаемых миров. Именно, именно так, и не иначе! Ведь родная наша Земля есть рядовая планета в материнских лучах обычного солнца, рядового желтого карлика на пустынных задворках рядовой спиральной галактики. Аналогичного класса планетных систем должно быть миллиарды… И галактик аналогичных во Вселенной имеются тоже миллиарды… Словом, миллиарды миллиардов точно такого и законы одни и те — откуда же тогда взяться уникальности? Ну чем, чем мы лучше других с точки зрения лишь этих слепо орудующих, неуклюжих законов физики-химии?

Да и психология здесь слишком важна. Грустно, обидно уж очень оказаться безнадежно одинокими на этих невообразимых просторах. Давят, давят с неотразимой силой эти невообразимые просторы, давят с времен незапамятных. Вот, например, еще эпикуреец античный Митродор утверждает категорически: «считать Землю единственным населенным миром в беспредельном пространстве было бы такой же вопиющей нелепостью, как утверждать, что на громадном засеянном поле мог бы вырасти только один пшеничный колос». А вот точно такое же по сути своей утверждение, но уже тысячелетиями позже, и автор его наш гениальный основатель астронавтики К. Э. Циолковский: «Вероятно ли, чтобы Европа была населена, а другая часть света нет? Может ли быть один остров с жителями, а другие — без них..?»

И какие времена ни возьми, чьи ни посмотри высказывания, а почти поголовная уверенность в множественности обитаемых миров на просторах Вселенной зиждется только на этом, единственном. Мол, «невозможно и даже страшно представить, что среди миллиардов бесчисленных схожих планетных систем не найдется хотя бы одной-единственной…» — а далее следуют все новые и новые, поражающие своей убедительностью в литературном плане сравнения.

Ну а кроме литературы-то что?

Да ничего. То есть на лицо в аргументах одна лишь слепая в рамках законов физики-химии голая теория вероятности.

А если без литературы и психологии? С точки зрения только объективных научных данных взглянуть?

Первое.

Мы знаем, что родная планета Земля есть всего лишь песчинка неизмеримая в масштабах Вселенной, но песчинка эта! — песчинка эта уже довольно заметна. Благодаря телевидению, ее электромагнитное излучение в диапазоне радиоволн вполне сравнимо по интенсивности с излучением солнечным, соизмеримо по интенсивности с излучением своей звезды! А это напрямик означает, что по своей заметности извне мы уже вышли на звездный уровень, мы видны своей «искусственностью» даже для цивилизаций уровня нашей на многие миллионы световых лет. Но ведь согласно аксиомам о «множественности» — во Вселенной должны неизбежно присутствовать и куда более развитые цивилизации, а это значит и куда более «заметные»! Заметные даже для нас, причем на невообразимых расстояниях — и что же?

2012-год за окном, и уникальный телескоп «Хаббл» по-прежнему на орбите, посылая удивительные наблюдения…. Теперь мы можем достаточно зорко просматривать миллионы световых лет в округе в поиске разумных следов, мы уже сейчас в состоянии очень далеко обнаружить «искусственные» следы эти, даже если технический уровень развития цивилизации не столь сильно превышает наш… Но.

Второе.

Мощные радиотелескопы не один десяток лет прослушивают громадные пространства с надеждой уловить хоть что-нибудь мало-мальски не фоновое… Но.

Итак, мы теперь просматриваем и прослушиваем столько миллиардов звездных систем вокруг, что становится совершенно непонятно уже с диаметрально противоположной стороны. Ведь аргумент-то единственный в пользу «множественности миров обитаеиых» нынче ломом обратно срабатывает, бьет уже так напрямую, что хочется подчас просто воскликнуть в сердцах:

— Ау, родная! Теория вероятности, где ты?

Вдруг становится налицо своеобразный изворот наизнанку этой самой теории вероятности, она словно саму себя за хвост хватает — столько миллиардов уже скушала, а результата все нет! Ну и сколько, сколько же этих самых миллиардов тебе еще нужно?

Третье.

И как раз в связи с этим, как в насмешку, приходит новый удивительный факт от «Хаббла». Оказывается, все эти видимые миллиарды миллиардов лишь малая часть от того, что есть во Вселенной. Еще более гигантскими массивными сумрачными грудами встают непонятно зачем какие-то Темные силы и Темная материя. Вот вам еще миллиарды миллиардов вдобавок и в куда большем количестве! — да только почему-то особого желания искать там цивилизации не возникает…

И снова появляются робко, но крепнут все более предположения иные. Предположения иные и, опять же, с другого конца.

А может, эти миллиарды миллиардов здесь, как раз, и не корень? Может, Мир этот основан не на одних лишь материализмах грубых? На материализмах всевозможных основан вкупе со своими неуклюжими законами физики-химии плюс слепая монетка на разную сторону? Может, монетка отнюдь не слепая, может, и здесь проявляется явственно именно Он — Он, тот самый единый организующий замысел, и в рамках этого замысла именно «вся Вселенная работала на нас?»

Работала, создав на нашей планете и на множество световых лет вокруг уникальнейшие условия — условия эти даже невозможно перечислить! Это и тихая гавань на краешке тихой галактики, и нужное расстояние Земли от Солнца, и нужный наклон земной оси, и наличие Луны, наличие и спасительного пояса астероидов, и еще, и еще…

И снова встают на дыбы вероятности. Под силу ли им в одиночку собрать в единственном месте столько необходимого, спасительного, нужного?

И снова навстречу глядится вопрос: а может эти видимые и «темные» миллиарды миллиардов — есть хоть и необходимое для осуществления Единого замысла, но всего лишь нечто второстепенное, побочное, шлаковое?

* * *

В связи с этим трудно удержаться и не полетать еще хоть немного на необъятных просторах пространства-времени.

Вначале отметим, что по логике всевозможных диалектических мате-риализмов и на предыдущих стадиях развития Вселенной (до Большого взрыва) должна была возникать жизнь. Коль априори действуют лишь одни законы физики-химии, то наша теперешняя стадия ничем особым выделяется. Попросту говоря, на нашей стадии жизнь возникла, ну а почему на других — нет?.. Соответственно, должен был возникать и разум… Разум, возможности которого «безграничны».

В самом-то деле, мы и теперь уже кое-что можем, а дай-ка нам еще пару миллиончиков лет развития! — дух захватывает, а если, положим, миллиарды взять?

И вот, предположим, за эти миллиарды лет развития возникает некая сверхцивилизация с невообразимыми возможностями, способная даже пре-одолеть свой катастрофический катаклизм — преодолеть и перейти благополучно в следующую спокойную стадию развития… Пусть такая невообразимая сверхцивилизация возникает всего лишь раз в сто, тысячу, миллион, миллиард повторений… Здесь, опять же, любая цифра подходит, вспоминаем детский примерчик из «Кванта»… Все равно! — все равно ведь «лишь мгновение в бесконечности».

Итак, сколько бы имелось во Вселенной таких сверхцивилизаций сейчас?

Правильно. Бесконечно много.

Где они?

И если для них смысл прятаться, к примеру, от нас землян?.. Мы же от муравьев вовсе не прячемся.

Впрочем, ведь и нашей родной Вселенной уже порядка четырнадцати миллиардов лет. Звезды зажигались, превращались в пыль, возгорались из этой пыли вновь — за четырнадцать миллиардов лет сменилось не одно поколение звезд. По всей логике слепых законов-случайностей на вселенских просторах уже должна была возникнуть жизнь, развиться впоследствии в разум. По всей логике слепых законов-случайностей на вселенских просторах уже должно присутствовать множество куда более высокоразвитых цивилизаций, чем наша. И хорошо заметных — даже для нас… Но.

* * *

И снова в шутку, а может и не совсем.

Лишние хлопоты — они ведь никому не нужны. Ни нам, ни уж тем более силам Высшим. Об этом было немало говорено и прежде, касательно, например, реальной уэллсовской машины времени или же чудес тех самых сказочных… Так посмотрите, приглядитесь внимательней: ведь и с нашим-то, так называемым «разумом» уже и сейчас хлопот выше крыши высвечивается, одни только все новые и новые ядерные программы чего стоят… И чем далее в лес, тем больше дровишек тут высвечивается — в общем, не хватало мороки «разум» этот еще и по всей Вселенной разбрасывать.

Создать, породить, выпустить дитя свое в Мир — это ведь еще и не все… Надо еще и позаботиться.

А тут сверхновые в космическом пространстве на каждом шагу взры-ваются, испепеляя невинные звездные системы вокруг, и это только цветочки маленькие. Есть! — есть еще и ягодки, причем самые обычные на вселенских просторах вне нашей укромной солнечной гавани. Это и взрывающиеся ядра галактик, и гигантские черные дыры, бездушные космические монстры-квазары, сжигающие заживо, засасывающие по ходу в себя с кровожадной жестокостью целые миллиарды звездных миров…

3 Промашка цензуры

Взглянем сейчас и на само возникновение жизни на нашей планете. Как из не живого возникло живое? — здесь так же! — так же явственно видятся «корни иные»…

Ведь мы уже практически все знаем. Проиммитировали, разложили на белки-ферменты, аминокислоты, расплели на ДНК-нитки, расшифровали геномы… А воз он где… и ныне там?

Нет!

Он как был, так и есть — совсем в другом месте.

И снова глубоко символичной представляется еще одна строчка из того же научно-популярного издания, автором которого является наш выдающийся ученый-астроном. Вот эта строчка, приведенная для ясности в контексте целого абзаца:

«Как произошел качественный скачок от неживого к живому, гипотеза А. И. Опарина совершенно не объясняет. Только привлечение основных представлений современной молекулярной биологии, а также кибернетики, может помочь решению этой важнейшей, основной проблемы. Впрочем, пока не ясно, есть ли такое решение вообще».

«Впрочем, пока не ясно, если такое решение вообще…»

Опять же, каким диковинным диссонансом для убежденного материалиста прозвучала тогда эта маленькая строчка в достаточно серьезном издании, где во главу угла поставлен чисто научный материалистический подход. Опять же, в советские времена в советском издательстве, когда даже в полслова нельзя было об Этом… И куда, куда смотрела цензура?

Прошло уже более тридцати лет. Наука добралась практически до «голой» неживой ДНК. Кажись, самое малое осталось: запустить механизм, зажечь искру, проиммитировать первый тот самый… Но:

«Мы не видим пути от первичного бульона до естественного отбора. Можно прийти к выводу, что происхождение жизни — чудо, но это свидетельствует лишь о нашем незнании».

Что ж, согласимся с одним из первооткрывателей структуры ДНК Ф. Криком. Одно лишь спасает — и теперь, и во все времена: это, мол, только пока! — только пока кажется до черноты темным…

Но ведь в том-то и дело, что сейчас и не столько темно, сколько светло до изумления.

* * *

В загадке происхождения жизни содержится весьма весомая добавка к высказанному выше гипотетическому утверждению о нашей уникальности во Вселенной.

Оставим теперь всевозможные соображения и научные дискуссии на этот счет, зафиксируем лишь следующий очевиднейший факт. Однажды или нет, но жизнь возникла. Возникла на планете Земля, на нашей родной планете. А это значит, что у нас есть великолепная возможность отметить одно ее важнейшее свойство — это феноменальная, практически не знающая границ, приспособляемость жизни к внешним условиям.

В самом деле, бактерии и вирусы могут благополучно здравствовать в самых невероятных условиях. Следы их находят во льдах и пустынях, в огнедышащих жерлах вулканов, в атомных реакторах, в убийственной сернокислой среде, и даже в космическом пространстве на корпусах орбитальных станций недавно вдруг обнаружили плесень. Отсюда следует важнейший вывод: жизни главное именно «возникнуть», а уж приспособиться она в состоянии практически к любым условиям. Так, даже в нашей родной Солнечной системе имеется достаточно чуть ли не райских местечек для существования многих земных простейших форм. Это и Марс, и Венера, и некоторые спутники планет-гигантов… Но.

А ведь еще совсем недавно мы на полном серьезе фантазировали о возможных контактах с братьями по разуму даже на соседних планетах. С развитием космонавтики надежды наши постепенно пошли по нисходящей, а последние успешные колесоходные марсианские эпопеи и вовсе свели эти надежды к нулю. Как и наша соседка Луна, Марс всего лишь огромный пыльный булыжник в окружающем его безжизненном пространстве. Даже на Марсе жизни нет и в простейших формах.

Да и не было никогда.

Ведь на Земле жизнь переживала не раз катастрофические планетные катаклизмы, получая лишь необходимый для прогрессивного развития. Сорви сейчас, предположим, с планеты нашей почти всю атмосферу — разве простейшие не выживут? — приспособляемость земной формы жизни настолько высока, что даже трудно вообразить космический катаклизм, который бы уничтожил ее подчистую. Вообразить такой космический катаклизм, вероятность которого не исчезающе мала.

Еще раз важнейший вывод из предыдущих рассуждений — жизни главное возникнуть, а уж позаботиться о себе она в состоянии превосходно. Здесь! — здесь самый корень, а не в миллиардах миллиардов.

5 Биологическое дифференцирование

Наконец, мы подошли к завершающему звену нашей мысленной цепи, выстраиваемой последовательно в единую четкую линию. К звену не менее сложному, но и наиболее красноречивому с точки зрения прощупываемой на протяжении последней главы некоей основополагающей направленности.

Речь идет об эволюции жизненных форм на Земле. Ведь в данном случае именно однонаправленность эту никто и не оспаривает, даже самые убежденные материалисты. Никто не оспаривает ярко выраженную направленность эволюционного процесса именно в прогрессивном направлении: от низших форм к высшим, от некоей первичной загадочной «про ДНК» к человеку разумному, «венцу творения», homo sapiens.

Это один из фундаментальных законов науки биологии.

Почему?

Почему здесь монетка только на одну сторону?

* * *

Опять же, чтобы не забрести ненароком в непролазные дебри всевозможных научных теорий и концепций попытаемся взглянуть на проблему предельно вообще.

И отметим сразу следующую аналогию с проблемой изначальной, с проблемой самого существования этого Мира. На сегодняшний день само существование этого Мира представляет собой совершенно непостижимое Чудо с точки зрения известных фундаментальных материалистических законов. Его возникновение можно очень грубо представить как некий принципиально неуловимый разовый акт, но ведь то же самое можно сегодня сказать и о возникновении жизни на нашей планете. Когда-то миллиарды лет назад каким-то неуловимым образом из неживого появилось нечто принципиально иное — появилось раз и навсегда, словно легкою павшею искрой зажглось. Это был именно разовый акт, иначе почти невозможно объяснить исключительно двадцать с небольшим аминокислот в строении белков, а также их исключительно левую симметрию. Кроме того, неуловимость и разовость хорошо прослеживается и в дальнейшем, прослеживается строго на каждом из основных, наиболее заметных этапов эволюционного развития.

Впрочем, на принципиальной неуловимости и зиждется сей странный Мир.

Мы не в состоянии уловить (измерить) даже любой конкретный момент времени с абсолютной точностью, как и любую другую величину. Повышая неограниченно чувствительность измерительных приборов, мы можем приближаться к истинному значению лишь асимптотически, то есть все ближе и ближе, прибавляя все новые десятичные знаки после запятой, но… Оно есть, оно существует, существует бесспорно это истинное значение, а «уловить», измерить с абсолютной точностью — невозможно. Мы это не сможем сделать никогда.

На каждом шагу в этом Мире мы наблюдаем переход количественных изменений в качественные, на этом основан один самых общих законов философии. Где та единственная поворотная точка пересечения, где просто количество вдруг становится чем-то иным, иным принципиально? Она есть, она всегда существует эта мистическая точка, это бесспорно… А вот уловить ее строго, указать, измерить с идеальной точностью — невозможно. Мы это не сможем сделать никогда.

Примеры схожие можно продолжить до бесконечности. Принципиальная неуловимость — есть изначальное и неотъемлемое свойство этого Мира.

Но ведь конкретика полная и в науке не всегда обязательна. Так, например, мы в математике не в состоянии конкретно уловить (выделить) даже одну-единственную «бесконечно малую», тем не менее, говорим в самом начале дифференцирования: «Выделим и т. д…», — предполагая, что она, все-таки, есть… Говорим совершенно абстрактно, а в результате! — в результате имеем один из столпов краеугольных высшей математики, имеем универсальное и столь плодотворное в конкретных практических приложениях дифференциальное исчисление.

Вот и попытаемся произвести сейчас своеобразное биологическое дифференцирование, не пытаясь уловить неуловимое. То первичное, и то, что теперь неузнаваемо размыто за миллиарды лет дарвиновским естественным отбором.

Наша цель ведь не в этом.

Наша цель — выделить то общее, вследствие чего эволюция успешно продвигает сразу две намеченные цели. А именно: прогрессивное движение вперед и бесконечное многообразие биологического мира на планете.

Итак, этап первый:

1. Миллиарды лет назад на планете, в какой неуловимый момент каким-то удивительным образом возникло то, что сейчас мы назовем «про ДНК».

Структура ее была такова, что она могла освоить только двадцать две аминокислоты из всех имевшихся в окружающей среде и только с левой симметрией. Начался бурный процесс размножения этих первичных ростков жизни, а многочисленные мутации тут же ввели в действие дарвиновский естественный отбор — именно благодаря ему происходит дальнейшее поступательное накопление прогрессивных факторов выживания (так называемая «микроэволюция»). Происходит до некоего принципиально иного качественного подуровня.

Направляющая организующая сила зажгла искру жизни из неживой материи. Сделав необходимое дело, она некоторое время, словно только наблюдает пассивно за ходом эволюционного процесса со стороны.

И больше живое из не живого не возникает. Не возникает никогда за миллиарды последующих лет. Второй раз искра жизни на то, что осталось позади, на неживое — уже не падает никогда.

Почему за миллиарды и миллиарды лет вероятностный скачок произошел только однажды?

Итак, возникновение из неживого живого — первый организующий скачок. Далее:

2. Естественный отбор последовательно усовершенствует первичную «проДНК», подводя ее ко второму качественному подуровню. Наконец, опять же в некий неуловимый момент падает искра, происходит второй организующий скачок. А далее прежний сценарий: то, что осталось позади уже не интересует направляющую силу, оно за чертой, оно изменяется только в рамках естественного дарвиновского отбора, расщепляясь на множество подвидов. Но! — принципиальный скачок то, что осталось позади уже не совершает никогда.

Почему, если это процесс сугубо вероятностный?

3. Точно по такому же сценарию эволюционный процесс про-должался и в дальнейшем вплоть до homo sapiens. После второго скачка дарвиновский естественный отбор опять же расщепляет со временем принципиально новое на множество подвидов, подводя последовательно к третьему качественному скачку и… снова искра, и снова черта.

Позади этой черты что-то совершенствуется непринципиально в рам-ках микроэволюции, что-то вымирает, что-то даже регрессирует. Эти три известных фактора неузнаваемо размывают первый, второй и бесчисленные последующие подуровни-черты, неузнаваемо размывают и то, что остается позади каждой черты. Заметными в результате остаются только следующие, основные этапы: ДНК — клетка — многоклеточные — разум.

И снова изворот наизнанку, и снова бесчисленное количество раз слепая монетка лишь одной стороной.

А теперь о том, что на «наших глазах», для живого примера.

Когда-то порядка десяти миллионов лет назад из некоторого количества видов человекообразных приматов все тем же неуловимым до мистики образом выделился первичный гоминоид. Тот самый, первичный гоминоид, которому впоследствии было предназначено превратиться в человека разумного. Он отличался ничтожно мало от «исходного материала» — лишь на ту самую неуловимую искру, искру жизни, искру разума… Но этот первичный гоминоид двинулся неудержимо именно к разуму, а все оставшееся за порогом черты человекообразное или вымерло, или таковым и осталось…

Оставшееся за порогом черты человекообразное, несмотря на все его миллионолетние энгельсовские «труды» теперь всего лишь гориллы, шимпанзе, орангутаны, а мы… А мы, например, уже и космическое пространство штурмуем.

Искра! — загадочная до мистики искра жизни есть причина и движитель макроэволюции на планете Земля.

* * *

Ну и хватит об этом.

Мутновато получилось?

Но и обойтись никак нельзя было, ведь иначе как понять? В юные годы одно, а как под пятьдесят — так совсем с другого конца…

Впрочем, пятьдесят лет в этом смысле возраст вполне конкретный. Вот и Бродский, например, в своем поэтическом «Назидании» мудро советует:

…Яшайся лишь с теми,

которым под пятьдесят.

Мужик в этом возрасте знает достаточно о судьбе,

чтобы приписать за твой счет еще что-то себе;

То же самое — баба.

Итак.

В этой главе упомянуто только наиболее заметное, что позволило главному герою романа определить для себя: нет, не просто! — не все так просто в этом Мире, как это хотят нам представить всевозможные диалектические материализмы.

Что-то должно быть еще.

Что?

А вот как раз об этом речь и пойдет далее.

Глава четвертая Наша доступная старица

1 Пиявки в старице

Протяжных, извилистых стариц, этих стародавних памяток прежних неманских русел было полным-полно и в луговых окрестностях родного игнатова поселка. Так, одна из самых длинных и глубоких стариц начиналась сразу же в метрах ста за дворовым забором с луговой стороны, но в детстве Игнат бывал на ней лишь изредка. Да и какой интерес? Купаться и рыбачить было куда как сподручней на Немане, слишком уж заболоченными, заросшими далеко вширь камышом и аиром были ее берега.

Множество схожих стариц, но уже после реки Горыни было и в окрестностях той самой крохотной полесской деревушки, куда Игнат впоследствии приезжал в летний отпуск. Одна из них, тоже длинная и глубокая, словно по странному совпадению начиналась вблизи за домашним забором с луговой стороны, и, гуляя теплыми летними вечерами по безлюдным окрестностям, Игнат частенько прохаживался рядом.

Нешироким торцевым концом эта старица упиралась вплотную накрест в прямой песчаный проселок, пролегавший рядом. Здесь в по-луденный зной обычно приостанавливались напоить лошадей проезжие деревенские тележники, вследствие чего торцевой конец старицы был совершенно не таким, как у заболоченных донельзя, ее неманских сестричек. Он был совершенно сухой, песчаный, выезженный дочерна в земляные колесные колеи, со светло-серой полоской суглинка на краешке воды. Сюда на краешек прозрачного мелководья выплывали из темной глубины пиявки, и Игнат вскоре очень полюбил наблюдать за ними.

А ведь прежде он всегда и всячески избегал заболоченных мест на реке, куда мог ступить босиком и где мог зацепить ненароком одну из этих омерзительных кровососущих тварей. Но зацепить одно, а наблюдать из уютного уголка недоступно — совершенно другое: видимо, есть какое-то особое удовольствие наблюдать со стороны за всякого рода мерзостью, зная наверняка, что ей до тебя — ну никак не добраться…

Иногда их сразу не было, но и Игнат не спешил. Он тогда ожидал подолгу с нетерпеливым, пронзительным до жути любопытством. И они словно чувствовали, они появлялись в виду неизменно, проступая вдруг из темнеющих глубин медлительно извивающимися толстыми лентами, то вытягиваясь в плоскую полосчатую струнку, то сжимаясь упруго в гуттаперчевый черный комочек. И они не спешили. Они вообще не спешили никогда, скользя без усилий в тоненьком слое прибрежной воды, иногда зарываясь в болотистый ил, иногда приближаясь вплотную к самому берегу. Но за береговую кромку, за светлеющий тонкий суглинистый краешек старицы они не выползали никогда. Это был их крайняя черта, естественный предел обитания с ближней торцевой стороны.

Тихий летний вечер, первые тусклые звезды, бесконечный, вальяжно распахнутый небесный купол… Дымчатый туман над отдыхающими после знойного дня, задумчивыми луговыми просторами… Все это весьма способствует полетам мысли, и однажды вот в такой летний вечер мысль о фатальной жизненной ограниченности пиявки внезапно просто поразила Игната.

Береговой дерновый краешек, суглинистая влажная кромка… Привычные метры вперед, метры взад, метры жалкие в стороны… Граница — торец; границы — болотистые заросшие боковые берега… Вот и все, вот и весь ее жалкий предел, ей судьбой не дано одолеть даже километры длины до противоположного торцевого берега…

Ей должно бы казаться, что берега и старица это и есть весь существующий Мир, вся ее большая необъятная Вселенная… Но ведь дальше есть луг и поле, потом лес, огромные города, пустыни и льды… Земной шар и другие планеты, далекое Солнце и миллиарды световых лет космического пространства… Бесконечные по-своему и такие разные Миры, которые просто поразили бы пиявку, умей она рассуждать, своей непохожестью и странностью.

Но возможно, что в этом мы схожи, существуют иные Миры, недоступные нам, как километры в длину для убогой медлительной пиявки… Достигнем ли мы хоть когда-нибудь их невообразимо загадочных краешков?

Этот вопрос не ко времени, а посему поговорим сейчас лишь о том, что доступно.

О Мире привычном, в котором теперь обитаем, и о Мире другом, который лишь чувствуем, касаясь едва, как травянистого краешка суши убогая пиявка.

Но… в который идем неизбежно.

2 На едином фундаменте

Бывший материалист и главный герой романа Игнат Горанский убежден на сегодняшний день, что вся доступная нам хоть как-то Реальность состоит из двух принципиально различимых составляющих.

Духовной и Материальной.

Принципиально различимых, но имеющих некий единый основополагающий фундамент. Именно единый — это важнейшее, что дает нам шанс вести разговор всерьез, используя далее весьма эффективный ме-тод.

Метод, к слову, весьма эффективный и в науке.

Это метод аналогий.

И потому вначале окинем широким взглядом более привычную для нас составляющую Мир материальный. А после, находя общие точки соприкосновения, попробуем провести обобщающие аналогии.

* * *

Сия весьма непростая задача облегчается много тем, что и в более привычном материальном Мире мы длительное время наблюдали принципиально схожую ситуацию. Принципиально схожую, но в гораздо меньших масштабах. Мир материальный также длительное время разделялся наукой на две принципиально различимые составляющие, вещество и поле.

И действительно, на изначально предназначенном для нас уровне Мироздания (т. н. макроуровне) эти две составляющие многие годы выгля-дели совершенно разными. Миллионы лет макромир был наш единствен-ный Мир, единственная хоть как-то доступная нам необъятная старица. Миллионы лет мы забрасывали в нее лишь наши природные познавательные сети, мы вглядывались, слушали, трогали руками… Мы приближались к окраинам незаметно, настороженно, крупицей, шажочком за тысячи лет… И вдруг неожиданный взрыв! — молниеносный скачок.

Создав за коротенький срок НТР куда более совершенные познавательные сети, мы с замиранием сердца забросили их в далеко океан микромира. То, что обнаружилось там — ошеломило, захватывало… Оно ни во что не укладывалось привычное… Не укладывалось настолько, что даже ученые всерьез заговорили о со-вершенно иных там законах.

Даже назвали их особо, назвали законами квантовой механики, но… но не унимаясь при этом никак, пытаясь вновь и вновь отыскать соединительные нити в родном и привычном. В том, что видим и слышим, чувствуем с первых мгновений.

И… беспросвет.

И только снова проблемы, и снова тупик. И лишь одно остается, вздохнуть — ну не получается дело, хоть тресни! Нельзя, нельзя натянуть микромир на привычный наш смысл, и слава Всевышнему, что хоть нашлось уравнение.

Только как натянуть на привычный наш смысл то, что с нашим смыс-лом привычным и вообразить невозможно?

Еще в школе поразила одна простейшая задачка. По условию требовалось найти соотношение сил электромагнитых и сил гравитации в атоме водорода. Решается-то элементарно, а результат поражает. Десять в двадцать третьей степени! — попробуй-ка разместить в одну строчку столько нулей… Но ведь атом (не зря же Рэзерфорд назвал свою модель «планетарной») — это та же солнечная система в сопоставимых масштабах. Пусть это грубо, пусть атом «гораздо более пуст», сбросим для успокоения физиков хоть десяток нулей. Но ведь все равно остается совершенно невообразимая цифра! Что бы было с солнечной системой, если бы в ней силы притяжения вдруг увеличились в сто раз? Катастрофа… А в атомах эти силы мощнее относительно в миллиарды миллиардов раз! — и атомы при этом «благополучно здравствуют».

Так как же?

Как натянуть без притирочки наше привычно-наглядное на этот совершенно невообразимый мир? Мир, который даже математически в миллиарды миллиардов раз отличается от мира привычного, нашего.

В микромире материя пребывает в каком-то невообразимом с точки зрения наших привычных понятий состоянии. Это нечто среднее между волной и частицей, но среднее тоже в каком-то невообразимом для нас смысле. А вот чтобы «вообразить» конкретней — нужно гораздо лучше «увидеть», то есть нужны познавательные сети с гораздо более узкой улавливающей ячейкой. Проще говоря, нужен гораздо более высокий уровень эксперимента. Возможно, это позволит ввести какие-то более удобные величины для описания микромира, а возможно и станет окончательно ясно — почему лучше так и оставить его, «старое доброе» уравнение Шредингера.

Ведь мы прекрасно знаем сейчас, почему единственно приемлемо статистически-вероятностное описание молекулярного уровня. Просто совершенно бессмысленно лезть в молекулярный броуновский хаос с более наглядными механическими законами Ньютона.

А сейчас сформулируем основную идею, которую необходимо провести в дальнейшем. Обозначим ее предельно четко.

Два разных уровня (по сути, два разных Мира в миниатюре) внешне могут выглядеть совершенно по-разному, математическая запись их физических законов может выглядеть совершенно неузнаваемо, но при этом основополагающий фундамент у них общий.

Ведь даже и в нашем привычном Мире имеется два столь же контрастных примера.

Твердое тело и волна.

Просто мы их видим глазами, мы к ним привыкли. Их колоссальное различие нас совершенно не удивляет. Но для описания движения твердых тел мы применяем законы Ньютона, а вот применение законов этих к описанию волны заведет неминуемо в непролазные дебри.

Нас спасают глаза.

Используя привычные наглядные образы, мы находим другие, более удобные подходы, вводим более удобные величины для описания (амплитуда, период, длина волны) вместо массы, импульса и т. д.

Но справедливы ли для волны законы Ньютона?

Безусловно!

Справедливы ли для твердого тела законы волны?

Безусловно! Просто волновые эффекты для твердых тел в нашем привычном мире ничтожно малы, мы их просто не замечаем. И гениальная догадка Луи Де-Бройля тому подтверждение.

Отсюда тот же вывод. У твердого тела и волны единый физический фундамент, но для описания их свойств математически мы находим наиболее удобное «преломление» этого фундамента. В результате этого на выходе математические описания различаются до неузнаваемости.

Вот только представим себе, что мы живем в мире исключительно твердых тел, и волн никогда не видели. А потом случайно обнаружили, но не глазами, а какими-то «привычными» приборами на основе массы и импульса… Наверняка! — наверняка бы возникли психологические трудности аналогичные нынешним, «квантовомеханическим».

Или вот еще один пример.

Мир скоростей.

При движении с релятивистскими (околосветовыми) скоростями у нас нет отдельно энергии и импульса. Обе величины естественно объединяются в одну, характеризуемую математически тензором энергии-импульса. Но ведь общие законы одни, основополагающий фундамент тот же! — мир обычных скоростей есть лишь частный случай мира скоростей релятивистских.

Просто и здесь своеобразное преломление единого фундамента в нашей обычной реальности приводит вот к такому расщеплению — расщеплению одной физической величины на две практически самостоятельные.

И вот сегодня, благодаря развитию научного знания, мы знаем, что никакого принципиального различия между двумя прежними принципиальными разностями материального Мира нет. По современным представлениям вещество и поле есть единая взаимопревращаемая субстанция. И название у этой единой субстанции имеется общее: «вакуум».

И мы, опять же, видим некий основополагающий фундамент, преломление которого в нашем привычном мире приводит к расщеплению материи практически на две самостоятельные субстанции.

Единством фундамента Материального мира гениально воспользо-вался Поль Дирак, когда выстроил полевой лагранжиан всего лишь по аналогии с «привычным», классическим. Фактически он только добавил в него сначала квантовость («обычным» энергии и импульсу сопоставив операторный вид), а затем и релятивизм (перейдя из обычного евклидова пространства в четырехмерное пространство-время Минковского). И что же на выходе? А на выходе получились результаты великолепно согласующиеся с опытом! — и даже предвосхищая многие великие открытия (позитрон, античастицы и т. д.)…

Этим чудесным подтверждением единства фундамента материально-го Мира Дирак дал теоретикам в руки превосходный универсальнейший инструмент, благодаря которому его многочисленные последователи добрались уже и до кварков с глюонами.

* * *

Но оставим на этом физику, пусть специалисты-ученые и дальше вдохновенно штурмуют глубины материи. Продолжим идею единства фундамента вширь. Предположим теперь, что уже вся доступная нам Реальность, Мир материальный плюс Мир духовный зиждется на некоем едином основополагающем фундаменте.

Итак, совершим дерзновенно переход мысли, перебросим воздушный мосток на невидимый призрачный берег.

Глава пятая Эмпиристика чувств

1 Вместо приборов

В куда более привычном для нас материальном Мире есть исследовательские приборы, которые мы можем использовать как некий критерий истины в научном познании. Вначале это были приборы природные, предоставленные нам Свыше, т. е. глаза, уши, руки… Они вполне удовлетворяли нас многие тысячи лет, и лишь взрывное развитие науки в последние столетия потребовало новых и новых. Мы изобрели, изготовили научные приборы, позволившие заглянуть в окружающий Мир намного дальше, но при этом еще какое-то время схема познания оставалась прежней: сначала обнаружить, «разглядеть и ощупать» — пускай теперь при помощи приборов — и только потом объяснить.

И лишь в прошлом столетии стало иначе, появились научные открытия иного рода. Вначале это были единичные открытия, их даже назвали особо в литературном смысле, назвали открытиями на «кончике пера». Назвали особо, и это не удивительно, они ведь так восхищали, наполняя верой в безграничные возможности разума…

Но в наше время положение вещей стало скорей обратным. В наше время уже теория сплошь и рядом опережает эксперимент. То есть, мы вначале мы решаем какую-то абстрактную теоретическую задачу, заглядываем «кончиком пера» на любые расстояния, на самые далекие уровни материи, и лишь потом, нимало не изумляясь при этом! — находим экспериментальное подтверждение.

Почему так?

Потому что и здесь наблюдается своеобразный изворот наизнанку прежней ситуации. Теперь уже не приборы опережают существующий теоретический уровень познания, а наоборот. И происходит это потому именно, что в теории так плодотворно используется самое общее свойство материального Мира — единство его основополагающего фундамента. Ведь даже заглядывая на самый далекий на сегодняшний день нижний уровень материи (кварковый уровень) мы используем «привычные» для нас аналогии, резиновый жгут и струна, например.

Итак, отметим еще раз необходимое.

Единство фундамента материального Мира позволяет использовать самые общие законы, проводить обобщающие аналогии далеко за пределами возможностей сегодняшних приборов.

Но вот каких-либо материальных приборов, позволяющих заглянуть в Мир иной у нас нет. И неизвестно, появятся ли они хоть когда-либо в будущем. Но у нас есть душа и ее чувства, есть годы и жизненный опыт, есть опыт минувших столетий и руководства по жизни, записанные в Книгах.

Вот наши верные нити связующие в Мир иной, за грани жизни нашей — и потому сейчас можно поставить задачу. Итак, задача: по аналогии с фундаментальными законами Мира материального предельно и четко сформулировать фундаментальные законы Мира единого.

Зачем?

Чтобы применить их далее к жизнеописанию главного героя романа, потому как именно в процессе жизнеописания этого предстанут Большие ответы.

2 Конкретные аналогии

Конкретных аналогий в пользу единство некоего основополагающего фундамента можно привести множество.

Например, мы говорили, что есть два наиболее контрастных состояния привычного Мира, твердое тело и волна. Причем выделить их в «чистом» виде невозможно. Не существует идеально твердого тела и идеально плоской волны, как не существует абсолютно черного и абсолютно белого. Можно найти весьма близкие к крайностям примеры, но материальный Мир в целом — это бесконечное многообразие всевозможных цветов и оттенков вплоть до их полной неописуемости.

В Мире духовном также легко выделить два аналогичных контрастных состояния. Мы говорим в повседневности:

«У меня на душе мертвый штиль».

«Не волнуйтесь, пожалуйста».

И точно также невозможны некий абсолютный душевный покой-нирвана и некое абсолютное «беспокойство». Жизнь наша в целом также представляет бесконечное разнообразие оттеночных чувств и переживаний.

Еще один пример.

В материальном Мире можно выделить две резкие крайности в развитии процессов, непрерывное течение и скачок (квантовость). Аналогичные крайности легко заметить и в Мире духовном. Периоды последовательного развития событий неизбежно сменяются очередным рубиконом, событиями стрессовыми, когда приходится принимать скорое поворотное решение:

Вот — новый поворот,

И мотор ревет,

Что он нам несет — пропасть или взлет,

Омут или брод?

Такая строфа из «Машины времени» приходит на память.

И совершенно верно подмечено далее: сколько не давай себе слово, а сойти с «пути прямого» все равно придется… И не прокимаришь ты целую жизнь пескарем премудрым в пещерке уютной, речной, ибо «так уж суждено»… Таков конкретный закон этой единой Реальности.

И наш неизбежный переход в Мир иной — есть тоже скачок, скачок узловой, базисный, а душа — одно из связующих звеньев.

Хорошим примером резкой контрастности душевных переживаний являются столь популярные ныне «виртуальные» взаимоотношения. Вначале знакомство завязывается письменно. Иногда это происходит с вдохновляющей легкостью и взаимопониманием, длится недели, месяцы… И вот, нет сомнений, друг другу нужны… Назревает скачок, своеобразный переход на некий новый «квантовый» уровень.

Следует обмен телефонными номерами. Захочешь ли услышать еще этот голос? Кто он (она) в разговоре простом и обычном?

Но это скачок не узловой, чаще всего преодолимый. Впереди куда поважнее.

Реальная встреча.

Первые секунды, первые взгляды… И есть ли хоть что-либо дальше?

Скажу еще раз, что подобных примеров, пусть на чей-то взгляд и не очень серьезных, можно отыскать множество и соответствующие параллели будут постоянно прослеживаться по ходу дальнейшего развития сюжета. Однако на данный момент особо заметна необходимость двух самых общих закономерностей. Потому о них сейчас и поговорим особо.

Глава шестая То, что необходимо особо

1 Действие и противодействие

На предназначенном для нас уровне материального Мира (макроуровне) закон действия и противодействия прослеживается с первых мгновений жизни. Попав из темноты на яркий свет, мы жмурим глаза. Услышав ревущие звуки, затыкаем уши. Ударяя кулачком крохотным по чему-либо, чувствуем ответную боль.

Сформулировать научно этот закон также очень просто. Всякое воздействие одного тела на другое вызывает точно такое же по величине противодействие — это один из основополагающих законов классической физики, известный в механике как третий закон Ньютона.

Сложнее проследить аналогичную закономерность в Мире духовном. Как правило, нужно достичь достаточно зрелого возраста (Бродский прав, «пятьдесят» в этом смысле вполне оптимальная цифра), чтобы и здесь на каждом шагу наблюдать аналогичную ситуацию. Главная трудность здесь в том, что не измеришь, но: «Кто имеет уши да слышит!» — и понимает прекрасно, о чем идет речь… А значит и есть смысл вести разговор дальше.

На духовном уровне о законе действия и противодействия можно говорить только качественно. И для этого вполне достаточно двух категорий, хоть и неизмеримых строго количественно, но вполне реальных и конкретных. Они хорошо понятны каждому, и даже тому, кто «не слышит».

Это Добро и Зло.

Использование этих двух категорий позволяет предельно просто сформулировать закон действия и противодействия на духовном уровне. А именно: всякое воздействие, исходящее от нас в виде Добра или Зла, в том же виде к нам и возвращается.

Аналогия здесь полнейшая. Как любое физическое воздействие находит соответствующий отклик в окружающем материальном пространстве, точно также соответствующий отклик в сфере духовных взаимоотношений вызывают каждый наш поступок, каждое наше решение.

«… и какою мерой мерите, такою и вам будут мерить», — говорится с предельной ясностью в Святом Писании.

«Как аукнется, так и откликнется», «На чужом несчастье свое счастье не построишь», «Отольются кошке мышкины слезки», — говорит об этом с предельной ясностью и народная мудрость.

К слову, о народной мудрости.

Как она возникла? Кто говорил и когда? Кто отсеял?

Неуловимая тайна.

Та же Вселенная в том же, загадочном смысле. В смысле полной не-уловимости происхождения, и вечной жизни в дальнейшем, пока существуем в этом Мире мы.

И возникла, вроде, совершенно независимо от Святого Писания, а преломляет его с гениальной поэтической простотой и образностью так, что не выбросить, не заменить ни единого слова.

Какой гениальный поэт шлифовал кропотливо веками до алмазного блеска?

И во истину! — во истину сказано: «Глас народа — глас Божий».

Конечно, частенько приходится слышать: «Вот, кажись, столько добра сделал, а с неба за это еще ни копейки не упало».

Но об этом уже было достаточно сказано по поводу «чудес первого рода». Ведь добро, особенно в виде деньжат холявных, только поначалу и может добром казаться, а вот когда неизбежно прочувствуешь его тыльную сторону… Нужны, нужны в этом мире деньжата, кто ж спорит! — да только и серпануть они норовят по одному весьма деликатному месту, если не тормознуть вовремя.

Кроме того, Добро ведь тоже категория относительная.

И здесь еще одна вполне конкретная аналогия с Миром материальным, в котором «все относительно». То, что для кого-то и «добро» вне сомнений — другому может совсем другим показаться. Для кого, например, есть Добро в действиях бандита, захватчика?

Впрочем, в крайностях как раз и понятней.

А как разобраться в ситуациях сложных?

Как найти точки пересечения для всех сразу? — только копни здесь, как вновь переливчатой гаммой замелькают сплошные неуловимости. И разобраться в них самостоятельно нет никакой возможности.

И здесь, здесь также аналогия полнейшая с материальным физическим Миром. С Миром привычным, в котором все порой переплетено настолько сложно с точки зрения взаимодействия различных сил, что невозможно рассчитать даже с помощью самого мощного компьютера. Однако процессы благополучно движутся. Движутся у нас на глазах, и согласно установленным Свыше законам. По аналогичным законам работает и в Мире духовном абсолютный невидимый компьютер, воздающий с абсолютной точностью по делам и поступкам каждому.

И потому, хотя бы, с роковой неизбежностью обречена на самоедный провал любая самая Красивая и Величественная идея, любой эксперимент бесшабашный, если только первым делом начальным необходимо «прогнать или уничтожить».

2 Единство и борьба противоположностей

«…Ты произнес свои слова так, как будто не признаешь теней, а также и зла. Не будешь ли ты так добр подумать над вопросом: что бы делало твое добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? Ведь тени бывают от предметов и людей… Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом?»

МИХАИЛ БУЛГАКОВ. «Мастер и Маргарита»

Закон единства и борьбы противоположностей — один из основных законов философии. Не имеет смысла распространяться о его проявлениях в нашем Мире, примеров тому достаточно в любом учебном пособии по философским наукам. В рамках же основой цели, определившейся в процессе написания данного романа, необходимо лишь сказать о следующем.

Ранее уже упоминалась принципиальная двойственность существующего Мироздания. Двойственность эта прослеживается, начиная с наивысших ступеней. Так, хоть как-то доступная нам Реальность подразделяется на Мир материальный и Мир духовный; Мир материальный на вещество и поле; вещество на твердое тело и волну. Можно продолжить и далее, упомянув, к примеру, и разделение полов.

Еще раз отметим важнейшее.

У обоих частей, иногда различимых до неузнаваемости, имеется некий единый основополагающий фундамент. Об этом говорилось ранее достаточно подробно в отношении Мира материального, пришло время сказать и о Мире ином.

Наивысшую ступень здесь логично назвать Высшими силами, как это уже и было сделано много раз по ходу развития сюжета. Итак, название есть, но для построения дальнейшего необходимо иметь авторитетное руководство. И оно у нас тоже имеется.

Это Святое Писание.

На сегодняшний день оно является наиболее полным отображением единой глобальной Реальности. Причем отображением поэтическим, и это тоже совершенно не случайно. Ведь именно поэзия, божественная и человеческая (настоящая, «вечная», выкристаллизованная во времени, в стихах или в прозе) способна всколыхнуть душу живительным Словом, донести до нее Истину. Донести Истину так, как это невозможно сделать чисто логически.

Настоящая поэзия с ее образностью, неуловимой для всех сразу в конкретике, а именно для каждого в отдельности и по-своему — это ведь тоже красноречивейшее отображение нашего общего Мира. Именно Мира общего с его переливчато-непостижимой неуловимостью. Того Мира, в котором порой слишком многое невозможно объяснить одной только логикой.

Святое Писание разделяет Высшие силы на два противоположных начала.

Божественное и дьявольское.

Это силы Добра и Зла.

Их роли антагонистичны. Божественное начало стремится обратить душу в сторону истинных ценностей, начало дьявольское с помощью набора известных «соблазнов» подвергает душу испытаниям на протяжении всей нашей земной жизни.

Но наряду с диаметральной противоположностью обеих начал имеется и неразрывная связь. Как не может быть черного без белого в материальном Мире, так не может быть и Добра без Зла в Мире едином. Черное не может абсолютным скачком превратиться в белое, взаимный переход осуществляется посредством множества оттенков и неразрывно. Аналогично есть Добро и Зло в своих неабсолютных крайностях, но есть и некая переходная дистанция между ними. И также, также с переливчатой чередой всевозможных оттенков.

Где она, точка пересечения черного и белого?

Где она, точка пересечения Добра и Зла? Она ведь неуловима точно так же, как и неуловима любая из бесчисленных точек пересечения в материальном Мире.

И потому так часто звучит в конкретном приложении, казалось бы, совершенно парадоксальное: «Благими пожеланиями вымощена дорога в ад». И если Зло в отношении негодяя, когда нужно защитить от него ребенка?

Тысячу раз прав булгаковский Воланд: все! — все в этом Мире, даже самое совершенное на первый взгляд, в той или иной степени отбрасывает «тени». Есть тени, значит, есть и этот Мир, Мир удивительный, в борьбе и единстве летящий.

Из ниоткуда — куда? — к единой таинственной Цели.

Как из ниоткуда приходим — и в никуда устремляемся мы.

Глава седьмая По образу и подобию

Человек по сути своей является микроаналогом сил Высших в материальном Мире.

Микроаналогом, «созданным по их образу и подобию».

Соответственно, внутри каждого из нас существуют во многом независимо друг от друга два совершенно противоположных и в тоже время неразрывно взаимосвязанных начала. Именно вследствие этих начал каждому из нас присуще с первых мгновений непобедимое стремление к Доброму и Светлому, но… Но наряду со всевозможными страстями и «забавами».

Соотношение начал этих весьма различается в зависимости от конкретной личности. Так, в качестве отчетливо выраженных крайностей в можно взять монастырского монаха-схимника и закоренелого преступника из так называемых «беспредельщиков». Различие очевидно, но как на самом физически черном обязательно присутствует хоть капелька белого, так и вполне осязаемая крупица любого из начал, безусловно, присутствует и в каждом:

«… Ай да схимник! Так вот какой у тебя бесенок в сердечке сидит, Алешка Карамазов!» — вот одна из наиболее уместных цитат, что приходит на память по этому поводу.

К слову, раз уж зашла речь, поговорим более подробно о начале «бесовском». Здесь можно легко отметить некоторые общие свойства. Так, к примеру, вольготнее всего ему, когда ведешь образ жизни сытный и праздный. И это аксиома известная. Как только на сытый кусок хлеба появляется избыток энергии, и не знаешь, куда подевать ее с толком, как тут же начинает лукаво вязаться, показывать сладострастные рожки всевозможная бесовщина: «С жиру ты бесишься!» — не зря говорится в народе.

Бес или бесенок внутри нас, как никто в курсе всевозможных желаньиц и слабостей своего хозяина, вот для кого уж точно в душе нашей нет ничего тайного.

Вне всяких сомнений, бесы внутри нас в состоянии воздействовать на материальные процессы. Пусть только и в легчайшей, незаметной глазу, неуловимой форме — и потому бутерброд всегда маслом вниз падает, и потому имеет место в жизни пресловутый закон подлости, когда просто встают на дыбы от отчаяния все те же вероятности. Слишком, слишком уж часто выпадает здесь слепая монетка одной стороной! — оттого у удивительного закона этого имеется даже и некий «научный» аналог.

Это так называемый закон Мерфи.

Бесы внутри нас легко контачат между собой, направляя по необходимости в нужную сторону решения и действия своих хозяев. И потому так до нелепости часты якобы случайные встречи именно с теми людьми, встречаться с которыми меньше всего хочется. Встречи неотвратимые, внезапные, «лоб в лоб». А сюжеты «командировочные» и прочие подобные, в житейских анекдотах избитые? Разве не в ту же тему? Можно, конечно, скалить зубы, подшучивать, да только слишком многим теперь не до смеху.

Но и обижаться особо не стоит, каждый делает свое дело. Никто ведь не заставляет напрямую, решай, конечный выбор в итоге за нами. Разумеется, в абсолютном смысле противостоять невозможно, человеку не дано сие, и Святое Писание на это прямо указывает, но… многое, многое мы можем! — несмотря на все неуловимости.

И на это нам воля, и совесть даны.

Совесть и есть начало божественное в душе нашей.

Она ведь никогда не обманет, она всегда воздаст оценку истинную тому, что видишь и творишь.

И пусть порой берет верх начало лукавое, но время проходит, и страсти угаснут — и тогда ты услышишь из сердца оценку и суд.

Том III

Книга шестая От гребня волны

Глава первая Обычный день

1 Пропасть

Университетская лекционная аудитория.

Просторная, с высоким потолком, с поднимающимися ступенчато вверх сплошными письменными рядами. Одна из боковых стен крашена свежей известью; другая, напротив, вся из стекла — словно один оконный проем огромный в бетонной, оштукатуренной раме. За оконным стеклом виден краешек главной улицы, плавно ступающей на выпуклый широкий мост, покрытый свежим асфальтом, антрацитно блистающий полуденным солнцем… Середина сентября на дворе, бабье лето.

«Число лямбда есть предел… е-есть предел… предел алгебраической последовательности чи-и-сел…», — аккуратно, разборчиво расписывает Галина Максимовна темно-зеленую аудиторную доску, словами медлительно, внятно расшифровывая по ходу написанное.

Математический анализ она у них на первом курсе читает, «мат-ан» так называемый. Волосы русые в хвостик задорный резиночкой жгутовой собраны, черная юбочка чуть повыше коленок в обтяжечку, талия тонкая, девичья… На лице, конечно же, годы, а в остальном прочем — все та же девчушка.

И голосочек под стать, тонкий, девичий:

— Позови-ка мне маму, деточка! — наверняка говорят незнакомцы особенным, наполовину шутливым тоном, как говорят взрослые с детьми, когда поднимает она дома телефонную трубку.

И кокетка при том, кокетка неподражаемая в каждом жесте и в каждом движении. Что интеграл самый простенький, что теоремы Коши, Вейерштрасса, что ряды Макларена, Дарбу агромадные — даже об этом как будто с улыбочкой, с неповторимой кокетливой мимикой… Будто это воздушное, солнечное, а не математика высшая, интегро-дифференциальная и всякая прочая муть.

Физика, впрочем, даже и не наука без математики. И если есть еще в университетах факультет чисто физический, то кандидатов и докторов наук просто не существует в реалиях жизненных, а есть кандидаты и доктора наук именно физико-математических. Соответственно и у Игната с первого же семестра пошла отдельными предметами почти сплошь математика и обязательно с отдельным зачетом или экзаменом. Математическими были и две первых пары в тот самый обычный сентябрьский учебный студенческий день.

На первую пару, высшую алгебру («вышку», так называемую) Игнат просто проспал. Подобный подвиг был совершенно немыслим дома, но ведь теперь он был человек уже взрослый, самостоятельный, вырвавшийся, наконец, из-под родительской опеки… Теперь он был студент, он жил в студенческом общежитии, и не проспать с утра на первую пару, а иногда и на вторую даже! — стало теперь для него одной из самых величайших и неприятнейших проблем.

Вот и сейчас раз за разом вспоминались ему мучительно утренние судорожные порывы, когда уже и не спишь вроде бы, но еще и не проснулся задорно, окончательно. Утреннее осеннее солнышко слабо брезжит в широкие стекла, другие ребята дружно вскочили с кроватей, собираются наскоро, радуясь внутренне успешному преодолению собственных недавних, точно таких же мучительных мытарств… Они уже умылись холодной водой, они бодры и веселы, они глотают наспех горячий крепкий чай, бросая вскользь на него усмешливые взгляды.

— Дает приятель! — покачивает головой в изумлении рыжий вихрастый третьекурсник Миша, самый возрастной студент из всех четырех обитателей их маленькой комнатки. — Ясное дело и я сачковал, но чтобы вот так… Да еще на первом курсе.

— А к нам, между прочим, вчера из ректората — ш-шах прове-рочка! — это уже Борька с ехидцей бросает, худощавый очкарик, прилежный обязательный студент.

И, выждав для большего эффекта коротенькую паузу, добавляет чуть громче, выразительней с той же ехидной усмешечкой:

— Говорят, теперь всем сачкам железно степуху порежут.

Леденящая тревога разрывает мгновенно душу — Игнат, конечно же, слышит все, хоть и кажется безмятежно спящим. «Время, время, вставай!» — мельтешит, мельтешит лишь одно беспокойно в мозгу сквозь властительную сонную полудрему неотрывно, и наряду с этим в противовес, словно в унисон наркотический: «Сейчас… сейчас… я сейчас обязательно встану… сейчас… только еще, только еще хоть минуточку!»

И вдруг неуловимо — снова обрыв, снова беспамятство полное, сладостное… И пробуждение снова, но теперь уже ясное, бодрое.

Яркое полуденное солнце теперь безжалостно жарит сквозь оконный проем в соседнюю гладкую стену. На жестяном внешнем подоконнике за стеклом, похрустывая тонкой жестью, урча важно, похаживает толстый си-зый голубь. За окном на недалекой домовой стройке гулко бухает механический тяжкий молот, вбивая в песчаный котлован бетонные крепкие сваи. В самой же комнатке теперь тихо, безлюдно. Маленький скромный столик посередине, на нем брошены впопыхах электрический стальной чайник, пустые граненые стаканы. У стен три небрежно заправленные кровати, узкие, панцирные под простенькими хлопчатыми покрывалами. У входных дверей деревянный встроенный антресольный шкафчик. На нем металлическими кнопками аккуратно приколото большое плакатное яркое фото: юная знаменитая артистка на велосипедной утренней прогулке. На ней светлая маечка, белоснежные шортики, у нее длинные густые светлые волосы… Улыбаясь лучисто, открыто она словно излучает пленительный свет, она радуется жизни безмерно…

Только вот Игнату совсем не радостно. Утренний разговор слышится снова и снова, отдаваясь неотступно внутри все той же леденящей тревогой: «Вот, блин, опять проспал! Абзац полный, если и впрямь из ректората проверочка…»

По-сути, только это и тревожило по-настоящему. Пространства числовые, линейные и векторные, ряды, матрицы, коллинеарно, ком-планарно — от этой дребедени нескончаемой голова пошла кругом с первой же лекции — а после того, как он еще и пропустил по безалаберности подряд несколько, дребедень эта и вовсе превратилась в какое-то беспорядочное скопище невразумительных цифр, знаков и формул.

А записывать за преподавателем чисто механически, как это делали все девчонки вокруг, Игнат считал делом и вовсе бессмысленным, хоть даже Мишка рыжий, по койке в общаге сосед (сам, между прочим, разгильдяй первостепенный, и как он только до третьего курса добрался!) — по-приятельски вот так наставлял:

— Ты конспект по-любому пиши. Пусть и не рубишь пока ни хрена, зато в сессию мигом поймешь, что такое конспект свой родной… Своим, родным почерком писаный.

И не только он, другие старшекурсники в один голос точно так говорили. И все равно, ну никак, никак не мог Игнат тогда понять, какой смысл за преподавателем чисто по-обезьяньи копировать, ведь по любому предмету учебников самых разных в университетской библиотеке вон сколько!

В сессию мигом поймешь… Да хоть дожить бы! — дожить бы хоть как до нее, до этой самой сессии, когда за одни только пропуски занятий уже несколько раз в деканат вызывали… Прежний, привычный по школе «рациональный подход» к учебе дал полнейший стопор с первых студенческих дней: все эти пространства и матрицы, пси, лямбда и эпсилон нарастали стремительней с каждым днем, увлекая за собой фатально, катастрофически в какую-то бездонную пропасть сплошного непонимания.

Пожалуй, только одно сейчас обнадеживало.

Точно таких же ротозеев праздных да разгильдяев-прогульщиков записных — сколько захочешь, столько и найдешь сейчас в аудитории. Вон, парень из группы, пример недалекий, приятель новый Сережка Гончар. Рядышком сидит и точно также глазами по аудиторной доске, сплошь значками и цифрами кудряво расписанной, оторопело ворочает: «И о чем?!… и о чем они здесь говорят?»

Есть, впрочем, и другие на лекции. Девчонок с десятка три, умниц старательных, и еще Лебединский Андрей. Этот тоже весь во внимании да еще подсказывать умудряется что-то преподавателю. Тоже после школы сразу, ровесник по возрасту, а уже с залысинами… В очках овальных, серьезен и вдумчив… Сейчас видно, что профессор будущий.

«А вот чего я здесь высиживаю? — думалось Игнату почти с ужасом под едва слышно повизгивающие звуки продолговатого мелка в розоватых пальчиках Галины Максимовны. — Кажись, не проверяли бы — так чего зря и таскаться! Пять лекций прошло, а уже темный лес, китайская грамота… А что ж через три месяца зимой-то будет, когда все сорок пять целиком намотается?.. А ведь ее, дребедень эту! — ее ведь и сдавать уже в первую сессию».

Три экзамена зимой предстоит, и «мат-ан», конечно же, вне конкуренции среди них. Как одолеть его, вымучить? На сей счет у Игната сейчас и представления малейшего не было… Одно слово, темный лес, китайская грамота, и с какого конца здесь начать?

Хорошо, хорошо хоть со вторым экзаменом дело куда проще смотрелось. «Механика» — общей физики первый раздел, здесь и по школьным урокам было знакомо очень многое да и о лекторе, экзаменаторе будущем шла молва хорошая на физфаке, двоек, мол, почти совсем не ставит… И совсем уж в отраду был третий экзамен, он казался тогда Игнату и вовсе пустяшным:

— С первого класса только и слышишь! — не раз восклицал дружок лучший Витька в своих знаменитых абитуриентских «бирюзовых» рассказах.

И в самом деле, где ни открой сейчас толстенный учебник по «Истории КПСС» (таково было название этого предмета), а все давно читано-перечитано по школьным учебникам истории и обществоведения. Хоть сейчас отвечай на многие вопросы без подготовки, хоть поднимай наугад среди ночи.

Наверняка! — наверняка здесь хоть три балла отломится, а это значит в прямом соответствии, что и сразу не выгонят. Ведь только когда три завала подряд схлопотал, только тогда собирай документы на выход, такое здесь в действии правило.

В общем… в общем, пока главное до зимы дотянуть… А с математикой высшей… Жутко и думать, конечно, да ведь и многие старшекурсники поначалу точно также мытарились.

Вон и тот же Мишка рыжий рассказывал:

— Тоже вначале дуб дубом сидел, а пересдавал сколько!

Ну и что?

Теперь вон на третьем курсе рыжий оболтус сражается, и все ему по фиг. Может и не так страшен сей черт?

Поживем, увидим.

2 «Утренняя дымка»

«История КПСС» как раз и была последней парой в этот обычный учебный день первого студенческого семестра. Читал ее потоку старичок-профессор, человек уникальный своим возрастом не только на их факультете. Никак не менее девяноста лет ему было, однако маленький и сухонький, прямой на удивление, он еще вполне орлом смотрелся — в особенности, когда в строгом темном костюме, в накрахмаленной до голубизны рубашке под галстуком, с небольшой кожаной папочкой под мышкой бодро шествовал по длинным факультетским коридорам. На носу его, крупном, с оригинальной остринкой неизменно громоздились огромные черные роговые очки с толстым двойным желтоватым стеклом; выступая заметно вперед, они придавали старичку-профессору несколько странный, по-птичьему хищноватый вид.

«Зачем будущему ученому-физику вот такие предметы, как история, философия и прочая гуманитарщина?» — рассуждал так тогда Игнат на полном серьезе, применяя и здесь регулярно свой тот самый пресловутый школьный «рациональный подход». А потому и появлялся на лекциях по «ненужным» предметам только для того, чтобы на глазах у преподавателя засветиться, да еще когда предупреждал староста группы о возможной проверке. Вот и сегодня точно так же решил перед самым началом лекции:

«Ладно, посижу еще с часок. А на переменке уже по обстоятельствам гляну… Коли слишком много народу не смоется, тогда я и дерну спокой-ненько».

Читал старый профессор академично и скучно, хорошо поставленным за многие годы, слегка надтреснутым голосом. Но кое-что и весьма забавляло. Вероятно, лектору и самому внезапно наскучивало говорить изо дня в день одно и то же, и тогда он преображался мгновенно. Что служило исходным толчком к этому — сейчас трудно ответить, потому как происходила такая перемена всегда неожиданно для пребывающей в рассеянной полудреме окружающей студенческой аудитории, которая, также взбодрившись мгновенно, теперь уже слушала внимательно и с огромным удовольствием.

Многое, многое в современной жизни казалось старому профессору совершенно непонятным и даже нелепым:

«На днях захожу я в галерею картинную, — рассказывал он с неподдельным недоумением, разводя вширь руки, — выставка там персональная, художник известный свои новые творения демонстрирует… Та-ак, наблюдаем… Первый сделал кружок я по залу, прохожу по-второму… И-и… как тут сказать… я ведь как, как понимаю? — вот, ты видишь, к примеру, картину… Тоже, кажись, те же краски и холст, а ты и видишь, и дышишь, и чувствуешь… Там, может быть где-то там, на возвышенных фибрах… А тут! — вот смотрю и смотрю я на произведение это… Его ведь хоть так поверни, а хоть этак, хоть ты низом поставь, а хоть боком… Думается только! — и он улыбался хитроватой улыбкой бывалого деревенского мужичка, — вот купит человек, положим, произведение такое, принесет домой. Ну, хорошо, когда вспомнит, как оно прежде висело, а… а коли позабудет дорогой?… вешать на стену-то как?… где у нее верх, а где низ?… где бок левый, а где правый?

Эх, была, не была, думаю. Поинтересуюсь у автора. Подхожу.

Выслушал он меня, отвечает с улыбочкой:

— Это ведь тоже, в своем роде, процесс творческий. Игра и трепет, фантазия мысли, и я здесь не вправе…

— А название хоть есть у нее?.. Кстати, здесь я не вижу.

Отвечает — тут старичок делал выразительную паузу — и говорил, улыбаясь, словно одним названием окончательно резюмируя вышесказанное:

— Утренняя дымка!»

На сухом, стянутом желтоватой кожей, морщинистом личике проступал энергичный румянец, глаза блестели, в голосе появлялись совершенно иные тембровые интонации. Слова приобретали ярко выраженный комический оттенок, и тогда старичок своим карикатурно-недоумевающим видом так напоминал непревзойденного в советские времена гениального театрального артиста-сатирика. Его манера и тон забавляли — забавляли и смешили одновременно, но… но, если уж совсем искренне, то Игнат был в чем-то даже согласен со старым профессором.

Тогда — тогда уже так отчетливо виделись ему ярчайшие проявления целой пластины повседневного бытия людского под гениальным бальзаковским названием «Человеческая комедия». Вот возьми ты, к примеру, тот самый «ля гранде» штампованный черный квадрат — да кинь, но без штампа у пыльной дороги… И выходит по жизни конкретно, что была бы вся грудь в орденах — вот тогда и квадраты «ля гранде!» — тебе мигом докажут, и аргументы из старенькой сказочки всегда под рукой… Мол, сам дурак, деревенщина, коль не видишь, не рубишь, да «подоплеки» не ведаешь… Так-то оно так, положим, да только без больших орденов на грудях ты с теми квадратами, попробуй-ка, сунься.

Юные годы старого профессора пришлись на самые штормовые страницы истории тогда столь же юной советской страны. Первая мировая война, переломный октябрь 17-го, гражданская война, опустошительные, перемалывающие саму суть человеческую экономические эксперименты… Коротенькая передышка, и снова долгие годы самой страшной войны.

Он был сын простого деревенского крестьянина, он родился в простой бревенчатой хате, он сполна пережил все невзгоды, он с первых юных лет своих познал истинную цену черствой краюшке черного трудового хлеба. И то, что окружало теперь — ему, профессору, как и тем двум полуграмотным старикам из игнатова недалекого детства казалось почти «изобилием» — изобилием со своими, совершенно отличными от прежних суровых времен лихолетья, законами и приоритетами.

— Захожу я на днях вечерком к приятелю, — говорил, между тем он далее. — Ученик мой бывший, из самых… меня превзошел, академик с недавних пор… Ну, значит, сели за стол, как водится… Стенка в зале у него, смотрю, вся из себя ломится, хрусталем чешским в зеркалах отсвечивает, а на столе… На столе так рюмашки самые простенькие, из нашей Березовки.

«А красоту свою свою что ж не выставишь?» — смеюсь, спрашиваю.

Отвечает:

«Да тут только чуть царапни чего, и сразу инфаркты-инсульты у женки!»

Старичок-профессор улыбался пошире, переводил слегка дух. И, словно в ту же тему, продолжал свой рассказ далее:

— Печатка, смотрю, у него как баржа золотая глядит, часы на руке колесом золоченым сияют и даже очки на носу в золотой дорогущей оправе… А вот мои! — мои, например, часики… Вот они, смотрите, «Победа», наши московские — и чем они хуже?.. Ведь я их битых лет семнадцать ношу… Считай, не снимая, ношу, и без ремонта единого тикают… А очки! — вот они… вот, посмотрите.

Он снимал с носа свои огромные роговые очки; любовно разглядывая их как нечто навеки родное, бережно вертел в руках:

— Ну пластмасса, не золото… ну не блестят, ну рублем не отсвечивают… Зато как легко и удобно!… и разве я хуже в них вижу? — так искренне недоумевал он.

«Квартиры-машины-дачи», этих столпов краеугольных, «кон-кретных» в эпоху развитого социализма старичок-профессор в своих веселых отступлениях почему-то никогда не касался. А вот об «утренней дымке», хрустале и очках в золотой оправе упоминал всякий раз непременно.

Говорил он иногда и о джинсах:

— Я вот в брючках единственных, считай, всю свою молодость отбегал. Помню, простые были штанишки, черные, в полосочку. И ничего! — не пасовал, не дрейфил, гордился даже… что в полосочку… И девчата любили.

А тут вчера вечером у внучки моей младшенькой снова трагедия.

Плачется мне:

— Я, деда, в институте как нищая хожу.

И что это?

Что за дела такие, думаю? И что это за наряды такие у подружек ее, что она среди них — и как нищая? Что за бархат, шелка, крепдешины?

Давай спрашивать.

Выясняется… джинсы!

И старичок снова с недоумевающей полудетской улыбкой разводил широко руки, словно иных комментариев больше не требовалось.

— Говорят… ведь, говорят, ими вперед как надеть, надо полы в доме с мылом выскоблить! — добавлял он уже почти с изумлением.

И это была вовсе не шутка.

Игнат также слыхал и не раз, что дорогущими безумно, новенькими джинсами для придания им модного эффекта оттеночной белизны тогда сначала натирали в доме полы.

Глядя на веселого старичка, слушая его рассказы искренние, всегда было так легко с ним согласиться, но… ладно! — ладно уж там хрусталь, очки, золото — это все были заморочки для народа постарше, а вот модные джинсы…

Да, да, те самые.

Те самые, что maid in USA… Для Игната это было тогда очень серь-езно.

А если совсем прямо, то ни о чем не мечтал он так в свои юные годы, как о фирменных «штатовских» джинсах. Ведь стоишь ты, к примеру, на танцах вечерних в общаге родной, и девчонка напротив, стройняшка симпотная, милая… Только фигурка ее точеная джинсами фирменными за двести рублей колоссальных упруго обжата, а ты в брючках обычных за восемь, из магазина… Тех самых, в полосочку, «нашенских».

Дернись попробуй ты к ней — таким тебя взглядом в нулевку обмеряет.

Купить джинсы по мало-мальски подъемной цене было тогда нельзя, потому как сей столь желанный для многих продукт их великая страна почему-то не производила, и не импортировала. Зато у подпольных коммерсантов, фарцовщиков так назывемых, «достать» было запросто. Но… двести рублей!

Двести рублей, когда стипендия сорок.

Полгода степухи — и за штаны… пускай даже штатовские.

В представлении Игната это были подлинно колоссальные деньги, и он даже помыслить не осмеливался попросить их у родителей.

3 Не просто Игнат

Что теперь и было удовольствием подлинным, так это бродить по улицам города, широким, просторным, необычайно сухим и солнечным для осени. Осень того первого студенческого года выдалась как никогда сухой и солнечной, а сентябрь ее и вовсе на диво роскошным, с затянувшимся в сладость нескончаемым празднеством бабьего лета. И точно таким же лучистым и праздничным, гостеприимным радушно казался тогда Игнату и весь город.

Прежде он почти не бывал в больших городах, а его родной районный центр теперь даже и городом можно было назвать лишь с большой натяжкой. А ведь когда-то во времена средневековья это была тоже столица, столица знатная, столица великого могущественного княжества. Однако и у городов, и у селений земных есть свои судьбы, свои времена, времена порой до изумленья контрастные… И теперь о былом величии напоминал лишь коряво вздыбленный насыпной бугор в историческом старом центре, заросший густо дерновой короткой травой да несколько древних кирпичных развалин, торчавших в перекос уныло и криво, как остатки былого могущества в обессиленной пасти одряхлевшего льва. Теперь это был просто крохотный городок-поселок с узкими улочками, десятком многоэтажных построек в новом центре, а остальные дома были обычные деревянные избы, каждая с маленьким садиком и обязательными картофельными «сотками», как и в окрестных деревнях.

То, что теперь окружало Игната, было совсем иное.

Сорвавшись решительно вслед за старичком-профессором сразу после звонка на переменку, он почти выбежал подпрыгивающим легким шагом прямо на центральную площадь города. Прежде он не раз читал, что это самая большая площадь в Европе и поверил! — поверил без всяких сомнений и тот час, как только обозрел наяву впервые. Ведь на этих городских просторах можно было разместить запросто не менее половины деревянных домишек его родного поселка.

Впрочем, восхищали не только простор и размашистая величавость, но и некая особенная красота. Сверкающий прямоугольник ас-фальтированных проездов, маленький скверик посередине с живой зеленой оградой в аккуратные «кантики» и с широкими аллеями, выложенными празднично красноватым гравием. Но, что всегда восхищало в особенности, так это здание бывшего костела почти прямо напротив университетского корпуса, здание старинное, тот час заметное на фоне современных высоток из стекла и бетона. Вследствие многих десятилетий неустанной борьбы с «религиозными культами», оно имело теперь совершенно иное предназначение, потому и называлось теперь по-иному Домом кино, но вот внешне — внешне оно так и осталось таким же старинным, дополняющим с эффектной изысканностью архитектурный ансамбль величественной строгостью готических линий, яркой нарядностью багряной декоративной кирпичной кладки и даже какой-то особенной ликующей моложавостью.

Тем же стремительным шагом на едином дыхании миновал он огромную площадь и словно взбежал энергично на примыкавший вплотную прямой и широкий центральный проспект. Как обычно в городской полуденный час пик здесь было многолюдно, оживлено, шумно. По прямой как стрела магистрали, пронзая изредка гудками пространство, рокотали приглушенно разогретые моторы машин; шелестя, тормозили со стуками рогатые скрипучие троллейбусы: все! — все вокруг казалось переполненным радостью жизни, блистающей трепетной свежестью бабьего лета… И новые тревоги, заботы, волнения, без следа растворяясь, уплывали жгучим, ноющим скопом в ничто, оставляя вместо себя лишь одно-единственное, торжествующее, главное.

Тайфун, смерч, цунами…

Напасти стихийные, грозные — они, бывшие, лишь едва прикоснувшись, благополучно прошли стороной, окончательно сгинули. И то, что так восставало, бередило, тревожило в последние годы, нависало убойным мечом неотступно — все это уже позади.

Нет, нет! — той всепоглощающей, ликующей эйфории, что овладела Игнатом сразу же после получения заветного письма о зачислении и что ежеминутно властвовала им оставшиеся дни до отъезда — ее уже не было. Согласно неизменным законам этого Мира на смену прежним тревогам и волнениям, едва выждав тихонько с ехидной усмешечкой за невесомой дверцей времени, бесцеремонно рванулись другие, но… но это были уже вовсе не те прежние, определяющие наши судьбы, «дамокловы» вопросы жизни и смерти.

Это были вопросы порядками ниже.

И пусть себе самый главный из них: «Как одолеть математический анализ в первую сессию?» — нависал и кошмарил без устали, но ведь многое уже и сейчас обнадеживало… И Мишка Кошелкин, по койке в общаге сосед, рыжий оболтус — на третьем курсе! — факт сей живой и бесспорный в самую первую очередь.

Теперь Игнат был уже не просто Игнат.

Теперь он был уважаемый в поселке и даже завидный студент самого престижного в республике ВУЗа. То, что прежде витало лишь в робких мечтах, воплотилось конкретно в счастливую реальность.

4 Маленький человечек

Скользя почти невесомо по многолюдному проспекту, Игнат вновь и вновь вспоминал сладостно минувшие выходные в родном поселке.

В субботу с утра самого, будто в продолжение давней традиции, они, бывшие выпускники, а теперь счастливые победители собрались у центрального сквера на площади. Столковавшись без церемоний по традиционному рублику, забежали на часик «туда», в тот самый знаменитый винный подвальчик. Распивали гранеными стаканами наскоро, почти не закусывая, а потом, раскрасневшиеся в жар, говорливые шумно, неутомимо бродили по улицам, и все рассказывали, рассказывали… Это были действительно те редкие, неописуемые мгновения, когда сбываются заветные мечты, когда эйфория полнейшая, а неизбежная вскоре обратная сторона медали наподобие игнатова математического кошмара еще только-только застенчиво скалила зубки.

В минувшие выходные были Михаська, Петрик, Славик Малько, были еще парни из параллельных классов, преодолевшие также успешно заветный барьер. Был с ними и Сережка Антонов, единственный из тех, кто не поступил.

И это тоже было совсем не случайно.

В детстве-юности порой так бывает. Только увидишь впервые кого-нибудь из ребят-сверстников, и тот час же невольное уважение к нему чувствуешь, а иногда, если уж совсем искренне, так даже и зависть какую-то. Трудно объяснить порой, в чем тут причины, но как раз нечто подобное случилось, когда Игнат впервые встретился с Сережкой Антоновым. А случилось это только в первом классе, поскольку жили они очень далеко друг от друга, считай, на противоположных окраинах поселка.

«Невольное уважение и даже зависть какую-то…». Странным, наверняка, это могло показаться со стороны в данном случае. Ведь ростом Сережка Антонов был всегда в числе самых маленьких в классе; он даже избегал появляться, не то, что бросить борцовский вызов кому-либо на определяющем жестко неоспоримые авторитеты, школьном дворике. Казалось, по всем обычным критериям его нужно было отнести безоговорочно к наиболее безнадежным пацанчикам в классе, но вот чтобы позабавиться над ним… Такой даже и мысли не могло ни у кого возникнуть — тот же Игнат никогда не позволил бы этого в подвластном ему классе, нависая своим железным авторитетом «самого здорового» над любым из гвардейцев.

Впрочем, Сережка был бойкий, развитой, остроумный пацан. В первых классах он отлично учился, иногда по отметкам к огромной досаде Игната даже опережая последнего. Он великолепно играл в футбол, неизменно оказываясь в почетнейшей роли «матки» на пару с Игнатом среди сверстников-мальчишек в поселке. И, наконец, наконец — самое главное. У него была такая мама!

Она приехала работать в поселок сразу после института по распределению. Вскоре вышла замуж за местного парня и осталась здесь навсегда. Она была отнюдь не красавица, невысока ростом и сложена далеко не изящно, но вот голос… Голос у нее был на диво мелодичный и звучный, с необычным для здешних мест «городским», чисто русским, мягким выговором. И имя тоже у нее было красивое и звучное, Дарья Николаевна.

В поселке она заведовала Домом культуры, тем самым знаменитым ДК. Но тогда урбанизация еще только набирала в стране советской свой необратимый, опустошительный для многих судеб ход, и должность эта была куда заметнее и престижнее, чем всего лишь какой-то десяток лет спустя. Праздничные концерты следовали один за другим, и звездочкой самой яркой, певучей на этих концертах была именно она! — не стройняшка и не красавица, но с милозвучным, незабываемым голосом… Да, да, пацану с такой мамой просто нельзя было хоть немножко не завидовать.

Но слишком многое в этом мире совершенно невозможно объяснить одним только разумом, в особенности, когда наблюдаешь со стороны. Почему выпускница института Культуры, интеллигентная артистичная умница, любимица и уважаемая всеми в поселке Дарья Николаевна…

Интеллигентная, артистичная умница, «звездочка» славная и… Васька, Васяня.

Васька, Васяня, по прозвищу «Болтас», пусть себе и не полный наркот, но и впрямь вечно болтающийся по поселку и на Пьяном в затасканной масляной робе. Казалось бы, нонсенс и подумать даже, вообразить, представить рядышком эдакую парочку, здесь был тот же случай, по сути, что и в варианте житейском «дружок Витька — его батька», но в каком-то куда более вычурном, невразумительном представлении… Однако это случилось, случилось и в действительности именно так.

И началось, наверное, все незаметно.

Но незаметно минуло десять лет, и по происшествии недолгих лет этих интеллигентная умница, «звездочка» Дарья Николаевна превратилась постепенно в толстую, одутловатую лилово, грязную тетку, цинично насмешливую, с хрипловатым грубо, неузнаваемым голосом. И теперь, теперь для посельчан она была просто «Дашка», теперь она была просто уборщица в том самом ДК.

— Вчера Дашунька наша опять под забором выплясывала! — а новость вот эта со временем превратилось в самую заурядную среди прочих новостей повседневной поселковой хроники.

Вот также и Сережка Антонов.

Аккуратный, ухоженный парнишка, типичный маменькин сынок с виду, круглый отличник с первого класса по пятый превратился незаметно к десятому в неряшливого, грубоватого пацана, безнадежного троечника. Курил уже давно и попивал винцо с удовольствием, но был по-прежнему остроумен в компании, бренчал на гитаре в ДК, знал множество подробностей из жизни тогдашних культовых рок-кумиров, и уважение сверстников к нему осталось прежним.

В тот день всей компанией они забежали, балагуря и хохоча, еще в магазин. Взяли еще бутылок на последние оставшиеся деньги, не сговариваясь, знакомым песчаным проселком вышли к Неману. Взошли на мост — это был уже не прежний старенький наплывной бревенчатый мостик, на его месте вот уже несколько лет возвышался новый, могучий, бетонный. По огражденной металлическими поручнями краевой дорожке ребята неугомонной компанией прошли далее на самую середину. Было метров двадцать вышины; широкий здесь Неман простирался блистающей голубоватой лентой на сентябрьском полуденном солнце, исчезая внезапно в ускользающей вдаль, дымчатой луговой крутизне поворотов.

Они, победители, возвышались ликующе над любимой рекой, они говорили друг с другом, но словно и с ней, снова и снова делясь от души тем, что так сладостно, искренне чувствовали, наливали по крохе в пластмассовый хрупкий стаканчик… И только один-единственный маленький человечек слушал молча.

Он, этот маленький человечек только улыбался рядом — улыбался едва заметно, но такой понятной всем улыбкой. Улыбкой лишь подчеркивающей то, кто они теперь, и кто он… И то, чем ему предстоит вскоре стать.

И это маленький человечек рядом повторял и повторял время от времени едва слышно:

— Эх, как же вам там… как же вам там всем…

Глава вторая Новая реальность

И снова изумляешься полнейшей аналогии с материальным Миром, в котором непрерывный сплошной спектр физических явлений неизбежно сменяет скачок. Вплоть до мелочей самых. Например, основной электронный квантовый переход на новый уровень в атоме подразделяется (расщепляется) на множество мелких подуровней. Точно так же и в нашей жизни постоянно происходят достаточно контрастные «стрессовые» события, которые можно рассматривать как аналогичные «мелочи».

Но иной уровень есть иной уровень.

Наверняка основной квантовый переход есть нечто особое, принципиально важное для атома. Точно так же и в судьбе нашей неизбежно присутствуют, грядут важнейшие, знаковые, определяющие дальнейший ход, поворотные события.

Итак.

Тайфун, цунами, смерч благополучно прошли стороной, окончательно сгинули. Теперь можно было перевести дух, расслабиться и, самое главное, заняться вплотную тем, о чем в последние годы так грезил.

Желанный скачок удался.

И это был уже совершенно новый жизненный уровень. Это была уже совершенно новая жизненная реальность.

В той, реальности прежней, безвозвратно минувшей Игнат ощутил свою личную незаурядность с самых первых мгновений. Почти вундеркинд, «самый здоровый», один из лучших среди сверстников в футболе и хоккее, чемпион района, и, конечно же, сын одного из самых значимых в поселке начальников…

И вот пришло время переступить черту.

Переступить ту черту, за которой все это было уже в прошлом.

Детство закончилось. За чертой остались родной дом, школа, поселок, многие из тех, с кем, казалось, был связан неразрывно.

В новой реальности все прежнее уже совершенно ничего не значило. Прежнее в новой реальности было самым обычным, заурядным, средненьким — средненьким даже в масштабах теперешней обычной студенческой группы из двадцати пяти человек.

Планка изначальной природной фактуры неизмеримо упала.

Данный заботливо Свыше, возвышающий щедрый заряд принципиально убавил в своей значимости. Заряд, завидный для многих, питающий «грандиозные» надежды и планы…

Теперь нужно было бороться, проявлять, доказывать заново. Доказывать, на что и сам-то способен.

* * *

В предыдущей книге данного романа была четко сформулирована его основообразующая нить. Его нить «связующая», а именно. Доступная хоть как-то нам на сегодняшний день Реальность имеет некий единый основополагающий фундамент. Эта же мысль будет проводиться в дальнейшем на протяжении всего жизнеописания главного героя.

В наблюдаемом нами привычном материальном Мире взлетают и падают волны. Точно также невесомые волны событий взлетают и падают в Мире духовном. Вполне закономерно, и вследствие закономерности этой невозможно, оседлав волей судьбы однажды, находиться постоянно только на самом гребне волны — рано или поздно неизбежно последует спуск. И точно также в аналогичном соответствии с Миром материальным, чем выше гребень волны, тем, соответственно, круче падение.

В прежней реальности Игнату был предназначен именно «гребень», положение близкое к верху в своей изначальной жизненной ячейке. Пусть ячейке и далеко не царской, самой средненькой по земным суетным меркам, но, все же, гребень. Важно здесь лишь то, что в первые свои земные годы он по меркам окружающих его ценностей был среди «самых-самых».

Но как любая песчинка, любой камешек, любая глыба неизбежно падает вниз под действием известных законов, как, взлетая вверх, обязательно падают волны — точно также и в жизни его должно было грянуть неизбежно нечто подобное.

Это и случилось за «поворотом».

За поворотом желанным, за чертой невидимой, за переходом в иную реальность.

Книга седьмая Глубина падения

Глава первая Избранник

1 «Смех на палке»

В отличие от школы на университетском физфаке у преподавателей не было каких-либо прозвищ, хоть характеров ярких, харизматических хватало в избытке и здесь. Точно так же и в других институтах. В свои первые студенческие дни Игнат как никогда много общался с друзьями-первокурсниками, делясь живо новыми впечатлениями, и закономерность эту он определил почти сразу. Все, все как один, знакомые ребята называли преподавателей своих именно по фамилии и только так, хоть и с некоторой оттеночной разницей к лицу конкретному в смысле почтения и уважительности.

Почему так?

Скажут, положим, что в школе целый десяток лет, а в институте сразу вдвое поменьше. Верно, но как раз в том-то и дело, что прозвище по глубинной сути не есть отражение времени, и здесь как раз не годы решают. Заполучить на всю жизнь прозвище порой и минутки веселой в достатке полнейшем, прозвище по глубинной сути своей есть отражение куда более близкой субстанции, а школа… Школа и ближе, роднее.

Добавьте сюда и непосредственность детскую, да и год в детстве не в юности, не говоря уж о закатных годах. Каждый год в свою пору своей меркой мерится и не обороты планеты в критериях; в детстве день каждый подъемы крутые и впадины, и синусоидой вздыбленной времечко тянется, здесь не размеренный, плавный, но и стремительный старческий спуск.

И статус.

Кто и нынче из школьников особо мечтает, к примеру, о сельском учительстве? Помимо прочих известных нюансов здесь единственно глушь деревенская восстает тот час же страшилкой страшнючей, а вот преподавать в институте, тем паче столичном! Об этом во времена советские можно было даже не спрашивать у братишек-сокурсников, особенно деревенских корней, таких счастливчиков в краю родном по пальцам считали, считали на сто верст в округе и с великим почтением.

Вузовский преподаватель! — во времена советские это звучало. Это ведь вам не шалунишек беспечных от срока до срока струнить в обмен на нервишки да с оглядкой известной на «всеобщее среднее». Образование высшее в любых краях есть дело принципиально иное, вовсе не обязательное, отсюда напрямик и власть в студенческом мире почти безграничная. А власть она на то и власть, что во времена любые и даже при самом что ни есть почитаемом «развитом социалистическом равенстве-братстве» душу грешную так сладостно тешит.

Вузовский преподаватель к тому же еще и научный работник обычно, попутно, кандидат или доктор наук. Науку двигаешь — знатное дело вершишь — тоже довесок особо весомый в престижах тогдашних, но нужно прибавить, конечно, и денежки. Ведь мимо денег приличных, какие престижи прокатят, и будущие перестроечные 90-е тому подтверждение яркое. Грянул внезапно «зеленый» зигзаг, и в мгновенье одно почти в пыль превратились наши зарплатные денежки, и, считай, в тоже мгновение самое в университетах престижных остались лишь те, кому сумки-баулы в полоску цветастую таскать по кордонам заморским совсем не под силу… Зато во времена советские доцент-кандидат, к примеру, имел деньжата по меркам народным весьма завидные, ну а профессор! — тот уж совсем олигарх по понятиям нынешним, пускай хоть и на смешном по тем же понятиям нынешним уровне.

Впрочем, отсутствие каких-либо прозвищ у преподавателей было только одним из самых малозначительных обстоятельств в ряду прочих, основополагающих, определявших теперь сути важнейшие в жизненных реалиях главного героя романа. В ряду обстоятельств по-настоящему важных, подлинно поворотных, что воротили стремительно обжитое привычное набекрень, с ног на голову, с того самого «гребня» на спуск… Возврата в обжитое, привычное прежнее уже не было, и это становилось все очевидней с каждым днем после отъезда из родного поселка.

То, что окружало теперь, было совершенно иное.

Об этом теперь постоянно напоминали и преподаватели. Редкий из них, едва заслышав легкий шумок, вполне обычный для школьного класса, но неприемлемый вовсе для аудитории студенческой, мог отказать себе в удовольствии еще раз напомнить вчерашним беспечным забавникам:

— Вы теперь уже вполне взрослые люди. И понимать должны, зарубить себе на носу строго, что в отличие от среднего высшее образование в нашем государстве вовсе не является обязательным. Желающих занять ваше местечко вокруг предостаточно, а теперь представьте себе лица ваших родителей…, - и т. д., и т. п.

Это, именно это необходимо было строжайше усвоить в самую первую очередь. В отличие от дома и школы церемониться здесь не собирались вовсе, достаточно было лишь разок взглянуть мельком на факультетскую доску объявлений:

За академическую неуспеваемость и пропуски занятий без уважительных причин отчислить из числа студентов факультета…

— на самом видном месте холодком тревожным продирала коротенькая машинописная фраза, а далее толстым неровным столбиком следовал перечень имен и фамилий.

* * *

Да, да, возврата в обжитое, привычное прежнее уже не было. То, что окружало теперь было совершенно иным в соотношении с прежним.

Новый уровень!

Новый жизненный уровень, все-таки. Ведь на то он и новый, да еще поворотный, базисный, что здесь все по-иному вплоть до мелочей самых.

Да, да, это был подлинно скачок за черту, это был подлинно скачок в новую реальность непознанную, но! — но это был и не абсолютный разрыв. Это не был скачок мгновенный, бессвязный из пустоты абсолютной в абсолютно чистую новь. Было единство в основе, было время слегка приглядеться, да и связи остались. Связи эти были очень малозаметны, малозначительны на общем фоне среди прочих, но они были.

И они были во множестве.

И даже! — даже в таком, вроде бы, малозначительном вопросе как прозвища была связь. Связь пускай и единственная, но она была. Так, у одного из факультетских преподавателей прозвище все же имелось. Оно возникло точно так же, как и школьные учительские, возникло во времена незапамятные и точно также передавалось с тех пор по наследству старшекурсниками своим младшим товарищам. Прозвище это странное (см. заголовок) казалось совершенно нелепым на первый слух, однако и в действительности в этом человеке невольно и сразу же бросалось в глаза что-то словно навек застывшее, деревянное в желтоватом, округлом, восковатом лице, и смеялся он всегда каким-то непередаваемо сухим, отрывистым, деревянным смехом.

Все, все взаимосвязано в Мире материальном.

Любой скачок электронный, любой фазовый переход физический происходит не мгновенно через пустоту абсолютную и в абсолютно чистую новь. Несмотря на порой кажущееся принципиальное различие, уровень новый связан строго с уровнем предыдущим, связан строго известными законами. И даже у самых далеко расположенных базисных уровней отыщутся нити связующие, пускай незаметные, крохотные.

Так и в Мире едином.

В том Мире едином, в сфере тех отношений, где незримо связуя, присутствует дух. Величье вопроса здесь вне исключений, как нет исключений вообще.

Из ниоткуда мы, но не из пустот абсолюта. И в никуда… но и не в пустоту.

2 Свирепая троица

Однако прозвище это на первый слух нелепое было вовсе не тем единственным, что возникло на университетском физфаке еще во времена незапамятные и передавалось с тех пор по наследству старшекурсниками своим младшим товарищам. Передавалась еще и одна коротенькая фраза, фраза весьма примечательная и в форме своеобразного полушутливого назидания. Тоже, заметим, деталь как будто совершенно случайная, однако случайность видна здесь лишь в смысле конкретики. Ведь и прозвища того единственного могло и не быть, да и фразы этой примечательной, но что-то обязательно да было бы! Было бы именно в этом роде, какая-то связочка, тонкая ниточка тех отношений, где «незри-мо связуя, присутствует дух». Суть-то здесь именно в этой основе, а не в конкретике.

Итак, кроме прозвища единственного передавалась старшекурсниками еще и фраза в форме такого вот полушутливого назидания:

— Чтобы физфак одолеть, братцы, надо пройти Круглову, Анцыпину и Ходоровича!

Говорилась фраза сия неизменно с шутливым оттенком, однако менее всего в ней было от шутки или преувеличения. Впрочем, к счастью огромному преподавал на физфаке народ вполне реальный, возможно вследствие еще незабытых и своих собственных, не самых примерных студенческих лет. Но случались и крайности, причем крайности ярчайшие от «дофенизма» почти в открытую, холявы полнейшей с автоматом всеобщим по зачету или экзамену до принципалов наистрожайших. И как же иначе! — коль в каждом приличном озере имеется своя зубастая строгая щука, чтобы нерадивый карась чересчур не расхлябился, так и в каждом серьезном высшем учебном заведении непременно должны быть вот такие принципалы под абсолют строгие, словно на долгую память студенту-оболтусу.

Круглова, Анцыпина, Ходорович.

Имена эти многое значили на университетском физфаке. Преподавали они разные предметы и на разных курсах, и горе, горе тому, кому выпадала в течение пяти лет учебы в полном составе эта «свирепая» троица. Студенту Игнату Горанскому в этом смысле вроде и повезло крепко, волей судьбы досталась лишь одна-единственная представительница, однако и этой дамочки хватило с лихвой, под завязочку. Тут уж, как говорится, одна за всех постаралась.

О Ходоровиче как о преподавателе, впрочем, у Игната осталось некоторое личное впечатление. Читал тот электродинамику на третьем курсе параллельному потоку (курс тогда делили на три потока примерно по сто человек в каждом) — как и учителя в школе, лекторы на курсе порой подменяли друг друга в случае необходимости, подобным образом случилось подменить парочку раз и Ходоровичу. Важно отметить, забегая вперед, что на третьем курсе студент Игнат Горанский представлял собой уже совершенно не то, что на первом, на третьем курсе это был уже отнюдь не оболтус с мечтами и мыслями единственно лишь как зацепиться за «удочку», а даже! — даже почти отличник. Соответственно и впечатление у него осталось самое прекрасное. Ходорович был мужчина лет сорока, высокого роста, плотного телосложения, обаятелен, улыбчив, с густой пепельно-серой шевелюрой на вихрах, да и лектор из тех, что слушаешь на едином дыхании. За что же, вы спросите, при всех таковых достоинствах был зачислен в «свирепую» троицу? Ну, здесь, как раз, дело ясное. Понятно, понятно даже очень от каких ребятишек пошло… Их критерии известны, а вот зацепить на экзамене у Ходоровича заветную «удочку» на холявку было как раз почти невозможно.

Здесь небольшое пояснение.

Если сейчас система оценки качества знаний может очень отличаться в разных университетах, то во времена советские она была законодательно единой на всех бывших союзных просторах. И предельно простой. В зачетке могли стоять преподавательской прописью высшая оценка «отлично», средняя «хорошо», и низшая «удовлетворительно» или по-студенчески фольклорно та самая «удочка».

Анцыпина вела практические занятия по высшей математике на втором курсе, также в группах другого потока. В отличие от единственного мужского представителя свирепой троицы случая познакомиться с ней в деле Игнату так и не представилось, однако на продолговатых факультетских коридорах встречал он ее частенько между парами. Внешне это была дама миниатюрной комплекции, возрастом ближе к шестидесяти, с нескладной фигурой и сухощавым, желтоватым, крайне неулыбчивым личиком. Говорили не без ехидства факультетские всезнайки, что мужа и детей у нее никогда не было, но о каких-то особенных «коронках», а именно деталях характерных настолько, чтобы особо запомнились, рассказывали очень немного. Зато рассказывали один случай, рассказывали непременно всем новичкам на физфаке и случай почти анекдотический:

— Старая дева! — бормотнул в сердцах однажды-то некто из записных оболтусов, получив вновь на руки зачетку без заветной росписи.

И, уже ступив в коридор, из открытой решительно настежь двери аудитории с изумлением вдруг услышал вослед:

— Старая, но… не дева!

Теперь о Кругловой.

Так уж вышло, что о третьей представительнице вышеназванной троицы мы говорим в последнюю очередь, однако называлась она факультетскими оболтусами всех времен и мастей непременно самой первой. И это было отнюдь не случайно. Ведь даже хронологически Анцыпина и Ходорович если и случались студенту, то случались уже позже — Круглова Галина Петровна возникала с самого первого семестра, с самых первых шагов за чертой, тот час за порогом в эту новую загадочную жизненную реальность, которую еще только предстояло познать. Представала сурово первым и наисерьезнейшим испытанием в этой новой незнакомой жизненной рощице («рощице» именно в сравнении с «лесом» тем первичным, изначальным), когда вчерашний школьник, а нынче студент не успевал даже слегка оглядеться среди незнакомых «деревцев».

Как и Анцыпина, Круглова также вела практические занятия по высшей математике, но только на первом курсе. Впрочем, не только единством предмета преподавания, но и типом внешности обе представительницы женской части свирепой троицы виделись тогда весьма схожими Игнату. Необходимо подчеркнуть, что речь здесь идет именно о типе внешности, ведь лица у них различались крепко, да и возрастом Анцыпина смотрелась лет на двадцать постарше, но неказисты фигурой, сухощавы, желтолицы и крайне неулыбчивы были обе. В дополнение к этому, что неизменно подчеркивали с особым ехидством факультетские всезнайки, Круглова также никогда не была замужем, точно также она была и бездетна. Но если какую-то кроху, пускай и немаловажную о взаимоотношениях Анцыпиной с мужским полом мог открыть лишь известный всем на физфаке тот самый почти анекдотический случай, то у Кругловой здесь было куда, куда как романтичней. Странные, темные слухи ходили о ней на физфаке.

Говорили, например, что эта дамочка постоянно приближала к себе одну из хорошеньких девчонок из числа своих студенток, приближала до такой степени, что их потом даже называли подружками. С какой-то особой многозначительной улыбочкой называли подружками, да ведь и какая здесь может быть дружба в прямом, чистом смысле этого слова, учитывая, по крайней мере, двойную разницу в возрасте? Девчушка годами прямо с порога из школьного детства и взрослая дама под сорок с набором-балансом известных реалий… Явно, явно уж очень разил интерес, отсюда прямиком ползли и слухи уже грязноватые.

Так, на полном серьезе рассказывали, что обеих «подружек» на парочку впоследствии неоднократно наблюдали вечерами в веселых заведениях столицы и даже возле элитных центральных гостиниц с преобладанием обычным иностранного контингента. Более того, за похождения вот эти, тогда крайне малопонятные Игнату провинциалу вчерашнему, у них, якобы, даже прозвище особое имелось в определенных кругах, причем и прозвище не менее странное и малопонятное:

— Глянь-ка, глянь… вишь, Кругловой парочка пошла! — указал однажды Игнату пальцем один новый приятель из числа ушлых всезнаек-студентов, что есть непременно на каждом курсе. — Слыхал, небось?.. Ловцы жемчуга!

Указал, прервав разговор внезапно на полуслове, и закончив приглушенным, но ударным возгласом на том самом, упомянутом выше прозвище. Указал, смешливо таращась в след проходившей мимо весьма приметной особе.

«Парочка» была высока ростом, приметна статью и личиком. В одежде, походке, внешности ее уже явно сквозило что-то особое, специфически взрослое, что в очевидности выделяло тот час из средней студенческой массы, то есть обычных «домашних» и, несмотря на свершившееся совершеннолетие, еще прежних по сути мальчишек и девчонок.

«Ладно, с подружкой понятно! — тот час невольно подумалось в ответ на это Игнату. — С подружкой понятное дело, но… у кого?… у кого ж на крючок такой гнутый поднимет?»

Именно, именно так ему тогда подумалось сразу в мысленном сопоставлении внешних достоинств обеих подружек из «парочки». К тому же любая представительница женского пола под сорок, вне зависимости от внешности и всевозможных прочих достоинств, представлялась ему тогда юнцу семнадцатилетнему не иначе как полной старухой.

Вследствие этих двух обстоятельств подобные мысли неизменно возникали и после, когда он слышал в очередной раз удивительные рассказы о «ловцах жемчуга». Вследствие этих же двух обстоятельств и слушал он эти рассказы всегда с большой недоверчивостью, но вот когда однажды Мишке Кошелкину рыжему свои сомнения высказал, то пройдоха известный, бывалый в ответ только коротенько хмыкнул, густой жесткой чуприной тряхнув:

— Ну так, в делишках таких и без водочки… А там после пятой-шестой, глядишь, и крючок василисой покажется!

Так или иначе, но на диво странными и непонятными казались тогда эти слухи мальчишке семнадцатилетнему, провинциалу вчерашнему. Но! — уж кому-кому, а как не ему самому было убедиться, и убедиться уже на собственных кошмарах в слухах совершенно другого рода.

А говорили еще вот о чем.

Говорили, опять же на полном серьезе факультетские всезнайки, что каждый год Круглова непременно избирала из числа своих новых студентов, причем исключительно мужского пола несколько особенных экземпляров. Избирала конкретно, словно жертв очередных на заклание, избирала с целью определенной и ясной. И впоследствии к цели этой стремилась всемерно, стремилась последовательно и безжалостно, с этой целью впоследствии жертву свою только давила и гваздала, давила и гваздала.

Вот отсюда напрямик и кошмары «самоличные», потому как роль именно вот такого особого «избранника» в свой первый студенческий год выпала именно главному герою романа.

И поделом.

Пришло время по полной ответить за старое.

Глава вторая Бывшее и бывшие

Вспоминая первую главу, можно весьма категорично сказать: лишь Лебединский Андрей, тот самый всезнайка-умница с залысинами в семнадцать годков да несколько девчонок, прирожденных зубрилок старательных выделялись основательно в тринадцатой группе из общей массы бывших школьных «рационалистов». Рационалистов в подходах к учебе подобно главному герою романа, также вполне успешных в школе и точно также преодолевших успешно заветный барьер. Да только недавнее поступление представляло собой нынче факт уже свершившийся, а школьное бывшее было теперь прежним и безвозвратным.

Настоящее представлялось иным совершенно.

Теперь в отличие от привычных школьных уроков ежедневный студенческий лекционный поток информации хлестал, захлестывал безудержно с лавинным неодолимым напором. Ежедневный лекционный поток информации захлестывал с головой, захлестывал до подлинного умопомрачения, и, чтобы удержаться на плаву хоть как-то в этих неудержимых, все нарастающих потоках информации, нужны были совершенно иные подходы.

* * *

Детские мечты… детские розовые мечты об великих открытиях, грезы высокие о «грандиозном», жажда собою подвинуть миры… где, где это было теперь?

Теперь и это казалось бывшим. Теперь и это казалось далеким, детским и розовым, что упорхнуло мгновенно и безвозвратно вслед за мечтой реализовавшейся, упорхнуло растаявшей радужной дымкой навсегда в небеса недоступные.

Грянуло время больших испытаний, испытаний непознанных, отодвинув на время поэтику высоких стремлений. Теперь на первый план вышла самая грубая проза, когда и впрямь не до материй тонких, когда на кону решающе значится лишь устоять на ногах, зацепиться и выжить в этой новой жизненной реальности, не захлебнуться вначале в разящих потоках на первой могучей волне.

Кем, кем он будет там, за заветным барьером среди толпы вундеркиндов, золотых медалистов и победителей всевозможных олимпиад?

Вопрос этот бередил неотступной тревогой еще совсем недавно в решающий выпускной год. Вопрос этот был очевиднейшим следствием прежнего завидного статуса в данной Свыше первичной жизненной миниячейке, статуса завидного, но! — но по меркам ячейки весьма скромной в земных сравнениях, подлинно «мини», ячейки затерянной в провинциальной, почти деревенской глуши.

И вот желанный скачок удался.

Скачок за черту поворотную, за тот самый заветный барьер. Скачок в жизненную ячейку иную, и эта нынешняя новая жизненная ячейка была даже с первого взгляда куда как приметней. А именно город-столица, престижнейший ВУЗ, где вместо обычного класса с обычным всеобщим стандартным набором предстояло соперничать в компании избранных, преодолевших жестокое тревожное сито внутреннего конкурса (еще бы, решиться: вузовский флагман республики!) и конкурса еще более серьезного вступительного. В этой новой ячейке прежнее «завидное» уже ничего не значило, прежнее здесь виделось самым обычным и заурядным.

Кем, кем он здесь будет теперь?

И вот ответ предстал.

Ответ предстал однозначно с полнейшей ясностью, ясностью обескура-живающей и до пустоты уничижительной. Куда! — куда там вундеркинды и победители, куда там медалисты золотые и серебряные плюс Лебединский Андрей да девчонки-зубрилки старательные… Равняться теперь приходилось на совершенно другую публику, равняться теперь приходилось лишь исключительно на таких же, как некогда сам, бывших школьных «рационалистов».

Вот Серега Гончар, например.

Тот самый, новый приятель из группы, с которым теперь они вместе частенько, сидя рядом на парочку, только «глазами по доске аудиторной оторопело ворочают». Явно, явно тот же случай… из «бывших». Из разговоров за жизнь это прямо следует, да и нынешний статус также прямо об этом свидетельствует, ведь нынче он также сачок и двоечник.

А внешне весьма приметный парнишка. Ростом повыше среднего, худощав и строен, симпотяга бледнолицый с усиками. И голос, голос у него редчайший, вот где, пожалуй, отметина главная. Чистый очень сам по себе голос, с тембром особым, приятнейшим. Даже в разговоре обычном тот час же отметишь, но ведь Серега еще и на гитаре неслабый мастак. Когда вечерком в компании новых приятелей выдаст на исполнение бардовскую, то даже и мелодий-припевов особых не требуется, одним голосом редким да интонацией, струн послушных перебором вдумчивым за душу тронет и ввысь… Внешность приметная, голос, гитара — и без дальнейших добавок завидный набор для девчонки любой — и Серега здесь парень не промах. В делишках амурных своего не упустит: девчонки, девчонки! — есть и здесь что поведать в компании… Что же касается физики, науки, призвания жизненного, то, как раз, приземленный сугубо в этом смысле человек натурой Серега Гончар, отнюдь не романтик, отнюдь не мечтатель.

Что ж тогда на физфак-то?

Знакомая песня в ответ. Песня понятная, чисто житейская. Отмазка от армии законная, верная, к тому же серьезный и звучный, и нужный диплом. Выпускник университета в республике славного! — что правда то правда, с этим дипломом в кармашке перспективы самые серьезные высвечиваются. Это и наука в первую очередь, это и преподавательство в ВУЗ-ах различных, это и инженерство на многочисленных НПО типа того же «Интегратора», это и в оборонке нужда, и еще, и еще. Спрос на выпускника-физика колоссален в эпоху развитого социализма, в эпоху революции научно-технической бурной, спрос этот превышает предложение даже, а, значит, и найдешь всегда, где пристроиться. И именно в этом видится суть самая главная, а то, что сама по себе физика, научная дисциплина конкретная вышла в итоге по выбору, так здесь больше дело случая. Может быть, просто кто-то из знакомых-друзей насоветовал в довесок весомый к соображениям конкурсным, может еще отыскались случайные доводы, а так вполне могла быть и химия, и электроника, и математика прикладная… И институт технологический мог быть вполне, и политех.

А Павлуша Сальников?

Этот парень вообще был в группе тринадцать как анекдот ходячий. С ним даже разговоры были о чем угодно, только не о физике и математике высшей. Но и о чем угодно разговоры были лишь по минимуму, по самой малости; говорить же всерьез и бесконечно он мог лишь об одном… И он говорил, говорил так, что хотелось слушать, хотелось внимать, внимать даже если ты ранее видел в его увлечении, а именно музыкальной классике, оперных ариях нечто очень далекое, маловразумительное, одним словом совершенно не твое.

Так бывает частенько, когда встретишь по жизни такого фаната. Словно частичка его увлеченности уходит к тебе, и с тех пор остается с тобой навсегда, и на это «далекое и не твое» ты уже смотришь совсем другими глазами. И ты узнаешь, например, что у солиста оперного, когда исполняет, столб могучий воздушный в груди, и что если дать иному басу микрофон эстрадный в руки, то стекла в оконных проемах непременно полопаются… И что арию эту вот так исполнить может только Юрий Мазурок, он и только он единственный во всем мире.

Павел и сам не один год занимался оперным вокалом. Человек он был крайне не тусовочный, не компанейский, и в отличие от Сереги Гончара лишь однажды исполнил нечто классическое в кругу новых знакомых. Но невозможно было даже представить ранее, как это может наяву голосина могуче дрожать, послушно в раскатах вибрируя, потрясая на выходе — не издалека откуда-то и не с экрана телевизионного, а рядом.

Но вот когда Павлушу вызывали к доске на практических занятиях, то и это был подлинно артистический номер. С тем лишь отличием очевиднейшим, что это была вовсе не музыкальная классика, а больше эстрада комическая в стиле так называемого оригинального жанра. Всегда казалось, что Павлушу вот-вот выдернули к доске грубо из некоего иного привычного мира, мира неизмеримо далекого от всей этой интегро-дифференциальной мути, выдернули без спросу, силком, выдернули в мир ему глубоко отвратный.

— Вы значок производной забыли поставить, — замечал вскоре преподаватель.

— Значок… значок, — повторял в ответ Павлуша с каким-то непередаваемым то ли озабоченным, то ли шутовским выражением. — А, значок! — вдруг спохватывался. — Это такой… такой вот апострофик…

— А теперь значок интеграла забыли, — подсказывал спустя время преподаватель.

— Интеграла? — переспрашивал снова Павлуша комично. — Интеграл… а! Это… это такая… такая вот штучка.

И он малевал в нужном месте кривую вертикальную оглобельку.

— В ряд разложить математический? — хохотнул он однажды. — Лучше уж на картошке в колхозе ряды… Там хоть понятно, с чего начинать.

В ответ на эти комические импровизации преподаватель только улыбался, разводя руки, а остальная аудитория прямо покатывалась со смеху.

Павлуша Сальников… а он-то, он что забыл на физфаке?

По слухам вернейшим отец его был фигура видная, директор знаменитого завода, наверняка мог продвинуть и в «конс». Но, может быть, тут как раз и обратное, может быть, как раз отец и «отодвинул», отодвинул решительно к своему восприятию ближе, отодвинул как производственник, как человек практический, весьма далекий от музыки. Отодвинул как человек, в представлениях которого музыка и серьез есть нечто совершенно противоположное.

Это так и осталось загадкой, но нам здесь куда важнее другое. И вот это другое виделось в данном случае как раз ясным предельно — такой студент физического факультета, как Павлуша Сальников мог мечтать о чем угодно, но только не о великих научных открытиях и переворотах.

1 Бороться и верить

Впрочем, их и не было в группе тринадцать вовсе, этих самых мечтателей и романтиков. Мечтателей и романтиков именно в том возвышенном неземном смысле, в котором главный герой романа видел себя изначально. Тогда ведь при первом знакомстве ребята из группы частенько интересовались друг у дружки: а ты, собственно, почему на физфак? Так вот, были в ответах и родители, и друзья-знакомые, и серьезный диплом, и просто тот самый, воспетый еще в «Бирюзовом лете» велико-сермяжно-житейский «абы диплом»… Но! — но высоких, захватывающих душу в стремлении подвинуть Мир, фантастических немыслимых позывов в окончательном выборе физической науки, как специальности, не называл никто. Не называл никто из теперешних университетских «однокашников» Игната и даже Лебединский Андрей.

А ведь этот семнадцатилетний юноша с профессорской внешностью был словно из мира иного в группе тринадцать. Вот зачитывает протяжно, разборчиво, к примеру, преподаватель строчки условия новой задачи, по лицам вокруг тот час видно: «Ну и муть, черт-те что… и как, как тут подступиться?» — и только он один, серьезнолицый парень в овальных большущих очках незамедлительно правую руку вверх, и пошел вслед за тем выводить на доске интегралы-ряды как под диктовочку.

Видел, видел он восхищение всеобщее, видел и чувствовал. Кому-то, понятное дело, известные поводы для расстояния и манер высоких в общении, но не понтило Андрей был натурой, не задавака. Как-то случилось Игнату с ним разговориться на переменке между парами о внеземных цивилизациях, и с тех пор они частенько беседовали о космических, философских и всевозможных прочих высоких материях. Говорили иногда и о будничном. В этом юном всезнайке сквозила явственно уже глубоко устоявшаяся интеллигентность в беседе без снисходительных кивков-покачиваний да свысока улыбочек, интеллигентность в подлинном смысле этого слова, когда ты видишь и чувствуешь со стороны собеседника понимание того, что с тобой стоит говорить, стоит говорить всерьез, на равных и искренне. И потому говорить с ним также было на удивление легко и искренне.

И вот однажды в порыве искренности Игнат поведал о своих детских мечтах фантастических. Поведал без робости, каким ни нелепым это могло показаться в то время со стороны, поведал в тот самый момент, когда на кону значилось «лишь бы не вылететь».

Он и в ответ он ожидал услышать нечто подобное. Ему казалось вне всяких сомнений, что такой уровень знаний несопоставимый может быть следствием исключительно схожих неприземленных мотивов, но…

Но:

— А я вот по жизни реалист полный насчет перспектив собственных, — выслушав внимательно, отвечал Андрей с улыбкой понимающей и немного грустной.

Он сказал так с улыбкой грустной, может быть, как раз от этого своего «понимания», и продолжал далее:

— Эйнштейна из меня не получится, это уж точно. Я изучил неплохо биографии многих великих. Не хватает… мне не хватает, ну например, феноменальной профессиональной памяти. Хотя бы этого, да и время сейчас дюже неподходящее, можно даже сказать, хуже некуда времечко. Как в географии, помнишь? Кому-то выпало открыть материки новые и серьезные острова, а другим просто не осталось таковых на планете родной. Значит, лети в небеса звездные, а лететь-то пока не на чем! — вот и жди, пока наука подкатит к порогу кабриолет межпланетный… Хватит терпения?.. Вот, считай, точно так сейчас и в физике. Теория относительности, микромир, квантовая механика… Переворотные большие открытия, считай, только что сделаны, резервуары базовые только что прорваны, и пришло время полнить новые. Поезд прогрохотал минутами прежде нас, сейчас налицо время спокойных течений, сейчас налицо время подводки к новому уровню знаний, время накопления базы, а это работа по большей части черновая, кропотливая и… дюже, дюже нескорая… В общем, по-моему, здесь лучше мыслить трезвее, и вот такую перспективу я вижу. Революции в физике сейчас вряд ли кому-то подвигнуть, но вот стать обыкновенным доктором наук, профессором рядовым дело другое… Это дело мне по силам вполне, и здесь я уверен.

В словах этих — в словах этих грустноватых могла заключаться всего лишь природная скромность, но говорил Андрей протяжно и вдумчиво. Эти протяжность и вдумчивость плюс еще что-то очень веское на некоем бессознательном внесловесном уровне прямо указывало на его серьезность полную. «Доктором наук, профессором стать, это по мне силам, здесь я уверен…», — говорил он протяжно и вдумчиво, с какой-то особенной грустью, и кто? — кто в тринадцатой группе хоть чуток сомневался в таких перспективах-реалиях, слушая его ответы на практических, «подсказки» на лекциях. Конечно, конечно же, без всяких сомнений доктор наук и профессор будущий.

Столь неожиданная, но предельно реалистическая оценка своих будущих возможностей, казалось, должна была подвигнуть главного героя романа осмыслить разумно и стремления свои собственные. Мол, стоп парень, глянь-ка ты просто без замков воздушных, просто взгляни на себя без прикрас: и кто, кто ты есть нынче в сравнениях? В сравнениях кто, а прешь-то куда?.. Вот для него нынче вся эта муть математическая высшая — что в детсаду арифметика, семечки, ты же мечтаешь об «удочках» да как бы и вовсе с порога не вылететь… Вот таковы представали в контрастах жестоких сравнения, но… Но то, что есть от судьбы изначально, оно было и будет всегда.

И вспомнился как наяву Игнату эпизод из раннего детства.

Неман, жаркий солнечный день. Песчаный пляж, тихо, безветренно, голубая зеркальная речная гладь. Время ближе к вечеру, но народу еще очень прилично. Картинка вокруг самая обычная: кто в волейбол, кто в картишки режется, кто на золотистом песочке пригрелся, а кто, не спеша, вперевалочку снова к нагретой воде. Игнату лет семь, он только что выскочил, наплескавшись до упоения, всласть, но не вприпрыжку бегом далее, чтобы всем телом в горячий песок, а коленками грянул в песок прохладный и мокрый, что рядышком с береговой кромкой воды. Сейчас, сейчас он выроет крохотный ямчатый водоемчик, пустит вдоволь речной воды, а после — после в сторонку, застыв на коленках, пригнувшись, едва дыша, запрятав азарт…: Пускай, пускай заплывают мальки, пускай заплывают крупней и беспечней.

Опустив низко голову, Игнат резво заработал послушными пальцами, выгребая прохладный мягкий песок, складывая рядом в рыхловатую влажную кучку наподобие низенькой башенки. Он увлечен, он весь в работе, он полностью вне того, сейчас окружает, как вдруг резко слышится звонкий плеск речной воды, резвый перестук босых ног по мелководью, приближающийся стремительно вдоль пологой песчаной береговой кромки. И голос врывается резко, высокий фальцетный распев:

— Я профессор, я профессор!..

Незнакомый белобрысый пацан, худенький, в синих хлопчатых трусиках пробегает вприпрыжку мимо, в руке он держит длинный крепкий лозовый прут. Время от времени он размашисто, что есть силы, лупит по мелкой воде, лупит со смаком и дробною россыпью брызг, сопровождая тем самым свой звонкий распев:

— Я профессор, профессор!

Пацану также лет семь, не более, и ему также едва ли понятно это мудреное слово. Это мудреное «взрослое» слово, показавшееся почему-то вдруг примечательным настолько, что его теперь вот так и нужно выкрикивать в полный голос высоким фальцетом, выкрикивать без конца, раз за разом, враспев. Может быть, это слово просто послышалось в отголосках случайных и легло на язык как припев, легло на язык вместо песенки в ликующий солнечный день… В ликующий солнечный день у волшебной реки, когда юн и всего лишь от этого счастлив, когда каждая клеточка тела звенит и упруго ликует… Когда просто, просто хочется петь от души — да и мало ли мы в детстве кричим потому, что услышали вдруг, и почему-то легло на язык как случайный далекий напев, как случайная звонкая песенка…

Впрочем, дело здесь вовсе не в этом, а именно в слове «профессор».

Тогда, тогда…

Тогда, когда грезилось сказочно о неизвестном, непознанном, дальнем слово это пахнуло внезапно тоской и рутиной, пахнуло очками толстыми, мутными, стенами канцелярскими, душными, седой бородой старческой, поздней осенью, слово это прозвучало тогда чем-то вроде бухгалтера. Так оно прозвучало тогда, но и сейчас, спустя многие годы, когда прояснились ранжиры теперешние, и слово «профессор» вдруг взошло на вершины престижей тогдашних — точно так и сейчас «рядовой профессор» вот этот представился снова в тоскливом и душном ряду, в ряду черновом и рутинном… Как рядовой инженер, рядовой космонавт, рядовой первооткрыватель очередной инфузории.

Стоит ли, стоит ли жить на мечтах о рутине? — вопрос этот вновь представал стержневым, как и прежде, представал всеохватным, первичным, всегдашним, исконно питающим силы, надежды и позывы.

И ответ — ответ был однозначен по-прежнему.

Рядовым и обычным? — нет, нет, никогда, это вне его жизненных линий. Такая жизнеоснова давила, душила петлей и сейчас, но он жил, а если он жил — то, значит, и верил. А если верил, то должен бороться.

Бороться, бороться, несмотря ни на какие нынешние «соотношения». Да и суть разве в них, в этих цифрах зубрежных и разве в них разглядишь креативы? Ведь, в конце концов, и Эйнштейн был вовсе не вундеркиндом в учебе, скорей наоборот, и факт сей известен. Но он стал Эйнштейном великим, он увидел громадину тайную первым и смог разъяснить, а всезнайки и умницы, бывшие рядом — остались. Остались всего в «рядовых», но только! — но только не в том же ряду.

Наука подлинная, захватывающая дух, неудержимых мыслей полеты — вот, вот его главная линия жизни. И это вернется, придет, станет вновь на кону непременно. А пока нужно, нужно жить, а значит бороться и верить.

Сейчас нужно зацепиться за студенческую скамью, держаться изо всех сил, держаться, пока есть хоть малейшая возможность. Держаться, держаться, пока не истрачена последняя, пускай самая призрачная попытка.

Пять лет впереди, время серьезное. Это время в друзьях, и укажет подходы.

2 Через пять лет

Быть искренним с Лебединским Андреем было легко и вполне безопасно. Ведь с иным «товарищем» порой побеседуешь вот так вот искренне, душу настежь раскроешь в распашку — вроде с глазу в глаз на полнейшем серьезе к тебе, с пониманием, а назавтра… Гуляет назавтра твоя «распашка» на публике, гуляет в подробностях самых пикантных да еще с и комментариями соответствующими. А публика она и есть на то публика, что народ там обычный в основе своей, то есть, как правило, без этой самой, «сформировавшейся интеллигентности».

Тот разговор искренний так и остался навсегда лишь для двоих сокровенным, иначе вот бы смешков и зубоскальства случилось среди рационалистов школьных бывших, а нынче точно таких же сачков и двоечников:

— Гляди ты, разгильдос махровый, кандидат на вылет первейший, а туда же! В эйнштейны с дираками…

Фамилия звучная «Дирак», но во множественном числе произносилось бы, конечно, с ударением на третьем слоге, то есть почти как другое знаменитое слово, но с заменой единственной буквы.

Смеху-то, безусловно, случилось бы предостаточно среди рационалистов школьных бывших, да вот только смеху не больно веселого. Проза житейская и самая жуткая нахлынула в раз, нахлынула бесцеремонно, с разбегу и еще на волне эйфории недавней победы, захлестнула безжалостно вновь суровым непредсказуемым будущим. И не только будущим скорым, ближайшим в виде зачета наиболее грозной из представителей свирепой троицы, не только в виде кошмара математического в первую же зимнюю сессию, но и будущим куда более отдаленным.

Сейчас ведь задача ближайшая, первостепенная какой виделась?

Ответ ясен: как бы зимнюю сессию «спихнуть», утвердившись прочнее в студенческом звании. Спихнуть любыми способами, хоть пока на теперешнюю минуту и совершенно непонятными. Зато было понятно и понятно на все сто однозначно, что выше зачетных «удочек» сачку и двоечнику нынешнему прыгнуть нельзя ну никак, нельзя никак даже с помощью сил Высших. Но ведь «удочки» сплошные, то есть зачетная книжка с троечкой средней на университетском физфаке есть палка о двух концах. С одного конца, вроде, она и есть та самая манна небесная, диплом вожделенный на руки, но вот с другого… С другого конца, пускай хоть и в более отдаленной перспективе, но уже совсем другая страшилка глядит.

Да, да, нет слов, перспективы завидные с университетскими темно-синими картонными корочками. Перспективы-то завидные, но лишь с одной оговоркой весьма существенной, а именно корочки эти самые должны быть непременно под средней цифрой не мизерной. Ведь пять лет веселых студенческих промелькнут незаметно, а там и распределение жутким кошмаром катит как итог незавидный выпускнику нерадивому, потому как оно, распределение это от среднего балла зачетки дипломной напрямую зависит и происходит. В верхах ты — и заслужил, и место выбирай соответствующее в списках верховных, местечко получше согласно желаниям, вкусам; а коль в низах — вот тут-то и вправду облом.

Понятное дело, что и при развитом социализме, когда всеобщее равенство-братство объявлено полное, для обладателей «лапы» с известной растительностью и на физфаке проложен особый подход. Приходит в комиссию заявочка персональная с завидным местечком, и тот час же по фигу цифирь трудовая пятилетняя оценочная, отвали, братва, моя черешня; ну а простому оболтусу с зачеткой всплошную на «удочках» одно лишь предельно прозрачно высвечивается:

— Эх, братец Игнат, загремим сто пудов в педпоток! — только месяц прошел, а уже и сейчас раз за разом приятель Серега нудит.

Вот он, вот он тот самый кошмар.

Педпоток неизбежный или «бедпоток», как его давным-давно братишки предыдущие характерно переиначили. А именно братишки те самые, которым хоть и посчастливилось доковылять в итоге до заветных дипломовских корочек, но только на цифорке очень уж мизерной. Именно их самых низкоуспеваемых студентов физфака объединяли на последнем курсе в отдельный поток, читали наскоро педагогические дисциплины, а затем на распределении — почти всех поголовно в село на учительство.

Вот тебе, бабушка, и юрьев день!

Вот тебе и спрос, и престижи, вот тебе и открытия грандиозные… Кар-тинки вновь совершенно иные встают пред глазами, до боли знакомые: глушь-тоска беспросветные, сырость, грязюка и слякоть осенние, вновь те же «родные-живые» картинки конкретно встают пред глазами.

— Вот дурень-то, дурень, и что ж я батю не слушал? — запоздало сетовал новый приятель. — Говорил, говорил сколько раз, подавай в политех, на метрострой подавай… А и чем не резоны, без вариантов работка в больших городах! Любая зачетка деревней не пахнет, хоть ты на одних пересдачах тяни до диплома.

Подобно Сереге Гончару и другие бывшие школьные рационалисты, а нынче сачки да двоечники, словно вдруг спохватились в одночасье, когда деревенская глушь предстала вот так конкретно и живо, пускай хоть и через пять лет, но предстала неотвратимой реальностью:

— Запрут на три года в село, отрабатывай годики… Так, глядишь, и засядешь на целую жизнь! — говорили многие уже почти с безысходностью. — На картошке засядешь да свиньях с курями…

Причем, если совсем недавний армейский кошмар маячил салажным уничижительным статусом лишь над парнями, то кошмар новый через пять скорых лет не признавал никакого разделения полов. Однажды в ноябре случился плановый культпоход всей группой в Художественный музей. Игнат пристально всматривался в привлекший особо его внимание живописный лесной сосновый пейзаж на боковой стенке просторного зала, как вдруг совсем рядышком послышалось шепотным хором и с неподдельным ужасом:

— Какой кошмар, какой кошмар!

Две девчонки из группы, Ирочка Харсова и Аллочка Кирильчик тоже всматривались, всматривались еще пристальней, но в картину другую, что висела неподалеку. Картина эта называлась «Приезд учительницы». Полотно было довольно велико по формату, и в центре его тот час бросалась в глаза молодая дама в шляпе и платье еще дореволюционных фасонов, присевшая то ли с усталостью, то ли даже с какой-то очевидной безысходностью на большом дорожном чемодане. Вокруг было просторное крестьянское подворье, резвились на ярком солнышке куры и гуси, и даже небольшой поросенок, суетилась рядышком старушка-крестьянка в паневе и платочке наглухо. День вообще был изображен весенний, веселый, и все сущее вокруг ликовало и резвилось, но в глаза почему-то мгновенно бросалась именно сама «учительница» среди своей раскиданной небрежно дорожной клади, бросались в глаза мгновенно усталость неподдельная и! — и вот эта ее явственная дремучая безысходность.

— Какой кошмар, какой кошмар! — снова и снова с ужасом неподдельным шептали рядом девчонки.

И впоследствии с изумлением наблюдал Игнат растерянность почти паническую у совсем недавно счастливых победителей, победителей точно таких же, каким был и сам. Растерянность эта почти паническая бередила уже сейчас, она требовала выхода, нуждалась в новых надеждах, побуждала новые поиски и новые планы, пускай даже самые призрачные, однако разрешающие нежданно возникшую проблему кардинально, разом. Так, теперь почти все потенциальные «удочники» мечтали перевестись в другой институт, перевестись не откладывая, перемахнуть сразу же после первого курса. И главным критерием нового выбора сейчас был именно тот самый с «родными живыми картинками», чтобы «при зачетке любой и деревней не пахло».

— А что, Михаил, если… если и впрямь попробовать? — поинтересовался однажды Игнат у Мишки Кощелкина, приятеля своего старшего. — Что-то у нас в группе нынче слишком много желающих… Ты как скажешь, перевестись в другой институт… это реально?

— Что, братва-холява, видать, бедпоток замаячил? — рассмеялся громко в ответ Мишка рыжий и явно со знанием дела. — Счас, так бы тебе и табунами сигали!.. Перевестись в другой институт… Детство это, наивняк, мы ведь тоже прошли… Тоже, тоже было! — кто и куда заявлял после первого, даже в Москву, Питер, а… а и теперь тут как тут.

Один чудик, правда, дернулся.

— Ну и куда ты? — ему умные люди. — Через двояк на трояк…

— Попытка не пытка, попробую.

Тоже, видишь, поумнел через годик парнишка. Снизошло озарение. Мол, толку с этих наук слишком умных, заоблачных, ближе к пище оно по жизни вернее… Вот он и двинул в нархоз. Заходит в деканат, так и так, мол, хочу в ваши ряды, желаю быть вашим студентом. Его выслушали, а потом деликатно под ручку — и на коридорчик прямиком к доске самой почетной:

— И у вас там на такой ваша фоточка?

— Не-ет, — отвечает чудик с понятной улыбочкой. — У нас я… на другой. На другой… немножко.

— На другой!.. А на другой нам, знаете ли, и со своими бы как разобраться… Вот сядем на эту, милости просим… Тогда и разговор серьезный.

Этот Мишкин веселый рассказ только подтвердил окончательно большие сомнения Игната. Ну никак, никак не верилось ему, что в других институтах только и ждут их, всех «вдруг поумневших», да еще в таком неимоверном количестве.

Количество!

Количество, именно количество теперь нам весьма существенно для дальнейшего.

Еще раз отметим следующее обстоятельство. В злополучной тринадцатой группе и помимо студента Игната Горанского было предостаточно бывших школьных рационалистов, а ныне сачков записных и двоечников. А кое-кто был и явно похлеще, будущее развитие событий это подтвердило вполне. Но вот в роли очередного избранника самой грозной представительницы свирепой троицы оказался именно он.

Случайность?

Вот об этом и поговорим.

Глава третья Чудеса неизъяснимые

1 Пророк многоликий. Стихотворение в прозе

Чудеса необъяснимые на каждом шагу в этом Мире, приглядись и прислушайся. «Имея уши, услышишь», — об этом было сказано немало в «Связующей нити», будет сказано немало и впредь, но сейчас я скажу о чуде особом. Том чуде особом, что близко и дорого, что случилось когда-то в России.

Пророки.

Пророки были и будут в истории. О них мы знаем из Книг, как мы знаем из Книг, что пророчества никогда и никоим образом не изменяют событий. Пророки гибнут, «побиваемые камнями», нисходят в ничто, но события ныне известные вершатся своим чередом, своим чередом трагическим. Вершатся в точности так, как и «написано», будучи словно наперед багровым румянцем отмечены.

Итак, совершилось. Итак, совершится.

Тогда смысл? Почему и зачем?

А вот почему, суть и смысл здесь в основе. Об этом еще раз скажу напрямик: есть, есть Задумка в движении вечном, вот вам живительный, праведный Знак!

В мире привычном повсюду градация, иначе сказано: все относительно в мире под солнцем. Вне исключений событий река.

Что за события те, что вещали пророки?

Ведь есть только капельки вздорные в мутные воды событий истории, есть по заметнее ключики донные, есть ручейки и речушки бессчетные, а есть и могучий, и чистый полнящий поток. Есть повороты, пороги, изломы-излучины: здесь! — именно здесь ты пророков и метки ищи.

Можно и вниз по матрешке с верхов самых-самых, фундамент всеоб-щий, отыщется связочка-нить. В Мире высоком есть Свет, и есть тени, есть их единство и есть их борьба. Как отражение Мир наш привычный, в Мире привычном событий река. Есть времена незавидные, серые, мрачные, есть с переливчатой гаммой оттенков, а есть и весенние ясные светлые дни. На переходах отметины, метки — снова скажу тебе: друг, приглядись!

Знак тот, что я начал из Наивысших, но есть и другие, их в непересчет. И здесь я скажу лишь о близких особо, потому как здесь знаки того, что мы есть человек.

Ибо, что человек, человек вне живого? Вне живого того, из которого плотью от плоти пошли? Сказано прямо, лишь Книгу откроешь, слушай первый в пустыне ответ: есть начало в тебе, что не хлебом единым — значит, есть начало в тебе, что ты есть человек.

А теперь на Италию взглядом и вместе со мною.

Средневековье, пятнадцатый век.

Вот так отметина! Сколько написано, сказано сколько, а сколько написано-сказано будет и впредь. Да, да, были! — были люди великие, звучные в славной Италии, были люди особые после и до… Но разве возможны сравнения? Лишь пару столетий глядим, и не объять всех великих и звучных, «особых», тут и когорты, и школы, созвездия, лица — и мастер навеки, кого ни возьми… И три титана бесспорных в довесок бесценный, как горы, вершины, как радужный сполох в июльской ночи.

Случайность?

Случайность слепая плюс те же законы? — законы слепые, в учебнике физики ты их найди. Тогда почему? Почему когда надо, и снова как в точку могучей рекой… Рекой животворной, полнящей и чистой, из пропасти мрачной и в проблеск зари…

Услышьте, глухие! И слышат, порою. Пример есть хороший, сейчас приведу.

В смыслах ранжирных ведь нет исключений, я снова об этом, и вот почему. И средь глухих есть рыбешка помельче, есть поприметней, а есть и киты. Вот и послушаем самых из самых, а здорово сказано! — и об эпохе все той, эпохе той самой, которая так «нуждалась в титанах и которая породила титанов по силе мысли, страсти и характеру, по многогранности и учености» (Маркс К и Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С 346).

Эпоха «нуждалась и породила»… вот так поэтика! Но здесь мы со-звучны, не скрою, и я об одном лишь особо спрошу. Спрошу я: «эпоха нуждалась и породила», — но только причем здесь законы, законы слепые плюс случай слепой?

В поэтике этой я вижу усмешку, улыбочку ясную с Высших высот. Ведь все мы во власти законов Высоких, и просто глухие, и даже «киты».

Отметив в Италии, взгляд на Россию.

Я вижу и здесь Ренессанс, но словесный, а «Слово было в начале», и «Слово был Бог». Вглядимся внимательно в век девятнадцатый. Чуть меньше столетья, а сколько могучих и славных имен! Здесь те же когорты и школы, созвездия, лица, и мастер навеки, кого ни возьми.

Титаны?

Под стать и титаны, и это бесспорно, их даже побольше — Россия, гордись!

И снова случайность плюс те же законы, законы слепые плюс случай слепой? Зигзаг, мол, удачи: ну, выпало так-то, могло быть и раньше, могло быть потом.

Но, стоп, ну-ка, ну-ка, вглядитесь в кануны! — что грянуло вскоре, вам дату назвать? Я вижу в Италии метку на самом изломе, в России словесность еще и пророк.

Словесность российская.

Великая русская классическая литература 19-го века… Что, что есть она в целом? — она то и есть, что мы есть из себя. Читаем титанов и просто великих — да, да, мы такие, такие всецело без всяких прикрас. Меняются моды, течения, песни, болтанка в стакане, а суть-то одна. «Марксистская» мода, и хором в марксисты, в конкретике зелень, и зелень вокруг… Куда с такой сутью — и в раи земные? — ответ у Лескова, читаем в романе названье одно.

А это совсем уж как Свыше всевидящим взглядом, строкой сокровен-ной и в самую суть. И кем напророчено… Духом Святым?

«… Что в том, что он теперь повсеместно бунтует против нашей власти и гордится, что он бунтует? Это гордость ребенка и школьника. Это маленькие дети, взбунтовавшиеся в классе и выгнавшие учителя. Но придет конец и восторгу ребятишек, он будет дорого стоить им. Они ниспровергнут храмы и зальют мир кровью…»

Федор Достоевский. «Великий инквизитор»

Сбылось?

Теперь уже ясно, урок получили. Отринешь ты Вечность, останется миг.

2 Понятая необходимость

Случайность — непонятая необходимость

Георг Гегель

Ленин восхищался бетховенской «Аппасионатой» с тех пор, как впервые услышал.

«Изумительная, нечеловеческая музыка. Я всегда с гордостью, может быть наивной, детской думаю: вот такие чудеса могут делать люди», — эти его слова записал однажды Горький.

«Чудеса, нечеловеческая музыка…»

А ведь это в том же ряду, что «эпоха нуждалась и породила»! Глубоко символично сейчас видеть слова эти искренние, слова, словно невзначай слетевшие с уст воинствующего материалиста, в них ведь столь явственно видится та же улыбочка, «улыбочка легкая с Высших высот». И пусть слова эти искренние о любимой сонате приведены вовсе не для «улыбочки», но соблазн был уж очень немалый, чтобы удержаться и не довершить вот таким образом великую троицу, что так долго сияла на наших просторах на месте Святой.

А приведены эти слова вот почему. Сказаны они о чудесной сонате, сказаны воистину от души, сказаны так, что лучше и нельзя сказать. Лучше невозможно сказать, вот потому-то они и понадобились. Ведь так в точности можно сказать и о любом другом великом художественном творении, музыкальном, живописном, словесном вне зависимости от жан-ра. Я утверждаю, утверждаю без всяких сомнений малейших, что в каждом великом художественном творении людском есть нечто вот это, есть Нечто изумительное, нечеловеческое, чудесное.

Пример ярчайший, краеугольный.

Святое Писание. Писали люди, множество разных людей самых разных чинов и рангов от простого до царского. Писали на протяжении пятнадцати веков, но единство в поэтике, ритме! — единство такое, что словно один человек писал. Писал изумительно, нечеловечески, чудесно.

Подобно и в каждом великом творении людском. Каждое великое людское творение есть лучик кристальный, ярчайший, исходящий алмазным сиянием из самого сердца Святого Писания, преломляющий его неповторимо и вечно именно в «изумительном, нечеловеческом, чудесном».

* * *

«Случайность — непонятая необходимость».

Когда впервые были услышаны эти три слова, тот час! — тот час на память и слова ленинские о любимой сонате. Там несколько минут восхитительной музыки, а здесь три слова всего. Три слова всего, а уйма какая единого Мира, уймища всеохватная… Три слова всего, а… изумительно, нечеловечески, чудесно.

Ведь что есть случайность в Мире привычном материальном?

Это и необходимость в смысле основополагающем. Это то, что и должно было случиться. потому как в Мире материальном действуют физические законы. Физические законы — основа материального Мира, все, что «случается» в нем, происходит именно по этим законам. Случается и происходит именно так, как и должно произойти.

Там, где законы видны и легко описываются математически, «необходимость» понятна. Если пустим вниз груз по наклонной плоскости, он скользнет вниз, как и положено по закону. Дальнейшее также произойдет по закону, и мы легко опишем то, что случится. Случится обязательно, «необходимо». Физические законы в данном случае просты и понятны, математическое описание простое, доступное, отсюда и «понятая» необходимость. Случайность нам здесь не нужна.

Принципиально иная ситуация возникает тогда, когда имеется взаимосвязь множества физических законов и детальное описание невозможно. Вот самый простой пример, пример широкий, классический. Монетка. Казалось бы, наглядно и просто, а какое немыслимое переплетение внешних условий и обстоятельств!

Как упадет в итоге монетка?

Это зависит от того, с какой силой мы бросим, под каким бросим углом, какой градиент воздушных масс на пути, каков материал и рельеф пола, и еще, и еще. Обстоятельств множество, и в целом процесс совершенно неописуем детально, математически. Мы можем говорить лишь об итоговом результате, но не решить задачу — почему результат по-лучился именно таким. Мы «не понимаем», не в состоянии объять даже с помощью самого мощного компьютера этот элементарнейший наглядный акт, потому и говорим, что орел или решка выпали случайно. Но ведь произошло это согласно действующим законам, произошло именно так, как и должно было произойти.

В материальном Мире «непонятая» случайность — необходимость, которую невозможно описать детально, математически.

Теперь продолжим по аналогии.

Аналогично Миру материальному и в Мире духовном события движутся не хаотично, а согласно законам. События, происходящие с нами, не есть нечто случайное — события, происходящие с нами, есть следствие закономерное наших прошлых действ и поступков.

В том числе действ и поступков в Мирах иных, предыдущих. На предыдущих базисных уровнях глобального Бытия, которые мы не помним. Не помним… почему? — здесь заложен огромный смысл, но об этом детально в конце следующей книги в статье «Истинное предназначение». Сейчас же лишь отмечу по аналогии, что и в Мире привычном имеется случай подобный, в жизни очень нечастый, а вот для сериалов, «опер мыльных» классический. Когда мы не помним, но… это было.

Да, да, в огромном большинстве случаев проследить соответствие исток-итог очень непросто, потому и так сильна иллюзия «случайности». Нет в Мире духовном математики с физикой. Но ведь даже и в Мире материальном имеется масса заметных итогов, которые невозможно вычислить, невозможно предугадать, даже имея на руках строгий научный анализ. Невозможно предугадать с необходимой точностью во многих жизненно важных случаях, например, землетрясения, цунами, столкновение со значительным небесным телом. Можно привести и куда более мелкие примеры (вроде той же монетки), где переплетение действующих сил настолько переплетено и запутано, что не помогает никакая математика, никакой сверхмощный компьютер. Однако итоги эти заметны, они известны, они однозначны, и они закономерны.

В Мире духовном также частенько можно отметить итоги — и глобальные, и куда как скромнее в сравнениях. И! — также частенько вполне очевидны истоки, то есть те действа и поступки, которые к этим итогам привели. То есть, привели к итогам именно тем, что и должно, привели согласно действующим Свыше законам.

Для примера масштабного возьмем из «Связующей нити»:

«И потому, хотя бы, с роковой неизбежностью обречена на самоедный провал любая самая Красивая и Величественная идея, если только первым делом начальным необходимо прогнать или уничтожить…»

Прогнать или уничтожить — действие, исток.

Противодействие, исход — самоедный провал.

А как еще назвать то, что происходило на протяжении семидесяти лет, и то, чем все в итоге закончилось. Закончилось именно тем, чем и должно было закончиться. То есть в данном, конкретном, эпохальном для планеты всей событии мы имеем не случайность, а необходимость очевидную, необходимость «понятую».

Подобным образом можно спуститься и ниже, спуститься каждому, «понять»! — понять именно не случайность многих событий своей жизни. Надо лишь «приглядеться и прислушаться», надо быть лишь «искренним»… Искренним с собою, хотя бы.

Подобным образом можно понять и многие события в жизни главного героя романа.

Как раз об этом речь и пойдет в следующей главе.

Глава четвертая Взрослые забавы

1 На вершине горы

В книге первой романа есть глава «Детские забавы». Нет слов, тяжко! — дюже тяжко было об этом спустя столько лет. Даже реплика в конце сорвалась:

«Тоскливей всего ковыряться в чернухе тогда, когда в памяти только иное».

Но иначе нельзя было. Нельзя никак было иначе, ведь задача была по-ставлена прямо: «понять и увидеть по сути причины конца той самой заветной Мечты».

Ведь тогда, вначале, первооснова сюжета романа виделась именно в этом. Предполагалось показать из глубин глубоких причины того, что произошло на наших глазах, произошло столь катастрофически внезапно и скоро спустя семьдесят лет. Произошло словно фатум, словно по велению рока, когда, казалось, еще вчера так самозабвенно «стремились и строили» — и новый внезапный излом, очередной решительный поворот в истории великой страны.

Предполагалось показать с помощью художественного слова, изнутри, используя в качестве сердцевины сюжета образ и жизненный путь главного героя — человека самого крохотного по земным суетным меркам, но и не совсем обычного. Вот потому-то и пришлось выставлять напоказ «искренне», выставлять напоказ то, что выставлять напоказ, как раз, и не принято.

Потому-то и пришлось говорить о тех самых «детских забавах», что причины коренные глубинные внезапного краха виделись именно в изначальной, неискоренимой в принципе двойственности души нашей. Той самой двойственности, что из Миров предыдущих, и с которой в иные Миры. Той самой двойственности, что есть непременное и неотъемлемое свойство как души нашей, так и всего Бытия в целом.

Той! — той самой двойственности, когда вслед за порывами чудными с шашками наголо в бой, «до оснований разрушим, а затем»… А затем то, что и должно.

Взрослые люди! А ведь есть, есть среди вас еще «дети». Есть, есть — после стальной и застойной «борьбы».

Таковыми вкратце были первооснова и отправная точка романа, тогда еще романа безымянного. Но уже впоследствии по мере развития сюжета как-то совершенно непроизвольно и до изумления стройно, последовательно произошло восхождение на самую высокую гору. То есть, если поначалу предполагался некий пригорок, то сейчас мы взошли на вершину горы.

Соответственно и цели романа сейчас иные. Цели-то иные, но цели могут быть разными, а средства их достижения — и теми же, в принципе. И потому сейчас возникает необходимость снова поговорить о забавах, но на сей раз не детских, а «взрослых», поговорить о забавах солидных и взрослых людей.

2 Парадокс

Сказано было, необходимо еще раз сказать: физфак университетский на первом курсе есть высшая школа в преобладающей степени математическая. Математический анализ, высшая алгебра и аналитическая геометрия, дифференциальные уравнения — три предмета серьезных этих, цифирной и всевозможной прочей мутью под завязку напичканных, прямо с ходу вчерашнего школьника встречают, и каждый вдобавок с отдельным зачетом или экзаменом.

Однако вовсе не в этом, как оказалось впоследствии, таилась проблема главнейшая для студента-первокурсника Игната Горанского. Проблема сия наиглавнейшая таилась в том именно, что практические занятия по всем трем! — по всем трем математическим предметам в злополучной тринадцатой группе вела именно Галина Петровна Круглова, самая грозная представительница пресловутой свирепой троицы.

Ведь что есть преподаватель практических занятий в ВУЗ-е?

Это, считай, тот же школьный учитель, но лишь с важнейшей оговоркой, что без оглядки на «всеобщее среднее». Вот лектор вузовский — лектор да, он, как правило, и впрямь есть нечто принципиально иное. С лектором вузовским только раз в полугодие, а то и в год целый лишь на экзамене личный контакт, все же прочее время лектор как бы на расстоянии и на расстоянии никак несравнимом.

И в аудиториях точно также различие, словно в соответствии должном. Различие принципиальное, как по вместимости, так и внешнему виду. Лекционные аудитории, как правило, со ступенчатыми рядами, человек на двести с запасом рассчитаны, а вот для практических… Только название одно, что аудитория, а сути и внешнему облику, считай, тот же самый — тот самый родной и привычный школьный класс.

Однако Круглова Галина Петровна в отдельно взятой злополучной тринадцатой студенческой группе была гораздо больше, чем обычный школьный учитель в обычном школьном классе. Обычный учитель дает в лучшем случае три-четыре урока в неделю, Круглова же волею судьбы вела в тринадцатой группе все три высших математики. То есть, одна ее пара в день получалась как минимум, а что такое пара студенческая? — это, считай, тот же самый сдвоенный школьный урок. То есть, Круглова была в группе каждый учебный день, была часами непременно, а частенько и львиную долю учебного дня — каждый день учебный в календаре первокурсника злополучной тринадцатой группы образца 1976-года и Круглова были как нечто единое целое.

* * *

Иногда мы даже чисто интуитивно чувствуем, в чем заключается главное препятствие по жизни, которое вскоре предстоит преодолеть. Преодолеть неимоверно сложно, в данный момент и не видно как, но преодолеть необходимо. Необходимо не просто для дальнейшей стабильности, ровного хода, а в полном смысле и для выживания самого.

В отношении практических по математическим дисциплинам чувство такое у студента Игната Горанского возникло с первых же занятий. С первых занятий он ощутил вот это явственное давление неприязни со стороны Кругловой, давление гнетущее, обескураживающее с оттенком безысходности, возникшее по непонятным причинам.

И чем, чем было объяснить?

Ладно, пускай разгильдяй, сачок, оболтус, здесь не поспоришь, но ведь вокруг полно таких. А кое-кто ведь еще и похлеще.

Игнат был прекрасно наслышан о предыдущих избранниках самой грозной представительницы свирепой троицы, а то, что в избранниках нынешних оказался именно он, чувствовалось даже вне всякой конкретики. Иногда ведь и без всякой конкретики чувствуешь неприязнь такого рода с самого начала, неприязнь просто с появлением человека в твоей жизни, неприязнь почти органическую. Отсюда и давление это самое, давление гнетущее, явственное, давление каждый учебный день, поскольку, приходится еще раз сказать, Круглова присутствовала каждый учебный день часами, а иногда и львиную долю учебного дня.

Впрочем, чисто интуитивному этому чувству можно было найти, вроде, и вполне логическое объяснение. По математическому анализу вскоре предстоял экзамен, но экзамену предшествовал зачет, решение задач. И принимать этот зачет должна была именно Круглова. А коли не сдал, нету зачета, значит, нету и допуска к экзамену; не сдал три раза, получил три незачета под роспись подряд в деканатную ведомость — и приветик, студент уже бывший, собирай документы на выход.

Как сдать экзамен, теорию, это беспорядочное скопище знаков, чисел и формул? Как сдать целых сорок лекций, когда не в состоянии разобраться толком даже в одной? Сейчас это казалось невообразимым, но! — но чисто интуитивно куда более легким, чем предстоящее впереди. А впереди была сдача зачета, сдача зачета самой грозной представительнице свирепой троицы, причем сдача зачета в явном статусе очередного избранника.

Ситуация подчас могла представиться даже парадоксальной, ведь с делами практическими, то есть с решением задач дело смотрелось куда веселее. И вот в этом заметном опережении теории практикой как раз никакого парадокса и нет, в жизни частенько, разумея ничтожно в основах теории, можно быть неплохим практиком. Так, опытный наладчик с многолетним стажем гораздо увереннее ориентируется среди вверенной ему электроники на родном участке, чем молодой специалист, выпускник технического института, только что на участок пришедший, хоть и базовый теоретический уровень последнего несравненно выше. Точно также можно совершенно ничего не смыслить в определениях предела, производной и интеграла, но неплохо находить пределы, дифференцировать и интегрировать, разобравшись хорошенько и запомнив лишь алгоритмы этих действий.

И парадокс подлинный виделся именно вот в чем. К началу первой сессии, Игнат ничего не смыслил в теории, однако решать задачи мог. Мог, по крайней мере, на уровне сдачи зачета и даже с некоторым запасом, но! — но чисто интуитивно сдача зачета виделась ему сейчас делом куда, куда более сложным, чем сдача экзамена.

2 Интуиция

Интуиция.

Что есть интуиция?

Это предчувствие того, что должно произойти.

Должно? То, что произойдет в будущем, произойти обязано?

Будущее предопределено? — древний вопрос.

Давайте посмотрим в этом смысле на Мир привычный, материальный. Здесь действуют строгие физические законы, а отсюда, вроде бы, следует и полная предопределенность. То есть, достаточно лишь зафиксировать на-чальный момент времени, а дальнейшее можно, в принципе, просто вычис-лить.

И в случаях элементарных это сделать легко. Пустим снова грузик с наклонной плоскости, бросим его вертикально вверх или под углом — дальнейшее произойдет по известным из школы законам. Дальнейшее мы легко вычислим, то есть предскажем.

Точно также мы «предсказываем» будущее во множестве куда более сложных случаев. В диапазоне от вселенских масштабов до максимально доступного на сегодняшний день вниз по лестнице мироздания кваркового уровня. Когда физическая картина непроста, когда имеется переплетение множества существенных факторов, мы тогда строим математическую мо-дель, и если удается преодолеть математические трудности, а именно разрешить составленную систему уравнений, вычисляем дальнейшее. То есть, опять же, «предсказываем будущее». Фактически нам нужно лишь построить ее удачно, построить удачно эту самую, математическую модель.

На основании подобных удачных математических моделей мы имеем множество различных приборов, научных и бытовых. Они служат нам так, как и должны служить, поскольку построены на основе действующих физических законов. Тех законов, которые мы уже знаем.

Теперь взмахнем в небеса.

Предположим, мы знаем абсолютно все законы, и в состоянии на их основе построить абсолютную математическую модель материального Мира. У нас есть фантастическая всемогущая ЭВМ, способная эту модель разрешить. Теперь мы сможем описать дальнейшие события во времени, а это и значит, соответственно, «предсказать» будущее. Предсказать будущее нашего материального Мира.

Итак, будущее материального Мира предопределено. Мы просто пока очень далеки от знания «всех» его законов, и у нас пока нет ее, этой всемогущей фантастической ЭВМ.

Итак, у Мира материального есть «судьба». И мы уже строим многочисленные гипотезы на этот счет, называем их космологическими. Строим даже на базе нынешних знаний.

В Мире материальном все происходит так, как и должно произойти, потому как происходит в рамках строгих физических законов.

Но Мир материальный есть только часть Мира единого, нам хоть как-то доступного. Часть Мира единого, построенного на некоем общем основополагающем фундаменте. Вследствие принципиальной общности этой и в Мире духовном события движутся вовсе не хаотически, а по строгим законам. Точно также и в Мире духовном события текущие есть строгий обязательный отклик того, что было в прошлом.

То есть, как мы уже говорили, и в Мире духовном нет случайностей в строгом смысле этого слова. А есть только необходимости — необходимости, которые иногда даже можно «понять», приглядись и прислушайся…

Мы появляемся в жизнь с грузом конкретным того, что было ранее. Мы этого «не помним», но это было. Было и определяет во многом дальнейшее. Определяет то, для чего мы посланы в жизнь, на этот особый базисный уровень глобального Бытия. Определяет то, что называется словом «судьба».

Тоской повеяло?

Как это грустно, неромантично, тоскливо — все ясно, все предопределено. Но! — слово «во многом» употреблено здесь не зря. Грустно, тоскливо это только для камня лежачего, грядущее вне его личных мотивов, желаний и действ, а нам! — нам воля и совесть Даны. И суть как раз в том, чтобы не уподобляться камню лежачему, суть как раз в том, чтобы не против совести плыть. И в Книгах недаром Прописано: «Стучите и вам отворят!»

В совести, совести! — в начале божественном, светлом души нашей ищи здесь пути.

И снова строки на память:

… Якшайся лишь с теми,

которым под пятьдесят.

мужик в этом возрасте знает достаточно о судьбе

чтобы приписать за твой счет еще что-то себе;

То же самое — баба.

Как сказано! — есть, есть пути торные, но есть и стежки-дорожки кривые, скользкие в душе нашей. Дай только волю, «припишешь».

И снова — пятистишье всего лишь, а махина какая единого Мира. И снова «изумительно, нечеловечески, чудесно».

* * *

Законы, законы… Законы строгие, сейчас пишете. Сейчас вот законы строгие — когда нужно. А как же «задумка, организующий замысел еди-ный?» — целая книга об этом, да и стихотворение в прозе, «Пророк»… Такой вот вопрос предвижу со стороны придирчивого скептика. Действительно, крен некий наметился, чувствую, и потому отвечаю.

А почему мы так боимся слов этих, «задумка, замысел организующий?», — давайте спросим тогда в свою очередь у придирчивых скептиков. Ведь есть законы строгие в Мире материальном? — есть, есть, отрицать же не будете. А наличие законов само по себе уже есть организация, организация высочайшая.

Иначе… хаос.

Или… ничего.

Но Мир есть, он существует, и он вовсе не хаос. В Мире действуют строгие законы, а это значит, что уже присутствует высочайшая организация.

Законы просто ради законов?

Но нет же.

Перефразируем известное: «Раз звезды зажглись, значит, для чего-то это нужно» — этот, именно этот здесь случай! В Мире действуют именно те законы, которые и нужны в рамках некоего единого организующего замысла. Вспомним невольное сравнение с гигантским геном нашего выдающегося астронома. Казалось бы, «простейшее плазменное облако», что возникло сразу после Большого взрыва, но оно не рассеялось в холодный хаос, не ушло в никуда… И в результате наш трижды «невероятный», удивительный Мир.

Законы, законы строгие есть стержневой фундамент этого Мира. Вот отсюда и следует генеральная линия развития его, его «судьба». Но одних законов явно, явно недостаточно. Должно, должно быть Нечто еще.

Об этом было немало сказано в «Связующей нити», и предстоит сказать очень много еще.

3 Всевластие

В жизни случается, когда волею обстоятельств оказываешься во власти одного человека или целой группы людей. Конечно, абсолютное всевластие невозможно. Даже самый выдающийся в этом смысле диктатор ограничен, ограничен благоразумием или же, по крайней мере, силами Высшими. Но подчас зависимость столь велика, что создается иллюзия, иллюзия чуть ли не полного всевластия, а, следовательно, и полной безнаказанности.

Так, Игнат Горанский главный герой романа, облаченный титулом «самого здорового», как раз и являлся почти полновластным диктатором в своем детском классном мирке. Да и откуда было ждать защиты несчастному пацанчику? — пожаловаться означало лишь прослыть ябедником и обрекало неизбежно на новые издевательства, пускай и сокрытые на время, издевательства исподтишка, но не менее циничные и унизительные.

Почти полновластным диктатором в злополучной тринадцатой группе была и Галина Петровна Круглова. Понятно, что недостать никак ей было Андрюху Лебединского, профессора будущего да девчонок, зубрилок старательных, все же остальные были примерно на одинаковом уровне. И оказаться в незавидной роли очередного «избранника» мог, по сути, любой. Но обычно Галине Петровне было вполне достаточно одного человека исключительно мужского пола в какой-то из групп, в которых она вела практические занятия на курсе. Больший размах становился уж слишком приметным для начальства: хоть высшее образование есть штука вовсе не обязательная, но и выгонять народ пачками из института для государства уж слишком накладно — дай развернуться на полную, так, глядишь, к пятому курсу можно и вовсе без выпускников-специалистов остаться.

Говорят, что есть люди добрые и люди злые. Очевидно, так можно сказать тогда, когда достаточно велико преобладание одного из начал в душе нашей, одного из тех двух исконных начал, о которых мы уже достаточно говорили ранее. И особенно в детстве нам легко разделить. Нам не нужно никаких приборов, никакой математики, никаких уравнений, достаточно первого взгляда, первых мгновений. Мы просто чувствуем, чувствуем вне разума добро или зло исходящие. Вне разума то же чувствуют и животные, животные тянутся именно к добрым людям.

Игната Горанского, главного героя романа также никак нельзя было отнести к людям злым. У него открытый взгляд, он всегда готов был помочь однокласснику в делах учебных и прочих мальчишеских, готов был помочь вне зависимости от того, кем тот являлся в классной иерархии, потому и за помощью к нему всегда обращались легко и охотно. У него никогда не было этой особой наглости, «второго счастья» по известному выражению, когда надо непременно двинуть вперед всех, пускай даже по головам. К нему всегда тянулись животные.

Но был, был и бесенок неслабый в душе его. И вот, когда к ощущению всевластия и безнаказанности классного диктатора добавлялась еще и скука… Да, да, вот и он! — вот вам и набор тот самый классический, когда бесы наши внутри торжествуют в особенности.

* * *

… Она была среднего роста, чрезвычайно сухощава, нескладна фигурой. Она никогда не улыбалась весело, жизнерадостно, она никогда не сияла улыбкой. Она всегда казалось придавленной тяжко, придавленной фатально чем-то неподъемно тяжким извне и сама сутулость ее казалось совсем необычной, не в виде весьма распространенного среди фигур людских вопросительного знака, а именно в виде очень тупого геометрического угла, поставленного на один из концов вертикально, торчмя. Сутулость ее казалась именно фатальной, неизбежной, неотъемлемой, словно некоей явственной меткой, присущей изначально, переданной за какие-то неблаговидные делишки еще из Мира того, предыдущего… Вдобавок и голос ее, скрипучий и низкий также казался придавленным тяжко, глубоко, неотъемлемо.

— Скрипучая, видать, у тебя жизнь, дамочка! — наверняка, так и подмывало про себя воскликнуть человеку повидавшему, взглянув хоть раз и послушав Круглову.

В совокупности это также давило, угнетало, тянуло куда-то вниз с безысходностью неподъемной. Известно взрослому люду, каково в жизни нашей, когда такой вот крючок давленый поставлен судьбой наверху по служебной лестнице, что же тогда говорить о доле студенческой. О доле студенческой, когда в известном смысле зависимость почти полная.

Ведь даже когда просто решаешь задачу у доски — как колоссально значит один только взгляд наставника, взгляд приветливый, живой, открытый; как колоссально значит лишь один настрой на благо, просто желание искреннее услышать правильный ответ. Легкий кивок, ободряющая улыбка, нужное слово с мельчайшим налетом подсказки — как эликсир живительный, как мозговой ускоритель, как источник неисчерпаемый подлинного вдохновения!

Но… но Кругловой было достаточно просто невзлюбить. Ей было вполне достаточно просто невзлюбить — за что? Пожалуй, здесь всегда заключалась наибольшая загадка. Но ей достаточно было лишь невзлюбить, и тогда она только давила.

Вот ты и впрямь у доски. Ты решаешь задачу, задачу несложную. Зна-ешь, уверен — и как, как тут сплошать? — твой мелок ученический скользит по гладкой поверхности аудиторной доски легко, уверенно, споро. Время от времени ты с надеждой (ну, уж тут-то ни к чему не прицепишься!) взглядываешь украдкой на унылую пригнутую фигуру, ожидая лишь кивка чуть заметного, той самой улыбки живительной, доброго слова…

Но:

— Са-а-вершенно неверно! — восклицает нежданно скрипучий придавленный крючок.

И тот час же холодом где-то внутри:

— Ну и ну… и как же так?

Обрывается тот час холодом где-то там внутри, и ты теперь ищешь, вглядываешься пристально в ровные рядки математических формул, ты лихорадочно ищешь… Где? где, где же она, та оплошность?… вроде… вроде, полный порядок в основе. Хотя… может, просто механику вляпил, описку случайную? — ты ищешь далее, теперь не спеша, с медлительной скрупулезностью перебирая каждый значок, каждую цифру. Теперь ты недоумеваешь еще более и вся остальная аудитория вместе с тобой, другие ребята переглядываются и пожимают плечами… И только один придавленный гнутый крючок, прислонившись нескладно к столу, взирает с торжествующей свинцовой улыбкой, свинцово морщиня сухощавое впалое личико, словно смакуя тем самым всеобщее недоумение с презрительной усмешкой всевластия.

— Са-а-вершенно неверно! — гвоздит безжалостно снова.

Однако… в конце-то концов, где же ошибка? Это уже не просто интересно, это даже интригующе… И вот приходит! — приходит, наконец, время приоткрыть таинственный ларчик.

— Функцию как обозначили?

Ты называешь, называешь в ответ знакомую литеру греческого алфавита. Ты называешь растерянно, по-прежнему в недоумении. Мол, ну вот так… пускай себе и так, и разве здесь принципы?

— А надо…! — ставится в ответ решительно печать бесспорнейшей истины.

И тот час следом отметка непостижимая в журнал.

— Обозначения соответствующие как таблицу умножения следует знать. Са-а-вершенно неверно!

3 С другой стороны

Из предыдущего отрывка, да и характеристик прежних, казалось бы, можно сделать однозначный вывод: Круглова Галина Петровна есть человек «злой». Причем «злой» близко к крайним в этом смысле проявлениям. Читая предыдущее в детском и даже юношеском возрасте, мы наверняка так бы и определили.

Но вот к возрасту достаточно зрелому постепенно приходишь, как, порой, непросто в этом мире с оценками скорыми, и то, что выглядит простым и однозначным, при стечении иных жизненных обстоятельств, может вдруг обернуться противоречивым и даже совершенно противоположным.

Когда-то был друг закадычный у отца Игната. Частенько наведывался в гости, как это и водится среди друзей, заходил на огонек домашний «по сто грамм» и просто перекинуться парочкой слов под одинокое настроение. Разумом тогда Игнату казалось, что нет в мире человека добрее Валерия Степаныча. Внешне тогда он виделся низеньким, крепко сбитым, круглолицым здоровячком с будто раз и навсегда одетой на лицо добродушной улыбкой, широкой до расплывшихся в щелочки, маслянистых крохотных глаз, переходящей то и дело, словно в порядке своеобразного аккомпанемента в коротенький частый смешок.

Вне разума Игната никогда чисто по-детски не «тянуло» к этому человеку. Да тот никогда и не заговаривал с ним, как частенько говорят с детьми просто любящие детей взрослые. Несмотря на улыбку всегдашнюю, чисто интуитивно, душой Игнат всегда ощущал непреодолимую дистанцию, но, тем не менее, разумом ему тогда казалось, что в мире нет человека добрее Валерия Степаныча.

Какое семейство без ссоры? Случалось такое и у отца с матерью. Переживая, может быть, еще больнее, Игнат тогда даже завидовал сыну этого человека, своему ровеснику. Игнату казалось, что в семействе человека с такой всегдашней добродушной улыбкой раздоры просто невозможны.

Но вот случилась одна из бесчисленных по жизни классических вариаций на тему двух гоголевских «иванов». Аналогично повздорив по мелочи, прежние друзья закадычные разошлись и разошлись навсегда. Больше Игнат никогда не видел дома среди гостей Валерия Степаныча. Дома среди гостей больше никогда не видел, однако тот был школьным учителем, и, начиная с восьмого, преподавал у них в классе. Теперь Игнат снова наблюдал этого человека, наблюдал на уроках почти ежедневно, но теперь даже представить невозможно было, что это тот самый Валерий Степаныч, тот самый, в расплывчатых маслянистых глазках, круглолицый добрячок с всегдашней радушной улыбкой.

Впрочем, мы уже упоминали ранее несколько раз по сюжетной необходимости этого человека. По сюжетной необходимости напомним в двух словах и сейчас: «невысокий он был, коренастый, морщинистый, весь всегда словно наэлектризованный…», — да, да, школьное прозвище у учителя Валерия Степаныча было «Дикий».

Подобно и Круглова Галина Петровна вне статуса всевластного вузовского преподавателя (в обозначенных нами рамках) вполне могла показаться совершенно другим человеком. Впрочем, метаморфозы подобные есть самая обычная проза житейская. Вот, кажется, по жизни милейший, добрейшей души человек, когда вне обязательств взаимных, а попади к нему в лапки… Узнаешь.

И Игнат знал! — знал, каким совершенно другим человеком могла быть Галина Петровна с другой стороны. Знали это и многие его новые приятели, а в студенческой нынешней иерархии точно такие же сачки и двоечники.

* * *

Где-то к началу третьего месяца учебы пришло ясное понимание, что дальше так тянуть нельзя. Грозовые свинцовые тучи текущих реалий нависали все круче, фатальней, неотвратимей. Лавинный нескончаемый поток новой информации давно превратился в непосильную невразумительную тяжесть, и просвета малейшего не ожидалось никак. Наоборот, крепло все сильнее лишь осознание того, что к началу сессии положение только ухудшится, хоть это уже и не имело особого значения, как не имеет никакого значения парочка лишних блинов для штангиста на неподъемный снаряд.

— Миллион туда, миллион сюда…, - говорится по жизни в таких ситуациях.

Хуже некуда была и текущая успеваемость, а за постоянные пропуски занятий неоднократно вызывали в деканат.

Итак, угроза вылета после первой же сессии становилась все реальнее. Такая перспектива теперь представлялось не в пример катастрофичнее, чем даже не поступить когда-то. Новый «дамоклов меч», возникнув незамедлительно, не успел даже толком нависнуть, он уже терзал, резал вживую. Возвратиться после триумфа победы вот так на провалах в родной поселок под насмешки и зубоскальство исподтишка бывших завистников представлялось теперь не иначе как подлинным адом.

Понимая четко, что скользит все стремительней и неотвратимей по на-клонной плоскости, Игнат вдруг спохватывался. Ситуация была предельно ясна. Или жестокая борьба за выживание, или… в отстой. Необходимо было действовать и действовать незамедлительно.

Однако с чего начать? Как раз это и было понятно. Очевидно со слабейшего звена. Начать подвижки с того, что даже чисто интуитивно представлялось сейчас наиболее труднопреодолимым.

Круглова.

Впрочем, и помимо всякой интуиции оценочная статистика на практических по математике выглядела наиболее удручающей. Вызовы к доске следовали раз за разом, а в результате:

— Са-а-вершенно неверно! — снова и снова, словно обухом топорным по уху, снова все надежды и помыслы стремительно вниз и снова очередной «неуд» в журнал.

Конечно, проблемы с решением задач были и были немалые. Но что-то, опять же, где-то на уровне интуиции подсказывало, что вовсе не это в данном случае определяет. Определяющим здесь является не само умение по факту, нет! — а именно то возникшее с первых занятий, осязаемое явственно, почти органическое чувство неприязни.

И начать надо именно с этого. Надо попытаться как-то наладить. Подойти, довериться в планах, объясниться.

И вот однажды после занятий Игнат подошел впервые к ней. Подошел к ней, этой самой грозной представительнице свирепой троицы, подошел, колеблясь, с робостью понятной. Он подошел лишь с крупицей крохотной надежды, но… но произошло поразительное! — как неузнаваемо может преобразиться человек в зависимости от того, какая из двух сторон его духовной сущности вдруг выглянет наружу.

Трудно и припомнить сейчас, с чего он начал. Как пытался, возможно, слегка заикаясь и сбивчиво, довести, разъяснить свое твердое намерение измениться. Измениться немедленно, взявшись за дело усердно, настойчиво, даже самозабвенно, измениться прямо с сегодняшнего вечера.

Что он говорил далее? — нет, нет, и слов последующих сейчас ему не припомнить.

Но вот одно он запомнил, запомнил прекрасно и навсегда — робость его улетучилась почти с первых мгновений. Как в недавние школьные времена в час жесточайшей скуки прорывалось наружу нечто ему досель совершенно несвойственное, циничное и безжалостное, преображая неузнаваемо, вмиг, точно так же неузнаваемо преобразилась внезапно и она, эта самая «свирепая представительница». Преобразилась мгновенно и неузнаваемо, но уже со знаком противоположным.

Скрипучий, придавленный, сухощавый крючок предстал в одно неуловимое мгновение в образе обаятельной, чуткой и даже привлекательной женщины. Даже лицо ее, зажатое совсем недавно в непроницаемый свинцовый панцирь, преобразилось мгновенно, неузнаваемо. Теперь и лицо ее, казалось, излучало явственно чуткость, внимательность, долгожданную улыбку лучистую… и! — и даже что-то родное и близкое, то родное и близкое, что так знакомо нам сызмальства.

Да, да, слов каких-то тогдашних ему теперь не припомнить.

Он лишь запомнил, что уже очень скоро она говорила ему «ты», и он прекрасно помнит то чувство, что возникло очень скоро после начала беседы. Это чувство пришло незаметно, но твердо, пришло всепоглощающе взамен прежнего. И это была вера, вдохновляющее, светлое чувство того, что они теперь заодно.

Помнит он и ее последние слова:

— Ну, теперь беги! — сказала она напоследок легким голосом, словно в напутствие человеку родному и близкому. — Не откладывай.

И он побежал… нет! — он полетел как на крыльях домой в свою маленькую общежитскую комнатку. Ведь напоследок он услышал в напутствие несколько слов легким голосом, и это теперь были его крылья, те невесомые светлые крылья надежды, что возносили легко и послушно над прежним, неодолимым, гнетущим. И это прежнее, неодолимое теперь казалось ясным, понятным и даже увлекательным.

И он открыл учебник, открыл тетрадку, не дожидаясь вечера. Он впервые после школы взялся за домашнее задание вот так самозабвенно, всерьез, взялся как некогда, когда приступал в школе к решению до невозможности трудной задачи. Он просидел как некогда за полночь, просидел до синевы, разноцветной истомы в глазах, переворошив целый ворох пособий, чужих конспектов, «разрисовав вперемешку тетради чередами изорванных формул…» Он просидел далеко за полночь, но назавтра шел на занятия бодро и скоро, не сомневаясь нимало в дальнейшем. Ведь теперь на руках у него было главное, теперь на руках у него было то вдохновляющее светлое чувство, что они теперь заодно.

Но.

Но всего через час, через часик всего снова гремело топорным обухом студеное «вы», обрывая внутри, повергая в растерянность беспомощную, страх, снова при малейшей запиночке прежний давленный гнутый крючок, вздернув вверх всевластно тощий длинный палец, уничижительно гваздал:

— Са-а-вершенно неверно!.. Са-а-вершенно неверно!

Он, именно Игнат Горанский оказался очередным избранником в злополучной тринадцатой группе образца 1976-года.

И поделом, пришло время по полной ответить за старое. Исток мы знаем, а вот вам и исход. Вот вам и в данном случае случайность как «понятая» необходимость.

Он, именно Игнат Горанский был избран из немалого числа ничуть не лучших. Он именно, но ведь на лбу-то у него это написано не было. Опасались многие сачки и двоечники, и, предупреждая ужасный финал, решались на аналогичный доверительный разговор.

— Какая женщина! — даже восклицал впоследствии Серега Гончар под впечатлением. — Вот ты, ты… честно скажи, вот ты бы подумал?

И, не дожидаясь ответа, тот час добавлял совсем иным тоном, качнув головой и разведя руки, словно в завершение:

— А назавтра…

Глава пятая Свершилось

1 В начале сессии

Сессии экзаменационной в институтах предшествует зачетная, и прошла она для студента Игната Горанского на удивление легко, если бы не исключение единственное. Круглова зачет ему так и не поставила.

Всего зачетных предметов было шесть. Кроме математики высшей из остальных пяти небольшие проблемы возникли только с первым. Наука электротехника по своей сложности хоть не из заоблачных, но наука весьма громоздкая, требующая освоиться, руку хорошенько набить в навыках. Теории мутной было начитано немало лекций, однако она и не потребовалась, поскольку на зачете было достаточно решить только две задачи.

И вот тут Борька помог! — Борька, тот самый очкарик прилежный, обязательный. Парнишка, по койке сосед, один из трех в их маленькой комнатке. К электронике этот приятель еще со школы тянулся, подсекал основательно, и всего за парочку дней так настропалил в алгоритмах решений, что даже и никаких пересдач не потребовалось.

— Гляди-ты, сачок! — дивились, как один братишки-оболтусы, встречая в коридоре, когда Игнат с победной улыбкой прямо вылетел из аудитории. — Сачок-ударник, считали, а муть такую и с первого разу.

Помимо самого факта удачи это ведь была еще и первая! — первая трудовая запись в зачетную книжку. Также факт знаменательный, и без проблем никаких на проходе, в то время как многим дружкам потом еще как побегать пришлось, и совсем не по разику. Такая легкость нежданная прямо с дебюта весьма вдохновила: «Эге, может, и вправду не так страшен сей черт!» — снова думалось на победном дыхании, но… но.

Круглова.

Зачет она так и не поставила. Не поставила только ему. Одному на всю группу, единственному, хоть и помучив прочих, ничуть не лучших, помучив в той или иной степени. Но и Серега Гончар и все прочие, и, внимание! — даже Павлуша Сальников, фанат оперный, но «анекдот ходячий математический» получили, в конце концов, заветную роспись в зачетку.

Цель была ею поставлена, цель очевидная. Цель аналогичная неизменно присутствовала каждый год и много лет, потому опыт чувствовался, знание дела. Сдавай, положим, Игнат всего три раза, как это прописано в положении, то наверняка обошлось бы в итоге куда проще с точки зрения количества затраченных нервных клеток, но вначале она позволяла попытки без зачетной ведомости. Вроде и послабление существенное, однако, в результате безнадега гнетущая растянулась, считай, вдвое длиннее, потому как всего вышло вдвое больше попыток и потрясений мучительных, стрессовых соответственно.

Математический анализ «кошмарный» стоял в расписании третьим последним экзаменом. К первым двум Игнат имел допуск, и он одолел первый. Одолел «историю КПСС», самый легкий экзамен, сдал только на троечку, но и как было лучше, если он почти не готовился. Все силы, мысли и время отдавалось зачету, единственному оставшемуся, потому как именно в этом виделось главное. Здесь! — здесь был корень самый, ведь даже сомнений малейших в том, кто есть нынешний избранник, уже не оставалось.

Первую официальную пересдачу с деканатской ведомостью на руках она назначила как раз перед первым экзаменом. Расчет был ясен: погнать невпроворот за двумя зайцами сразу, не оставить никаких шансов для полноценной подготовки, обеспечить сходу убийственный провал. Но Игнат, все-таки, одолел. Одолел историю почти без подготовки, и это оказалось в итоге незаменимым подспорьем.

Вторая официальная сдача с обязательным письменным направлением на руках была назначена как раз точно в день экзамена следующего, и в этом опять же чувствовался все тот же дьявольский расчет. К чему готовится? — механика ведь не история партии родной, в школе и книгах сто раз читанная-перечитанная. Здесь даже на троечку серьезная подготовка нужна, ведь троечка вузовская есть вовсе не троечка школьная пресловутая, троечка «всеобщая, обязательная», когда в конце года учебного учитель сам чуть ли не силком слова в рот вкладывает.

На чем сосредоточиться?

Однако вопрос этот уже не стоял. Заветная корявая закорючка в зачетке давно уже отодвинула прочие детали насущные на отдаленные в непроглядный туман плоскости, и все! — все силы необходимо было бросить сюда. Только сюда, хоть веры уже почти не было: то навальное в непосильную тяжесть, гнетущее чувство безысходности давно превратилось в сплошную безнадегу, а теперь в особенности. Теперь, когда он остался один, когда другие ребята вырвались окончательно из мертвой хватки, и могли, наконец, полностью сосредоточиться на текущих экзаменах.

Да, веры уже почти не было, но еще предстояло две официальные сдачи. А это значит, какой-то призрачный шанс оставался, и необходимо было бороться, цепляться за любую возможность… Заветная корявая закорючка в зачетке давно превратилась в нечто решающее, вожделенное.

2 Хронический тонзиллит

Итак, Игнат принял решение полностью сосредоточиться на решении математических задач. Ну а что предпринять в отношении экзамена по механике подсказал Мишка Кошелкин:

— На экзамен совсем не ходи! — заметил он как о деле самом обыкновенном. — Пускай себе ставит неявку в ведомость, а зазря не парься… И обязательно, чтобы чин чинарем, забеги наперед в поликлинику.

— Это еще зачем? — удивился Игнат.

— Возьмешь справочку. Причина уважительная при твоих делах первейшее дело. Выходит, будто сам себе на законных основаниях экзамен переносишь на более удобное время… А после сдашь, элементарно делается. Берешь направление из деканата и….

— Справочку взять! — даже изумился Игнат. — Так легко говоришь, а… как? Кто мне даст, я ведь здоров, как этот самый…

В ответ на это рыжий пройдоха только усмехнулся снисходительно:

— Эх, салажня, учишь, учишь вас! Ладно, бери ручку, записывай, сколько раз еще пригодится… Короче, наливаешь потом, когда с ведьмой своей разберешься.

И впрямь, словно диктуя, Мишка начал не спеша, деловито:

— Значит так, первым делом идешь на прием к терапевту. Кряхтишь, ноешь, мол недомогание обнаружилось… в общем, слабость, головушка побаливает и так далее… Но только на этом, ясное дело, не прокатишь, необходима конкретика. Теперь вспоминай, что тебе первым делом под мышку?.. Понял меня, по глазам вижу, и вот тут-то, как раз, не зевай. Три минуты верные у тебя есть, и полный вперед, приступай… Первым делом сожми зубы покрепче, руки в локтях, мышцой, мышцой напрягись весь изо всех сил! Изо всех сил, как только можешь и держись, держись до конца, до упора… Главное, помни, не сдуться до времени, строго держать, а выдержишь время, не сдрейфишь — вынимаешь железно свои тридцать семь!

Последнюю фразу приятель высказал с темпераментной убежденностью, как о факте неизбежном, дельце многократно проверенном. Но закончил уже спокойно, после маленькой паузы:

— А больше и на фиг, любой белохалатик отпишет дня на три справочку.

Несмотря на очевидную убежденность приятеля, методику Игнат выслушал с большим недоверием. Страхуясь, основательно, детально поэкспериментировал в «домашней» спокойной обстановке…

Студенческая поликлиника располагалась неподалеку от физфаковского учебного корпуса на окраине университетского студенческого городка. Врач-терапевт, строгая полнолицая женщина лет сорока выслушала внимательно, протянула термометр. Игнат, который для полной уверенности уже пребывал несколько минут в отработанной процедуре, тот час продвинул прохладное стеклышко в изрядно запотевшую подмышку.

— Ну-ка, молодой человек, рот приоткройте! — приказала, между тем, врач деловито — Горлышко давайте посмотрим, та-ак…

Она поднесла к лицу знакомую с раннего детства специальную металлическую ложечку. Игнат широко раскрыл рот.

— Гм… да-а-а! — женщина в изумлении потрогала своим крохотным инструментом где-то там глубоко во рту. — А скажите-ка, вот вы… вы и… ничего не чувствуете?

— Не-ет, — удивленно ответил озадаченный ее тоном пациент. — Ничего, вроде… особенного.

— И не першит, и глотать не больно?

— Бывает временами, как комок. Как бы надо откашляться, а не выходит. Но сейчас, вроде…

— Все ясно! Хронический тонзиллит, и ужасный, ужасный! Как можно не обращаться?

— Да вроде…

— Ну правильно, вроде! Просто пообвыклось уже, и не замечается особо, когда вне обострений.

— И… что? — не без страха спросил Игнат, изумленный донельзя новой нежданной напастью. — И что теперь?

— Да вы не пугайтесь, жить будете! — улыбнулась врачиха. — Сто лет еще… Но лечиться надо, нельзя запускать далее… Что посоветовать?.. Фарингосепт, хорошо бы, рассасывает. Это леденцы такие, вроде конфетки… Но, замечу, лекарство это импортное, вряд ли в аптеке…

На последних словах врач только развела руками беспомощно — дефицит! Дефицит, это ныне почти позабытое слово, есть символ наиважнейший эпохи развитого социализма. Импорт, да и любой мало-мальски приличный товар приходилось «изыскивать», в поисках нужных «подвязок» проворачивая досконально длинные списки знакомых и родственников. Не были исключением и лекарства, но для Игната…

— У меня отец главврач больницы, — сообщил он коротко и не без достоинства.

Женщина улыбнулась снова, но едва заметно и понимающе, тот час взявшись за авторучку:

— Тогда прописываю.

И она даже не взглянула на протянутый Игнатом влажный горячий термометр, она просто прибавила:

— И справочка ваша… до пятницы.

И вновь забрезжила надежда.

Робкая надежда, что сей крохотный лучик удачи — есть лучик первый в полосе новой, светлой. Полосе долгожданной, пришедшей, наконец, на смену прежней, измучившей беспредельно, занимавшей всецело думы и помыслы. Но Круглова вершила свои бесовские причуды строго, бесповоротно, и редко кому, будучи очередным избранником, удавалось в итоге вырваться из ее дьявольской хватки.

И вот какую еще одну удивительную закономерность отмечали физфа-ковские всезнайки. Тот, кому, все-таки, удавалось вырваться, становился неизменно впоследствии круглым или почти круглым отличником.

3 Куда теперь?

Третью, решающую пересдачу она снова назначила перед самым экзаменом. Перед последним экзаменом в нынешнюю сессию. Математический анализ. Математический анализ кошмарный, вот он и заступил на порог… Как готовить теорию, когда не знаешь, с чего и начать, как подступиться?

Однако заниматься теорией в данной ситуации не имело и смысла. По-прежнему отсутствовал зачет, а значит и допуск к экзамену.

И снова задачи, задачи… Интегралы, пределы, ряды, производные… День за днем, вечер за вечером.

Как и в прошлый раз было две задачи. Как и в прошлый раз обе задачи были очень сложными с объемными громоздкими решениями, когда легко просто сбиться, напутать, совершить случайную ошибку. И снова он решил, решил, как и в прошлый раз обе задачи, но… верно ли?

Легко сказать, когда задача по учебнику, и этот учебник у тебя на руках. Глянул в ответ, и тот час какие сомнения! Но в том-то и дело, что учебника нет, нет и ответов, и свериться нет никакой возможности. Есть только два решения на листках, каждое в несколько страниц, страниц мелким почерком исписанных, с исправлениями многими, небрежно исчерканными.

И вновь она взглянула на листки лишь мельком. Взглянув на листки лишь мельком, она извлекла, не спеша, красный «шарик» из легкой дамской сумочки, секунду так и держала в руке, как бы подчеркивая тем самым значимость ситуации. Потом протяжно, медлительно, слегка придавливая поверхность бумаги, даже торжественно перечеркнула решения диагональным красным крестом.

— Я поначалу думала, вы просто шалопай, Горанский, — произнесла она печальным голосом как бы с сожалением немалым и, опять же, немного торжественно. — Но я ошибалась. Сейчас у меня сомнений больше нет. Вы просто не можете! В силу своих способностей вы объективно просто не можете учиться в университете. Я ставлю вам третью не сдачу (она особо выделила эти слова) в зачетную ведомость, и теперь вас отчислят.

«Теперь вас отчислят…»

Итак, свершилось.

Свершилось, наконец, именно то, к чему все так долго, мучительно продвигалось последних полгода. Свершилось окончательно с уничижительным пояснением в несколько фраз напоследок. Мечты, надежды, фантазии детские и… красный диагональный крест. «В силу своих способностей вы просто не можете…», — так! — вот так и не иначе, неужто… неужто поверить, принять этот бред?! — и впервые, внезапно, нежданно непритворное дикое бешенство неудержимо прорвалось наружу:

— Да иди ты…! — проскрежетал, задыхаясь, Игнат, изменившись конвульсивно в лице.

Но на последнем слове сдержал. Сдержал, сбавил, сумел… и не произнес.

Но она поняла.

Она поняла, и взяла на заметку. Взяла на заметку и приняла к действию, но это было уже после, потому как вначале тень испуга панического коснулась внезапно сухощавого желтоватого личика — она подхватила молниеносно свою приоткрытую сумочку, и почти стремглав выбежала из аудитории.

Игнат остался один.

Гнев всеохватный опал очень скоро. Плавной и тяжкой волной наплыло безразличие, переходя также плавно почти в полное опустошение: «Ну, вот и закончилось. Три незачета отвалила на лапу, полный комплект… Теперь должны отчислить… Теперь… теперь хоть ты в землю».

Адовы последствия вновь надвинулись, надвинулись всем своим ужасающим скопом. Надвинулись теперь уже как факт свершившийся, но точно также плавно, вяло и тяжко, не поколебав устоявшегося безразличия.

Но… что дальше?

Что сейчас делать?

Аудитория, где происходила последняя сдача, была в этаже цокольном, темноватой и мрачной. Игнат вышел, ничего не соображая, как зомби рассеянно двинулся вверх. Кто-то из знакомых ребят, сбегая навстречу вниз, хотел заговорить, но, взглянув в лицо ему, только замедлил ход и двинулся вниз уже едва ступая, глядя вслед. Игнат поднимался из темноты по широкой ступенчатой лестнице учебного корпуса рассеянно, тяжко, но чем выше он поднимался, тем становилось светлее, солнечней. Яркие смешливые лучики с любопытством заглядывали через сплошную стеклянную фасадную стену здания, разбрасывая ликующе слепящие блики. Январский день был ясный, морозный.

Куда теперь?

В деканат, разве?

А что нынче стесняться, чего потеряешь? По крайней мере, есть полная ясность к кому обратиться.

Глава шестая Неожиданная развязка

1 Егор Сергеич

Официально должность Егора Сергеича Беленького носила название «помощник декана факультета». Из всей администрации здешней это был самый близкий человек для студента, ведь по любому вопросу ты обращался первым делом именно к нему, и только затем в случае нехватки полномочий по его же подсказке к кому-то из более влиятельного начальства.

Внешностью Егор Сергеич был старичок возрастом ближе к семидесяти, кругленький лысый коротышка с лицом мелковатым и, несмотря на почтенный возраст, сохранившим до сих пор нечто несолидное, детское. В обычной школе уже чисто внешне это был несомненный вернейший кандидат на «Колобка» какого-нибудь или «Лыску», но для студентов физфака он всегда был только Егор Сергеич, и всегда только уважительно и даже как-то любовно.

Трудно даже представить, что человек с такой вот «по-детски» непритязательной внешностью был вовсе не какой-нибудь бывший бухгалтер или чиновник мелкий, клерк канцелярский, а полковник в отставке, причем полковник самый боевой. На большой университетской Доске ветеранов Великой Отечественной было и его приметное фото в золотых трехзвездных погонах по чину, в парадном цвета морской волны форменном армейском мундире, на котором уже и места свободного не оставалось для орденов и медалей.

Егор Сергеич давненько пребывал в своей должности, этой самой непосредственной должности для каждого студента, превратившись с некоторых пор в подлинный символ физфака. Как никто из всей факультетской администрации он был в курсе здешних подводных камней и течений; знал, конечно, и о самой свирепой представительнице, знал и о ежегодных ее избранниках. Через его служебные руки проходила каждая зачетная, каждая экзаменационная ведомость, потому и этот следующий немаловажный факт ему был известен прекрасно: тот, кому удавалось, все-таки, вырваться из цепких «объятий» этой дамочки, становился впоследствии круглым или почти круглым отличником.

Он был строг, непримиримо строг для студента-оболтуса, но и справедлив безукоризненно. В особенности в минуту критическую. Если ты оступился, растерян, если ты оказался на грани, но был готов идти до конца; когда ты был готов помочь себе сам — и сам! — прежде всего, когда ты боролся изо всех сил, цепляясь не за холяву, вот тогда и он готов был помочь. И помочь, чем только мог.

… В полной прострации, будучи по ту сторону добра и зла, Игнат не-слышно открыл дверь в маленький служебный кабинет, узкий и продолговатый. Сразу у входа располагалась секретарша, молоденькая рыжеволосая девушка с пишущей машинкой на рабочем столике, она стучала по клавишам непрерывно, ритмично и звучно. Сам Егор Сергеич сидел у окна, что заменяло прозрачно собой более чем наполовину дальнюю стену комнатки, сидел за рабочим столом куда больших размеров, загруженным до невозможности различной бумажной и папочной массой.

— Что у вас? — оторвавшись рассеянно от бумаг, взглянув мельком, спросил он.

— Круглова третий незачет поставила.

Игнат выговорил просто и коротко, словно сообщил всего лишь нечто повседневное, малозначительное. Сообщил с каким-то усталым безразличием, ни на что уже не надеясь, подытожив реально «актив». Три незачета есть три незачета. Выгонять пора по закону, да и то словечко, конечно, прибавилось. То словечко, то самое… что удержался, не высказал. Наверняка доложила.

Егор Сергеич оторвался от своих бумаг окончательно. Теперь он глядел пристально, с легким прищуром, словно взирая в самую глубь.

— Вы… вы себя очень грубо вели.

Он произнес эти слова очень спокойно, подбирая слова, но взглянув еще пристальней.

— Она меня уже…

Игнат отвечал коротко, как выдохнул из самой души. Он не завершил, не отыскав нужного слова, но внешне выговорил с прежним безразличием, с прежней безграничной усталостью.

Старый полковник смотрел на него пристально. Он мог, он был должен сейчас просто подготовить приказ, но этот битый мужик с чем-то детским в лице много пожил и многое знал. Он услышал очень мало слов, но он увидел в глазах и прочитал. Он пожил немало, и он умел читать.

И он принял решение.

— Зачет можете попытаться сдать вашему лектору, — сказал он. — На экзамене… у лектора есть такое право.

* * *

Там, внизу, в этой темной мрачной как склеп аудитории, наконец-то обрушилось. Обрушилось, наконец, то, что нависало так тягостно, неотступно, вживую резало долгие месяцы.

— Теперь вас должны отчислить, — нарочито печальным и немного торжественным голосом объявила Круглова.

И тот час нахлынуло адовым, повергнув мгновенно в опустошительный, тягостный шок. Постыдное возвращение в родной поселок, возвращение спустя! — спустя лишь полгода после долгожданной победы, лица родителей, смешки и сплетни исподтишка… Это нахлынуло в мгновение адовым, опустошило, зомбировало.

Долгие минуты он поднимался медлительно наверх, ватными, словно чужими ногами едва ступая по ступенчатой лестнице, ступая выше и выше… Но чем выше он поднимался, тем становилось светлее, воздушнее, солнечнее.

И свет, и солнце подарили новую надежду.

2 Козырь

Дома в маленькой комнатке никого не было. У Мишки, третьекурсника рыжего сессия закончилась, и он уехал на каникулы. Борька, как и обычно допоздна готовился к последнему экзамену в университетской библиотеке. Игнат в одиночестве присел привычно на свою железную панцирную койку. Снова достал листки с решениями последних двух задач.

За что?

За что такой крест, диагональный красный? В который раз это даже ин-триговало, в который раз была полная уверенность, что какого-то заметного серьеза он допустить просто не мог.

В первой задаче он отыскал довольно скоро. И это действительно была никакая не ошибка, а механическая оплошность, которая, однако, привела в итоге к неправильному ответу. Но вот вторая задача! — вторая задача была решена верно, пускай и с исправлениями путаными, но решена она была верно и без малейших неточностей. Игнат проверял и проверял раз за разом, но это было именно так. Кроме того, теперь эта задача казалась ему очень знакомой, ведь за последние месяцы он перерешал их уйму бессчетную из всевозможных учебников и пособий.

Где-то, где-то… где-то он ее видел.

Игнат принялся лихорадочно ворошить пособия и… действительно! Действительно вскоре обнаружил в одном из них именно эту задачу. С замиранием сердца открыл он ответы…

— Да… твою мать! — вырвался разом нутряной звериный крик.

И тот час же, точь-в-точь в миг этот самый, как по команде распахнулась настежь входная дверь, и целая делегация сплошь из мужчин представительных, возрастных, в строгих костюмах и галстуках во главе с комендантом общежития мгновенно наполнила его крохотную комнатку. Заступив лишь несколько шагов за порог, передние выдвинулись почти на середину, ошарашено взглядывая на обезумевшего одинокого крикуна:

— Что происходит?!. Мо… молодой человек, с ума вы сошли?

«Это что еще?!… кто?… откуда?» — сидя на кровати, снизу вверх, точно также ошарашено взглядывал и тот.

А было «это»…

Было это всего лишь очередной плановой проверкой из ректората, приход которой в их самую обычную на этаже рядовую комнатку по какой-то дикой нелепой случайности совпал с его душераздирающим матерным воплем.

— Все общежитие на уши, как так кричать? — приступил комендант, мужиковатый высокий малый из студентов постарше. — Фамилия?… факультет, курс, группа?… ваш пропуск, пожалуйста!

Но Игнат уже полностью пришел в себя, и он тот час ринулся в бой. Под впечатлением того, что увидел в задачнике, он заговорил в ответ убежденно, почти яростно, выплескивая разом море, океаны энергии. Теперь его состояние было сродни аффекту, когда от былого безразличия не осталось и следа; теперь! — теперь на его стороне был праведный гнев, и это теперь был его козырь. Козырь весомейший, обозначенный красным на белой бумаге, а значит именно тот козырь, который возможно вполне конкретно предъявить.

Он говорил о Кругловой, тыча всем сразу и каждому по отдельности исписанные листки, тыча перечеркнутую красным задачу. Показывал точно такую же задачу в учебнике, отворачивал тут же ответ, тыча пальцем в значки и цифры книжные, совпадающие с абсолютной точностью со значками и цифрами перечеркнутыми. Он говорил так несуразно, неразборчиво, сбивчиво, что совершенно невозможно было толком понять, но эти взрослые ученые мужики со степенями научными его поняли.

Они поняли главное.

Они поняли, что этот взбалмошный странный паренек говорит так несуразно, неразборчиво, сбивчиво, но… искренне! Они поняли, что заорал он вдруг вот так совершенно непозволительно для советского студента вовсе не спьяну или причин иных, легкомысленных, а заорал вот так потому, что на грани. Они увидели ложь и ложь чудовищную, ложь ту самую, от которой и вправду «завоешь», и в этом снова, снова было спасение.

За этот вопль истошный его запросто могли отчислить по докладной, но Игнат в итоге отделался лишь смешным наказанием. И смешным уже потому, хотя бы, что пришло оно уже после — после того, когда все повернулось. По распоряжению коменданта он отделался в итоге лишь двухчасовой уборкой прилегающей территории вокруг своего небольшого общежития.

* * *

И в тот же день вечером была последняя консультация перед экзаменом.

Проходила она в обыкновенной аудитории для практических, небольшой, но светлой, с большими окнами. В самом помещении из предметов выделялась особо размерами на передней стене ученическая темно-зеленая доска для написания мелком, к которой примыкал близко письменный преподавательский стол. А далее располагалось два ряда длинных сплошных столов для студентов, разделенных посередине нешироким проходом.

Ребят пришло десятка два, и все они, как по команде расположились тесной группой в одном ряду напротив преподавательского стола. И только Игнат в единственном числе присел в ряду соседнем, с краю. Это получилось как-то само собой, вне какого-то конкретного замысла или демонстративного желания подчеркнуть свою особую ситуацию. Желание сейчас было лишь одно, всеохватное; он был собран донельзя, погружен в себя полностью, не замечая ничего вокруг, не заговаривая ни с кем. Да и ребята знали и не беспокоили, бросая лишь иногда сочувственные взгляды.

Галина Максимовна вошла как всегда живо, легкой упругой девичьей походкой. Окинув быстрым взглядом аудиторию, попридержала внимание на одиноком сидельце, и легкое недоумение проскользнуло на ее всегда приветливом, с мельчайшим налетом усмешки живом лице. Но вначале она ничего не сказала.

Вначале она обратилась к ребятам с предложением начать, и консультация тот час двинулась своим обычным чередом, вопрос — ответ. Первым задал вопрос Лебединский Андрей, вопрос наверняка малопонятный большинству здесь присутствующих; внимательно выслушивая, он еще несколько раз просил пояснений по ходу ответа. Потом аналогично спрашивали еще несколько девчонок.

На этом серьез и завершился, так как далее в игру вступил Серега Гончар и еще некоторые, ему подобные стратеги. Вопросы этих ребят, заученные наизусть, задавались исключительно с целью эффекта психологического, мол, раз спрашивает с умным видом, а потом легонько кивает-поддакивает в такт по ходу ответа, значит, хоть что-то да рубит. На это действо ушло еще минут сорок.

И только когда вопросы прекратились полностью, Галина Максимовна спросила сама, бросив заинтересованный взгляд в сторону одинокого си-дельца:

— А вы?.. Вот так, в сторонке от всех и молчите…

Она улыбнулась и, как показалось Игнату, весьма доброжелательно.

— У меня три незачета в ведомость, — сразу же воодушевившись внутренне, но очень сдержанно отвечал он.

— Та-ак… а кто вел практические?

— Круглова… Галина Максимовна, мне… непонятно. Вот посмотрите.

И он решительно выдвинул вперед свой «козырный» листок.

— Посмотрите, пожалуйста… это с последней сдачи. Вот задача правильно решена, а все равно… красным крестом!.. Не понимаю.

Галина Максимовна подошла к его столу. Взяв в руки листок, внимательно просмотрела. Отложила в сторону. Каким-то другим, особенным взглядом снова посмотрела на него.

Теперь ее лицо было строго. Наконец, деловито и также строго она сказала:

— На экзамен жду вас к самому началу. Заходите в первой пятерке, занимаете стол прямо напротив.

3 Безалаберный вы человек, Горанский!

С уходом Кругловой (а, исполнив свою необходимую роль, она ушла из его жизни навсегда) Игнат почувствовал поворот. Почувствовал поворот снова на уровне того, что мы называем интуицией, но интуиция эта теперь была иная, противоположная. Ведь последних полгода он был фактически на удавке удушающей, не представляя как вырваться, он был во власти безжалостной всевластной хищницы, хищницы, наметившей очередную жертву.

Но теперь ее властвующая роль закончилась. Забавы «детские» нашли свое конкретное исчерпывающее отражение в забавах «взрослых». Действие нашло свое противодействие, исток завершился исходом. До катастрофы полной оставался лишь крохотный шаг.

Но в рамках судьбы главного героя романа, то есть четко предназначенной его роли на этом базисном уровне Бытия (который мы называем «жизнью») катастрофа полная была не нужна. И потому теперь на его главную жизненную линию выступили другие люди, по внутренней душевной сути своей люди с четко осязаемым настроем на благо.

И именно эти люди теперь определяли его интуицию.

* * *

На физфаке тянуть билет в первой пятерке обычно шли наиболее подготовленные студенты. Стратеги и оболтусы предпочитали не спешить. Очень уж важно было сначала прощупать основательно само настроение экзаменатора, определиться окончательно, стоит ли вообще сегодня заходить, не лучше ли заручиться тем или иным способом уважительной причиной на неявку на подобие уже описанного выше «хронического тонзиллита». Также очень важно было и выждать освобождающееся в аудитории местечко подальше да поскрытней, чтобы в подходящую минутку задействовать «шпоры», а в случае особой удачи и «бомбы» — так назывались написанные заранее отдельные листки с готовыми ответами, припрятанные целой пачкой где-нибудь за поясом.

«Бомбить» на последнем экзамене предполагали многие. И хоть сам процесс производства холявы был до тошноты утомителен, но дело того стоило. В особенности, если преподаватель был с репутацией не строгой, «дофенистической», и по сторонам особо не приглядывался. Было это весьма актуально и в данном конкретном случае, на экзамене нынешнем, когда экзамен был самый мутный за сессию, а может даже и самый мутный за все пять лет учебы, поскольку это был самый первый такой экзамен.

Ребята из тех, что покрепче больше держались за книги с конспектами, проглядывали вновь и вновь страницы выборочно, приютившись поодиночке где-нибудь в уголке. Зато стратеги и оболтусы были всегда на виду. Они суетились неустанно у входных дверей, подсматривали в узенькую щелочку, занимали очередь на освобождавшиеся «клевые» местечки; делились живо очередной порцией новых впечатлений, перебирая без устали в потайных экипировочных местечках свои трудовые домашние заготовки.

На свою волю Игнат, конечно же, ни за что не полез бы отвечать в первой пятерке. Но сейчас ситуация была особая, сейчас в отличие от других ребят выбирать никак не приходилось. Также в отличие от других ребят из группы не пришлось и билет тянуть. Галина Максимовна сразу же усадила его прямо перед собой на первый стол, затем протянула листок с практическим заданием. Всего на листке было четыре задачи. Игнат просмотрел рядок условий в целом и, не выделяя особых проблем, уже относительно спокойно взялся за работу.

Какое-то время в аудитории было тихо. Ребята готовились сосредоточенно. Кто-то держал ручку в глубокой задумчивости, а кто-то выводил неторопливо или наоборот поспешно нужные строчки-формулы на своих экзаменационных листках. За входной же дверью, судя по разговорному хорошо слышному фону, отдельным стукам и возгласом страсти кипели по-прежнему.

— Пошел, пошел! — донеслось вдруг приглушенно голосом Сереги Гончара. — Первая ласточка.

— Никак Лебединский?

— Он самый… А че Андрюхе резину тянуть, когда пятак по любому.

Игнат немного подвинулся, освобождая первопроходцу свое «особое» место напротив Галины Максимовны. Поглядывая изредка в лежащий перед ним на столе исписанный листок, Андрей немедленно начал ответ. Говорил он отнюдь не бойко, но он и не говорил так никогда. Он говорил слегка надтреснуто, размеренно, словно размышляя по ходу, однако с какой-то непоколебимой уверенностью. Это внушало, да и говорил-то он четко, внятно, по делу, говорил своими словами, на своем собственном языке, как никогда не говорят по списанному или читают «бомбу». Галина Максимовна слушала ответ внимательно, не останавливая, обходясь без пояснений, лишь сопровождая время от времени неторопливый словесный поток информации едва слышным, поощрительным «та-ак, та-ак…»

— Так! — сказала она гораздо громче и решительней, когда он, наконец, закончил ответ по билету. — Хорошо, теперь такой вопрос. Теорема…

Дополнительный вопрос был не прост, но Андрей отвечал, как и прежде по делу, конкретно и четко, может быть лишь чуть-чуть более размеренно. Задавать вопросы далее, был ли смысл? — Галина Максимовна решила, что не стоит. Со всей очевидностью здесь обозначился именно уровень, то есть как раз тот случай, когда с оценкой все ясно, и притом почти с самого начала.

Затем пришел черед девчат.

Второй на освободившееся место рядом с Игнатом подсела тот час Семенкова Оксана. Она отвечала по билету солидно, без видимых волнений, даже очень знакомо на внешний взгляд. Она отвечала по билету так, как по обыкновению отвечает урок школьная записная отличница. Вообще, эта девушка выделялась на курсе крепко своей солидностью, взрослостью, выделялась во всех отношениях, Игнат даже принял ее за преподавателя, когда впервые отметил среди прочих студентов. Помнится, он тогда только зашел в лекционную аудиторию, занял место вверху; до звонка оставалось еще минут пять, но за преподавательским столом уже находилась некая незнакомая особа женского пола. Она была высока ростом, круглолица, крупного телосложения, волосы ее были собраны в объемную круглую бабетту, как у солидной взрослой женщины. Стоя за преподавательским столом, она говорила с ними, студентами, как говорят иногда взрослые с маленькими детьми, по-особенному наклоняя голову то в одну то в другую сторону, сопровождая эти жесты характерными паузами и соответствующей речевой интонаций.

«Верно, кто-то с кафедры объявление делает», — подумалось тогда Игнату, и он был удивлен крайне, он был удивлен донельзя, когда выяснилось, что это тоже! — тоже студентка, а именно староста их курса Семенкова Оксана, и она тоже только после десятого.

В полном соответствии с высокой ответственной должностью Оксана была прилежной обязательной студенткой. Однако и «стратегии» известной не чуралась при случае. Так, некоторые преподаватели на физфаке очень любили по ходу чтения лекции вдруг сделать коротенькую паузу, внимательно вглядываясь в лица слушателей, как бы ожидая подсказки. Впоследствии на экзамене они явно благоприятствовали своим наиболее активным помощникам, и особенно выделялась в этом смысле на лекциях именно Семенкова Оксана.

— Секи, секи! — толканул однажды резко Игната Серега Гончар, его обычный сосед с боку. — Вишь, как девчонка орудует… Вот так и надо работать, учись.

Лекция тогда проходила, как и обычно, в большой аудитории с поднимающимися вверх, широкими рядами. Они сидели на два ряда повыше, и отсюда было прекрасно видно, что у Оксаны на столе имеется сразу две общие тетради. В одну из них она аккуратно записывала, конспектируя лекцию, а в другую раскрытую, что лежала чуть повыше и сбоку, лишь в нужный момент подглядывала, тот час «подсказывая».

Было известно, что Галина Максимовна принадлежит к особым любителям такого рода ведения лекций, примечая по ходу своих наиболее активных помощников. Неудивительно, что она и сегодня вполне благоприятствовала ответу обычно самой заметной из них. Впрочем, Галина Максимовна вообще предпочитала не вступать во время ответа, не прерывая по мелочам, поэтому отвечать ей было всегда комфортно, без излишней путаницы в отличие от тех нередких случаев, когда тебя прерывают по ходу ответа непрестанно. Аналогично первому ответу обошлось и без остановок с той лишь заметной разницей, что теперь словесный поток струился приметно бойчее, а экзаменатору куда чаще доводилось вставлять в поток этот, время от времени, свое обычное, поощрительное «та-ак, та-ак…»

Далее снова, словно по установленному заранее регламенту последовали дополнительные вопросы. Их в данном случае оказалось побольше, но и попроще. Возможно, поэтому и на этом важнейшем этапе опроса Оксана отвечала уверенно, как наизусть, без проблем особых продвигаясь к желанной наивысшей записи в ведомостной экзаменаци-онной линеечке. Проблем этих особых у нее так и не возникло в итоге, но вот у девушки следующей… У девушки следующей Марины Романовой, что заняла вскоре место за столом по соседству с Игнатом проблемы возникли немалые, и возникли они как раз на дополнительных. И вот тут совершенно неожиданно на сцену выдвинулся бывший избранник.

К этому времени Игнат уже закончил свою работу. Ему виделось, что вполне успешно, и теперь он с волнительным нетерпением ожидал своей очереди, наблюдая невольно и с интересом за теми событиями, что происходили рядом. Здесь необходимо заметить, что последние месяцы прошли для него далеко не бесследно. Забросив все на свете, решая неимоверное количество математических задач, разбирая их детально, он довольно много постиг и в теории. Понятное дело, что, не имея никакой возможности для серьезной подготовки, он и сейчас был по нулям полным в непривычно громоздких многостраничных выводах теорем и математических критериев, но основные понятия и определения знал. Знал пускай и не наизусть, но объяснить мог своим языком и довольно толково.

Между тем, Галина Николаевна задала Романовой очередной дополнительный вопрос. Задала как раз на «понятие», и вопрос этот показался Игнату до обиды простым. «Эх, и почему я не на месте Маринки!» — невольно подумалось то, что обычно и думается в подобных случаях. Неудивительно, что вследствие восприятия этого он ожидал без всяких сомнений вновь услышать ответ четкий и скорый, однако, к его большому удивлению, девушка вначале замялась, а затем и вовсе замолчала. «Ну вот, на пятерку решается, и не знает!» — снова обидной тенью пробежало по лицу.

И вот тут…

— Я вижу, Горанский знает? — словно прочитав его мысли, внезапно отреагировала Галина Николаевна.

Легкое недоверие наряду с чем-то вроде любопытства проскользнуло в ее голосе.

В ответ он замиранием сердца кивнул головой, но внешне это вышло даже с усмешкой легенькой. Мол, знаю, ну и что? — мелочь, мелочишка какая…

— А ну-ка, ну-ка!

Игнат даже растерялся от неожиданности, получив вдруг столь желанное разрешение. Но растерялся он лишь на секунды, а затем заговорил, заговорил торопливо и, может быть, немного сбивчиво. Он говорил не по-книжному, но, доводя самую суть; он всегда так говорил в последнее время, но это время сменилось, и теперь оно было другим. Теперь его слушал не придавленный гнутый крючок, ждущий малейшей запинки, чтобы вновь вздернуть убийственно к верху тощий длинный палец, теперь его слушали с настроем на благо, слушали с очевидным желанием видеть в ответах самую суть без смехотворных ничтожных придирок. Слушали с желанием искренним, и искренность эта возносила наверх как на крыльях.

— Хорошо! — сказала Галина Николаевна и удивленно, и одобрительно, когда он закончил. — Хорошо, мы еще побеседуем, а теперь следующий по билету. Романова… вам четверка.

На место Марины рядом с Игнатом подсела уже давно поджидавшая свою очередь рыжеволосая толстушка Аннушка Тарасова. Слегка подрагивая пухленькими пальчиками, она разложила на столе в нужном порядке исписанные листки с подготовленными ответами. Еще раз взглянула внимательно. Наконец, по знаку экзаменатора вскинула рыжую с кудряшками голову вверх, и тот час затараторила звучно, едва разборчиво, с невразумительной дикцией, как бы выговаривая фразы вовнутрь. Теперь Галина Николаевна вслушивалась особо тщательно; слегка прищурившись, она вслушивалась в каждое слово.

Игнат… Игнат, в предчувствиях трепетных ждал.

… И это пришло, это грянуло на третьем дополнительном. Вопрос — пауза. Несколько неуверенных фраз… заминка… молчание… и взгляд! — его читаемый рвущийся взгляд.

— Ну-ка, ну-ка! — вновь, улыбаясь поощрительно, подхватывает Галина Николаевна.

И, спустя лишь минуты, едва выслушав, берет в руки его исписанный листок.

— Безалаберный вы человек, Горанский! — восклицает внезапно.

И разом единым зачет… и экзамен.

Глава седьмая Зачем ты туда приехал

1 Субботний вечер

На каникулы в родной поселок Игнат приехал в состоянии близком тому, что он испытывал примерно полгода назад, когда получил на руки заветный почтовый листик о зачислении. Он победил! — он победил в дьявольской схватке с всевластной безжалостной ведьмой. Он победил, а, значит, и выжил.

Правда, еще оставалась механика, тот самый пропущенный экзамен. Но неявка эта даже «хвостом» не числилась по-настоящему, ведь на руках было законное оправдание, то есть медицинская справка, добытая в смутные дни на неведомом, загадочном до сих пор «хроническом тонзиллите». Впрочем, можно было попытаться проскочить удачно и этот экзамен в последние дни с другой группой, учитывая в первую очередь на диво покладистый характер экзаменатора: лектор по механике Валентин Дмитриевич, этот улыбчивый «дядечка» лет шестидесяти с добродушным круглым лицом на залысинах слыл на физфаке большим дофенистом и двоек почти не ставил. Однако, как ни странно, именно последнее обстоятельство послужило наиболее весомым аргументом в пользу того, чтобы сейчас не сдавать. «Ай, все равно проблем не должно быть со сдачей, — рассуждал примерно так Игнат. — Вон, какая холява на механике! Даже конспектом дает пользоваться, ребята рассказывали. Сейчас лучше спокойно забыть до поры, все равно, как ни сдай, а с двумя трояками никакая степуха не светит. Вот как приеду с каникул, тогда и займусь».

Итак, взвесив трезво, Игнат решил просто отдохнуть сейчас. Отдохнуть, забыться, отдаться всецело овладевшему им сладостному чувству эйфории. Ведь все повернулось так скоро! — еще за день в той темной, как склеп, цокольной аудитории, казалось, обрушилось в адову пропасть, повергло в прострацию, шок, и вдруг разом единым! Разом единым зачет и экзамен.

Он победил, и он выжил. Он остался студентом и теперь уже студентом «настоящим», как достоин называться каждый студент, одолевший успешно первую сессию.

Стипендия?

Досадно, нет слов. Но тут, тут уж куда лучше взглянуть по-иному. Вот вылет, положим, свершился, и что? — что в этих сравнениях двести рублей?

Дома вечером сели за стол.

В последние месяцы Игнат не бывал в поселке. И это понятно, слишком уж нависало всеохватной тяжестью то, о чем было так много написано в этой книге. По телефону он, конечно, он названивал, но, не вдаваясь совершенно в проблемы, стараясь не волновать. Смысл-то, какой, когда только от тебя и зависит, кто мог помочь? Но теперь, когда на его взгляд все завершилось счастливым концом, переполняя удачей всецело, теперь он не мог не поведать.

День был субботний.

Суббота есть первый выходной день после трудовой пятидневки тяжкой, а это значит, что можно и даже необходимо передохнуть, отойти от забот повседневных, слегка расслабиться. Вот потому-то столь хороши сейчас эти «сто грамм», а в субботу они присутствовали на семейном столе традиционно. Но именно в этот день отец впервые, как вполне взрослому налил и ему. Налил в небольшую хрустальную рюмочку.

И после третьей Игнат уже рассказывал. Рассказывал о своей, как ему сейчас представлялось даже героической борьбе. Он рассказывал во всех подробностях, рассказывал восторженно, даже взахлеб. Он, он победил! — он боролся, боролся изо всех сил и он победил. Он победил, и он выжил, и это нельзя не понять.

И вот тут…

— Так чем ты туда приехал заниматься? — вдруг неожиданно, на полуслове перебил батька.

Он глядел пристально, криво улыбаясь, слегка прищурив один глаз.

Он глядел как раз тем взглядом, который был очень хорошо знаком Игнату. Он частенько наблюдал этот взгляд на гостевых домашних застольях, но тогда наблюдал этот взгляд только со стороны. Не раз так случалось, что кто-то из гостей рассказывал, а отец вдруг перебивал на полуслове неожиданным вопросом или фразой, и тот час же рассказ гостя начинал видеться совершенно с другой стороны. Вопрос или фраза эти всегда говорились очень коротко, но непременно с точнейшим набором слов, интонацией, мимикой, жестами, неподвластным в данном случае даже гениальному писателю и артисту одновременно. После вопроса или фразы этой за столом неизменно наступала вдруг тишина… а потом — взрыв смеха! — однако смеялись многие, но только не сам рассказчик.

— Так чем ты туда приехал заниматься? — вдруг перебил неожиданно батька восторженный рассказ Игната.

Он глядел так знакомо, пристально, криво улыбаясь, слегка прищурив один глаз.

И после небольшой паузы он продолжил:

— Физикой или… х-х…

Он, конечно же, хотел сказать сейчас очень коротко, на едином дыхании. Но для этого сейчас необходимо было употребить очень грубое слово. Слово хорошо известное, но отец никогда не употреблял таких слов в присутствии домашних. Очевидно, вследствие этого он притормозил, как бы подыскивая, и в итоге сорвалось слово похожее, но куда более мягкое слово:

— Так чем ты туда приехал заниматься? — вдруг перебил неожиданно батька. — Физикой или… х-херней?

И тот час все прояснилось, встало на свои места.

Ошарашенный прямотой внезапного вопроса, Игнат осекся на полуслове. Он замолчал тот час. Он ничего не ответил, он отвел взгляд в сторону. И в тот вечер он больше уже ничего не рассказывал.

Это случилось точь-в-точь, как тогда. Как тогда в раннем отрочестве после больших хоккейных побед, случилось в родном школьном «пазике». После грубоватого учительского «мо-оже…», — эйфория мгновенно рассеялась. В одно мгновение все встало на свои места.

И вновь предстали мечты детские.

Мечты и реальность.

Романтика… какая, к черту романтика?

Открытия… какие, к черту открытия, какие перевороты в науке плюс «что-то такое»… Он шалопай, сачок, двоечник, он «человек безалаберный», он борется не на жизнь, а на смерть со свихнувшейся ведьмой за ее жалкую закорючку, вот! — вот что такое его блистательная победа без восторгов взахлеб.

Он покинул родной поселок на гребне, а оказался на дне, на том самом дне, откуда путь далее лишь в пропасть.

2 Воздействие

Физическое тело после прекращения воздействия других тел движется свободно, по инерции. Для существенного изменений его движения нужно новое существенное воздействие, иначе говоря, внешний толчок.

* * *

Вырвавшись и «победив», Игнат также оказался как бы в свободном полете, по крайней мере, на время каникул. Ведь каникулы для того и предназначены, чтобы забыться, вздохнуть свободно, помочь отвлечься на целых полгода от такого волнующего важнейшего события, каким является в жизни каждого студента каждая очередная сессия.

По дороге в родной поселок Игнат не думал о будущем вовсе. Ведь он уже ощутил себя на все сто в адовой пропасти, как бы пережил в одночасье последствия катастрофические, и вдруг нежданное молниеносное освобождение! Именно, именно это сейчас было настоящее, и это надо было пережить сполна, этим необходимо было насладиться всецело.

А дальше?

А дальше посмотрим.

Тем более, что впереди каких-то завалов дремучих не предвиделось. Экзамен последний, механика зависшая? — но это мелочь, знакомо, да и Валентин Дмитриевич… Дядечка свойский, холява полнейшая, здесь трояк верный. Трояк верный, как минимум, а больше и на фиг? — коли стипендия плакала… А до следующей сессии еще целых полгода.

Такова была в тот момент текущая мысленная цепь рассуждений главного героя. Итак, со всей очевидностью «свободный полет» его продолжился бы и далее. Продолжился бы вроде как по инерции, непредсказуемо. Но уже в первый день каникул… В первый же день каникул состоялся тот самый вечерний субботний разговор.

И это было воздействие.

Воздействие подлинное, воздействие прямое. То воздействие именно, что не просто изменило слегка дальнейшее направление движения, оно перевернуло диаметрально, кругом. Ошарашенный прямотой внезапного вопроса, Игнат осекся на полуслове. Он в тот вечер больше ничего не рассказывал. Реальность по ту сторону победных восторгов охватила мгновенно, поставила мгновенно и с предельной конкретностью перед выбором.

Итак, болтанка на дне, полеты над пропастью или… Что-то осязаемо поднялось внутри и неотвратимо определило дальнейшее.

Игнат размышлял вечер и ночь, и к утру твердо знал, что теперь делать.

Через пару недель он уедет опять. Вернется туда, за тот самый барьер, но он вернется другим. Вовсе не прежний, считай, деревенский мальчишка будет плутать по дремучим низам, потерявши голову в ошеломляющей новизне очередной жизненной рощицы. Он приедет в эту рощицу вновь, но уже осмотревшись, обжившись прилично, набив в кровь коленки, зная не понаслышке, каковы здесь законы.

И он знает, чем взять, и с чего начинать.

Но знать одно, а сделать совершенно другое. И потому он больше ничего не говорил в тот вечер.

* * *

В мире Материальном действуют строгие законы, и нас совершенно не удивляет, что это так.

Но почему законы? Ведь мог быть и хаос. Или… ничего.

Но Мир существует, и существует на строгих законах.

Почему законы эти именно такие, как есть? Ведь могли быть и другими, на другой основе, на неких других принципах. Почему… нет?

И таких основ и принципов можно было «придумать» бесконечное множество. Почему нет?

Мы об этом не задумываемся, потому что законы эти видим и ощущаем с первых мгновений. Они «наши», родные изначально. Они таковы были и есть, и предполагать о других… зачем?

Зачем?

Ведь даже эти законы непостижимы до абсолюта в своем ускользаю-щем неуловимом многообразии. Стремись, постигай абсолюты извечно, извечно дерзай и твори…

Теперь о Мире прозрачном, о Мире особом, в котором незримо присутствует дух.

Ты видишь здесь хаос?

Мол, были и будем, коль солнышко светит, живи по любому из «грязи да в грязь»… Но вот твои годы, вглядись и прислушайся… Прощупай мгновенья, тогда говори.

Книга восьмая Восхождение

Глава первая По ступеням судьбы

1 Гармония с Миром

Говорить о судьбе как о конкретной реальности сложнее всего в годы юные, поскольку ее повороты грядущие еще впереди. И что есть судьба? — это ведь, по сути, каноны жизненные, какие-то четко обозначенные границы и рамки, ну а к чему нам границы и рамки любые в весенние юные дни? Ведь даже помыслить тоскливо, что связан хоть как-то, когда кровь молода, кровь бурлит и ликует, кровь зовет на большие высоты, дерзай! Силы хлещут, волнуют, силы бьют через край, мы готовы объять времена и пространства любые, мы готовы поспорить и с Богом, и с чертом, и кто там еще… Нам не нужен никто, кровь и силы зовут на победы, мы мечтаем, надеемся, верим, потому что мы верим в себя.

Это юные годы, это время весны. Но нет в Мире под солнцем дней вечно весенних, соответственно и к нам неизбежно приходит пора другая, закатная. Приходит время раздумий о прошлом, время вспомнить мечты и помыслы юные, приходит время сопоставить, оглянуться, спросить: вот ты мечтал и стремился… и что?

На закате что видишь в итоге?

Ты другой сейчас, кровь и силы твои нынче дышат покоем. Но ты пожил немало, и много постиг. Сейчас вся твоя жизнь, как прозрачный кристалл у тебя на ладони, загляни и увидишь в изгибах насущных дорогу свою и дорогу прямую, увидишь лишь ты, а другим не дано.

Сколько нас, столько судеб, так сказано издавна. У кого-то изгибов замысловатых поменьше по жизни, у кого-то в году их на пальцах не счесть, хоть распиши, разукрась в кружевах многотомных, а у кого-то вся жизнь на мгновенья… зачем?

Мгновенья… пустые?

Зачем они были?

Жить в Мире этом всего лишь мгновенья, и снова… куда?

Кто-то судьбою своею доволен, мол, пожил и видел немало, любил, и любили, оставил немало, немало достиг. Кто-то сетует, хнычет, а кто-то судьбу «проклинает», мол, выпало лиха! — и мне-то за что?

Где гармония этого Мира? Та, та самая, о которой мы с детства читаем стихи?

Да и есть ли она? Красивое, звучное слово, а с лихом и хныканьем как увязать?

Но ведь в том-то и дело, что Мир этот не есть эпизод несуразный непонятно какого кино. Мир этот лишь новая серия, и то, что выпало в серии этой изначально, есть самое прямое следствие того, что было в сериях предыдущих. Там! — там основные истоки того, что здесь твой личный удел и судьба. Там и причины того, что ты здесь на мгновения, дни или годы большие, и ты скоро узнаешь, конкретно узришь.

Ведь Мир наш родной и привычный есть та же матрешка, но рангом поменьше. Аналогично и здесь присутствуют повороты и грани, переходы решающие «квантовые», когда реальность за гранью «совершенно не та». Но фундамент единый, всеобщий, мы верим и знаем, мы связочки тонкие ищем, и мы их отыщем всегда.

Наша судьба есть исход наших действ в Мирах предыдущих, исход прямой, непосредственный, как следствие самых общих зако-нов. Аналогично и в Мире нашем привычном имеют место истоки, то есть действа наши на каждом шагу. Прижали в припеку по жизни исходы? — вглядись только пристальней в действа былые, наверняка и отыщешь исток.

Говорить о гармонии в подлинном смысле можно только в рамках Мира единого, именно в рамках глобального Бытия в целом.

Тут возникает один важнейший вопрос. Ответ на него давайте поищем в такой аналогии. Вот начало нашего привычного Мира, Мира того, в котором сейчас существуем. Начало Вселенной, Большой взрыв. Были ли абсолютно равные условия в «самом начале» для «всего»?

Нет! — и потому, хотя бы, уже спустя мгновения каждая частица находит свое положенное место. Место вне каких-то «личных желаний», если бы, положим, эти желания у частицы впоследствии возникли. И потому каждая частица находится нынче именно там, где ей положено. Например, сейчас что-то в звездах, что-то в планетах, что-то в пылинках межзвездных и т. д. Исходя из этой аналогии, делаем вывод, что и в Начале глобальном не было равных условий. И потому именно мы все такие разные, и вне наших желаний теперешних личных нынче я — этот, а «я» этот — вон тот.

— Ну и где ж справедливость? — сразу кто-то захнычет, а кто-то засетует. — Вот так гармония! Он на жестянке блестящей, а я на «Оке»…

Но ведь в том-то и дело, что отнюдь не жестянки решают в глобальных критериях. Путь твой к гармонии в Книгах Прописан, вот здесь ты его и ищи. В Книгах Написано четко и прямо, волю имеешь? — исток за тобой. На любом! — на любом этапе Бытия нашего нам подвластна гармония с Миром этим. С волей, положим, в порядке, а с совестью? — ну-ка, ну-ка, пошарь хорошенько внутри.

Что?

Что, братишка, дружок задрожало ретивое? — нет, нет, не сердечко… ты понял, о чем. Вижу, чувствую, знаю, здесь ведь я тоже с тобой заодно. Тот час, ай! — ай, да Бог с ней с гармонией этой, в скверне, братишки, послаще живем… Вот если б то да вместе и с этим… Да только так не бывает, чтоб то вместе с этим, в скверне послаще? — тогда и не сетуй, не хнычь.

2 Тупики и стены

Изгибов причудливых, на первый взгляд, совершенно случайных, «непонятых» в том самом «изумительном, нечеловеческом» смысле было предостаточно и в жизни главного героя романа. Тем более изумительно ему сейчас видеть среди изгибов этих житейских свою главную стержневую линию или то очевидное предназначение, для которого он был и послан в жизнь.

То же можешь сделать и ты, достигнув лет достаточно зрелых, также взяв свою жизнь как «прозрачный кристалл на ладонь» для детального рассмотрения. Ведь теперь тебе вовсе не нужно думать-гадать, как повернется, как сложится, потому что главные акты и действа из жизненной пьесы уже позади. Ты можешь сделать это, поскольку у тебя нет причин особых для неискренности, для неискренности с самим собой, по крайней мере. Зато быть в этом смысле искренним с другими, а уж тем более со всем миром дело весьма щекотливое, то дело, за которое возьмется далеко не каждый. Но в данном конкретном случае, в случае главного героя романа дело это уже давным-давно начато, то есть в данном конкретном случае вино уже давно разлито по бокалам, а, значит, в соответствии полном с известным высказыванием, оно и должно быть непременно выпито.

* * *

Вернемся в начала, вспомним снова, с чего начиналось. Скажем снова о том, о чем, вроде уже и говорили, но теперь скажем подробнее, потому как цель наша сейчас куда как масштабнее. Тогда ведь целью был выбор главным героем определенного жизненного поприща, будущей своей специальности; теперь же нашей целью является детальное исследование поворотов его судьбы.

Вспомним:

… С первых памятных дней с какой-то инстинктивной необходимостью самым важным для него было претендовать именно на самое высшее, грандиозное, словно это было наиважнейшей и неотъемлемой частицей его души.

Мечты детские, что тогда было в основе? Что тогда более всего представлялось отвратным натуре самой?

Рутина.

Вроде петли удушающей, невыносимой представлялось зани-маться по жизни чем-то черновым, шаблонным, монотонным и однообразным, пускай даже за хороший кусок хлеба. Жизнь единственную, целую жизнь — и вот так? Нет! — он жаждал высокого, он жаждал того, что возносило осязаемо, значимо над мишурой суетной, возносило бесспорно, захватывало дух, представлялось именно тем великим, подлинно значимым, чему и действительно стоило посвятить самозабвенно свои земные годы.

Именно это неодолимое стремление явилось скрижалью важнейшей его судьбы, той главной ступенью, что и определила в конечном итоге дальнейшее. Из этой основы первичной, «изначальной» как следствие прямое отлучились уже ступеньки поменьше, то есть конкретные жизненные мечты и планы, отлучились ответы на вопросы, кем быть.

Мы появляемся в этот Мир, на этот особый базисный уровень глобального Бытия как бы заново, ниоткуда. Мы проходим свой отмерянный век как бы спонтанно, без продиктованной явственно заданной цели, словно случайно, бессвязно. И уходим, словно чтобы просто уйти, ускользнуть в никуда. Само появление в этом Мире видится нам сказкой волшебной в самые юные годы. Что-то где-то решилось, неизвестно, как и зачем, словно кто-то просто взмахнул чудной палочкой всемогущей. Взмах легкий палочкой, и вот тебе наяву Мир разноцветный! — и вот тебе все, что имеется в нем.

С первых мгновений все вокруг так ново, необъятно, загадочно. И сама Вселенная беспредельная, и каждая частичка мельчайшая от травинки изумрудной под ногами до звезд равнодушных, далеких, холодных спесиво… Все, все вокруг как чудо волшебное, и потому, наверное, в наши первые годы так искренне верится в чудо…

Летчик, путешественник, астронавт межгалактический…

Это были мечты те самые, «детские», и так уж вышло по ходу сюжета, что мы начали именно с них. Но можно было начать и раньше. Начать как раз со времен особых, едва памятных, когда еще «так искренне верится в чудо». Ведь тогда тоже была мечта, и мечта не случайная, ведь она вполне соответствовала главной судьбоносной скрижали, то есть тому изначальному, почти инстинктивному неотъемлемому стремлению главного героя к наивысшему.

Тогда, когда взрослые спрашивали Игната:

— А кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Волшебником! — всегда отвечал он.

Да, да, в самом начале он на полном серьезе мечтал стать волшебником. Стать волшебником, творить чудеса в необъятных полетах желаний и фантазии, творить чудеса и не менее — это, именно это в его младенческих представлениях означало подлинно наивысшее, подлинно грандиозное. Взрослые улыбались понимающе, и не пытались разъяснить, да и к чему было, ведь в жизни нашей есть вещи, о которых не стоит говорить слишком рано. В жизни нашей есть вещи, о которых стоит говорить лишь в свое время, а время это рано или поздно приходит. И вот однажды, решив, что это время пришло, мать объяснила с обеску-раживающей простотой и откровенностью, что чудес на свете нет.

В это невозможно было поверить поначалу. Это казалось несуразным, подлинно обескураживающим, несправедливым. Ну как же, такой Мир! — такой огромный, таинственный, разноцветный Мир и… без чудес. Но время неторопливо двигалось далее своим чередом, время приучало с каждым днем все более к самостоятельности, к своему собственному анализу того, что наблюдаешь повседневно вокруг. С каждым новым днем время убеждало все более, что мать говорит верно, а значит тот младенческий сказочный мир, где любое желание можно свершить по мановению волшебной палочки — мир этот уходит. Мир этот уходит, уходит навсегда и останется миром сугубо младенческим. Останется одним из самых первых и впоследствии бесчисленных по жизни нашей параллельных миров, которые с нами были когда-то, которые останутся навсегда с нами, но… никогда уже не вернутся.

В любом возрасте, на любом из этапов жизненного пути нас покидают такие миры. Приглядись и ты вспомнишь: вот, вот это было, и этим ты жил, но это уходит и никогда уже не вернется, оставшись лишь там, где-то на «волнах твоей памяти», где-то в заветных твоих «параллелях».

С каждым годом время убеждало все более, что в жизни нашей действительно нет такой чудесной штуки, как волшебная палочка. В жизни этой надо творить чудеса своими собственными руками, в жизни этой надо делать конкретное дело. И дело это по душе необходимо выбирать и выбирать основательно на целую жизнь.

Какое?

Тогда в раннем детстве Игнату казалось, что все необозримое количество людских профессий и занятий можно разделить только на два вида: романтические и неромантические. И интересовали его исключительно первые.

В этом! — именно в этом была полная ясность и ясность вне любых компромиссов. Романтика, только романтика — открыть, увидеть что-то «такое», то, что никто и никогда не видел. В романтике, в романтике именно сейчас грезился вполне равноценный эквивалент младенческой волшебной палочке, и это, по сути, было уже второе строго прослеживаемое ответвление от главной судьбоносной основообразующей ступени. Это была ступенька вторая, следующая вслед младенческой в хронологическом порядке, ступенька детская.

Чудес по мановению волшебной палочки нет и быть не может в этом Мире, но ведь у слова «чудо» имеется и другой возвышающий смысл. Чудом самым настоящим мы подчас именуем и нечто необыкновенное, исключительное, то, что поражает так искренне, восхищает до изумления, и вот отсюда как раз и открывается прямой, вполне приемлемый мосток на романтику. Увидеть, открыть, изобрести нечто необыкновенное, удивительное, воплотить в жизнь самые смелые фантастические сюжеты — это ведь тоже чудесно, это ведь тоже возвышенно, и вот здесь-то, как раз, никакая волшебная палочка и не нужна! — здесь целиком ты сам решаешь, твоя воля, желание, твой характер, твои собственные возможности.

Итак, ступень младенческую сменила решительно ступень детская. Место младенческой волшебной палочки всепоглощающе заняла детская «романтика», а отсюда уже, как истечение непосредственное, воздвигались новые ответвления, ручейки и ступеньки конкретные детских мечтаний и грез. Эти детские мечтания и грезы по мере взросления также проходили через временное сито, горнило жестокое существующих реалий, и то, что поначалу казалось подлинно романтичным при более детальном, взрослеющем рассмотрении представало уже совершенно иным, прозаичным, представало совершенно обычным и будничным.

Летчик?.. Но то, что есть за облаками, сейчас знают даже дети. Зачем летать за облака постоянно по делу службы, когда можешь просто слетать пассажиром лишь единственный раз и увидеть. А можешь и вовсе не летать, просто увидеть однообразный небесный пейзаж арктический в кино или по телевизору. Путешественник?.. Да только чего откроешь на планете родной значительного, неизведанного, когда как раз оно-то, значительное и неизведанное уже давным-давно и так открыто. Космонавт-исследователь родной солнечной системы?.. Ну ладно, вот, положим, слетали на Луну, и что? — только пыль да камни… И где гарантия, что на остальных, доступных уже и нынче планетах солнечной системы дела идут позанятнее?

Вот другие созвездия, галактики неисчислимые — это да! Там уж наверняка в невообразимых далях среди мириадов и мириадов миров непременно отыщется нечто «такое»… Как же иначе, коли миров этих мириад мириадов неисчислимый, и бесчисленные фантастические сюжеты, которые тогда запоем поглощал Игнат утверждали без всяких сомнений, убеждали и звали, манили неудержимо туда в эти бездонные звездные дали.

Межзвездный астронавт-исследователь, это была последняя и самая долгая детская мечта, и она также, также осталась лишь где-то там, в «параллельных мирах»… Осталась лишь памяткой дней тех зовущих, той обязательной памяткой нашей детской наивности, которую мы должны обязательно пережить.

Пришло юношество.

Пришли новые знания, пришли новые взгляды на Мир. И с высоты этих новых, куда более глубоких знаний было совершенно очевидно, что время межгалактических путешествий еще не пришло. И не пришло безнадежно, слишком! — слишком уж крохотны пока наши возможности. Неизмеримо крохотны настолько, что не видится ни малейшей зацепочки. В смысле путешествий космических наши возможности пока лишь на уровне родной солнечной системы. Даже на уровне теперешнего развития, овладев скоростями на уровне первой космической, мы можем без проблем особых достигнуть самых далеких планет и Солнца, нашей родной животворной звезды. Но вот дальше… Дальше в дело вступают сурово световые годы, тысячи и миллионы парсек, то есть расстояния для нас совершенно невообразимые. Так, к примеру, чтобы добраться до ближайшего Сириуса, добраться на привычной первой космической нужен почти миллион лет! Но ведь и это невообразимое сейчас для нас расстояние всего лишь начальный шажок, лишь жалкая миллиметровая кроха для убогой медлительной пиявки в ее многокилометровой продолговатой непознанной старице.

Как достигнуть световых скоростей?

Сейчас это также совершенно невообразимо. Попробуем, например, разогнать обыкновенный нынешний космический корабль до этой самой, до ее величества недостижимой скорости света. Сколько нужно топлива? Размеры топливного «бака» должны быть сотни километров! Впечатляет? — но это всего лишь элементарный подсчет, простая арифметика. Отсюда яснее ясного, что для межзвездных путешествий нужны совершенно иные космические корабли, нужно совершенно иное топливо.

Потом, при световых скоростях даже столкновение с атомом становится катастрофическим, что уж тогда говорить о вездесущей межзвездной пыли — и это тоже, тоже нынче простая арифметика. Как избежать столкновения с пылинкой межзвездной, атомом, другой элементарной частицей? Вот-вот, здесь снова речь заходит о главном: на нашем нынешнем уровне научного знания это даже вообразить толком невозможно. То есть, отсюда снова следует, что нужны космические корабли на совершенно иных, неведомых пока физических принципах, но! — но и это отнюдь не спасает. Дело куда безнадежнее, потому как даже самая-самая, что ни есть недостижимая скорость света всего лишь шажок черепаший, крохотный с точки зрения межзвездных космических путешествий.

И это куда страшнее.

Ведь это значит в прямом соответствии, что для масштабных полетов по Вселенной нужен совершенно иной уровень знания о самом пространстве-времени, и вот как раз здесь отнюдь не годы решают. И даже, может быть, не столетия. Мечтать! — мечтать можно сколько угодно о межгалактических путешествиях, можно сколько угодно читать о них в фантастических повествованиях, но вот вам простые реалии. А отсюда в итоге и ясное понимание главным героем романа того, что и эта его «окончательная» большая мечта, по сути, есть следствие все той же наивности, пускай хоть и не младенческой, а уже именно детской.

И снова, как и в случае принципиальной невозможности чудес волшебных, возник новый тупик, возникла новая каменная стена неодолимая. Да только тупики и стены любые в жизни этой могут быть для кого угодно, но только не для него, героя романа нашего. И, как результат неизбежный, появление мечты новой, и это уже была мечта его новой ступени жизненной, мечта юношеская.

И это была мечта снова как бы в обход. Яснее ясного, положим, как не перемахнуть на Луну через космос в «этажерке» летающей времен первой мировой, так и нет сейчас никакой возможности размахнуться всерьез по Вселенной. Сие есть реалии поколений иных, далеких, но почему, почему бы тогда эти возможности самому и не приблизить? Приблизить хоть как-то? Посвятить свою жизнь в наивысшем смысле? Посвятить себя тайне этого Мира всецело, погрузиться до самозабвения, творить и искать, и «эврика» снова магической вспышкой мгновенной, как в школьные дни! — но «эврика» уже не вследствие решения стандартной школьной задачки из обычного учебника, а именно «Эврика!» — с большой буквы, погружающее подлинно в фантастические глубины материи, указывающее человечеству прямо пути.

Почему и нет?

Великие открытия делают люди, и он человек. Возможно другим, так почему же невозможно ему? Ему, максималисту душой, максималисту на «гребне», от которого так многого ждут? Максималисту, с первых лет жизни купающемуся в незаурядности на фоне других в своем первичном провинциальном мирке? Почему невозможно, когда и вся внешняя атмосфера идейная с тобой заодно?

3 Розовые очки

В эту уникальную эпоху «развитого социализма», эпоху расцвета и конца одновременно с самых первых мгновений осознанных ты слышал набатно в миллион голосов: ты нужен! — ты нужен здесь именно такой. Тебе выпало огромное счастье появиться на свет в великой и могучей, самой-самой на планете стране, и ты должен быть ее достоин, и ты должен себя заявить. Да, да, пока ты еще мал, и тебе предстоит многому научиться, но пройдут скоро годы, и ты вольешься в большие ряды, ряды стройные, славные строителей заветной мечты, и здесь ты нужен именно такой! Ты здесь нужен именно максималистом, и ты должен быть им. Тебя здесь ждут, и тебе открываются прямо пути.

Так говорили непрестанно учителя в школе, об этом взахлеб писали газеты и книги, об этом на весь мир громогласно звучало по радио и телевизору. «Вдвое, втрое выше нормы, вот девиз страна моя!» — такие песни звучали лейтмотивом привычным ежечасно, и он этому верил, потому что он хотел, он жаждал этому верить. Он верил потому, что был молод, силен, потому что он верил, что иначе нельзя.

— У вас свет еще в очках розовых! — говорила частенько мать, слушая его мечты.

Мать говорила, всегда вздыхая как-то особенно, может с печалью, а может и вспоминая о чем-то своем. Мать говорила всегда с пониманием явственным, но и взглядывая так, будто бы ему неведомо еще очень многое, неведомо нечто очень важное, определяющее. Мать говорила, вздыхая всегда, но он не хотел ей верить. Он хотел верить учителям, газетам и книгам.

— У вас свет еще в очках розовых!

Мать говорит эти слова так, словно ему еще неведомы большие препятствия, препятствия, на ее взгляд непреодолимые. Что ж, препятствия большие могут быть, и они даже должны быть. В этом она, конечно, права, но суть ведь, как раз, и не в этом! Суть-то совершенно в другом: может для кого-то эти неведомые пока огромные препятствия и непреодолимы, но только не для него! Ведь он — это он, каких больше нет. Нет, и быть не может, и нет в мире того, что ему не по силам.

Мать всякий раз избегала какой-то конкретики. Она только говорила неизменно с печалью особой и пониманием, слушая его мечты:

— У вас у всех свет в очках еще розовых!

Мать избегала всякой конкретики потому, что иногда и ни к чему разъяснять, иногда в жизни есть то, что нужно просто познать и пережить. И даже, даже в самом конце:

— Учись, сынок… и дерзай! — говорила она напоследок, словно и впрямь сдавшись под напором этой его непоколебимой веры в себя.

— В добрый путь! — говорила она в самом конце даже уважи-тельно и уже как бы в поддержку, видя такую его непреодолимую убежденность. — В жизни надо, надо стремиться.

* * *

Игнат не верил матери, когда она говорила о «розовых очках», но именно этот цвет вдохновляющий лежит частенько в основе наших первоначальных жизненных устремлений. Мы появляемся на свет в большинстве своем с преобладающим розовым цветом, что влечет, побуждает и манит, что уходит, порой, не спеша, словно балуя, подготовив к грядущим большим переменам, но! — но иногда и обрывом фронтальным, повергая в растерянность, страх и даже отчаяние.

Именно розовый цвет лежит в основе наших изначальных жизненных устремлений, зачастую ошибочных. Ошибочных в том широком смысле, что лежат они как бы вне нашей судьбы, то есть вне той главной основообразующей стержневой линии, во имя которой мы и посланы в жизнь. Вглядись только пристально, и ты увидишь вначале свои мечтания, помыслы юные, которые так и остались вдали. Ты увидишь этапы, когда слишком много решалось, когда ты мечтал и хотел, чтобы вышло вот так, но сложилось в итоге совсем по-другому. И теперь ты ведь можешь сказать почему, теперь ты увидишь причины, так как ряд неразрыв-ный, вся цепочка ушедших в «миры-параллели» событий теперь у тебя на виду.

Ты спросишь… к чему?

Мечталось вот так, а сложилось вот этак. Мечталось, стремился… зачем?

Ушло в никуда?… значит, было и зря?

Но стоп, приглядись, приглядись лишь внимательней, и ты увидишь в судьбе своей личной отражение главное этого Мира, в неохвате вселенском которого так много лишь кажется «зря»…

Глава вторая После каникул

1 Спустя много лет

Игнат частенько говорил с Лебединским Андреем о великих ученых-физиках и их выдающихся, поворотных в истории науки открытиях, и одно обстоятельство тот выделял всякий раз неизменно: память, феноменальная память! Андрей утверждал однозначно, что у всех великих физиков прошлого обязательно была феноменальная профессиональная память; более того, говорил он об этом всегда так, словно для выдающихся научных открытий феноменальная память была обстоятельством важнейшим и даже незаменимым. И точно так же, как некогда впервые в «сокровенном» их разговоре, он порой прибавлял о себе с прежней и как бы уже устоявшейся грустью:

— А вот у меня нет, и я гляжу трезво. Конечно, в принципе, у меня неплохая память, но… ничего выдающегося. Допустим, прочитав внимательно страницу книжную, я не перескажу наизусть ее сходу, слово в слово. И ничего, ничего тут не поделаешь, коли так уж дано от природы. Улучшить слегка, обострить специальным тренингом механическую память можно, но… никак не выше своей планки. Надо! — надо знать ее трезво, свою реальную планку по жизни.

Сам Игнат никогда не изучал биографии великих физиков в таких детальных подробностях. Сведения его были случайны, и как раз без какой-либо конкретики в смысле особенностей памяти, даже в единственном случае. Отсюда и недоверие, недоверие прочное, хотя вот в одном убежденность теперь была полная: кто-кто, а уж Лебединский Андрей никогда не станет говорить зря. И уж если какое-то конкретное обстоятельство он выделяет постоянно и непременно так строго подчеркивает, значит, наверняка это очень серьезно.

А вот что наверняка было ведомо Игнату из своих не столь обширных биографических сведений, так это о феноменальной рассеянности великих. Впрочем, это дело известное, и даже в одной из популярных народных присказок утверждается однозначно: «Все великие люди рассеянны!» — и как раз в этом неприятнейшем природном свойстве своего организма Игнат мог запросто поспорить с любым из великих. Вот рассеянность свою он на все сто процентов мог назвать феноменальной, и здесь было соответствие полнейшее, а вот что касается остроты памяти… Пересказать, например, наизусть целую книжную страницу, пересказать безошибочно с ходу, прочитав лишь однажды — подобные экстремальные свойства человеческого организма были всегда как-то вне его разумения, потому как даже коротенький из двух куплетов стишок в первых классах приходилось заучивать трудно и подолгу. Что-то, а уж чисто механическая память у него была от природы самая ужасная.

Сугубо в этом качестве он, например, даже и близко не мог равняться с тем же профессором будущим. Так, например, Андрей мог легко и просто довести длинную шахматную партию до конца «вслепую», то есть, не глядя на доску; у Игната же памяти хватало только на несколько первых ходов, а затем он начинал бить без разбору свои же собственные фигуры. К слову, оба они очень любили сыгрануть партийку-другую в шахматы, любили именно друг с другом, поскольку по манере игры были абсолютные антиподы. Как и во взглядах на свои научные перспективы, Андрей был игроком рациональным, закрытым, предельно расчетливым, из тех, что где-то как-то пешечку выиграет, а потом непременно дожмет… Для Игната же такая мелочишка, как пешка шахматная никогда ничего не значила, его стихией была атака, мат королю, полеты фантазии, нетривиальность подхода к любой позиции, и надо сказать ему частенько удавалось превосходить рационалиста-соперника, добиваться выигрышных позиций, но проклятая несобранность импульсивная (или, по сути, все та же «рассеянность») рубила и здесь на корню. Вдруг на ровном месте глупейший зевок, подстава нелепая — и тот час выигрыш твой на фиг к чертям собачьим, хоть ты сразу вали короля на доску.

Убежденность в том, что Лебединский Андрей не станет говорить без серьеза, была полная, однако и проверять факт неизменного наличия феноменальной памяти у великих физиков смысла особого не виделось. Просто поверить! — поверить невозможно никак было, несмотря на весь авторитет будущего профессора, что именно это отсутствие губит высокие помыслы безоговорочно, напрочь. Никак, никак не верилось, что и впрямь открытия великие научные без наличия феноменальной памяти есть штука совершенно невозможная. И невозможно было поверить потому, хотя бы, что это означало бы признать полное отсутствие своих собственных каких-то шансов, а вот принципиально невозможным для главного героя романа было согласиться именно! — именно с этим.

Да, да, в годы юные смириться, поверить в отсутствие собственных шансов вследствие единственно лишь каких-то механических природных особенностей своего организма было совершенно невозможно. Но спустя много лет, когда судьба во многом свершилась, и главное жизненное предназначение вполне очевидно — теперь, вроде бы, можно вполне однозначно сказать кто их них двоих, все-таки, был прав. Сказать-то можно, но! — именно, именно «вроде бы», потому как здесь все далеко не так просто и однозначно.

С одной стороны Андрей вышел прав безоговорочно, переворотов великих научных в физике не получилось, но! — но и не в этом было предназначение стержневое истинное. И самое удивительное здесь то, что для предназначения этого судьбоносного память у главного героя романа была как раз самая подходящая. Память в своем роде именно феноменальная, другое слово здесь и не проходит.

2 Память

Память есть сложнейшая, загадочная функция нашего организма. И слишком уж парадоксальная функция, чтобы давать ей превосходные эпитеты лишь вследствие наличия некоего единственного выдающегося свойства. Примеров тому множество по жизни нашей, вот даже и в самой обычной студенческой трина-дцатой группе первого курса образца 1976-го года был в этом смысле весьма примечательный студент.

Внешности он был самой заурядной, высокий, худощавый парнишка, пожалуй, лишь нежностью кожи лица выделялся почти девической, и потому, наверное, между собой ребята его прозвали Сашенька. На практических занятиях изложение нового, даже самого сложного материала Сашенька впереди всех, схватывал на лету и, конечно же, в огромной степени благодаря великолепной механической памяти. И когда преподаватель вызывал его вскоре к доске для решения закрепляющей задачи, он справлялся с решением неизменно, справлялся с легкостью для остальных ребят даже изумительной, особо изумительной именно на фоне того, что всего лишь через недельку-другую Сашенька справиться с подобной задачей уже не мог. Более того, он не мог справиться и с задачей куда более легкой, словно в кратчайший срок непостижимым образом «забывая» уже усвоенный алгоритм нужных действий. К сессии он уже помнил только лишь крохи какие-то из пройденного ранее материала, а поскольку и усердием особым не отличался, то мечтал на экзаменах исключительно об «удочках», добывая, впрочем, и «удочки» эти далеко не всегда. Как итог, за все пять студенческих лет случилось лишь одно-единственное исключение, причем исключение в нашем случае глубоко символическое.

Был предмет такой на втором курсе, предмет очень важный и в нынешние времена под названием «Основы программирования на ЭВМ». И снова на практических в тринадцатой группе в решении новых задач блистал Сашенька, блистал как никто, выделяясь скорой смекалкой весьма выразительно в глазах преподавателя на фоне остальных студентов. А вот лектор по этому предмету был издавна известен на физфаке тем, что лучшему в каждой группе на практических занятиях обязательно проставлял автоматом отличную оценку за экзамен. Не удивительно, что в группе тринадцать такой вот шикарный «автомат» получил именно он! — да, да, получил автоматом пять баллов в зачетку не всезнайка Лебединский Андрей, а именно Сашенька.

— Свалилась холява хоть раз чуваку! — посмеивались между собой еще долго записные оболтусы. — Гляди ты, Андрюху самого обскакал. Но ведь тому по любому пятак, а этому… Вот пришлось бы сдавать — и на трояк еще как почесался!

И будущее, хоть и достаточно отдаленное эти насмешки подтвердило вполне. Совсем знаменитым среди сокурсников Сашенька стал уже в самом конце учебы после того, как единственный из всех студентов курса завалил выпускной государственный экзамен по родимой физике, и не получил тем самым диплома. Такой редчайший итоговый результат, конечно, был возможен лишь в особо выдающемся случае, и как раз такой особенный случай наблюдала наяву с изумлением целая экзаменационная комиссия. Выпускник физического факультета не знал (забыл!) что такое импульс, см. обычный школьный учебник за восьмой класс.

Таковы реальные житейские удивительные парадоксы нашей памяти. То есть, в данном случае налицо великолепная механическая память, но она какая-то уж очень коротенькая. Пример этот жизненный нам очень важен, он приведен для контраста, потому что как раз такого рода память была бы совершенно неприемлема для главного героя романа с точки зрения стержневой линии его судьбы, его главного жизненного предназначения.

И потому у него была память совершенно другого рода, память с прямо противоположными свойствами. И в этом смысле память его можно без всяких сомнений назвать не иначе, как феноменальной, потому как людей с такого рода остротой памяти ему почти не довелось повстречать в своей жизни.

2 Сложная задача

Именно такой сорт памяти оказался наиболее ценным с точки зрения той самой, строго поставленной в первый день каникул цели.

— Зачем ты туда приехал? — спросил с предельной прямотой отец за субботним столом, прервав тем самым решительно затянувшийся «свободный полет».

И тот час появилась цель, цель всеобъемлющая, строгая, достижение которой теперь виделось жизненно необходимым. С необходимостью безоговорочной восстало снова взобраться, вскарабкаться любыми силами на привычный гребень волны, но взобраться уже в этой новой реальности, в реальности «за поворотом», на этом принципиально ином базисном жизненном уровне. Появилась цель взойти на гребень волны, пускай и не высшей по здешним меркам, в этом сейчас была трезвая оценка своих нынешних возможностей, но, по крайней мере, взойти на ту необходимую промежуточную ступеньку, с которой возможно в будущем покорение куда более высоких вершин.

Сейчас, спустя полгода Игнат возвращался после коротких каникул вовсе не в прежнюю, пугающую, ошеломляющую своей новизной «незнакомую» жизненную рощицу. Катастрофа едва не случившаяся научила многому, заставила много освоить, обжить, принять как реалии здесь непременные. Теперь уже была полная ясность, что прежний школьный вольготный «рациональный подход» в этой новой реальности неприемлем совершенно. Нужны принципиально иные подходы, причем действовать необходимо тот час, не уподобляясь тому шалопаю-первокласснику в известной детской песенке под названием «С понедельника возьмусь», а действовать немедля, без раскачки, действовать, начиная с первого же дня нового семестра.

И с самого начала судьба сделала ему важный шаг навстречу.

Ушла навсегда Круглова, которая по чрезвычайно счастливому стечению обстоятельств перевелась на работу в другой ВУЗ. И тот час практические занятия по высшей математике стали совершенно другими в тринадцатой группе. Теперь их вела Семенова Анна Васильевна, женщина лет сорока пяти, крупного сложения, с движениями неизменно неторопливыми, плавными и широким открытым материнским лицом. Именно, именно материнским, как раз это характеристика наиболее точна в данном случае, потому как лицо ее всегда излучало явственно доброту и чуткость, ее лицо всегда было с легчайшим налетом улыбки располагающей и… именно материнства. Впрочем, особенность эту характерную можно было смело отнести и ко всей ее очень мягкой натуре в целом. Всегда казалось, что она видит в каждом из них, еще мальчишках и девчонках, по сути, что-то свое, свое родное и близкое, достойное понимания и поддержки в любом случае.

Вторым важнейшим обстоятельством (хоть это выяснилось уже после) оказалось то, что в предстоящую сессию, на сей раз, было две математики с отдельным экзаменом каждая, и читала их обе на потоке Галина Максимовна. Два! — сразу два экзамена должен был принимать человек уже известный, человек проверенный самой судьбой в смысле настроя на благо и справедливость по преобладающей душевной сути своей. То есть, по крайне счастливому стечению обстоятельств именно от такого человека сейчас напрямую зависело ровно половина успеха поставленной цели, поскольку всего экзаменов в предстоящую сессию значилось четыре.

И вот тут-то впервые так явственно проступили, сработали определяющим образом характерные особенности природной памяти главного героя романа. Те самые ценнейшие особенности, благодаря которым его память можно смело назвать в своем роде феноменальной. Особенности, к слову, вовсе не случайные, если их рассматривать с позиций самых широких, потому как иначе было бы совершенно невозможно реальное исполнение его стержневой жизненной линии. Особенности в гегелевском смысле в настоящее время не иначе как «понятые».

* * *

После того прямого вопроса субботним вечером все сразу же встало на свои места, и сразу же обозначилось необходимое. Игнат больше ничего не говорил в тот вечер, уйдя в себя полностью, он в одно мгновение оказался как бы вне происходящего вокруг. Прямой внезапный вопрос погрузил мгновенно в обескураживающий холод реалий, когда вместо прежних детских воздушных надежд и мечтаний обозначилась предельно отчетливо нынешняя постыдная балансировка над пропастью или, по сути, лишь жалкая, недостойная даже и близко его сил и возможностей борьба за выживание.

В оставшиеся вечерние часы и еще долго ночью его воспаленный мозг непрерывно проворачивал события последних шести месяцев. Его мозг теперь был сродни некоей мощнейшей ЭВМ, которая проворачивая огромное количество полученной извне информации, выдает в итоге необходимый алгоритм нужных действий.

Итак, нынешнее положение предельно ясно. Он шалопай, сачок, двоечник, в его зачетке сплошные «удочки». Задача: в течение следующего семестра совершить резкое движение вверх, сдать предстоящую сессию на отлично, или, по крайней мере, очень близко к этому.

Как? — наивностей здесь никаких не было. Игнат знал и знал прекрасно, что задача им поставлена неимоверно сложная. Да и многие ребята-старшекурсники утверждали однозначно, что он задумал практически невозможное. Тот же Мишка Кошелкин рыжий, например, так говорил:

— Тут психология дюже большая заложена, здесь главный корень. Зачетка твоя давит по-черному. Вот чуть запнулся ты, положим, на экзамене… препод он что? — он, первым делом, глядь туда, мол, и что ты за фрукт?.. А там!.. Там сам знаешь, какие оценочки, и сразу, сразу к тебе са-а-всем другое отношение.

Психология! Уж кого-кого, а только не его, Игната Горанского требовалось убеждать нынче в особенной важности именно психологического аспекта в деле оценки преподавателем уровня знаний студента. В чем-чем, а в этом за последних полгода он убедился сполна.

3 Психология

Во вторую сессию предстояло четыре экзамена. С двумя (а ведь это даже арифметически целых полдела!) ситуация была достаточно ясной с точки зрения как раз психологии, ведь читала оба предмета на потоке Галина Максимовна. В то же время было и ясно предельно, что в свете поставленных больших задач известные предыдущие события совершенно ничего не значат. Зацепиться хоть как-то, «спихнуть», лишь бы не вылететь — нынче есть задачи вчерашние, нынче на кону совершенно другие цели, а, значит, и предстать в глазах преподавателя он должен совершенно другим.

На физфаке Галина Максимовна читала математические дисциплины уже много лет, и все прекрасно знали эту ее излюбленную манеру вести лекцию с подключением аудитории, делая легкую паузу в процессе диктовки, как бы ожидая подсказки. То, что к особо активным в этом смысле у нее и на экзамене отношение особое, Игнат убедился совсем недавно и сам на примере Семенковой Оксаны. Утверждали также факультетские всезнайки, что и к тем, кто сидит постоянно на первом ряду во время лекции, у Галины Максимовны на экзамене также особое отношение. Именно вот эти конкретные «психологические» особенности были и взяты Игнатом на вооружение в данном конкретном случае.

Что касается первого ряда, то тут на практике сразу же возникли определенные трудности, потому как желающих воспользоваться этой известной психологической особенностью преподавателя оказалось на потоке предостаточно. Даже возникла некоторая конкуренция, поэтому теперь было важно даже не проспать, а встать пораньше, поторопиться, прибежать в аудиторию в числе первых. Подобное было совершенно немыслимо всего лишь несколько месяцев назад, но после каникул Игнат явился в университет предельно собранным, целеустремленным, порой даже поражаясь этой удивительной особенности психологии уже своей собственной. Он! — он, обожающий поспать всласть, просто поваляться в ничегонеделании вдоволь, впадающий периодически на длительное время в безразличную полусонную расслабуху, он, разгильдяй махровый по сути, вдруг предстал совершенно другим, и поразительная метаморфоза эта случалось с ним неоднократно по жизни и впоследствии. Случалась именно тогда, когда это было необходимо, когда вопрос восставал строго, ребром, вопрос о выполнении главного жизненного предназначения, или, той самой, исходящей корнями из Бытия предыдущего, пронизывающей стержневой линии его судьбы.

Теперь словно весь организм его в целом был запрограммирован на оптимальное решение нужной задачи, сжимая всевластно в волевой неукротимый комок, повелевая действовать неукоснительно, действовать именно так, как необходимо. Вставать своевременно, не пропускать ни единой лекции, писать конспект, писать обязательно! — пускай даже на автопилоте полнейшем, прорабатывать тщательно лекции и практические после занятий.

И, опять же, к своему удивлению немалому он вскоре ощутил явственно, что так жить не только не в пример надежней, устойчивей, но и не в пример увлекательней. Ведь такой образ жизни давал не только некий четко осязаемый интерес сродни игровому, как влечет вроде бы совершенно бессмысленно решение занимательной сложной задачи; такой образ жизни придавал и уверенность твердую в студенческом будущем. Такой образ жизни наполнял существование подлинным смыслом, возвышал неизмеримо свою собственную значимость в глазах собственных, да и в глазах окружающих.

Заняв с течением времени на практических занятиях место в числе лучших, наблюдал Игнат изумление и изумление отнюдь неподдельное среди бывших соратников по разгильдяйскому цеху. Изумление не без досады, но и с добавкой ехидства явственной:

— Никак, в отличники двигаешь?

— А что, имею право.

— Ну-ну, поглядим… Что так вдруг, откуда порывы?

— …

— Это он с перепугу, видать… опосля! Опосля, как Круглова чуть-чуть не скушала…

Что же касается второго важного психологического аспекта, или той самой любви Галины Петровны к «подсказкам» во время чтения лекции, то и здесь дело очень скоро приняло весьма неожиданный оборот, причем неожиданный в самом приятном смысле. Начали в огромной степени сказываться индивидуальные особенности памяти главного героя романа, то есть, как раз те самые, уже упомянутые особенности, которые позволяют назвать его память, в своем роде феноменальной. Пришло время сказать об этом подробней.

Следует подчеркнуть еще раз, что его чисто механическая память была самая заурядная. Возможно, поэтому и новый совершенно незнакомый материал Игнату было, как правило, довольно сложно «подхватить на лету», в особенности материал совершенно незнакомый, насыщенный формализмами, громоздкий. В этом случае, чтобы разобраться основательно, требовалось обязательно уделить время, попытаться упростить предельно где-то там во внутреннем осознании, разложить внятно по ступенчатым полочкам.

Ведь «понять» что значит? — это и значит упростить максимально возможно, свести объемный, поначалу маловразумительный словесный массив к ряду четких осмысленных положений. Свести к той главной общей основе, исходя из которой, можно в случае необходимости снова выстраивать любые сколь угодно сложные частности по данной теме. И вот, когда это удавалось Игнату, удавалось упростить в своем понимании до такой вот основы — тогда эта главная общая основа оставалась в его памяти навсегда. Именно навсегда, здесь это сказано без каких-то преувеличений.

В прошлом семестре, решая неимоверное количество задач в вышеописанной яростной борьбе за вожделенную чернильную закорючку в зачетке, обращаясь постоянно к теории, Игнат уже очень многое понял, постиг именно, именно вот таким образом. Понял, возведя понимание многих важнейших математических понятий в ясную, четкую суть. То есть, приведя именно к тому, что он забыть уже не мог. Не мог забыть никогда.

Такое понимание, закрепленное прочнейшим образом в его памяти, оказалось превосходным подспорьем на обозначенном строго пути вверх. Теперь, к примеру, тот же математический анализ уже не воспринимался как нечто совершенно новое, как некое беспорядочное невразумительное скопище значков, понятий и цифр, теперь многие обозначения и понятия стали привычными. Они стали привычными точно также, как неизбежно становятся со временем привычными сложные понятия в школе, да и впоследствии по жизни, если только понятиями этими заняться основательно. Как следствие, теперь новые лекции уже не наваливались вглухую невразумительной неподъемной тяжестью, теперь новые лекции нанизывались в мозгу одна на другую уже на базе знакомого, привычного, понятого по корневой сути своей, нанизывались в мозгу легко и естественно. В сочетании с регулярной проработкой нового материала и молниеносной «спортивной» реакцией это позволяло частенько опережать в «подсказках» не только обычных, хорошо успевающих студентов, но даже и всевозможных стратегов наподобие той же Семенковой Оксаны с ее заранее заготовленным чужим конспектом на столе.

Поначалу это удивляло даже самого Игната, не говоря уж о других (как же, совсем недавно чуть не вылетел!), но очень скоро превратилось в обстоятельство для других студентов обыденное, а для Галины Максимовны вдобавок еще и такое, что следовало непременно поощрять и приветствовать. Каждую его подсказку она воспринимала с обязательной улыбкой, бросая в его сторону благожелательный скорый взгляд, иногда выговаривая:

— Так, так, Горанский… так…

А иногда и:

— Молодчина, Горанский!

С Лебединским Андреем они теперь общались гораздо теснее, обсуждая не только какие-то отвлеченные высокие материи. Непонятки по материалу конкретному подчас возникали и даже у профессора будущего, тогда он с раскрытым конспектом подходил не кому-нибудь в тринадцатой группе, а именно к нему, и они разбирались вместе, обсуждали и дискуссировали.

Таким образом, на обеих математиках с «психологией» дело наладилось довольно скоро, вдохновляя надеждой, двигалось к сессии в самом нужном направлении. Оставалось лишь продолжать точно также и далее, продолжать настойчиво, неуклонно, не сбавляя оборотов.

Но в предстоящую сессию было еще два экзамена. С одним из них также ситуация была более-менее ясной. Ведь этим экзаменом снова значилась в расписании «История КПСС» с оригиналом забавным старичком профессором в роли экзаменатора — да, да, в минувшую сессию случилась лишь «удочка», нынче совершенно неприемлемая, но ведь какова, какова была тогда ситуация! Сдавать пришлось, считай, без подготовки, а вот на сей раз вне экстрима чудовищного с подготовкой приличной неизбежен — он неизбежен просто совершенно другой результат.

Итак, оставался четвертый последний экзамен. И наиболее непредсказуемым дело виделось лишь касательно этого экзамена, и непредсказуемым именно, именно с учетом «психологических» особенностей будущего экзаменатора.

Глава третья Единство и смысл

1 Пришло время сказать

Да, да, психологическим особенностям будущих экзаменаторов необходимо было отвести важнейшее место, но… Все-таки, это было лишь из области тактики, области подходов конкретных, неких уловок сподручных, весьма действенных лишь при наличии определенной фундаментальной основы, глубоких прочных знаний. И вот, чтобы наработать, создать такую базу необходимо собрать, сконцентрировать волю в единый могучий кулак. Это! — именно это сейчас виделось наиважнейшим стратегически.

Сможет ли он, получится?

Ведь он полгода назад и он нынешний — разница огромная. Теперь он едет не в неизвестность тревожную открывать, познавать новые земли, он возвращается не в «незнакомую рощицу», где все совсем по иному. Теперь он возвращается в рощицу прилично обжитую, где уже хорошо знакомо, привычно каждое приметное деревце. Подходы стратегически намечены правильно, и результат будет! — необходимо лишь исполнять неукоснительно с первого же дня нового семестра.

Желание было и в отличие от уверенности желание огромное. Но в любом случае решала теперь воля, воля и воля, прежде всего.

У слова «воля» имеется несколько достаточно контрастных значений. В одном из них наивысшем, в значении свободы выбора человеческой личности оно уже неоднократно использовалось в романе. Теперь же по ходу развития сюжета возникла необходимость поговорить и о другом значении этого слова. Сказать о воле в том смысле, что значился в последней фразе предыдущего абзаца: «Но в любом случае решала теперь воля, воля и воля, прежде всего». Сейчас возникла необходимость сказать о воле как о характеристике твердости характера человека, о его способности держаться всеми силами принятого решения. Сказать о воле, как о способности добиваться намеченной цели, довести неуклонно, последовательно свои действия до нужного результата.

Это значение слова «воля» нам особенно важно потому, что в нем именно ярчайше проявляется принципиальное единство обоих Высших начал этого глобального Мира. Единство начал положительного и отрицательного, или по Святому Писанию начал Божественного и дьявольского.

В Святом Писании оба этих начала разделены предельно контрастно, разделены как начала полностью антагонистические. И это понятно в свете поставленной на тот момент Цели, поскольку какова тогда была Цель? Была Цель задать человечеству ясный направляющий толчок в истинном направлении, а именно в направлении Начала положительного в душе нашей, в направлении Добром и Светлом.

Была Цель исполнить это предельно доступно на тогдашнем мировоззренческом уровне, предельно доступно для всего человечества в целом. Предельно доступно как для мужа ученого, «книжника», так и для человека самого простого, необразованного, рыбака и мытаря, человека даже неграмотного. Была Цель исполнить это предельно доступно на все времена, поскольку это контрастное разделение человечества на два слоя по «учености», то есть по интеллектуальному развитию — было, есть, и будет всегда. Так, например, в настоящее время разделение это сохранилось, и сохранилось даже не то что в прежней степени, а и принципиально выросло.

Употребив здесь слово «принципиально», я имею в виду следующее. В те давние времена представления о Высших силах у крайних слоев общества (крайних в интеллектуальном смысле) не различались существенно. Конечно, были отдельные мыслители со своим особенным взглядом, но обычно положительное Божественное начало олицетворялось в виде некоего благообразного мужа или седовласого старца, восседающего где-то там на «небесах»; начало же отрицательное рисовалось злобным образом Сатаны с внешностью также человеческой, но и добавлением некоторых известных характерных деталей в виде рогов, копыт и т. д. Вне всякого разделения на слои по учености и интеллектуальному развитию тогда верили слепо в чудеса Высшие, верили как в нечто бесспорное. Верили в чудеса сказочные, как бы по мановению волшебной палочки.

Однако в настоящее время имеется резкое различие в данных представлениях. Так, у нынешних слоев массовых оно и сейчас мало чем отличается от представлений прежних с прежней верой почти детской в чудеса сверхъестественные. Зато вот у нынешних «книжников», элиты интеллектуальной положение вещей совершенно иное. Разнообразие! — как раз разнообразие здесь нынче неисчислимое на полную гамму от «неверия» полного до самых, что ни есть изощренных эзотерических построений.

Разделение принципиальное в интеллектуальном смысле нашло глубоко символическое отражение и в культуре, искусстве. Культуру, искусство сегодня можно очень четко разделить на два совершенно разных вида. На культуру, искусство подлинные, отражающие этот единый Мир во всем его сложнейшем, непостижимом до неуловимости многообразии и культуру, искусство «массовые». В произведениях великих, вечных, классических и душа человеческая представлена как принципиальное отображение этого Мира, когда оба начала антагонистических переплетены подчас неразделимо, когда человек способен проявить себя, подчас совершенно неожиданно, как с положительной, так и с отрицательной стороны. А вот в творениях «массовых» два начала разделены обычно предельно контрастно, в творениях этих действующие лица обычно разделены на карикатурно «злых» и почти ангельски «добрых». И необходимо это именно для доступности, для понятия как можно более «массового», а значит, соответственно, и во имя короля всевластного во времена нынешние, его величества короля «рейтинга».

Что же касается романа данного, то он в отличие от творений «массовых» соображениями доступности всеобщей рейтинговой никак не повязан. Мой читатель особый, «избранный», и одного на миллион из толпы не меняю; соответственно и говорить мы можем гораздо конкретней в деталях, говорить в деталях доступных далеко не каждому, кинуть взгляды с высоты тысячелетий ушедших, кинуть взгляды с высоты накопленных за тысячелетия знаний. Обозреть единый Мир с высоты нынешних знаний предельно вообще, используя предложенный метод соответствующих аналогий.

Немедленно подчеркну, что говорить детальнее Святого Писания мы можем лишь в частностях. Сие и есть предназначение творческое истинное: преломить, отразить порой в деталях доступных лишь избранным, а также в колоритах, присущих данному времени и данной сторонке-местности наши Дороги, Надежды и Смысл, или то главное, для чего нам и Дана Великая Книга.

Пришло! — пришло время сказать так о строении этого глобального Мира, сказать именно для избранных. И главное предназначение романа как раз в этом. Говорить же так, положим, несколько тысяч и даже сотен лет назад не имело никакого смысла, потому как не было нужной научной базы и потому было бы совершенно не понято. Да и кому было по силам сказать так даже несколько сотен лет назад с той мизерной научной базой? Ведь как не велик был Ньютон, но создать, положим, специальную теорию относительности, или разработать основы квантовой механики ему было просто не по силам. Как ни велик был Эйнштейн, но за тридцать последних лет своей жизни, несмотря на все отданные силы, создать единую теорию поля он так и не смог, и только нынешняя научная база сейчас открывает с надеждой пути.

Сейчас, когда за десятилетия НТР научная база неизмеримо выросла, время сказать так о Мире глобальном пришло. И сказать именно для тех, кто «услышит».

2 Третий Абсолют

А теперь вернемся к тому, с чего начали эту главу. Поговорим о воле людской в указанном выше смысле. И вначале вопрос:

— Важна ли в мире этом воля как мерило твердости людского характера, способности стремиться к поставленной цели?

Что за вопрос, скажете. Вопрос совершенно нелепый. Ибо что был бы наш мир без людей волевых, целеустремленных? Это был бы, безусловно, какой-то другой мир. Это был бы некий аморфный, застывший, «дофенистический» мир. Ибо мир наш реальный, мир наш подвижный, неугомонный, взрывной как раз и стоит на людях волевых, целеустремленных. Эти, эти люди движут наш мир.

Хорошо, тогда теперь вопрос следующий:

— А что же движет нашу целеустремленность?

Только давайте теперь ответим без ханжества и без нагромождений высоких, красивых сугубо всплошную. Да, да, говорить нам приятно лишь с основы изумрудной и розовой, но давайте вместе с главным героем приоткроемся искренне снова. Отделим суть от прикрас непроглядных, чтобы взглянуть и на то, что подвигает отдельно, приоткроем душу грешную как раз без очков изумрудных и розовых. Что, что там увидим помимо возвышенных позывов?

Тот, кто и вправду со мною здесь искренне, тот перечислит знакомое в ряд. Деньжата большие, и женские личики, и щеки до носа, буграми вразлет… Искать здесь особо не надо, он был, есть, и будет — все тот же известный «лукавый» набор.

Высокое движет, но… но и куда без лукавого? В движении вечном, какое начало главней? И кто здесь возьмется ответить за всех?

Метод построения соответствующих аналогий универсален тем, что применим в обе стороны. Применим как вверх, так и вниз. До сих мы использовали метод этот по возрастающей, то есть приоткрывали матрешку мироздания снизу вверх, продвигаясь от более частных построений Мира материального к построениям всеобщим. К построениям Мира единого, нам хоть как-то доступного. Мира материального плюс Мир духовный.

Но так уж случилось, что в данной главе мы начали наоборот. Начали именно с наивысшей ступени, и потому у нас появляется шанс обратиться сейчас к частности, приоткрыть матрешку уже сверху вниз. Обратиться за поисками соответствующих аналогий к Миру нашему привычному.

Что же мы видим?

Мы снова видим тот час, что и в нашем привычном Мире нельзя никоим образом утверждать исключительный антагонизм обоих противоположных начал. Напротив, ведь даже один из трех самых общих законов нашего привычного Мира, законов философии так и формулируется: «Единство и борьба противоположностей», — и как мы видим ключевое для нас сейчас слово «единство» даже поставлено на первое место, хоть это, конечно же, в данном случае лишь соображения фразеологической ритмики.

А сейчас сделаем шаг в глубины материи до предела нижайшего, обратимся к примеру простейшему. Атом водорода. Как известно из школьного учебника, состоит он из отрицательного электрона на орбите и положительного ядра в центре, также элементарной частицы протона. Величина заряда одинакова у обоих составляющих, одинакова по величине, но противоположна по знаку. Равенство зарядов (единство в свойстве) обоих составляющих есть важнейшее условие стабильности неограниченной данного мира, а вот различие по знаку (антагонизм), как раз, и порождает нечто третье, стабилизирующее окончательно. Порождает неизбежно именно тот третий Абсолют, без которого невозможно существование, как этого крохотного микромира, так и существование Мира единого в целом.

Порождает Вечное Движение.

И вот! — мы снова, как бы совершенно непроизвольно перебросили «связочки» общие, осуществили естественный переход от мира крохотного «микроскопического» к Миру глобальному, потому как именно Движение Вечное есть третий абсолютный, скрепляющий атрибут этого единого Мира в целом.

В Вечном Движении единство наивысшее обоих главных Начал, их единство и смысл.

От взятой нами простейшей микросистемы «атом водорода» можно перебросить еще одну интереснейшую для нас нить. Перебросить ниточку в наш человеческий мир, как раз в сферу тех отношений, где «незримо связуя, присутствует дух». Аналогию особо интересную тем, что здесь возможна даже некая математика, хоть и в чисто качественном смысле.

Вопрос. Отчего зависит интенсивность, сила, энергия движения в системе связанных зарядов?

Ответ. От величины этих зарядов.

В школьном учебнике за восьмой класс есть формула, где потенциальная энергия взаимодействия прямо пропорциональна произведению величин обоих зарядов.

Так, а какие люди наиболее энергично двигают мировую историю?

Чтобы ответить по сути, даже «искренности» особой не нужно, поскольку факт сей и так хорошо известен. Наряду с позывами самыми высокими практически каждая натура неординарная, личность историческая или творческая имеет нечто свое особенное, «ненормальное» и ясно в какой из двух составляющих нашей души следует искать истинный корень этого свойства.

Глава четвертая Психологическая заготовка

1 Олег Витальевич Гуров

Расписание сдачи вывешивали на факультетской доске объявлений где-то за месяц до сессии. Первым экзаменом на сей раз стоял предмет новый, начатый в этом семестре под названием «молекулярная физика», и именно этот экзамен виделся сейчас определяющим в данной ситуации. Ведь, согласно строго поставленной цели необходимо было задать решительный поворот, задать поворот на все сто восемьдесят градусов диаметральный и задать его непременно сходу, обеспечить победоносный мажор прямо с первого шага. Но как? Опять же, такую задачу было поставить легко, а вот исполнить… Даже этот первоначальный, вдохновляющий шаг казался теперь до невозможности сложным, и даже не столько из-за самого предмета, малознакомого по школе, насыщенного громоздкими математическими формулами, а главным образом потому, что читал «молекулярку» на потоке, а соответственно и принимал экзамен сам Олег Витальевич Гуров.

Да, да, вот и снова. И снова психология приснопамятная, особенности личности конкретного преподавателя решительно выдвинулись на первый план. И снова здесь заключалась проблема наиглавнейшая, ведь случись на предстоящем экзамене, положим, личность благодушная, покладистая типа Валентина Дмитриевича… К слову «механику», свой последний оставшийся после сессии хвост Игнат сдал вскоре после каникул и сдал успешно. В его зачетке наконец-то появилась первая столь долгожданная хорошая оценка, и в событии этом явственно обозначилась вдохновляющая, знаковая примета. Конечно же, без всяких сомнений обошлось бы куда проще, случись сдавать первый экзамен «дядечке» улыбчивому типа Валентина Дмитриевича, но… Но владычице судьбе всевластной было угодно распорядиться и в данном случае совсем по иному.

Вообще-то, на университетском физфаке встречались преподаватели как бы и в «чистом» виде, как правило, женского пола. То есть, это были педагоги исключительно, без каких-либо претензий на серьезную научную деятельность и без какой-то научной степени, но таковых, конечно же, было меньшинство и меньшинство несоизмеримое. БГУ, все-таки, есть высшая школа особая, флагман республиканский с претензиями соответствующими, потому и преподавал здесь в количестве массовом контингент «ученый», в большинстве своем остепененный. Люд, обычно называющий научную работу непременно впереди преподавательской, считая подчас последнюю лишь как бы сопутствующей для себя, как стабильный и вполне приемлемый денежный приработок.

Многие «ученые» и чисто внешне выглядели достаточно характерно, но вот Олег Витальевич Гуров… Олег Витальевич Гуров даже на таком многочисленном высокоинтеллектуальном фоне был на физфаке явлением исключительным. Никогда, никогда до и после не встречал Игнат по жизни человека с такой характернейшей внешностью как раз в упомянутом выше смысле: ученый! — ученый вылитый, вне всяких сомнений, с первого взгляда-полвзгляда кандидат наук плюс доцент в придачу. На профессора-доктора Олег Витальевич, впрочем, тогда еще не тянул внешностью, поскольку был довольно молод, годами едва к тридцати, а вот кандидатом-доцентом был и в действительности.

Есть ли смысл далее в подробном описании? — пожалуй, накинем лишь в несколько слов для порядка. Итак, лик бледный, «яйцеголовый» по известной заокеанской терминологии, короткие черные волосы, высокий лоб с небольшими залысинами, густые усы в монолите с аккуратной округлой коротенькой бородкой, большие овальные очки… Голос мягкий, бархатистый баритон, четко поставленный, внятный, а слова-словечки какие! «Коль скоро», «априорно», «технологические приоритеты» и так вот на каждом шагу… Даже с чисто внешней таковой словесной атрибутикой, как говорится, слушаешь и слушать хочется, но и вне подобных живописных звуковых эффектов Олег Витальевич лектор на редкость толковый. Как-то очень по делу у него поставлено чтение, увлекательно, доходчиво, строго.

Строгость! — строгость именно первым делом видна, почтение великое к делу своему. А это приметы вернейшие, можно даже и не пытать у братишек-старшекурсников на предмет деталей, любопытных особо на предстоящем экзамене. Ясно и так ведь, что холявы малейшей не светит, за каждую оценку придется по полной ответить. Но молва шла и так, и молва вполне соответствующая: скуп, очень уж скуп преподаватель этот на хорошие оценки. Ну а «отлично»… Оценка отличная была и вовсе в самом престижном ряду на физфаке — что ж, тем более сложной, захватывающей казалась теперь Игнату поставленная цель.

В первую очередь обнадеживало то обстоятельство, что, несмотря на свой столь ярко выраженный «ученый» облик, читал Олег Витальевич без каких-то мудреных заоблачных умственных завихрений, читал просто и доходчиво. При регулярной домашней проработке лекционного материала проблем особых не возникало, материал казался легким и понятным. «Понять» каждый новый вопрос в необходимом Игнату качестве, то есть разложить прозрачно, детально по основообразующим полочкам удавалось всегда без труда, и потому, наверное, заниматься регулярно проработкой нового было даже весьма увлекательно, приманчиво в силу вот такой легкости. Заставлять себя силой не было никакой необходимости, дело двинулось сразу и продвигалось на полной смази; так оно, по идее, оно виделось и впредь, то есть была полная уверенность, что нужный базовый уровень знания к предстоящему испытанию будет непременно обеспечен. Но, но!.. Но почему-то это теперь казалось совсем недостаточным. Недостаточным именно в положении нынешнего зачетного троечника, непрестанно казалось, что необходимо добавить что-то еще. Добавить что-то очень существенное, нетривиальное, заявительное и именно! — именно психологическое.

2 Идея

Это поначалу абстрактное, но необходимое «что-то» примерно к середине второго семестра начало постепенно приобретать некоторые соблазнительные формы, укрепляясь со временем все основательней. Приняв однажды твердое решение, Игнат проводил его неукоснительно с первых же дней после каникул. Он пропускал теперь ни единого занятия, писал обязательно конспект, регулярно прорабатывал начитанное. И очень скоро заметил, что посещать лекции даже и заставлять себя не нужно, потому как при регулярной проработке начитанного каких-либо особых неясностей не возникало и при восприятии нового. Слушать лекции теперь было легко и увлекательно, в особенности на фоне прежнего сплошного непонимания, а впоследствии, проглядывая записанное в конспектах, всякий раз удавалось свести прочитанный материал к небольшому количеству понятных основополагающих положений. А это значит и «понять» — понять именно так, как это было необходимо Игнату, необходимо с точки зрения отмеченных выше индивидуальных особенностей его личной памяти. Понять так, чтобы запомнить навсегда.

Такое вот «основополагающее» понимание давало огромные преимущества. Во-первых, полную уверенность в прочности усвоенных знаний, а также магическую власть над самыми сложными формулами. Очень скоро Игнат убедился, что, разложив изучаемый вопрос детально и внятно по полочкам, он потом был способен при необходимости когда угодно, хоть темной ночью во сне растолкай, самостоятельно вывести любую итоговую формулу. Вывести, не заглядывая в конспект или учебник, исходя из самой общей сути вопроса, исходя из простого первоначального, продвигаясь далее словно по ступенькам последовательно и четко. Продвигаясь далее лишь на одном понимании, но! — но только не вследствие лишь чисто механической памяти.

Проработка каждой новой лекции теперь была возведена в порядок закона, однако перед тем как приступить к проработке нового, Игнат каждый раз просматривал от начала до конца материал пройденный. И каждый раз с воодушевлением убеждался, что закрепить какой-то вопрос особого труда не влечет, точно такой же ситуация виделась и впредь и вот однажды, как следствие самое непосредственное где-то к середине семестра вдруг возникла эта идея. Идея достаточно авантюрная, но с расчетом в первую очередь именно на эффект психологический. «Смотри-ка, вот уж считай, полсеместра прошло, а как по маслу! — рассуждал примерно так Игнат в тот день. — Если на данный момент глянуть по сути… Вот, кажись, денька два лишь потрать на закрепление, и можно хоть назавтра без подготовки, запросто… Стоп! — а почему бы?… а почему, почему бы… ведь на подготовку к экзамену в сессию обычно дней семь-восемь дают!»

Вот так эта идея возникла.

Возникла в самый обычный забытый день, возникла случайно, неким мгновенным бессознательным внутренним импульсом. Но решение окончательное было принято, конечно, не сразу. Слишком уж много и тот час же выдвинулось как «за» так и «против». Более всего смущала именно авантюрность, то есть полное незнание сути замышляемого действа, его возможные глубинные каверзы. Ведь до сих пор Игнату еще ни разу не доводилось отвечать на экзамене вот таким образом, непосредственно, без подготовки письменной. Отвечать, считай, сходу, едва вытянув случайный билет из разбросанной по столу стопки. Вытянул — и тот час к столу, глянув лишь мельком вопросы. «Ты ведь, как-никак, на высший балл метишься, да еще самому Гурову! — весь полон сомнениями, снова и снова прикидывал Игнат возможные последствия. — А Олег Витальевич в любом случае дядя серьезный… И старики говорят, да так и видно тот час по гонору. С этаким товарищем и даже на «хор» еще как постараешься, тем паче с трояками своими прежними… Не-ет, здесь основательность, трезвость вернее».

Именно основательность, трезвость были поначалу в числе важнейших аргументов «против» затеянной авантюры. Однако, как это частенько и случается в нашем Мире неуловимом в противоречивости своей, спустя некоторое время совершилась метаморфоза своеобразная. Именно основательность в смысле достижения поставленной задачи, достижения наверняка, с максимально возможным запасом прочности и послужила наиболее весомым аргументом «за» в его окончательном выборе. А уже «трезвый» расчет, уважительный подход к реалиям лишь скорректировали некоторым образом к началу второй сессии саму поставленную задачу.

Тогда, в тот памятный вечер какое было решение поставлено однозначно?

Следующая экзаменационная сессия только на «отлично»! На «отлично» кровь из носу, любыми силами, и никак не иначе. Грянувшее почти мгновенно после прямого вопроса полнейшее осознание самой сути текущей ситуации, свершившийся обвал, считай, на самый краешек пропасти повергли мгновенно в своеобразный аффект, наполнив нежданной, даже удивительной себе самому целеустремленностью. Наполнив до краев, всецело, вновь вытолкнув наружу всепоглощающе прежний врожденный, неискоренимый, «изначальный» максимализм. «Ты должен, должен! — максимализм этот тогда будоражил и рвал, вздымал изнутри необъятную силу, максимализм этот обуял всецело, максимализм этот властвовал. — Ты должен, должен! — ты должен доказать себе и другим. Ты можешь, ты способен взойти. Тебе ведь не нужно исканий, ты нашел еще в школе свой правильный путь, и надо лишь его воплотить. Еще годиком ранее ты был наивен, ты исходил из ребячьего лепета, слепых представлений изумрудных и розовых, ты хотел взять, как и прежде, не напрягаясь особо, взять с усмешечкой, так, как бы между дельцем приятным… Но иначе и быть не могло, ведь это было за гранью, гранью той, где незнамо-неведомо, гранью той, где все, все совсем по иному… И мечты твои, мысли были следствием представлений ребячьих, но ты грань пересек, ты здесь пожил и понял; ты увидел и знаешь, чем взять… И ты должен — ты должен взойти!»

Вот на таком, считай, экстремальном душевном заряде явился Игнат в университет после каникул. Хватит ли воли? Сможет ли он держать себя в строжайшей узде длительное время, не пропускать больше ни единого занятия, писать конспекты, прорабатывать усердно, добросовестно каждую новую лекцию?

Тогда, в самом начале это беспокоило более всего. Именно в этом тогда виделась первооснова успеха намеченного. И вот только где-то во второй половине нового семестра пришла полная уверенность: да! Да, да, да, ведь теперь это было уже каждый день, это был его нынешний образ жизни. Теперь он уже вполне втянулся в заданную ритмику, теперь ему уже не приходилось себя заставлять. Заставлять, как вначале, вскакивать по утрам с кровати на одном волевом усилии, единственно на волевом экстремале отсиживать неукоснительно от звонка до звонка подряд четыре пары, писать, пускай и на автопилоте, но, все-таки, писать конспект… Теперь, во второй половине семестра ему не нужно было себя заставлять хотя бы потому, что жить так стало не в пример достойней и увлекательней, достойней и увлекательней в глазах своих и глазах окружающих.

Да, да, да, он способен! — способен решить то, что наметил, поскольку теперь в его руках главное, его нынешний образ жизни. И это главное в его руках сейчас прочно и необратимо. А раз так, то столь уж важны ли сейчас всего лишь какие-то детальки конкретные, разовые, пускай и вроде этой, что видится сейчас вдохновляющей донельзя? Конечно, даже дух захватывает, получить вот так сходу пятак, высший балл у самого Гурова было бы подлинно вдохновляющим, питающим неукротимой энергией и далее, но… Но пусть себе и четверка получится и… что? Так уж и в обморок грянуть? Это ведь тоже как-никак видимый рост, шаг конкретный вперед, достижение вполне осязаемое, достижение, о котором даже и мечтать нельзя было всего лишь полгода назад. Лишь бы не вылететь, да как бы хоть «удочку» вымучить — вот что было всего лишь полгода назад, а тут четверка, оценка «хорошая», достойная и у самого Гурова!

Очень, очень уж непредсказуем был этот товарищ по рассказам старшекурсников. Не раз слышал Игнат, что под соответствующее настроение он мог запросто резануть на трояк и записного отличника. А вот как раз таковой вариант для бывшего «хвостиста» был нынче совершенно неприемлем. После полугодовой кропотливой самозабвенной работы как раз это был бы удар! — удар подлинно, удар-насмешка, удар обиднейший вплоть до отчаяния.

И вот тут-то и завертелись снова в мозгу аргументы в пользу упомянутой выше авантюры, что промелькнула вначале столь робко, случайно и тот час исчезла на некоторое время. И аргументом важнейшим, решающим здесь предстало одно известное в студенческом кругу правило, правило неписаное, но которого, как однозначно утверждали бывалые старшекурсники, на физфаке преподаватели придерживались неукоснительно:

— На балл оценка выше положена, если без подготовки выхо-дишь.

«Ага, с моей-то базой нынешней на трояк по любому билет расскажу! — рассуждал так Игнат уже перед самой сессией. — А это значит и по любому четверка в кармане, а коли пруха подвалит, так ведь, глядишь, и целый пятак!»

Таким образом, то, что вначале виделось авантюрным и «неосновательным» вдруг парадоксально предстало совершенно с другой стороны.

3 Касаясь сутей за гранью

В мире элементарных частиц (микромире) ярко выражен так называемый «корпускулярно-волновой дуализм». На языке более простом это означает, что каждый объект микромира (электрон, протон и т. д.) представляет собой нечто среднее между волной и твердой частицей.

В «Связующей нити» мы уже говорили, что свойство это есть следствие некоего единого основополагающего фундамента. Свойство это одно из важнейших, оно присуще и Миру единому в целом. Говорили и то, что на нашем привычном уровне (макро) у тел неодушевленных двойственность эта совершенно незаметна. Так, например, даже у лежащего перед нами камня имеется определенная длина волны, но она столь ничтожна, что ее невозможно наблюдать даже с помощью самых сверхчувствительных современных приборов.

Принципиально преображает ситуацию на нашем привычном уровне наличие души, то есть наличия в человеческой личности частички некоего принципиально иного. Наличие загадочной частички, уходящей корнями в иные Миры, наличие важнейшей легчайшей связочки с иными базисными уровнями глобального Бытия.

Наличие души делает нас обладателями весьма заметного дуализма и в нашем привычном Мире. Делает нас обладателями волн особых, делает присутствие волн душевных в сферах наших взаимоотношений жизненно важным, а подчас и вовсе определяющим.

Наличие души делает человеческую личность качественным отображением глобального Бытия в целом, и проявление дуализма душевного тому подтверждение яркое. Так, в свойство корпускулярно-волнового дуализма может проявляться где-то контрастно (мир элементарных частиц), где-то не очень (мир молекулярный), а может быть где-то и совершенно незаметно, как в нашем привычном мире.

В аналогичном соответствии и Мир души нашей Можно легко представить ее спокойное «твердое» состояние, крайне беспокойное «волнительное» и некое среднее «дуалистическое». В этом смысле даже возможно и принципиальное разделение людских характеров. Легко выделить среди нас характеры столь «твердые», что трудно даже представить в «волнительном» состоянии; есть наоборот непоседы неисправимые, а есть и нечто среднее, или те самые «дуалисты» душевные.

И их примером ярчайшим является ни кто иной, как главный герой моего романа Игнат Горанский.

Первый блин комом — утверждает издавна поговорка народная, и поговорка эта известная в целом неплохо характеризует происшедшее вскоре на первом экзамене. Ведь первый блин по главному смыслу своему есть дело новое, отладки некоторой требующее и поэтому редко когда удается на вкус нужного качества. И, тем не менее, качество это почти всегда и вполне приемлемо.

Делом принципиально новым, совершенно неизученным была и задуманная Игнатом та самая «психологическая заготовка». Впоследствии, проанализировав детально происшедшее на экзамене, он довольно скоро определил главное. Выделил главное то, вследствие чего едва не случился ужасный конфуз, и вследствие чего стало яснее ясного на времена будущие, что впредь за подобного рода авантюры лучше и не браться. И не стоит браться, в первую очередь, именно вследствие его — его, присущего изначально, неискоренимого в принципе, ярко выраженного душевного «дуализма».

В этом смысле Игнат практически не знает за собой некоего среднего состояния, для него характерно предельно контрастно лишь два краевых состояния. Во-первых, безразличие исключительное, расслабуха, дофенизм полнейший, мертвый штиль, когда, кажется, уже ничто на свете не может из этого состояния вывести. И наоборот, лихорадка, сумасшедший мандраж, не владение собой почти полное в моменты решительные, поворотные, что подчас кажутся нам жизненно определяющими.

Кажутся!

Слово «кажутся» в данном случае очень хорошее слово, оно употреблено здесь отнюдь не случайно. Конечно, бывают в нашей жизни моменты безусловно решительные, когда мандраж и лихорадка очень даже понятны, но ведь знал, знал же Игнат и множество других случаев в жизни своей, особенно в детстве-юности. Когда событие, вроде бы, и со всех сторон пустяковое, малозначащее и даже легко предсказуемое в исходе положительном, а все равно! — все равно будоражит на полную.

Наиболее показательными здесь видятся спортивные примеры, и потому, наверное, столь принципиально важно иметь для стабильных результатов в спорте характер твердый, уравновешенный, но отнюдь не «дуалистический». И кому это не знать, как не ему, «чемпиону района» Игнату Горанскому: занимаясь регулярно спортом в юности, он участвовал во множестве спортивных соревнований, и уже тогда был поражен внутренне одним удивительным обстоятельством. Вот, кажись, соревнование назавтра предстоит самое мелкое, проходное, спартакиада колхозная — ну кому, кому там с ним соперничать? Там мужики больше по другому виду «спорта» спецы, положим, в высоту через планку они на школьных уроках физкультуры последний раз прыгали… А он на тренировках в спортзале регулярно, его результаты выше на голову, он победитель несомненный, иначе чудо, сказка, сенсация, но… Но все равно перед началом соревнований неизменно тот самый дикий мандраж, лихорадка, всякий раз не владение собой полное.

«Смысл?… почему и зачем? — в изумлении искреннем порой и впрямь вопрошал Игнат себя внутренне. — И зачем, ну к чему эти нервы, ты ведь по любому на все сто пудов выиграешь!» И он действительно неизменно выигрывал, выигрывал неизменно с запасом громадным, но, тем не менее, каждый раз все повторялось по-прежнему. Он мог говорить себе, убеждать себя, сколь угодно приказывать себе внутренне, но, тем не менее, каждый раз все повторялось по-прежнему. То же самое повторялось и впоследствии, повторялось множество раз в жизни, когда он попадал в ситуацию, пускай и действительно в сто крат важнее, но когда уже настолько достало, измучило, что наиболее всего сейчас желал бы просто «не волноваться», отмахнуться рукой, послать к чертям, плюнуть на любые исходы, просто спокойно уснуть до утра… Если бы! — если бы это от него хоть как-то зависело.

Кто управляет нами в таких ситуациях?

Наука скажет «подсознание» или отыщет еще какое-нибудь подходящее слово, но это всего только хитрый ответ для отвода в тупик любопытства нашего и не более. Ведь тогда:

— А что такое «подсознание?» — например, спросим мы.

Ответ, возможно, получим весьма пространный и наукообразный, но по сути своей лишь следующий:

— Это то, что управляет нашими чувствами.

Или масло есть то, что масляное. А иначе и нельзя, потому что наука по самой сути своей вновь попытается свести дело лишь к молекулам-атомам, лишь к законам физическим этого Мира привычного. И здесь снова тупик, поскольку мы здесь снова касаемся сутей, уходящих за грани сугубо материальные, уходящих легчайшими нитями за невидимый барьер «квантовый». Мы касаемся здесь сутей Мира иного, Мира призрачного и… тоже реального, родного.

И родного хотя бы потому, что частичками неотрывными и посланцами которого в Мире привычном являемся мы.

4 Была не была

Окончательное решение было принято за несколько дней до начала сессии. Лекционные курсы теперь были начитаны полностью, что-то новое исключалось принципиально, а, следовательно, и была полная ясность в основе. И вот как раз основа эта виделась твердой почти безукоризненно, ведь Игнат по-прежнему строго, последовательно держался принятого ранее решения. Начатая с первых дней второго семестра отчаянная схватка с самим собой за желаемый возвышенный статус в этой новой жизненной реальности овладела постепенно полностью, более того, она интриговала, захватывала, она придавала его нынешнему существованию какой-то особый боевой и даже немножко отчаянный смысл.

После того, как выяснилось, что первым экзаменом в объявленном расписании значится «сам» Гуров, Игнат начал готовить с особенной тщательностью именно этот экзамен. Готовить с упором особенным тот час после того, как увидел расписание на факультетской Доске объявлений, готовить почему-то именно в свете задуманной им той самой рискованной психологической заготовки. Да, да, он готовил почему-то именно так, хоть и окончательное решение тогда еще и не было принято. Тем не менее, весь последний месяц перед сессией он прорабатывал гуровскую «молекулярку» с особенной тщательностью, прорабатывал, разбирая досконально новое и возвращаясь постоянно к старому, прокручивая в памяти вновь и вновь, добиваясь полного автоматизма в предполагаемом вскоре на экзамене реальном воспроизведении.

Как это должно было произойти в его представлениях?

Вот-вот, наконец, и тот день долгожданный тревожно, вот-вот он, волнуясь, подходит к столу. Открывает небрежно случайный билет — общий взгляд на вопросы, и тот час самое главное по пунктам, как по полочкам отправным, путеводным должно мгновенно и явственно предстать в его с утра свежем мозгу. «А далее всего лишь слова, беллетристика! — уверял себя Игнат как в чем-то, что само собой разумеется. — С чем-чем, а уж с этим я как-нибудь справлюсь. Язык всегда был неплохо подвешен, в разбавку словес пояснительных я даже и Гурычу без всяких проблем накручу. И так вот от полочки до полочки как по ступенькам лестничным первый вопрос оттарабаню на дых и на второй захожу на мази, на едином дыхании…»

Вот так это виделось в его ежедневных воображаемых представлениях, виделось просто, естественно, виделось неизменно как нечто такое, что иначе и быть не может. Все ли вопросы виделись сейчас до простоты полной ясными? Нет, конечно же, были, были в общей массе и вопросы не то чтобы неясные в принципе, а мутноватые, скользкие, неприятные, что ли. Но таковых в общей массе было совсем немного, хотелось верить в удачу, и потому далее он так рассуждал: «Ну и сколько их всего мутных, раз-два и обчелся, по пальцам руки перечислить можно запросто. Мало, маловероятно уж очень именно такой вопрос вытянуть. А коли, все ж, пресловутый закон тот самый очередную подлянку выкинет… Ну и ладно, была не была, что ж, и тогда по сражаемся!» А довершал его ежедневные представления неизменно гладкие решающий железный аргумент: на трояк-то я точно отвечу, прибавляем сюда «неписаное правило» и… нормалюк по любому.

Практическое же осуществление задуманной идеи требовало в глазах его некоторых специфических особенностей. Во-первых, заходить необходимо было обязательно в первой пятерке, тянуть билет обязательно первым, иначе как-то уж очень несолидно, несоответственно масштабу предстоящего «вызова» это могло показаться со стороны. Нет, нет, все-таки, дело было задумано совершенно нетривиальное, это был действительно даже вызов в каком-то смысле, и заявить его надо именно сходу, прямо в лоб. Во-вторых (и эта деталь нынче виделась не менее существенной) надо было привести в порядок свой внешний вид. Здесь имелась в виду, прежде всего прическа, хотя с точки зрения самого Игната как раз прическа у него была самая подходящая.

5 Прическа

Это был 1977-год, это было время начала заката одной из самых приметных исторических эпох в мировой молодежной культуре, эпохи подлинно бунтарской, однако во взгляде широком для мировой цивилизации эпохи откатной. Ведь что есть мировая цивилизация во взгляде широком? — это есть некий единый социальный общечеловеческий дух, направляющая действенная сила извне над слепыми материальными законами, сила, стремящаяся эти законы обуздать, повернуть осознанно в необходимое «цивилизованное» русло. Как следствие твердый неуклонный уход от первобытной дикости, грязи, неряшливости, а вот тут-то как раз и наметился некий своеобразный откат.

Грянула так называемая эпоха «хиппи» в мировой молодежной культуре, эпоха волосатиков и молодых бунтарей-оборванцев, «уже одним внешним видов своим бросивших презрительный неряшливый вызов респектабельному сытому буржуазному обществу». Так, именно так писалось о явлении этом в тогдашней советской прессе, но в чем, чем же конкретно еще состоял этот вызов, помимо презрения, длинных волос и неряшливости? Откуда это было знать здесь в стране советской? В мире ином, «на другой планете, за железным непроницаемым занавесом?» Впрочем, вызов этот вне самого понятного факта наличия своей чисто внешней неряшливой атрибутикой наверняка не очень-то нравился и здешнему народу постарше — и в любой стране во все времена соответственно народу властвующему — возможно, поэтому говорилось и писалось в Союзе о глубинной сути движения этого крайне мало. Мол, протестует молодежь столь вызывающе против самого общества капитала, но это и естественно, это и надо, и как же не протестовать, коли общество это в тупике всестороннем, в тупике «загнивающем» безнадежно и прочно… В общем, чисто интеллектуальная идейная подоплека (если она и была) так и осталось невостребованной, а до Союза докатилась лишь чисто внешняя атрибутика в виде длинных волос у парней, распущенной джинсовой бахромы, да некоторых уже собственных родных импровизаций в виде подвешенных живых кур на ручных металлических цепях и т. п.

Правда, сама легенда о происхождении (а вернее о возвращении в очередной раз) на планете Земля длинноволосой моды людской была хорошо известна Игнату. Оказывается, один из знаменитой культовой четверки битлов как-то захворал серьезно и серьезно настолько, что даже было не до стрижки, и вот когда он пошел, наконец, на поправку… Это был непривычный новый облик, о котором уже успело позабыть человечество за несколько промелькнувших десятилетий, это было опять же то самое, обычное новое на планете Земля, то есть, по сути, лишь хорошо забытое старое… Но в данном случае важно другое, а именно то, что друзьям понравилось, друзья культовые подхватили с восторгом, а дальше кумиры, кумиры… Миллионы кумиров, цепная реакция и снова новый старый имидж вечно юной планеты на целые десятилетия.

Игнат также отпустил длинные волосы, потому что это тогда казалось единственно красиво и единственно приемлемо. Это была мода, и что здесь прибавишь, и само словечко «хиппово» было тогда модным. Так говорили не обязательно в случае характерной неряшливой атрибутики, так говорили тогда частенько и в тех случаях, когда теперь говорят «клево». Хиппово, а значит и клево; ты молодой, ты бунтуешь, и какие сомнения! — да вот только народу постарше это виделось совершенно иначе, как вечно было и будет, и потому вечно, вечно тлеет конфликт… Однако на этот раз конфликт разгорелся всерьез, вспыхнул в борьбу жесточайшую на целые десятилетия. Молодость стремилась отчаянно отпустить волосы как можно длиннее, переплюнув даже битлов и их самых дотошных подражателей; а вот те, что постарше любыми учительско-родительскими страшилками всеми силами пытались свою юную поросль хоть как-то постричь.

Власть — коса серьезнейшая, а в иные времена на наших просторах и ломовая, когда на любые приемы статья, но времена-то теперь были другие. На сей раз коса нашла на камень, камень до невозможности твердый, камень в монолит сплоченный, причем сплоченный именно на некоем бессознательном, почти инстинктивном уровне. Ведь не собирались же вместе, не создавали союз, не произносили пространных речей, мол, надо держатся, держатся ребята!.. Дашь слабину ты да вот он, одного-двух облапошат машинкой, а тогда и до всех доберутся, тогда и всем прочим хана… Нет, таких собраний не было, об этом даже и не говорили между собой очень много, зато каждый в отдельности в своем кружке взрослых держал оборону железную… И, как итог, несмотря на любые приемы и страшилки эти через несколько лет даже в самой захолустной лесной деревеньке местные парни говорили с гордостью случайному городскому залетному моднику:

— Думаешь, один тут таки делавы будешь?.. У нас тут тоже свои хипаки есть!

Молодость победила в итоге, и как казалось тогда — навсегда. Но… нынче моды другие, и где, где вы теперь «хипаки»?

Длинноволосая мода пришла в поселок, когда Игнат в восьмом был. Как и обычно, в то поколение поселковой юности первым «напустил на уши» здешний всегдашний зачинатель моды Генка-Артист, и тот час подхватили другие. И тотчас же старшие начали бой; с первых мгновений и все последующие годы каждый юный незримо чувствовал этот начатый бой непримиримый, холодную войну, постоянное давление старших. С самого начала было видно, что длинные волосы на ушах в представлении старших есть несомненный значок, есть очевидное, уже чисто внешнее доказательство этой самой желторотости юной, глупой: ага, мозгов, рассудка еще нет, ничего и придумать умнее не могут, как только волосы на уши напустить… Но ведь и молодость себя видит умнее, видит себя наверху, потому что оценки иные, оценки с грядущих высот и каждый отыщет в два счета, что и конкретно своим «старичкам» предъявить. Вот если ты умный, к примеру, тогда почему… в дурачках? Кто ты и что ты, и где твои башли, машины, дома?

Молодость смотрит повыше, потому как в руках ее время, и много, так много еще предстоит! А, значит, есть шанс сделать лучше, умнее, есть верный шанс превзойти далеко этих ныне таких деловых старичков. Молодость верит, и молодость знает — мы сделаем лучше, так было и будет, мы видим сути в делах поважнее, но только! — но только не в волосах.

Да, да, с самого начала этой вот моды Игнат чувствовал постоянное давление взрослой половины поселка. Косые взгляды случайные уличные, учительские в школе и дома, дома… И «беседы, беседы»… Начиналось всякий раз, опять же со взглядов, более пристальных, потом снова мать, как бы, между прочим:

— Вчера на собрании школьном… Кто в классе волосатик первейший?.. Горанский!.. Игнат, ну сколько, сколько можно твердить?

А дальше снова слова, вздохи, угрозы, и просьбы до слез.

И точно так у каждого дома, точно так каждый у себя дома был «волосатик первейший», и ребята назавтра, посмеиваясь, говорили об этом друг дружке. Казалось, старшие на все готовы, только достичь, словно это и впрямь казалось в их глазах чем-то в ряду наивысшем. Но… но все так и оставалось по-прежнему.

В университет Игнат тоже явился в числе самых заметных волосатиков. Здесь чисто внешне атмосфера предстала несколько иной, однако в большей степени именно чисто внешне. Учителей школьных и родителей рядом не было, что же касается преподавателей… Чувствовалось, чувствовалось однозначно по их взглядам да и на том же загадочном бессознательном уровне, что их мнение относительно нынешней «волосатой» моды вполне совпадает и с мнением поселковых старших, но говорить об этом напрямую здесь было не принято. Все-таки, студент это не школьник, студент в глазах старших есть человек вполне взрослый, пускай и на некоей первоначальной ступени, а указывать в лицо взрослому человеку на его прическу… Впрочем, людские взаимоотношения представляют из себя сферу весьма специфическую, когда можно ничего не говорить, но при этом очень много сделать, особенно если ощущаешь свое почти полное всевластие.

Так, в одной из доверительных бесед, описанных в предыдущей книге, тех, в которых Круглова Галина Петровна парадоксально «представала совершенно с другой стороны», она вдруг спросила очень вежливо, вкрадчиво, но как об обстоятельстве чрезвычайно важном:

— И вот что, давно хотела спросить. Когда… когда же вы, наконец, пострижетесь?

Понятное дело, здесь речь не идет о глубинной первичной причине. Глубинная, первичная причина его «избрания» таилась, конечно, в другом, и мы об этом много говорили в предыдущей книге. Но ведь любая реальная житейская основа не состоит из лишь единственно глобального фактора, она имеет прочность, устойчивость свою только вследствие наличия какого-то конкретного числа более мелких соединительных сопутствующих деталей.

— Когда же вы, наконец, пострижетесь? — спросила тогда вдруг очень вежливо, вкрадчиво Круглова, но спросила как об обстоятельстве чрезвычайно важном.

И мгновенно охватила значимость, и тут же явились как следствие мыслишки самые паникерские. Но даже тогда, скользя стремительно в пропасть, находясь, по сути, в критическом положении, Игнат устоял. Тем более просто это ему было сделать впоследствии, когда механик Валентин Дмитриевич добрейший, изумленный его прекрасным ответом — как же, после каникул сдает, считай, пересдача та самая! — уже выставив хорошую оценку, как бы в припадке деликатного любопытства спросил:

— А скажите-ка, молодой человек… И впрямь интересно! Когда, когда же вы, наконец, пострижетесь?

Тогда это было уже совсем просто пропустить мимо ушей. Сорвавшись вниз, но, уцепившись попутно за подвернувшийся тоненький кустик отчаянной хваткой, он, все-таки, выкарабкался, и жертвовать столь значимым в нынешней ситуации уже не имело никакого смысла. Не имело никакого смысла до сих пор, но вот незаметно подкатило время очередной сессии, время первого экзамена.

Время экзамена самому Гурову, экзамена, решавшего нынче в глазах Игната практически все. Ему, человеку крайне неуравновешенному, импульсивному, «дуалисту» отъявленному сейчас виделось просто необходимым добиться желаемого, заполучить прямо сходу победный кураж, отдачу соответствующую, завидный, вдохновляющий заряд. Теперь в глазах Игната представлялась важнейшей любая деталь, теперь необходимым виделось положить на алтарь будущей победы абсолютно все.

Глава пятая Авантюра

В годы юные события происходят впервые, происходят впервые на этом некоем особом базисном уровне глобального Бытия. Потому они и кажутся нам совершенно случайными, происходящими как бы вне какой-либо внятно осязаемой системы. Однако с годами, хорошенько осмотревшись в этом изначальном «незнакомом лесу», а впоследствии и основательно познавши, мы начинаем отчетливо видеть во множестве, казалось бы, совершенно несхожих разноплановых событий некое принципиальное единство.

Игнат принял решение, и полетел как на лыжах с горы. Полетел точь-в-точь как тогда в школьные годы впервые с горы Лысой в старом помещичьем замке. Полетел без оглядки, зажмурив глаза, грянул отчаянно в неизвестность непознанную.

Что будет?

В тот зимний лыжный чудный день он этого не знал, и знать не мог, но иначе было нельзя. Мотивы предстали мгновенно в жест-ких бесповоротных рамках: вот он, дружок Витька замахнулся, не сдрейфил, и он победил, а ты не ответил, а ты повернулся, положим, спиной… и что?… что говорить? — что здесь могут слова, здесь слова только звуки, младенческий лепет, насмешки во взглядах исподтишка, здесь слова только жалкий постыдный итог.

Теперь Игнат также принял решение, и далее был также полет, полет непредсказуемый в неизвестность непознанную. Мотивы вновь были серьезнейшими, а в данном случае и почти наверняка предсказуемые, когда в любом случае рисовался на выходе вполне приемлемый результат. Но, несмотря на предсказуемую видимость эту, в обоих случаях это была авантюра самая настоящая, полет в неизвестность, во что-то совершенно неизведанное, и, как следствие, с совершенно непредсказуемым результатом.

Тогда в чудный зимний день результат этот вышел в самую точку. Теперь же в итоге… как оценить? — оценки того, что случилось впоследствии, разительно менялись со временем, парадоксально менялись чуть не в самую обратную сторону. И потому, возможно, уместнее всего назвать итоговый результат именно так, как прозвучит сейчас название следующей главки романа:

1 Относительный конфуз

— Я буду отвечать без подготовки! — заявил Игнат твердо, лишь взглянув мельком на только что открытый случайный билет.

Вот он, вот он и грянул «час пик» долгожданный, билет на ладони, и что, что теперь впереди? Игнат произнес слова свои твердо и внешне вполне уверенно, хоть слегка и вздрогнув при этом внутренне. Все-таки, все-таки первый вопрос был не из самых приятных. Кольнуло тревожно опять, но теперь и это уже было из разряда обстоятельств незначащих, обстоятельств позади давно принятого решения. Ноги были уже полусогнуты привычно, глаза сожмурены почти вневидь, лыжи с вершины горы соскользнули безвозвратно вниз.

Гуров ответил не сразу. Его большие, увеличенные за овалами очковых линз, глаза моргнули несколько раз — как показалось Игнату даже не столь удивленно, сколь вызывающе: «Как — без подготовки?… мне?!. погоди-ка, дружок… погоди». Впрочем, возможно это лишь показалось Игнату, потому как вслед за этим экзаменатор улыбнулся деликатно и едва заметно, выговорил негромко своим приятнейшим мягким баритоном:

— Что ж, решение весьма ответственное! Однако… ваше право. Прошу.

И он не лишенным радушия жестом указал Игнату на место напротив.

И началось… началось. О, сколько раз он прокручивал это мысленно, и как это было всегда! Всякий раз это был едино и едино настолько, что всякий раз в его мысленных представлениях происходило даже некое своеобразное раздвоение личности. Один Игнат говорил без малейшей запиночки, на едином дыхании, гладко, а второй при этом, восторженно слушая, от души восхищался: «Во, парень, дает классно! Без листка перед собой, а как по писаному…»

Так, именно так было всякий раз в его представлениях мысленных. Однако в реальности дело с первой же секунды двинулось совершенно не так. И вовсе не с пустого листа: проклятый «дуализм» волнительный, он ведь и прежде особо не давал успокоиться, а в последние дни перед экзаменом превратился и вовсе в великий неуправляемый мандраж. Причем мандраж этот неуправляемый тоже имел волновой характер, волновой характер ярко выраженный, временами как бы снисходя куда-то на задворки сознания, как бы позволяя хоть чуток перевести дух, но потом вдруг вновь воспаляясь до полнейшей бессонницы ночью и дум непрестанных дневных. И вновь более всего на свете Игнат желал бы тогда забыться, избавиться, приказать себе настрого думать лишь о легком и воздушном, но это было явно! — явно вне зоны его доступа, это было явственное прямое воздействие сил «призрачных», сил Мира иного, сил Мира того, что за гранью.

Мандраж этот жуткий, неистовый властвовал целую ночь перед экзаменом, не давая толком уснуть. Мандраж этот неуправляемый властвовал и с самого утра перед экзаменом, и только, когда Игнат, наконец, мельком взглянул на открытые вопросы билета, несколько схлынул. Ушло окончательно из неопределенности, определилось, наконец, то, что виделось наиважнейшим, и он почувствовал себя тот час несколько увереннее. Но лишь несколько, волнение и впрямь стало менее осязаемым, но лишь несколько! — будучи и ныне действенным оно-то и не позволяло сейчас отвечать именно так, как это ему виделось в прежних бесчисленных мысленных представлениях. Не позволяло отвечать бойко и четко, на едином дыхании.

Случалось ли Гурову когда-либо прежде встречаться с такой формой ответа в своей преподавательской практике? Вопрос этот так и останется без ответа, а вот применял ли он сам хоть единожды в свои студенческие годы?.. Вот как раз об этом можно сказать почти наверняка: нет и нет, конечно же, иначе он никогда бы не стал бы прерывать вовремя ответа, разве что только случае крайней необходимости. И вот здесь! — здесь необходимо отметить, что в своих бесчисленных мысленных представлениях Игнат исходил почему-то исключительно из непрерывности своего ответа, то есть «оттарабанил» на едином дыхании первый вопрос и только тогда слышит от преподавателя какие-то вопросы в пояснение. А может! — может быть даже и получает немедленное разрешение продолжать далее, перейти прямо ко второму вопросу. Так и только так это почему-то виделось ему представлениях мысленных, а вот наяву… Проклятый мандраж волнительный хоть и заметно схлынул, но действовал по-прежнему четко, безостановочно, исподтишка, молоточком невидимым легчайшим без труда выбивая необходимые соединительные детальки из той самой воображаемой бойкости. Как следствие, речь отнюдь не струилась накатно, ручьем живым, вешним, она исходила с легкими как бы заиканиями, и даже подчас с коротенькими остановками. И вот как раз во время одной из таких остановок Гуров внезапно и вставил в первый раз деликатно, своим приглушенным мягким баритоном, словно немножко вкрадчиво:

— А позвольте-ка я вас сейчас перебью…

Сказал он это очень мягко, словно и впрямь испрашивая разрешения, но как, как же ты «не позволишь?» Подобная роскошь в минисвязочке «преподаватель-студент» весьма чревата для последнего, и тот час пришлось тормозить, поворачивать; ответ, разложенный внятно по полочкам где-то там в арсеналах памяти, разломился внезапно на части. Итак, поневоле пришлось перейти к подробным пояснениям, и чисто внешне в первый раз это еще выглядело вполне успешным. Выслушав внимательно до конца, не прерывая, Гуров любезно кивнул, мол, продолжайте ответ дальше, и вот как раз сейчас впервые обнаружилось самое страшное.

Эта непредвиденная никак ранее в его воображаемых идеалах внезапная остановка привела в итоге и результату совершенно неожиданному. Человек уравновешенный, с железной выдержкой, с прекрасной механической памятью, конечно же, легко бы справился, тот час продолжил, а вот Игнат… Игнат, антипод полнейший в обоих этих смыслах вдруг осознал с непередаваемым ужасом, что он теперь… не помнит! — он теперь просто не помнит, на чем же он остановился ранее. В отчаянии напряг он до упора хоть как-то подвластную ему внутреннюю энергию, начал лихорадочно перебирать, восстанавливая по крупице сказанное ранее, но дуализм душевный, волнительный ехидно посмеиваясь где-то там внутри, легонько этому препятствовал. Пока! — пока еще очень легонько — после новой неприятнейшей паузы Игнат, все-таки, продолжил далее, но теперь как-то еще более неуверенно, с более частыми коротенькими остановками.

И уже очень скоро:

— А позвольте-ка я вас сейчас перебью, — последовало вновь с точно теми же, мягкими вкрадчивыми интонациями.

И это: «А позвольте-ка я вас сейчас перебью», — продолжилось по ходу ответа и далее, продолжилось с убийственной безжалостной ломкостью, потому как с каждым разом отвечать уверенно становилось все сложнее, все сложнее с каждым разом было вспомнить, на чем же он остановился. Все напряженней, отчаянней с каждым разом виделись паузы. А когда вовремя одной из таких затянувшихся лихорадочных пауз, Гуров с интересом видимым вдруг раскрыл его зачетку… «Ну вот, теперь и точно абзац! — пронеслось мгновенно в суматошном мозгу. — Теперь уже и трояки увидел…»

И вот тут-то и начался подлинный кошмар.

Чаша самообладания внутри переполнилась, дуализм волнительный опрокинул безжалостно последнюю препятствующую перегородку, завластвовал неудержимо и безвозвратно. Сумбур и сумятица внутренние нахлынули яростно, превратили внезапно Игната в нечто совершенно неуправляемое, отражающее удары почти на инстинктах единственно, порой совсем невпопад, когда мысли, рассудок и всякая логика уже позади.

Игнат и действительно не в состоянии сейчас вспомнить деталей подробных дальнейшего. Он только помнит, как стремительно рухнуло вниз, когда, казалось, уже все позабыл, когда силы иссякли, и их просто нет внутри более, чтобы вспомнить хоть что-то. Он только помнит и безразличие полное в конце самом, такой момент, когда хотелось все просто бросить к чертям, замолчать и… и будь что будет, лишь бы поскорее закончилось.

Это был конфуз, это был провал, это было фиаско полное. Это! — именно это теперь читалось явственно на бледном озадаченном лице Гурова, читалось с раздирающим убийственным чувством: «Ну вот, раззявил рот сразу в дамки, а тут… извините».

Но окончательного решения еще не было. Вместе с тем Игнат видел и задачу на интеллигентном, умном, «ученом» лице напротив, и задачу весьма сложную. С одной стороны, вроде, с оценкой полнейшая ясность. Последние пять минут ответа настолько обрушили, смазали, что, казалось бы, какие сомнения?.. Да и та зачетка вот это, что теперь на виду, настежь, казалось бы, даже самые последние сомнения должна отвести… Но, но.

Во-первых, этот чересчур смелый студент постоянно был на лекциях. Он постоянно сидел впереди, а даже иногда и очень толково подсказывал (к слову, Гурову тоже была свойственна подобная форма ведения лекции). У этого студента были прекрасные оценки на практических, листок с оценками этими также лежал на столе. И, наконец… наконец. Он отвечал без подготовки. Почему-то сейчас как раз это обстоятельство виделось малозначительным, третьестепенным, но… есть! — есть же правило. Пускай оно и неписано, но оно есть.

Итак, вроде все было ясно с одной стороны, но… что-то могуче поднялось с другой, опустилось всевластно на чашу весов:

— Да, задали вы мне задачку, Горанский, — после заметной паузы выговорил, наконец, Гуров. — Как оценить… сам ответ никак, ну никак, на мой взгляд, того не заслуживает. Но и смелость… пускай будет за смелость!

— Ну что, что? — встречали за дверьми приглушенным разнобоем любопытствующих голосов ребята, когда Игнат с незакрытой зачеткой в руке, считай, на автопилоте маловразумительном вышел из аудитории.

И на их фоне громче всех, удивленно:

— Неужто… неужто двояк?!

Это даже не спросил, а воскликнул вопросительно один из братишек прежних записных оболтусов, который ранее, случалось, частенько с ехидством подшучивал на предмет вершившейся последних полгода в поведении Игната перемены. Так было ранее, но сейчас сам заданный им вопрос не содержал и тени малейшей шутовства или злорадства ехидного. На выходе лицо у Игната было таково, что нынче шутить или злорадствовать ни у кого бы и язык не повернулся.

— Неужто и впрямь от винта? — подскочил откуда-то сбоку, вопрошал тоже сочувственно и тоже почти изумленно Серега Гончар. — Как же так, ведь…

И только теперь на беспределе расстроенных чувств, Игнат, наконец, отмахнулся в ответ, словно от всех сразу:

— Ай, четыре… четыре балла.

Игнат отмахнулся в ответ так отрешенно, будто вот эта отметка «четыре», прописанная только что словом «хорошо», прописанная почти каллиграфически рукой Гурова в зачетной линеечке и впрямь ничем не лучше двояка того самого. Ничем не лучше, а может даже еще и похуже. Игнат только отмахнулся в ответ отрешенно, и, чтобы избежать дальнейших расспросов, быстрым шагом направился прочь. Сейчас более всего на свете необходимо было побыть одному.

И он не видел даже, как тот час взметнулись круто вверх густые русые брови Сереги приятеля, сменив в один миг невольное сочувствие на изумление неописуемое:

— Четыре… четыре балла у самого Гурова? Да я бы на его месте сейчас как мячик резиновый…

* * *

Последних пять кошмарных минут ответа вздыбили душевные волны на самую вершину отчаяния, захлестнув тем самым полностью малейшую возможность адекватного восприятия происшедшего. Полгода, целых полгода он самоотверженно, день за днем кропотливо, без устали бил, казалось, наверняка в одну точку, он совершил, казалось, все возможное и даже более, он верил и ждал. Он видел в итогах, как следствие одни лишь награды, восторги и триумф и…

Оценку хорошую ему только «жалуют». Ему милостиво дарят совершенно незаслуженную оценку за одну только «смелость». Конфуз, фиаско, полный провал… как, как иначе назвать?

2 Истинное предназначение

«Живой в землю не полезешь!» — так вот однажды выразился один престарелый премьер-министр после очередного внезапного экономического катаклизма, когда биржи рушились в час, когда летела в черную пропасть валюта страны. А, казалось, вчера еще тишь и спокойствие в мире, процессы насущные вершатся своим чередом, да и масса особо не ропщет. Ну, аналитики там что-то зудят про обвалы и «пузыри», так ведь зудят уже месяцы хором нескладным, что даже в привычку вошло. Зудят-то они поголовно с оглядочкой, мол, грянет-не грянет, а если и грянет — когда?.. Ну, пусть и зудят себе, сколько им надо, их дело, работка такая в единой всеобщей связи, а дело правителя прежде рассудок, еще раз рассудок и трезвый текущий расчет.

И вдруг — грянуло! — в черную пропасть тормашками биржи, всюду разрывы и крахи, и как здесь хоть что-то спасти? Наверняка, любому правителю в такой ситуации критической желательно юркнуть, положим, в закрытый, забытый людьми уголок и времена в тишине переждать. Но у каждого, каждого существа на земле этой блага свои, и свои неприглядные стороны, и когда встал у руля… Тут уж коль взялся за дело большое, твердо держись до конца.

«Живой в землю не полезешь!» — так вот однажды выразился в ситуации обвальной один престарелый премьер-министр, и это сказал человек сильный. Обвал обвалом, крах крахом, а поднимать в этой связи тот час вверх руки не к лицу человеку сильному. Надо, надо жить дальше и надо бороться. В этом Мире у тебя неизбежно случатся обвалы и крахи, но ты будешь жить и будешь бороться, если! — если ты человек сильный.

В этом Мире у тебя неизбежно случатся обвалы и крахи, потому как в этом и есть предназначение истинное этого Мира. С точки зрения глобального Бытия ты нужен сильным, и рано или поздно приходит время спросить: что же лично, конкретно ты есть из себя? Есть из себя на данном конкретном этапе в глобале, и вот потому-то и нужен этот Мир, и здесь ты непременно получишь ответ.

Ты уснешь навсегда, если в лютый мороз ты уходишь в бессильную блажь. Ты уснешь навсегда или будешь лишь жалко «влачить», если снова в минуты отчаяния бросишь борьбу до конца. Но если ты скажешь: «Я сильный!» — и будешь бороться, ты выдержишь время и неизбежно увидишь просвет.

В движении вечном нужна твоя сила. Но одна лишь сила сама по себе еще не главное, и вовсе не в этом Итог. Сильный… и злой, разве в этом Итоги? Сильный и злой прозвучит словно «дьявол», а вот сильный и добрый прославит любые миры. Сильный и злой не отыщет в душе своей совесть, зато сильный и добрый отыщет и спросит всегда.

Совесть! — совесть есть главный смысл и Итоги, «соль» пер-вичная глобального Бытия в целом.

Что, что в этом смысле конкретно есть ты?

Рано или поздно приходит время спросить, и вот потому-то и нужен этот мир. Тест контрольный, лакмусовая бумажка, твое испытание на данном этапе — вот истинное предназначение этого Мира как некоего базисного уровня глобального Бытия, называемого «жизнью».

Итак, в совести, путеводном и светлом начале души нашей Итоги и смысл.

А вот подвергать испытаниям душу, эту тонкую связочку миров бывших и грядуших — есть дело прямое и непосредственное начала иного, начала «лукавого», и потому именно ему так много позволено в этом Мире. И потому именно это в большей степени его Мир.

Это испытание истинное, и потому, потому ты не «помнишь» бывшего, и потому, потому ты так часто «не слышишь». Ты должен вершить свои дела и поступки свободно, не под дамокловым мечом неизбежного наказания, иначе это уже не испытание в подлинном смысле. С точки зрения глобального Бытия важно, как именно ты нынче пробьешь свой личный жизненный талончик: «по совести» или наверняка зная, что вот-вот зайдет контролер.

Совесть и сила… кто ты есть нынче?

Тест контрольный, лакмусовая бумажка, испытание — вот ис-тинное предназначение этого Мира.

Глава шестая Океан безбрежный

1 Позади эмоций

«Самое красивое в футболе это счет», — говорят англичане, и они, конечно же, правы. Да, неприятный осадок бередит еще долгое время после унылой беспомощной игры любимой команды, когда неприятель душил непрестанно весь матч, изумляя невезением, да еще получив под конец в свои ворота единственный нелепый гол. Да, неприятный осадок бередит неустанно нужное время, но это время неизбежно проходит, и снова трибуны ревут, и снова любимцы-кумиры выходят на матч. Звучит свисток, и ты теперь в новых моментах, ты живешь уже новой надеждой, и ты выбрал бы? — ты взял бы теперь чемоданы, пускай и в довесок к красивой и мощной игре?

* * *

Последних пять кошмарных минут ответа вздыбили душевные волны на самую вершину отчаяния, но… надо было жить. Надо было жить, надо было быть сильным, а значит бороться. Где-то на бессознательном уровне Игнат строго чувствовал, что унять эту внезапную, опустошительную внутренне волну отчаяния ему совершенно не по силам, да и по силам — кому? — это по силам единственно времени, а, значит, какое-то время сейчас необходимо просто выдержать. И рецепт действия в таких случаях хорошо известен. Надо, подчас сжав зубы, пускай и на автопилоте полнейшем, но попытаться с головой уйти в какое-нибудь нужное, тягучее, не особо мудреное занятие, занятие полезное если и не прямо сейчас, то хотя бы в дальнейшем. И как раз в данный момент искать такое занятие Игнату было совершенно не нужно, потому как сессия еще только началась, и уже через неделю предстоял следующий экзамен.

Вторым очередным экзаменом в расписании стояла на сей раз история КПСС, вроде как старый хороший знакомый. В предыдущую сессию был получен трояк, но эта оценка, ныне совершенно неприемлемая была лишь следствием известных событий, когда сдавать пришлось практически без подготовки. А на этот раз Игнат регулярно посещал лекции, даже писал конспект, по-прежнему с удовольствием выслушивая традиционные, забавно-лирические отступления старичка профессора насчет «утренней дымки», чешского хрусталя и очков в золотой «дорогущей» оправе. Впрочем, конспект на лекциях Игнат писал-то аккуратно, но, опять же, по прежней старинке не прорабатывал его вовсе, считая, как и раньше науку историю чем-то вроде беллетристики общей, «гуманитарщины», совершенно не нужной ему как будущему ученому-физику. И даже сама оценка по подобным предметам никогда не представлялась ему очень уж важной, ну а нынче в особенности, когда рвануть одним махом в отличники, прыгнуть в дамки с первейшего разу обломилось с захода, с крыльца, причем вот таким вот обескураживающим образом. Ну, пускай будет пять, пускай и четыре — какая теперь особая разница, предмет-то ведь неосновной, да и круглый отличник уже не выйдешь. Вот трояк это да, такой вариант был исключен под любым соусом, исключен потому хотя бы, что тогда могла запросто «гавкнуть» стипендия, а это дело в житейском смысле особое, в любом случае стоящее вне каких-то самых высоких воздушных порывов.

И с первого же отпущенного на подготовку дня Игнат ушел полностью, ушел с головой в скучные, во многом знакомые и по школе экзаменационные вопросы, и с каждым новым днем время постепенно по капельке брало свое. Время, не спеша, но основательно, грузно, словно массивным катком трамбовочным прямило безжалостно режущий вздыбленный пик, выпуская по крохе наружу и нечто в отраду. Причем нечто отнюдь не воздушное, эфемерное, а самое что ни есть осязаемое, документальное, зафиксированное аккуратной, почти каллигра-фической росписью на зачетной линеечке. Эта была четверка, хорошая отметка! — и полученная не у кого-нибудь на физфаке, а у «самого Гурова».

2 Добрый ангел

Законы, законы строгие вершатся в Мире этом. Иные, сугубо материальные, мы определяем в цифирь математическую, физические формулы, а иные лишь учимся видеть и чувствовать, учимся видеть и чувствовать целую жизнь.

Законы строгие в Мире этом вершатся не сами по себе, а именно посредством в нем сущего. Посредством других людей, например, потому и люди приходят в нашу жизнь самые разные. Пришло время ответить за делишки известные — и тот час люди на сцену жизни нашей тут как тут вполне соответствующие. Но если есть свет и добро в душе твоей, свет и добро на делах, а не где-то там, на непроглядных дремучих задворках — тогда и в жизнь твою неизбежно приходят люди другие, люди с лицами светлыми, приходят, чтобы поворотить благостно к добру и свету жизненные пути твои.

Это добрые ангелы жизни нашей.

Жизнь наша есть испытание, и испытание, прежде всего, судьбой. На тебя возложены большие надежды, сможешь ли в жизни нащупать свой истинный путь, сможешь ли выстоять и довершить. Знай, в минуты падений глубоких потянет и глубже, но верь в свою силу и строго держись, и явится, явится твой добрый ангел.

* * *

И снова была консультация, как и обычно за день до экзамена. Консультация перед третьим экзаменом, и снова, как и ровно полгода назад этим третьим экзаменом был математический анализ. Некогда беспорядочное невразумительное громоздкое скопище специфических знаков, понятий и формул, некогда кошмарный непостижимый математический анализ. Но! — но кошмарный и непостижимый именно некогда, кажись, полгодика каких-то минуло, а как много они изменили эти последние боевые шесть месяцев.

Теперь, когда ровно половина сессии представляла собой факт уже свершившийся, и было получено две хорошие оценки, эмоции схлынули. Пришло время успокоения и трезвого взгляда на вещи. Тогда субботним вечером в первый день каникул экзаменом для его необъятно максималистской натуры казалось единственно необходимым сработать по самому максу, заявить, восхитить, изумить, но… Но случилось так, как случилось, тут уж сейчас ничего не поделаешь, надо жить и надо бороться.

К полученной на истории КПСС четверке Игнат отнесся лишь с легким разочарованием, считай, равнодушно. На экзамене он безукоризненно ответил по билету и на ряд дополнительных, однако старичок профессор оказался педантом непоколебимым, и, в конце концов, добился своего. Очевидно, по каким-то своим жестким внутренним перегородкам принципиальной справедливости ему было просто невозможно поставить сейчас отличную оценку после прежней «удочки», ведь последняя оценка шла как итоговая в приложение к диплому.

— Когда видишь серьезное отношение к делу всегда — считай, тогда и дело в надежных руках! — поговаривал он так подчас во время своих известных лирических отступлений.

Средний вариант оценки уж очень явственно виделся ему в данном случае наиболее логичным, оптимальным. Старичок профессор не сдавался никак, бил и путал дополнительными вопросами до умопомрачения, бил и путал настойчиво до желаемого конца.

— Четыре балла! — на этот раз лишь с легким разочарованием бросил Игнат в ответ на вопросительные взгляды околодверной болтанки, и, не желая терять времени, тотчас направился в общежитие.

Итак, теперь, когда минуло уже ровно половина сессии, и было получено две хорошие оценки, эмоции схлынули. Соответственно и пришло время взглянуть на ситуацию нынешнюю с другой стороны. «Хорошо» плюс еще «хорошо»… хорошо! — а ведь и впрямь хорошо, и к чему здесь страшилки искать? Да, не сбылись мечтания, не сбылись конфузно, обескураживающе, но ведь стратегически ситуация движется верно. Достигнута новая значимая ступенька на пути вверх, ступенька с прежней на волосок от пропасти совершенно несравнимая. С этой ступеньки дальнейший путь вверх уже вовсе не какая-то мечта розовая вне всяких оснований надежных, а самая что ни есть неизбежность. Самая что ни есть неизбежность, но если только по-прежнему бить настойчиво, без устали в нужную точку.

Две предстоящие математики у Галины Максимовны также не особо беспокоили. Ведь не поставил же после трояка прежнего старичок профессор пятерку, что ж, возможно и сейчас это обстоятельство так же в ряду аксиоматических непоколебимых принципов. Что же касается самой подготовленности, то в понимании Игната математика была в полном смысле предметом серьезнейшим, не «гуманитарщиной» какой-нибудь, и отношение к обоим математическим предметам на протяжении всего семестра было самое серьезное. Игнат регулярно, исключая малейшие неясности, прорабатывал конспект и, проворачивая сейчас детально в мозгу начитанное, не находил каких-либо мутных моментов вовсе. И, самое главное, чувствовалась некая связь, связь нематериальная, но чрезвычайно важная, что установилась между ним и Галиной Максимовной за последних полгода, когда он не пропустил ни единой лекции, занимал постоянно место в переднем ряду, постоянно «подсказывал», вдохновляемый самыми поощрительными взглядами и легкими благодарными кивками.

И вот теперь снова! — снова, но уже по ходу консультации перед самым экзаменом, разъясняя подробно заданный кем-то из ребят вопрос, Галина Максимовна, словно по привычке, машинально сделала паузу, она сделала паузу точно так, как и обычно во время лекции, ожидая «подсказки»… и Игнат тот час отреагировал.

— Так, так! — кивнула согласно она, и вдруг сказала вскользь, словно по ходу, с легкой улыбкой:

— Я слышала, Горанский уже и на пятерки претендует?

Как бы между прочим сказала, без малейших вопросительных интонаций, как о самом обычном и даже как о чем-то само собой разумеется, Именно сказала так, а не спросила, словно ответа и не требовалась. Блеснув глазами, Игнат тоже только едва заметно улыбнулся в ответ. Он вдруг что-то почувствовал, и все разом поднялось в душе его…

* * *

— Но вы понимаете, конечно, ваше положение, — говорила на другой день очень серьезно Галина Максимовна, когда Игнат с написанным ответом на листке приготовился отвечать. — Чтобы получить желаемое, вам сейчас надо на десятку с плюсом ответить.

Игнат молча и тоже очень серьезно кивнул в ответ. Что ж, как раз вот это было сейчас очень даже понятно. А дальше… А дальше! — такого экзамена не было ранее, такого экзамена он не припомнит и впредь. Это был бенефис, это было соло, это был в подлинном ответ смысле на едином дыхании. На едином дыхании, но теперь наяву, и даже в куда большей степени, чем в тех самых его прежних известных бесчисленных воображаемых триумфальных представлениях.

По билету без остановки единой и без заиканий, только «да-да» и поощрительные кивки по ходу ответа. Далее… далее последовали вереницей нескончаемой дополнительные.

Сколько их всего было?

Может, десяток, а может, и более, не сосчитать, но здесь это фактор как раз третьестепенный, а суть в том, что и здесь на едином дыхании. Вопрос — ответ, вопрос — ответ! — и так до конца, до конца самого без единой малейшей запиночки.

И слова, слова напоследок. Те слова, что он запомнил на целую жизнь:

— Ну вот, дождалась и я, наконец, счастьица… Горанский мат-анализ выучил!

3 Гребешок возвышающий

Итак.

Помимо известных физических законов материального Мира существуют законы Мира иного, духовного, действующие также с вполне осязаемой точностью. Несмотря на кажущееся принципиальное различие, основополагающий фундамент у обоих Миров общий, и это позволяет проводить глубокие обобщающие аналогии, бросая взгляды дерзновенно, пытливо из океана привычного в океан призрачный, касаясь краешков едва, как травянистого берега суши убогая глупая пиявка.

Вследствие одной из таковых аналогий, как далеко не каждому на земле этой дано видеть и понимать даже самые простые законы физические, так, тем более, далеко не каждому дано видеть и чувствовать законы духовные, хоть начертаны они тысячелетия назад, начертаны скрижалями письменно в Книгах, начертаны с предельной ясностью и четкостью.

Да, да, вы правы, духовных ушей не имеющие, вы совершенно правы. На языке математических знаков и формул мы говорить здесь не можем. Нам не дано заглядывать в души людские с цифирью абстрактной, отмечая с лабораторной конкретикой на временной диаграмме событий падения, взлеты, зигзаги… Падения, взлеты, зигзаги, как отклик естественный бывшего и как начала того, что еще предстоит.

Но у нас есть руководства по жизни, записанные в Книгах, есть на виду судьбы тех, кто историей послан, есть судьбы близкие рядом, и есть! — есть одна судьба в точности, где нет тайн, ни малейших.

Надо только быть искренним. С самим собою, хотя бы.

А иногда, коль так выпало, и со всем миром.

* * *

— Отличник, отличник! — такими вот восклицаниями встретил Игната после каникул Серега Гончар, улыбаясь даже изумленно как-то.

Они не виделись ровно две недели, и за это короткое время происшедшая так скоро перемена представилась гораздо контрастней. И как? — как же было не изумляться приятелю с заметной досадой и завистью: «Еще полгодика назад одна компания, а сейчас… отличник, отличник!»

Правда, отличник-то Игнат был не круглый, а только наполовину, но, как известно стакан можно считать как наполовину пустым, так и наполовину полным, и в данном случае куда более подходящим вариантом виделся именно последний. Очень уж неожиданным, триумфальным, победным выдался для окружающих недавний пятерошный взлет на последних двух математиках.

Где теперь было отчаяние, та вздыбленная, жгучая, неотступная волна?

Да, да, она еще была, она еще не изгладилась в совершенно гладкую плоскость, она еще порой бередила досадливо. Но — только лишь изредка, коротко. А переполняла сейчас полностью волна иная, со стороны противоположной эмоциональных градаций: он сделал! — сделал это, он совершил. Он добился главного, он встал решительно, твердо на необходимую важнейшую ступень, откуда теперь покорение дальнейших желанных высот есть не что-то эфемерное, призрачное, а есть самое естественное следствие последующих хорошо понятных действий. И это был новый гребень, а вернее сказать очередной гребешок, гребешок возвышающий в океане безбрежном его судьбы. Гребешок новый, пускай и особо памятный, но лишь очередной, преходящий в череде неисчислимой ушедших и новых грядущих, разговор о которых еще впереди.

Примечания

1

Владимир Маяковский «Стихи о советском паспорте»

Content

Владимир Колковский
В движении вечном

Том I

Книга первая Незнакомый лес

Глава первая «Я…»

Глава вторая Советский союз

Глава третья Одноклассники

Глава четвертая Детские забавы

Глава пятая «Человек человеку…»

Книга вторая Бирюзовое лето

Глава первая Поэты придумали?

Глава вторая Еще вчера

Глава третья Как поступить, как поступить…

Глава четвертая В начале августа

Глава пятая Прощай, бирюзовое лето!

Книга третья На повороте

Глава первая Отличник

Глава вторая Детские мечты

Глава третья Не за морем-океаном

Глава четвертая На задворках планеты

Глава пятая Отголоски бирюзового лета

Том II

Книга четвертая Цех № 50

Глава первая Робот

Глава вторая «Ненормальный»

Глава третья Тот самый Игнат

Книга пятая Связующая нить

Глава первая Простые ответы

Глава вторая Начало

Глава третья Издалека самого-самого

Глава четвертая Наша доступная старица

Глава пятая Эмпиристика чувств

Глава шестая То, что необходимо особо

Глава седьмая По образу и подобию

Том III

Книга шестая От гребня волны

Глава первая Обычный день

Глава вторая Новая реальность

Книга седьмая Глубина падения

Глава первая Избранник

Глава вторая Бывшее и бывшие

Глава третья Чудеса неизъяснимые

Глава четвертая Взрослые забавы

Глава пятая Свершилось

Глава шестая Неожиданная развязка

Глава седьмая Зачем ты туда приехал

Книга восьмая Восхождение

Глава первая По ступеням судьбы

Глава вторая После каникул

Глава третья Единство и смысл

Глава четвертая Психологическая заготовка

Глава пятая Авантюра

Глава шестая Океан безбрежный

Примечания