Дмитрий Манасыпов

Охотник за головами

Год 1405-й от смерти Мученика,

перевал Лугоши, граница

Вилленгена и Хайдар

Волков всегда ведет вперед голод. И забота о потомстве, которое от голода может не дожить до весны. Буран накрывал горы всю прошедшую неделю, зверье отсиживалось по убежищам, норам, берлогам. А в логове подрастали волчата. Зима пришла в этом году неожиданно рано, как не было никогда на памяти вожака стаи. Холодать начало еще в октябре, снег выпал уже в его середине.

Дорога проходила через леса у подножия гор, проторенная и надежная. По ней всегда взад-вперед бегала, шла и еле переставляла ноги легкая добыча. Хотя легкой она была не всегда. Иногда она огрызалась и уносила жизни членов стаи. Иногда добыча решала, что именно она охотник. Тогда приходилось хуже всего. В лес и в горы шли цепочки людей с огнем, острым железом и быстрыми стрелами. А перед собой охотники гнали четвероногих легавых, выслеживающих волков. И волкодавов, справиться с которыми зимой удавалось немногим серым.

Вожак был немолод. Так и должно быть, как еще? Опыт, сила, зрелая и выносливая, упорство и забота о стае. Он не хотел выходить в ночь, охотясь на двуногую добычу. Хотя выбор оказался только таким. Все села окрест загодя загоняли скотину в дома, пережидая и холода, и голод тех, кто приходит ночью. Другие, у которых дома окружали высокие и крепкие стены, волков не боялись. Выход оставался один – идти к заносимой снегом дороге, к перевалу. Это грозило опасностью потом, но потом не страшно. Страшнее потерять волчат сейчас. Стая не могла позволить себе такой глупости и безрассудства, стая должна жить дальше.

Логово вожак устроил в запутанной паутине ходов под старыми холмами на самой границе леса с горами Карваш. Толстые, ломкие стебли засохшего осенью лесного плюща мягко пошевелились, пропуская разведчика. Лохматая тень скользнула в тепло логова, быстро нашла вожака, приникла к его уху. Стая вокруг просыпалась, быстро, мгновенно, зло и жадно. Голод толкал вперед, дразнил свежим запахом добычи от мокрой и снежной шерсти вернувшегося брата. Вожак сидел, думал, прикидывал. Оглядел красноватыми глазами сородичей, худых, со впалыми животами, самок с пустыми сосцами, из тех, что ощенились недавно. Двинулся к выходу, стая пошла следом.

Луна катилась полновесной серебряной монетой по иссиня-черной простыне неба. Звезды остро и колко бросали лучи, отражавшиеся от алмазной крошки снега, ветра пока не было. Вожак встал на мощные задние лапы, вытянув шею и распрямив длинные передние лапы, завыл, угрожающе и зло. Волькудлаки Карвашей шли на охоту.

Чуть позже…

Ночь, застающая путников в дороге, не разбирается в разнице человеческих сословий, принадлежности к цехам и гильдиям. Равно как в уровне достатка и пожеланиях к ужину и проведению сна. Особенно зимой, в предгорьях высоких, с белыми острыми шапками Карвашей, лютой и богатой на секущий по лицу снег вперемешку со льдом. Ночь играет свою игру, беспощадную и увлекающую, ночи весело.

Ей, черной и беспросветной, наплевать на чаяния купца из Пешта, желающего побыстрее добраться до дома. На мольбы паломников, бредущих к святому источнику Гипоклепиуса, что в землях Безанта. Не разжалобить ее, жестокую, мольбой крестьянской дочки, желающей добраться с семьей до родного села, целой и невредимой. До дома, где ее ждет жених, широкогрудый улыбчивый кузнец. Ночь не позволит убрать руку с навершия тяжелого меча рыцарю из северного Нессара, идущему в поход против нечестивых язычников лабусов, на Янтарное побережье. И даже суровый мореход из Абиссы, если судить по темной повязке на глазу и по теплому «капитанскому шарфу» на шее, наверняка знающийся с чертями, вздрогнет, заслышав тяжкий и тягучий вой вдали.

Ночь в Карвашах, зимняя студеная ночь в страшных горах. Она кажется живой, эта ночь, пляшущая кровавую пляску в бликах на остром лезвии под горной луной. Темная, накатанная полозьями и колесами, полоса дороги… и огонек, крохотный, мерцающий сквозь буран, где-то там, впереди. К нему и стремятся все, кто оказался здесь в эту зимнюю лихую ночь. Если не опередят темные силуэты, мелькающие позади, старающиеся догнать, схватить, растерзать. Напиться горячей сладкой крови и парящего мяса, выгрызаемого из еще живой и орущей от боли и ужаса жертвы. Тут все решает скорость, ярость и храбрость… и тех и других.

Тени мелькают все ближе и ближе. Луна отражается в блестящих ртутью глазах, красных, желтых, зеленых. Светлая ночь помогает заметить бросок стремительного серого тела, позволяет рассмотреть момент, когда хищники уже рядом. Люди встают в круг, окружая себя кольцом из острой стали, дерева посохов и палок, плюющихся огнем факелов. Серые тени все ближе, гонимые голодом и неумолимые.

– Господи, помоги! – Крик, одинокий, дрожащий, летит к луне. Тени все ближе.

Моряк из Абиссы, за каким-то чертом оказавшийся здесь, в глубине континента, в горах, неожиданно шагает вперед. Сплевывает на снег вязкую табачную жвачку, убирает руку с эфеса своей боевой шпаги. Люди застывают, глядя на него обезумевшими глазами. А тот опускает конец вязаного морского шарфа, вытаскивает что-то темное. Луна отражается на металле, тени замирают, разворачиваются, исчезают…

Травница

Год 1382-й от смерти Мученика,

побережье Северного моря,

Доккенгарм

Ноги сами несут тебя вперед. Быстрее, быстрее, беги, беги, пока можешь. Не можешь, тогда иди, ползи на коленках и животе, катись колесом под горку. Двигайся, если хочешь остаться в живых. Что… Что?!! Треск за спиной, недалеко, ближе, чем думалось!!! Вороний грай, черные точки вверх, взмахивая крыльями, тонкие ветки подлеска ходуном, из стороны в сторону. Быстрее, сколько есть сил, ну же, ну!!! Юбка давно распорота одним ударом ножа посередине и все равно мешается. Хлещет по ногам, норовит загнуться внутрь, запутаться за коленями, сколько ни придерживай ее руками. Красные башмаки из искусно выделанной козлиной кожи скользят, ведь недавно здесь нещадно хлестали тугие струи дождя. Колотится в груди, остро колет в боку, но не остановиться… вперед, вперед!

А сзади нарастает треск, разлетаются под ногами сухие ветви и сучья. Преследователи не скрываются, бегут именно за тобой. Неудержимые в своей жажде и этой погони, и ее финала. Треск идет по пятам, ломится через сухостой и молодой ельник, как сильный и быстрый зверь, который ни за что не отпустит жертву. Он рвется вперед, поводя чутким носом, ловит страх, пот, желание жить… и идет по следам. Неотвратимый и догоняющий.

Корень вяза, такой незаметный, подло и предательски торчит над землей. Носок башмака, длинный, модный, входит как раз под него. Тело само делает рывок вперед, не успевая остановиться. Стопу и чуть выше ее рвет короткий огненный укус боли, земля сильно бьет в колено и выставленные руки. Острый скол небольшого сучка пропарывает кожу на правой ладони, но это не важно, вовсе не так важно! Важнее мокрая после недавнего дождя глина, листья и трава, устилающие пологий склон оврага внизу. Таких здесь не так уж и много, но именно этот оказывается прямо на пути. Тщетно пальцы пытаются ухватиться за что-то, тело сопротивляется, но не может ничего сделать.

Скольжение по шуршащим листьям перерастает в полет. Отрывает от склона, бросает вверх и вперед. Внутри все сжимается, рвется, разлетается в стороны и поджимает к самому горлу. Краткий-краткий миг без веса, без ощущения себя, пока спина с хрустом не встречается с землей. Воздух разом вылетает наружу вместе с то ли криком, то ли хрипом. Темнота.

– Папа, папочка, что я наделала?.. Не верь ему… папа?

Тук-тук-тук… что это? А это собственное сердце стучит и отдается в голове ударами молотка по гвоздям, клювом дятла по коре, падающими по крыше редкими тяжелыми дождевыми каплями. Голова кружится, даже если не встаешь, лежишь на отбитом боку. И яснее ясного, что надо сесть, попробовать сесть! И тут же возвращается боль, подло, неожиданно. И острой своей пастью, гниющими и загнутыми клыкам – цоп за ногу! Господи, как же больно, до слез на глазах больно. Всхлип сам собой выходит промеж губ, тонкий, как скулеж у слепого щенка, оставшегося без мамки. А встать бы, надо бы встать… что это?!! Быстрее, вон туда, в кусты, там темно, там шипы, не увидят, не заметят, жить, Господи, жить-то как хочется. Шорох, шелест, скатываются по склону комья земли, мешаясь с кучками уже сухих листьев, ветками, камнями. Все? Неужели все? Липкими дорожками пот катится по спине, бокам, по животу, груди. Волосы лезут в глаза, и слезы горохом, злые, от отчаяния и слабости. Не хочу, не хочу-нехочунехочунехоч… МАМА!..

Шаги практически не слышны. Мягкие сапоги на толстой кожаной подошве без каблука останавливаются перед ее глазами. Даже не сапоги, так, что-то похожее на высокие и очень толстые чулки, с завязками крест-накрест по голени и икре. Выпушка на отворотах сверху, шерсть густая, серая с темными крапинками. Сапоги все в грязи, жирной, черной и липкой. И еще одни подходят чуть сбоку, останавливаются, лениво переминаются, перекатываясь с пятки на носок и обратно. Их хозяева молчат, дышат спокойно, практически не сбиваясь. Первый садится. Протягивает руку, обтянутую кожаным наручем, с торчащими по предплечью до самого локтя острыми шипами. Боль в ноге отступает перед тем, как рука вытягивает вверх ее голову. Резко, до крика, до жгуче настоящего ощущения срывания кожи с волосами.

Взгляд сталкивается со взглядом. Страх, боль и дрожь против ледяной уверенности, злобы и насмешки. Совсем молоденькая, испуганная, одинокая девушка и варгер, один из тех, кто приходит незваным. Вымазанное вытопленным жиром с белой глиной и сажей лицо, стянутые в пучок длинные волосы, запах въевшейся крови и страдания. Безумие в выкаченных белках, криво дергающиеся в постоянной ярости темные губы. Человек-зверь, страх предгорий, смерть на двух ногах. Он смотрит в ее глаза, скалится, показывая черненые и подпиленные зубы, тянет голову к себе. Дрожь, миг до осязания друг друга, крик. Зубы впиваются в губы, прокусывают, рвут. Стоящие рядом двое других варгеров довольно смеются. Но все это недолго. Конец близок.

Жизнь цепляется за все, что возможно. Жизнь не хочет уходить за просто так. Пальцы с обломанными ногтями вонзаются в мокрую грязь, стараются оттащить тело от страшной черной фигуры, но тщетно. Стремительный бег, готовое разорваться сердце, все осталось позади, все бесполезно.

Сапог вминает в черную жижу тканые серебром полы бархатного казакина. Обтянутая грубой кожей перчатки ладонь оттягивает, медленно, чуть ли не сладострастно, волосы вниз. Лицо поднимается, тянется острым подбородком вверх, открывает белую чуть прозрачную кожу на шее. Бьется тоненькая синяя жилка, скулит, плачет девчонка, так желавшая жить. Варгер вытягивает из-за голенища сапога чуть изогнутое темное лезвие. Длинный боевой нож с роговой рукоятью, выглянувшее в разрыв темных туч солнце играет на металле. Ниже, ниже… первое, покачивающееся движение вбок, назад. Всхлипывание, бульканье, хрип выходящего воздуха. И, наконец-то, тишина. Чуть позже, неслышно и мягко, в овраг выходит маленький грязный лисенок. Втягивает черной горошиной носа воздух, долго, настороженно.

Запах, легко ощутимый. Сладковатый до одурения, мерзкий до тошноты. Не должно быть такого, нет, ни за что… но – есть. Почему? Потому что люди не могут по-другому. Они тоже иногда становятся зверями. Тяжелый, приторный, сбивающий с ног запах. Кровь, лисенок, это кровь. Не бойся, она такая же, как кровь у птиц или маленьких зайчат. Ешь, лисенок, ешь. Нечего бояться. Людей здесь нет. А нелюди уже ушли.

1

Серо-зеленая, со льдисто поблескивающей кромкой волна набегала и ударяла по утесу. Разлеталась в шипящие злые клочья, разбивалась и уходила. И вновь, упрямая, несгибаемая, пыталась разнести по камешку острый выступ скалы. Ее упорство и желание победить внушали уважение стоявшему на краю утеса человеку. Пахло солью, свежей и ядреной, море шумело, а ветер шел вместе с волной, стараясь сбить его с ног.

Куртка-штормовка из плотной и толстой парусины помогала. По случаю приобретенная на рынке у молчаливого калеки моряка, сейчас она оказалась весьма кстати. Торчать здесь, и в городе, и на утесе, ему пришлось долго. Городок был небольшой, весь пропахший рыбой, сырой, вяленой, соленой и копченой, табаком, водорослями и моряками. Устраивало все, кроме последнего.

Последнее часто давало повод сломать пару-тройку ребер, свернуть нос или выбить челюсть особо назойливо задиристому морскому волку. Прогулки по берегу помогали отдыхать. Но вроде бы ожидание закончилось, сегодня наконец либо будет разговор и все разъяснится, либо ему предстоит уехать. Ветер дунул сильнее, пробившись через ткань и заставив привычное к непогоде тело вздрогнуть.

Освальд запахнул куртку плотнее, натянул капюшон и затянул тесемки. Оглянулся в сторону серой полосы городской стены. На дороге, ведущей сюда, к морю, никого не было. Становилось неинтересно. Скоро неделю здесь, среди рыбных запахов и сладкого вереска, у этого утеса. Хотя в полученном письме время встречи оговаривалось точно по сегодняшний день. Ну, ждать осталось недолго и ничего не помешает затянуть подпруги отдохнувшего Серого и убраться отсюда. Несомненно, будет обидно за семь впустую потраченных дней и десяток серебряных монет. Но и такое бывает, хотя и не слишком часто. Конь, смирно стоявший неподалеку, поднял голову. Втянул ноздрями воздух и тихонько заржал. Со стороны холмов, идущих по-над обрывом берега, ехали четверо. Это настораживало. В письме и в последующих устных комментариях не было ничего настораживающего. Но, кто знает, все возможно в этой жизни. Что-что, а врагов у Освальда, охотника за головами, хватало. Даже с избытком, если хорошенько вспомнить.

Охотник за головами покачал головой собственным мыслям и спокойно двинулся в сторону своего коня. Откинул чепрак, закрывающий длинный кожаный чехол ольстры[1]. В кобуре, чуть отсвечивая ореховым ложем с плечевым упором, находился арбалет. Извлеченный, он показался бы немного странным на вид любому опытному стрелку. Плечи стального лука, соединенные сложным шарниром посередине, были плотно прижаты к ложу. Сплетенная из кожи и волос тетива прикрыта сверху покатой пластиной, и под ней же, вполовину длины оружия, находился металлический цилиндр. В круглых, сквозных отверстиях, виднелись пятки шести толстых стрел-болтов.

Освальд отжал на себя небольшой стержень, сильно дернув за чуть закругленное ушко. Щелкнуло, плечи самого лука разошлись в стороны, натягивая тетиву. Второй щелчок сказал о надежном стопоре, связавшем две металлические полосы в дугу. Ладонь надежно легла на фигурно вырезанный низ ложа. Вторая потянула на себя изогнутый рычаг, уходивший основанием в паз у изгиба плечевого упора. Цилиндр мягко провернулся, выталкивая стрелу вверх, и проушина одного из болтов легла прямо на тетиву.

– Так-то надежнее, да, Серый? – охотник погладил коня по шелковой шерсти. – Посмотрим, кто это у нас там, и двинем домой. А то дождь скоро…

Конь, по вполне понятным причинам, не ответил, но Освальду этого и не требовалось. Встал боком к приближающимся всадникам, держа оружие наготове.

Те подъезжали, спокойно и неторопливо. Хотя нет, один, в щегольском красном плаще, стараясь выбраться вперед, горячил коня. Но ехавшие по бокам двое, с ног до головы в сером, не позволяли ему перейти на рысь. Впереди троицы, повернув голову назад и что-то говоря, ехал главный. Это было видно сразу. По манере сидеть в седле, по движению головы, по взмаху руки, которым остановил спутников. Ясно… вот он и разговор. Охотник чуть опустил арбалет и откинул капюшон, открывая лицо. Всмотрелся в подъезжающего всадника.

Мужчина был явно немолод, но до старости ему еще очень далеко. Седина пробивалась в аккуратно подстриженных усах и бородке, морщины виднелись даже в непогоду. Он остановил коня, легко спрыгнул и пошел в сторону охотника, разведя в сторону полы длинного теплого плаща, показав, что не прячет никакого оружия, кроме видимого широкого «кабаньего» меча на левом боку. Освальд кивнул, не убирая арбалета, лишь положив его на сгиб локтя.

– Доброго вечера. – Голос у подъехавшего был гулкий, чуть рокочущий. – Долго пришлось ждать?

– Мне хватило. – Освальд с интересом смотрел на него. – Письмо?..

– Да, его отправил я. – Мужчина остановился рядом, чуть нервно похлопывая по голенищу сапога стеком. Положил руку на отделанное серебром навершие меча. – Рад, что встретились.

– Возможно. – Освальд пожал плечами. – Пока никак не могу разделить вашей радости. Вы знаете, кто я такой, я же ничего не знаю о вас. Кроме того что некоторые ваши друзья могут быть очень настойчивыми и упорными в своих поисках. Остальное мне пока не сообщали… Даже имени.

– Меня зовут… ну, скажем, Гайер, – мужчина говорил ровно и спокойно. – Этого достаточно?

– Зависит от того, о чем пойдет речь. – Охотник также спокойно смотрел прямо ему в глаза. Тот моргнул, видимо, растерявшись. К этому Освальд привык давно. Лет десять назад за разноцветные глаза могли потащить на костер, сейчас нравы смягчились. – Зачем вы меня искали, причем так заинтересованно и с такими на удивление убедительными методами заманивания?

– Я хочу, охотник, чтобы вы нашли для меня одного человека… вернее, одну женщину.

– Преступница? Убийца? Воровка? Должница? Ваша пропавшая родственница? – Освальд смотрел на лицо собеседника, терпеливо ожидая малейшей зацепки, если тому вздумается лгать.

– Нет, не первое и не второе. – Мужчина отрицательно покачал головой.

– Вы не ошиблись? – Охотник внимательнее посмотрел на «Гайера». Взгляд был колкий, неприязненный. Разговор шел негромко, но двое «серых» все же двинулись вперед. Мужчина оглянулся, те остановились.

– В чем именно я ошибся? – Он выдержал взгляд Освальда.

– Вы не просите меня найти ни одну из указанных мною особ. То есть какая-то женщина не является воровкой, укравшей у вас фамильную ценность, или родственницей, задолжавшей вам и попутно убившей несколько щенков вашей любимой борзой. Следовательно, она не сделала ничего, за что я мог бы отыскать и привезти ее к вам. А поисками наложниц либо невест не занимаюсь, людьми не торгую, к сводничеству склонности не имею. Увольте, не мой профиль, знаете ли, герре Гайер. Так что либо вы ошиблись, ища меня и моих услуг, либо нет. В первом случае – я незамедлительно уеду, не требуя компенсации за потраченное впустую время. Во втором, если таковой и есть, вы мне все и полностью расскажете. Иначе я покину ваше общество еще быстрее и предварительно потребую платы. Выбор за вами.

– А ты, однако, нахал… – протянул собеседник. – Дерзкий, зарывающийся нахал и хам. Правду мне про тебя говорили, не врали ни капли. Не боишься так разговаривать со мной?

– Разве я должен бояться? – Освальд усмехнулся. Так, как он умел усмехаться в нужных случаях, благо таких было в достатке, да и тренировался в совершенствовании своей усмешки охотник за головами постоянно.

Очень часто от этой усмешки у спорщика или кого-либо угрожающего всеми карами, земными и небесными, пропадало всякое желание продолжать подобное занятие. Глаза охотника, что зеленый, что голубой, в такие моменты становились прозрачными, как горный хрусталь. И через них, казалось, можно было заглянуть в его мысли. Неожиданно собеседнику, решившему угрозами либо криком доказать собственную правоту, открывалось многое. В первую очередь то, что перед ним стоит человек, во многом отличающийся от него самого. И если бы за полученное умение убивать выдавали дипломы на гладком пергаменте и с печатью на шелковом шнурке, то у этого парня печать явно была бы красной. Как положено отличнику обучения.

Герре «Гайер», или кто там был на самом деле мужчина с аккуратно подстриженной бородкой, не относился к подобным собеседникам. Об этом свидетельствовали уверенные движения и голос, привыкший приказывать. Но намек, сделанный охотником, он понял правильно.

– Хорошо, – он тоже усмехнулся. Хищно, растянув жесткие губы в тонкой, закрывающей зубы улыбке. – Ты не ошибся и приехал вовремя, куда и к кому нужно. Хочешь знать, кого тебе предстоит найти? Узнаешь.

– Великолепно. – Освальду не приходилось выбирать среди способов заработка на жизнь. Умел охотник очень немногое в отличие от большинства обычных людей. Пока, кроме явственно показываемого ему чувства превосходства, ничего необычного в их разговоре не было. Такое с ним тоже случалось, и не один раз.

– Это травница. Очень талантливая знахарка, которая нужна мне.

– В чем сложность найти ее самому?

– Она не хочет, чтобы ее нашли мои люди. Они и не могут этого сделать, сколько ни пытались. Отводит глаза, путает следы… какая разница? Не могут справиться, и все тут. Что прикажешь мне делать, Освальд, если не нанять такого отъявленного сукина сына, как ты? Поговаривают, что ты и твои друзья можете найти человека хоть на краю света.

– Многое и многие говорят не о том, что есть на самом деле. – Охотник нахмурился. Дело принимало не совсем тот оборот, который ему хотелось. – Она колдунья?

– А кто может сказать это точно, охотник? – «Гайер» еще раз усмехнулся. На этот раз криво. Запахнул меховой воротник плаща, зябко повел плечами. – У нас, в Доккенгарме, не принято громко болтать об этом. Позови морского черта или помяни тролля, так они и придут. У нас здесь ведьм и колдунов все еще сжигают время от времени.

Освальд пожал плечами. Ветер поднимался все сильнее, заметно холодало.

– Что поделать, жестокие провинциальные нравы… этим никого не удивишь. Я должен привезти ее живой, правильно понимаю?

– Абсолютно, и, как говорится, в целости и сохранности.

– Мне понадобятся все известные сведения и слухи о ней. И я хочу знать, как эта женщина выглядит.

– А где она находится, тебе знать не надо?

– У вас есть какие-либо ее вещи? – охотник вопросительно посмотрел на нанимателя, не обратив внимания на сарказм. – Лучше всего волосы или обрезки ногтей.

– Есть что-то в ее бывшей комнате. – «Гайер» кхекнул в кулак, сгорбился, глубоко и надолго закашлялся. Сплюнул на ладонь, посмотрел. Морщинки у краев губ дернулись, брезгливо и негодующе. Больше Освальду не нужно было ничего знать про его мотивы. Все стало ясно с одного взгляда.

Да, травница точно ему необходима, этому местному вельможе, которому оставалось жить не так уж и много. Если не поможет чудо… или талант неизвестной пока охотнику женщины. Осталось решить лишь два вопроса.

– Есть еще кое-что…

– Слушаю тебя. – Куда только делись самоуверенность и гордость? Достаточно было увидеть кровь, выхаркиваемую легкими, чтобы сбить с себя самого гонор и спесь.

– Ваше настоящее имя и сумма. А она…

Охотник назвал цифру. «Гайер» удивился. Освальд не знал из-за чего, но тот удивился. Чему? Он понимал, к кому обратился, искал охотника упорно и долго. Стоило ожидать чего-то подобного.

Моральные принципы Освальда до сих пор не мучили. Его воспитали таким, какой он есть сейчас. Травница, сбежавший преступник, грабитель, обманутый муж… все едино. Хорошо, что наниматель понимал разницу между охотником за головами и наемным убийцей. Свои услуги Освальд давно научился оценивать, пропорционально затрачиваемым усилиям и результату. А тот редко оказывался плохим.

Сегодняшний наниматель мог оплатить ровно столько, сколько было необходимо. Это казалось очевидным, а при желании мог бы заплатить и больше. Что касается его имени, то удивляться не стоило. Охотнику часто было наплевать на саму цель, но не на того, кто ее заказывает. Хотя ответ на этот вопрос охотник уже знал. Неделя, проведенная в еле видневшемся в сумерках городе, не прошла даром. Освальд узнал многое про любую значимую персону в округе. И кто стоял перед ним, понял сразу. Но хотел услышать подтверждение от самого заказчика. Это было его правом.

– Меня действительно зовут Гайером. – Мужчина кашлянул. Нервно дернулась щека. Но кашель не перешел в страшный грудной. – Гайер фон Эксеншиерна-Блеэдхольм. Я барон малой марки Ротгайлс, маршал и кавалер ордена золотого Льва. Хозяин этих мест… который не может найти одну-единственную женщину. Я согласен на твои условия, охотник. Когда ты примешься за дело?

Освальд повернулся в сторону рокочущего под утесом моря. Поднял вверх арбалет, который ни разу не опустил вниз во время разговора. Снял с зацепа болт, спустил тетиву, загудевшую о металл. Рычагом развел плечи, сложив их по бокам ложа. Вставил болт в свободную ячейку и повернулся к маршалу, кавалеру, барону и так далее:

– Сегодня. После того как поужинаю. Мои вещи всегда со мной, и овес для коня в саквах[2] – тоже. У вас хороший повар, герре Эксеншиерна?

2

Огонь жарко потрескивал в камине. Отблески бегали по тяжелым, шитым потемневшими от времени золотыми и серебряными нитями гербовым знаменам. Полотнища висели по стенам, рядом с паноплиями[3], составленными со вкусом и умением. Освальд, отхлебнув густого, сладко пахнущего ячменем и хмелем свежего пива, откинулся на резную спинку массивного стула. Окинул взглядом интерьер зала, прикидывая, что здесь откуда.

Что-что, а жизнь у предков маршала была насыщенной и интересной. Вот, например, тот шлем, висящий на стене напротив. Странноватой формы, с полной металлической маской искуснейшей работы, точно привезен с востока. Острый шпиль наверху, легкая полосатая ткань, скрученная в тугой толстый жгут и идущая по всей окружности шлема. Маска злобно смотрела на охотника провалами узких щелей-глазниц, скалилась металлом решетки на месте рта. И ведь верно, точно с востока. За ним, плотно сидевшим на незаметном крюке, пересекались очень старая цагра еще без стремени и выщербленный бастард, времен первых Походов на освобождение родины Мученика от язычников. И так по всему фрагменту стены, освещенному несколькими факелами и свечами, торчавшими в массивных серебряных шандалах, висело оружие. Путь семьи Эксеншиерна по реке времени и территориям сопредельных, и не только, государств прослеживался четко.

Хозяин сидел напротив, задумчиво поглаживая большую серую кошку. Кошка, весьма смахивающая на рысь, нежилась и громко тарахтела, ласкаясь к теплой руке. Герре Эксеншиерна поглаживал шелковистые брыла, щекотал ее под вытянутым подбородком. Темные, почти черные губы его любимицы иногда растягивались в подобии улыбки, показывая длинные белые зубы. Вооружена кошка была основательно.

Животное щурило от удовольствия желтые глаза с длинными узкими зрачками, не отводя взгляда от охотника. Подрагивающие усы, чуткий нос и стоящие торчком уши с кисточками сами собой говорили про недоверие к неизвестному человеку. Хороший ход, который Освальд не мог не оценить по достоинству. Это оружие, всегда находящееся под рукой хозяина замка, было куда лучше любого из острых предметов на стене.

– Как вам кухня? – Гайер отпил из стеклянного, оправленного в потемневшее серебро бокала на длинной ножке. В отличие от гостя хозяин предпочитал вино пиву.

– У вас замечательные повара, герре Гайер. – Освальд одобрительно кивнул, приканчивая толстую, с поджаренной до идеального состояния корочкой, отбивную. Привозной овощ батат, запеченный с чесночно-сливочным соусом, оказался как раз кстати. Мясной сок, мастерски спрятанный внутри, казалось бы, сухого куска, был великолепен, не говоря про ровно отделяющиеся друг от друга нежнейшие волокна. – Благодарю за приглашение и удовольствие от прекрасной кухни.

– Было бы за что. – Эксеншиерна кашлянул. – Повара у меня действительно знатные. Привез их из Лиможана, когда был там в последнем походе. Не очень сильно хотели ехать, представляете себе?

Представить себе такое Освальд мог… но с трудом. Во время последнего конфликта между Лиможаном и Абиссой Доккенгармская марка приняла сторону вторых. Абисса всегда платила больше и, главное, в срок, в отличие от любых своих противников. Что делали наемная доккенгармская пехота и рейтары в захваченных землях, Освальду довелось видеть. Города и деревни северяне грабили и уничтожали неспешно, вдумчиво и обстоятельно, так же как все, за что брались. Участь тонких гурманов поваров, как думалось охотнику, была куда более завидной. Умирать в серебряных рудниках Абиссы или носить на себе землю со склонов вулканов на поля Айсбергена было бы намного хуже. Оттуда не возвращались. Так что действительно странным казалось нежелание оказаться в прислуге доккенгармского аристократа.

– Да, Освальд, я вас не познакомил… возраст, знаете ли. – Хозяин кивком показал на нервно жующего юношу на противоположном конце стола. – Мой воспитанник, сын боевого товарища, Юргест. Мальчик мне как родной, растет у меня с десяти лет. Он считал, что встреча с вами может оказаться опасной для меня, перенервничал. Вот и ведет себя столь невоспитанно. Не так ли, Юргест?

– Именно так, отец. – Юноша не оторвался от непрожаренного куска говядины, лишь кивнул. Мясо с кровью охотник не любил, а уж то, как ел Юргест, чавкая и жадно, делало эту прихоть еще более непривлекательной. – Но, думаю, герре Освальду это не очень интересно.

Охотник даже и не подумал отвечать. Что-что, а отношение к нему юнца точно не его дело. Может считать и полагать все, что его душе угодно, да и ладно. Пора приниматься за работу, не все же сидеть за столом. Терпение Эксеншиерне не занимать, но играть с ним было бы глупым решением.

– Вы говорили про комнату женщины, я хотел бы осмотреть ее. И услышать все про сам побег, возможные причины, а также поиски, которые вы предпринимали.

– Пойдемте. Эй, кто-нибудь! – герре Гайер стукнул кулаком по столу. В дверях тут же возник лакей, в синей с золотым ливрее, цветов дома. – Приготовь несколько подсвечников в комнате ведь… э-э-э, травницы, зажги их и возвращайся с фонарем, посветишь. Дождь идет? Хорошо, принеси плащи мне и гостю.

– Она жила отдельно, как, впрочем, и полагается уважающей себя ведьме? – Освальд посмотрел на хозяина.

– Она жила в башне, на самом верху. – Эксеншиерна потрепал кошку за мощный загривок. Кошка щелкнула клыками и довольно мурлыкнула. По мнению Освальда, далеко не каждая пастушья овчарка могла так громко рыкнуть. – Башня примыкает… примыкала к основному зданию. Это ведь бывшая крепость, охотник, мой фамильный замок, дом моих предков… Он же и родовая крепость. В башню вела галерея, еще две недели назад. Накануне той ночи была целой, без шатающихся опорных столбов или гнилых балок. Королевский инженер осматривал ее полгода назад, кое-что подкрепили, где тот сказал. И разом вдруг рухнула целая половина галереи, просто обвалилась той ночью.

– Интересно… – протянул охотник. – Вы видели это?

– Нет, меня не было. Необходимость в моем присутствии оказалась важнее болезни, поехал в столицу. Здесь был Юргест, но он спал. Грохот, пыль – вот и все, что видели ночные дежурные. Все разом божатся, что галерея развалилась в один миг. Им оставалось только достучаться до травницы, однако та не открывала. Выломали дверь, поднялись, а той и след простыл.

– Кровь, следы драки или убийства?

– Немного крови было, только в самой галерее, на этой стороне. Еле заметила девка-поломойка, когда очищала паркет от пыли. У меня там положен паркет… был положен, вернее. Дорогой, наборный, с рисунком из палисандра и дуба.

– Интересно… – еще раз протянул охотник. – Хочется посмотреть

– Ишь ты, хочется ему… – Эксеншиерна встал, заметив возвращающегося слугу. – А вот и плащи с фонарем. Пойдемте, мастер Освальд, раз это так необходимо. Юргест, будь добр, поднимись в свои покои, я зайду к тебе перед сном.

– Но, отец… – Тот порывисто встал, покрывшись пятнами.

– Мне повторить, юноша? – Хозяин замка не поднял голос. Наверное, подумалось Освальду, поднимал он его очень редко. Да и то во время боя, чтобы докричаться до подчиненных, не чаще. Хватало и того, что слышалось при спокойном тоне. Голос отдавал хорошей боевой сталью, не придворной, украшенной насечками и усыпанной камнями, нет. Той самой убийственной сталью, которая украшается лишь узором переплетенных полос металла при ковке да замысловатым плетением гарды, или гравировкой девиза владельца по клинку или эфесу. Сын, или все-таки воспитанник, покорно опустил голову, метнув в сторону охотника злобный взгляд. Причин такой нелюбви юнца к нему Освальд так и не понял.

Снаружи вовсю разгулялась осенняя непогода. Ветер старался сбить с ног, пробирался через одежду, заставляя зябко ежиться. Оступившись с мокрого камня дорожки, ведущей к темной громадине впереди, лакей запрыгал на одной ноге. Быстро счистил с подошвы добротных башмаков липкую грязь и пошел дальше, опасливо покосившись на невозмутимо ждущего хозяина. Освальд только покачал головой, плотнее запахнув полы плаща из рыбьей кожи. Двинулся за качающимся фонарем и бешено мечущимся кругом света от него.

Башня приближалась, становясь не такой уж и высокой, как показалось сперва в темноте. Сложенное из светлых больших камней, плотно подогнанных друг к другу, сооружение стояло внутри большой стены, явно относясь к старому замку. Его следы, практически стертые временем, проглядывали, стоило внимательнее присмотреться. К примеру, площадка, через которую они сейчас прошли, явно была обеденной залой, и полы в ней были каменными, вытертыми сотнями, если не тысячами, подошв. Рядом с темной башней светлели пятна строительных лесов. Галерею уже ремонтировали, не откладывая дела в долгий ящик. Судя по разнице светлых и темных полос, сразу же и штукатурили, приводя в должный вид и состояние.

– Вот здесь она и жила… – Эксеншиерна остановился, дожидаясь слугу, открывавшего замок с большой дужкой, соединяющей обмотанную вокруг дверной ручки и щеколды цепь. Замок скрипел, но не хотел впускать никого внутрь. – Это старая башня, последняя оставшаяся от замка моего прапрадеда. А почему наверху нет света?

Освальд посмотрел наверх. В темных проемах небольших окон не было заметно бликов на стеклах или напрямую падающих в темноту отсветов. Согласно кивнул, посмотрел на слугу и спросил:

– Зачем такой серьезный замок на двери?

– Да черт с ним, с замком. – Эксеншиерна посмотрел в спину лакея. – Почему не зажег свет?!

Спина лакея, закрытая не менее добротной, чем его башмаки, накидкой, дрогнула. Стало ясно, что охотник был прав сразу в нескольких предположениях. Во-первых, в том, что Эксеншиерна был действительно богатым человеком, раз его слуги одевались и носили такие недешевые вещи. Во-вторых, что было что-то еще, кроме непонятного побега и чего в замке явно боялись. И это «что-то» наверняка оказалось связано с пропавшей то ли травницей, то ли все-таки ведьмой. И третье предположение, сразу бывшее ясным и простым, слуга трусил. А еще он подслушивал, старался не хрустеть замком особенно сильно. И возможно, подслушивал из-за какого-то личного интереса. И наверх точно не поднимался, если ключ до сих пор не хотел проворачиваться.

Наконец замок душераздирающе заскрежетал и обвис на дужке, не желая выходить из петли.

– Герре Гайер, я забыл… Плащи захватил, а про свечи совсем забыл… – голос слуги дрожал. – Простите…

– Открывай дверь, недотепа! – рявкнул хозяин. – Ну!!!

Слуга дернул замок, чуть не выдрав с мясом гвозди щеколды, на которых та держалась. Ругнулся, положил его в карман и медленно взялся за ручку. Герре Эксеншиерна прикрикнул на него и между делом убрал руку под плащ. Освальд мысленно хмыкнул и похвалил самого себя, умницу и молодца, решившего не снимать с пояса дагу. Мало ли, вдруг и пригодится.

Пожалел о том, что так и не заехал в Ниросту, к Броккенгаузу и его компаньону, дварагу Эпрону. Два этих умельца давно обещали сделать для него что-то вроде уменьшенной копии арбалета. И такой же самозарядной, которая наверняка бы пригодилась сейчас. Что, интересно, находится под плащом хозяина? Тот явно не чурался прогресса, на одной из паноплий Освальд заметил аркебузьер. Так что громоздкий и ненадежный пистолет точно мог оказаться у Гайера за поясом. Слуга, наконец, потянул за массивную ручку дверь, сколоченную из толстенных, окованных полосами железа досок, на себя. Открылась она легко, ничуть не скрипя на недавно замененных и хорошо смазанных петлях.

Мягкий желтый свет фонаря осветил темный проем, ступени лестницы, винтом уходящей наверх, лавку, уже покрытую пылью.

– Чего встал? – Эксеншиерна выругался, глядя на медлящего слугу. – Дай сюда фонарь, трус, встань сзади. Будешь наказан!

– Да, герре Гайер. – Голос лакея дрожал и казался радостным. Что же здесь такого происходило? Освальд шагнул вперед, помешав хозяину забрать фонарь. Сам взялся за толстое кольцо, не обратив никакого внимания на благодарный взгляд слуги. Шагнул вперед, вытянул дагу, надежной тяжестью потянувшей вниз левую руку. Охотник мог одинаково хорошо работать обеими руками, учителя в свое время попались хорошие. Эксеншиерна нахмурился, но времени на возмущения Освальд ему не дал, начав подниматься по лестнице. Остановился, оглянулся, подозвал слугу:

– Знаешь, где мои вещи? Хорошо, слушай внимательно. Принеси ту сумку, у которой латунные застежки, понял? Не ту, у которой медные замки, обязательно с латунными. Давай живее. И свечи не забудь на этот раз.

Проследил взглядом торопливо удаляющуюся спину. Темное пятно бежало по дорожке, оскальзываясь и двигаясь в сторону двери, из которой они только что вышли. Двигался слуга на удивление быстро, ни разу не исполнив те забавные пируэты, наблюдавшиеся во время ходьбы к башне. Освальду становилось все интереснее и интереснее. Он повернулся к Эксеншиерне, молча ждущему от него объяснений.

– В сумке есть кое-что нужное. Да и зачем он нам здесь, герре Гайер? Шумит, трусит, один вред. Конечно, мы могли осмотреть комнату и днем, но ночью все-таки есть шанс увидеть и найти то, что при солнечном свете даже и не заметим. А чего может так бояться ваш слуга?

– Дикие необразованные люди они у меня, что с такого взять? – хозяин замка пожал плечами. – Суеверия и прочее. Мэрай считали сильной колдуньей.

– Мэрай? – Имя легло на язык мягко, перекатилось неожиданной остротой своей третьей буквы и снова замерло на окончании.

– Да, так ее зовут. Или звали… кто его знает. Хочется надеяться, что она все-таки не цацкалась с врагом рода человеческого и что сбежала из какой-то своей бабской дурной прихоти.

– Вы держали ее здесь насильно? – Охотник приподнял бровь, вопросительно посмотрев на хозяина.

– Ее не удержишь, Освальд. Поверь мне на слово, сделай я такую глупость, все равно не вышло бы ничего хорошего. – Разозлившись, Эксеншиерна вновь перешел на простое обращение, как было и тогда, на берегу. Кавалер Золотого льва явно нервничал, а причины этого так и остались неясными. – Если Мэрай решила быть здесь и у меня, то я ее не неволил. Она могла уйти в любой момент и не встретила бы никаких препятствий.

Охотник не ответил. Говорит барон, что не держал, так посмотрим, время все покажет. Шагнул вперед, подняв и отведя в сторону руку с фонарем.

Ступени, сделанные из крашеных досок, чуть поскрипывали. В башне ощущались пыль и самый чуток плесень с землей. И еще откуда-то пахло странным букетом травяных и цветочных ароматов, а острыми нотами чего-то аптечного напоминало лавку тех самых компаньонов из Нироста. Только они любили побаловаться химическими опытами, к примеру, сочиняя состав чего-то чересчур горючего и взрывающегося. Но что такой запах мог делать в башне, чьей жиличкой была сельская знахарка? Ступени чуть поскрипывали под их ногами, изредка выстреливая легкие облачка пыли. Паутины было не так уж и много, лишь пару раз пришлось убирать с лица липкие нити, невесомые и тонкие. Времени с пропажи травницы действительно прошло совсем ничего.

Площадка перед дверью, распахнутой настежь, оказалась небольшой, еле-еле двоим развернуться. Слева она переходила в ту самую галерею, сейчас закрытую снаружи лесами. Освальд посветил фонарем, уткнулся в ощерившиеся разломами и трещинами доски уже через пару-тройку шагов. Идти туда не решился, да и незачем. Галерея обвалилась чуть ли не перед самым входом в жилой этаж под крышей. Сама башня роли в замке уже никакой не играла, да и ранее явно была лишь дозорной, пусть и с просторным помещением на самом верху. Освальд присел, провел пальцами по шершавым, полным заноз толстым пластинам пола. Тем самым, что остались от хваленого паркета из палисандра и чего-то там еще. Посветил фонарем, стараясь отыскать хоть что-то, что сможет помочь, но так ничего и не разглядел. Снизу раздались торопливые шаги и пыхтение. Лакей вернулся быстрее, чем предположил Освальд. Страх страхом, но строгий хозяин вот он, здесь.

– Увидел что-нибудь? – голос Гайера дрогнул. Интересно, чего он ожидал от него, охотника? Что, оказавшись в башне, Освальд ткнет пальцем в любую из сторон света и скажет, где находится Мэрай? Ну-ну, а то как же.

– Нет. Пойдемте в ее комнату, мне надо посмотреть, что там творится. Если есть что смотреть. Эй, как тебя там… Как?!! Кутас? Эм-м, м-да уж. Ну и имечко! Давай сумку сюда… Кутас.

Дверь в комнату была солидной, никак не тоньше нижней, ведущей в башню. Освальд поднес фонарь к дверным петлям, присмотрелся и похвалил самого себя. Молча, не показывая и виду. Петли, так же как дверь, были новыми, недавно установленными. А еще дверь открывалась не внутрь, а наружу. Потянул ее за ручку, отворяя, и заметил еще и угол для засова, толстый, из железа. Про себя отметил это и вошел.

Комната и верно оказалась просторной, хотя тяжело было ожидать такой роскоши от башни, выстроенной более ста лет назад. И в ней никого не обнаружилось, совершенно никого. Кого бы там ни опасался слуга, сейчас трясущийся в дверном проеме, никого в ней не было и в помине. Освальд зашел, двинулся к окну, у которого заметил стол, накрытый темной тканью. Поставил фонарь и махнул рукой слуге, бочком протиснувшемуся мимо стоявшего у самого входа Эксеншиерны. Пока Кутас стучал тяжелыми шандалами и огнивом, стараясь быстрее зажечь свечи, сел на стул с высокой резной спинкой и оглянулся.

Ничего необычного в глаза не бросалось. В том смысле, что не было на полу таинственных идеограмм или прочих непонятных, написанных кровью или мелом рисунков с надписями. Не виднелись на гладких досках темные кровавые потеки или следы от свечного воска, как после ритуала Вызова. Аккуратная небольшая комната напоминала один из тех редких кабинетов ученых, что порою попадались Освальду на жизненном пути. Ну да, так и есть.

Вон там, на длинной, идущей вдоль всей стены низкой полке, стоит тигель, как две капли воды схожий со многими встреченными ранее в лабораториях алхимиков и аптекарей. Большие фарфоровые банки с плотно притертыми крышками для веществ, используемых в опытах. Соли, щелочи, металлы, взвешиваемые до малейших частиц драхмы на тех вон весах. Пятна от последствий самих экспериментов, выделяющиеся на поверхности подоконника, видны даже отсюда несмотря на темноту. Все верно, неизвестная пока девушка, а может, и женщина Мэрай, лучше смешивать несмешиваемое рядом с окном, пусть даже и вытяжка в комнате имеется.

Прямо над тиглем пристроена жадно раскрытая жестяная воронка, уходящая трубой в крышу. То-то, подъезжая к замку, он не заметил ни одной птицы на крыше именно этой башни. Да и прочнейшую красноватую черепицу из обожженной глины, положенную умельцем мастером на века, наверняка уже начало разъедать. Тяжело оставаться целой рядом с изысканиями настойчивых натур, желающих познать неизведанное и сотворить чудо прямо в колбе. Что еще необычного и одновременно знакомого тут есть?

Густой запах лекарственных трав, тяжелый и приторный, шел со стороны плетенного из лозы рундука, стоявшего в углу. Все верно, сбор и просушка всего необходимого и растущего прямо здесь, на побережье и в горах, давно закончены. Там же, над рундуком, стоял небольшой открытый шкафчик с высокими полками. На них, отблескивая от все более увеличивающихся язычков зажигаемых свечей, выстроились стеклянные бутыли с бутылочками поменьше. Насколько охотник был знаком с фармациусами, сейчас в них, плавая в ядреном спирте, настаивались лечебные корешки и прочая спасительная дрянь. Мэрай и впрямь была травницей, да еще и талантливой. И аккуратной, это Освальд тоже заметил сразу. Частенько доводилось ему общаться со всякими медиками и знахарями, у которых все было завалено черт-те чем. Не говоря про грязь и пыль на полу. Как выходило такое у тех, кто просто должен соблюдать чистоту из-за собственного ремесла, он не понимал, но ведь выходило же. В жилище то ли лекарки, то ли ведьмы Мэрай все было по-другому. Только от этого ему легче не становилось. Если женщина настолько аккуратна, то шансы найти волосы или ногти становились мизерными. Как ее искать без помощи компаса ведьм, он не знал.

Кутас наконец-таки справился со всеми тремя принесенными шандалами, и стало достаточно светло. Освальд встал, прошелся от стены к стене, присматриваясь и думая: откуда начинать поиски? В комнате, неравномерном пятиугольнике, кроме полок и стола с двумя стульями, была только кровать, явно из старых хозяйских, и сундук. Вот он-то впечатлял размерами, массивный и высокий, занимающий половину дальней стены.

– Платье где она его хранила? – охотник повернулся к лакею. – В нем?

– Ну, так-то оно да… – слуга почесал в затылке. – Только, герре, я же точно не знаю. И никто не знает, никто же здесь у нее и не был. Прибиралась сама, воду разве что поднимали, дрова…

– Она всегда в одном и том же ходила?

– Чего?

Освальд вздохнул и откинул крышку сундука. Присвистнул, глядя на абсолютно голые доски, обклеенные изнутри вытертой материей в синюю и красную полоски. Не то северная, горская шерсть, не то еще из того, что подешевле. Добротный такой крестьянский сундук, сделанный на века, с металлическими углами и небольшими поперечинами по дну, чтобы ставить удобнее. И совершенно, абсолютно до невозможности, чистый и вылизанный.

Дела… Охотник покачал головой, поразившись увиденному в комнатке башни. Понял, что никуда не деться от ползания на коленках, и решил начать как можно быстрее. Без чего-то из имущества девушки, того, что хотя бы пахло ею, поиски начинать не стоило. Результата можно достигнуть, конечно, даже просто расспрашивая слуг и местных жителей, но это долго и слишком жестоко. Вряд ли Эксеншиерна одобрил бы подобные методы. Так что придется искать и находить хотя бы что-то, что вложится в металлическое переплетение яйца «искателя». Стоп… А это что такое?!!

Не веря глазам, осторожно, как будто замеченное «что-то» смогло сбежать, охотник наклонился к кровати. Опустил фонарь, тихо звякнувший, коснувшись досок пола. Освальд улыбнулся, невольно обрадовавшись решению всех проблем. Загадок меньше не стало, но кое-что прояснилось. Мэрай, то ли травница, то ли ведьма, убегала в спешке. Иначе не бросила бы так резной костяной гребень с затейливо украшенной спинкой. Протянул к нему руку, взял в пальцы, бережно и аккуратно поднес к глазам. Есть… Длинные темные волосы, запутавшиеся вокруг частых зубцов, то, что надо. Охотник повернулся к Эксеншиерне, молча смотревшему на него, и спросил, уже зная ответ:

– Брюнетка?

Гайер кивнул. Освальд улыбнулся еще шире, прикоснулся гребнем к кончику носа. Втянул в себя запах, едва сохранившийся, но достаточный для него, вдохнул глубже. Пряный, острый и сладкий одновременно, запах той, что теперь никуда не денется. Прикрыл глаза, пытаясь представить, увидеть хотя бы какой-то образ…

Высокая? Да, скорее всего, крючки для одежды висят высоко. Волосы не красит, нет, цвет свой. Запах… сложная смесь дорогих духов и простых народных средств, применяемых любой умной женщиной вместо непонятных составов из аптек, чуть менее дорогих, чем лавки парфюмеров. Ухоженная, раз уж позволяет себе бывать у вторых. И нить, ярко-красная, почти алая нить на одном из зубчиков. Длинная, прочная, не расходящаяся на тонкие паутинки волокон. Бархат? Шелк? Атлас? Да, такой тяжеловато спрятаться в глуши, следовательно, и поиск упрощается, хотя… Травниками не становятся в городах, а значит, все не так просто.

Освальд встал с колена, отряхнул штанину. Повернулся к хозяину замка, так и молчавшему:

– Я нашел все, что необходимо. Завтра утром выезжаю.

Эксеншиерна кивнул и направился в сторону лестницы.

3

Дорога, ведущая на север, оказалась надежной и проторенной. Здесь, у берегов холодного серого моря, не было расквашенной после дождей грязи под копытами. Ветер высушивал здешнюю землю чуть ли не сразу после прошедшего шторма с ливнем. Подковы Серого выбивали искры из самой природой выложенной камнями полосы тракта, ведущего в нужную Освальду сторону. Искры из-под копыт летели уже почти неделю.

Еще в замке, той же ночью, оказавшись в выделенной ему комнате в большом крыле замка, достал из сумки все необходимое. Хотя необходимого инвентаря было маловато. Полая сфера «искателя», размером с большое куриное яйцо, срезанная поверху. Тонкостенная, отлитая из серебра, с крышкой, сплетенной из кусочков филиграни. И не совсем обычная стеклянная фляжка, со старой и потертой по бокам кожаной оплеткой. Внутри плескалась синеватая прозрачная жидкость. Реагент, созданный по рецепту талантливого и уже погибшего студента одного из факультетов Абраксаса. Освальд не знал его, сожженного лет пятнадцать назад Огненной палатой на далеком юге. Но благодарил парня всякий раз, используя синий раствор, чьи запасы неумолимо приближались к концу.

Короткий плеск жидкости из фляжки, текущей в небольшое углубление серебряного яйца. Последний штрих, тонкая стальная иголка с утолщением-стрелкой и темно-красной бусиной на противоположном кончике. Волосы, пропитав их остро и тонко пахнущей смолкой, охотник скрутил в одну плотную нить. Сделав петельку, накинул ее на острый кончик иглы, протянул нить по всей ее длине, накручивая спиралью. Самое важное проделал с крохотной бусиной, обмотав ее крест-накрест, и еле-еле сумел затянуть едва виднеющийся кончик волос. И только потом, аккуратно опустив в компас, прикрыл металлическим и невесомым кружевом крышки. Осталось ждать, внимательно наблюдая.

Игла дрогнула, поплыла в одну сторону, в другую, но метаться не стала. Замерла, четко и однозначно указывая на север. Бусина заметно посветлела, оживая алым пятном изнутри. Странно и не так ожидаемо, как будто больше бежать ей и некуда, однако же… Теперь, зная направление, охотник проделал последнее из тонких занятий, связанных с поиском. Достал из сумки плотный деревянный футляр с выемкой, поместил туда яйцо «искателя», прикрутив винтами по бокам. Вворачивать каждый из четырех держателей следовало строго по очереди, последовательно доходя до необходимого натяжения. Перетянешь – неверное направление, расслабишь – неверное направление, тонкая механика, ничего не скажешь. Но пальцы все делали машинально, опытные и привычные. Раз, два, подтянуть, перейти, зафиксировать, так… Готово? Готово, все сделано как нужно. Яйцо, упершись в толстый шпенек снизу и удерживаемое по бокам, повисло над бархатом футляра. Игла покачалась, не сместившись, указывая на твердый «норд». Вот и все, приготовления закончены. Можно отправляться в путь.

Эксеншиерна проводил охотника до ворот, дальше не отправился. Во взгляде опытного и бесстрашного вояки густо плавала надежда. Он ждал его назад, ждал не одного.

– Удачи тебе, охотник. – Гайер посмотрел снизу, настоятельно и практически моля.

– Удача нужна ленивым, герре Эксеншиерна… – Освальд посмотрел на дорогу. – Только ленивым.

Легко толкнул Серого ногой в бок, отправляя в путь. Конь пошел вперед охотно, как будто застоялся и хотел нагнать потраченное впустую время. Охотник не оглядывался, не с чего. Впереди лежал путь, про который ему пока не было ничего известно. Сколько лиг и дней пройдет по нему, доберется ли до конца… Покажет лишь время.

С того момента прошло уже пять дней и шесть ночей, а результата Освальд пока так и не достиг. Это ему совсем не нравилось.

Мерно двигался отдохнувший за ночь Серый, мощно неся седока, его вещи и собственный вес. Конь уставал не меньше Освальда, им пришлось проскакать за прошедшие дни немалое расстояние. Заночевать на постоялом дворе удалось всего один раз, и еще ночь прошла на ферме, посреди густых зеленых лугов. Хотя Освальд предпочел бы ей отдых в гостинице. Слишком колючей оказалась солома, блохи и клопы кусались нещадно, а пыль на сеновале забивалась повсюду. Но что поделать, раз такая доля?

Дорога, снова дорога. Сколько ему довелось проехать вот так, покачиваясь в седле, изредка подремывая, оставаясь при этом настороже? Последние лет пять Освальд постоянно куда-то ехал. Перекати-поле, колоброд, гонимый ветром пучок сухой травы, как еще? Но он и не думал жаловаться, это же его жизнь. Пусть когда-то выбранная не им. Но ему, что врать себе, она нравилась.

Серый мерно и привычно шел легкой рысью вперед, охотник думал, не теряя внимательности. Про эти места он узнал все, что можно, даже немного того, что и нельзя. Чего-то хорошего здесь в последнее время происходило мало. Слухи слухами, но кое-что Освальд слышал и раньше. И это «кое-что» ему не нравилось. Особенно постоянные и неизменные слухи про варгеров. То ли племена, то ли кланы озверевших безумцев, наводящих страх на поселенцев, добиравшихся даже до побережья и больших городов. Нельзя сказать, что верилось в подобное с трудом. Вовсе нет, как раз наоборот.

Мэрай сбежала на север, который заселялся слишком долго и иногда почти без результата. Причина у «почти» оказывалась банальной и страшной. Холод и заваленные снегом зимние горные перевалы, не пропускавшие в случае чего переселенцев назад. Неурожай, голод и болезни, чаще всего незнакомые. Зверье, которому на севере человек был совершенно не указ. Да и медведи с волками, как ни странно, здесь совсем не чета тем оставленным переселенцами на родине. Не просто другого цвета, бывшего чаще всего белого или серого с темными подпалинами. Зверье тут оказалось крупнее, злее и хитрее. И еще – племена местных жителей, дикие и неуправляемые. Варгеры… черно-белый ужас севера.

О них Освальд только слышал, сталкиваться, хотя бы с одним варгером, не приходилось. Но того, что узнал, ему хватило, чтобы понять: если Мэрай оказалась там, где их набеги происходили постоянно, то проблема у него серьезная. Вряд ли удастся легко пройти через края, в которых лютуют люди-волки, не признающие мира и переговоров.

К вечеру Серый и его всадник добрались до довольно большого поселка. Охотник остановился на холме, всматриваясь. Высокий частокол, сторожевые башни по углам, все привычно и знакомо, как бывает всегда на таких задворках цивилизации. Наблюдатели на вышках и воротах одновременно взяли его на прицел, следя за каждым движением наконечниками стрел. А вот это странно, все-таки он всего лишь один, да и день вокруг, видно, что никого больше нет. На воротах, приоткрытых ровно на ту ширину, чтобы коню проехать, двое хмурых бородачей несколько минут допытывались: кто да откуда? Пропустили без взятки, зато заставили показать все, что было в седельных сумках. Но не профессионалы, это точно. Кроме арбалета, шпаги и даги, да топорика у седла, больше ничего и не увидели. Освальд про себя усмехнулся, с каменным лицом заезжая в ворота.

Проезжая по не больно-то широкой главной улочке, насчитал двадцать-тридцать домов, именно домов. Огородов здесь не водилось, тепла не хватало напрочь. Хотя Освальд знал о том, что еще дальше к северному побережью, на островах, жители выращивали все, что хотели. Было бы желание, а остальное приложится. Здесь предпочитали кормиться с проезжающих путников и, если судить по большим низким сараям, собранным тяп-ляп, за счет скота. Скорее всего, разводя овец, дающих и мясо и шерсть. Луга вокруг позволяли, зеленея даже в наступающей темноте и несмотря на осень. Освальд незаметно для пары местных зевак откинул крышку футляра с компасом, хмыкнул. Бусина на конце иглы разгорелась не на шутку, алым светляком в вечернем сумраке. Неужели вот так и сразу? Охотник остановился у широкого приземистого строения, в котором легко угадывалась придорожная гостиница с трактиром. Или трактир с гостиницей? Привязал Серого у коновязи, снял с конской спины переметные сумы и пошел к крыльцу.

Скрипнула дверь, тяжелая и крепкая, сшитая из толстых дубовых досок. Ставни на окнах, как мимоходом отметил Освальд, тоже сделаны не для украшения. Ничего удивительного в этом, памятуя о тех же варгерах, не нашлось. Обороняться в гостинице, при достаточном количестве людей и стрел, можно было запросто. Тем более что поджечь ее, построенную из песчаника и мореного дуба, с бухты-барахты точно не выйдет. Пригибаться, входя, не пришлось. Проем по высоте соответствовал толщине и ширине двери, до притолоки голова Освальда не доставала весьма солидно.

Внутри обнаружилась большая светлая зала, заставившая охотника удивиться. Обычно в таких небогатых местах, а это ощущалось сразу, на свечах или масле для светильников старались экономить. Здесь же, тонкими язычками гари коптя потолок, на цепях висели под ним два колеса, каждое густо заставленное по ободу свечами. Он двинулся прямо к широкой и длинной стойке, за которой стоял хмурый и седой детина. В зале сидели с полтора десятка человек, замолчавших при появлении охотника. Хватило одного взгляда, чтобы понять, кто они и почему в поселке нет огородов. Трапперы, медвежатники, охотники на хищников… И необязательно только четвероногих. Об этом Освальд не подумал, возможно, что и зря. С такими людьми сталкиваться ему приходилось постоянно, и нельзя сказать, что это его радовало. То ли в нем самом что-то не нравилось большинству умельцев обращаться с оружием, то ли существовала какая другая причина, о которой он и не подозревал. Впрочем, Освальду чаще всего было на это совершенно наплевать.

Провожаемый поворачивающимися бородатыми лицами, он спокойно дошел до хозяина, аккуратно положил на пол сумки. Снял с плеча ремень чехла арбалета, прислонил его к стойке. Оружия, даже видимого, с избытком хватило бы на всех присутствующих в зале гостиницы. За стойкой седой усач, с украшенным шрамами лицом молча приподнял вверх бровь. Освальд опять удивился: нечасто доводилось попадать в те места, где сдается ночлег, а хозяева гостиницы не рады возможному постояльцу.

– Мне бы комнату, переночевать.

– Монета… – Хозяин кивнул головой. На не заданный вопрос чуть ухмыльнулся. – Серебряная, вполталера.

– Не слишком дорого? – Освальд ухмыльнулся в ответ.

– В самый раз. Ужин и завтрак, баня… – усач ухмыльнулся чуть больше. – Ну и овес коню.

– Хорошо. – Серебряный кружок лег на стойку. – Нальешь выпить?

– Выпивка отдельно, в проживание не включена. – Трактирщик и владелец гостиницы в одном лице посмотрел на охотника, не увидел возражений и продолжил: – Сидр наш собственный, этого года урожай, светлый и темный эль с Оловянных островов, пиво с Доккенгарма и местное, водка, анисовая и можжевеловая… Есть вино, смородиновое. Тоже местное, мое. Но хорошее.

– Вино подойдет. – Освальд покрутил головой, высматривая свободный стол. Показал на один в углу, у двух еще не закрытых ставнями окон. – Я пойду туда. Принесут вино?

– Принесут. – Трактирщик чуть прищурился, глядя на него, и снова кивнул.

Охотник сел на крепкий, с низкой спинкой, массивный стул. Вещи убрал под стол, откинулся на стену. Ноги гудели, ничего не скажешь, чуть ныли спина и отбитый об седло зад. Хотелось добраться до обещанной бани и лечь спать… Но надо посидеть и послушать местных, разговоры, сплетни. Понятное дело, что какое-то время будут молчать либо разговаривать вполголоса. Незнакомый приезжий, мало ли? Ничего, разойдутся, привыкнут, это Освальд знал точно.

Профессию его с первого глаза не угадать, а наемников, шастающих по неспокойному свету в поисках заработка, сейчас навалом. То одна, то другая мелкая война, мало ли. Арбалет? Ну и что такого в арбалете? Хитрое магазинное устройство, гордость Эпрона, в чехле вовсе незаметно. Дешевым кнехтом оборванцем, только и умевшим что работать еще дедовским топором, охотник не выглядел. Так… спокойный и профессиональный пес войны, каких сейчас хоть пруд пруди. Да и выпивка опять же свое дело сделает. Глядишь, скоро местные трапперы разойдутся и вновь начнут молоть языками. А в горячую воду и чистую постель можно и чуток позже. Переживет, не в первый и уж точно не в последний раз.

Служанка, женщина лет тридцати пяти, поставила на стол глиняную бутылку, кружку. Терпко запахло действительно домашним и хорошим ягодным вином, забулькавшим в кружке. Чуть позже появился ужин, рассыпчатая гречневая каша из привозной крупы, с тонкими, в палец толщиной, колбасками, поджаренными на сале. Охотник благодарно кивнул, опуская в карман фартука небольшую монетку в благодарность за ее расторопность. Женщина неожиданно дернулась, когда его рука задела низ живота, прикусила губу. Охотник сделал вид, что не обратил внимания, тихо втягивая воздух и принюхиваясь. Так-так, вот уже куда как интересно… Аромат девятисила, крови и чего-то неизвестного, острого и резкого, отдающего неуловимым запахом специй и жасмина. Тот самый запах, так недавно ощущаемый им под крышей ремонтируемой башни. Очень интересно.

Три сухощавых траппера, сидевших за ближайшим к нему столом, пересели чуть подальше. Пусть их пересаживаются, что поделать. Освальд с удовольствием бы ухмыльнулся над подобной мерой предосторожности, но это сейчас явно лишнее. А вот достать из кошеля на поясе маленький серебристый шарик с мягким конусом на конце – вовсе нет. Охотник поднял руку, чтобы почесать волосы, незаметно воткнул слухача и снова откинулся назад спиной. Хорошая штука, помогает во многих делах и снимает некоторые проблемы. А вот теперь можно и послушать.

– Загнали на неделе троих, отделали… Где? У Черных камней.

– Не у Белой скалы?

– Не слушаешь, что ли?

– …а я ее, значит, за шею-то взял и говорю: заорешь, так сверну, как куренку, поняла? А раз поняла, так раздвигай ляжки…

– Не, не та охота пошла, не та. Белорожие все зверье распугали, белку и ту не возьмешь за просто так…

– Сама сопит, вырываться поначалу вздумала, а потом-то, слышь, в раж вошла.

– …сняли, честно тебе говорю, пять голов, отнесли старосте тамошнему, так он вздумал не платить, а, каково?!

– Так я и говорю, что зверя тут нет!

– А чего это Шельма боком ходит? Эй, красотка, а ну иди сюда, дай потискать, месяц в лесу сидел. Чево?!!

– А сама так и охает, стервь, так и подмахивает, ага…

– …ах ты зараза!!! Ребенка ждешь, к лекарке ходила?!!

– Не платит, грит, что он сейчас с беломордыми не воюет, дескать опасно, а?! С варгерами, выродками, не воюет!!!

– Лекарка, да в поселке?!! Куда ушла, когда?

– …а муженек ейный встал в дверях, рожа красная, сопит. А чево он против траппера-то смогет, хех… Накостылял бабе своей за охи-вздохи, потом. Как я уходил, тогда и костылял. Той рукой, что не сломал ему, ага.

– Да иди отсюда, баба глупая. А мне бы сходить к травнице, а то чиряк вскочил, эхма.

Освальд отхлебнул из стакана, дивясь собственному счастью. Мало ли, конечно, какая знахарка оказалась в поселке, но… Что-то внутри подсказывало, что та самая. Не зря «искатель» так уверенно дернулся в полдень, поведя его в эту сторону. Вот оно, чутье, не подвело ни капли, вывело куда надо. Охотник покатал на языке глоток сладкого, чуть вяжущего язык и небо вина. Покрутил оловянную кружку, совсем не из дешевых, привезенную из-за моря. Маленькие и выпуклые круглые медальончики по бокам, вычурные и сложные, рассказывали про кого-то из тамошних островных подвижников Мученика. То ли про Кухлина, то ли про Махпелу, у них там черт ногу в святых сломит. Мысли вернулись к прислужнице, которую, оказывается, звали Шельмой. Не имя, но и то хлеб. Стоило поговорить с ней попозже, когда все разойдутся и успокоятся. Лишь бы не спугнуть.

Охотник встал, стараясь покачнуться и прикинуться пьяненьким. Не пьяным, ни в коем случае. Так, с устатку вино, мол, легло, вот ноги и заплетаются. Поискал глазами рыженькую прислужницу, помотал пальцами в сторону лестницы. Вроде как попросил проводить в комнату, отведенную на ночлег. Черт с ней, с баней, утром помыться можно будет. Трапперы на его уход уже не реагировали, привыкли все ж таки, да ничем и не выделился Освальд. Шельма ждала на ступеньках незаметной из его угла лестнички, ведущей на второй этаж.

Женщина подняла за ручку жестяной подсвечник, в котором мерно теплился свет от огарка толстой свечи. Прошла вперед, отперев ключом одну из невысоких дверей. Второй этаж был заметно ниже первого, голова чуть не чиркала по потолку с потемневшими от времени белеными панелями. Освальд зашел следом, не забыв пьяно покачнуться. Комната как комната. Стул, стол, низкая, неширокая и надежная кровать, уже застеленная чистым бельем. Он бросил вещи рядом с ней, сел, вытянул ногу и охнул, массируя бедро. Шельма не повела глазом, собираясь уходить и ожидая только возможных пожеланий. Понятно, значит, все-таки разговор стоило начинать ему:

– Слушай… – женщина посмотрела на него. – У меня тут рана, старая. Болит мочи нет, как зима близко становится. Нет у вас случайно в поселке лекаря, а?

– Лекаря? – Шельма пожала плечами. – Да есть один дед, живет на отшибе. Завтра покажу.

– Вот спасибо. – Освальд удовлетворенно кивнул. – Спасибо тебе, добрая женщина. На-ка вот за помощь.

Небольшая серебряная монетка скользнула в карман передника. Да, не получилось легко, ну и не страшно. Раз не выдала ту, к которой ходила, значит здесь его цель. Осталось дождаться времени, когда внизу прекратят шуметь, и пойти за женщиной. Наверняка отправится предупредить о том, что один из приезжих интересовался знахарем. Раз уж соврала, то причина есть. А окно в комнате имелось, круглое и большое, как раз вылезти одному не самому толстому охотнику. Лишь бы не упустить момент и не вспугнуть. Да, лишь бы не вспугнуть. Освальд подвинул стул к подоконнику, в надежной раме и с толстым чистым стеклом, потушил оставленную Шельмой свечу и начал смотреть вниз. Благо выходило окно удобно, обзор из него захватывал и задний двор, и дорогу перед гостиницей. Охотник давно привык к частому ожиданию, оно не раздражало, предоставляя возможность поразмыслить.

Освальд поправил шпагу на левом бедре, чуть подтянул ремешки, плотнее, чтобы совсем не болталась. Проверил, как выходит из ножен, остроту рубящей кромки и грани для колки. Свет от месяца, ярко светившего на очистившемся от туч небе, мягко отсвечивал на изгибах гарды, сделанной умельцем из затейливо переплетающейся вязи металла вокруг широкой чашки и крестовины. Усмехнулся, вспомнив то, как долго привыкал к ней после надежной, но не такой хорошей, бывшей у него в самом начале длинного пути.

Так же как всех других, Освальда многому научили в Школе, и владеть оружием – в первую очередь. Разным оружием, от длинных протазанов, пусть и редко встречавшихся, до двуручного меча всех имеющихся вариантов. От простейшего палаческого куска стали с незатейливым перекрестьем между лезвием и рукоятью до сложнейших эспадонов, цвайхандеров и блайдеров мастеров-забойщиков из полков ландскнехтов. Мастер Жак, седогривый, с аккуратными усами и бородкой, со шрамом над правым глазом и скверным характером, ругающийся и плюющийся от «успехов» учеников, как-то раз оставил его после двух с лишним часов мучений с топорами.

Будущий охотник поймал брошенный мастером толстый, проложенный изнутри ватой и рваной кольчужной сеткой, кожаный жилет-нагрудник. Непонимающе уставился на него и чуть не упустил момент, когда перед носом просвистело оружие, также отправленное Жаком в полет. Только тогда понял, что впереди ждет какое-то новое истязание. Жилет ему помог затянуть сам учитель. Проверив все крепления ремней, всучил перчатки с длинными толстыми крагами. После чего вытянул из ножен длинный и широкий клинок, отличающийся от железной конструкции в руках Освальда так же, как сам мастер, аккуратный, пластичный и опасный, отличался от мокрого, грязного и уставшего подростка. Хищно дернул подбородком, показывая место для начала поединка, и пружинисто оказался напротив, со свистом разрезав воздух приветственным жестом. Больше красоты и показной лихости в этих занятиях не было.

Танец ног, сложная пляска, в которой именно шаги играли главную роль, а вовсе не длина или сила рук, не размер и заточка клинка. Всего этого ученику Школы пришлось хлебнуть с лихвой, если не сказать больше. Почему мастер фехтования так полюбил в свое время это, не такое с виду страшное и опасное, оружие? Этого Освальд не знал. Учитель Жак одинаково легко и свободно обращался с любым образцом оружейной Школы, начиная с боевого цепа и заканчивая любым копьем.

Даже вооруженный простой железной палкой и выходя против троих, вооруженных круглыми щитами и мечами, учеников, неизменно оставлял их проигравшими, лежащими на песке арены и тихо сопящими и стонущими сквозь зубы. Освальду вкус мелкого речного песка был знаком куда как больше. В какой-то момент он совсем перестал считать количество своих падений, уколов, достающих даже через защиту, синяков и филейных частей, отбитых обидными ударами плоскостью оружия. Время шло, уроки становились все виртуознее. Учитель настойчиво и упорно делал из него бойца-универсала, но постоянно возвращался к такой любимой им тяжелой шпаге[4].

Оружие, которое сейчас так мягко облегал лунный свет, пришло к нему не очень давно. Родилась шпага в тех же местах, что и чудо-арбалет, то есть в мастерской оружейников и изобретателей Броккенгауза и Эпрона. Угрюмый и вечно ворчащий бородач дварф Эпрон, любитель пива и механизмов со сложным устройством, играючи выковал основу за то время, что Освальд валялся у них с пропоротым бедром, о котором он практически не наврал Шельме. Окончательную балансировку, лоск, заточку и саму гарду обеспечил веселый и тощий Броккенгауз, его компаньон, человек, никогда не расстающийся сразу с тремя парами дорогущих очков. И оружие ни разу его не подводило.

Внизу все гомонили, хотя заметно тише. Скорее всего, загулявшие трапперы скоро разойдутся по домам и по комнатам, снимаемым здесь же. Он открыл окно, проверив на скрип петель и наличие на карнизе возможных препятствий для спуска. Открылась тяжелая рама легко, не издав ни звука. Стена под ним казалась удобной на первый взгляд. Вдобавок внизу, под окном, лежали на просушке охапки сена, скорее всего, для ремонта крыши конюшни, темнеющей сбоку. Оставалось только дождаться и не просмотреть фигурку рыжей, затем спрыгнуть и пройти следом за ней. Сделать что надо, вернуться и вывести Серого из конюшни. Ему бы еще вторую лошадь, чтобы уйти из поселка, спокойно, без проблем и побыстрее. Мало ли как местные относятся к Мэрай, погони ему не очень хотелось.

Потянуло ночным холодком из открытого окна. Освальд глубоко втянул воздух, принюхиваясь к запахам, выделяя те, что могли заставить насторожиться. Все возможно в таком месте, мало ли? На обоняние ему жаловаться не приходилось, и оно не раз выручало, подсказывая появление противника раньше, чем тот появлялся на виду. Сейчас в воздухе, кроме обычных запахов деревни и самой гостиницы, ничего не было. Что-что, а запаха большого количества лошадей, людей с оружием, металла и выделанной кожи, смазки и гари в воздухе не ощущалось.

Окончательно все успокоилось и утихомирилось еще не скоро, но ждать Освальд умел. Уверенность в том, что рыженькая служанка пойдет к Мэрай, не ослабевала. Ожидание вознаградилось спустя небольшое время после ухода последних выпивох, пошатывающихся и горланящих песню про развеселую и разбитную девчушку в красном плаще, уделавшую нахального волка-людоеда, пытавшегося ею полакомиться. Троица, видневшаяся на улице еще долго, горланила и выводила незамысловатые соленые куплеты громко и с душой. Охотник усмехнулся, песня пришлась ему по нраву.

Дверь пристройки, выходящая на задний двор, хлопнула совсем тихо. Если бы он не ждал служанку так внимательно, наверняка проглядел бы появление. Но нет, вон она, закутавшись в теплую накидку, торопливо побежала в сторону удаляющейся троицы. Освальд хмыкнул и скользнул в окно, повис на руках, спрыгнул.

Красться за Шельмой оказалось просто. Женщина, пару раз оглянувшись и не заметив тень, скрывающуюся в темноте у домов, быстро пошла дальше. Охотник незаметно отлепился от стены, в которую втек живой каплей, поправил арбалет, не взведенный и висящий на плечевом ремне. Еще одно удобное изобретение неугомонного дуэта из Ниросты, за которое ему пришлось доплачивать. Вряд ли он понадобится, но лучше взять, чем оказаться без него.

Поселок был большим, как верно заметил охотник подъезжая, но покружить все же пришлось. Освальд всегда удивлялся тому, как за не очень уж и длинным частоколом можно нагородить такую паутину улиц, ходов, проулков и переходов. Шельма шла не напрямую, спокойно ныряя через незаметные промежутки между домами, иногда пропадая в черноте теней от овинов и пристроек. Но, даже не зная поселения, можно было понять, что идет она куда-то к околице. Возможно, к тому самому деду-знахарю, про которого рассказала ему. Освальд тихо крался следом, стараясь не отставать. Пока выходило очень хорошо. Когда впереди показался дом, стоящий наособицу, с одним едва светящимся оконцем, понял, что добрался. Притаился за двумя сросшимися и опавшими яблонями, украдкой открыл «искателя». Игла ярко алела, а ее кончик повернулся в сторону хлопнувшей двери. Ну, вот и нашел.

4

Она действительно оказалась высокой и черноволосой. Одетая в красное платье из привозной тонкой шерстяной ткани, сидела за столом, перебирая травы, нарезая ножом головки болиголова и корни аира. И запах, сладкий и пряный одновременно, шел от Мэрай густыми тяжелыми волнами, неожиданно волнуя охотника. Спокойная, с ровными прямыми линиями бровей над карими внимательными глазами, смотрящими на него без тени испуга. А еще он не видел ее левую руку, которую травница опустила под вышитую узором скатерть. Именно после этого движения арбалет оказался в правой руке охотника, уставившись острой граненой стрелой в стену напротив. Никакого желания заработать удар какого-то артефакта или просто колдовского пасса у Освальда не оказалось.

– Положи руку на стол. – Голос у него был совершенно спокойным. – Будь так добра.

Ладонь, белая, крепкая и крупная, с аккуратными ногтями, легла на ткань. Рядом лег нож, медленно опущенный второй рукой. Рыжая Шельма застыла статуей, разинув рот и глядя на охотника с нескрываемыми злостью и страхом.

– Я его не увидела… – жалобно пробормотала служанка.

– Странно было бы, если бы увидела. – Голос у травницы оказался под стать ей самой, грудной и бархатный. Высокая грудь, с туго натянувшейся тканью на ней, чуть дрогнула. Освальд понял, что надо быть внимательнее и что-то здесь не так. Ведьма или нет, но отвлечь внимание от самого важного, от полного контроля над ней, Мэрай явно умела. И немудрено. Женщина оказалась красивой, вовсе не такой, как предполагал охотник. Никакого кривого носа, жирных и засаленных патл с бородавками, «украшающих» ведьм из всех известных ему случаев, когда те оказывались настоящими.

– Странно было бы… – повторила она. – Ни разу не встречалась с теми, кто выходит из ворот Школы, но ты явно оттуда. Да?

– Возможно. – Освальд дернул щекой. Происходящее не нравилось ему все больше. Слишком спокойной и независимой для беглянки оказалась удравшая от Эксеншиерны женщина, смотрящая на профессионального умельца по нахождению и приволакиванию к клиенту нужного человека. – Наверное, стоит объясниться?

– Наверняка. – Бархатный голос обволакивал. – Раз уж ты здесь. Меня зовут Мэрай… Хотя ты это и так знаешь, как мне кажется. А тебя?

– Освальд, – свое имя он говорить не хотел, но получилось это само по себе. – Мне надо привезти тебя к…

– К Гайеру Эксеншиерне, знаю. – Женщина вздохнула, ткань на груди снова сильно натянулась. – Этого я не хочу.

– Почему? – Охотник внимательно посмотрел на нее.

– Там слишком много зла. – Она подперла щеку рукой. – Чересчур много. И я совсем не уверена, что мы с тобой сможем доехать. Он будет нас ждать.

Освальд чуть было не сплюнул на чистый пол от досады. Все-таки что-то у нее не так с головой, как, впрочем, и у всех особ подобного рода, встречавшихся ему раньше. Хотел ответить, но не успел. За окном хрустнуло, предательски хрустнуло под ногой незаметно подкравшегося человека. Стекло вылетело чуть позже, выбитое вместе с рамой одним сильным ударом. Свистнуло в воздухе, и рыжая Шельма осела набок, схватившись за шею, задетую ударом брошенного дротика. Захрипела, пуская между пальцами мгновенно вздувшиеся алые пузыри, лопающиеся и разбрызгивающие вокруг кровь. Мэрай метнулась к ней, заваливая на спину, прикрывая собой и что-то быстро шепча скороговоркой.

Щелкнул механизм арбалета, стрела ушла в проем окна. Звук, сочный и чмокающий, доказал попадание. Освальд не стал выбегать через дверь, наоборот. Привалил стоявшую у стены лавку, вбил в ручку чурку из поленницы, лежавшей у печи, плавно двинулся к окну. Перезарядил оружие и сразу же выстрелил, заметив мелькнувшее за окном странно белое лицо. Болт вошел прямо между глаз, с хрустом и чавканьем, лицо беззвучно пропало из вида. Освальд пригнулся, отпрыгнул вбок, уходя с линии броска чего-либо метательного. Больно уж умелым показался предыдущий бросок. В дверь гулко ударили, крикнули что-то неразборчиво, хрипло и зло. Факел влетел в окно сразу после крика. Охотник опрокинул на него ковш с водой, стоявший на столе, рядом с нарезанными Мэрай травами. Посмотрел на нее.

Женщина вжалась в угол, подтянув к себе Шельму, продолжая сжимать руками ее шею. Чтобы она ни шептала перед этим – не помогло. Рыжая умирала, в чем в чем, а в этом Освальд разбирался. Жизнь вытекала из нее так же быстро, как хлестала кажущаяся темной кровь из разодранных острием артерий и вен. Губы Мэрай шевельнулись:

– Варгеры…

Освальд выругался, понимая, что дело плохо. Ждать следующего факела стоит скоро. Что делать? Со звоном вылетело стекло в соседней комнате, гулко ударило об пол. По запаху, едкому и густому, сразу стало ясно, что там происходит. Охотник быстро выглянул в проем, посмотрел в сторону шума и запаха. Факел, просмоленный, с тугой шишкой пакли на самом конце, чадил. Доски начали потрескивать, чуть позже вспыхнула ткань покрывала кровати, свисавшего с нее. Ждать не стоило, оставалось только прорываться из дома, оказавшегося ловушкой.

Арбалет оказался снова поднят к плечу, мягко спружинил рычаг, вжикнула тетива, за окном раздался короткий вскрик. Освальд прыжком оказался у двери, вытащил деревяшку из ручки, пинком выбивая дверь. Щелкнуло подряд тремя последними стрелами, одна мягко вошла в человеческую плоть. Охотник перебросил опустевшее оружие за спину, поднял круглый и тяжелый стол, невольно охнув. Рыжая к этому времени все-таки умерла, наговор травницы не помог. Он окликнул Мэрай, взглядом показав ей занять место у дверного косяка. Выбежал сам, прикрываясь, как мог, импровизированным щитом. Им повезло, у небольшого домика в живых осталось лишь двое нападавших. Первый, жадно хакнув, рубанул сплеча топором, вырубив кусок стола, и тут же упал на землю, придавленный им же. От удара копья второго варгера Освальд ушел вбок, юзом откатившись и выхватывая клинок. Но левой рукой успел перед тем метнуть нож, воткнувшийся под подбородок человеку с вымазанным белым и черным лицом, прервав яростный вопль.

Первый из нападавших, отбросивший стол в сторону, уже бежал к нему, замахиваясь топором и прикрывшись небольшим круглым щитом. Но не добежал. Громко и мерзко хрустнуло, нападающий неожиданно дико заорал и упал на землю, разом, как подрубленное дерево. Освальд замер, не понимая. Но ответ оказался простым. Большой и тяжелый, размолотивший в крошку крестец варгера колун упал рядом. Мэрай появилась чуть позже, темной тенью встав в проеме двери горящего дома. Мягко, по-кошачьи, оказалась рядом с воющим и скребущим пальцами землю варгером. Наклонилась, нисколько не опасаясь, взялась за длинные волосы, потянула на себя и абсолютно спокойно перерезала ему горло тем самым ножом, которым совсем недавно строгала травы с кореньями. Человек с черно-белым лицом захрипел, дернулся несколько раз и затих, лишь булькая горлом. Освальд одобрительно кивнул.

– Может, спрячешься пока? – он посмотрел на нее, стараясь не упускать из виду основную часть деревни. Там орали, били друг друга железом и умирали. – Мне все равно надо туда, конь, вещи. Вещей-то не жалко, но конь…

– Это твое дело. – Травница подняла копье убитого варгера. – Я не хочу оставлять этих тварей безнаказанными. Не хочешь убивать, пережди здесь. Дойти до людей сможешь и без коня.

– Дело совсем не мое, это точно. – Освальд следил глазами за наконечником копья, которое неожиданно уставилось ему в грудь. – Тебе это точно надо? Это же не твоя деревня.

– Это моя земля. – Мэрай мотнула головой, отбрасывая с глаз прядь волос. – Их сюда никто не звал. Не стой у меня на дороге, охотник.

Пальцы женщины засветились неярким голубоватым светом, перекинувшимся на наконечник копья. Вот это было плохо, даже весьма. Расстояние между ней и Освальдом было немаленьким, и вряд ли он успеет сделать что-либо. А вот что у нее оказалось припасено про запас… гадать можно долго. В лучшем случае, откажет тело или накинется неудержимый чих с соплями. За спиной, в деревне, орали и колотили железом еще сильнее. Что-то с треском развалилось, женщина вздрогнула.

– Горит? – поинтересовался охотник.

– Да… – Мэрай метнула на него злой взгляд. – Слушай…

– Это ты слушай. – Освальд вложил шпагу в ножны. Снял арбалет, переломил, открывая барабан с ячейками для стрел. Вытащил из-за пояса пучок запасных, начал вкладывать по одной. – Я помогу, как смогу. И ты поедешь со мной, идет?

– Да. – Мэрай кивнула и побежала в сторону горящей деревни. Свет на ее пальцах погас.

Освальд хмыкнул и двинул следом, успев взвести тетиву. Следовало поспешать, деревня полыхала уже в нескольких местах. Черные тени мелькали между огней, сплетались в боевом танце, наскакивали, атаковали, катались по земле, разрывая друг другу глотки. И над всем этим винтом врывался в уши воющий безумный вопль из нескольких десятков глоток. Варгеры, те самые, о которых Освальд знал очень мало, пришли в поселок сами. Не из-за тех ли своих собратьев, за головы которых не заплатил староста соседней деревни? Кто знает…

Оставалось только суметь схватиться с ними в бою и остаться в живых. Но это охотник умел хорошо. Хотя самым главным оставалось следить за травницей, лихо бегущей в сторону самой сумятицы. Не дать ей погибнуть и, возможно, все-таки воспользоваться оказией, оглушить, вывести из конюшни Серого и увезти глупую бабу. Охотник едва успел заметить несущуюся к ним яростно орущую беломордую фигуру и выстрелить, пришпилив ее к так кстати оказавшейся за спиной дощатой стене нужника.

В два прыжка Освальд догнал Мэрай, не заметившую трех нападавших. Варгеры метнулись к ним через улицу, до которой они наконец-то добрались. Толкнул ее бедром, заставив упасть, опустился рядом на колено, вскинул арбалет. Нажал пальцами на тугую скобу под пальцем и тут же быстро потянул на себя короткий рычаг, провернув барабан. Тетива вернулась назад по смазанным салазкам за мгновение до того, как пятка болта показалась в зацепе. И снова пальцы нажали на гибкий металл, отправляя вперед толстую и длинную смерть. Три выстрела он успел сделать до того, как вслед первым появилось еще двое. Один варгер упал тут же, крича и схватившись за грудь, по которой извивались голубые и шипящие змеи, заставляя дымиться не только толстый нагрудник из кожи, но и тело под ним. Второго Освальд принял хищным языком клинка, клюнувшим в бедро и потом под левую подмышку. Варгер упал, брызнув кровью между черных губ. А они с Мэрай пошли дальше.

Впереди было несколько деревенских улиц, залитых кровью и огнем пожаров. Крики, стоны и яростные вопли сошедшихся насмерть врагов. Варгеры вошли в деревню неожиданно, сумев подкрасться к часовым и перебравшись через частокол сразу в нескольких местах. Трапперы, лишившись своего главного преимущества – дистанции выстрела из лука, не сдавались. На одной из караульных вышек продолжал полыхать сигнальный огонь, перекинувшийся на крышу, и било[5], висевшее там же, давно молчало. Сколько было нападающих, несколько десятков, сотня? Понять это в безумии боя и пляске огня Освальд не смог. Он просто шел следом за травницей, прикрывая ее, кружась вокруг черной тенью с двумя клинками, длинным и коротким, в руках. Успевал практически везде, не подпуская к ней ни одного из противников-берсеркеров.

Шаг, смена ног, удар шпагой, отход, нырок в сторону, блок дагой падающего сверху длинного узкого меча, широкий размах и прямо на лицо летят капли крови от развалившегося пополам черепа, хрустнувшего от удара. И тут же успеть оттолкнуть Мэрай, прижать к стене, коротко ударить отвесно и с оттяжкой, перерубая оскепище копья, которым метил в нее дико верещавший монстр в человеческом теле. Спасибо, двараг, за крепкое и острое оружие!

И снова вперед, куда идет женщина, ставшая из обычной лекарки воплощением богини войны Моррг, бьющей варгеров забранным у поверженного монстра оружием. Конский хвост за наконечником хлещет из стороны в сторону, и самое главное – не упустить ее из виду, рвущуюся вперед, желавшую убивать вот этих, с черно-белыми рожами. Не упустить, не дать врагу ударить или коснуться ее острой сталью. В какой-то момент тело, налившееся было дурной усталостью от горячки боя, стало легким и невесомым, обойдясь без приема нескольких шариков снадобья, которое осталось в сумке в гостинице.

Откуда-то, с того самого холма, с которого так недавно Освальд смотрел на поселок внизу, раздался звук рожка. Взлетел вверх и рухнул вниз, упав на защитников и их врагов, давая первым радость, вторых выводя из бешенства и обратив наконец-то в бегство. Со стороны ворот, распахнутых настежь, с топотом летел конный отряд, в кирасах, наплечниках и латных юбках, ушастых шлемах с забралами и конскими хвостами поверху. Красные отблески огня замельтешили на клинках длинных кавалерийских мечей, рубящих направо и налево с высоты конского седла. Варгеры неслись к частоколу, падали, превращаясь в игольную подушечку, нашинкованные стрелами трапперов, тех, кто мог натягивать тетиву.

Освальд сел у стены, привалился к ней. Грудь ходила ходуном, чуть подрагивали руки. Такого боя на его памяти еще не было. Никогда прежде не приходилось драться вот так, среди горящих домов, оскальзываясь в грязи, смешанной с кровью, когда вокруг десятки людей… или нелюдей, желающих добраться друг до друга, убить, выпустить кишки, разорвать в клочья. И особенно когда ему еще и пришлось следить вот за этой взбалмошной бабой, тяжело опустившейся рядом. Копье с конским хвостом упало на землю обычной жердью, слегка звякнув о валявшийся тут же топор, втоптанный в черную жижу, перемешанную людскими и конскими ногами. Мэрай, плевать хотевшая на свое красивое платье, прожженное в нескольких местах и порванное на плече, дунула на волосы, закрывающие глаза. Посмотрела вокруг, покачав головой.

У поваленного высокого забора в полный голос выла какая-то тетка, прижимающая к окровавленному подолу разможженную голову бородача, виденного охотником вечером в трактире. Руки тетки скользили по колтуну темного цвета, в который превратились волосы и весь верх головы. Чуть дальше, разбросав руки, все еще сжимающие шипастый боевой молот, лежал варгер. У этого в спине торчали вилы, скорее всего, вбитые сзади этой самой голосящей женщиной ему под лопатку. У стены наполовину сгоревшего дома сидел, свесив голову вниз, еще один из трапперов, проткнутый таким же, как был у Мэрай, копьем. Со стороны дома, где Освальд нашел женщину, слышались крики, злые и радостные. Несколько молодых парней бежали, таща за вожжи, закрученные вокруг лодыжек, одного из выживших и не сумевших сбежать противников.

– Не смотри, – посоветовал травнице Освальд. – Тут зла не меньше, чем в замке Эксеншиерны. Не надо…

Она не послушала, глядя на происходящее. Местная молодежь не стала церемониться. Дотащили орущего пленника до ближайших ворот, перекинули вожжи через их перекладину и подтянули его вверх. Варгер вопил, не переставая, заходясь высоким резким криком, явно понимая, что сейчас будет. Освальд вздохнул, глядя на побелевшее лицо Мэрай. В ход пошли ножи, предварительно срезав всю одежду, располосовав кожу узкими длинными шрамами. Но это оказалось только началом.

Трапперы умели свежевать добычу с детства, ловко и аккуратно, и варгер не оказался исключением. Травницы хватило до того, как один из пьяных от злобы и победы юнцов добрался до паха пленного. Потом ее вырвало. Тогда охотник все-таки поднял Мэрай за локоть и двинулся в сторону гостиницы, казавшейся не так уж и сильно пострадавшей.

Хозяин сидел на крыльце, баюкая сломанную руку. Мэрай, наплевав на запах от платья и тела, всклокоченные волосы и следы на лице, подсела к нему, заговорила, отвлекая. Ощупала руку, начала крутить головой по сторонам. Выскочившей сюда же немолодой женщине шепнула что-то на ухо, и та убежала. Вернулась с водой, тряпками и несколькими плоскими и тонкими дощечками. Дальше Освальд уже не наблюдал за происходящим, направившись к конюшне. Собственный конь сейчас интересовал его намного больше.

Серый оказался жив, лишь сорвался с привязи. Остальные лошади, два дохловатых мерина и нервная молоденькая кобылка, ржали и испуганно рвали кожаные ремни, но силенок не хватало. Под ногами Серого валялось тело в кожаном доспехе, усыпанном металлическими шипами и пластинками. Головы у трупа не было, вместо нее охотник увидел что-то, похожее на толстый красный блин, с торчащими из него белыми осколками и длинными волосами. Копыта Серого пришлось долго отмывать, кровь удалось удалить только широким скребком и жесткой щеткой. Успокоив все еще вздрагивающего друга, налив воды в колоду, охотник пошел назад. Травница ждала его у крыльца, на котором, правда, уже не было хозяина.

– Мне есть кому помогать, пойду в поселок. Раненых очень много, – голос был уставшим, но решительным. – Меня проводит к дому сын хозяина, посмотрю, что осталось от трав и вещей. Можно попросить кое о чем?

– Да. – Освальд пожал плечами. Гоняться за ней или следить желания не было. Хочет куда-то идти, пусть идет.

– Тут есть мыльня. Наколи дров, затопи сразу, как рассветет. Если не сложно, конечно. Не хочу ехать в замок грязной. – Карие глаза впились в него. – Хорошо?

Он лишь кивнул в ответ. Посмотрел вслед двум удаляющимся фигурам, развернулся и пошел в гостиницу. Ключи от помывочной хозяйка дала сразу, ничего не сказав и не заворчав. Колун и поленница обнаружились рядом с невысокой дверкой, ведущей в темную и пахнущую деревом, дымом, сыростью и шалфеем мыльню. Воду пришлось таскать из колодца, оказавшегося в соседнем дворе. В колодце гостиницы плавал утопленник варгер. Так что дел до самого рассвета у Освальда хватило с избытком.

5

Пар поднимался над краями большущей деревянной бадьи, стоящей в мыльне. Странно, Освальд почему-то подумал про парилки с камнями, какие встречались чуть восточнее, но ошибся. В одном котле, вделанном в стену прямо над печью, грелась вода, во втором была холодная. И вот это самое глубокое корыто, где места хватило бы на троих или четверых. А после недели в седле и ночной бойни помыться хотелось безумно. Хозяйка гостиницы, которой охотник помог затащить мужа наверх, не возражала. Даже предложила его накормить, но есть пока желания не было. Освальд только прихватил с собой кувшин с давешним смородиновым вином и попросил мыло с мочалой.

Усталость потихоньку растворялась в горячей воде, пощипывающей кожу. Отмывшись и слив грязную воду, наполнил бадью снова и плюхнулся отмокать, наслаждаясь теплом и спокойствием. После рассказа хозяйки беспокоиться было не о чем. Подоспевший отряд с одной из горных застав вычистил поселок от остатков безумцев с раскрашенными лицами. Солдаты ушли дальше в леса предгорий, загоняя последних из убегавших врагов. За Мэрай охотник также не переживал. Никто ее точно не тронет, да и не станет женщина убегать. В этом Освальд был почему-то уверен. Оставалось дождаться ее прихода, освободить мыльню и готовиться к отъезду. Хотелось бы выспаться, но время не ждет.

Пар заволок помещение почти полностью, оседая мелкими каплями на дереве стен и лавок. Грязные вещи охотник бросил в углу, не желая тащить с собой и уж тем более не горя желанием стирать. Оружие лежало под рукой, чтобы схватить, если что. Арбалет, прикрытый чистой рубахой, и дага, не спрятанная в ножны. Когда тихо скрипнула дверь, рука уже легла на ложе самострела. Но он не пригодился. Пригнувшись, Мэрай зашла и села на лавку. Вздохнула, положив руки на колени.

– Плещешься? – голос у травницы казался очень уставшим.

– Да… – охотник покрутил головой, понимая, что полотенце далеко и придется вылезать голышом, как есть. – Э-э-э…

– Брось. – Женщина улыбнулась. – Откуда такая щепетильность? И не вставай, не надо. Ты же не будешь против, если я заберусь к тебе?

Против? Освальд проглотил слюну, протолкнув ее в неожиданно пересохшее горло. Против-то он точно не будет, даже наоборот. «Наоборот» настойчиво доказывало свое согласие, низ живота говорил об этом явственно и незамысловато. На повторение вопроса, немое и понятное из-за излома одной брови, он только и смог что кивнуть.

– Вот и хорошо. – Мэрай присмотрелась к чему-то справа от Освальда, потом дернула тонким, чуть длинным носом. – А в бутылке у тебя не то же самое, что у меня? Смородиновое?

– Оно самое. – Глотнуть вина захотелось очень и очень сильно. В бутылке булькнуло, когда охотник серьезно приложился к ней. – Неплохое, да…

– Хватит, чтобы напиться… – травница хохотнула, смех показался ему грустным. – Столько раненых, боли, крови. Не говорю уже про убитых. Ненавижу варгеров, ненавижу. А, ладно… Это все потом.

Зашуршали шнуры платья, давно ставшего из красного грязным и серым. Пара было много, но скрывал он всего ничего. Освальд не был ханжой, любил женщин и ту радость, что они дарили. В чем сейчас дело? Он не понимал. Не смущение, нет, откуда ему было взяться. Скорее странное ощущение, возникающее от близости этой женщины, даже сейчас, после безумия ночного боя пахнувшей той самой острой сладостью, заставляющей кровь бежать быстрее. Шнуры развязались полностью, шелест шел от снимаемого через голову платья.

– Освальд… – она смотрела вниз. – Не подумай ничего такого, просто бой этот, кровь, столько смертей…

– Не надо, – охотник чуть помедлил. – Не надо слов.

Зачем нужно объяснять что-то, когда все так просто и понятно. Даже он, после Школы, после всего, что было в ней, и после своей первой настоящей схватки просто поехал в квартал с горящими всю ночь красными фонарями. Благо что тогда охотник оказался в одном из Вольных городов. Бедная девушка, доставшаяся ему за королевскую плату… лежавшая потом рядом и молча гладившая по голове совсем еще мальчишку, в первый раз убившего человека. Освальд понимал все, что не сказала травница. Зачем нужны слова тем, кому все ясно без них? А черные чулки, держащиеся на сильных бедрах Мэрай подвязками и разорванные за ночь, полетели в печь.

Пар все же скрадывал то, что постепенно появлялось перед глазами охотника. Сердце бухало сильнее с каждой новой деталью. Она действительно оказалась не только высокой, но и крепкой, с сильной спиной и широкими бедрами. Наметанный глаз и память, такие ненужные в эту минуту, все-таки отметили дорогое белье, в кружевах и декоративных рюшах, столь странное здесь и сейчас. Такое делали в Лиможане, как подсказала услужливая память, и стоило оно немало. Либо услуги ведьмы-травницы оплачивались очень высоко, либо подарок. Хотя, какая ему разница? То, что вот-вот перестало скрывать белье, оказалось намного важнее. Тонкий батист полетел на лавку, без какой-то жалости к дорогим вещам. И низкие, практически лежащие на широких крестьянских бедрах панталончики, и легкий корсет, поддерживающий большую грудь с коричневыми кончиками сосков. Когда травница подняла руки, собирая волосы в узел, грудь мягко качнулась, задорно уставившись ими чуть вверх, мгновенно ставшими острыми. Вогнутый живот, женственный, с небольшой складкой внизу, под тугими, еще не рожавшими мышцами, заставил вздрогнуть. Освальд приложился к бутылке еще раз, завороженно глядя на нее.

Мэрай улыбнулась. Подняла свою действительно такую же, как была у Освальда, бутылку, отпила. Мягкие полные губы практически не касались горлышка, держась от него на расстоянии. Запахло смородиной, густо и сладко, будоража обоняние. Темная в свете двух фонарей струйка побежала по ее подбородку, выступам ключиц, по ямкам над ними, по узкой ложбинке между грудями, вниз по животу, через овал пупка, еще ниже. Охотник смотрел на нее, шагнувшую по мокрым доскам, живую, настоящую, манящую к себе. Не из-за этого ли, а вовсе не из-за болезни так старался найти Мэрай герре Гайер?

Но эти мысли сами собой утекли в сторону, отогнанные дразнящим ароматом женщины, вставшей на приступку, осторожно и немного смешно потрогавшей воду кончиками пальцев ноги. Спустя несколько ударов сердца она оказалась совсем близко. Пар вновь сгустился, и в нем пропало на какое-то время все вокруг, такое глупое и ненужное на крохотный и громадный кусок времени.

Пар разошелся в стороны чуть позже, пропуская свет, мягкий, чуть желтоватый, давая возможность увидеть хотя бы немного. Карие глаза Мэрай столкнулись взглядом с голубым и зеленым Освальда, отразили их в своей глубине перед тем, как снова оказаться чуть прикрытыми тяжелыми ресницами, блестящие, будоражащие. Вода остывала, но холода не было, прогоняемого бешеным током крови, страстью, яростной и неудержимой. Капли стекали по гладкой смуглой коже женщины, нет-нет, настоящей ведьмы, околдовавшей его, взявшей в плен прекрасным и живым танцем своего тела. Вода билась о края несчастной, пусть и добротно сколоченной, бадьи, выплескиваясь, заливая пол. Мэрай вцепилась в плечи охотника, откинула голову и коротко, хрипло простонала-прокричала. Пальцы впились еще крепче, до алых полос от ногтей, бадья угрожающе накренилась. Но охотнику именно в этот момент стало наплевать на все бадьи мира. Пусть и ненадолго, но ослепительно белый взрыв прошелся по всему телу, прогоняя любые мысли. Бадья медленно успокоилась, прекратив крениться набок, оставив лишь потеки по ее бокам.

Женщина прижалась к нему, обхватила мягкими руками за шею, притянула к себе голову, проведя ладонью по короткому ежику волос. Чмокнула в макушку, замурлыкала, закинув ногу на его живот.

– Хорошо… – Освальд молчал, улыбаясь и прижимаясь к ней вместо ответа. – Да, хорошо ведь? Чего молчишь, а?!!

– Прекрасно… – он с трудом заставил себя поднять голову, отрывая лицо от полной и нежной груди. – Залили тут все…

– Д-у-у-у-р-а-а-к… – протянула травница. – Это же мыльня, ты чего?

– Точно. – Охотник встал. Совсем остывшая вода потекла вниз. – Сейчас горячей налью, не замерзнешь.

– Да ты особо и не торопись, ходи себе туда-сюда, м-м-м… – протянула Мэрай, поворачиваясь за ним и положив подбородок на сложенные по краю бадьи руки. – Ох ты ж, однако. Освальд, скажи, ты же не специально за фигурой следишь?

– Смеешься? – охотник набрал в ковш с длинной ручкой кипятка, аккуратно вылил в бадью. – А чего?

– О-х-о-х-о-х, и хороша же у тебя задница, охотник, м-м-м. – Травница окунулась в воду с головой, вынырнула, отжимая волосы. – Даже завидно. То ли дело у меня, э-э-х.

Освальд сел на лавку и захохотал. Открыто и честно засмеялся над так неуместно прозвучавшим сожалением, когда вот совсем недавно за стенами гостиницы бушевал бой. Хотя только что они вдвоем успокаивались самым лучшим способом из известных ему. Так чего тогда удивляться?

Наверх, в комнату Освальда, они поднялись лишь час спустя. Чистые, чуть уставшие, выпившие все вино и зверски голодные. Хозяйка гостиницы, прибиравшая с работниками двор, накормила обоих и отправилась дальше по своим делам. Бой закончился, жизнь продолжалась, и беспорядок в ней точно был не нужен. Заодно, забрав часть вещей охотника, хозяйка пообещала, что постирает, высушит, да и за конем присмотрят. Дверь за собой Освальд закрыл с легкой душой. Обернувшись, увидел травницу у окна, задумчиво смотрящую на часть улицы. Подошел, встав за спиной, и приобнял за узкую, но сильную талию. Одним движением, мягким и ласковым, Мэрай обхватила его за шею.

– Что такое? – Освальд уткнулся лицом в густые черные волосы на затылке. – Ты не хочешь ехать назад?

– Нет, не хочу. – Мэрай тихо вздохнула. – Я боюсь ехать туда. Знаю, что надо спасать жизнь Эксеншиерны, ведь без меня он умрет, быстро и страшно. Но страх… Он сильнее меня.

– Чего ты боишься? – охотник почувствовал еле уловимую дрожь, пробежавшую по ее спине. – Или кого?

– Кого или чего, не важно. Тебя это не коснется, никак не затронет. – Женщина повернулась к нему, глядя прямо в глаза. – Зачем тебе знать то, что знать не нужно?

– Но…

– Нет, Освальд. – Мэрай улыбнулась. – Не проси меня рассказывать про мои страхи. Они останутся со мной, а ты сделаешь свое дело и уедешь дальше. Но я буду помнить тебя, охотник. И знать, что даже такие, как ты, способны на простые человеческие чувства. Без какой-то для себя выгоды или ради дела. Я права?

– Наверное. – Охотник пожал плечами. – Мне сразу все было ясно и понятно. Кого и за что рубить, в кого стрелять, кого защищать, да? Ведь я защищал тебя, не этих, что живут в поселке.

– Конечно, так и было. – Мэрай кивнула, соглашаясь. – Пусть так и будет дальше.

Выехать они решили следующим утром, присоединившись к основному отряду латников, возвращавшихся на заставу. Впереди у обоих было не так много времени, которым можно было распорядиться с умом. Это они и сделали, три раза. А потом Мэрай тихо заснула, устроившись у него на плече.

6

Ветер подул неожиданно сильно, забил наотмашь острой бритвой прозрачного воздуха. Мэрай зябко повела плечами, плотнее запахнув суконную епанчу, купленную Освальдом у военных. Большая часть ее вещей сгорела в пожаре. Чудом уцелел сундучок с самым необходимым – ценными травами и отварами. Хорошо, что поселяне оказались людьми отзывчивыми к чужой беде, не поскупились на одежду. И пусть платье Мэрай не было красным и дорогим, а вовсе даже скромного серого цвета, домотканое и сшитое не по фигуре. Лишь бы было тепло, так же как в толстых высоких чулках из козьей шерсти, за которые охотник отсыпал меди старой вязальщице, не обратив внимания на отказ. Каждая работа стоит оплаты за нее, а в теплых вещах ему волей-неволей, но пришлось научиться разбираться. Чулки стоили потраченных денег.

Кобылка, приобретенная для Мэрай у хозяина гостиницы, оклемавшегося к их отъезду, оказалась смирной и послушной. Хотя в седле женщина передвигаться не любила. До дороги на поселок, на которую вышел Освальд в самом начале пути, травница добралась на почтовом дилижансе, недавно начавшем ходить по этому краю.

Свои следы она запутала сразу, как только выбралась из замка. И запутала не просто бегством, это тоже стало понятно. Травница умела многое, тайное и доступное не всем. Но на вопросы, связанные с той ночью, когда она бежала из замка, Мэрай не отвечала. Оставалось только наблюдать и размышлять за невольными движениями и выражением лица, когда Освальд в очередной раз пытался задать их, сформулировав по-другому. Что бы там, в замке Эксеншиерны, ни произошло, но оно не казалось чем-то обычным. Слишком сильны были переживания, отражающиеся на вроде бы спокойном лице женщины. И еще кое-что не нравилось охотнику. Не его дело, конечно, но что-то заставляло насторожиться и беспокоиться.

Да, там, в поселке, на несколько бесконечно длинных часов ему стало хорошо, как не случалось, пожалуй, со времен смутно всплывающего в памяти детства. Но… Освальд понимал, что все это произошло только из-за выплеснувшихся на них волн ярости, боли, страха и страдания. Лишь пережитое вместе подарило им возможность вот так просто забыться друг с другом, наплевав на все вокруг. Тогда только так и могло быть. Сейчас же, спустя почти неделю, все вернулось на свои места. Хотя… Освальд мог бы поспорить на любую сумму и не проиграть. О чем спор? Все просто.

Ему все так же нравилось касаться ее мягкой кожи, даже просто помогая подтягивать подпругу или удила. Она улыбалась ему, трогательно, ласково и чуть грустно. Смотрела искоса, бросая в рот горькие алые бусины уже созревшей рябины, густо росшей по-над узкой лесной дорогой, ставшая близкой и своей, родной, пусть и на крохотный отрезок времени. И еще Мэрай сразу, четко и обстоятельно дала понять о твердо принятом решении вернуться. Лишь когда он отвернулся, вновь вздохнула, обреченно и безнадежно. Охотник не показал, что заметил, и поступил правильно. Как думалось ему самому.

Они проехали рядом достаточно долго, молча, лишь изредка перебрасываясь несколькими ничего не значащими фразами. Дорога, по которой Освальд добрался до поселка, давно осталась в стороне. Та, по которой сейчас стучали копыта лошадей, оказалась куда как короче. Знали про нее немногие, Мэрай знала. До замка оставалось около половины дня пути, если верить тому, что она сказала. Чем ближе становился дом герре Эксеншиерны, тем больше мрачнела травница. Освальд не выдержал где-то ближе к вечеру. Остановил кобылку, крепко взяв ее под уздцы. Мэрай повернула к нему совершенно отрешенное лицо.

– Что? – ее спокойствие было слишком… Спокойным? – Разве что-то не так?

– Расскажи мне о том, чего ты так боишься. – Охотник протянул руку, взял в нее широкую и горячую ладонь. Перчаток она не носила, кожа успела огрубеть за несколько дней пути, но все еще оставалась мягкой и гладкой. – Знаешь… Мне не хочется просто уходить, оставив тебя там, куда ты не желаешь возвращаться.

– Мы уже говорили с тобой об этом. – Убирать ладонь травница не стала. Даже повернула голову, посмотрев ему в глаза. – Тебе не надо знать ничего из этого, охотник. Спасибо тебе, но не стоит лезть дальше, чем тебя попросил Эксеншиерна. Правда не стоит.

– Это только мне решать, что стоит, а что нет, – проворчал Освальд. – Я прошу только рассказать о причинах твоего страха, больше ничего.

– Почему ты считаешь, что мне есть о чем рассказывать? – Мэрай провела рукой по лицу, снимая летучую осеннюю паутинку. – И хочу ли я этого?

– Пожалуйста. – Освальд продолжал держать теплую ладонь, ненавязчиво поглаживая ее, и глядел в карие глаза, не отводя взгляда. – Расскажи мне, просто расскажи. Ну?..

Глаза Мэрай становились все более блестящими, не отрывающимися от лица охотника. Его ладонь продолжала нежно и мягко, совершенно одинаковыми движениями гладить ее руку. Все произошло с точностью до наоборот, чем могло случиться в доме, где жила травница. Там возможность «оплести» взглядом и словами была у нее, теперь у Освальда. Редко когда ему приходилось применять это сложное мастерство, но сейчас умение пользоваться им пришлось кстати. Блажь или нет, но прежде чем передать ее маршалу, охотник хотел узнать: в чем дело?

Мэрай заговорила сразу, без заминки, но не своим обычным, спокойным и ровным голосом. Охотнику пришлось второй рукой притянуть удила, намотать на луку собственного седла, чтобы кобылка, устав ждать команды, сама не двинулась вперед, выводя травницу из транса. И внимательно слушать грудной голос, неожиданно ставший злым и каркающим, ничего уже не скрывающим от него:

– Зло бывает разным, охотник, ты ведь знаешь это? Сколько зла сделал ты сам, когда выполнял задания, полученные от тех, кто мог заплатить? Сколько людей ты приволок за шкирку к тем, кто хотел причинить им только страдания и боль? Переживаешь ли ты из-за этого, хоть самую малость? Молчи, не отвечай, мне неинтересно знать это. То, что случилось в поселке, ничего не меняет. Будь ты другим, захотев измениться, все могло бы и стало другим. Для меня, для тебя, для тех, кого ты еще и не знаешь, но обязательно встретишь на своем пути… Встретишь-встретишь. Как знать, какими будут эти встречи, что дадут, кто после них останется хотя бы живым. Молчи. И даже не пытайся спрашивать, не желай заглянуть вперед. Это не для тебя, не для таких, как ты. Иди вперед, не сворачивай и не будь мягкосердечным, даже когда захочешь этого…

Освальд старался дышать как можно тише, не шевелиться, не вспугнуть ее, обращавшуюся к нему от… От самой ли себя говорила сейчас травница, умевшая многое из того, за что в Вольных городах отправили бы на костер. Ведьма? Возможно, но что с того? А голос, бывший недавно таким добрым и ласковым, каркая, продолжал говорить вовсе не то, что ему хотелось узнать:

– Зло бывает разным, кому, как не тебе, знать это. Но тебе надо было расспрашивать лучше, тогда бы ты мог многое понять раньше. Сын или нет, родной, приемный, найденный, кто и когда спросил бы об этом Гайера? Кто осмелится задать вопрос в лоб маршалу, который вел в бой корволант тяжелой пехоты, не оставляя за собой ничего? Нет-нет-нет, дураков нет и храбрецов, желающих правды, – тоже, а дуры?

Дуры всегда найдутся, честные, способные полюбить почти старика, полюбить, как любят отца, которого не помнишь, как мужчину, которого не было. И спросить, и не получить ответа, потому что он и сам не знает, не видит, не слышит такое очевидное. А ты знал про дочку? Нет, не знал, не знал, глупыш охотник, так много думающий про себя и свои силы. А ведь она была, живая, теплая, молодая и красивая, желающая быть счастливой и любить. Где она, ох, и где она?.. А я знаю, знаю!

Видела, своими руками и глазами нашла то место, отыскала, что осталось, смогла узнать многое, но не смогла рассказать, не успела. Ты не понимаешь, охотник? Ничего, сейчас поймешь, подожди, совсем немножко подожди. Будь внимательнее и слушай, слушай лес вокруг, птиц в небе, слушай ветки и траву. Будь внимательнее, Освальд, ученик Старой Школы, убийца многих и спаситель нескольких, осторожнее, внимательнее. Слушай, слушай не только меня.

Дочь, была дочь. Это он, мерзкий выродок, отправил ее сюда, на север, заманил обещанием легко и весело провести время вдвоем. Лишь поэтому она оказалась тут и погибла, когда ей перерезали горло, глупой, доброй и наивной дурочке. А Гайер поверил, что сбежала, искал, отправлял людей. Не туда… и мне захотелось рассказать, сделать так, чтобы он понял, но… Как всегда, но, как всегда, как всегда… Ты слушаешь тишину, охотник? Ведь мы уже близко, и он наверняка ждет нас с тобой. Ждет, рыщет вокруг, ведь для него что день, что ночь… Здесь, скоро он будет здесь…

Серый всхрапнул, чуть заплясав ногами под Освальдом. Рука дернулась, вырывая травницу из транса. Мэрай глубоко вздохнула, непонимающе покрутив головой. Посмотрела на охотника, нахмурилась, поняв и качнув головой. Серый всхрапнул сильнее, ударил ногой, взрыхлив землю и прелые желтые листья. В той стороне, где должен был показаться замок, с криками и граем поднялись в небо вороны и прочая летающая шатия-братия. Мэрай вздрогнула, пальцы на уздечке побелели от напряжения, с которым она вцепилась в выделанную кожу. Освальд спрыгнул с коня, понимая, что совет про внимательность был вовсе не зря. Расстегнул чехол арбалета, достал, проверил механизм. Развел в сторону дуги, осмотрел тетиву и крепления к ложу. При тряске от езды случалось разное, не мешало проверить. Птицы взлетали все ближе. Он обернулся к Мэрай:

– Уезжай.

– Нет, – она покачала головой. – Вдвоем мы можем с ним справиться. Уеду, просто обойдет тебя стороной и догонит меня. Никакого прока.

– Уезжай… – повторил Освальд. – Пожалуйста. Пересядь на Серого, пока можно, вторую веди за собой, пересядешь, когда отдохнет. Сможешь уйти, Мэрай.

– Нет. – Женщина покачала головой, спрыгнула на землю. – Я не хочу бегать от него.

– Хорошо. – Уговаривать не было смысла. – Приемный сын?

– Да, Юргест. Не знаю, чей он там сын. – Травница растерла руки. – Он не человек.

– Это я понял. – Освальд кивнул на лошадей. – Сможешь удержать?

Ответить Мэрай не успела. Низкий кустарник, поднимающийся из лощины, разошелся в стороны практически бесшумно, выпуская вперед сына Эксеншиерны. Или не сына, пусть и приемного.

Он стал больше, намного выше и шире, мощнее телом. Куда делся неуверенный и неоперившийся юнец, жадно чавкающий непрожаренным, истекающим кровью куском мяса в обеденной зале? Этого не осталось и в помине. Кого он напоминал, так это тех самых варгеров, которых Освальд резал несколько дней назад. Но они-то пусть и безумные, но все-таки оставались людьми. Юргест даже и не пытался казаться человеком.

Высокий и гибкий, с широкими плечами, мягко перетекающий над землей в их сторону, не торопившийся атаковать. Не одетый, но и не кажущийся голым. Одеждой ему служила собственная кожа, ставшая живым панцирем, ороговевшая, гладкими округлыми бляхами покрывающая тело. Грудь, живот, бедра, плечи – все оказалось закованным в темную, отливающую орехом толстую собственную броню. Темный узор, сплетающийся змеями, выступал сверху, затейливо играя на закатывающемся солнце. Тонкие и полностью черные губы на бело-мучнистом лице растянулись в улыбке, обнажив острые зубы. Глаза, с лопнувшими сосудами и вертикальными зрачками, смотрели не мигая. Вытянувшиеся, шишковатые сильные пальцы сжимали рукоять длинного и узкого прямого клинка, поблескивающего языками серебристого пламени, растянутого по нему кузнецом.

– Может, договоримся? – Освальд ухмыльнулся. – А, Юргест? Ты уходишь в горы, например, и исчезаешь. А я тебя за это не убью. Ну?

Юргест сплюнул, далеко, на половину расстояния между ним и охотником. Втянул воздух, завопил, бешено и яростно, пугая лошадей. Серый и кобылка вздрогнули, прянув ушами, с места рванули в сторону. Вскрикнула Мэрай, вцепившись в опутавшие запястья поводья, проехала за взбесившимися от страха животными, стараясь задержать их. Освальд нажал на скобу спуска, тут же потянув на себя рычаг, загоняя в салазки новую стрелу. Болт сверкнул, устремляясь к противнику, навстречу блеснула круглая молния, разрубив его напополам. Юргест взвыл сильнее, в конце крика издевательски расхохотавшись. Две стрелы отбил еще быстрее, красуясь, показывая силу. Охотник отступил назад, немного смутившись увиденного. Скорость у непонятного существа оказалась безумной, никогда ранее невиданной. Будь с ним еще хотя бы пара учеников Школы и два таких же арбалета, то… Но никого не было, кроме него самого и травницы, остановившей собой движение лошадей, протащивших ее по земле, и лежавшей за его спиной, молча, не издавая ни звука.

Освальд усмехнулся еще раз, положил арбалет на жухлую редкую траву. Мягко потянул из ножен шпагу с дагой, скользнул вбок, начиная заходить на Юргеста слева. Клинки внимательно следили за тварью, вооруженной длинным мечом, самой быстрой из всех противников охотника. Да, с такими ему никогда сталкиваться не приходилось, ну и что? Бой есть бой, с кем бы он ни велся. Юргест растянул губы в ответной улыбке и шагнул к нему, широко расставляя ноги, на которых не по-человечески вздулись огромные узловатые мышцы. Меч в руках твари закрутился, сливаясь в одну полосу, превращаясь в блестящий круг. Но он не атаковал первым, внимательно глядя на Освальда, не торопя время схватки, следил, изучал. Да, тварь точно не была глупой и дикой, и это плохо.

Шаг, правая нога приняла на себя вес, левая мягко опустилась за ней, чуть повернув носок вбок. Сапоги не самая лучшая обувь для поединка… Но не для него. Для того, кто привык драться при хотя бы каких-то правилах, в городе, на тренировочной площадке, на ровной поверхности, – да. Мастерам фехтования из крупных городов это тоже не оказалось бы помехой, а вот большей части тамошних франтов и любителей покрасоваться – так абсолютно точно. Но не для Освальда, в честных поединках сроду не участвовавшего, ни к чему оно, баловство. Вот такие места были для него своими, здесь охотник был намного увереннее, впрочем, как везде. На поле боя, как знал Освальд, фехтования не было вообще, кроме самого оружия. Рубка, движения на выносливость, сила и доспехи, защищающие хотя бы насколько-то.

На лесной дороге никаких доспехов не было. Только странное существо, напоминающее человека лишь отдаленно, он, охотник, их клинки и женщина, лежавшая без сознания невдалеке. И жизни, положенные на чаши весов, либо одна, либо две, это уж как карта ляжет. Оставалось начать бой и дождаться ошибки противника, только так. Свои шансы в поединке с этим страшилищем, в которое превратился долговязый и худой юноша, Освальд оценивал не так уж и высоко.

Юргест не выдержал и атаковал первым. Плавно скользнул к охотнику, прокрутил мечом сверкающую дугу, ударил сверху, наискосок. Освальд ушел в сторону, даже не стараясь парировать, ни к чему хорошему это бы не привело. Удар был силен, в лучшем случае рука перестала бы слушаться, в худшем не выдержала бы дага, которой мог его отбить. Но ничего, пусть себе рубит, прямо как дровосек деревья. Эта образина может нападать сколько угодно, если охотник сможет уходить. Не бывает запредельных сил ни у кого, и даже это существо рано или поздно выдохнется. А там и будет видно, кто лучше. Юргест снова шагнул к нему, ударил снизу, резко выбросив клинок вверх, заставил охотника отпрыгнуть.

Сапоги Освальд заказывал у самых хороших мастеров, чтобы сидели как влитые, не подводили ни в каком случае, что бы ни выпало. Подошвы мягко спружинили о землю, шпага сделала обманный выпад, оттолкнув противника назад. Тот пригнулся, отступая, зашипел. Выучка у мастера и есть выучка. Пусть и совсем чуть-чуть, но кончик даги задел правое предплечье, оставил широкую царапину. Обманный финт, которым мастер когда-то частенько ловил начинавшего зазнаваться ученика, показывая ему необходимое место и не позволяя зарываться. Наука помогла, даже такой опасный противник не успел заметить удара даги, посчитав более опасной сторону длинной шпаги. И поплатился, первая кровь осталась за Освальдом. Охотник оскалился, быстро встав в защитную позицию. Не ошибся.

Разъяренный Юргест атаковал, не задумываясь, нанося удары невообразимым образом, ловко прокручивая меч, бил крест-накрест, стараясь сбить Освальда со взятого ритма. Воздух гудел и сверкал от всполохов закатного солнца, вспыхивавших на темном металле, разрезавшем пространство вокруг юлой вертящегося Освальда. Звон, удар за ударом, выпад за выпадом. Клинок молнией летал в лапах взбешенного от боли существа, решившего добраться до охотника. А после него и до женщины. И вряд ли такой поединок сможет оказаться долгим, это Освальд понимал четко. Ему просто надо держаться сейчас, не позволяя зацепить себя, изматывая тварь и пытаться достать его на противоходе, контратакуя, ловя на ошибках. Только как это сделать?!

Воздух звенел, ревел и рвался на куски. Пот катился по лицу и телу, раздираемого ударами железа воздуха порой не хватало. Охотник парировал очередной удар, прижимая дагу обратным хватом к предплечью, заметил небольшой разрыв, ударил, косо и неудобно. Кожаные пластины не выдержали удара дварговской стали, лопнули, расходясь в стороны ровными и чистыми разрезами. Чуть позже Юргеста качнуло от удара, рассеченный бок плеснул красным, он заревел, ударив ногой под невозможным углом, впечатав жесткое и острое колено в грудь охотника. Того откинуло в сторону, выбило воздух из легких, Освальд споткнулся, завалился на одно колено. Юргест рванулся к нему, взмахнул отточенной полосой металла, та рухнула сверху, готовая развалить этого наглого и решительного человека пополам. Не вышло.

Освальд успел вскинуть руки, перекрестив оба клинка, поймал летящий меч. Скрежетнуло, тонкий и высокий звук лопнул, заставив стиснуть зубы от неприятной вибрации, но зато оружие существа отскочило вверх. Охотник ударил сам, снизу, выгнувшись, понимая, что сейчас растягивает связки плеча и мышцы, но это был шанс. Ошибками врага надо пользоваться, пока они есть. Клинок по инерции пошел вверх и чуть в сторону.

Плавно зауженный конец шпаги вошел в брюшину снизу, через пах, разрубив толстый кожаный нарост, вскрывая мышцы живота, освободившись только у самых ребер. Костяной треск от нижних, явно сломанных или разрубленных ребер показался совсем четким. Юргест покачнулся, заваливаясь. Кровь ударила сразу, лишь только металл вышел из тела, рванулась наружу, освобожденная из тугих сосудов, горячая, соленая, смешиваясь с запахом и содержимым кишок. В лицо Освальду плеснуло красным, добавило вонью от выпадающих внутренностей, он откатился в сторону, рукавом смахнув с глаз влажную пленку. Лицо – черт с ним, отмыться от крови и дерьма можно будет потом, сейчас следовало добить чудовище, не оставить твари хотя бы какого-то шанса. Шагнул вбок, занося шпагу, готовясь к последнему удару. В воздухе свистнуло, Юргест захлебнулся рождающимся криком, захрипел пробитым болтом горлом. Начал заваливаться, когда Освальд сделал еще шаг, резко, с потягом на себя, ударил шпагой. Та не подвела, не оставив даже лохмотьев кожи, срубив голову чисто. Та покатилась по земле, тело упало, продолжая брызгать кровью вокруг.

Охотник пошатнулся, понимая, что ноги еле держат. Ожидать подобного было трудно, никак не подготовишься. Сражаться с нелюдьми его не обучали. Пощупал рукой грудь, касаясь осторожно, но твердо. Вдохнул-выдохнул, вроде бы ребра остались целыми. Хотя лучше спросить у той, которая наверняка разбирается лучше его. Охотник улыбнулся, сам того не ожидая. Мэрай стояла там, где он бросил арбалет, так и не опустив его до конца. Как женщина разобралась в непростой конструкции спускового механизма, вот что интересно. Но ведь разобралась, помогла ему добить эту тварь, такую быструю, сильную и живучую.

Он пошел к ней, торопясь и прихрамывая. Уставший, но не вкладывающий шпаги в ножны, оставив дагу торчать в Юргесте. Для верности вбив ее в грудь существа по эфес. Женщина покачнулась, шагнула вперед, тоже чуть хромая.

Небо заволокло тучами, крутившимися весь день. Ветер выл все сильнее, поднимая в воздух горсти и охапки сухих желтых листьев. Птицы так и кружили в серой бездонной пустоте. На лесной дороге, редко поросшей сухой травой и залитой кровью, лежало тело непонятного существа, а его голова валялась отдельно. А чуть дальше от него, прижимаясь к высокому и худому молодому мужчине, плакала женщина, размазывая слезы по щекам. Когда на дорогу, торопясь и толкая друг друга, выскочили первые верховые, самый нетерпеливый, чуть не въехавший в тело Юргеста, блеванул прямо с седла. Герре Эксеншиерна, чьи синие и золотые цвета были на плащах латников, спрыгнул с седла и остановился у головы. Нагнулся, взяв ее в руки, долго смотрел на нее, вглядываясь в черты, ставшие совершенно чужими и нечеловеческими. И только потом подошел к ним двоим, ждавшим от него любого решения.

7

– Как такое могло случиться здесь? – Гайер Эксеншиерна прошелся по залу. Кашля, случившегося во время поездки, не было и в помине. Мэрай знала свое дело. – Как не догадался, не заметил, пропустил мимо глаз? А слуги что же, молчали? Ну, кроме одного, так это понятно. Его слуга, кто знает, как Юргест заставлял его молчать.

Травница пожала плечами, помешивая очередную порцию горячего питья для маршала. Судьбу трусливого лакея, не так давно побоявшегося зажечь свет в башне, будут решать не они. Освальд, в домашней куртке со штанами, одежке, выданной ему кастеляном, тоже помалкивал. Только подвинул к себе кувшин с пивом, налил в стакан и выпил залпом. Посмотрел на то, что Эксеншиерна недавно бережно положил на стол.

Небольшой серебристый браслет, тонкий, сплетенный искусным ювелиром из нескольких проволок, с вкраплениями небольших синеватых брызг сапфиров. Когда маршал взял его из рук травницы, по морщинистой коже пробежала хорошо заметная дрожь. Чуть позже охотник понял, кому принадлежал браслет. Леда, единственная дочь маршала, ребенок от первой и последней жены. Поехавшая следом за приемным братом на север, втайне ото всех, завлеченная обманом и брошенная им там же. Попавшая в руки варгеров, погибшая жестоко и оставленная лежать в овраге. Найденная Мэрай, сбежавшей от Юргеста, настоящую суть которого травница распознала в одну из ночей, когда непонятное существо не смогло сдерживаться и стало самим собой. Хотя… не такое уже и непонятное, как выяснилось недавно.

Столичный следователь, вызванный маршалом, человек из Огненной палаты Доккенгарма, знающий и умеющий многое, рассказал только то, что захотел.

Юргест оказался перекидышем, ребенком горных королей, подмененным еще в колыбели троллями, странным и злобным народцем, все еще населяющим север горной гряды и теснимым людьми. Войны между ними и наступающим человечеством давно прекратились, слишком разными были силы. И бывшие хозяева гор поступили умнее, совсем по-людски.

Варгеры, ужас пограничных поселений, были делом их рук. Пленники, взятые в отдаленных деревнях на выселках, из захваченных караванов, одинокие путники, проходили через обряд перерождения в глубине пещер троллей. Напиток безумия, вливаемый в них, менял человека, превращая его в яростное и полное ненависти живое оружие убийства, полностью подчиняющееся новым хозяевам. Год от года их становилось все больше, монстров в человеческом обличье, превращающих земли переселенцев в форпост постоянного страха и нападений. Подкидыши стали следующим шагом троллей. Год назад один такой нелюдь открыл ночью потайной ход пришедшим «родичам». Замок, крепость на границе, был захвачен и уничтожен. Люди оказались в пещерах, превращенные в новых варгеров. Все, что нашлось в замке, спаленном захватчиками при уходе, двинулось следом. Оружие, припасы, одежда, золото из казны военного наместника. В городах Доккенгармской марки все чаще появлялись странные личности, заманивающие на север лесорубов, отчаявшихся горожан-ремесленников и ватаги рыбаков. Те пропадали без следа, хотя понять их участь теперь казалось совершенно простым делом. Вот так, совсем несложно, если знать, с какого конца заходить, раскрывалось все, произошедшее в замке Эксеншиерны.

– Как же так?.. – маршал повторил это уже в десятый раз. – Но ведь я…

– Что ты? – Мэрай протянула ему высокую дымящуюся кружку. – А ничего, совсем ничего. Ты же не родной отец, а приемный. Если родители не смогли ничего понять, как справился бы ты?

– Почему ты ушла так далеко и не подала хотя бы какую-то весточку? – Эксеншиерна глотнул, поморщился.

– Боялась. – Травница пожала плечами. – Бежала всю ночь и все ждала, когда догонит, вот-вот, постоянно оглядывалась.

– А галерея? – Эксеншиерна внимательно посмотрел на нее. Освальд сделал то же самое, было интересно. В запасах травницы явно скрывалось что-то еще, кроме голубых сгустков огня, которыми Мэрай сожгла варгеров в поселке.

– Магия, – женщина вздохнула. – Я умею не так уж много. И сил уходит достаточно, потом в себя прихожу долго, даже болею. Тогда ночью смогла уйти. Юргеста завалило, да и люди сбежались. Как он сумел незаметно выбраться, я не представляю. Скорее всего, ему помог тот же лакей. Но раскрываться из-за меня Юргесту было нельзя. А вот весточку своим он передал. Потому и напали на поселок.

– Д-а-а-а… – протянул маршал. – Что же делать теперь?

Мэрай хмыкнула, дернув подбородком куда-то в его сторону. Потом еще и показала пальцем на все еще исходящую паром кружку:

– Лечиться кому-то, и это главное.

Маршал согласно кивнул. Охотник заметил, что цвет его лица, бывший еще два дня назад сероватым, становится нормальным. На щеках больного проступил здоровый румянец, кашлял Эксеншиерна все реже. Отвары Мэрай явно пошли на пользу, и это давало повод радоваться выполненной работе. Освальд собирался уехать в ближайшее время. И так сильно задержался.

Да, не стоило скрывать от самого себя привязанность, возникшую к этой темноволосой, высокой и крепкой женщине, с красотой обычной крестьянки, разительно отличающейся от многих, с кем охотник бывал раньше. Скорее всего, дело даже не в этом. Мэрай увлекала, заставляла думать о вещах, до сих пор совершенно недоступных его пониманию. Хотелось задержаться подольше, сделать что-то нужное, тем более что «объектов» для его специфичного ремесла здесь найдется вдосталь. И он замечал ответную привязанность со стороны женщины, ничем практически не прикрытую, честную и добрую. Но…

Освальд посмотрел в окно, высокое, выходящее на море и утесы над ним. На дорогу, вьющуюся петлей между обгрызанными ветром и временем скалами, ведущую на юг. Положил ладонь на эфес того самого меча, от которого мог погибнуть в лесу, в схватке с Юргестом. Прислушался к резким крикам чаек, доносящимся через стекла, к себе самому. Повернулся к Мэрай, задумчиво и грустно наблюдавшей за ним, прочел в ее глазах понимание. Эксеншиерна кашлянул, деликатно прикрывшись кулаком, повернулся и пошел к двери. Травница подошла к окну, распахнула и встала, алым силуэтом врезавшись в серое небо. Слова… здесь и сейчас они были не нужны.

Через неделю, ветреным и холодным утром, охотник обернулся всего один раз, подняв руку и посмотрев на то самое окно. Женщина в красном повторила его жест, а под ноги коню уже ложилась дорога на юг.

Год 1405-й от смерти Мученика,

перевал Лугоши, граница Вилленгена и Хайдар,

гостиница

Толстые бревна, давно напиленные и наколотые, с треском сгорают в очаге. Смолистый запах от него едва ощутим среди остальных, наполняющих большой зал постоялого двора. Здесь все те, кому повезло добраться до того, когда буран превратится в настоящий снежный шквал, кого не подстерегли среди пролесков на плутающей и извивающейся змее дороги приземистые четвероногие тени с лохматой шубой и острыми клыками. И кто остался жив благодаря кусочку металла, блеснувшего в лунном свете.

Купчина из Пешта сидит за одним столом с нессарским рыцарем и теми, кого тот подрядился сопровождать в Вилленген. Они присоединились к нескольким дворянам, видимо, ехавшим чуть впереди. Те вначале косились на торговца, но после шепотком, на ухо, произнесенной фамилии все недовольные взгляды прекратились. Мало кто может распоряжаться таким потоком полновесных золотых, серебряных и медных кругляков, как семья этого невысокорожденного. Деньги прокладывают путь в любое общество, даже в монаршьи дворцы, не говоря уж про место за столом мелкопоместных дворян. Тем более в такую ночь, когда под одной крышей может собраться столь странная и разношерстная компания.

Мелькает в самом углу длинный посох редкого гостя, кудесника из Вольных городов, дающих пристанище таким, как он. Маг сидит в кресле-качалке с высокой спинкой, попыхивая короткой трубкой-носогрейкой, накинув на голову капюшон, скрывающий лицо полностью. Такие они, люди непростой крови, что тут поделаешь, если любят странствовать инкогнито. Темный угол лишь добавляет немного тайны к его виду, хотя… Раз нет длинной бороды по самый пояс, значит, маг явно молод. Ну, лет так сто, может, сто пятьдесят, и вряд ли прославился чем-то очень серьезным.

Крестьянская семья, большая и голосистая, занимает целый стол, подальше от кичливых дворян. К мореходу из Абиссы, гордо сидящему в одиночестве, подсаживается лишь невесть как оказавшаяся в здешних краях распутная девка, прибившаяся в дороге к трем охотникам. Те уже косятся и на нее, и на моряка, но первыми шума не затеют. Кто же не знает, что свяжись с «темным», то тут тебе и конец. А уж с моряком так тем более. Пусть здесь и не его стихия, в которой он, просоленный всеми морями и ветрами, был бы непобедим, но себе дороже обернется спор из-за наглой девки. Тащили-тащили с собой, думали получить сладкого от сдобной бабенки, ан не вышло. Да и черт с ней, хватит мастерам лука и рогатины местных служанок, пока еще корчащих из себя скромниц.

Трещат поленья, выстреливая искры, стелется легкий и приятный дымок от раскуренной магом длинной трубки, сладчайший аромат доносится из кухни, исходит паром одежда, распяленная на грубых стульях и металле решетки у очага. Пахнет людьми, потом, уходящим страхом, надеждами на завершение пути, как только буран закончится. Далекий, едва долетающий вой уже не дерет изнутри, как там, в холоде и ветре. Сладко тянет пряностями, щекоча ноздри, горячее вино с гвоздикой и медом на столах у дворян. Ядреное осеннее пиво, горьковатым оттенком радует уставших путников попроще. Где-то на кухне исходят жиром сразу несколько откормленных каплунов и подросших цыплят, сбереженных хозяйкой на зиму. Крестьянам проще, на столе уже стоит громадная миска гречневой каши с копченой грудинкой, кислая капуста и даже огурцы. Хотя огурцы, добавившие резкости чесноком, хреном и листьями смородины, достала одна из кметок. За столом, украшенным вышитыми на груди гербами, слышатся нескрываемые звуки неудовольствия. Только мореход и один из рыцарей, немолодой, с большим шрамом на щеке, одобрительно кивают головами.

Мелькают по залу три молодых прислужницы, в вышиванках[6], с пущенными по вороту и рукавам лиственными узорами, в кожушках-безрукавках. Деревянные подносы с едой, исходящей меленькими пузырьками еще не остывшего масла и собственного жира по поджаристой золотистой корочке, с хлебом, свежим, пышным и ноздреватым, только из печки. Хозяин, неулыбчивый крепыш, стоящий за стойкой, доволен. Хотя со стороны, не зная его, такого и не скажешь. Карваши, как обычно зимой, дарят такие вот подарки. Невдомек всем, сидящим в его большом зале, про буран, ничего они не подозревают. Ни когда он закончится, ни сколько ждать еще здесь, оставляя в объемном кармане фартука хозяина медь, серебро и полновесное золото. Он-то знает, что быть им здесь еще долго, день, а то и два. Перевалы не завалит, но без проводников, которые окажутся здесь не раньше, чем снег закончится, в горы соваться не стоит. На какое-то время в зале воцаряется тишина, слышатся только треск ломаемых костей, плеск и бульканье, сопение и сосредоточенное жевание. Гости отдают должное стряпне самой хозяйки и двух помощниц-дочек.

У самого очага, вытянув ноги, плотно обмотанные теплым сукном и стянутые ремнями на икрах и щиколотках, обутые в старые башмаки, сидит вылитый бродяга. Будь воля хозяина, вряд ли он смог оказаться здесь. Хоть лосиный кафтан и полностью затерт, пуговицы даже не костяные, а из дерева, латунные давно ушли к какому-нибудь ростовщику, волосы обстрижены коротко, грубо, а на глазу повязка, бродяга кажется опасным. Того же мнения явно придерживается пожилой рыцарь с Мечом одного из братьев-апостолов на серебряном щите, с косой лентой бастарда. Бродяга не пропил и не продал недлинный тяжелый меч, каким рубятся легионеры Безанта. Да и шрамов у него не меньше, чем у незаконнорожденного потомка одного из Восставших за Мученика.

С ним мальчишка, бережно протирающий промасленной ветошью тело гитары семиструнки. Странная парочка. Хозяин еще не знает, что меньше чем через час он будет только рад им. А если бы и узнал ненароком, то поверил бы?

Когда кости обглоданы, корками хлеба собрана вся подлива и жир, чашки отодвинуты в сторону, а пояса у половины пирующих распущены… многим ли захочется сразу спать? Пусть и ветер за окном, пусть снег тихо-тихо скребется по крыше, спать хочется не всем. Смерть они обвели вокруг пальца, хоть и не сами. Но кто помнит об этом? Тем более что вино и пиво здесь в запасе, есть с кем поговорить, и даже имеются кости с картами. Лишь бы не было ссор и драк. Сейчас этого нельзя, ой как нельзя! Хозяин наблюдает за вновь бросаемыми хмурыми взглядами охотников на моряка, прикидывает, что делать. Среди рыцарей возникает неожиданный гвалт. Совсем молодой дворянчик со странными язвочками на лице что-то кричит и доказывает тому самому ветерану-бастарду. Средней руки купчишки, затесавшиеся в крестьянский угол, косо посматривают на богатого коллегу с Пешта, да и сами кметы, постукивающие кружками, явно не прочь подразмяться.

Струны, перебираемые ловкими тонкими пальцами, звенят. Звонко, перекатывающимися ладами, серебряными (пусть и не так на самом деле) звуками. Быстро, завораживающей и сложно переплетенной паутиной, заставляя замолчать и лишь слушать. Бродяга, раскинувший ноги у очага, сейчас не виден. Глаза смотрят лишь на мальчишку, застывшего неподвижно и играющего так, что щемит сердце. Проигрыш рассыпается летящими и подскакивающими медяками по мостовой, которой нет в этом зале, превращая их в полновесные золотые. Споры застывают сами собой, отходя назад, злые и недовольные, но затихающие. Пальцы летают по струнам, заставляя их петь звонкими ручьями, песнями ночных птиц, россыпью падающих и сгорающих звезд. Все в них. В простых и сложных звуках, перекатывающихся волной через пороги душ.

Когда струны замирают, еще дыша, еще чуть, где-то далеко, пропев последние строчки песни без слов, тишина падает вниз. Ненадолго окутывает людей, задумавшихся, молчащих. Кашель, легкий гомон, недоумение и желание услышать еще. Ночь, предгорья, зима, люди, которые вдруг услышали что-то, кроме обычных и привычных звуков жизни. Они хотят еще, сначала тихо и несмело, начинают просить. Но мальчишка с гитарой лишь сидит и улыбается.

– Кхм… – бродяга наклоняется вперед. – Понравилось ли вам, благородные господа рыцари и госпожи дворянки, уважаемые купцы и приказчики и все остальные, а также милостивый сударь хозяин? Не хотите ли послушать немного старых басен, все равно метет за стеной так, что долгонько нам здесь с вами сидеть. Так как, хотца вам послушать?

Гонец

Год 1384-й от смерти Мученика,

восточная граница королевства Нессар

Intro

– Ну чего, есть тут кто смелый, а?!! – усатый и краснорожий сержант прошелся взад-вперед, постукивая нагайкой по голенищу сапога. – Неужто только бабы здесь есть, а? Никто не хочет послужить отчеству, тык-скыть?

Никто не хотел. Селяне стояли кучно, внимательно внимая громко говорящему королевскому солдату. Ну да, служба, оно, конечно, надо. Но служить не рвались. Стояли, угрюмо глядя на человека в государевых цветах, коже и железе, слушали и молчали. Сержант разорялся долго, красочно рассказывая про службу, звал, обещал и деньги, и славу. Никто так и не захотел. Вербовщик продолжал рассказывать и зазывать, красуясь перед деревенщиной, которая была ему так необходима. Ходил гоголем, поскрипывая новой кожей амуниции. Мундир, лазоревый, торчащий из-под наплечников и кирасы, казался красивым. Алые его части поблескивали золотой нитью шитья, широкие бриджи из мягкого сукна складками опускались на сапоги. Перевязь, богато украшенная вышивкой и шнуром канта, подошла бы и дворянину. Чашка закрытой гарды тяжелой сабли сверкала на солнце, металлическая окантовка ножен чертила линии по песку. Шпоры звякали, лихо и боевито, когда сержант прохаживался вдоль толпы сельчан. Но записываться в королевское войско никто не спешил.

Кирпичного оттенка кожа на шее зазывалы пошла толстыми складками, усы встопорщились. Не слезавшие с коней солдаты, сопровождающие вербовщика, зевали, стоя в тени под раскидистой вербой. Изредка переругивались и оценивающе разглядывали молодух и девчонок, стоящих в первых рядах. Солдаты подмигивали и принимали воинственные позы, девки щелкали семечки и хихикали, стоящие рядом мужики даже не прятали вилы и мотыги. Новобранцы, сбившись в кучку, ничем не отличались от крестьян. Разве что были рядом с людьми вербовщика, испуганные и осознавшие, чего натворили. Сержант сплюнул под ноги, вновь налившись краской:

– Ишь, каковы, а?!! – нагайка сильно хлопнула по голенищу. – Как, значитца, жировать вот здесь, так все вы хороши. А как на службу пойти, так никто не хочет… ну-ну. Чего, здоровяк, рыло воротишь, а? Не по нутру, что говорю, так?

Здоровяк, сын сельского старосты, налился дурной кровью, шагнул было вперед, сжимая литые кулаки. Отец перехватил рукой поперек груди, цыкнул что-то в густую бородищу. Сынок, запросто останавливающий конскую тройку, сник, остался на месте. С отцом спорить пока не решался, в здешних деревнях слово старшего все еще оставалось законом.

Сержант фыркнул, глядя на деревенских. Не-не-не, здесь ему точно ничего не светит. Эти, жалованные еще прадедом царящего государя особыми милостями и вольностями, на службу никогда не торопились. Поговаривали бабки у колодца, что какой-то паренек рвался сюда, но отец не пустил. Бабки замолчали, завидев тихо приближающегося сержанта, на его расспросы отвечать не стали. Потупились в землю, подхватили свои ведра с коромыслами и пошли по дворам.

– Ну че, вольные селяне, так-то никого и не найдется среди вас, кто готов будет за отчизну головой рискнуть, а? – он в последний раз окинул взглядом местных. Хороши солдаты были бы, эхма! Никак не меньше половины сельских мужиков – как на подбор, высокие, сильные, мышцы узлами. И не тупые, сразу видно. Захотелось сплюнуть сильнее, чтобы хоть проняло сиволапых. Сплюнул, только не полегчало. – Ну-ну, ваше дело, приневолить не могу. Поехали дальше, робяты!

«Робяты» нехотя, с ленцой, начали вытягиваться на главную улицу, лениво торопя коней. Им тоже не хотелось снова оказываться в жарком мареве, но выбирать не приходилось. Солдатская служба, ничего не поделаешь, все едино, человек ли, конь… Сказали надо, так изволь выполнять. Десяток выстраивался по двое, ожидая командира. Позади, спеша, неумело и оттирая друг друга, пытались выстроиться вчерашние крестьяне. Десятник спокойно ждал, лишь глаза смеялись, и поглядывал на сержанта.

Тот подошел к своему чалому, накрытому красной попоной с гербами по краям, соколом взлетел в высокое седло. Сержант взял у молоденького посыльного кожаную каску с редким плюмажем, натянул на голову, затягивая ремень на подбородке. Было жарко, но не хотелось показывать деревенщине слабину. Напоследок, смачно выхаркнув остатки дорожной пыли и промочив горло не успевшей нагреться водой из деревенского колодца, посмотрел на старосту. Старик взгляда не отвел. Сержант сплюнул еще раз, зло жахнул чалого под брюхо, заставив рвануть с места. Крохотная лента солдат вытянулась за околицу села, нещадно пыля, и быстро набирала скорость, гоня лошадей рысью.

– Уехали, слав тебе, господь Яр… – староста угрюмо посмотрел им вслед, жучками прыгающим по ленте дороги. – Януш, сынок, не выпускай пока Гойко. Отнеси поесть, воды, посмотри, как он там. Ну, соседи, чего встали-то, рты открыли, уши развесили? Работа не волк, в лес не убежит? Пойдемте, с божьей помощью продолжать. Пусть они себе у каких-нито нищебродов ищут дураков. Ишь, вздумали к нам соваться…

Януш пошел в сторону богатого отцовского двора. Не оглядываясь, чтобы посмотреть на охальника сержанта, уже почти скрывшегося за горизонтом. Не будь отца, ответил бы этому, похожему на их горлопанистого петуха, усачу. Так ответил бы, чтобы тот надолго запомнил Медвежий Лог. Но против отцовской воли не пойдешь, сказал нельзя, так нельзя. Хоть и чесались кулаки, что там говорить, чесались.

Зашел в хату, большую, поставленную срубом из толстых бревен, не мазанку. Сам помогал отцу еще совсем сопливым мальчонкой, когда достаток позволил построить новый дом. Грузно протопал по половицам, заглянул на кухню. Там уже суетилась сестренка, собирая еду младшему. Его отец запер в омшанике от греха подальше. Больно уж разволновался, как только услышал про вербовщика в соседнем селе. Януш взял квасу, пяток сваренных вкрутую яиц, кусок вяленого прошлой осенью гуся и большую горбушку свежего, утрешнего хлеба.

– Проголодался, небось, малец-то… – прогудел, глядя не сестренку. – Сколь уже сидит-то?

– Ох, Янушек, Янушек… – сзади тихо подошла жена. Сестра ничего не ответила, выйдя из комнаты. – Суров батюшка-то ваш, ох и суров. Мало ли какая доля у Гойко…

– Ты при нем так не говори. – Мужчина погладил ее по сильной спине, ласково. Жена ждала ребенка, первого, все никак не выходило. Два раза сбрасывала плод, саму бабка-повитуха еле вытащила с того света. Жену он любил и даже пошел против отца, хотевшего заставить взять другую. – Отец не хочет ему зла, ты же знаешь.

– Знаю, как не знать…

Януш вышел из дома, двинулся в сторону омшаника, прятавшегося среди высоких кустов вишни и сливы. Делали его большим, глубоким и длинным. Сейчас в нем было прохладновато, стало жаль брата. Но из любого другого сарая Гойко мог просто удрать, выломав доску и выбравшись через солому крыши. Стукнул по двери, сбитой из толстенных досок.

– Гойко, ты как там?

В сарае тихо завозились. Было слышно, что брат подошел к двери, встал. Ян вздохнул и начал отпирать замок. Дверь скрипнула, открываясь. Он наклонился, стараясь не зацепить макушкой притолоку, зашел.

Гойко сидел на сложенном тулупе, обхватив руками плечи. Покосился на брата, зло зыркнув из-под бровей. Глаза были красными. «Плакал, небось, пострел… – подумалось Яну. – Ну не спрашивать же?»

– Я тебе поснедать тут вот принес…

Разложил рушник на закрытой кадушке с засоленными огурцами, положил на него еду. Поставил деревянный ковш с квасом. Чуть потоптался, хотел что-то сказать, но не стал. Фыркнул только, по-медвежьи развернулся и вышел, закрыв дверь. Замок заскрежетал, нехотя закрываясь. В омшанике снова стало темно.

– Ты только не балуй, меньшой. – Януш все не уходил. Почему-то было стыдно перед младшим братом. – Не надо оно тебе. А солдаты того, уехали они, да.

Постоял, повздыхал, прислушиваясь. Брат все молчал, видно, так и сидел, нахохлившийся, обхватив плечи руками. Ян пожал плечами и пошел в дом. Шаги удалялись, едва слышимые через толстую, не вышибешь, дверь.

Сквозь кровлю, на которой поверх досок были плотно, ряд к ряду, уложены пучки соломы, придавленные дерном, свет почти не пробивался. Темнота шевельнулась, подобравшись к еде. Голод не тетка, и гордость была ни при чем, надо было поесть. На ощупь очистил яйцо, торопливо начал жевать. Сухой желток не пошел, парень поперхнулся, с кашлем выплюнул еду. Торопливо глотнул кисловатого кваса на смородиновом листе, застрявший кусок провалился дальше. От злости на самого себя саданул кулаком по занозистому ребру кадушки. В голове метались мысли, разговор с отцом. Обидно, Гойко было обидно. Как щенка непутевого, за шкирку взяли и отправили сюда, на замок закрыли. Боится отец, что сбежит. И правильно-то боится, ой и верно. Не обманешь батю, все насквозь видит. Понимает, что поздний младший не хочет сидеть в селе, рвется душа в мир. А тут такой случай… был бы, если б не закрыли здесь.

Гойко, сын Ехана из деревни Медвежий Лог, появился на Яров божий свет семнадцать лет назад. Сам Ехан, его жена Мадлен, их родители и родители их родителей тоже родились и выросли здесь. Все они, от предка Вернона Медведя, были крестьянами, пахали, удобряли и всячески возделывали землю, собирая с нее урожай, позволявший им жить не бедно, а по некоторым меркам и зажиточно. Работали-то не покладая рук. Да что там говорить, Гойко родился на свежескошенных снопах, в самый разгар жатвы. С малых лет его приучали к кропотливому, тяжелому труду. И хотя Ехану хватало средств, чтобы нанимать работников, он сам редко оставался дома без дела. Как приучил его отец, так и сам приучал сыновей. Работать надо уметь самому, не полагаясь на других, сызмальства. А раз уж получилось, что оказался молодой Гойко самым младшим в семье, то одна ему была дорога – работать и работать, впахивать, как волу, надеясь, что отец выделит ему какую-нито часть наследства.

Так-то оно и должно было сложиться, не подари ему бабушка неказистого жеребенка, лет в двенадцать. Был коняшка худым, голенастым, да еще и горбатым в придачу. Страшненький, неказистый, кожа да гости, словом – ледащий. Сколько с того времени получал Гойко вожжами поперек спины, он и не помнил толком. А все потому, что через год страшненький жеребенок превратился в поджарого, сильного, злого и гордого жеребца соловой масти. Пусть и не больно высокого, с чересчур большой головой да острыми копытами, на которых огнем горели подковы. Зато прямо вдоль хребта шла у него узкая черная полоса шерсти, явно доказывающая, что жеребец этот степной. Дикий, невероятно выносливый, летевший по лугам, как на крыльях, никого, кроме хозяина, не подпускавший к себе.

А у того чуть выдавалась свободная минута, он бежал к четвероногому другу. И иногда, даже не седлая, лишь придерживаясь за гриву, несся вперед, одним махом пролетая поля и луга, уносясь все дальше, к синеющим в дымке Северным горам. Работники, не покладая рук горбатившиеся на полях Ехана, только и успевали, что приложить ладонь к глазам, всматриваясь вслед улетавшему всаднику. Да еще с усмешкой покоситься на старших братьев, плевавшихся с досады. А часто и махавших вслед младшему сжатыми кулаками, обещая надавать люлей, когда вернется. А как еще, если тот нечаянно, а может, и специально, сбивал кого-нибудь из них с ног, проносясь мимо. Братцы, все трое, пошли в отца. Что телом, высокие и кряжистые, что породой и характером. Хозяйственные, двужильные, сами работающие с утра и дотемна. До кругов от солнца в глазах и ломоты в костях, не дававшие никакого спуска батракам.

Отец, уставший вбивать сыну ум через порку, много раз порывался избавиться от солового степняка. Но каждый раз нарывался на горящие глаза сына и на осуждающий взгляд собственной матери, с одобрением глядевшей на внука. Она сама была тех же диких, степных кровей, дед Гойко привез ее из Степи, когда в молодости ходил туда с торговыми караванами. Здесь, в Медвежьем Логе… дед оказался другим. Не тем красавцем-охранником, взявшим ее за сердце лихостью и удалью. Нет-нет, здесь он был другим, настоящим, надежным… и другим.

Большое село, крепкий собственный двор, отданный отцом. Степенная жизнь, размеренная, сытая и спокойная. Многие женщины из бабушкиного племени отдали бы все за это и не вздыхали по оставленному. Она тоже не вздыхала, но ждала, когда начнут подрастать сыновья. Хотела увидеть в них что-то, отличное от окружающей ее жизни, часть своей, степной крови. Но не получилось.

Ехан, их первенец, стал таким же крестьянином, все их сыновья удались в него же, и лишь Гойко напоминал ей ее братьев, лихих степных наездников. Да и похож младший был внешне не на отца, крепкого, высокого и светлого, и не на мать, тоненькую, с золотистыми волосами, синеглазую и белокожую. Гойко был невысоким, коренастым, с непослушной копной иссиня-черных волос, кареглазым, с повадками гордого степного пардуса, который никогда не поддастся дрессировке и не позволит себя сломать. Весь в ее кочевую породу, неожиданно всколыхнувшуюся в нем.

И вот сейчас, когда ему исполнилось семнадцать, в Медвежий Лог приехали вербовщики, искавшие людей в армию Нессара, королевства, в землях которого и лежало село. Они пробыли в соседней деревне три дня, набрали два десятка парней, из тех семейств, которые никак не могли выбраться из бедности и нищеты. Гойко просидел все это время взаперти, в пыльном и темном чулане, куда его запер отец. Посадил под замок, чтобы он не сбежал, купившись на золотые горы с подвигами на ратной службе, обещанными красноречивым вербовщиком. И вот тебе на, даже после того как те уехали, Ехан не решился выпустить строптивого меньшого, никак не желавшего честно гнуть спину на полях и огородах. Прислал брата, чтобы Гойко поел-попил. Хорошо, ничего не скажешь. А если он просто не хочет для себя такой жизни?

Гойко скрипнул зубами от злости, еще раз наподдал ни в чем не повинной кадушке. Зашипел, почуяв острый укол занозы, нащупал, зубами вытянул тоненькую щепочку. Прислушался к творившемуся за стенами «темницы». А там вовсю щелкало, хлопало и мычало. Гнали по дворам дойных коров с телятами, которых на ночной выпас пока не выпускали. Вечерело, он оставался здесь, в омшанике, а судьба пылила где-то далеко. До самой ночи никто так и не пришел. Гойко постучал по доскам, поорал. Ничего. Видно, отец решил подержать строптивого младшенького под запором подольше. Выругавшись, понял, что делать нечего, остается только спать. Разложил овчинный кожух, лег, стараясь не заснуть. И сам не заметил, как провалился в сон.

Замок скрипнул уже ночью, когда внутри было совсем темно. Силуэт, нечетко прорисованный звездным небом и луной, был очень знакомым. Ганна, жена Яна, стояла на пороге. Привалившись к косяку двери, придерживала рукой уже выросший живот. А в другой висело на длинном ремне что-то тяжелое.

– Гойко… – позвала тихо, боязливо.

Он шевельнулся, рывком садясь. Быстро оказался рядом.

– Ты чего, Ганнуся? – От лунного света глаза женщины блестели. С трудом подняла и протянула ему котомку, молча, чуть постукивая зубами. Гойко замотал головой. – Ты что тут, чего вздумала? Отец узнает – убьет…

– Не убьет… теперь точно не убьет. – Женщина схватилась за поясницу. – Янушек не даст. Внук у него будет, у бати твоего, племянник твой. Ой… пихнулся. Ты беги, Гойко, беги. Твоя судьба, ты же мужчина. Беги, Гойко…

…Гойко догнал солдат к вечеру следующего дня. Он ничего не рассказал о том, как сбежал. И тем более не обмолвился о слезах все услышавшей, но не успевшей выйти проводить его бабушки и ее прощально поднятой руке. И не мог рассказать, потому что, этого он не видел, торопливо летя по дороге, и упиваясь свистом ветра в ушах. Вместо этого Гойко догнал краснорожего сержанта, командовавшего отрядом, и просто сказал, что хочет служить в армии Нессара.

1

На востоке медленно поднималось багровое солнце. Где-то вдалеке, в той дали, что сливается с линией горизонта, клубами вставал черный и жирный дым, и несколько темных облаков ходили по кругу над тем местом. Стервятники, вороны и другие мелкие птицы слетались на щедрый завтрак. Обильный, на любой вкус, подкинутый пернатым глупыми людьми, которые все никак не могли ужиться на раздольной и привольной земле, расстилавшейся под крыльями птиц. Птицы кружили, выбирали, опасались. Но на поле уже не было живых. Только лисы и волки, даже не огрызавшиеся друг на друга. Еды хватило всем.

В последнем, решающем броске, ринувшиеся друг к другу, застыли на мягкой степной траве высокие двуногие фигуры, намертво сцепившиеся в смертельном объятии. Тела, тела, в доспехах и уже без них, голые и прикрытые, целые и не очень. С ног до головы покрытые засохшей кровью, своей и чужой. Обожженные смолой и горящим деревом вперемежку с тканью шатров. Изувеченные головы, руки, ноги, размозженные ударами палиц, шестоперов, цепов, моргенштернов и просто дубинами. Рассеченные мечами, топорами и секирами, пронзенные копьями, стрелами и дротиками. Наваленные друг на друга, воины и лошади, смешанные в одной сплошной мертвой массе, фарше из мяса, крови, кожи, костей, дерева и металла. Лишь вчера бывшие живыми, радующимися жизни, поджаривающими кролика на костре, хохочущими, играющими в кости, поющими песни или починяющими одежду. Сегодня их уже не было. Но навряд ли что-то закончилось на этом. Просто вновь в земли Нессара пришла война. Птицы, кружась, опускаясь, смотрели по сторонам, на людей… Точки птичьих глаз видели все.

Скрюченные в судорогах пальцы молоденького пехотинца из первого нессарского полка, добитого колотушкой степняка-гасильщика, идущего за передовыми отрядами. Раскрытый в немом вопле рот тысячника Субдэя, окруженного вместе с небольшим отрядом верных телохранителей тургаудов и пронзенного копейщиком Вагой из наемной древальтской конной сотни. Колоссальная фигура Вигейра, телохранителя кронпринца Альберта Нессарского, исполина, которого смогли свалить лишь с помощью баллист и их тяжелых стрел. Погибшего, но так и не выпустившего из рук черно-желтого королевского знамени. И сотни, тысячи других, степняков и нессарцев, наемников и волонтеров – всех, кто сражался вчерашним днем и сегодняшней ночью посреди широкого поля Последней черты, за которым начиналась земля королевства Нессар, обильная и плодородная. Все они остались здесь. Навсегда.

– Птицы слетаются, значит, пока никого нет, – совсем еще молодой всадник разговаривал то ли сам с собой, то ли со своим конем. – Нам нужно торопиться, Быстрый…

Крепкий, соловой масти конь набирал скорость именно так, как должен нестись вперед конь с таким именем. Гойко, лучший всадник Алой сотни кронпринца, не жалел ни себя, ни его, торопясь быстрее выполнить порученное. Если получится, то он еще успеет помянуть память погибших друзей, оставшихся на Последней черте. Пока же перед ним лежали многие и многие лиги, отделявшие его от столицы, где король Богуслав должен был собрать всех, кого только сможет. Его сын, кронпринц Альберт, погнав назад степняков, отправил Гойко, своего лучшего гонца, к отцу. С вестью о битве и для того, чтобы тот знал, с кем им пришлось столкнуться в степи. Гойко уже задержался.

К нему прицепились трое верховых, углядевших его в сутолоке жестокого боя, когда он выбирался за холмы, и погнавшихся за ним. В окружавших сумерках ему удалось сбить их со следа и зайти к ним в тыл. Серые спины в кожаных панцирях колонтарях, с маленькими круглыми шлемами, со следами пота, торопливо скакали впереди, трясясь в седлах. Гойко хорошо знал местность и подловил их на выходе из неглубокого, но длинного овражка. Первого он свалил из лука, спустившись из-за густого кустарника на склоне. Второму достался последний дротик из того пучка, что висел с правой стороны седла еще утром. А с третьим, коренастым и приземистым, с разлетающимися на ветру маленькими косичками, Гойко пришлось столкнуться вплотную.

Он отбил первый удар окованной железом палицы щитом, ушел от второго. Быстрый в это время жестко толкнул коня противника, всхрапнул, кусая, тот покачнулся. Его всадник, не сумев выровняться, на миг открылся, и Гойко хватило этого, чтобы воткнуть ему в горло острие отточенного изогнутого меча. Он успел увидеть гримасу удивления и боли на лице степняка, чуть отклонился назад, уходя от возможного последнего удара. Но тот все-таки умудрился его достать, пусть и слабым, но еще очень неплохим выпадом. Палица скользнула по яловцу шлема, взорвав в голове небольшое солнце. После этого Гойко вырубился и пришел в себя только перед рассветом.

Сел, охнув и схватившись за голову. Рядом стоял Быстрый, мягко тронувший губами его за лицо. Погладив умницу коня по нежной коже у ноздрей, Гойко встал, взявшись за конскую шею. Потер громадную шишку на голове, про себя попросил солнечного Яра послать много лет кузнецу, выковавшему шлем, что минувшей ночью спас ему жизнь. И пусть шлем этот сейчас валялся в траве, далеко отсюда, после скользящего, но удивительно сильного удара никуда уже негодный, но все-таки спасший его многострадальную голову. Шлем еще можно будет приобрести, даже лучший, голова на месте. И лишь бы успеть сейчас, не опоздать, добраться вовремя.

Гойко поискал глазами меч, подобрал и вложил в ножны. Жалко, что нет больше дротиков и стрел осталось не так много. Путь неблизкий, опасный. Подозвал Быстрого, прыгнул в седло. Голова закружилась, но ничего, удержался. Причмокнул, пятками мягко толкнул друга, посылая сразу в мерную и ровную рысь. Силы жеребца надо беречь до ближайшего пограничного городка. Там Гойко намеревался взять заводного коня и гнать вперед еще быстрее. Надо было торопиться. И тут судьба подкинула ему подарок.

Со стороны убитых им степняков донеслось измученное ржание. Быстрый повернул туда, как будто угадывая мысли всадника. Они подъехали ближе, и Гойко улыбнулся. Конь степняка не ушел. Его мертвый хозяин запутался в поводьях, намотанных на левую руку во время атаки, и вороной не смог уйти. Протащил за собой тяжелое тело, пока убитый не завяз в густых зарослях чертополоха, и встал.

Гойко соскочил с Быстрого, подошел к вороному. Тот даже не пытался отвернуться, когда уверенная рука взяла его под уздцы. Потрепал по крепкой шее, вздувавшейся сильными мышцами. Шерсть была гладкая, шелковистая. Видно было, что коня перед боем не загнали, засохшего пота было совсем немного. Наверняка степняк любил его, мыл, чистил, чесал. Вон какой хвост, волосок к волоску, стянутые вместе в нескольких местах шнурами. Грива, густая и длинная, заплетена в плотные косички, украшенные на концах какими-то зеленоватыми резными кругляшами.

Времени было мало, но оставить коня вот так Гойко не мог. У седла, крепко притянутая ремнями, висела кишка бурдюка. Вороной повернул голову, покосился на него с одобрением. Надо думать… столько времени простоял, после боя и погони за чужаком.

Воронок пил долго. Гойко, как мог, подставлял ему медленно текущую из широкой горловины струю. Бока коня ходили ходуном, бурдюк опустошился, но конца водопоя не было видно. Но всему приходит конец, вместе с остатками воды закончилась и жажда. Благодарный взгляд и мягкий толчок в плечо заставил Гойко еще раз порадоваться своей негаданной удаче. Распутав длинный кожаный ремень с запястья убитого, он повел вороного к Быстрому. Закрепил удила на луке, обмотав возле выступа спереди. Сел в седло, почувствовав вернувшиеся силы. И, наконец-то, двинулся вперед.

Уходило, убегало драгоценное время. Как песок просачивалось меж пальцев, ручейками воды из битого кувшина утекало прочь. Были те степняки разведчиками или не были, это уже не важно. Важнее то, что видели глаза молодого гонца, что слышали его уши и что билось в кожаном мешке, притороченном у седла. Гроза, мощная и неумолимая, надвигалась на солнечные земли, в которых люди уже бежали, кто куда мог, от одних только слухов, докатывающихся из степи. Поэтому ему нужно было гнать вперед, не думая о себе и верном четвероногом друге, много раз выручавшем, пусть не подведет он и на этот раз.

2

Степь заканчивалась. Все больше и больше пролесков начало появляться вокруг. Утоптанный шлях вел его все дальше в глубь страны. Пересаживаясь на вороного, Гойко давал отдых Быстрому. Лига меняла лигу, уже чаще мелькали по бокам шляха обжитые деревни, лишь недавно брошенные хозяевами. Дорога была разбита колесами телег, карет и ямских повозок, копытами и просто ногами. Прошло по ней, всего лишь за последние несколько дней, очень много людей. Гойко гнал вперед, не обращая никакого внимания на саму дорогу, плевать на то, что она пришла в полную негодность. Кони выносили, да и ладно.

В пути он сделал лишь одну остановку, в Кременце-Заторном, самом пограничном городке из тех, что выросли за последние несколько лет. Взял у бургомистрова конюха нового коня, взамен вороного, да хлебнул пива, заедая его свежим мясным пирогом. Вокруг собралась толпа народу. Солдаты стояли поодаль, не подходя и ничего не спрашивая. В толпе было с десяток горожан, два купца, разносчик пирогов и паломники, если судить по одежде и посохам. Стояли, переминаясь с ноги на ногу, косились на него, запыленного, уставшего. Человека, вернувшегося оттуда, где решалась их судьба. Стояли, сопели перегаром, луком, страхом и ожиданием. Вопросов никто не задавал.

Люди подались в стороны, пропуская одышливого толстяка в отороченной затертыми бобровыми шкурками мантии нараспашку. Четырехугольная шапка сползла на затылок, но он не замечал этого. Трясущийся, от взгляда на засохшие потеки крови на чепраках коней бургомистр еле смог выдавить из себя нелепый вопрос:

– Как дела у принца? – вопрос завис в воздухе.

– Хорошо, – шевельнулись в ответ пересохшие от солнца губы Гойко, чуть дрогнуло запыленное лицо. – Передай своим горожанам, кронпринц Альберт выиграл этот бой.

– Выиграл… – Вспотевшая от волнения ряха градоначальника облегченно скривилась.

Бургомистр ойкнул, откинутый в сторону крепкой, жилистой рукой. Высокий, с полощущими по груди пышными усами, худой воин подошел к Гойко.

– Где сам принц, гонец? – внимательные черные глаза уставились в его лицо. – Я спрашиваю, где он? Жив?

– Был жив, капитан Эстольд, – Гойко моргнул. – Был жив… Мне надо скакать дальше.

Командир воинов-пограничников пригляделся к гонцу:

– Господь мой Яр! Ты, что ли, Гойко Медвежонок?

– Я, господин капитан.

– Да постой же ты. Расскажи, что да как было?

– Не могу. Готовьтесь, капитан, и уводите оставшихся гражданских, нечего им здесь делать… Не дадите людей в дорогу?

– Нет, – капитан покачал головой. – У меня их тут хрен да маленько, Медвежонок.

– Ладно, господин капитан, удачи вам. – Гойко ударил нового коня по бокам, и тот с места рванул вперед, неся бешеного всадника дальше, на север.

Остался позади пограничный городок. Широкая дорога вела все дальше и дальше, мелькали кусты по краям дороги, начали появляться первые признаки близких лесов, которые вплотную должны были обступить дорогу завтра. На ночь ему пришлось остановиться посреди поля, для того чтобы передохнули кони. Да и самому надо было хоть немного отдохнуть. Несмотря на привычку к скачке, тело ломило. Отбитый зад саднил и требовал отдыха, бедра налились тяжелой болью в сведенных мышцах.

Гойко отошел в сторону от дороги. Насобирал хвороста в небольшой рощице. Там же нашел маленький родничок, умылся, наполнил мех. Водил коней, остужая, внимательно слушал запасного. Долго и старательно вытирал и только потом напоил коней. Осмотрел обоих, проверил подковы. Новый уже начал сдавать, а упрямец Быстрый все никак не показывал усталости. Гойко пожевал сушеного мяса и сухарь, не забыв о конях и насыпав овса в торбы. Костерок прогорел и начал затухать, Гойко закутался в теплый плащ, снятый с седла Быстрого, и моментально заснул.

Лишь забрезжил рассвет, он проснулся. Сборы много времени не заняли, и вскоре он опять несся по твердой, похожей на камень полосе, ведущей его к цели.

Путника он заметил издалека. Высокий и крепкий, не сгорбленный от старости, седой, как лунь, дед бодро вышагивал по дороге, меряя лиги с помощью своих двоих да большого посоха из ясеня, крепко сжатого в правой руке. Догнав его, он решил спросить про заставы, которые должны были попасться на пути, но которых Гойко и в глаза не видел. Перегнувшись с седла, чтобы выказать уважение к возрасту, гонец усмотрел лицо, изборожденное морщинами. На лице обнаружилась повязка через левый глаз и пыль. Такая же, как на длинных сивых космах, перетянутых на лбу тесьмой, аккуратно подстриженных усах с бородкой, запыленных до абсолютной мышиной серости.

Дед был одет в удобные и свободные штаны, рубашку и полукафтанье, обут в удобнейшие, низкие сапоги, а на плечах его свободно висел незаменимый для дальнего пути плащ с капюшоном. Все это, включая мешок за плечами, также было покрыто густейшим слоем дорожной пыли. Стоял престарелый путешественник, перенеся вес на левую ногу, занимая опять же удобнейшую позицию для обороны, а правая рука уже лежала на рукояти большого боевого ножа, висевшего на левом бедре.

«Тертый дед, – подумалось Гойко, – не иначе имеет большой опыт дальних прогулок пешком». Он протянул вперед раскрытые ладони, показывая, что оружия в них нет. Дед внимательно осмотрел его недобрым взглядом уцелевшего глаза, задержав его на мече, но руку с ножа убрал. Позу, правда, менять явно не собирался.

– Добрый день, дедушка, – Гойко поморщился: пересохшие губы не выдержали и треснули, – далек ли путь лежит?

– Да уж не дальше, небось, чем у тебя. И тебе добрый путь, – дед усмехнулся, – внучек…

– А что, почтенный, не встречались тебе по дороге заставы? – Гойко пытливо посмотрел на путника. – Давно скачу, ни одной не встретил.

Дед малость помолчал, обдумывая ответ:

– Видел я пару-другую засранцев, которые меня чуть не сбили, когда драпали на север. – Он усмехнулся в усы. – С кокардами нессарских волонтеров, ты это про них, что ли?

– И давно драпали?

– Да уже дня два тому. Слухами земля полнится, поговаривали, что тьма-тьмущая степняков на Нессар прет, вот, наверное, парни и перепугались.

Гойко огорченно поморщился. Дед, судя по всему, говорил правду, и надеяться на помощь застав не приходилось. Он сглупил, не добившись людей у капитана Эстольда. Простой проезд по дорогам Нессара недавно стал большой проблемой. Кучки дезертировавших наемников, разбойничьи банды и шайки в последнее время стали проклятьем большаков. Не хватало ему попасть на такую вот неприятность, этим бандитам, без роду и племени, все равно кого резать, не посмотрят, в форме он или нет. Гойко надеялся взять провожатых на заставе, а застав-то, оказывается, и днем с огнем не сыскать.

– Спасибо, дед, хоть правду сказал. Доброго пути, да осветит тебя великий Яр.

– И тебе того же, лети, как на крыльях, – дед чуть замолчал, но тут же продолжил: – И пусть ветер поможет тебе, гонец…

Гойко тронул коня ногами и рванул вперед, не забыв оглянуться. Пусть встречный сказал слова, которые должны оберегать его как гонца, но мало ли кем мог оказаться этот дед на самом деле. Тот стоял, подняв вверх правую руку, и дружелюбно смотрел ему вслед. «Доброго пути тебе, – подумалось ему еще раз, – как знать, может, доведется увидеться и еще».

С такими мыслями Гойко въехал под кроны зеленых дубов начинающегося леса. Если бы он мог знать, как здорово ошибся в собственных мыслях.

3

Боран и Борен, братья-близнецы, сидели на поваленном дереве, почесываясь от донимающих вшей. Им было скучно, парни давно отоспались на неделю вперед и жаждали дела. Точили и правили вытянутые в небольшую плавную дугу лезвия сабель, подтрунивали друг над другом. Больше было не над кем. Косой и Веселый ушли в дозор, командира задевать было чревато, а Стефана они откровенно опасались. Сидели, зевали, развлекались игрой в ножички и детскими считалочками с весьма туповатыми словами:

Выполз рыцарь из тумана,

Вынул что-то из кармана…

Буду мучить, буду бить,

Лишь бы мне тебя допить…

Стефан Вырви-зуб правил топор, пользуясь точилом. Зачем он это делал, доводя кромку до бритвенной остроты, никто не понимал. Но вмешиваться в дела бородача было себе дороже. Раз делает что-то, значит, так надо. Стефан прел в своей почти никогда не снимаемой бригандине, потел, но не сдавался. Точильный камень вжикал взад-вперед, солнце играло лучами на блестящей кромке, Стефан сопел. Близнецы перестали заниматься оружием и заткнулись, заскучав. Косой Заяц и Веселый торчали над дорогой, примостившись на ветках большого карагача.

Главное преимущество старого дерева заключалось в прекрасно просматривающемся небольшом овражке, в который дорога ныряла почти сразу, как только заходила под деревья. Оба разбойника затаились в листьях на двух самых нижних ветках. Старайся смотри не смотри, не увидишь. Навострились таиться за несколько лет такой жизни-то.

Выверн Ангус Розенгрюншен, или Дикий Ангус, он же Выверн Хитрец, подсчитывал несложную бухгалтерию. Почесывал давно не бритый вытянутый подбородок, потом, по давней привычке, кончик длинного переломанного носа. Мысли были невеселые, скорее даже наоборот. Не с чего им было становиться веселыми. За минувший месяц, прошедший с момента разгрома банды, успешных дел вышло мало. Пару раз тормознули купцов-одиночек, добычу по нынешним временам редкую и, как правило, не очень прибыльную. Обложили данью четыре деревушки, из которых три полностью исчезли к моменту их второго приезда. Встретили разок группу редких уже теперь странствующих эльфов. Лупоглазые делиться своими побрякушками и бабами не хотели, пришлось замочить. Даже до длинноухих девок добраться не удалось. Один из эльфов сам перерезал им глотки, когда стало ясно, что не получится уйти от нападающих. Теперь банда сидела на урезанном и голодном пайке, готовая вцепиться во все, что движется.

Так что поневоле главаря одолевали грустные мысли, а если учесть разгром, произошедший в том месяце, то ничего хорошего в голову не лезло вообще. Доведенные до лютого ожесточения нессарские купцы в складчину наняли профессионалов – группу охранников из гильдии стражи Сеенхавена. Те подкараулили банду на походе, хорошо, что самому Ангусу удалось вывернуться. Вдобавок к этому купцы умудрились среди царящей неразберихи нанять охотника, как рассказал ему давнишний осведомитель.

Откуда тот узнал об этом, так и осталось неясным, но человеку этому Выверн доверял. Вот и думай тут, а ведь куда ни кинь, так всюду клин. С одной стороны, профессиональные головорезы-стражники, а с другой – охотник за головами, что еще хуже. Пока из них больше постарались озерные вояки[7], и банда Выверна сократилась по численности раза в три. Что ожидать от охотника, Ангус представлять не хотел.

Плохая бухгалтерия складывалась в голове бывшего рыцаря, опального дворянина и оступившегося военного, когда-то изменившего присяге. Выверн поскреб подбородок, густо заросший жесткой, больше чем наполовину седой щетиной, и покосился на своих людей. Вот они, последние, выжившие. Может, не лучшие и уж явно не самые надежные, но какие есть. Стефан, выродок, убийца, живодер и насильник. Бывший мельник, ограбивший два года назад церковку, зарубивший попа и потом снасильничавший дочку деревенского старосты. Близнецы, два раздолбая, бежавшие из войск Вольных городов и вовсю промышлявшие на трактах, пока не попались пограничникам Нессара. Из этой беды их Выверн вытащил сам. Практически из петли, пусть и случайно. И вон те двое, сидевшие на дереве. Вот и все, что остались от крепкой и немалой банды, с которой он хотел податься на юга, подальше от войны. Тьфу ты, пропасть… снова не повезло.

– Верховой! – Заяц возник сбоку, косоватые глазенки поблескивали от возбуждения.

– Все по местам! – Ангус вскочил и ринулся к дороге. Близнецы, чуть не сбив его с ног, рванули следом. Коренастый, заросший жесткой бородой по самые глаза Вырви-зуб, не торопясь, поплевал на ладони и, поухватистей облапив топорище, пошел следом. Уже подбегая, все услышали, что Веселый начал собственное веселье.

Заводной жеребец, захрипев, начал заваливаться на бок. В крепкую шею с причмокиванием воткнулась длинная стрела. Гойко успел выпрыгнуть из седла, пружинисто вскочить на ноги, когда из кустов посыпались нападающие. То ли стрел у них больше не было, то ли еще что, но на него напали не из-за кустов, а в открытую. Да только легче от этого не становилось.

Первого шелудивого недоростка с косыми глазами он сумел проткнуть взятым в городке копьецом, а потом уже пришлось отступать. Спереди заходили два невысоких, одинаковых крепыша в добротных кожаных панцирях, слева вылез из зарослей ежевичника худой и длинный, затянутый в кольчугу тип с длинным мечом. За ним появился страхолюдный бородатый громила с большим топором. И еще где-то затаился лучник. А живым нужно было остаться, если он не довезет новости, все пропало, и в первую очередь его собственные ребята, которые ждут помощи там, в степи…

Лучник свалился сверху прямо на спину Быстрого. Близнецы, одновременно выхватив кривые сабли, кинулись на Гойко. Кольчужник зашел слева, замахиваясь двуручным мечом. Бородатый подстраховывал его сзади. На четыре клинка и один топор у Гойко было небольшое копье и изогнутый старый меч. Чудес на своей памяти он не помнил.

* * *

«Я часто поднимал в бой уже поникших духом бойцов. Ведя их к победе, думалось: неужели они идут за мной в ожидании чуда? И тогда мне пришли в голову две мысли.

Чудо может появиться лишь в двух случаях: или в результате божественного либо сверхъестественного вмешательства, или когда оно заранее продумано, просчитано и подготовлено хорошим стратегом…

Максимус Гальдерран, командующий третьей ударной армией Западного Имперского Номеда: Избранные воспоминания великих полководцев».

* * *

Быстрый, бешено взбрыкнув и выгнув спину, скинул с себя лучника. Встал на дыбы, несмотря на чиркнувшее по груди лезвие, проломил ему голову одним мощным ударом кованых копыт. Выверн запутался в густых усах ежевики и упал. Гойко успел отбить удар Борана и, пригнувшись, уйти от Борена. Острие клинка одного из близнецов успело чиркнуть его по плечу, боли он не почувствовал, лишь горячая струйка, сразу же брызнувшая из пореза, дала знать о ране. А вот Боран, охнув, начал заваливаться на правый бок, Гойко ткнул его прямым быстрым ударом, попав прямо в щель между застежками панциря. И, судя по всему, это было последнее везение Гойко Медвежонка. Борен, побелев от вида умирающего брата, рыча, ринулся на него. Заходил слева, замахиваясь для удара. Справа надвигался Вырви-зуб. И высокий Выверн, выпутавшийся из ежевики, шел прямо в центре.

Треснули ломающиеся под мощным напором продирающегося тела придорожные кусты. Что-то свистнуло в воздухе, обдав щеку Гойко ветерком, и кряжистый Вырви-зуб с хрипом завалился назад, с торчащей из горла рукояткой ножа. Снеся в сторону оторопевшего гонца, перед разбойниками выросла фигура оставленного позади деда. Сильная жилистая рука рванула на себя один конец ясеневой палки. Блеснул, переламываясь на зеркально отточенной стали, солнечный луч, полетел в сторону, не нужный, сыгравший роль ножен кусок посоха. Вместо раненого, вымотанного долгой скачкой Гойко перед уцелевшими бандитами застыл только казавшийся старым путник-пешеход. Чуть вывернув носок левой ноги и перенеся на нее вес, застыл в великолепной боевой стойке профессионал, уверенный в себе и знающий, что он делает. Выверн это понял, Борен нет, и в этом заключалась разница между опытным главарем и недалеким туповатым исполнителем его приказов.

4

Мерно покачивался лошадиный хвост, изредка лениво отмахиваясь от наседающих на его хозяина последних осенних мух. Лоснилась ухоженная шерсть на мощном крупе, там, где не была закрыта плотной тканью попоны. Сразу можно было сказать: хозяин у коня не только заботливый, но и богатый, не жалевший средств, отпускаемых на коня. Да только от этого ну никак не становилось лучше бедному Выверну, качающемуся в седле позади треклятого коня. И вдобавок спеленатому не хуже припадочного, которого вяжут как можно надежнее, лишь бы не убился. Надежно притянутый веревкой из сыромятной кожи к седлу, Выверн тоскливо смотрел на хвост, круп, попону. На горизонт и вокруг смотреть не хотелось. И ехать, глядя на лениво махающую из стороны в сторону густую черную метелку, тоже.

Сбоку, ерзая от нетерпения, качался в седле треклятый гонец, дернул же черт напасть на него. А впереди, изредка оглядываясь на незадачливого разбойника и душегуба, ехал проклятущий охотник. На его лице уже не было ни бородки, ни усов, да и повязка, закрывающая глаз, куда-то испарилась. И когда их глаза сталкивались, Выверн поневоле отводил взгляд в сторону. Потому что, хоть и был чертов головорез, смывший вместе с дорожной пылью и искусно наложенный грим, ненамного старше гонца, но глаза его были другими. И дело было не в их разном цвете, нет, дело было совсем в другом.

Не оказалось в них ни корыстной жадности, присущей многим наемникам, ни лютой жестокости, которую людская молва приписывала любому из охотников за головами. Стояло в них лишь глубокое осознание всей горечи и несправедливости окружающего мира, смешанное со спокойствием и знанием неотвратимости судьбы, от которой не уйдешь. Да было еще что-то, казавшееся напоминанием об отдаленных потерях и боли, связанной с этим. Хотя все это могло оказаться глупостью, лезущей в голову из-за нещадно палящего солнца, которого трещавшей голове Выверна было слишком много. С чего это вдруг он сподобился читать что-то в глазах пусть и талантливого и умелого, но самого обычного головореза? Все возможно. Видно, сказывалось образование и тяга к редким философским трактатам, похищенным в редких слабеньких монастырях, взятых бандой Выверна когда-то в далекой прошлой жизни. Читал бы поменьше, так, глядишь, и мысли такие в голову не лезли бы. А то ишь чего усмотрел в зенках этого ублюдка, что-то такое… бред.

Еще тогда, когда они стояли напротив друг друга и в руках у Выверна был клинок, он понял, что проиграл этот бой. Он понял это даже не в тот миг, когда развалилась на две половины голова очумевшего от собственной ярости и кинувшегося в необдуманную атаку Борена. Дикому Ангусу доводилось видеть вещи и похуже. И не тогда, когда охотник, лишь чуть отступивший назад и не поменявший даже позицию, взглянул на него. Понять это Выверн смог, лишь увидев его разноцветные глаза, где не было ни вызова, ни чувства грубого, осознанного превосходства, а было лишь ледяное спокойствие и терпеливое ожидание. Ожидание любого его Выверна, действия и готовность отразить его любым способом. Тогда-то и пришла мысль, что это самый конечный из всех концов, которые могли быть на его недолгом веку. Либо пан, либо пропал, и длинный, дорогущий, сделанный на заказ клинок полетел в сторону…

Они ехали второй день: гнали, как сумасшедшие, летели стрелой, мчались очертя голову. Быстрее, быстрее, глотая вместо воздуха режущий, как нож, ветер. И только сейчас, видя перед собой выплывающие из-за поворота дороги сторожевые башни Злато-Крулевца, стольного града Нессара, позволили себе сбросить скорость. Выверну глаза закрывали слипшиеся волосы. Бывший главарь не видел панорамы, но это не было необходимым. Он прекрасно помнил открывшийся перед гонцом и охотником вид.

Величественные купола главного собора, где резал глаза блеск золотых дисков солнца, венчающих шпили. Начавшие желтеть и багроветь листья знаменитых столичных садов и парков плавали в сизой дымке просыпающегося большого города. Белели башни, скрепляющие сплошное кольцо мощных, никем ни разу не преодоленных крепостных стен. А над всем городом, нависая своей мощью, заслоняя кованой грудью всех жителей, возвышалась громада замка со знаменитым дворцом Стефана Зодчего, крытого настоящими, хоть и тонкими, золотыми листами, слепившими всякого отражавшимися лучами взошедшего солнца. Краснела черепица больших, красивых домов, доносился утренний перестук кузнечных молотов, и уже было слышно, как со скрипом открывались крепостные ворота. Блеяли пока еще не остриженные овцы, которых гнали на пастбище со стороны пригорода. Орали где-то кошки, и заливался самый настырный и горластый петух в слободе под городскими стенами.

В свежем утреннем воздухе витали запахи, ароматы и зловоние. Пахло свежим хлебом, прочей выпечкой из города, мясом и кашей со стороны караулки. Дерьмом со стороны пригородных слобод тянуло тоже. Воняло конским и человеческим потом от них самих. Спекшейся кровью от мешка, притороченного к седлу жеребца Выверна. В мешке лежали головы его людей, пересыпанные крупной солью. Доказательство выполненной работы, которые охотник предоставит заказчикам.

– Добрались, ты слышишь, охотник, добрались, – Гойко подпрыгнул в седле, – теперь все будет так, как нужно. Ты куда, в купеческий совет? А то, может, со мной поедешь, тебя непременно наградить должны.

– Я тебя найду, Гойко, – Освальд подумал и добавил: – Наверное. Ты извини, мне с вот этим еще разобраться надо.

– Ну, смотри, как знаешь. Во дворце меня сложнее найти будет, не пустят ведь тебя за просто так. Бывай тогда, Освальд, я потороплюсь.

И, не дожидаясь ответа, гонец рванул с места, на ходу вытаскивая из-под рубахи серебряный кружок медальона, удостоверяющего его как гонца. Кружок блеснул на солнышке, и разошлись в стороны скрещенные концы алебард стражников у ворот. Конские копыта прогрохотали по булыжной мостовой, и Гойко скрылся за поворотом, ведущим на подъем, к замку.

– Ну и чегой-то везем, сударь? – Начальник воротной стражи сердито зашевелил густыми усами, нюхом почуяв, что никакой мзды не получит от сурового парня, ведущего на поводу коня со связанным всадником.

5

Вздымалась пыль под тяжелыми, подкованными сапогами латной пехоты. Сверкали наконечники пик, пахло свежей краской от багряно-белых щитов. Пехотинцы шли мерно, глухо печатая шаг, в ритм бьющих впереди барабанов. Один, два, три полка прошли перед горожанами, невозмутимые и спокойные. Люди кричали, желая удачи в бою, надеясь увидеть вернувшихся с победой. Скрипела кожа проходивших ровными рядами лучников и самострельщиков. С деревянным стуком телег и платформ прокатились громадные баллисты и полевые катапульты. Окруженные целым отрядом латных конных, прокатили две такие редкие пока пушечные батареи, недавно подаренные Нессару наместником западного номеда Безанта. Три толстых и коротких «единорога», установленных на тяжелых, окованных железом дубовых колодах и пять двуствольных небольших «соколов». Мал золотник оказался, да дорог. Поэтому и охранял драгоценное оружие целый отряд.

Легкая конница на лету обгоняла пеших воинов, выстраиваясь в голове колонны, сгоняемая в несколько хоругвей маршалом Конрадом Эссенбергским. Прошло вооруженное народное ополчение, пестрое, неумелое, но настроенное гордо и отважно. Этим горожане орали еще сильнее, приветствуя родных, близких и друзей. Толкая друг друга, с шумом и гамом пронеслись дружины князьков, князей и прочих ясновельможных, но малоимущих, никак не желавших уступать друг другу дорогу. Эти оказались похуже ополчения. Совсем уже разномастные, с бору по сосенке, кто в чем и с чем.

Наконец пошли последние войска, заставившие горожан голосить на самом пределе. Деловито, не издавая лишнего шума, одной сплошной бронированной и кожаной лентой, ощетинившейся разнокалиберным добротным и дорогим вооружением, протекли нессарские наемники. Усатые и бородатые ландскнехты, пешие и конные ветераны последних войн, зачастую бившиеся уже не ради денег, но из гордости и доверия, дарованного им королем. Печатающие шаг с презрением к ожидающей смерти, с заплетенными в толстых косах бантами, сверкающие золотом насечек брони и оружия. Сзади их уже подпирали отряды копейщиков Синих гор, с давних пор охранявших королей Нессара. Красные с серебряным шитьем мундиры, гривастые шлемы, вороненые доспехи и мечевидные наконечники страшных копий.

И лишь после этого, чуть выждав, выплеснулись из городских ворот панцирные королевские хайдары с самим королем во главе. Ушастые каски с черно-красными плюмажами, лебединые крылья двух сотен, белой и черной, закрученные кверху усы. Всколыхнулся провожающий люд, взлетели в воздух последние цветы, на лету подхватываемые суровыми усачами, со всех сторон закрывающими короля. А потом выкатились телеги обоза, простучали окованными железом колесами по булыжникам мостовой, и все…

Осталась лишь тонкая ленточка поднятой с дороги пыли, да и та становилась все менее видимой. Ушла армия Нессара, собранная в кратчайшие сроки Богуславом и поднятая по тревоге, пробитой примчавшимся из Степи Медвежонком Гойко.

Недолгими были сборы. Богуслав, уже давно ожидавший вестей от сына, времени даром не терял. И к соседям успел за помощью вовремя отправить, не понадеялся только на собственные силы.

На небольшом военном совете, на который Гойко пришлось идти, присутствовали всего с десяток человек. Король Богуслав, маршалы Конрад и Эстрад, командир наемников Белогрив, князья Генрих, Троян и Эвансин Шлиманы, командующие ополчением и дворянами. Глава города Мешек Паприкорн и министр Януш Злодий. Гойко рассказал про битву у Последней черты, про обманчивую и основанную на легкой коннице стратегию степняков. А под конец показал то, что вез в мешке, притороченном к седлу, который, несмотря на удушливую вонь, не выкинул.

Со стуком покатилась по полу отрубленная голова. Желто-сероватая сморщенная кожа туго обтягивала лицо: кривой нос с развороченными ноздрями, узкие губы, не смыкавшиеся до конца, и торчавшие из-за них острые подпиленные зубы. Темные узкие глаза, уже успевшие затянуться посмертной пеленой, слепо пялились на стоявших людей, проколотые во многих местах железными шипами торчащие уши, черные спутавшиеся волосы. Оторопело смотрели члены совета, внимая тому, что говорил молодой гонец:

– Таких тоже было немало. Все пешие, наступали грамотным сомкнутым строем. Из оружия – щиты, копья и мечи. Меньше степняков ростом, а злобой много больше, чем самые злые из них. Вот так, вельможные господари, такие вот враги теперь оттуда прут.

Гойко замолчал и опустил глаза. Он не видел, как король жестом приказал убрать жуткий трофей и, обведя взглядом советников, покачал головой, приказывая молчать о том, что они видели и слышали. Что было потом, Гойко не запомнил, в суматохе сборов не вспомнил он и про охотника, и лишь выезжая за ворота, ему показалось на миг, что в рядах наемников мелькнули на мгновение разноцветные глаза и тут же пропали. А потом и думать ему оказалось недосуг.

Год 1405-й от смерти Мученика,

перевал Лугоши, граница

Вилленгена и Хайдар

Струны жалобно звякнули, заканчивая грустный и тревожный проигрыш. Мальчишка не пел, лишь играл. Но так, что слов не было нужно, стоило лишь закрыть глаза.

Солнца не видно. Небо, затянутое темными тучами, не сулившими ничего хорошего. Густой дым повсюду, казалось – вся округа затянута жирным, плотным и черным одеялом.

Горело все, что может гореть. Деревья, трава, дома, заборы и хозяйственные постройки. Насколько хватало взгляда, полыхали хлебные поля, с густыми колосьями, не дождавшимися, когда их обмолотят. Взрытые конскими копытами пашни, сады и огороды оказались сверх всякой меры удобрены и политы. Тем, что осталось от пахарей и огородников, чьи тела белели повсюду. Земля чавкала под ногами, пропитанная кровью, потом и лошадиной мочой.

С грохотом и треском прогоревшая крыша срывалась со стропил вниз, взметая вверх сноп искр. На стенах сараев распинались прибитые гвоздями хозяева. На каждой площади торчали виселицы, увешанные трупами. С криком, ревом и визгами проносились ошалевшие животные, еще не успевшие попасть в котел или на вертел. Подкованные копыта топтали суматошно мечущихся кур, а всадники старались насадить самых жирных на острия копий и пик. Их хозяек тащили по уцелевшим углам пьяные кнехты. Корчились и плавились в огне расшитые золотом дворянские знамена. На кольях корчились и орали от невыносимой боли владельцы этих знамен, забывшие слова девизов, сгорающих сейчас в огне пожарищ, и проигравшие из-за этой забывчивости…

– Помните? – сидящий у очага рассказчик-бродяга посмотрел на лица притихших путников. – Помните, милостивые господа и дамы, как же не помнить такое? Страшен был год Черной собаки по календарю хинну, или год тыща триста восемьдесят пятый от смерти великого Мученика, как же его не помнить. И здесь прокатилось, как же иначе…

– Королевство Нессар было одним из первых, испытавших на себе новые удары с дальнего востока. Кто не помнит те героические дни, воспетые в народных легендах и преданиях. – Молчавший до того за дальним столом аббат Церкви Мученика кашлянул. – Те прошедшие годы, давшие отсрочку остальным, не стереть из памяти людей этого мира. Их героизм, проявленный в битвах у Последней черты, в Гессене, Златополье и Южных топях, дал шанс другим, да. Память о них, оставшихся там, среди степных трав, будет жить вечно.

– И ничего, поп, что они язычники? – Моряк из Абиссы засмолил трубкой, пустив густые клубы дыма.

Священник покосился на него, сурового, с уцелевшим глазом, плохо видимым из-за темноты в его углу, но в котором ударяли холодом соленые волны… даже сейчас. Жители севера никогда не отличались мягким отношением в беседах с теми, кого не любили. Но даже эта обветренная морскими шквалами заблудшая душа не стоила скверного слова служителя Церкви, раз не понимает очевидного.

– Своим подвигом они спасли жизни многих приверженцев истинной веры, странник, – монах погладил аккуратно подстриженную бороду, седую, густо ложащуюся на грудь. – Одним этим заслужив наши с вами добрые мысли. И еще, прости меня, Господи, за гордыню, я и сам раньше служил Яру. И стоял посреди Злата Поля, среди прочих людей короля Богуслава.

Моряк не ответил, лишь пыхнул дымом. Старый рыцарь-бастард покосился на монаха, но ничего не спросил. На время в зале стало очень тихо. Трещали поленья в очаге, путники не переговаривались. Рассказчик, о котором на время забыли, тронул мальчишку-музыканта. Тот кивнул, пробежался по струнам пальцами, еле-еле, чуть тоскливо и одновременно с каким-то скрытым задором. Струны вновь запели, звонко, переливами, повествуя без слов.

Рассказчик улыбнулся, поведя в сторону подбородок и криво растягивая губы, показал отсутствие зубов, но всем было уже наплевать на это.

– Что ты знаешь про хинну? – прорезав легкий гул в зале, гулко бухнул голос мага.

– Изволите интересоваться, господин маг… – бродяга поскреб щетину на подбородке. – Хе-хе, отчего ж не рассказать-то? Откуда я знаю про страну хинну, господин чародей? Извольте, извольте, как есть, всю правду выложу… особенно если добрейший хозяин даст чем горло промочить. Благодарствую, сударь, благодарствую. Все говорю, как есть, все, что знаю, поведаю. Что видел и что слышал, что исходил вот этими сами ногами, пока мог и когда еще мог. Хотя ведь многое вы и сами ведаете и представляете. Но начну не с язычников-хинну, не с них.

Широка и плодородна земля, простирающаяся под светом благословенного Отцом нашим, вседержителем солнца. И как разноцветны и различны бисерные нагрудники женщин из Белозерья, так же различны страны и народы, населяющие их. Что господин священник, откуда я про нагрудники те знаю-ведаю? Хе-хе-хе, ну довелось видеть и снимать приходилось, ага… Да Господь с вами, сударь десятник, чтоб мне сдохнуть, если вру. Все, рассказываю, стало быть, про всю, как есть, географию земную. Которую географию, значитца, мне пришлось собственными, стал быть, десятками сапогов истоптать, да. Что значит – новых сапог у меня испокон веку не было? Были, сударь десятник, были. И служил я в красных частях, под рукой хенерала Гальдеррана, и много с ним прошел во славу государя Кесаря и Церкви.

На севере лежит изрытая фиордами, бедная на урожай земля Норгейр, откуда выходят в море узкие корабли под прямыми парусами, наводящие страх на береговых жителей. И на каждом берегу воют псы на море, бегут в леса женщины, дети и старики. Жирно дымя, горят замки, храмы и дома под натиском берсерков с севера, да сгинут они в своем ледяном Хеле, и нет силы, которая может сломать стену их ясеневых щитов и выбить боевые топоры из их рук. Как говорят святые отцы Церкви Мученика Пресвятого – посланы они нам за грехи наши тяжкие. Может, оно и так, да токмо от того никому не легче.

Рядом с ними, отделенная высокой горной грядой и широким проливом, находилась земля черноволосых варваров-горцев, называемая ими Нордиге. Варвары те пасут стада овец, добывают диких козлов, ходят в набеги и режутся с соседями из Норгейр, больно уж люто они тех ненавидят. Вот за это варваров у нас, в имперском Приморье, куда как уважают. С нами они не ссорятся, не резон. Имперский наместник кажный год набирает мужчин из Нордиге на службу и хорошо платит за их ярость и мощь боевую.

Дальше к востоку лежат земли Белозерья, населенные сильными русобородыми мужчинами, беспощадными в схватках, и красивыми, полногрудыми женщинами, которые при нужде встают рядом со своими мужами. Что? Нет, не там снимал, а в нессарской Полонии. Так что не брехал я, аки пес, сударь десятник, сами понимаете. Извиню, извиню, как служивый человек человека служивого. Да вы лучше бы мне вон тех ребрышек дали, вот спасибо…

Страна, никогда не нападавшая первой и ставшая могилой уже для многих пришельцев, решивших, что они смогут победить ее жителей. К себе они мало кого пропускают, отгородившись от всего остального мира непроходимыми лесами и засеками, и сидят в них, словно урсусы медоядные. Мало кто про них чего знает. Вроде бы зимы у них лютые, даже медведи забредают во дворы, чтобы погреться. Да чего только не наврут люди-то…

Проливы отделяют земли варваров от земель Янтарного побережья, Доккенгарма, имперского Поморья, магистратур Тотемонд и Шварценхаффен, и вашей, господин моряк, родины, Абиссы, значитца. Доккенгарм, Поморье и магистратуры придерживаются веры Церкви Мученика и двенадцати восставших Отцов, равно как правды их. И жители тех краев гордятся тем, как ладно они живут. Да, я оттуда, сударь, с Поморья, там на службу нанимался, знаю, про что говорю. В тех краях, особливо в магистратурах, как говорят, девушка может пройти от границы до границы с корзиной золота. И никто не сделает ей ничего плохого. Ну да того никто из знакомых мне нормальных девушек – не проверял. А с малахольными я не дружу.

Меч и порядок

Год 1384-й от смерти Мученика,

Северные горы, магистратура Тотемонд

Intro

С самого утра на небе еще светило солнце, ярко, горячо, радуя трудившихся крестьян. Но ближе к середине дня с севера вместе с промозглым ветром натянуло серых, рваных туч. Они долго клубились и ворочались, сбиваясь в плотную и грозную в своем холодном и тяжелом величии массу. В глубине ее, непроглядной и темной, сверкали, сворачиваясь и свиваясь, клубки серебристых, похожих на змей молний и изредка глухо ворчал набирающий силу гром.

А растянулась эта напасть от лесистых пригорьев, видневшихся там, откуда и пришла непогода, до темной петли реки Дивинки и самого большого Пограничного моста, пока еще видимых с крутого холма. И потому никто из крестьян местной деревни уже не крутил головой по сторонам, радуясь погоде, крякая и бросая «ведро, благодать», а торопились закончить затянувшийся в этом году сенокос. Время поджимало, нельзя было бросать отточенные косы и убегать под защиту навесов, натянутых над котлами с горячим кулешом и щами.

Только староста стоял под холодными струями первого осеннего дождя и смотрел на верховых, несшихся по мгновенно размываемой дороге, идущей поперек заречных лугов. Казалось бы, ну что смотреть, мало ли видел их за свою жизнь? Ан нет, стоял, смотрел, прикидывал, что к чему, и радовался, что несутся мимо. Пусть всадники, судя по плащам, из отряда личной стражи самого Магистрата. И что? Нечего отпетым головорезам делать здесь, в пограничной глухомани. Если только не неслись они вперед с одним приказом: схватить, притащить, а может, и что похуже. Кому-кому, а уж крестьянам довольно известна слава этих вот, не смотрящих вокруг. Того и гляди затопчут, что всполошившуюся было собачонку-побрехушку, что кривую Марильку-повариху, не успевшую убраться, им-то без разницы. Нет, повезло дуре бабе, волчком слетевшей с раскисшего тракта в кусты. А всадники неслись мимо, не обращая внимания ни на кого. Лишь грязь летела из-под копыт, жирными потеками стекая с конских животов, закрытых кожаными панцирями, с высоких сапог их хозяев и концов длинных кольчуг, и дела им не было до размышлений деревенского старосты.

У троих постукивали по бокам изогнутые мечи кочевников, что и не казалось странным. Дикие степные стервятники, у которых, как ни старался хлесткий ветер, ни слезинки не выбилось из раскосых, привычных к рези степных ураганов глаз. Торчали из-под острых шлемов, с рыжей, лисьей опушкой и волчьими хвостами кожаных тыльников, длинные, хоть и жидковатые косицы волос.

Двое из троих оставшихся кутали головы в капюшоны плащей с вышитыми весами и мечом, знаком магистратуры Тотемонда, а вьющиеся, короткие рыжие бородки указывали на коренных жителей юга магистратуры. Высокие шлемы с гребнями, трехчетвертные доспехи и тяжелые палаши выдавали рейтаров, наемников, с самой войны входящих в доверенные части префекта. К седлам были приторочены, спрятанные в промасленные кожаные чехлы, уже не редкие в магистратурах аркебузы[8].

А последний закутался в плащ полностью, натянув капюшон на самый кончик носа. Кто он и откуда, невозможно было понять, из-под плаща виднелся лишь меч, закрепленный на удивление небрежно, колотящий своим весом по тощей ляжке, туго обтянутой кожей лосин.

Тявкнула было вдогонку та самая шавка, только-только вывернувшаяся прочь из-под разбивающих дорогу копыт. Последний из скачущих развернулся, отклонившись, повис на широкой конской спине. Как степняк успел выдернуть лук из саадака, уже снаряженный, да наложить стрелу, староста не заметил. Собачонка взвизгнула, заплакала на пару мгновений, по-детски, жалобно. Староста покачал головой, насупив густые брови, и, выпрямившись, смотрел вслед уносящимся коням, несшим своих всадников туда, где за почти сплошной стеной дождя уже и не видно было начала недалеких предгорьев. Сплюнул, стряхнул ладонью с лица воду, развернулся к своим и думать забыл о всадниках с нашитыми весами и мечом и о том, что назад они могут и не вернуться. А зря.

1

Ветви грабов, высоких кленов и дубов тесно переплетались над головами скачущих, давая достаточно надежную защиту от непогоды. Тяжелые капли уже не били сплошным потоком, лишь скатывались вниз поодиночке с густой еще зелени. Ударялись о плотно запахнутую одежду, звонко разбиваясь на металлических частях доспехов. Лениво собирались в небольшие ручейки, стекая по краям плащей, обуви, лошадиным гривам и сбруе на землю. Копыта лошадей чавкали, выворачивая комки из суглинка, изредка проступающего через вытоптанную траву. Начинало смеркаться, но никто из всадников даже и не заикался про остановку. Слишком уж заманчивыми были наградные за выполнение задания, порученного самим Антонием Кадавером, старшим магистром Тотемонда, префектом и главным судьей. Потому верховые летели во весь мах, всего пять отрядов, считая с этим, охватывая Дубовое пригорье, замыкая с трех основных дорог круг, перекрывая все тропы, которых было тут не так уж и много.

Как бы ни торопились всадники, проехавшие через приречную деревню, но им все-таки пришлось придержать лошадей. Деревья предгорий все теснее охватывали тропу, смыкая над головами густые зеленые кроны и местами выкидывая на проторенный путь то кучу старого сушняка, то еще не до конца поваленное утихшей грозой молодое и неокрепшее дерево. Кое-где, прорывая толстый, утоптанный слой дерна, вылезали наружу могучие, скрученные корни уже взрослых дубов, владык местных лесов.

Именно они, высоченные, в несколько обхватов, были главными хозяевами, кормильцами и благословением всего окрестного люда, населявшего не очень-то мирные и спокойные земли округи. Селились здесь дровосеки и углежоги, добывающие на всю магистратуру самый лучший уголь, сгоравший в кузнечных горнах, плавильных печах и домнах, в избытке разбросанных по Тотемонду.

Двое рыжебородых ехали рядом, стремя в стремя, чуть отстав от остальной группы, осторожно зыркая по сторонам и тихо переговариваясь.

– Слушай, земляк, – шепотом спросил у соседа высокий, – летим мы, как голуби почтовые, а все-таки вдруг да опередят нас?

– Не боись, длинный, тут, говорят, такая дичь, что точно на всех хватит, – просипел тот, что пониже, и настороженно покосился в сторону плотно сросшихся кустов, в стороне от тропинки. Когда один из немногих лучей заходившего солнца, сумевший пробиться через стаи туч, попал на него, стал заметен длинный шрам, проходивший прямо под густой и растрепавшейся бородой. Из-за него солдат и не мог говорить нормальным голосом.

– Так что говорят, земляк? Правда, что ль, самого князя старого ищем? – голос высокого чуть дрогнул. – Его ж вроде и того, ну, убили вроде как давно?

– Мало ли что говорят. Вот мы с тобой, земляк, и проверим, вруть али нет, правда иль так, треп, – по обветренным губам скользнула жесткая ухмылка, скользнула и пропала в колючих усах, – так ведь не один он, по-любому, не один… смотри, Ханс, по сторонам в оба.

Такие вот разговоры вели промеж собой два земляка-южанина, почти не слезавшие с коней уже четвертый день кряду и, видно, из-за этого забывшие о необсуждении приказа. А чуть впереди ерзал отбитым о седло непривычным к долгой езде задом выпускник университета Равенборк, Клиггер Эйсвальт ван Дрееке. Первый секретарь верховного суда магистратуры, член военного трибунала, служащий по совместительству и главным дознавателем при магистратном суде.

Клиггер ехал, плотно закутавшись в плащ, натянув капюшон на глаза и предаваясь тяжелым размышлениям. А как было не предаваться таким мыслям, если всего лишь около года назад не было ни разговоров о возвращении кого-то из старых правящих семей, ни намеков на недовольства? Народ радовался тому, что войны, сотрясающие соседей, обходят благословенный Тотемонд стороной, у власти стоит мудрый и справедливый Магистратный совет. В деревне, что проезжали в обед, никто и не дернулся при виде вооруженных людей, а ведь еще пару лет назад все елки в округе были обсажены наблюдателями, высматривающими очередной отряд мародеров. Косились только, видел же, что косились. А почему, спрашивается, косятся вслед, мужичье неотесанное?

Стоило ведь только слегка увеличить налоги на содержание войск и самого Магистрата, и что?! И сразу же пошли слухи о том, что Совет князей вовсе не погиб в ходе военных операций, а их семьи не уехали кто куда после гибели родных. Ну да, и наемники, из которых войско состоит чуть больше чем наполовину, распоясались. Так, а где не без того? Бабу в углу прижать, задрать ей юбку? Им привыкать, что ли? Купца одного кто-то ободрал на тракте, снова начинают про дорожный патруль Магистрата речь вести. Появились откуда ни возьмись заговорщики, недовольные всем, что делал новый правящий совет. А мелкий отпрыск одного из потомственных аристократов? Он-то откуда взялся?

Клиггер поморщился, словно от горчайшего порошка хины, которую приходилось пить из-за неожиданно навалившейся простуды. Так же и с мальчишкой, что свалился на его голову, возникнув из пустоты. Ведь придавили всех, казалось бы, аккуратно и тихо, не давая повода задуматься недовольным изменениями в Тотемонде. Исполнителей бы к нему на разговор, в подвальчик… так ведь и нет их. Чуть ли не собственноручно, по приказу Магистрата, избавился от них сразу, как только те все сделали. А поди ж ты, видно, плохо отработали, раз так вышло.

За шиворот неожиданно затек небольшой ручеек, Клиггер вздрогнул, заерзал по седлу. Все-таки мысли подобного рода хорошо обсуждать в кругу достойных людей, образованных, да за кружкой пивка, возле теплого камина, а не под проливным дождем. А тут еще, как назло, краем уха уловил перешептывание этих двух рыжебородых. Хотя их тоже можно понять, все из стражи помнят, какие бойцы были у староправящих в личной гвардии. Да ничего страшного, эти пятеро, что с ним, тоже солдаты хоть куда. Не говоря про тех, что ждут их в условленном месте. А если бы они знали, за кем идут…

Помолчать бы тут Клиггеру, да как будто кто за язык потянул. Остановился, поднял вверх руку, обтянутую тугой, кожаной с металлическими бляшками перчаткой, щелкнул пальцами, привлекая внимание. Степняки одновременно отпустили поводья, стукнули доставаемыми луками и развернулись в разные стороны, показав отменную выучку. Рыжебородые чуть замешкались, но тоже заняли нужные позиции, закрыв тыл группы.

– Вот что, парни, – сказал Клиггер, – раз уж вы не по сторонам смотрите, а обсуждаете данное задание, то я растолкую, зачем, а точнее, за кем мы отправились сюда. Чтобы не шептались за спиной и понимали, что к чему. Языки держать за зубами, объяснять, почему, – явно не надо. Уяснили?

Парни промолчали, лишь рыжий со шрамом мотнул головой. Клиггер внимательно присмотрелся к нему, беря на заметку. Мало ли что, а толковые люди на деревьях, как птицы на сказочных гусеплодящих березах, не родятся. В его канцелярии нехватка их ощущается. И давно.

– Здесь, в Дубовом пригорье, главной деревне углежогов, находится маленький мальчик, которого мы должны забрать…

– Мальчишка? Мы едем за мальчишкой? – от удивления у высокого Ханса полезли вверх выгоревшие брови.

– А почему, кроме нас, за ним едут еще четыре таких же отряда? Нас шестерых разве не хватит?

Остальные в группе молча кивнули, соглашаясь с ним. Секретарь взглянул на перебившего его нахала и понял, что теперь придется им выложить все, даже то, о чем он намеревался умолчать. Не хотелось объяснять и рассказывать, но дело того стоило. Эти парни надежны и преданны, скрывать от них правду не было никакого смысла.

И он объяснил, зачем они здесь. Сказал про мальчишку, наследника княжеской фамилии, про его охрану, про невозможность допустить побег. Не все, конечно. Зачем наемникам, пусть верным и преданным, знать, как в Магистрате узнали о ребенке, принадлежащем к одной из самых уважаемых семей в Тотемонде. И живущем, вместе с воспитателем и несколькими слугами, в охотничьем домике, в пущах лесов Квист. О том, что этого ребенка, мальчика лет семи, все недовольные правящим режимом объявили знаменем заговора, своим символом. А Магистратный совет, проведавший об этом, несмотря на все секреты заговорщиков, нанял охотника, охотящегося за головами, чтобы тот доставил мальчика в магистрат. Охотник нашел его, а потом почему-то пропал вместе с ним. Среди людей, которые окружали ребенка, разведке Магистрата удалось подкупить одного из слуг, и тот рассказал, что охотник переговорил с воспитателем, и потом они втроем ушли. Были перекрыты все въезды и выезды из страны, были разосланы шпионы и соглядатаи. А теперь, наконец, разведке удалось обнаружить след, который привел сюда, в главное поселение местных углежогов.

– Наша основная задача – мальчик. Он один из немногих оставшихся потомков старшей ветви князей, правивших здесь, да, скорее всего, и последний.

– Получается, что сорок здоровых мужиков боятся трех человек? – просипел Мегге, второй южанин. – Целых трех: старика, пацана и одного вшивого охотничьего пса? Эй, да кто там из кустов ломится!

Три лука дружно нацелились в источник шума, хищно блеснули прищуренные глаза, вмиг наложенные стрелы скрипнули на натягиваемых тетивах. Ханс и Мегге со свистом вытянули мечи, закрыли ван Дрееке.

Две толстенные, с узлами мышц и сухожилий, руки раздвинули кусты, росшие у тропы. Крепко вминая раскисшую землю ножищами, обутыми в высокие сапоги на толстой подошве, из зарослей вышел громадный человек. Свободные кожаные штаны, кольчуга, жилет из плотной воловьей кожи с нашитыми металлическими пластинами. На широком и толстом ремне справа висела шипастая булава, а слева – короткий тяжелый меч. Массивная бычья шея, лобастая круглая голова с ежиком седеющих волос, короткая густая борода. Над массивным носом, из-под сросшихся, клочкастых бровей смотрели на отряд небольшие глаза. Смотрели без тени страха или испуга, вполне подходящих к случаю.

– Много болтаешь, Клиггер, – сказал Штерн Росомаха, лучший следопыт магистратной разведки, сказал и усмехнулся, – хотя, что с тебя взять, хмыря университетского. Только и можешь, что языком трепать.

Клиггер сплюнул, толкнул пятками лошадиные бока и повернул коня в сторону эффектно появившегося коллеги. На лицах кочевых орлов мелькнула тень обиды из-за неудавшейся драки, и с ощутимым огорченьем стукнули убираемые луки. Ханс с Мегге убрали оружие быстрее, но по лицам солдат тоже можно было сказать, что в душе они огорчены и обижены в лучших чувствах. В последнее время в магистратуре стало тихо, и южане явно были не против того, чтобы размяться.

– Свихнулся, старый дурень? – Ван Дрееке терпеть не мог головорезов из разведки и их глупых шуток. – А если бы тебя стрелами утыкали и стали потом называть Штерн-Еж?

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, – разведчик смотрел на него вызывающе, как на… как на выскочку и зазнайку, положив широченную ладонь на шар булавы, – ты своим таинственным шепотом забил парням уши, точно старым мусором. Мимо пехотный полк прошел, а они и не услышали бы.

Отряд молчал, крыть было нечем. Южане виновато улыбались.

– Ладно, я вас тут давно жду, вымок уже весь. Деревня уже неподалеку, смотрим за ней с утра, как добрались. – Штерн обвел взглядом всадников и задержался на Мегге. – Это ты про какую-то собаку вякнул?

– Я не вякал, и не про собаку, а про охотничьего пса… – Солдат обиделся, но в ссору вступать не хотел. Больно нехорошие слухи ходили про старого разведчика.

– Это не важно, не в этом дело, – Росомаха еще раз оглядел всех. – А не доводилось вам, парни, слышать об Освальде из Старой Школы, Освальде-Страннике, охотнике-одиночке, ловце шайки Ночных Воров, неумолимом преследователе?

Штерна слушали внимательно, глупых улыбок уже не наблюдалось. Рассказы о похождениях охотников из Старой Школы частенько украшали посиделки наемников, среди пьяных разговоров всегда находились слушатели, не пропускавшие ни слова из уст рассказчика. Да многие из солдат и сами частенько не брезговали такой работой, хотя не очень любили говорить об этом. Считалось, что войной зарабатывать честнее, да и безопаснее, а вдруг как найдет кто из родственников или друзей бывшей цели охоты?

А уж про охотников из Старой Школы ходило великое множество небылиц. Будто так их там обучали, что не было у жертвы не малейшего шанса скрыться от них. И какой бы надежной охраной ни окружай себя, как лихо ни учись мечом махать, из лука или пистоли стрелять, тот, кому тебя заказали, все равно сделает это лучше, чем вся твоя охрана, вместе с тобой взятая. А принципов у них: деньги получить и добычу притащить к заказчику. И хорошо, если живым. А уж кто там будет – ребенок, старик или женщина, разница невелика. Понадобится, так махнет клинком по горлу и пойдет себе, если не поглумится над остывающим уже телом.

Даже больше, чего уж там, такое трепали, что мороз по коже и мурашки стадами по спине. Про некоторых и вовсе такое рассказывали! Грум Нетопырь, что больше по крышам да по трубам за своими жертвами приходил, по стенам сползал, а после дела и кровушку хлебнуть мог. Зигрид Шлоссер, который через половину мира и десятилетия смог все-таки достать Хуго ван Мехера, бывшего фаворита королевской семьи Древальта, изменившего сюзерену и бежавшего на Черный Юг. Лилье Лицетин, вырезавший весь клан Полосатых Енотов, державших под собой половину всех мастерских и купеческих лавок богатейшей Абиссы. Да мало ли про кого не говорила солдатня между собой, да и не только они. Везде, где еще не разъединились старые торговые, военные и государственные связи, любой человек знал или хотя бы слышал об охотниках за головами.

К услугам их прибегали все, не было разницы: купец, крестьянин, мастеровой или хоть сам король. Есть у тебя враг, можешь, конечно, и сам разобраться, а можешь и профессионала нанять, особенно когда суд решил, что правда на твоей стороне, а враг твой взял и сбежал от справедливого наказания. Охотнику все равно: дай задаток и ударь по рукам. И без суда нанимали, конечно, вот только нанимателю тогда такой ответ держать приходилось, что и страшно становилось. Если денег откупиться нет, то впору самому в бега подаваться.

– Ты, старый, мне людей не пугай, – сказал Клиггер, глядя на ставших сразу очень задумчивыми солдат, – не так страшен черт, как его малюют. Так, ребята?

– Так-то оно так, господин секретарь, вот только много я про таких слышал. Сталкиваться только не приходилось. – Ханс задумчиво теребил шнурок от капюшона.

Секретарь разглядывал лица подчиненных и думал о том, почему он первый не сказал им об этом, зачем вообще заикнулся об охотнике. Ведь мог ничего не говорить, глядишь, в случае драки и не поняли бы, с кем бьются, массой завалили бы. Однако следовало подбодрить солдат. Перед таким делом Клиггеру нужны были бодрые люди, не опасающиеся засады из-за каждого куста.

– Ладно, ребята, хватит трепаться, болтовней дело не решишь. Может, он просто цену набивает, денег мало показалось. Да и нас будет три дюжины, не справимся, что ли, в случае чего?

– Мы знали Ночных Воров, они были хорошими бойцами, – проронил один из всю дорогу молчавших кочевников, – да и Освальд этот, слышали и о нем. Хорошего мало.

Дрееке посмотрел на него, понимая, что действительно зря столько растрепал. Раз уж и эти задумались, надо прекращать болтовню и приниматься за работу.

– Все, парни, хватит судачить, не торговки на рынке. Достоинства господина Освальда вам еще предстоит оценить. А пока позволю напомнить вам, что данный субъект объявлен Магистратным судом изменником, перебежчиком и ренегатом. И что за его голову объявлена кругленькая сумма, а посему отправляемся к деревне. Штерн, далеко до нее?

Резкость, проявленная обычно мягковатым в общении Клиггером, возымела результат. Для солдат приказы начальства тем и хороши, что после их оглашения включается многими годами, а также палками и тумаками капралов и старшин вколоченный принцип: приказы не обсуждаются. Вот и Клиггеру отрадно было смотреть на бывалых вояк, отбросивших сомнения и ожидающих ответа Росомахи.

Разведчик, молча слушавший все, о чем говорили, исподлобья посмотрел на Дрееке, на солдат и, слегка помедлив, ответил:

– Конечно, и пес с ним, с Освальдом этим. Не дрейфь, парни, справимся. А что касается деревни, так недалеко она, минут за десять тихим ходом доберемся, дайте лошадям роздых.

Штерн развернулся и пошел по тропе, ведущей в глубину темнеющего леса.

2

Высокий серый конь крепкой бретоньерской верховой породы тряхнул головой, стряхивая со своей роскошной гривы остатки воды. Умные глаза моргнули, убирая с ресниц блестящие капли, и остановились на человеке, расчесывающем ему хвост.

Молодой мужчина высокого роста, с поджарой, мускулистой фигурой. После вчерашней головомойки, которую закатила изменчивая местная погода, сегодняшнее солнце казалось просто небесным благословением. Все вокруг наслаждалось последними теплыми лучами уходящего лета, и спешившийся всадник не был исключением. Кроме свободных и широких штанов плотной материи и высоких, шнурованных ботинок, на нем больше ничего не было. Крепкую спину во многих местах пересекали шрамы: и небольшие, побелевшие, и похожие на переплетение паутины, и крупные, с грубо зажившими краями, давние и еще свежие. Было видно, что обладатель шрамов зарабатывал их не один год.

Старым, с парой сломанных зубцов, деревянным гребнем для волос человек работал очень споро, уверенными и привычными движениями. Быстро закончив работу, он похлопал жеребца по отмытому боку, смахнул со лба пот, довольно улыбнулся и подмигнул своему четвероногому товарищу. Глаза у него были необычными: один зеленый, как майская трава, а второй серо-голубой, похожий на небо перед грозой. Человек был еще молод, не старше двадцати пяти лет, лишь в глазах навечно застыло осмысление и понимание окружающего, жестокого мира, которое делало его старшим на первый взгляд.

Закончив чистить коня, принялся за себя. Умылся в небольшом ручейке, журчащем неподалеку, в предгорьях их хватало. Снял с веток густого кустарника сушившуюся на них шерстяную рубаху, которая плотно обтянула крепкий торс. Рядом матовыми кольцами поблескивала недавно смазанная, против ржавчины, черненая кольчуга. Таскать ее сейчас было жарковато. Но выбирать не приходилось, оставалось только надеть еще и поддоспешник, чтобы жизнь совсем не казалось малиной. По спине сразу пробежали первые капли пота. Натянутая через голову, туго облекшая плечи и грудь кольчуга надежно обхватила тело, защищая своим привычным весом.

Длинная куртка, с полами до самых колен, с четырьмя разрезами по бокам, закрыла матовые металлические кольца. Стянув ее широким поясом, с защитными металлическими бляхами, человек на глазах превратился в холодного, подтянутого воина. Сверху мог лечь плащ до пят, из навощенной против дождя кожи, но его низ Освальд еле смог очистить от налипшей вчера грязи. Он так и не просох, но пока дождь мог и не начаться снова. Но если пойдет, Освальд невесело усмехнулся, придется нацеплять, ничего не поделаешь, промокать и потом болеть было нельзя. Свернул его в тугой сверток, примостив на переметные сумки. Короткие волосы скрылись под широкополой шляпой, защитившей вчера от ливня, а сегодня от прыгающих по деревьям и поляне солнечных лучей.

Узкий и длинный меч всадник перекинул на ремне за спину и затянул пряжку так, чтобы в нужный момент можно было легко отстегнуть и перевесить на пояс. Два ножа для метания были убраны за голенища высоких ботинок. Освальд из Старой Школы был готов завершить короткий остаток пути до селения углежогов. Справа, у одной из седельных сумок, притороченная крепко и удобно, темнела сложной гардой тяжелая шпага. Из притороченной к седлу длинной ольстры выглядывал резной упор арбалета.

Солнце не долго баловало теплом окрестные места, вскоре оно спряталось за вновь набежавшие тучи, хорошо хоть не такие плотные, как вчера. Освальд не заставлял коня идти быстрее неторопливой рыси, которой тот шел по раскисшей после вчерашнего лесной дороге. Незачем было загонять умницу Серого.

Тропа, надежно спрятанная в глубине чащи, бежала вниз, с виду обманчиво сухая. Приходилось внимательно смотреть вперед, чтобы вовремя избежать опасных участков. Хватало валунов и торчавших из-под разодранного дерна старых корней. Сломать ногу коня ничего не стоило, хотя это совсем не входило в планы охотника. Оставаться без надежного и старого друга, пусть и не говорящего, было бы неразумно. В какой-то момент Освальд спешился. Слишком сильно пришлось тормозить Серому, чуть не соскользнувшему по предательской спинке большого валуна. Быстро спрыгнув вниз, охотник успел вовремя подхватить коня за уздцы, уперся плечом в мощную грудь, вбивая каблуки во влажную чавкающую грязь под ногами. Серый всхрапнул, остановившись, недовольно покосился на хозяина.

– Тихо-тихо, старик… – темный глаз коня оказался прямо напротив его лица. Освальд потрепал любимца по теплой, влажно дышащей морде. – Все хорошо, не переживай, не упадешь.

Конь вздохнул, нащупал относительно сухую тропу, пошел вперед. Охотник подумал и решил не садиться в седло, пройтись какое-то время, поосторожничать. Впереди сложный переход, который должен закончиться хорошо, и для этого необходимы все имеющиеся силы. В том числе и здоровый конь. Вдобавок охотник давно считал Серого другом, если можно было так говорить по отношению к коню. За то время, что у Освальда был его четвероногий товарищ, у охотника вошло в привычку общаться с ним. Да частенько и не было у него другого собеседника. Как вот сейчас, например, но Освальд не жаловался, Серый оказался очень внимательным собеседником, а самое главное – никогда не перебивал. Охотник размеренно шагал вниз по тропе, держа уздечку в руке, и говорил со своим молчаливым слушателем.

Серый вытаскивал копыта из грязи, слушал и иногда вздыхал.

– Мы очень много сделали с тобой, старина, осталось добраться до дома, передохнуть и уйти отсюда до сильных дождей. Как ты думаешь, я прав? – Понял тот или нет, но в ответ согласно тряхнул головой и самостоятельно прибавил хода. Освальд решил не останавливать жеребца, ему самому хотелось побыстрее добраться до человеческого жилья. Тем более что внизу уже виднелся мосток через один из многочисленных широких ручьев, после которого начинался густой лес, а там тропка точно будет суше. Шел, вспоминая, что случилось совсем недавно, прикидывал ближайшее дни и последний рывок в непростом пути.

Полторы недели им втроем пришлось скакать, петлять и кружится в районе спускающихся в долины западных отрогов Синих гор. Освальд искал место, где можно было бы незаметно для глаз охраны перевалов перейти на территорию Вольных городов, лежавшую по ту сторону горного хребта. Путь он нашел, пусть и сложный, не без того, в меру опасный, но другого для них сейчас нет. Хорошо, что хотя бы такой удалось найти, со всеми его обрывами, опасными спусками и подъемами. А ведь по этому пути должны были пройти не только они с конем, а еще и мальчик семи лет от роду со стариком, пережившим уже больше шести десятков зим. Пройти до конца, преодолеть его живыми и невредимыми. А на перевалах скоро уже мог выпасть снег. Здесь это было нормальным уже в середине осени, даже и с затянувшимся теплом. Если не поторопиться, то вляпаются они все в новые неприятности с погодой, как будто не хватало старых с людьми. Следовало поторопиться, следовало. Освальд нашел то, что искал, что поможет им убраться подальше от Тотемонда и того, кто объявил охоту на них.

Ему на собственном животе пришлось исползать склоны козьей тропы, которую он нашел по указке старого воинского товарища, старика Бракела Хильдегарта. Опекун мальчика доверял Бракелу, как самому себе, и у него они остановились в Дубовом Пригорье. Добраться сюда было делом не из легких, зато окупилось это сполна. Бракел подсказал неизвестную даже многим местным тропинку, по которой ходили через горы лишь самые отпетые контрабандисты. За последние два дня Освальду удалось найти несколько опасных мест, где приходилось смотреть в оба. Перевал не был особо трудным, в некоторых местах можно пройти даже вдвоем. А самое главное, на нем точно не было дозоров, выставленных Магистратом.

Подковы ударили по бревнам мостка, куда они наконец-то спустились. Освальд остановился, отпустил уздечку и присел. Валявшейся у мостка длинной веткой старательно поковырял землю. Догадка оказалась верной, земля здесь, внизу, просохла, и дальше можно было добираться быстрее.

Вставить ногу в стремя и оказаться в седле, на широкой и надежной спине Серого – дело нескольких секунд. Охотник никогда не пользовался шпорами, научившись в Школе искусству управления конем с помощью ног. Вот и сейчас, стоило только толкнуть Серого пятками по бокам, и умница конь сам пошел уверенной легкой рысью. В седле Освальду приходилось проводить много времени, и сейчас путь был не самый близкий. Было время подумать и взвесить все, произошедшее так недавно. Изменившее жизнь, давшее возможность задуматься о чем-то другом, действительно настоящем и хорошем.

Мысли сами перепрыгнули на события, случившиеся за последнее время… Гонец, нашедший его в Бретоньере, проскакавший не один десяток лиг, не вызывал удивления. Если Антоний Кадавер захочет найти кого-то, то найдет, непременно найдет. Странности начались чуть позже. Заказ был вроде самым заурядным: по указке местного правителя найти и доставить к нему ребенка. Освальду раньше и дела не было до выяснения всех обстоятельств поручаемого ему задания. Тем более что в этом случае заказ был сделан властями страны, в которой он, собственно, и находился. Только отправившись на его выполнение, охотник задумался: а с чего это вдруг этим делом не занялись сами местные? С какой стати дело поручают именно ему, не самому дешевому наемнику со странной спецификой. У мейстера Антония людей вроде бы в достатке, информаторов и самой информации наверняка весьма даже много. Так почему?

Освальд остался в самом городе, наблюдая, слушая и вникая в творившееся здесь. Тотемонд казался на удивление чистым и опрятным. Помоями и нечистотами если и воняло, то на самых окраинах, зачастую за городскими стенами. Горожане выглядели зажиточно, дома были каменными и надежными, с красивыми фасадами. Да еще и новые мостовые на площади и трех главных улицах без ям, оставшихся от начавших разрушаться кусков брусчатки. В трактирах пиво водой не разбавляли и не норовили всучить кошку под видом кролика. Ночью в городе взад и вперед, позвякивая железом, шастали дюжие патрули. За три дня пребывания в Тотемонде кошелек у него пытались срезать лишь пару раз. В Вольных городах такое случалось каждый час, а в порту Абиссы раз в полчаса. Мир, порядок, достаток… Это и настораживало. Слишком хорошо и добропорядочно было вокруг, прямо до приторности. Немного помог случай и задевший его локтем прохожий в плаще с гербом Магистрата и мечом у пояса.

Он напоил его в одном из трактиров, этого знакомого наемника, которого не видел года три. Как выяснилось, тот провел их именно в Тотемонде, сражаясь на стороне знамен с весами и мечом, символами правосудия и силы, того, что было так необходимо уставшему от долгого беспредела войн народу.

От него удалось выведать о неразберихе с бывшим правящим Советом князей, а также с их семьями. Наемник пьянел, и его язык молол так, как будто костей в нем отродясь не было. Немудрено. Что-что, а уроки наставника по использованию трав и растений в Школе вбивали хорошо. Надо только грамотно смешать несколько компонентов, да таким образом, чтобы не ощущалось ни вкуса, ни запаха. Даже в крепленом вине, которое предпочел собеседник Освальда, можно было бы при ошибочной дозировке почувствовать что-то странное. Уезжая из города, Освальд пришел к неожиданному для себя выводу: ему не очень нравилось порученное задание. По дороге к тому месту, где находились нужные ему люди, охотник долго размышлял об этом, прислушивался к разговорам жителей, смотрел по сторонам. Увидел и понял достаточно, чтобы сделать очень интересные выводы. Порядок порядком, но слишком он был тяжелым, этот порядок. Если в столице он поражал и заставлял уважать новую власть, то здесь, при взгляде на жизнь в селах, все казалось другим. Те самые стражники, собранные с бору по сосенке, торчали в любой мало-мальски крупной деревне. Наглые, жадные, злые до развлечений, выпивки со жратвой и до деревенских, пахнущих свежей травой и молоком баб. Немудрено, что чем дальше Освальд отъезжал от Тотемонда, тем меньше слышал хорошего про новых хозяев. Выводов к концу поездки оказалось два.

Первый говорил о том, что дело нечисто со стороны морали, а второй, что применять силу, возможно, и не придется. А если и придется, то совсем не в ту сторону, о которой был договор с Кадавером. Хотя это точно не сыграет ему на руку. Если охотник за людьми не доводит заказ до конца, нарушая условия договора, то хорошего ему ожидать не приходится…

Когда Освальд наконец-то прибыл на место, план дальнейших действий сложился сам собой. Ему уже доводилось слышать о себе разные вещи, суть которых часто сводилась к одному: у этого охотника с головой не все в порядке. То отпустит жертву, которую держал в руках, то от выгоднейшего заказа откажется. Спасало собственное природное чутье, ведь след он чуял, словно охотничий пес, высокое мастерство владения оружием и результат, когда условия принимались Освальдом полностью.

Похоже, что префект Кадавер отметал такие слухи в сторону и оставлял только проверенные сведения о его подвигах, если их можно было так назвать. А может быть, просто больше никого из охотников не оказалось в Тотемонде. В любом случае, в ближайшее время господину верховному судье придется пожалеть об этом, пришел к третьему выводу Освальд, так как его поступки будут обратно противоположны желаниям Магистратуры. А уж когда он увидел мальчика Реми, то мысли о том, что делать дальше, сами пришли в голову охотника.

Когда-то, очень давно, у Освальда был младший братишка. Хел… Хелег? Вроде бы это имя охотник слышал в своих снах и каких-то отрывках, порою всплывающих в памяти. По смазанным временем воспоминаниям, семья жила вовсе не там, откуда потом начал свой путь будущий охотник на людей. Где же это было? Освальд помнил слабо.

…Шум волн и прибоя, соленый воздух, капельки воды на золотистой бородке отца и мягкие теплые мамины руки. Плавная качка ясеневой палубы под ногами, легкий скрип весел в уключинах, солнце, прыгающее на красно-белом, в полоску, парусе, с хлопком раскрывшемся над головой. Берег, далекий, со светлыми песчаными пляжами и высокими соснами, царапавшими верхушками синее небо. Чайки, белые, кричащие то тут, то там. Желтые, с блестками от солнца, теплые кругляши янтаря маминых бус, которые можно задеть, если поднять голову. И брат, чуть поменьше его, сидящий на плече отца. Все остальное если и приходило, то лишь во снах. Страшных, рвущих его изнутри, не запоминающихся и заставляющих просыпаться в холодном поту. И только это, одно, доброе и родное воспоминание оставалось неизменным. Море, ладья, родители и брат. Оба они были окружены любовью и заботой, так ему хотелось помнить, так он и помнил. Может, и не был княжонок похож на Хелега, но волосы у него оказались такими же русыми, а глаза голубыми, как были у его младшего брата во сне. Вот и разбудил незнакомый мальчонка эти почти полностью стертые воспоминания о том добром времени.

…Вспомнив тот первый разговор, Освальд усмехнулся про себя. Оружие пришлось оставить слугам, войти в дом с открытыми руками и попросить о встрече с воспитателем, Хильдегартом. Да уж, нагло и опрометчиво. Для кого-то другого, но не для него. Наверняка это понимал и воспитатель мальчика, но не предпринял ни одной попытки обезопасить себя и воспитанника. Охотника, чья слава часто бежала впереди него, принял один, без кого-нибудь из вооруженных до зубов троих охранников. Освальд вначале даже подумал, что старик сдался, узнав о том, что их нашли. Но ему пришлось быстро в этом разувериться. Старик стариком, а ростом и комплекцией он не то чтобы уступал Освальду, скорее даже наоборот. Сразу становилось заметно, воспитание последнего князя семьи Мондер было поручено не книжнику или придворному.

Седые длинные волосы, собранные на затылке в хвост, насмешливые светлые глаза, ровная и аккуратная бородка без усов. Жилет из алого бархата, широкие домашние штаны, мягкие кожаные, домашние же туфли. Этакий добрый дядюшка из далекой деревни, встречающий гостя из столицы, обманчиво мягкий и радушный. Но только если не присматриваться.

Хильдегарт был воином, пусть уже сильно постаревшим, но еще очень твердо держащим в неослабевшей руке оружие. Что он и доказывал, крутя в пальцах правой руки обвитую вытертыми до блеска от долгого употребления кожаными ремешками рукоять кавалерийского меча, вполне основательной длины.

Ровно подстриженные брови, казалось бы, чуть изумленно надломились. Мол, б-а-а-а, кто это тут так неожиданно нагрянул к нам в гости? Какая приятная неожиданность…

– Ну, любезный господин Освальд, если мне правильно передали, – Хильдегарт чуть наклонился вперед, – что же привело вас в наше скромное, деревенское жилье?

Любезный Освальд слегка помедлил с ответом, оценивая сложившуюся ситуацию. Она точно выходила непростой, старик слишком резво помахивал любимой игрушкой, и явно настроен очень решительно. Ладони, помимо воли, зачесались, желая ощутить знакомую шероховатость рукояти шпаги или меча, оставленных на входе. Но отступать было поздно.

– Да как вам сказать, любезнейший Хильдегарт… – Освальд прикинул расстояние до ближайшего стула, которым можно было воспользоваться в качестве оружия. – Привело меня к вам одно дело, так, небольшое, в общем-то, дельце, непосредственно касающееся как вас, так и вашего мальчика.

– Какой такой мальчик? – улыбнулся уголками губ любезнейший Хильдегарт. – Живу я один, детишек, а соответственно, внучат, мне никто на мою седую голову не посылал. Вы, наверное, забрели к нам по ошибке. Может, со старым владельцем дома спутали, того ведь тоже Хильдегартом звали, и семья у него большая была. Так они уже давненько здесь не живут.

«Старый простак, – подумалось тогда Освальду, – не умеешь врать, так и не берись. Рубиться ты умеешь, это видно, а вот врать – ни чуточки».

Было заметно, что хозяину нечасто приходилось принимать гостей, и делал он это с заметной неохотой. Ну, оно и понятно, в такой ситуации Освальд наверняка тоже не очень хотел бы кого-нибудь видеть. Накалять обстановку точно не стоило. За дверями тихо и настойчиво переминались с ноги на ногу трое преданных старику живодеров, оружия не было, а хозяин лихо крутил свою отточенную игрушку. Выбор у Освальда оказался невелик, если не сказать, что совсем мал. Пришлось ему поручить себя всем своим богам-покровителям, если таковые могли у него оказаться, и начать рассказ. В надежде, что его не придется прерывать приемами самообороны от меча разъяренного хозяина.

Потом были быстрые сборы, прощание со слугами и отправление в путь, прямо противоположный тому, о котором Хильдегарт обмолвился при своих людях. Конечно, немного удивляла та скорость, с которой бывалый солдат поверил в рассказ охотника. Но, возможно, были у него на то и свои причины. Во всяком случае, первые несколько дней Освальду не раз приходилось замечать, как воспитатель старался придерживать семилетнего живчика Реми рядом с собой, не позволяя ему приближаться к охотнику. Удивляться этому даже не приходило в голову.

Вспоминая те заячьи петли, которые им пришлось накрутить на пути в Пригорье, Освальд испытывал самые светлые чувства. Давно ему не было так хорошо от того, что он делал. Через две недели ему уже начали доверять безоговорочно. Ночами, по очереди с Хильдегартом, несли дежурство, днем ехали, меняясь впереди, осматривая дорогу. В основном это были старые, наполовину заброшенные торговые тракты, которых в свое время проторили не меньше, чем в Вольных городах, а еще – охотничьи тропы и дорожки к лесным поселениям. За последние годы из-за постоянных военных мясорубок дикого зверья расплодилось много, но охотиться стало некому. Вот лесные тропинки и зарастали, благо что Хильдегарт, урожденный житель Тотемонда, за время службы у князей немало их исходил и изъездил. Его опыт и въедливая память вели их куда нужно, намного опередив преследователей, в появлении которых Освальд ни капли не сомневался.

Поэтому пробирались именно по этим тропинкам, надолго залегая, завидев отряды всадников, которые вскорости после их побега стали встречаться все чаще. Не было никаких сомнений, что кто-то проговорился об этом, а может быть, оказался среди людей, окружавших мальчика, человек Кадавера, господина префекта Тотемонда. Но все-таки сумели добраться до Пригорья никем не замеченные.

Бракел, давний товарищ Хильдегарта по военной службе, принял их без лишних вопросов. Его мало интересовало, почему они приехали поздней ночью, и для того чтобы дать о себе знать, Освальду пришлось тайком перелезать через высокий деревенский частокол. Честно говоря, охотник даже по-доброму позавидовал своему новому товарищу, имевшему таких друзей. Отдохнув неделю, Освальд отправился в сторону Синих гор, собираясь отыскать путь через них. Отправился один, чтобы самому найти и запомнить дорогу, про которую объяснил очень доходчиво и доступно Бракел. Тот часто бродил в горах, ища целебные травы и растения. В деревне бывший солдатский цирюльник занимал должность лекаря и хирурга. Пригодилось годами наработанное умение, которое не раз его выручало в молодые годы, на службе у Совета князей.

Освальд улыбнулся, понимая, сколько осталось до дома. Выходило не очень-то и много. Рука сама ласково потрепала крепкую конскую шею.

– Старики сейчас, наверное, опять сидят в обнимку с фляжкой бракеловской настойки и вспоминают собственные подвиги, согласен со мной? А, Серый?

А жеребец в это время стал заметно сбрасывать скорость, пока не перешел на медленный шаг, глубоко втягивая в себя воздух. Воздух, в котором все заметнее становился горький и едкий запах дыма. В редких прорехах между деревьями стали заметны черные и темно-серые клубы, поднимающиеся с той самой стороны, откуда неделю с небольшим назад уехал Освальд.

Времени на раздумья о том, что делать, не оставалось. Возможно, это пожар от костра, за которым не уследили углежоги, а возможно, что и нет. В любом случае, там находились те, ради которых Освальд и затеял всю эту историю. Поэтому пришлось садануть Серого по бокам и пригнуться от ветвей, которые рассекали воздух в двух пальцах от головы дико мчащегося всадника.

Когда до Пригорья оставалось не больше семи или десяти минут скачки, Серый резко остановился и, повернув голову налево, опять начал втягивать воздух. С места он двигаться не хотел, несмотря на все старания наездника. А поскольку конь у Освальда был умницей, он понял, что делает Серый это не зря. Спрыгнув на землю и одновременно вытянув из ножен меч, охотник раздвинул заросли диких кустов, росших у дороги и, пригибаясь, зашел в тень тесно сплетенных густых кленов, изредка попадавшихся среди дубовой пущи.

На зеленом ковре лесной травы и опавших листьев, свернувшись калачиком, лежал мальчонка, на вид лет семи-восьми. Охотник быстро оглянулся вокруг, но привычный взор не обнаружил ничего подозрительного и вернулся к мальчику. Казалось, что он спал, подложив под себя темную тряпку. Только тряпкой была смятая трава, залитая кровью ребенка, натекшей из ран, которые проделали в тонком тельце три стрелы с черным оперением, торчащие из худенькой детской спины.

3

Пригорье решили брать незадолго до рассвета, когда большая часть жителей досматривала последние сны перед новым трудовым днем. Спать не должны лишь сторожа, но это не было сложной задачей. Разведчики оцепили деревню по всей длине высокого и крепкого частокола, выставленного для защиты против бродячих банд и диких племен, еще обитавших в недалеких горах. Ровно на половину длины полета стрелы лес выкорчевали, что еще больше подходило окружающим Пригорье людям: ни одна мышь не проскользнула бы мимо них.

Вместе с людьми Клиггера набралось сорок человек, в основном разведчики и лесные следопыты, нанятые специально для этого дела. Четырнадцать рейтар, высоких хмурых латников, нанявшихся на службу в последнюю войну. Каждый был давно проверен, умел держать язык за зубами и понимал, что, кто платит, тот и заказывает музыку. Сразу после ужина, съеденного всухомятку из-за невозможности развести огонь, Клиггер собрал их в стороне и объяснил задачу:

– Входите в деревню, сгоняете жителей на площадку для собраний. Дальше запоминайте, не дай вам Боже забыть… – Дрееке говорил тихо, солдатам пришлось встать в тесный кружок, чтобы лучше слышать. – Находите мальчика, который будет без матери. Деревенские клуши в своих цыплят зубами вцепятся, чужих сберегать не будут. С ним обязательно окажется или высокий, крепкий старик с длинными волосами, или молодой парень, тоже достаточно высокий. Всех вышеуказанных – отдельно в сторону и быстро мне на глаза. Потом ожидать следующих приказаний. Можете разойтись.

Солдаты уже начали расходиться, стараясь не звенеть металлом доспехов и придерживая оружие, когда голос секретаря остановил их:

– Совсем забыл, парни, – Дрееке чуть помедлил, – особые приметы у молодого – его глаза, они разного цвета, а также длинные мечи у обоих охранников мальчика. И очень хорошее умение владеть ими, смею вас заверить.

Он стоял, глядя им вслед, оценивая свои шансы. Выходило, что план, предложенный Штерном, совсем не плох. Основную часть работы должны выполнить именно стражники, следопыты нужны только для оцепления. Разведчики откроют ворота для тяжелых всадников, а тем справиться с поселянами невеликая трудность. Серьезного сопротивления не будет, а если случится кому что-то сделать, так его беда. Клиггер смотрел на засыпающий поселок, прикрывшись свисающими дубовыми ветвями, и представлял себе завтрашнее утро. С самого детства за ним замечали некоторые странности: любовь и страсть к тем моментам, когда он мог совладать с более слабыми противниками и делать с ними все, что захочется. Странно? Совсем даже и нет. Выросший в семье отца, трактирного музыканта, не умеющего постоять даже за себя, и матери, распутной красавицы с улиц пригорода, называемого в просторечье Крысиным княжеством, он постоянно попадался под руку ровесникам-соседям. Замкнутый, одинокий, слабый. А еще вслед ему вместе с комками грязи и дохлой крысой часто могло прилететь одно слово, одно, но жгущее сильнее любой другой обиды: ублюдок… Когда он спросил маму, почему его так называют, та замолчала, побелев. А отец крепко поколотил ее ремнем. С тех пор Клиггер вынес сжигающую душу ненависть к людям, которые могли нанести ему подобную боль. И видел их в каждом втором или второй. Хохочущие наглые рты, тыкающие в спину пальцы, громкие крики: ублюдок! Ублюдок[9]!!!

Клиггер больше никогда не задумывался над этим в своем детстве и даже юности, пока не оказался, наконец, совсем один. Ему только-только исполнилось шестнадцать, когда отец задохнулся в дыму, валяясь пьяным на полу их старого домика. Пожар в Крысятнике не новость, горело часто. Так же часто и погибали, заснув крепким пьяным сном и надышавшись угаром.

Чуть позже, когда они с матерью жили в двух крохотных комнатенках, которые им сдавал старый ростовщик, смерть пришла снова. Мать зарезали днем, когда Клиггер работал в канцелярии городских ворот. Туда хмурого тощего паренька взяли неожиданно быстро, поручив ему чистку старых использованных пергаментов, заточку перьев и заготовку чернил. Вернувшись домой, увидел кровь, густой красной коркой покрывавшую то, что осталось от матери. Что случилось с ростовщиком, жив он или нет… Клиггеру было неинтересно. Тогда он полностью и навсегда остался один. Где жить, после того как злая и горбатая дочь ростовщика выгнала его на улицу? Денег, которые он зарабатывал, едва хватало даже на то, чтобы снимать каморку в ночлежке. А еда, а платье с обувью?

Но потом… потом был поздний осенний вечер. Клиггера, бредущего по узкой улице, окликнули из кареты, богато украшенной и с гербом. Сев в нее, ему пришлось напрячь зрение, но так и не удалось разглядеть лицо старика, сидящего напротив. Разговор был долгим, все объяснившим и поставившим на свое место. Запомнилось немного. Хриплый голос, надменность, сквозь которую сквозило любопытство и боязнь чего-то. С этого времени жизнь Клиггера изменилась.

У него появился собственный небольшой домик в университетском городке, пожилой слуга, немного постоянных денег, молочница три раза в неделю и мясник по субботам. Чистое белье, кровать практически без клопов, удобная обувь. И соседи-студенты, дети аристократов, чистопородные дворяне из самого Тотемонда и окрестных княжеств. Чванливые, зазнавшиеся, плюющие на него. Очень похоже на прошлую жизнь, очень. Только вместо «ублюдок» эти говорили «бастард». Они думали, что все это им никогда не аукнется. Что смешной худющий парень, который даже не умел владеть простым «кабаньим» мечом, только и может, что избегать стычек. Что у него нет никаких чувств и он не может возненавидеть их, не считавших Клиггера полноценным человеком. Они ошибались, как все вместе, так и по одному.

Время Клиггера пришло семь лет назад, когда пожар войны дошел до Тотемонда, и те, кто хотел изменить свою судьбу, схватили ее за длинные волосы. Четыре года промелькнули перед глазами, сворачиваясь в вихрь кровавой бури, слез, страданий и криков его «подопечных». Иногда, в то время, как палачи поджаривали очередного бывшего соседа, на Клиггера накатывало волной ощущение собственного превосходства и всемогущества, которого он добился не с помощью своего неизвестного отца, а сам. Только сам.

С годами это чувство не притупилось, хотя сильнее стали любовь и страсть к страданиям других. За эти качества, о которых мало кто мог подозревать, его и ценили в префектуре. И поэтому именно ему, слабохарактерному и мягковатому Дрееке, добряку и философу снаружи, палачу и садисту внутри, доверили проведение заключительной стадии операции.

– Мейстер Дрееке, нам нужно поговорить с вами, – ступая неслышно, как лесной кот, подошел старший следопыт, Вален, – нам кое-что не до конца ясно.

– Если вам что-либо не ясно, следопыт… – Клиггер еле сдержал себя, чертов мужлан помешал его мыслям, – то я, конечно же, проясню вам все неясные моменты.

Он повернулся, изобразив обычную, сдержанную улыбку:

– Пойдемте, Вален, ведите.

Хрустнул валежником и пошел за Валеном, беззвучно чертыхаясь, ведь чуть было не сорвался. В такие минуты ему редко удавалось быстро прийти в себя и натянуть свою обычную маску, и лишь из-за важности задания Клиггер смог это сделать немедленно. А накопившуюся за три спокойных года мизантропию можно выпустить завтра. Клиггер даже зажмурился от удовольствия, припомнив картины прошедших военных лет.

В стороне от солдат, отдыхающих с дороги, собрались старшие групп. Некоторых из них Клиггер знал по имени и в лицо: Сольен Швартберг – командир рейтар, Дайин Креест – командир летучей конной группы, Зельц – заместитель начальника разведки, и, естественно, сам главный шпион и диверсант, лучший из лучших, Штерн Росомаха.

«Тупое животное, – вновь хлестнула внутри волна злости, – надеюсь, ты сам завтра напорешься на столь превозносимого тобой Освальда».

С Валеном, Сухарем и Блетвольдом, старшинами следопытов, его познакомили по приезде. Правда, запомнил Клиггер только Валена, а вот кто есть кто из двух оставшихся, он так и не потрудился понять. Все они казались Клиггеру на одно лицо. Незаметные фигуры в рванье зеленого цвета и с рожами, измазанными чем-то бурым.

– Все готово, мейстер, лучников расставили, меняются каждые три часа, – доложил рослый детина Зельц, чуть подергивая старым шрамом на щеке, – до утра никто не выйдет.

– Если и выйдет, – усмехнулся рейтар, – далеко не уйдет.

– Рад профессиональной постановке вопроса, господа. – Клиггер довольно кивнул. – А что же вам не ясно в задании господина префекта?

Присмотревшись, насколько позволял свет от полной луны, секретарь понял, что никто не хотел задавать вопрос первым, хотя было видно, что он так и вертится у всех на языке. Военные мялись, дисциплина не позволяла задавать щекотливые вопросы, да и не хотелось становиться дураками в глазах начальства. Лесовики молчали, то ли от врожденного немногословия, то ли от приобретенной с годами недалекости. Невозмутимый и вечно хмурый Швартберг первым переборол себя:

– Мейстер Дрееке, нас интересует, м-м-м, как бы это лучше выразиться…

– Да кончайте вы деликатничать, Сольен, – не выдержав, все-таки сорвался Клиггер. – Говорите яснее, а не мычите, как бык перед случкой!

– Некрасиво выражаетесь, господин секретарь, – скрипнул зубами солдат, – мы всего лишь хотели узнать, насколько велик предел ваших полномочий и каковы наши возможности в этой операции

– Нашим людям нужно знать, как вести себя в деревне, – Креест, друг Швартберга, злобно посмотрел на секретаря, – мы пока на территории Тотемонда, и эти люди, которые там внутри… Вообще-то, мейстер, наша обязанность – защищать их на границе, а не сторожить их сладкий сон, сидя с луками под их окнами.

«Ты зарвался, Дрееке, и никто не помешает одному из них шандарахнуть тебя завтра по голове. – мелькнуло в голове Клиггера. – Причем шандарахнуть тяжелым, острым и металлическим». К этой мысли тут же присоединилась другая, о личном задании префекта, за которое ему светило получить немалый денежный доход, а главное – укрепление доверия и возможный служебный рост. Терять это явно не хотелось, поэтому извинений не избежать. Как бы ему не претило подобное!

– Прошу простить меня за вырвавшиеся непотребные слова, – Клиггер улыбнулся своей самой виноватой улыбкой, – всему виной непривычная обстановка и волнение перед завтрашней операцией. Сами понимаете, что куда мне, человеку судейскому, тягаться с вами в крепости нервов.

На лицах обступивших Дрееке вояк явно выразилось удовлетворение от услышанного. Стало быть, самое главное сказано и сделано, следовало укреплять завоеванные позиции. Расстегнув пряжку на поясной сумке, он извлек свернутый в трубку лист пергамента со свисающей печатью.

– Ознакомьтесь с содержанием, текст подскажет вам все ответы, и хорошенько рассмотрите подписи и печать. – Клиггер повернулся к молчавшему до сих пор Росомахе: – Вы с вашими людьми сделали то, что указал вам господин Кадавер?

– Да, мы все подготовили, – Штерн согласно кивнул, – и не смотри ты так на меня, Зельц. В разведке всегда есть тайны, даже у командира от его заместителя. Да брось глаза портить, темно ведь, не прочитаешь ничего. Пойдем, я тебе и так все расскажу, а то мейстеру Дрееке никак не можется нормальным языком поведать о деле.

Остальные принялись читать, а разведчики пошли в сторону тесной кучки лежащих на земле подчиненных, молча, из боязни быть услышанными. Клиггер одобрил про себя такое поведение. Дело, порученное Штерну префектом, со стороны выглядело достаточно странным и щекотливым. Главный разведчик около трех недель, с самого момента обнаружения беглецов, рыскал по местным горам и долам, искал рассеянные отряды Черных Стрелков, бывших некогда самым грозным племенем на юге Тотемонда.

Остатки тех отрядов, промышляющие грабежом и разбоем, до сих пор терроризировали предгорные поселения. В распоряжение к Штерну временно поступили три летучие группы пограничной охраны, и с их помощью, под предлогом окончательного уничтожения банд, были найдены практически все неуловимые и призрачные Черные Стрелки. После окончания боев и удаления пограничников обратно в места расквартирования разведчиками были собраны оружие и одежда, упряжь, разные мелочи с родовыми знаками уничтоженных разбойников.

В порядке строжайшей тайны собранное оружие доставили к Пригорью, аккурат перед появлением Клиггера ван Дрееке. И пока знали об этом немногие, только те разведчики, которые ходили со Штерном в забег на Стрелков, сам Росомаха, его заместитель да секретарь Магистрата. Что делать с этим добром, пока знало еще меньше людей: Клиггер, Штерн и теперь еще командиры подразделений, читающие приказ префекта.

«Командирам подразделений, а также лицам, их замещающим и держащим в руках данное указание, строжайше предписывается подчиняться приказам и выполнять требования лица, передавшего оный документ в ваши руки. Данные лица наделяются полномочиями наших представителей и несут в руках, в мыслях и на языке нашу волю, осмысленную и необходимую. В силу сохранения законного правления Магистратуры Тотемонда устанавливаем необходимость поиска, нахождения и предания наказанию (смертной казни) следующих лиц:

ренегата, предателя и изменника, нарушителя клятвы и собственного слова, охотника Старой Школы Освальда,

а также находящегося с ним военного преступника против народа Тотемонда Хильдегарта Клааса.

Приметы вышеуказанных испросить у лица, передавшего приказ. Воинам Магистратуры, выполнившим задание, обещаем денежное довольствие сверх обычного – втрое, разовую премию в пятьдесят тотемондских тальеров и повышение в службе на две ступени.

Для выполнения данного приказа, требуем: уничтожить поселок, село или деревню, давшую приют вышеуказанным ренегатам. Дабы не допустить слухов и кривотолков, создать видимость нападения со стороны ближайшей границы, а если требуемое неисполнимо – нападения местных разбойных групп, остатков мародеров либо любой схожей ситуации.

В случае неисполнения либо недобросовестного исполнения данного приказа к саботажнику (саботажникам) будет применена та же мера наказания, что и к разыскиваемым лицам. Указание сие есть волеизъявление Магистратного совета Тотемонда, а значит, одобрено как людским, так и высшим судом, ибо служит укреплению порядка, закона и справедливости, установленных Божьей волей в нашем государстве.

Советники: Вальер Штолеманн, Бранд Сошлин, Каспар Виерхаузе. Префект Магистратуры Тотемонда Антоний Кадавер».

Дрееке оглядел лица стоящих вокруг командиров, жалея о невозможности заглянуть в глубину их глаз. Не каждый день можно получить подобный приказ, в котором достаточно ясно указано, узаконено и подробно расписано применение оружия против собственного народа. Переломный момент во всей операции наступил прямо сейчас, если у кого-нибудь из испытаннейших солдат возникнут сомнения, то разбираться с ними нужно немедленно.

Швартберг с Креестом ничем не показывали недовольства приказом. Решения за них всегда принимали другие, и сомневаться в правильности выбора методов Совета им даже в голову не пришло. Раз надо, значит, надо, на то солдат и существует, чтобы приказы выполнять. Насчет ушедших разведчиков сомневаться тоже не приходилось. С моральными принципами там никто не мучился. Многим доводилось выполнять задания и похуже.

А вот следопыты почему-то шушукались между собой, бросая настороженные взгляды в сторону Клиггера. У Дрееке от недобрых предчувствий даже зашевелились волосы на затылке, и на ладонях выступил холодный пот. Вот уж точно чего у него не было, так это желания разбираться с этими лешаками. Сейчас он даже пожалел о том, что заранее не узнал о лесовиках побольше. А то вдруг у них, в ихних буреломах, верования свои какие-нибудь, заранее запрещающие участие в таких вот темных делишках. Да еще то, что следопытов было восемь человек, и все не спали, а стояли на постах, заставляло нервничать еще больше. Опасность от них могла исходить очень даже явная. Если лесовики решат взбунтоваться из-за насилия, которое должно произойти вскоре, то страшнее этого ничего и придумать нельзя.

Перспектива уподобиться зайцу, пытающемуся ускакать от стрелы лесного следопыта, Клиггера точно не прельщала. Стреляли лесовики куда лучше, чем разведчики Росомахи, а потому следовало побыстрее выяснить причину их недовольства.

– Вален, что вы так долго обсуждаете? Опять что-нибудь не ясно? – Клиггер изобразил на лице недоумение. – Все вроде подробно написано.

Старший следопыт ответил коротко и очень доступно, развеяв все сомнения секретаря:

– Оплату поднять надо бы помимо наградных. Уговор был довести вас сюда, про такую бойню ничего не говорили. Так что, мейстер заплатит нам побольше?

Дрееке облегченно вздохнул и утвердительно мотнул головой. Жадность человеческая в очередной раз взяла верх над совестью. Он давно привык к таким вещам, но все равно каждый раз поражался людской продажности и дешевизне человеческой жизни.

Отпустив людей, Клиггер вернулся к тому месту, откуда его увел Вален. Дубовое Пригорье спало мирным сном, луна освещала поселок мягким зеленоватым светом. «Такой цвет очень подходит на данный момент, – пришло в голову Дрееке, – именно такой, дающий покой и успокоение во снах. Может быть, они видят что-то очень красивое и не имеющее ничего общего с повседневным, непосильным трудом. Спите, спите, скоро отдых и покой будут доступны всем вам, очень-очень скоро».

…Разведчики ушли к частоколу сразу после первых петушиных криков. Луна уже садилась, звезды начали тускнеть, да вдобавок еще натянуло тумана из тесно окружившего деревню леса. Люди Штерна, закутанные в серые маскировочные плащи, как ласки, перемахнули через заостренный частокол, а лесовики в это время сняли дозорных, задремавших под утро на трех сторожевых вышках. Креест, наблюдая за ними, только удивленно присвистнул. Стреляли следопыты отменно, чуть ли не в полной темноте, не каждый смог бы так попасть.

Тяжелые кони рейтар, вместе с седоками, уже стояли прямо напротив ворот Пригорья. Пятнадцать закованных в сталь всадников готовы были взорвать тихий сон поселка углежогов. Швартберг подправил ремень каски, проверил, легко ли выходит из ножен тяжелый палаш и привел свою команду в полную готовность, предостерегающе подняв вверх правую руку с раскрытой ладонью. Ворота должны были открыться с минуты на минуту. Командир всадников покосился на Дрееке, стоявшего рядом с ним. Обычно спокойный секретарь заметно нервничал. Пальцы то и дело то стискивали, то отпускали ремень уздечки. Да и вообще Швартбергу очень не нравилось его поведение в последнее время, взять хотя бы ту ночную выходку. Хотя, может, и правда, Клиггера шарашит мандраж. Мысли Сольена были остановлены тихим скрипом открывающихся створок, сбитых из толстых досок. Швартберг резко выдохнул и, уже срываясь с места, резко махнул вперед рукой.

И молча, лишь взрывая топотом кованых копыт сонную тишину, рванул вперед отряд магистратуры Тотемонд, государства закона и порядка. А впереди, сразу оторвавшись от всех, несся первый секретарь верховного суда Клиггер Эйсвальт ван Дрееке, и встречный поток воздуха развевал за его спиной черный плащ, напоминающий в эти мгновения крылья стервятника, почуявшего добычу.

4

Вытащив стрелы из уже похолодевшего тела ребенка, Освальд на минуту остановился. Надо было перевернуть его, удостовериться в том, что ошибся, но он не мог… В груди колотило и бухало сердце, руки заметно тряслись. Обычно абсолютно невозмутимый, сейчас он с трудом перевел дух. Освальд боялся, боялся сделать то, что требовалось. Закрыв глаза, досчитал до трех и быстро перевернул малыша. Замер, глядя на такое знакомое лицо.

Валек, восьмилетний внук старика Бракела, лежал на промокшей от его собственной крови траве и, казалось, просто смотрел вверх, в хмурое осеннее небо. В небо, бывшее таким серым и пустым в это последнее утро его коротенькой жизни, глядели навсегда оставшиеся чистыми и голубыми глаза. Шелестели вокруг листья, покачивалась выросшая за лето трава, и ветер доносил острый запах гари, жуткий и омерзительный запах горящей, мертвой деревни.

А рядом с телом мальчика сидел, уставившись в одну точку и шевеля губами, молодой, крепкий парень, с отточенным мечом за правым плечом. Все, ради чего было затеяно это дело, разлеталось в воздухе, разрываемое потоками холодного ветра, как хлопья черного дыма. Дыма, уносившего с собой десятки душ ни в чем не повинных жертв. Дыма, несущего обрывки мечты о лучшей жизни, о чем-то добром, чему не суждено было сбыться уже, наверное, никогда.

Прикрыв малыша нарубленными с деревьев ветвями, Освальд пошел к Серому, не оглядываясь. Подойдя, одним прыжком взлетел в седло, не коснувшись стремени. Поднял высокий воротник куртки и зашнуровал, закрывая шею и лицо. Хлопнул коня ладонью, отправив его в быструю рысь, и расслабленно откинулся назад, давая отдых напряженным за долгую дорогу мышцам. До Пригорья оставалось, самое большее, минут десять таким ходом. Спасти наверняка никого не удастся, но попасть в деревню было необходимо. Освальд не хотел признаваться самому себе, но вопреки всем его реальным взглядам в глубине души еще теплилась надежда. Хотелось думать, что, может быть, Реми успели спрятать и ему удалось пересидеть до ухода нападавших.

По лесной тропе несся одинокий всадник с заледеневшим сердцем и замороженной душой. В глазах охотника никак не отражалось пламя, бушующее внутри его. Мысли Освальда лихорадочно метались, взвешивая все «за» и «против». Несмотря на душившую ярость, на свое бессилие, на невозможность что-либо изменить, так мешавшие думать трезво и логично, в голове все стройней вставала четкая цепь рассуждений.

Такие стрелы ему уже приходилось видеть раньше. Знающие люди, старожилы Синих гор, говорили о племени Черных Стрелков, некогда бывших хозяевами здешних мест. Но после их разгрома остатки былой грозы предгорий ушли достаточно далеко отсюда. Занимались они в основном грабежом торговых караванов да крестьянских обозов, устраивая засады в ущельях и на перевалах. Сказки о нападениях на поселения у самого горного хребта в Тотемонде рассказывали постоянно, но поверить в них могли только горожане. Тот же самый Бракел утверждал, что в этих местах их уже несколько лет никто не видел и не слышал. А уж напасть на самое крупное поселение в здешних краях… при мысли об этом Освальд еще сильнее ощутил накатывающую волну холодной ненависти к тем, кто хотел, чтобы в это поверили.

Он уже понял, кто мог стоять за всем этим, догадался, это было так легко. Вспомнил тяжелый взгляд префекта во время разговора с ним, давящий, желающий подчинить. В его глазах, казалось, не отражались обыкновенные чувства и эмоции – ничего. Такой взгляд, немигающий и холодный, был у змей, на которых заставляли часами пялиться в Школе, чтобы научиться долго не моргать. Только змеи ничего не могли сделать с людьми, смотревшими в их немигающие ледышки. А вот Кадавер смог дотянуться до своих жертв, дотянуться и ужалить ядом. Человек с таким взглядом легко мог уничтожить своего малолетнего врага, прихватив в придачу сотню ни в чем неповинных людей.

«И как я мог так долго задержаться в горах! Ведь если бы я был рядом…»

Серый вылетел на прямой отрезок, ведущий прямо к задней части частокола, и Освальд резко выпрямился в седле. Насколько охотник знал действия карательных отрядов, они всегда оставляли засаду, для того чтобы взять оставшихся в живых людей, прятавшихся до времени в укромных тайниках и выходящих после отъезда палачей. Одуревших от горя, смотревших застывшими взорами на тела своих близких, скрутить их было легче котят. Серьезного сопротивления чаще всего не оказывали, иногда из-за охватившего равнодушия, а иногда из-за внезапности нападения. А уж на него засаду точно устроили, в этом Освальд был твердо уверен, не мог господин Кадавер простить ему проступка, и уж точно за его голову много денежек пообещал. Ну, оно и к лучшему, некоторые сразу смогут заплатить за сотворенное ими зло.

Багровые языки злобы все дальше отходили от мыслей Освальда, а ледяная расчетливая ненависть становилась осязаемой, помогала лучше видеть, слышать, чувствовать. Найти, остановить, сколько бы их ни было и где бы это ни происходило, да наказать так, чтобы потом вспоминали со страхом еще очень долго. И больше никакого другого решения, только так.

Объехав частокол, он остановился у распахнутых настежь ворот. Клубы дыма от горящих строений становились все меньше, хотя возле деревни они застилали глаза. Но если Освальду было неудобно смотреть вокруг, то… то что говорить о лучниках, наверняка засевших где-нибудь поблизости. И хорошо, если только о лучниках. В том, что они точно стараются высмотреть его, сомневаться не приходилось. Ладно, хоть на какое-то время можно было скинуть их со счетов из-за дыма. Заведя правую руку за плечо, Освальд нащупал шероховатую поверхность рукояти стального товарища. Крепко сжал ее и медленно попробовал, как меч выходит из ножен. Потом подтянул перевязь шпаги, старой боевой подруги, мерно стучавшей оковкой ножен у стремени, а левой рукой чуть дернул поводья, быстро въезжая в горящую деревню. Арбалет лег поперек седла чуть позже. Скрываться охотнику совершенно не хотелось. Не сегодня и не именно от этих убийц. Рассудок протестовал, но внутри что-то подсказывало о верности выбранного решения.

В этот момент ярко блеснула молния, громыхнул гром, и из весь день хмурящихся туч хлынули на землю потоки дождя. Еще лучше. Если в Пригорье затаились стрелки с огневым боем, то сейчас фитили вряд ли помогут. Охотник усмехнулся мыслям, залез пальцами в кармашек на поясе. Бросил в рот извлеченный из него неровный кругляш, сильно пахнущий ароматической смолкой и мускусом. Разжевал, ощущая вяжущий вкус снадобья, прикрыл глаза, когда началось действие. Через несколько минут слух, осязание и зрение стали в разы сильнее, поначалу заставив напрягаться. Но привычка взяла свое, спустя немного времени Освальд пришел в норму. Только стал намного более внимательным, более быстрым и выносливым. Школа давала своим ученикам не только умение махать железками.

Вытоптанная коваными копытами тяжелых военных жеребцов, широкая улица вела к центру деревни. Струи дождя, рухнувшие вниз, мгновенно сделали ее скользкой, размывая густую пыль, перемешанную с травой и соломой. Неподвижно застывший в седле всадник ехал прямо по ней, не крутя по сторонам головой и не сбивая спокойного хода коня. Лишь глаза постоянно смотрели вокруг, и не закрытые зашнурованным воротником уши старались ловить каждый звук. Пока он видел повсюду одно и то же, давно знакомую картину. На полотне которой поменялись только место и люди, жившие не так уж и давно. И погибшие жестоко и страшно.

Убитых попадалось мало, как ни странно. Сломанными огромными куклами вокруг лежали, в основном, мужчины. Крепкие, жилистые и высокие, с большими лесорубными топорами в руках, что всю жизнь помогали им кормить свои семьи. Так они и остались лежать на порогах собственных домов, не расставшись с ними и после смерти, пусть и не сумевшие выполнить свой последний долг. Но бившиеся с врагами изо всех сил, хоть и без большого умения. Серый мерно перебирал ногами, делая цель Освальда все ближе.

В середине деревни находилась большая площадка для собраний, вытоптанная до каменной твердости. Именно туда вели босые следы женщин и детей, крепко впечатанные в почерневшую от гари землю. Отпечатков оказалось много, не до конца вытоптанных лошадьми нападавших и смываемых сейчас бившим изо всех сил дождем. Освальд догадался, что их сгоняли туда специально, чтобы там найти тех, из-за кого заварилась эта каша. Нападавшие хорошо подготовились, очень профессионально и выверенно. Его взгляд постоянно натыкался на черные стрелы, которыми ощетинивались лежащие на земле трупы. Мнимый след, призванный сбить с толку кого угодно, но только не его.

Первое, что бросилось в глаза на открытом деревенском толковище, черная, дымящаяся груда посреди. Запах паленого мяса, идущий от нее, сразу выдавал то, что горело в этом костре. Дождь уже потушил догорающее пламя, но не смог убрать ужасный запах, лишь заглушил его. Потом глаза Освальда остановились на великане, стоящем в нескольких шагах от этого ужасного места и крутящем в руках шипастую булаву. Завидев охотника, тот приветственно помахал рукой и радостно ухмыльнулся.

– Чего-то ты задержался, я уже устал тебя ждать. – Росомаха оценивающе осматривал Освальда. – Поздновато приехал, всю потеху пропустил.

– Это уж точно, – с правой стороны из-за одной из хижин появился Зельц, – да на его долю чуть осталось. Слезай с коня, охотник, повеселимся. Тебе повезло… фитили не горят. Не удастся ребятам поучиться точной стрельбе. Но ничего, охотник, на тебя сейчас сполна хватит всего остального.

Освальд промолчал, ожидая, не появится ли кто-нибудь еще. Ожидание оказалось ненапрасным. Трое вооруженных людей вышли из домов за спиной Штерна, а по звуку шагов, раздавшихся сзади, он понял, что в тыл к нему зашли еще двое. Между тем ветер и дождь делали свое дело. Сплошные потоки тушили дерево, которое еще пыталось гореть, а косые порывы холодного ветра сносили в сторону оставшиеся клубы дыма. Значит, скоро и лучники смогут участвовать в общем деле. Но, судя по количеству людей, ожидавших его, по их настрою, можно было сказать, что им хочется добыть его при помощи рук и умения махать железом. Как же! Глупая человеческая гордыня, ничего больше.

«Ну, конечно, – подумалось Освальду, – это же какая гордость будет, одолели охотника из Старой Школы. Всемером. Хотя, если присмотреться, у здоровяка глаза очень насторожены, значит, понимает, что справиться с ним будет не так-то просто».

Появившиеся из-за широкой спины разведчика три человека вышли вперед. Двое, явно рейтары, вооруженные длинными кавалерийскими мечами и кинжалами длиной в половину основного оружия. Один все-таки держал в руках дымящий фитилем аркебуз. Ну-ну. Поверх длинных кольчуг одеты в придачу тяжелые кирасы, на головах – шлемы с темными султанами конского волоса и забралом. Третий вооружен более основательно: в руках боевой топор, за спиной – рукоятка длинного меча, конец ножен выглядывает со стороны левого бедра. Кожаный, клепаный жилет с нашитыми пластинками, шлема на голове не было. Заплетенные в толстую косу длинные волосы убраны в специальный чехол и спускались сзади на шею, прикрывая ее.

Все это Освальд заметил, не спускаясь с Серого на землю. Выстрел все-таки грохнул. Охотник покосился влево, на сложный механизм дуг арбалета, разнесенный в клочья. Сплюнул с досады, пожалев хорошую вещь. Спрыгнул с Серого и хлопнул жеребца по боку, отгоняя его от места предстоящей схватки. Опустил шпагу острием вниз и медленно пошел вперед, не оглядываясь назад, побуждая врагов напасть первыми.

Один, не самый высокий и большой, против семерых. С тяжелой шпагой, широкой и острой, дагой, мечом за спиной, но против топора, клинков, булавы, луков и всего остального арсенала.

Сзади почти сразу послышалось чавканье отрываемых от раскисшей земли подошв. Тот, что с правой стороны, двигался быстрее, это выяснилось сразу. То ли нервничал, то ли в схватке терял самообладание. Какая разница, если это на руку Освальду. Человек с топором тоже понял, к чему это приведет, и рванулся вперед, увлекая за собой двух рейтар. Да только сделал он это с опозданием.

Освальд шел, ощущая вокруг все. Он чувствовал едва уловимые потоки движущегося воздуха, слышал малейшие звуки, делал свою работу, заученную и привычную. Что стоит уловить движение идущих, вернее, почти бегущих, топающих, словно коровы, противников? Если даже ты их не видишь, а только слышишь?

На ходу развернувшись через правое плечо, отбил плавным ударом летевший сверху палаш, по-кошачьи скользнув, оказался за спиной нападающего, тоже рейтара, пнул под колено. Левой рукой выхватил из ножен его же собственный кинжал, великолепное обоюдоострое изделие оружейников Тотемонда, ткнул острием шпаги в открывшуюся, незащищенную воротом кольчуги часть шеи падающего противника и метнул кинжал во второго, набегающего слева.

Клинок воткнулся аккурат над кадыком, пробив плотный воротник кожаного колета, одетого под кольчугу, всплеснув карминного цвета жидкостью. Освальд за мгновение до броска заметил, что у второго кольчуга не закрывала шею. Умению моментально оценивать ситуацию и делать из нее выводы его учили очень долго, и уж точно не напрасно. С теми двумя, которые шли за ним сзади, было покончено. Один корчился под ногами Освальда, второй нападающий хрипел, держась руками за шею и зажимая руками рану, из которой, булькая и вспениваясь, хлестала угасающая струя крови.

Охотника рядом с ними уже не оказалось. Быстро развернувшись, забегая с той стороны, где не было Росомахи и Зельца, он несся на сближение к группе, возглавляемой человеком с топором. Плотный, со шрамом под густой рыжей бородой, стражник дико косился на умирающего товарища. Меч вздрогнул так же, как лицо.

– Ха-а-анс! – солдат заорал, дико матерясь, кинулся на Освальда, пересекая линию атаки соседу с топором и едва не сбив с ног второго рейтара.

– Мегге, стой! – Креест, с трудом сохранивший равновесие после толчка, кинулся за ним.

Зельц, отведя вправо руки, сжимающие тяжелый двуручный биденхандер, бежал с левой стороны, перемахивая через лужи. Третий разведчик, тот, что с топором, летел прямо за Креестом, намереваясь снести голову охотника, который должен был отвлечься на других и открыться, подставиться под удар его оружия.

Должен был… Да только и не подумал открываться, плюнув на легкий вариант нападения на опередившего всех Мегге. Освальд пробежал по большой окружности до стены ближайшего дома, с разбега, резким и сильным толчком оттолкнулся от нее ногой и извернулся через себя, в невероятном прыжке пролетая мимо не ожидавшего такого оборота Мегге. Приземляясь, ударил прямым выпадом, через шею вогнав клинок в затылок бородача, разрезав заодно ремень каски. С хрустом впечатал того всем корпусом в деревянную стену, почти пришпилив. Широкое лезвие звонко вошло в дерево и застряло, завязнув намертво. Каска шлепнулась в лужу, покатилась и застыла. Мегге булькнул, дернулся, выпустив изо рта вязкую ниточку слюны, алой от крови. Тело рейтара потянуло к земле, обмякшее и провисшее на стали потерянной шпаги.

Освальд пружинисто ушел в сторону, перекатом и рывком отпрыгнул назад, потянув на себя ремень мечевых ножен и хватаясь за рукоять. Сумел сгруппироваться после этого безумного жонглерского трюка, проехался по жидкой грязи, выхватив меч. Клинком отбил удар Крееста, остановился, развернувшись на колене, и подсек его подножкой. Резко, наотмашь рубанул по линии соединения головы и шеи. Тот захрипел и осел на ставших ватными ногах, выпустив из руки меч. Освальд не дал оружию коснуться земли, подхватил его открытой ладонью и присел, опустившись на одно колено, подняв над головой скрещенные в стойке для работы двумя клинками руки. Спокойно ожидая оторопевших от такой скорости противников, включая Росомаху.

Креест лежал в грязи. Помутневшими глазами он, с трудом цепляясь за остающиеся у него мгновения жизни, пытался смотреть на схватку оставшихся членов засады с невредимым охотником. А те замерли на некоторое время, беря в треугольник следящего за их действиями Освальда. Росомаха, держа в правой руке меч, а в левой булаву, заходил со стороны мужика с секирой. Зельц, выставив вперед клинок своего биденхандера, медленными шагами двигался вперед, решив атаковать первым. Охотник выжидал, при помощи поворота на колене вычерчивал окружность, не позволяя взять себя врасплох. Зельц шагнул вперед, ударил косо, наотмашь, стараясь закончить все одним ударом. Длинный двуручный клинок мелькнул в потоках дождя, желая развалить податливое человеческое тело.

Запели в воздухе две отточенные полосы металла, скрученные «мельницей», встречая удары атакующих. Освальд отбил тяжелый удар, откинул клинок в сторону, ушел от удара топора, не глядя, сунул правым мечом назад, почувствовал, что попал, и, уходя от Росомахи, покатился по земле. Булава со свистом прошла над его головой, не зацепила, а он смог подсечь своим клинком ноги Зельца. Зельц, завыв, рухнул в грязь, выпустив двуручник и обхватывая покалеченные голени, перерубленные наполовину.

Освальд ушел в сторону, схватывая глазами все, что творилось вокруг. Разведчик с топором лежал, не подавая признаков жизни. Освальд смог попасть своим ударом назад ему прямо в незащищенную часть левого бока, пробить мышцы с ребрами и поразить сердце. Меч остался там же, но это не страшно, его-то клинок с ним. Зельцу было явно не до противника, намного больше разведчика заботили собственные ноги. Оставались лишь Росомаха и лучники, которые скоро должны вступить в бой. Громадный разведчик уже несколько раз посматривал поверх головы Освальда, видимо, забыв о том, что таким образом выдает их предполагаемое местонахождение. Хотя, возможно, он делал это специально, чтобы ввести его в заблуждение.

Замерев на некоторое время, разведчик двинулся к противнику, осторожно, понимая цену ошибки. Вдвоем они закружили по скользящей под ногами грязи, высекая искры ударами мечей. Освальд понял, что противник ему попался серьезный, от ударов меча и булавы ему приходилось уходить, применяя все свое умение, тратя лишние силы и энергию. А «откат» после сжеванного перед боем «бодряка» был не за горами. Да еще приходилось краем глаза следить за окружавшими площадку домами, в особенности за их крышами. Зато эти усилия не пропали даром, ему удалось заметить появление на одной из крыш двух фигур. Ошибиться и не узнать в них лучников было невозможно. Лучников степных, в шлемах с меховой оторочкой, присевших на колени и не стрелявших только из-за того, что Росомахе приходилось постоянно поворачиваться за своим вертким противником.

И охотник дал им возможность получше прицелиться, а потом шагнул прямо навстречу разведчику. Присел, пропуская над головой удар булавы, отбил меч и, вцепившись в широкий пояс, рванул Росомаху на себя. И тут же крутанулся на одной ноге, подставляя его спину лучникам. Они не промазали. Одновременно отпустили тетивы на луках, всадив в широченную спину старого разведчика две бронебойные стрелы, проткнувшие его правое легкое и зацепившие позвоночник в двух местах, навсегда лишив Росомаху возможности двигаться.

А Освальд, упав на землю, выпустил меч и запустил руки за голенища высоких ботинок. Свистнули в воздухе метательные ножи, благо крыша была не так уж далеко, и оба лучника дружно грохнулись вниз. Охотник схватил меч и бросился вперед, стараясь добраться до лука, который не сломался от удара о землю, и до одного из колчанов, забитого стрелами. Хотелось верить, что целыми стрелами. Свистнуло сзади. В то место, где он только что находился, воткнулась стрела с черным оперением. Выпустивший ее лучник, тоже кочевник, уже торопливо натягивал тетиву, положив на нее стрелу, которую до этого удерживал в зубах. Он стоял на крыше, противоположной той, откуда стреляли первые лучники, в очень удобной позиции, и попасть ему было необходимо. Только он не учел, что Освальду нужно было отомстить, поэтому он успел первым. И еще Освальду повезло, стрела, которую он схватил не глядя, оказалась целой. А наложить стрелу, натянуть и отпустить тетиву было делом секунды. И последний противник покатился вниз с крыши, со стрелой, торчавшей ровнехонько из правого глаза.

Охотник сел, положив руку на отбитое обо что-то бедро. Откинулся на шероховатые бревна стены. Ныло все-таки разрубленное плечо, разрез над левой бровью. Меч лег на колени, весь в бурых, смываемых дождем разводах. Желудок скрутило, что было вполне ожидаемо после сладковатого вязкого комка, съеденного в седле, и нескольких ударов в живот. Освальда вырвало, согнув пополам, на миг перед глазами завертелись сияющие разноцветные круги. Но ненадолго. Охотник пришел в себя, вытер грязным рукавом лицо, снова откинулся на стену, почувствовав затылком сырость дерева, и поискал глазами недавно купленную шляпу. Странно, но заметил ее почти сразу. Втоптанная в грязь, она лежала у первых двух трупов.

Мелькнула мысль, что отмыть ее будет сложно, и тут же пропала. Глупо думать о шляпе сейчас, очень… несвоевременно. Усмехнулся, кривя губы в подобии улыбки. Мышцы ныли, полностью отдавшись бою. Скоро должна была прийти отупляющая усталость, это Освальд знал точно. Следовало убраться отсюда подальше, выждать время и потом принять решение о дальнейшем. Быстро перемотать плечо, присыпав предварительно сухим порошком крапивника, останавливающего кровь. Что еще?

Сейчас ему не хотелось думать ни о чем. Ярость, первую и саму бурлящую, он пригасил, убив многих. Или не всех? Ну, надо же… Охотник покосился в сторону сиплых хрипов и бульканья на месте схватки, увидел Росомаху, не желавшего сдаваться, ползущего куда-то.

Вздохнул, вогнал меч в землю и встал, опираясь на него. Сталь прогнулась, выдержав вес. Росомаха хрипел, кончиками длинных пальцев впиваясь в раскисшую глину, тянулся вперед. Когда чавканье шагов Освальда раздалось совсем рядом, ладони сжались и расслабились.

– Мы все делаем свой выбор, так? – Охотник наклонился к нему, взявшись за мокрую кожу на лбу и поднимая голову разведчика вверх. – А, да, не ответишь. Ну и хрен с тобой.

Меч был отточен на славу, и затупить его во время такого боя не получилось. Не та сталь, что была у солдат Тотемонда, далеко не та. Рывок, и металл скрипнул по позвонкам, вовремя остановившись. Росомаха дернулся, булькая разрезом горла, сипло втянул воздух и затих.

5

Под зеленоватым лунным светом, задевая головой за низкие ветви громадных дубов, росших вдоль узкой тропы, несся вперед, к дальним северным горам, одинокий всадник. За спиной развевался и хлопал намокший под прошедшим днем ливнем длинный плащ. Висевший на поясе меч, плохо закрепленный, колотил его по бедру. Хрипевший, взмыленный конь с трудом выдерживал темп, который при помощи шпор задавал ему хозяин. На ходу наездник часто оборачивался, стараясь разглядеть что-то, чего, судя по всему, боялся и страх перед чем гнал его вперед.

Клиггер Эйсвальт ван Дрееке, первый секретарь суда Магистрата, уходил от преследователей, которых могло и не быть, ощущая нарастающий в груди все больший страх. То, что случилось сегодня ближе к вечеру, могло присниться лишь в страшном сне.

С утра все шло своим, заранее запланированным ходом. Пригорье взяли без потерь, молниеносно подавили начавшееся сопротивление, согнали жителей на площадь для собраний. Пока часть людей Дрееке сбивала в кучу женщин с детьми, оставшиеся заканчивали вырезать тех, кому вздумалось защищать свои законные права. Сам секретарь носился по деревне из конца в конец, чувствуя, как невероятное опьянение от происходящего захватывает его, путает мысли, красной пеленой встает перед глазами.

В драки он старался не ввязываться, появляясь лишь для того, чтобы добить жертву несколькими ударами. В одном из концов деревни Дрееке увидел то, что его сразу заинтересовало. Высокий, крепкий старик сноровисто отбивался от наседающих на него разведчиков, используя при этом только меч. Втроем они никак не могли справиться с ним. Он отшвыривал их от себя раз за разом, напоминая со стороны старого, залежавшегося в зимней берлоге, медведя. Медведя, которого атаковала стая озверевших охотничьих псов.

Воспользовавшись моментом, когда он повернулся к нему спиной, Клиггер пришпорил коня и, подскакав, что есть силы ударил старика по голове мечом, плашмя. Скрутив его, в сопровождении секретаря разведчики проследовали на площадь, таща потерявшего сознание старика волоком. Там уже согнали толпу жителей, стражники держали их в плотном кольце, не давая разбежаться. Некоторые уже пытались это сделать и теперь валялись лицом в землю, а из спин торчали черные стрелы, заблаговременно розданные командирами. Такими стрелами пользовались все, обильно втыкая их и в живую, и в уже мертвую плоть.

Там же находился Штерн, уже ходивший среди крестьян и пристально всматривающийся в их лица и лица их детей.

– Росомаха, – Клиггер довольно улыбнулся обернувшемуся разведчику, – поздравьте меня, я поймал старика.

– Это хорошо, – Росомаха одобрительно кивнул, – мальчишку вот никак найти не могу. Эй, Зельц, разведите костер, нам тут с человеком побеседовать нужно.

– А этого вашего Освальда не видно? – Клиггер встревоженно огляделся.

– Если он здесь, то скоро появится. – Росомаха подошел к очнувшемуся воспитателю. – Где твой дружок, старый хрен, скажи мне.

Хильдегарт смотрел на него и молчал. Штерн покачал головой и хлестко ударил его по лицу.

– Будешь говорить, старик? – Штерн повторил вопрос, старик молчал. Он замахнулся еще раз, но Клиггер перехватил его руку.

– Не стоит перенапрягаться, Росомаха, – Клиггер хищно ухмыльнулся, – лучше дайте я им займусь…

Дальнейшее секретарь помнил только в окружившем его красном тумане. Он долго избивал старика, пока искали мальчика. Поняв, что ни его, ни охотника здесь нет, Дрееке словно сошел с ума.

Крестьянки с детьми, сбитые в плотную кучу, только всхлипывали, глядя на то, что творил Дрееке со связанным пленником, который годился ему в деды. Пока раскалялись в костре специально принесенные железки с кузницы, подоспели сведения от оцепления. Нескольким селянам все-таки удалось сбежать, но следопыты клялись, что подстрелили каждого из них и что далеко им не уйти. Среди них они заметили одного паренька и сейчас старались найти его след. Другой, может, и успокоился бы, но уж точно не Клиггер.

Когда железо раскалилось до малинового цвета, со старика содрали оставшуюся одежду. И тут из толпы выскочила девчонка лет семи-восьми, кинулась к нему с криком:

– Не трогайте его!..

Дрееке оборвал детский крик на самой высокой ноте, наотмашь ударив ее выхваченным мечом. То, что случилось после, поразило даже видавших виды разведчиков. Напрягая все мышцы, старик смог порвать сдерживающие его пеньковые веревки и рванулся к Клиггеру, стремясь добраться до его шеи своими широкими ладонями. И Дрееке ничего не оставалось, как проткнуть его клинком.

Подбежавший Штерн вместо того, чтобы обратить свое внимание на него, кинулся к телу девчонки. Задрал подол длинной рубашки и, увидев то, что и думал, выматерился сквозь сжатые зубы, а потом повернулся к Клиггеру.

– Секретарь, а ты ведь смог найти и мальца, – Штерн огорченно сплюнул, – да только и прибил его сам.

– Что? Что ты сказал? – Дрееке побелел и, шатаясь от волнения, подошел к разведчику. – Объясни, Росомаха.

– Да что тут объяснять, возьми да посмотри…

Перед Клиггером лежал мальчик, Реми Мондер, тот самый, которого они искали. Лежал, убитый ударом самого Клиггера. Ударом, который он нанес, когда не смог сдержать собственную страсть к убийствам. Задание было провалено, и Дрееке было страшно представить, что с ним сделает Кадавер.

Дальнейшее происходило без его участия. Штерн взял командование на себя, выполнив все пункты, указанные в приказе Магистратного совета. Свалив тела в общую кучу посреди площади и подпалив ее, основная группа стала собираться в обратный путь. Оставались лишь девять человек во главе со Штерном. Ему хотелось смягчить удар, который должен был их настигнуть в самом Тотемонде. Для этого решено было устроить засаду в надежде на возможное возвращение охотника. Пожелав им удачи, остальные тронулись назад, оставляя за собой уничтоженную до последнего жителя и запаленную с четырех концов деревню.

До вечера Дрееке ехал, закутавшись в плащ, трясясь от проникающей за шиворот дождевой воды. Когда уже начало темнеть, отряд остановился возле той самой деревни у реки, которую проезжали почти двое суток назад. Всадники спешивались, давали отдых уставшим за время всей операции лошадям, начали искать, чем бы поужинать. Швартберга Клиггер отправил назад. Тот начал переживать за Крееста, да и мог помешать ему сделать то, что секретарь задумал по дороге. Дрееке понимал – в Тотемонде ему конец, Кадавер не простит смерти мальчишки. Слишком большую роль он должен был играть, как послушная кукла в руках верховного судьи. Просто уехать ему никто бы не дал. Дрееке подозревал всех командиров в том, что они должны следить за его действиями. С господина Кадавера уж точно не убыло бы, наверняка дал такое указание каждому.

Когда Швартберг уехал, Клиггер прошелся по деревне, бросив в каждый из трех деревенских колодцев по пригоршне серого порошка. Его должно было хватить на всех, включая жителей. Результаты стали проявляться очень быстро.

Варившие походную похлебку в общих котлах солдаты начали хвататься за животы и корчиться в судорогах от ужасной боли, режущей их изнутри. Только увидев это, Клиггер тихо отошел к своей лошади и, отвязав ее, незаметно стал отходить в сторону дороги. Уже скача в сторону гор, он вспомнил о трех главных лесовиках, которые, несмотря на непогоду, поперлись за каким-то чертом в лес.

Вот поэтому и оглядывался секретарь всю дорогу, пока еще можно было что-нибудь разглядеть. А когда наступила ночь, ему пришлось скакать вперед как можно быстрее, загоняя лошадь. И стараться не думать о возможных преследователях, нашедших своих людей отравленными.

Дважды заплутав в темноте, Клиггер еле смог выбраться обратно на тропу. Поэтому, когда начало светать, он еще не проехал даже половины расстояния до Пригорья. И тут, остановившись на краю большого оврага, куда вела тропа, секретарь увидел внизу всадника в солдатском плаще. Дрееке не забыл о засаде, оставленной в деревне, и был даже рад, что сможет объехать ее днем. Вот только никак не ожидал Клиггер увидеть одинокого солдата. Возвращаться должна была группа, а ее можно было услышать издалека, не то что одного человека. Посмотрев назад, он увидел четкие отпечатки лошадиных копыт, оставленных его конем в размокшей земле. Быстро заведя лошадь за деревья, спрятался за одним из них, росшим у самой тропы.

Клиггер подкараулил момент, когда солдат проедет мимо него, и резко прыгнул, собираясь воткнуть в спину меч. Но, выбросив вперед руку с клинком, он неожиданно увидел, что тот пропал. А в следующую секунду ужасная боль от мощного удара в пах заставила Дрееке, согнувшись, упасть на колени. Чертов солдат, умудрился услышать прыжок и, уйдя в сторону, ударить его, поднырнув под лошадиное брюхо.

Клиггер лежал на земле, его меч валялся в стороне, а на груди стояла нога всадника, крепко пригвоздившего Дрееке к земле. А всадник почему-то оказался вовсе не стражником. Над Клиггером стоял человек в кожаной куртке и с короткими волосами, наверняка торчавшими ежиком под шляпой. Над высоким, зашнурованным воротником внимательно смотрели на Дрееке глаза разного цвета. Один – зеленый, другой – серо-голубой.

Они видели друг друга один раз, когда Антоний Кадавер давал заказ Освальду-охотнику. По спине секретаря прокатилась капля холодного пота, а на голове начали шевелиться волосы. Мысли лихорадочно метались, выбирая, что делать, как себя вести. И главное: раз он здесь, знает ли о том, что произошло в деревне?

Клиггер собрался открыть рот, чтобы попробовать сказать что-нибудь. Но охотник опередил его. Освальд произнес только два слова:

– Сдохни, секретарь.

Нагнулся вперед и, взяв Дрееке под нижнюю челюсть и затылок, резко дернул вверх и вбок. Хрустнули позвонки, шея неестественно вывернулась, и грешная душа Клиггера Эйсвальта ван Дрееке, увлекаемая хохочущими демонами, стремительно устремилась в огненную расщелину, громко вопя и содрогаясь от страха перед предстоящим наказанием.

Outro

Заходящее солнце смогло пробиться через низкие, серые тучи. Осень, широко шагая по предгорьям, брала в свои руки права над окружающей природой. Идущий по начинающейся горной тропе большой серый конь отбрасывал темную тень на камни, белеющие внизу. Молодой парень в черной длиннополой кожаной куртке ехал, погрузившись в собственные мысли.

Свернув шею Дрееке, о котором он узнал у покалеченного солдата, специально оставленного в живых, Освальд отправился в приречную деревню, за остальными убийцами. Приехав, увидел нескольких крестьян, которые под руководством старосты таскали тела солдат к большой общей могиле. Увидев всадника, староста подошел к нему сам.

– Отравил кто-то их всех, – старик горько вздохнул, – а вместе с ними и половину деревни прихватил. Мимо нас проехали человек пять, назад тому дня три. Думать про них забыл, а теперь вот вспомнил…

Махнув рукой, старик пошел к своим. Освальд немного постоял, а потом развернул Серого и направился к далеким горам.

…Одинокий молодой всадник ехал по горной дороге, ведущей в Вольные торговые города. На душе было пусто, ничего не хотелось делать, но укоренившаяся, давняя привычка толкала его вперед. И он ехал вперед, надеясь найти что-нибудь, что заставит его опять радоваться жизни, что-нибудь, о чем он давно забыл.

Год 1405-й от смерти Мученика,

перевал Лугоши, граница

Вилленгена и Хайдар

– Да как ты такое смеешь говорить, побродяжник?!! – вскинулся было один из дворянчиков. – Я родом из Шварценхаффена и не позволю…

– А закройте-ка свой рот, милейший, – буркнул седой незаконнорожденный рыцарь. – Уж чья бы корова мычала, а ваша, как всем известно, лучше бы соломой подавилась. Молчи, пацан, не то вызову на дуэль. Я Геррик Блоедхольм из Доккенгарма, и не тебе говорить про справедливость в ваших магистратурах.

Дворянчик снова открыл было рот, потянулся к клинку. Но запнулся, глядя на оружие седоголового бастарда. Оно и понятно, что поступил правильно. У дворянчика на раззолоченном поясе висела красивая и богато украшенная сабля с востока. Прекрасной стали, изящно выгнутая и с восхитительным балансом. В отличие от простого, с закрытой гардой палаша рыцаря. И клинок у него был длиннее сабли, хорошо, если на пол-локтя. А еще у седого на груди висел оранжево-черный жетон, который носили лишь нессарские наемники.

– Продолжай, старик. – Бастард кивнул хозяину на бродягу, щелкнув пальцем по собственному стакану. – И мальчика не забудь покормить, хозяин. Продолжай, складно врешь, правдоподобно.

Бродяга благодарно кивнул и ему, и девушке, принесшей парящий стакан горячего вина со специями и медом.

– Благодарствую, господин рыцарь. На западе, как всем вам, образованным господам, известно, пять Оловянных островов. Не только олово, конечно, там добывают. Острова те, пусть и далекие, самое главное богатство Империи. Там находятся рудники и копи дваргов, или как их еще называют на самом юге – дварфов. Тех самых подземных карлов, когда-то присягнувших Кесарю. Они-то и поднимают из рудных глубин и железо, и серебро, ну и олово, само собой. В горах на севере самого большого острова живут такие же дикие горцы, как в Нордиге. Отличаются они от них только огненным цветом волос. А в остальном – такие же любители подраться, пограбить и хорошенько выпить пива. Ну, этим-то они, правда, никого не удивляют, кто ж его, пива-то, не любит? А еще есть у них всем крепким пойлам пойло, которое гонят из того же скудного ячменя да солода, выстаивают в бочках. Ох, и крепкое, зараза, так и сшибает, если с непривычки стакан хватануть.

Такие вот земли, милостивые господа мои, лежат между нами и великим западным Окияном. Ну и нельзя не сказать про дивный край Бретоньера и Лиможана, нет нигде более такой лозы и такого вина. Благослови их Мученик, пошли он им больше детишек в приплоде и спокойных лет для роста. А что, добрые люди, хотите дальше услышать интересное? А то сам-то, бывалоча, тож любил послушать про всякие дела дивные и земли незнаемые. Ну, да ин ладно, времени-то у нас с вами ой и много, прям целые закрома. Метет за дверью, малец? Еще бы не мело, благослови Господи хозяина крова сего, что укрыл нас всех во время бури и ветра.

Что, говорите, господин барон, хотите услыхать, ась? Про то, что в землях, лежащих у пролива между Оловянными островами и материком, тварей всяких по паре в старых пущах водится… водятся, как им не водиться? Только вот какие они, это сказать мало кому удается. Ведь пущи те, что остались от прошлых эпох, куда как непролазны и обширны. От границ Бретоньера и до самого морского берега, а в иньшую-то сторону чуть не до самих Вольных городов, и все в них, густых, зеленых и опасных. Самому мне доводилось проходить через самые большие тропы, маршем шли, когда господин архонт отправил наш легион на помощь Лиможану. Да… леса, леса…

Сестра волков

Год 1385-й от смерти Мученика,

южные отроги Синих гор,

Вилленген

Intro

Когда наступил вечер, из оврагов и лощин, заросших низким кустарником, быстро поднялся туман. Плотный, белесый, похожий на густую сметану, он затягивал и обволакивал все, до чего мог дотянуться. В низких зарослях вдоль дороги, ведущей с холмов, разом умолкли даже те птицы, которые еще не успели заснуть. Поднявшаяся луна давала немного света, чуть позволявшего рассмотреть спуск с холмов.

Всадник, остановившийся на вершине одного из них, не стал слезать с лошади, как хотел раньше. С конской спины можно было хотя бы что-нибудь увидеть, а при таком тумане его не должны были заметить. С другой стороны, его никто не ждал, и только привычка заставляла опасаться чужого взгляда.

Острому зрению даже туман не смог помешать рассмотреть небольшие огоньки внизу. А втянув глубже воздух, он уже точно знал, что выехал туда, куда ему и было нужно. Характерный для придорожных трактиров запах давно пригоревшего жира, большого количества лошадей, ослов и других тягловых животных крепко повис в воздухе. Конский след, который нашелся два дня назад, привел его в точности в указанное место. Тот, кого почти удалось нагнать перед речной переправой, в двух часах езды отсюда, обязательно должен был остановиться здесь на ночь.

Всадник спустился с коня и наклонился, чтобы затянуть шнурки кожаных чехлов, надетых на конские ноги. Небольшие войлочные подушки, нашитые под копыта, давали коню возможность идти почти бесшумно, да и следов практически не оставляли. Сам он давно научился двигаться очень тихо, подобно рыси или большому лесному коту. Поводья человек плотно заткнул за пояс и распустил как можно свободнее, чтобы не мешали при ходьбе. На лук, извлеченный из притороченного к седлу налуча, всадник натянул провощенную кожаную тетиву. Закрепил в проушинах, та натянулась, тугая, готовая к стрельбе. Лучник провел по ней пальцами, чуть тронул. Тетива загудела низким звуком, неуловимым непривычным ухом. Стрелок любил свое оружие и умел заботиться о нем. И оно отвечало ему взаимностью, ни разу не подвело. Уже на ходу, спускаясь с холма, достал стрелу из колчана, надежно закрепленного ремнями на правом бедре, и наложил ее на тетиву.

Спустившись, человек оказался у задней стены трактира. Ему показалось странным, что ни одна собака из небольшой местной деревеньки не подала голоса. А ведь должны были, почуяв чужака, поднять шум на всю округу. Отметив это про себя, спустившийся с холма начал тихо подкрадываться к одному из четырех больших окон, выходивших прямо на дорогу. Проходя мимо коновязи, пристроил своего коня. Хорошо, что остальные лошади находились в конюшне, примыкавшей к трактиру справа, и не подали голос, почуяв нового собрата. Скряга трактирщик не удосужился оставить там хотя бы один светильник, а то можно было бы отыскать северного серого жеребца, на котором передвигался необходимый лучнику человек. Таким образом он мог бы убедиться в том, что указанный человек точно находится здесь. Возле двери, ведущей внутрь трактира, не заметно никого, да и вокруг все было тихо.

«Как будто все жители сидят, запершись по домам, хотя еще и не ночь, – подумалось ему, – значит, не все слухи, доходящие отсюда, вранье». Подкравшись к закопченному изнутри окну, человек начал пристально вглядываться в сидящих внутри.

1

Эрнст Годзерек, хозяин придорожного трактира, хмуро торчал за стойкой, в десятый раз протирая несколько старых серебряных стаканов, предназначенных для высокородных гостей. Правда, такие гости нечасто наведывались сюда, предпочитая новую дорогу, лежавшую к западу и идущую вокруг местных оврагов. Чаще заезжали менее почтенные путники, приносящие только убытки. Вот и сейчас ему приходилось держать стакан под стойкой, чтобы не было заметно блеска благородного металла, и наблюдать за кучкой наемников, сидевших в углу.

Те нагрянули в обед, человек шесть. Эрнст думал, что они только пожрут и отправятся себе дальше, да не тут-то было. Сидели до темноты, бурно, как напоказ, веселились и задирались к немногочисленным проезжающим, решившим задержаться в «Гостеприимном приюте». Но между делом то один, то другой поглядывал на дверь, будто ожидая кого.

А ближе к вечеру приехал высокий парень, в черной кожаной куртке и широкополой шляпе. Сняв длинный меч, висевший за спиной, сел за самый дальний стол, заказал поесть и сидел там, не показываясь из тени, густо скопившейся в углу. Отстегнул и положил на стол тяжелую шпагу со сложной гардой, бухнул на пол дорожные сумы.

Наемники, как только увидели его, сразу же разделились на две группы. Отошедшие заняли стол у двери и раскинули кости, делая вид, что им интересна только игра. Оставшиеся заказали еще пива и продолжали сидеть на прежнем месте, медленно потягивая из кружек и горланя военные песни. Годзерек заметил, что пристроившийся в углу парень обратил на это внимание, но виду не подал, а продолжал сидеть как ни в чем не бывало. Подлетевшей прислуге заказал супа, каши со свиными тушеными ребрами и половину каравая хлеба. Пива или вина брать не стал. Отодвинулся подальше в угол, сидел тихо и незаметно.

Годзерек, наблюдая за всем этим, несколько раз покрылся холодным потом. И так в последние годы дела шли из рук вон плохо, не дай бог, эти решат чего учинить. Руки затряслись, чуть не упал стакан с чеканкой короля Моргана, его любимый. Справился, поставил под стойку и начал наполнять очередной кувшин пива для наемников. Кроме этого, в зале ничего не происходило. А что могло произойти во все больше и больше становящемся захудалым придорожном трактире?

Сидели несколько торговцев из Вольных городов, также остановившихся перед наступившей темнотой. Эти оказались лучшими посетителями. Заказали поросенка и кур, поели и битый час распивали пару кувшинов прошлогоднего вина. Трогаться в путь они точно не собирались, и девки уже убирали для них лучшие комнаты на втором этаже. Их слуги сидели здесь же, кроме двоих ушедших охранять лошадей с поклажей и наверняка уже дрыхнувших на тюках с товаром. Тройка паломников, возвращающихся от святого Элиземского источника, мирно вкушала тушеные овощи. Святые и тихие люди, сущий подарок любому трактирщику. Раньше, раньше… тут Годзерек вздохнул и начал начищать следующий стакан.

Что вспоминать старое? Было время, было. А, да, сидели в зале еще и ремесленники, цеховики. Если судить по добротным кожаным жилетам, башмакам на толстой подошве и, особенно, по высоким фетровым колпакам, так из Рура. Весь вечер неподалеку от мастеровых, шедших, по-видимому, в один из Вольных городов, настраивал струны своей гитары бродячий мальчишка-музыкант. Такой вот день случился в его, Годзерека, трактире. Не так давно считавшемся самым лучшим, а сейчас радующемся даже забродам наемникам. Если бы не эти их странные приготовления…

«Если день закончится хорошо, – подумалось трактирщику, – можно будет спокойно ложиться спать, не зря на этой неделе потратился на продукты. Служанки сегодня бегали на кухню не в пример чаще, чем за две последних недели. Слухи о монстрах-оборотнях, которые якобы рвут всех на старой западной дороге, у Больших оврагов, отпугивали очень многих. Если бы только не эти наемники…

А если бог не выдаст, так и лесной хряк не съест, – подумал Годзерек, – глядишь, пронесет. Может, и показалось все».

Тем временем музыкант закончил настраивать свой новомодный инструмент, приходящий на смену лютням и дудкам, и затянул грустную балладу о любви какого-то молодого обалдуя к несравненной и прекрасной чужой жене. Трактирщику, жившему по старинке, все эти модные песнюшки не нравились. Подумать только, пакость-то какая! Поет про то, как рога наставляет, и еще при этом заставляет переживать не за рогоносца. Тьфу ты, что за молодежь пошла?! Зато сидевшим в зале людям песня явно пришлась по душе. Даже наемники примолкли, вслушиваясь в ее слова. А когда мальчишка закончил петь, один из них жестом подозвал его.

– Садись, парень, выпей со старыми боевыми псами да потешь нас своими песнями, – хлопнул рукой по лавке старший, приземистый широкоплечий детина. – Ты же наверняка знаешь и «Эльфа-висельника», и «Падение королевской чести»?

– Да какой же уважающий себя музыкант не знает эти песни! – паренек утвердительно кивнул, задорно качнув цветастым пером берета. – Сочту за честь спеть для отважных рыцарей удачи!

Последние слова тут же заглушил одобрительный рев луженых глоток и стук оловянных кружек, которыми солдаты дружно колотили об стол. Игравшие в кости присоединились к товарищам еще во время песни, и сейчас наемники сидели плечом к плечу, тесно облепив вожака, разговаривающего с трубадуром. Загрустившие было после баллады остальные гости опять уткнулись в собственные кружки, понимая, что музыканта отпустят не скоро.

Трактирщик поморщился, припоминая слова песен, которые орали наемники. И этот пацан туда же, сейчас начнет горлопанить о том, как отряд «псов войны», в наказание королю, не заплатившему им, взял приступом его город, перерезал половину жителей и забрал все до гроша у жадного правителя. Этого ландскнехтам показалось мало. Наемники затащили дебелую королевскую дочку на городской эшафот, да и попользовали ее все по очереди, на виду всего оставшегося населения и скареда папаши. После чего гордо удалились, таща на загривках богатую добычу, а в арьергарде – поруганную представительницу голубой крови, решившую до конца предаться позору и уничтожить остатки родительской чести, в отместку за плохую защиту собственной дочери. Такая вот песня – вершина менестрельского искусства. Паломники, перешедшие от овощей к чаю, скорчили явно недовольные лица и уставились на Годзерека. Мол, уважаемый хозяин, что, дескать, за непотребства творятся у вас? Эрнст сделал совсем уж туповатую рожу и только пожал плечами. Были бы то духовные лица, а так?

Тем временем солдатня споро очистила стол, на который, несмотря на слабое возмущение хозяина, забрался музыкант. Наемники окружили его и весело матерились, требуя любимых песен. После небольшого препирательства сошлись на излюбленной «Поруганной чести», и мальчишка взял первые аккорды, от души притопнув ногой:

– Лихо колышутся черные стяги,

И сильные кони рвутся вперед.

Нас обманули, братья-бродяги,

Так дружно рванемся в грязный поход!

Хейяя-хей!!

Притоптывая в такт ритмично перебираемым струнам, солдаты размахивали кружками. Паломники, торопливо творя защитные знаки, плюясь и прикрыв уши, ринулись к выходу, дабы не слышать сквернословия. Служанка, как на грех замешкавшаяся в зале, испуганно пыталась пройти на кухню, но наемники ее не пускали. Годзерек уронил из трясущихся рук стакан и уже начал прикидывать в голове ущерб от возможных последствий гулянки наемников.

– Испуганно мечутся по улицам люди,

Мы наступаем и рубим, и бьем!

Мы не забудем, нет, не забудем

Того, что обещано лгуном-королем!

Хейяя! Хей!!

Мастеровые сбились тесной кучей, явно ожидая, когда наемники доберутся до них. А те продолжали орать один куплет за другим, перебивая и заглушая музыканта. Добравшись до места, где начался грабеж королевской казны, они одновременно выхватили оружие, и теперь уже вместо кружек в воздухе свистели стальные клинки.

Когда мальчишка начал описание прелестей дочки владетеля, старший подмигнул ему, свистнув жгуче и режуще, по-разбойничьи. Потом схватил его за пояс и неожиданно метнул в сторону сидевшего за дальним столом парня в черной коже. Музыкант полетел, а наемник прыгнул следом, замахиваясь большим, загнутым клинком. А когда песня резко оборвалась и повисла тишина, нарушаемая лишь воплем летевшего мальчишки и хриплым дыханием нападающих, началось то, чего так боялся трактирщик.

Вопящего трубадура поймала за шиворот сильная рука успевшего вскочить «черного». Поймала и закинула чуть подальше, изменив линию полета, дав ему возможность приземлиться, не сломав шею. Упав в угол, но отделавшись только синяками на филейной части, тот быстро опрокинул стол, и, спрятавшись за ним, испуганными глазами наблюдал за происходящим.

Наемники, видимо, ожидали, что с помощью песен смогут притупить бдительность сидевших в зале и в первую очередь – парня, пристроившегося в углу. Но не тут-то было, и им быстро пришлось убедиться в своей ошибке. Первым убедился вожак. Когда его ягр отлетел в сторону, столкнувшись с парирующим удар клинком тяжелой шпаги, он успел заметить абсолютно спокойные глаза, глаза разного цвета. Следом за этим лезвие даги, зажатой в другой руке разноглазого, проткнуло кожу, мышцы и кости нижней челюсти наемника и ужалило мозг. Отбросив оседающего крепыша, парень с разноцветными глазами, не мешкая ни секунды, метнул тяжелый кинжал в следующего из нападающих, перебив ему сонную артерию, выбросившую алую струю на закопченный потолок.

После этого защищавшийся превратился в черную молнию, ринувшуюся на оставшихся наемников. Перед этим молния выстрелила взблеском брошенной шпаги, прокрутившей несколько раз и пришпилившей одного из нападавших к столбу, подпиравшему перекрытия кровли. Из-за плеча разноглазого вылетел длинный узкий меч.

На ходу, а вернее – на лету, его левая рука метнула еще один нож, выхваченный из-за высокого голенища со шнуровкой. Он пригвоздил к стене руку солдата, потянувшегося за большим бердышом, стоявшим у окна, пригвоздил намертво. Тот только и успел, что охнуть. Разлетающиеся полы длинной куртки, заметались между тремя оставшимися противниками. С поразительной скоростью, сбившей с толку опытных рубак, парень крутился между ними, парируя, отбивая и уходя от ударов. Меньше чем за минуту один из наемников понял, что с ними не просто бьются, а играют, как кошка играет с мышью. Когда упал высокий, костлявый солдат, умело вертевший немаленьким волнистым клинком, упал, зажимая перерубленное от уха до уха горло, самый умный кинулся наутек, спотыкаясь и роняя стулья.

Подбегая к двери, наемник услышал свист и успел заметить приближающуюся к его переносице черную точку. Следом за этим солдат рухнул, грохоча железом нагрудника, со стрелой, торчавшей точно посредине лба. Следующая, быстро просвистев свою отходную, проткнула шею тому, который пытался извлечь нож, пригвоздивший его ладонь к бревну стены. На пороге, застыв, стояла фигура в охотничьей куртке, с натянутым для следующего выстрела луком. Только наконечник стрелы двигался, следя за каждым движением оставшихся двух противников.

Быстрым, скользящим движением «черный» вышиб меч из руки последнего наемника и, очертив круг своим клинком, плавно опустил оружие плашмя на его макушку. Солдат рухнул как подкошенный, удар вышел очень сильным, заставившим его потерять сознание. Перешагнув через лежащее без движения тело, черная фигура медленно двинулась в сторону двери. Лучник тоже сделал несколько шагов навстречу, ничем не показывая усталости от натянутой тетивы. Забившиеся в угол путники, напуганные и дрожащие от скорости жуткой расправы, ожидали концовки.

– Убери меч, – произнес спокойный голос из-под надвинутого капюшона куртки, – не собираюсь тебя трогать. Да и не успеешь.

– Это ты так думаешь, – «черный» следил за острым наконечником стрелы, – а я позволю себе не согласиться с твоим мнением.

Человек в охотничьей куртке медленно опустил лук, не убирая стрелы.

– Я вообще-то тебе помог. – Он улыбнулся. – Мог бы и спасибо сказать.

– А я не просил мне помогать, – парень не опускал меч, – сам бы справился.

– Возможно, что так, возможно, что и наоборот. Ты ведь очень быстрый и умелый… охотник. Я специально тебя искал, это ведь ты – Освальд?..

2

Служанки терли полы, стараясь убрать все следы прошедшей резни. Хозяин сидел за одним из столов, заливая пивом горечь от накатившей тоски, причитая что-то себе под нос и загибая пальцы, сбиваясь со счета раз в двадцатый, пробовал подсчитать убытки. Впору было хвататься за голову и подумать о чем-то более спокойном и безопасном. Например, о мельнице. Ведь предлагали купить в прошлом году, а он-то, дурень…

Сломанные стулья, разнесенный в щепы один из столов, битая посуда. А самое главное – купцы, мастеровые и паломники уехали, несмотря на причитания хозяина и полную луну, торчавшую на ночном небе. Несмотря на все слухи о местных громадных оврагах, которые уже давненько начали называть Волчьими. Уехали, увозя с собой «добрую» славу о его трактире, о дикой мясорубке, в которой он, хозяин, не смог даже голос поднять, не встал на защиту своих гостей. Только что и остались: мальчишка-трубадур, лучник, появившийся, как черт из табакерки, да этот душегуб-охотник, которого неизвестно каким ветром занесло в эти края.

Они сейчас сидели в том же дальнем углу, от которого все и началось, сидели, тихо переговариваясь, вытягивая сведения из очухавшегося наемника.

Тот отвечал с видимой неохотой. Спрашивал, в основном, лучник, который назвался Хорсой. Перед этим между ним и охотником состоялось объяснение, в ходе которого выяснилось, откуда он знает имя охотника и зачем тот ему понадобился. Хотя трактирщик успел влить в себя основательное количество собственного пива и травяной, глаз вырви от крепости, настойки, ему удалось кое-что услышать.

Хорса, по его словам, был доверенным лицом какого-то аристократа из небольшого королевства Бретоньер, находившегося возле слияния Дивинки и Порожистой, рек, протекающих в полутора десятке дней пути на коне отсюда. Искал Хорса Освальда уже достаточно давно, чуть больше месяца. Его хозяин дал своему слуге конверт, который Хорса передал охотнику, а довеском к письму подкрепил послание кошельком, увесисто позвякивающим, с мягко скользящим металлическим содержимым. Собственно, Годзерек обратил внимание на разговор именно из-за этого. А что уж там излагалось в письме, так этого Годзерек знать не мог и не больно-то и хотел узнать.

Освальд читал внимательно, не пропуская ни строчки, и лишь изредка отвлекался на разговор с наемником. В первых строчках, после краткого вступления, которое ясно дало понять, кто написал и зачем, содержалось объяснение происшедшему некоторое время назад инциденту.

«Освальду Страннику, охотнику на людей, от Гастона де Брие, седьмого ландграфа Брие, что в землях Бретоньера. Уважаемый Освальд, я знаком со слухами о вашей персоне, дошедшими до меня через мастеров города Стреендам, которым вы оказали некоторые услуги. Хочу обратиться к вам за помощью, которую вы в силах оказать. Сообщаю, что услуги ваши будут оплачены щедро, а принципы, про кои также наслышан, задеты не будут.

Письмо передаст мой доверенный и близкий к моей персоне человек по имени Хорса. Он мой воспитанник, надежный и опытный воин и лесовик, и в данном деле окажет вам полное содействие. Вполне может быть, что вы уже встретились с кем-то, кто вам неизвестен, но желающим причинить вашей персоне вред. Примите мои извинения, но произошла утечка сведений о том, что я хотел обратиться к вам. Виновные понесли наказание, но исправить это я уже не в силах. Надеюсь на то, что Хорса успеет предупредить вас о данной досадной помехе, а также на завидное умение владеть мечом, о котором так восхищенно отзывались мастера Стреендама. За ущерб, если таковой будет, готов доплатить дополнительную премию. Вся конкретная информация у моего слуги, который передаст ее вам. Еще раз примите мои извинения, и прошу вас, Освальд, выполните мою просьбу.

Писано в замке Брие, в землях Бретоньера, в десятый год правления короля Ангуса. Ландграф де Брие, Гастон Железная Стопа»

Окончив чтение, Освальд положил письмо и крепко призадумался. Вот такого с ним еще не происходило. Сам он спокойно ехал в Вольные города, чтобы найти работу и, возможно, определить какую-то цель в дальнейшем. А тут, как снег на голову, свалились сперва наемники, потом лучник со своим письмом. И как ему теперь воспринимать все это? Конечно, от работы ему бегать не приходилось, тем более что случалось прилагать усилия в очень специфической отрасли труда. Но чтоб таким образом! А ведь действительно, дело-то запутанное. Откуда погибшие узнали о нем, да еще не просто узнали, а поджидали его здесь? Об этом говорилось в письме, написанном достаточно давно. Пришла пора признать, что он все-таки очень молод и не все в жизни повидал. Хотя еще с утра Освальд был уверен в обратном.

Тем временем дотошный лучник нашел потаенные ключи к языку наемника. Возможно, причиной послужило честное и открытое лицо Хорсы. Серые глаза смотрели на солдата по-доброму, с легким прищуром из-под соломенно-светлых бровей. Так и упрашивая рассказать всю правду, не тая в душе чего тяжелого. А может, этим средством оказалась обычная твердая и ребристая лучина, которую Хорса несколько раз прокрутил между сжатыми в его широком кулаке пальцами солдата. Лицо наемника густо покраснело, он взвыл дурным голосом и начал рассказывать. Торопливо и сбивчиво говорил о том, из-за чего банда искала Освальда. Сложив письмо и убрав его в сумку, охотник решил поучаствовать в разговоре.

– Так, значит, наняла вас баба? – Хорса посмотрел на солдата, потом на лучину. – Ну а зачем, она вам сказала?

– Да ничего она не говорила, дала задаток, по десять имперских желтяков на каждого, обещала столько же после… – деваться парню было некуда, пришлось разговориться. – Да, видно, не судьба, кто ж знал, что это будет охотник.

Хорса, ухмыляясь, повернулся к Освальду:

– Не, ты слыхал, а! Небось, если бы знали, то точно не полезли бы. Десять золотых безантской чеканки, а, Освальд. Дешево тебя оценили, э?

– Ну да, посидели бы, пивка попили и разошлись. – Охотник улыбнулся в ответ. – А где должны были получить остаток?

– Да недалеко отсюда, на дорожной развилке, завтра ближе к вечеру.

Лучник присвистнул, мальчишка испуганно ойкнул, а Годзерек от удивления поперхнулся пивом. При этом трактирщик запоздало сообразил, что таким образом выдал свое подслушивание. Но было поздно. Головы лучника и охотника повернулись к нему, и две пары глаз одновременно уставились на поперхнувшегося Годзерека. Освальд укоризненно покачал головой и пальцем поманил хозяина. Пришлось ему встать и направиться в их сторону, хотя бедняга Годзерек прямо-таки затрясся от страха. Лишь приблизившись, он понял, что рядом с этими двумя почему-то сидит и музыкант, который слышал все полностью и которому ничего до сих пор не сделали. Лучник почувствовал состояние хозяина и подмигнул поддерживающе, похлопав по сиденью стоявшего рядом стула:

– Да не дрейфь, почтеннейший. Что за беда, услышать разговор собственных постояльцев? – лучник широко и добродушно улыбнулся. – Ты лучше расскажи нам, особенно вот этому Освальду, что ж такого страшного в этом, встречаться возле лесной развилки?

– Погоди, ты еще ни слова не сказал о деле, из-за которого меня искал, – Освальд вопросительно взглянул на Хорсу.

– Да расскажу, расскажу. Только связано оно именно с этими местами, поэтому не мешало бы сначала узнать от местного жителя, что здесь по ночам происходит. Вы, господин хозяин, давно здесь трактир держите?

– Лет так шесть, никак не меньше. – Годзерек волноваться практически перестал, понимая, что страшного уже точно ничего не будет. Даже пиво в сторону отставил. – А что?

– Вот и расскажите нам, почему это ваши Большие овраги стали называть Волчьими?

Шесть глаз уставились на трактирщика. В карих глазах музыканта испуг смешивался с профессиональным интересом стихоплета. Серые глаза лучника и разноцветные, один голубой, второй зеленый у охотника, ничего кроме внимания в себе не таили. Годзерек почесал в затылке, хлебнул из отставленной кружки и начал с путаного рассказа о собственных жизненных неудачах, которые заставили его вернуться в родные Овраги шесть лет назад и открыть придорожный трактир. Потихоньку он трезвел, мысли перестали путаться, и рассказ начал приобретать осмысленность и связанность.

– Года полтора назад, – рассказывал Годзерек, – богатый караван с юга отправился в путь, не дождавшись утра. Уж больно торопился хозяин попасть на весеннюю ярмарку в Вилленген, хотел с большой выгодой распродать товар: ткани, пряности, мылящие порошки, редкие в этих краях. А самое главное, как похвастался купец трактирщику, ювелирные изделия, производимые только на юге, и богато украшенное камнями и чеканкой оружие, из знаменитой хоссровской стали. Разбойников купчина не боялся, охрана была знатная, двенадцать молодцев, один к одному, прекрасно вооруженных и умеющих обращаться с оружием. Недешево они ему обходились, зато того стоили.

– Так и сказал, они, мол, стоят этих денег, – Годзерек покачал головой, вспоминая веселого гостя, уверенного в успехе собственного предприятия. – Вот, видно, и сглазил. Да хоть были бы его охранники такими же умелыми воинами, как гвардейцы короля Нессара или горцы с гор Нордиге, да и числом поболе, не помогло бы, наверное. Все-все, продолжаю рассказывать…

Купец радовался, что почти добрался на ярмарку, нисколько не потеряв за путешествие, и уже подсчитывал будущую прибыль. До Вилленгена оставалось полтора дня пути, если не делать долгих остановок. Поэтому в дорогу выступили вечером, несмотря на сгущающиеся сумерки. Годзерек хорошо помнил, как он тогда огорчился. Хотя его дела шли в то время не в пример лучше, чем сейчас, но все же жалко было терять возможную выручку. Из-за этого он долго смотрел вслед исчезающему за поворотом последнему возу.

Утром, когда рассвело, деревенский пастух погнал коровье стадо к выпасу. Недалеко от последнего забора он нашел окоченевшего коня, рядом лежал всадник, один из тех охранников. Пастух снял с коня всю упряжь, не пропадать же добру, и уже начал стаскивать со всадника пояс, когда тот зашевелился.

Когда его перетаскивали в ближний дом, он очнулся и все повторял то на непонятном языке, то на общем торговом одно и то же: «Волки… Большие волки-оборотни…»

– Он был весь в крови, да и лошадь его тоже. Прямо-таки плавали в ней. А еще что конь, что сам, так изодрали их, не приведи Господь. Да, так оно все и началось. – Годзерек вздохнул и потянулся к своей кружке, взял ее и огорченно уставился на пустое дно. Развернувшись, он попытался привлечь внимание одной из служанок, махая рукой с зажатой кружкой. Лучник поймал его руку и, перегнувшись через стол, попросил не прерывать столь интересный рассказ на такие пустяки, как пиво. Пришлось трактирщику подчиниться, больно уж вежливый тон был у Хорсы.

…После нападения на купца-южанина из Вилленгена прибыли несколько чиновников, отряженных купеческой гильдией, дабы разобраться, с какой это стати местные волки чинят препятствия честной торговле, а именно рвут купцов на куски.

– Как так на куски, почтенный хозяин? – Мальчишка стал белым, как сметана. – Ты же сказал, что на окраине вашей деревни нашли только раненого охранника?

– Ну да, а что ж ты думаешь, остальных волчары пожалели?! Да как бы не так. Мы ж всем миром и отправились смотреть, что с караваном.

…Деревенские, вооружившись кто чем смог, толпой двигались по торговому тракту, проходившему через местный лес. Ян Остроух, охотник с заимки, находившейся в глубине самого леса, оставшийся в ту ночь в деревне у свояченицы, божился, что пока видит только следы того коня, что окочурился у ограды. Никаких волчьих следов не попадалось, и все вздохнули свободней.

А потом из-за поворота выплыл лесной перекресток, и трое идущих впереди крестьян, дружно заорав, кинулись назад. Смелости остаться надолго хватило лишь у немногих.

– Ошметки там одни валялись, телами-то и назвать нельзя, – Годзерека передернуло. – Люди, лошади. Все вперемешку.

– А следы, чьи следы вы там нашли? – Хорса пристально смотрел в глаза трактирщика. Освальд молчал. Музыкант тоже уставился на хозяина, широко раскрыв рот.

– Следы… нашли мы и следы. – Годзерек мрачно растер плевок под ноги. – А черт его знает, что за следы? Как будто человеческие, только переходящие в волчьи… очень большие волчьи.

3

Разговор затянулся чуть не до утра, из хозяина вытянули все, что можно было вытянуть. Про то, что приехавшие чиновники повесили всех собак на лесных разбойников, которых, по правде сказать, здесь отродясь не видали. Дело замяли, ведь мало ли чего ни случается в пути с купцами. В торговле всегда риск, а иногда купцу приходится рисковать не только прибылью, но и собственной головой. А раз так, то ничего странного нет в том, что могли богатый караван и ограбить. Да и как знать, может, ограбили его сами охранники, всяко бывает. Что касается единственного выжившего, так тоже вовсе не странно. Подумаешь, рубанули грабители своего более честного товарища по голове, а тот в бреду и нес всякую чушь. О том, что деревенские видели на перекрестке, никто и вспоминать не хотел. Может, если бы кто из самой гильдии приехал, то в Вилленгене бы и призадумались, а так, много ли чиновникам надо – разделаться с нападением, случившимся в деревенской глухомани, да укатить поскорее обратно в веселый весенний Вилленген.

Уехали они дней через несколько, правда, оставили с десяток солдат, из тех, что были с ними. Дабы те днем отдыхали, а ночью посменно несли караул возле Больших Оврагов и в близлежащем лесу. Да только те все больше дрыхли по ночам, а днями слонялись взад-вперед без дела, пьянствовали у Годзерека и девок местных гоняли. Так вот и продолжалось, пока в Овраги не пожаловал проезжавший мимо барон из соседнего Бредеке, княжества, граничившего с Вилленгеном.

То ли тот барон у себя в замке со скуки помирал, то ли прославиться хотел, но как только услышал про погибший караван, аж загорелся весь. Людей у него с собой случилось совсем мало, всего один слуга да трое телохранителей. Подбил геройский барон десятника и остальных солдат идти в лес, караулить оборотней.

«Это же, – кричал отважно усатый баронет в пьяном запале, – какой подвиг, люди добрые, победить злокозненных тварей. Дыма-то без огня не бывает, а значит, есть в лесу что-то, и раз так, кому же, как не нам, храбрецам, в этом разобраться!»

Ну и решили солдаты идти с ним, да в самое полнолуние, когда зверюги точно должны появиться. Взяли с собой и Яна Остроуха, чтобы, когда будут загонять тварей, он тропы лесные показывал. Хоть и невзлюбили в деревне солдат, все же пытались отговорить, люди как-никак. А у тех прямо помутнение в мозгу случилось, пойдем и все тут. Ну и пошли.

Из этих вернулись трое, вернее, двое с половиной – у одного ноги прямо после середины бедра измочалены были, как будто двуручной пилой прошлись. Товарищ его на себе выволок, а тот взял да и скончался часа через четыре. Еще у одного расстройство в голове случилось, все плакал да молился всем богам подряд, прося защитить. Третий, как товарища похоронил, собрался засветло в Вилленген скакать. Далеко не ускакал. Его да барона оторванные головы вечером кто-то на жерди крайней к лесу ограды насадил. И после этого понеслось…

Что ни месяц, рвут кого-нибудь возле того перекрестка на куски. Стали деревню Большие Овраги путники стороной объезжать, и за нею новое название закрепилось – Волчьи Овраги. Объезжали, конечно, не все, ведь старая дорога-то куда короче новой. Ну, а потому путники небогатые старались сбиться кучнее, да и двигались днем, хоть и с опаской. Оттого некоторые из деревни съехали совсем, в основном те, кто кормился за счет дороги. Кузнец в Оврагах остался вовсе один, а было раньше три кузни. Колесники уехали все, и лошадник с табунком трехгодовалых жеребчиков – тоже. Некому стало чинить повозки, телеги и коней подковывать. Да и остальные… Молодежь подалась в города, пожилые и семейные разъехались к родственникам, у кого они были, подальше от этих мест.

Вот такие грустные вещи поведал троим путникам, встретившимся довольно необычным способом в трактире «Гостеприимный приют», его хозяин Эрнст Годзерек. Лишь после этого Хорса наконец приступил к своему рассказу, предварительно все-таки поинтересовавшись у мальчишки-музыканта, кто он есть такой и за каким чертом оказался здесь. Деваться было некуда, малец оказался в трактире так, что хуже и не придумаешь.

Тот сказал, что звать его Зингер альс Енгмайер, что поэтическим языком означало Поющий Юный Май. Ну, а если обычным человеческим, то простым и неприглядным в его родных лиможанских краях именем – Жак. Занимался Жак тем же, что и вся бродячая певческая братия, то есть находился в постоянном пути и поиске вдохновения и музы. И так же, как все певцы, барды, скальды, миннезингеры, трубадуры и прочие, странствовал, шатался и слонялся взад-вперед, перебиваясь случайными заработками и имея в идеале место придворного поэта, пусть даже у какого-нибудь мелкопоместного князька. Место, дававшее регулярный кусок хлеба, возможность погреть зад у горящего камина и крышу над головой. Всего этого у Жака не было, вот и шел он в Вольные города, дабы заработать на местных площадях и ярмарках, а в Оврагах оказался случайно, отбившись от группы товарищей, шедших туда же.

Удовлетворив свое любопытство, лучник наконец пустился в собственный рассказ. Говорил он быстро, коротко и по существу. У его сюзерена, Гастона де Брие, была племянница Агнесс, дочь его младшей сестры. Девица на выданье, но, несмотря на благородное происхождение и множество почтенных и истинно-рыцарских предков, очень взбалмошная и сумасбродная. Вдобавок ко всем ее семейным связям и большой собственности она в приданом приносила бы будущему жениху родовую реликвию – венец Парамонды, бывшей некогда величайшей из королев Бретоньера, передающийся по женской линии в семье. Коим образом реликвия королевского рода оказалась у семьи де Брие, уже никто не помнил, но из уважения к заслугам семьи перед королевской фамилией никто из королей не претендовал на право владения ею. Из-за характера девушки, с которым справиться было сложнее, чем с любым оборотнем, никак не могли выдать бедную девицу замуж. Все-то она сопротивлялась, тем более что к моменту, когда подоспело замужество, папа ее погиб, героически сражаясь за бело-золотые знамена Бретоньера, и мама совсем никак не могла справиться со своевольной дочерью в одиночку.

Наконец девчонку уломали выйти замуж за молодого князя из Дерепта, государства в Поморье, хоть и лежащего далеко от Бретоньера, но зато крепкого и всяческого уважения достойного. Немалую роль в этом играл главный министр королевства, Жиль де Рен. Королю Ангусу шел двенадцатый год от роду, и всей государственной политикой руководил могущественный министр. А в случае брачного союза одной из лучших семей Бретоньера и княжества Дерепт обе стороны получали взаимные выгоды. Бретоньеру становился доступным свободный выход во Внутреннее море, а Дерепту, наоборот, в Западное. Госпожа Агнесс де Брие отправилась к жениху четыре месяца назад. И не доехала.

– А исчезла она?.. – Охотник вопросительно приподнял бровь. – Надо полагать, что?..

– Да, правильно полагаешь. – Хорса вздохнул. – В этих краях, Освальд, именно здесь.

– Ну, так почему ее жених не ищет или министр этот? – Освальд слушал Хорсу внимательно, но никак не мог связать этот рассказ с самим собой. При чем здесь он, зачем нужна его помощь? – При чем тут я?

– Понимаешь, Освальд, дело решили не предавать огласке. – Хорса почесал кончик горбатого, явно сломанного раньше несколько раз носа. Помолчал, видимо, собираясь с мыслями, и продолжил: – Я-то ж многого знать не знаю, что сказали, то и говорю. Но думается мне, что дело тут нечистое. Оно как же дальше было? Жениху послали известие о внезапной болезни девушки и в срочном порядке снарядили группу, отправившуюся на розыски. Группа ушла, вел ее солдат, отставший от обоза Агнесс и по этой причине оставшийся живым.

Назад никто не вернулся, пятнадцать здоровых и крепких мужиков, тертых-перетертых в постоянных стычках и столкновениях агрессивного Бретоньера со своими соседями, пропали бесследно. После этого министр заявил неутешным родственникам, что направит письмо в Вилленген с требованием учинить немедленный розыск пропавший девицы, а пока не станет отправлять людей. Потому, дескать, что раз первые пятнадцать не справились, несмотря на весь свой опыт, то надо посылать не меньше, чем экспедиционный корпус, а это уже будет военной агрессией со стороны Бретоньера. Вот господин Гастон и решил своими силами начать поиск девушки. И тут как раз узнал про тебя, вот и все.

– А почему он сам не отправился на ее поиски? – Освальд удивленно посмотрел на лучника, наконец хотя бы что-то поняв. – Судя по прозвищу, человек он основательный, на земле крепко держится. Наверняка средства позволяют набрать людей со стороны и махнуть сюда, племянницу выручать.

– Средств-то хватает, здоровья нет. – Хорса помолчал. – Стопа и правда железная, вместе с голенью. Хорошо, хоть колено свое осталось. Отрубили во время последней большой войны, сделали механическую ногу, а много с ней поездишь да мечом помашешь? Да и министр запретил ему такими делами заниматься, сдается мне.

Освальд хмыкнул. Положил подбородок на сцепленные руки, чуть наклонился вперед.

– Крепко он, министр ваш, вожжи к рукам прибрал, надо же. Хочет – запрещает дворянок искать, хочет – еще чем-нибудь занимается, и все на свое усмотрение. Как его терпят местные аристократы?

– Как терпят, говоришь? Да боятся они его. – Хорса зло сплюнул. – Все его боятся, даже я немного… Незаметно к власти подобрался, а уж как добрался, то не выпускает. Поговаривают, колдун он, что захочет, то и получает. А у господина Гастона, кроме сестры и младшей племянницы оставшейся, и нет больше никого из близких родственников. Вот и боится их потерять. И так натерпелся, когда узнал, что его личный секретарь тайно министру служил, доносил все, что слышал. Хотя тихо все было, когда я уезжал. Ну, так ты поможешь или как?..

– Да помогу, помогу… Вещей ее не догадался с собой захватить? Нет? Плохо, проще было бы. Б-а-а, утро уже, досидели все-таки. Пошли, может, еще чего интересного у местных узнаем.

4

На дворе действительно стало совсем светло. По дворам голосили петухи, хозяйки выгоняли скотину и просто, начиная новый день, вовсю шумели жители. Вечером Освальд даже не пытался рассмотреть место, в которое попал, да и вряд ли бы получилось. Слишком сильным был туман, поднявшийся в сумерках.

Сейчас, залитые еще розовыми отсветами восхода, Большие Овраги не казались серой нищей деревней. Достаток, пусть и оставшийся где-то в прошлом, чувствовался во всем. Хотя бы в высоких срубовых домах, которых в деревне было куда как больше, чем половина. Бревна, дубовые, ровно и плотно подогнанные друг к другу, тесно стояли на высоких фундаментах из больших камней. Сколько стоило привезти их сюда, представить было сложно. Горы далековато, а ближайшие каменоломни, как помнилось охотнику, аж в самом Руре. Да и такого способа стройки Освальду видеть еще не приходилось, сделано явно одними и теми же умельцами, наверняка приглашенными. А хорошие мастера, фундаментам домов еще век стоять, стоили ой как дорого! Сложно не понять, что денег у жителей в свое время разве что куры не клевали.

Освальд стоял на крыльце трактира, глядя на уже переставшее быть красноватым небо, жевал кусок жареной колбасы. Будущее сложилось само по себе, без его вмешательства. Дело пусть и странное, но это и хорошо. Возможность не думать о том, что случилось не так давно, заняться только знакомой работой. Молодой охотник за головами улыбнулся собственным мыслям, которые еще недавно даже не возникали в голове. Жизнь налаживалась, ощущать ее бурную реку было приятно.

Решили до обеда попытаться что-нибудь узнать, потом принять решение и хоть немного отдохнуть. Оставалось дождаться, когда Овраги окончательно проснутся. Хорса настойчиво звал его поесть, но Освальд отказался. Кликнул Жака, попросил помочь. Тот подошел, заинтересованный, чуть позевывающий. Тоже, свалился вот, откуда не пойми. Но глубоко внутри уже стало ясно, что придется смириться и терпеть мальчишку. Этот явно и точно из той породы, что вцепится, как репей, и не отцепишь.

– Ну, что делать надо? – глаза пацаненка заблестели от интереса.

– Драться на палках учился? – Наверняка учился. Юный вагант явно житель городской, что-что, а это ни с чем не спутаешь. И наверняка городок был немаленький. А в таких рано постигают науку отбиваться от уличной шпаны и шаек ворья. Жак кивнул, довольно ухмыльнувшись и шмыгнув носом. – Сейчас посмотрим. Годзерек?

Трактирщик, решивший выйти подышать, дернулся, оборачиваясь. Бедный мужик, Освальду отчасти было его жаль. Кому приятно ждать посланного к старосте кухонного мальчишку и любоваться кучей трупов во дворе? Они с Хорсой вытащили покрошенных в капусту наемников, свалили на утоптанную землю и оставили так лежать. Дальше уже дело хозяина, донести до старосты, похоронить и все прочее. Вот и мается, бедный, лица на нем нет. От переживаний, наверное, хотя… Освальд вспомнил, сколько тот выпил пива, и подумал, что, возможно, и ошибается.

– Чего вам? – Годзерек промокнул постоянно потеющий лоб полотенцем, висевшим на плече. Стареньким, точно кухонным, засаленным и покрытым разноцветными пятнами. Но трактирщику явно было наплевать на это.

– Я возьму две жерди вон оттуда? – охотник ткнул в сторону ограды загона для птицы. Там, положенные к колоде для рубки кур, гусей и индюшек, мягко поблескивали на солнце ободранные от коры стволы молодых ясеней. Или кленов, кто их поймет-разберет без коры?

Годзерек махнул рукой и побрел, заплетаясь ногой за ногу, в сторону ворот. Освальд пожал плечами и повернулся к Жаку. Тот быстро понял, что к чему, и вскоре уже стоял напротив. Светлая и толстая палка мелькнула в воздухе, тут же подхваченная охотником. По лицу Жака проскользнула легкая гримаса досады. Поймать отвлекшегося противника на невнимательности не вышло. Освальд, задумчиво смотревший на трактирщика, просто протянул руку и взял сильно брошенный музыкантом шест. Прокрутил, гулко разрезав воздух, и повернулся к музыканту. Окинул Жака взглядом, придирчиво, пытаясь понять уровень мастерства. Довольно прищурился, понимая, что нисколько не ошибся в своей оценке. Мальчишка был готов к поединку. Придираться к его боевой стойке не было причин, та оказалась почти безупречной. Опорная правая нога твердо стояла на земле, перехваченный посередине шест смотрел на охотника одним концом, еле заметно подрагивая.

– Размяться решили? – Хорса уже стоял на крыльце, дожевывая кусок хлеба с копченой грудинкой. – Может, лучше меня возьмешь?

Освальд отрицательно мотнул головой. Хотелось посмотреть на мальчишку, раз уж тот так настойчиво лезет с ними в историю. В лучнике охотник был уверен полностью. С таким, как Хорса, можно хоть в огонь, хоть в воду. Его выстрелы ночью продемонстрировали многое и сразу. А вот Жак…

А Жак взял и атаковал, ударив резко и сильно. Освальд отклонился, прямо перед его носом со свистом пролетел конец шеста. Музыкант сделал прямой и жесткий выпад вперед, добавил вторым концом снизу, с разворота. Переместился вбок, плавно, быстро переставив ноги, закрылся от ответного выпада. И пропустил быстрый удар ногой под колено. Охнул, волчком откатываясь в сторону, вскочил, чуть запнувшись. Успел выставить руки с палкой, закрываясь. Освальд ударил сверху, держа шест необычно, двумя руками за конец, как мечом. Ударил, сильно и с потягом, заставив Жака охнуть, и чуть не впечатал его в густую зелень травы перед крыльцом. Перехватил шест поудобнее, закручивая и предоставляя мальчишке возможность сгруппироваться, шагнул к нему. Хватанул сверху несколько раз подряд, качаясь маятником вокруг него и держа палку совсем издевательски, одной левой рукой. Жак парировал неуклюже, все больше отползая назад. Шест завертелся, снова перехваченный Освальдом поперек, упал вниз и застыл, чуть коснувшись шеста музыканта.

– А молодец… – охотник протянул мальчишке руку. – Вставай. Хорошо держался.

Жак засопел, заметно покраснев. Встал и начал отряхивать пыльные брюки с разрезами по бокам. В них-то, щегольских и модно-разноцветных, пыли оказалось ой как много. По лицу побежали капельки пота. Хорса спустился, поднял его бархатный, хоть и потрепанный, но все еще очень красивый берет, выбил о коленку.

– Точно. Ниче, струнодер, мы тебя поднатаскаем, будет время. Ишь, сколько продержался… прям и не знаю, сам бы сумел так.

И подмигнул Освальду незаметно, чтобы паренек не увидел.

– Иди умойся, и пора нам двигать в село. – Освальд подхватил шесты и понес их на место. Хорса подождал, пока тот вернется к крыльцу, и только тогда сказал, тихо и глядя на фыркающего над бочкой у колодца музыканта:

– А дерется-то не на городской манер, а?..

– Мало ли кто учил, – охотник пожал плечами. – Такой удар хороший солдат может поставить. Сколько их, инвалидов, сейчас по городам слоняется?

– Тож верно. – Хорса поправил куртку. – Идем, что ль?

– Идем, нечего время терять.

И они пошли.

Пока выходили со двора и шли к деревенским, Освальд еще раз попытался понять: за каким чертом он с головой влезает в такие ненужные проблемы? Да, верно было сказано в письме по поводу вознаграждения.

В кошеле, что передал ему Хорса, оказалось немало по любым меркам. Сто пятьдесят золотых кругляшей, аккуратной бретоньерской чеканки, по весу ничуть не уступающих маркам, ходящим на территории Вольных городов. И он помнил, что ему обещано еще. Вот только услуга была уж очень специфическая, ведь никогда оборотней искать не приходилось, не говоря про всяких там королевских невест. По правде сказать, не больно-то и верилось в перекидышей, кто их и когда видел? Хотя раньше, говорят, хватало на свете всякой нечисти. И если во всех местных слухах находилась хоть капля правды, то все принимало серьезный оборот. И от слова своего Освальд никогда не отказывался, раз сказал, что будет работать, значит, будет. Казалось бы, что мучиться тогда вопросами? Не тут-то было, успокаиваться дикая буря в голове не собиралась.

А может, все дело совсем в другом? В том, что недавно случилось с Освальдом и людьми, за которых он отвечал? В том, что на свете стало меньше на одного ребенка и одного старика и других, которых тоже не стало, из-за его опоздания? Да и главный министр государства, торгующийся, будто купчина, и продающий девушку кому-то, против ее воли, из-за дополнительного дохода, связанного с морем? А когда она взяла и пропала, палец о палец не ударивший. И выходит, вот ведь удивительно, что никто не может ей помочь. Почти никто, кроме дяди-инвалида, его верного слуги и охотника за головами, которого чаще всего считают наемным убийцей.

И если Освальд сможет сейчас оказаться в нужном месте и в нужное время, не опоздав и не задержавшись по собственному незнанию… то почему бы и не ввязаться туда, где он сумеет оказать помощь? Вполне может быть, что дело еще и в лучнике. Хорса определенно казался хорошим человеком, который искренне беспокоился за своего хозяина и его дела. А вдобавок он не был болтуном, знал свое дело очень хорошо и уже успел помочь Освальду. У него не было друзей, а лучник очень походил на него самого, хотя и был постарше. Охотник уже успел узнать, что Хорса сирота, воспитанный де Брие и ставший его телохранителем, посыльным, доверенным лицом, да наверное что и другом. Во всяком случае, именно ему только смог довериться старый ландграф, когда узнал о предательстве секретаря, которому доверял. Не заподозрил, поручил дело, с которым не мог справиться собственноручно. Сейчас Хорса зубоскалил, перекидывался шутками с местными, задавал вопросы, добиваясь чего-то так им необходимого в рассказах, и слушал, слушал, слушал.

А послушать было что, ведь каждый в Оврагах что-нибудь да знал про здешние напасти. Самыми старыми в деревне, по словам трактирщика, были две сестры, жившие на окраине. После того как Годзерек вспомнил про обоз, проходивший здесь четыре месяца назад и похожий по описаниям на обоз Агнессы де Брие, Освальд с Хорсой первым делом отправились к ним. Правильно говорил погибший барон, мол, не бывает дыма без огня. Кому, как не самым старым бабкам, помнить о том, когда в последний раз был такой огонь и какой дым шел от него. Музыкант, само собой, увязался за ними.

Илзе и Лида в действительности оказались бабками совсем не древними, но весьма старыми. Зато, несмотря на вроде бы имеющиеся старческие болезни, вовсе не глупыми и не беспамятными. Что первое, что второе вообще не являлось странным. В деревне, да и в округе, они слыли знахарками, повивальными бабками и травницами, поэтому торчать кверху задом на собственном огороде им почти не приходилось. Вдобавок рядом была дорога, а на ней больные встречаются ой как часто. Так что, несмотря на возраст, память им солнцем не выжгло. Хотя огород у них оказался все же немаленьким, ухоженным и богатым.

От них-то Освальд и его спутники услышали старое предание о местных волках, которые были оборотнями, да еще и с хозяйкой. Хозяйкой что надо: злобной колдуньей Лидой Вальдудр. Рассказ был долгим, с детальными подробностями. Вещая красочно и с такими уточнениями, что Жака порой перекашивало, хозяйки не преминули продемонстрировать знание обычаев гостеприимства. Обижать бабок отказом не хотелось. Пришлось сесть за стол, накрытый чистой скатертью с вышивками. Жалеть не пришлось.

Готовили старушки знатно. На дворе вроде бы солнце только начало подниматься и гостей как будто не ждали… Но кроме глиняных чашек с белой глазурью, в которых на столе оказались мед, вишневое, крыжовниковое и малиновое варенье, прямо лакомись – не хочу, поесть было чего. Блины, толстые, покрытые золотистой корочкой топленого масла, большая плоская тарелка с крупно нарезанными пирогами, сало с прожилками мяса, наструганное тонкими пластинами. Илзе, более молодая, если можно так говорить про них, быстро выставила сковороду пережаренной со шкварками каши.

– Охре… простите, бабушки, вот это да! – Хорса смущенно взглянул на своих спутников. – Отъемся ведь, если так кормить будут.

– Благодарствую. – Освальд распустил пояс на куртке. Взялся за ложку и тоскливо посмотрел в сторону кухни, на которой еще что-то шкворчало и жарилось. – Есть-то как хочется!..

Лида, поставившая высокие оловянные кружки и кувшин с холодным молоком, подперла подбородок кулаком, посмотрев на него ласково, как на малое несмышленое чадо: – Да ты, милок, кушай, кушай, вона худой какой. Кожа да кости… – и покосилась на Жака. Открыла было рот, но тут ее в бок пихнула сестра. Бабка развернулась и скрылась за плотной занавеской, закрывающей низкую дверку в сторону кухни.

Освальд ел, стараясь не показать, что живот у него полный еще с ночи. Смотрел вокруг, пытаясь понять и заметить что-то нужное. Дом, такой небольшой снаружи, внутри казался намного просторнее. Стены, побеленные и украшенные разноцветными ковриками, были чистыми. Такими же, как с утра уже подметенные полы из струганых досок, плотно подогнанных друг к другу. Любили сестер-лекарок, что и говорить. Так аккуратно и ладно мог сделать только мастер. И необязательно за деньги. Подоконники, из клена, украшенные затейливой резьбой, делались явно от души. В доме пахло чистотой и сдобой, травами, чьи пучки висели в дальней комнате, видимые отсюда. Освальду дом понравился. У него самого такого и в помине не было. Бабки понравились не меньше.

Опрятные, в чистых длинных теплых юбках, просторных рубахах с вязью вышитого лиственного узора по воротнику и рукавам. Илзе была выше и крепче, седых волос у нее виднелось поменьше, чем у сестры. Ладная такая, добрая бабушка, спокойная и мягко смотрящая на гостей. Но в твердых складках у губ, в слегка прищуренном и насмешливом взгляде легко читался серьезный характер. Лида казалась чуть поменьше, ласковое сморщенное темное личико, подвижное и смешливое, сейчас играло, как жонглеры на представлении. Жак, застывший в самый красочный момент с ложкой густого творога со сметаной и привозным лиможанским изюмом, так и уставился на нее. Забыв обо всем и внимательно слушая ее рассказ.

Слова у Лиды лились не то что рекой, но речкой точно. Такой неторопливой вроде бы, неширокой, неглубокой. А вот окажись на ней, да по течению, успевай только к берегу грести. Сам не заметишь, а захватит и потащит с собой. Так и здесь. Слушать Лиду было интересно. Вела речь она складно, гладко, как по писаному. И выходило, если верить тому, о чем баяла сейчас бабка, что случилось это давно. Когда их с лучником, не говоря про менестреля, и в помине не было, а сами бабки под стол пешком ходили. А после этого никто и слыхом не слыхивал не про каких таких волков, покудова они снова не объявились.

– Да-а, сынки, – продолжала Лида, кутаясь в теплый платок с вышитыми красными цветами по синей шерсти, – вот и говорю, што была, стал быть, туточки в стародавние времена злокозненная Вальдудр, много бед она людям учинила…

– Однако нашлась и на нее управа, – Илзе, видно, не любила рассказывать деревенской малышне сказки, как ее старшая сестра, а потому излагала факты не в пример яснее, – наняли местные мужики истребителя таких злодеев, он-то ей голову с плеч и снес. А вместе с ней и ее стаю на тот свет отправил. Ну а может, и разогнал, кто ж сейчас то знает, давненько оно было.

– Того нам неведомо, да? – Лида снова улыбнулась, превратившись в печеное яблоко, сморщившееся складками. – Хто это там, а?

По двору кто-то быстро пробежал, громко стуча каблуками. Испуганно заквохтали рыжие несушки, которых Илзе выпускала из курятника как раз когда встречала негаданных гостей. Шаги остановились, дверь бухнула, пропуская молодого расхристанного мужика со всклокоченной бородой. Он влетел, споткнувшись о половик у порога, гулко ударился коленками об пол. Дико повел глазами, вытаращенными, красными и слезящимися.

– Да что такое?!! – всплеснула руками Лида. – Да чего ж ты, милой, ляснулся-то? Чего такое сдеялось?!!

– Спасите, милостивицы, не покиньте в беде!.. – Мужик неожиданно пополз вперед. – Женка разрешиться не может, с ночи криком исходится, помрет ведь… спасите, что хошь отдам, первый ведь он у нас, спасите…

– Где? – Илзе глянула строго, успев развернуться к небольшому поставцу, стоявшему на полке, идущей по стене. – Ну?

– Так на хуторе на моем, в логе за леском, что над Вонюхой идет… – мужик так и не встал с колен. – Я ж на телеге, милостивицы вы наши, богом прошу, поможьте!

– Встань… – Илзе нахмурила брови – Щас же встань и реветь прекрати. Сам дурак, чего раньше не прискакал, как только баба твоя тягость сбросить надумала. А ну, кому сказала! И не реви, едем. Помоги сестре дойти до телеги…

Она повернулась к уже вскочившим из-за стола гостям. Развела руками, мол, понимаете же. Освальд кивнул и пошел к выходу, не забыв поблагодарить хозяек. Хорса прихватил с плошки пару пирогов и потрепал дико смотрящего мужика по плечу. Музыкант просто вышел, таращась на возможного отца со страхом во взгляде. Илзе уже доставала из украшенного по крышке рыбьим зубом поставца густо пахнущий травами сверток материи, кожаный карман с позвякивающим стеклом внутренним содержимым, кусок полотна. Выйдя от сестер и добравшись до околицы, компания ненадолго остановилась поговорить и обсудить услышанное. И самым неожиданным образом вступил в это совещание Жак:

– Вальдудр, Вальдудр… – Музыкант бормотал себе под нос имя, услышанное у бабок, и ожесточенно тер переносицу, как будто пытался что-то вспомнить.

– Тебе еще не надоело? – спросил его Хорса. – Толку нам от этой, как там ее, Вальдудр? Имячко-то тупое какое.

– Да неправильно произносят, вот и все. – Жак нахмурился. – Вы не удивляйтесь тому, что я сейчас скажу. Перед тем как стать бродячим музыкантом, успел поработать у одного старика, на родине. Он хранил архив города, а я ему помогал и часто, от нечего делать, рылся в списках и книгах. Много там чего есть интересного, кто бы знал, что сейчас вспомнится?

Музыкант покачал головой, нахмурив гладкий лоб:

– Так вот, никакая она не Вальдудр… Звали ее на старом диалекте Wolv Tеoyhter, Вольв Тейтер, или, если на общем, то Волчья Сестра. Ну, или Сестра Волков, это уж кому как больше нравится. И никакая она не колдунья, а, скорее всего, как следует из того трактата, одна из лесных духов. А может быть, и того хуже, одна из старых и давно забытых богов. Которые когда-то населяли эту землю, задолго до того, как мы здесь появились. Ну и если извратили ее сущность, то почему не переврать имя, вот она и стала Вальдудр. Какая тема для поэмы, а?

– Да, нам сейчас впору только о поэме думать, – уже не впервые с того момента, как он увидел музыканта, Освальд смотрел на него с интересом, – а широкие у вас, молодой человек, познания в истории и мифологии. Говоришь, в городском архиве работал? И как же звали почтенного архивариуса, хранящего документы, которые чуть ли не повсеместно запрещены из-за их связей с давно забытой изначальной магией? Ну, не хочешь говорить, так не говори, у каждого может быть своя тайна. Пойдемте, расспросим тех, кто действительно видел следы этих оборотней. Может, прояснится что-нибудь, не бороться же с богиней, сгинувшей неизвестно когда.

До полудня они успели пройтись по всем, кто ходил тогда на перекресток и видел следы у погибшего каравана. Большинство сходились на одном, следы были необычно крупные, и казалось, мешали в себе и человеческие, и волчьи. Пятка, будто у людей, а дальше чересчур вытянутая стопа, заканчивающаяся длинными мощными пальцами… да и отпечатки когтей. Хорса не раз плевался и пытался изобразить это на земле, ему, как бывалому охотнику, не очень верилось в такие следы.

– Не может оно так быть. – В очередной раз выйдя со двора очередного свидетеля, божащегося и дающего зараз даже не один, а несколько зубов на том, что говорит правду, лучник покачал головой. – Ну не может, хоть ты тресни, Освальд, веришь? Как прикажете ходить на таких ногах?.. Нет, невозможно. Врут они, как есть врут!

Освальд не ответил, пожав плечами. Хорса явно разбирался в вопросе лучше его. Нет, ему тоже доводилось иметь дело со следами, куда без этого? При его работе многое надо было уметь, вот и научили. Возможно или нет, будет видно дальше. Проверить свидетельства очевидцев им еще предстоит. Тем временем солнце добралось до зенита. Начало даже поджаривать, и вдобавок в животах ощутимо и голодно заурчало. Поэтому, проходив по деревне до обеда, они решили вернуться в трактир. Все равно больше того, что узнали, никто бы им ничего не сказал.

Во всем остальном, что не касалось следов, была полная нелепица и неразбериха. Деревенские начинали завираться уже на третьем вопросе, каждый старался соврать по-своему, приукрасить рассказ любыми подробностями. Так, по деревенским слухам, выходило, что в первом караване было никак не меньше человек ста, а то и больше. А оборотней видел, если верить, каждый второй житель деревни. Вот только в описании их все расходились. Поэтому верить большей части россказней не приходилось, и вновь оставалось только одно: проверить слухи опытным путем. Тем более что полнолуние должно начаться через два дня. Как сказал Хорса: а чем не повод для прогулки в лес?

При возвращении на постоялый двор выяснилось, что в конюшне достаточно много лошадей. Также в достатке обнаружились всякие незнакомые личности, разгуливающие по двору. Одни были обвешаны с ног до головы оружием, другие носились, будто угорелые, с поклажей в руках или таскали на конюшню ведрами овес для животных. В зале сидели добротно одетые бородачи, с жетонами купеческой гильдии, висевшими на груди. Почтенные и богатые на первый взгляд торговцы уже плотно засели за солидный обед, поданный служанками. С кухни доносились будоражащие запахи шкворчащих на сковородах домашних колбас, свиных ребер и густого наваристого гуляша. Годзерек за стойкой расплывался в довольной улыбке, наблюдая за мелькавшими служанками и начищенными до блеска серебряными стаканами, из которых бородачи обильно запивали жирное жаркое. Судя по виду бутылок, густо торчавших на столешнице, запивали они еду чем-то дорогим и хорошим.

Увидев вернувшуюся странноватую компанию, Годзерек не погнушался подойти и присесть к ним. Дав указание немедленно накрывать на стол, трактирщик повернулся к сидевшей за столом троице.

– Вас мне прислала сама удача, – голос трактирщика звучал радостно, а по лицу, с небритой седоватой щетиной, сама собой расползалась довольная улыбка. – После вчерашнего чуть не проклинать вас был готов, прошу прощения, а сейчас думаю, как же все удачно сложилось.

– Да уж, – проголодавшийся лучник явно не разделял радостей хозяина, – и кого же это сюда занесло?

– Купцы из торговой гильдии Городов, – Годзерек посмотрел на Хорсу чуть укоризненно, – возвращаются с южных земель, решили проехать по нашей дороге, чтобы срезать путь. Да вы видели, сколько охраны с ними?

Освальд смотрел на радостного хозяина, и хотя прекрасно понимал его, но одобрить его поведение никак не мог. Понятно, что тот чрезвычайно доволен: люди, животные, всех обслужить, накормить надо, а это большая прибыль в не больно толстый кошелек местного трактирщика. Но ведь он прекрасно должен понимать, что на носу полнолуние, а отсиживаться купцы долго не будут, товар продавать надо. И кто знает, поможет ли им вся многочисленная охрана, когда они будут идти через лес?

– Ты меня, конечно, извини, хозяин, но ты, кажется, упорно стараешься забыть – что за звери обитают в ваших оврагах? – Охотник пристально посмотрел на Годзерека. – А то ведь можно подумать, будто ты рад, что купцы здесь оказались как раз когда начинается новый лунный цикл? Я ведь, кстати, ни разу не спросил, куда делись товары того первого каравана? Тоже волки на куски подрали?

У трактирщика медленно отваливалась челюсть, Жак в который раз за день удивленно выкатывал глаза, а Хорса хмурился. Такого вопроса никто не ожидал. А, услышав его, ответа хотелось дождаться неминуемо.

– Да ты что, Освальд, ты что говоришь-то… – Годзерек начал багроветь. – Как такое подумать-то можно?

– А что? – Охотник смотрел прямо в глаза трактирщика. – Так что же случилось с товарами? Их увезли с собой чиновники? Или оборотни в зубах уперли? А?

– Да не было там ничего, не было! Внимания никто сразу не обратил, а потом никто об этом и не вспомнил. Бог с тобой, охотник, неужто ты на нас такое подумал?

– Ты, кажись, палку-то перегнул, – лучник смотрел на Освальда с таким же выражением, как Годзерек, – ну, Освальд, ты даешь…

За столом повисла тишина. Все четверо переводили взгляды друг на друга. На лице трактирщика была написана обида, Хорса смотрел на Освальда осуждающе, а Жак вообще ничего не понимал.

«Ну, конечно, – подумал охотник, – глупо предположить, что кто-нибудь из местных жителей может прикрыться старой легендой и начать грабить проходящих купцов. Наверное, я и на самом деле перегнул палку, тем более что охранники купцов могут эту деревню по бревнышку разнести. Играючи. Но ведь не мешало проверить, а вдруг…»

– Приношу свои извинения, почтенный хозяин, – Освальд наклонил голову, признавая ошибку. – Ты вправе считать меня подлецом. Разрешишь мне объяснить причину, по которой я сказал все это?

– Ну, уж говори, раз начал. – Годзереку слова давались с видимой неохотой. Но он был хорошим трактирщиком, а тем хороший трактирщик и отличается от плохого, что много чего и кого повидал на своем веку, поэтому мог выслушать многое. – Почему ты подозреваешь меня и остальных в деревне в совершении такого преступления?

– Я, перед тем как стать охотником, долго учился. – Освальд пытался найти простые и доходчивые слова. – И нас обучали многому. А уж искать все причины, которые помогут найти правильное решение, тем более. Прости меня за допущенную грубость, но иначе не мог. Эта привычка сильнее любой вежливости, она заставляет подозревать всех, чтобы самому остаться целым и найти цель поиска. И поверь, что именно из-за нее сижу напротив тебя, живой и целый, хоть и зашитый во многих местах. Понимаешь, Эрнст? Поэтому я предположил, что кто-нибудь мог воспользоваться местными преданиями, чтобы поживиться. Но ты… ты, вижу, что не мог сделать этого. Еще раз прошу у тебя прощения.

Стало видно, что Годзерек с трудом проглотил душившую его обиду, но человек он был умный, понимал, какую тяжесть взвалили на себя Освальд с Хорсой. Поэтому не стал возмущаться дальше, а принял извинения, и не торопился уйти. Ему было интересно, какие действия собираются предпринять новоявленные товарищи. Нельзя сказать, что трактирщика обрадовали новости о том, что еще пара отчаянных голов хочет отправиться прямиком в логово местных страхов. Вроде бы и не его дело, а все же взяло, проняло за душу. Убедившись, что все доводы, приводимые против ночевки у оврагов, не доходят до них, Годзерек бросил все попытки отговорить охотника с лучником. Смирившись с тем, что они все равно пойдут в лес, трактирщик поинтересовался, чем еще может помочь?

– Надо сказать купцам, что им придется задержаться, пока… – Освальд помолчал, – пока мы вернемся из леса, если вернемся, конечно. Сдается мне, что даже днем они могут не проехать. Если сам не хочешь говорить, могу я. Не мое, конечно, дело, но… Жаль людей. Погибнуть могут ни за грош.

– Что-то не думается мне, что купцы согласятся. – Годзерек тоскливо вздохнул. – Ведь сами понимаете, чем быстрее доедут, тем им выгоднее.

– Ничего страшного, подождут. В любом случае согласятся, жизнь дороже прибыли. Ну а если нет, то… – и Освальд махнул рукой.

Глядя на него, Годзерек понял, что охотник действительно сможет уговорить торговцев. И стоять на этом будет твердо, хотя и не его дело.

После долгого разговора бедные купцы пришли к такому же выводу. Немало этому способствовало то, что Освальд был вынужден вышвырнуть на улицу нескольких лучших охранников, ехавших с караваном. Те решили доказать свою преданность и сноровку, назойливо пытаясь убрать странного малого… но не вышло. Посмотрев на кубарем улетевшие в пыль двора фигуры, купцы заметно пригорюнились. А поговорив с хозяином, который рассказал про вчерашнее происшествие, они смирились. Повздыхав и поохав над потерянными днями, бородачи крикнули, чтобы навьюченное добро полностью сняли с животных, сложили на телеги, где есть еще место. Приказчики широко и радостно заулыбались и бросились выполнять указания. Вместе со слугами исполнили все в точности, мигом выставили вокруг товара охрану и начали отдыхать. Широко, с душой, пивом, плясками и приглашением Жака побренчать. Музыкант отнекивался до той самой поры, пока продолживший разговор с купцами Освальд не нахмурил бровь, повернувшись в сторону разгорающегося спора. Старший купец грохнул по столу кулачищем, и прислужников от мальчишки как ветром сдуло.

Закончив с этим весьма сложным и утомительным делом, Освальд попросил нагреть воды побольше. Кто его знает, что их ожидает в ближайшее время, а в последний бой лучше идти чистым. Хорса полностью с ним согласился, тоже придерживаясь мнения, что неизвестно, с чем им придется столкнуться. И тут музыкант заявил, что тоже пойдет с ними.

– Чего?!! – лучник удивленно посмотрел на него, худого, нескладного, похожего на желторотого воробьенка. – С какой такой стати ты вздумал с нами отправиться?

– Здесь сидеть прикажешь? – музыкант неожиданно ощерился, как волчонок, показав мелкие и ровные белые зубы. – Могу сам распорядиться своей жизнью, Хорса… могу, думается. Боишься, что придется, как квочке, надо мной трястись? Так не бойся, не придется.

– Всерьез надумал, значит. – Освальд поскреб подбородок. Отрастающая рыжеватая щетина раздражала. – Хочешь, так пойдешь. Пойдет, Хорса, не маленький уже, сам решение принять может.

Лучник неожиданно налился густой и дурной кровью, разразился бранью. Жак слушал, молча и зло. Глядя на него, лучнику расхотелось долго препираться, нужно еще было отдохнуть. Скорее всего, именно поэтому, правда, поворчав для приличия, он согласился.

– Если тебе, дураку стихоплетному, охота помереть раньше времени, – сказал лучник, – то пусть тебе, пошли. Мир лишится еще одного поэта и абсолютно этого не заметит. Твое дело.

Освальд не видел смысла в рассуждениях о дальнейшей судьбе одного молодого миннезингера и просто решил помочь пареньку. Помощь заключалась в поиске и подборе снаряжения для небольшого и худенького Жака. Годзерек обмолвился про часть снаряжения от охранников, гостевавших в его доме. Тогда трактирщик не смог объяснить самому себе, ради чего собирает такое ненужное железо. А гляди-ка, пригодилось.

Среди оружия погибших ночью наемников нашелся меч, который подходил для небольших рук музыканта. А один из кожаных нагрудников, с нашитыми бляхами, вполне можно было затянуть ремнями для нормального ношения. К этому времени в комнате, примыкающей к кухне, исходили паром две большие лохани с водой, а на самой кухне повар начал зажаривать мясо, чтобы все трое могли плотно поесть перед уходом. Служанка, небольшого роста, симпатичная смуглянка, постоянно крутившаяся рядом, пришла сказать, что все готово.

– Ну что, герой, – Хорса хлопнул Жака по худой спине. – Пошли в последний раз отшкребемся от грязи! Шучу-шучу, глядишь, что вовсе и не в последний.

Музыкант в это время ковырялся в собственном инструменте. Во время давешнего падения несколько струн порвалось, и сейчас он, огорченно сопя, исправлял это. Ладно, хоть крепления целыми остались, а запасные струны у него были. Освальд, втирая в подсохшие ремни нагрудника льняное масло, только покачал головой. Вот творческая натура… Собирается к черту на рога, к ведьме в пасть, и все туда же. Сидит и чинит свой инструмент. Хотя… сам-то, как только появится время, возьмется за свои любимые стальные игрушки. Так что он с Жаком точно не особо отличались друг от друга. Видя, что музыкант никак не отзывается на предложение, Освальд повторил. Жак поднял голову, сдунул длинную прядь с глаз:

– Да вы идите, мне еще тут закончить надо. Тем более что корыт там всего два, – и широко улыбнулся, заразительно и совсем еще по-детски. – А у меня нет никакого желания залезать в воду еще с каким-нибудь мужиком.

Хорса гоготнул, поднимаясь и направляясь в сторону нужной комнаты:

– Освальд, ты посмотри на этого скромника. Ну, как хочешь. Только потом не обижайся, если мы съедим все, что нам принесут, пока ты будешь плескаться в гордом одиночестве.

– Да если честно, – Жак вернулся к своему занятию, – мне сейчас, наверное, кусок в горло не полезет.

5

Пар поднимался под самый потолок комнатушки. Он вкусно пах добавленной в воду хвойной вытяжкой, серым бруском дешевого мыла и свежестью. Освальд расслабленно откинул голову на край большой бадьи, наполненной горячей водой. Было хорошо, уставшие на третий день пути мышцы довольно отпаривались в начавшем остывать кипятке. Охотник за головами умел ценить такое незамысловатое счастье, сиюминутное и прекрасное. Да и выпадало оно не так часто, как хотелось. Собственная одежда, аккуратно развешанная на крючках по стене, напоминала про это явственно и жестоко. Верхом на Сером ему пришлось провести чуть ли не всю последнюю неделю, лишь изредка давая отдых верному жеребцу и самому себе. Одежда насквозь пропахла потом, конским и его собственным. И чуть тянуло от куртки дымом от нескольких оставленных на ночных привалах костров. Если принюхаться, то можно было ощутить и остатки резкого запаха крови от попавших на толстую кожу капель. Чего-чего, а этого добра у него всегда было достаточно. Вчерашняя драка тоже не была исключением. Следы, темные и маслянистые, ему пришлось смывать очень долго. Но это уже не так важно. Впереди была неясность, и Освальд просто пытался получить больше удовольствия от сегодняшнего заканчивающегося дня.

Уставшие мышцы начали довольно зудеть изнутри, тело отдыхало. А вот голова отказывалась успокаиваться, просчитывая разные варианты того, что могло таиться за местными событиями. Он покосился в сторону Хорсы. Тот прихватил с собой кувшин холодного пива и теперь с абсолютно довольным видом потягивал его. Охотник подумал, что сейчас самое время спросить еще кое-что, чтобы до конца выяснить, какова его цель.

– Хорса, а ты ее видел? Знаешь, как девушка выглядит?

– Кто?

– Племянница твоего ландграфа.

Лучник немного помедлил, прежде чем ответить.

– Стыдно признаться, но видел ее только ребенком. Она тогда была в том возрасте, когда еще непонятно, что из нее получится. Так что сейчас, если и увижу, могу и не узнать. А что?

– Подозреваю я, что девчонка может оказаться в живых. Покоя не дает то, что никто не нашел тех самых южных драгоценностей и украшенного оружия из знаменитой хоссровской стали… так вроде Годзерек рассказывал? Ты сам подумай, ну зачем оборотням, если они действительно существуют, товары?

– В этом ты, Освальд, прав. Пиво-то какое знатное здесь, ты попробуй, попробуй… чистый бархат, темное, выдержанное. – Лучник налил во второй стакан пива и передал его охотнику. – Ты думаешь, что кто-то, прикрываясь местными легендами, грабит купеческие караваны. Так это ж совсем не выгодно, точно. Вон их сколько по западной дороге ходить стало. Считаешь, за девочку могут запросить выкуп?

– Не считаю. Хотели бы выкуп, уже запросили бы. Давно…

– А в чем тогда может быть дело?

– Слушай, Хорса, давай поговорим честно. – Освальд окунулся с головой, предварительно отставив стакан в сторону. Вынырнул, отер с лица густую пену. – Я, несомненно, верю, что твой хозяин очень любит собственную племянницу и переживает вместе со своей сестрой за ее жизнь. Но ты не рассказал мне до конца про одну вещь, а именно – про семейную реликвию, которая передается по женской линии. Ты ведь упомянул о ней, а потом – молчок. Может, поведаешь, что это такое?

Хорса покосился на охотника, долил себе и начал рассказывать. Про венец Парамонды, про его связь с королевством Бретоньер и про все, что происходило на его родине с момента прихода к власти главного министра де Рен. Выходило из его рассказа много интересного. Освальд слушал, мотал на ус и пытался связать воедино всю неожиданную цепочку.

Парамонда, одна из немногих королев, что сами владели страной. Правившая много лет назад, даже и не лет, а веков, она была одной из тех женщин, которые проявляют неженскую мудрость, стойкость и силу, стоя у руля правления. При ней Бретоньер достиг, пожалуй, самого большого влияния на соседей, самого большого размера собственных территорий и наибольшего благополучия. Ближе к концу своего правления королева заказала корону, которой хотела заменить старую, носимую ее предками. В то время повсеместно соседствовали самые удивительные вещи. Одна из наиболее просвещенных людей своего времени, она, тем не менее, верила в магию, колдовство, сверхъестественное. Освальд, несмотря на пиво, старательно вспоминал все, что знал о той эпохе.

Да-да, тогда магия еще не была под запретом, а «Золотой свод», «Улей» и гримуар Бальтазара Рогервика свободно распространялись, не будучи в запретных списках. Прежние народы и народцы густо населяли известные земли, цверги и дварфы были независимы, а каждый уважающий себя город имел башню с волшебником, магом или, на худой конец, ведуном. Что говорить про королевские, княжеские и герцогские дворы, зачастую боровшиеся за того или иного известного кудесника? И ничего удивительного в обилии всеразличных артефактов и магических вещей у правителей не было. Был ли таким большим вред от магии, как оказалось после? Этого Освальд знать не мог. А Хорса тем временем рассказывал все дальше:

– Корона, впоследствии названная венцом Парамонды, была заказана дварагам из Северного подгорного царства. И в работе по ее созданию принимал участие придворный маг Гретеннир. Именно он, согласно преданию, вложил в один из лепестков, украшавших изящный золотой венец, камень, бывший копией изумрудов, вставленных в лепестки. Только камень этот никакого отношения к драгоценностям не имел. Гретеннир в свое время извлек его из обломка метеорита, упавшего на землю вересковых пустошей, находившихся на севере Бретоньера. Там и до сих пор виднелись верхушки глыб, падавших с неба, и кроме них – остатки древних строений, неизвестно кем и когда возведенных. Это место всегда тянуло к себе искателей всего необычного. А слухи, о нем ходившие, однозначно говорили – место это странное. Не нечистое и не святое, а именно странное, непонятное, где происходили события, которые нельзя было объяснить расхожими среди образованных, да и не только, людей понятиями. Именно там, в обломках одного из метеоритов, разнесшего в прах старый дольмен, придворный маг королевы и нашел непонятный зеленый и ярко искрящийся на свету камень.

Гретеннир был очень стар и не выглядел моложе, когда служил еще прадеду Парамонды. Неизвестно, с помощью чего маг продлял свою жизнь, да и ни деда, ни отца правящей королевы это не интересовало. То, чем он занимался, не приносило вреда Бретоньеру, а скорее, наоборот, только пользу. Маг никому не сказал про подмену камня. Кроме него, об этом знал только двараг-гранильщик, обтачивающий камни. Так бы никто и не узнал о подмене и о том, зачем старый маг ее совершил. Если бы, как это всегда бывает в старинных сказках и легендах, не вмешался злой противник придворного мага.

Именно в те времена начал создаваться орден, объединивший многих магов всех народов и рас, обитавших тогда в мире. Созданный для борьбы со злом, опирающимся на знания магии, и боровшийся с ним очень долго, орден погиб от обычных склок, людской жадности, тщеславия и стремления к власти. Когда в союзе с военной силой обитаемого мира они победили зло, никто из магов, всемогущих и всезнающих, не смог удержаться в поединке с этими качествами.

На этом месте охотник перебил захмелевшего лучника, прося его не вдаваться в историю, а подробнее сосредоточиться на продолжении собственного рассказа.

– Это невежливо перебивать на таком интересном месте. – Хорса икнул и наполовину приподнялся в своей бадье. – Черт, остывает уже… Ладно-ладно, я продолжаю…

Придворный маг Гретеннир отправился бороться с черным колдуном из Абиссы. Он победил, но назад его привезли еле дышащего. И тогда старик рассказал своей королеве про замену камня и про то, зачем он это сделал.

«Теперь, – сказал Гретеннир, – эта корона будет талисманом твоим и королевства. И пока она на земле Бретоньера и венчает твоих потомков, Бретоньер будет великим». Вот так говорило предание о венце Парамонды.

– Агнесс – одна из этих потомков? – Освальд отхлебнул пива.

– Да. Полторы сотни лет назад, во время войны, трон заняла другая семья, которая смогла спасти Бретоньер. А корона осталась у семьи де Брие.

Усталость и пиво начали делать свое дело. Хорса заметно клевал носом, размякнув в горячей воде.

– Эй, Хорса, погоди спать, а то утонешь. А ваш главный министр знает об этом?

– Что?.. А, конечно… Он, зараза, все знает… Эххх, если бы господин Гастон был моложе, он не строил бы, и-ик, из себя короля…

Освальд вытерся насухо, надел чистое белье и пошел к двери. Хорса начал посапывать, по самую шею погрузившись в остывающую воду. Разбудить его охотник не смог. Пришлось подложить под голову его собственную свернутую куртку и уйти, надеясь, что лучник не утонет до прихода Жака.

Музыкант уже закончил мучиться со струнами и сидел тихонько в уголке, настраивая гитару. Охотник сел рядом и начал выкладывать на стол свое оружие. Музыкант обернулся к нему уже при первом металлическом лязге. А чем дальше, тем больше его глаза расширялись. Освальд улыбнулся про себя, вполне его понимая. То, что сейчас легло на стол, вполне могло составить арсенал трех, а то и четырех человек. Тяжелая шпага, меч в потертых ножнах, короткая и широкая дага со сложной гардой и перекрестьем, метательные ножи, два кастета с шипами, несколько остро отточенных звезд с четырьмя лучами и точильный брусок. Придирчиво осмотрел все и стал подтачивать. Есть ему тоже не хотелось, а идти спать было еще рано.

– Ты что мыться не идешь? – Он посмотрел на явно заинтересованного парнишку.

– Пока вы там трепались, – Жак вместе с наблюдением за обстановкой настраивал инструмент, вот и сейчас прислушался к одной из верхних струн, – я успел за домом сполоснуться. А где Хорса?

– Дрыхнет. Надо сказать хозяину, пускай посматривают. Он здоровый, как медведь, нет никого желания тащить его оттуда.

– А, ясно…

Брусок равномерно вжикал по лезвию. Струны побрякивали. Каждый делал свое дело.

– Освальд?

– Что, Жак?

– Ты не пользуешься луком или арбалетом? Всегда только на расстоянии клинка?

Охотник пожал плечами, придирчиво посмотрев на украшенную чеканным узором дагу.

– Да нет, отчего же… Есть лук, он с вещами наверху. Арбалет был, надо бы новый завести. Тот мне нравился, надежный и удобный, бил далеко.

– А все эти новомодные штуковины, самопалы? Не пользуешься?

– Ненадежно… – охотник добрался до меча. Длинное и узкое, чуть граненое лезвие с тихим шипением выползло из ножен, перехваченных медными полосами. – Точности практически никакой, дальности тоже, тяжело таскать и целиться. Для строя оно было бы ничего, так мне и не в строю драться приходится. И дорого выходит, порох на вес золота. У кого в войсках есть роты самопальщиков? У Безанта, Нортумбера, в Тотемонде… все, пожалуй. Да и технологии никакой пока, так, баловство одно. Порох сыреет, фитили тоже. Слышал, что двараги на островах уже давно пытаются сделать что-то массовое на замену. Результата пока нет.

Музыкант понимающе кивнул и вернулся к инструменту. Протер деревянные части ветошью, смоченной в гвоздичном масле. То и другое музыкант выпросил у здешней поварихи. Освальд потрогал пальцем кончики лепестков метательных звезд, повернулся к нему.

– Жак…

– Что, Освальд?

– Ты откуда, говоришь, родом?

– Из Лиможана. Это недалеко от Бретоньера, южнее. Когда-то, давно, Лиможан даже входил в его земли, был ленным графством. Так что мы с Хорсой почти земляки.

– Ясно. Дай-ка свой меч, заточу получше. А ты в своем архиве что-нибудь читал про венец Парамонды?

Жак молчал. Очень задумчиво и красноречиво молчал, явно вызывая на откровенность. Освальд перестал вжикать, вопросительно посмотрел на него:

– Так читал или нет?

– Да, читал. Это очень важная часть в жизни королевства, сейчас мало кто там понимает, насколько она важна. Легенда всегда превращается в сказку, когда долго не востребована. А легенда о венце Парамонды занимает много места в исследованиях того времени. Просто все, связанное с магией, очень долго замалчивалось. Возможно, все изменится.

– А если потомки этой королевы поймут, что венец действительно может играть какую-то роль в судьбе королевства?

– Самое главное, чтобы кто-нибудь другой не понял это раньше. Не то такие дела могут начаться… – Жак нахмурился. Неожиданно тяжело и мрачно, что так не подходило к его открытому и доброму лицу. Охотник усмехнулся краешком рта:

– Ты очень интересный человек, музыкант. Извини за не совсем уместное любопытство, но… Мне кажется, что ты что-то скрываешь. Ладно, не вскидывайся, это твое личное дело. Я отдыхать пойду, спокойной ночи. И не забудь, напомни хозяину про нашего лучника.

Освальд собрал оружие, завернув в куртку. Пошел по лестнице наверх, в комнату, которую ему отвел Годзерек. Находилась она в конце коридора. Рядом с тремя такими же. Самое главное, что в ней было окно, это преимущество. В случае чего всегда можно прыгнуть вниз. Если другого выхода не будет.

На столе стояла свеча в медном тяжелом шандале. Новая, без потеков воска. Но для того, чтобы она давала свет, ее следовало зажечь. Он этого не делал. А свеча горела. Свет пробивался в щель под дверью. Раздумывать Освальд не стал.

Одним движением вытащил шпагу, более подходящую для тесноты помещения, чем меч, и скинул на пол все остальное, ненужное и мешающее бою в тесноте. Другим – пинком открыл дверь и влетел в комнату, прижимаясь к полу и молниеносно поворачиваясь, таким образом не позволяя противнику напасть неожиданно. Но в комнате было пусто, только на кровати испуганно вскрикнули.

Давешняя смуглянка сидела, забившись в угол и закутавшись в одеяло. Расширенные от испуга глаза еще подозрительно поблескивали, а сама она уже начала смеяться.

– Ты всегда так заходишь?

– Нет, только когда не предупреждают о позднем визите… – Он положил шпагу на пол, рядом с кроватью, и вышел в коридор за остальным снаряжением. Вернувшись, запер дверь и, сев на кровать, начал стаскивать ботинки. Поставил у края кровати и не спешил тушить свечу. Девчушка перестала кутаться в одеяло.

Лениво красуясь точеным телом, потянулась. Закинула руки за голову, задорно качнув упругой, торчащей вверх грудью. Ребра четко проступили под тонкой натянувшейся кожей, тени от свечи заметались по упругому животу, мягко втянутому для пущей красоты. Освальд улыбнулся, глядя в ее весело блестящие глаза, качнул головой и начал снимать одежду. Девчонка надула полные вишневые губы:

– Я тебе не нравлюсь? Ты не обращаешь на меня никого внимания…

– Ты думаешь, должен был накинуться на тебя сразу? А твой хозяин вообще-то знает, что ты здесь? Ничего мне завтра не скажет?

Смуглянка улыбнулась, блеснув в полутьме почти ровной полоской зубов. Верхние передние чуть выдавались, делали похожей на белку. Такую очень аппетитную, темную, вкусно пахнущую женщиной белку. Освальд вспомнил ее имя, Вилька, подумал, что очень ей подходит. Одеяло спустилось еще ниже, оголив самый низ живота, странно гладкий для женщины с такими темными волосами. Внизу волос было мало, а те, что стали заметны в свете свечи, казались светлыми. За исключением совсем темной широкой полоски в центре.

– Эрнст знает, я сказала ему. Ты не думаешь, что я обычная дорожная…

Охотник подвинулся ближе, провел пальцами по внутренней стороне бедра, поднял руку выше. Девушка вздрогнула, закусив губу, вздохнула, порывисто и ожидающе.

– Не думаю. Какая мне разница.

– Ты мне просто понравился, а завтра, завтра вы идете в лес. Вот я и подумала… А-а-х.

– Кончай ты думать. Давай я лучше свечку потушу…

6

За окном расходился утренний туман и голосили петухи. Рыжий нахал, живущий на заднем дворе трактира, прокричал два раза, когда Освальд проснулся. Осторожно снял с себя маленькую ладошку, лежавшую на его груди. Стараясь не разбудить, встал и начал собираться.

Поверх льняной рубахи надел купленный по случаю жилет из плотной кожи. Из плотного мешка, в котором хранил небольшое имущество, достал кольчугу. Встряхнул, позволив себе лишний раз полюбоваться на матовые, черные кольца, тесно сплетенные одно к одному. Натянув через голову, расправил и закрепил ремнем. Поверх, подумав, надел куртку, плотно зашнуровал манжеты и высокое горло. Умирать он не собирался, на дворе хмурилось, а мочить кольчугу не хотелось. Ржу выводить куда сложнее, чем смыть пот.

Да и не особо тепло было на улице, если судить по холодному воздуху, сквозившему из-под двери. Застегнул широкий пояс, нацепил перевязи со шпагой и с дагой, удобнее расположив по бокам. Убрал ножи на положенное место за голенища и в ножны на поясе сзади. Перекинул ремень меча через левое плечо, застегнул, убедился, что он легко покидает ножны. Наклонившись, поцеловал девушку в смуглую щеку. Она не проснулась, только повернулась и покрепче обняла подушку с той стороны, где спал охотник.

Внизу пока никого не было. Купцы храпели в комнатах на этом же этаже. Годзерека в общем зале тоже не оказалось, зато из кухни доносился его голос, отдающий распоряжения проснувшимся поварихам. А вот во дворе раздавалось громкое фырканье, и уж точно не лошадиное.

Напротив крыльца, крякая под потоками холодной воды, стоял Хорса. Один из трех охранников, находившихся во дворе, равномерно окатывал его водой из заблаговременно принесенных ведер. Поневоле Освальд поежился. Хотя на дворе стоял конец сентября и днем было достаточно тепло, сегодня утро точно не задалось. Представив, каково приходится лучнику, он призадумался: чем же раньше занимался Хорса, если вот так, добровольно дает поливать себя ледяной водой и терпит такой холод.

– Что, голова не болит? – Ерничать было не очень красиво, но Освальд не удержался.

– Проходит, не дождетесь… – Хорса терпеливо выдержал последнее ведро и начал растираться, – Пошли, поедим, что ли?

Они уже заканчивали завтрак, когда сверху спустился музыкант. Заметив его, Освальд огорченно вздохнул. Ему нравился парень, и было бы очень жаль, если с ним что-нибудь случится. Он даже надеялся, что тот одумается и не пойдет с ними или хотя бы проспит. Хозяин его бы не пустил, в этом охотник был уверен. Но мальчишка проснулся и сейчас направлялся к ним.

Жак плюхнулся на лавку, стукнув мечом, который он прицепил у левого бедра. Учитывая меч и обшитый железом, затянутый на все ремни, плотный жилет, выглядел музыкант очень воинственно. Только казался невыспавшимся и нервничающим. Глаза у него были красные, с темными полосками под ними.

– Ты что, – грызя кость со шматком мяса, поинтересовался Хорса, – не спал совсем?

– Спал, – буркнул музыкант, – если бы Освальд не шумел за стенкой так громко, то точно выспался бы.

– Ну, извини, не думал, что у тебя такой слух хороший.

– А что это ты так шумел? – Хорса хитро прищурился. – Кошмары, что ли, одолевали?

– Ага, кошмары, – проворчал Жак. – Кричащие и стонущие, причем женским голосом.

Лучник приготовился захохотать и уже открыл рот, но наткнулся на взгляд охотника.

– Ну, ладно, ладно тебе, Освальд, не злись. Все понимаю.

– Завязываем трепаться, – охотник посмотрел на своих невольных спутников, – едим и отправляемся в лес. Да, Хорса… я не злюсь. Даже и не думал.

Коней не брали. У Жака не было, а Освальд и Хорса решили, что пусть их четвероногие друзья не достанутся никому. Ни оборотням, ни просто волкам, ни людям, кто бы там ни оказался в лесу. Оставили у Годзерека в конюшне, поручив честному хозяину уход за ними и возможность распоряжаться. Если они не вернутся к завтрашнему дню. Попрощались с ним, заплатив за постой и за ущерб, который нанесли той ночью.

Трактирщик стоял на крыльце, смотрел, как они вышли из ворот, подняв руки в ответ на прощальные знаки купеческих охранников. Потом трое пошли по сельской улице, упиравшейся прямо в дорогу. Дошли до ее первого поворота и скрылись за кустами бузины, черемухи и волчьей ягоды, буйно росших перед начинающимся сразу за околицей лесом. А он все стоял и смотрел вслед этим непонятным людям, объединившимся под его крышей. И ушедшим. Ушедшим навстречу неизвестности, скроенной, как думалось Годзереку, из клыков, когтей и страха. Наконец он развернулся и пошел внутрь. Раздал необходимые распоряжения проснувшимся служанкам, проверил кухню, а потом сел за стойку и напился.

7

Дорога шла широкой, утоптанной до состояния камня полосой. Тысячи подошв, копыт и колес раскатали ее за сотни лет. С обеих сторон, сразу после поворота, дорогу окружил лес. Знаменитые овраги начинались тут же, возникая то с одной, то с другой стороны. Глубокие и резкие шрамы, прорезающие ровную поверхность зелени, выглядывали то тут, то там. Из-за них, вездесущих и наглых, лес тут рос как бог на душу положит. По краям росли и молодые деревья, и старые, одинаково цепляясь за землю крепкими корнями. Причудливо смешиваясь, торчали вверх макушки сосен и осин, елок и кленов, изредка поднимались над ними темные великаны дубы. Ладно, что хотя бы не смыкались над головой тесным темным сводом, позволяя солнцу, пробивающемуся через низкие тучи, освещать саму дорогу. И хотя день только начинался, в головы сами по себе лезли тревожные мысли. Первым не выдержал и прервал затянувшееся молчание музыкант:

– Неуютно здесь, – Жак поежился, – так и кажется, что за нами чьи-то глаза следят.

– Да ладно, – лучник сказал это, не поворачиваясь к нему, – сам знаешь, что делать надо, когда кажется, и что потом получается.

Между тем, Хорса, говоря все это, сам уже шел, держа в руках натянутый лук с наложенной на тетиву стрелой. Длинной, крепкой, с широким треугольным наконечником, рассекающим и рвущим все, что не защищено ничем, кроме собственной кожи или шкуры. У Освальда тоже был лук, взятый у мертвого степняка там, в Пригорье. Пользовался с тех пор им нечасто, незачем было. Лук оказался хорош, сработанный мастером на славу, склеенный из дерева, рога и пергамента. И сейчас он хотел передать его Жаку, справедливо полагая, что мечом тот все равно не сможет нормально воспользоваться.

– Ты из лука стрелять умеешь? – Охотник повернулся к Жаку. – Стрелял когда-нибудь?

– Умею. – Тот смотрел на сверток, который Освальд снял с Серого перед уходом и сейчас держал в руках. – Смотря, конечно, какой лук.

– Ничего необычного. – Охотник развязал сверток. Хорса восхищенно присвистнул, разглядев то, что Освальд считал обычным. – Сделан не на заказ, не под твою руку и вес, но думаю, что справишься. Вот стрелы. Показать, как правильно закреплять?

– Да нет, спасибо. Попробую и сам справиться.

Времени это заняло немного. Музыкант действительно знал, как держать оружие. Натягивая и закрепляя тетиву, чуть покраснел, засопев, но рука не сорвалась. Ушко вошло куда надо, сначала с одной стороны, потом с другой. Жак явно знал все, что связано с этим видом оружия.

Он вызывал у его спутников неподдельный интерес, этот мальчишка, умеющий не только бряцать струнами и голосить песни. Музыкант разбирался в серьезном вооружении, свободно говорил об истории, судя по всему, легко читал и писал. Одним только этим заметно отличался от собратьев по цеху, только и способных, что драть глотку за деньги, и ноющих, и хнычущих в любой серьезной ситуации. Про себя Освальд уже решил, что если они останутся в живых, то обязательно узнает, кто такой настоящий Жак. Хоть это и его, Жака, личное дело, но Освальд позволит себе вмешаться. Нечего хорошему человеку таскаться по дорогам, опасаясь быть изрубленным наемными головорезами или попасть в когти оборотня.

После того как все трое разобрались со стрелковым оружием, дальше шли молча. Спустя пару часов усиленной ходьбы совсем незнакомые люди, ставшие волей случая охотниками на оборотней, наконец-то добрались до злополучной развилки, которую еще называли лесным перекрестком.

Даже при дневном свете это место нельзя было назвать приятным. Окрестности густо поросли колючим кустарником, ольхи, грабы и редкие тощие сосны тесно смыкались вокруг поляны. Кроны, метров десяти в диаметре, сходились над головами, давая солнцу лишь чуть-чуть освещать ее. Сейчас все вокруг казалось спокойным и мирным, если бы не кровавая груда, находившаяся точно в середине поляны, в точке пересечения трех дорог. Прикрыв Жака с двух сторон, осторожно двинулись дальше. Чем ближе они подходили, тем больше бледнело лицо у музыканта, и когда они подошли вплотную, Жак не выдержал.

Пока организм стихоплета сотрясался в спазмах, выворачивающих его наизнанку, Хорса внимательно изучал округу. Освальд стоял рядом, настороженно поглядывая вокруг. Лучник долго ползал на коленях, рассматривая следы, в обилии усеивающие землю. Месиво из почвы и сухих листьев пропиталось кровью до состояния густой глины, в которой следы отпечатывались очень четко. И еще повсюду были ошметки, оставшиеся от путников, их лошадей и ослов. А отдельно, аккуратно надетые на перекладину, прибитую к самому верхнему концу паломнического посоха, висели защитные медальоны, которые еще недавно красовались на их шеях.

– Да-а, – протянул лучник, – говорил им наш добрый хозяин: не надо на ночь-то глядя уезжать. Не послушались, и вот…

– Что там?

– Что-что… следы, как и говорили. Следы непонятные, я таких никогда не видел. Да посмотри сам, их много. И видно хорошо, не все затоптаны.

Охотник нагнулся, чтобы лучше рассмотреть. В каше, чмокающей под ногами, оставалось много четких отпечатков, и некоторые из них точно не принадлежали людям или лошадям. Были точно такими, как их описывали жители Оврагов, непонятными и невозможными, но существующими здесь и сейчас. Странные человеческие следы, переходящие в отпечатки волчьих мягких подушек-лап с когтями. Очередная старая легенда оказалась полной правдой. И в таком случае…

– Смотрим не то что в оба, – моментально шпага оказалась в правой руке, а левая уставилась вперед острием даги, – а в десять или в двадцать глаз.

– Да уж понятно, – Хорса, не опустив лука, продолжал всматриваться в следы.

Жак наконец-то справился с собственным организмом и сумел подойти ближе. Мальчишка постепенно отходил, на щеках стал появляться нормальный цвет, но в глазах вовсю плескался, набирая обороты, смерч страха.

«Оно и понятно, – подумалось Освальду, – далеко не каждый сможет нормально выдержать такое. Был бы послабее, обязательно в обморок грохнулся».

– Можешь что-нибудь сказать? – Охотник вопросительно посмотрел на лучника.

– Ходят на двух задних, это точно, – на лбу у Хорсы появилась вопросительная складка, – но как при этом нормально держатся на ногах? Вот этого не понимаю, хоть ты тресни, не понимаю.

– А чего тут не понимать, – Освальд усмехнулся, – встали волчишки на задние лапы и давай свирепствовать. Да какая нам разница, самое-то главное, что есть они, паскуды, прямо хоть сейчас выпрыгнут из кустов и скажут, вот они мы, родимые, не верили, а мы тут как тут.

Громко хрустнула ветка прямо за спиной музыканта. Освальд метнулся вперед, и ойкнул от неожиданности Жак, второй раз за неполные двое суток отшвырнутый в сторону. Только в этот раз не руками охотника, а сбитый ударом плеча. Хорса, развернувшись на колене, оттянул тетиву до правого глаза.

А на том месте, где хрустнула ветка, вырос из кустов громадный матерый волчище. Зверь-великан, ростом с годовалого бычка, черный как смоль, спокойно и невозмутимо смотрел на людей налитыми кровью глазами. Чуть настороженно прядал ушами, втягивая воздух чутким носом. И при этом абсолютно не собирался ни нападать, ни убегать.

– Ни черта себе, – Хорса напряженно выдохнул, – вот это волчара! А встал-то, прям мишень.

– Подожди, не стреляй, – Жак кинулся к лучнику, едва придя в себя после падения, – он же просто стоит. Как будто хочет что-то сказать.

Волк зевнул, продемонстрировав алую пасть и острые белейшие клыки, длиной со средний палец Жака. Выбрался из кустов полностью и, не подходя близко, мотнул своей, больше, чем у теленка, башкой, показывая туда, откуда пришел. Как будто звал с собой, приглашая идти куда-то.

– Вот так ситуация, – Освальд удивленно покачал головой. – Нет, как хочешь, так и понимай: стоит здоровущий волк и зовет нас с собой. Того и гляди человеческим голосом заговорит, идите со мной, дескать, а я вам все покажу, все, что ищете. А опытный лучник смотрит на него и не стреляет, и все потому, что его музыкант-мальчишка попросил. Ну чем не тема для поэмы, да, Жак? Интересно, а за каким, спрашивается, хреном это страшилище к нам выперлось?

– Чего не знаю, того не знаю. – Лучник держал зверюгу на прицеле и не собирался опускать лук, – и выяснять не очень-то хочется.

Волк тем временем все так же стоял и внимательно смотрел на всех троих. Спустя какое-то время, видимо, прискучив бесполезным ожиданием, лег, вытянув передние лапы и положив на них голову. Острые уши настороженно двигались, улавливая все оттенки разговора.

– А ведь он действительно ведет себя странно. – Освальд всматривался в крупного зверя, пытаясь понять, что заставило его так вести себя. – Может, стоит пойти с ним, как думаете?

– Давай проверим, – Лучник залихватски сплюнул, – проверим единственным правильным способом, пойдем за ним.

– Что думаешь, Жак? – Охотник повернулся к трубадуру. – Не пожалел, что поперся с нами?

– Да ничего не думаю, – мальчишка покосился в сторону кровавой груды посередине перекрестка, – раз уж начали какое дело, так извольте закончить. И не надо, Освальд, меня спрашивать, раз я с вами пошел, то до конца дойти должен.

Получилось у него немного высокопарно, но, тем не менее, достаточно твердо. Охотник удовлетворился ответом. Лучник высказал свое мнение еще утром, во время завтрака, так что оставалось лишь окунуться в кустарниковые заросли, вслед за необычным зверем. Тот, уловив тон голосов, а может быть, и поняв, чем завершился разговор, встал. Отряхнулся, подняв в воздух пыль и сухие листья, прицепившиеся к густой шерсти. Развернулся и внимательнейшим образом посмотрел из-за плеча на трех людей, стоявших перед ним.

– Ну что, – Жак дурашливо мотнул головой, заставляя перо на его берете воинственно тряхнуться взад-вперед, – веди нас, таинственный лесной проводник. Если ты, конечно, не плод нашего больного воображения и массового помешательства.

Волчище посмотрел на него, громко фыркнул и спокойно потрусил вперед и вниз, ничуть не обижаясь на придурошного музыкантишку, посчитавшего его плодом галлюцинации. Первым пошел Хорса, следом за ним Жак, а Освальд замыкал ход группы. Ровная цепочка следов, отпечатавшихся во влажной земле, осталась за ними. И такой ее нашли через два дня жители деревни Большие Овраги, называемых также Волчьими.

8

Спуск был не очень крутой, лишь изредка им приходилось цепляться за стволы деревьев, чтобы не поскользнуться на старой листве, шуршащей под ногами. Он оказался совсем недолгим, и скоро все трое стояли на дне оврага, большой котловины, рассекающей землю далеко вперед. Черношерстный проводник уже ждал их внизу, терпеливо глядя в сторону сросшихся кустов, из которых появлялись люди. По ходу движения Жак вырвался вперед благодаря небольшому росту, позволявшему пригибаться не так часто, как остальным, когда ветви деревьев преграждали путь. За ним показался лучник, настороженно оглядывающийся вокруг, опустив натянутый лук, но не отпускающий тетиву. Освальд, как задумывалось, вышел последним, держа одной рукой меч, а другой сдирая с лица лесную паутину.

– Жак! – Охотник строго посмотрел на музыканта. – Тебе никогда не говорили, что старших нужно слушаться?

– Конечно, говорили, а что?

– Да ничего, – Хорса, не опуская лука, покосился на них, – какого черта ты полез первым? А если бы нас уже ждали внизу?

В ответ Жак промолчал и лишь виновато опустил голову. Тем временем волк, не дожидаясь окончания разговора, который его не касался, потрусил дальше. И волей-неволей им пришлось отправиться за ним. Вперед, туда, куда вело дно оврага, причудливо изгибаясь и петляя, не давая понять, где будет конец пути. Здесь ветки деревьев не цеплялись так сильно, зато под ногами было больше сухой и чуть прелой листвы.

Плотный, просевший от времени ковер темных, коричневых, багряных и золотистых листьев усеивал все вокруг. В воздухе мешались горьковатый и приторный запахи плесени и гнили, поднимающиеся от земли. И хотя солнце уже почти стояло в зените, в овраге царил полумрак, крепко сдобренный туманом, упрямо не желавшим расходиться. Вокруг разросся дикий малинник, его кусты сцепились между собой. Единственным проходом через него служила небольшая тропинка, по которой они шли вперед. Освальд отметил про себя, что она будто специально вырублена, хотя следов вырубки не было заметно. А когда он оглянулся, то увидел, что за поворотом, который они миновали, кусты сходятся, крепко переплетаясь. И тут же их затягивал туман, мешая рассмотреть происходящее пристальней.

«Вот так дела, – подумалось ему, – нашли приключение на свои головы».

Спустя не очень большой промежуток времени они вышли к небольшому ручью, пересекавшему тропу. Хорса остановился, всматриваясь во влажную землю вокруг него. А на ней четко отпечатались такие же следы, как на перекрестке, только здесь их было больше, и они казались более четкими. Он показал на них остальным. Освальд кивнул, а Жак только покосился на них, крепче стискивая лук побелевшими пальцами. После этого им пришлось пройти совсем немного. Тропа резко пошла вверх, туман разошелся в стороны, кустарник расступился, и они вышли на большую поляну, густо заросшую по краям высокими темными елями. Волк остановился, посмотрел на них, махнул хвостом на прощанье, мощными прыжками полетел к деревьям и скрылся среди них, не задев ни одного кустика и не сломав ни одной ветви. Люди остались.

Где-то вдалеке орали лесные птицы, ветер шумел в верхушках деревьев, и прямо над их головами, разгоняя тучи и рассеивая пелену тумана, показался золотой кружок солнца. И с его появлением поляна перестала быть такой жуткой, остались мрак и туман под ветвями, остался запах прелой листвы, но не было того чувства острого страха и одиночества, которое охватило всех, когда они спустились в овраг.

– Кто-нибудь с утра молился? – Освальд посмотрел на спутников.

– Я, а что? – спросил лучник.

– Тебя не иначе услышали. – Охотник показал на небо. – Заметили, как сразу изменилось вокруг?

Жак покачал головой. Внезапно лучник присел на колено, прицелившись в сторону центра поляны. Освальд с музыкантом последовали его примеру, пристально вглядываясь в сторону, куда целился Хорса.

Посередине поляны туман начал расходиться позже, чем везде. Почему-то именно там он сбивался в плотный комок, в который с трудом проникало солнце. Но все же вырисовывалось за ним что-то, что так старательно скрывала густая белесая пелена. В центре поляны находился холм, не очень большой и высокий, но и не маленький. Как раз подходивший для того, чтобы его хватило на отверстие, в которое мог бы пройти, не нагибаясь, взрослый человек. И как раз напротив этого места и стоял Освальд со товарищи. И хотя их было отлично видно, никто не показывался. Выждав некоторое время, они пошли к холму, заходя с двух сторон и держа в центре Освальда, который осторожными, короткими шажками подходил все ближе, спрятав на время дагу и приготовив один из ножей. Хорса, подобравшись первым, стоял, выжидая, держа лук направленным в сторону входа. Музыкант пытался действовать так же, скопировав его движения и заняв позицию с другой стороны.

Держа вход на прицеле, Жак косился в сторону охотника, восхищаясь его умением, наблюдая за кошачьими движениями, которыми тот подкрадывался. Спокойно и тихо, экономичными, выверенными и заученными шажками плавно танцевал, приближаясь к дыре. И хотя музыкант смотрел очень пристально, но все равно пропустил момент, когда Освальд замер на секунду и ринулся к ней, изогнувшись в длинном прыжке. Не успевая за ним, Жак заметил, что тот, влетая в пещеру под холмом, выпрямил руку, в которой держал нож, и метнул его. А потом, приземляясь, рубанул влево, и под ноги ему покатился кто-то, щедро разбрызгивая красные капли из перерубленного горла.

И не стало времени замечать, кто и как движется, осталось только одно – отпускать и натягивать тугую тетиву, когда после прыжка охотника выкатился на них клубок сплетенных тел: рычащих, воющих, лязгающих зубами, в тщетной попытке дотянуться до Освальда, волчком крутившегося между ними. И Жак, бродячий музыкант из Лиможана, втыкал в страшилищ стрелы, одну за другой. Напичкивал ими, как подушки для иголок, стремительные серые тела, желавшие выбраться из этой ловушки, но слепо тыкающиеся во все стороны и не находившие выход, кроме наконечника стрелы.

А потом на него метнулся один из них, слепо вращая белесыми бельмами на глазах, разинув пасть, вооруженную большими, загнутыми, будто крючки, зубами. Жак успел выстрелить, увидел, как стрела вошла прямо под нижнюю челюсть, выхватил свой меч. Смог выставить его вперед, когда тот навалился на него, дохнул жарким воздухом, рванул стеганый жилет когтями ног. Лицо обдало смрадом, свернувшейся кровью, навалившимся вместе с тяжестью страхом. И тут Жак закричал тонким, высоким воплем испуганного ребенка, воплем, метнувшимся вверх, резанувшим по ушам Освальда и Хорсы.

– Жак, Жак… – откуда-то издалека доносился знакомый голос. Чьи-то руки тормошили за плечи, били по щекам, лили на голову холодную воду. Не хотелось открывать глаза, ведь казалось, что кто-то другой по имени Жак летал высоко над кронами шелестящих под ветром деревьев, парил в выси неба, но там, внизу, не хотели отставать. Руки трясли его, заставляя открыть глаза. И ему пришлось это сделать и уставиться на встревоженные лица, склонившиеся над ним.

– Ты как? – Освальд всматривался в его лицо, пытаясь рассмотреть, что с ним. – В порядке?

– В порядке. – Музыкант сел. – А эти, где они?

– Их уже нет, – рядом присел на корточки Хорса, – во всяком случае, пока нет. Ты молодец, насмерть одного в упор, да и так…

– Нам повезло, – охотник выпрямился и настороженно посмотрел вокруг, – пока повезло.

– Что значит повезло, Освальд? – Жак смотрел на него снизу вверх. – Как мы смогли с ними справиться?

Освальд немного помолчал, потом протянул руку музыканту. Помогая ему встать, ногой повернул голову одного из страшилищ, лежавших на земле.

– Посмотри на них внимательно, Жак. Видишь, какие у них глаза? Я не выпустил купцов из деревни по одной причине – не знал, кто может оказаться здесь. Догадывался, но не знал. Нападения всегда случались во время полнолуния, так утверждается в легендах, сказках, песнях. Помнишь барона, который вместе с солдатами поперся в лес? Он пошел тоже в полнолуние. Потому и погиб. Хотя это и не так важно, важна только сама ночь. А товары? Куда все же они подевались? Раз они кому-то потребовались, значит, оборотни здесь ни при чем. Но если бы это были простые грабители, то днем они тоже грабили бы. А их не было. Посмотри на глаза, Жак.

Освальд сжал в ладони патлы на голове убитого, приподнял, показывая перекошенное страшное лицо музыканту:

– Они слепы, так же как те, кто страдает куриной слепотой, только в точности до наоборот. Слепота у них дневная, готов поспорить, что ночью мы с ними вот так просто не справились бы. Да вдобавок днем они наверняка спят, вот здесь, под холмом. Ведь они лунарные создания, день для них неприемлем. Осталось узнать, кто их хозяин, и закончить дело.

У ног музыканта, вытянувшись в последней судороге, лежало существо, непонятное, страшное, но, к счастью, уже мертвое. Человек, но только до пояса, да и то… зубы и когти, таких у людей не бывает. А ниже пояса вообще начиналось что-то не похожее ни на что из виденного за свою жизнь охотником Освальдом. Мощные бедра, покрытые шерстью, отставленная слегка назад голень и стопа с человеческой пяткой, деформированной длинной стопой и вытянутыми пальцами, вооруженными острыми когтями.

– Откуда могли появиться такие твари? – Жак потрясенно смотрел на лежавшее у его ног тело. – Такого не должно быть…

– Эй, – они повернулись на голос лучника, – мы так и будем стоять? Раз уж есть вход в пещеру, то почему бы в нее не зайти? Особенно если хозяев, как говорится, нет дома.

– А ты уверен, что их там нет? – Освальд подошел к Хорсе. – Ты уверен, друг Хорса?

– Да ни в чем я не уверен, – лучник нахмурился, – Но я обещал, что буду искать Агнесс де Брие, даже если она и мертва. Что стоять, может быть, мы хотя бы что-нибудь найдем.

Охотник посмотрел на него, понял, что для Хорсы это необходимо, пожал плечами и первый вошел под низкий, заросший травой вход. Да и никто не тянул его за язык, когда сам согласился помочь лучнику. Если Агнесс или ее останки под холмом, то стоит туда заглянуть.

Темные своды сомкнулись над головами, но глаза привыкли довольно быстро. Вскоре выяснилось, что здесь не так уж и темно. Откуда-то издалека пробивался слабый свет, позволявший двигаться прямо на него. А потом, в одном из углов небольшой пещеры, Хорса углядел связку готовых факелов. Кому и зачем они были нужны, никто из них, конечно, не знал, но обрадовались все трое. Смолистые палки разгорелись быстро, при их помощи удалось разглядеть стопки звериных шкур, сваленных возле стен и, судя по всему, служивших «оборотням» постелями. Там, где виднелся свет, находился спуск вниз. Ведущий глубоко под холм, который невозможно было предугадать снаружи, и показывающий, что там, впереди, есть много странного. А возможно, что именно там и находится разгадка местных страхов. Хорса остановился.

– Видишь? – Его факел осветил гладкий светлый камень, против всех ожиданий оказавшийся под холмом вместо земли. По его чуть щербатой поверхности желтой охрой и бурыми разводами шли узоры. Листва, звери, человеческие фигурки… и чудовища между ними. Воющие на луну, скачущие вокруг кучки пленных, рвущие человеческую плоть, отплясывающие торжествующий победный танец, потрясая оторванными головами.

– Вот так вот… – Освальд провел пальцами по нестирающимся, несмотря на время, рисункам. – Волькуды.

– Кто? – Жак повернулся к нему.

– Легенду про песиглавцев не знаешь, знаток мифов и преданий? – охотник вытянул дагу. – Вот они и есть, те, что наверху валяются. Только не головы у них песьи, а совсем наоборот. Ладно… идем.

Ничего не оставалось, кроме как спускаться. И они пошли дальше…

9

Коридор, освещаемый такими же факелами, торчавшими в грубых подставках-крюках, вбитых намертво. Вырубленные в камне и земле стены, пол и потолок. С одинаковыми промежутками темные проемы, ведущие в ответвления от основного коридора.

Из одного, возникнув в темноте клубком непроницаемого мрака, на них с ревом кинулся затаившийся человек-волк. Хорса, успевший выхватить тяжелый нож, ведь с луком-то не больно развернешься, рубанул его наотмашь. Тот отбросил противника в сторону и ринулся на музыканта, не обращая внимания на разрубленное плечо. Освальд принял волькуды плавным и размашистым косым ударом широкого шпажного клинка, отшвырнул к стене. И сам прыгнул к нему, развернувшись на пятках, резанул снизу вверх дагой, выпуская кишки, а вторым ударом пробил ребра, воткнув сталь в грудь. Жак прижался к стене, хрипло дыша, с трудом проталкивая воздух в легкие.

– Ну и любят они тебя, парень, – Хорса, охая, поднялся, потирая ушибленное плечо, – так и лезут обниматься.

Жак ничего не ответил, косясь на еще подрагивающее тело. Больше не задерживаясь, они пошли дальше по коридору. Осторожно осматривая другие пещеры-комнаты, наткнулись на что-то непонятное.

Посреди глубокого, вырубленного в земле прямоугольника торчали несколько прозрачных полусфер, вкопанных в земляной пол. Они были почти до верха наполнены мутной жидкостью, и в глубине их что-то двигалось, что-то живое, ощутимо плотное, с конечностями, держащимися на растяжках. Освальд осторожно подошел к одной из них, пристально вглядываясь. Несколько минут ничего не происходило.

Потом внутри дернулось что-то шевелящееся и темное, еле слышно донесся чмокающий звук. Пленка дрогнула, к прозрачному краю приблизились две руки с растопыренными пальцами. Или скорее лапы с крепкими, загнутыми на краях когтями. Потом возникло лицо: жуткое, переполненное злобой, страхом и болью. Сведенные в судороге мышцы растянули рот в подобие ухмылки, показывая острейшие зубы. Руки напряглись, когти воткнулись в прозрачную поверхность, протыкая ее. Все разом подались назад, следя за появлением на свет очередного противоестественного создания.

Мощные пальцы напряглись в усилии, рвущем толстый слой непонятного вязкого материала. Наружу с шипением выходил воздух, смешанный с вонью тухлых яиц и болота, потянувшейся из сферы. Еще одно усилие, и, подтянувшись на руках, оно выползло наружу. Уставились на замерших людей блестящие глаза, исказилось в жуткой маске почти человеческое лицо. Дыша с ощутимым хрипом, втягивая носом запахи, существо неуверенно стояло, опустив руки-лапы, согнув узловатые от наращенных мышц ноги. Не двигалось, не прыгало, не рычало. Охотник успел заметить начинающееся движение и перехватить его, пока оно еще не нанесло вреда.

– Аг-х-х!.. – человек-волк не успел шагнуть, руки, протянутые вперед, завершили свой путь, из разрубленной глотки толчками выхлестывала кровь. Жак оседал по стенке, хватаясь руками за лучника, впечатлительное сознание и воображение поэта, видимо, не вынесло всех напастей, свалившихся на него. Мельком взглянув на музыканта, Освальд прошелся вдоль остальных сфер, пытаясь разглядеть начинающееся движение в их глубине. Повезло. Пока вылупляться никто не собирался.

– Пошли дальше, – Освальд поморщился, – нашумели мы. Наверняка уже поджидают.

Коридор больше не обрывался дверными проемами, тянулся ровной прямой линией, плавно опускающейся все глубже под землю. Потолок стал выше, и Хорса опять вооружился своим луком, осторожно вышагивая впереди, вслушиваясь и стараясь уловить любой звук. Он остановился, увидев впереди большой проем, ведущий, видимо, в очередную подземную комнату. Освальд и Жак последовали его примеру, встав по краям коридора. Лучник медленно шагнул вперед, присел и выставил ногу, собираясь одним быстрым движением проникнуть внутрь комнаты.

Что-то свистнуло в воздухе. Хорса отрывисто выругался сквозь сжатые зубы, спустил тетиву и прыгнул вперед, на ходу доставая следующую стрелу. В верхней, земляной части стены, подрагивая, торчал арбалетный болт, выпущенный из проема и зацепивший лучника. Освальд ринулся за Хорсой, пригибаясь, стараясь двигаться быстрее, не желая давать затаившимся внутри комнаты время на перезарядку оружия. Жак кинулся за ним, держа в руках натянутый лук с последней стрелой.

Стрелять или рубить-колоть никому не понадобилось. Внутри большого земляного зала находился всего один человек. С ним лучник и обменялся стрелами. Только тот промахнулся и чуть зацепил Хорсу, а в ответ получил длинную, полуметровую стрелу, пригвоздившую его к одному из деревянных столбов, подпиравших потолок. Сейчас человек в красном длинном плаще с капюшоном цеплялся за нее побелевшими руками, тщетно пытаясь извлечь твердый прут с железным наконечником, прошедший сквозь его тело. Пока Освальд и Хорса осматривали все углы, стараясь не пропустить ни одного места, в котором мог кто-нибудь укрыться, Жак стоял перед дергающимся телом и никак не мог решиться поднять капюшон плаща, скрывающий лицо. Хотя кое-то он уже понял.

Женщина. Стрела вошла ей точно туда, где красная ткань плаща туго натягивалась на груди. А подняв капюшон, он увидел побелевшее лицо: тонкие, сжатые губы, прямой, с небольшой горбинкой нос, прямые брови и под ними светло-серые глаза, в которых боль смешивалась с лютой ненавистью. Эта ненависть могла бы спалить их, если бы женщина действительно была колдуньей или забытым богом. Только она точно не была никем из них. Хотя глаза и горели жестокой ненавистью, а губы шептали проклятья в их адрес, они уже были окрашены в густо-красный цвет. А кровь все продолжала выходить из нее толчками, добравшись до шеи и воротника.

– Вот так и кончаются легенды, – Освальд подошел тихо и незаметно. – Таким оказался конец Волчьей Сестры. Которая на поверку оказалась обычной женщиной. С не совсем обычными способностями, правда. Хотел бы спросить, кто она такая, но уже не услышит и не ответит. Да мы и так можем понять.

– В смысле?

– Посмотри, что в том углу находится, где Хорса стоит.

Жак подошел к лучнику. Тот рассматривал довольно необычные для такого места предметы.

Грубо сбитые деревянные полки, заставленные стеклянными колбами, в которых находились прозрачные и мутные, густые и не очень жидкости. Подставки с хирургическими инструментами, несколько больших металлических баков для их кипячения. Засушенные травы и растения, разложенные и развешанные в абсолютном порядке. Небольшой письменный стол с письменным прибором великолепного качества и стопки толстых тетрадей и атласов в кожаных засаленных обложках. И повсюду – книги, книги и книги. А центральное место занимали два больших походных стола из дерева, металла и грубого толстого полотна-парусины, похожих на те, которыми пользуются военные хирурги.

– Вот это да! – Жак растерянно покачал головой. – Что все это может означать?

– Ты вон лучше у Освальда спроси, – Хорса плюнул на один из столов, – по мне, так здесь именно колдовством занимались. А Освальд сказал, что ему все ясно, как только увидел подобное оборудование.

Музыкант подошел к Освальду. Женщина на столбе уже практически не двигалась, и тот, не видя толка в вопросах, которые хотел ей задать, копался в небольшом сундуке, который нашел под письменным столом.

– Ты знаешь что-нибудь обо всем этом? – Жак вопросительно посмотрел на него.

– Кое-что знаю, вернее, предполагаю. – Охотник отвечал, просматривая связанные в рулон бумаги. – Предполагаю, что она не колдунья, а скорее алхимик.

– Алхимик? – Хорса, подойдя к ним сзади, недоверчиво нахмурился. – Так они вроде бы только тем и заняты, что из дерьма пытаются золото добыть. Или камень там философский.

– Не только. Алхимики, так же как маги, истреблялись пачками всего столетие назад. Не все, конечно, поскольку золото они действительно пытаются добыть, только не из того вещества, которое ты упомянул. А золота, как общеизвестно, много не бывает. Поэтому многие алхимики выжили. Кроме того, основным обвинением против них всегда выступало создание существ, противоестественных по своей природе, враждебных как людям, так и остальным существам, населяющим наш мир.

Освальд покрутил в руках несколько изогнутых медных трубок, оканчивающихся острой головкой с отверстием и лежащих на столе. Пригляделся к темным следам на конце одной, понюхал. Поняв, что это засохшая кровь, даже вздрогнул, представив, куда и для чего они вводились. Бросил назад и продолжил:

– Вот и наша незнакомка наверняка относится к последователям тех, стародавних и выживших. Хотя, кто знает… говорят, что они могли жить дольше обычных людей и даже некоторых магов. Используя знания, которые не смогли полностью уничтожить за прошедшее время или которые ей кто-то передал, она решила подзаработать. С помощью тварей, созданных ею, и наших людских суеверий. Вон там, в углу, навалены все товары, пропадавшие на этой дороге вместе с купцами. А вот еще кое-что.

Освальд извлек из стопки бумаг лист со свисающим шнурком, на котором еще можно было разглядеть остатки печати. Он протянул его лучнику.

– Прочитай, здесь четко указаны мои приметы. Печать можешь узнать?

– Уже узнал, – лицо Хорсы вытянулось. – Как я и думал. Де Рен все знает.

– А вот еще один лист, тут разговор ведется про Агнесс. Полагаю, что господин де Брие найдет нужное применение этому письму. Если, конечно, еще можно что-нибудь исправить у тебя на родине. Ну что, здесь нам больше делать нечего. Ты смотрел, где-нибудь нет венца, который ты ищешь?

– Нет его нигде. Все облазил, если уж он был у этой бабы, то, думаю, находился бы здесь. Пойдем, Освальд, отсюда. Мне кажется, надо здесь хорошенько все подогреть, а?

10

Из входа в пещеру, закручиваясь винтом, валил густой черный дым. Хорса пошаркал подошвой сапога по камню. Скрежетнуло густо налипшим к ней битым стеклом. Немудрено, совсем немудрено. Уходя из катакомб, они собрали и расколотили все емкости, предварительно расплескав повсюду содержимое.

Полыхнуло сразу, занялось жарким, гудящим пламенем, от которого пришлось уходить чуть ли не бегом, направляясь к выходу, Хорса заботливо закинул пару стекляшек с особо вонючим содержимым в сторону сфер, где спали еще не «вылупившиеся» твари. Следом, крутясь и разбрызгивая трещавшие капли полыхающей смолы, полетел факел. Видимо, в пещерах проходили природные дымоходы, вырубленные временем в каменной крепи. Иначе как можно объяснить, что практически сразу стало вытягивать, как при хорошей тяге. Троица еле успела выбежать, когда в оставленном за спиной подземелье завертелся огненный смерч. Дойдя то того места, откуда начинался спуск, ведущий к дороге, они остановились. Тяжело дышали, сплевывая горечью, набившейся в ноздри и глотку от гари. Жак повернулся в сторону дымящего проема в холме, скривился:

– Конец легенде… вот только как же быть с тем волком, который вывел нас сюда?

– А это уже совсем другая легенда, музыкант. Сейчас надо не о ней думать, а о тебе, о твоей легенде. Кто же ты такой, господин Поющий Май? – Освальд посмотрел на Жака и улыбнулся. – Ты хорошо поешь, хорошо стреляешь из лука, не боишься опасности. И вообще много в тебе всего интересного. Кто ты?

Хрустнула ветка. Они оглянулись. Цепочкой, один за другим, выходили на поляну большие волки. Пусть и меньшие по размерам, чем тот черный, но зато их было много. Хорса оценивающе посмотрел в колчан, в котором стрел заметно поубавилось. Освальд достал из ножен убранное было оружие, Жак последовал его примеру.

Десяток хищников выбрался из оврага, когда на поляну, раздвигая широкой грудью кусты, вышел черный знакомец тройки охотников. А на его мощной спине, свесив ноги в расшитых сапожках и не держась за густую шерсть, лежала совсем молодая девушка. Куртка с белой опушкой, узкие кожаные штанишки, на голове, перехватывая непокорные черные волосы, – небольшой серебристый обруч с блестящим камнем посередине. Из-под соболиных, вразлет бровей на троих глядели густо-васильковые глаза.

– Вот тебе и конец легенде, – Хорса стоял столбом, глядя на нее, – но какая красота…

Волчья красавица лениво потянулась, толчком сафьянового сапожка направив своего «коня» к застывшей троице. Серые тени, стлавшиеся над землей по сторонам от нее, напряглись. Девушка сдунула с глаз непокорную черную прядь и неожиданно подмигнула Жаку. Серые, следившие за ней, расслабились, шерсть на загривках улеглась. Сбились в кучу, лениво зевая и показывая алые пасти с белыми клыками, улеглись у ног ее лохматого «скакуна».

– А вы молодцы. – Васильковые глаза обвели стоящих перед ней людей взглядом, задержавшись на Освальде. – Доказали, что можете и сами решать проблемы. Не прибегая к нашей помощи. Очень, знаете ли, интересно, когда про тебя забывают, а потом начинают небылицы всякие выдумывать. Я запомню вас, люди. Можете сказать в этих своих Оврагах, что теперь никто не тронет путешествующих по дороге. Да… и пусть все уберут из этой дыры, когда прогорит. Не то сама приеду в гости со своими щенками. Идите.

Они пошли. Волки не двигались. Освальд шел последним.

– Эй, охотник! – Освальд повернулся к Волчьей Сестре. – Ты ведь понял, что он – девушка? – спросила черноволосая красавица.

– Да.

– Давно?

– Нет. Я ж ее, спасая, хватал руками… Так уж вышло, и не один раз. Когда мы не нашли венец, и она не расстроилась, хотя так горячо рассказывала про него, стал подозревать еще больше. А убедился только сейчас, когда ты посмотрела на меня, а он, она, чуть тебя не убила взглядом. До этого все же сомневался.

В глазах ярко сверкнуло. Освальд пошатнулся, но не упал. Он стоял на месте, врастая в землю, и одновременно летел, видя то, что не мог видеть.

Огонь, блеск стали, кровь, текущая по гранитным ступеням, лениво и нехотя. Разваливающиеся каменные стены, узкие башни по краям, пеплом разлетающиеся полотна знамен. Хриплые крики над металлической спиной многоголовой змеи пехоты, втягивающейся в осажденную крепость. Тонкая фигура на сивом жеребце, летящая вперед, вопль, торжествующий и победный. И огонь, жадно пожирающий дерево, кожу, мышцы… Боль, холод и чернота.

Голос неведомой Древней пробился через плотный туман морока:

– Пусть бережет себя. Она не для тебя, и ты не для нее. Абсолютно разные люди. Пока.

Освальд посмотрел на нее, ведающую и знающую даже больше, чем ему требовалось.

– До свидания.

Товарищи ждали у тропы, ведущей к большаку. Рассказывать им про короткий разговор с Волчьей Сестрой Освальд не стал, незачем было. Они спокойно добрались до деревни.

Долго не задерживались, дела торопили. Освальду предстоял путь в одну сторону, а Хорсе и «Жаку» – в другую.

И Освальд, и Волчья Сестра были правы: Жак не был Жаком. Сбежавшая из своего собственного обоза, дотянувшая в этой глухомани до приезда лучника, родная племянница ландграфа Агнесс де Брие возвращалась домой. Хорса колотил себя по голове, проклиная собственную недогадливость, краснел каждый раз, когда встречался с ней взглядами, и немудрено. Не мог забыть все слова и выражения, которые произносил при ней. Да и не додумался про маскарад с маскировкой, такой, как сейчас казалось, простой. А она тоскливыми глазами смотрела за приготовлениями Освальда, собиравшегося в путь.

Передав Годзереку все, что было сказано и сделано в лесу, и несмотря на его горячие просьбы остаться и погостить немного, они разъезжались.

В мешке, притороченном к седлу Агнесс, находился венец Парамонды, который она забрала с собой, когда убегала из каравана. Который таскала с собой все время, что находилась здесь. Как смогла она убежать, как сумела так долго притворяться? Что ее заставило так поступить, Агнесс и сама не понимала. Что-то подтолкнуло ее, и только благодаря этому девушка смогла выжить.

В пещере, которую они сожгли, среди прочих вещей было достаточно много принадлежавших ей. И самое главное – старая куртка, которая неизвестно каким образом оказалась там. Это именно из-за нее выведенные в подземелье монстры, реагируя на запах, должны были выследить девушку, когда нападали на караван.

В ту ночь, черную, рвущую воздух ударами грозы, в проливной дождь Агнесс выжила и убежала. Вода смыла следы, не дав возможности оборотням дойти до деревни, в которой девушка переночевала в развалинах халупы на окраине. Потом добралась до Вилленгена, купила новую одежду, инструмент… и не стала возвращаться в Бретоньер. Вернулась сюда, в Волчьи Овраги. Как будто позвало что-то, заставило поступить именно так. Освальд не удивлялся. Слишком много во всей этой истории было странного и непонятного. Но зато теперь все позади… Наверное…

Выехав из ворот деревенского трактира «Гостеприимный приют», Освальд остановился. Агнесс и Хорса тоже замедлили своих лошадей.

– Прощайте. – Охотник пристально всмотрелся в их лица, словно стараясь получше запомнить. – Хорса, ты самый замечательный боевой товарищ, который у меня когда-нибудь был. Жак… простите, Агнесс, вы – великолепная девушка, я рад знакомству с вами. Берегите себя, впереди у вас неизвестность, которая может таить любые угрозы.

– Может, поедешь с нами? – голос девушки был неестественно спокоен. – Хорошо, когда рядом есть такой друг, как ты.

– У меня своя дорога. – Освальд развернулся и поехал дальше, стараясь не думать ни о предстоящем одиночестве, ни о нахлынувшем видении, ни о словах Волчьей Сестры, сказанных в лесу. Ни о красивых и бездонных, небесно-голубых глазах юной аристократки из Бретоньера, которые, скорее всего, никогда больше не увидят его.

11

До Вилленгена охотник добрался быстро. Приключений в пути не случилось, лишь один раз пришлось вступиться за небольшое семейство из матери и трех маленьких детей, добирающихся до раненого отца, лежавшего без денег на постоялом дворе там же, куда ехал он сам. Задумавшие разбойничать малолетки из придорожной деревни быстренько свалили после того, как сломал им пару рук и свернул несколько челюстей.

Довезя семью до места, Освальд остановился поблизости, в точно такой же гостинице, ничем не выделяющейся из десятков, оставленных им позади. В ней умудрился ввязаться в драку, помогая торговцу из белозерской деревеньки у границы Нессара, приехавшему и застрявшему в Вилленгене надолго. Правду сказать, сделал так не без тайной мысли. Пусть хватало денег в кошеле, переданном Хорсой, но сидеть на месте и отдыхать не хотелось. Накатывало, разбивая внутри хрупкое равновесие, которого так долго достигал.

Пить для него никогда не было выходом. Вино, водка, можжевеловка, пиво, заливаемые охотником внутрь, только притупляли боль. Боль от понимания того, что свою судьбу не изменишь. Так и будешь идти по ней дальше, как по разбитой дороге, одной на все направления. Пересекающей горизонт и догоняющей саму себя, замыкаясь на вновь возникающем в голове странном видении. Он не мог и не хотел оставаться таким, каким был так долго, но выхода не было. Освальд умел немногое, и оно не могло закончиться добром.

Потому и была драка, были крики и хрипы, хруст ломаемых костей и звон выбиваемого им голыми руками оружия. Таким немудреным образом про него узнали, и через пару дней поступил заказ: местные торговцы тканями просили защитить их от приезжей банды, задумавшей обосноваться здесь всерьез и надолго. Тем же вечером Освальд отправился на переговоры, намереваясь дать парням время одуматься и не тратить силы понапрасну. Его предупредили о том, что ребята весьма отмороженные и по самое колено деревянные, но Освальд все же решил попробовать. В себе сомневаться не приходилось. В лесу у Оврагов было страшнее и намного серьезнее. Он ошибся.

В себя Освальд, охотник за людьми, человек стали и смерти, пришел лишь через два дня. Спустя неделю, сжав зубы, смог в первый раз и самостоятельно встать на ноги. Купцы дотащили его на разложенных плащах до гостиницы, оставив на брусчатой мостовой переулка пятнадцать остывающих тел. Не то чтобы Освальд переоценил свои силы, просто подготовились беспредельщики основательно и рубаками оказались не в пример лучше, чем последние из тех, с которыми он имел дело.

Еще через несколько дней, уже нормально передвигаясь с помощью костыля, краем уха подслушал последние новости. О прибытии в Вилленген посольства объединенных Бретоньера и Лиможана. Из потока слов о великолепии послов и их свиты, об открывающихся возможностях для торговли и о военной помощи, для которой в Вилленген должен был в ближайшее время войти тяжелый пехотный корпус с приданными кавалерийскими сотнями, он выудил самое главное.

Посольство было отправлено королем объединенных территорий – Жилем де Реном. В груди неожиданно гулко застучало, перед глазами возникли крепостные стены с узкими башнями. Почему казалось, что именно такие были в замке де Брие, неожиданно тонкие, с каменным кружевом, кажущиеся невесомыми? Мир вокруг не рухнул, но на пару минут дыхание перехватило, и голова отказывалась работать.

…На городской площади, между большим собором и ратушей, находился серый каменный столб с навесом. Четырехугольный, бросающийся в глаза и украшенный поверху плохо сохранившимся, но зато постоянно подкрашиваемым городским гербом. На его шершавых и ноздреватых от времени боках постоянно вывешивались куски вощеной кожи, покрытые тщательно выписанными строками и всякого рода картинками. Зеленовато-черные краски, не боящиеся воды, варились на заказ в одной-единственной аптекарской лавке и стоили немало. Все объявления писались в канцелярии бургомистра, и, соответственно, драли за них немилосердно. Специальная мзда называлась маркингом, ведь меньше марки никому платить не доводилось. Зимой и летом, утром и вечером куски выделанной кожи доносили жадному до новостей населению официальные сплетни и слухи. Все распоряжения городского совета, сводки о переменах цен на основные товары, объявления о развлечениях, списки разыскиваемых преступников и все прочее, что возникало в большом и многолюдном городе. Хорошее и правильное изобретение, уже перенимаемое в прочих Вольных городах.

Тут же, у столба, находились безотлучно трое городских стражников, следящих за порядком и за самим столбом, на котором местное хулиганье любило выписывать непристойности, вгонявшие бургомистра в малиновую краску. Стражники стояли под навесом, скучая, позевывая от безделья и почесываясь от одолевающих вшей. Ладно, что хоть навес, под которым можно было укрыться от проливного дождя, зарядившего с утра, постоянно латали. Служба была не самой легкой, спать-то не завалишься, но и не такой уж сложной. Это не на городской стене торчать, прохаживаясь взад-вперед, хоть в зной, хоть в град вперемежку со снегом. А здесь… синекура, одним словом. Стой себе, приглядывая за спокойными горожанами, мелкими нахальными карманниками или очень уж не часто попадающимися буйными гуляками. Сейчас так тем более, с неба лило словно из дырявого корыта. Изредка мимо проходил редкий прохожий, с легкой жалостью поглядывая на тройку с алебардами. Правильно, кому бы хотелось торчать на улице по такой погоде? То-то, что никому.

От непогоды, равно как и от безделья, стражники сообразили на троих и сейчас украдкой потягивали, оглядываясь вокруг, опасаясь проверки. Поэтому, увидев в конце площади хромающего парня с костылем, никто из них не удостоил его лишним взглядом, после того как поняли, что он им и столбу вреда-то точно не причинит. А тот доковылял до столба, постоял, читая, да и пошел назад, куда-то там восвояси.

Освальд хромал, хлюпая жирной грязью. Костыль изредка стучал по остаткам брусчатки. Провощенный плащ, подаренный купцами, не пропускал воды. Но он специально откинул глубокий капюшон, и холодная морось воспользовалась этим на славу. Струйки дождя бежали по шее, скатываясь за воротник теплой рубахи из шерстяного некрашеного полотна. Приходилось мотать головой, когда по отросшим волосам дождь добирался до глаз, мешая смотреть. Охотник старался успеть в гостиницу, понимая, что в случае чего не сможет защитить себя, беспомощный, как слепой котенок. В памяти перекатывались прочитанные строчки:

«Городским советом вольного города Вилленген сказано и установлено:

В ознаменование дружественного союза с его королевской милостью, властителем земель Бретоньер и Лиможан, Жилем де Рен, и учитывая сложившиеся добрососедские отношения, славный и почтенный город Вилленген принимает на себя меры по розыску преступников, посягнувших на власть вышепоименованного величества…»

Длинный список всевозможных прегрешений Освальд опустил, пропустил также и первые имена, не встречая знакомых. А потом замер, пораженный.

«Принять меры по розыску бывшего ландграфа Гастона де Брие, государственного преступника (приметы). Принять меры по розыску девицы Агнессы де Брие, государственной преступницы (приметы).

Разыскать и уничтожить на месте ввиду особой опасности для задержания: лучника и приближенное лицо Гастона де Брие некоего Хорсу (приметы). Также участвовавшего в заговоре де Брие вольного охотника за головами Освальда по прозвищу Преследователь либо Странник (приметы)».

Дальше он не читал. Доковыляв обратно в гостиницу, собрав вещи и заплатив хозяину, Освальд спустился в конюшню, собираясь седлать Серого. В это время его окликнули сзади.

…Когда люди из городского совета пришли в гостиницу, они не нашли Освальда, охотника из Старой Школы. Хозяин, за которого фигуры в темных закрытых балахонах и шляпах с широкими полями взялись сразу и основательно, сказал правду. Ему не поверили и спросили еще раз, настойчивее. Шамкая через разбитые зубы с губами, толстяк катался по полу, цеплялся за сапоги следователей, пачкал их кровью и плачущим голосом повторял, что охотник уехал еще утром, и он ничего не скрывает.

Широкополые шляпы сошлись голова к голове, тихо пошептались, дали отмашку начинающим скучать дюжим стражникам. Те разом обрадовались, предвкушая обыск и его последствия для собственных карманов и кошельков. За дело парни в красно-черных накидках поверх кафтанов взялись дотошно, не пропуская ничего. С треском и рвением разобрали по доскам полы в тех местах, где сумели простучать пустоты. Нашли много интересного, в том числе и запрещенного, но охотника там не было. Под шляпами начали ворчать, разглядывая на свет цветные похабные гравюры с изображением святого отца-причетника, прислуживающего бесам, голых грудастых ведьм, завлекающе и бесстыдно изгибающихся перед паладинами ордена Восставших учеников святого Мученика и прочее непотребство. Листы с запрещенными картинками изъяли и отправили в канцелярию при местной Огненной палате. Через сутки безуспешных поисков следователи пошли сдаваться на милость начальства, и своего, и приезжего, начавшего устанавливать бретоньерские порядки в городе.

А Освальд тем временем смотрел в небо, думая о людях, так и не ставших его друзьями, и в очередной раз кляня себя за неправильно принятое решение. Под ним, плавно потряхивая на редких выбоинах, ехала добротная телега дождавшегося наконец-то барыша торговца, увозившего его в сторону Карвашских гор. А над горами, там, где стояли пограничные посты, поднимались в голубое и неожиданно чистое небо жирные прямые столбы дыма. Сестра Волков, показавшая ему будущее, была права. Огонь, сталь, кровь и боль вновь возвращались. Только Освальд, охваченный жаром после прогулки под дождем, всего этого не ощутил.

Больше месяца, то валяясь колодой, то вертясь волчком на промокавших насквозь простынях, охотник умирал. Потом воскресал, чтобы к вечеру снова провалиться в пустое и черное небытие, в котором оставался наедине со своими страшнейшими врагами. Одиночеством и самим собой.

Выпал первый снег, хрустящий, как сладкое, приготовленное в масле и посыпанное мелким молотым сахаром печенье. Купчик, привезший его к себе, рассказал все, что знал. Но Освальд уже знал, что произошло. Он видел это во время своих странных и тянущих из жизни снов в пустой черноте.

Outro

Война входила в бытие каждого человека грубо и нагло, как разбойник врывается в беззащитный дом. Безжалостная, беспощадная и ненасытная, требовавшая все больше и больше людей, сгорающих в горниле ее громадной топки. Лютый страх проникал в сердца тех, до кого она еще не добралась и кто ждал ее в испуге и безнадеге. На дорогах росли, как грибы после дождя, колонны беженцев. Города запирали перед ними ворота, боясь впустить лишние рты, армейские подразделения гнали их в тылы, пропуская вместе со стариками, женщинами и детьми и шпионов, лазутчиков, мародеров, трепавших потом их сзади.

Этой осенью вдруг заполыхала восточная часть Вольных городов. А по соседству, еле выдержав натиск нежданных степняков, трещали по швам объединенное королевство Древальт, Речное графство, Валлия и Грац. Магистратура Тотемонда огребала барыши на поставках оружия и захвате близлежащих земель. В союзе с кочевыми племенами пробовал захватить ее самозваный правитель северного имперского номеда – архонт Лигоон. Но ушел не солоно хлебавши, лишь обломав зубы на хребтах наемной бронированной пехоты. Бретоньер опять потерял недавно присоединенный Лиможан. Трещало и ломалось все, что устоялось с момента последнего набега степняков. Пожар, начавшийся на востоке, смог перекинуться на леса и на долины с горами, не жалея ничего на своем пути.

Вместе со всеми остальными бежал на северо-запад Эрнст Годзерек, бывший хозяин «Гостеприимного приюта». Староста деревни в Приречье так и не ушел в леса и попал прямо под копыта разведывательного батальона южан, умудрившегося добраться до этой глуши. Хорса, так и не пойманный, партизанил по всем западным лесам. Префект Тотемонда Антоний Кадавер сидел на им самим устроенном обеде с командирами наемной пехоты, когда поперхнулся косточкой от компота, попавшей в дыхательные пути, и скоропостижно скончался. Агнесс де Брие пропала, так и не найденная шпиками, но сметенная порывами военного смерча.

Освальд смотрел на морозное зимнее небо, закутавшись в жаркий овчинный тулуп. Ждать весны не хотелось, надо было двигаться дальше, но лекарка Параскева не разрешала. Охотник все еще был слаб, силы не восстановились до конца. Он умудрился вновь пойти так, как вилась дорога судьбы, и упустил возможность изменить саму жизнь. Жалеть себя и оставаться нахлебником на шее семьи купца, за которого ему довелось вступиться в драке, не было возможности. Впереди лежало то же, что и всегда, но сейчас появилась надежда. Освальд усмехнулся, подумав о том, что, быть может, за поворотом засыпанной снегом дороги кто-то его ждет.

Год 1405-й от смерти Мученика,

перевал Лугоши, граница

Вилленгена и Хайдар

Голос рассказчика стал тише. Слушатели сидели, перешептываясь, допивая и доедая. Ночь за окном рвалась и металась, злая от так и не принесенной человеческой жертвы. Спать не хотелось, люди радовались себе живым, тем, кто сидит рядом. Корчмарь радовался по другой причине, но даже не улыбался.

Бродяга потянулся, помассировал ногу. Лица людей так и не отвернулись от него, и он кивнул мальчишке с гитарой. Тот взял свой разлохмаченный фетровый картуз, пошел к ближайшему столу. Медь, немного серебра, редкие, от мага, моряка и, как ни странно, блудной девки золотые звонко ударяли друг о друга.

Рассказчик благодарил, кивал головой, без подобострастия, вежливо, что так не вязалось с его старой одеждой и седоватой щетиной. Мальчишка ссыпал деньги в старый поясной кошель и отправился к барной стойке. Бродяга одобрительно кивнул, повернувшись к магу:

– Хотели узнать, что знаю про хинну, милостивый господин маг? Извольте… Но все ж не с них сразу речь поведу.

Дальше к югу узкую полоску береговых стран давно и прочно держит за собой Малый Халифат, тьфу на него, обиталище диавола и присных его. Они уже давно и прочно окопались на плодородных тамошних землях, с помощью адских приспешников защищая их. Ну, ничего, переполнится чаша терпения людская, и сковырнут их, как нарыв гноящийся, тьфу на них еще раз, на богохульников горбоносых и черномазых.

Если же плыть на корабле вокруг тех земель, а храбрые мореходы так и поступают, осенив себя знамением Господним и призвав кару на голову нечестивцев тамошних, то приплывешь в страну Та-Кем, что на той стороне Внутреннего моря. Страшная и проклятая, даже больше, чем Халифат, та страна. Живут там люди непонятные и странные, поклоняющиеся, прости, Господи Вседержитель, идолам со звериными головами. Приносят им на капищах своих кровавые жертвы, режут людей, аки баранов на заклании.

Не к ночи будет сказано, прям-таки и тянет запить чем-нить крепким. Чтоб продрало прям аж до печенок. Не соблаговолите ли угостить, сударь скубент? Денег, говорите, нет… Ну, да и ладно. От спасибо, милостивый государь рыцарь, благослови вас все двенадцать восставших отцов святых. Все-все, вру дальше…

К востоку от земли Та-Кем, охватывая их подковой конской, царит Большой Халифат. Дойдут ли до него когда руки людские, дабы выгнать и уничтожить еретиков, что живут там, – никому не известно, ибо там их столь же много, как волн в море… Господин аббат, я не еретик, вот вам знамение Господа нашего, да падет кара небесная на головы их… земля та богатая и плодородная, хотя путь к ней и лежит через пустыню лютую и почти бесконечную.

Про земли, что лежат к югу от Та-Кем, ничего сказать не смогу, судари, так как врать я непривычен и сам там не был. Знаю только, что страна та агромадная и покрыта сплошь лесами, в которых живут люди нравом дикие, ликом и телом черные и, как демоны подземные, другими людьми питающиеся, аки волки хищные. Звери там водятся невиданные, такие, как единорог, человекоподобный педрилла, птица бескрылая Рох, гипоталамус и прочие…

За Халифатом, как известно вам, людям несомненно ученым, раскинулась страна хинну, ими самими называемая Сунь… да не Вынь, охламон ты безграмотный, а… Что значит ребенка обидел, матрона помещица? Да вашему ребенку скоро к лекарю али травнику хорошему идти придется, оглобле здоровой. Залечивать вон то, чего у него точно не только на лице выскочило, ага… да-да, господин аббат, ему, небось, и по-маленькому ходить неприятно, чать, визжит, как порось, когда того режут. От и правильно, нечего таким сквернавцам промеж здоровых людей делать. У меня? Да это язва от прута, которым мне язычники сунские глаз выжечь хотели, матрона, а не то что у вашего дитятки.

А за страной Сунь, которая высокой стеной вся обнесена, лежит бескрайняя Степь. Кого в ней только нет, и зверей всяких, и лошадников диких, приученных скакать подряд дней десять. Как, говорите, сударь рыцарь? Ну, как… знамо дело – перевесится с седла, штаны снимет, и все. Ну, на лошадь, так на лошадь, оттого они все и воняют зело, как нужник невычищенный. А сколь их там? Да тьма-тьмущая, благослови, Пресвятая и Непогрешимая, Белозерье, что грудью воинов своих закрывает страны наши. Ох и тяжко же им приходится, думаецца мне. Оттого и люди там живут, как говорил, храбрые да честные друг к другу…

Пусть решает мир

Год 1385-й от смерти Мученика,

граница южного Белозерья

и нессарской Жмути

1

Ночь. Бледно-мертвый свет полной луны мягко окутывал сном землю внизу. Снежную равнину, окаймленную чернеющим ельником по ее правому краю и все равно кажущуюся такой бесконечной. Здесь, на границе с постоянно не спящей в любое время года Степью, оно вроде как было и хорошо, безопаснее. Ровной, будто строчка швеи, тянулась через нее, ближе к острой гребенке бора, накатанная зимняя дорога. Сейчас, ночью, пустующая. Хотя… Как сказать, особенно присмотревшись. Вроде и виднелись на ней открытые деревенские сани-розвальни, стоящие почти посередине. И еще одни, стоявшие им встречь. А все равно, казалась равнина неживой, бездыханной, без тепла и жизни. Холодно, звездно и пусто. Снег хрустел под ногами людей, наплевавших на уют, которым манили несколько столбиков дымков почти у самого горизонта, откуда, видно, и приехали.

Вечером валило, не очень сильно, но снег-то был чистым и новым. Похрустывал под ногами, сверкал блестками отраженного лунного света. Снег, бывший еще вот-вот таким белым-белым, при свете нескольких смолистых факелов казался черным. Взрыхленный широкими лапами, он, если опустить огонь ниже и присмотреться, становился красным, как поздняя рябина, трескучая и горькая. А если попробовать его на вкус, то оказался бы соленым. Вкуса крови, которой в избытке пролилось вокруг.

– Волколаки, Мишло, свят-свят, посмотри, как есть волколаки подрали… – Невысокий, седой, как лунь, суетливый дед подпрыгивал на снегу. – Пресвятая Мать, защити и сохрани!

– Тьфу на тебя, куме. – Мишло, высокий и тучный, с некогда лихими, а сейчас грустно повисшими пандурскими усами, сплюнул темную табачную слюну. – С чего взял-от, на…а?

– А кому ж еще-то!.. – Седой подпрыгнул на месте. – Это ж хтой-то в санях? Гора это, зять кабатчика, что купчиной заделался. Он завсегда с пистолями доккенгармскими гонял-от, как купил тады, в ентот раз, так и гонял. Ну, помнишь ведь, когда вот этого приволок с собой, а?..

– Ну, на… мабуть, и помню, та и шо? – Мишло сплюнул еще раз. Зябко повел плечами под крытым богато вышитым сукном полушубком. Покосился на третьего спутника, молчавшего и отогнавшего их с кумом подальше.

– Неужто волки пистоля-то не убоятся? – Кум подпрыгнул, притоптывая от морозца. – Говорю тебе, волколаки. Так ведь, Освальд?

Третий, названный Освальдом, тем временем ползал на коленях вокруг саней, подсвечивая себе трескучим факелом и внимательно что-то рассматривая. На вопрос седого он никак не отозвался. Невнятно лишь мотнул головой, накрытой заячьим треухом, и продолжил ползать. Нагнулся еще ниже, встав на колено и посветив себе факелом.

– И чего ползает, чего, на…?!! – Мишло ругнулся, сморкнулся в пальцы и покрепче затянулся резной люлькой, пыхающей душистым табаком с басурманского востока. – Вот у нас на Полони и в Жмути волколаков-то всех давно повывели, и то… Никто и никогда следа их взять не мог, а уж какие охотники были!!! Не чета вам, белопузым, на… Чего говорить про колбасников-от, да? У нас-то, слышь, чего говорю, куме, самого Волчьего пана смогли ухайдакать, на…

– Кого? – Кум непонимающе посмотрел на усача.

– Кого-кого, пустая твоя башка… – пандур сердито засопел. – Волчьего пана, самого! А это такой змагар знатный был, что куда там вашим белозерским волхвам да колдунам. И ничего, поймали… Никуда не делся от пандуров!

Освальд, ползающий по снегу, только ухмыльнулся на слова бывшего вольного рубаки и хмыкнул. Постоянные споры этих двоих стали давно привычны. Кум тот вообще ничего не сказал, замерзая все больше и больше. Мишло покосился на него, но стал, как обычно, спорить о том, кто всяко важнее и пышнее: белозерцы или их соседи с нессарской Жмути.

Охотника в данный момент это совсем не интересовало. Важнее был снег, кровь и разорванный в клочья человек, не так уж давно спасший его самого. Долги свои Освальд отдавал всегда. Особенно те, что могли оплачиваться кровью. Жизнь у молодого купца Егорши-Горы отобрали страшно и жестоко, и спускать это кому-то с рук охотник не собирался. Не на того напали, кто бы там ни был. Оборотни, а по местному волколаки?..

Хм, все возможно. Про Волчьи Овраги забыть было сложно, и не только из-за чистых и красивых глаз Агнесс де Брие. Кто знает, не случилось ли и здесь, на границе Белоземья и крайних земель Нессара, что-то похожее? Но следы, освещаемые неярким светом факела, оказывались лишь звериными. И немного странными, что-то в них настораживало.

– Холодно, н-н-а… – Мишло сел на край розвальней. Засунул лапищу за пазуху, покопался. Достал металлическую, в дорогом чехольчике из шагрени, фляжку-непроливайку. Открутил колпачок, размашисто махнул себя крестом Мученика и приложился. Выдохнул, занюхав мокрым от снега рукавом, протянул куму. – На, Дрозд, выпей за упокой души. Хороший парнишка был, знатный вышел бы пандур…[10]

Седой, названный Дроздом, дернул рукой, косясь на черный снег под ногами. Взял протянутую фляжку, отхлебнул. Протянул было охотнику, но тот отмахнулся, не мешай, мол, не до того.

Со стороны дымков от села, находившегося за холмом, накатило криками. Мелькали, приближаясь, огни. Уже стало слышно различимые вопли, свет от фонарей и факелов из слитного пятна разбился на десяток поменьше. Сельчане, за которыми Дрозд отправил бывшего с ними деревенского мальчишку-дурачка, наконец-таки спохватились. Впереди, вскочив на облучок саней с доброй тройкой под упряжью, в распахнутом на груди тулупе, летел крепкий еще мужик, с густой окладистой бородой. Остановился, полозьями розвальней выбив волну снега и твердого наста, переваливаясь по-медвежьи, бросился к тем троим, что оказались первыми.

– Егорша! Егорша!!! – Остановился, запнувшись об ужас, мгновенно схвативший его и пережавший воздух в груди, заставляя хватать его ртом. – Хосподи спаситель, да что ж это, люди добрые?!! Егоршаааа…

И разом бухнулся на колени, пополз к лежавшему сбоку от саней, околодевшему от замерзшей крови бревну из тулупа и того, что осталось от молодого и веселого парня. Кабатчик Желан, сельский церковный староста и богатей, со стуком бился головой о мертвое тело, выл, вцепившись пальцами в жидкие волосы на парившей без шапки голове. Охотник, которого Желан не жаловал, смотрел на него без осуждения. Зять, пусть и непутевый, но все ж таки муж единственной дочери, любивший ее до беспамятства, лежал на снегу. Мертвый, разорванный в клочья, как не реветь, не стыдясь не то что соседей, а и привезенного откуда-то с запада приблуду, еле вставшего на ноги?

Подъехали остальные селяне, с вилами, кольями и дубинами. У троих виднелись в руках поблескивающие наконечниками самострелы, старые, дедовские. Подбежали, дыша шумно и жарко, встали в круг, переминаясь с ноги на ногу, мяли в руках шапки. Молчали. Факелы трещали, шикали отлетавшими смоляными каплями, луна тихо катилась по темному звездному небу.

– Отойдите… – Освальд встал, отряхнул снег с колен, поправил поясной, широкий нож в серебре, так не вяжущийся со старым треухом и худеньким зипуном с чужого, того же Горы, плеча. – Не мешайте смотреть, а?

Селяне начали тесниться назад. Кабатчик поднял злое, дикое, с перекошенным ртом лицом:

– Што ты смотреть хочешь, што?!! Какие-такие следы, ты… приблуда незнаемая!!! Кто такой, штоб нам указывать? Не твое это дело, не знаешь ты ничего, не знаешь! – Желан заметно багровел даже при свете факелов. Обернулся к селянам, обвел глазами. – Зато мы ж, кумовья, знаем, так?!! Так!.. Это ж все она, Парашка, сучье вымя, ведьма треклятая, она оборотней навела… Меня извести хотела, меня!!! А я Горку-то послал, потому как барин заехать должон послезавтра поутру. А у меня мальвазея-то кончилась, земляки, ни капелюшки не осталось, грешен, выдул сам с попом. Вот и отправил его вместо себя, а она того и не знала. За мужа своего, колдуна, мстит. До сих пор не забыла, что мы с вами, мужики, его отдали отцу-ключарю с солдатами, когда скот потравили… Да что там говорить, кумовья?!! Помните ведь, помните…

– Помним, Желан Годинич, как же ж…

– Она, она, Парашка-от, больше некому…

– И мне грозилась, ведьма, через пень-колоду ее да в три погибели…

– Спалим ее, суку, мужики, спалим, чего ждать-то? А?!!

Кабатчик сел, повесив голову, присмирев на время. Освальд и Мишло с Дроздом тоже молчали, их дело сейчас, что? Так, сторона, ни права, ни чего другого. Мужики гудели уже озлобленно, решаясь на страшное, лезть им поперек было опасно. Освальд еще не пришел в себя после бойни в Вилленгене, откуда его и привез Гора. Справиться с десятком дюжих и злых мужиков с дрекольем, топорами и самострелами точно бы не смог. Оставалось ждать развязки. Деревенские гудели, распаляясь больше и больше, но решить все может только кабатчик. Тот пока сидел молча. Видно, думал, прислушиваясь к тому, что говорили селяне. Мотнул оставшимися и наполовину седыми кудрями, встал. Нахлобучил на голову справную шапку, пошитую из добротного сукна и отороченную мерлушкой, поправил широкий, украшенный кругляшами серебряных бляшек пояс. Сморкнулся в пальцы, брезгливо отер о снег и выдохнул:

– Не хотел бы я того, мужики… – Желан Годинич засопел, лицо перекосилось от боли и горя. – Да сами видите, как кровушку родную нечисть пролила, науськанная Парашкой-от. Айда, браты, до дому ведьмы, возьмем ее, чтоб не удрала, запрем у меня в подполе. Покараулите ведь, кумовья? Честные полведра выставлю за упокой Гориной-от души. Ну а поутру отправлю кого-нить к барину, к Базилю Вонифатьевичу, аль и сам поеду. Обскажу все, как есть, позову, чтоб честно, всем обчеством судить тварь паскудную, а? И, кумовья, завтра решим, штоб посветлу, што да как с ней делать.

– Верно говорит Желан, верно… – бросил кто-то из мужиков. – Так оно нам и след поступить.

– Вот и спасибо, браты. – Кабатчик отвесил поясной поклон, не жалея сбросил шапку, махнув по снегу. Выпрямился, не глядя на открывшего было рот Освальда. – Так и порешим, значитца, кумовья, айда за ведьмой. Если не сбежала…

Освальд все же шагнул вперед, заступая ему дорогу. Мишло дернулся было, хватая его плечо, но охотник внимания на это не обратил:

– Да подожди ты, Желан, подожди. Выслушай меня сначала…

– Отойди, сказал!!! – Кабатчик толкнул его в грудь. – Што ты мне скажешь, а? Все знают, видели пятерых волколаков в Россохином логе, так ведь?

– Так-то оно так, да ведь…

– Как там тебя? Освальд? Не береди душу, у меня дочь на сносях. Три раза родить не смогла, не выносила. Ее, ведьмы, рук дело тож. И не заставляй греха брать, уйди…

И кабатчик пошел к саням, не обращая внимания ни на кого вокруг. Мужики, потоптавшись, пошли вслед. Двое уже умчались наперед, торопясь к дому Параскевы, сельской знахарки, давно слывшей ведьмой.

И только Мишло, поправивший саблю, украшенную чеканкой, и его кум, седой не от старости, а от жизни Дрозд, бывший пограничный рейтар, подошли к охотнику.

2

– Ведьма!!!

– Где она, где?!!!

– Ой, бабы, пустите, пустите…

– Да вона она, вона. Мужики ведуть паскудницу.

– А вон барин скачет, барин.

– Неужто освободит подлую, люди, а?

– Нет, не ослобонит, как есть правду говорю. Мой шуряк у него в доезжачих, грит, судить будут по правде, мирским судом. Дескать, как мы приговорим за человекоубивство, так тому и быть. Вот!

– Справедлив батюшка Базиль Вонифатич, ох справедлив, хотя и крутенек…

Барин подъезжал. Темные точки, еще недавно выросшие на косогоре над деревней, пропали, скатившись вниз. Одна, две, три… катящимися горошинами росли на глазах, выстраиваясь вереницей, превращаясь в людей. Уже издалека, кто позорче, мог выудить в темной массе цвета барских людей, зеленое и черное. Такой порядок, установленный еще его дедом, молодой барин поддерживал строго, благо доход позволял. Несмотря на возраст, если не сказать, что совсем небольшой. Барин был молод. Вот только молод не той молодостью, что глупа. Нет.

Басиль Окулов Вонифатьев, начавший чуть ли не отроком воевать с кочевыми находниками да хайдарами и пандурами из Жмути, лишь только смог держать саблю, был молод, как еще не ставший седым степной коршун. Зоркий, хищный, цепкий. Потому и выделял его князь-воевода, наградивший не так давно и лежавшим прям по соседству небольшим и допрежь свободным сельцом, разом потерявшим все вольности. Всех крестьян своих держал Базиль крепко и жестко, хотя и справедливо. Хотя справедливость эту отмерял сам.

Ходко перебирал под широкоплечим, тонким в стане наездником стройными крепкими ногами дорогой аргамак в богатой, посеребренной сбруе из травленой красной кожи. Била по твердому, обтянутому теплым сукном бедру сабля из дорогой хоссровской стали в ножнах, украшенных чеканкой. Блестел перстень с лалом на крепких, привычных к узде и рукояти пистолей пальцах руки, державшей поводья. Вторую, подбоченясь, барин упирал в бок. Торчали ровными стрелками черные острые усики. Надменно поднималась молодецки изогнутая бровь. Блестела соболья оторочка нессарского кунтуша на меху, крытого изумрудно-зеленым бархатом.

Следом верхами ехал десяток гайдуков, все при саблях и привозных, огненного припаса, самострелах хорошей работы. Чуть отстав от барина, скакал любимый его псарь-ловчий, тащивший с собой трех больших дымчатых псов меделянской породы. Псы гребли снег мощными лапами, жарко дыша парком в морозном воздухе. Копыта коней рыли снег, разбрасывая его в стороны, народ теснился, пропуская верховых. Базиль остановил людей, подняв руку. Сам тронулся вперед, к стоявшим посреди площади выборным сельчанам.

Навстречу ему вышли, важно, но торопясь, сельский староста Горазд, кабатчик Желан Годинич и отец Варсонофий, посаженный епископом в сельскую Церковь Мученика на служение.

Староста был дороден, краснолиц и медлителен, предан барину, как был предан и отцу его, крепко, надежно. Хозяева много лет доверяли ему все дела, всячески обласкивали и приближали. Сельчане терпели и жадность, и самодурство старосты, понимая, что может быть и хуже. Поклонился в пояс, мешало большое чрево, но достал, коснулся пальцами снега. Кабатчик, стоя за ним, кланялся не в пример бодрее, так и мел снег вперемешку с соломой шапкой, истово и горячо.

Отец Варсонофий, еще молодой, с окладистой темной бородой, кланяться не стал, не по чину было. Сельский священник важно двинулся к барину, осенив его рукой. Потел в лисьей шубе поверх рясы, ибо был немного тучен и одышлив. Прозорливого ума и бойкого языка, сразу умело взял в свои руки все, что связано с верою и властью над душами крестьян. Селяне своего попа весьма уважали, а то, что любил он, чтоб горницу в доме ему по очереди мыли разные молодки, так это же не страшно. С бабы, у которой мужик в солдаты забрит, не убудет, и отцу Варсонофию легче станет. А уж грех этот он перед Мучеником всегда замолит. На то, чать, и поставлен, грехи замаливать.

– Поздорову, поздорову, Горазд Волыныч. – Барин пружинисто спрыгнул с седла, не качнувшись и не хватаясь за седло. Не боясь замарать сапоги, шитые привозным шелком, подошел и потрепал старосту за плечо. – Где ведьма?

– Да вон ведут, Базиль Вонифатьевич. – Староста махнул рукой в сторону дальнего и пустого конца сельской площади, где уже был врыт в землю столб. Сейчас несколько мужиков сноровисто накладывали вязанки хвороста и охапки соломы поверх бревен. – Молчит, курва. Говорит только, что не она и что Бог нам судья.

– Бог, говоришь? – Базиль криво усмехнулся в усы. – Ну-ну…

Тем временем со стороны дома травницы все же подошли замешкавшиеся с приездом барина посланные мужики, между собой ведшие за руки Параскеву. Отец Варсонофий украдкой вздохнул, даже сейчас маслено оглядев ее. Барин, зорко все примечающий, покосился на него с пониманием и тоже посмотрел на ведьму. Нестарую еще бабу, с мягким красивым лицом, одетую в разодранный охабень поверх нательной сорочки и босую. Длинные, недавно начавшие седеть космы растрепались на ветру, стегавшем ее по лицу, по глубоким черным глазам. Она шла, глядя только вперед, гордо подняв голову, не обращая внимания на брань и крики, на перекошенные лица сельчан, на костер, который готовили для нее.

Кабатчик, вышедший вперед и бойко пробежавший до Параскевы, остановился. Одним сильным толчком выпихнул бабу вперед, поставив прямо перед толпой. Та загудела, непонятно и смутно, единым недовольным жужжанием. Словно оводы вокруг стада летом на выпасе, плотно, густо и угрожающе гудели люди, не так давно стучавшие к знахарке, если кого полечить надобно. В лицо ведьме тут же ударил смерзшийся кусок навоза, пущенный чьей-то меткой рукой. Она охнула, прижав широкие, привыкшие к работе ладони к глазам. Между пальцами немедленно выступила кровь. Когда знахарка отняла руки, стала видна глубокая ссадина на высоком и чистом лбу. Гайдуки шевельнули коней, оттесняя толпу, выхватили из нее того, кто кинул, – мальчишку рябого Фомы. Влепили, несмотря на крики матери, нагайками с пятк горячих и отпустили.

Базиль Вонифатьевич мотнул головой ловчему. Тот, красуясь, выскочил перед толпой, дико завертел коня, засвистел лихо, по-разбойничьи. Толпа разом примолкла, подавилась зарождающимися воплями и злыми криками. Сотней глаз, не меньше, уставилась на барина, на ведьму, на кабатчика и старосту с попом.

Барин прошелся, глядя на притихшую толпу крестьян:

– А что, селяне, правда ли, что вот эта самая Парашка натравила волколаков на зятя кабатчика вашего, Желана Годиновича?!! Что ведьма она и с дьяволом сношается и от того сила в ней есть бесовская и колдовская? Которой, силой-то, намеренно и злокозненно пользуется, травя скот ваш, посевы и детишек у баб в животах? Правда ли это?

Толпа молчала, не решаясь…

– А и правда, барин! – первым крикнул свояк кабатчика, Мозгун. – Травила!

– Правда… правда… вот у меня корова по лету-то… а у Желана дочка, Варвара, троих уже детишек скинула… а кто лечил, кто?.. она, Параскева… ведьма, ведьма, ведьма… да все видели, все… и волкодлаки у Рассохина лога рыскали… а у нее там зимовье… всегда там найти можно… если не в селе… да правда, барин, крест тебе в том… правдаправдаведьмаведьма ВЕДЬМА…

Базиль вдумчиво наклонил голову, вслушиваясь в ор и вопли. Поднял руку:

– Ну а раз ведьма и доказано, что хотела она загубить Желана Годиновича за то, что он мужа ее, колдуна и йудского выродка Йоську, выдал и лишь по ошибке Гору загубила, то что? Что делать с ней, подлой подстилкой бесовской? Что решите всем миром, как того правда людская требует, чтобы не вести ее на суд к князю воеводе, а?!!

Вздохнула толпа, покачивая высокими колпаками мужиков и рогатыми бабьими киками. Вдохнула глубоко и разом, шарахнувшись на него, выдохнула:

– НА КООООСТЕЕЕР!!!! НА КОСТЕР ВЕДЬМУ!!!!!……………………………………………………..

Параскева вздрогнула всем своим крепким телом, обвела глазами всех тех, кто сейчас осудил ее на страшную смерть, обвела и промолчала.

Когда ведьму привязали к столбу, закрутив руки и ноги сыромятными ремнями, она что-то шептала, глядя на морозное синее небо, смотревшее на нее сверху. Глаза были сухими… что вспоминала, про что думала? Про спасенных малышей и их матерей, вытащенных ею из родильной горячки? Про телят, что отпаивала отваром, когда травились? Про сросшиеся назло всему ноги Мозгуна, после раздробившей их жатки, первым заоравшего, что, дескать, на костер ее? Или думала про болезненно-худого мужа, увезенного и замученного в городе, на епископском дворе?

Никто из крестьян не решился поднести огня к костру. Один из гайдуков, по молчаливому приказу хозяина, матерясь, поджег факел и сунул его в заготовленный костер.

Коротко свистнуло в воздухе. Травница вздрогнула и повисла на ремнях, наклонив голову над языками вспыхнувшей соломы. Волосы, затрещав, тут же занялись, скручиваясь от жара. Но Параскева его уже не чувствовала, потому что из груди, чуть подрагивая от силы, пустившей ее в полет, торчала длинная стрела.

– Кто-о-о?!! Схватить! – рявкнул Базиль Вонифатьевич, поднимая коня на дыбы…

3

Мишло, Освальд и Дрозд стояли в стороне, когда привели Параскеву. Пандур тискал в ладони рукоять сабли, матерился сквозь зубы и косился на Дрозда, у которого на плече висела старая пищаль с расколотым в длину ложем. Охотник смотрел на собак, которых барин притащил с собой. Смотрел пристально и внимательно.

– Вот они и псы, – прошептали его губы. – Вот те и следы. А то оборотни, оборотни…

– Что делать-то, а, мужики… – Дрозд переминался с ноги на ногу. – Ведь сожгут бабу.

Освальд покосился на него, нахмурив брови, спросил:

– Говоришь, вон тот ловчий с Варварой по лету в стогах валялся?

– Тот, тот. А Егор… Он ведь нужен был Желану, пока отец его, Силант, жив был. Самый зажиточный мужик на селе. А как преставился, так братья Егора, старшие, его ни с чем и оставили. Потому как оба у барина служат, и правда тут на их стороне. Вот он от него и избавился. И Параскеву теперь заодно извели. А это наверняка попа да барина дело. Много она ведь знала.

Дрозд сплюнул, когда в лицо женщины ударил мерзлый кусок, разбил в кровь. Потом продолжил:

– Поговаривали, что когда Базиль снасильничал девку одну, купцовскую дочку, пока у той отец в отъезде был, так он Параскеву долго обхаживал. И та плод-то стравила ей. Да вот только странно как-то было-от. Умерла потом девка. Приехал батяня ее, вдовый, а дочери-то и нету. Но не могла это травница наша сделать, не могла. Не убивица Параскева, точно, что не могла-от.

– Не могла, могла-на… Да не сможем ничего мы, Дрозд. – Мишло вздохнул. – Говорил я тебе, пошли ночью. Вытащили бы ее и ушли по темени. Глядишь, что, мож, и добрались бы до Засечных земель-на или до Хвалыни. Э-э-х.

– Может, все ж таки… – Дрозд погладил ложе пищали.

– Правильно говорит пандур. Не сможете вы ничего…

Все трое вздрогнули, поворачиваясь. Она подошла к ним абсолютно бесшумно, не скрипнув снегом. Высокая, темноволосая, с черными глазами. В чем-то меховом, серебристо-белом, струящемся. И до жути, до скрежета в зубах, похожая на травницу. И на ту, с которой Освальд познакомился летом у Волчьих Оврагов. Они молчали, глядя на нее. А за ее спиной, мягко и плавно, подходили четверо подростков. Трое парнишек и совсем молодая девочка. Одинаковые, высокие и сильные, с хищными глазами…

– Нас не было ночью в округе. – Женщина улыбнулась, блеснув полоской ровных и острых зубов. – А то бы… Поздно сейчас. Слишком поздно.

– А… – Дрозд покосился на подростков.

– Они еще щенки, и они у меня последние. Пока последние. А ты, охотник, сможешь помочь, если захочешь. – Она пристально посмотрела на него. – Ты же тот самый охотник, про которого стало известно прошлым летом всем из нашего народа. За этой хатой у вас лошади. При седле у одной твой лук. Помоги ей, прошу. Ты же знаешь, что ни она, ни мы – никогда не делали зла просто так. Я прошу тебя, помоги сестре.

Освальд кивнул головой, зачарованно глядя в омуты ее бездонных черных глаз. Спустился к Серому, расчехлил налучь, доставая лук, взятый уже взамен уничтоженного арбалета в таком далеком Пригорье. Вскинул, наложил стрелу, прищурился, оценивая свое положение и возможную стрельбу. Надо было торопиться, Параскеву уже привязали к столбу, начали обкладывать хворостом. Выстрел у него лишь один, хотя расстояние и небольшое. Тугой и мощный, степной лук поможет освободить женщину от ужаса сожжения, но оценивать ветер все же стоило. Неожиданно поднявшийся, он оказался некстати.

Освальд натянул тетиву, выдохнул, разжал пальцы. Стрела дзинькнула, уходя к цели. Спустя пару мгновений внизу громко ахнули, но этого они не слышали. Пробегая мимо красавицы в белом, охотник уловил блеск металла, успел подставить ладонь, на который упал странный браслет с висюльками украшений. Голос прокричал вслед:

– Если надо – просто покажи. Если все плохо – поймешь, что делать!

Вылетевших на околицу гайдуков уже ждали. Кони, дико заржав, встали на дыбы. Разлетелись сугробы, выпуская пять стремительных волчьих тел в белых, зимних шубах. Блеснули на солнце вершковые клыки, разрывая жилы на лошадиных шеях, добираясь до всадников. Гайдуки, струсив, развернули назад, оставив лежать на снегу трех коней и четверых своих товарищей. Пригнувшись, скакал барин, зажимая рукой рану на бедре.

А по снежной целине, поднимая белую пыль, уходили трое всадников, у одного из которых бился у седла притороченный лук.

4

Судьбу травницы Параскевы село решило всем миром. Решили подзуживаемые теми, кому это было нужно, ослепленные безрассудной яростью и гневом. Но… Другой мир, тот, что всегда находится рядом, весной тоже решил по-своему, следуя тому правилу, которое говорило: око за око.

Отец Варсонофий, который так любил, когда ему мыли полы молодки и который безуспешно пытался сойтись с травницей, уже и не вспоминал про вспыхнувший и воняющий горелым мясом нешевелящийся факел. Было отцу чем заниматься, благо, что в этом году, хвала Мученику, погода и урожай были ладными. Как же не быть занятому мирскими делами, следить, чтоб селяне не утаили положенного десятинного оброку, чтоб не забыли почитать труды своего духовника всем, чем надо, да по чину и важности. От того и недосуг вспоминать оказалось да замаливать наветы, что пришлось сделать, дабы довести травницу до костра. Да если и подумать, то с чего бы? Была Параскева ведьмой альбо нет, то не ему, скромному сельскому священнику, знать. Да и дыма без огня не бывает.

– Ох, грехи наши тяжкие… – одышливо протянул отец Варсонофий, почесал выпирающее пузцо и протянул руку за сладкой наливкой. – Ох, отмолить бы, преблагой Мученик, за них, помилуй и сохрани. Эй, девка, а ты чья такая красивая будешь, не Мизгирева ли бывшая золовка?

Куда уж тут было думать и вспоминать про умершую травницу? Отец Варсонофий даже отложил в сторону кусочек пергамента и перо, коими записывал отправляемое в двор ко владыке добро со снедью. Дурная и горячая кровь бросилась в голову, залив красным и без того не белое лицо. Ох, и хороша была девка, моющая и прибирающая в доме, появившаяся сегодня взамен вконец опостылевшей Устьки, начавшей тонко намекать, что, мол, пора и не только на перинах кувыркаться. Ишь, семя диавольское, чего удумала, никак научил кто. Но хорош и умен же оказался Горазд, сразу все понял да и дотумкал, что не стоит злить священника, прислал знатную замену.

Он любовался крепкими, с темным легким пушком лодыжками очередной сельской вдовушки, и в голове его крутились мысли куда как греховные даже и не для священника. Тонкий стан, налитые груди, так и торчавшие в расстегнутом вороте вышитой рубахи, что заметил, как только вошла. И крепкий, тяжелый зад, крутившийся перед глазами Варсонофия все то время, что никак не уходил кабатчик, зашедший поздороваться. Видать, специально, стервь, изводила отца своего духовного, наверняка хочет чего-нить, как же еще? Когда же все-таки решил, что достаточно мучить себя, и тронул женщину за широкие бедра, подталкивая к лавке, она обернулась.

Варсонофий раззявил слюнявый рот, окаймленный окладистыми усами с бородой, захотел завопить. Но горло перехватило ледяным, сжало жестко, не пискнешь, не то чтобы крикнуть. Пальцы, державшие Варсонофия за глотку так, чтобы не вырвался, синели на глазах. По комнате пополз еле слышный сладковатый запах тины и тлена, глаза священника стали выкатываться, понимая, что все, все кончилось.

Мавки могут быть среди людей, пусть и всего несколько раз в год, но могут. Священник оказался первым, до кого добралась месть сестры погибшей Параскевы, белой тенью носящейся вдоль околицы села и следящей по ночам за его жителями. Обнаружили его лишь вечером, перед субботней еженедельной службой. Лицо Варсонофия, перекошенное от ужаса, долго снилось звонарю, который его и нашел.

…Сельский староста Горазд очень любил свою баню с каменкой. И хотя после смерти Варсонофия накатывал, хорошо хоть, что временами, лютый страх, очень любил голова попариться там не один. Овдовевший с пяток лет назад, затаскивал с собой молодок, вдовиц да и прочих охочих до любострастия баб. Стоило сказать, что многие-то шли сами, да еще и с охотой. Горазд знал, как можно потакнуть сговорчивой бабе, побывавшей с ним в баньке. Которой отрез полотна или сукна, которой мешок дорогого риса, что жаловал ему барин Базиль, у кого мужа ослобонить от какой подати. В обиде Горазд старался никого не оставлять, ну а если какая и обидится, так невелика беда. На то она и баба, чтобы пореветь, от мужа по шее получить да и успокоиться. Тоже мне, велико дело, подставить сельскому голове, а не какому-то там нищеброду, чего тому хочется. Не убудет, это точно, а обрюхатится, так и еще лучше, ребеночка-то в последнее время не каждая из-за недорода завести сможет.

Так что боялся ли Горазд или не боялся, а в баню ходил. Но взял как-то да и ошибся, помстилось или глаза отвели, да то и не суть. В последнюю его помывку вместе с ним парилась молодая банница. А вовсе не полнотелая и веселая Любаха, жившая, как всему селу известно, со своим деверем срамно и плотски, себя теша. Только этого голова почти и не понял, а как понял, то поздно было.

Крепкая и невысокая женщина, чье лицо подслеповато жмурящийся Горазд так и не смог разглядеть, все перетекала, как вода в мыльне. Туда-сюда, туда-сюда, никак не давалась начавшему злиться голове. Потом легла на полок, раскинула толстые свои гладкие ляжки, повела в сторону задком, заставив Горазда зарычать и броситься к ней. Когда в его глаза глянули нечеловеческие желтые, с вертикальными зрачками очи, староста всхрапнул и дернулся было в сторону. Не получилось, как только ни старался. Его нашли на полке, посиневшего, с болтающимся языком и изломанными сильными бедрами ребрами и шеей.

– Тятька, ох, т-я-а-а-а-а-а!!! – крик взлетал под высокий потолок, побеленный еще в весну, рвал слух сидевшего в горнице лысеющего мужика, обхватившего голову руками. – Больно, тятя, больно-то как… А-а-а-а!!!

Желан вздрагивал каждый раз, когда дочь заходилась в новом вопле. Девка умирала, умирала жестоко и страшно, мучилась, не сумев разродиться. Живот ходил ходуном, напрягался, блестел потом, но не выпускал младенчика. Дочь металась по кровати, разбросав ноги, в срамно задранной до самой шеи, пропотевшей рубахе. Иногда впадала в полузабытье, лишь глухо постанывая.

Кабатчик подходил, стараясь не смотреть на раздвинутые отекшие ноги, прислушивался, когда та затихала. А вдруг, сподобил преблагой, да помрет девка по-тихому? Грех на душу брать не хотелось, да и кровинушка же родимая. Но когда та вздрагивала, бешено ворочая побелевшими глазами и вновь размыкала обметанные и прокусанные не раз губы, толкая из себя крик, рука тянулась к толстой, гусиного пуха, подушке из камзеи.

– Осподи, прости ты меня, грешного, за глупость, алчность и гордыню мои… – Желан упал в красном углу на колени, истово бил лбом в половицы. – Ну, пошли ж ты иль смерть дочке, иль хоть какого-никакого завалящего лекаря али бабку повивальную, о-с-с-с-п-о-д-и-и…

Варвара, дочь кабатчика, умерла в родильной горячке, взглянув на немертвое которое, что выбралось из ее чрева. В округе так и не появилось никого, кто мог бы ей помочь. А пепел от костра, на котором сгорела Параскева, был давно растащен по округе. Сам Желан, забившийся в угол, трясся и плаксиво просил… Кого? Проклинал себя, мертвую и остывающую дочь, барина, попа – всех подряд и просил, просил темную маленькую фигурку, вставшую во весь крохотный рост на кровати, умолял не убивать.

Его нашли утром, белого, как будто мукой обсыпанного, с помутившимся рассудком, ничего не соображающего и не узнающего даже свояка Мозгуна. Прожил после той ночи Желан не так уж и много, сгинув в одну из осенних ночей, когда отправился на сельский погост, к дочери на могилу. После того случалось в селе всякое, и дети с бабами пропадали, и мужики некоторые засыпали и не вставали с утра. Лишь через несколько ночей стучали стылыми пальцами в двери, просили и жалобили пугливые бабские сердца, рвались к живым телам и крови.

Конец этой странности, вместе с селом заодно, положил выездной дознаватель и экзорцист владычной Огненной палаты. Приехавший по вызову барина, спаливший все до золы, приказавший засыпать землю солью и завалить погост камнями. Каменюки возили издалека те из селян, у кого не нашли дьявольских меток али упыриных следов. Они же разрывали перед этим землю заступами и лопатами, доставали тяжелые колоды, сбивали с них крышки. Если успевали до заката, так потом острые колья пробивали тела, заставляя неживых стать такими навсегда. Иногда не успевали. Но свое дело святой отец в алой рясе знал туго, через неделю все было закончено.

…Ловчий Семка вовсе не расстроился из-за смерти дочери Желана и своего то ли сына, то ли дочки, не говоря про спаленное село, в котором родился и вырос. Летом, в июньскую грозу, затащил на псарню отбивавшуюся от него дворовую девчонку. Девчонка, с виду хрупкая и слабенькая, кричала и старалась освободиться, убежать от него. Девка показалась ему незнакомой, хотя чудилось в ней что-то неуловимое, все хотел вспомнить, что, но никак не выходило.

Псы, запертые в конурах, рвались, рычали и пытались выбраться. Семке до этого не было никакого дела. Только эта неуловимая наглая девка, мелькающая по немалому зданию. Только ее запах, будоражащий, сводящий с ума и зовущий за собой. Ловчий загнал девчонку в угол, не обращая внимания на собственных псов. А те рвались с привязей, лаяли так, как лаяли только на волка. Семке было не до того, резкий, острый, отдающий лесом и сладким девичьим потом аромат звал его за собой. И ловчий пошел вперед, не обращая внимания ни на что вокруг.

Он не заметил несколько стремительных лохматых теней, скользнувших через створки псарни, оставленные открытыми. Когда на крики зашедшего с кашей для псов поваренка сбежалась дворня, то первый, забежавший в сарай, подскользнулся и упал в красные лужи и ошметки. Все, что осталось от ловчего и его свирепых волкодавов-меделянцев.

Базиль Вонифатьевич проснулся ночью, тогда же летом. Посреди комнаты, освещаемой вспышками молний грозы, стоял старый пандур Мишло, поигрывая своей верной подругой, длинной, с широкой елманью, хайдарской саблей. Она не была привезена из Хоссрова и не была так богато, как сабля Базиля, украшена. Просто правда была не на стороне барина. И рука, которая ее держала, была крепкой и опытной. Влетевшие в выбитую дверь гайдуки нашли на полу обезглавленное тело. Голову выловили с утра в яме отхожего места.

Остальные, участвовавшие в гибели Егорши и казни травницы, погибли быстро. Дрозд и Мишло, до поры до времени кружившие по окрестным лесам, стреляли без промаха. Освальда с ними уже не было. Свой долг Параскеве, лечившей его осенью, охотник отдал выстрелом из лука.

Год 1405-й от смерти Мученика,

перевал Лугоши, граница

Вилленгена и Хайдар

– Ты сам-то веришь в то, что говоришь? – священник возмущенно уставился на рассказчика. – Как можно поклеп наводить на брата моего в Боге? Пусть и схизматика? Чтобы девок отец святой вот так… Бесстыдство, прости Господи, тьфу на тебя!

– За что купил, за то и продаю. – Бродяга взял протянутую мальчиком кружку, отхлебнул. С чего мне врать-то самому, ась?

Отвечать ему тот не стал. Поднялся, зыркнув грозно из-под бровей, и двинулся к подъему наверх. Одна из девушек-служанок пошла впереди, показывая дорогу.

На какое-то время рассказчик замолчал, деловито набивая трубку и откинувшись в тень. Народ в зале зашевелился, поднялся гомон. Дворяне потребовали вина, начав мериться скакунами, гончими и соколами. Женщины очень заметно обсуждали родственные связи и уже абсолютно точно приглядели жениха для одной из девочек на самом конце стола. Девушка, тоненькая и светловолосая, не смущаясь, рассматривала паренька в красном колете, сейчас бурно рассказывающего о своих легавых. Крестьяне потребовали еще пива, к ним пересели охотники. Неожиданно и сразу стало очень шумно. Маг в первый раз за все время встал и пошел к стойке. Что-то спросил на ухо у хозяина и двинулся к незаметной дверце в углу залы. Видимо, даже волшебникам иногда требуется посетить отхожее место.

Моряк, дождавшись, когда за магом закрылась дверь, тоже оказался у стойки. Хозяин, протирающий серебряные стаканы с выдавленными фигурками, поднял на него глаза. Отставил в сторону тот, что крутил в руках, с изображением короля Моргана:

– Чем могу служить, любезный?

Моряк усмехнулся, растянув губы в злой и мерзкой ухмылке. Подмигнул ему, подняв повязку, закрывающую глаз. Глаз оказался на месте, зеленый и веселый. Второй, голубой с сероватым оттенком, веселым не казался. Хозяин вздрогнул, чуть не выронив стакан, открыл было рот, но моряк нахмурил брови:

– Эрнст, Эрнст… Не надо.

Годзерек понимающе кивнул, зашептал еле слышно:

– Понимаю, Освальд. Молчу.

– Открой мне конюшню, потом зайди и не высовывайся. Если кто спросит про волшебника, то мало ли. Скажешь, что уехал, так поверят, он же маг.

– А про тебя? – Годзерек повертел головой, не слушает ли кто.

– Я безумный моряк из Абиссы, гоняющий волкодлаков одним взмахом руки и матом. Что мне ветер, если он не морской? – охотник положил на стойку золотой. – Рад, что все у тебя хорошо. Не довелось встретить Хорсу или Агнесс?

– Нет. – Годзерек пожал плечами. – Ни разу. Рад, что ты жив, Освальд. Надеюсь, что еще встретимся.

– Все возможно. – Охотник кивнул ему и скользнул к дверке, за которой исчез маг.

На дворе все так же мело. Небольшая коробка нужника, сколоченного из досок, едва виднелась из-за снега, не собиравшегося успокаиваться. Охотник посмотрел вокруг, оценивая его количество, силу и желание завалить все возможное. Коней он подготовил еще во время предыдущего рассказа про себя самого, никто и не подумал ничего лишнего, слушая его напарника. Маг был непрост, пришлось просчитывать многое заранее. И хорошо, что Эккерт с учеником приехали по его просьбе к перевалу, терпеливо дожидаясь Освальда и его жертву. Еще лучше, что маг все-таки оказался предсказуемым, совсем как простой человек, решил срезать кусок пути через перевал Лугоши. Осталось только дождаться, когда тот выберется из сортира, и закончить начатое.

А хорош оказался Эккерт, старый краснобай. Охотник ухмыльнулся, вспоминая его складное красивое вранье и довольные лица слушателей. Надо же, сколько интересного можно узнать про самого себя… Освальд задрал рукав полушубка, нащупал металл браслета. Так, где? А, нащупал. Пальцы нашли одну из последних фигурок бегущего волка, дернули, растирая в порошок. Еле светящийся зеленью, он растворился в белой круговерти снегопада, пропал из виду. Охотник прислушался.

Вожак местной стаи Других оказался действительно умным. Мало того что после не случившегося боя с волькудлаками не ушел, ожидая вызова, так и сейчас даже не подал голоса. Возник в снежной пелене рядом с Освальдом, не такой высокий, как его северные братья, но заметно более широкий, с лобастой головой. Охотник показал ему на отхожее место и жестом объяснил, что убивать не надо. Оборотень сверкнул глазами, двинулся за ним.

Маг все-таки почувствовал что-то. Дверь отлетела в сторону, выбитая сверкнувшим синим шаром, бесшумно взорвавшимся в полете. Волькудлак храбро кинулся к человеку, обманчиво неуклюжий и неторопливый. Волшебнику пришлось выскочить, чтобы не оказаться запертым в тесноте деревянной, хлипкой для такого зверя коробки. Его пальцы засветились голубым, шерсть оборотня на глазах начала дымить. Освальд прервал это, прицельно выстрелив тупым деревянным бельтом из баллестра. Глухо щелкнуло после удара конца стрелки о макушку мага.

Волшебника отбросило назад, он осел на снег тяжело, чуть не упав. Волькудлак тут же оказался рядом, оскалив пасть, наступив человеку на грудь. Охотнику пришлось вмешаться, прыжком сократив расстояние и сбив зверя с ног. Следующий болт, светящийся красным на наконечнике, не был простым. Оборотень понял это сразу, рыкнул, исчез в снегу.

Так… дело за малым. Охотник быстро достал из сумки на боку цепь с обручами наручников на ее концах, необходимую сейчас. Но не это нужно в первую очередь. Кожаный шнурок, возникший из сумки, быстро замельтешил на ладонях все еще оглушенного мага. Тренировки и некоторый опыт сказались, пассы волшебник делать уже не мог. Кляп с тесемками плотно закрыл ему рот, полностью лишив возможности колдовать. И только потом в дело пошли наручники.

Все это заняло минут десять. Вороной Аспид, сменивший Серого года два назад, не хотел выходить в буран. Но пришлось. Две темные фигуры, одна из которых практически лежала на своей лошади, пропали в снежной круговерти. Освальд ехал назад в Вилленген, чей совет ожидал его с безумным магом, убившим нескольких девственниц в городе. Ради своих кровавых экспериментов. Охотник жалел не о том, что дело оказалось куда проще, чем думалось. И не о том, что приходится рисковать, двигаясь через снег на перевале, рискуя жизнью. Ему хотелось поговорить с Годзереком, вспомнить кое-кого.

Рассказчик повел головой вокруг:

– Ох, и притомился я про страны-то рассказывать. Не изволите, судари да сударыни, накормить отставного легионера, прошедшего во славу Кесаря половину земель обитаемых? А потом и продолжим, с утра. Все равно сидеть еще пару дней, не меньше. А потом все расскажу, что не успел сейчас…

Расскажу про зверье чудное да нечисть разную, что в тех краях обитают. И про драконов, малец, расскажу, и про оборотней с упырями. Вот только горло промочу. Благодарствую, государь корчмарь, знатное у вас пиво, вкусное…

Звезды, подернутые туманом

Год 1387-й от смерти Мученика,

нижнее течение Сивера,

вольный город Сеехавен

Intro

Ветер чуть шевелил кроны величавых кленов. Багряно-золотые, шелестящие опадающими листьями, деревья гордо вытягивались в высоту, стремясь достать перевернутую ярко-синюю чашу неба. Лениво перелетала от одного великана к другому тонкая, шелковистая паутина, тихо опускалась на еще густой ковер поздней лесной травы. Лишь изредка, налетающие из ниоткуда порывы северного ветра-чужака волновали безбрежный покой этой границы больших лесов, простирающихся кругом на многие дни пути. Так и сейчас он дунул зимним, приближающимся холодом и ушел в сторону, покачивая на собственной спине большой, переливающийся всеми осенними красками кленовый лист. И лист полетел, кружась в прозрачном воздухе, поднимаясь то выше, то ниже, преодолевая расстояние, никогда прежде ему не доступное. Так бы и летел, оставляя под собой все большую высоту над землей. Только нахальный и порывистый северянин-шельмец, видно, пресытился негаданным ездоком. Лист закружился в падении, пошел плавно вниз, выделывая в воздухе петли. И наконец приземлился прямо в холодные, величаво бегущие волны темного Сивера, торопящегося впасть в Зеркало, называемое зачастую даже и не озером, а внутренним морем. Недолго покачался на плавно перетекающих водных холмах и погрузился в непроглядную черноту реки, утопленный ударом шеста.

1

Плотовщик налег на шест, не давая громадному прямоугольнику связанных бревен нарушить строй плотов, тянущихся друг за другом. По Сиверу издавна сплавляли лес вниз. А с тех пор, как торговый город Сеехавен стал расти, работы у плотовщиков прибавилось.

Свой-то лес горожане предпочитали полностью не вырубать, да и для строительства куда лучше годился лес с верховьев реки. Работы по сплаву на век усатого плотовщика, невозмутимо дымившего трубкой, хватит. Еще его отец начал первым в деревне плотогонов ходить сюда. А сейчас уже его собственный старший правит одной связкой бревен, прямо за ним. И даст-то Водяной хозяин, которому втихомолку топили каждую весну и осень по черному козлу с петухом, доведется смотреть на возвращающихся с деньгами из Сеехавена внуков. А то и правнуков, чем прядильщицы не шутят?

Плотогон пыхнул сизым дымком и оттолкнул неожиданно всплывшую сбоку корягу-топляк. До порта оставалось не так уж и долго, а там хорошее настроение станет еще лучше. Отдых, горячая вода, пиво и нежные поджаристые корюшки, что круглогодично ловили только там. Глядишь, и девка какая подвернется, лишь бы сын ушел с молодыми дружками. Усы шевельнулись от улыбки, и шест уверенно погнал плот дальше по Сиверу. Только этот вот, тип в плаще, что сидел впереди, почему-то раздражал плотовщика. Но не то что сказать, даже думать что-то плохое про него он бы не стал. Слишком серьезным был кутавшийся в теплый плащ невзрачный с виду, носатый и худой человечишка. Было с чего, да еще как.

Город на озере рос уверенно уже второй десяток лет. И так же, как расширялся сам, расширял собственное влияние на окружающих соседей. Удобные водные пути, сходящиеся на пересечении торговых проторенных дорог между югом, севером и востоком. Сам порт, большой и обустроенный, крепкая власть и надежная охрана приезжающих и приплывающих торговцев рождали золотые реки, текущие в карманы горожан. А раз так, то все эти реки, речки, речушки и ручейки нужно было контролировать, считать и следить, чтобы никто не превратил их в собственные тайные пруды.

Поэтому на переднем плоту, закутавшись в теплый плащ по самые уши и натянув на глаза высокую шляпу, украшенную по тулье серебряной пряжкой и круглыми медальонами с выдавленными двадцатью праведниками, сидел Аксель Кнакер, городской сборщик податей и налогов.

Хотя, если уж говорить честь по чести, Аксель был вовсе не просто так себе сборщик, нет. В Сеехавене ему подчинялись все мытари на пристанях порта. Включая тех, что собирали мыто за ловлю форели в специальных запрудах у восточного берега. Он владел большим домом на Каменном острове, где жили лучшие люди города. Половина пристанских грузчиков работала на него, отдавая долги, что повисли на них ярмом после занятых денег в трех его ломбардах. А к этому прибывало еще и с двух доходных домов-ночлежек, гостиницы для моряков и одного из борделей с портовыми шлюхами, отдававшими ему большую часть собственной прибыли. Паутина, наброшенная на пристанскую шелупонь этим мозгляком, хлюпающим сейчас носом, сплетена была из золотых и нервущихся нитей.

Но за все приходилось платить, и вот такой большой человек, каковым считал себя господин Кнакер, вынужден был мокнуть под начинающим накрапывать дождем. И все ради подсчета сборов на передовых заставах и на волоке, который предоставлял купцам город в самом начале пути по реке. От этой обязанности, традиционно закрепленной Магистратом за старшим причальным сборщиком, отказаться не получалось. Предложи же он денег и узнай об этом Магистрат, так все, прости-прощай, большая гнутая пластина на цепи. А пока она висит, звякая толстой цепью, оттягивая шею, приходилось терпеть и не такое. Но ничего-ничего, посмотрим, как все обернется в ближайшее время. Аксель довольно улыбнулся, понимая, что ситуация может поменяться, причем скоро. Разумеется, если все пойдет как надо.

Ветер с севера, слегка дующий утром, ближе к обеду начал набирать силу. Натянул туч, грозивших обрушиться неминуемым ливнем, пробирался под одежду и как мог подгонял плотовщиков. Вот и сидел Аксель Кнакер на носу первого плота, нахохлившийся, как ворона, и нетерпеливо выглядывающий знакомые башни по берегам. Башни, сторожившие втекающий в Зеркало Сивер, были главными маяками, показывающими, что до дома осталось немного. Попыхивающий дымящей трубкой плотогон, стоявший рядом со сборщиком, уже несколько раз сказал, что они скоро появятся, вот только слова его никак не хотели сбываться. Аксель косился на тупого здоровенного мужчину, не понимая, чем он его раздражает?

Мысли Кнакера, должные крутиться вокруг доклада для бургомистра и совета, сами собой потекли в совершенно другую сторону. Лихие и настойчивые, они вертелись возле домашнего очага, теплой постели да пышной домоправительницы, которая ждала его в городе. И если воспоминания о камине, сладком красном вине, сваренном с медом, гвоздикой и корицей, мысли кружились хороводом-коло… то вспоминания о прелестных, мягких, горячих и выдающихся вперед достоинствах домоправительницы… совсем в другом ритме становилась бешеная, с коленцами вприсядку, пляска пастухов-горцев. Думая о таких, абсолютно, и несомненно, прекрасных вещах, он и не заметил, как задремал. А в себя пришел, только когда они выплыли на широкую гладь самого большого озера всех окружающих земель. Довольно улыбнувшийся Аксель решил встать и потянуться. С хрустом вытянулся, раскинул руки в стороны…

Правая рука задела что-то мягкое, дышащее теплом, недовольно всхрапнувшее. Потом по засидевшейся пятой точке сильно ударило, Акселя бросило вперед, качнуло в сторону блестящей поверхности, желудок сжался комом, голова быстро поняла, что он не успевает схватиться за что-нибудь. Кнакер закрыл от страха глаза, плеснула мысль о том, что он не умеет плавать… и чья-то рука надежно схватила его за добротный, обшитый мягким и густым бобровым мехом, ворот плаща.

– Ну, ты даешь, – басовито хохотнуло сзади, – надо ж так было моему мерину разойтись, чтобы он тебя пнул.

Аксель судорожно и неловко завертел головой, стараясь углядеть, что же у него спиной. Держа Кнакера за шиворот, склабился ражий детина с наполовину сивой бородой. Детина поражал ростом, грудью бочкой и широченными плечами, на которых вот-вот разойдутся прочные швы лосиного длиннополого кафтана. Борода и воинственно закрученные вверх усы дрожали от его хохота. Коняга недовольно фыркнул и слегка заржал. И ладно если бы только он один. Гоготали плотогоны, и, вторя им, захлебывались от веселья четверо вооруженных до зубов крепышей из башенного дозора. Видимо, пока Кнакер задремал, они зашли на плот с лодки, довезшей их. Буланый и грязный мерин сивобородого, еще раз недовольно фыркнувший, скорее всего, плыл рядом с лодкой. С мохнатого лошадиного брюха текли ручейки, и на бревнах образовалась добротная лужа.

Аксель напыжился, собираясь поставить всех на место. Потом посмотрел на солидного размера меч на поясе владельца коня, на его бандитскую рожу… и передумал. Здесь не город, и все его положение не станет спасением, если вдруг бородатый вздумает обидеться. На дозорных полагаться не приходилось, не жаловали они портовых, совсем не жаловали. А тем временем впереди возникала черная масса озерного города, пристани и пирсы, дома на островах и на сваях, и мачты, мачты, мачты пришвартовавшихся судов. Сеехавен наплывал, становясь все более и более ощутимым. Светился уже загорающимися на ночь огнями фонарей, окон, улиц. На выдающемся в озеро мыске вовсю полыхал промасленными бревнами маяк. Вот Аксель практически и добрался до дома.

Город возник здесь не сразу, не с бухты-барахты. Плавно, медленно и постепенно он рос, становясь с каждым десятком лет все больше и весомее. Посреди громадного, сверкающего, как зеркало, озера находились несколько островов. Длинные и высокие, каменистые черепахи, выпирающие поверх водной глади своими каменными спинами. С песчаными отмелями и удобными спусками к ним, поросшие лишь мхом и невысоким кустарником, благодать для уставших от пути и качки моряков и их пассажиров. На островах издавна останавливались купцы со своими караванами, отдельные и одинокие суда совсем уж лихих торговцев, военные экспедиции, паломники и прочий, не имеющий своей четкой жизненной цели сброд.

И вот ведь каприз природы – эти каменные черепахи стали такими удобными для мореходов. Между двумя крайними островками и правым берегом озера расстояние было небольшое, а глубина оказалась весьма приличной. Как раз чтобы могло пройти даже морское судно, поднимающееся по руслу одной из нескольких, впадающих и, наоборот, вытекающих из озера рек. Потому, как только возникло на островах первое серьезное и постоянное поселение, первым делом его жители сделали простенький разводной мост. Его уже давно не было, снятые канаты, ставшие тонкими и вытертыми, хранили как реликвию в городском совете. Там же стояли тяжелые простые кресла с высокими спинками, сделанные из мостовых опор. Реликвия, память о прошлом, о времени, когда самые первые горожане, бывало, радовались найденному в запасах мешку жесткого и совершенно сухого гороха. И не садились за стол в первые десять лет в парче, атласе и шелке, богато вышитых золотой и серебряной нитью. Хотя… не к этому разве стремились те, кто основал город? Не к тому, чтобы сладко есть-пить, спать на пуховых перинах и чтобы даже мост стал каменным? Долговечным и украшенным красивой резьбой, для которой приглашали камнетесов с самого Безанта. Для того, как же еще-то? Потому и стояли в городском совете кресла, целиком сделанные из опор старого, хорошо прослужившего деревянного моста. А на его месте, уже покрытые зеленым ковром мха, высились каменные быки нового, под которым легко проходил даже двухмачтовый северный когг.

На другом берегу раньше, чем отстроились, поставили сторожевые башни. Вот их-то сразу клали основательно, на века, подгоняя один к одному тяжелые валуны, поднимаемые с берегов. От тех башен протянули к островам несколько крепких цепей, которые запросто могли задержать проходящие суда с большой осадкой. Вначале заселяли только острова, пока на них места хватало. Потом начали вбивать в дно сваи, благо песчаных отмелей у островов хватало. А как город разросся настолько, что места и для свай стало не хватать, так перебрались на берега. Сначала строились по стороне нового разводного моста, который с того времени почти и не разводился, благо запас по высоте оказался основательным. Сделали его наполовину каменным, лишь в середине оставили разводную часть, под которой в четко обговоренное время проходили разгружаться большие суда. Один из трех больших островов со временем превратился не просто в речной порт, пусть с удобными пристанями. Нет, выбранное верно и с наметками на будущее место оказалось золотым. Работа редко когда утихала даже до полуночи, когда входили и спешно швартовались последние, припозднившиеся гости. На других островах, постепенно снося деревянные лачуги и завозя камень, строились самые лучшие люди города. Там же размещался городской и купеческий советы, суд и небольшой участок свободной земли, оставленной для городской площади. Все это среди жителей, да и приезжих тоже, называлось Каменным островом.

Дома за мостом, на берегу озера, окрестили Замостной слободой. Имя прижилось, и его жители никак иначе и не называли свой район. На противоположный берег тоже перебрались, думали строить длинный мост, а потом передумали. Сделали по приказу четвертого бургомистра дамбу, на ней небольшую крепостцу и подвели к ней два канатных парома. Эту часть города, с рыбным и привозным рынками, окруженными выросшими за несколько лет кварталами поселковых домов, нарекли Правобережьем. Вот так городские власти и получили город из трех частей, две из которых постоянно росли и увеличивались. Товары шли постоянно, приостанавливаясь лишь в половодье, когда только самые отчаянные, а может, просто слишком жадные купцы рисковали идти по Сиверу и его сестрам вверх и вниз. В Сеехавен съезжались торговать с разных сторон, и ни один из живших по соседству монархов не мог наложить свои налоги с податями, что только прибавляло городу веса в коммерческих и деловых связях. Все попытки окрестных государств, что больших, что малых, установить здесь собственные порядки так и не закончились успехом. Золото может купить все что угодно, и сталь в том числе. Наемники Сеехавена и грамотная политика совета, покупавшего услуги и дружбу то одного, то другого местного князька, много раз доказали, что свои деньги отрабатывают не зря. Над прилегающими к Сеехавену землями город установил твердый и жесткий контроль.

А уж после этого горожане тесно и настойчиво занялись самим Сивером, и вниз по течению, и вверх. Занялись хорошо, продвинулись далеко, попутно вновь передравшись с доброй половиной соседей. Несколько раз отбивали серьезные нападения уже не совсем местных монархов, которых они территориально не задевали, а вот насчет денег, которыми делиться не хотели… Зарвавшихся горожан пытались одолеть и гордые рыцари дюка Брента, владевшего Нортумбером, и гвардейские копейщики Линния Варгаса из Пешта. Ни у тех, ни у других не получилось. Три года на памяти Алекса Кнакера, тогда еще простого писца на пристани, все близлежащие леса и пашни пропахли кровью этих мясорубок. Рубились со всех сторон, не жалея ни себя, ни врага. Но не зря же Безант был единственной империей во всем известном мире. Если и не сам Кесарь-Солнце, так его министры отличались завидным прагматизмом, чутьем и гибкостью. Война, сжирающая жизни и деньги и практически ничего не дающая взамен, прекратилась. Пакт о примирении и торговом союзе, взаимной военной поддержке, выплате двусторонних контрибуций, что было делом совсем небывалым. А уж с дюком, лишившимся поддержки с юга, разобраться было делом простым. Ни сил, ни средств ему не хватило, чтобы продолжить борьбу с упрямыми и не признающими хозяев горожанами.

После этого Сеехавен оставили в покое. Через три года тот же дюк Нортумбера даже заключил пакты о соседской дружбе и взаимопомощи. Так что последние пятнадцать лет город спокойно разрастался, становясь единственной торговой столицей на триста верст в округе. Культурной тоже, этого не отнять. В Сеехавене появились начальные школы, учебу в которых оплачивал городской совет, заинтересованный в новых и грамотных жителях, необходимых для расширения влияния в будущем. Открыл несколько кафедр университет Сайеннтоль, породив в городе ранее не виданных жителей – студентов, заявивших о себе громко и нахально. Будущие юристы, схоластики и врачи, как по мановению магического жезла, разом стали появляться повсюду и везде. Редкая потасовка обходилась без их участия, не говоря про выпивку в портовых кабаках, где жаки настойчиво задирали моряков. Аксель помнил, как негодовали старые советники, из тех, что вели войну с Нортумбером. Дескать, выгнали их взашей в свое время, хорошо что без порток не оставили. А теперь, что за времена, дети нортумберцев учатся в нашем же университете. Какое такое разрешение и договоренности, как подобное возможно?!! Они ведь, вражины, лютые, что твои волчары, только в овечью шкуру закутавшиеся. Так, мол, и ждут, как бы прижиться, своими стать и подло, в подбрюшье, воткнуть нож пригревшим их дуралеям. Помянете тогда наши слова, да поздно будет. Бургомистр вздыхал, пожимал плечами и принимал половину все новых взносов от баронов, графов и прочей аристократии, желавшей дать образование чадам. А чада, как водится, плевать хотели на головные боли и проблемы родителей и вовсю кутили и обнимались друг с другом, редко когда меряясь знатностью или достатком.

Храмы в городе росли как грибы после дождя. Монотеизм не приветствовался, слишком много разного разного люда постоянно здесь находилось. В Сеехавене допускалась даже магия, в той ее части, которая не касалась некромантии. А Огненная палата, отвечавшая за порядок в головах и душах горожан, жестко и твердо контролировала тех, кому не было места в большинстве цивилизованных стран. В общем, многое в Сеехавене привлекало людей, не желавших жить только по одному закону и молиться одному богу. А если человек вдобавок был работящий или предприимчивый, так лучше места для себя мог и не найти. Поэтому и текли золотые реки в городской совет и казну. Ну а, к слову, самой большой гордостью городского совета было проведение канализации на Каменном острове.

Вот таким и был славный торговый город Сеехавен. Жили в нем люди так же, как везде: работали по будням и не только, отдыхали и в праздники, и просто без повода, рожали, любили, болели, старели, умирали, рождались. И так без конца и начала…

…Передний плот, на котором плыл Кнакер, стукнулся о сваи пирса. Его зацепили крючьями, подтянули, дождавшись броска канатных концов, быстро сделали узел, пришвартовав связку тяжелых бревен. Еще немного – и вниз скинули небольшую веревочную лестницу. Главный сборщик, покряхтывая, поднялся наверх. Оглянулся на давешнего ражего детину, уже стоя под зонтом, торопливо раскрытым подбежавшим подчиненным. Акселя порадовало выражение лица мытаря, из радостного, ожидающего мзды, разом ставшее кислее привозимого фрукта лимона. Ишь, голубчик, точно хотел нажиться на плотогонах, а тут начальство… Еще раз оглянулся на бородача, на нескольких стражников, прохаживающихся по пирсу с тяжелыми дубинками и арбалетами. Решил все-таки плюнуть и растереть. Больно уж хотелось в тепло, в дом.

Остальные попутчики поднялись следом за ним, вот только с конякой вышла заминка. Хозяин жеребца долго торговался с грузчиками, одной рукой позвякивая монетами во вместительном поясном кошеле, а другую демонстративно положив на круглый шар на рукоятке широкого и длинного меча, висевшего на боку. Грузчики лениво отбрехивались на упреки в жадности, но помогать не торопились. Детина хмурился и лапал оружие еще серьезнее. Стражники, недолюбливавшие портовых, лишь скалились в стороне, не торопясь вмешиваться. В конце концов, долго спорить с таким детиной не хотелось даже дюжим грузчикам, славящимся в порту лихостью и удалью. Буланого подцепили под брюхо крепкими талями и дружно, пыхтя и матюгаясь, подняли на доски. Тем временем Кнакера, про которого бородачу успели кое-что шепнуть, уже и след простыл. Бородач хмыкнул, обошлось без стычки, такой ненужной. Накинул недовольно ворчащим грузчикам на водку, и, поинтересовавшись таверной «У старого рыбака», развернулся в нужную сторону, забухав тяжелыми сапожищами по деревянному настилу, выводящему в город.

Проходя между первыми двумя домами, он задел локтем невысокого пожилого человека, с головой закутанного в кожаный плащ, чуть не спихнув того в кучу отбросов, сваленную возле стока. На его возмущенный вопль никак не прореагировал и спокойно отправился дальше.

2

В одном из двухэтажных домов, стоящем в Жестяном переулке старого города и сжатом со всех сторон соседями, находилась необычная для здешних мест лавка. Сейчас совсем непривлекательная и совершенно обыкновенная, а некогда с красивыми барельефами на липовых досках и каменным фундаментом, уже начавшим крошиться от времени. Вывеска, со скрежетом болтавшаяся из-за легкого ветерка и неправильного крепления, стоила немало. В свое время, конечно. Размером с кавалерийский щит, вырезанная из той самой жести, фигурная и выпуклая, украшенная чеканкой со змеем уроборосом, всем своим видом говорила о минувшем достатке. Выдавленная и зачерненная поверх букв темным лаком надпись гласила о том, что лавка принадлежит мэтру Аккадиусу.

А если присмотреться, то мелкие букашки текста добавляли мэтру веса, рассказывая о широкой специализации владельца. Ровнехонький и красиво исполненный шрифт сообщил разное: магистр оккультных наук, крупный специалист в черной и белой магии, а также по совместительству фармациус, дипломированный хирург, травник, маг, снимающий наговоры и порчу, а также искусный гадатель по картам Таро.

Внутри было еще интереснее. Под самым потолком болталось чучело засушенного карликового грифона, то ли натуральное, то ли настолько искусно подделанное, что не разберешь. Стенные полки, к слову, сделанные из мореного дуба, были сплошь заставлены непременно колдовским, и не только, инвентарем. Красовались на них стеклянные реторты с гомункулусами, некоторые из которых были чрезвычайно странными. Банки, на вид с плесенью, скорее всего, имеющей различное магическое происхождение и свойства. Равно как все прочие вычурные сосуды неизвестного происхождения, наполненные всяческими декоктами, суспензиями и эмульсиями.

По стенам, на толстых деревянных шпеньках, вбитых прямо в палисандровые панели, темные от времени, висели вместительные торбы с сушеными чудодейственными травами. Судя по запаху, среди чудодейственных почему-то находились также мята, душица, мелисса и зверобой. Часть деревянной отделки стен чуть приглушили драпировками из хоссровских ковров, покрытых вышивкой. Вышивки были разными, почему-то преобладали теологически неверные и развратные темы. К примеру, один из ковров украшала картина с участием двух Восставших братьев и непорочной сестры Маркетты, явственно доказывающая склонность святой сестры к порокам.

В углу, на старом столе, накрытом парчой с узором явно культового характера, светился магический шар. Волшебное сияние освещало почтенную густую бороду с проседью, породистый нос и кустистые брови хозяина. Брови были насуплены и задумчиво сдвинуты, узкие губы чуть шевелились, на покрасневшем лице и нахмуренном лбу выступила испарина. С первого взгляда становилось заметно, что маг, несомненно, решает непростую задачу, связанную с усиленной работой мозга и поразительным усилием воли. Длинные, холеные пальцы с ухоженными ногтями крепко вцепились в несколько ярких гадальных карт.

Три крестовых ворона легли на парчу первыми, за ними легли семерка, девятка и десятка. Следом вспорхнула красная червовая королева с волооким взглядом и большим открытым бюстом верха карты и проваленной костлявой грудиной и чумными пятнами лица внизу. Два вооруженных мечами рыцаря-валета: мрачный крестовый и огненный в ромбах. И пиковый туз-смерть в черном капюшоне и с косой в костлявой руке. Тяжелая задача решалась хозяином…

– Сдаюсь, – карты звучно, со слышимой досадой, шлепнули по столу, – сдаюсь, мать твою! Ну как с такими картами выиграешь?!! Особенно если козыри-то червы! Да и хрен с ним, на, щелкай… одолел.

– А думаешь, что не щелкну?.. – второй игрок карты не положил, но на подставленный нос никакого внимания не обращал. – Давай-ка, мэтр, ты нам взамен это, того… лучше винца колдувни. Да получше, слышь, а не как ту… Ну, ту бурдомагу, как в прошлый раз. Эх, выпендрежник, нет бы пивка!..

Маг покосился на партнера по игре, хмыкнул и закатил глаза к потолку, забормотал, замельтешил пальцами. Хлопнуло, треснуло и сверкнуло. На полуметровой высоте над столом материализовалась бутылка, густо поросшая плесенью и затканная паутиной. Чуть повисла в воздухе и едва не хрястнулась на твердую поверхность, но попала в точно подставленную ладонь второго игрока. Ладонь была широкая, крепкая, с ровным валиком мозолей. Такие мозоли легко встретить у гребцов или тех, кто много лет подряд держал в руках рукоять тяжелой секиры. Игрок наклонился вперед, внимательно рассмотрел бутылку и довольно крякнул. Шар осветил крупный нос, короткую, густую, как медвежья шерсть, бороду и маленькие глазки.

Гулко бухнула входная дверь, протопали торопливые шаги, и в проеме, отряхиваясь от ночного дождя, возник давешний невысокий в плаще, которого так грубо толкнули на пирсе. «Медвежья борода» выпрямился, оказавшись ростом никак не меньше вставшего мага, человека высокого. Шагнул вперед, чуть волоча левую ногу, и навис над вошедшим. Бутылка чуть качнулась в широченной ручище с толстыми предплечьями, сплошь покрытыми седыми короткими волосками.

Из-под низко надвинутого капюшона плаща показалась пара блеснувших очков с треснувшим левым окуляром и гладко выбритое худощавое лицо человека лет пятидесяти. На великана он смотрел без тени малейшей робости.

– Привет, шарлатаны! – человек улыбнулся. – Ну, не хмурьтесь, не хмурьтесь, мэтр, шучу. Успокойте вашего цербера.

– Да он вас просто не узнал, господин Гриф. – Аккадиус нисколько не оскорбился на грубую шутку вошедшего… или не показал виду. – Огер, это наш милейший постоялец, видимо, только что приехавший. Вы уж, любезный, как в следующий раз какие обновы прикупать соберетесь, да еще и побреетесь, предупреждайте нас. А то ведь темно, а у Огера с годами зрение лучше не становится, примет вас за вора… пришибет ведь.

– Хорошо, обязательно приму к сведению. – Господин Гриф вежливо, как, впрочем, и подобает гостю, раскланялся перед магом. Ехидная улыбка, что уж греха таить, никуда не пропала. – С вашего позволения, любезнейший мэтр, пройду к себе и не буду докучать своим присутствием, несомненно мешающим вашему высокоинтеллектуальному труду, явно связанному с непростым магическим ремеслом. Ах да!.. Не было ли сегодня ко мне кого-нибудь?

– А как же! Всенепременно были, почтеннейший мой господин Гриф, – Чародей не менее почтительно раскланялся в ответ. – Куда же без визитов к вашей персоне? Как всегда, всеразличнейшие мутные личности, к которым, впрочем, мы с Огером уже привыкли. А именно – пара-другая попрошаек, несколько шарлатанов, похожих на меня, да и прочий всякий сброд…

– Сброд, говорите, ну-ну. – Гриф хохотнул, совершенно не показав, задели его слова Аккадиуса или нет. Развернулся в сторону лестницы, ведущей вниз, и начал спускаться. Видимо, там он и снимал квартиру.

Лестница заканчивалась небольшим коридором, упиравшимся в крепко сколоченную, обшитую стальными полосами дверь. Замок с секретом располагался так, что найти его мог далеко не каждый. Естественно, что не каждый опытный взломщик или сыскарь-ищейка Огненной палаты. Против обычных людей вполне хватало мэтра Аккадиуса и его товарища, покалеченного некогда северянина Огера. Позвенев небольшой связкой ключей, Гриф отпер ее. Сразу за деревянной дверью находилась еще одна, железная, очень надежная с виду, плотно подогнанная к стене. Присмотревшись к ней, становилось ясно, что она утоплена в камень наглухо, без каких-либо щелей и просветов. Ни ручек, ни замков, ни петель – абсолютно ничего. Ничего из тех штучек, что должны быть у нормальной двери, для того чтобы ее, собственно, и открыть.

Вошедшего владельца треснувших очков это обстоятельство нисколько не смутило. Тонкие, но сильные пальцы быстро отстучали по двери затейливый ритм. Через пару секунд дверь без скрипа и шума плавно отъехала в сторону. Гриф шагнул вперед, низко пригнувшись под притолокой.

В небольшом подвальном помещении горели несколько фитильных ламп толстого стекла. Такие стекла стоили очень дорого и встречались на севере и северо-востоке очень редко. При виде Грифа по сторонам двери навытяжку встали трое в кожаных, обшитых металлическими пластинами колетах, с короткими прямыми мечами по бокам. Гриф про себя отметил только что убранные в ножны клинки. Охранники явно не расслаблялись, отрабатывая жалованье и обещанные привилегии по возвращении домой. Хотя звуковой шифр и менялся каждые несколько дней, ничуть не ослабили внимания и готовы были проколоть вошедшего остриями сразу же, как только бы поняли, что перед ними чужой.

– Вольно, орлы, вы не на плацу. – Гриф повернулся к самому высокому. – Кто был за сегодня?

– Торговцы с Верхнего Сивера, Вольных городов и еще прибыл Серторий с востока. – Командир тройки отрапортовал четко и быстро.

– Отлично, хвалю за службу, орлы! – Гриф довольно потер ладони. – Но не расслабляться, ясно?

Подвал, в который спускался странный тип по имени Гриф, представлял собой длинное, высокое и просторное помещение, с надежными потолками и стенами. Ни намека на сырость, никакого сквозняка, по стенам тянулись медные трубы, подведенные к большой печи, обеспечивающей сухость и тепло. Стены сплошь в шкафах и полках, заставленных книгами, толстыми тетрадями в кожаных переплетах и свитками пергамента. На хорошо освещенной стене висела надежно закрепленная большая и подробная карта всех известных земель, стран и городов. Вдоль стен стояли несколько окованных железом сундуков, на которых сейчас просыхали мокрые после дождя плащи.

За пятью высокими конторками для писцов, с ярко горящими небольшими подобиями магического шаров мэтра Аккадиуса и чернильными приборами сидели несколько молодых и не очень мужчин. Напротив каждой конторки стоял стул, и каждый был занят. В основном теми самыми попрошайками, о которых и говорил хозяин. На лавках вдоль стен расположились дюжие скучающие молодцы, откровенно позевывающие и явно не обремененные умственной работой. Между столами прохаживался сухой, долговязый парень с нездоровым цветом кожи лица, одетый, несмотря на жар от труб, в теплую безрукавку из овчины. В руках бледный юноша держал большой гроссбух, в который что-то заносил, проходя мимо разговаривающих за столами. В общем и в целом, помещение походило на заурядную купеческую контору, в которой снимали отчет с прибывших торговых агентов. Только купеческие конторы, даже самые известные своими темными делами, например семейство Джудов из Граца, не устраивались таким загадочным способом.

Заметив спускающегося по ступенькам Грифа, все присутствующие немедленно вскочили на ноги и подтянулись, демонстрируя рвение по отношению к появлению начальства. А по-другому и не могло быть. Пожилой человек в очках, спускающийся по ступеням, помахал им рукой, призывая вернуться к прерванной работе, и направился к нездоровому любителю гроссбухов. Маркус Селениус Гриф, глава резиденции разведывательного ведомства империи Безант в Срединных землях, вернулся к себе. Не домой, конечно, но к себе.

Кивнув всем присутствующим и отдельно поздоровавшись с похудевшим и мрачным Серторием, Гриф нырнул в незаметную нишу. Там, за толстым гобеленом со святой Маркеттой, и находился его кабинет с личными покоями. Скинул нахлебавшиеся воды башмаки, бросил на крючок тяжело обвисший плащ. На столе уже стоял серебряный кувшин с грогом, к которому Гриф пристрастился на Оловянных островах еще в юности. Осталось привести себя в порядок и заняться делами, но сначала…

– Виктор, – Гриф, переодевшись в сухое платье и сев в глубокое кресло у жарко потрескивающего камина, довольно потянулся. Любовь к открытому огню ему довелось приобрести там же, где и склонность к грогу. Отхлебнул из глубокой фарфоровой кружки с крышкой и повернулся к нездоровому любителю гроссбухов, уже стоявшему рядом, – для начала позови, пожалуйста, нашего одноглазого бандита.

Приказ шефа был исполнен немедленно. Тем более что одноглазый Герман, занимавший должность командира группы силовой поддержки, находился в соседней комнате. Через минуту он уже стоял перед Грифом, вытянувшись по стойке «смирно» во весь свой немалый рост и полностью загородив Грифа от его помощника широченной спиной и плечами.

– Герман, – Гриф отхлебнул горячей жидкости и довольно улыбнулся, – у вас не более двух часов на то, чтобы разыскать в этом занюханном городишке господина Захарию Лютого. Уверен, что ты его знаешь.

– Не сомневайтесь, господин Гриф, мне хватит и одного часа.

– Не перебивайте меня, пожалуйста, Герман, – Гриф поморщился. – Я так и не развил собственную мысль. Для того, чтобы вы поняли, о чем речь, поясню: данный тип работает на меня, ну, или работал. Надо, скажем так, объяснить ему, м-м-м, что нас нельзя кинуть и при этом считать, что ты самый крутой парень. Такое просто непозволительно. Вообще-то господин Захария мне нужен целым и способным вести разговор, но… Да-а, скажите-ка мне, Герман, вы ко мне хорошо относитесь?

– Конечно, господин Гриф. – Здоровяк кашлянул от неожиданности и несколько потешно, по-медвежьи косолапо, переставил ноги. – Мне очень нравится работать с вами. Я очень горжусь, что работаю под вашим руководством.

– Ну, так вот, Герман, вы улавливайте, улавливайте мою мысль. Данный Захария проявил полнейшую невоспитанность и не далее чем час назад толкнул на пристани пожилого человека. При этом у потерпевшего чуть не раскололись очки, а они, прошу вас заметить, ручной работы и о-го-го сколько стоят. Ни одно имперское казначейство не выдержит, если имперским служащим начнут так колотить очки… Герман, мне не нравится выражение вашего лица, очень не нравится. Думаю, Захарии оно тоже не понравится. Герман, эй-эй, не летите так, все отчеты сдует…

3

В кабаке «У старого рыбака» было многолюдно. Впрочем, как всегда. И сейчас вечер был таким же, как обычно. В большом зале грохали кружками о столы недавно прибывшие плотогоны, матросы с судов, местные гуляки и те самые, разве что не очень старые, рыбаки. Вокруг стойки крутили задами проститутки, терлись жулики и карточные шулеры. В затененных углах опирались о столбы дюжие вышибалы, которым приходилось работать часто и которые славились на весь Город.

Карл Гагенбек, владелец кабака, сам разливал за стойкой пиво из бочонка. Две его дочки вовсю помогали ему, быстро наполняя глиняные чарки водкой, можжевеловым джином, дешевым яблочным винцом и даже хмельным медом с севера. Мед, привезенный теми же моряками пару недель назад, возвращался к ним, изрядно подорожав, да еще платившим из собственного кармана. Лишь изредка Карл поглядывал в сторону лесенки, ведущей на второй этаж, где находилась отдельная комната. Сейчас из коридора выглядывало плечо парня, дежурившего возле двери. Хозяин заметил, что его меняли два раза за вечер. И сам парень, и его сменщики выглядели как самые заурядные сорвиголовы, каким был и сам хозяин, до того, как остепенился и осел в Сеехавене. Былой опыт подсказывал, что совать свой нос ему не надо, выйдет себе дороже. А если что гостям понадобится, так попросят, дело несложное. Да и заплатили ему за отдельный кабинет вполне прилично. Потому он и сам не совался, и приставил вдобавок к дежурившему ухорезу своего вышибалу. Аккурат у входа на лестницу.

В небольшой комнате, находившейся на втором этаже, главный предмет меблировки располагался точно посередине. Большой стол с круглой дубовой столешницей, заставленный блюдами, тарелками, кувшинами, бутылками и стаканами с кружками. Облокотившись о дверной косяк, лениво грыз наполовину обглоданное баранье ребро мрачный усач с наголо обритой головой. Возле окошка, откинувшись на резные спинки стульев, сидели двое парней. Совсем молодые, еще не начавшие бриться, близняшки, одинаковые, как два яйца от одной курицы. Правда, один из них был черный, как галка, а у второго волосы были неестественно белого цвета, заплетенные во множество косичек. Оба щеголяли в узких, модных на западе, коротких малиновых кафтанчиках, густо украшенных золотым шитьем по рукавам и полам. Два одинаковых граненых меча эстока со сложно плетеными гардами лежали поперек коленей.

Между ними, поставив тяжелый подбородок на сцепленные в кулак ладони, сидела крупная ширококостная девушка, с простоватым крестьянским лицом. На толстом воинском поясе с обеих сторон висели два широких ножа. Сам пояс мягко посверкивал серебряными подвесками, бывшими в ходу на границе со Степью. На спинке ее стула висела перевязь с кривой басрской саблей. И рукоять, и ножны по-восточному густо облепили некрупные самоцветы, искусно вплетенные среди накладок из черненого серебра. Перед девушкой-селянкой, разваленная ножом пополам, истекала жиром начиненная маслом и сыром куриная котлета, щедро сдобренная чесноком и несколькими видами перца и тимьяном. Рядом лежала тонкая вытянутая вилка, чуть странновато смотревшаяся в ее крепких крестьянских ладонях.

Напротив них сидел давешний наемник, так неаккуратно толкнувший на пристани человека в плаще и очках. Захария Лютый, вольготно раскинувшись, потягивал из кружки пиво. Рядом с ним, прямой, похожий на туго натянутую струну, вытянул ноги смуглый, с аккуратно подстриженной бородкой мужчина, лет тридцати пяти. В кожаном колете и лосинах, высоких ботфортах грубой кожи, с длинным рейтарским тяжелым палашом. Перед ним на столе лежали несколько седельных кобур-ольстр, ветошь и стояла масленка. Три уже почищенных и смазанных громоздких пистоля лежали там же. Четвертый находился в руках хозяина, орудовавшего шомполом.

И в совсем уж дальнем от двери углу раскачивался на табурете громадный, слепленный из одних жил и мускулов, прикрытых, несмотря на осень только кожаной безрукавкой, нервный пожилой мужчина. Бронзовый загар и густая паутина татуировки на нем выдавали явного уроженца островов Хай-Брэзил, непонятно как затесавшегося в эту компанию. Но самым главным лицом был тот человек, на которого сейчас смотрели и которого внимательно слушали все присутствующие.

Закинув на стол длинные, стройные ноги в высоких, сшитых явно на заказ сапожках для верховой езды, в большом кресле сидела темноволосая, высокая молодая женщина. Темно-красный, шитый золотом кафтанчик, расстегнутый на все пуговицы, являл окружающим кипенно-белую сорочку в кружевах, туго натянутую на немалой груди. Большие ярко-синие глаза пристально оглядывали каждого из окружающих ее слушателей. Аккуратные ярко-красные от помады губы быстро двигались в такт такой же быстрой речи:

– …Я очень рада, что вы приехали и не отложили дело в долгий ящик. Итак, господа душегубы, все вы знаете, что если я собираю кого-либо в одном месте, то это означает возможность хорошо заработать. Даже здесь, в городе, насквозь пропитанном духом и буквой закона, для нас с вами найдется работа.

– Гедвига, кончай ты крутить вокруг да около и не бросайся высоким слогом. – Захария звучно отрыгнул. – Я протащился добрых полсотни лиг с гаком, шутка ли? Полагаю, што само собой оно не зря было, ага? Думается мне, красотка, што ты нас ради хорошей рубки здесь собрала.

– А то как же, она-то иначе и не могет. – Девушка с крестьянским лицом звучно хрустнула суставами пальцев. – Бабочка, ты ж нас точно не на посиделки за пяльцами собрала, а?

Близнецы дружно загоготали, одновременно так же дружно уставившись на вырез среди белых воздушных кружев. В декольте в такт движениям и дыханию хозяйки мерно поднимались две великолепные смуглых выпуклости с тонкой, на вид прямо бархатной кожей. Левая была украшена кокетливой мушкой в виде кораблика. Близнецы вновь вздохнули, одновременно и с чуть грустным оттенком. Девушка с саблей покосилась на них, понимающе хмыкнула и посмотрела вниз, на собственную зашнурованную в тугой корсет грудь. Как ни странно, особо трепетать там было нечему.

Красотка в сапогах, которую назвали Гедвигой и Бабочкой, поморщилась, явно недовольная происходящим. И тем, что деревенщина решила ее перебить таким бесцеремонным образом, и уж тем более неприкрытым разглядыванием ее самой. Крылья тонкого носа недовольно дрогнули, а вместе с ними дрогнул хмурый бритоголовый возле двери. Его правая рука поползла к голенищу сапога. Мужчина с аккуратной бородкой, внимательно смотревший вокруг, недовольно покачал головой:

– Да кончайте вы цепляться друг к другу, надоело. Ксения, Гедвига, как только встретитесь, так и понеслось, лыко-мочало, поехали сызнова… Угрюмый, не лапай нож! – бородатый посмотрел на усача и развернулся к троице напротив: – Гаук, Гаенг, кончайте трепыхаться, щенки борзые, не по вам пташка. Идите вниз, если чего вам в голову ударило, к девкам местным. Собрались для работы, так давайте про нее. Гедвига, тебя хоть и называют Бабочкой, да только крылышки у тебя скорее словно у хищной птицы. В последний раз мы с тобой неплохо заработали. Что сейчас, кого нужно убрать здесь?

– Хорошо, Вальдо, – Гедвига-Бабочка согласно кивнула головой, заставляя Угрюмого убрать нож, – давайте не ссориться. Не наезжай, Ксения, и все будет тип-топ. Разберемся, если захочешь, после сделанной работы. Слушайте, слушайте внимательно, потому что это не просто порубиться с кем-нибудь в переулке, не устроить засаду и даже не схлестнуться в честном поединке… Нас нанимает городской совет, причем не для внутренней разборки, как подумал сейчас Вальдо, и кончай ухмыляться, небритый лошадник. В Городе появилось что-то или кто-то, с чем городские стражники не могут справиться. Они уже не справились целых три раза, и каждый раз погибших странников было все больше. Бургомистр с трудом замял их смерти, выплатил семьям компенсацию, и сейчас Совет старается прижать все слухи об этом. А они тем временем уже давно поползли по Сеехавену.

– Слухи о чем, Гедвига? – Гаенг, черноволосый близнец, явно заинтересовавшись, наклонился вперед. – Чего это напугались жирненькие горожане?

– Мясник, Гаенг, они называют его Мясником. Эти самые жирненькие горожане давно не ходят по своим улицам в одиночку. Бургомистр, возможно, самый разумный из всего совета, считает его буйнопомешанным психом, который может прятаться в катакомбах под островом. Этот город изрыт весь насквозь, как муравейник ходами. Ходы старые, выкопаны намного раньше города. Да и сами жители постарались, когда только начинали строиться. Мало ли какая дрянь могла там угнездиться? Бургомистр хочет, чтобы мы отыскали и уничтожили этого ублюдка. Они нашли меня два месяца назад, и все это время, пока я ждала вас, мне приходилось торчать здесь. Высовываясь только по ночам, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Кое-что увидела, пару раз, кажется, видела и самого Мясника, хотя, может, мне и показалось. Во всяком случае, я здесь и живая, хотя многим в Сеехавене уже не повезло. Вот такие дела… Захария, ты куда?

– Да пойду, понимаешь, отолью, а то больно уж пива много выпил.

– Бабочка, а ты, часом, чудодейственными грибочками не балуешься, а? – Вальдо серьезно посмотрел на женщину. – Нет, ты не подумай чего… но какой такой Мясник? То ли псих, то ли не поймешь что, да и еще обитающее где-то в норе под озером? Таких сказок уже давно не слышал, хотя живу на этом свете ой как долго по нашим с тобой меркам. Я не против тут порыскать, рубануть злодея как следует, да еще и заработать на этом. Но ведь сперва надо найти кого-то, кого можно рубануть! – Вальдо наклонился вперед, протягивая руку к кувшину с пивом, и тихо шепнул близнецам: – Быстро, за окном кто-то есть.

Гаук согласно кивнул, лениво потянулся, и резко откинулся назад, рванув на себя раму. Его брат, обернувшись и выхватив меч, уже стоял возле окна. Ксения, выхватившая ножи, стояла справа от него, подняв руку с ножом для броска. Все смотрели в открытое окно.

За окном вовсю гулял ветер, завывая на все голоса, которые только мог изобразить. И никого не было.

…Захария чувствовал себя просто отвратительно. Облегчившись, он уже собирался подняться по ступеням в кабак, но в этом ему помешала унция песка, зашитая в полотняный мешочек. Когда этот небольшой, в общем-то, вес, раскрученный на бечевке, попал ему аккуратно в затылок, у Лютого сразу подкосились ноги. В глазах потемнело, и он провалился в темноту. В себя Захария пришел в какой-то подворотне, в которую его небрежно впихнули два здоровенных лба, закутанных в плащи с капюшонами. От стены отделился еще один, такой же, только одноглазый тип, молча взявший Захарию за горло железной хваткой.

– Слышь, ошметок. – Здоровяк уничтожающе посмотрел на Лютого. – Тебя учили, что нельзя вести себя невежливо по отношению к другим, а? Ну, толкать их, пихать, сквернословить? На, получи…

Герман, довольно ухмыляющийся, доложил Грифу о выполнении задания. Захарию, который, к слову сказать, сопротивлялся ожесточенно, отметелили как следует. Сейчас он валялся в предбаннике, тихо покряхтывая и пытаясь угадать, все ли ребра треснули или через одно? Но все необходимое бородач изложил тому же Герману в простой и доступной форме.

Гриф покачал головой, поблагодарил командира своих сорвиголов, но не пожелал видеть бывшего агента, а продолжил выслушивать доклад Сертория, только вернувшегося с востока. Во время долгого монолога разведчика, который он изредка прерывал, чтобы задать вопрос на интересующую тему, Гриф взвешивал все, что его удивило. А удивляться было чему.

4

У Зеркала была одна интересная особенность, которой горожане очень гордились. В ясную и чистую ночь, когда на небе видны все звезды, озеро собирало на своих берегах целые толпы. Водный простор, раскинувшийся насколько хватало взгляда, слегка окутанный дымкой тумана, полностью оправдывал свое название. Перевернутый небесный купол, отражавшийся в нем, казался бесконечным. Редко кто не мог сказать, что-де стоишь не на твердой земле, а вроде бы паришь над ней, окруженный со всех сторон переливающимися диадемами созвездий. И если уж местные не до конца могли привыкнуть к такому чуду, то что говорить про приезжих? Чем и пользовались жители города, вовремя сообразившие, что на этом природном феномене можно неплохо заработать. И зарабатывали, сшибая звонкую монету за возможность полюбоваться на неземную красоту с выстроенных по берегу террас, расположенных у их собственных домов или вдоль узкой полоски небольшой набережной.

По ней, проходившей только по одному из островов, постоянно фланировали парочки влюбленных, кучки гуляк и группы приезжих. Естественно, что тут же прохаживались отдельные личности, профессии кое-кого из них были видны с первого взгляда, а у иных вовсе и наоборот. И те и другие не удивлялись городским патрулям, которых в последнее время стало намного больше. И, судя по уверенному виду темных личностей, никто из них даже не задумывался о каком-то Мяснике. Тем более что появлялся он где угодно, но только не здесь, на открытом пространстве.

Прислонившись спиной к каменному ограждению и жуя сворованный с лотка бутерброд с поджаренной колбасой, Хромой Марк высматривал очередную жертву. Хромой, невысокий и худощавый паренек, девятнадцати лет от роду, был вором-карманником с семи годков. Он очень не любил заниматься работой ночью, но коли уж нужда заставит, то переплюнешь все свои любви и привязанности. Нужда наступила, и Хромой пошел ночью на набережную. Пристальный и меткий взгляд прыгал с одной группы прохожих на другую. Выделял сразу заметных приезжих, постоянно пялившихся в сторону Зеркала. С ходу отметал местных, которых подозревал в знакомстве с ночным миром Города, а также шлюх, бредущих под руки с пьяными клиентами, и редких военных. Первых Хромой считал чуть ли не товарищами по цеху, а со вторыми связываться не хотелось.

На патрули Марк не обращал никого внимания, не с чего было переживать по их поводу. Выглядел воришка очень благопристойно, в новеньком кафтане и модных среди студентов коротких кюлотах и туфлях мягкой выделанной кожи. А на рукаве кафтана тускло поблескивала тесьмой эмблема университета Сайеннтоль, в котором он был записан как студент кафедры философии. Хорошая мзда ректору, и отличный парень Марк может спокойно передвигаться по Сеехавену в любое время, не дожидаясь момента, когда патруль стражи будет пристально присматриваться к небогато одетому студенту.

От кучки подвыпивших моряков отделилась сильно покачивающаяся фигура и начала озираться по сторонам, не обращая внимания на окрики удаляющихся товарищей. «Местное темное пиво», – довольно подумал Хромой и отлепился от холодной каменной стенки.

Морячок явно дошел до состояния, когда голова соображает, что некоторые вещи на глазах заинтересованной стражи делать не стоит, но все остальное явно борется с этим недоразумением. Поэтому двухметровый громила-северянин очень обрадовался, когда перед ним появился худощавый юнец с сочувствующим и понимающим взором.

– Мне бы тут эта… – моряк покачнулся, но ухватился за фонарный столб и устоял, – где-нить, э-э-э…

– Конечно-конечно, – вор понимающе покачал головой, – только давайте я вас провожу, есть тут недалеко одна подворотня, сам постоянно пользуюсь.

Хромой подхватил шатающегося морского волка под локоть и спокойно повел к виднеющемуся неподалеку Крысиному переулку. Никто из компании моряка за ними не пошел, даже не заметив ухода товарища. Пока моряк спотыкался на брусчатке, Марк успел быстро провести несложные манипуляции, заставившие деньги из кошеля, висевшего на поясе моряка, перекочевать в собственные карманы Хромого. Оставив того в месте, куда тот так стремился, Марк незаметно отошел в сторону, намереваясь быстренько свалить. В планы Хромого вовсе не входило столкнуться с моряком и компанией, когда тот обнаружит пропажу. Однако из темноты переулка к нему протянулась большая рука и, схватив его за шею, утянула в темноту.

Хромой карманник не смог издать ни звука. Последнее, что он увидел, перед тем как темнота наступила почти полностью, – блеск отточенной стали на кромке громадного тесака, покрытого бурыми, засохшими пятнами.

Его швырнуло в глубь проулка, сильно приложив о стену. Дыхание сбилось, в спине что-то хрустнуло. Блеснувшее в слабом свете широченное лезвие пошло к нему, вор хотел закричать, но не вышло. От удара о стену внутри все сжалось, и лишь еле слышный сип пробился через спазмы в горле. В воздухе резко свистнуло, следом до слуха Хромого дошел глухой чмокающий звук. Что-то ухнуло и еще один раз, сразу же за первым. Рядом с головой колыхнулся воздух, правое ухо обожгло неожиданной болью, и стало горячо. Снова бухнуло, скрежетнуло металлом где-то рядом по стене. Рядом заревело, протопало что-то большое, воняющее кровью, тухлятиной и потом. А потом Хромой понял, что жив, что никого больше в проулке, кроме него, нет, и быстро пополз вперед, на еле заметный свет между домами. По шее текло горячее, вся правая сторона головы пульсировала резкой дергающей болью, в груди хрипело, щелкало в спине, не давая подняться. Но вор полз вперед, подгоняемый докатившимся безумным страхом от неожиданно миновавшей смерти.

Хромой практически дополз, когда свет заслонил высокий силуэт. Плавно возник в светлом проеме, скользнул вбок, вытягивая руку с чем-то странным. Голос, спокойный и чуть хрипловатый, прозвучал чуть позже:

– Живой?

– Д-а-а-а… – Хромой заплакал. – Помогите, встать не могу.

Человек не ответил, шагнул вперед. Воздух, застывший тягучим овсяным киселем, снова колыхнулся рядом с вором. У него был чуткий нюх, с его профессией такой необходимый. Незнакомец пах маслом, выделанной и смазанной кожей, чистотой и еще чем-то странным. Помогать Хромому он и не подумал. Спокойно прошелся в темноте по проулку, пошарил в том месте, где был слышен скрежет. Постоял, чего-то выжидая, и двинулся назад. Хромой уже практически дополз, когда его подхватили под локоть и подняли. В спине снова хрустнуло, полыхнуло белым перед глазами, но зато он смог встать. Странно, но незнакомец точно не пятился спиной вперед, совсем ничего не опасаясь.

– Не бойся, он ушел. – Чуть хрипловатый голос сам ответил на незаданный Марком вопрос. – Вряд ли вернется.

– Точно? – Хромой не мог унять дрожи. – Ты уверен?

Тот снова не ответил и выволок, наконец, вора на свет. Оглянулся и повел его в сторону светившегося фонаря у одного из многочисленных трактиров. Пока они шли, Марк все пытался его рассмотреть.

Высокий, подтянутый, наверняка очень сильный. Хоть Хромой и был худым, но весил он немало, а этот тащил его совершенно свободно. Что можно было сказать по первым впечатлениям? Совсем особенного ничего. Не так уж молод, лет двадцати пяти, может, чуть старше.

Хороший суконный кафтан, удобные широкие шаровары, заправленные в высокие сапоги с отложными голенищами. Перевязи из лосиной небеленой кожи через каждое плечо. На левом боку висит длинная тяжелая шпага, больше похожая на меч. Такие Хромой видел у приезжавших как-то в город ребят откуда-то из западных королевств. Не очень глубокая чашка гарды, закрывающая ладонь, сложное перекрестье и удлиненная рукоять, на которую сама собой просилась вторая ладонь. Для широкого и мощного рубящего удара, разваливающего противника от плеча до пояса. Справа, плотно притянутая ремнями, в ножнах спала сестра шпаги, только короткая. Дага, большой и удобный кинжал, опытному мастеру клинка заменявшая щит.

А сзади, в укороченном варианте седельной ольстры, торчал небольшой и самый странный из виденных вором арбалетов. Вытянутая и чуть загнутая ручка с шаром на конце, к которой плотно примыкали каким-то немыслимым образом сведенные стальные плечи лука. Все это, мельком замеченное, само бросилось в глаза. Странным типом оказался спаситель Хромого, тем еще странным типом. Но ему на это было наплевать. Хромой, живой и практически целый, плелся рядом с ним в трактир, и на душе парня пели птицы.

Жизнь прекрасна, это точно. Она била в нос запахом жареной в прогорклом масле и залежавшейся со вчерашнего дня корюшки с лотка разносчика. Которую, один черт, купят приезжие и будут довольно ею похрустывать. Сладким ароматом дешевой цветочной воды от прошедших мимо двух портовых шлюх, которым они заслоняли запах с неделю немытых тел. Морякам, пришедшим в порт сегодня вечером, будет достаточно и этого. Хромой был готов купить корюшки и с наслаждением набить ею рот. Обнять и со вкусом расцеловать любую из девок, наплевав на сомнительность этого занятия при здравом рассмотрении.

– Ухо тебе пополам порвало. К врачу надо. – Незнакомец остановился, рассматривая при свете фонаря голову Хромого.

– Совсем? – Вор на время чуть было не забыл про кровь, которая текла хоть и медленнее, но все равно текла. То-то обе грудастые тетки так оглядывались.

– Ну… если присмотреться, то очень серьезно. Лекарь есть рядом? Надо отрезать лишнее и зашить, иначе гнить начнет. Ты же не хочешь, чтобы у тебя на голове что-то гнило?

– Совсем не хочу. – Хромому вновь стало страшно. Захотелось побежать куда-то, сделать… только что?

– Так есть лекарь рядом, нет? – Незнакомец дернул его за плечо. – Приди в себя, парень, слышишь. Покажи хоть, куда идти.

Вор покрутил головой, стараясь встряхнуться. Мысли путались, в голове лихо, по-разбойничьи высвистывая, летала полная сумятица. Но надо было прийти в себя, на самом деле вспомнить и снова спасаться. Что-то все-таки возникло, что-то недавно виденное здесь, в Городе. Хромой всхлипнул, проведя рукой по шее и глядя на глянцево поблескивающие темные пальцы. Это была его кровь, его…

– Вон там, там, лавка мага. Он же и хирург, точно. Пошли… Пожалуйста, помоги мне, а?

5

Гриф сидел, откинувшись на широкую спинку удобного кресла-качалки, закутав ноги в плед и потягивая ароматное, подогретое вино с пряностями. И спокойно размышляя.

Мысли старого шпиона прокручивали всю информацию, полученную сегодня, выметая все ненужное и стараясь свести ее к чему-то общему. Нестандартное мышление некогда выдвинуло молодого сотрудника Императорской Тайной службы и не подводило его на протяжении последних тридцати лет. Сейчас оно напряженно металось, выстраивая из имеющихся звеньев солидной длины цепь, которая, возможно, дотянется до некоторых лиц, никак не поддающихся до сих пор Грифу. И, в частности, его давно интересовали некоторые личности в правлении Сеехавена, а именно: Доу Герриг, председатель купеческого Совета, в первую очередь и Сильвестр Скретт, начальник порта, во вторую.

А именно такая информация попала в руки Грифу: Герриг и Скретт, в обход бургомистра, вели переговоры с дюком Нортумбера Брентом Третьим, о вхождении Сеехавена в состав Нортумбера с помощью захвата власти под последующим протекторатом последнего. И естественно, о единоличной власти Геррига над городом. Переговоры эти велись уже давно, и громадной удачей было то, что Серторий смог узнать о них. Сеехавен как вольный город не создавал для Безанта никакой проблемы, а вот как часть Нортумбера стал бы проблемой серьезной. Все Бренты, начиная с первого, создавшего свое небольшое государство в Смутное время, и до последнего, третьего по счету, были весьма расположены к расширению границ до Южного моря, до которого Империя их допустить никак не могла.

Для Геррига, весьма удачного торговца с непомерными, как стало ясно Грифу, амбициями, бургомистр Дрейк создавал собой главнейшее препятствие. Бывший военный, в свое время командовавший наемными отрядами, стоял на страже своего города крепко. Городским вольностям и свободам был предан железно и в паре незначительных пограничных стычек с нортумберцами показал, что уступать им ни в чем не желает. Купеческий совет, который занимался избранием бургомистра раз в пять лет, неизменно утверждал его уже третий срок подряд, и не похоже было, что они собираются убирать его в ближайшее время. А вот если бургомистр перестанет справляться со своими делами настолько, что в его городе начнут резать людей, как домашний скот, то вот тут-то совет может и задуматься.

И так кстати пришелся рассказ очухавшегося Захарии, который поведал о собрании в кабаке «У старого рыбака» такого количества во многих местах засветившихся личностей. «Ксения с Близнецами, Вальдо Борхес, и Бабочка Гедвига со своей бандой. – Гриф улыбнулся. – Ну, надо же, давненько нигде не собиралась такая компания великолепных душегубов и прохвостов». Это тоже говорило о многом.

Стража в Сеехавене была далеко не так плоха, как в большинстве Вольных городов, Древальте, да пожалуй, что и в Безанте. Значит, Дрейк пытается убрать угрозу даже такими методами, которые угрожают ему самому, потому как ту самую Гедвигу ловят во всех Вольных городах. И появление Мясника теперь вызывает совершенно другой интерес. Гриф никогда не рисковал своими людьми напрасно, но в сложившейся ситуации – возможно, придется рискнуть Германом и командой. Ведь чем больше будет погибать жителей, тем больше появится недовольных Дрейком, что и приведет к результату, к которому стремится Герриг: Дрейка сместят. Но, в отличие от Гедвиги с товарищами, шпион подозревал, откуда растут ноги ужаса, расхаживающего по улицам города. И это давало шанс решить задачу быстро.

Гриф плотнее закутал ноги в плед и довольно улыбнулся. Перед тем, как позвать Германа, стоило подняться наверх, переговорить с мэтром Аккадиусом. Смех смехом, но в талантах этого несгибаемого временем мага сомневаться не приходилось. То, что он сейчас жил в занюханной лавчонке, приторговывая амулетами от сглаза и отварами для сброса плода у женщин, ничуть не смутило бы умного человека, а к таковым Гриф относился вовсе не зря. Стоило пообщаться со стариком, знающим и умеющим очень многое. С этими мыслями шпион откинул плед, встал и направился к лестнице, ведущей наверх.

6

На настойчивый стук Освальду открыли не сразу. И немудрено, на улице-то стояла глубокая ночь. Наконец, дверь скрипнула, приоткрываясь. На пороге возник высоченный и седой могучий дед, хмуро смотрящий на двух людей перед собой. Он помолчал, оглядев улицу в обе стороны, перевел тяжелый взгляд на явственно перекошенную даже в темноте грустную физиономию Хромого, протянул руку, заставив его убрать тряпку от уха. Хмыкнул, разворачиваясь и коротко бросив:

– Заходите.

Хромой, покачиваясь и постанывая, зашел. Освальд двинулся за ним, не забыв закрыть дверь на щеколду. Видимо, хозяин не утруждает себя правилами приличия, это во-первых. А во-вторых, стало ясно, что также никого не боится. Это настораживало. Большинство известных Освальду шарлатанов, скрывающихся за гордым званием «маг», жутко тряслись над своими бесполезными жизнями. Да и не выглядели они как старые морские волки с далекого севера, с которыми охотнику уже доводилось не раз сталкиваться. Открывший же им дверь маг оказался именно таким. Высоченным и ражим детиной, с характерным тугим хвостом волос и плечами жонглера-силача.

Все разъяснилось чуть позже. Маг, настоящий маг, оказался тоже далеко не молод и выглядел соответственно надписи на вывеске. Горбатый большой нос, нахмуренные брови и густющая борода. Глаза, острые и внимательные, сразу же зацепились за Освальда и лишь после длительного осмотра взглянули на все сильнее стонущего Хромого.

– На свет подойди! – Палец мэтра Аккадиуса ткнул в сторону мгновенно вспыхнувшего огнями всех трех свечей канделябра на стене. – Руку убери… Так…

– Что так? – всхлипнул несчастный Хромой.

– Приделаем тебе ухо на место, не бойся. – Маг встал. – Проходи вон в ту дверь.

Воришка послушно двинулся в указанном направлении, скрывшись в боковой комнате. Мэтр Аккадиус встал, повернулся к Освальду:

– Чем это его так?

– Бельтом, – охотник пожал плечами. – Моим, правда. Но я ему жизнь спас.

– Спас, это хорошо. – Маг неожиданно довольно кивнул и улыбнулся в желтоватые усы. – Отнимать жизни куда как проще, чем спасать, так? Огер, присмотри за молодым человеком, пока я его товарища зашиваю.

– Так это… – охотник хмыкнул. – Может, я пойду? Чего за мной присматривать?

– Да уж будьте ласковы, молодой человек, – протянул маг, останавливаясь у двери, за которой продолжал постанывать Хромой, – дождитесь окончания операции, и я вам все объясню. Эй, болезный, хватит стонать. Что за привычка у вас, преступников малолетних, прикидываться несчастными, а?

Дверь закрылась, спрятав за собой оправдывающийся и сбивающийся голос Хромого. Маг что-то гудел, Освальд расслышал негромкий металлический лязг, звон стекла. Пожав плечами, охотник сел в кресло, уставившись на северянина напротив. Тот также молча смотрел на него. В гляделки играть пришлось недолго.

– Как зовут? – Огер первым нарушил молчание.

– Освальд. – Охотник откинулся на спинку кресла. Странная складывалась ситуация. Остался он только по той причине, что не стоит игнорировать просьбы мага, если тот просит задержаться. Опыт подсказывал это абсолютно однозначно.

– Хорошо, – северянин нахмурился и засопел. – Пиво пьешь, Освальд?

Освальд опешил:

– Пью…

– Наконец-то… – грубая, красно-коричневая кожа на лице Огера вся покрылась морщинами от улыбки. – А то одному пить его, когда этот умник только вино тянет, неинтересно. Сейчас…

Здоровяк подошел к высокому деревянному комоду, открыл, покопался в глубине, извлекая на свет пузатый бочонок с пробкой-затычкой. Оттуда же он достал две глиняных больших кружки, пыльных, видимо, давно не используемых по назначению. Пробка вышла с легким звуком, по комнате поплыл сладкий аромат солода и хмеля. Наливал пиво северянин умело, аккуратно направляя струю по краю кружки. Освальд взял протянутую посуду, втянул носом запах и прикоснулся губами к небольшой шапке пены. Отхлебнул, покатав на языке странно прохладную жидкость. Пиво было хорошим, чуть горьковатым, в самую меру. В этих краях ему давненько не доводилось пить чего-то похожего. Огер внимательно смотрел на то, как охотник пробует напиток, довольно улыбнулся. Гаркнул традиционно северное «ог сколль!» и выдул свою кружку одним духом. Крякнул и налил еще.

– Холодное, да. Прикупил у корабля с Вольных городов, не выдержал. Специально попросил этого вон, который маг, чтобы холодильный ларь сделал. Так он его забил всякой травой, и все. Пиво со мной пить отказывается, представляешь?

Освальд кивнул, хотя представлял себе все это смутно. Более интересным оказалось то, что ларь был холодильным. То-то пиво оказалось таким прохладным.

– Какой забавный у тебя механизм, однако. – Огер показал на рукоятку баллестра, торчавшую с правого бока охотника. – Не дашь посмотреть?

– Да, пожалуйста. – Охотник достал арбалет, протянув его тяжелым шаром рукояти вперед. – Только осторожно.

– Да уж не маленький, понимаю. – Северянин взял оружие ловко, несмотря на медвежьи размеры лап, в которых металлическая убойная игрушка практически утонула. – Надо же, до чего только не додумаются двараги. Двараг ведь делал, да?

Охотник кивнул. Баллестр, как и многое другое, сделал Эпрон. Так же как новый большой арбалет взамен потерянного в драке в Пригорье. Стрелял, кстати, маленький арбалет вовсе не свинцовыми пульками. Эпрон делал его под бельты, самые обычные. Обошлись новые игрушки охотнику в серьезную сумму. Но, как и все, созданное руками гения дварага, баллестр оказался бесценен. Небольшой и безотказный в отличие от начавших появляться в широкой продаже пистолей. У тех постоянно сырел порох или фитиль, вес оказывался неимоверно большим для небольшого по длине куска металла и дерева. Да и точность у этих огнестрелов была плохой. Баллестр же, в котором механизм натяжения был полностью металлическим, кроме тетивы из упругой плетеной кожи, бил точно в цель, удобно лежал в руке и мог остановить даже волка. Это Освальду недавно довелось проверить на практике, проезжая через густые леса к северу от Сеехавена.

– Мой топор тоже ковал двараг. – Северянин отхлебнул пива. – Это старый топор, говорят, что моему прапрадеду дал его сам Отец воинов. Очень давно.

– И не сточился? – Освальд вопросительно поднял бровь.

– Нет. Это же топор от Отца всех воинов. А… Что вы тут понимаете в топорах?! – Огер стукнул кулаком по столу. – Ничего вы в них не понимаете.

– Конечно, друг, этот молодой человек не так хорошо, как ты, разбирается в топорах, – мэтр Аккадиус возник в двери совершенно неслышно. – Но сдается мне, что кое-что он в них все-таки понимает. Как говорите, вас зовут?

– Освальд. – Охотник повернулся к магу. – Только я вам не говорил.

– Вот как? – Аккадиус улыбнулся в бороду. – Я сделал для вашего, э-э-э, друга все, что смог. Идите, молодой человек, домой. А вот вас, любезный Освальд, я попросил бы задержаться. Мне хочется поговорить с вами о кое-чем.

– Хочется ли мне это делать, мэтр? – Освальд наклонился вперед. Северянин вернул ему баллестр, но убирать его в кобуру охотник спешить не стал. Что-то, заставившее напрячься при входе, стало еще более ощутимым.

– Посмотрим-посмотрим. – Мэтр кивнул Огеру, прося проводить переставшего скулить Хромого, появившегося в двери. – Только, как мне кажется, к нам присоединится еще один человек, мой постоялец. Думаю, Освальд, что разговор нужен и вам. Или, возможно, лучше будет обращаться на «ты»?

– Как вам будет удобнее, мэтр…

– Просто Аккадиус, охотник. – Маг сел в свое кресло. – Без мэтров и прочей ненужной шелухи. Мы не на дипломатическом приеме. Что принимал перед ночным выходом? Я чувствую странный компонент, который выделяется твоими потовыми железами при его выведении из организма. Почки, к слову, не болят?

– Нет. – Освальд не менял позу, прикидывая, что надо хозяину лавки и не оказался ли он в какой-нибудь ловушке? Хотя вряд ли. С самим Аккадиусом он точно не пересекался, а нанимать мага для охоты на него… Как минимум странно и глупо. Но расслабляться не стоило. – А что принимал? Секрет.

– Похвальное отношение к тайнам вашей организации, ведь так стоит ее называть? О-о-о, охотник, я начал общаться с твоими наставниками в пору, когда они были моложе тебя сегодняшнего. А твое лицо мне просто знакомо, так что не думай о том, что мне пришлось применять свои знания для того, чтобы определить, кто ты такой. Всего лишь наблюдательность, хорошая память, и все.

Освальд кивнул. Маг не делал ничего настораживающего, так же как его сосед по дому. Большой и грузный северянин вернулся, протопав по комнате, как медведь, и сел в кресло. Охотник не сомневался в том, что Огер умеет двигаться совершенно по-другому, и все эти сопения, косолапость и нарочитая медвежья неловкость просто видимость. Зачем? Это уже вопрос другой.

– Милейший господин Гриф? – маг повернул голову в сторону темноты коридора, видневшегося за портьерой в дальней стороне. – Присоединитесь? Грога не обещаю, но вино весьма неплохое. Думаю, что вы не просто так решили подняться к нам, не так ли?

В коридоре кто-то хмыкнул, и чуть позже появился тощий субъект в очках, одетый в длинный и теплый халат. Ни дать ни взять вылитый делопроизводитель из судебного присутствия, решивший отдохнуть после трудов праведных.

– М-м-м, какая интересная личность, надо же. – «Делопроизводитель» сел, протянул руку за предложенным Огером стаканом, кивнул. – Сам Освальд, право слово.

– Впору начать устраивать представления на площадях и собирать деньги за просмотр, – охотник хмыкнул. – У вас тоже завидная наблюдательность вкупе с памятью?

– Что-то вроде того, да… – Гриф покрутил пальцами в воздухе. – Из-за рода занятий этого не избежать.

– Ясно. – Освальд понимающе кивнул. – Вы тоже имели дела с моими наставниками в их ранней юности, как мэтр?

– Ни в коем случае, хотя не отказался бы. – Гриф улыбнулся. Улыбка охотнику не понравилась. Слишком часто доводилось самому так же демонстративно скалить зубы, доказывая свое превосходство. – Я торговец, если можно так сказать, продаю оптом, понимаете ли?

– И как торговля, доходная? – Охотник отхлебнул пива. Про себя Освальд решил уходить уже сейчас, стараясь не дожидаться окончания беседы, чтобы не вляпаться в какую-то непонятную историю. Этот Гриф в очках казался ему опасным не меньше, чем мэтр Аккадиус. Лишь бы дали уйти. – Чем торгуете?

– О-о, Освальд, я много чем торгую. Все, что могут предложить страны юга, все. – Гриф улыбнулся. – Именно из-за этого приходится знать многое. И многих тоже. Знаете, мэтр, а этот молодой человек даже работал на меня пару раз.

Охотник вздохнул и начал вставать. Вся эта непонятная ярмарка знаний про него начала надоедать. Аккадиус поднял руку, останавливая его:

– Не стоит так рано уходить, охотник. У меня действительно есть дело к тебе. И как знать, возможно, моя заинтересованность схожа с предложением, которое хочет сделать тебе мой постоялец. Так, господин Гриф?

– Возможно-возможно. – Гриф наконец-то перестал улыбаться. – Освальд, вы не против, если я поинтересуюсь человеком, которого вы ищете в Сеехавене? Ваши услуги в Вольных городах очень помогли моей торговле, хотя вы и не знали, что я был их заказчиком. Деньги деньгами, но мало ли, вдруг могу помочь чем-то еще? Вы помогли мне с бандой некоего Олоферна и нашли для меня Иону, алхимика из Кабра, помните?

Освальд сел в кресло. Ему нисколько не верилось в торговлю Грифа, которая если и была, то наверняка контрабандная. Не походил человек в очках на торговца, смахивая на кого угодно, но точно не на купца. Работал ли он для него когда-то или нет, не имело сейчас никакого значения. Главным было лишь не попасть в какую-то хитрую ловушку, оказавшись пешкой в большой игре.

– Хорошо. – Охотник убрал арбалет в кобуру. Сел так, чтобы украшенная металлическим шаром рукоять удобно торчала с правого бока. Огер сместился чуть назад, придвинув к себе бочонок. Пробовать силу его броска и крепость самого бочонка Освальду абсолютно не хотелось. – Я ищу Вальдо Борхеса, знаете такого?

Гриф расплылся в новой улыбке. Аккадиус вздохнул, глядя на него, и закурил.

– Представьте себе, Освальд, что весьма даже наслышан. Этот милейший дезертир из армии Древальта в свое время успел покуролесить на моем пути так, что невозможно не знать о нем… И… Представьте, действительно могу вам помочь. За ответную услугу, естественно.

– И чем я смогу вам помочь? – охотник посмотрел на него. – Да и нужна ли она мне, ваша помощь? Найти Борхеса труда не составит, даже если я и в первый раз в Сеехавене.

– Не сомневаюсь. – Гриф, определенно взявший инициативу в свои руки, снова улыбнулся. – Но ведь услуги могут быть разными. Хотите, Освальд, чтобы в магистратурах полностью пропали все обвинения в ваш адрес? Вы ведь не можете быть уверенным в том, что шпионы преемника Кадавера и их соседей не ищут вас? Вы ведь помните, что у них нет срока давности приговора, особенно касающегося ренегатов, так?

Да… Ничего не скажешь, наживка у Грифа оказалась хороша. «Торговец» оказался прав во всем, что касается магистратуры Тотемонда и ее соседей с союзниками. Прошлое не отпускало охотника, вылезая наружу в самый ненужный момент. Казалось бы, как так, ведь по тем землям прокатилась война, стерев многое огнем и мечом, но нет. Несколько раз Освальду приходилось убирать с дороги не в меру рьяных людишек, посланных по его душу. Он понимал, что так не может продолжаться постоянно. В конце концов, и его, несмотря на умение, чутье и опыт, выследят, обложат, как лису в норе, нанесут удар в спину. Если сидящий напротив Гриф действительно способен помочь, а проверить это может лишь время, то почему бы и нет?

– И чего вы от меня хотите, Гриф? И почему это может совпасть с просьбой от мэтра? – Освальд задал вопрос, понимая, что многое уже решено.

– Вы слышали про Мясника, охотник? – Гриф придвинулся ближе.

Аккадиус усмехнулся. Окутавшись дымом, вступил в разговор:

– Он не только слышал… Он еще сегодня сумел его вспугнуть, совсем того не желая. Вот такие дела, любезнейший Гриф.

– Очень хорошо… – тот улыбнулся в ответ. – Значит, будет проще. Итак…

7

Хромой внимательно следил за гостиницей в кабаке «У старого рыбака», находившейся на втором этаже. Марк очень не любил этот район, старался не бывать в нем чаще необходимого. Нужда приспичит, так и не такое сделаешь. Особенно, если долг надо отдавать, и особенно, когда долг – твоя собственная жизнь. Что-что, а должником Хромой старался быть аккуратным, не задерживая любой выплаты дольше, чем дают возможность.

Человек, назвавшийся Освальдом и спасший воришку, нашел его утром следующего же дня. Выглядел он не очень хорошо. Явно не спал всю ночь, но держался на ногах твердо, хоть и пахло от него спиртным.

– Мне нужна твоя помощь. – Освальд стоял в тени от громады трехэтажного дома купеческой семьи Колониев, своим фасадом украшающего небольшую площадь у набережной. – Простая, но надо будет держать ухо востро.

– Что делать? – Марк почесал в затылке. Ночное происшествие до сих пор заставляло его побаиваться темноты. Мясник-Мясник, все думал, что басня какая-то, а вот чего оказалось на самом деле. Хотя если рассудить, то сейчас Хромой не испытывал того ужаса, который чуть не задушил его в темном переулке. Обязательно ли Мясник, мало ли кому и из-за чего вздумалось ночью хватать прохожих. Хотя…

– Знаешь кабак «У старого рыбака»? – Освальд поморщился от солнца, попавшего в глаза. Ну, точно, совсем не спал.

– Да, знаю.

– Несколько человек, которые живут там. Они не хотят, чтобы их видели, выходить будут поодиночке, но соберутся где-то в одном месте. Двое очень похожих друг на друга парней, примерно твоего возраста. Девушка, на ней оружия больше, чем на некоторых ландскнехтах…

Перечисление не заняло много времени. Освальд ушел в лавку, в которой Марку штопал ухо старый волшебник, сказал, чтобы шел туда и обязательно запомнил место, где все, про кого он сказал вору, соберутся вместе. Но сказать Марк должен был магу, а не Освальду. Хотя, какое ему дело, если задуматься? Связываться с какими-то головорезами не очень хотелось, и хорошо, что задание оказалось довольно простым. В своем таланте незаметно проследить за кем угодно Хромой не сомневался. Выходить из высокого кирпичного дома указанные ему люди начали ближе к вечеру. По двое, растворяясь в сумерках, двигались в сторону Каменного острова, никого не опасаясь и ни от кого не прячась.

Дом, у которого собралась вся банда, Хромому оказался незнаком. А вот хозяина, если покопаться в памяти, вору видеть доводилось. Главный городской сборщик, Аксель Кнакер, постоянно отирался на пристанях. Хромой присмотрелся и понял, что Аксель совершенно не ожидал увидеть постучавшихся в его дверь людей. Здоровенный верзила, которого красивая женщина в красном кафтанчике назвала Захарией, осклабился, увидев бледное лицо за дверью.

– Б-а-а-а, да это ж мой знакомец! – Кулак с хлюпающим звуком врезался в физиономию Кнакера. – Ну-ну, встречай да привечай!

Быстро просочившись в распахнутую дверь, банда исчезла за ней. А потом… Потом Хромой услышал дикий рев, крики, звон битой посуды. Странно, но никто не обращал на это внимания, не кричал стражу. Грохотали и звенели металлом недолго, Хромой не успел натрястись вволю. Все замолкло, никто не вышел, Марк застыл в замешательстве.

Кляня себя за безрассудную глупость, вор все-таки решил рискнуть и зайти в дом. Вошел, постояв под дверью достаточно долго, чтобы понять – в доме никто не ходил, не говорил. Дом как будто вымер. Хромой сглотнул вязкий ком, протолкнул его по горлу и взялся за кованую ручку двери. Осторожно толкнул ее внутрь, обождал еще немного и только потом зашел.

Богатый дом, состоятельный, хотя с виду и не скажешь. Что стоит чучело медведя, стоящее в углу и вытянувшее лапы вперед. Зачем оно сборщику, интересно? В углу тихо коптил потолок витой светильник, держащий несколько толстых, чистого светлого воска свечей. Ковер, на который нога наступала сразу после нескольких шагов, был богатым, привезенным с юга, в этом Марк немного разбирался. Разве что на нем не должно было быть больших красных пятен, кажущихся в слабом свете темными. Вор снова ощутил, как внутри его начинает сворачиваться отвратительная пружина ледяного страха, как тогда, в переулке. Нос его не подводил никогда, и что-то знакомое, затхлое, пахнущее сладковатым и мерзким, ощутил очень хорошо еще в прихожей.

Хромой тихо потянул на себя длинный охотничий нож, купленный сегодня у знакомого ростовщика, частенько принимавшего у вора товар. Невелика защита, но лучше уж что-то, чем совсем ничего. В следующей комнате, видимо, столовой зале, нога наступила на мягкое, податливое. Хромой посмотрел вниз и с размаху осел на пол, больно ударившись задницей.

Красивая, высокая и полноватая женщина смотрела на него мертвыми глазами. Какими бы еще она могла смотреть, если от низа живота и до самых ключиц по ней проходил багровый разрез, в котором свет масляных фонарей на стене отражался от склизких, одуряюще пахнущих свежей кровью внутренностей? Хромой согнулся пополам, выпуская свой обед прямо на собственную куртку, засучил ногами, стараясь оттолкнуться от мертвой, дернулся к выходу. Уже поворачиваясь, заметил смазанный темный след на полированном паркете, ведущий куда-то за приоткрытую дверь.

Если бы вору хватило храбрости и настойчивости, хотя это было вовсе лишним и ненужным, то за ней Марк мог бы увидеть недлинную каменную лестницу, ведущую вниз. В подвал, где прямо в стене, окаймленный аркой с лиственным узором, темнел проем, ведущий еще глубже внутрь старого острова, называемого жителями Сеехавена Каменным. Пройди он чуть-чуть, и увидел бы странный свет от нескольких стеклянных шаров по стенам, освещающих зеленоватые осклизлые камни и неровный, поблескивающий от воды пол. И услышал бы звон капель, равномерно разбивающихся о него. Но всего этого Хромой не видел, сломя голову он летел в сторону лавки мага.

…Капли разбивались о камни внизу, отполированные, поблескивающие в свете фонарей. Вальдо вытянул руку, подсвечивая себе путь, остановился. Провел фонарем взад-вперед над чем-то, торчащим из стены. Сплюнул, явственно вздрогнув спиной. Махнул, подзывая к себе одного из близнецов. Сам отошел в сторону, внимательно водя рукой с пистолем. Гаук, мягко скользнув к нему, хотел было присвистнуть, но вовремя опомнился, оставшись с потешно втянутыми щеками.

– Что там? – прошептала Гедвига. Ее выгнутая, богато украшенная по рукоятке и эфесу карабелла поблескивала узором лезвия, давно покинувшая ножны и отведенная в сторону. Женщина была левшой, и сабля плавно подрагивала с левой стороны, готовая немедленно ужалить. – Вальдо?

Борхес промолчал, лишь сдвинувшись в сторону. Гедвига подошла, взглянула… Тоже сплюнула, тихо вздохнув. Банда не состояла из херувимов и праведников, но никто из приглашенных Гедвигой людей никогда не совершал чего-то подобного.

На стене, когда-то давно вырубленной неизвестными строителями в пещерах острова, красовались головы, растянутые кожи и некоторые отдельные части человеческих тел. Распяленные с помощью металлических стержней и насаженные на них же, остатки людей, видно засоленные, воняли. Стеклянные, выпученные глаза, слепо пялившиеся с лиц, перекошенных в последние моменты жизни. Срезы на шеях… Грубые, рваные, с висящими клочьями кожи. Мужчины, женщины… Шедшая за Гедвигой Ксения запнулась, увидев маленькое, совсем детское лицо, закрытое длинными темными волосами. Кончиком сабли отодвинула тяжелые, отсыревшие пряди, по которым уже распустила свои белесо-зеленые кружева плесень.

– Девочка. – Ксения проглотила комок, возникший в горле. – Я его убью.

Следующие за ней близнецы только переглянулись. Мало кто мог ожидать от этой твердой девушки, всегда хладнокровной и спокойной, таких слов. Но после короткой, непонятной схватки в доме на острове, куда Гедвигу навел один из нанятых ею осведомителей, все казалось не таким уж и странным. Пока никто из банды серьезно не пострадал, схватившись с широким темным силуэтом, оказавшимся в доме сборщика. Но пришлось изрядно потрудиться, сражаясь с быстро двигающимся в полутьме комнат существом. Его, сильно бьющего большим странноватого вида тесаком из тусклого металла, покрытым видимыми даже при плохом свете рунами, разглядеть оказалось сложно. Большой и быстрый, несмотря на размеры, и очень умелый.

Они задержались на входе в подземелье, но вроде догнали того, за чью смерть банде обещали большие деньги. Только враг действительно не казался кем-то обычным, и это настораживало все сильнее.

Второй близнец и Угрюмый, выдвинувшиеся вперед, шли дальше, осторожно, шажок за шажком двигаясь вперед, в темноту, сырую глубину паутины ходов под Каменным островом. Банда прошла уже много, начиная с того, как нашла выпотрошенный одним продольным ударом кусок мяса, бывший не так давно Акселем Кнакером, сборщиком податей. Шедший по еле уловимому запаху крови Тукк, уроженец Хэй-Брэзил, остановился, повел головой по сторонам.

– Что, Тукк? – Гедвига оказалась рядом. Этому молчаливому здоровяку, расписанному татуировками, женщина доверяла давно. Врожденное чутье, равное по своей чувствительности звериному, не подводило Тукка никогда. – Что такое?

– Он впереди, – голос островитянина, еле слышный, шипел в узком переходе между тоннелем и пустотой впереди. – Ждет, не хочет бежать.

Рука Тукка скользнула к нескольким ожерельям, висевшим на крепкой шее, украшенным странным сочетанием цветных камней, птичьих и звериных косточек, кусочков металла. Пятерня крепко сжала их, чуть слышно зашипело. Гаенг дернулся в сторону, глядя на красный круг, засветившийся в темноте на темной коже Тукка. Завоняло паленым мясом, островитянин захрипел, вцепился пальцами в обереги, рванул, раздирая ставшие вдруг неподатливыми кожаные шнуры. Между пальцами проступило темное, к жареному добавилась кровь, брызнувшая через лопнувшую кожу. Гедвига дернулась к нему, застыла, понимая, что все кончено.

Шнуры треснули, разрываясь. Тукк тяжело осел на пол, протянул руку, указывая пальцем на багровеющие символы, выступившие по стенам с двух сторон. Паленым воняло все так же, на светлой коже безрукавки проступили темные, прожженные потеками расплавившихся металлических оберегов пятна. Вроде бы немного, но островитянину хватило. Горячий сплав бронзы, олова и золота протек в гортань, выжег легкие, убивая островитянина. Тукк напрягся, на шее проступили темные жилы:

– Старая защита, Гедвига, против магов и предметов… – он закашлялся, выплевывая красные, пузырящиеся сгустки. Засипел, вены выступили четче, проступили на лбу и висках. – Будьте осторожнее, он здесь сильнее. И другой, другой идет…

Островитянин вздрогнул, широко раскрывая глаза, и умер. Гедвига протянула руку, пальцами в перчатке закрыла ему глаза. Выпрямилась, поведя плечами, которые чуть дрогнули. Глубоко вдохнула, выпустила воздух через нос, тонкие крылья дернулись. Женщина оскалилась, зло и жестоко. Сунула руку в карман на поясе, достала металлический кружок на тонкой цепочке. Подкинула на ладони и бросила на ту линию, где остановился Тукк. Остальные внимательно смотрели.

Плоский кругляш пролетел совсем немного, прежде чем вспыхнул темно-красным и разлетелся в стороны, разбрызгав свои кусочки каплями во все стороны.

– Есть у кого-то амулеты, еще что-то? – Гедвига посмотрела на банду. – Снимайте, все видели, что случилось.

– Пожалуй, что свой я оставлю. – Захария, почесав в затылке, убрал меч в ножны. – Про чародейство, Бабочка, ты речь не вела. Я подписывался на рубку человека, пусть и не самово обычнова. Не… Гедвига, в етом деле я участвовать не жалаю, не обессудь.

– Еще кто? – женщина посмотрела на собранных ею наемников. – Ну?

– Я с тобой. – Ксения кивнула ей. – Ненавижу тех, кто убивает детишек.

Гаук и Гаенг переглянулись, сдвинулись за спину девушки. Вальдо потеребил себя за выбритый подбородок, тоже кивнул. Угрюмый на вопрос Гедвиги вообще не ответил и никуда не ушел. Захария пожал плечами, повернулся и потопал в ту сторону, откуда шел отряд. Прошел совсем недолго, когда под ногой у него звонко щелкнуло.

Кажущиеся монолитными стены коридора разошлись, мягко уйдя в пазы. С обеих сторон выстрелило длинными, темными от времени просмоленными копьями, с широкими, похожими на мечи наконечниками. Захария охнул, когда первое вошло прямо под правую подмышку, с хрустом пробив ребра и показавшись с другой стороны. Второе перебило головорезу позвоночник, заставив его рухнуть на колени и потом завалиться лицом вперед. Раздался костяной удар головы о каменный пол, ноги Захарии дрогнули несколько раз и расслабились. Свет фонарей отражался в темной, растекающейся из-под него луже.

– Хорошее местечко, мать твою в три погибели да через коромысло. – Вальдо выругался. – Назад тяжело выбраться будет. А как мы прошли и ничего не задели?

– Не знаю, – Гедвига пожала плечами – Пойдемте вперед, нас там заждались. К-ха!

Из темноты вылетело темное щупальце кожаного бича, обхватило женщину вокруг шеи, дернуло, сбивая с ног, и утащило в темноту. Вальдо заорал от неожиданности, но не струсил, кинулся вперед, опередив усача Угрюмого, не уследившего за Гедвигой и выхватив второй пистоль из-за пояса. Из темноты на его вопль ответили жадным басовитым ревом, полным ярости и злобы.

…Чуть позже, после того как темнота наполнилась криками и звоном металла, грохотом пистолей Борхеса, в коридоре возникли двое. Огер, перехвативший покрепче длинный топор, бывший в почтении у «северных людей», и охотник Освальд, держащий наперевес длинный несколькозарядный арбалет дварага Эпрона. Они переглянулись.

– Надо бы помочь. – Огер качнул топором в сторону криков, лязга и ора.

– Подождем? – Освальд пожал плечами. – Вымотают его, может, устанет.

– Ты настоящий викингр, – северянин одобрительно покосился на него. – Пусть враги утомят друг друга, и потом мы нанесем удар, да…

– Лишь бы он их всех не убил и не ушел сам. – Освальд посмотрел на тело островитянина, лежащее у стены. – Это что еще такое?

– Мэтр предупреждал об этом. Хорошо, что у меня нет с собой никаких талисманов. У тебя нет?

– Я не верю в талисманы. – Освальд пожал плечами и кивнул в сторону острой головки болта, лежащего в выемке ложи. – Вот в это верю больше. Хотя…

Охотник достал запасной бельт из небольшого колчана на боку. Помнится, Эпрон говорил про наконечники, бывшие непростыми. Бросил один вперед, шагнул подальше. Болт полыхнул ярким светом, брызнул искрами добела раскаленных брызг. Освальд вздохнул и выругался, потом еще раз. Он сильно надеялся на арбалет, уже проявивший себя в схватке с Мясником. Теперь осталось надеяться лишь на шпагу, дагу и ножи. Меч он не стал брать с собой, оценив весь возможный вес и сделав ставку на бельты. Возьми чуть больше, и скорость с подвижностью стали бы меньшими. Этого охотник позволить себе не мог, а сейчас пришлось пожалеть.

– Плохи дела… – протянул Освальд, обращаясь скорее к самому себе, чем к северянину. – Очень плохи.

Огер ничего не ответил, лишь оскалился, став еще страшнее. Охотник перестал недоумевать о причине его участия в охоте на Мясника. Это личное дело северянина, а ему топор старого воина только в помощь. Аккадиус не хотел отпускать друга, но тот лишь покачал головой и начал доставать из своего сундука все необходимое. Кольчуга, поножи, наручи, круглый шлем с маской, пояс, широкий, с бляхами и большой пряжкой. А топор, как выяснилось, всегда висел на стене, закутанный в кожаный чехол.

Освальд не пошел спать, пока не излазил на коленях весь проулок, в котором пролилась кровь Мясника. Труд оказался не напрасным, темные пятна свернувшейся бурой жидкости с коркой оказались наградой. «Искатель», извлеченный из походного рундучка, сперва вообще не хотел отзываться. Ругающемуся Освальду на помощь пришел маг. Задумчиво потеребив бороду, наблюдая за его тщетными потугами, Аккадиус достал склянку с золотистой густой жидкостью. Очень осторожно, почти не дыша, добавил одну каплю к соскобленным с брусчатки красноватым комкам спекшейся крови. Зашипело, шибануло в нос едким запахом, заставляя отворачиваться. Но…

Средство мага сработало, компас пришел в себя, закружился, наливаясь красным цветом бусины на самом конце иглы. Освальд выровнял его, подождал, пока прибор успокоится. И вечером, дождавшись сумерек, вышел в Сеехавен. И с ним пошел Огер, накинувший плотный плащ с капюшоном, скрывший доспехи и оружие. Хромой Марк добрался в лавку мэтра Аккадиуса чуть позже, когда полностью стемнело. Сам вор вышел и спокойно пошел домой, к мосту, ведущему на левую сторону. Не дошел, упав в протоку, с разможженным ударом кастета затылком. Гриф не любил оставлять свидетелей. Но этого Освальд не знал и не видел. В это время они с Огером уже сами нашли место, откуда стоило начать поиск Мясника, и спускались вниз по скользким ступеням.

Криков стало меньше, так же как звона. Огер кивнул Освальду и шагнул первым, решительно двинувшись в темноту. Охотник пошел за ним.

Большая пещера, круглая, высеченная временем, водой и подправленная руками человека… Или не человека, если судить по нескольким странным фигурам, украшавшим ее посередине. Потолок мягко мерцал легким зеленоватым светом, давая возможность лучше рассмотреть окружающее. Ревущий столб пламени из круглой дыры в полу, окаймленной каменным кругом, с высеченными узорами. Застарелый запах сгоревшего мяса, густой, висящий в воздухе, говорил, для чего вытягивалось вверх пламя. Высокий стол-алтарь в самом центре, на котором сейчас высокая и широкая фигура, ворчащая себе под нос, что-то делала, только подтвердили догадку.

Из-за спины Мясника виднелись самые кончики щегольских сапог, по которым можно было сказать, что там лежал человек. Банда Гедвиги, разбросанная по полу с желобами и темными завитками узоров, была мертва. Пять человек из шести, вошедших в зал несколько минут назад.

Кровь оказалась повсюду, заляпавшая стены, невысокие колонны, подпирающие потолок по кругу, светлый пол, выложенный из ровных плит. Освальд покачал головой, оценив все увиденное. Что-то слишком часто в последнее время встречается старое и забытое, уходящее корнями в темную историю, пахнущее кровью и ритуалами, канувшими, казалось бы, в глубине веков. То ли мир сдвинулся в какую-то неведомую пока сторону, то ли охотник раньше старался не замечать многого.

Мясник, а в этом совсем не приходилось сомневаться, замер. Поводил головой, явно принюхиваясь, повернулся к ним. Огер оскалился, опуская маску на лицо и вскинув топор. Борода северянина топорщилась, уставившись вперед воинственным седым веником. Мясник заревел, ударив самым концом своего оружия по полу, высекая из гладких плит крошку. Щелкнул хлыстом, сжимая его в левой руке.

– Ну, ты и урод. – Освальд покачал головой, глядя на противника.

Мясник если и был человеком когда-то, то очень-очень давно. Высокая сильная туша, плотная, с толстыми руками и ногами, перевитыми проступающими под сероватой кожей венами. Небольшая для такого тела голова, с толстым и широким лбом, покрытая шрамами, часть которых спускалась с макушки на лицо, пересекая его от правой брови до кончика рта. Лицо, слепленное из остатков кожи нескольких человек, если судить по клочьям бороды и разным по размеру и форме глазам, казавшимся совсем темными и маленькими, с зеленоватыми бликами в глубине.

Кожаный нагрудник, с металлическим кругом посередине, переходил в длинную юбку из железных колец, наклепанных на широкие полосы кожи, доходившие до колен. Чем-то он действительно походил на мясника, надевшего свой фартук перед рубкой туш. Оружие… Длинный тесак, без эфеса, с одной лишь простой ручкой, казавшийся таким нелепым. Если бы не еще теплые останки банды Гедвиги, разбросанные по полу.

Они были профессионалами, в этом Освальд мог быть уверенным. Его «клиент», Вальдо Борхес, разваленный ударом от плеча и до пояса, мало кому был по зубам. Именно из-за этого суд одного из городов Древальта и нанял охотника, потеряв нескольких своих людей. Так что, каким бы нелепым ни казался заточенный кусок железа в лапах Мясника, не стоило так думать на самом деле.

Мясник заревел, раскинув руки и показывая себя во всей красе. Будь Освальд моложе и окажись в подобной переделке в первый раз, точно бы постарался убежать. Только охотник был не так уж и молод, а в его опыте Доккенгарм, варгеры, слуга горных королей и Волчьи Овраги занимали не последнее место. Но все равно, северянин неожиданно опередил его, рванув к чудовищу со скоростью, которую Освальд не мог даже и подозревать в сильном и кажущемся неуклюжим Огере.

Охотник поспешил за ним, стараясь сделать все, что мог. И понял, что побежал не зря. Мясник оказался проворным, сильным и, казалось, плевать хотел на боль. Огер ударил сбоку, сильно, хакнув и хитро развернув лезвие топора. Чудовище успело уйти от удара, хотя самый конец лезвия задел его по левой руке. Плеснула кровь, Мясник парировал контрударом тесака, заставив Огера отскочить. На рану монстр не обращал никакого внимания. Когда Освальд оказался рядом, делая выпад шпагой и получив неожиданный пинок толстенной ногой, крови на руке Мясника практически не было. Об этом охотник подумал, летя в сторону и стараясь упасть аккуратнее, не повредив себе ничего.

Огер оскалился, прыгнул вперед, превращая топор в сверкающую мельницу ударов. Мясник запыхтел, отскочил с неожиданной грацией, завертел тесаком, парируя все выпады. Сталь скрежетала и выла, плевалась искрами, звенела, наполняя зал диким ритмом. Освальд поднялся, стараясь ровно держаться после удара. Голова гудела, приложился о стену он все-таки очень сильно. Нужно было помочь северянину, бившемуся с монстром в полную силу, поразившую охотника. Мясник, кто бы он там ни был, все-таки должен хоть немного выдохнуться после схватки с Гедвигой и ее пятеркой. Да и тесак его, если вдуматься, никак не мог держать удары тяжелого боевого топора. Но ведь держал.

Два массивных тела кружились по всему подземелью, обмениваясь выпадами и хитрыми ударами, которых сложно было ожидать от Мясника, вовсе не похожего с первого взгляда на хорошего воина. Освальд старался успеть за ними, находясь рядом, пытаясь заметить и не упустить момент, когда удастся всадить собственный клинок в эту тварь. Схватка не могла затянуться, оба противника вряд ли смогут долго удерживать такой высокий темп. Это охотник понимал и именно поэтому, несмотря на гул в голове, тенью скользил за ними.

Момент выпал неожиданно быстро. Но за это время весь пол успел покрыться кровью и осколками железа, отсекаемыми чудовищными ударами. Мясник запнулся на одном из выпадов, успев ударить Огера тесаком поперек груди, с хрустом разрубая кольчугу. Топор северянина вошел ему в плечо, разве что не снеся его полностью. Охотник скользнул вперед, стараясь вложить всю скорость и силу в длинный выпад. Получилось, шпага с чмокающим звуком вошла в спину Мясника, наткнулась на твердое. Внутри чудовища что-то треснуло, разламываясь и пропуская сталь вовнутрь. Мясник заревел, взмахнул левой рукой. Острый чудовищный удар рукояти бича пришелся охотнику по лицу, отбрасывая назад. Освальд вскрикнул от резкой боли, вцепился в рукоять оружия, дергая на себя. Плоть Мясника подалась, выпуская клинок, и охотник полетел назад, снова приложившись о стену. Затылок ударился о холодный камень, Освальд успел удивиться закрутившейся перед глазами зале и провалился в темноту.

– Эй, как тебя там?.. Эй… – женский голос пробивался через бездонный мрак. – Приходи же в себя, слышишь!

На лицо потекла вода, попала за шиворот. Освальд открыл глаза, закряхтел от боли в голове. Приподнялся на локте, оглядываясь. Над ним, морщась и держась за разбитый висок, сидела, привалившись к стене, молодая девушка с длинной косой. Коса, правда, сейчас оказалась совсем растрепанной, да и кровь, запекшаяся на пол-лица, когда текла с головы, превратила часть волос в сплошной колтун.

– Где Мясник? – Освальд сел, приложил ладонь к затылку, нащупав громадную твердую шишку, с одного края немного рассеченную, с успевшей схватиться в корку кровью. Нажал, стиснув зубы. Под пальцами мягко булькнуло, по шее потекло горячее, на какой-то миг в глазах снова закрутились звезды, но прошло. Девушка молчала, и он повторил вопрос: – Где Мясник?

– Вон там. – Девушка показала куда-то в середину подземелья. – Охотник встал, придерживаясь за холодный камень, покрутил головой. В глазах еще прыгало, но взгляд зацепился за тушу у алтаря. Так… где же Огер?

Северянин обнаружился у одной из колонн. Сейчас он вставал, натужно сопя и похрипывая. Одна мощная ладонь держалась за грудь, и между пальцами неспешно бежала кровь, темная, с резким запахом. Освальд шагнул, покачиваясь, двинулся к нему. Протянул руку, помогая встать. Пришлось напрячь все мышцы в ноющем и орущем от боли избитом теле, Огер оказался чудовищно тяжелым. Когда свет упал на его лицо, охотник вздрогнул.

Северянин изменился. Из-под густых, переходящих в волосы бровей, на Освальда смотрели совсем нечеловеческие глаза. Шапка волос, вовсе даже не седых, шевелилась, увеличиваясь. Огер странно напряг мышцы лица, губы разошлись, показав светло-желтые крупные клыки и резцы. Голос, глухой, словно из бочки, ломался, отдавая странным придыханием:

– Забирай девчонку и уходи после того, как ты увидишь, что я все сделал полностью. Не пытайс… а-р-р-р-р-о-о-у… не надо лезть… убей его, если я… а-р-р-р… не смогу до конца.

Морда непонятного существа неожиданно оказалась совсем рядом. Глазки, маленькие, черные, посмотрели взглядом прежнего Огера:

– И лучше беги из города…

Девушка за спиной охотника вскрикнула, показывая в сторону вроде бы умершего Мясника. Освальд выругался, повернулся к нему.

Чудовище вставало, шрамы затягивались у них на глазах, пальцы скребли пол, продирая его толстыми пластинами ногтей. Когда Мясник смог поднять голову и посмотреть на своих несостоявшихся убийц, то он улыбнулся. Издевательской и уверенной в дальнейшем улыбке. А потом Огер, уже совсем переставший быть Огером, заревел, вставая на дыбы. Громадный, заросший черной шерстью, похожий на медведя, северянин-берсерк, полностью подтверждающий все слухи о легендарных воинах земли Викингр, шагнул к Мяснику. Рванулся вперед, громадным темным шаром летя к чудовищу, осознавшему опасность и тянущемуся к своему огромному тесаку. Огер не позволил ему добраться до оружия.

Они сплелись в клубок, прокатились по полу, с хрустом впечатавшись в одну колонну, заставив ее покачнуться и покрыться трещинами. От потолка с грохотом отвалился кусок, рухнув рядом с воющими врагами, рвущими друг друга на куски. Рвущими на самом деле, с клоками шерсти, вылетавшими звеньями кольчужной юбки Мясника, росчерками крови и кусками выгрызаемой плоти. Когда Освальд понял замысел берсерка, ему стало страшно. Но Огера, вставшего на задние лапы и плотно обхватившего Мясника передними, уже ничего не могло остановить. Медведь-оборотень сделал всего несколько шажков и упал, заваливая монстра и увлекая его за собой прямо в пышущее огнем отверстие в полу. Пламя с ревом взметнулось вверх, распустившись хищным и жадным цветком, в его глубине взлетели к потолку два диких вопля… И все закончилось…

Outro

– Ты хочешь отпустить его, Аккадиус? – Гриф покрутил стакан с вином в руках. – Ты уверен и просишь меня сделать это?

– Да, – маг кивнул головой. – Он был рядом с моим другом, погибшим, но остановившим приход кого-то из Древних. Храбро, насколько мог, как человек, бился с монстром, появление которого я, маг Аккадиус, пропустил. Отпусти его и выполни собственное слово. Ты же ничего не теряешь, все задачи выполнены, Освальд заслужил награду.

– Х-м. – Гриф покрутил бокал, разглядывая его на свет. – Хорошо. Хотя мне бы хотелось использовать этого везучего сукиного сына еще раз. Очень хотелось бы.

Примечания

1

Ольстра – кавалерийская кобура. Появилась в нашем европейском виде одновременно с появлением подразделений конных немецких рейтар, вооруженных несколькими пистолетами. Входит в комплект амуниции охотника за головами по причинам, объясняемым далее. В мире Освальда порох также изобретен, огнестрельное оружие используется, но пока очень редко. – Прим. автора.

2

Саква – переметная сума кавалериста, емкость для овса. – Прим. автора.

3

Паноплия – настенная композиция из оружия и средств экипировки и защиты. – Прим. автора.

4

В данном случае прошу читателя не удивляться. Это не та шпага, которую некоторые ассоциируют исключительно с оружием Дарта Аньян… пардон, бравого гасконца в советской постановке про мушкетеров или, к примеру, из фильма Дружининой про гардемаринов. Первоначально европейская тяжелая и длинная (особенно итальянская) шпага как нельзя лучше подходила для поздних средневековых арен боев. И не была такой уж гибкой, как ее потомки, и рубить ею можно было, да еще как. – Прим. автора.

5

Било – подвешенный на веревку/цепь кусок металла, выполняющий функцию сигнального колокола в случае его отсутствия. – Прим. автора.

6

Вышиванка – свободная верхняя сорочка с вышивкой. – Прим. автора.

7

Сеенхавен расположен на озере. Стражники являются не сотрудниками его ППС, а профессиональными рубаками, охраняющими торговые караваны. – Прим. автора.

8

В данном случае под аркебузой понимается одно из первых фитильных ружей. – Прим. автора.

9

Ублюдок (бастард) – незаконнорожденный ребенок, прижитый женой не от мужа. Либо женщиной, даже не находящейся замужем, от кого угодно. – Прим. автора.

10

Пандуры (венгер.) – первоначально военные беженцы с территории Австро-Венгерской империи, легкая кавалерия XVIII века. Оказались прародителями гусар (отчасти). В данном случае соответствуют понятию «козак», «черкасс», «гайдамак». – Прим. автора.

Content

Дмитрий Манасыпов
Охотник за головами

Травница

1

2

3

4

5

6

7

Гонец

Intro

1

2

3

4

5

Меч и порядок

Intro

1

2

3

4

5

Outro

Сестра волков

Intro

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Outro

Пусть решает мир

1

2

3

4

Звезды, подернутые туманом

Intro

1

2

3

4

5

6

7

Outro

Примечания