Манягин Вячеслав Геннадьевич

Герои и подлецы Смутного времени

Вячеслав Геннадьевич Манягин

Герои и подлецы Смутного времени

Вступление

Четыре века назад вместе с Великим голодом на Русь пришла первая Смута.

Как тогда говорили, «народ согрешит – царь умолит, а царь согрешит – народ не умолит». Видно, сильно согрешил царь Борис, а вместе с ним и русский народ, если Господь посетил Россию гладом, мором, междоусобицей, нашествием иноплеменных и разорением государства.

За три голодных года вымерло около половины населения страны: от 1/3 на юге до 2/3 на севере. Даже если летописец преувеличивал, все равно последствия голода были ужасны. На рынках продавали человечину. Дети поедали родителей, а родители – детей. Очевидец писал, что сам видел, как на столичной площади мать разрывала на части и поедала своего еще живого ребенка. Пишу об этом не для того, чтобы ужаснуть кого-то, а для того, чтобы показать, до каких глубин может пасть человеческая душа. Владельцы крепостных, не имея возможности их прокормить, выгоняли людей на улицу, навстречу голодной смерти. Чиновники разворовывали хлеб и деньги, отпущенные из казны для пропитания голодных и даже саван для похорон неимущих. Купцы спекулировали зерном, наживаясь на бешеном росте цен. Православный ел православного (в прямом смысле слова).

Мир рушился. Человек лишался нравственной опоры, и после этого уже все было возможно. Немногие устояли в это время. У большей части народа со дна души поднялась та муть, которая и стала истинным началом Великой Смуты русского народа.

В глухие дни Бориса Годунова,

Во мгле Российской пасмурной страны,

Толпы людей скиталися без крова,

И по ночам всходило две луны.

Два солнца по утрам светило с неба,

С свирепостью на дольний мир смотря.

И вопль протяжный: «Хлеба! Хлеба! Хлеба!»

Из тьмы лесов стремился до царя.

На улицах иссохшие скелеты

Щипали жадно чахлую траву,

Как скот озверены и неодеты,

И сны осуществлялись наяву.

Гроба, отяжелевшие от гнили,

Живым давали смрадный адский хлеб,

Во рту у мертвых сено находили,

И каждый дом был сумрачный вертеп.

От бурь и вихрей башни низвергались.

И небеса, таясь меж туч тройных,

Внезапно красным светом озарялись,

Являя битву воинств неземных.

Невиданные птицы прилетали,

Орлы парили с криком над Москвой,

На перекрестках молча старцы ждали,

Качая поседевшей головой.

Среди людей блуждали смерть и злоба,

Узрев комету, дрогнула земля.

И в эти дни Димитрий встал из гроба,

В Отрепьева свой дух переселя [1] .

Великий голод в Москве

В 1603 г. закончился голод, но начался бунт против царя. Изверившийся во всем народ двинулся на столицу. Социальная война, вызванная голодом и реформами Годунова, накалила обстановку в обществе до предела. Страна бурлила, как кипящая вода в закрытом котле, пар готовился сорвать крышку. Выброшенные помещиками во время бедствия на улицу «лишние рты» – крепостные, дворня, боевые холопы – лишившись земли, крова и средств к существованию, сбивались в гигантские разбойничьи шайки и опустошали страну, логично решив, что если они не нужны господам, то и господа не нужны им. С повстанческой армией Хлопка под Москвой воеводам Годунова пришлось выдержать не одно сражение, прежде чем ее удалось разгромить.

Восстание против царской власти – не против боярина, местного князька или присланного из Москвы чиновника, а против самого помазанника Божьего – явление для средневекового менталитета экстремальное. Мировосприятие у человека того времени было весьма отличным от нашего.

Не стоит думать при этом, будто наши предки были глупее нас, только потому, что не знали закона Ома. И мозги у них были что надо, и руки росли из того места. Но само течение жизни – размеренное и предсказуемое как смена времен года, без газет, телевидения и интернета – не предусматривало резких политических и социальных изменений. На небе был Бог, в Москве – царь. Причем Бог – православный, а царь – урожденный. Поближе – боярин-барин или дворянин-помещик.

Но вот со смертью младенца-царевича в Угличе пошел под горку локомотив истории. Все быстрее крутились его колеса, все быстрее проскакивали полустанки и станции. Пар, свист, стук – и вот уже машинист ничем не рулит, ни на что не влияет, а пассажиры только и могут что с ужасом смотреть из окон на пролетающие мимо руины, пожарища да кладбища.

Конец династии Ивана Калиты и жуткий голод, угробившийся полстраны, выбили скрепы народной жизни. А затем – вторжение «названного Дмитрия» (как называли человека, известного ныне под именем Лжедмитрия I некоторые осторожные дореволюционные историки), странная смерть Бориса и жестокое убийство его семьи, воцарение самозванца и его неожиданное падение, и, наконец, восшествие на престол Василия Шуйского – и все это всего лишь за один год! За один год сменилось три династии. В городах и весях Святой Руси еще пировали по случаю обретения «урожденного царя Дмитрия Ивановича» (Годунова – выскочку из мелкопоместных дворян – многие за подлинного царя так и не признали), а тут уже и этот оказался самозванцем и папежником. А что такое самозванец на царском престоле? Царь – живая икона Бога на земле, христос (помазанник) Божий, единственный из всех людей в мире дважды получающий святое миропомазание. Но если царь – христос, то незаконно выдающий себя за царя и самозвано забравшийся на престол есть противник Христа – антихрист.
Голова шла от этого кругом. Страшно было от мыслей, теснившихся в ней. Ведь если Годунову – «татарину и зятю Малюты» можно, если можно беглому монаху Отрепьеву, так выходит – любому можно?.. Отсюда и пошли потом многочисленные самозваные «царевичи» Дмитрии, Петры, Илейки Муромские и прочие. Рушилась вера не просто в сакральность царской власти, рушилась вера в богоустановленное мироустройство, в Самого Господа. Да и труднехонько было сохранить веру в Него, после того как ели в Великий голод пироги с человечиной. И то ли еще будет! Одни котлы с солониной из человечьих трупов, обнаруженные в Кремле победившими ополченцами Минина и Пожарского чего стоят! А ведь оборону Кремля держали не только поляки, но и русские сторонники царевича-королевича Владислава. Отсиживался вместе с поляками и своими родственниками за кремлевскими стенами от русских ополченцев и будущий первый царь из династии Романовых Михаил…
Когда смотришь на череду действующих лиц Смутного времени, то видишь перед собой почти одних интриганов, заговорщиков, клятвопреступников, изменников, убийц, самозванцев. С трудом находишь среди них людей не тронутых гниением Смуты, таких можно счесть по пальцам одной руки: патриарх Гермоген, князья Скопин-Шуйский, Пожарский, Минин… Вот, пожалуй, и все. Это среди русской элиты. А в простом народе – казаки, лисовчики, каждый против всех и все против каждого. Жгут друг другу пятки, в надежде добыть серебряную копеечку. Переславцы идут грабить ростовцев, южане – северян, города и целые области мотает как корабль в шторм, от Шуйского к Тушинскому вору, от поляков к Пожарскому. Ополчение вышло освобождать Москву: 1200 человек… И как-то никто не вспоминает, что и эти – за жалованье. Утешает лишь то, что во все времена, во всех народах было так же, и мы – не лучше и не хуже. Чтобы это понять, стоит только оглянуться вокруг: в наше новое смутное время ничего не изменилось…

По словам очевидца Смуты, келаря Сергиевой лавры Авраамия Палицына, «гибли Отечество и Церковь; храмы истинного Бога разорялись, подобно капищам Владимирова времени; скот и псы жили в алтарях; воздухами и пеленами украшались кони; злодеи пили из святых потиров, на иконах играли в кости; в ризах иерейских плясали блудницы. Иноков, священников палили огнем, допытываясь сокровищ; отшельников, схимников заставляли петь срамные песни, а безмолвствующих убивали… Люди уступили свои жилища зверям; медведи и волки, оставив леса, витали в пустых городах и весях; враны плотоядные сидели станицами на телах человеческих; малые птицы гнездились в черепах. Могилы, как горы, везде возвышались. Граждане и земледельцы жили в дебрях, в лесах и пещерах неведомых, или в болотах, только ночью выходя из них обсушиться. И леса не спасали: люди, уже покинув звероловство, ходили туда с чуткими псами на ловлю людей; матери, укрываясь в густоте древесной, страшились вопля своих младенцев, зажимали им рот и душили до смерти. Не светом луны, а пожарами озарялись ночи; ибо грабители жгли, чего не могли взять с собою – дома и скирды хлеба, да будет Россия пустынею необитаемою…»

И не поляки все это делали (по крайней мере, далеко не всегда поляки), а свои русские и православные: дворяне, крестьяне, казаки. А началось все с убийства младенца в Угличе – кем бы этот младенец ни был, царским сыном или подставленным вместо него сыном простолюдина. А за ним следует шестнадцатилетний мальчишка Федор Годунов с разможженой дубинкой головой, далее – повешенный в метельный полдень четырехлетний Ваня Мнишек и тысячи, десятки тысяч детей – изнасилованных, задушенных, съеденных в голодные годы, – вплоть до подвала Ипатьевского дома, который впитал июльской ночью 1918 года невинную кровь убитых царских детей.

Пятнадцать лет непрерывной гражданской войны и польско-шведской интервенции уничтожили еще 50 % из тех, кто выжил в голодные годы. Страна лежала в руинах. Немецкий посол по дороге от Новгорода до Твери, не встретил ни одной населенной деревни! Все дома вдоль дорог были забиты непогребенными трупами.
Таковы были результаты Смуты, бушевавшей над Россией до 1618 года.
Большинство историков XIX–XX вв. считают Смуту результатом 50-летнего правления царя Иоанна Грозного. Вот что написал об этом времени отнюдь не самый «зашоренный» советский ученый, Р.Г. Скрынников: «От эпидемий и голода умерли десятки тысяч человек. От рук опричников погибло 4000… Города были центрами средневековой цивилизации. Их население было малочисленным. Репрессии нанесли огромный ущерб городам… Вся мрачная затхлая атмосфера средневековья была проникнута культом насилия, пренебрежением к достоинству и жизни человека, пропитана всевозможными грубыми суевериями» (курсив мой. – В.М. ). Видимо, историку кажется, что современная атмосфера, в которой население России сокращается каждый год на сотни тысяч (если не на миллион) человек, сплошь пропитана благовониями…

Однако был и другой взгляд на причины Смуты. «Великая беда (Смута) есть следствие законов Бориса Годунова, сделавших невольными крестьян», – писал в свое время Татищев. По мнению историка князя М.М. Щербатова, главной причиной возникновения Смуты была «политика Годунова».

Действительно, историки как бы забывают, что между смертью Ивана Грозного и началом Смуты прошло четырнадцатилетнее царствование Федора Иоанновича, сына Ивана Грозного и последнего Рюриковича на московском престоле и семилетнее правление царя Бориса Годунова. Более двух десятилетий, в течении которых страной, сначала фактически, а потом и де-юре, управлял Годунов. Обвинять Ивана Грозного в том, что Смута является результатом его правления, все равно что обвинять Сталина в Перестройке и гибели СССР. И тот и другой виноваты лишь в том, что при их правлении Русское государство стало настолько могущественным, что это вызвало крестовый поход против него всех ведущих государств и политических сил западного мира.

Если же трезво взглянуть на факты, то Смута – результат последовавшего после царствования Иоанна IV слома той социальной системы, которую на протяжении нескольких столетий возводили правившие Россией государи из династии Ивана Калиты.

К мысли о необходимости создания такой системы московские великие князья пришли в результате осмысления исторического опыта Киевской Руси и татаро-монгольского ига. Хотя попытки построить нечто подобное предпринимались и раньше, например великим князем Андреем Боголюбским, но они оказались преждевременны и безуспешны. Дело в том, что государственные и общественные реалии Киевской Руси не способствовали этому. Они в значительной мере отличались от того, что мы можем видеть в Московском государстве XV–XVI веков.

Карамзин отмечал европейский характер Киевской Руси. В Древнерусском государстве законодательство, образ жизни, даже одежда мало отличались от европейских. Платонов пишет о неустойчивости политического устройства Киевского княжества: постоянное перемещение князей с княжения на княжение, широкое распространение вечевой системы, ограничивающей княжескую власть, обширное частное землевладение, широкое распространение рабства – все это препятствовало установлению самодержавия.

Велика была и степень нравственного падения русского народа в XII–XIII вв. Об этом свидетельствует то, что во внешней торговле домонгольской Руси среди экспортируемых товаров на втором месте после мехов стояли рабы – не только пленные кочевники, но и русские единоплеменники и единоверцы.

Все это привело Киевское государство к неожиданному концу еще за век до того, как оно подверглось татарскому погрому. Никто как-то особо и не задумывается о том, почему великие князья Юрий Долгорукий и Андрей Боголюбский перенесли на север центр политической и государственной жизни. А ведь летописец указывает на катастрофическое запустение Южной Руси. В Чернигове – втором по величине городе Киевского государства – сообщает летопись, «остались лишь княжеские псари да пришлые половцы». В чем же дело? Странным образом, в середине XII века, население Южной Руси разделилось на две части. Одна, меньшая, переселилась в близлежащие районы Южной Польши, а вторая – на северо-восток, в междуречье Оки и Волги. Два века спустя потомки ушедших в Польшу вернулись на запустевшие земли Приднепровья. Так появились малороссы. Ушедшие на север остались среди болот и лесов Владимиро-Суздальской Руси, ассимилировали коренастых и рыжих угро-финнов и создали Московскую Русь. Так появились великороссы. Эти процессы шли во время татаро-монгольского ига и закончились к моменту его падения. По мнению современников, татарское иго было дано Богом как горькое лекарство для вразумления русского народа и исправления его путей.

Принципы, на которых создавалось Московское государство, заметно отличались от тех, на которых была основана Киевская Русь. Часто историки, страдающие русофобией, называют Россию азиатской страной, но, не в силах объяснить конкретно, в чем же заключается наша азиатчина, начинают что-то плести о дураках и дорогах. Дело, конечно, не в этих двух бедах нашей страны, а в социально-политической системе Московского государства.

Если искать аналогии с Московским государством, то надо обратиться к древности, к азиатской древности библейских времен. Его основополагающие принципы были те же, что в архаических государствах: Ассирии, Египте, ветхозаветном Израиле до его вавилонского плена и даже доколумбовых государствах Центральной и Южной Америки – ацтеков и инков. Это сословность, государственная собственность на землю и сакральность верховной власти.

Нет сомнения, что московские государи, приступая к строительству своего государства, уже имели определенный план, и неуклонно выполняли его, передавая эстафету от отца к сыну на протяжении столетий. Его важной составной частью было построение справедливого, сословного общества, просвещенного христианским учением. Именно в XV–XVI веках Московская Русь была наиболее близка к достижению этого идеала.

Прав был Татищев. Пагубные изменения в государстве и обществе произошли не при Иоанне Грозном, а во время правления Бориса Годунова. Именно Годунов попытался основать новую династию и для этого стал искать опору не в обществе в целом, а в одном сословии, наиболее близком и полезном ему – в дворянстве. Для аристократии, князей и боярства, он был до конца дней чужим. Они не приняли его, и, в конечном счете, привели к гибели. Крестьяне, в виду своей политической и военной слабости, мало могли быть ему полезны. И лишь дворянское сословие – основная воинская сила государства, видевшая к тому же в Годунове «своего» царя – из дворян – оказало ему поддержку. Но эта поддержка дорого обошлась и государству, и самому правителю.

Когда пришло время расплачиваться с дворянством, Годунов так реформировал налоговую систему и перераспределил государственные тяготы, что разрушил всю веками создаваемую систему сословного социального мира, основанного, прежде всего, на понятии справедливости. Подати только за первую половину правления Годунова выросли в полтора раза, а годовые проценты на ссуды – в 10 раз (!). Это объясняет, почему во время правления Бориса Годунова случилось невозможное прежде: выступление народа против центральной власти, против царя.

Борис снял тяготы с плеч дворянина и большую их часть перебросил на спину пахарю, а остальное – столь нелюбимому им боярскому племени. Но он сделал худшее – он разрушил веру в справедливость и правду на земле, разрушил «общее дело» всех православных христиан. И государство стало медленно, но неуклонно разрушаться, сползать в трясину Смуты – сначала духовной, а затем и политической.

Одним из годуновских деяний, потрясших народную душу, стало введение крепостного права. Прикрепление к земле вызвало бегство крестьян на окраины государства, что, в свою очередь, привело к нехватке рабочих рук в центре. Чтобы разрешить данную проблему, Борис разрешил кабалить, то есть, обращать в рабство вольных слуг, служащих по найму. Достаточно было проработать несколько часов на хозяина, чтобы превратиться в его раба. Недовольство этой системой вызвало необходимость создать ей некий «противовес», и Годунов приказал не только поощрять доносительство, но и награждать доносчиков имуществом жертвы.

Все эти изменения никак не способствовали социальному миру в стране. Они превратили более-менее мирно уживавшиеся прежде сословия во враждебные друг другу классы. Большинство «деяний» Годунова были вызваны не потребностями государства, а текущими задачами, вернее, одной, самой важной для него задачей – удержаться у власти, укрепить свою династию. В своих действиях он шел на поводу обстоятельств.

Годуновские реформы стали началом конца Московского государства. Пресечение династии Калиты привело к тому, что некому было поддерживать систему сословного равновесия. На вершине власти была утеряна сама идея сословного общества.

A.C. Пушкин считал, что «Борис Годунов погиб потому, что от него отвернулся собственный народ. Крестьяне не простили ему отмены старинного Юрьева дня, ограждавшего их свободу» (Р.Г. Скрынников).
Огромную роль в том, что Годунов проиграл сначала информационную, а затем и «горячую» войну своим противникам, сыграли не только проводимые им трансформации общественного устройства Московского царства, но и то, что подданные так и не стали в массе воспринимать его как легитимного («урожденного») царя. Противники Годунова в московском политическом истеблишменте организовали против него заговор. А удар, нанесенный по престижу Годунова голодом и неспособностью царской администрации с этим голодом справиться, окончательно подорвал позиции новой династии. Смута – не столько интервенция, сколько гражданская война – стала неизбежностью. И она не закончилась до тех пор, пока силы, ее развязавшие, не добились своих целей, главной среди которых был захват престола.

Глава 1 Федор Иванович ЗАБЫТЫЙ ЦАРЬ

В марте 1584 года умер первый русский царь Иоанн Грозный, отравленный кем-то из придворных, подкупленных иезуитами. Точно так же, немного ранее, осенью 1581 года – от ядовитого зелья – умер старший сын и наследник Ивана IV, царевич Иван Иванович.

Нет никаких документальных подтверждений того, что царевич Иван пал от руки своего отца, зато исследования останков царской семьи неопровержимо подтверждают, что сам царь и все его ближайшие родственники были отравлены [2] .

В останках царя Иоанна Грозного и его сына Ивана содержание ртути превышает предельно допустимую концентрацию в 32 раза! Естественное содержание ртути составляет в печени не более 0,02 мг, в почках – 0,04 мг, а мышьяка – до 0,07 мг и 0,08 мг соответственно. В останках Ивана IV было обнаружено 1,33 мг ртути и 0,15 мг мышьяка. Таким образом, по ртути превышение ПДК в 32 раза, а по мышьяку – в 1,8 раз.

Следы отравления царевича Ивана тоже просто нельзя не заметить. В останках царевича ртути нашли ровно столько же, сколько и в останках царя Иоанна, а мышьяка почти в два раза больше, чем у отца – 0,26 мг.

В первую очередь, такое совпадение может свидетельствовать о том, что царя и царевича начали травить одновременно. Одним ядом. И возможно, один человек. Кто?

После смерти царя Иоанна в Москве восстал народ. Восставшие требовали покарать ближнего свойственника Бориса Годунова, боярина Богдана Бельского, который, как сообщает Татищев, «извел царя Иоанна Васильевича и хочет умертвить царя Феодора». О Бельском – отравителе царя – писал Исаак Масса.

На престол вступил Федор Иванович, третий сын Ивана Грозного от его первой жены, Анастасии Романовой [3] . Его правление длилось 14 лет, было наполнено многими важными событиями, но и историки, и публицисты о нем вспоминают не часто. Иностранцы (а вслед за ними и российский исторический истеблишмент XIX–XX веков) считали царя Федора «слабоумным» за его полное равнодушие к власти и повышенную религиозность. Английский торговый агент Джером Горсей сообщал о Федоре Ивановиче, что тот «прост умом». Французский наемник на русской службе Жак Маржерет писал несколько резче: «…власть унаследовал Федор, государь весьма простоватый, который часто забавлялся, звоня в колокола, или большую часть времени проводил в церкви». Наиболее развернутая характеристика русского государя принадлежит перу Д. Флетчера, английского дипломата. В частности, он пишет: «Теперешний царь (по имени Феодор Иванович) относительно своей наружности: росту малого, приземист и толстоват, телосложения слабого и склонен к водяной; нос у него ястребиный, поступь нетвердая от некоторой расслабленности в членах; он тяжел и недеятелен, но всегда улыбается, так что почти смеется. Что касается до других свойств его, то он прост и слабоумен, но весьма любезен и хорош в обращении, тих, милостив, не имеет склонности к войне, мало способен к делам политическим и до крайности суеверен. Кроме того, что он молится дома, ходит он обыкновенно каждую неделю на богомолье в какой-нибудь из ближних монастырей».

Эти три высказывания сделаны иностранцами, у которых не было оснований относиться к Федору Ивановичу с особенной приязнью или, напротив, с ненавистью. Из их слов видно общее мнение: русский монарх «прост» и не блещет интеллектом, но это добрый, спокойный и благочестивый человек.

Царь Федор Иванович

К сожалению, вот уже несколько поколений отечественных историков и публицистов большей частью опираются в своих выводах не на эти свидетельства, а на другие, гораздо более радикальные. Их цитируют намного чаще. Без конца приводится фраза из шведского источника, согласно которой Федор Иванович – помешанный, а собственные подданные величают его «русским словом durak». Кто, когда и за что обозвал так государя, остается за пределами этого высказывания, то есть оно бесконтекстно. Другая излюбленная фраза из того же ряда принадлежит польскому посланнику Сапеге, который счел, что у Федора Ивановича вовсе нет рассудка. Наверное, имеет смысл напомнить, что и польско-литовское государство, и шведское находились тогда в натянутых отношениях с Россией, а конфликт со шведами в конечном итоге был решен оружием. Ни у поляков, ни у шведов не было ни малейших причин испытывать сколько-нибудь добрые чувства к русскому царю. В государственной летописи сохранилось описание начальных дней царствования этого государя. Нигде не видно никаких признаков слабоумного поведения – напротив, когда проходил обряд венчания на царство, Федор Иванович дважды публично выступал с речами, утверждая свое желание повторить эту церемонию, впервые введенную при его отце. Конечно, сейчас трудно судить, сколь точно передано летописцем содержание монарших речей. Но сам факт их произнесения никаких сомнений не вызывает: англичанин Горсей, беспристрастный свидетель происходящего, тоже пишет о том, что царь прилюдно держал речь [4] . Дьяк Иван Тимофеев дает Феодору Ивановичу такую оценку: «Своими молитвами царь мой сохранил землю невредимой от вражеских козней. Он был по природе кроток, ко всем очень милостив и непорочен, и, подобно Иову, на всех путях своих охранял себя от всякой злой вещи, более всего любя благочестие, церковное благолепие и, после священных иереев, монашеский чин и даже меньших во Христе братьев, ублажаемых в Евангелии самим Господом. Просто сказать, – он всего себя предал Христу и все время своего святого и преподобного царствования, не любя крови, как инок проводил в посте, в молитвах и мольбах с коленопреклонением – днем и ночью, всю жизнь изнуряя себя духовными подвигами» [5] .

Федор I Иванович. Реконструкция М.М. Герасимова

И в завещании Ивана Грозного 1572 года оба брата – Иван и Федор – представлены одинаково дееспособными, и разница между ними была лишь в старшинстве. Младший сын Федор получал по данному завещанию отца удел с 14 городами, главным из которых был Суздаль. Предсмертное завещание Ивана Грозного до нас не дошло. Оно лишь упоминается в описи Посольского приказа 1614 года. В этой духовной грамоте также ничего не говорится о слабоумии и недееспособности Федора Ивановича, а лишь то, что после смерти старшего сына Ивана Ивановича Иван IV сделал Федора своим наследником, а младшему Дмитрию отвел в удел город Углич. Так что говорить о «слабоумии» царя Федора Ивановича никаких оснований, кроме субъективного мнения некоторых иностранных «гостей» Москвы нет.

Историческая справка

Феодор I Иванович прозванный Блаженным [6] (11 мая 1557; Москва – 7 января 1598, Москва) – царь всея Руси и великий князь Московский с 18 марта 1584 года, третий сын Ивана IV Грозного и царицы Анастасии Романовны, последний представитель московской ветви династии Рюриковичей.

По словам иноземцев на русской службе Таубе и Крузе, Федор Иванович должен был стать наследником опричной половины Русского царства (что, впрочем, весьма сомнительно, так как опричная территория не была постоянной, а в завещаниях Ивана Грозного ничего о таких намерениях не сообщается). Участвовал в Ливонском походе осенью 1572 года. Числился кандидатом на польский престол в 1573, 1576 и 1577 годах. Женился в 1580 году на Ирине Федоровне Годуновой.

По словам самого Ивана Грозного, Федор был «постник и молчальник, более для кельи, нежели для власти державной рожденный», ему при жизни приписывали дар прорицания, От брака с Ириной Федоровной Годуновой имел дочь (1592), Феодосию, которая, по свидетельству патриарха Иова прожила четыре года (по другим данным – всего 9 месяцев). В конце 1597 года царь смертельно заболел и 7 января 1598 года в час утра скончался. На нем пресеклась московская линия династии Рюриковичей (потомство Ивана I Калиты).

Большинство историков считают, что Федор был не способен к государственной деятельности, принимал мало участия в управлении государством, находясь под опекой сначала совета вельмож, затем своего шурина Бориса Федоровича Годунова, который с 1587 года был фактически единоличным правителем государства, а после смерти Федора стал его преемником. «Федор царствовал, Борис управлял – это знали все и на Руси, и за границей».

В то же время известно, что государственные дела он обсуждал с боярами в Переднем покое, а особо щекотливые вопросы решал со своими приближенными в личном кабинете – то есть, государственными делами все же занимался.

При Федоре Ивановиче зодчим Ф. Конем были возведены стены и башни Белого города, пушечным литейщиком Андреем Чоховым была отлита знаменитая Царь-пушка. В 1589 году учреждено патриаршество (первым патриархом стал Иов, ставленник Бориса Годунова). В период правления Федора Ивановича было начато строительство города Архангельска (1585), столицы Западной Сибири Тобольска (1587), заложены каменные укрепления Смоленска (1596). Была принята присяга на подданство от царя Иверского (Грузия) Александра. Во время Русско-шведской войны 1590–1595 годов возвращены России города Ям, Ивангород, Копорье, Корелы.
Умер в Москве в январе 1598 года. Тело его погребено в московском Архангельском соборе.

Портрет Исаака Массы работы Франса Халса, 1626 г.

Патриарх Иов писал: «Когда же благочестивый царь и великий князь всея Руси Федор Иванович достиг меры возраста зрелого мужа, сорока одного года, приключилась ему тяжкая болезнь, в которой он пребыл немалое время…» [7]

Бориса Годунова называют главным виновником смерти царя. Исаак Масса [8] пишет: «Федор Иванович внезапно заболел и умер 5 января 1598 года. Я твердо убежден в том, что Борис ускорил его смерть при содействии и по просьбе своей жены, желавшей скорее стать царицей, и многие москвичи разделяют мое мнение».

Григорий Котошихин писал в своем сочинении: «Той же боярин [Борис Годунов], правивше государством неединолетно, обогатился зело. Проклятый же и лукавый сотана, искони ненавидяй рода человеча, возмути его разум, всем бо имением, богатством и честию исполнен, но еще несовершенно удовлетворен, понеж житие и власть имеяй царскую, славою же несть. И дияволим научением мыслил той боярин учинитись царем…»

«Некоторые сказывают, якобы царица [9] , думая, что оный брат ее причиной смерти был государя царя Феодора Иоанновича, до смерти видеть его не хотела» [10] .
Иван Тимофеев, говоря о смерти Федора Ивановича, прямо указывает на его убийцу: «Некоторые говорят, что лета жизни этого живущего свято в преподобии и правде царя, положенные ему Богом, не достигли еще конечного предела – смерти, когда незлобивая его душа вышла из чистого тела; и не просто это случилось, а каким-то образом своим злым умыслом виновен в его смерти был тот же злой властолюбец и завистник его царства [Борис Годунов], судя по всем обличающим его делам, так как он был убийца и младшего брата [Дмитрия Углического] этого царя. Это известно не только всем людям, но небу и земле. Бог по своему смотрению попустил это и потерпел предшествующее [убийство], а он рассудил в себе [совершить второе убийство], надеясь на наше молчание, допущенное из-за страха пред ним при явном убийстве брата того [Федора], царевича Димитрия. Так и случилось. Знал он, знал, что нет мужества ни у кого и что не было тогда, как и теперь, «крепкого во Израиле» от головы и до ног, от величайших и до простых, так как и благороднейшие тогда все онемели, одинаково допуская его сделать это, и были безгласны, как рыбы, – как говорится: «если кто не остановлен в первом, безбоязненно устремляется и ко второму», – как он и поступил» [11] .

В «Истории Государства Российского» Карамзин приводит выписки из летописей: «Глаголют же неции, яко прият смерть государь царь от Борисова злохитоства, от смертоноснаго зелия».

Действительно, при вскрытии гробницы «зелия» в останках царя Федора обнаружено более чем достаточно для летального исхода: содержание мышьяка превышает норму в 10 раз (0,8 мг при норме 0,08 мг).

Если учесть, что мышьяк действует быстро, при больших дозах – практически мгновенно, а ртуть ведет к постепенному отравлению организма, то из приведенных выше цифр можно сделать вывод: когда цареубийцам нечего было опасаться, они использовали мышьяк. Так было во время детских лет царя Иоанна. Его мать, Великую княгиню Елену, отравили мышьяком, так как высокопоставленным преступникам не угрожало серьезное расследование: ее муж, великий князь Василий III, отец царя Ивана, умер за пять лет до этого, а сам Иван Васильевич был слишком мал – в момент смерти матери ему исполнилось всего 8 лет.

Таким же образом – с помощью мышьяка – расправились и с царем Федором Ивановичем. Когда его отравили в 1597 году, из близких родственников у него оставались только жена – Ирина Годунова, и ее брат – правитель Борис Годунов. И если Годунову удалось еще при жизни царя Феодора скрыть от него правду о смерти царевича Дмитрия в Угличе, то уж теперь-то расследовать преступления Годунова было просто некому. Если его сестра-царица что-то и подозревала, то промолчала.

До мертвого царя уже никому не было дела. Бояре, занятые дележом государева наследства, не сумели (или не захотели) похоронить последнего из династии Калиты с полагающимися ему почестями. Даже саркофаг был изготовлен небрежно. Мастер-резчик в слове «благочестивый» допустил грубую ошибку и вырезал вместо буквы «б» букву «г». Так один из благочестивейших московских царей, посвятивший свою жизнь посту и молитве, был после смерти назван «глагочестивым». И никто не удосужился проверить саркофаг, исправить ошибку. Видимо, оказалось недосуг за спорами о том, кому быть царем…

Но если не та буква еще может быть признана, с грехом пополам, «ошибкой», то полным неуважением выглядит то, что в гробнице был установлен неприлично простой для царственной особы сосуд-кубок для святого миро [12] . А ведь проследить за этим была не только государственная обязанность, но и родственный долг Бориса Годунова.

Надо признать, что никто из претендентов на трон – ни Шуйские, ни Романовы, ни, тем более, Годунов, – не горели желанием выяснить причины смерти царя Федора Ивановича. А ведь смерть бездетного царя означала, что династический кризис неизбежен. Начало избирательной компании новой династии стало и началом Смуты.

Глава 2 Царь Борис НЕПРИЗНАННЫЙ САМОДЕРЖЕЦ

У стен величественного Успенского собора Троице-Сергиевой лавры, построенного стараниями Ивана Грозного и его сына Федора, в скромной усыпальнице покоятся останки несчастного семейства Годуновых, так дорого заплативших за немногие годы высшей власти. Здесь находится и прах царя Бориса – одного из самых загадочных правителей России. Дата рождения, национальность, степень образованности, карьера и сама смерть – все покрыто таинственным покровом, сквозь который напрасно тщатся проникнуть исследователи старины. С юности за будущим царем тянулся след ядовитых слухов. Наверно, не было ни одного громкого политического преступления, в котором молва не обвиняла бы Годуновых. Одни историки решительно отметают все обвинения, возведенные за минувшие столетия на Бориса, и объявляют его мудрейшим и достойнейшим правителем, другие видят в нем исчадье ада, способное на все ради престола. Борьба мнений идет с переменным успехом и едва ли когда-нибудь прекратится. И все же, победа в этом споре уже одержана, но не историком, а поэтом. Каждый, кто знаком с пушкинским «Годуновым», навсегда останется под обаянием этого гениального произведения. Однако исторические факты не всегда укладываются в рамки художественного произведения.

Усыпальница Годуновых в Троице-Сергиевой лавре

Борис родился в семье небогатого вяземского помещика на переломе XVI века. Наиболее достоверной датой считается 1552 год. Это был знаменательный год: год взятия Казани, начало наступления Руси на Восток, время создания Российской империи в той форме, какая была присуща нашему государству на протяжении последующих трех с половиной веков. Мнение о татарских корнях Годунова опиралось на «Сказание о Чете», в котором родоначальником рода Годуновых назван Чет-мурза, выехавший на Русь из Орды еще при Иване Калите. Но, по мнению Р.Г. Скрынникова, этот документ создан для «подтверждения» княжеского происхождения Бориса и не заслуживает доверия. Предком будущего царя был костромской вотчинник XIV века Дмитрий Зерно. От него произошли Годуновы, Вельяминовы и Сабуровы. Они служили Дмитрию Донскому, Василию I, Василию II. Однако на протяжении двух веков Годуновы и Вельяминовы превратились в мелких помещиков, тогда как Сабуровы продолжали пользоваться известностью. Соломонида Сабурова была супругой Великого князя Василия III, Евдокия Сабурова вышла замуж за царевича Ивана, сына Ивана IV. Так что, теоретически, Годуновы имели с царствующим домом неплохие родственные связи. В возрасте семи лет Борис осиротел и вместе с сестрой и братом был принят в семью дяди, Дмитрия Ивановича.

Звезда Годуновых взошла в 1565 г. Царь Иоанн Грозный искал верных людей и Дмитрий Годунов, благополучно пройдя отборочную комиссию, стал опричником «первого призыва». Он, в прямом смысле слова, пришелся ко двору и играл там не последнюю роль. Благодаря покровительству дяди, Борис и его сестра Ирина воспитывались в царских палатах, играли с детьми царя.

Когда Дмитрий Годунов попал во дворец, все первые места были уже заняты. Во главе опричного правительства стояли А. Басманов, оружничий А. Вяземский, постельничий В. Наумов и ясельничий П. Зайцев. Но Годуновым везло: умер Василий Наумов и Годунов-дядя занял освободившийся пост начальника Постельного приказа. Теоретически он должен был заботиться о царском обиходе, но на практике в его обязанности входило обеспечение безопасности государя и его семьи. Теперь в ведении Дмитрия Годунова находились многочисленные слуги и внутренняя стража дворца, а на ночь постельничий ложился в одной комнате с царем. Не удивительно, что сразу по достижении совершеннолетия Борис получил свой первый придворный чин – стряпчего. В обязанности будущего правителя входило подавать и принимать одежду, когда царь переодевался, а в ночное время дежурить в дворцовых сенях. Трудно сказать, какие мысли бродили в голове у 15-летнего подростка, когда он держал в руках драгоценные царские наряды. Не тогда ли и зародилось его болезненное честолюбие, отмечаемое всеми современниками?

Вскоре молодой стряпчий становится зятем знаменитого Григория Лукьяновича Скуратова-Бельского [13] (известного больше под прозвищем Малюты). Некоторые историки считают, что шеф опричной контрразведки искал покровительства постельничего, но, скорее всего, Годуновы были заинтересованы в нем не меньше. Дядя с племянником готовились к тяжелым политическим битвам и нуждались в сильных союзниках. В течение нескольких последующих лет положение Годуновых сильно укрепилось. Летом 1570 г. были казнены замешанные в новгородской измене А. Вяземский и А. Басманов. Из старого опричного руководства на плаву остались Годуновы и Скуратовы-Бельские. А осенью 1571 г. состоялась двойная свадьба. Царевич Иван женился на Евдокии Сабуровой и род Годуновых вновь породнился с царским домом. Сам Грозный царь взял в жены Марфу Собакину. Свахами царицы были жена Бориса Мария Скуратова и его теща, а сам Борис и Скуратов-Бельский стали дружками царской невесты. Однако нити, связавшие семью Годуновых с престолом, оборвались неожиданно быстро: через две недели после свадьбы царица Марфа умерла, а через год оказалась в монастыре и царевна. Труды Годуновых пропали втуне. К тому же геройски погиб на войне тесть Бориса, Малюта. Но неудачи не сломили Годуновых. Они уже разрабатывали новые планы, не уступающие по широте размаха предыдущим. Царь решил женить младшего сына Федора. Царевной стала Ирина, сестра Бориса.

Примерно в это же время Иван Грозный распустил опричнину и заменил ее так называемым «Двором». Новое правительство возглавили Василий Колычев и Борис Тулупов. Дмитрий Годунов получил повышение по службе – думный чин окольничего. Но такая расстановка сил не удовлетворила честолюбие царских родственников, рассчитывавших на большее. Годуновы посчитали себя достаточно сильными для открытой схватки и начали местнический спор с боярами, заступившими им путь к власти. Предмет спора для тех времен был очень серьезен: от того, кто займет более высокую должность, зависела не только личная карьера боярина, но и служебный успех всего рода на многие десятилетия вперед. Никогда уже потомки проигравшего не смогли бы подняться по служебной лестнице выше, чем потомки победителя. В свою очередь, на победу в споре мог рассчитывать только тот, чьи предки хотя бы раз имели в подчинении кого-либо из предков соперника. Необоснованные претензии на чужое служебное место карались весьма строго. Борьба шла буквально не на жизнь, а на смерть. Противники Годуновых были выданы им головой и казнены. Вотчины местничавшегося с Годуновым князя Тулупова достались победителю в виде трофеев, а место на политическом Олимпе занял триумвират Годуновых – Бельских – Нагих. Они не успокоились, пока не смели всех своих политических противников. Дмитрий Годунов получил боярский чин, не полагавшийся ему по худородству, Борис Годунов – думный чин кравчего, а его свояк Богдан Бельский стал оружничим. Это правительство оставалось у власти почти 10 лет – до самой смерти царя.

В ноябре 1581 г. погиб царевич Иван. Рассказ о том, как Грозный царь убил своего сына, давно стал хрестоматийной историей. Однако современные исследователи уже не столь уверены в причинах смерти царевича. Р.Г. Скрынников пишет, что наряду с побоями, здоровье Ивана пострадало от нервного потрясения. Историк церкви митрополит Иоанн (Снычев) вообще утверждал, что смерть царевича была естественной. Об этом же упоминают и некоторые современники, например, служивший в охране Бориса Годунова наемник Жак Маржерет. Однако известно, что содержание ртути и мышьяка в останках царевича во много раз превосходит ПДК, что свидетельствует об отравлении. Как бы то ни было, смерть наследника престола оказалась исключительно выгодной клану Годуновых. Более того, народная молва обвинила в этой смерти их. Причиной этих слухов послужила перемена в отношениях между Грозным и Борисом: царь стал все чаще проявлять к недавнему любимцу недоверие и неприязнь.

Еще при жизни старшего сына Ивана Грозный выделил Федору огромный удел, превосходящий по размеру любое европейское государство. Заботу о благочестивом Федоре, которого подданные считали блаженным, царь поручил Годуновым. Работа была почетная и несложная, оставлявшая много времени для совершенствования тактики придворных интриг. К тому же, Годуновы сдружились с Федором и приобрели на него огромное влияние. Пока был жив царевич Иван, Грозного это вполне устраивало. Смерть старшего сына все изменила. Федор стал наследником престола, и близкие ему Годуновы слишком усилились. У Федора и Ирины не было детей, да и здоровье нового наследника внушало опасения. Это грозило пресечением династии. В таких обстоятельствах царь потребовал от сына развода и заключения Ирины Годуновой в монастырь. Но Федор, любивший жену и не желая нарушать церковных установлений, запрещающих развод, воспротивился воле отца. Стоит ли говорить, что и Годуновы всеми силами старались не допустить удаления царевны Ирины. Это вызвало гнев царя, но, вопреки приписываемой ему жестокости, привело лишь к еще большему охлаждению между Иоанном и Борисом. Царь заменил Годунова другим любимцем – Богданом Бельским [14] .

Позиции Бориса поколебало не удаление от трона, а рождение у царя еще одного сына – царевича Дмитрия. Через полгода Грозный слег от «горячки». В течение десяти дней положение царя то улучшалось, то ухудшалось, пока не наступила странная смерть… в присутствии Бориса Годунова. Народ приписал смерть Ивана Грозного отраве, положенной в лекарство рукой то ли Годунова, то ли Бельского, которые совместно подхватили выпавшую из царских рук власть. В сопровождении неожиданно появившейся свиты и охраны, такой многочисленной, что, по словам Дж. Горсея, «странно было это видеть», Годунов и Бельский привели к присяге знать, опечатали казну, расставили на кремлевских стенах верные им отряды. Уже через шесть часов все было в их руках.

Царь Иван IV завещал группе бояр заботиться о царе Федоре и государстве. Долгое время считалось аксиомой членство Годунова в этом своеобразном опекунском совете. Но Р.Г. Скрынникову удалось убедительно доказать, что в царском завещании упоминались четверо опекунов: Иван Мстиславский, Иван Шуйский, дядя царя Никита Романов-Юрьев [15] и любимец Грозного Богдан Бельский. Годунов не вошел в четверку сильнейших, более того, не получил никакой должности. Почти достигнутая власть ускользала из рук. По свидетельству австрийского посла, такой оборот дел очень задел Бориса в душе. Мириться с создавшимся положением он не собирался.

Уже в ночь смерти Ивана Грозного началась смута. В Кремле схватили Нагих, родственников царевича Дмитрия по матери. В городе ввели военное положение, прошли массовые аресты. Многочисленная толпа посадских людей волновалась у закрытых кремлевских ворот. Одни кричали, что Бельский, отравив царя Ивана, злоумышляет на Федора и хочет посадить на престол Годунова; другие – что бояре побивают Годуновых; третьи – что Годуновы решили извести всех бояр. Когда в толпе появились служилые дворяне со своими боевыми холопами, дело приняло серьезный оборот. Восставшие захватили пушки и повернули их на Спасские ворота. В схватке погибло 20 человек, и около 100 было ранено. Правительство пошло на переговоры. Но среди бояр не было единства: Мстиславский, Романов и Шуйский поддержали казначея П. Головина в борьбе с Б. Бельским, за которым стояли Годуновы и Щелкаловы – «новые русские» XVI века, пробившиеся на вершину власти при Грозном. Результат оказался плачевным для Бельского: сам он был сослан в почетную ссылку, а царевич Дмитрий и Нагие отправились в Углич.

Неизвестно, что произошло в течение трех следующих недель, но Борис совершил головокружительный прыжок к высшему в России придворному званию конюшего. Этот чин делал его главой Боярской Думы. Но, главное, по неписаному закону, в случае прекращения царствующей династии Годунову принадлежала власть в период междуцарствия и решающее слово при выборе нового царя.

Во время венчания на царство Федора Ивановича новоиспеченный конюший стоял рядом с царем, и утомившийся Федор отдал Борису «подержать» знак верховной власти – тяжелый золотой шар-державу. Это произвело на присутствующих неизгладимое впечатление.

Вскоре всеми делами в стране заправляли Никита Романов, Борис Годунов и дьяк Щелкалов. Их худородство действовало на князей-Рюриковичей как красная тряпка на быка. Столкновение было неизбежно. Борьба развернулась за контроль над министерством финансов – Казенным приказом. Казначей Петр Головин, победитель Богдана Бельского, только и ждал случая разделаться с ненавистными выскочками. Борис нанес ему упреждающий удар: поднял на заседании правительства вопрос о ревизии казны. Ход оказался беспроигрышный. Хищения были так велики, что Петра суд приговорил к смерти, а его брата Владимира – к ссылке и конфискации имущества. Это настолько ухудшило позиции представителей аристократии в правительстве, что Никита Романов осмелился выступить против Ивана Мстиславского. Схватка закончилась для Мстиславского монастырской кельей, а для Романова – перенапряжением и тяжелым смертельным недугом. Власть же досталась Годунову и его союзникам, братьям Щелкаловым.

Однако царь Федор имел слабое здоровье и часто болел. Его смерть означала для Годунова в лучшем случае конец политической карьеры, а в худшем – гибель. Стремясь застраховаться от подобного поворота событий, Борис вступил в тайные переговоры с правительством Священной Римской империи и предложил, в случае смерти Федора, заключить брак между гипотетической вдовой, царицей Ириной и австрийским принцем. Интрига стала известна в Москве. Говорили, что царь, узнав о том, что шурин просватал его жену, поколотил Бориса посохом. Годунов был в панике и готовился к самому худшему. Он пожертвовал в Троице-Сергиев монастырь 1000 рублей (более 50 кг золота в современных ценах) и в то же время обратился к английскому правительству с просьбой о предоставлении политического убежища.

И было чего опасаться. К весне 1586 года уже вся столица говорила о том, что Годуновы при живом царе выдают замуж царицу, хотят посадить на российский престол австрийского католика и убежать к английским протестантам. Подозрительная смерть народного любимца Никиты Романова накалила обстановку до предела. В мае Москва поднялась. Толпы посадских людей ворвались в Кремль, требуя выдачи Годуновых, чтобы побить их «всех разом» камнями. Борис пошел на поклон к Шуйским, стоявшим за спиною восставших. Князь Иван Шуйский, последний из оставшихся в столице четырех бояр, назначенных Грозным в помощь своему сыну, уже видел себя хозяином положения. Не желая вмешивать плебс в свои боярские дела, он уговорил народ покинуть Кремль. Это была его роковая ошибка.

Годуновы оправились быстро. Уже в ночь после бунта вожди мятежников были схвачены и бесследно исчезли. Обеспокоенные Шуйские решили нанести Годуновым решительный удар: они подали царю челобитную с просьбой о разводе с Ириной Годуновой. Под прошением подписались многие бояре и московские купцы. Но если уж сам Иван Грозный не преуспел в этом, то Шуйский и подавно потерпел неудачу. Царь Федор был в гневе. Воспользовавшись его недовольством, Годуновы обвинили Шуйских, быть может, не без основания, в государственной измене. Шуйским грозил суд и тогда они, в отчаянье, решились на крайнюю меру и предприняли неудачную попытку взять штурмом двор Годуновых. На поле боя полегло 800 человек. После этого последовали многочисленные аресты и казни сторонников Шуйских. Сам Иван Шуйский был сослан в монастырь и вскоре удушен, его братья попали в тюрьму и, по крайней мере, один из них, Андрей, так же был умерщвлен. Среди схваченных сторонников Шуйских был насильно постриженный в монахи Аверкий Палицын, знаменитый впоследствии келарь Троице-Сергиева монастыря и летописец Смутного времени. Митрополит Дионисий, сторонник Шуйских, обличал перед Федором «беззакония Годунова» и пострадал за это: был лишен сана и сослан в Новгород.

15 мая 1591 года в Угличе погиб царевич Дмитрий.

Ничто после смерти Дмитрия уже закрывало Борису дорогу к власти. В июле 1591 года Крымская орда, совершая свой последний набег на столицу, была разбита и бежала от стен Москвы, и Борис не преминул этим воспользоваться. Хотя Годунов ничем не отличился на поле боя (а по некоторым данным и вовсе на нем не появлялся: «…полки русские завязали большое сражение с нечестивыми и целый день непрестанно бились в различных местах поблизости от стольного града Москвы. Сам же искусный правитель и непобедимый воин Борис Федорович с прочими силами и множеством огнестрельных орудий оставался в тот день в упомянутом укрепленном обозе» [16] ), он получил многочисленные награды и присоединил к званию конюшего титул «царского слуги» – наиболее почетный и очень редко присваиваемый за исключительные заслуги. Но этого ему было мало, и вскоре Борис наградил себя еще одним, неслыханным и невозможным при живом самодержце титулом: правителя государства. Теперь Годунова официально величали «царским шурином и правителем, слугой и конюшим боярином и дворовым воеводой и содержателем великих государств – царства Казанского и Астраханского».
Как метко заметил Р.Г. Скрынников, смысл этих титулов был понятен всем: Годунов объявил себя единоличным правителем государства и сам царь находился у него в полном подчинении. Боярская Дума заполнялась родней правителя, он контролировал все важнейшие ведомства и посты в государстве. За несколько лет Борис превратился в самого богатого человека России: его владения приносили до 100 000 рублей ежегодно, что составляло 10 % от государственного дохода. Он мог выставить в поле до 100 000 бойцов. Приняв самое активное участие в учреждении патриаршества и возведя в патриарший сан близкого ему митрополита Иова [17] , Борис заручился поддержкой высшей церковной иерархии. Чувствуя за спиной церковь, деньги и оружие, Годунов был готов сделать последний шаг к трону.

Царь Федор Иоаннович надевает на Бориса Годунова золотую цепь. А. Кившенко.

6 января 1598 года умер царь Федор, не оставив ни наследника, ни завещания. Были слухи, будто царь назвал в качестве преемника Федора Романова, одного из своих двоюродных братьев: «Поскольку царь не имел детей, встал вопрос о наследовании престола. Дошедшие до нас сведения об этом сбивчивы. По некоторым сказаниям, когда бояре приступили с вопросом, кому царствовать после него, то он передал скипетр своему двоюродному брату Федору Никитичу Романову, но тот отказался и вручил скипетр следующему брату Александру; тот, в свою очередь, передал его третьему брату Ивану, а от Ивана он был передан и четвертому Михаилу; Михаил тоже отказался и передал дальше. В конце концов, скипетр вернулся в руки царя. Тогда умирающий указал: «Возьми же его, кто хочет; я не в силах более держать»; в этот миг Борис Годунов протянул свою руку и взял его». Но, по другой версии, эта легенда была придумана значительно позже, чтобы обосновать права Романовых на престол.

Ирина Годунова. Скульптурная реконструкция по черепу

Официальная версия, исходившая от Годуновых, была такой: «Как значилось в утвержденной грамоте ранней редакции, Федор «учинил» после себя на троне жену Ирину, а Борису «приказал» царство и свою душу в придачу. Окончательная редакция той же грамоты гласила, что царь оставил «на государствах» супругу, а патриарха Иова и Бориса Годунова назначил своими душеприказчиками.

Наиболее достоверные источники повествуют, что патриарх тщетно напоминал Федору о необходимости назвать имя преемника. Царь отмалчивался и ссылался на волю Божью. Будущее жены его тревожило больше, чем будущее трона. По словам очевидцев, Федор наказал Ирине «принять иноческий образ» и закончить жизнь в монастыре» [18] .

Патриарх Иов, сыгравший ключевую роль в избрании Годунова на царство и сам ставший в результате одной из первых высокопоставленных жертв Смутного времени, писал о событиях, случившихся после смерти Федора Ивановича прямо противоположное: «Начиная с самого великого князя Владимира, ни один самодержец Великой России не скончался бездетным, ныне же, когда божиим пречистым провидением благочестивый царь и великий князь всея Руси Федор Иванович отошел к Господу, из-за грехов всего христианского православного народа не осталось благородных отпрысков царского корня, и царь вручил свой скипетр законной супруге своей, благоверной царице и великой княгине всея Руси Ирине Федоровне … Искусный же правитель упомянутый Борис Федорович вскоре повелел боярам своей царской думы целовать животворный крест и присягнуть благочестивой царице по обычаям их царских величеств; у крестного целования был сам святейший патриарх со всем освященным собором» [19] .

После смерти Федора бояре, опасаясь бедствий междуцарствия, решили присягнуть Ирине. Так они собирались воспрепятствовать вступлению на трон Бориса Годунова. «Преданный Борису Иов разослал по всем епархиям приказ целовать крест царице. Обнародованный в церквах пространный текст присяги вызвал общее недоумение. Подданных заставили принести клятву на верность патриарху Иову и православной вере, царице Ирине, правителю Борису и его детям . Под видом присяги церкви и царице правитель фактически потребовал присяги себе и своему наследнику… Испокон веку в православных церквах пели «многие лета царям и митрополитам». Патриарх Иов не постеснялся нарушить традицию и ввел богослужение в честь вдовы Федора. Летописцы сочли такое новшество неслыханным. «Первое богомолие [было] за нее, государыню, – записал один из них, – а преж того ни за которых цариц и великих княгинь Бога не молили ни в охтеньях [20] , ни в многолетье». Иов старался утвердить взгляд на Ирину как на законную носительницу самодержавной власти. Но ревнители благочестия, и среди них дьяк Иван Тимофеев, заклеймили его старания, как «бесстыдство» и «нападение на святую церковь» [21] .

Однако самостоятельное правление царицы не заладилось с первых дней. Уже через неделю после кончины мужа она объявила о решении постричься. В день ее отречения в Кремле собрался народ. Официальные источники позже писали, будто толпа, переполненная верноподданническими чувствами, слезно просила вдову остаться на царстве. Реальное настроение народа внушало тревогу властям. Исаак Масса подчеркивал, что отречение Годуновой носило вынужденный характер: «Простой народ, всегда в этой стране готовый к волнению, во множестве столпился около Кремля, шумел и вызывал царицу» [22] . «Дабы избежать великого несчастья и возмущения», Ирина вышла на Красное крыльцо и объявила о намерении постричься. Австриец Михаил Шиль пишет, что взяв слово после сестры, Борис заявил, что берет на себя управление государством, а князья и бояре будут ему помощниками [23] .

Но взять трон с налету Годунову не удалось: знать и народ не захотели подчиниться самозванцу. По словам современника, все выражали возмущение «шайкой Годуновых».

Вокруг опустевшего трона завязалась ожесточенная борьба между Годуновыми, Мстиславскими, Шуйскими и Романовыми. Никто из них не имел достаточно сил для победы над соперниками, и к концу января все осознали необходимость созвать для избрания новой династии Земский собор.

«Тогда руководство Боярской думы и столичные чины взяли на себя инициативу созыва избирательного Земского собора. После кончины Федора, записал московский летописец, «града Москвы бояре и все воинство и всего царства Московского всякие люди от всех градов и весей збираху людей и посылаху к Москве на избрание царское». Показания современников подтверждают достоверность этого известия. Некий немецкий агент сообщал, что уже в конце января именитые бояре и духовные чины Пскова, Новгорода и других городов получили приказ немедленно ехать в столицу для избрания царя» [24] . Но не все депутаты смогли на него добраться: Борис выставил на дорогах заставы, пропускавшие в столицу только верных ему людей: «На воеводских должностях в провинции сидели многие известные недоброжелатели Бориса, и он не желал допустить их к участию в соборе. По словам псковского очевидца, Годунов приказал перекрыть дороги в столицу и задержать всех лиц, ранее получивших приглашение прибыть в Москву» [25] .

На соборе отсутствовал один из главных церковных иерархов того времени – будущий патриарх Гермоген. Это отсутствие было настолько вопиющим, что сторонники Бориса, составители «пояснительной записки» к Соборному Уложению об избрании Годунова на царство, сочли нужным пояснить, что Гермоген «был в то время в своей митрополии во граде в Казани для великих церковных потреб и земских дел» [26] .

И через 9 лет, встретившись на Соборе в Москве два патриарха, Иов и Гермоген, по-прежнему останутся верны, один – Годуновым, другой – Шуйским.

В Москве началась избирательная кампания, грозившая перейти в открытую схватку претендентов. Впоследствии Романовы пытались представить дело так, что именно родовитые Рюриковичи Шуйские стояли за политическим кризисом, охватившим Московское государство. «Новый летописец», созданный в окружении Филарета Романова, писал, что, «после смерти Федора, патриарх и власти, «со всей землею советовав», решили посадить на царство Бориса Годунова, «князи же Шуйские едины ево не хотяху на царство»…По меткому замечанию С.Ф. Платонова, имя Шуйского было вставлено в эту летопись лишь для отвода глаз. В действительности главными противниками Годунова выступали не Шуйские, а Романовы. Княжеская знать принуждена была склонить голову под тяжестью опричного террора. Гонения Годунова довершили дело. Шуйские не осмелились выступить с открытыми притязаниями на корону и предпочли выждать» [27] .

«С января 1598 года в Литву стали поступать сведения о том, что в Москве определились четыре самых вероятных претендента на трон. Первые места среди них отводились Федору и Александру Никитичам Романовым. Их шансы казались исключительно большими. В феврале за рубежом разнеслась весть, что бояре избрали старшего Романова, а Годунова убили. Литовская секретная служба вскоре же убедилась в неосновательности этих слухов, но литовские «шпиги» продолжали твердить, что бояре и воеводы согласны выбрать Романова за родство с прежним царем.

Последние места среди претендентов достались Мстиславскому и Борису Годунову. В жилах Мстиславского текла королевская кровь, он был праправнуком Ивана III и занимал пост главы Боярской думы. Но среди коренной русской знати литовские выходцы Мстиславские не пользовались авторитетом.

Литовцы совсем не высоко оценивали шансы Бориса. Он не имел никаких формальных прав на трон, так как не состоял в кровном родстве с царской фамилией. Передавали, что Федор перед смертью выразил отрицательное отношение к кандидатуре Бориса из-за его незнатного происхождения. На стороне Бориса, по сведениям лазутчиков, выступали меньшие бояре, стрельцы и почти вся «чернь». Но ни стрельцы, ни народ, по феодальным меркам, не могли иметь решающего голоса в таком деле, как избрание царя» [28] .

Кроме того, в народе ходили упорные слухи, что Годунов отравил царя Федора. Положение настолько обострилось, что правитель не смог посещать заседания Боярской Думы и, бросив городское подворье, укрылся в загородном Новодевичьем монастыре, где уже жила его сестра Ирина. В Кремле он оставил доверенным лицом патриарха Иова.

17 февраля закончился траур по Федору и патриарх Иов собрал в своих палатах совещание, на которое никто из противников Годунова не попал. Из 474 участников этого «собора» 99 были священнослужители, еще 119 делегатов – мелкими помещиками, всем обязанными Годунову. Именно от духовенства была предложена кандидатура Бориса «в цари».
Однако без утверждения Боярской Думой решение патриаршего «собора» было нелегитимно. А Дума и не собиралась отдавать Борису власть. Пока на патриаршем подворье выбирали царя, бояре, собрав альтернативное собрание, предложили москвичам учредить республику на новгородский лад. Но эта идея не пришлась народу по вкусу. Более того, народ все больше склонялся на сторону Годунова. Выборы зашли в тупик.

В том, что народное мнение, еще совсем недавно перемывавшее косточки правителю и обвинявшее его во всевозможных смертных грехах, стало меняться, опять же не в последнюю очередь, заслуга патриарха Иова. Это он занимался созданием «полевой сети агитаторов» за пределами Москвы – слал монахов из монастырей в города для прогодуновской пропаганды. Это он организовал «предвыборную демонстрацию» – крестный ход в Новодевичий монастырь, обратившийся к Борису с призывом занять престол [29] .

Однако манифестация оказалась столь малочисленной, что Годунову пришлось отклонить «всенародную» просьбу взойти на престол. В течение следующих суток сторонники правителя развили невероятную активность. В ход были пущены обещания, деньги, угрозы. Вдовствующая царица энергично проводила «политические консультации» с офицерами столичного гарнизона – сотниками и пятидесятниками, деньгами и обещанием будущих льгот вербуя их в «избирательный штаб Годунова» [30] . Ирина добивалась, чтобы офицеры вели пропаганду в гарнизоне и среди москвичей: всем выступать за шурина покойного царя.

27 февраля открылся Земский собор. «Преданный патриарх Иов уверенно стал дирижировать собранием 422 представителей. Спросив, кто должен быть царем, Иов не стал дожидаться ответа, а тут же подсказал вариант «правильного голосования» – москвичам «молить Бориса Федоровича, чтобы он был на царстве, и не хотеть иного государя». Клакеры из «партии Бориса» тут же поддержали авторитетное мнение. А затем ободренный Иов заявил более смело: «Кто захочет искать иного государя, кроме Бориса Федоровича, того предадут проклятию и отдадут на кару градскому суду» [31] .

Чтобы преодолеть сопротивление Думы, решили провести еще один крестный ход. Ночью во многих храмах провели богослужение, привлекшее своей необычностью множество людей. А утром, прямо из церквей, в Новодевичий монастырь двинулся новый крестный ход, увлекший большое число московских жителей. К тем же, кто идти не хотел, подходили сторонники Годунова и угрожали штрафом в два рубля [32] – бешеные деньги по тем временам.

Патриарх заявил, что, «если Борис Федорович не согласится, то мы со всем освященным собором отлучим его от церкви Божьей, от причастия Св. Тайн, сами снимем с себя святительские саны и за ослушание Бориса Федоровича не будет в церквах литургии, и учинится святыня в попрании, христианство в разорении, и воздвигнется междоусобная брань, и все это взыщет Бог на Борисе Федоровиче».

В толпе, собравшейся на дворе монастыря, сновали приставы, следившие за прогодуновскими наемниками, которые должны были горестно рыдать. Тех, кто плохо вопил, приставы били. «И они, – говорит летописец, – хоть не хотели, а поневоле выли по-волчьи». Другие со страха мочили глаза слюной.

Годунов вышел к народу и, обмотав вокруг шеи платок, потянул его вверх, показывая, что скорее удавится, чем согласится стать царем. Эта его последняя попытка проявить скромность имела успех. Те, кто еще вчера взахлеб сплетничал о преступлениях правителя, теперь, по словам очевидца, «нелепо вопили, раздувая утробы и багровея лицом», требуя Бориса на царство. При виде такого всенародного волеизъявления Годунову ничего не оставалось делать, как только сказать: «Господи, Боже мой, я Твой раб, да будет воля Твоя!» – и принять царский венец.

Пройдет всего семь лет и эта же толпа выкинет его прах из Архангельского собора.

А пока Годунов мог праздновать победу. Оставалось лишь получить согласие Думы, но его все не было и не было. Напрасно потеряв почти неделю, Борис торжественно въехал в Москву. В Успенском соборе он получил благословение патриарха Иова и стал ожидать появления представителей Думы, надеясь, что бояре смирятся со свершившимся фактом. Но этого не случилось, и к концу дня стало очевидно, что венчание на царство не состоится. Обескураженный правитель покинул Москву и вновь укрылся в монастыре.

Борис решил откусить от пирога власти с другого конца. Его доверенные представители выехали в крупнейшие города страны. Они везли с собой значительные суммы денег и приказ: привести провинцию к присяге новому царю. Эта акция практически нигде не встретила препятствий. Осталось покорить Москву.

По улицам столицы прокатилась еще одна многолюдная манифестация в поддержку правителя, а царица-инокиня Ирина приказала брату без промедления «облечься в царскую порфиру». Этот «царский» указ, не имевший, впрочем, никакой законной силы, должен был компенсировать упрямство Думы и заменить так и не полученную от нее санкцию. 30 апреля Борис еще раз попытался венчаться на царство. После торжественного въезда в столицу и праздничной службы в Успенском соборе, патриарх возложил на Годунова крест святого чудотворца митрополита Петра, что должно было знаменовать «начало венчания и скипетродержавия». Дума была абсолютно не согласна с такой постановкой вопроса, но в ней самой не было единства. Романовы, Шуйские и Мстиславские никак не могли поделить трон и решили пригласить на роль русского царя крещеного татарского хана Симеона [33] . В его жилах текла кровь Чингисхана, и он уже занимал однажды по воле Ивана Грозного московский престол, так что идея сама по себе была не плоха.

При всей кажущейся неожиданности этот кандидат был опасен для Годунова, и, ввиду конкурента-татарина, Борис предпринял гениальный по своей простоте политический ход: он объявил Отечество в опасности. Разведка послушно доложила, что татарские орды из Крыма двинулись на Русь, хотя, на самом деле, крымцы отправились воевать в Венгрию. Борис собрал невероятное по своей численности войско в полмиллиона человек. Бояре были поставлены перед альтернативой: участвовать в походе под руководством Бориса или отказаться от такой «чести» и навлечь на себя обвинения в измене.

Собравшись на Оке, армия так там и осталась. На берегу реки возвели огромный город из чудесных шатров. Приехав в свою палаточную «столицу», Годунов, прежде всего, приказал спросить от своего имени о здоровье каждого воина вплоть до последнего обозного мужика. За этим последовали ежедневные пиршества, на которых угощались одновременно по 70 000 человек – и все ели на серебре и золоте. Никто не уходил без подарка. Войску раздали жалованье за три года.

Несостоявшаяся война превратилась в бесконечный праздник. Здесь Годунов завоевал симпатии провинциального дворянства и одержал, наконец, победу над Думой и конкурентами. Когда Борис распустил войско и вернулся в Москву, столица беспрекословно ему присягнула. Дьяк Иван Тимофеев писал, что согнанные на церемонию москвичи со страху так громко выкрикивали слова присяги, что приходилось затыкать уши. И, наконец, после еще одной «всенародной просьбы» Борис венчался на царство 3 сентября 1598 года.

Так окончилась девятимесячная эпопея его «вхождения во власть».

Законность воцарения должна была подтвердить Утвержденная грамота Земского собора. Интересно, что таких грамот оказалось две. Как первая, так и вторая полны натяжек и подтасовок. Подписи под грамотами зачастую принадлежат людям, не участвовавшим в работе собора, тогда как некоторые участники так и не смогли оставить на них свой автограф. Кроме того, вторая грамота была составлена задним числом. Без сомнения, Борис Годунов был законно избранным русским царем, но так же несомненно и то, что огромная масса русских людей его таковым не признавала. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что правительство Минина и Пожарского во время борьбы с оккупантами чеканило деньги от имени последнего «правильного» с их точки зрения царя – Федора Ивановича, а не Бориса.

Многие считали, что правление Годунова стало бы великим, если бы не вмешались неблагоприятные обстоятельства. Действительно, Борис имел многие достоинства. «Цветущий благолепием», «вельми сладкоречивый» Годунов обладал значительным интеллектом и сильной волей. Дьяк Тимофеев писал, что хотя после Годунова и были умные цари, но их разум был лишь тенью его разума. Современники отмечают его необычайную привязанность к детям, постоянство в семейной жизни и полное равнодушие к алкоголю. Все это было бы прекрасно для домохозяина, купца и даже думного боярина. Но чтобы самодержавно править царством этого оказалось мало.

Годунов не был «урожденным» царем. Известно, что он «от рождения до смерти не проходил по стезе буквенного учения» и был малообразованным человеком. Это, а так же отсутствие практического опыта руководства государством с ранней юности, каковой обычно имели все наследники престола (царевич Алексей Алексеевич впервые выступил перед польскими послами с самостоятельной речью на латинском языке в 13 лет) сказалось на результатах его правления.

Во внешней политике, несмотря на то, что многие руководители иностранных государств были личными друзьями Бориса (по переписке), страна не имела заметных успехов. Годунов лишь поменял внешнеполитическую ориентацию России с протестантской Англии, естественной союзницы русских в Европе XVI века, на альянс со Священной Римской империей, которая, по сути, была инструментом влияния католического Рима и не могла, да и не желала оказать России действенную поддержку. Каждому, кто знаком с историей, известно, что на протяжении последующих 280 лет политика Австрии по отношению к нашей стране выражалась в регулярном предательстве интересов русских союзников.

Как военачальник, Годунов также не отличился особыми талантами, и неудачный штурм Нарвы служит тому доказательством. Русские уже ворвались в город, когда Борис согласился на предложенное шведами перемирие. Переговоры с побежденным противником продолжались до тех пор, пока не растаял лед на реке Нарове и повторный штурм стал невозможен. Заключенный впоследствии мир со Швецией не соответствовал реальной расстановке сил в Прибалтике и свидетельствовал об отсутствии способностей к политическому анализу – ничему, кроме придворных интриг Борис не научился. Шведы, проиграв войну, сохранили за собой возможность военной блокады русского побережья и, таким образом, свели на нет победу русского оружия.

Вступая на царство, Борис дал «тайный» обет в течение пяти лет никого не казнить, и постарался, чтобы все об этом немедленно узнали. Восторги по поводу милосердия нового царя оказались непродолжительны. Первой жертвой Годунова стал старый враг-приятель Богдан Бельский [34] . Он был осужден за одну неосторожную фразу. Борис лично повелел своему придворному врачу-иноземцу выщипать Бельскому волосок за волоском роскошную бороду и отправил его в очередную ссылку. Затем настала очередь Романовых. Когда-то Борис клятвенно обещал своему близкому другу Никите Романову позаботиться о его детях. Этой «заботы» не избежал ни один из Никитичей: всех их осудили за подготовку покушения на Бориса. Федора Романова постригли в монахи, остальных братьев отправили в ссылку, из которой Александр, Михаил и Василий уже не вернулись. Неожиданно ослеп несостоявшийся царь Симеон. Вслед за этим прошла череда политических процессов. Пострадали практически все, кто когда-либо перечил Годуновым.

Досталось не только боярам. Можно считать доказанным, что именно Борис Годунов провел в 90-х годах XVI века закрепощение земледельцев и так реформировал налоговую систему, что превратил прежде уживавшиеся более-менее мирно сословия во враждебные классы. Недаром именно при Борисе случились невиданные ранее на Руси массовые восстания против центральной государственной власти. Это был ответ народа на изменение Борисом государственного устройства, созданного Рюриковичами.

Любое недовольство Годунов подавлял с невероятной жестокостью. В мятежной Камаринской волости мужчин вешали за ноги, жгли, женщин и детей топили, а оставшихся в живых продавали в холопы. Но усмирить народ так и не смогли. Ведь только за то время, пока Годунов руководил правительством при Федоре Иоанновиче, подати повысились на 50 %. Проценты по ссудам, составлявшие при Грозном 20 %, при Годунове выросли в 10 раз и достигли 200 % годовых. Крестьяне разбегались из центральных областей на украйны, в казаки, поместья обезлюдели. Тогда Борис разрешил кабалить вольных слуг и мастеровых, проработавших на хозяина некоторое время. На практике это вылилось в насильственное закабаление каждого, кто прослужил по найму хотя бы час. В свою очередь холопы получили право доносить на своих господ и даже получали за это дворянское звание. Беззакония росли, а Годунов, нарушая древнюю традицию московских царей лично принимать челобитные, перестал выходить к народу и заперся в Кремле.

Борис, в восторге от достигнутой власти, обещал народу, что в его царствование не будет ни нищих, ни голодных. Надо отдать ему должное, когда в 1601 году на Руси начался небывалый Великий голод, Годунов роздал огромные деньги, но лишь немногих смог спасти от голодной смерти. Помочь голодающим было возможно: писали, что в некоторых областях еще хранились огромные запасы зерна. Очевидцы сообщали, что гигантские скирды не обмолоченного хлеба, подобные холмам, стояли в полях более 50 лет, так что на них выросли толстые деревья. Но правительство организовало перевозку хлеба слишком поздно – погибло около половины 12-миллионного населения страны. Только многолетняя Смута и ложь о разорении страны в правление Иоанна Грозного (при нем территория выросла в два раза, а население – на 30–50 %) смогли скрыть ужасающие результаты Борисова царствования.

Социальная война, вызванная реформами Годунова, накалила обстановку в обществе до предела. Но для Бориса страшнее чем толпы вооруженных крестьян, был призрак убиенного царевича. С 1601 года, вместе с началом голода, по стране поползли опасные для новой династии слухи о том, что Дмитрий был своевременно подменен другим ребенком, который и погиб в Угличе, а истинный царевич спасся, вырос при дворе Романовых (за что Годунов и покарал весь их род), бежал в Литву и вскоре явится мстить Борису…

Вторжение Дмитрия решило участь династии Годуновых. Собравший в начале правления полумиллионную армию, Борис смог выставить в поле семь лет спустя ровно в 10 раз меньше: 50 000 бойцов.

Впрочем, и они почти полностью перешли на сторону врага. Не пожелавших изменить присяге разогнали выстрелами в воздух. Три дня остатки правительственных войск угрюмо текли через Москву на север. Но Годунова это уже не волновало. Суд Божий свершился: 13 апреля 1605 года царь Борис внезапно умер. Причина его смерти никому не известна. Карамзин так описывает его гибель: «Борису исполнилось 53 года от рождения, в самых цветущих летах мужества имел он недуги, особенно жестокую подагру, и легко мог, уже стареясь, истощить свои телесные силы душевным страданием. Борис 13 апреля, в час утра, судил и рядил с вельможами в думе, принимал знатных иноземцев, обедал с ними в Золотой палате и, едва встав из-за стола, почувствовал дурноту: кровь хлынула у него из носу, ушей и рта; лилась рекою; врачи, столь им любимые, не могли остановить ее. Он терял память, но успел благословить сына на государство Российское, восприять ангельский образ с именем Боголепа и чрез два часа испустил дух в той же храмине, где пировал с боярами и иноземцами…»
Говорили, что Годунов самоубийца, принявший яд из страха перед Дмитрием, о котором он мог только гадать – настоящий ли это сын Ивана Грозного, или самозванец. Однако царь Борис был по характеру бойцом, который не сдался бы так просто. У него еще были войска, воеводы, деньги, а следовательно, вполне определенная надежда на победу. И в то же время он не мог не понимать, что в случае его ухода из жизни единственный и любимый сын Федор останется один в окружении и внутренних, и внешних врагов, и гибель его будет неизбежна. Любивший свою семью, души не чаявший в сыне Борис никогда бы так не поступил, что бы не говорили его враги. Яд за обедом ему подложили другие люди. И, скорее всего, те же, которые через пять лет отравят князя Михаила Скопина-Шуйского, умершего той же смертью.

Глава 3 Дмитрий Углический МОЖЕТ ЛИ СВЯТОЙ БЫТЬ ЭПИЛЕПТИКОМ?

Когда младшего сына Ивана Грозного после смерти отца выслали в Углич (далеко не последний по тем временам город России), никто и не думал, что все закончится через семь лет смертью мальчика. Не было еще такого в русской истории, чтобы царских детей резали в открытую. Это потом Софья у Алексея Толстого в романе, задумываясь о судьбе Петра, говорить будет: «В уши мне бормочут, бормочут про Димитрия, про Углич…» Не те стали после Смуты люди на Руси. А до того подобного прецедента не было. И в голову никому прийти не могло…

Или могло? Тогда кому?

Многочисленный род Нагих представлял реальную опасность для царского шурина и правителя государства Бориса Годунова. И потому, когда 15 мая 1591 года мальчик погиб, на вопрос «кому выгодно?» ответ нашелся сразу – Годунову. Но по официальной версии, у восьмилетнего царевича, страдавшего эпилепсией [35] , начался припадок, и он упал во время игры «в тычку» на ножик. Правила игры состояли в том, что на земле проводилась черта, через которую бросали нож или большой кованный четырехгранный гвоздь, стараясь, чтобы он воткнулся в землю как можно дальше. Побеждал тот, кто сделал самый дальний бросок. Компанию царевичу составляли дети дворцовых служителей «маленькие робятка жильцы» Петруша Колобов и Важен Тучков – сыновья постельницы и кормилицы, а также Иван Красенский и Гриша Козловский. Существует и иной вариант случившегося, записанный со слов некоего Ромки Иванова «со товарищи», которые утверждали, что царевич метал сваю (так и неизвестно точно, что это было – нож или гвоздь) не в землю, а в кольцо. Третий интересный момент – уже при обретении мощей, то есть, во время вскрытия могилы перед канонизацией 1606 г., в руках пролежавшего в гробу 15 лет царевича обнаружили зажатые в одной руке – окровавленные орешки, в другой – платок, как сообщают нам благостные, но не обремененные наличием логики церковные писатели: «В левой руке Дмитрий сжимал расшитый золотом платочек, с которым вышел во двор в день убийства; правая рука царевича была сжата в кулачок, в котором находились орешки, которые дала ему кормилица на крыльце за несколько минут до его смерти…» [36] Видимо, надо понимать это так, что похоронили ребенка не обмывая, не переодевая и даже не разжав кулачков – as is, так сказать. Но предмета, которым царевич, якобы, себя смертельно ранил, при этом не сохранилось. Странно, что сохранились орешки и платок, потому что при эпилептических припадках у больного разжимаются пальцы и все падает из рук . Да и до этой трагедии никто и нигде не говорил о том, что мальчик эпилептик. Это уже после смерти ребенка комиссия стала записывать всякие страшилки о том, как Дмитрий бился в припадках и кому-то «обгрызал руки». Вот и кормилица Арина Тучкова призналась следственной комиссии, что «она того не уберегла, как пришла на царевича болезнь черная, а у него в те поры был нож в руках, и он ножом покололся, и она царевича взяла к себе на руки, и у нее царевича на руках и не стало». Это же говорил и один из братьев царицы Марии, Григорий Федорович Нагой. Зато другой ее брат, Михаил, утверждал, что царевич был зарезан Осипом Волоховым (сыном мамки царевича), Никитой Качаловым и Данилой Битяговским (сыном дьяка Михаила, присланного надзирать за опальной царской семьей). Но мамка Василиса Волохова свидетельствовала прямо противоположное Михаилу Нагому и соответствующее показаниям кормилицы: «Пришла опять тажь черная болезнь, и бросило его о землю, и тут царевич сам себя ножом поколол в горло, и било его долго, да туто его и не стало». Видимо, царевич оказался исключением из правил, и нож у него из рук не выпал.

Назначенная Годуновым следственная комиссия в составе митрополита Геласия, главы Поместного приказа думного дьяка Близ ария Вылузгина, окольничего Андрея Петровича Луп-Клешнина и будущего царя Василия Шуйского прибыла в Углич 19/29 мая 1591 года, через четыре дня после смерти царевича. Прибывших из Москвы не смутило наличие очевидных разногласий в показаниях свидетелей. Вывод комиссии был быстрым и однозначным – царевич погиб из-за несчастного случая.

Само собой, через 14 лет, при воцарении на Москве Дмитрия I [37] было объявлено, что все произошло совсем не так, царевичу в Угличе удалось спастись от козней шайки Годуновых, а и врать членам комиссии приходилось из страха перед кровожадным Борисом. После убийства Дмитрия I официально была утверждена уже третья история – о том, как по проискам Годунова был убит царевич. То есть, восторжествовала версия Михаила Нагого (кстати, он был в день убийства пьян и прибежал на двор когда ребенок был уже мертв), что во время прогулки Дмитрия подкупленные Годуновым Волохов, Битяговский и Качалов убили ребенка. Волохов перерезал ему горло, а остальные добили царевича ножами. Именно Василий Шуйский, которому приписывают основную роль в прогодуновских выводах следствия 1591 г., распорядился канонизировать Дмитрия Углического, чтобы подтвердить, что царевич погиб в Угличе в 1591 г. и, следовательно, свергнутый Шуйским с престола Дмитрий – самозванец.

Затем, уже при Романовых, эта версия стала аксиомой, не требующей доказательств. Лишь в начале XIX века профессор М.П. Погодин попытался отойти от нее и объявил Годунова невиновным, а царевича Дмитрия – жертвой несчастного случая. Быть может, интерес российских историков [38] начала XIX в. к Дмитрию Углическому связан, не в последнюю очередь с тем, что именно тогда император Николай Первый, решил проверить, а не пуст ли гроб (интересно, что натолкнуло его на данную мысль?), и повелел вскрыть раку. H.H. Засолов, анатом и лекарь, активно участвовавший в процедуре, рассказывал монарху: «Тело ребенка не было тронуто разложением, словно погребено вчера. Одеяния оказались целыми и яркими. При поднимании гробовой крышки по приделу разлилось благоухание розового масла. Также отходило изрядное свечение. Все присутствующие изумились. Преклонили колена». Тогда Николай Первый, как он сам признавался, «имевший материалистическую струнку», в истинности сказанного убедился лично. Распорядился с подобающими почестями перенести останки в Архангельский Кремлевский собор и наречь царевича Дмитрия Святым. Сразу возле раки начались чудотворения «с исцелением от слепоты, глухоты, хромоты, падучей и чахотки». Некоторые даже говорили, что временами надгробие делается прозрачным, а лежащий ниже пола великомученик отчетливо виден.

Таким образом, до нынешнего дня существует три версии случившегося в Угличе:

1) царевич убит по приказу Годунова, желавшего избавиться от наследника престола;

2) царевич сам закололся ножом в припадке эпилепсии;

3) царевича пытались убить, но он спасся (такую возможность допускали К.Н. Бестужев-Рюмин, И.Д. Беляев и др.).

Было ли преступление и свершилось ли оно по приказу Бориса – мы уже никогда не узнаем. Некоторые справедливо указывают на то, что Шуйским и Романовым смерть в Угличе была на руку не меньше, чем Годунову. Борис не мог рассчитывать на то, что убийство Дмитрия автоматически принесет ему царский венец. Не было и никакой уверенности в том, что Федор и впредь останется бездетным, особенно после того, как в 1592 г. у царя родилась дочь (впрочем, вскоре умершая [39] ). Шуйские с Романовыми имели больше чем Годунов прав сесть на царский престол. Патриарх Иов на Освященном соборе 16 февраля 1607 г. отказался признать, что Годунов виновен в смерти Дмитрия Углического, и в принятом собором документе было записано, что царевич «прият заклание неповинно от рук изменников своих».

Все это так, но, с другой стороны, если для Романовых или Шуйских смерть Дмитрия означала возможность получить доступ к высшей власти, то для клана Годуновых это был вопрос жизни и смерти. К этому времени они вознеслись столь высоко, что при воцарении Дмитрия Углического новое правительство разделалось бы с Борисом в считанные часы. Австрийский посол Варкоч докладывал своему правительству: «Случись что с великим князем (т. е. с царем Федором – В.М. ), против Бориса вновь поднимут голову его противники… а если он и тогда захочет строить из себя господина, то вряд ли ему это удастся». По меткому выражению Ключевского, Борису приходилось бить, чтобы не быть побитым.

Вопреки расхожему представлению, что царевич Дмитрий Углический был последним препятствием властолюбию Годунова, в середине 80-х годов XVI столетия существовали еще два законных наследника русского престола: племянница Ивана Грозного, ливонская королева-вдова Мария [40] и ее маленькая дочка, принцесса Евдокия [41] . Еще в 1586 году Борис, будучи правителем при царе Федоре, поручил близкому к нему купцу, авантюристу и английскому агенту влияния в России Дж. Горсею вести с Речью Посполитой переговоры о выдачи царских родственников на Русь. Горсей великолепно выполняет свое задание: льстит, лжет, сыплет золотом, намекает на интимные отношения с Марией и, наконец, добивается возвращения королевы и принцессы на историческую родину. Здесь их сначала с почетом принимают, но вскоре Борис, даже не поставив в известность царя Федора, отправляет его сестру вместе с дочерью в Подсосенский монастырь, находящийся в 7 верстах от знаменитого Троицкого монастыря. Инокиня Марфа (Мария) стала не опасна Годунову, но восьмилетнюю Евдокию еще нельзя было постричь, чтобы лишить права на престол: несчастная девочка неожиданно умирает 18 марта 1589 г., и современники винят Годунова в ее смерти.

Тогда же Борис совершает неслыханное дотоле дело: уничтожает завещание Ивана Грозного, которое определяло статус царевича Дмитрия, как наследника престола. Одновременно с исчезновением завещания умирает единственный человек, который мог бы восстановить его текст – переписчик завещания и бывший личный секретарь Ивана IV, дьяк Савва Фролов. Он скоропостижно скончался при невыясненных обстоятельствах. Примерно в это же время Годунов разослал указ, запрещающий упоминать на богослужении имя Дмитрия на том основании, что он рожден якобы в шестом браке, незаконном по церковным канонам. Смерть Дмитрия в этом ряду выглядит как логическое завершение череды событий.
Утвердись на престоле династия Годуновых – и этот эпизод русской истории выглядел бы так, как было угодно Борису. А, скорее всего, – все упоминания о нем попросту вычеркнули бы из летописей и учебников. Как вычеркнули из народной памяти такие события в истории династии Романовых, как казнь «воренка» Вани у Серпуховских ворот или убийство Петром Первым царевича Алексея. Вроде бы кто-то где-то об этом и упоминает, но вот, поди ж ты! – можно окончить и школу, и институт, но так и не узнать об этих «скелетах» в семейном шкафу Романовых. Не «педалируется» эта тема, и все. Не то что гипотетическое «убийство Иваном Грозным своего сына», о котором трезвонят во все колокола уже четыре века. И языки этим колоколам никто не отрезает…
Ну а что если мальчика-то и не было? Вернее, был, но не тот. Какие есть свидетельства в пользу версии о том, что царевичу Дмитрию удалось спастись? Свидетельства косвенные, но интересные.

Начнем с событий в Угличе. Вот царевича якобы убивают (или он сам наткнулся на нож). Что делает выбежавшая во двор царица-мать? Бросается к сыну? Ведь это естественное движение материнской души, которая не может поверить в страшное, которая должна убедиться в смерти единственного ребенка, в том, что ему уже невозможно помочь.

Нет, царица вместо этого берет в руки полено (ведь успела найти!) и начинает бить им мамку Волохову, выкрикивая, что та не уберегла царевича, а сын ее Осип Волохов вместе с сыном Битяговского Данилой и племянником Никитой Качаловым зарезали Дмитрия. И следствия никакого не надо – сидела в тереме, а все видела, все фамилии знает. Тут звонарь, удачно зашедший на звонницу (а служба в церкви давно закончилась, царевич с царицей с нее уже вернулись, поели, переоделись), увидев на царском дворе какой-то непорядок, ударил в набат. Ударить в набат – дело серьезное, если что – можно и головой поплатиться. Но – сидел на колокольне, дождался, ударил. Прибежали братья Нагие, царица передала им полено (ценное, видимо, нет чтобы бросить – передала с рук на руки, мертвый или умирающий ребенок, между тем, все еще на руках у кормилицы и мать не интересует). Наконец, приходит дядя царицы Андрей Александрович, старший и видимо самый разумный в роду: он берет ребенка и уносит его в церковь. Врача не приглашали. Действительно, зачем? Царица, так и не посмотрев на сына, на пару с крепко выпившим (а выпившим ли?) братом Михаилом, тем самым, который стал основоположником версии об убийстве ребенка наймитами Годунова, призывает расправиться со всеми, причастными, по ее мнению, к убийству царевича.
И началось. Убили Битяговского, Волохова и Качалова, убили дьяка Третьякова, убили их слуг, убили человека, который просто дал опростоволошеной избитой мамке Волоховой свою шапку– волосы прикрыть. Три дня слуги Нагих патрулировали вокруг города на телегах, убивая тех, кто пытался бежать от погромов. Убили всех, кто был не согласен с версией Нагих о причастности Годунова к убийству.

Икона св. Дмитрия Углического. Москва, XVIII в. Сцены из жития, в которых изображены события Углического погрома. Справа побиение камнями убийц царевича. Слева царица, мамка и кормилица благолепно склонились над убитым ребенком. Полена не видно…

Однако когда приехала следственная комиссия из Москвы, все Нагие, кроме упертого, хотя и протрезвевшего Михаила, признали, что царевич сам виноват в своей смерти, закололся во время припадка. Марию постригли в монастырь, Нагих, а вместе с ними и всех оставшихся в живых жителей Углича сослали, видимо, решив что все лояльные правительству граждане в городе были вырезаны за три дня. Колокол, в который звонарь ударил в набат, высекли кнутом и тоже отправили в ссылку в Тобольск. Целый год ссыльные угличане тянули его до Сибири, а там тобольский воевода приказал написать на колоколе «Первоссыльный неодушевленный с Углича» и запер его в приказной избе (здании местной администрации). Странное равнодушие царицы Марии Нагой к смерти сына объясняется одной ее фразой, прозвучавшей через 13 лет. Когда «названный Дмитрий» объявился открыто, неспокойная совесть заставила Годунова в марте 1604 года, при первых известиях о благосклонности Польши к претенденту на русский престол, допросить с пристрастием бывшую царицу, ставшую монахиней. Сначала она говорила, что ничего не знает о судьбе своего ребенка, но наконец, когда жена Годунова – женщина суровая и решительная – пригрозила выжечь инокине свечкой глаза, если та не разговорится, Мария Нагая призналась: «Он жив! Люди, теперь давно умершие, без моего ведома увезли его из Углича!»

Дядя царицы Марии, унеся ребенка в церковь, был свободен в своих действиях и мог подменить не одного, а десяток наследников престола пока одна половина города ловила и убивала другую. Но как члены следственной комиссии не увидели подмены? И это достаточно просто объясняется. Последний раз они могли видеть царевича, когда ему было два года. Если убитый ребенок хоть отдаленно походил на Дмитрия, этого было бы достаточно (а выбирать было из кого – по сообщению Д. Горсея, в Угличе только детей было убито во время погрома 30 человек). Местные чиновник все перебиты, убиты все неблагонадежные с точки зрения Нагих. Нет больше тех, кто мог бы раскрыть великую тайну: царевич был увезен из города, а в церкви положен другой мальчик, не имеющий никакого отношения к царской семье.

«Борис Годунов и царица Марфа, вызванная в Москву для допроса о царевиче Дмитрии при известии о появлении самозванца». Николай Ге

На Руси и в Польше в XVII веке ходило много легенд о том, как поменявшись местами с сыном дворового человека, царевич Дмитрий спасся и жил до своего возмужания, увезенный «в монастырь у самого Ледовитого моря».

Кстати, Горсей пишет в своей книге о том, что брат царицы Марии, Афанасий Нагой посещал его сразу после событий в Угличе. Горсей рассказывает об этом так: «Однажды ночью [в Ярославле] я предал душу Богу, считая, что час мой пробил. Кто-то застучал в мои ворота в полночь… Я увидел при свете луны Афанасия Нагого, брата вдовствующей царицы, матери юного царевича Димитрия, находившегося в 25 милях от меня в Угличе. «Царевич Дмитрий мертв! Дьяки зарезали его около шести часов; один из его слуг признался на пытке, что его послал Борис; царица отравлена и при смерти, у нее вылезают волосы, ногти, слезает кожа. Именем Христа заклинаю тебя: помоги мне, дай какое-нибудь средство! Увы! У меня нет ничего действенного». Я не отважился открыть ворота, вбежав в дом, схватил банку с чистым прованским маслом… и коробку венецианского териака [целебного средства против животных ядов]. «Это все, что у меня есть. Дай Бог, чтобы это помогло» Я отдал все через забор, и он ускакал прочь. Сразу же город был разбужен караульными, рассказавшими, как был убит царевич Дмитрий» [42] .

Мы знаем, что в это время царица Мария была занята совсем другим делом – расправой с неугодными свидетелями происшедшего в Угличе. Ее волосы, ногти и кожа остались на месте.

Но что тогда заставило Афанасия Нагого скакать ночью 25 миль до Ярославля? Поиск такого смешного противоядия, как прованское (оливковое) масло? Почему Горсей подчеркивает, что не открывал ворот? А, может, как раз потому, что открывал? Ярославль, как известно, находился на дороге к тому самому Ледовитому морю, у которого в монастыре (и очень удивлюсь, если это не Соловки), по словам царицы-инокини, «давно умершие» люди спрятали ее сына. И где же еще прятать потайного царевича, как не на дворе у авантюриста-англичанина, который с 1573 по 1591 годы жил в России и был участником самых важных политических событий и интриг в царской семье? И кто еще мог вывезти мальчика на Север, и даже на Соловецкие острова, как не человек, управлявший конторой Московской компании, имевший в своем распоряжении и людей, и суда – суда, ходившие из Архангельска на Британские острова? Могли и на Соловки зайти. А может, ребенка спрятали в Михайло-Архангельском монастыре, к стенам которого вплотную примыкала фактория Английской Московской компании? [43] Так или иначе, Джером Горсей – удачный выбор Нагих. Или это англичанин их выбрал? Не зря же в Смутное время английское правительство вынашивало планы по отделению Русского Севера от России и созданию там протектората под управлением Московской компанией, наподобие Английской Ост-Индской компании, созданной – ну так совпало – в 1600 г., примерно в то время, когда «названный Дмитрий» колесил по Польше в поисках покровителей и денег для похода на Москву…

А кто были эти «давно умершие» люди (действительно ли умершие? Во всяком случае, некоторые из них принимали очень активное участие в событиях Смутного времени), осмелившиеся вырвать у льва добычу? Буссов утверждал, что Дмитрия поддерживали бояре, и об этом знал Борис Годунов и прямо говорил им это в лицо. Нет никаких сомнений, что важную роль в «воскрешении» Дмитрия сыграли, прежде всего, Романовы, во дворце у которых, как говорили, бывал, жил и даже служил в дворне «Гришка Отрепьев». Не за это ли подверг разгрому весь их многочисленный род Годунов?

Мария Нагая ни разу не вносила вклады на помин своего убитого сына – что просто невероятно для Московской Руси. Если только она не знала наверняка, что ее сын жив.

Патриарх Иов, лишенный сана и отправленный Дмитрием I в ссылку, Шуйским был возвращен в Москву и осыпан почестями, однако на церковном соборе отказался признать царевича Дмитрия убитым по приказанию Годунова.

«Он, как защитник Бориса Годунова и его семьи, не поддержал версию об убийстве царевича Дмитрия по приказу царя Бориса…16 февраля [1607 г.] состоялась встреча Иова с иерархами, где речь шла о всеобщей молитве за спасение царства и о прошении греха нарушения клятвы… царю Борису и его семье. Инициатива такого поворота дела исходила именно от Иова. Интересна формула молитвенного обращения, где новый святой [царевич Дмитрий] лишь упомянут. Дальше следовали панегирик Годуновым и утверждение, что все беды произошли из-за клятвопреступления подданных своему царю и его семье, – все это говорил Иов. Он ни словом не упомянул о царевиче Дмитрии, а уж тем более о его насильственной смерти, совершенной по указанию царя Бориса. Лишь в грамоте прощальной от Освященного Собора мельком упоминалось, что «царевича Димитрия на Углече нестало в 99 году, прият заклание неповинно от рук изменников своих». Но главной темой этой прощальной грамоты опять-таки было нарушение клятвы, данной Годуновым. Тут же, изобличая Отрепьева, клятвопреступников и подчеркивая свои действия по увещеванию толпы во время свержения наследников царя Бориса, Иов напоминал, что он неоднократно говорил, что «царевич Дмитрей убит на Углече в 99-м году при царстве блаженныя памяти великаго государя нашего царя и великого князя Федора Ивановича всеа Русии» [44] .

Как видно, патриарх Иов считал царевича убитым в Угличе – но вовсе не Борисом Годуновым. И это опять возвращает к вопросу: если Дмитрий Углический был убит, то кому это было выгодно?

Потомок рода Нагих, граф Матвей Александрович Мамонов считал Дмитрия I настоящим сыном Ивана IV. Он писал в 1810 г.: «Что касается нашего Дмитрия, я почти убежден, что он был настоящим сыном царя Ивана Васильевича» [45] .

Пискаревский летописец сообщает, что «Григорий Отрепьев» перед побегом в Литву проник в келью к Марии Нагой и та благословила его драгоценным крестом царевича Дмитрия. С этим крестом, как главным подтверждением его царского происхождения, он и отправился в бега [46] . С чего бы это матери убитого ребенка отдавать одну из немногих вещей, оставшихся от сына, да еще драгоценную, какому-то проходимцу?

Версии тайной подмены, произведенной с согласия царицы и ее братьев, придерживался француз Я. Маржерет, капитан роты телохранителей при особе царя Димитрия I [47] .

Если это так, то кого же убили в Угличе?
Но, кем бы ни был убитый 15 мая 1591 года ребенок, его смерть стала началом Смутного времени и дорого обошлась и стране, и народу.

Глава 4 Дмитрий I «НАРЕЧЕННЫЙ» ИЛИ «УРОЖДЕННЫЙ»?

Задолго до вторжения на Русь отрядов Дмитрия I, по стране ходили смутные предчувствия чего-то недоброго. Голод, бунты и разрушение всего привычного уклада жизни возбуждали людей, ставили их на грань, за которой начиналось изменение сознания. Иначе и быть не могло, если вспомнить, что «смрадный адский хлеб», добываемый из гробов – не поэтическое преувеличение Бальмонта, а жуткие реалии общественной жизни начала XVII века, когда трупы, выкопанные из могил, шли в пищу еще живым.

После убийства в Угличе в народе «заворочались нехорошие предчувствия. Критическое положение царствующей династии было очевидно еще далеко не всем, в отдалении от столицы этого четко еще не ощущали, но, тем не менее, был убит царевич, и убит рукой своего же холопа, дело в русской истории «нестаточное» [48] .

Видения и знамения загуляли по Руси.

Новый Летописец за 7103 (1594/95) год сообщает: «…Бысть на Москве буря велия, многия храмы и у деревянного града у башень верхи послома, а в Кремле-городе у Бориса Годунова с ворот верх сломило; многи дворы разлома, людей же и скот носящи». Если буря ломала ворота или сносила крышу дома, то это не сулило хозяину ничего хорошего (в данном случае – Борису Годунову).

Еще одна буря пришла на Москву с Воробьевых гор и от Новодевичьего монастыря, где «кресты посломало и ворота выломало», и кто шел тогда из Москвы в монастырь, того относило обратно (Пискаревский летописец). В этом монастыре предстояло принять постриг и скончаться царице Ирине Федоровне, в иночестве Александре. Летописец указывает это знамение в 1604 году, в год ее кончины и считает его предвестием пострига и смерти царицы в монастыре.

В 1598 г. «на престол был избран «многомятежным самохотением» «рабоцарь» Борис Годунов, за которым по слухам числили отравление Ивана Грозного, убийство царевича Дмитрия, поджег Москвы, наведение на нее татар хана Казы-Гирея, уморение царской дочери новорожденной Феодосии, отравлении Федора Иоанновича… Естественно, что от этого царства добра не ждали. Пискаревская летопись сообщает: «И того же часу, как нарекли его [Бориса Годунова] на царство и начали звонити в большой колокол, и в те поры выпал язык у колокола, и в то время люди учали говорить не благо; и не в великое время переехал жити на царьский двор». В скором времени та же Пискаревская летопись указывает, что «учинилося знамение в Грановитой палате: выпало верху против царьского места с полсажени, а инде весь верх цел». Народная молва не видела благополучия на этом царском месте, несмотря даже на то, что первые годы царствования Бориса были спокойны и изобильны» [49] .

В 1601 году холодное дождливое лето и ранние морозы не дали собрать урожай. Начался ужасный голод, продолжавшийся целых три года. Рукописное Сказание «О бывших знамениях на небеси и на воздусе» рассматривает этот голод, охвативший всю страну, и страшный мор в Смоленске в 1603 году в ряду прочих знамений. Несчастья притягивал к себе «неподлинный» царь Борис Годунов, к тому же погубивший по устойчивым слухам «подлинных» царей. Необходим был «настоящий» царь, вместе с которым будет снято проклятие с земли Русской. И потому так интенсивно начали распространяться слухи о чудесно спасшемся царевиче Дмитрии. Вместе с этим в Москве пошли и другие разговоры о недобрых предзнаменованиях. Русские книжники остерегались вносить в полном объеме рассказы о них в свои сочинения, но иностранцы, находившиеся в Москве, записали их во множестве со слов московитов.

Конрад Буссов и Мартин Бер в своих сочинениях о событиях Смутного времени, «приводят свод предзнаменований первых лет XVII века: «По ночам на небе появлялось грозное сверкание, как если бы одно войско билось с другим, и от него становилось так светло и ясно, как будто бы взошел месяц, временами стояли на небе две луны, и несколько раз по три солнца, много раз поднимались невиданные бури, которые сносили башни городских ворот и кресты со многих церквей. У людей и скотов рождалось много странных уродов. Не стало рыбы в воде, птицы в воздухе, дичи в лесу, а то, что варилось и подавалось на стол, не имело своего прежнего вкуса, хотя и было хорошо приготовлено. Собака пожрала собаку, а волк пожрал волка. В той местности, откуда пришла война, по ночам раздавался такой вой волков, подобного которому еще не было на людской памяти» [50] .

Вокруг самой Москвы волки бродили громадными стаями. В Москве некий немец поймал молодого орла, а эти птицы здесь никогда не водились. По городу среди бела дня бегали лисы, а среди них невиданные в этих краях черные и голубые. У самого Кремля убили такую черную лису, за ее шкуру некий купец выложил 90 рублей. Все это продолжалось целый год. «Все татары толковали это так: разные лукавые народы пройдут в недалеком будущем по московской земле и будут посягать на престол». Волки, пожиравшие друг друга, знаменовали то, что московиты в скором времени будут уничтожать друг друга. О тех же чудесах, пользуясь сочинениями Буссова и Бера, счел нужным рассказать отдельной главой Петр Петрей в своем сочинении «История о великом княжестве Московском» [51] .

Другой иностранец, Исаак Масса, проведший в России с 1601 года восемь лет, утверждает, что русские много толковали о знамениях. «…Происходило в Москве много ужасных чудес и знамений, и большей частью ночью, близ царского дворца, так что солдаты, стоявшие на карауле, часто пугались до смерти и прятались. Они клялись в том, что однажды ночью видели, как проехала по воздуху колесница, запряженная шестеркой лошадей, в ней сидел поляк, который хлопал кнутом над Кремлем и кричал так ужасно… Солдаты каждое утро рассказывали об этих видениях своим капитанам…»

Все это происходило в 1602 году. При первых успехах Дмитрия, как вспоминает Масса, москвичи ужасались страшному вою волков вокруг Москвы и лисам, появившимся на улицах многолюдного города [52] .

И иностранные, и русские источники сходятся в сообщении о прохождении кометы в 1604–1605 году. Конрад Буссов говорит об этом следующее: «В том же 1604 году в следующее воскресенье после Троицы [10 июня], в ясный полдень, над самым московским Кремлем, совсем рядом с солнцем, появилась яркая и ослепительно сверкающая большая звезда…» Чтобы растолковать знамение, Годунов призвал к себе старца специально выписанного из Лифляндии. Старец пояснил, что таким образом Господь предостерегает государя, так как эти звезды предвещают обычно раздоры. То же сообщает и Мартин Бер [53] .

О ряде небесных знамений сообщает Бельский летописец. «В лето 7110 [1601] ноября в 20 день бысть знамение на небесех: гинул месяц ополне по небесному, а осталось ево мало, аки дву ночей молоду, да и опять стал прибывать, и в полтора часа опять стал полон… Тое же зимы [1601/02] видели: солнце в Московском уезде двожды возходило ночью.» В 1603 году «в великий пост, в великий четверг, за час захожения солнца пришло облако копейным образом и разбило его надвое: одна половина пошла за лес, а другая стояла долго и покрыхось его оболоком, а солньце за облако зашло по своему хожению» [54] .

О тех самых уродах, которые рождались у людей и животных, упомянутых мимоходом Буссовым и Бером, подробно сообщила Ш-я Псковская летопись под 7113 (1604/05) годом. «…Родила корова теля о двух главах, о дву туловах, и двои ноги; родила жена отроча, тело едино, глава едина, хребты вместо, руки двои и ноги двои; прояви в Руси, что разделится царьство Руское надвое, и бысть два царя и двои люди несогласием во всем царьстве и нашествие Литовское и Немецкое. Бывают многажды сия проявления по древнему Даниилу Пророку зверми и птицами, по Ивану Богослову во сне и в зрении». И далее: «Во 114 [1605/06] многи знамения быша в солнце и в луне и в звездах, и быша громи велицыи и страх и начаша злая быти на всей Руской земли» [55] .

И на все эти мистические, астрономические, геологические и просто психические явления накладывались опасные для новой династии слухи о том, что Дмитрий был своевременно подменен другим ребенком, который и погиб в Угличе, а истинный царевич спасся и бежал в Литву, но вскоре явится мстить Борису…

И он явился. В октябре 1604 года некто, назвавший себя чудесно спасшимся сыном Ивана Грозного, во главе казачьих отрядов и польских наемников пересек русскую границу и начал поход на Москву.

Историческая справка

Дмитрий I (ум, 17 мая 1606) – царь всея Руси с 21 июля 1605 по 17 (27) мая 1606, по господствующему в историографии мнению – самозванец, выдававший себя за чудом спасшегося младшего сына Ивана IV Грозного – царевича Дмитрия. Современники и историки выдвигали разные версии о его происхождении: итальянский или валашский монах (шведский историк Юхан Видекинд), незаконный сын Стефана Батория (Конрад Буссов), расстрига Григорий Отрепьев (Борис Годунов и Романовы, а затем многие историки имперского и советского периодов), подлинный царевич Дмитрий Иванович (A.C. Суворин, К.Н. Бестужев-Рюмин, Казимир Валишевский). Можно сказать, что окончательного ответа на вопрос о личности первого самозванца пока нет.

В 1603 году он появился в городе Брагин и поступил на службу к князю Адаму Вишневецкому. Где и признался князю, что он наследник московского престола и в подтверждение своих слов показал родинки и главное – золотой крест, данный ему матерью, царицей Марией Нагой. Го, что крест действительно принадлежал ей, подтверждает Пискаревский летописец, в котором сказано, что Отрепьев сумел перед бегством в Польшу проникнуть в монастырь, где жила опальная царица и «неведомо каким вражьим наветом, прельстил царицу и сказал ей воровство свое. Иона ему дала крест злат с мощьми и камением драгим сына своего, благовернаго царевича Дмитрея Ивановича Углецкого» [56] . В Польше Дмитрий перешел в католицизм и встретился с Мариной Мнишек. И то, и другое сначала помогли ему в его планах по завоеванию московского престола, а затем привели к гибели.

В начале 1604 года польский король дал ему аудиенцию в присутствии папского нунция Рангони, во время которой признал наследником Ивана IV, назначил ежегодное содержание в 40 тысяч злотых и позволил вербовать добровольцев на польской территории. В ответ от Дмитрия были получены обещания после вступления на престол возвратить польской короне половину смоленской земли вместе с городом Смоленском и Чернигово-Северскую землю, поддерживать в России католическую веру, поддерживать Сигизмунда в его притязаниях на шведскую корону и содействовать слиянию России с Речью Посполитой. Стоит отметить, что после прихода Дмитрия к власти он не проявлял особого рвения в выполнении своих обещаний.

Дмитрий, Константин Вишневецкий и Юрий Мнишек с торжеством вернулись в Самбор, где претендент на московский престол сделал официальное предложение Марине. Оно было принято, но свадьбу решено было отложить до воцарения Дмитрия. Он обязывался среди прочего уплатить Юрию Мнишеку 1 млн злотых, не стеснять Марину в вопросах веры и отдать ей «вено» – Псков, Новгород и вторую половину Смоленской земли, причем города эти должны были остаться за ней даже в случае ее «неплодия», с правом раздавать эти змели своим служилим людям и строить там костелы.
Юрию Мнишеку удалось собрать для будущего зятя 1600 человек в польских владениях, кроме того, к нему присоединилось 2000 добровольцев из Запорожской сечи и небольшой отряд донцов. С этими силами был начат поход на Москву.
Приграничные города Моравск, Путивль, Чернигов сдались Дмитрию. Под Новгород-Северским он разгромил войска московского воеводы Федора Мстиславского.

Однако 21 января 1605 года Дмитрий потерпел сокрушительное поражение под Добрыничами. Но, странное дело, вместо того, чтобы добить противника, войска Годунова решили покарать сочувствовавшее ему местное население и развязали жестокий террор, уничтожая всех без разбора – мужчин, женщин, стариков и детей. Эта бессмысленная резня вызвала раскол в еще верных Годунову войсках, многие дворяне отшатнулись от Бориса. Нечего и говорить, что население Северщины с тех пор готово было поддерживать любого, кто выступит против Москвы.

Правительственная армия осадила две небольшие крепости, Кромы и Рыльск, жители которых, будучи свидетелями кровавого террора со стороны царских войск, решили стоять до последнего. Сам Дмитрий «правил» в Путивле. Такое status quo продержалось несколько месяцев. Но 13 апреля 1605 года царь Борис внезапно умер. Живший тогда в России немец Буссов начертал Годунову такую эпитафию: «Вошел как лисица, царствовал как лев, умер как собака».

В мае 1605 года московская армия взбунтовалась и перешла на сторону противника. Дмитрий 24 мая прибыл к Кромам и во главе объединенного войска двинулся к Орлу, где его встретили с поклоном выборные от всей Рязанской земли. Дмитрий отправил на Москву, где воцарился сын Бориса, Федор Годунов, войско с князем Василием Голициным, а сам не спеша пошел следом. В Туле Дмитрий занимался государственными делами уже как царь: разослал грамоты, в которых извещал о своем прибытии, составил форму присяги, беседовал с английским послом. Туда же прибыло к нему посольство от московских бояр во главе с тремя братьями Шуйскими и Федором Ивановичем Мстиславским. Бояр привел к присяге рязанский архиепископ Игнатий [57] , который первым из русских иерархов признал Дмитрия сыном Ивана Грозного и наследником московского престола. Что думал Шуйский, присягая человеку, смерть которого констатировал 14 лет назад?
Здесь, в Туле, Дмитрий узнал, что в Москве низложили Федора Годунова. Любимый сын Бориса, в котором тот души не чаял, сев на отцовский престол, процарствовал меньше двух месяцев. В Москву были отправлены с грамотой от Дмитрия Гаврила Пушкин и Наум Плещеев, вероятно, под охраной казацкого отряда Ивана Корелы [58] . 1 июня 1605 г. Гаврила Пушкин, стоя на Лобном месте, прочел письмо Дмитрия, адресованное как боярам, так и московскому люду с призывом свергнуть Годуновых и призвать на царство Дмитрия. Противиться посланцам царевича пытался патриарх Иов, но «ничего не успевашу».

Царь Федор Борисович Годунов

Произошел государственный переворот: восставшие москвичи разграбили дворец царя, а всю семью Годуновых схватили и посадили под домашний арест – в бывшем доме знаменитого опричника Малюты (вдова Годунова, царица Марья Григорьевна, была дочерью Григория Скуратова-Бельского). 5 июня 1605 г. тело бывшего царя Бориса Годунова было «ради поругания» вынесено из Архангельского собора. В Москву прибыли князья Василий Васильевич Голицын и Рубец-Масальский с приказанием, чтобы были устранены все враги Дмитрия. Именно они спровоцировали убийство Федора Годунова и его матери царицы Марии Григорьевны 10 июня. Подробности преступления неизвестны. Кто говорил, что 16-летнего царя задушили подушками, кто – что схватили за детородные органы, и когда он упал, обессилев от боли, размозжили ему голову дубинкой. Мать бросилась защищать сына, и тоже была убита. Одна царевна Ксения уцелела – по слухам, подступавший к столице Дмитрий, узнав о красоте девушки, распорядился оставить ее в живых – для собственных утех. Так бесславно закончилось правление династии Годуновых.

Имущество Годуновых и их родственников – Сабуровых и Вельяминовых – было взято в казну, Степан Годунов убит в тюрьме, остальные Годуновы отправлены в ссылку в Нижнее Поволжье и Сибирь, С.М. Годунов – в Переславль-Залесский, где по слухам, был уморен голодом.

Дмитрию донесли, что Годуновы покончили с собой, приняв яд.
20 июня 1605 года в столицу вошел и сам Дмитрий. Сопровождавший его Богдан Бельский, поднявшись на Лобное место, снял с себя крест и образ Николы Чудотворца и произнес краткую речь: «Православные! Благодарите Бога за спасение нашего солнышка, государя царя, Димитрия Ивановича. Как бы вас лихие люди не смущали, ничему не верьте. Это истинный сын царя Ивана Васильевича. В уверение я целую перед вами Животворящий Крест и Св. Николу Чудотворца».

«Убийство Федора Годунова». Картина К.Е. Маковского

Лишь одно событие омрачило торжественный въезд: когда Лжедмитрий ехал по мосту в Китай-город, вдруг поднялся недолгий, но обильный пыльный вихрь, ослепивший людей, это было некоторыми принято за плохое предзнаменование.

Соратники торопили царевича с венчанием на царство, но он настоял на том, чтобы вначале встретиться с матерью – царицей Марией Нагой. За ней был отправлен будущий известный полководец князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, которому новый царь даровал польский титул мечника.
18 июля Марфа прибыла из ссылки, и встреча ее с «сыном» произошла в подмосковном селе Тайнинском на глазах огромного количества народа. По воспоминаниям современников, Дмитрий соскочил с коня и бросился к карете, а Марфа, откинув боковой занавес, приняла его в объятья. Оба рыдали, и весь дальнейший путь до Москвы Дмитрий проделал пешком, идя рядом с каретой. Царица помещена была в Кремлевском Вознесенском монастыре, царь навещал ее там каждый день.
21 (по другим данным 22-го или 30-го) июля Дмитрий короновался «венцом», приняв его из рук патриарха Игнатия [59] . В отличие от всех остальных коронационных церемоний в Московском царстве, порядок коронации Ажедмитрия I был тройной: традиционные шапку Мономаха и бармы в Успенском соборе возложил патриарх Игнатий, затем он же возложил австрийскую корону [60] , вручил скипетр и державу. И наконец, в Архангельском соборе в приделе Иоанна Лествичника возле гробов Ивана Грозного и Федора Ивановича вновь возложил на Дмитрия «царский венец», одну из царских корон – шапку Казанскую.

Враги уничтожены, годуновский ставленник патриарх Иов сведен с престола и заточен в монастырь, а на его место посажен признавший Дмитрия законным наследником новый патриарх – Игнатий. Мать Дмитрия, Мария Нагая (инокиня Марфа) прилюдно узнала в нем своего сына. И не было никого, кто усомнился бы в его царском происхождении…

Или были?

Буквально сразу после въезда Дмитрия в столицу, против него был составлен заговор. 23 июня 1605 г. по доносу купца Федора Конева «со товарищи» открылось, что против нового царя злоумышлял князь Василий Шуйский, распространявший по Москве слухи, что Дмитрия на самом деле является расстригой Отрепьевым и замышляет разрушение церквей и искоренение православной веры. Шуйский и его сторонники были схвачены, и царь Дмитрий предоставил судить заговорщиков общественному суду, на котором сам выступал обвинителем. По сохранившимся документам, царь был столь красноречив, и столь умело уличал Шуйского «в воровстве его», что суд единодушно приговорил изменника к смертной казни.
25 июня Шуйский был возведен на плаху, но приказом «царя Димитрия Ивановича» помилован и отправлен в ссылку в Вятку. Были казнены дворянин Петр Тургенев и купец Федор Калачник – последний, якобы, даже на плахе называл царя самозванцем и расстригой.
…Шло венчание на царство урожденного царя Дмитрия Ивановича. Царский дворец был разукрашен соответственно событию, путь от Успенского собора был устлан златотканым бархатом. Когда царь появился на пороге, бояре осыпали его дождем из золотых монет. И думал ли кто-нибудь среди ликующей толпы, что это не годуновское лихолетье закончилось, а началась чертова дюжина смутных лет братоубийственной гражданской войны и разорения хуже Батыева, и что только половина от оставшихся после Великого голода русских людей доживет до окончания Смуты в 1618 году. То есть только четверть от тех 10–12 миллионов, которые населяли страну при Иване Грозном…

С.Ф. Платонов хорошо резюмировал мнение исторической науки по отношению к царю Дмитрию Ивановичу: «Неизвестно, кто он был на самом деле, хотя о его личности и делалось много разысканий и высказывалось много догадок» [61] . Официозная версия о том, что Лжедмитрий I был «боярским сыном и беглым монахом Гришкой Отрепьевым» разделялась и разделяется далеко не всеми историками. И даже те, кто согласен с ней, имеют свой взгляд на суть дела. Например, некоторые, в том числе и С.М. Соловьев, считали Дмитрия самозванцем, который, однако, сам искренне верил в свое царское происхождение. А в 1864 году Николай Костомаров убедительно доказал, что Дмитрий I и Григорий Отрепьев являются разными лицами.

Но многие изначально были уверены, что Дмитрий действительно подлинный сын Ивана Грозного, которого спасли от убийц тайные сторонники. Так утверждал много лет проживший в России Жак Маржерет, а из историков XIX–XX веков – B.C. Иконников, A.C. Суворин, К.Н. Бестужев-Рюмин, К. Валишевский.

Несколько официальных версий, выдвинутых московскими властями – от Годунова до Шуйского и Романовых – в начале XVII века о тождестве Отрепьева и Дмитрия I имеют много слабых мест.
Кто занимал московский престол с июля 1605-го по май 1606 года – так и осталось загадкой.
Восторги по поводу «прямого» (подлинного) сына Ивана Грозного продержались недолго. Вскоре москвичи стали подмечать за Дмитрием Ивановичем разные неприятные мелочи: несоблюдение постов, ношение польской одежды, любовь к иностранцам. Новый царь стремительно терял популярность. А Василий Шуйский, прощенный Дмитрием и возвращенный с дороги в Вятку, среди надежных людей так прямо и сказал, что Дмитрий был посажен на царство с единственной целью – свалить Годуновых, теперь же пришло время валить и его самого. Шуйского можно было понять – из тех, кто претендовал на престол семь лет назад, практически никого не осталось, кроме него самого: Мстиславский умер еще при Борисе, ослепший Симеон ушел в монахи, род Романовых разгромлен, Годуновы мертвы. Горизонт чист – можно садиться на царство.

И для убийства «урожденного» царя Дмитрия Ивановича были наняты семеро стрельцов и набивший руку на Федоре Годунове дьяк Андрей Шерефединов. 8 января 1606 года они проникли во дворец, но были схвачены – все, кроме ловкого дьяка, которому удалось скрыться. Утром царь Дмитрий с Красного крыльца жаловался московскому народу на несправедливое отношение к нему, законному государю – и так удачно выступил, что народ сначала каялся и плакал, а потом голыми руками разорвал в клочья неудавшихся цареубийц.
Но завоеванная успешной риторикой популярность недолго сопутствовала Дмитрию. В апреле 1606 года в Москву прибыла его невеста, Марина Мнишек, а вместе с ней – более 2000 поляков: знатные паны со свитой, которые на своей родине не привыкли себе ни в чем отказывать. И в Москве вели они себя соответственно – как в завоеванном городе. Пан Стадницкий вспоминал: «Московитам сильно надоело распутство поляков, которые стали обращаться с ними, как своими подданными, нападали на них, ссорились с ними, оскорбляли, били, напившись до пьяна, насиловали замужних женщин и девушек» [62] .

Въезд Марины Мнишек со свитой в Москву. Неизвестный художник. XVII в.

Кроме того, невеста, будучи католичкой (о том, что сам царь Дмитрий еще в Польше перешел в католичество, в Москве мало кто знал), наотрез отказалась переходить в православие. Для успокоения народа Марину причастили (по другим сообщениям, причастия не было) и помазали миром по православному обряду. 8 мая ее короновали и сочетали законным браком с русским царем. Таким образом, иностранка стала первой коронованной царицей в России – до нее этот обряд не совершался ни над одной из великокняжеских или царских жен, и только сто лет спустя после панны Мнишек Петр Первый короновал на царство свою безродную солдатку Марту-Катерину.

Марину Мнишек помазали миром, возложили на нее шапку Мономаха и ввели в царские врата, несмотря на принадлежность к женскому полу и римско-католической церкви. Теперь, став «императрицей» прежде, чем она сочеталась браком с Дмитрием, Марина могла и после развода с ним или после его смерти (как и вышло впоследствии) оставаться де-юре русской царицей.

Марина Мнишек

Когда молодая царица пошла приложиться к иконам, то еле достала до них со скамеечки – была она невысокой и худенькой. Шел царице 18-й год…

9 мая, в праздник святого Николая, вопреки традиции (была пятница – постный день), начался свадебный пир, на котором, также вопреки русским обычаям, гостей угощали «поганой едой» – телятиной. А перед иностранными наемниками выступил с проповедью лютеранский пастор. Православный народ зароптал. Однако Дмитрий, увлеченный молодою женой, не замечал ничего, даже того, что польские гости в пьяном угаре стали грабить москвичей и насиловать москвичек. Во всяком случае, так утверждала позднейшая антипольская пропаганда.

Зато Василий Шуйский не дремал и организовал уже третий заговор. 14 мая он провел генеральное совещание заговорщиков, на котором был принят окончательный план действий. На другой день о заговоре донесли Дмитрию – но он только отмахнулся, несмотря на то, что Шуйский один раз уже попался и был им прощен. В ночь с 16 на 17 мая Шуйский подкупил француза Жака Маржерета, начальника царской охраны, и тот уменьшил дворцовую стражу, состоящую из немецких наемников, со 100 до 30 человек.
На рассвете 17 мая по приказу Шуйского в Москве ударили в набат. Сам Шуйский и его соратники – Голицын и Татищев – в сопровождение 200 вооруженных воинов направились к Кремлю. А по всей столице агенты заговорщиков объясняли сонным москвичам, поднятым на ноги набатом, что «литва» хочет убить царя-батюшку Дмитрия Ивановича, и надо срочно его защитить – побить ту «литву», а барахлишко ее пограбить.

Дмитрий I Иванович

«Последние минуты жизни Лжедмитрия I». Карл Вениг

Как видно, не очень надеялся князь Василий Шуйский по прозвищу Шубник на поддержку москвичей, но использовал их по полной программе для нейтрализации поляков. А помогали ему новгородские и псковские отряды, которые стояли под Москвой, готовясь к походу на Крым. Может быть, ненависть к сыну Ивана IV новгородцев, помнивших поход Грозного на Новгород в 1570 г., – лучшее подтверждение царского происхождения Дмитрия?

Сам же Шуйский (в то время как московский люд бил поляков, «защищая» царя), неторопливо въехал в Кремль с крестом в одной руке и с мечом – в другой, спешился возле Успенского собора, и, приложившись к Владимирской иконе Божией Матери, приказал своим сподвижникам «идти на злого еретика». Заговорщики ворвались во дворец, смели малочисленную охрану, и Дмитрий, спасаясь бегством, прыгнул с высоты в 15 саженей, повредив себе ногу и ребра. Его подобрал стрелецкий караул, который ни сном, ни духом не ведал о творившемся. Царь уговаривал их спасти его от бунтовщиков, и почти уговорил, когда явились сподвижники Шуйского. Они по-простецки, «на пальцах» объяснили стрельцам, что если те не хотят увидеть своих жен и детей мертвыми, то должны им отдать «вора и расстригу».

Стрельцы потребовали привести царицу-мать, чтобы она подтвердила при них, что царь Дмитрий – не ее сын. За ней побежали, но вместо царицы вернулся князь Иван Голицын, который крикнул, что Марфа ответила, будто ее сын убит в Угличе, после чего из толпы заговорщиков раздались крики и угрозы. Вперед выскочил сын боярский Григорий Валуев и выстрелил в Дмитрия в упор, сказав: «Что толковать с еретиком: вот я благословляю польского свистуна!»

Добили царя мечами и алебардами…
После того как Шуйский и его сторонники достигли своих целей, они смогли быстро успокоить народ. «И так бывшее в Москве великое волнение, грабежи и убийства прекратились, и многие разбогатели, скупая награбленное добро у тех, кто учинил грабеж, и то были, по большей части пренегоднейшие из бездельников, воров и плутов, коих там немало». Действительно, Шуйский, подыскивая себе подручных, приказал накануне мятежа выпустить из тюрем значительное число преступников. И наверняка каждый, получивший свободу, получил и подробные инструкции где, что и как ему делать утром 17 мая.

Смерть Дмитрия I. Гравюра

В результате восстания были убиты полторы тысячи поляков и 800 москвичей. Убитые ляхи, так же как Дмитрий и Басманов, три дня валялись на улицах Москвы. Народ собирался вокруг нагих, изрубленных трупов, глумился над ними и предавал проклятиям, прославлял и восхвалял зачинщиков переворота, как ревнителей Отечества и веры. У трупов отрубали руки и ноги, отрезали уши, для забавы ставили в «смешные позы». Бродячие знахари вырезали из них жир для своих снадобий, не делая различия меж своими и «латинцами» [63] … Словно и не приветствовали год назад въезд Дмитрия в Третий Рим с той же неистовой радостью, как некогда евреи – вход Господень в Иерусалим. Как отметил С.Ф. Платонов, «московская чернь уже начала приобретать вкус к подобным делам» – то есть, к цареубийству…

Историк назвал участников массовых беспорядков «чернью», охарактеризовав одним емким и метким русским словом тех, кого очевидцы событий считали «пренегоднейшими бездельниками, ворами и плутами». Именно этот московский люмпен, не подозревая ни об истинных целях заговорщиков, ни о происходившем в Кремле, откликнулся на популярный во все времена лозунг «Грабь награбленное!», кинутый в толпу агитаторами Шуйского, дабы блокировать поляков и помешать им придти на помощь царю.

Настоящее же дело, как и полагается, делали профессионалы. Василий Шуйский опирался на преданные ему лично воинские отряды из Великого Новгорода и Пскова и на своих московских друзей. Некоторые мемуаристы считают, что численность новгородских войск, участвовавших в перевороте, доходила до 18 000, что весьма сомнительно. Тем не менее, новгородцы заняли все важные стратегические пункты в Москве и в пригородах, прежде всего, крепостные ворота, отрезав разместившихся за городом поляков от тех из них, кто жил в самом городе. Поддерживали заговорщиков и московские купцы, также давние сторонники рода Шуйских. В штурме же царского дворца участвовали всего 200 человек из числа близких к Шуйским бояр и дворян. Скорее всего, только они и знали об истинных целях заговора.
Все остальное более чем стотысячное население столицы, как и всегда бывает в случае гражданских беспорядков, отсиживалось по домам, ожидая даже не чем, а когда закончится дело. И уже по окончании примкнуло к победителю. Но только до тех пор, пока тот крепко сидел в седле. А что касается московских стрельцов, то, как мы помним, Шуйскому пришлось угрожать им убийством жен и детей, чтобы они выдали Дмитрия. Так что «всенародное восстание» «против поляков» – еще один миф проромановской историографии. Имел место элементарный дворцовый переворот.
Голое тело убитого царя выволокли через Спасские ворота на Красную площадь и положили на том месте, где когда-то стояла плаха для Шуйского (от которой Дмитрий его избавил). Наконец, вывели из Вознесенского монастыря мать – посмотреть на повторно убитого сына. Вновь требовали от нее правды: ее ли это сын?

– Было бы меня спрашивать, когда он был жив, а теперь, когда вы его убили, он уже не мой, – дала уклончивый ответ монахиня-царица.

Те, кто спрашивал, захотели услышать лишь два последних слова.

Первый день труп валялся в грязи, на второй принесли с рынка коротенький прилавок длинною в аршин (вместо престола, на котором покойный восседал при жизни), и положили на него грязного и голого мужчину, которому два дня назад поклонялись как живому воплощению Бога на земле. Ноги покойного свешивались с одной стороны, голова – с другой. На пропоротый алебардой живот бросили карнавальную маску, которую царь своими руками изготовил для придворного свадебного карнавала, в рот «польскому свистуну» воткнули дудку [64] . В ногах у Дмитрия положили труп Басманова – единственного, кто остался верен царю и погиб, защищая его.

Петр Петрей рассказал в своей «Истории о великом княжестве Московском», что убийцы привязали шнурком ногу Басманова к детородным частям Дмитрия и в таком виде они и лежали на виду у всех.

Три дня глумились над покойником: мазали его грязью, дегтем и дерьмом. Особенно усердствовали московские женщины – из тех, кто обычно шатался по Пожару с бирюзовым колечком во рту [65] . Тем, кто жалел убитого (а таких было немало в Москве), объявили, что убитый – «вор, расстрига и еретик», а маска у него на груди – это «харя», идол, которому он поклонялся при жизни. Многие тому верили. Читали толпе «грамоту» о жизни Гришки Отрепьева в монастыре и его бегстве в Литву. Затем похоронили – Басманова у церкви Николы Мокрого (благодаря усиленным просьбам родни), а царя – на «божедомке», в общей могиле для бомжей за теми же Серпуховскими воротами, где будет через девять лет повешен малолетний царевич Иван Дмитриевич.

Три майских дня, пока мертвец лежал на площади, стоял сильный мороз, уничтоживший все всходы и уже посеянное зерно. Народ с ужасом вспоминал, что так же начался Великий голод шесть лет назад. А после похорон стали шептаться, что покойника земля не принимает, что он каждую ночь выбирается из могилы на поверхность, и его приходится закапывать вновь и вновь. Чтобы прекратить слухи, труп через две недели после убийства действительно выкопали и попытались сжечь. Но оказалось, что его не принимает не только земля, но и огонь – тело не горело, обуглились только конечности.

Тогда труп изрубили на части и все же сожгли и, зарядив пеплом пушку, выстрелили в ту сторону, откуда он пришел – на Запад. «Вот теперь, – говорили москвичи, – он не встанет из гроба и не наделает нам беды».
Ах, как они заблуждались! Этим погребальным салютом только и начиналась по-настоящему, в полный размах, великая русская Смута.
Мертвый я лежал на месте Лобном

В черной маске с дудкою в руке,

И вокруг, вблизи и вдалеке, —

Огоньки болотные горели,

Бубны били, плакали сопели,

Песни пели бесы на реке.

Не видала Русь такого сраму!

А когда свезли меня на яму,

Я свалился в смрадную дыру, —

Из могилы тело выходило

И лежало – цело – на юру

И река от трупа отливала,

И земля меня не принимала.

На куски разрезали, сожгли,

Пепл собрали, пушку зарядили,

С четырех застав Москвы палили

На четыре стороны земли.

Тут меня тогда уж стало много:

Я пошел из Польши, из Литвы,

Из Путивля, Астрахани, Пскова,

Из Оскола, Ливен, из Москвы… [66]

Глава 5 Марина Мнишек «УЖАС ЧТО ЗА ПОЛЬКА!»

Семейство Мнишеков было притчей во языцех у поляков. Отец Ежи Мнишека [67] приехал в Польшу из Чехии. Два его сына, Николай и Ежи-Юрий, служили при дворе короля Сигизмунда-Августа. Юрий был человек образованный (учился в Кенигсбергском и Лейпцигском университетах), но беспринципным. Легко менял веру, не заморачивался по поводу морали (рассказывали, что основной его обязанностью при дворе были услуги интимного характера – он поставлял королю колдунов, гадалок и дамский пол для утех).

Закончилась его служба Сигизмунду большим скандалом: после смерти короля королевская сокровищница оказалась пуста. Исчезли золото, драгоценности и даже наряды. Вспомнили, что слуги Мнишека вывезли из королевского замка сундук, «который едва подняли шесть человек» и какие-то мешки [68] .

Считается, что этот сундук и стал основанием благосостояния пана Мнишека – наряду с удачной женитьбой на Ядвиге Тарло, дочери королевского секретаря, который в качестве приданого подарил Мнишеку земельные наделы с городами Самбор и Хыров, крупными селами Поток и Дембовицы на Подкарпатье, Бонковице, Мурованое, Женитьба, видимо, способствовала тому, что обвинения в похищении королевских сокровищ были с Мнишека сняты (впрочем, может быть, действительно казна Сигизмунда-Августа была пуста? Ведь известно, что беднее польского короля были только церковные мыши). После чего Мнишек с семьей и поселился в Самборе.

Царица Марина Мнишек. 1612 г.

Именно здесь, в Самборе, был окончательно оформлен сговор Дмитрия, Мнишека и Вишневецкого, скрепленный обещанием брачного союза между наследником московского престола и прекрасной панной Мариной. Документ, подписанный в Самборе 25 мая 1604 года, гласил, что после вступления на московский престол Дмитрий женится на Марине; по обычаю ей полагалось обеспечение – «оправа». Марина должна была получить в личное владение Новгород и Псков; ее батюшке был обещан миллион польских злотых.

Любила ли 16-летняя полячка Дмитрия? Или ее бросили в объятия московского беглеца лишь алчность и расчет? И насколько сам Дмитрий любил Марину, и не видел ли он в ней лишь возможность заполучить поддержку своим планам от Самборского воеводы и его влиятельного родственника, некоронованного короля Западной Руси Вишневецкого?

По отзывам современников, Дмитрий был невысокого роста, но хорошо сложен, не отличался красотой, но ум и уверенность привлекали к нему окружающих. Дмитрий обладал тем, что называется «харизма», что женщины ценят в мужчинах не менее чем красоту. Если добавить сюда возможность для невесты со временем стать московской царицей, и учесть то невероятное тщеславие, которое управляло всем поступками Марины Мнишек в дальнейшем, то становится ясно, что она, как минимум, испытывала к Дмитрию большую симпатию.
Для Дмитрия же момент истины наступил, когда он сел на русский престол. Если до того момента он остро нуждался в отце Марины, то потом торопил ее приезд и слал невесте драгоценные подарки только потому, что безумно ее любил. Потерял голову настолько, что не замечал явных признаков надвигающегося переворота.
Историческая справка Мнишек Марина (около 1588–1614), русская царица, дочь Сандомирского воеводы Юрия (Ежи) Мнишека и Ядвиги Тарло. В ноябре 1605 г. состоялось ее обручение с московским царем Дмитрием I. Венчание прошло 8 мая в Кремле. Свадебный пир был назначен на 9 мая (Николин день), что вызвало недовольство москвичей (день был постный). Во время восстания 17 мая 1606 г. Мнишек не пострадала. Через неделю после воцарения Василия Шуйского она была выселена из дворца за Кремлевскую стену в дом Афанасия Власьева, а после приближения к Москве Тушинского вора выслана в Ярославль. В июле 1608 г. был заключен договор, по которому Мнишек отказывалась от царского титула и обещала не называть своим мужем тушинского царика; ей разрешалось вернуться в Польшу. Однако, по пути на родину была, якобы, насильственно захвачена поляками – сторонниками самозванца и 7 сентября 1608 г. В Тушине признала его «спасшимся мужем». После гибели Тушинского вора сошлась с И. Заруцким, претендовала на русский престол от имени сына. Во время осады Москвы Первым ополчением находилась вместе с сыном в Коломне, затем бежала в Астрахань, а оттуда – на р. Яик (Урал). 24 июня 1614 г. вместе с сыном и Заруцким выдана казаками царским войскам, доставлена в Коломну, заключена в тюрьму, где «от болезни и с тоски по своей воле умерла».

В ноябре 1605 года в Краков прибыл посол Дмитрия, дьяк Афанасий Власьев [69] . По обычаю династических браков, ему было поручено представлять государя на заочном венчании. Церемония состоялась 12 ноября. Обряд исполнил родственник Мнишеков краковский архиепископ кардинал Бернард Мацеевский. Очевидцы рассказывали, что в этот вечер Марина была дивно хороша: в короне из драгоценных камней, в белом серебристом платье, усыпанном самоцветами и жемчугом. Московский посол отказался с ней танцевать, заявив, что недостоин даже прикоснуться к жене своего государя, но внимательно следил за всеми церемониями. В частности, он выразил недовольство тем, что старый Мнишек велел дочери поклониться королю Сигизмунду III, благодаря его за «великие благодеяния», – такое поведение совсем не подобало русской царице

Заочное обручение Марины Мнишек с Дмитрием I в Кракове. 12 ноября 1605 г.

Посольство привезло Марине от мужа богатые дары. Ожидалось, что вскоре она отправится в Москву, но отъезд несколько раз откладывался: пан Юрий жаловался зятю на недостаток средств и долги (в ответ на это он получил из Москвы 300 000 злотых). Тем временем необычная карьера Марины стала известна не только всей Польше, но и за ее пределами. В далекой Испании Лопеде Вега написал драму «Великий князь Московский и император», где под именем Маргариты выведена Марина.

Избранница московского царя с огромным удовольствием играла роль царицы: восседала в церкви под балдахином в окружении свиты, посетила Краковский университет и оставила свой автограф в книге почетных посетителей. В декабре, в день приезда австрийской принцессы, невесты польского короля, она демонстративно покинула Краков, чтобы не уступить первенства во время придворных церемоний.

2 марта 1606 года Марина наконец выехала в Москву, окруженная огромной свитой в 2000 человек. Путешествие продолжалось долго – мешали плохие дорога и гостеприимство литовских и белорусских магнатов, устраивавших пиры в честь молодой русской царицы. Наконец 18 апреля Марина и ее свита пересекли русскую границу. Ее торжественно встречали в Смоленске и других русских городах на пути к Москве. Навстречу ей был отправлен воевода Басманов. Царь прислал очередные подарки, в том числе огромную карету с позолоченными колесами, обитую внутри красным бархатом и украшенную серебряными царскими гербами.

Въезд в столицу состоялся утром 2 мая. Эта церемония описана многими очевидцами, пораженными ее пышностью, великолепием, роскошью. Малиновый звон бесчисленных колоколов, длинное шествие придворных в раззолоченных нарядах, сияющие панцири кавалерии, толпы москвичей, пришедших увидеть свою новую государыню…

У Спасских ворот Кремля их ожидали 50 барабанщиков и 50 трубачей, которые, по словам голландца Паерле, «производили шум несносный, более похожий на собачий лай, нежели на музыку, оттого, что барабанили и трубили без всякого такта, как кто умел».

После краткого свидания с супругом в Кремле Марину привезли в Благовещенский монастырь, где ее встретила (как говорят, ласково) «мать» царя – вдова Ивана Грозного Марфа Нагая. Здесь полагалось несколько дней ждать венчания. Пребывание в монастыре слегка тяготило Марину. Она жаловалась на слишком грубую русскую пищу, и царь приказал кушанье для нее готовить польским поварам. Для развлечения Марины он послал в монастырь музыкантов, что шокировало москвичей и тотчас вызвало в народе толки.
Венчание назначили на четверг 6 мая. И здесь Дмитрий нарушил русский обычай не заключать браки перед постным днем – пятницей. Перед самым заключением брака в Успенском соборе патриарх Игнатий помазал Марину на царство и венчал царским венцом (шапкой Мономаха). Это также не соответствовало русской традиции, но, похоже, Дмитрий хотел сделать приятное жене и тестю, подчеркнув особое положение Марины. Царица приняла причастие по православному обряду – вкусив хлеба и вина, что осуждалось католической церковью и могло восприниматься как принятие Мариной православия. В действительности Дмитрий не хотел принуждать жену к смене веры и желал лишь исполнения ею – для спокойствия подданных – православных обрядов во время торжественных церемоний. Царь и царица восседали в соборе на золотом и серебряном тронах, облаченные в русский наряд. Бархатное, с длинными рукавами платье царицы было так густо усыпано драгоценными камнями, что даже было трудно определить его цвет.

Венчание Марины Мнишек с Дмитрием в Успенском соборе 6 мая 1606 г. Художник Ш. Богуш

На следующий день новобрачные, по словам одного иностранного сочинителя, встали очень поздно. Празднества продолжались. Облачившись в польское платье, царь танцевал с женой «по-гусарски», а его тесть, преисполненный гордости, прислуживал на пиру своей дочери. Считается, что Марина Мнишек впервые привезла в Россию вилку. На своем свадебном пиру в Кремле она шокировала этим столовым прибором русских гостей, враги Дмитрия стали говорит, что раз царь с царицей едят не руками, а какой-то рогатиной, значит, они не русские и не монархи, а порождение дьявола. Другим поводом считать новобрачных нерусскими послужил тот факт, что они не пошли в баню – а поход в баню был очень древним и нерушимым свадебным русским обычаем.

Нож и вилка. Россия. XVII век

Десять дней в Кремле шло веселье: балы, карнавалы и приемы. А ранним утром 17 мая начался государственный переворот, во главе которого стоял Василий Шуйский.

В момент мятежа Мнишек была у себя в покоях. После того, как Дмитрий выпрыгнул из окна, заговорщики бросились искать его всюду, в том числе и на женской половине дворца. Когда они ворвались в покои царицы, единственный защитник Марины – ее паж Матвей Осмольский – пал под пулями, истекая кровью. Была смертельно ранена одна из женщин. Царица в ужасе спряталась под широкую европейскую юбку своей гофмейстерины пани Хмелевской. Не найдя нигде ни царя, ни Марины, бояре стали требовать у бившихся в истерике женщин признаться, где прячется Дмитрий со своею царицей. Сохранившая присутствие духа гофмейстерина ответила: «Вам лучше знать, куда вы девали великого князя; мы не приставлены ему прислуживать». Увидев, что им ничего не добиться от перепуганных полячек, возбужденные их иноземным неглиже мятежники, как утверждает Петрей, стали глумиться над ними и говорить: «Мы сойдемся с ними, один сзади, другой спереди. Мы же знаем, что польские блудницы не удовлетворяются соитием с одним, но услаждаются соложеством со многими». Сказав это, они предъявили свои мужские члены перед всем гинекеем, говоря: «Так что, блудницы, разве мы не лучше ваших поляков? Придите в наши объятия и отведайте нас!» С этими словами они захватили всех женщин и силою заставили их исполнить свои желания [70] .

Престарелая гофмейстерина, которую мятежники обругали «матерью всех б….й», но, ввиду ее преклонного возраста, так и не позарились на нее, одна осталась в покоях. На все вопросы насильников относительно царицы она отвечала, что как только начался бунт, та ушла на двор к своему отцу, сандомирскому воеводе. В это время нашли Дмитрия, и все бросились вон из дворца, чтобы не упустить момент расправы с царем. Тогда один из дворян-заговорщиков, сохранивший человеческий облик, отвел Марину в отдаленный каменный покой, где оставил под надежной охраной своих людей. Польские дамы, однако, были не только обесчещены, но ограблены и раздеты донага. Исаак Масса пишет, что их вели нагими по улицам как добычу, каждый в свою сторону, наносили всевозможные оскорбления и «совершали над ними все непотребства», а бунтовщики были так разгорячены событиями, словно одержимы бешенством, что «многие убивали друг друга из-за добычи» [71] .

Вскоре Мнишеки, их родственники и слуги (всего 375 человек) были сосланы Шуйским в Ярославль. Местные жители неплохо относились к Марине и ее спутникам. Старый Мнишек, желая завоевать симпатии русских, отрастил окладистую бороду и длинные волосы, облачился в русское платье. Стража приглядывала за пленниками не слишком рьяно и даже помогала им пересылать письма в Польшу.

Два года прошло с того страшного для нее майского утра, когда в Кремль ворвался Василий Шуйский со своими подручными. Два года плена, унижений, опасений за свою жизнь. Два года слухов, надежд, разочарований. Два года в одинокой постели, уткнувшись в подушку. Два года – между восемнадцатью и двадцатью. Не в эти ли годы было принято решение – бороться, мстить, зубами вцепиться в заветный престол, победить, не смотря ни на что?
Марина ко времени появления Тушинского вора все еще жила в Ярославле с отцом и братьями – родным и двоюродным. С ними же – десятки слуг, купцов, ограбленных и задержанных в Москве. Жили неплохо. Разместились на четырех дворах, получали от казны хорошее содержание: мясо, рыбу, вино, пиво. Не только паны, но и их челядь сохранила оружие. Год спустя после московского побоища часть простых слуг отпустили в Польшу. Задерживали только шляхту – как заложников для переговоров с польским королем.

Марина Мнишек и ее отец Ежи Мнишек под стражей в Ярославле. М.П. Клодт

С воли, несмотря на все усилия правительства Шуйского, Марина и ее родня получали многочисленные вести и слухи – через подкупленных русских, через купцов и через испанского монаха-августинца, которого судьба занесла в Россию по пути из Индии на родину. Слух о спасении Дмитрия и его вторичном появлении под Москвой обнадежил Марину, которая так и не видела мужа мертвым.

Между тем, летом 1608 г., когда начался новый раунд переговоров между Россией и Польшей об урегулировании возникшей ситуации, Мнишеков перевезли обратно в Москву. Пленники, которым надоело сидеть в Ярославле, слезно молили польских послов пойти на уступки Москве (на что, вероятно, правительство Шуйского и надеялось, устраивая им встречу), и этот дипломатический ход имел некоторый успех: хотя поляки и не пошли на заключение 20-летнего перемирия, как настаивала Москва, но 25 июля был составлен перемирный договор на три с половиной года, по которому все поляки, задержанные в России, выпускались на родину. С польской стороны были даны обещания отозвать всех поляков, воевавших на стороне Тушинского вора. Мнишек, кроме того, обязался не называть самозванца зятем, а Марина должна была отказаться от титула московской царицы.

В середине августа Мнишеки были отпущены в Польшу. Их путь к западной границе пролегал по дуге, через Углич, чтобы обойти захваченные самозванцем территории юго-западнее Москвы. Но, как пишет Костомаров, «Мнишек успел как-то дать знать в Тушино, что они едут, и изъявил желание, чтобы их перехватили» [72] . Из Тушина в погоню за царицей отправили поляков и русских под командой Зборовского, Стадницкого и князя Мосальского.

Костомаров, рассуждая об этом, пишет, что для Лжедмитрия появление Марины Мнишек могло иметь как положительные, так и отрицательные стороны: «Нельзя было поручиться, что Марина согласится играть роль жены и признать обманщика за прежнего своего мужа; зато, если б можно было расположить ее к этому, то сила самозванца возросла бы через то» [73] . Историк как бы забывает, что только что сообщал о просьбе отца Марины «перехватить» его с дочерью по пути к границе. После таких просьб в Тушине не могло быть особых сомнений в том, что царица Мария признает своего «воскресшего мужа».

О том, что сговор между Мнишеком и тушинцами был, свидетельствует множество фактов. Тот же Костомаров пишет, что Мнишек специально тормозил продвижение отряда, не слушал сопровождавших их москвичей, и, в конце концов, остановился совсем, чтобы дать возможность тушинцам их догнать. Те из поляков, кто хотел (например, Гонсевский) – спокойно уехали и благополучно перешли границу с Литвой.

Однако пан Мнишек вел свою игру. Вместо того чтобы отдаться в руки посланцам самозванца, он с дочерью связались с Яном Сапегой, который во главе крупного воинского отряда в 7000 человек шел из Литвы в Тушино. 29 августа Сапега вошел в местечко Любеницы, где его ожидали Мнишки и взял Марину под свое покровительство. Тушинцам не оставалось ничего иного, кроме как следовать за войском Сапеги.

Поначалу Марина была весела. После ярославского плена свобода и почет, оказываемый ей по дороге в Тушино, вскружили молодой женщине голову. В Можайске население встречало ее хлебом-солью – как законную царицу, каковой она и была де-юре. «Может быть, – пишет Костомаров, – ей казалось, что она действительно едет к своему чудесно спасшемуся супругу». Может быть, и казалось. Но, скорее всего, Мнишек разыгрывал заранее написанный сценарий «Загони самозванца в угол».

Итак, прекрасный осенний день в начале сентября. В карете едет к своему царственному супругу молодая царица Марина. Она весела и поет. И тут некий польский шляхтич, подъехав к ней, сообщает: «Вы, Марина Юрьевна, веселые песенки распеваете – оно бы кстати было веселиться, если б вы нашли в Тушино вашего мужа; на беду там не тот Дмитрий, который был вашим супругом, а другой». (По иному сообщению, неприглядную правду о «муже»-самозванце Марине раскрыл все тот же вездесущий князь Мосальский, который тут же вслед за непонятным приступом искренности сбежал в Москву к Шуйскому.)
Так или иначе, но молодая женщина, когда ее привезли к Тушинскому лагерю, наотрез отказывается встречаться с Лжедмитрием, оставаясь в стане Сапеги, расположенном отдельно от тушинцев.

Ежи Мнишек. Художник Ш. Богуш

Ситуация для самозванца патовая. Раструбив на всю вселенную о приезде «жены», он получил большую головную боль, которая всего в десяти верстах от его лагеря бьется в истерике и прилюдно кричит, что ни за что не поедет к «мужу». Еще немного, и по стране пойдут слухи, что царь-то липовый – царица его не признала.

И тут на помощь несчастному царику приходят поляки: Рожинский, Зборовский, Стадницкий и Сапега. Пока Сапега уговаривает Марину успокоиться, остальные устраивают Тушинскому вору встречу с паном Мнишеком. Самборский воевода едет в Тушино тряхнуть стариной, вспомнить, как служил когда-то сводником у польского короля. Только продавать он собирается собственную дочь. Переговоры продолжались до 15 сентября и закончились к обоюдному удовольствию сторон: Марина Мнишек признает в самозванце своего погибшего мужа, а тот выплатит Юрию Мнишеку 300 тысяч рублей и передаст в полное владение Северскую землю с 14 городами.

Теперь осталось только «уговорить» Марину. К Сапеге присоединяется добродетельный папаша Мнишек и какой-то иезуит из польского лагеря, которые и уговорили несчастную женщину пожертвовать своей честью: один – во имя финансового благополучия семьи, другой – во имя «матери католической церкви». Марина согласилась играть роль любящей супруги, но при условии, что лжемуж не станет с ней жить как с женой. Впрочем, возможен и секс – но только после взятия Москвы. Как видно, система поощрений была разработана с прицелом на перспективу.

9 сентября Сапега привез Марину в Тушино. Там, на глазах всего лагеря, самозванец и московская царица со слезами радости на глазах восхвалили Бога за то, что дал им вновь соединиться и бросились в объятия друг друга. Многие умилялись, глядя на такое трогательное зрелище, и говорили: «Ну как после такого не верить, что он настоящий царь Дмитрий?» Но верили далеко не все. Многие еще помнили, как совсем недавно Марина билась в истерике и отказывалась от встречи с «мужем».
Впрочем, и те, и другие праздновали воссоединение «царственного» семейства в течении нескольких дней. Не повезло только правдолюбивому шляхтичу, который сообщил Марине по дороге в Тушино, что там ее ждет «не тот Дмитрий». Его посадили на кол. Вскоре Марину и царика тайно венчал какой-то ксендз – без этого московская царица отказывала «вновь обретенному мужу» во взаимности.

А Марина в Тушино бежала

И меня живого обнимала,

И, собрав неслыханную рать,

Подступал я вновь к Москве со славой… [74]

Пан Юрий, выгодно продав самозванцу дочь, бросил ее в Тушине. 17 января 1609 г. он укатил в Польшу. Там всячески открещивался от того что произошло, все сваливал на своевольную дочь и даже прекратил всякие сношения с ней. Марина писала отцу длинные и грустные письма, умоляла его ответить. Но ответа так и не дождалась.

Тем временем дела в Тушино шли все хуже и хуже, и, опасаясь, что его выдадут польскому королю, в конце декабря 1609 года царик бежал из Тушина в Калугу. Марина осталась в лагере одна. 5 января 1610 года она обратилась к королю с просьбой об опеке и помощи. «Уж если кем счастье своевольно играло, – писала Марина, – так это мною; ибо оно возвело меня из шляхетного сословия на высоту Московского царства, с которого столкнуло в ужасную тюрьму, а оттуда вывело меня на мнимую свободу, из которой повергло меня в более свободную, но и более опасную неволю… Всего лишила меня превратная фортуна, одно лишь законное право на московский престол осталось при мне, скрепленное венчанием на царство, утвержденное признанием меня наследницей и двукратной присягой всех государственных московских чинов» Подчеркивая свои права на московский престол, она говорила, что возвращение ей власти «будет служить несомненным залогом овладения Московским государством и прикрепления его обеспеченным союзом». Король не отвечал.

Марина пыталась найти помощь у папского нунция в Польше Франциско Симагетти, но также безуспешно. Тогда в ночь на 24 февраля она, вслед за своим мужем, бежала из Тушина, переодевшись в мужской наряд.

Гордость и тщеславие гнали ее вперед, к дальнейшим невзгодам и смерти. В послании к войску, оставленном в своем шатре, она писала: «Я уезжаю для защиты доброго имени, добродетели самой, – ибо, будучи владычицей народов, царицей московской, возвращаться в сословие польской шляхтянки и становиться опять подданной не могу…»

Случайно встретилась по дороге с Сапегой. Гетман посоветовал ей вернуться в Польшу, но она презрительно ответила: «Мне ли, царице всероссийской, в таком презренном виде явиться к родным моим? Я готова разделить с царем все, что Бог ниспошлет ему».

Так она оказалась в Калуге, снова связав свою судьбу с цариком. Быть может, не последнюю роль в такой привязанности к этому малосимпатичному безвольному человеку сыграло то, что царица была на сносях. 12 декабря 1610 года самозванец был убит князем Петром Урусовым, а в конце декабря 1610 или в начале января 1611 года у нее родился сын, крещенный по православному обряду и в честь грозного «деда» названный Иваном.

После того, как москвичи свергли Василия Шуйского и избрали русским царем королевича Владислава, его отец Сигизмунд III Ваза предложил Марине отказаться от притязаний на московский престол и вернуться к мирной жизни в Самборе. Конечно, Марина отказалась – и нажила себе нового врага– польского короля. Весь 1611 г. и до июня 1612-го она мечется вокруг Москвы в тщетной надежде посадить на престол сына-младенца. Единственная ее опора теперь – казачий авантюрист Иван Заруцкий, который намерен, по-видимому, стать регентом при сыне Марины.

Патриарх Гермоген, находившийся в Москве фактически под арестом, в своем последнем письме перед смертью требовал не принимать на престол королевича Владислава, а также чтобы «отнюдь на царство проклятого Маринка Панина сына не благословляли, так как отнюдь Маринкин на царство не надобен, проклят от святого Собора и от нас».

Трубецкой и Заруцкий, не смотря на увещания патриарха, признали Марину царицей, а ее сына – наследником престола, но уход из-под Москвы большинства их сторонников-дворян резко уменьшил шансы на успех. Быть может, благодаря именно проискам Марины закончился неудачей поход Первого ополчения: гибнет Ляпунов, уходит Трубецкой. С царицей остается только Заруцкий. Тем временем Минин и Пожарский формирует Второе ополчение. И Мнишек, вместе с Заруцким подсылает убийцу к князю Пожарскому.

В августе 1612 года при известии о приближении Пожарского к Москве Заруцкий вновь отступил к Калуге. Марина с сыном находилась в это время в Коломне. Как сообщает «Летопись о многих мятежах», «Заруцкий из-под Москвы побежо и пришеше на Коломну, Маринку взя, и с воренком с сыном, и Коломну град вгромив, пойде в Рязанские места, и там многую пакость делаше».

Некоторое время Мнишек с сыном и Заруцкий находились на Украине. Казаки, прибывавшие в Москву, рассказывали, что «Заруцкий с польскими и литовскими людьми на всякое зло Московском государстве ссылался, и хотел с Маринкой в Польшу и Литву к королю бежати, и его не пустили и удержали атаманы и казаки, которые в те поры были с ним». По-видимому, отчаявшись, царица и атаман хотели выйти из игры и найти убежище в Речи Посполитой, но казаки все еще нуждались в них как в знамени. Позже в Москве узнали, что «Заруцкий хочет идти в Казилбаши [Персию], а Маринка де с ним итти не хочет, а зовет его с собою в Литву».

Затем стало известно, что атаман собирается идти на Астрахань. Казакам Заруцкого удалось захватить город и убить астраханского воеводу князя Хворостинина. Заруцкий завязал отношения с татарами, с персидским шахом Аббасом, надеясь, по-видимому, выкроить для себя, Марины и ее сына собственное государство на юге России. Марина с сыном расположилась в Астраханском кремле.

Тем временем в Москве собрался Земский собор, избравший на престол в феврале 1613 г. Михаила Романова. Участники собора присягнули «на Московское государство иных государей и Маринку с сыном не обирати и им ни в чем не доброхотати, и с ними ни в чем не ссылатися».

Заруцкий продолжал рассылать наказы и грамоты от имени «государя царя и великого князя Дмитрея Ивановича всея Руси, и от государыни царицы и великой княгини Марины Юрьевны всея Руси, и от государя царевича и великого князя Ивана Дмитриевича всея Руси». В ответных грамотах московское правительство именовало ее «еретицею, богомерзкия, латынские веры люторкою [75] , прежних воров женою, от которой все зло Российского государства учинилось».

В начале 1614 года положение Мнишек и Заруцкого сильно осложнилось. Астраханцам его власть надоела, и они подняли против Заруцкого мятеж. Казаки заперлись в Астраханском кремле и стали стрелять из пушек по городу. Но правительственные войска из Москвы уже подходили к Астрахани, и 12 мая 1614 года Заруцкий с Мариной, ее сыном и небольшим отрядом казаков бежали из города на Яик (река Урал). 24 июня отряды стрелецких голов Пальчикова и Онучина подошли к Медвежьему острову, где укрепились беглецы. Шестьюстами оставшимися казаками командовал уже не Заруцкий, а атаман Треня Ус: «Ивашке Заруцкому и Маринке ни в чем воли нет, а Маринкин сын у Трени Уса с товарищи». Целый день казаки отбивали атаки стрельцов, а на следующее утро выдали связанных Заруцкого, Марину и ее сына и присягнули Михаилу Романову. 6 июля пленников доставили в Астрахань, а 13 июля скованными отправили в Москву (стрельцам было приказано убить их в случае попытки освобождения).
Четырехлетний сын Марины вскоре был всенародно повешен за Серпуховскими воротами. Смерть же самой Марины, последовавшая в том же 1614 году, вызывает ряд вопросов. В Коломне показывали в тамошнем кремле «Маринкину башню», где якобы умерла в заключении бывшая царица. Но летопись скупо отметила, что «Маринка умре на Москве». Неизвестно, своей ли смертью умерла царица, или ей помогли, что весьма вероятно, потому что юридически она имела все права на московский трон, и Михаил Романов не мог сидеть на нем спокойно, до тех пор пока существовала Марина Мнишек.

Глава 6 Василий Шуйский ШУБНИК НА ЦАРСТВЕ

Два дня спустя после убийства Дмитрия, 19 мая, на Красной площади случилось событие, которого в Москве отродясь не бывало – вече. Явление это характерно для древнерусских городов, возникших как племенные центры еще дорюриковой Руси, когда своих князей народ – взрослые вооруженные мужчины – выбирал сам. Так было в Киеве, Новгороде, Чернигове, Смоленске, Ростове, Суздале. Не то Москва. Город, построенный на княжеской земле, по воле князя, был княжеской собственностью. Князь здесь все и решал. И вот князя-царя не стало. Даже такого, как безродный Годунов и сомнительный Дмитрий. И теперь, волей-неволей, пришлось москвичам вспомнить древний обычай и думать, как жить дальше без царя во главе. Неуютно было впервые за 450 лет думать самим .

Тянулись на площадь князья и бояре, дворяне и церковный клир, купцы, ремесленники и просто столичные обыватели. И, конечно же, вездесущий люмпен, который всегда тут как тут, когда можно поживиться. Последним явился низенький толстый человечек, невзрачный, плешивый, с редкой бороденкой и подслеповато моргающими глазками – Василий Иванович Шуйский. Победителю самозванца было чуть больше пятидесяти лет, был он еще крепкий мужчина и прожил бы долго – если бы не стремился к престолу.

Историческая справка

Василий Иванович Шуйский (1552 – 12 сентября 1612) – последний из Рюриковичей на русском престоле, русский царь с 1606 по 1610 годы (Василий IV Иванович). Представитель княжеского рода Шуйских (суздальская ветвь Рюриковичей). Сын князя Ивана Андреевича Шуйского и Анны Федоровны. Боярин и глава Московской судной палаты с 1584 года. Рында с большим саадаком в походах 1574, 1576, 1577 и 1579. Воевода Большого полка в походе к Серпухову летом 1581 года. Воевода Большого полка в походе к Новгороду в июле 1582 года. Воевода полка правой руки в походе к Серпухову в апреле 1583 года. Воевода смоленский в 1585–1587 гг. По неизвестным причинам был в непродолжительной ссылке в 1586 году.

Во время преследования Шуйских Годуновым с 1587 г. находился в ссылке в Галиче. В 1591 Годунов возвращает их в Москву. В 1591 вел следствие по делу царевича Дмитрия. Шуйский признал причиной смерти царевича несчастный случай. После этого возвращен в Боярскую думу и стал воеводой новгородским. Первый воевода полка правой руки в «Крымском походе» к Серпухову (1598).

С января 1605 назначен воеводой полка правой руки в походе против Дмитрия! и в битве под Добрыничами одержал победу. Однако, не желая сохранения Годуновыми власти, бездействием дал усилиться самозванцу.

После воцарения Дмитрия I организовал заговор против него, однако был арестован и сослан вместе с братьями. В конце 1605 года Шуйские вернулись в Москву.

После того, как 17 мая 1606 года Лжедмитрий I был убит, 19 мая группа приверженцев Василия Ивановича «выкликнула» Шуйского царем. Был коронован 1 июня новгородским митрополитом Исидором. Василий Иванович дал крестоцеловальную запись, ограничивавшую его власть. В начале июня правительство Шуйского объявило Бориса Годунова убийцей царевича Дмитрия.

В сентябре 1609 года началась Русско-польская война. Польско-литовский король Сигизмунд III Ваза осадил Смоленск. Поражение войск Дмитрия Шуйского под Клушиным от армии Сигизмунда 24 июня 1610 г. и восстание в Москве привели к падению Шуйского. 17 июля 1610 г. Василий IV Иванович был свергнут с престола и насильственно пострижен в монахи. В сентябре 1610 г. он был выдан (не как монах, а в мирской одежде) польскому гетману Жолкевскому, который вывез его и его братьев Дмитрия и Ивана в октябре под Смоленск, а позднее в Польшу.
Бывший царь Василий умер в заключении в Гостынинском замке, в 130 верстах от Варшавы, через несколько дней там же умер его брат Дмитрий. Третий брат, Иван Иванович Шуйский, впоследствии вернулся в Россию. В 1635 году по просьбе царя Михаила Федоровича останки Василия Шуйского были возвращены поляками в Россию. Василия погребли в Архангельском соборе Московского Кремля.
Василий Шуйский был «урожденным Рюриковичем»: с одной стороны, представителем старшей ветви суздальских князей, потомком великого князя Суздальского Константина Васильевича (11355), а с другой – великого князя Московского Ивана I Даниловича Калиты. Любил вспомнить, что ведет свой род от святого Александра Невского. Так что князь Шуйский, без сомнения, имел все права на русский престол. И мысль остаться на обочине гонки за призраком высшей власти ему просто не приходила в голову. Да и весь его род – а «род» было понятие весьма важное, если не решающее в социальной жизни Московской Руси – его бы не понял и не простил, упусти он такой шанс. И Шуйский шанса не упустил. Когда собравшиеся на вече бояре и духовенство предложили народу избрать патриарха, который затем и созвал бы Земский собор для выбора нового царя, те же выпущенные из тюрьмы подголоски Шуйского, что бегали утром 17 мая по городу с призывами «защитить Дмитрия от поляков», теперь закричали, что «царь нужнее патриарха – да здравствует Василий Иванович!» И Шуйского выбрали царем.

Василий IV Иванович

«Впрочем, – пишет С.Ф. Платонов, – трудно здесь сказать «избран». Шуйский, по счастливому выражению современников, просто был «выкрикнут» своими «доброхотами», и это не прошло в народе незамеченным, хотя правительство Шуйского хотело представить его избрание делом всей земли» [76] .

Как, надо думать, не прошло незамеченным народом и то, что под призывы «спасать Дмитрия», Шуйский его убил. А ведь никому не нравится, если его держат за дурака. Но именно это и пытался проделать новый царь со своим народом. Знаменитая фраза о том, что «можно все время обманывать одного человека, можно некоторое время обманывать весь народ, но все время обманывать весь народ нельзя», еще не была произнесена. И Шуйский пустился во все тяжкие.

Впрочем, весь род Шуйских был особо искусен в интригах, так что для Василия Ивановича, выжившего вопреки всему под пятой четырех царей [77] , которым он постоянно был в оппозиции, интрига являлась нормой жизни. Карьера его протекала, мягко говоря, неплохо. До того момента, когда Борис Годунов начал готовиться к захвату престола. Он последовательно устраняет из Москвы всех конкурентов. Попал «под раздачу» и Шуйский. В 1587 году он сослан в Галич, город к северу от Костромы, близ родового имения Романовых. Быть может, это была роковая ошибка Годунова – поселить рядом Рюриковичей Шуйских и возвысившихся лишь при Грозном Романовых, которые, вдалеке от зоркого ока Москвы могли встречаться и обсуждать сложившуюся ситуацию. А ведь рядом был и Углич с царевичем Дмитрием и семейством Нагих…

В 1591 году Годунов совершает еще одну критическую ошибку: назначает Василия Шуйского членом следственной комиссии по делу о смерти царевича Дмитрия. Борис рассчитывал, что если уж опальный Рюрикович признает смерть своего малолетнего сородича «случайной», то тем самым правитель отведет от себя все подозрения в организации убийства и заткнет рты многочисленным сплетникам. А в том, что Шуйский сделает все как надо, у Годунова не было никаких сомнений. Он знал о честолюбии и властолюбии Шуйского, и сделал ему предложение, от которого невозможно отказаться: следственная комиссия запишет, что царевич сам наткнулся на ножик, а Шуйский станет в том же году членом Боярской думы и наместником Новгорода Великого – по существу, третьим лицом в государстве после царя Федора и правителя Бориса. Ведь новгородские наместники имели весьма обширные права – вплоть до права вести переговоры с иными государствами.

Во время династического кризиса 1598 г., когда после смерти Федора Ивановича прервалась династия Ивана Калиты на русском престоле, Годунов доверил Василию Шуйскому возглавлять Полк правой руки в так называемом «Крымском» походе (который на деле был фикцией и имел только одну цель – завоевание Годуновым популярности среди российского дворянства).

Участие в следствии по Углическому делу дало Шуйскому возможность овладеть такой полнотой информации, что он неизбежно становится общепризнанным экспертом в этом вопросе. А знание – это сила. Но до поры, до времени Шуйский не торопится проявлять свою силу и остается внешне вполне лояльным Годунову. Лояльным до такой степени, что тот считал основной угрозой для себя род Романовых (и, может, не совсем в этом ошибался), а Шуйского в самый тяжелый момент своего правления, когда Дмитрий начинает становиться по-настоящему опасен, назначает командующим Полком правой руки и направляет против соперника.

И, казалось бы, Шуйский оправдывает его надежды. При его непосредственном участии битва под Добрыничами закончилась разгромом Дмитрия. Но тут же Шуйский делает все, чтобы разгром этот не стал окончательным поражением дела претендента на московский престол – и русское войско бездействует несколько месяцев, бесплодно осаждая второстепенные городки, давая возможность вновь усилиться Дмитрию.

Или – ожидая таинственной и внезапной кончины Бориса?

Так или иначе, но к июню 1605 года (то есть, к кульминации событий) Шуйский уже в Москве. Тут-то он и использует свой «статус эксперта». Когда 1 июня 1605 года в Москву явились от Дмитрия посланцы – Плещеев и Пушкин – и стали зачитывать историю чудесного спасения царевича из лап Бориса, москвичи кинулись к Шуйскому за разъяснением: а что там было на самом-то деле?

Без тени сомнения князь и боярин Шуйский поведал народу, что всегда знал правду, и скрывал ее только из страха перед Борисом, которому и маленького мальчика зарезать – плевое дело, а уж его, Шуйского, он прикончил бы без всякого зазрения совести. Правда же вот какова: Борис послал в Углич убийц, но царевича спасли, а вместо него был убит поповский сын.

Возмущенный народ бросился в Кремль, схватил Годуновых… Вскоре царь Федор Борисович с матерью были зверски убиты, их родня и прогодуновский патриарх Иов сосланы (вот вопрос: случилось бы это, если бы не «свидетельство» Шуйского?). За матерью царевича Дмитрия, Марией Нагой отправился родственник Василия Шуйского, будущий знаменитый военачальник князь М.В. Скопин-Шуйский. И после того, как доставленная в Москву царица Мария (во иночестве Марфа) принародно признала своим сыном «нареченного» Дмитрия, уже никто не сомневался, что на этот-то раз Шуйский, наконец, рассказал правду.

Не тут-то было! Буквально на второй день после того, как в Москву вошел Дмитрий и столица ликовала по поводу обретения «урожденного» царя, Шуйский позвал к себе в дом торгового московского человека Федора Конева (с купцами Москвы и Великого Новгорода у Шуйских всегда были отличные отношения. Может быть, за любовь к купцам Шуйского и прозвали Шубником?) и «по секрету» сообщил ему, что новый царь вовсе не Дмитрий, а самозванец, ставленник польского короля и римского папы, обязавшийся продать им православную веру и Русь. А своим братьям и близким друзьям заявил открытым текстом, что «мавр сделал свое дело, мавр может уходить» – после того, как пал Годунов, можно расправиться и с Дмитрием.

Однако и у стен бывают уши. Рыскавшие по Москве казаки атамана Карелы, игравшие при Дмитрии роль политической полиции, схватили нескольких купцов, неосторожно обсуждавших то, что сообщил им боярин Шуйский. Купцы упираться не стали и выдали князя Василия. Заговор был раскрыт, Шуйского судили «народным» всесословным судом и приговорили к смерти.

Надо отдать ему должное – когда Шуйский остался лицом к лицу со смертью, то не стал юлить и вымаливать прощение. Он бесстрашно взошел на эшафот и обратился к народу с краткой, но мужественной речью: «Умираю за веру и правду!».

Палач предложил ему снять богато расшитую рубашку с воротом, унизанным по московскому обычаю жемчугом (одежда казненного доставалась палачу как бонус, и он вовсе не желал пачкать такую ценную вещь кровью). Но князь воспротивился, заявив, что хочет в ней предстать перед Господом. Пока между боярином и палачом шло пререкание о рубашке, появился гонец, сообщивший, что царь Дмитрий даровал смертнику жизнь. Вот и еще вопрос: а не догадывался ли Шуйский о помиловании заранее? По всей видимости, у него в Кремле была сильная рука, потому что, сосланный после несостоявшейся казни в Вятку, Шуйский, едва успев доехать до места, тут же вернулся в Москву, получив от царя полное прощение и отнятые у него боярский сан и вотчины.

Урок не прошел для боярина зря – и вскоре на том месте, где князь Шуйский препирался с палачом о рубашке, лежал изуродованный до неузнаваемости труп помиловавшего его Дмитрия.

А в Кремле Василий IV Иванович Шуйский, царь Московский и всея Руси, думал с ближними боярами думу: как убедить народ, что убийство того, кого все считали сыном Ивана Грозного и воцарение его убийцы – дело справедливое и святое. Можно сказать – восстановление правды Божией.

И во все концы России из Москвы полетели грамоты. Писали бояре, писала несчастная монахиня-царица Марфа-Мария Нагая, дважды потерявшая сына, писал, наконец, сам царь Василий. Из грамот народ с изумлением узнал, что царь Дмитрий был самозванец расстрига Гришка Отрепьев, врун, колдун и еретик, которого отважно сразил крестоносец боярин Шуйский, а мать убиенного младенца Дмитрия самозванец запугал и заставил признать себя сыном – и вот теперь она кается всенародно…

Как писал С.Ф. Платонов, «…слушая все эти грамоты, русские люди знали, что Шуйский постоянно переметывался со стороны на сторону в этом деле, что сам же он заставил Москву уверовать в подлинность Дмитрия, что Марфа (достойная сотрудница Шуйского и такой же как и он, образец политической безнравственности того времени) когда-то с восторгом принимала ласки самозванца и очень тепло на них отвечала. При таких обстоятельствах много оставалось места недоразумениям и сомнениям, и их нельзя было рассеять двумя-тремя грамотами» [78] .

Действительно, Шуйский, несмотря на все свое рюриковское аристократическое происхождение, воспринимался огромным числом людей как самозванец, захвативший престол не дождавшись Земского собора; претендент, выкрикнутый сомнительными личностями на вече; царь, не венчанный на царство патриархом и убивший предыдущего царя, о котором сам же прежде свидетельствовал, что тот – истинный наследник престола.

В.О. Ключевской по этому поводу заметил: «Царем Василием мало кто был доволен. Главными причинами недовольства были некорректный путь В. Шуйского к престолу и его зависимость от кружка бояр, его избравших и игравших им как ребенком, по выражению современника».
Кроме того, антишуйские настроения в Москве были подогреты неожиданной смертью молодого народного любимца полководца князя Михаила Скопина-Шуйского.
Историческая справка

Михаил Васильевич Скопин-Шуйский (8 ноября 1586 – 23 апреля 1610) – русский государственный и военный деятель Смутного времени, национальный герой времен польско-литовской интервенции. Сын крупного военного и административного деятеля эпохи Ивана Грозного боярина князя Василия Федоровича Скопина-Шуйского. В 1606 году с приходом к царскому престолу своего родственника, князя Василия Ивановича Шуйского, назначен воеводой. Активно участвовал в подавлении восстания Ивана Болотникова. Под Калугой войско Болотникова потерпело поражение от Скопина-Шуйского.

В 1608 году начал переговоры с Карлом IX о союзе против Тушинского вора. В обмен на помощь шведов Россия отказывалась от прав на Ливонию и уступала Корелу с уездом [79] . В мае 1609 г., собрав русский отряд и получив помощь от шведов, Скопин-Шуйский выступил к Москве, разбив под Торжком, Тверью и Дмитровом войска сторонников самозванца. Освободив поволжские города, в январе 1610 г. он снял осаду с Троицкого монастыря, а в марте 1610 г. прорвал блокаду Москвы.
Рост популярности Скопина-Шуйского в условиях смуты и нестабильности власти вызвал у царя и его братьев (особенно у бездарного полководца, родного брата царя Василия, наследника престола Дмитрия Ивановича) зависть и опасение. Скопин-Шуйский получил приказ срочно прибыть в Москву. Торжественная встреча, устроенная ему москвичами, усугубила опасения дядьев. На пиру по случаю крестин сына князя Ивана Михайловича Воротынского Скопину-Шуйского внезапно стало плохо. После 2-х недель болезни он умер. По распространенной версии, он был отравлен женой брата царя Дмитрия – Екатериной Скуратовой-Шуйской, положившей яд в чашу с вином. Похоронен с царскими почестями в Архангельском соборе Московского Кремля.

Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. Парсуна

В 1609 году рязанский воевода Прокопий Ляпунов отправил Михаилу Васильевичу послание, в котором предполагал добиться отречения царя Василия Шуйского и самому вступить на престол. Скопин-Шуйский велел арестовать посланцев Ляпунова, но затем отпустил их. Он ничего не сообщил царю об этом инциденте [80] , хотя под присягой обещал доносить царю-дяде о всех заговорах против него.

Кроме того, зависть дядьев к племяннику подогревалась и тем, что при дворе царя Дмитрия I Скопин-Шуйский занимал среди своей родни первое место. «Согласно дневниковым записям поляка Станислава Немоевского, высшие оклады при дворе Дмитрия были положены «Шуйским: первому – Михаилу Скопину – 600 рублей, Василию – 600, Дмитрию – 600, Ивану – 500, Татищеву – 300, Воротынскому – 300». Даже не будучи боярином, Скопин числился «первым» из Шуйских и получал такой же оклад, как старший боярин Василий Шуйский и его брат. Превосходя трех братьев Шуйских знатностью, Скопин обладал неоспоримыми правами на трон» [81] .

Противостояние в царском семействе стало известно и врагам. В письме Сигизмунду III от 17 февраля 1610 г. гетман Роман Ружинский сообщал, что считает возможным предложить Скопину-Шуйскому перейти на сторону поляков. Исаак Масса в своих записках высказывает предположение, что Скопин-Шуйский намеренно затягивал освободительный поход на Москву, рассчитывая на ослабление позиций Василия Шуйского: «…против всякого чаяния Москва больше года выдерживала осаду, пока эти освободители подходили к ней и соединялись вместе; неприятель тем временем опустошил всю окрестную страну».

Р.Г. Скрынников по этому поводу замечает: «Царь Василий не лукавил, когда обещал москвичам, что воевода Скопин со дня на день освободит столицу. В критические моменты он не раз посылал боярину настоятельные приказы спешить на выручку «царствующему граду», но добиться послушания от воеводы не мог. Между тем при любом промедлении Скопина монарх мог лишиться трона. Скопин полтора года вел войну по своему плану и разумению, пренебрегая приказами из Москвы» [82] .

Действительно, от Александровой слободы до Москвы войска Скопина-Шуйского двигались пять месяцев…

После того, как 12 марта 1610 года молодой полководец был встречен у стен Москвы жителями столицы, выражавшими по отношению к нему такой восторг, какой был приличен только государю, судьбу царского племянника можно было считать решенной. Авраамий Палицын писал, что ближайшее окружение царя, и прежде всего, его братья, всячески интриговали против воеводы: «…с клятвою подходят в тайных думех самодержца, яко вся земля Росийскаа почитают князя Михаила паче тебя, великий царю, еще же и скипетроносца хотят его видети». Все было настолько очевидно, что командующий союзным шведским войском Яков Делагарди советовал боярину как можно скорее покинуть Москву, видя кругом «ненависть и злобу».

Перед царем Василием встал сложный вопрос: кого выбрать? Талантливого, но опасного племянника или бесталанного, но преданного брата? В соответствии с традицией главную армию должен был возглавить либо сам царь, либо старшие бояре думы. Таковыми были князь Федор Мстиславский и конюший боярин князь Дмитрий Шуйский.

«Московское командование спешно готовило армию к решающему сражению с королевскими войсками. На выручку Смоленску должны были выступить главные силы. Царю Василию предстоял трудный выбор. Народ чествовал Скопина как героя и ждал, что он будет назначен главнокомандующим. Но было очевидно, что новые победы Скопина неизбежно увеличат его шансы на обладание короной. Братья царя не скрывали тревоги. Царь Василий не имел детей, и его брат Дмитрий готовился использовать это обстоятельство. Чин конюшего боярина, пожалованный Дмитрию, имел особое значение. В качестве «начального боярина» конюший в периоды междуцарствия наделялся особыми прерогативами. По свидетельству папского легата Антонио Поссевино, в Московском государстве конюшие обладали правом выбора царя, когда трон был вакантен. Еще более определенно высказался… дьяк Григорий Котошихин: «А кто бывает конюшим, и тот первый боярин чином и честью; и когда у царя после его смерти не останется наследия, кому быть царем кроме того конюшего? Иному царем быти некому, учинили бы его царем и без обирания».

Конюший Дмитрий Шуйский надеялся унаследовать трон после смерти брата. Однако стремительная карьера Скопина грозила расстроить его планы. Стоя на городском валу и наблюдая торжественный въезд Скопина в столицу, Дмитрий не удержался и воскликнул: «Вот идет мой соперник!» [83]

Было решено «удушить» Скопина-Шуйского в объятиях любви. В честь полководца давались бесконечные пиры, которые длились с марта и до начала апреля, когда соперник Дмитрия Шуйского неожиданно заболел и скончался. В панихидной записи кремлевского Архангельского собора смерть Скопина-Шуйского отмечена под 23 апреля, а заболел он за две недели до этого, 9 апреля 1610 г. Гетман Жолкевский в «Записках» сообщал, что он «умер отравленный… по изветам Шуйского, вследствие ревности, бывшей между ними». «Рукопись Филарета» сообщает, что Скопин-Шуйский был отравлен в доме Воротынского на крестинах его сына: «…разболеся сей храбрый и разсмотрительный воевода князь Михаил Васильевич, и умре, глаголют убо неции, яко отравлен бысть, на крестинном пиру, у князя Ивана Михайловича Воротынского, егда крести сына своего Алексея, от князя Дмитреевы жены Ивановича Шуйского, от княгини Екатерины [84] , в вине на перепиванье. И тако едва дойде до монстырню пазуху, потом пустися руда из носа и изо рта…» В окончательной редакции «Рукописи Филарета» все сведения об отравлении Скопина были тщательно вычеркнуты Романовыми [85] .

Скопину-Шуйскому было всего 24 года. Это был рослый, физически крепкий человек. Когда он умер, ему пришлось делать гроб по особой мерке. Так что версии о том, что причиной его смерти стало банальное обжорство, едва ли соответствуют действительности. Как не соответствует ей и версия о смерти полководца от «лихорадки». Большинство русских источников сообщает, что причиной смерти стало кровотечение из носа и рта – как и у Бориса Годунова.
В последующем придворные летописцы и Авраамий Палицын только обобщали слухи и не могли придти к какому-то конкретному выводу о виновнике смерти полководца: «К Господу отъыде, но не вемы убо, како рещи, Божий ли суд нас постиже, или злых человек умышление совершися». Но псковский летописец говорит об отравлении Скопина-Шуйского царскими братьями.

Гибель Михаила Васильевича Скопина-Шуйского имела три важных последствия для страны: московское войско лишилось талантливого полководца, который мог бы снять осаду со Смоленска и выбить польские войска с русской территории; возмущенные убийством (как они считали) Скопина-Шуйского Прокофий Ляпунов и князь Василий Голицын подготовили заговор против Василия Шуйского; шведские союзники превратились в противников и захватили северо-запад России.

Смута вступила в новую стадию. С запада наступали поляки, с севера – шведы. Под Москвой металась Марина Мнишек. Ляпунов, обвинив царя Василия в смерти Скопина, поднял против него мятеж и захватил Рязанскую землю. Весь юго-запад страны давно уже не подчинялся центральному правительству. По сути, у Шуйского в подчинении осталась Москва и некоторые северные области. Власть его висела на волоске.

Отправляя войска против поляков, Василий Шуйский назначил главнокомандующим своего брата Дмитрия. Хуже этого для него было бы только просто сдаться врагу. Бесталанный и нерешительный Дмитрий, командуя примерно 50-тысячной армией, проиграл битву при Клушине 12 тысячам поляков под командой Жолкевского. Шведы и другие наемники (из них почти на треть состояло русское войско) так и не получили перед битвой причитающегося им жалованья [86] и были очень ненадежным союзником, не желающим «умирать в долг». При этом русская армия, уверенная в своем численном превосходстве и победе, была настроена очень беспечно. Командиры не выставили сторожевые охранения, а Делагарди с Шуйским накануне сражения устроили дружескую попойку, которая продолжалась допоздна.

В ночь на 24 июня 1610 г. Жолкевский неожиданно поднял войско и в полной тишине, без барабанного боя и музыки, двинул его на врага. Переход сквозь густые леса оказался чрезвычайно труден, артиллерия (две легкие пушки-фальконета) застряла в болоте. На рассвете польский авангард неожиданно появился перед русско-шведским лагерем. Однако войско Жолкевского сильно растянулось на плохих дорогах и прошло более часа, прежде чем оно сосредоточилось, что спасло Шуйского от молниеносного разгрома.

Битва началась еще до восхода. Наемники Делагарди построились у плетней, перегораживавших поле боя, и оказывали упорное сопротивление в течение трех часов. Гусар Самуил Мацкевич вспоминал, что Жолкевский посылал эскадроны в атаку от 8 до 10 раз, в то время как обычно все решал первый же натиск крылатых гусар. Долгое время исход борьбы наемников и гусар был неясен. С другой стороны – большая часть русских полков не выдержала уже первой атаки кавалерии Жолкевского и бежала, ища укрытия в лесу. Был ранен передовой воевода Василий Бутурлин. Воевода Андрей Голицын бежал, но позже с несколькими сотнями воинов в объезд вернулся к Дмитрию Шуйскому. Между тем, к передовым отрядам Жолкевского подоспели их пушки и немногочисленная пехота, огнем и решительной атакой опрокинувшие пеших наемников. Шведы бежали частью к лагерю, частью к лесу. Они попытались предпринять контратаку с помощью французских конных мушкетеров Делавиля, но прежде, чем те успели перестроиться и перезарядить оружие после первого залпа, на них обрушились гусары с холодным оружием – и мушкетеры бежали в лес, а гусары, преследуя их, даже проскакали сквозь русский лагерь. Шуйский с 5000 стрельцов и ратных людей и 18 пушками засел в обозе в деревне, проявляя полную пассивность.

Битва при Клушине 24 июня (4 июля) 1610 г.

Остатки армии Делагарди числом около 3000 оказались зажаты на правом фланге около леса. Большая часть войска была разгромлена и бежала, меньшая часть с Дмитрием Шуйским засела в деревне и не проявляла активности, старшие офицеры отсутствовали. В этой ситуации шведские наемники начали переговоры с Жолкевским. Часть перешла на сторону поляков, остальным предложили свободный проход за обещание больше не воевать против Сигизмунда III в Московском государстве. Шуйский спешно послал к Делагарди приказ объявить заключенный с поляками договор недействительным, но тот сам ничего не мог сделать: когда он попытался навести дисциплину, начался бунт солдат. Делагарди начал спешно раздавать деньги шведам, но английские и французские наемники, возмущенные, что до них не дошла очередь, разграбили его повозки, а затем стали грабить и русский обоз. В конце концов, Делагарди (хвалившийся перед сражением взять Жолкевского в плен) заключил соглашение с польским командующим, получив от него право свободного прохода на условиях нейтралитета. Видя уход шведов, русские бежали. Дмитрий Шуйский велел разбросать по лагерю меха и драгоценности, чтобы этим задержать поляков. Хитрость его удалась. Сам он бежал первым, причем, увязнув в болоте, бросил своего коня и прибыл в Можайск на крестьянской лошади. Как писал современник: «…отъя от нас Бог такового зверогонителя бодрого [Скопина-Шуйского], и в его место дал воеводу сердца не храброго, но женствующими облажена вещьми, иже красоту и пищу любящего [Дмитрия Шуйского]».

Поляки преследовали русских 20 км. Русский обоз, казна, артиллерия, знамена, наконец, весь личный багаж полководцев, включая саблю и воеводскую булаву Шуйского, достался врагу. «Когда мы шли в Клушино, – писал Жолкевский в донесении королю, – у нас была только одна моя коляска и фургоны двух наших пушек; при возвращении у нас было больше телег, чем солдат под ружьем».

Остатки русской армии разбежались, и она фактически перестала существовать. Армия Жолкевского усилилась тремя тысячами бывших наемников Делагарди, перешедшими на службу к Сигизмунду III и восьмитысячным войском Валуева (который так без дела и простоял в тылу у поляков), присягнувшим королевичу Владиславу после поражения.

Оставшийся без войска царь Василий попытался прибегнуть к древнему приему, практиковавшемуся еще князьями Киевской Руси – он нанял кочевников. По его призыву на Русь прибыл Кантемир-мурза с 10000 крымских татар. Вскоре они пришли под Москву. Навстречу новым союзникам царь выслал гонца с богатыми дарами и все что у него осталось боеспособного – воинские отряды бояр Ивана Воротынского и Бориса Лыкова. Крымцы атаковали лагерь тушинцев на реке Наре, но после нескольких дней боев, так и не добившись успеха, ушли в степь, пограбив и уничтожив по пути русские деревни, угнав в полон множество русских людей.

В это время в Москве уже сложилась самая широкая коалиция против Шуйских. В нее входили люди, казалось бы, самых разных политических предпочтений: патриоты, тушинцы, сторонники королевича Владислава на русском престоле. Душой заговора стал Прокопий Ляпунов. Сам он опасался ехать из Рязани в Москву, но его представлял в столице брат Захар, поддержанный большой группой рязанских дворян. Самое активное участие в заговоре принял глава Боярской думы князь Федор Мстиславский, сторонник воцарения в Москве Владислава Вазы. Пока речь шла об устранении с престола Шуйского, Мстиславского поддерживали Голицыны и Салтыковы – фамилии хорошо известные в XVII веке уже при Романовых, и, в той или иной степени, являющиеся Романовым родней. Принял участие в готовящемся перевороте и сам глава семейства Романовых, тушинский патриарх Филарет.
После провала тушинской авантюры Филарет вступил в соглашение с Сигизмундом III и попытался укрыться в его лагере под Смоленском. Он выехал из Тушина с последними польскими отрядами, но в бою под Волоколамском попал в плен к русским («освобожден», как говорили впоследствии романовские историографы) и был отправлен в Москву, где, по словам Р.Г. Скрынникова, стал вторым по значимости после патриарха Гермогена человеком в Церкви и самым опасным врагом Шуйского.

Владислав Ваза (9.06.1595 – 20.05.1648)

Активно действовала в Москве и польская агентура, работавшая в тесном контакте с некоторыми из заговорщиков. Медленно продвигаясь к Москве, гетман Жолкевский, по его собственному признанию, посылал тайные письма боярам. Одни письма адресовались сторонникам Владислава, другие разбрасывались по улицам. Письма обличали Шуйского и сулили населению щедрые милости после воцарения королевича Владислава. В письмах Сигизмунду III Жолкевский подчеркивал, что глава Боярской думы князь Мстиславский «сильно действует в пользу королевича». В ответ король старался через гетмана обнадежить боярина «в большой награде». В результате польской пропаганды часть москвичей ходила толпой под окна царского дворца, требуя «поймать Шуйского и отослать его королю».

Шуйский, досиживая в Кремле свое правление, практически уже ничем не руководил. Реальных рычагов власти у него не осталось. Дворянское ополчение устало воевать, дворяне, питавшиеся и вооружавшиеся со своих земельных поместий, во время Смуты обнищали, остались без коней и оружия. Русское войско практически перестало существовать, его последние отряды, отправленные на помощь крымцам против тушинцев, частью разбежались, частью перешли на сторону Тушинского вора. 16 июля самозванец с «литвой» и казаками подступил к стенам столицы. По смоленской дороге наступал Жолкевский. На Красной площади толпа москвичей скандировала: «Ты нам больше не царь!»

Воспользовавшись беспорядками, участники заговора Захар Ляпунов и Федор Хомутов «на Лобное место выехаша, и з своими советники, завопиша на Лобном месте, чтоб отставить царя Василья». Мятежники захватили патриарха Гермогена и потащили его в свой лагерь у Серпуховских ворот. Там, под крики толпы, решилась судьба царя и всего рода Шуйских. Выступления сторонников царя заглушили крики толпы. Патриарх Гермоген так и не смог переубедить собравшихся мятежников и покинул лагерь. Как утверждает Р.Г. Скрынников, «Патриарх Гермоген мог бы повлиять на исход дела, если бы получил поддержку священного собора. Однако Гермогену противостояли Филарет Романов и другие духовные лица. С авторитетом Романова считались и духовенство, и дума. Митрополит Ростовский действовал, оставаясь в тени. Но его позиция повлияла на исход переворота» [87] . Так что Филарет играл ведущую роль в свержении Василия Шуйского.

Восторжествовали Мстиславский, Воротынский, Голицын и Романов. Победители послали в Кремль Воротынского, который должен был предъявить Василию Шуйскому ультиматум: «Послали от себя из обозу из-за Москвы-реки к царю Василью Ивановичу всеа Русии боярина князя Ивана Михайловича Воротынского, чтоб он, государь царь Василей Иванович всеа Русии… государьство Московское отказал и посох царьской отдал для (из-за) пролития между у со бные крови христьянской». От имени думы бояре обещали «промыслить» Шуйскому особое удельное княжество со столицей в Нижнем Новгороде. Согласно Разрядным записям, «на том ему (царю Василью) бояре и все люди крест целовали по записи, что над ним никакого дурна не учинить и из московских людей на государство никого не обирать».
Правда, и эта крестоцеловальная клятва, как и все, которые давались на Руси в течение предыдущих лет, была нарушена. Зачинщики мятежа беспрепятственно прошли во дворец, захватили царскую семью и силой свели на старый двор бояр Шуйских. Братьям царя запретили показываться в думе, позже их взяли под стражу. 19 июля Ляпунов и его сообщники явились на двор к Шуйским в сопровождении чудовских монахов. Они предложили низложенному царю принять постриг. Тот отказался подчиниться. Тогда его постригли насильно. Дворяне держали бившегося в их руках самодержца, пока монах совершал обряд пострижения. Участь царя Василия разделила царица, ее принудительно постригли в монахини. После пострижения царя Василия – «инока Варлаама» – вытащили из хором и в крытой телеге отвезли в Чудов монастырь, где к нему приставили стражу. Его жену Марию определили в Ивановский монастырь.

«Пострижение Василия Шуйского в монахи». Б. Чориков

После того, как поляки вошли в Москву, Гермоген настаивал на том, чтобы перевести «инока Варлаама» на Соловки или в Кирилло-Велозерский монастырь. Но поляки добились от Мстиславского решения о передаче Шуйского в их руки. Жолкевский приставил к Шуйскому стражу и отправил его в Иосифо-Волоколамский монастырь. Бывшего царя поместили в Германову башню, в которой издавна содержали государственных преступников и выдавали ему самое скудное питание.

По пути из Москвы к Смоленску гетман Жолкевский заехал в Иосифо-Волоколамский монастырь. Застав князя Василия в простом монашеском платье, он велел ему надеть мирское одеяние – «изрядныя ризы». Шуйский сопротивлялся, так как иночество гарантировало ему некоторую защиту. Но Жолкевский желал передать в руки короля не монаха, а пленного царя. Поэтому он велел насильно переодеть пленника. Василия Шуйского и его братьев Жолкевский отвез в польский лагерь под Смоленском и передал королю. Представ перед Сигизмундом III, Шуйский стоял молча, не кланяясь. Придворные требовали поклона, но узник, согласно легенде, гордо отвечал, что московскому царю не положено кланяться королю и что он хотя и приведен пленником, но не взят руками короля, а «отдан московскими изменниками».

В Варшаве король дал Шуйским повторную аудиенцию на заседании сейма. По этому случаю братьям были сшиты парадные платья из парчи. Сигизмунд III и паны сидели в шапках, московский царь отдал поклон и стоял с непокрытой головой, сняв шапку. Речь Жолкевского была исполнена похвальбы, но гетман не упомянул о том, что поклялся не увозить царя в Польшу и грубо нарушил свою клятву. Польский король произнес напыщенную речь, в которой, в частности, сказал, что Россия повержена, «ныне и столица занята и в государстве нет такого угла, где бы польское рыцарство и воин Великого княжества Литовского коня своего не кормил и где бы руки своей не обагрял кровью наследственного врага».

Выслушав речи победителей, пленный русский царь низко поклонился, а его братья били челом до земли. После того как Сигизмунд III великодушно объявил о «прощении» Шуйских, те униженно целовали ему руку. Младший из братьев, Иван, не выдержал и разрыдался.

Из Варшавы Шуйские были отправлены в Гостынский замок. При них находилась стража, насчитывавшая 40 солдат. Люди, видевшие князя Василия в Польше, так описали его внешность. Пленник был приземист и смугловат. Он носил бороду лопаткой, наполовину седую. Небольшие воспаленные глаза царя уныло глядели из-под густо заросших бровей. Нос с горбинкой казался излишне длинным, а рот чересчур широким на круглом лице.

Василия держали в тесной каменной камере над воротами замка. К нему не допускали ни братьев, ни русскую прислугу. Князь Дмитрий Шуйский жил в каменном нижнем помещении. Братья имели разный возраст и обладали разным здоровьем. Но умерли они почти одновременно. Царь – 12 сентября 1612 г., а его брат Дмитрий – 17-го. Видимо, насильственной смертью, так как он был наследником московского престола после смерти бездетного Василия. Так как страже запрещено было произносить имя узников, в акте о смерти Василия чиновник записал: «…покойник, как об этом носится слух, был великим царем московским».

Трупы казненных тайно предали земле, чтобы никто не догадался о местонахождении могил. Согласно самым ранним из польских свидетельств, Василия Шуйского закопали под воротами замка, а по другим сведениям, в подземелье башни.

Младший брат Василия, Иван Шуйский не имел права на престол и потому остался жив. «Мне, – говорил он, – вместо смерти наияснейший король жизнь дал». Его слова являются косвенным подтверждением того, что, по крайней мере, Дмитрий Шуйский был убит.

Два десятилетия спустя, после Смоленской войны и подписания мирного договора останки царя Василия поляки разрешили перевезти в Москву… продав их московскому правительству.

«Московские послы обедали у польского короля и начали выпрашивать у него в честь вечного мира тела Шуйских, царя Василия и его брата. «Отдать тело не годится… – заартачились польские паны. – Мы славу себе учинили вековую тем, что московский царь и брат его лежат у нас в Польше… Надобно помников нам дать, иначе мы не согласны».

В наказе, данном послам царем Михаилом, говорилось: «Если за тело царя Василия поляки запросят денег, то давать до 10 000 и прибавить, сколько пригоже, смотря по мере, сказавши, однако: «Этого нигде не слыхано, чтоб мертвых тела продавать, а за тело Дмитрия Шуйского и жены его денег не давать: то царскому не образец». Из этих расчетов и было дано тогда коронному канцлеру Якобу Жадику десять сороков соболей, и другие паны тоже получили соболей на 3674 рубля» [88] .
11 июня 1635 г. останки последнего царя из рода Рюриковичей после большой панихиды были торжественно погребены в Архангельском соборе Кремля.

Глава 7 Тушинский вор ШИЗОФРЕНИЯ ОБЩЕСТВЕННОГО СОЗНАНИЯ

Как известно, шизофрения – раздвоение личности – не такая уж и редкая болезнь. Но это когда речь идет об отдельном человеке. А вот шизофрения, имеющая общественный характер, когда болезнь охватывает массовое сознание всего общества – редкий случай. Как раз такой имел место в России начала XVII века.

Самым явным проявлением этой болезни в русском обществе были «перелеты» – князья, бояре, служилые люди, которые утром просыпались верными слугами Василия Шуйского, а после обеда ехали на поклон к тушинскому царику. И там, и там их принимали, давали чины, поместья, жалованье. Еще было – в семье один брат шел служить Василию, другой – «Дмитрию», с тем расчетом, что кто бы из «царей» ни победил, а семья на плаву останется.

Те же «перелеты» помолившись с утра мощам царевича Дмитрия, невинно убиенного пятнадцать лет назад в Угличе, ехали в Тушино лицезреть того же Дмитрия, дважды чудесно спасшегося от рук супостатов. И ничью совесть это не напрягало.

Менее заметны другие болезненные странности тех лет. Вот наступают на Москву болотниковцы и грозят ее защитниками смертью, за то, что «нашего государя Дмитрия Ивановича на Москве убили до смерти». И в то же время те же болотниковцы ждут прибытия из Литвы «убитого до смерти на Москве Дмитрия», за смерть которого собрались мстить. И не просто ждут – ими командует человек, наделенный, по его словам, полномочиями лично царем Дмитрием. И никого как будто не удивляет, что убитый на Москве царь встречается с Болотниковым в Польше и назначает его воеводой, чтобы идти мстить за свое убийство москвичам…

Никого не удивляли «Дмитрии»-двойники: похороненный на Божедомке, но рассылающий указы из Литвы, лежащий в кремлевском соборе и в то же время сидящий в своем тушинском дворце.

Как справедливо заметил Исаак Масса, у русских людей помутилось сознание: «И Богу ведомо, откуда вдруг пошел по стране новый слух и молва, что Дмитрий, которого считали убитым в Москве, еще жив, да и многие твердо тому верили, также некоторые и в Москве… Одним словом, совершилось новое чудо: Дмитрий второй раз восстал из мертвых, и никто не знал, что о том сказать и подумать, но все наполовину помутились разумом» [89] .

И хотя сам голландец был твердо уверен в гибели Дмитрия I, но таких людей, сохранивших рассудок, оказалось тогда в России на удивление мало.

В Северской земле гонцов Шуйского убивали, царские грамоты жгли и требовали от московского правительства ответа: почему, не спросив у них совета, убили венчанного царя Дмитрия безо всякой к тому причины? И тут же кланялись в ноги самозванцу из Пропойска как спасшемуся Дмитрию.

Юго-запад и юго-восток – от Путивля до Астрахани – объединились и поклялись отомстить за убитого. Тут же нашелся и один из первых в бесконечном паноптикуме самозванцев – «сын» бездетного царя Федора Ивановича, «царевич Петр Федорович». Мятеж разгорался, питаясь слухами о близком пришествии «спасшегося царя Дмитрия». Положение осложнялось тем, что за год своего правления Дмитрий, готовясь к войне с крымскими татарами и Турцией, отправил в Елец «на три года припасов и амуниции на триста тысяч человек… много пушек» [90] , которые захватили восставшие. И даже делая скидку на неизбежное преувеличение, надо признать, что повстанцы оказались неплохо вооружены. Восстали против Шуйского Путивль, Кромы, Елец, Тула, Рыльск, Астрахань, Самара, Саратов, Рязань.

Москва повсеместно терпела поражения. Правительственные войска под командой боярина Петра Шереметьева были отброшены от Астрахани, а царское войско во главе с князем Иваном Воротынским разбито под Ельцом. Не имели успеха в боях с повстанцами и царские родственники – бездарные братья царя Дмитрий и Иван Шуйские и даже его племянник, знаменитый молодой воевода Михаил Скопин-Шуйский. В боях они потеряли более половины своей армии. Потери исчислялись десятками тысяч. Единственная удача московских воевод заключалась в том, что они окружили и блокировали в Туле «царевича Петра».

И тут на сцене появляется хорошо известный нам со школьной скамьи Иван Исаевич Болотников – холоп и вождь «повстанческой армии» [91] . Н.И. Костомаров приводит такие краткие биографические сведения о Болотникове (которые впоследствии были использованы советской историографией): Болотников еще в детстве был взят в плен татарами, продан туркам, освобожден венецианцами, жил в Венеции, и, возвращаясь через Польшу в Россию, был завербован Молчановым, выдававшим себя за Дмитрия, полностью поверил самозванцу и, перейдя русскую границу, поднял мятеж против Шуйского [92] .

Однако версия западника Костомарова, как и история о «первой крестьянской войне» из советского школьного учебника не являются единственными и непререкаемыми. Исаак Масса сообщает весьма интересные и во многом противоречащие этим уважаемым историкам данные об Иване Болотникове: «Также находился в войске мятежников некий человек, коего звали Иван Исаевич Болотников; он был в Москве крепостным человеком боярина Андрея Телятевского, но бежал от своего господина, сперва отправился в степь к казакам, а также служил в Венгрии и Турции, и пришел с казаками числом до десяти тысяч на помощь к этим мятежникам, и он был детина рослый и дюжий, родом из Московии, удалец, отважен и храбр на войне, и выбрали его главным атаманом или предводителем всего войска» [93] . Как говорится, почувствуйте разницу между историями о маленьком московском мальчике «взятом в плен» (?! – видимо, на войне?) вездесущими татарами и беглом крепостном, перешедшем на службу к туркам и вернувшемся на Родину с отрядом в 10 000 бойцов «мстить боярам».

Тут надо вспомнить о боярине Андрее Телятевском, от которого, якобы, сбежал «крепостной мальчик» Ваня Болотников. Боярин был послан из Москвы сразу после переворота и убийства Дмитрия в Чернигов, центр Северской земли, которая стала вскоре одним из главнейших очагов восстания против Шуйского. Москву Телятевский покинул вместе с еще одним противником нового царя, князем Григорием Шаховским, назначенным воеводой в Путивль. И потому не удивительно, что и Путивль стал центром антимосковского восстания. С собой на польскую границу Шаховской и Телятевский захватили двух попутчиков: неизвестного поляка и русского по прозвищу Молчанов. Последний вскоре оказался в Польше, где объявил себя полномочным представителем «царя Дмитрия». По пути к месту назначения князь Шаховской то и дело «по секрету» сообщал то перевозчикам, то корчмарям, что вместе с ним путешествует чудесно спасшийся в Москве царь. А приехав в Путивль, созвал вече и поднял восстание против Шуйского [94] . Боярин же Телятевский некоторое время спустя оказался воеводой у самозванца «царевича Петра Федоровича» и одерживает победу над промосковскими войсками под Тулой, действуя согласованно с отрядами Ивана Болотникова, своего «беглого крепостного» [95] … А если учесть, что Иван Болотников был на самом деле не крепостной, а боевой холоп, т. е., профессиональный военный на службе у Телятевского, то вопрос «А был ли похищенный татарами мальчик?» отпадает сам собой. Зато четко прослеживается связь между непосредственными организаторами антиправительственного бунта, князьями и боярами Шаховским и Телятевским, и хрестоматийным «вождем первой крестьянской войны в России» Иваном Болотниковым.

При этом остается неясным, кто додумался направить открытых врагов Шуйского руководить самыми взрывоопасными и ненадежными приграничными районами страны. Понятно, что не сам Шуйский. Но важным лицом в новом московском правительстве был Иван Никитич Романов, как это видно из списка участников переговоров с арестованными поляками 26 мая 1606 г. в Кремле [96] . И если вспомнить к тому же о противоречиях между Шуйскими и Романовыми, которые вылились в начале июня в открытое столкновение, главным следствием которого стало изгнание из Москвы другого Романова – «названного», но несостоявшегося патриарха Филарета [97] , то можно с большой долей уверенности утверждать – восстание против Шуйского было спровоцировано Романовыми, которые были не удовлетворены результатами раздела высшей власти после свержения Дмитрия. Именно они могли способствовать отъезду Шаховского и Телятевского в Северскую землю, быть может, даже тайком от Шуйского, что и привело к появлению слухов, будто эти противники царя бежали из Москвы, как например, утверждает П. Петрей [98] . Но С.Ф. Платонов подтверждает, что и Шаховской, и Телятевский были назначены воеводами из Москвы, причем Андрей Телятевский, который при жизни царя Дмитрия был его ярым противником, после организованного Шуйским убийства «самозванца», «сразу переходит на сторону его призрака» [99] (что весьма странно, если не предположить, что это предусматривал сценарий дальнейшей борьбы Романовых за власть). То есть – переходит на сторону партии, противной царю Василию.

А единственная политическая партия в Московии на тот момент враждебная Шуйскому – это Романовы. И сам Иван Болотников – вовсе не самостоятельная фигура, а всего лишь одна из пешек в большой политической игре московских олигархов. Р.Г. Скрынников, повторяя историю о «турецком плене», отмечает несколько важных фактов: Болотников вовсе не был «избран главным атаманом», а «получил грамоту о назначении главным воеводой» от Молчанова в Польше; противники Шуйского двигались на Москву двумя армиями и двумя путями – одна во главе с Болотниковым через Кромы, а вторая – под руководством сына боярского Истомы Пашкова – через Елец (где им и были захвачены военные запасы, сделанные Дмитрием I) [100] . Из того, что в дальнейшем пути Болотникова и Пашкова радикально разошлись, видно, что противоречия между ними существовали изначально. И можно предположить, что это были противоречия между антиправительственно настроенными дворянами-патриотами, представленными Истомой Пашковым и засланным из-за рубежа господином непонятного происхождения и неизвестной судьбы Иваном Болотниковым.

Армия восставших заняла Серпухов и Коломну, а в конце октября 1606 года разгромила в очередной раз правительственные войска и подошла к Москве. Весь ноябрь повстанцы угрожали столице штурмом, обещая истребить всех ее жителей, как «повинных в убиении Дмитрия». И тут впервые отчетливо проявилась та шизофрения общественного сознания, которая поразит вскоре практически все население Московского государства: Иван Болотников по указу царя Дмитрия возглавлял войска, которые собирались отомстить москвичам за убийство… царя Дмитрия. Задумывался ли кто-нибудь в войске Болотникова, как можно отдавать распоряжения в Польше, будучи предварительно убитым в Москве?

Известия о том, что Болотников подошел к столице, «возбудили в Москве великий страх, так что тотчас же выставили пушки на все стены и произвели все приготовления к обороне и за городом устроили укрепленный обоз, и в Москве учинили перепись всем старше шестнадцати лет, чтобы, вооружив, отправить их против неприятеля, и во все города послали за помощью, так что в Москву каждодневно прибывало много войска, и московиты во второй раз присягнули царю в том, что будут стоять за него и сражаться за своих жен и детей, ибо хорошо знали, что мятежники поклялись истребить в Москве все живое, так как, говорили они, все повинны в убиении Дмитрия . Того ради [московиты] принуждены были храбро сражаться и отражать [нападения].

…И все взятые в плен неприятели и мятежники, коих каждодневно приводили пленными в Москву и претягостным образом топили сотнями, как виновных, так и невиновных, и они до последнего издыхания уверяли, что Дмитрий еще жив и снова выступил в поход» [101] .

В борьбе с невесть откуда свалившимся на голову Болотниковым Шуйский применил старый метод – разделяй и властвуй. В результате тайного сговора Пашков и братья Ляпуновы перешли на сторону Шуйского, а царские войска отбросили остатки оставшихся верными Болотникову отрядов от Москвы.

Но для борьбы с призраком Дмитрия, вновь и вновь неугомонно восстававшем из могилы, была использована другая тактика. Еще задолго до того, как слух об очередном чудесном спасении в Москве – уже не царевича, а царя Дмитрия – широко распространился по стране, правительство Шуйского решило раз и навсегда определить статус углического младенца и канонизировать его как святого. Это сразу переводило все разговоры о спасении Дмитрия в разряд святотатства, и подтверждало два крайне важных для Шуйского положения: о смерти царевича Дмитрия в Угличе в 1591 г. и самозванстве царя Дмитрия, севшего на московский престол в 1605-м. Соответственно – и легитимности переворота в мае 1606 г.

Канонизация Дмитрия должна была подтвердить все то, что было написано в посланиях царя Василия. Для исполнения этой миссии были выбраны фигуры, некоторые из которых сыграли не последнюю роль в событиях Смутного времени: патриарх Филарет (Федор Никитич Романов) с двумя архимандритами, два родственника царевича Дмитрия – Андрей и Григорий Нагие, князь Иван Воротынский и боярин Петр Шереметев.

1 июня Шуйский венчался на царство, а уже 3-го посланные вернулись из Углича с мощами нового святого, которые поставили в Архангельском соборе. Вновь по России полетели царские грамоты, в которых сообщалось, что при явлении нового святого царица-инокиня Марфа принародно каялась в том, что признавала поневоле «вора Гришку Отрепьева» сыном, а смерть царевича Дмитрия была прямо приписана Борису Годунову. Одновременно с этим на Лобном месте выступили срочно привезенные из Галича в столицу «родственники Гришки-расстриги» – якобы его отец и мать, которые сообщили потрясенным москвичам, что их неблагодарный сын, захватив царскую власть, заточил в темницу всех своих родственников – целых 60 душ.

Однако народ уже ничему не верил. В день прибытия в Москву мощей царевича Дмитрия, царь Василий с «царственной инокиней» Марфой, в сопровождении придворных и духовенства, отправился навстречу святому младенцу за город. Вид Шуйского, трижды менявшего свои свидетельства об обстоятельствах убийства сына Ивана Грозного и монахини, матери царевича, вновь идущей встречать и признавать своего сына, как сделала она это с Дмитрием I год назад – настолько разъярил народ, что люди с остервенением набросились на царя и хотели побить его камнями [102] .

Фантасмагория продолжалась и далее. Когда мощи принесли в собор, царица Марфа – если, конечно, верить грамоте Шуйского – громко объявила перед всем народом:

– Я виновата перед великим государем, царем и великим князем Василием Ивановичем всея Руси, и перед Освященным собором и перед всеми людьми Московского государства и всея Руси; а больше виновата перед новым мучеником – перед сыном моим, царевичем Димитрием. Терпела я вору, расстриге, лютому еретику и чернокнижнику, не объявляла его долго; а много крови христианской от него, богоотступника, лилось, и разорение христианской вере хотело учиниться; а делалось это от бедности моей, потому что, когда убили моего сына Димитрия царевича по Бориса Годунова веленью, меня держали после того в великой нужде, и весь мой род был разослан по дальнейшим городам, и жили все в конечной злой нуже, – так я, по грехам, обрадовалась, что от великой и нестерпимой нужи освобождена, и вскоре не известила. А как он со мной виделся, и он запретил мне злым запрещением, чтоб я не говорила ни с кем. Помилуйте меня, государь и весь народ московский, и простите, чтоб я не была в грехе и в проклятстве от всего мира [103] .

И царь Василий Шуйский, председатель следственной комиссии, объявивший в 1591 г. что больной царевич сам наткнулся на ножик, заявивший в июне 1605 года, что вместо спасшегося царевича был убит попович, и, наконец, в мае 1606 года открывший в третий раз народу «подлинную правду» о том, что это Борис Годунов убил невинного ребенка – проявил снисхождение к просьбам несчастной матери, запуганной и запутавшейся в политических игрищах московских бояр – и простил ее. Более того – обратился к духовенству с предложением «вкупе» помолиться о том, чтобы Господь «освободил ее душу от грехов».

Зная дальнейшую судьбу Шуйского, усомнится ли кто в том, что Бог поругаем не бывает?

«Лютые» еретики-иностранцы пытались утверждать, что канонизация царевича Дмитрия была не просто политическим актом (что, конечно, отрицать глупо – веру в святого младенца Шуйский пытался использовать в своих целях, вот только большой вопрос – насколько ему это удалось), но и сплошным «плутовством попов», которые «ночью тайно похоронили в Угличе одного ребенка в той самой могиле, в коей было погребено тело убиенного Димитрия, а его останки положили в другой гроб и снова тщательно заделали» [104] . Такое утверждение Исаака Массы происходит, видимо, от неприятия протестантами поклонения святым, и от ложной уверенности плохо знакомых с православием иностранцев, что православные признают святыми только нетленные мощи. Поэтому и появилось дичайшее утверждение о том, что специально для этой акции Шуйский приказал купить за деньги у родителей схожего с царевичем ребенка, убить его и похоронить вместо Дмитрия – дабы тело выглядело нетленным [105] .

Царевич Дмитрий. Изображение на раке из Архангельского собора

На самом деле из описи, которую приводит Костомаров, видно, что тело и одежда сохранились нетленными частично : «Мощи были целы, ничем не нарушены, а в иных местах часть земле отдана ; на лице и на голове целы остались рыжеватые волосы; оставалось ожерельице, низанное жемчугом с пуговками; в левой руке была ширинка, шитая золотом и серебром. Тело его было в саване, а сверху покрыто кафтанцем камчатным на бельих хребтах с нашивкой из серебра пополам с золотом, – все было цело. Только на сапожках носки подошв отстали…» [106]

Как видим, местами тело истлело («часть земле отдана»), частично, хоть и незначительно, пострадала обувь. Едва ли это было возможно, если вместо погибшего в 1591 г. ребенка в могилу подхоронили только что убитого.

Впрочем, речь не об этом. При всей своей ненависти к Шуйскому, москвичи искренне поверили в святого младенца из Углича и молились ему, получая в ответ на молитвы чудеса и исцеления. Но также искренне верили они и в то, что Дмитрий жив и вот-вот вновь нагрянет в Москву.
И ожидания их не замедлили сбыться…
Понапрасну в обличенье вора

Царь Василий, не стыдясь позора,

Детский труп из Углича опять

Вез в Москву – народу показать,

Чтобы я на Царском на призоре

Почивал в Архангельском соборе,

Да сидела у могилы мать… [107]

В.О. Ключевской и С.Ф. Платонов пришли к заключению, что Смута являлась социальным конфликтом… Историки полагали, что разные социальные слои русского общества вступали в Смуту не сразу, а постепенно. Сначала вспыхнула политическая борьба в верхах вследствие пресечения династии. Затем, после «келейного» возведения на трон кучкой аристократов «боярского царя» Василия Шуйского против него выступило «среднее боярство», «столичное дворянство и приказные дельцы». Они возродили призрак самозванца, во имя которого поднялось провинциальное дворянство, а за ними – податное население и казаки [108] .

Со второй половины 1606 г. восстание против Шуйского стало выходить из под контроля его организаторов. «Теперь, во времена Шуйского, – пишет С.Ф. Платонов, – смута имеет иной характер, чем имела она прежде. Прежде она была, так сказать, дворцовой, боярской смутой. Люди, стоявшие у власти, спорили за исключительное обладание ею еще при Федоре, чувствуя, как будет важно это обладание в момент прекращения династии. В этот момент победителем остался Борис и завладел престолом. Но затем его уничтожила придворная боярская интрига, действовавшая, впрочем, средствами не одной придворной жизни, а вынесенная наружу, возбудившая народ. В этой интриге, результатом которой явился самозванец, таким образом, участвовали народные массы, но направлялись и руководились они, как неразумная сила, из той же дворцовой боярской среды. Заговор, уничтоживший самозванца, равным образом имел характер олигархического замысла, а не народного движения. Но далее дело пошло иначе. Когда олигархия осуществилась, то олигархи с Шуйским во главе вдруг очутились лицом к лицу с народной массой. Они не раз для своих целей поднимали эту массу; теперь, как будто приучась к движению, эта масса заколыхалась, и уже не в качестве простого орудия, а как стихийная сила, преследуя какие-то свои цели. Олигархи почувствовали, что нити движений, которые они привыкли держать в своих руках, выскользнули из их рук, и почва под их ногами заколебалась. В тот момент, когда они думали почить на лаврах в роли властителей Русской земли, эта Русская земля начала против них подниматься. Таким образом, воцарение Шуйского может считаться поворотным пунктом в истории нашей смуты: с этого момента из смуты в высшем классе она окончательно принимает характер смуты народной, которая побеждает и Шуйского, и олигархию» [109] .

Эта обширная цитата, замечательно характеризуя сложившуюся ситуацию, умалчивает о некоторых существенных ее моментах. Прежде всего, кто были те олигархи, которые «не раз волновали народную стихию»? А, во-вторых, олигархи, как пауки в банке, не могут «почить на лаврах» до тех пор, пока один из них не захватит всю высшую власть в стране. Не «олигархи с Шуйским во главе вдруг очутились лицом к лицу с народной массой», а те олигархи, кого опередил в борьбе за престол Василий Шуйский, в очередной раз подняли волну «народного недовольства» с целью свалить своего более удачливого конкурента. В XIX веке Платонов не мог назвать сих «олигархов» по фамилии по той простой причине, что их потомки правили Российской империей. Но историк был абсолютно прав, когда написал, что именно с того момента, как Романовы организовали очередное «движение» против очередного царя, смута приняла народный характер.

Заговорщики не учли одного: на протяжении уже десяти лет каждый новый царь приходил к власти все менее легитимным способом, и царская власть все больше и больше теряла свой ореол сакральности, статус «власти от Бога», превращаясь в лакомый приз для тех, кто смел . И когда князь Шаховской, воевода, поставленный от московского правительства, послал самозваному «царевичу Петру Федоровичу» письмо, запечатанное царской печатью, украденной в Москве, призвав «племянника» идти с казаками на помощь своему дяде, «царю Дмитрию», то наверно, не сам мятежный князь, не его патроны-Романовы в столице не думали, что за «Петром» потянутся и другие «племянники» и «сыновья» русских царей.

Но они появились. Нашлось много смелых и осмелившихся солгать перед Богом: «сын» Ивана Грозного «царевич Август», его же «внук» «царевич» Лаврентий, «сыновья» бездетного царя Федора Ивановича – «царевичи» Федор, Клементий, Савелий, Семен, Василий, Брошка (!), Гаврила, Мартын и прочие, словно сошедшие со страниц рассказов Бабеля, – имя им легион. Начавшийся поток самозванцев не пресекался все 300 лет правления династии Романовых – от «царской ладья» в караване Степана Разина и пугачевского «Петра III» и до «чудесно спасшейся в Екатеринбурге» грузинской «Анастасии Романовой», в XXI веке посетившей Москву.
Так история отомстила роду Романовых за их хитроумную затею с первым самозванцем на русском престоле – кем бы он ни был: подлинным сыном Ивана Грозного, которого спасли в Угличе, или просто безымянным мальчишкой, выпестованным и выращенным при дворе бояр Романовых, чтобы свалить Годунова.
Зимой 1606/07 г. в Московском царстве сложилась весьма запутанная ситуация. С одной стороны, весь юг страны был охвачен антиправительственными выступлениями, отряды мятежников бродили под столицей, препятствуя подвозу продовольствия, у Шуйского не хватало войск для отпора противнику. С другой, благодаря политической интриге и обещанию учесть интересы мелкого дворянства, Шуйскому удалось оторвать от Болотникова Ляпуновых и их сторонников. Москва копила силы и готовила удар. Войско Болотникова соединилось с отрядами «царевича Петра» и засело в Туле. Взять город штурмом Шуйский не смог, но после того, как москвичи запрудили речку Упу, город затопило водой, и осажденные пошли на переговоры. Шуйский пообещал сохранить жизнь вождям мятежников, но обещания своего не сдержал: «царевич Петр» был повешен под Москвой на Серпуховской дороге, а Болотникова сослали в Каргополь, выкололи глаза и тайно утопили. И тут пришло время выйти на авансцену истории очередному фантому.

Когда Болотникова разгромили, организаторы мятежа против Шуйского были вынуждены вновь воскресить «чудесно спасшегося царя Дмитрия Ивановича». Из Московской Руси прибыл на Украину, а затем в Литву (район Витебска) «царевич Петр Федорович» [110] – с целью найти кандидатуру на роль «бессмертного» царя Дмитрия и пробыл там более двух недель. Через несколько месяцев после его приезда именно в этих краях, в Стародубе Северском, объявился «царь Дмитрий» – будущий Тушинский вор [111] .

И если происхождение Дмитрия I и по сей день остается для историков загадкой, то личность Тушинского вора – загадка в квадрате. Костомаров пишет, что по иезуитским источникам этот самозванец был крещеным иудеем Богданкой, служившим секретарем у царя Дмитрия.

По показаниям рославльского воеводы Д.В. Горбатого-Мосальского, самозванец был поповский сын Митька «с Москвы… с Арбату от Знамения Пречистые из-за конюшен… умышлял де и отпускал с Москвы князь Василий Масальский» [112] .

Валишевский, уверен, что Лжедмитрий был русским – поповичем Матюшкой Веревкиным из Северской земли, либо Алешкой Рукиным из Москвы. Или даже сыном князя Андрея Курбского. Впрочем, тут же упоминает и другие возможности – чех из Праги, еврей неизвестного происхождения, сын боярский из Стародуба и Бог весть кто еще. Главное, в чем уверен (или пытается уверить читателей) Валишевский – что Тушинский вор не поляк, и вообще, Польша тут не причем.

«Все свидетельства отзываются единодушно о неприятной наружности, еще того более непривлекательном характере самозванца, неотесанности его в обращении и грубости нрава; все так же утверждают, что ни по телесным, ни по духовным качествам новый претендент не походил на первого», – пишет Валишевский. Понятно, что такой мизерабль не мог быть поляком! Хотя – есть версия, что самозванец был выдвинуть на эту роль именно благодаря своему внешнему сходству с царем Дмитрием Ивановичем, то есть, был вовсе не так дурен наружностью, как его малюет польский историк.

Мнение Валишевского о непричастности поляков к появлению самозванца опровергает другой не менее известный поляк – Сапега. По свидетельству Конрада Буссова, пьянствуя со своими офицерами во время осады Троицы, Ян (Иван) Сапега заявил: «Мы, поляки, три года тому назад посадили на московский трон государя, который должен был называться Димитрием, сыном тирана, несмотря на то, что он им не был. Теперь мы второй раз привели сюда государя и завоевали почти половину страны, и он должен и будет называться Димитрием, даже если русские от этого сойдут с ума».

Царь Михаил Федорович впоследствии писал французскому королю, что самозванец был иудей, у которого будто бы нашли Талмуд и рукописи на еврейском языке. Краткая Еврейская Энциклопедия тоже считает его евреем: «Евреи входили в свиту самозванца и пострадали при его низложении. По некоторым сообщениям… Лжедмитрий II был выкрестом из евреев и служил в свите Лжедмитрия I».
Р.Г. Скрынников так же называет его евреем, и вслед за Валишевским считает, что версия о том, что он был ставленником польских магнатов, не соответствует действительности: «Лжедмитрия II считают ставленником польских магнатов. Но это не соответствует действительности. Инициаторами новой самозваннической интриги были Болотников и «царевич Петр». Их помощниками были белорусские шляхтичи, участвовавшие в походе Отрепьева на Москву» [113] .

Тушинский вор

Соглашаясь с тем, что поляки лишь воспользовались ситуацией в Московском царстве, надо указать на то, что ни Болотников, ни тем более, «царевич Петр» не имели самостоятельного значения, а являлись ставленниками боярина Телятевского и князя Шаховского, имевших, в свою очередь, сильного покровителя в Москве, который и являлся основной пружиной развития всех событий, связанных с царем Дмитрием I и с Тушинским вором.

Интересно и то, что Лжедмитрий появляется тогда же, когда Болотников начинает терпеть поражения. В июле 1607 г. царские войска разгромили его армию под Каширой. Поражение Болотникова являлось следствием отпадения от него сначала боярина Телятевского, а затем – и князя Шаховского. Из чего можно сделать вывод, что заговорщики в Москве испугались дальнейшего усиления народного движения и его выхода из-под контроля. Те, кто в действительности руководил событиями, решили отдать повстанцев на растерзание Шуйскому, и начать все сначала – с новым своим ставленником. И вот, незадолго до битвы под Каширой, в июне того же года, впервые появляется на политическом горизонте новый «Дмитрий Иванович» – как утверждают, в белорусском городке с говорящим названием Пропойск.

Точности ради надо сказать, что самозванец – кем бы он ни был – заявил о себе еще при царе Дмитрии I, называясь «всего лишь» дядей царя – Андреем Андреевичем Нагим. В Пропойске его арестовали по подозрению в шпионаже и отправили в Стародуб под конвоем. Все это свидетельствует о том, что новоявленный «царский родственник» не был местным уроженцем – иначе жители Пропойска знали бы его как облупленного. Интересно и то, что обвинили его в серьезном преступлении, но вместо допросов и пыток отправили в близлежащий крупный город, центр бывшего княжества, где он чувствовал себя совершенно свободно и даже послал агитировать по окрестностям своего подручного, назвавшегося «московским подьячим Александром Рукиным», который принялся уверять местных жителей, что царь Дмитрий Иванович жив и находится в Стародубе. Нечего и говорить, как заинтриговал он слушателей. Особенный интерес проявили жители Путивля. Недолго думая, они потребовали от «подьячего» предъявить государя или пойти под пытки. Пришлось привести путивльцев к «царскому дяде» и объявить того царем. «Нагой» сначала отпирался, но собравшиеся вокруг стародубцы и путивльцы пригрозили пытками и ему. Тогда самозванец резко сменил курс и потрясая палкой (видимо, ввиду отсутствия посоха) закричал на окружавших его людей: «Ах вы б… дети, еще вы меня не знаете: я государь!» Тут произошла патриархальная картина единения народа и власти: стародубцы пали «царю» в ноги и стали просить о прощении: «Виноваты, государь, перед тобою!». А потом принялись собирать деньги и войска для похода на Москву.

Во всей этой истории с появлением самозванца обращает на себя внимание своевременность событий. Под Москвой дворяне-союзники только бросают Болотникова, еще впереди окончательный разгром его армии, а в Пропойске уже завертелась новая авантюра и неведомая сила толкает в спину невесть откуда вынырнувшего «царского дядю», дает ему конвой, подручных, препровождает в Стародуб, позволяет дурить народ и собирать войска.

Тем временем Шуйский, решив, что после разгрома Болотникова уже ничто не омрачает небосклон его царствования, нежился на брачном ложе с молодой и хорошенькой женой, Марией Буйносовой-Ростовской, занимаясь, для разнообразия, также и совершенствованием законодательства и пытаясь хоть как-то с помощью новых законов сгладить социальные противоречия в стране. Однако он не учел, что времени у него ни на супружеские радости, ни на законотворчество уже не оставалось.

Хотя, как утверждают современники и историки, нового претендента его сторонникам пришлось заставлять заявить свои «права» на московский престол под угрозой пыток, действовал он чрезвычайно прытко. Несмотря на некоторые проблемы в начале, его поход на Москву, начавшийся весной 1608 г., превратился в триумфальное шествие.
30 апреля – 1 мая 1608 г. его войска, практически без боя разгромили высланную ему навстречу московскую армию под командованием князя Дмитрия Шуйского. Не желавшие сражаться за Шуйского москвичи бежали, как только завидели вражеских казаков и поляков. Ополчение самозванца гнало московскую армию много верст, и наконец, настигло у построенной Иваном Грозным засечной черты – огромной деревянной стены с земляною насыпью, тянувшейся на сотни верст и защищавшей русские границы от крымских набегов. Там и тут стену прорезали ворота, и когда в ближайшие из них пытались протиснуться несколько тысяч человек, они были порублены и затоптаны догнавшими их поляками. На другой день остатки бежавшей московской армии заперлись в Волхове, но еще через сутки сдались и присягнули самозванцу.

Поход самозванца на Москву в апреле – июне 1608 г.

Вообще, надо отметить, что насколько не верили в Лжедмитрия поляки, называвшие его «цариком», настолько преданны ему были многие русские. Один из сторонников самозванца вызвался отвезти его письмо Василию Шуйскому в Тулу, где тот стоял с войском. В письме самозванец называл царя изменником, похитителем престола и требовал отдать ему власть. И потому гонец имел мало шансов вернуться живым. Но, похоже, он к этому и не стремился. Увидев царя, с ходу ему заявил: «Ты изменник, подыскался царства под нашим государем!» Шуйский приказал его поджарить, но тот и на огне не переставал срамить самодержца всея Руси, пока не преставился. Верил, стало быть, в подлинность своего царика, раз на такое решился.

После битвы под Болховым, воодушевившей войска самозванца, тот двинулся прямиком на Москву. Взял без боя Козельск, Калугу, Можайск – везде ему навстречу выходили жители с хлебом-солью – встречать «законного государя». Только в монастыре Николы Можайского заперлись монахи, но и те после нескольких пушечных выстрелов сдались.

В конце мая – начале июня войска самозванца подошли к Москве. Первым был отряд Александра Лисовского, а к середине июня подтянулись и основные силы мятежников. 24 июня началась битва за столицу, которая не принесла победы ни Лжедмитрию, ни Шуйскому. После скоротечной схватки у села Тайнинское, когда московское войско атаковало сторонников царика из засады, мятежники отошли к Тушину, а москвичи встали на реке Ходынке у села Всехсвятского. Ночью тушинцы напали на войска Шуйского и оттеснили их до самой Пресни. Но затем москвичи, получив подкрепление, отбросили нападавших до Химки. Затем мятежники вновь потеснили царские войска до Ходынки.

Потерпев неудачу в попытке взять Москву с налета, польские военачальники, которые заправляли в лагере самозванца, решили взять русскую столицу измором. Тушино стало второй столицей государства наряду с Москвой. В излучине реки Сходни, там, где она описывает петлю, впадая в Москву-реку, вырос новый город. Сам военный лагерь расположился на высоком холме, с которого на много километров просматривалось пространство в сторону Москвы. С трех сторон холм оканчивался обрывом, а с четвертой (западной) был обнесен валом и частоколом. На другой стороне реки располагался казачий стан. Для Лжедмитрия построили отдельную резиденцию – дворец на холме у Москвы-реки рядом со Спасским монастырем. Место это было огорожено валом и рвом и с тех пор называлось «Цариков холм».

Поначалу, когда у мятежников еще была надежда на скорую победу, строительство лагеря ограничилось палатками и землянками. Но ближе к зиме холода заставили осаждающих обложить окружающие села «деревянной» контрибуцией, и из доставленных срубов был построен полноценный город: «Иной капитан получал сруба три и устраивался с полным удобством». Рядом с лагерем образовался торговый посад, где жили и вели торговлю купцы из Польши, Литвы и Москвы. По свидетельству Мархоцкого, только польских торговцев там было около трех тысяч.

Новая столица обрастала не только стенами, но и органами государственной власти, тем более, что сразу же по обосновании царика в Тушино, туда потянулись из Москвы представители самых благородных и древних семейств. Первыми перебежали к самозванцу князья Алексей Юрьевич Сицкий и Дмитрий Мамстрюкович Черкасский, за ними последовали Дмитрий Тимофеевич и Юрий Никитич Трубецкие, двое князей Засекиных, Михайло Матвеевич Бутурлин, князь Василий Рубец-Мосальский, Михаил Глебович Салтыков и другие. Из них была составлена боярская дума, фактическим руководителем которой стал М. Салтыков.
Как и в Москве, был организован двор и правительство. Дворецким был назначен князь Семен Григорьевич Звенигородский, были учреждены приказы, во главе которых поставлены перебежавшие из Москвы дьяки Иван Грамотин, Петр Третьяков, Богдан Сутупов, Иван Чичерин и Федор Андронов. Последний, бывший крупный торговец кожами, затем думный дьяк и казначей при Шуйском, обвиненный им в злоупотреблениях, был назначен самозванцем главой приказа Большой казны и сосредоточил в своих руках все финансы тушинского правительства.

«В смутное время». С.В. Иванов

Однако реальную власть в Тушино держали в своих руках поляки во главе с гетманом Романом Рожинским (Гедиминовичем) и действовавшие практически независимо ни от кого Александр Лисовский, Ян Сапега, атаман запорожцев Иван Зарубин. Последнему самозванец пожаловал чин боярина и главы Казачьего приказа. Не хватало в Тушино только своего патриарха. И вскоре он появился – в лагерь мятежников привезли из Ростова Филарета Романова, который успел побыть у Василия Шуйского несколько дней «названным» патриархом, но был разжалован снова в митрополиты и выслан из Москвы в Ростов. Митрополит был обласкан самозванцем и вернул себе сан «нареченного» патриарха [114] . Как говорят злые языки, за это Филарет подарил Тушинскому вору самоцвет необычайной ценности, который украшал его святительский посох.

«Осада Троице-Сергиевой лавры». Василий Верещагин

Осень 1608 г. войска тушинцев перешли в наступление и захватили огромные территории к северо-западу и северо-востоку от Москвы: Новгородчину, Поморье, Среднее Поволжье с целью ужесточить блокаду столицы и взять Москву измором. Сапега и Лисовский осадили Троицу, рассчитывая блокировать Дмитровскую, Ярославскую и Владимирскую дороги. В конце осени царику присягнули Ярославль, Углич, Романов, Пошехонье, Вологда, Галич, Владимир, Муром, Арзамас и многие другие города северо-востока.

В декабре 1608 г. войска Василия Шуйского вынуждены были отойти за стены Москвы. Отступление правительственных отрядов привело к новым изменам в Москве: к середине декабря в Тушино перебежали Нагой, Воротынский и другие знатные бояре. 28 декабря один из тушинцев записывает в дневнике: «До полудня перешло несколько десятков бояр от противника на нашу сторону». В осажденной столице начался голод: «Начася же бытии в Москве глад велий, едина четверть ржи продавашеся по седмь рублев, и глада ради мнози с Москвы поидоша в Тушино; прочие же прихождаху к царю Василию глаголющее: доколе можем глада терпети, или хлеб даждь нам, или изыдем из града» («Новый Летописец»). Василий Шуйский укрепился в Кремле и поставил на его стены пушки, снятые со стен Земляного и Деревянного города – не в последнюю очередь чтобы они не достались мятежным москвичам: в столице было несколько попыток свержения Василия Шуйского: 25 февраля, 2 апреля и 5 мая 1610 года.

Все изменилось после того, как в феврале 1609 г. в Выборге молодой племянник царя Михаил Васильевич Скопин-Шуйский подписал договор со шведским королем Карлом IX, который обещал предоставить войско в обмен на Корельский уезд и союз для завоевания Ливонии. 10 мая 1609 г. Скопин выступил из Новгорода и двинулся к Москве, громя на пути тушинские отряды. В июле он разбил под Калязиным Сапегу. 6 февраля 1610 года Сапега был вынужден снять осаду Троицы и отступить к Дмитрову. 12 марта Москва была деблокирована, русско-шведские войска вошли в столицу, восторженно приветствуемые населением. Однако в конце апреля того же года триумфатор Михаил Скопин-Шуйский был отравлен.

В довершение ко всему, в ответ на русско-шведский союз польский король Сигизмунд III объявил войну России и осадил Смоленск. Сначал тушинцы, считающие Россию уже практически завоеванной, восприняли вторжение поляков как покушение на их добычу и собирались выступить против Сигизмунда, но затем в их лагере произошел раскол. Ян Сапега, а с ним поляки и многие русские начали переговоры с королевскими посланниками об объединении сил. Тушинский царик оказался в изоляции.
10 декабря 1609 г. он попытался бежать с четырьмя сотнями верных ему донских казаков, но был пойман и взят под фактический арест Рожинским. Однако, 27 декабря 1609 года он все-таки бежал в Калугу, переодевшись крестьянином и спрятавшись в санях с тесом (по другой версии даже с навозом). Донские казаки и часть поляков под руководством Яна Тышкевича, личного врага Рожинского, последовали за ним (при этом дошло дело до перестрелки между сторонниками Тышкевича и Рожинского). Однако русские тушинцы тотчас направились процессией к королевским послам, выразив им радость по поводу избавления от «вора». 11 февраля бежала в Дмитров к Сапеге, а оттуда в Калугу и Марина Мнишек – верхом в гусарском платье, в сопровождении служанки и нескольких донских казаков.

Смоленск

В самом Тушине в это время происходило следующее: Ян Тышкевич привез из Калуги грамоту от самозванца с обещаниями, вызвавшими новое брожение среди поляков; но Рожинский уже твердо принял королевскую сторону и вел дело к договору с Сигизмундом, для чего под Смоленск было направлено посольство от поляков и русских, которые вступили в конфедерацию с поляками и решили со своей стороны призвать на царство королевича Владислава (сына Сигизмунда) при условии принятия им православия. Это посольство возглавили Михаил Салтыков, видную роль в нем играли Федор Андронов и князь Василий Рубец-Масальский. 31 января они подали королю проект договора, составленного Салтыковым, в ответ Сигизмунд предложил послам план конституции, по которой Земский собор и боярская Дума получали права независимой законодательной, а Дума при этом – и судебной власти. Тушинские послы приняли условия и присягнули, «Пока Бог нам даст государя Владислава на Московское государство», «служить и прямить и добра хотеть его государеву отцу, нынешнему наияснейшему королю польскому и великому князю литовскому Жигимонту Ивановичу».

Прибытие Тушинского вора в Калугу после бегства из Тушино

Осенью 1610 года у касимовского хана Ураз-Мухаммеда и самозванца случился конфликт. За касимовского правителя вступился его родственник, начальник стражи самозванца, крещеный татарин Петр Урусов. Хан был убит, а Урусов посажен на 6 недель в тюрьму, по выходу из которой, однако, был восстановлен в должности.

Во время одной из прогулок царика за пределы Калуги, воспользовавшись тем, что с ним была татарская стража, шут и несколько бояр, Петр Урусов отомстил Лжедмитрию: «Прискакав к саням на коне, рассек царя саблей, а младший брат его отсек царю руку».
Вечером 11 декабря в Калугу привезли обезглавленное тело самозванца. Труп пролежал в холодной церкви более месяца, и народ ходил смотреть на него и на голову, лежащую рядом. Затем тело похоронили в Троицком соборе.

Глава 8 Филарет Романов ТРИЖДЫ ПАТРИАРХ

Все, интересующиеся русской историей, более или менее наслышаны о патриархе Филарете, отце Михаила, первого царя из рода Романовых. То там мелькнет его имя на страницах истории, то здесь. Вот он в царском дворце у постели умирающего Федора Ивановича, а вот уже ссыльный монах, страдает о детях, вот снова в Москве в момент воцарения Дмитрия I, получает от него сан митрополита Ростовского. Во время переворота, устроенного Шуйским, Филарет играет не последнюю скрипку и даже становится на несколько дней патриархом. Готовит неудавшийся заговор против Шуйского – и снова вынужден отправиться в Ростов митрополитом. Из захваченного Ростова тушинцы везут митрополита в свой лагерь под Москвой, где его обласкал царик. И второй раз Филарет становится патриархом – теперь «воровским». После падения Тушинского вора Филарет пытается бежать к полякам, но отряд тушинцев, к которому он примкнул, разбит по дороге русскими войсками и «освобожденный» Филарет снова в Москве и снова – митрополит. Тут он участвует в свержении Шуйского, поддерживает Семибоярщину, едет к полякам – приглашать на московский престол Владислава. Живет в польском «плену», и надо отметить – неплохо живет. Наконец, через восемь лет возвращается в Москву и в третий раз становится патриархом – уже окончательно. Но патриаршего чина ему мало, и он потеснил на троне сына Мишу – объявил себя великим государем Филаретом Никитичем (единственный патриарх в истории, который писался с отчеством), стал управлять и церковью, и Россией.

Филарет Романов, патриарх Московский и всея Руси

Когда глядишь на все перипетии его долгой восьмидесятилетий жизни, становится ясно, что ни одно значительное политическое событие в стране не состоялось без его участия. И что интересно: хотя все изложенные выше факты вполне доступны, но излагаются они так витиевато, что Филарет из двигателя событий превращается в невинную жертву обстоятельств. Годунов постригает его в монахи и ссылает по нелепому, особенно для современного человека, обвинению в колдовстве – мол, нашли какие-то коренья в кладовке. У тушинцев патриархом он служил из страха и был «пленником»… Понятно, что за триста лет правления династии Романовых потомки Филарета всячески постарались облагообразить его образ. Но интересно, что отбелить тушинского патриарха постарались и советские историки, и их современные российские последователи.

Федор Никитич Романов происходил из рода бояр Романовых (они же Юрьевы, они же Захарьины, они же Кошкины). Его отец, Никита Романович, был родной брата царицы Анастасии, первой и самой любимой жены Ивана Грозного. Даже смерть царицы Анастасии, отравленной в 1560 г., не привела к умалению его влияния при царском дворе. В 1584 г. умирающий Иван Грозный оставляет боярина Никиту Романова одним из опекунов наследника престола, царевича Федора Ивановича. В 1584–1586 гг. Никита Романов был самым влиятельным политиком в Москве. И это не удивительно, если учесть, что он приходился царю Федору родным дядей – «царским сродичем».

Но вот ведь какая незадача! С одной стороны, боярин Никита Романов неожиданно тяжело заболел и скончался, а с другой – женой царя Федора Ивановича была родная сестра другого небезызвестного московского боярина Бориса Годунова, который, таким образом, тоже оказался «царского корени сродич». Именно с такой формулировкой Годунов и был «выбран» царем всея Руси после кончины последнего государя из рода Калиты, Федора Ивановича. (Иногда ошибочно называют его последним царем из рода Рюриковичей, забывая о том, что Василий Шуйский также был Рюрикович.)

Смерть Федора Ивановича сопровождалась драматическими событиями, которые наложили свой отпечаток на все дальнейшие взаимоотношения Романовых и Годуновых. Слухи, ходившие по Москве, упорно приписывали умирающему Федору Ивановичу желание завещать престол именно «Никитичам» (так называли пятерых сыновей Никиты Романовича). Но власть, несмотря на это, досталась Годунову.

Конрад Буссов так описывает это событие: «В этом году [1598] немудрый царь Федор Иванович занемог смертельною болезнью и скончался от нее на другой день после Богоявления. Но еще до его кончины бояре собрались, чтобы спросить у больного царя: если Бог призовет его к себе и т. д., то кому после его смерти сидеть на царском престоле, поскольку у него нет ни детей, ни братьев. Царица Ирина Федоровна, родная сестра правителя, обратилась к своему супругу с просьбой отдать скипетр ее брату, правителю (который до сего дня хорошо управлял страной). Но царь этого не сделал, а протянул скипетр старшему из четырех братьев Никитичей, Федору Никитичу, поскольку тот был ближе всех к трону и скипетру. Но Федор Никитич его не взял, а предложил своему брату Александру. Тот предложил его третьему брату, Ивану, а этот – четвертому брату, Михаилу, Михаил же – другому знатному князю и вельможе, и никто не захотел прежде другого взять скипетр, хотя каждый был не прочь сделать это, о чем будет сказано позднее. А так как уже умиравшему царю надоело ждать вручения царского скипетра, то он сказал: «Ну, кто хочет, тот пусть и берет скипетр, а мне невмоготу больше держать его». Тогда правитель [Борис Годунов], хотя его никто и не упрашивал взять скипетр, протянул руку и через голову Никитичей и других важных персон, столь долго заставлявших упрашивать себя, схватил его. Тем временем царь скончался, и на следующий день его положили, по их обычаю, в церкви подле других царей» [115] .

Официальная биография Федора Никитича Романова, принявшая окончательный вид уже после прихода к власти династии Романовых, такова.

Родился между 1553 и 1560 гг., возможно, от второго брака Никиты Захарьина-Юрьева. Первые десятилетия его жизни прошли достаточно благополучно. В детстве изучил латинский и английский язык (помог ему в этом некий англичанин), и вообще получил хорошее образование, отличался любовью к книгам. Всеобщий любимец, красавец, щеголь, замечательный наездник, Федор Никитич был заметной фигурой в Москве второй половины XVI века. Женился на дочери костромского боярина Ксении Ивановне Шестовой и имел от нее 5 сыновей и одну дочь (из всех детей его пережил только сын Михаил, будущий царь). В 1586 гг. он уже боярин и нижегородский наместник. В 1590 г. боярин Федор Романов участвовал в качестве дворового воеводы в походе на Швецию, в 1593–1594 гг. состоит наместником псковским и ведет переговоры с послом императора Рудольфа, Варкочем. В 1596 г. состоит воеводой в полку правой руки. От 1590-х годов до нашего времени дошло несколько местнических дел, касающихся Федора Никитича и рисующих влиятельное положение его среди московского боярства. И, наконец, после смерти Федора Ивановича, он самый возможный кандидат на престол.

По смерти царя Федора народная молва называла Федора Никитича ближайшим законным преемником престола; в Москве ходили слухи, что покойный царь перед смертью прямо назначил его своим преемником. Борис Годунов, сев на царство, оправдывался перед ним ссылкой на народное избрание. Были ли у самого Феодора Никитича планы на воцарение, неизвестно; в коломенском дворце, однако, был найден его портрет в царском одеянии, с подписью «царь Феодор Микитич Романов».
Как бы то ни было, в результате соглашения, достигнутого между Романовыми и Годуновым (последний дал Федору клятву держать его главным советником в государственном управлении), царем стал Борис, а Федор подписался под избирательной грамотой Годунова. При своем венчании на царство Борис наградил Александра и Михаила Романовых и близких к ним князей Катырева-Ростовского и Черкасского, введя их в свою думу. Кроме того, один из Годуновых, Иван Иванович, троюродный племянник Бориса, был женат на Ирине Никитичне Романовой, и таким образом между обоими родами установились родственные связи.

Несостоявшийся царь Федор Микитич Романов

Идиллия в отношениях родственников продержалась два года.

В 1599–1600 гг. здоровье Бориса Годунова резко ухудшилось, пошли слухи, что царь при смерти. Это привело к политическому кризису в Москве. Есть упоминания о том, что Романовы готовили вооруженный мятеж против Годунова, но тот узнал о планах Никитичей и первый нанес им удар в ночь на 26 октября 1600 г. Один из участников польского посольства, которое размещалось на Варварке, записал: «Этой ночью его сиятельство канцлер сам слышал, а мы из нашего двора видели, как несколько сот стрельцов вышли ночью из замка (Кремля) с горящими факелами, и слышали, как они открыли пальбу, что нас испугало… Дом, в котором жили Романовы, был подожжен, некоторых он убил, некоторых арестовал и забрал с собой…»

Поводом к преследованию Романовых послужил, по рассказу летописи, ложный донос. Среди дворни Романовых был некто Второй Никитин Бартенев, вотчинник-землевладелец, ушедший с царской службы в боярский двор. Около 1590 г. он был «человек Федора Никитича Юрьева», в 1600 году он был «у Александра Никитича казначей». Бартенев обвинил Романовых в покушении на жизнь царя Бориса. Что руководило доносчиком, неизвестно; в летописи есть намеки, что он был просто подкуплен Борисом, поощрявшим доносы, «наипаче всех доводчиков жаловаше» именно слуг бояр Романовых. Как бы то ни было, Бартенев явился тайно к Семену Никитичу Годунову и предложил свои услуги для обвинения Романовых. Дело было устроено так, что Бартенев сам положил «в казну» Александра Никитича «всякого корения» и сам же о нем «известил». Был произведен обыск, коренья нашли, и это послужило началом следствия, длившегося не менее полугода. По словам Исаака Массы, дело о Романовых началось в ноябре 1600 г., а завершено оно было только к лету следующего года.

Едва ли все эти события – болезнь царя, заговор Романовых, разгром их двора и появление в Литве «названного Дмитрия» – просто совпадение. Причина ареста Романовых вовсе не в кореньях, а том, что на дворе у них жил человек, очень опасный для царя Бориса, которого и пытались взять с боем стрельцы октябрьской ночью. Но неудачно. Молодой слуга исчезает со двора Романовых, а потом и из столицы. И через два года в Литве появляется Дмитрий, который заявляет о своих правах на московский престол.

Р.Г. Скрынников указывает на совпадение двух событий: «Отрепьев бежал за рубеж в феврале 1602 г., провел в Чудове монастыре примерно год, то есть поступил в него в самом начале 1601 г., а надел куколь незадолго до этого, значит, он постригся в 1600 году…Борис разгромил бояр Романовых и Черкасских как раз в 1600 году. И вот еще одно красноречивое совпадение: именно в 1600 году по всей России распространилась молва о чудесном спасении царевича Дмитрия…»

В своей грамоте патриарх Иов писал о сумевшем скрыться слуге бояр Романовых: «Этот человек звался в мире Юшка Богданов сын Отрепьев, проживал у Романовых во дворе, сделал какое-то преступление, достойное смертной казни и, избегая наказания, постригся в чернецы, ходил по многим монастырям, был в Чудовом монастыре дьяконом, бывал у патриарха Иова во дворе для книжного письма, потом убежал из монастыря с двумя товарищами, монахами Варлаамом Яцким и Михаилом Правдиным».

Удивительно, что так хорошо осведомленный о беглеце патриарх не смог назвать преступление, совершенное тем, кого он именует Отрепьевым. И почему, чтобы арестовать обыкновенного уголовного преступника, понадобилось посылать полк стрельцов и с боем брать двор Романовых?

30 июня 1601 г. Боярская дума вынесла приговор. Федора Никитича Романова постригли в монахи под именем Филарета и послали в Антониев-Сийский монастырь. Его жену Ксению Ивановну также постригли под именем Марфы и сослали в заонежский погост Толвуй. Ее мать, Марию Ивановну, сослали в монастырь в Чебоксары. Александра Никитича Романова – к Белому морю в Усолье-Луду, Михаила Никитича – в Пермь, Ивана Никитича – в Пелым, Василия Никитича – в Яренск, сестру их с мужем Борисом Черкасским и детьми Федора Никитича, пятилетним Михаилом и его сестрой Татьяной, с их теткой Настасьей Никитичной и с женой Александра Никитича сослали на Белоозеро. Князя Ивана Борисовича Черкасского – на Вятку в Малмыж, князя Ивана Сицкого – в Кожеозерский монастырь, других Сицких, Шастуновых, Репниных и Карповых разослали по разным дальним городам.

Жизнь Филарета в монастыре протекала в суровой обстановке. Приставы следили за каждым его шагом, жалуясь в то же время в Москву на его запальчивый нрав. Но после вторжения отрядов Дмитрия в Россию Филарет повеселел и громко стал высказывать надежду на скорый переворот в своей судьбе. Он «смело отгонял от себя палкою монахов, которые приходили следить за ним». «В нынешнем 7113 (1605) году марта в 16 день писал к нам Богдан Воейков… живет-де старец Филарет бесчинством не по монашескому чину: всегда смеется неведомо чему и говорит про мирское житье, про птицы ловчия и про собаки, как он в мире жил, а к старцам жесток, и старцы приходят…на того старца Филарета всегда с жалобой, что лает их и бить хочет. А говорит-де старцам Филарет старец: увидят они, каков он вперед будет. А ныне-де и в Великий пост у отца духовного тот старец Филарет не был, и к церкви и к тебе на прощенье не приходит, и на клиросе не стоит».
Так что вторжение Дмитрия в Россию вызвало у Филарета Романова вполне определенные надежды («каков он впредь будет!»).
20 июня 1605 г. Дмитрий въехал в Москву. А в начале июля 1605 г. в Антониев-Сийский монастырь прибыли посланцы самозванца и с торжеством повезли Филарета в столицу. Чаянья ссыльного монаха сбылись. Его брату, Ивану Никитичу даровали боярство, а самого Филарета новый царь возвели в сан митрополита Ростовского (в Ростовской епархии находились вотчины Романовых). Правда, ростовская кафедра была занята, и чтобы поместить на нее своего бывшего покровителя, Дмитрий отправил на покой в Троице-Сергиев монастырь ростовского митрополита Кирилла Завидова. Получил новоявленный митрополит Ростовский Филарет в свое управление и Ипатьевский монастырь. Девятилетний сын Филарета, будущий царь Михаил, получил чин стольника. Останки остальных братьев Никитичей, не доживших до восшествия на московский престол своего бывшего слуги, были привезены в Москву и торжественно захоронены в Новоспасском монастыре.

Кстати, историки очень любят упоминать о том, что Дмитрий сместил патриарха Иова и поставил на его место своего ставленника – Игнатия. Вот как описывает это событие сайт Московской Патриархии: «13 апреля 1605 года после внезапной кончины царя Бориса Годунова в Москве вспыхнул бунт, город был сдан самозванцу и полякам. Патриарх Иов, отказавшийся присягнуть Лжедмитрию, был низложен. В июне сторонники самозванца разнесли Патриарший двор и ворвались в Успенский собор Кремля, чтобы убить Патриарха. В это время святитель, став на колени перед чудотворной Владимирской иконой Богоматери, молился со слезами: «О, Пречистая Владычица Богородица! Сия панагия и сан святительский возложены на меня, недостойного, в Твоем храме, у Твоего чудотворного Образа. И я, грешный, 19 лет правил слово истины, хранил целость Православия; ныне же, по грехам нашим, как видим, на Православную веру наступает еретическая. Молим тебя, Пречистая, спаси и утверди молитвами твоими Православие!» Бунтовщики набросились на Патриарха, сорвав с него святительское облачение и не дав окончить Литургию, били его, трепали, и с бесчестием вытащили на Лобное место. Претерпев множество поношений, святитель Иов, измученный, в простой черной рясе был сослан в Старицкий монастырь» [116] .

Но все это произошло до того, как Дмитрий вошел в столицу. А сразу после приезда в Москву Димитрий постановил собрать Священный собор. Собравшись в Успенском соборе Кремля, иерархи православной церкви провозгласили: «Пусть будет снова патриархом святейший патриарх господин Иов ». Понятно, что восстановление Иова в сане патриарха потребовалось собору, чтобы придать вид законности дальнейшей процедуре сведения его с патриаршего престола. Следуя воле царя, иерархи постановили отставить от патриаршества Иова, под предлогом, что он «великий старец и слепец, и не в силах пасти многочисленную паству». Так что де-юре Иова сместили с патриаршества русские иерархи. Ими же 24 июня был избран единогласно патриархом рязанский архиепископ Игнатий, первый признавший Дмитрия сыном Ивана Грозного.
За это Дмитрий «пожаловал не патриарху только, но и всем русским архиереям такое достоинство, какого прежде они никогда не имели: он сделал их сенаторами, преобразовав свою Государственную думу по образцу польской рады, или сената. Сохранилась подробная роспись всем членам нового русского сената, написанная еще в июне 1605 г. секретарем самозванца поляком Яном Бучинским. Из нее видно, что первые места в сенате предоставлены были святителям, а за ними уже следовали бояре и другие светские лица…» [117]
Царствование Дмитрия длилось меньше года и закончилось переворотом 17 мая 1606 г. Романовы в этом деле не принимали, да и не могли принять активного участия – не в их интересах было уничтожать собственного ставленника и помогать Шуйским. Боярин Иван Романов приехал в Кремль через два часа после убийства царя, а Филарет и вовсе весь день переворота не выходил из дома. Смерть Дмитрия I никак не могла приблизить Романовых к престолу. Сам Филарет был монахом и претендовать на трон не мог. Его брат Иван был мало популярен и не имел шансов стать царем. Сын Филарета, Михаил, был слишком мал – ему только исполнилось 10 лет.

Поэтому Романовым и Шуйскому пришлось пойти на соглашение и разделись власть. Шуйский стал царем, Иван Никитич Романов – одним из руководителей нового правительства, а митрополит Филарет был назначен по требованию оппозиционной Шуйскому партии «названным патриархом»: «…противники нового царя не хотели укрепления его позиций… На пост патриарха всея Руси Василий Шуйский назначил Филарета Романова» [118] .

Валишевский пишет, что Шуйский «возведя в патриархи Филарета Романова… должен был через несколько дней низложить его… Это внезапное решение объясняется заговором, в котором оказались замешанными родные жертвы: П.Н. Шереметев и Ф.М. Мстиславский… Филарет вернулся на свою ростовскую епархию, а его место досталось тому самому Гермогену, Архиепископу казанскому, который упорно требовал второго крещения Марины» [119] .

«Новому царю срочно потребовался и новый патриарх. Вполне логично было вернуть в патриархи Иова, находившегося в Старице. Но против кандидатуры Иова решительно выступили Шуйские, которые имели с ним давние счеты… Недовольные Шуйским бояре и иерархи церкви решили возвести в сан патриарха митрополита Филарета… В вопросе с патриархом царю Василию пришлось уступить. Филарет был объявлен патриархом, об этом даже сообщили польским послам» [120] .

Первоначально Шуйский хотел поставить в патриархи архимандрита Пафнутия, настоятеля Чудова монастыря до 1600 г. Именно он в Успенском соборе Кремля нарек Шуйского «государем всея Руси» и отслужил молебен и был в числе составителей грамоты об избрании Шуйского на трон, а позднее принимал участие в его коронации. Однако противники Шуйского не допустили его избрания в патриархи, и Пафнутию пришлось удовольствоваться саном митрополита Крутицкого – второго по значимости в русской церковной иерархии после патриарха. Бывшего патриарха Иова Шуйский не желал возвращать в Москву как близкого Годуновым человека [121] . Ставленник Дмитрия Игнатий был лишен сана и отправлен в монастырь сразу после гибели своего патрона, и, разумеется, не мог рассчитывать на возвращение на патриарший престол.

Тогда Шуйский удалил Филарета из Москвы под предлогом перенесения мощей царевича Дмитрия Углического, и во время его отсутствия вызвал в Москву митрополита Казанского Гермогена, кандидатура которого смогла примирить все противоборствующие партии, разумеется, кроме Романовых. 3 июля 1606 года в Москве Освященным собором Гермоген был поставлен патриархом Московским и всея Руси.

Сложилась уникальная ситуация, когда в России одновременно существовали сразу четыре патриарха той или иной степени легитимности: Иов, Игнатий, Филарет и Гермоген.

Современный исследователь Смутного времени пишет: «Историки точно сговорились не замечать колебаний Василия Шуйского в выборе нового патриарха. Мало того, что новый царь был избран на престол «одной Москвой» 19 мая 1606 г., через два дня после клятвопреступного свержения Лжедмитрия I и массовых убийств. Шуйский нарушил новоустановленную традицию, по которой главную роль в царском избрании должен был играть патриарх. Игнатий был низложен, время шло, а патриарший престол оставался пустым – даже царское венчание Василия 1 июня совершал митрополит Новгородский Исидор! Такого не позволял себе даже Лжедмитрий, венчавшийся лишь после законного поставления патриарха» [122] . Но и молчание «точно сговорившихся» историков, и странности избрания на царство Василия Шуйского объясняются одним: договоренность о патриаршестве Филарета Романова была. И именно о ней умалчивали большинство историков. И даже не то что умалчивали, а по своему обыкновению – не акцентировали внимания, как и на прочих неприглядных страницах истории дома Романовых.

Считается, что одной из причин, по которой Шуйский нарушил договор с Романовыми о разделе власти и помешал Филарету превратиться из «названного» патриарха в избранного собором, был заговор, подготовленный противниками Шуйского и закончившийся неудачным мятежом: «В воскресенье, 25 мая, в Москве начался бунт. По официальной версии, царь шел к обедне и внезапно увидел большую толпу, идущую ко дворцу. Толпа была настроена агрессивно, слышались оскорбительные выкрики по адресу Шуйского. Как писал очевидец Жак Маржерет, если бы Шуйский продолжал идти к храму, то его ждала бы та же участь, что и Димитрия. Но царь Василий быстро ретировался во дворец» [123] .

Филарет рассчитывал, что он вернется из Углича в Москву патриархом, но вместо этого ему пришлось вернуться из Москвы в Ростов митрополитом.

Следующий звездный час главы рода Романовых наступил в октябре 1608 г., когда отряд тушинцев и переславцев атаковал Ростов. Правительственные войска и жители города упорно оборонялись, но, теснимые превосходящими силами противника, были вынуждены укрыться в соборной церкви, где они несколько часов отбивались от врага. К несчастью для обороняющихся, вместе с ними оказался митрополит Филарет, в расчеты которого вовсе не входило умирать под руинами храма. Он вышел к тушинцам с хлебом-солью, чтобы «добиться снисхождения», но нападающие, воспользовавшись этим, ворвались в храм и перебили всех, кто там оставался [124] .

Воеводу правительственного отряда, оборонявшего город, казнили. А ростовский митрополит, как утверждают романовские источники, был одет в рубище, брошен в простую крестьянскую телегу (чуть ли не привязан к какой-то непотребной девке) и так доставлен в Тушинский лагерь. Там, однако, Филарета приветливо встретили, и, как пишет И.О. Тюменцев в своей монографии о Смутном времени, «митрополит был обласкан самозванцем и вернул себе сан «нареченного» патриарха» [125] . Как говорит современник, за это Филарет одарил самозванца большим драгоценным камнем: «…митрополит вынул из своего жезла восточный яхонт ценою в полбочки золота, и подарил его Димитрию».

И если телега, рубище и прочие бедствия, постигшие митрополита на дороге от Ростова до Тушино мало доказуемы (некоторые договорились до того, что Филарет прошел этот путь пешком), то факт его служения тушинским патриархом не вызывает сомнений. Находясь в Тушино и исполняя обязанности патриарха, рассылая по стране свои грамоты, подписанные «Великий Господин, преосвященный Филарет, митрополит ростовский и ярославский, нареченный патриарх московский и всея Руси» Филарет пытался представить дело так, что совершает это только из страха перед самозванцем. Его не смущал пример жестоко замученного в Тушине тверского архиепископа Феоктиста, которого травили собаками, кололи пиками, а при попытке бегства из Тушина поймали и убили. Были и другие примеры мученичества и исповедничества русских иерархов. Коломенского епископа Иосифа литовцы захватили в 1608 году и привязывали к пушке, когда осаждали какой-либо город, чтобы устрашать других, но когда царские воеводы отбили его, он возвратился в свою епархию, где по-прежнему обличал тушинцев. Суздальский архиепископ Галактион был в 1608 году изгнан тушинцами из своего города и скончался в изгнании. Филарет Романов предпочел собакам, пикам, пушкам и изгнанию почетное звание «воровского патриарха».

К Филарету в Тушино стекаются его родственники Сицкие, Черкасские и муж его сестры Ирины Никитичны, Иван Годунов. Казимир Валишевский пишет об этом периоде деятельности главы рода Романовых: «Вслед за Филаретом, этой пародией на патриарха, вся церковь ринулась, очертя голову, в тину: священники, архимандриты и епископы оспаривали друг у друга милости Тушинского вора, перебивая друг у друга должности, почести и доходы ценою подкупа и клеветнических изветов. Вследствие этих публичных торгов епископы и священники сменялись чуть ли не каждый месяц. Во всем царила анархия: в политике, в обществе, в религии и в семейной жизни. Смута была в полном разгаре». Тушинская Боярская дума почти сплошь состояла из родственников Филарета, князей Д.Т. Трубецкого, Д.М. Черкасского, А.Ю. Сицкого, М.М. Бутурлина, Г.П. Шаховского и других.
«Возведение Филарета (Романова) в патриархи и дальнейшая служба его у шкловского царька – самая позорная страница в истории династии Романовых, – пишет Н. Коняев. – Скрыть этот факт невозможно, но в дворянской историографии делалось все, чтобы загипнотизировать читателя и представить посредством псевдонаучных пасов черное белым. Говорится, например, что грамоты, данные «нареченным» патриархом Филаретом, не могут быть доказательством, что Филарет действительно согласился взять на себя роль, назначенную царьком… Ссылаются на Авраамия Палицина, который говорил, что Филарет пребывал у самозванца под строгим присмотром… Говорят, что законный патриарх – святитель Гермоген не считал Филарета врагом, а называл жертвой, пленником «вора»… Эти доказательства варьируются у разных историков так же сходно, как и обстоятельства ростовского пленения Филарета, и точно так же разваливаются, едва только начнешь присматриваться к ним» [126] .
После того, как царик бежал из Тушино, русские и поляки, еще остававшиеся в лагере, собрались на совет совместно с присланными от польского короля Сигизмунда послами. От русских на совете присутствовали патриарх Филарет с духовенством, Заруцкий, Салтыков и касимовский хан Ураз-Махмет. Было решено принять сторону польского короля и послать ему грамоту: «Мы, Филарет патриарх Московский и всея Руси, и архиепископы, и епископы и весь освященный собор, слыша его королевского величества о святой нашей православной вере раденье [127] и о христианском освобождении подвиг, Бога молим и челом бьем. А мы, бояре, окольничие и т. д., его королевской милости челом бьем и на преславном Московском государстве его королевское величество и его потомство милостивыми господарями видеть хотим».

Такие грамоты писал Филарет Романов польскому королю в 1610 г.

В начале марта 1610 г. тушинцы окончательно покинули свой лагерь. Уходивший последним гетман Рожинский велел поджечь Тушино и отбиваясь от наседающих москвичей, увел свой отряд под Смоленск. В обозе Рожинского ехал и тушинский патриарх. В мае того же года отряд Рожинского был разбит наголову московскими войсками под Иосифо-Волоколамским монастырем. Тут-то и был «освобожден» из польского «плена» Филарет. Превратившись в мгновение ока снова в ростовского митрополита, он в июне вернулся в Москву.

Никаких свидетельств, что Филарет снял с себя патриарший сан, нет. Сведений о церковном покаянии, принесенном Филаретом за тушинское «воровство», тоже нет.

Царь Василий не осмелился судить тушинского патриарха и опрометчиво разрешил ему остаться в столице. Патриарх Гермоген объявил Филарета «пленником и жертвой» самозванца и признал его право на прежний сан митрополита Ростовского.

Как пишет Р.Г. Скрынников, «возвращение Филарета в столицу положило начало возрождению былого влияния романовского круга. При поддержке бояр – братьев и племянников – Филарет вскоре стал, по словам очевидца, самой большой властью под патриархом. В его лице Шуйские приобрели опасного врага» [128] .

Именно Филарет сыграл решающую роль в свержении царя Василия, нейтрализовав усилия патриарха Гермогена, безуспешно пытавшегося остановить заговорщиков.

После свержения Василия IV среди бояр-победителей возникли разногласия по поводу кандидатуры нового царя. Захар Ляпунов и группа дворян стали требовать «князя Василия Васильевича Голицына на государстве поставить». Романовы предложили возвести на престол четырнадцатилетнего Михаила Федоровича, сына Филарета. Однако большинство бояр не устраивал ни тот, ни другой и тогда они решили создать своего рода временное правительство – Семибоярщину.

Семибоярщине присягнули москвичи и жители некоторых других городов: «Все люди били челом князю Мстиславскому с товарищи, чтобы пожаловали, приняли Московское государство, пока нам Бог даст государя… Слушать бояр и суд их любить, что они кому за службу и за вину приготовят, за Московское государство и за них, бояр, стоять и с изменниками биться до смерти; вора, кто называется царевичем Димитрием, не хотеть; друг на друга зла не мыслить и не делать, а выбрать государя на Московское государство боярам и всяким людям всею землею».

В этот комитет боярского самоуправления входили семеро: Ф.И. Мстиславский, И.М. Воротынский, A.B. Трубецкой, A.B. Голицын, И.Н. Романов, Ф.И. Шереметев, Б.М. Лыков. Есть мнение, что в состав Семибоярщины изначально входили восемь человек, восьмым был В.В. Голицын. Примечательно, что после утверждения Романовых на престоле придворными историками была предпринята попытка превратить Семибоярщину в Шестибоярщину путем удаления из документов упоминаний об участии в этом «органе управления» Ивана Никитича Романова.

Необходимо добавить, что кроме И. Романова в Семибоярщину входили и родственники Романовых Ф.И. Шереметев и Б.М. Лыков. То есть, из семи членов Семибоярщины трое принадлежали к клану Романовых.
Жолкевский, подходивший к Москве с отрядом польско-литовских войск и наемников, предложил семибоярщикам защиту от тушинского царика, который готовился к штурму столицы. Бояре сначала гордо отказались, но когда внутри города Захар Ляпунов принялся организовывать отряды в помощь самозванцу, вступили с поляками в переписку и соглашались принять на царство королевича Владислава, если он перейдет в православие, а польский король не станет оккупировать приграничные русские города и раздавать русские земли польским дворянам. Эти условия не удовлетворяли гетмана, который был католиком, и кроме того, знал, что у короля Сигизмунда совсем другие планы насчет Московии. Три недели длились переговоры, пока обстоятельства не вынудили ту и другую сторону пойти на уступки. Лжедмитрий, подойдя вплотную к столице, тоже завел переговоры с поляками. Он предлагал за поддержку его претензий на московский престол Польше 3 миллиона злотых, королевичу – 100 000, королю – 15-тысячное войско для войны со Швецией и кое-что самому гетману Жолкевскому. Бояре забеспокоились. Но и у Жолкевского были проблемы: подошел срок выплаты денег наемникам, а в гетманской казне – шаром покати, и наемники были готовы покинуть ряды польской армии. В таких условиях стороны пошли на соглашение. Владислав был избран на русский престол, а вопрос о его вероисповедании отложили на будущее.

Несмотря на последний пункт, 18 августа жители Москвы принесли присягу Владиславу, патриарх Гермоген присутствовал при присяге и не противодействовал ей.

Московские и польские войска совместно выступили против Тушинского вора, стоявшего у подмосковного Николо-Угрешского монастыря. Чтобы полякам не пришлось обходить Москву, им было разрешено пройти через столицу. Так войско Жолкевского впервые вступило в город. Лжедмитрий с Мариной бежали в Калугу. От тушинцев отделился Сапега, присоединившийся к Жолкевскому, а ряды польско-московского войска покинул Иван Заруцкий, которому гетман опрометчиво отказался передать командование над русскими отрядами. Так сложился тот расклад сил, который сохранится затем до конца Смуты.

Вскоре боярами и Жолкевским решено было отправить под Смоленск огромное посольство из нескольких тысяч человек, во главе которых стояли В.В. Голицын и Филарет Романов. Они должны были пригласить на царство Владислава и уговорить его как можно скорей приехать в Москву. Царевич должен был принять православие сразу же под Смоленском, в крайнем случае – по дороге к столице. При этом члены Семибоярщины согласились передать в руки Сигизмунда III бывшего царя Василия Шуйского. Впрочем, несмотря на его насильственное пострижение, патриарх Гермоген не считал царя Василия «бывшим» – что и сыграло немалую роль в решении Семибоярщины, члены которой опасались оставлять «непотопляемого» Шуйского в Москве. Чтобы обставить дело поприличней, Василия Ивановича и его братьев вывезли из столицы, а затем передали в руки поляков.

А под Смоленском дела затягивались, и Сигизмунд не торопился посылать своего сына в русскую столицу (в принципе, после такой частой смены московских царей его можно было понять). Более того, сам польский король был бы не прочь занять царский престол. Само собой, без перемены вероисповедания и с последующим присоединением Московского государства к Речи Посполитой.

И сидящие в Москве члены Семибоярщины, и стоящий под городом гетман Жолкневский с опасение ожидали того момента, когда москвичи узнают об этих планах Сигизмунда. Семь бояр видели свое спасение только в том, что поляки станут в Кремле гарнизоном и защитят их от возмущенных горожан. И они пригласили Жолкевского – теперь уже не просто пройти через город, но остаться в нем. Как только войско гетмана попыталось войти в Москву, раздался набат. Возмущались все: купцы, простые горожане, монахи и монахини (особенно последние – Жолкевский поставил свой штаб в Новодевичьем женском монастыре). Возмущался патриарх Гермоген.
Боярское правительство старалось успокоить народ и патриарха. Встреча семибоярщиков и Гермогена прошла на повышенных тонах. Иван Никитич Романов крикнул в лицо патриарху: «Если Жолкевский уйдет, нам останется только последовать за ним, чтобы спасти наши головы». Это не впечатлило Гермогена, он стоял на своем и требовал вывода польских войск. Тогда князь Милославский грубо сказал ему: «Нечего попам мешаться в государственные дела!» [129]

Сигизмунд III Ваза. Художник Ш. Богуш

В ночь с 20 на 21 сентября 1610 г. поляки заняли Кремль, Китай-город и Белый город. Штаб Жолкевского, как и было спланировано, разместился в Новодевичьем монастыре.

Тем временем под Смоленском [130] руководители московского посольства так и не смогли добиться выполнения королем условий договора, подписанного Жолкевским и московскими боярами. Надо отдать должное Филарету, который последовательно делал все, чтобы помешать Сигизмунду III в его планах. Ростовский митрополит (поляки его патриархом не признали) выступал против попыток короля заставить посольство склонить Смоленск к сдаче, выговаривал Жолкевскому за привоз в польский стан Шуйского, был против того, чтобы король, а не Владислав сел на московский престол. Одним словом, он делал все, чтобы в Москве не утвердилась династия Вазы [131] . В многочисленных биографиях ростовского митрополита читателям сообщают, что Филарет был сторонником возведения на русский престол королевича Владислава – разумеется, для того, чтобы прекратить Смуту и навести в стране порядок. Но все его действия как до посольства под Смоленск, так и во время посольства свидетельствуют о том, что для него всегда существовал только один кандидат на русский престол – его сын Михаил Романов. Собственно, еще до отправления посольства под Смоленск, в Москве всем заинтересованным лицам, и полякам, и русским, было известно, что Сигизмунд сам хочет стать московским царем (он писал Жолкевскому это в своих инструкциях, разрешая, впрочем, обещать москвичам своего сына), и потому Филарет сколько угодно мог защищать права Владислава, не опасаясь, что королевич действительно станет русским царем.
В апреле 1611 г. оставшиеся под Смоленском члены посольства (многие из них разбежались заранее, некоторые перешли к полякам) были арестованы и отправлены в Польшу как пленники. Там Филарет провел восемь лет. Принято считать, что эти годы он провел в заключении, чуть ли не в тюрьме, заточенный в Мариенбургской крепости. В Москве не знали даже, где находится Филарет, и считали важным сообщение, что Филарета «держат в великой крепости, в городе Марбурге» [132] . Однако на самом деле жил он во дворце канцлера Великого княжества Литовского Льва Сапеги [133] . Он имел возможность переписываться с родней, оставшейся в Москве (например, с боярином Шереметевым) [134] и даже координировать действия клана Романовых во время выборов царя Земским собором 1613 г. Известно, что переписка Филарета предварительно прочитывалась Сапегой. С одной стороны, это, казалось бы, исключает возможность какого-либо влияния Филарета на выборные процессы в России, но с другой – известно, что интересы польско-литовских магнатов далеко не всегда совпадали с интересами польской короны, тем более это справедливо, когда речь идет о таком непростом политике как Лев Сапега.

Оборона Смоленска от поляков. Художник Б.А. Чориков

В феврале 1613 г. на московский престол был избран сын Филарета, царь Михаил Федорович. После смерти патриарха Гермогена (1612 г.) патриарший престол был свободен, и нет ничего удивительного, что единственным человеком, который был достоин его занять, новый царь считал своего отца. При Михаиле в документах Филарета стали именовать уже не ростовским митрополитом, а «митрополитом Московским всея Руси». Но еще целых шесть лет Москве пришлось жить без патриарха. И все эти годы обязанности первоиерарха Русской православной церкви исполнял митрополит Кирилл (Завидов), которого в свое время Дмитрий I отправил «на покой», чтобы освободить ростовскую митрополию для своего любимца Филарета. После Деулинского перемирия состоялся размен пленных и в середине июня Филарет подъезжал к Москве. 14 июня состоялся его триумфальный въезд в столицу: сын и царь выехал за пять верст навстречу отцу, народ толпился по обочинам дороги… Исполнилось все то, чего неутомимый Федор Никитич добивался 20 лет – с момента смерти своего тезки Федора Ивановича.

Лев Сапега. Неизвестный художник. 1617 год

22 июня 1619 г. состоялось наречение Филарета на патриаршество. Проходило оно в Золотой палате царского дворца. Присутствовали не только русские иерархи, но и приехавший за милостыней в Россию Иерусалимский патриарх Феофан. Филарет, как это у нас, русских, принято, трижды отказывался от такой чести (и это было тем проще, что конкурентов у него не было, как не было и сомнения, что патриарший сан на этот раз уже никуда не уйдет из его рук), ссылаясь на недостоинство, старость и изнурение, а также желание пожить уединенно и безмолвно, как и подобает монаху. Но все же смилостивился и согласился.

24 июня в Успенском соборе Московского Кремля было совершено поставление нового патриарха по тому же чину, каким поставляли патриарха Иова, с повторной хиротонией. Патриарх Иерусалимский Феофан вместе с русскими архиереями подписали особую грамоту о поставлении Филарета, в которой вновь навечно подтверждалось право русских самостоятельно ставить своих патриархов. Филарет направил другим патриархам православных церквей грамоты с уведомлением о своем избрании.

В Москве началось двоевластие, длившееся до самой смерти Филарета 1 (по другой версии 7) октября 1633 г. Он стал скорее правителем государства, чем предстоятелем Церкви, как в силу своей богословской необразованности, так и безмерного властолюбия.

Сохранился отзыв о нем архиепископа Астраханского Пахомия: «Божественныя писания отчасти разумел, нравом опальчив и мнителен, а владетелен таков был, яко и самому царю боятися его. Боляр же и всякого чина царского синклита зело точаше заточениями необратными и инеми наказаниями. До духовного же чина милостив был и не сребролюбив. Всякимим же царскими делами и ратными владел, а в грамотах и челобитных писали его имя с «-вичем».

Действительно, патриарх Филарет, именующий себя в официальных документах «Великим государем Филаретом Никитичем» вызывал удивление у иностранцев и соблазн у россиян.

Фактически он был соправителем своего сына, «соцарствовал» Михаилу. Прошения и челобитные подавались на имя двух «великих государей» – царя и патриарха. Указы и грамоты по стране рассылались также от лица обоих. Послов от иностранных государей принимали также оба – царь и патриарх. Причем, иногда патриарх давал прием послам отдельно, но с тем же царским церемониалом, что и его сын. Более того, иногда патриарх принимал даже единоличное решение по государственным вопросам. Особое положение патриарха Филарета государь подчеркнул еще одним специфическим образом: в его Патриаршей области были отменены все тарханные грамоты и упразднен порядок, согласно которому судебное разбирательство на церковных землях, за исключением собственно духовных дел, велось Приказом Большого Дворца. Лишь уголовные дела, совершенные в пределах Патриаршей области, включавшей в себя около 40 городов, оставались в ведении гражданского суда. Остальными ведали патриаршие бояре и чиновники. В своей Патриаршей области Филарет был полным хозяином [135] .
Именно при патриархе Филарете началось исправление богослужебных книг по зарубежному образцу и по советам из-за рубежа, закончившееся при не менее властолюбивом Никоне для русской церкви катастрофой раскола. Как, впрочем, начались и все те реформы, приведшие впоследствии к расколу всего русского общества, а, в конечном счете, – к падению дома Романовых и революции 1917 года.

Глава 9 Патриарх Гермоген ПРОПАВШИЕ ГРАМОТЫ

Среди многочисленных участников великой драмы русской истории под названием Смутное время есть человек, который не вызывает у историков прошлого и настоящего ни противоречий в оценках его значимости и позиции, ни сомнений в его любви к Отечеству и истине.

Историческая справка

Патриарх Гермоген (в миру Ермолай; ок. 1530 —17 февраля 1612) патриарх Московский и всея Руси (1606–1612), известный церковный и общественный деятель эпохи Смутного времени. Канонизирован Русской православной церковью. Дни празднования священномученику Ермогену: 17 февраля (по Юлианскому календарю) – преставление, и 12 мая – прославление в лике святителей.

Родился около 1530 года. Происхождение Гермогена остается предметом споров. Есть мнения, что он из рода Шуйских или Голицыных, либо незнатного происхождения. Возможно, из донских казаков. Первые достоверные известия о Гермогене относятся ко времени его служения священником в Казани в конце 1570–1580-х гг. при Гостинодворской церкви святителя Николая Чудотворца. По отзывам современников, священник Ермолай уже тогда был «муж зело премудростью украшенный, в книжном учении изящный и в чистоте жития известный». В 1579 году совершилось явление чудотворной Казанской иконы Божией Матери. Будучи еще священником, он, с благословения тогдашнего Казанского архиерея Иеремии, переносил новоявленную икону с места обретения в церковь, где служил священником.

В 1587 году, после смерти жены, имя которой история не сохранила, постригся в монахи в Чудовом монастыре в Москве. 13 мая 1589 года хиротонисан во епископа и стал Казанским митрополитом. В сентябре 1592 года участвовал в перенесении мощей Казанского архиепископа Германа (Садырева-Полева) из Москвы в свияжский Успенский монастырь. Важнейшим деянием митрополита Германа стало установление дня поминовения русских воинов, павших при взятии Казани.

Около 1594 года в Казани на месте явления Казанской иконы был сооружен каменный храм; тогда им была составлена «Повесть и чюдеса Пречистыя Богородицы, честнаго и славнаго Ея явления образа, иже в Казани». В октябре 1595 года участвовал в открытии мощей святителей Гурия и Варсонофия, обретенных в ходе перестройки собора в казанском Спасо-Преображенском монастыре, и составил их первое краткое житие.

Митрополита Гермогена хорошо знали в Москве. Он принимал участие в избрании на царство Бориса Годунова. В 1595 г. он ездил в Углич для открытия мощей удельного Угличского князя Романа Владимировича. Гермоген показал себя противником Дмитрия Г. выступил против избрания патриарха Игнатия и потребовал православного крещения Марины Мнишек. Царь приказал исключить его из Думы и сослать в Казань. Приказ выполнить не успели в связи с убийством Дмитрия.

3 июля 1606 года в Москве поставлен патриархом Московским. Оставался сторонником Василия Шуйского, поддерживал его в подавлении восстания южных городов, отчаянно противился его свержению.
Был противником Семибоярщины. Согласился признать русским царем Владислава Сигизмундовича при условии его православного крещения и вывода польских войск из России. С декабря 1610 года находился под домашним арестом. Благословил оба ополчения, призванные освободить Москву от поляков. Был заключен поляками и русскими боярами в Чудовом монастыре под стражу. Уже из заточения Гермоген обратился с последним посланием к русскому народу благословляя освободительную войну против завоевателей. 17 февраля 1612 года, не дождавшись освобождения Москвы, умер от голода.

Патриарх Гермоген

Очень сомнительно, что будущий патриарх был Шуйским родней. Рюрикович не стал бы начинать свою церковную карьеру с должности приходского попа, а, как минимум – пошел бы в монастырь, потому что только через монашеский постриг в церкви можно сделать карьеру– от игумена до епископа и далее. А вот казачье происхождение Казанского митрополита вполне вероятно, судя по его имени.

Есть и прямые свидетельства о простом происхождении Гермогена. В 1611 г. поляки, затевавшие суд над патриархом, получили письменное свидетельство одного московского священника о «житии» Гермогена. Священник показал, что в начале жизни он пребывал «в казаках донских, а после – попом в Казани».

Казанская митрополия была «прифронтовой», там постоянно шла борьба за души новообращенных из татар, черемисов и других народов, населяющих Поволжье, и митрополит там требовался боевой и решительный. Таким был первый казанский архиепископ Гурий, таким был и Гермоген. В его епархии за проповедь православия можно было получить стрелу в спину или кинжал в бок, и он привык отстаивать свою веру с риском для жизни.

Быть может, поэтому он оказался одним из двух иерархов Русской церкви, которые не побоялись потребовать крещения католички Марины Мнишек (вторым был епископ Коломенский Иосиф). И не только против супружества царя с еретичкой выступил Казанский митрополит, но и против равноправия, которое Дмитрий I хотел предоставить в Московском государстве иноверцам с православными: «Сию веру многими снисканиями благоверный князь Владимир обрел, и святое крещение принял во имя Святыя и Живоначальныя Троицы, Отца, и Сына, и Святаго Духа, и от купели здрав изыде, славя Бога и многих людей крестив… Потому непристойно христианскому царю жениться на некрещеной! Потому непристойно христианскому царю вводить ее во святую церковь! Непристойно строить римские костелы в Москве. Из прежних русских царей никто так не делал».

Иначе Гермоген и не мог поступить. Еще в 1598 г. митрополит Казанский составил сборник чинов крещения мусульман, католиков и иных иноверцев. Согласно «Сборнику Гермогена», христиан иных конфессий, и католиков в особенности, следовало заново крестить, поскольку их «обливательное» крещение истинным таинством не являлось.

Митрополит, выступая против царя, рисковал головой. Но Дмитрий не решился казнить 76-летнего старца, а «только» приказал лишить его сана, выслать обратно в Казань и там заточить в монастырь.
8 мая состоялась свадьба Дмитрия и Марины. И вот что интересно: в ней участвовали все основные действующие лица, которым еще предстоит сыграть важную роль в событиях Смутного времени. Утром, при обручении, молодых встретил в Грановитой палате князь Шуйский, который и проводил обрученных в Успенский собор. А на венчании присутствовали все Романовы: митрополит Филарет, боярин Иван Никитич и новоиспеченный десятилетний стольник Михаил. Патриарх Игнатий совершил обряд миропомазания и торжественно короновал Марину, а затем венчал царя и царицу. В отличии от казанского митрополита Гермогена, ростовский митрополит Филарет не высказал никакого возмущения тем, что православные таинства свершались над еретичкой. Зато много лет спустя, на соборе 1620 г. уже не митрополит, а патриарх Филарет публично клеймил Игнатия за отступление от православных обрядов при причащении и коронации Марины Мнишек, начисто «забыв» свое участие в этом событии.
17 мая Дмитрий, так и не успев покарать непокорного иерарха, был свергнут и убит Василием Шуйским.

Голицын, Куракин, Мстиславский и другие противники Шуйского планировали выбрать патриархом митрополита Филарета. Договоренность об этом с Шуйским была достигнута. Однако сам Шуйский, воспользовавшись тем, что его враги готовили мятеж, отказался от соглашения и призвал на патриарший престол Гермогена. По одной версии новый царь послал за Гермогеном гонца в Казань через день после убийства Дмитрия I, но это маловероятно по той причине, что в это время Шуйский еще не знал о заговоре Романовых. Решение сослать сторонников Филарета и заменить его самого на другого кандидата в патриархи было принято Шуйским после 25 мая, когда провалился мятеж против него. Поэтому более вероятно, что Гермоген никуда из столицы и не уезжал. Нет убедительных сведений, что он находился в конце мая – начале июня в Казани. Кроме того, именно Гермоген произнес речь при царском венчании Василия Шуйского 1 июня.

Сразу после убийства Дмитрия I кто-то пустил слух о его спасении. Из конюшни исчез царский конь, пропала государственная печать; стали говорить, что убит двойник, а не царь. 25 мая, в день мятежа, устроенного Романовыми, в Москве появились подметные письма от имени «царя Дмитрия». Это совпадение наводит на мысль, что письма были делом тех же рук, что и сам мятеж.

Шуйский поспешил обезоружить тех, кто пользовался тенью Дмитрия в своих политических целях. Для этого он решил перенести в Москву мощи убитого в Угличе ребенка. Более того, сделать это он хотел руками своих врагов – и послал в Углич Филарета. Для Шуйского в этом был определенный риск. Ведь он последовательно и каждый раз с клятвой на кресте, принародно рассказывал совершенно разные версии о смерти царевича: сначала о его самоубийстве, затем – о чудесном спасении, и, наконец, об убийстве ребенка Борисом Годуновым. Напоминать об этом москвичам, более того – приносить в Москву мощи, которые будут постоянным укором его лживым клятвам и посылать в Углич своего основного противника (как некогда с ним самим сделал Борис Годунов) – было действительно смелым ходом. Но если бы этот политический ход удался, то Шуйский раз и навсегда (так он, во всяком случае, должен был думать) смог бы прекратить все спекуляции вокруг имени Дмитрия и пресечь появление новых самозванцев.

Свою последнюю версию смерти царевича Дмитрия Углического он изложил в нескольких письмах: «По зависти Бориса Годунова, яко агня незлобивое заклася и святая его праведная и непорочная душа отиде в вечное блаженство, а тело его святое погребено на Углече и много исцеления подает всяким одержимым различною болезнью, и явно к болящим приходя себя оказует, и милостивое свое исцеление подает, на уверение всем православным крестьяном, и многие про его чудеса свидетельствуют и на соборе нам про то извещали» [136] .

Таким образом, Шуйский вычеркивает из числа легитимных всех трех царей, стоящих между ним и сыном Ивана Грозного, Федором Ивановичем: Бориса Годунова, Федора Борисовича и Дмитрия I – первого как убийцу и узурпатора престола, второго – как незаконного наследника и третьего – как самозванца.

При этом в замысле Шуйского «главный упор делался на тело Дмитрия, его чудотворения. В то время метафизически существовало «три тела» царевича: одно в Угличе, другое – убитого Лжедмитрия I (уничтожено: сожжено и развеяно), третье – «спасшегося» царя Дмитрия Ивановича. Утверждение в грамоте единственного тела сына Ивана IV, его нахождения в Угличе и чудотворений теоретически снимало проблему аутентичности двух других «тел» царевича/царя. Сакральным гарантом угличской версии выступала информация о чудотворениях: ни сам глава следствия 1591 г., ни мать царевича Мария Нагая, ни клан Нагих (все признали царевичем Лжедмитрия I), ни Патриарх Иов (утвердил постановление следствия 1591 г.), ни кто-либо другой из живых людей не мог быть гарантом Правды, сказав хотя бы один раз неправду. Подтвердить истинность пребывания тела царевича в Угличе мог лишь Господь, наделив его целительными, чудодейственными способностями. Последнее же было возможно лишь в случае страстотерпчества, то есть невинной смерти ребенка от руки убийцы, которым, естественно, выступил Годунов. Цареубийство и воцарение цареубийцы позволяли объяснить и само появление Лжедмитрия I – падшего инока – как наказание Божие через попустительство действий дьявола. Таким образом, программная речь Шуйского была нужна в грамотах как определяющая суть акта, прелюдия, в которой царь оглашал милость Божию – появление святого чудотворца. Последнее само собой накладывало сакральный (Божественный) и мирской-самодержавный (царский) запрет на самозванство как таковое… Таким образом, в самом основании идеи лежала потребность укрепления власти действующего царя, стабилизации политических и социальных структур, табуирования самозванщины как таковой и лишения ее социальной опоры. Шуйский был главным инициатором акта и подчеркнул это в грамоте… Последнее сразу посеяло подозрение как среди россиян, так и среди современников-иностранцев, что проявилось в разнообразных слухах о циничной подмене тела. Шуйскому не доверяли и усматривали в его действиях политические манипуляции не столько историки, сколько его подданные и современники» [137] .

И потому так важно для Шуйского было послать в Углич именно Филарета, чья вражда к царю Василию ни для кого не являлась секретом и служила залогом того, что и обретение мощей царевича, и чудеса, совершающиеся при этом – подлинные, а не подстроенные Шуйским.

Кроме самого Филарета в Углич были посланы в составе комиссии «по мощи царевича» епископ Астраханский Феодосий, архимандрит Спасского монастыря Сергий, архимандрит Андроникова монастыря Авраамий, бояре князь Иван Воротынский, Петр Шереметев, Григорий и Андрей Нагие. Филарет получил сан митрополита, а Феодосий – архиепископа (Шуйский понизил его в сане до епископа) при Дмитрии I, при нем же получили боярство Нагие. То есть, в Углич отправились те, у кого не было причин любить Шуйского и помогать ему, кто мог рассчитывать на милости от убитого Шуйским «названного Дмитрия». Поэтому сообщения о чудесном обретении мощей царевича и о чудесах, проистекающих от них, описанные в грамоте комиссии, должны были уверить народ в истинности последней версии, высказанной царем Василием.

Следующим пунктом в программе Шуйского было покаяние матери царевича Марфы Нагой (ведь только она могла засвидетельствовать подлинность смерти сына): «Царица и великая княгиня инока Марфа Федоровна в церкви архангела Михаила, перед митрополиты, и архиепископы, и епискупы, и передо всем освященным собором, и перед бояры, и перед дворяны, и передо всеми людми, била челом нам великому государю царю и великому князю Василью Ивановичу всеа Русии, что она перед нами, и перед освященным собором, и передо всеми людми Московского государьства и всеа Русии, виновата; а болттги всего виноватое перед новым мучеником, перед сыном своим царевичем Дмитреем: терпела вору ростриге, явному злому еретику и чернокнижцу, не объявила его долго, и много кровь крестьянская от того богоотступника лилася и разорение крестьянской вере хотело учинитися; а делалось то от бедности, потому, как убили сына ее царевича Дмитрея, по Борисову веленью Годунова, а ее после того держали в великой нужи и род ее весь по далним городом разослан был и в конечной злой нуже жили, и она по грехом обрадовалась, от великия неистерпимыя нужи вскоре не известила, а как он с нею виделся и он ей запретил злым запрещением, чтоб она не говорила ни с кем; и нам бы ее в том пожаловали и всему народу Московского государства простить велети, чтоб она в грехе и проклятстве ото всего мира не была».

Для себя Шуйский не считал покаяние необходимым: ведь он уже был миропомазан на царство, а следовательно, грехи предыдущей жизни ему прощены…

Важную роль в своем плане Шуйский отводил патриарху Гемогену и его предшественнику Иову. В феврале 1607 г. Иов получил послание Гермогена, в котором действующий патриарх приглашал ссыльного приехать в столицу, чтобы участвовать в прославлении святого царевича, «для его государева и земского великаго дела», «да сподобит премилостивый Бог, за молитв святых твоих, Росийское государство жити в мире и в покое и в тиши, и подаст великому государю нашему царю и великому князю Василью Ивановичу всеа Русии здравие и на враги победу…» [138]

Однако Иов, приехав в Москву 14 февраля, не оправдал надежд Василия Шуйского и не поддержал его версию об убийстве Годуновым царевича Дмитрия. Более того, он остался верным и последовательным защитником Годуновых и на церковном соборе призвал всех принести покаяние за грех нарушения клятвы царю Борису. Иов ни словом не упомянул о царевиче Дмитрии и о его насильственной смерти, совершенной, якобы, по указанию Годунова. Во время церемонии покаяния 20 февраля Иов поклонился «целбоносным ракам», но не поклонялся мощам царевича Дмитрия; не обращался он к нему и во время молитв. Патриарх Гермоген так же был весьма сдержан, он только называл царевича Дмитрия святым и упоминал о его чудесах.

В результате прах Годуновых с почетом был перенесен в Троице-Сергиев монастырь, а план Шуйского был настолько подорван, что наличие святых мощей царевича Дмитрия в кремлевском Архангельском соборе не помешало москвичам год спустя служить Тушинскому вору.

Впоследствии сторонник Романовых князь Семен Шаховской и вовсе решил устранить из этой благочестивой истории Василия Шуйского и представить дело так, что решение о перенесении мощей было принято патриархом Гермогеном, а исполнил его поручение митрополит Филарет: «Той же благочестивый и яже по Бозе ревнительный святейший Ермоген воспоминает царю, да послется от него на взыскание телеси праведнаго царевича, его же, рече, молитвами да укротится гнев ярости Божия».

Неудача попытки Шуйского оградить себя от появления новых конкурентов на престол стала очевидна очень скоро – с появлением в русских пределах «воеводы царя Дмитрия» Ивана Болотникова. Болотников, подойдя к Москве, стал забрасывать город прокламациями, в которых говорилось о скором возвращении спасшегося от происков Шуйского «Дмитрия Ивановича».

О том, какую радикальную программу переустройства общества предлагал Болотников, дают представление слова патриарха Гермогена, активно противодействовавшего пропаганде мятежников: «…пишут к Москве проклятые свои листы и велят боярским холопам побивати своих бояр и жен их, и вотчины и поместья им сулят, и шпыням и безыменникам-ворам велят гостей и всех торговых людей побивати и животы их грабити, и призывают их, воров, к себе и хотят им давати боярство и воеводство, и окольничество и дьячество».

В общем, история знакомая: кто был ничем, тот станет всем.

И когда ситуация под Москвой была критической для правительства Василия Шуйского, именно Гермоген 14 октября 1606 г. призвал москвичей в Успенский собор и напугал видением того, как разгневанный Бог предает их «кровоядцам и немилостивым разбойникам», объявил всенародный шестидневный пост с непрестанной молитвой о законном царе и прекращении «межусобной брани». Именно Гермоген показал столичным жителям, что болотниковцы жаждут не возведения на престол «Дмитрия Ивановича», а низвержения устоев общества. Это дало свои результаты: защитники Москвы поняли, что им есть что терять. И даже часть войска Болотникова, рязанцы Ляпунова и Сумбулова, дворяне Истомы Пашкова покинули лагерь мятежников и перешли на сторону не царя Василия, но «Богом установленного порядка». И в этом заслуга, прежде всего, патриарха Гермогена.

2 декабря 1606 г. в сражении при Котлах Болотников был разбит войском И.И. Шуйского и М.В. Скопина-Шуйского и отступил в Калугу. Патриарх настаивал на немедленном усмирении юго-западных приграничных районов, но Шуйский упустил время: распустил армию и вернулся в Москву – жениться на молодой княжне Марье Буйносовой. Патриарх возмущенно выговаривал царю, что тот «в царствующий град в упокоение возвратился, когда грады все Украинные в неумиримой брани шли на него… и еще крови не унялось пролитие». «Патриарх его молил от сочетания браком» (Новый летописец), но не был услышан царем.

И вскоре в подмосковном Тушино явился самозваный царик. Несмотря на разногласия с царем, патриарх Гермоген был, наверно, единственным из политической элиты Московского царства, кто остался верен Василию Шуйскому. Верен не как человеку, поставившему его на высшую ступень церковной иерархии, а как символу русской государственности. Гермоген остался единственным среди руководства страны (не исключая и Шуйского), кто не преследовал своекорыстных целей, а думал только о спасении Родины. Иначе он, как человек чести, как человек веры, поступить не мог. И потому именно он стал той скалой, на которой удержалась небесная сфера русского мира. Для тысяч простых русских людей, таких же как он честных и верующих – еще сохранившихся посреди того ада, в который превратилась Россия, – Гермоген был последней надеждой на возрождение.
Зато московские бояре Гермогена не любили (и это еще одно подтверждение его незнатного происхождения), считали человеком жестким, чрезмерно строгим и требовательным. Для алчного, хитрого, постоянно готового к интригам боярского племени, которое не успел окоротить Иван Грозный [139] , честный человек во власти – как бельмо на глазу, как кость в горле. А на пути у них – предстоятель Русской церкви, препятствующий им заработать политические (и не только) дивиденды на бедах Отечества. Негибкий, нетолерантный. Не понимающий, что сила солому ломит, придерживающийся странного мнения, что Бог не в силе, а в правде.

Не только бояре, но и многие клирики были недовольны патриархом и говорили что он «нравом груб и к бывающим в запрещениях косен к разрешениям». В Смуту, как пишет современник Гермогена, «возбесились многие церковники: не только мирские люди чтецы и певцы, но и священники, и дьяконы, и иноки многие – кровь христианскую проливая и чин священства с себя свергнув, радовались всякому злодейству».

Им всем патриарх был отнюдь не немым укором. Он громогласно, на всю Россию, обличал «бывших православных христиан»: «Аз, смиренный Ермоген, Божиею милостию патриарх Богом спасаемого града Москвы и всеа Русии, воспоминаю вам, преже бывшим господнем и братием, и всему священническому и иноческому чину, и бояром, и окольничим, и дворяном, и дьяком, и детем боярским, и гостем, и приказным людем, и стрельцом, и казаком, и всяким ратным, и торговым, и пашенным людем – бывшим православным християном всякого чина, и возраста же, и сана…. Вы же, забыв обещания православныя крестьянския нашея веры, в нем же родихомся, в нем же крестихомся, и воспитахомся, и возрастохом, и бывши во свободе – и волею иноязычным поработившимся, преступивше крестное целование и клятву, еже стояти было за дом пречистыя Богородица и за Московское государьство до крови и до смерти, сего не воспомянувше – и преступивше клятву ко врагом креста Христова и к ложно-мнимому вашему от поляк имянуемому царику приставши» [140] .

«Грех ради наших и всего православного христианства, от востающих на церкви Божии и на христианскую нашу истинную веру врагов и крестопреступников межусобная брань не прекращается. Бояр, дворян, детей боярских и всяких служилых людей беспрестанно побивают и отцев, матерей, жен и детей их всяким злым поруганием бесчестят. И православных христиан кровь, как вода проливается. И смертное посечение православным христианам многое содевается, и вотчины и поместья разоряются, и земля от воров чинится пуста», – писал Гермоген в одной из своих грамот.

Когда 17 февраля 1609 г. взбунтовались москвичи во главе с Григорием Сумбуловым, князем Романом Гагариным и Тимофеем Грязным, требуя сместить с престола Шуйского, весь царский двор в ужасе разбежался. И только патриарх вышел на встречу мятежникам.

«Тогда дворяне нашли в соборе Гермогена и вывели на Лобное место, крича, что царь «убивает и топит братьев наших дворян, и детей боярских, и жен и детей их втайне, и таких побитых с две тысячи!»

– Как это могло бы от нас утаиться? – удивился патриарх. – Когда и кого именно погубили таким образом?

– И теперь повели многих наших братьев топить, потому мы и восстали! – кричали дворяне.

– Кого именно повели топить? – спросил Гермоген.

– Послали мы их ворочать – ужо сами их увидите!

– Князя Шуйского, – начали тем временем бунтовщики читать свою грамоту, – одной Москвой выбрали на царство, а иные города того не ведают. И князь Василий Шуйский нам на царстве не люб, из-за него кровь льется и земля не умирится. Надо нам выбрать на его место иного царя!

– Дотоле, – ответствовал патриарх, – Москве ни Новгород, ни Казань, ни Астрахань, ни Псков и ни которые города не указывали, а указывала Москва всем городам. А государь царь и великий князь Василий Иванович избран и поставлен Богом, и всем духовенством, московскими боярами и вами, дворянами, и всякими всех чинов всеми православными христианами. Да и из всех городов на его царском избрании и поставлении были в те поры люди многие. И крест ему государю целовала вся земля…

– А вы, – продолжал Гермоген, – забыв крестное целование, немногими людьми восстали на царя, хотите его без вины с царства свесть. А мир того не хочет, да и не ведает, и мы с вами в тот совет не пристанем же! И то вы восстаете на Бога, и противитесь всему народу христианскому, и хотите веру христианскую обесчестить, и царству и людям хотите сделать трудность великую! И тот ваш совет – вражда на Бога и царству погибель…

– А что вы говорите, – распалялся патриарх, – что из-за государя кровь льется и земля не умирится – и то делается волей Божией. Своими живоносными устами рек Господь: «Восстанет язык на язык и царство на царство, и будут глады, и пагубы, и трусы», – все то в наше время исполнил Бог… Ныне язык нашествие, и междоусобные брани, и кровопролитие Божиею волей совершается, а не царя нашего хотением!

Словом, Гермоген стоял за царя, «как крепкий адамант» (алмаз), пока его не отпустили в свои палаты. Мятежники послали за боярами – никто не приехал, «пошли шумом на царя Василия» – но тот успел приготовиться к отпору, и трем сотням дворян, как старым, так и молодым, пришлось бежать. Они укрылись в Тушино» [141] .

Вслед беглецам патриарх посылает несколько обличительных грамот, укоряет их в измене, зовет к покаянию. Но вот что интересно – когда речь заходит о «тушинском патриархе», Гермоген к нему весьма снисходителен: «А которые взяты в плен, как и Филарет митрополит и прочие не своею волею, но принуждением и на христианский закон не стоят и крови православных братий своих не проливают, таковых мы не порицаем, но и молим о них Бога, сколько есть сил, чтобы Господь от них и от нас отвратил праведный Свой гнев и полезная бы подал им и нам…»

И это притом, что Филарет фактически дублирует церковную власть на территориях, захваченных самозванцем. В чем дело? Почему жесткий, а порой и нетерпимый к изменникам Гермоген в этом случае настроен так миролюбиво? Быть может потому, что помнит: в 1606 г. именно Филарет должен был стать патриархом?

24 июня 1610 г. князь Дмитрий Шуйский потерпел сокрушительное поражение в битве при Клушине. 17 июля в Москве начался очередной мятеж против Василия Шуйского, который закончился свержением царя и установлением власти Семибоярщины. Мало кто встал на защиту Шуйского. И только патриарх Гермоген, как и прежде, поддержал власть «ныне существующую» [142] .

19 июля Шуйский был насильно пострижен в монахи. Гермоген не признал законность этого действа, продолжал считать царем Василия, а монахом объявил князя Тюфякина, произносившего за государя обеты. Но, понимая, что возвращение Шуйского на престол невозможно, а если и произойдет, то вызовет новые возмущения, патриарх разослал окружные грамоты, в которых писал о необходимости «на Московское государство выбрати нам государя всею землею, собрався со всеми городы, кого нам государя Бог подаст».

Считается, что Гермоген имел ввиду две кандидатуры: либо князя Василия Голицына, либо малолетнего Михаила Романова. Василий Голицын – это именно тот, который в 1605 г. приказал убить 16-летнего царя Федора Годунова, а выбор 14-летнего Михаила означал только одно – страной будут управлять «тушинский патриарх» Филарет и его брат Иван. Остается предположить, что или выбор этих кандидатур был приписан Гермогену позднее, уже при Романовых, или мы чего-то не знаем о честном и бескомпромиссном патриархе.

Но споры о кандидатах прекратились сами собой, когда в Москву вошли отряды Жолкевского, и осталась только одна кандидатура – королевича Владислава. Когда бояре «пришли к патриарху Гермогену и возвестили ему, что избрали на Московское государство королевича Владислава», патриарх выдвинул только одно требование: «Если [Владислав] крестится и будет в православной христианской вере – и я вас благословляю. Если же не крестится – то нарушение будет всему Московскому государству и православной христианской вере, да не будет на вас наше благословение!» 27 августа у Новодевичьего монастыря (ставки Жолкевского) польский гетман поклялся соблюдать договор.

По договору Владислав должен был венчаться на Московское царство от патриарха и православного духовенства по древнему чину, обещал православные церкви «во всем Российском царствии чтить и украшать во всем по прежнему обычаю и от разорения всякого оберегать», почитать святые иконы и мощи, иных вер храмов не строить, православную веру никоим образом не нарушать и православных ни в какую веру не отводить, евреев в страну не пропускать, духовенство «чтить и беречь во всем», «в духовные во всякие святительские дела не вступаться, церковные и монастырские имущества защищать», а даяния Церкви не уменьшать, но преумножать.

В договор патриарх по своей инициативе вставил статью об особом посольстве, которое будет направлено к Владиславу, чтобы ему «пожаловати, креститися в нашу православную христианскую веру» [143] .

В первоначальном варианте договора, предложенном Жолкевским, все обещания польской стороны давались сначала от имени короля, а потом – Владислава и решение спорных вопросов откладывалось до того момента, когда король Сигизмунд сам «будет на Москве». Гермоген добился того, что роль короля в договоре была сведена до минимума.

Тут же, под Новодевичьим, 10 тысяч москвичей присягнули Владиславу. 28 числа целование креста царю Владиславу продолжилось в Успенском соборе в присутствии патриарха Гермогена.

Когда к Сигизмунду и Владиславу под Смоленск отправилось московское посольство, глава посольства Василий Голицын (тот самый, погубивший Годуновых) заявил патриарху: «О крещении [Владислава] они будут бить челом, но если бы даже король и не исполнил их просьбы, то волен Бог да государь, мы ему уже крест целовали и будем ему прямить».

Но это было личное мнение Голицына, а само посольство получило наказ от патриарха и бояр: предъявить королевичу условия, чтобы Владислав крестился еще под Смоленском, чтобы порвал отношения с Римским папой и чтобы россиян, пожелавших оставить православие, казнил смертью.

Гермоген дал наказ и митрополиту Ростовскому и Ярославскому Филарету – защищать православие, и «митрополит Филарет дал ему обет умереть за православную за христианскую веру».

В ночь на 21 сентября поляки вошли в Москву и заняли центр города. Патриарх был изначально против ввода польских войск в столицу, к тому же это было нарушением одного из пунктов договора, заключенного с Жолкевским.

Еще при первой попытке поляков войти в город Гермоген решил созвать собор по этому поводу. У патриарха собралось множество дворян, купцов, стрельцов и посадских людей. Патриарх дважды посылал за боярами, но они не явились, ссылаясь на занятость государственными делами. Тогда Гермоген велел передать боярам, что если они не хотят прийти к нему, то он сам пойдет к ним, и не один, а со всем московским народом. Бояре испугались, пошли к патриарху и два часа уговаривали его. Гермоген объяснял боярам, что гетман нарушает условия договора, не отправляет войска в Калугу против «вора», свои полки хочет ввести в Москву, а русское войско выслать против шведов. Бояре же утверждали, что ввод польского войска в Москву необходим, иначе чернь предаст ее «вору». Иван Никитич Романов сказал патриарху, что если Жолкевский отойдет от Москвы, то всем боярам, спасая свои жизни, придется идти за ним, и тогда Москва достанется «вору» и Гермоген будет в ответе за это. Однако патриарх продолжал стоять на своем. Наконец Мстиславский грубо закричал на Гермогена: «Нечего попам мешаться в государственные дела!»

Надо сказать, что впоследствии, несмотря на недовольство патриарха присутствием в Москве поляков, гетман Жолкевский наладил с Гермогеном неплохие отношения, и вообще, при всей своей жесткости и ортодоксальности предстоятель Русской церкви не испытывал патологической ненависти к иноземцам, что видно и из его грамот, в которых он большей частью обвиняет в Смуте самих россиян, не пытаясь переложить вину на поляков или католический Рим. Но хорошие отношения с гетманом не помогли Гермогену воспрепятствовать передаче Шуйских полякам.

Вместо уехавшего Жолкевского комендантом Москвы стал старый недруг русских Гонсевский. Реальная власть находилась в руках его ставленников боярина М.Г. Салтыкова и казначея Федора Андронова. Из города было выслано 18 000 стрельцов, жителям столицы запретили носить оружие, но это не вызвало поначалу особых протестов.

Владислав все не ехал, а 30 ноября к патриарху пришли Салтыков и Андронов и потребовали, чтобы Гермоген благословил всех православных целовать крест «царю Сигизмунду». На другой день об этом же попросил патриарха и номинальный глава московского правительства князь Мстиславский. «И патриарх им отказал, что он их и всех православных крестьян королю креста целовать не благословляет. И у них де о том с патриархом и брань была, и патриарха хотели за то зарезать. И посылал патриарх по сотням к гостям и торговым людям, чтобы они (шли) к нему в соборную церковь. И гости, и торговые и всякие люди, прийдя в соборную церковь, отказали, что им королю креста не целовать. А литовские люди к соборной церкви в те поры приезжали ж на конях и во всей збруе. И они литовским людям отказали ж, что им королю креста не целовать».

«Патриарх Гермоген в темнице отказывается подписать грамоту поляков». П. Чистяков

По другой версии, речь шла о том, чтобы Гермоген подписал грамоту, в которой защитникам Смоленска было предложено «положиться на милость» Сигизмунда, сдаться полякам: «Требование Сигизмунда, чтобы бояре приказали Смоленску сдаться на королевскую волю, окончательно раскрыло патриарху смысл действий поляков, и он решительно отказал в своей подписи на изготовленной боярами грамоте, несмотря на то, что в пылу спора один из бояр, Салтыков, даже угрожал патриарху ножом. Отсутствие имени патриарха в грамоте, отправленной к московским послам, находившимся у Сигизмунда, и предписывавшей им во всем положиться на волю короля, дало им предлог отказаться от исполнения этого приказания. С этих пор Гермоген является уже открытым противником поляков, путем устной проповеди и рассылаемых грамот увещевая народ стоять за православную веру против желающих уничтожить ее иноземцев» [144] .

Зимой 1610/11 г. Гермоген, быть может, сам того не ожидая, оказался во главе государства. Шуйский был в плену, Тушинский вор убит, Владислав не ехал. Патриарх остался единственной властью в стране. «Теперь мы стали безгосударны – и патриарх у нас человек начальный…», – говорили члены московского посольства на переговорах с поляками. Им вторил Филарет Романов: «Кого патриарх свяжет словом – того не только царь, сам Бог не разрешит!»

Федор Андронов и Михаил Салтыков доносили королю из Москвы, что «патриарх призывает к себе всяких людей и говорит о том: буде королевич не крестится в крестьянскую веру и не выйдут из Московской земли все литовские люди – и королевич нам не государь!» В конце декабря 1610 г. гетман А. Гонсевский сообщает Сигизмунду из Москвы, что якобы, патриарх Гермоген распространяет воззвания против поляков. Разные русские города, вступая в переписку между собой, ссылаются на грамоты патриарха, которые «он писал во многие города».

Со временем стало прописной истиной утверждение о том, что Гермоген рассылал грамоты с призывом выступать против поляков и именно они стали катализатором создания народных ополчений. Но ни одной подобной грамоты не сохранилось . Нижегородцы, собиравшие ополчение, распространяли по городам грамоты, полученные из-под Смоленска и из Москвы, утверждая, будто их прислал 27 января патриарх Гермоген. Но они же писали вождю восставших рязанцев Прокопию Ляпунову, что их посланцам, побывавшим в Москве у патриарха, тот никакого «письма» не дал под смехотворным предлогом, «что де у него писати некому». Потому де он «приказывал… речью» – но хотя каждое слово Гермогена было драгоценно и слова даже менее видных людей цитировались с завидным постоянством, ни одного слова патриарха рязанцы от нижегородцев так и не узнали [145] .

Жолкевский, Маскевич и другие поляки утверждали, что Гермоген просто засыпал страну своими грамотами, призывающими идти бить поляков: «Для лучшего в замыслах успеха и для скорейшего вооружения русских, патриарх Московский тайно разослал по всем городам грамоты, которыми разрешал народ от присяги королевичу и тщательно убеждал соединенными силами, как можно скорее, спешить к Москве, не жалея ни жизни, ни имущества для защиты христианской веры и для одоления неприятелей… «Враги уже почти в руках наших, – писал патриарх, – когда ссадим их с шеи и освободим государство от ига, тогда кровь христианская перестанет литься, и мы, свободно избрав себе царя из рода русского, с уверенностью в нерушимости веры православной не примем царя латинского, коего навязывают нам силою и который влечет за собою гибель нашей стране и народу, разорение храмам и пагубу вере христианской!»; «патриарх… разсеивал и сообщал письмами эту весть в города, ускорив таким образом кровопролитие».

Позже в эти грамоты, не задумываясь над соответствием их содержания подлинной позиции Гермогена, истово верили патриотические историки, писавшие с невинной простотой что-то вроде: «Слова, приводимые Маскевичем из грамот патриарха, не находятся в известных нам грамотах патриарха Ермогена; значит, некоторые грамоты не дошли до нас» [146] .

Но в «Новом летописце» патриарх Гермоген, отвечая на угрозы Салтыкова, утверждает, что не посылал писем руководителям Первого ополчения: «Михаило Салтыков начал ему говорить: «Что де ты писал к ним, чтоб они шли под Москву – а ныне ты ж к ним напиши, чтоб они воротились вспять!» Патриарх на сие ответил: «Я де к ним не писывал, а ныне к ним стану писать! Если ты, изменник Михайло Салтыков, с литовскими людьми из Москвы выйдешь вон – и я им не велю ходить к Москве. А будет вам сидеть в Москве – и я их всех благословляю помереть за православную веру…»

Во время боев в Москве между осажденными поляками, русскими изменниками и отрядами Первого ополчения, патриарх Гермоген был заточен в Чудовом монастыре под охраной 50 стрельцов (отнюдь не поляков) и к нему вновь пришли Гонсевский и Салтыков, требующие написать русскому ополчению, чтобы оно отступило от Москвы: «Пришли они к Москве по твоему письму, а если ты не станешь писать, и мы тебя велим уморить злой смертию!» – «Что де вы мне уграживаете? – отвечал Гермоген. – Единого я Бога боюся. Буде вы пойдете все литовские люди из Московского государства – и я их благословляю отойти прочь. А буде вам стояти в Московском государстве – и я их благословляю всех против вас стояти и помереть за православную христианскую веру!»

И еще раз пришли к нему с требованием, чтобы он написал «в Нижний ратным людям, чтоб не ходили под Московское государство. Он же, новый великий государь исповедник, рече им: «Да будут те благословени, которые идут на очищение Московского государства. А вы, окаянные московские изменники, будете прокляты!» И оттоле начаша его морити голодом и уморили его гладною смертью».

Вот эти слова летописца нынешние историки и выдают за содержание писем патриарха Гермогена к русским городам.

17 февраля 1612 г., патриарх Гермоген умер. Современные авторы вслед за «Новым летописцем» считают, что предстоятель Церкви был уморен голодом. Но, согласно «Рукописи Филарета», он был «удушен зноем», по польскому источнику – удавлен, словом, «злою мучительскою смертью не христиански уморен» [147] .

Но перед смертью патриарх все же написал одно письмо, которое было разослано и в Нижний Новгород, и в Казань, и во все города, во все полки. Внимание патриарха привлекла судьба грудного младенца, сына Марины Мнишек, вполне реального на тот момент претендента на московский престол.

В этом письме «Патриарх не нарушил своей линии и ни словом не упомянул ни интервентов, ни бояр-изменников, против которых народ поднялся не по его указанию, а сделав свои выводы из ситуации. Но он был весьма обеспокоен целостностью ополчения после смерти Ляпунова, в частности тем, что претендентом на престол мог стать сын Марины Мнишек. Гермоген со всей строгостью заявлял, что новый самозванец «проклят от святого собора и от нас», «отнюдь… на царство не надобен». Участников Ополчения патриарх призвал к телесной и душевной чистоте, дал им «благословение и разрешение в сем веке и в будущем, что стоите за веру неподвижно».

Этой грамотой, которую исследователи часто совсем обходят, патриарх впервые и единственный раз официально признавал, что народ сделал правильный вывод из его рефреном звучавшей проповеди: коли крестится Владислав – будет нам царь, коли нет – не будет нам царем. Признал, что народное восстание было законным и справедливым.
По этой причине (одно дело – когда патриарх призывает к борьбе за веру, другое – когда одобряет восстание) и по ряду других соображений единственная «возмутительная грамота» Гермогена была неудобна ученым. Из ее текста явствовало, например, что Гермоген даже в крайнем заточении не был столь изолирован, чтобы при желании не написать и не передать на волю послание. С другой стороны, грамота не вызвала особого интереса у нижегородцев и не получила большого распространения (казанцы лишь переслали ее в Пермь), что не вяжется с представлением о Гермогене как вожде Ополчения. Тем не менее, она сохранилась, тогда как предполагаемых популярнейших грамот нет и следа…» [148]

Глава 10 Михаил Романов КАЗАЦКИЙ ЦАРЬ

Когда в апреле 1610 г. в Москве умирал отравленный князь Скопин-Шуйский, в его светлицу вошел присланный из Борисоглебского монастыря монах с просьбой от старца Иринарха: вернуть крест, которым затворник благословил воеводу. Два с лишним года спустя, когда Второе ополчение вышло из Ярославля на Москву, другой князь, Дмитрий Пожарский, сделал остановку в Ростове, чтобы посетить отшельника. Князь получает благословение старца и все тот же крест, с которым русское воинство однажды уже освобождало столицу. Этот крест и икона Казанской Божьей матери стали теми святынями, которые вдохновляли ополченцев в сражениях под стенами Москвы.

В конце июля – начале августа 1612 г. Второе ополчение подошло к Москве и взяло ее в блокаду. В четырехдневном кровопролитном сражении (21–24 августа) ополченцы разгромили войско гетмана Ходкевича, который шел в Москву с подкреплением и продовольствием для осажденных. Ходкевич отступил, и засевшим в Кремле и Китай-городе отрядам полковников Струся и Будзило уже не на что было надеяться. Пожарский в конце сентября 1612 года направил им письмо, в котором предлагал сдаться. «Ваши головы и жизнь будут сохранены вам, – писал он, – я возьму это на свою душу и упрошу согласия на это всех ратных людей».

Битва князя Пожарского с гетманом Ходкевичем под Москвой

Первоначально поляки по своему обыкновению проявляли знаменитый польский гонор и отвечали русскому воеводе насмешками: «Отпустил бы ты, Пожарский, своих людей к сохам. Пусть холоп по-прежнему возделывает землю, поп служит в церкви, Кузьмы пусть занимаются своей торговлей – царству тогда лучше будет, нежели теперь при твоем управлении, которое ты направляешь к последней погибели государства…»

Но вскоре панам стало не до насмешек.
22 октября ополченцы взяли штурмом Китай-город. В руках поляков остался только Кремль. Вместе с оккупантами там засели и русские изменники-бояре со своими семьями. Были среди них и 16-летний Михаил Романов с матерью, инокиней Марфой Романовой и дядей, боярином Иваном Никитичем Романовым – вся близкая родня митрополита Филарета. Романовы привели поляков в Кремль, теперь же они были вынуждены разделить с захватчиками все тяготы осады.

Польские гусары XVII в. Картина Юзефа Брандта

Еще в середине октября осажденные сообщили Ходкевичу, что съестные припасы у них иссякли. Следующие три недели они питались крысами, птицами, травой, корнями и даже вареными старинными пергаментами из царской библиотеки – благо, что это была телячья кожа. Когда закончились пергамент и крысы, засевшие в Кремле русские и поляки стали выкапывать трупы своих убитых товарищей, а когда закончились трупы – нападать на живых и пожирать друг друга.

Для психики такое бесследно пройти не могло. Как писал Конрад Буссов, сидевший в Кремле вместе с поляками, «из спеси солдаты заряжали свои мушкеты жемчужинами величиною с горошину и с боб и стреляли ими в русских… Польские солдаты полагали, что если только они будут носить шелковые одежды и пышности ради наденут на себя золото, драгоценные камни и жемчуг, то голод не коснется их. Хотя золото и драгоценные камни имеют замечательные свойства, когда их обрабатывают, но все-таки они не могут насытить голодный желудок».

Валишевский так описывает те ужасные дни в Кремле: «Это – факт, не подлежащий ни малейшему сомнению: очевидец Будзило сообщает о последних днях осады невероятно ужасные подробности, которых не мог выдумать, тем более что во многом повторялось то же, что происходило в этой несчастной стране несколько лет перед тем во время голода. Будзило называет лиц, отмечает числа: лейтенант и гайдук съели каждый по двое из своих сыновей; другой офицер съел свою мать! Сильнейшие пользовались слабыми, а здоровые – больными. Ссорились из-за мертвых, и к порождаемым жестоким безумием раздорам примешивались самые удивительные представления о справедливости. Один солдат жаловался, что люди из другой роты съели его родственника, тогда как по справедливости им должны были питаться он сам с товарищами. Обвиняемые ссылались на права полка на труп однополченца, и полковник не решился круто прекратить эту распрю, опасаясь, как бы проигравшая тяжбу сторона из мести за приговор не съела судью» [149] .

Осажденные, желая избавиться от лишних ртов, выпустили за ворота боярынь, хотя это и могло плачевно кончиться для женщин, на которых хотели напасть ополченцы – прекрасные московитки прятали под одеждой деньги и драгоценности своих мужей. Пожарский, рискуя жизнь, спас женщин от ополченцев, чем чуть было не вызвал бунт в войске.
25—26 октября осажденные сдались.

Изгнание поляков из Кремля. Э. Лисснер

Первыми вышли из Кремля духовные лица: митрополит Пафнутий, архиепископ Арсений и кремлевское духовенство. Затем появились бояре, и в их числе Михаил и Иван Романовы и князья Ф.И. Мстиславский, И.М. Воротынский. Б.М. Лыков, Ф.И. Шереметев. Почти все – родственники Романовых. У Федора Мстиславского перевязана голова, это был след ранения, которое нанес ему польский солдат, пытавшийся съесть главу Боярской думы в его же собственном кремлевском дворце. Мстиславскому тогда удалось отбиться.

«Жаль было смотреть на них, – пишет Н.И. Костомаров. – Они стали толпою на мосту, не решаясь двигаться далее. Козаки подняли страшный шум и крик. «Это изменники! Предатели! – кричали козаки. Их надобно всех перебить, а животы их поделить на войско!»

И только через сутки сдались поляки (это время они потратили на то, чтобы укрыть в тайниках царские сокровища, награбленные ими в Кремле). Те из сдавшихся, кто попал в руки к Трубецкому, были истреблены полностью, сдавшимся Пожарскому повезло больше – они частично уцелели, но далеко не все.

Войдя в Кремль, ополченцы ужаснулись. Все церкви были разграблены и загажены, почти все деревянные постройки разобраны на дрова и сожжены. В больших чанах нашли разделанные и засоленные человеческие трупы.

Р.Г. Скрынников писал, что в результате переговоров Пожарского с Мстиславским было достигнуто соглашение и «земские воеводы молчаливо поддержали ложь, будто «литва» держала бояр в неволе во все время осады Москвы» [150] . Изменники-бояре побыстрее разъехались из Москвы по вотчинам. Михаил Романов с матерью поспешили в Кострому, где устроились в Ипатьевском монастыре, который на протяжении нескольких лет был оплотом тушинцев, а в апреле-сентябре 1609 г. выдержал осаду войск Василия Шуйского. Поэтому в Ипатьевском монастыре, «среди братии, насмерть стоявшей за «царя Димитрия и патриарха Филарета» [151] , Михаилу Романову и его матери опасаться было нечего.

Еще в ноябре было известно, что «казаки в Москве стоят за избрание на трон кого-нибудь из русских людей, «а примеривают Филаретова сына [Михаила Романова] и воровского калужского [Ивана Дмитриевича]», тогда как старшие бояре стоят за избрание чужеземца» [152] .
«После московского очищения, – пишет С.Ф. Платонов, – во главе временного правительства почитался казачий начальник боярин князь Трубецкой, главную силу московского гарнизона составляли казаки: очевидна мысль, что казакам может и должно принадлежать и решение вопроса о том, кому вручить московский престол. Стоя на этой мысли, казаки заранее «примеривали» на престол наиболее достойных, по их мнению, лиц. Такими оказались сын бывшего тушинского и калужского царя «Вора», увезенный Заруцким, и сын бывшего тушинского патриарха Филарета Романова» [153] . В случае избрания и первого, и второго кандидата тушинцы (а большинство казаков были тушинцами) получали гарантию, что их не будут преследовать за многочисленные преступления на русской земле.

Инокиня Марфа, жена Филарета (Федора) Романова

6 декабря 1612 г. состоялось первое заседание Земского собора, который должен был избрать нового царя. Но оно оказалось немноголюдным. Тогда было решено вызвать в Москву «всех бояр и дворян московских, которые живут по городам» – то есть, как раз тех изменников, отсиживавшихся в Кремле вместе с поляками и разбежавшихся после взятия города войсками Второго ополчения. Но, наряду с ними, вызвали на собор и представителей от других сословий: духовенства, стрельцов, горожан, черносотенных крестьян. Ожидая их, отложили на месяц открытие собора.

7 января 1613 г. Собор, наконец, смог собраться. На нем сразу обозначилось противостояние нескольких партий. Особую активность проявляли Мстиславский и его сторонники. Тогда Минин, Пожарский и Трубецкой провели «референдум» среди москвичей, на котором был задан только один вопрос: пускать ли на собор князя Федора Мстиславского со товарищи? И, опираясь на полученный ответ, изгнали Мстиславского не только с собора, но и из Москвы. После чего Земский собор постановил не звать на трон «ни польского, ни шведского королевичей, ни служилых татарских царевичей, ни других иноземцев».

К концу января осталось два основных кандидата: князь Дмитрий Трубецкой и Михаил Романов. За последнего активно агитировала вся романовская родня [154] : князь Иван Борисович Черкасский, Борис Салтыков, князь Иван Федорович Троекуров, дворяне Михалковы.

Но главным центром проромановской агитации было подворье Троице-Сергиева монастыря, где находился келарь Авраамий Палицын, имеющий большое влияние на казаков. Он и стал идейным вдохновителем казачьей партии, требующей посадить на престол Михаила: «Организационным центром движения стало московское подворье Троице-Сергиева монастыря, а его деятельным вдохновителем келарь этой обители Авраамий Палицын, лицо весьма влиятельное среди ополченцев и москвичей. Упоминание о происходивших на монастырском подворье совещаниях сохранилось в одном из русских хронографов третьей редакции: «И приходили на подворье Троицкого монастыря х келарю старцу Авраамию Палицыну многие дворяне и дети боярские, и гости многие разных городов, и атаманы, и казаки и открывают ему совет свой и благоизволение, принесоша ж и писание о избрании царском». На них решено было провозгласить царем 16-летнего Михаила Федоровича Романова-Юрьева, сына плененного поляками ростовского митрополита Филарета, тесно связанного в прошлом и с антигодуновской оппозицией, и с «тушинцами» [155] .

Р.Г. Скрынников считает, что за спиной А. Палицына стояли князь Иван Черкасский, князь Афанасий Лобанов, Константин Михалков, Владимир Вешняков.
7 февраля 1613 года казаки выступили с составленным под редакцией Палицына «наказом» к собору, в котором потребовали избрания Михаила. «Все очевидцы единодушно свидетельствовали, что почин выдвижения Романова взяли на себя выборные от казаков. Феодальные землевладельцы опасались санкций правительства и из осторожности избегали высказываться первыми. Казакам же терять было нечего. Они занимали низшую ступень в иерархии соборных чинов. Но за их спиной стояла большая часть столичного гарнизона, и их мнение власть имущие должны были выслушать волей-неволей. Москвичи четко помнили, что на соборе говорили «паче всех казаки, что быти Михаилу царем» [156] .

Михаил Романов, царь «млад и не в полне разуме»

21 февраля 1613 г. Земский избирательный собор провозгласил царем и великим князем Михаила Федоровича Романова. Все происходило отнюдь не в соответствии с благостным описанием проромановских источников [157] . Как отметил P.Г. Скрынников, «три избирательные кампании Романовых закончились поражением. Но каждая новая неудача понемногу приближала их к заветной цели. Москва привыкла к их имени. Шестнадцатилетние усилия принесли плоды с запозданием, когда многим казалось, что звезда Романовых с пленением Филарета навсегда закатилась» [158] .

Плоды эти были сорваны Романовыми вооруженной рукой. И шведская, и польская разведки в один голос доносили своим правительствам: чтобы добиться избрания Михаила, казаки в день избрания напали на дворы князей Пожарского и Трубецкого. Пятьсот вооруженных казаков, сломав двери, ворвались к Крутицкому митрополиту Ионе, исполнявшему в то время обязанности местоблюстителя патриаршего престола, требуя от него в цари Михаила. Стольник Иван Чепчугов, дворяне Н. Пушкин и Ф. Дуров, попавшие в 1614 году в плен к шведам и которых допрашивали каждого в отдельности и поочередно, сообщили о казацком перевороте в Москве: «Казаки и чернь не отходили от Кремля, пока дума и земские чины в тот же день не присягнули Михаилу Романову». Их показания о казацком мятеже совпали во всех подробностях.

Пожарский и Трубецкой, освободители Москвы от польских интервентов (а Трубецкой еще и конкурент Михаила) сидели в осаде, а Романовы тем временем окончательно забрали инициативу в свои руки и добились того, чтобы члены Земского собора проголосовали за избрание на трон «казацкого» кандидата. Приказные наспех составили крестоцеловальную запись. Члены думы и собора тут же утвердили ее и приняли обязательство верно служить Михаилу, его несуществующей царице и гипотетическим детям. Они поклялись, что никогда не передадут трон ни литовским, ни шведским королям либо королевичам, ни боярам «из русских родов», ни, главное, Маринке и ее сыну.

В далекой Польше Лев Сапега сообщил Филарету: «Посадили сына твоего на Московское государство одни казаки донцы» – то есть те силы, которые поддерживали Тушинского вора.

О происходивших в те дни в Москве событиях говорится также в «Листе земских людей Новгорода Великого к королевичу Карлу Филиппу»: «…Но мы можем признать, что в Московском государстве воры одолели добрых людей; мы также узнали, что в Московском государстве казаки без согласия бояр, воевод и дворян, и лучших людей всех чинов, своим воровством поставили государем Московского государства Михаила Романова».

Это была победа, в первую очередь, тушинцев и тех изменников, которые преданно служили полякам при Семибоярщине. Летописец прямо говорит об этом: «И московских боляр, и всяких чинов людей, которые сидели в Москве в осаде с литовскими людми и которые были в Литве у Короля и в Тушине, и в Колуге при воре лживом Дмитреи и тех государь всех для своего царского венца пожаловал наипаче свыше первого по их достоинству честию и пожитком…» Тушинцы и коллаборационисты не просто вернулись при Михаиле во власть, они стали занимать самые высшие в государстве должности, вплоть до руководства Посольским приказом – министерством иностранных дел.

Зато патриоты стали не в чести. И первым подвергся остракизму спаситель Отечества князь Дмитрий Пожарский. Для начала его обвинили в том, что он истратил 20 тысяч рублей, «докупаясь государства», то есть, пытаясь стать царем. Быть может, князь-Рюрикович и хотел стать русским государем, во всяком случае, прав на престол у него было несравненно больше, чем у безродного по княжеским меркам Михаила. Умом же, харизмой и военным талантом он превосходил не только 16-летнего мальчишку, но и всех других кандидатов. Видимо, именно поэтому все участвовавшие в соборе партии – Мстиславского, Трубецкого, Романовых – объединили свои усилия против него.

Накануне избрания Михаила, 20 февраля 1613 года, Д.М. Пожарский предложил Собору избрать царя из числа претендентов, имеющих царское происхождение, то есть из родственников последнего Рюриковича – Федора Ивановича, сына Ивана Грозного. Впоследствии историки стали трактовать это предложение как поддержку кандидатуры Михаила, который приходился Федору Ивановичу двоюродным племянником. Однако, представляется более вероятным, что Пожарский имел ввиду именно то, что сказал – на престол должен сесть представитель рода Рюриковичей. Иначе не пришлось бы казакам срочно собирать ночное совещание на Троицком подворье и брать на другой день в осаду двор Пожарского.

За свои заслуги князь Пожарский был награжден боярским саном и земельным наделом. Сначала 2500 четей, потом еще 3500. Всего 6000. Восхищаются певцы Романовых царской щедростью. Еще бы, спаситель Отечества князь Пожарский стал «одним из самых богатых дворян Подмосковья»! А вот князь Трубецкой – тушинец, заговорщик, интриган против Шуйского – был награжден Важской областью, самой богатой землей в России, которой владели до него царский шурин Борис Годунов и царский брат Дмитрий Шуйский. Как написал Н. Коняев, «пожалование Важской области знак, что главным человеком в Москве стал боярин Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, служивший у тушинского вора, а не спаситель Отечества, Дмитрий Михайлович Пожарский. Это знак, что ревизии итогов «приватизации» Смутного времени не будет…» [159]

В грамоте об избрании царя подпись Пожарского стоит только десятой. Во время миропомазания Михаила на царство царский венец на золотом блюде держал родной дядя царя боярин Иван Романов, сидевший в Кремле вместе с поляками, скипетр – князь Д. Т. Трубецкой, получивший боярский чин от Тушинского вора. Державу держал князь Дмитрий Пожарский, единственный из четверых (включая Михаила, присягнувшего Владиславу на кресте и теперь урвавшего с помощью воровских казаков у королевича царство) избежавший греха измены Родине. Он мог спокойно «бросить камень» и в Михаила, и в Ивана Романовых, и в Дмитрия Трубецкого. Мог, но не стал [160] .

«В самые первые месяцы нового правления освободителю Москвы князю Дмитрию Пожарскому было решительно указано на его место. Дума тогда сделала расчет, который, как говорит В.О. Ключевский, велся просто: «Пожарский родич и ровня кн. Ромодановскому – оба из князей Стародубских, а Ромодановский бывал меньше М. Салтыкова, а М. Салтыков в своем роде меньше Б. Салтыкова – стало быть, кн. Пожарский меньше Б. Салтыкова»… То, что Салтыковы все последние десять лет усердно предавали Россию [161] , бояре не рассчитывали… Дмитрий Пожарский, когда его «учли» перед Б.М. Салтыковым, возражать не стал, однако царского указа и боярского приговора не послушался. И тогда Салтыков вчинил против него иск о бесчестье, и царь Михаил выдал его головою своему родственнику. Стражники провели Дмитрия Пожарского от царского дворца к крыльцу Б.М. Салтыкова, с которым освободитель Москвы вздумал тягаться» [162] .
Быть может, в том числе и поэтому в 1615–1617 гг. Пожарского удаляют из Москвы под самыми благовидными предлогами: сначала воевать с отрядами Лисовского, который все еще грабит русскую землю, затем – заниматься очень непопулярной среди населения работой налогового инспектора, собирать «пятую деньгу» (т. е., 1/20 всего имущества) в казну, и, наконец, наместником в Коломну (должность, в которой он служил еще при Шуйском) и воеводой в Калугу, воевать с королевичем Владиславом, который решил что лучше поздно, чем никогда и все-таки направился в Москву занять обещанный престол. Так продолжалось, пока Пожарский не заболел. До конца жизни Романовы используют князя там где труднее – в администрации, на войне, в дипломатии, но всегда на вторых ролях. Умер спаситель Отечества после 1640 г. Даже точная дата его смерти неизвестна.

Лисовчики – тушинцы под командой А. Лисовского (А. Палицын пишет, что в их число входили дворяне и дети боярские, татары, казаки запорожские, донские, волжские, северские, астраханские) до последней возможности занимались на русской земле грабежами и убийствами

Делегация из Москвы в Ипатьевском монастыре приглашает на царство казацкого царя Михаила Романова

За царем в Ипатьевский монастырь отправилась делегация из бояр, архиепископа Феодорита, вездесущего Авраамия Палицына [163] и других духовных лиц. 14 марта 1613 года члены посольства встретились с Михаилом, нарекли его на государство и вручили ему царский посох. Впереди было 304 года правления династии Романовых.

Глава 11 Иван-Царевич ЗАКЛАДНАЯ ЖЕРТВА [164] ДОМА РОМАНОВЫХ

В «Братьях Карамазовых» Достоевского Иван Карамазов говорит, что не приемлет Бога, который допускает в этом мире страдания невинных детей ради некой «высшей гармонии»: «Понимаешь ли ты это, когда маленькое существо, еще не умеющее даже осмыслить, что с ним делается, бьет себя в подлом месте, в темноте и в холоде, крошечным своим кулачком в надорванную грудку и плачет своими кровавыми, незлобивыми, кроткими слезками к «боженьке», чтобы тот защитил его, – понимаешь ли ты эту ахинею, друг мой и брат мой, послушник ты мой божий и смиренный, понимаешь ли ты, для чего эта ахинея так нужна и создана! Без нее, говорят, и пробыть бы не мог человек на земле, ибо не познал бы добра и зла. Для чего познавать это чертово добро и зло, когда это столько стоит? Да весь мир познания не стоит тогда этих слезок ребеночка к «боженьке»… Пока еще время, спешу оградить себя, а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка, который бил себя кулачонком в грудь и молился в зловонной конуре неискупленными слезами своими к «боженьке»!»

Вся Москва собралась, что к обедне,

Как младенца – шел мне третий год —

Да казнили казнию последней

Около Серпуховских ворот [165] .

Шел декабрь 1614 года.

Боровицкие ворота раскрылись медленно, с трудом преодолевая бешенное сопротивление холодного ветра. Несколько всадников выехали из них и помчались вниз по спуску к Москве-реке. Затем из нутра закопченной пожаром башни показалась процессия, во главе ее шел высокий широкоплечий мужчина в распахнутом овчинном полушубке, из-под которого пламенела кумачевая рубаха. Палач нес на руках маленького ребенка. Снег бил мальчику в лицо, ветер трепал его русые волосы. Те, кто стоял к процессии поближе, слышали, как ребенок несколько раз спросил плачущим голосом: «Куда вы несете меня?» – но шагавшие рядом с ним успокаивали его и уговаривали не плакать.

Процессия и сопровождавшая ее толпа шли по сожженному, засыпанному снегом мертвому городу, через замерзшую Москву-реку, по несуществующему уже три года Замоскворечью, пока не пришли к виселице у полуразрушенных Серпуховских ворот. На ней и повесили несчастного мальчика. Мальчик был в мать – мал и тонок, а сплетенная из мочал веревка толста, и веса ребенка не хватило, чтобы как следует затянуть петлю. Его, полуживого, оставили умирать на виселице. Где он и провисел более трех часов, зовя маму, пока не умер – или замерзнув, или задохнувшись. Было мальчику четыре года, и звали его Ваней. Для одних он был «воренком Ивашкой», для других – царевичем Иваном Дмитриевичем, последним представителем рода Ивана Калиты, претендентом на русский престол и основным конкурентом Михаила Романова в погоне за короной Московского царства.

Историческая справка Иван Дмитриевич, сын Марины Мнишек от тушинского самозванца. Родился в Калуге в декабре 1610 года (по другим источникам – в январе 1611 года) через несколько дней после убийства своего отца князем Петром Урусовым. Первоначально жители Калуги признали его наследником престола. Были люди, утверждающие, что Марина Мнишек ложно объявила себя беременной, и не был ее сыном. 5 1611–1612 годах он находился с матерью в Коломне. С 1912 года И.М. Заруцкий соединившись с Мариной Мнишек, провозгласил Ивана наследником престола. В январе 1613 года Марина Мнишек заявила о правах своего сына в качестве наследника престола Земскому собору. Собор рассматривал среди прочих кандидатур на престол и Ивана Дмитриевича. Ему, как наследнику престола принесли присягу Казань и Вятка и некоторые другие города Поволжья. 29 июля (по старому ст.), потерпев под Воронежем поражение в битве с войском князя Одоевского, Заруцкий и Марина с ребенком переправились через Дон и ушли к Астрахани, где были поддержаны волжскими, донскими, яицкими и терскими казаками. В 1614 году казанский стрелецкий голова Василий Хохлов осадил Астраханский кремль и вынудил Заруцкого вместе с Мариной Мнишек бежать на Яик. 23 июня 1614 года стрелецкие головы Гордей Пальчиков и Севастьян Онучин осадили Заруцкого в городке яицких казаков на Медвежьем острове. После продолжительного и упорного боя казаки 25 июня выдали Ивана Заруцкого, Марину Мнишек и ее сына. Пленники были отправлены в Астрахань к воеводе Одоевскому, который 13 июля отправил их под сильным конвоем в Казань, а оттуда в Москву. В Москве Заруцкий был посажен на кол, Марина – в темницу, а четырехлетний Иван – удавлен.

Так, на замерзших слезинках невинной жертвы, был заложен фундамент дома Романовых, простоявшего триста лет – пока в подвале Ипатьевского дома не был убит другой маленький мальчик, Алеша, – тоже наследник русского престола.

«Бегство Марины Мнишек». Леон Ян Выжолковский. Картина описывает эпизод 1614 г., когда Марина Мнишек была поймана на реке Яик. Хотя, если верить историческим источникам, дело происходило в июне, художник изобразил на картине зимний пейзаж

Почему-то в дальнейшем историки и энциклопедисты стали утверждать, что мальчика Ваню повесили не то в июле (называется даже точная дата – 16 июля), не то в августе 1614 г. (Брокгауз и Ефрон [166] ).

Однако источники свидетельствуют [167] , что казнь совершилась зимой: «Многие люди, заслуживающие доверия, видели, как несли этого ребенка с непокрытою головою [на место казни]. Так как в это время была метель (курсив мой. – В.М. ) и снег бил мальчику по лицу, то он несколько раз спрашивал плачущим голосом: «Куда вы несете меня?»… Но люди, несшие ребенка, не сделавшего никому вреда, успокаивали его словами, доколе не принесли его на то место, где стояла виселица, на которой и повесили несчастного мальчика, как вора, на толстой веревке, сплетенной из мочал. Так как ребенок был мал и легок, то этою веревкою по причине ее толщины нельзя было хорошенько затянуть узел, и полуживого ребенка оставили умирать на виселице».

Известно, что взятые в плен отрядом правительственных войск Марина Мнишек, ее сын и Иван Заруцкий были привезены в Астрахань 6 июля 1614 г., а отправлены в Москву воеводой Одоевским 13 июля. Так что попасть в столицу к 16 числу, через три дня, Иван-царевич мог только при наличии железнодорожного сообщения, которого, как известно, в XVII веке еще не было. И даже к августу 1614 г. доставить пленников в Москву было бы весьма затруднительно: они плыли до Казани на челнах вверх по Волге, а ведь еще в XIX веке время плавания гребных судов от Оки до Астрахани, т. е., вниз по течению , занимало 3–4 недели. Вверх по реке судно могло подниматься и два, и три месяца. Так что привезти Марину с сыном в Москву могли в сентябре-октябре. С этим прекрасно согласуется и то, что только 24 декабря 1614 г. русскими дипломатами полякам было объявлено, что в Москве «Ивашка [Заруцкий] за свои злые дела и Маринкин сын казнен, а Маринка на Москве от болезни и с тоски по своей воле умерла».

Так что ноябрь или декабрь 1614 г. – наиболее вероятное время казни ребенка.
Несмотря на то, что ребенок был казнен публично, и смерть его видели многочисленные очевидцы, спустя 30 лет в Польше объявился очередной самозванец, выдававший себя за сына Марины Мнишек – Иван Луба (Ян Фаустин). В 1643 г. московское посольство потребовало его выдачи, и осенью следующего года Луба был выдан Москве. Однако по просьбе польского короля самозванец был отпущен обратно на родину царем Алексеем Михайловичем.
Марина Мнишек, узнав о смерти сына, сошла с ума и, прозревая в своем безумии будущее, перед смертью прокляла Романовых страшным материнским проклятием.

С тех пор страх стал постоянным спутником этой династии.

Все следующие триста лет Романовых преследовал призрак смуты, призрак самозванца, встающего из гроба при каждом удобном случае, череда отце-и сыноубийств, дворцовых переворотов, странных смертей от табакерок в царский висок, от шарфов накинутых на императорскую шею, пока все не закончилось страшной июльской ночью в подвале Ипатьевского дома.
Под дулами чекистских наганов прижимая к груди сына, вспоминал ли Николай Александрович Романов мальчика Ваню, повешенного на толстой веревке из мочала во благо всей Русской земли?

Приложения

ПОВЕСТЬ

...

о честном житии благоверного и благородного и христолюбивого государя царя и великого князя всея Руси Федора Ивановича, о его царском благочестии и добродетельных правилах и о святой его кончине.

Писано смиренным Иовом, патриархом Московским и всея Руси

Неба просторы и высота недоступны и неописуемы, земли же ширь и даль недостижимы и неохватны, моря же глубина неизмерима и неведома. Многие же проявления добродетелей святых и крестоносных преславнейших российских царей и великих князей неисчислимы и непостигаемы. Если и сыщутся некие знатоки глубокоразумного российского языка, если и будут они умудрены искусством грамматики и силою красноречия, то и тогда о величии добродетелей благочестивых этих самодержавных царей по достоинству поведать не смогут. Нам же, убогим и грубым разумом, хотя и не подобает рассуждать об этом, но, призвав на помощь благодать человеколюбивого бога, имея наставником святого Духа и сподобившись малой толики добродетельных благодеяний, мы всех потчуем духовной трапезой, да полезна будет каждому слышащему ясная наша нынешняя речь. Придите и внемлите, и поведаю вам, все богобоязненные люди, о том, что сотворил господь в последнем нашем роде на земле благочестивой Русской державы. Дар слова понуждает ныне составить повесть, как бы некое сладостное и праздничное предложить яство, да не покроют годы глубиной забвения явленное нам великое божие человеколюбие, но, вкратце описанное, да станет известным оно вечно всем потомкам, а о чем – изъявит смысл написанного.

Итак, было время, было, говорю вам, такое время, когда благочестивая и православная христианская вера в Великой России сияла ярче солнца и своими светозарными лучами освещала всю вселенную, по слову пророка, от моря и до моря, и от рек до края вселенной слава ее простиралась, и всевластие благочестивых и крестоносных христианских царей Русской державы величественно процветало, и благородный царский корень долгие годы не иссыхал, – от великого Августа, цесаря Римского, обладавшего, как гласит история, всею вселенной, и до самого святого нынешнего царствования богохранимой державы великого Российского государства, до благоверного и христолюбивого царя и великого князя всея Руси Федора Ивановича. Он же, благочестивый царь и великий князь всея Руси Федор Иванович, был сыном прославленного государя и храброго царя и великого князя всея Руси Ивана Васильевича, который царствовал 49 лет и 9 месяцев на престоле вечной памяти отца своего Василия Ивановича и деда своего Ивана Васильевича, великих князей всея Руси. Благочестивый же тот царь и великий князь всея Руси Иван Васильевич был разумом и мудростью украшен, и богатырскими победами славен, и в ратном деле весьма искусен, и во всем царском правлении достохвально проявил себя, великие и невиданные победы одержал и многие подвиги благочестия совершил. Царским своим неусыпным правлением и многой премудростью не только подданных богохранимой своей державы поверг в страх и в трепет, но и всех окрестных стран иноверные народы, лишь услышав царское имя его, трепетали от великой боязни. О прочих же его царских добродетельных делах скажем в своем месте.

По достижении пятьдесят третьего года жизни приключилась благоверному царю и великому князю всея Руси Ивану Васильевичу тяжкая болезнь, и прозрел он в ней скорое свое к богу отшествие, и принял великий ангельский образ, и наречен был в иноках Иона, и вскоре после этого покинул земное царство, отошел к господу в 7092 (1584) году, марта в 19-й день, и по кончине своей оставил превеликий скипетр Российского самодержавного царства и передал великий царский престол благородному сыну своему, благочестивому и христолюбивому царю и великому князю всея Руси Федору Ивановичу. Царь же и великий князь всея Руси Федор Иванович по преставлении вечной памяти отца своего царя и великого князя всея Руси Ивана Васильевича становится по божьему изволению и отеческому благословению преемником царского престола всей Великой России. Возведен же был и венчан на царство преосвященным митрополитом всея Руси кир Дионисием, который тогда правил кормилом великой соборной церкви честного и славного Успения пречистой Богородицы и занимал в Москве престол великих чудотворцев Петра, Алексея и Ионы. Было в ту пору благочестивому царю и великому князю всея Руси Федору Ивановичу от роду лет двадцать семь.

Этот благочестивый самодержец, праведный и досточтимый и крестоносный царь и великий князь всея Руси Федор Иванович сравнялся в славе с благочестивыми древними царями, нынешним же являл собою образец светоносной красоты, будущим же оставил по себе сладчайшую память, благостную слуха усладу, превзошел всех не только в Российской богохранимой державе, но и во всем подлунном мире <…> Еще с царственной юности своей преисполнился он духовной премудрости. Окруженный бесчисленными, редкостными и бесценными красотами бренного сего мира, он отвратил от них взор свой, никогда не прельщаясь никакой роскошью. Одно было у него попечение – помнить о боге и всяческих добродетелях, пренебрегая житейскими красотами и соблазнами, дабы не пригвоздить к ним душу, но насладиться вечных благ от создателя всех и промыслителя, сподобиться царствия небесного. Кто же способен достойно рассказать о достохвальных проявлениях добродетелей благочестивого этого царя? Или кто дерзнет прикоснуться к перу, дабы составить повесть о святой его жизни? Хотя он и обладал могущественным скипетром превысочайшего Российского царства, но всегда ум свой устремлял к богу, неусыпно бодрствуя душевными очами, а веру сердечную постоянно воплощая в благие дела. Тело же свое всегда изнурял церковными службами, повседневными молитвами и поклонами, всенощными бдениями, воздержанием и постом, душу же свою царскую врачевал чтением и слушанием божественных словес, прилежно пестуя и украшая благие нравы.

Теперь же к слову хочется помянуть и другие его царские достохвальные деяния, да не предано будет словесному забвению то, что достойно памяти. При жизни незабвенного отца его, благочестивого царя и великого князя всея Руси Ивана Васильевича, бывало так, что нечестивые булгары, живущие близ русских рубежей по реке, именуемой Волгою, с давних пор вторгались в пределы Русского государства и много зла творили православным христианам, нападая на них и захватывая людей и добычу. Год за годом шла эта война, подобно речной быстрине текла кровь православных. Многих нечестивцы перебили, других увели в полон, подвергая различным мучениям.

В 7061 (1553) году царь и великий князь всея Руси Иван Васильевич, видя богомерзкое нечестивцев ожесточение, устремился на них с большими силами и город их стольный Казань взял, всеми землями казанскими завладел, несметное множество нечестивых булгар истребил, избежавших же плена всех под свою царскую десницу покорил. Спустя немногие годы после этого похода царь и великий князь всея Руси Иван Васильевич божьею волею отошел к господу, и Российского царства скипетр, как и прежде сказано было, принял достохвальный сын его, благочестивый наш царь и великий князь всея Руси Федор Иванович. Нечестивые же булгары, гордыней бесовскою обуянные, опять посягают на православный народ и, вступив в русские пределы, по обыкновению своему уводят большой полон.

Видя это, преблагой человеколюбивый бог наш не дал вконец погибнуть крещеному народу, вложил благочестивому царю и великому князю всея Руси Федору Ивановичу в сердце мысль, дабы избавил православных христиан от насилия нечестивцев. Царь, истинный рачитель благочестия, воспламенился от этой божественной мысли и повелел мудрому своему правителю Борису Федоровичу послать большое войско на нечестивых булгар. Достохвальный же правитель Борис Федорович не мешкая приказ благочестивого царя выполняет, собирает большое христолюбивое воинство, назначает воевод и, вооружив эту могучую рать, посылает ее на булгар. Вторгшись в их область и захватив толпы пленников, воинство благочестивого царя с божьей помощью в сражениях одолело нечестивцев; множество их пало от мечей. Воочию узрев храбрость и неукротимую решимость христолюбивого воинства и собственную погибель, булгары вскоре изъявили благочестивому царю рабскую покорность. Царь же и великий князь всея Руси Федор Иванович повелел в их стране много своих крепостей построить, и с той поры и доныне благодаря царскому благоразумному управлению все земли булгарские в полной покорности и в рабском послушании под его царскою десницей пребывают. Этой деснице покорны и навеки подвластны не одни нечестивые булгары; ей подчинена вся Сибирь, порабощены все живущие в сибирских землях язычники-сыроядцы; получая от них каждый год различные оброки и дани, царь разрушил все бесовские капища, поставил много укрепленных городов, населил их крещеными людьми, возвел православные храмы, и так утвердившееся при царском управлении истинное богопочитание доныне нерушимым остается.

К сему не умолчим и о прочих царских добродетелях: был он весьма нищелюбив, опекал вдов и сирот, особливо же почитал священников и монахов, всегда щедрой милостыней их оделяя. И таким ревностным был этот поборник благочестия, что незатихающая его слава, подобно солнечным лучам, простиралась не только по державе богохранимого его Царства, но и по всей вселенной; и таково было его милосердие, что не только богохранимой его державы нуждающиеся люди получали щедрое подаяние, но и в дальние края земли нескудеющей рекою оно всегда изливалось. Говорю вам, в Святую гору Афон, и в Александрию, и в Ливию, и в Великую Антиохию, и во все святые места, и в самый божий град Иерусалим богатая милостыня всякий год царем посылалась.

Слух о его благочестивых добродетельных деяниях дошел и до царственного града Константинополя и достиг ушей святейшего патриарха кир Иеремии. Тогда этот патриарх Иеремия, услышав о добродетельной жизни и великом благочестии благоверного царя всея Руси Федора Ивановича, поспешил подвигнуться на весьма долгий и трудный путь, прибыл в Великую Россию, желая видеть необыкновенную красоту великой христианской соборной церкви и великое благочестие благоверного царя Федора Ивановича. Как в древние времена южская царица Сивилла приходила из восточных стран в Иерусалим, чтобы узреть премудрость Соломона, так и сей святейший патриарх Иеремия, возгоревшись пылким усердием к благочестию, невзирая на маститую старость и пренебрегши тяжкими трудами, вскоре к благочестивому царю и великому князю всея Руси Федору Ивановичу приходит, словно некий почтенный купец, который принес с собою не золотой клад и не редкостные драгоценные каменья, а неиссякаемое духовное сокровище, бесценный жемчуг Христовой благодати, иначе говоря, в качестве самого почетного дара, – сан великого патриаршества. Престол же великой Русской митрополии тогда занимал преосвященный кир Иов, митрополит всея Руси.

Царь же и великий князь всея Руси Федор Иванович с великой любовью и неизреченной радостью встречает патриарха Иеремию, воздает подобающую святительскому его сану честь, приемлет благословение и пожелание мира, вволю от своих царских щедрот наделяет патриарха всем потребным для повседневной жизни. Потом благочестивый царь и великий князь всея Руси Федор Иванович намерение свое царское изъявляет, да поставит патриарх Иеремия в богохранимой державе Великой России патриарха по правилам святых апостолов и святых отцов. Выслушав намерение благочестивого царя, патриарх был весьма удивлен тем, сколь велико царское стремление к благочестию, и стал размышлять, как бы возвести на престол Русской митрополии патриарха, ибо по заветам святых апостолов и заповедям святых отцов надлежит быть только четырем вселенским патриархам: в Великой Антиохии, в Иерусалиме, в Константинополе и в Александрии; пятый же патриарх – это папа в Риме. Зная, что римский папа много лет тому назад от благочестия отступил и от истинной христианской веры отпал; памятуя также, что ныне царственным градом Константина владеют неверные и что они ненавидят благочестивую веру и повсюду ее преследуют; убедившись, что в Великой России издревле процветает неколебимое православие, как солнце на тверди небесной сияющее; особенно же узрев неизреченную красоту знаменитейшего храма Успения Божией матери, а в нем – многие священные вещи и всякие святыни, употребляемые при различных и многообразных службах в похвалу и в прославление вседержителя бога и пречистой Богородицы и всех святых; осмотрев почитаемые златокованые гробницы, в которых, как некое многоценное сокровище, покоятся великие чудотворцы, русские митрополиты Петр, Алексей и Иона, от чьих нетленных мощей многие сподобились исцелений и других чудес; увидев в благочестивом царе и великом князе всея Руси Федоре Ивановиче сердечное усердие и веру в бога и великое прилежание и неустанное попечение о благоденствии всех благочестивых народов, исповедующих православное христианство, патриарх Иеремия, подивившись всему этому, воздав хвалу всемогущему богу и возложив упование на милость от превеликих его щедрот, поставляет в 7097 (1589) году в Великой России на русскую митрополию патриарха – тогдашнего митрополита Иова, нарекши его четвертым среди вселенских патриархов. Место же папы теперь занял патриарх константинопольский.

Преисполнившись радости, царь оказал гостю самые высокие почести и, одарив его в изобилии многоценными дарами, через немногое время с великой честью отпустил в Царьград. Прибыв туда, патриарх Иеремия собирает тамошних православных, все свое христоименитое стадо, и с глубоким воодушевлением повествует о том, что увидел в Великой России, – о дивной красоте благочестивой христианской церкви греческого обряда, о царском истовом благочестии, о твердости в божественных догматах всех православных христиан; при этом он показывает многоценные дары, которые принял из рук благочестивого христианского царя и великого князя всея Руси Федора Ивановича; наконец, возвещает о поставлении в Великой России патриарха.

Услышав о том, что Великая Россия осиянна таким благочестием, все со слезами возблагодарили всемилостивого бога, восклицая: «Щедрый и милостивый боже! Устрояющий все на пользу верующим в тебя, единого истинного бога, утвердил ты великое благочестие в последнем нашем роде, в земле благочестивой Русской державы! Сотвори то же и с нами, премилостивый боже, верни нам исконную твою милость, не отдай достояния твоего на поругание врагам! Ибо ты бог наш, мы же – люди твои и овцы пастбища твоего; сохрани, владыка, церковь и людей твоих невредимыми от всех наветов вражиих, да не посмеют вопросить супостаты наши: «Где же это бог их?» Ибо ты бог наш единый, творящий чудеса».

Потом патриарх Иеремия пишет послания ко всем трем патриархам, в Александрию, в Антиохию и в Иерусалим, извещая, что в бытность его в Великой России поставил там патриарха на престол русской митрополии, и предлагая, да ответят ему собственноручными писаниями, одобрительными и единодушными, чтобы быть в Великой России патриаршему престолу вековечно и чтобы патриарху всея Руси быть поставляему не главою константинопольской церкви, а собором своих митрополитов. Прочитав послание, они вскоре ответили, что сияющая таким благочестием Великая Россия достойна патриарха, и ответы сопроводили своеручными подписями митрополиты, архиепископы и епископы всех трех патриарших церковных областей. Это одобрительное писание трех патриархов, скрепленное митрополитами, архиепископами и епископами, святейший патриарх Иеремия тотчас посылает в Великую Россию к благочестивому царю и великому князю всея Руси Федору Ивановичу, обращаясь к нему с такими кроткими словами: «Прими, о великий самодержец и крестоносный царь, истинной православной веры усердный рачитель и непреклонный и неодолимый поборник, этот наш твоему благочестивому царству духовный дар, каковой ныне приносится нами во славу святой и живоначальной Троицы, и в честь пресвятой владычицы нашей богородицы, и в знак одобрения твоего самодержавного благочестия: да будет престол патриарший в твоей богохранимой державе вовеки. Ибо преблагой бог наш, видя веру неколебимую и достохвальное рвение царского твоего благородия о соблюдении всего православного благочестия, дает тебе вожделенный дар по желанию твоему, устроив престол великого патриаршего сана посредством нашего смирения. И пусть будет эта единодушная грамота брату о святом Духе и сослужителю нашего смирения, вашему же о святом Духе отцу и богомольцу патриарху Иову грамотой на утверждение святительского сана ему и всем его патриархам-преемникам вовеки».

Услышали о таких добродетельных деяниях благочестивого царя и во всех тех странах, где живут иноверные народы, услышали иудеи и эллины, скифы и латыняне, аравитяне и бесермены, и не только простые люди, но и на тронах сидящие (по всей земле, по пророку, пошла слава о нем, и до краев вселенной его благочестие простерлося), и тогда многие оставляли скверное свое непотребство, нечестивую и богопротивную веру проклинали и со стыдом и раскаянием отвергали, приходя в богохранимую державу благочестивого царя, с великим рвением, с покорными мольбами и усердием желая правую нашу христианскую веру принять и во Христа веровать нелицемерно. Великий же самодержец и благочестивый царь, во всем являя собою чадолюбивого отца и каждому простирая нескудеющую руку помощи и прещедрой милости, одним давал во владение обширные земли и большие имения, других же оделял без счета богатейшими дарами.

В годы благочестивого его царствования управлял и ведал под его владычеством богохранимой державой шурин его, чином слуга и конюший боярин Борис Федорович Годунов. Выделялся этот Борис Федорович необычайной мудростью, превосходил всех саном и благоразумием, и, благодаря достойнейшему его правлению, благочестивая царская держава процветала в мире и в нерушимой тишине; много стараний явил правитель о благочестии и великими деяниями споспешествовал благоденствию богохранимой царской державы, так что и сам благочестивый самодержец, царь и великий князь всея Руси Федор Иванович, дивился высочайшей его мудрости и храбрости и мужеству. И не по одной только своей державе пронесся слух, но и по всем странам иноверных народов прогремела слава, что не было тогда в Русском царстве равного ему храбростью, разумом и верой в бога. Из многих языческих царств слава эта приводила к царю и великому князю всея Руси Федору Ивановичу пришлецов с дарами многоценными, воздающих рабское поклонение и достодолжные почести царскому величеству и царской богохранимой державы искусному правителю; потрясенные духовной красотой его лица и премудростью его разума, они, возвращаясь в свои страны, с изумлением возвещали о величайших его добродетелях.

Искусный же этот правитель Борис Федорович по царскому изволению своим недреманным руководством и прилежным попечением возвел много окруженных каменными стенами городов, воздвиг в них во славу божию величественные храмы, устроил множество иноческих обителей. Самый царствующий богоспасаемый город Москву, словно невесту перед венцом, украсил он дивными красотами: построил прекрасные каменные церкви, громадные палаты, так что одно их лицезрение повергает в трепет; всю Москву опоясал могучими каменными стенами, и этот город-крепость, величественный пространством и красотою, прозвал Царьградом; внутри же создал гостиные дворы для жительства купцов и для хранения товаров; много и другого, достойного хвалы, было учреждено в Русском государстве. О прочих добрых делах пространно объявим в надлежащем месте, теперь же обратим наши слова к событиям повести и вернемся к предшествующему.

Шел седьмой год, как занял богохранимый престол благочестивый царь и великий князь всея Руси Федор Иванович; тогда некоторые города Корельской земли, исконного царского достояния, притеснялись и оскорблялись нечестивыми латынянами, что из германского племени. Благочестивый царь, чьим достоянием и отеческим наследием долгие годы обладали иноверцы, решил вернуть его, а врагов, этих волков, губящих стадо Христово, отогнать подальше. Особенно же сам искусный правитель Борис Федорович ревностно воспылал о защите благочестия; по благому изволению благочестивого царя он быстро собирает большое христолюбивое войско и посылает его в немецкие пределы, – не для того, чтобы пленить их или до основания разрушить города, но для того, чтобы привести супостатов в страх и трепет, дабы они, испугавшись нашествия такого множества ратников, отеческое наследие благочестивого царя и захваченные города вернули без кровопролития. Но злочестивые германцы завязали с христолюбивым войском благочестивого царя упорную войну.

Великий самодержец, узнав по вооруженному сопротивлению, что сердца их жестоки, непокорны, исполнены скверны, и загоревшись любовью к благочестию, сам повел в поход рати христолюбивого своего войска, призвав в помощь человеколюбца бога и пречистую Богородицу и великих чудотворцев, приняв благословение от патриарха Иова, отца своего и богомольца, и от всего освященного собора. Собрав большие силы, царь пошел на нечестивых немцев, творя в душе молитву: «Суди, господи, обижающих меня, побори борющихся со мною и помоги мне, господи, как в древние времена помог Моисею одолеть Аммалика и пращуру моему великому князю Александру окаянных этих нечестивых немцев». Когда он пришел в отчину свою, Новгород Великий, там его с великой радостью встретил митрополит Александр, в чьих руках находилось тогда кормило новгородской соборной церкви Софии Премудрости божией, а с ним освященный собор и весь народ, воздавая достойную царского величества честь и раболепное поклонение. Тут благочестивый царь и великий князь всея Руси Федор Иванович окончательно приводит в порядок христолюбивого своего войска многотысячные полки, назначает опытных воевод и призывает всех в поход и на подвиг, повелевает сражаться до смерти во имя Христа, обещая всем свое царское пожалование. С ними же он приказывает послать много пушек для разрушения стен, всякие искусно сделанные машины, предназначенные для взятия крепостей, – не с той целью, чтобы пролить больше крови, а чтобы обратить к благочестию неверных. Сам царь в своей отчине, Новгороде Великом, пробыл недолго, все время воссылая непрестанные молитвы и, воздев руки к небесам, призывая на помощь всесильного бога, пречистую же Богородицу, как непобедимого воеводу, почитая пособницей ратников, а великих чудотворцев постоянно умоляя, дабы помогли справиться с противником и добиться победы без кровопролития. О стойкая отвага и твердое мужество! О постоянное ко всем милосердие благой царской души! О благие помыслы и решения ради неотложного избавления христиан!

Вслед за тем благочестивый царь пришел в Немецкую землю к городу, именуемому Ругодив, и повел осаду с большим воинским искусством. Узрев храброе наступление благочестивого царя, скопление многочисленных воинов, их к бранному подвигу бесстрашное стремление, увидев неизбежность разорения своего города, бывшие в городе нечестивцы цепенеют от ужаса и скоро теряют всякую надежду. И великий страх обуял их, и, предварительно запросив у царя перемирия, к нему из города явились послы, ходатайствуя об ослаблении военных действий и обещая без кровопролития возвратить царские отчины. Благочестивый же царь и великий князь всея Руси Федор Иванович в ответ на рабскую их покорность тотчас повелел полкам от города отступить, военные действия прекратить и сдержать ратников в яростном их стремлении к приступу, а городским послам приказал учинить пристрастный допрос, не притворные ли они дают обещания и действительно ли покоряются. Тогда нечестивцы без промедления исполняют свои обеты, Ивангород и еще два города, Копорье и Ям, благочестивому царю вскоре передают.

Благочестивый самодержец вскоре приказал Ивангород от нечестивых избавить и от всяких богомерзких нехристианских гнусностей очистить, повелел возвести православные церкви, назначил одного из бояр своей царской думы воеводой для управления городом. В Копорье и Ям также послал он лучших своих воевод, а с ними большое войско, чтобы и эти города очистить от нечестивцев. Сам же благочестивый царь спустя некоторое время с великой и славной победой возвратился в свою державу и прибыл в свою отчину, Новгород Великий. Преосвященный митрополит Великого Новгорода Александр и весь освященный собор с честными и животворящими крестами и чудотворными иконами во главе множества народа вышли царю навстречу, вознося хвалу богу и благодарственные песнопения о победе его распевая: «Господи, пособивший кроткому Давиду победить чужеземцев, ты и благочестивому царю нашему победу над противниками и одоление даровал». Благочестивый же царь и великий князь всея Руси Федор Иванович, пребыв там недолгое время, свое христолюбивое войско частью распустил, частью оставил в Новгороде Великом, а сам отправился в свой царственный город Москву.

Услышав о приближении царя к царственному городу, святейший патриарх Иов собирает весь освященный вселенский собор и выходит навстречу с честными и животворящими крестами, с чудотворными иконами вседержителя бога, непорочной матери его, владычицы нашей Богородицы, великих чудотворцев и с пением молебнов. Когда же благочестивый царь пришел в царственный город Москву, то он вошел в соборный храм Успения пречистой богородицы, припал к ее иконе, называемой Владимирская, с умилением и слезами взывая: «О пречистая госпожа, дева, богородица, владычица крепкая стена и заступница царства нашего, всего нашего воинства непобедимый воевода! Твоим попечением, владычица, противники наши побеждаются и войны повсюду утихают. Ты, владычица, не переставай молить сына своего Христа, бога нашего, да устроит мое царство в мире и в тишине, да возвратит от неверных древние наследственные города наши, пусть и там по достоинству прославится пресвятое и чтимое имя его с Отцом и со святым Духом вовеки, аминь».

Потом благочестивый царь и великий князь всея Руси Федор Иванович принял благословение от патриарха Иова, извещая его, как божией помощью, молитвами и заступничеством пречистой богородицы и великих чудотворцев были побеждены неверные народы и возвращены отеческие города. Услышав об этом из уст благочестивого царя, патриарх весьма обрадовался вместе с освященным собором и воздал хвалу всемогущему всемилостивому богу, победное ему славословие: «Кто столь велик, как бог наш? Ты один бог, творящий чудеса; дивен ты, господи, и все дела твои истинны, и пути твои правы, которыми ты по своему усмотрению устраиваешь все на пользу для нашего спасения. Благодарим тебя, милосердный, за великое человеколюбие, что предал ты в руки благочестивого царя нашего иноверные народы, не знающие тебя, истинного бога нашего, что изгнал их и правоверными населил города их, в которых ныне непрестанно прославляется твое пресвятое имя: благословен ты вовеки, аминь». Вслед за этим патриарх обратился к благочестивому царю: «О великий государь, боговенчанный царь и великий князь всея Руси Федор Иванович! Воистину ты равен православному, первому в благочестии просиявшему царю Константину и прародителю своему, великому князю Владимиру, просветившему Русскую землю святым крещением. Каждый из них в свои времена идолов попрал и благочестие восприял, ты же ныне, великий самодержец и истинный ревнитель благочестия, не только идолов сокрушаешь, но и служителей их изгоняешь без остатка. За твое всегдашнее к богу стремление и великую веру все блага тебе дарованы: православные города самодержавного твоего царства, которые при царствовавших до тебя в Великой России были иноверными, от благочестия отторгнуты и многие годы ими обладаемы, теперь, при твоем самодержавном правлении, заселяются православными. Где были языческие капища, там ныне божьи церкви; где было богопротивное кощунство, там ныне приносятся бескровные жертвы; где были бесовские действа, там ныне богом вдохновенные песнопения; где дьявол величался, там ныне Христос прославляется; где язычники водворялись, там ныне твое царское имя в великой славе возносится». Царь же и великий князь всея Руси Федор Иванович, свершив свои молитвы, отбыл в царские палаты.

Немного прошло после этого времени, два года или несколько больше, и опять в нечестивых немцах возобладали лукавство и гордыня, опять они вернулись к замыслам, которых не сумели выполнить. О бессовестное и бесстыдное их лицемерие! Прибавив к прежнему беззаконию новое, колеблемые суетными помышлениями, они так говорили, собрав большую силу: «Пойдем к Новгороду Великому, чтобы там победить и отомстить за наш позор. Сейчас русский царь ушел в свое отечество и всю рать с собою увел». С большой силой вторглись они в новгородские земли и, разоряя их, достигли и самого Новгорода. Услышав об этом, бывшее здесь христолюбивое войско благочестивого царя выступило против них, доблестно с ними сражалось и с божьей помощью нечестивых победило. Оставшиеся в живых устрашились и обратились вспять, а русские полки преследовали их, непрестанно их побивая.

Слух об этом походе достиг ушей благочестивого царя и великого князя всея Руси Федора Ивановича, – о том, что нечестивые немцы напали на новгородские области и там немалое время, разоряя их, воевали. Царь немедля послал лучших своих воевод и с ними сильное свое христолюбивое войско в немецкие пределы, к городу, называемому Корела. Полки же русские выступили и всю Корельскую область полонили и нечестивых немцев множество побили. Те же, весьма устрашившись, своими глазами увидев храбрость и неукротимую решимость христолюбивого воинства, и больше того – собственную погибель, послали послов в полки благочестивого царя с великой покорностью, упрашивая ослабить военные действия и обещая Корельскую свою землю благочестивому царю передать. Об этом благочестивые русские полки, заключив перемирие, известили благочестивого царя, – о рабской покорности нечестивых немцев и о том, что они обещали передать всю Корельскую область.

Царь же и великий князь всея Руси Федор Иванович вскоре посылает в Корелу неких бояр из своей думы и повелевает там языческие капища разрушить, идолов сокрушить, возводить святые церкви и устраивать большие монастырские обители, повелевает также переселить в те места всех людей корельского племени, проживающих в богохранимой державе, в Российском царстве. Так все и свершилось согласно этому благому решению: с того времени и доныне в городе Кореле и окрест его божьею благодатью великое благочестие без перемен, подобно солнцу, сияет. Смотрите же, что незамедлительно случается с теми, кто, подстрекаемый ненавистью и завистью, посягает на благочестие! «Ибо написано в пророческих книгах: «Мне отмщение, я воздам, говорит господь».

Скверный пес, крымский царь Казы-Гирей, узнал о том, что большое войско послано было благочестивым царем завоевывать землю немцев, что много воинов было оставлено и в Новгороде Великом и в новгородских уездах для обороны в случае нашествия нечестивых немцев; тогда крымский царь Казы-Гирей заключил союз со шведским королем Юханом, чтобы им одновременно с двух сторон напасть на православных. Так из-за грехов наших попустил бог, наказующий нас то голодом и смертоносной чумой, то пожарами и междоусобицами, то нашествием иноплеменников, – да отвратимся от прегрешений наших. Нечестивый царь собрал громадные силы, призвав воинов не только своего, но и разных других племен, и двинулись эти безумные рати, помчались, словно хищные волки, собираясь растерзать христоименитое стадо разумных овец, похваляясь и кичась и хулу изрекая на бога нашего, намереваясь захватить отеческое наследие благочестивого царя и великого князя всея Руси Федора Ивановича. Ибо слышал о нем непотребный царь Казы-Гирей, что он выше меры благочестив и своими непрестанными к богу молитвами всю богохранимую царскую державу блюдет в мире и тишине. Этот окаянный царь со своей громадной силой скоро вторгся в Великую Россию, обходя многие города и большие поселения, находящиеся в державе благочестивого царя и великого князя всея Руси Федора Ивановича, не разоряя их и не захватывая пленников, ибо так размышлял скверный царь: «Если сумею царственный город Москву захватить, тогда и всем остальным смогу завладеть».

Благочестивый царь и великий князь всея Руси Федор Иванович, услышав, что безбожный крымский царь с могучими силами идет на его прародительское государство, весьма опечалился, но тем скорее подвигся на молитву, так обращаясь к богу: «Суди, господи, обидящих меня, огради от борющихся со мною, возьми оружие и щит и воздвигни их в помощь мне, окажи нам милость человеколюбия твоего, как и в древние времена при Езекии, царе Израиля, когда похвалялся царь ассирийский Сеннахерим, намереваясь с силой великою разрушить достояние твое – Иерусалим, и послал ты ангела твоего, и перебил он за одну ночь 185 000 воинов ассирийских. Так и ныне, владыка, пошли мне, рабу твоему, ангела твоего в помощь, не попусти этому нечестивому варвару и его людям, похваляющимся и беснующимся от гордыни, разорить твое достояние, а мое отечество, чтобы не сказали противники наши: «Где же их бог?» Пусть уразумеют истину, что ты, избавитель, с нами». Как только крымский царь приблизился к царственному городу, благочестивый царь повелел искусному правителю и своему шурину, достохвальному воеводе, вышеупомянутому боярину Борису Федоровичу быстро собрать все христолюбивое войско, сколько его оказалось тогда в царской державе, и немедля изготовиться к сражению (в то время много воинов было послано в Новгород Великий для отпора нечестивым полчищам короля шведского, злого советника крымского того царя, остальные же христолюбивые воины благочестивого царя были распущены по домам и не знали о нашествии).

Сей же Борис Федорович был премудростью украшен и в ратном деле весьма сведущ; он явил себя непобедимым воеводой во всяких воинских трудах. Быстро собирает он высших военачальников, и тысячников, и сотников, и все множество ратных людей Российского царства, сколько их нашлось тогда в царственном городе Москве, дабы приготовились отразить нападение приближающихся поганых варваров. Также приказал он все дальние посады царственного города обнести деревянной стеной и поставить на ней и на башнях большие пушки и пищали. Вблизи царственного города, верстах в двух или чуть дальше, искусный правитель Борис Федорович велел разбить стан, или обоз, умело устроенный передвижной город на повозках, очень удобный для отражения неприятеля. Там собралось царское христолюбивое воинство, снабженное мощными пушками и разными военными приспособлениями. Внутри передвижного города было поведено поставить церковь во имя преподобного чудотворца Сергия – из полотна, подобно древней израильской скинии, для сохранения и спасения города от нашествия поганых варваров.

Благоверному же царю и великому князю всея Руси Федору Ивановичу, с великой верой в молитвах припадавшему к всемогущему богу, пречистой Богородице и великим чудотворцам, пришло на память преславное и великое чудо, когда всемилостивый бог наш, умоленный пречистой своей матерью, явил посредством чудотворной иконы ее безмерное человеколюбие прародителю царя благоверному князю Дмитрию Ивановичу, даровав ему на Дону решительную победу над нечестивым Мамаем. И тотчас царь предлагает отцу своему и богомольцу патриарху Иову устроить соборное молебствие пречистой Богородице и, взяв чудотворную ее икону, в преднесении животворящих крестов и других почитаемых икон, совершить шествие окрест Кремля, а затем отнести эту икону в упомянутый укрепленный лагерь и поставить там в храме преподобного чудотворца Сергия в надежде на милость и заступничество небесной владычицы, на то, что она, как и прежде, спасет стольный наш город от нашествия иноплеменных варваров.

И царский благой совет тут же воплощается в дело. Патриарх, совершив молебствие, повелевает принять чудотворную ту икону пречистой богородицы епископу суздальскому Иову: «Прими, о епископ, нашего владыки бога просторное вместилище! Прими образ матери царя царствующих, спасения всего мира! Прими хранительницу города нашего, печальницу нашу, непорочную за всех нас заступницу! Гряди навстречу нечестивым ордам варваров! Сей образ будет для нас стеной нерушимой, неодолимым стражем города нашего, непобедимым воеводой христолюбивого воинства». Сам же благочестивый царь, припав к иконе царицы небесной, испуская из глубины сердца неумолчные стенания, источая из очей, подобно речным стремнинам, слезы непрестанные, такую творил молитву: «О владычица, госпожа дева Богородица! Не покинь достояние твое на произвол судьбы, не дай, владычица, иноплеменным расхитить нашу землю – сад, насажденный крепкой десницей сына твоего! Иди, возвысившаяся над всеми живыми существами, стань нам в помощь, ковчег божества! Иди, преславная владычица, и спаси нас! Иди, бескровное оружие, воспрети яростному устремлению поганых, даруй нам милость твоего заступничества, спаси город наш и всю страну христианскую от нападения этих варваров-иноплеменников! Как в древние времена избавила ты наш город от нашествия окаянного царя Темир-Аксака посредством принесения почитаемой и чудотворной твоей иконы, так и ныне, владычица, озаботься, подвигнись, поспеши, умоли сына своего Христа, бога нашего, да спасет нас, чающих помощи только от тебя, владычица! Помоги нам: на тебя надеемся, тебе возносим хвалу, ибо ты наша духовная крепость; уповая на тебя, вовеки избежим бесчестья».

Архиепископ же, приняв чудотворную икону пречистой Богородицы, в преднесении крестов и других чудотворных икон, в пятницу, выйдя из Кремля, с пением молебнов совершил обход кремлевских стен. Затем чудотворную ту икону пречистой богородицы приносят в упомянутый укрепленный обоз и водружают в церкви чудотворца Сергия, куда собрались царские христолюбивые воины, и там возносят непрестанные молитвы богородице. Назавтра по отправлении иконы царицы небесной, в день субботний, благочестивый царь и великий князь всея Руси Федор Иванович послал на борьбу с нечестивыми варварами искусного своего правителя Бориса Федоровича и с ним многих бояр царской своей думы и много войск, сам же устремился на молитву, приглашая к ней и укрепляя всех, кто был с ним. И возвещает он, что скоро будет избавление от напастей и что не нужно бояться нападения неправедного этого царя. Подобно тому как встарь самовидец бога Моисей, вооружив и отправив на нечестивого Аммалика избранное израильское войско, поднявшись на гору, воссылал молитвы и мольбы создателю всех и владыке о спасении людей, так и сей великий самодержец, непрестанные богу молитвы и мольбы воссылая, да в мире и в тишине сохранит он непоколебимой богохранимую державу его царства, пророчествовал об избавлении стольного града от нашествия неверных: «Хотя этот окаянный царь тщательно приготовил поход на мое достояние, Российское царство, но божия помощь и заступничество пречистой Богородицы и великих чудотворцев заставит его со срамом и с великим стыдом возвратиться восвояси»; все и сбылось согласно этим словам.

Великий же и искусный воевода Борис Федорович со всею бывшею с ним ратью отошел от царственного города верст с пять и остановился на реке, в местности, называемой Котлы, ожидая пришествия окаянного того царя. Сам же он, осторожный и предусмотрительный, воинство непрестанно обходит, и полки приводит в полный порядок, и к сражению всех побуждает, и не терять надежды повелевает, и на подвиг всех укрепляет. И когда неправедный царь приблизился к стольному граду Москве, тогда и этот благочестивого царя искусный и достохвальный воевода Борис Федорович из полков своих посылает отборных воинов против нечестивого того царя.

Случилось это в год 7099-й (1591), в четвертый день месяца июля, в воскресенье; полки русские завязали большое сражение с нечестивыми и целый день непрестанно бились в различных местах поблизости от стольного града Москвы. Сам же искусный правитель и непобедимый воин Борис Федорович с прочими силами и множеством огнестрельных орудий оставался в тот день в упомянутом укрепленном обозе, где была икона пречистой Богородицы, беспрерывно молясь и прося о помощи против врагов. По ним весь день и всю ночь не переставая стреляли из больших пушек, изрыгающих огонь, стреляли и со стен ближних к Москве монастырей, поражая многих язычников.

Безбожный же царь к вечеру того дня прибыл в царское село, называемое Воробьево. Отстоит это Воробьево от стольного града версты на три, там большие горы, очень высокие. Отсюда узрел окаянный царь красоту и величие царственного города, огромные каменные стены, и золотом покрытые и дивно украшенные божественные церкви, и царские величественные, удивления достойные палаты в два и в три жилья; но больше он слушал громоподобный треск и не передаваемый словами звук от частой из города и монастырей пушечной стрельбы. Убедившись в мужественном сопротивлении благочестивых, окаянный царь сильно испугался, ужас великий объял его, и вскоре обратился вспять со всем своим злочестивым воинством, и побежал в большом страхе, не решившись хоть немного опочить перед ночной дорогой. И устремились они в бегство, показав русским тыл, оставляя по пути все, что было захвачено в окрестностях царственного города. Скрылись, гонимые гневом божиим и заступничеством великой и непорочной предстательницы нашей пречистой Богородицы и молитвами великих чудотворцев русских, за короткое время приняв позор и бесчестье; даже и собственный окаянного своего царя возок бросили по дороге – русские воины нашли его в реке, и много вещей лежало на пути: это все пометали окаянные, облегчая себе беспорядочное и внезапное свое бегство.

Назавтра после сражения искусный большой воевода Борис Федорович, увидев, что нечестивый этот царь отошел и что с ним возвратилось все его богомерзкое воинство, наверное узнав, что божией помощью и заступничеством пречистой богородицы и великих чудотворцев русских противник ушел посрамленным и обратился в бегство, посылает тотчас весть в царственный город благочестивому самодержцу, извещая его о возвращении восвояси нечестивого царя и всех, кого он привел с собой. Великий самодержец, услышав о том, что безбожный царь и все его богомерзкое воинство с позором начали быстрый отход, приходит с великой радостью в соборную церковь Успения пречистой Богородицы, вознося благодарственные песни богу и воссылая хвалу и благодарение его пренепорочной матери, владычице нашей Богородице, неложной заступнице, истинной христианской предстательнице, совершая молебствия. Царь извещает об этом отца своего и богомольца патриарха Иова и весь освященный собор; они же, воздев руки к небесам, возопили со слезами, благодаря бога: «Десница твоя, господи, прославилась крепостью, правая рука твоя, господи, сокрушила врагов, и величием славы твоей уничтожил ты супостатов наших».

Благочестивый же царь и великий князь всея Руси Федор Иванович простирается перед иконой пречистой Богородицы, именуемой Владимирская, и, изливая от радости из очей своих потоки слез, возглашает: «Благодарю тебя, о пресвятая госпожа дева владычица Богородица, честная заступница христиан, за великое милосердие, которое ты нам сегодня даровала! Как и встарь, ходатайством и заступничеством избавила ты самый царственный Константинополь от нападения прегордого персидского воеводы Хосроя или как встарь, владычица, перенесением пречистой твоей иконы во время похода злоскверного царя Темир-Аксака сохранила ты жребий достояния твоего – сей наш стольный град, так и ныне, владычица, преславно явила ты нам пучину превеликой твоей милости, бездну щедрости и человеколюбия и скорее, нежели мы надеялись, избавила нас и город наш от нашествия окаянного варвара, нечестивого этого варварского царя и всех, кто был с ним. И всегда, владычица, неотступно спасай стадо твое от всякой опасности, невредимыми сохраняя нас и все отечество наше, Российскую державу, да непрестанно возвеличиваем заступничество твое, владычица!» Потом же великий самодержец приходит к явившим многие исцеления и чудеса мощам великих русских чудотворцев Петра, Алексея и Ионы, также припадая к ним, прилежно молясь и благодаря: «О великие святители, заступники и хранители царства нашего, неусыпные за нас бога просители! Вашим ходатайством ныне царственный град наш был сохранен целым и невредимым от нашествия окаянного этого злочестивого царя; чем же воздам вам, великие чудотворцы, за такое ваше милосердие и заступничество?» Достохвальный же большой воевода Борис Федорович, придя в стольный град и воздав подобающие почести благочестивому царю и великому князю всея Руси Федору Ивановичу, извещает ему все по порядку, как божьей милостью, пречистой богородицы заступничеством, великих чудотворцев молитвами и царским его счастьем устрашился окаянный царь крымский, как он бежал и все свое богомерзкое воинство с собою увел; к сему извещает с похвалою и о храбром сопротивлении орде христолюбивого царского его воинства.

Великий же самодержец, слушая это, весьма обрадовался и от радости многие слезы испустил и горячо благодарил бога за то, что не силой оружия, не острием меча побежден был противник, но что божьим неизреченным человеколюбием и пречистой Богородицы заступничеством нечестивые были посрамлены и с большим позором вспять обратились. Возблагодарив бога и пречистую Богородицу, царь и великий князь всея Руси Федор Иванович устроил в своих палатах торжественный пир, обильную трапезу, на которой изъявил полное удовольствие, радовался неизреченной радостью о избавлении града от безбожных варваров, искусному же своему правителю Борису Федоровичу воздал большую честь, а всех своих думных людей и христолюбивых воинов угощал и потчевал за трапезой в палатах своих. По окончании пира благочестивый самодержец снимает со своей царской выи златокованую цепь, которую носил в знак самодержавного своего монаршего величия, и возлагает ее на выю достохвального своего воеводы Бориса Федоровича, тем самым заслуженно чествуя его за победу и также предвещая, что он после смерти царя будет преемником всего царского достояния, держателем скипетра и правителем превеликого Российского царства; потом, спустя немногие годы, божиим промыслом царское пророчество исполнилось. Боярам же своим и всему христолюбивому воинству царь также оказал великое милосердие, наградив их щедрым жалованьем.

Когда же протек год или чуть больше, после преславного этого чуда пречистой Богородицы, благочестивый самодержец повелел учредить честной монастырь близ царственного города Москвы, на том месте, где стоял упомянутый укрепленный обоз, и в нем воздвиг каменную церковь во имя честной и славной Похвалы пречистой Богородицы и дивно и великолепно украсил ее; и велел написать икону, подобную образу пречистой Богородицы Донской, украсив ее золотом и драгоценными каменьями; и поставляют этот образ в тамошнем храме в память преславного чуда, когда человеколюбивый бог явил нам преславную победу над врагами, когда посредством иконы матери своей даровал нашему граду спасение и избавление; да незабвенными пребудут великие щедроты бога нашего и пречистой его матери, нашей владычицы помощь и заступничество. В обитель же ту благочестивый царь приказал назначить игумена и призвать монахов и многое необходимое имущество дал им; так и доныне честная та пречистой Богородицы обитель называется Донскою; с той поры каждый год совершается празднество пречистой богородице в воспоминание совершенного ею тогда чуда.

Мы же опять вернемся к прежнему слову, напрягая ум, продолжим повесть, по достоинству восхваляя изрядные добродетели благочестивого царя и великого князя всея Руси Федора Ивановича. Был этот крестоносный царь весьма благочестив и милостив ко всем, кроток и незлобив, милосерден, нищелюбив и странноприимен, больше всего вдовиц и сирот жалуя, всех болящих милуя и застигнутым бедами помогая, повинным смерти жизнь даруя и во всей своей богохранимой державе, в Российском царстве, правду любя, злобу ненавидя, любовь проявляя, козни же разрушая, а междоусобицы, возникающие в государстве его, своим царским смиренномудрием укрощая, все пределы богохранимого царства своего в мире и тишине и во всяком благоденствии утверждая, окрестные же страны неверных народов, восстающие на благочестивую христианскую веру и на его богохранимую царскую державу, не силой оружия, не острием меча побеждая, но всенощными бдениями и непрестанными к богу молитвами совершенно укрощая. Так всесильный бог своим божественным пречистым провидением и многими чудесными знаменьями повсюду прославляет свое трисвятое имя, Отца и Сына и святого Духа, больше же всего оделяя свое святое избранное достояние, великую Российскую державу, благочестивого царя нашего и великого князя всея Руси Федора Ивановича государство, в мире его сохраняя, непоколебимо утверждая в нем истинное благочестие, блюдя невредимым от всяких еретических смут, от нападения врагов всячески защищая, от разных бед милосердно избавляя и над противящимися победы даруя.

Царствовал же благочестивый царь и великий князь всея Руси Федор Иванович на великороссийском приснопамятного отца своего престоле 13 лет и 9 месяцев, имея благозаконную супругу, благоверную царицу и великую княгиню всея Руси Ирину Федоровну, благонравием во всем ему подобную, так что они в добродетели и в вере в бога друг перед другом преуспевали. И за все время брачной своей жизни имели они лишь одну отрасль царского своего благочестивого корня: благородную дочь благоверную царевну и великую княжну Феодосью, и та еще во младенчестве, лет четырех или несколько старше, отошла к господу, подобно некоему прекрасному цветку, который, быстро увянув, поник, или драгоценной жемчужине, скрывшейся в раковине; смерть ее принесла благочестивым родителям великую скорбь и сетование, а царской думе и всем православным христианам немалую печаль.

Когда же благочестивый царь и великий князь всея Руси Федор Иванович достиг меры возраста зрелого мужа, сорока одного года, приключилась ему тяжкая болезнь, в которой он пребыл немалое время; но чем больше изнемогал от болезни, тем сильнее в благодарности богу укреплялся. Было это в 7106-м (1598) году, в шестой день месяца января, в самое святое Богоявление господа и спаса нашего Исуса Христа, вечером накануне праздника честного и славного собора Предтечи и Крестителя Иоанна; в седьмом часу ночи стал благочестивый царь совсем изнемогать и повелел призвать к себе отца своего и богомольца Иова патриарха с освященным собором. Еще до прихода патриарха видит благочестивый царь некоего подступившего к нему светлого мужа в святительских одеждах и внезапно обращается к бывшим здесь своим боярам, приказывая отойти от постели и уступить кому-то место, называя его патриархом и приглашая воздать подобающие почести. Они же сказали ему: «Благочестивый царь и великий князь всея Руси Федор Иванович! Кого, государь, ты видишь и с кем беседуешь? Еще отец твой Иов патриарх не пришел, кому же повелеваешь уступить место?» Он же в ответ возразил: «Видите ли? У постели моей стоит светлый муж в одежде святительской, говорит со мной, повелевая идти с ним». Они же пребывали в изумлении долгое время, видя только царя, и того совсем изнемогающего, а мужа не видя и голоса его не слыша; и подумали, что воистину посланник божий пришел к нему, возвещая об отшествии к богу.

Вскоре затем прибыл отец его и богомолец патриарх Иов с освященным собором, поклонился подобающим образом царю и великому князю всея Руси Федору Ивановичу и благословил его. Бояре сообщили патриарху о царском видении и царских словах, сказанных о предстоящем у постели его муже. Патриарх стал расспрашивать: «О великий государь царь и великий князь всея Руси Федор Иванович! Извести меня, богомольца твоего, не утаи от меня, отца твоего, сего явления, да будет через меня, смиренного, ведомо всем божие великое человеколюбие и твое добродетельное и богоугодное царское поведение». Царь же и великий князь всея Руси Федор Иванович стал отвечать патриарху: «Вот, незадолго до твоего прихода был у меня светлый муж в святительских ризах, повелевавший мне идти с ним»; и все поведал ему подробно, как и прежде боярам рассказывал.

Патриарх же, слышав это из уст благочестивого царя, был поражен случившимся чудом и возблагодарил бога, говоря так: «Благодарю тебя, владыка, человеколюбец господь, что в неизреченном своем милосердии излил ты на нас превеликого своего человеколюбия пучину и не оставил нас прещедрой своей милостью; как удостаивал ты явлений древних, избранных тобою святых царей, посылая ангелов, дабы показать нам образ твоего человеколюбия, так и этому рабу твоему, благочестивому царю, послал ты святого ангела, мирного хранителя всего его благочестивого царствования. Умоляем великое твое милосердие и о том, да не лишишь нас богатых щедрот от святого жилища твоего и славы, да подашь сему благочестивому царю, верному твоему слуге, спасение души и здравие тела; подыми его, премилостивый боже, с одра долговременной болезни и продли, господи, годы жизни его, как в древние времена Иезекии, царю израильскому! И не отвергни, господи, молитвы смиренного патриарха, сотвори нам великую милость твоего человеколюбия: ведь ты видишь, владыка, что сегодня остаемся мы сиротами, не имеющими заступника. Сказал же ты, владыка, устами пророка твоего: «Призови меня в день печали твоей, и я избавлю тебя»; и ныне, владыка, боже пресвятой, одари нас милостью твоего провидения, да прославим святое и почитаемое имя твое, ибо благословен ты вовеки; аминь».

После этого благочестивый царь повелел патриарху совершить обряд миропомазания. Патриарх же со всем освященным собором тотчас возложил на себя облачение, начал освящение миро, и по окончании богослужения помазует благочестивого царя святым миром во имя Отца и Сына и святого Духа. Царя же болезнь совсем одолевает, и время исхода души приближается, и повелевает благочестивый царь патриарху себя исповедать и причастить пречистых тайн, стоящим же у одра его приказывает всем удалиться. Патриарх же, не мешкая приняв исповедь у благочестивого царя, приобщает его пречистых и животворных даров тела и крови Христа, господа нашего. И в девятом часу той же ночи благочестивый царь и великий князь всея Руси Федор Иванович отошел к господу; тогда просветлело царское лицо как солнце.

Слышали вы, братья, страшное повествование, слышали вы весть, безмерной печали и скорби исполненную, как владыка всех и господь святую душу верного своего слуги и блаженного раба с миром приемлет? Ибо столь тихим было его успение, что ни один из находящихся у одра его не заметил святой кончины его; подобно тому, как утренняя звезда и звезда вечерняя неразлучны с солнцем и всегда его предваряют, так и нашего благочестивого царя святая душа вместе со словом покинула тело, которое даже не содрогнулось, словно заснул он сладким сном. Об этом говорит пророк: «В мире и покое лягу и усну, ибо ты, господи, охраняешь меня». Сей же благочестивый царь, согласно пророку, в мире передал господу святую свою душу и прошествовал в место дивного приюта в доме божием и почивает вовеки на лоне Авраамовом вместе со всеми святыми, благочестием прославившимися царями.

Теперь же что я скажу и о чем возглашу? Нынешнее время – время слез, а не слов; плача, а не речей; молитвы, а не бесед. И каким словом начну плачевное повествование? Как приступлю к слезному словоизлиянию? Как опишу время скорбного рыдания? Как прикоснусь к делу, исполненному уныния? Как сумею подробно рассказать о скорби, постигшей землю благочестивой Русской державы? Я хотел изречь это в слове, но скудость ума мешает мне, так что язык коснеет и в душу вселяется уныние; хотел изложить на письме, но скорбь останавливает мою руку. Если начну произносить слово, кто будет в силах слушать его? И какое слово может достойным образом это выразить? И чей язык дерзнет говорить об этом? И чье ухо способно вместить исполненное плача сетование? Ибо здесь, у нас, исполнилось вещание пророка: «Кто даст голове моей столько воды и глазам – источник слез?», да оплачу достойно нынешнюю эту печаль. О том же возглашает иной пророк: «Весь день сетуя, хожу». Мы же не дневное время сетованием провожаем, но теперешнее, скорбное время наполняем нашей печалью.

Было это, говорю вам, в 106 году восьмой тысячи. Как же так: было, говорю, в некоем году? Ибо год этот – пучина нашей скорби, год нашего общего рыдания, год бездны нашего плача, год, когда всех ожидают неумолчные стенания, когда всех охватит глубокое уныние. Как же мне разомкнуть уста мои скверные, как поведать о честной кончине царя благочестивого и мудрого, царя святого и праведного, царя незлобивого и кроткого? Хотел я молчать, но скорбь сердца моего понуждает говорить, и ныне я отважился это сделать.

Внимайте, возлюбленные, прилежно, уразумейте сказанное правильно: сегодня благочестивый государь, царь и великий князь всея Руси Федор Иванович, услышав зов божий и оставив заемное царство, восходит к царству небесному. С этой поры прекрасный и стародавний престол Великой России во вдовстве пребывает, а мать городов, великая, спасенная богом, царствующая многолюдная Москва скорбящей сиротой остается, а пречистый, долговременный, многоплодный царский корень пресекается и прекращается. О каком царском корне говорю вам? Вспомните сказанное: он прорастал от римского императора Августа, обладавшего всей вселенной, но пребывал в язычестве до самого великого Владимира, просветившего всю Русскую землю святым крещением. С тех пор благородный этот царский корень славился благочестием до нашего благочестивого царя всея Руси Федора Ивановича, и все самодержцы Великой России были преемниками царского престола по завещанию своих отцов, и каждый в свое время долгие годы царствовал в Великой нашей России, один за другим обладал ее скипетром, и стояло Российское царство век от века нерушимо: когда к господу отходит отец, он вручает скипетр Великой России своему сыну. Тогда в Великой России стало явью пророческое вещание: «Вместо отцов твоих будут сыновья твои; ты поставишь их князьями по всей земле». Начиная с самого великого князя Владимира, ни один самодержец Великой России не скончался бездетным, ныне же, когда божиим пречистым провидением благочестивый царь и великий князь всея Руси Федор Иванович отошел к господу, из-за грехов всего христианского православного народа не осталось благородных отпрысков царского корня, и царь вручил свой скипетр законной супруге своей, благоверной царице и великой княгине всея Руси Ирине Федоровне.

Бояре же, увидев, что благочестивый царь отошел к господу, принялись безутешно рыдать. Узнав о кончине благочестивого царя, благоверная царица и великая княгиня всея Руси Ирина Федоровна поспешила к смертному одру, припала к царскому телу и горько заголосила, источая из очей горючие слезы и ударяя себя в грудь руками: «О великий мой государь, царь и великий князь всея Руси Федор Иванович, как же ты умер, жизнь моя дорогая? Свет мой пресладкий, куда ныне уходишь от меня? Увы мне, преславнейший самодержец! Великий государь русский, кому вручаешь свой царский скипетр? Увы мне, благороднейший мой супруг! Как меня одну вдовой оставляешь? О солнце пресветлое, зачем светозарные свои лучи скрываешь? Цветок мой прекрасный, отчего так скоро увядаешь? О ласточка богогласная, что не промолвишь слова ко мне? Послушай меня, благочестивый царь, послушай частые вздохи сердца моего, послушай горькие сетованья вдовьего плача! О веселие и радость, о царь преславный, куда ты ныне уходишь? Сокровище жизни моей, звезда златозарная, отчего так рано к западу склоняешься? О добрый пастырь, кому вручаешь свое стадо? Великий государь самодержец русский, на кого меня оставляешь? Увы мне, смиренной вдовице, без детей оставшейся! На кого я полюбуюсь, кем утешусь, не имея отпрысков твоего царского корня? Мною последней ныне ваш царский корень пресекается! О преславный, всех превышающий царь, гордость русская, взгляни на меня, царицу свою! Зачем так скоро забыл ты меня? Как же, великое светозарное мое солнце, смогу я предать тебя земле? О родной мой, ныне с тобой я навсегда разлучаюсь, возлюбленного царского твоего лица не смогу больше увидеть, голоса твоего не смогу больше услышать! О великий государь, истинный поборник благочестия, всей Великой России достохвальный правитель, много стран и народов ты покорил, а теперь сам смертью побежден! Увы мне, отчего я, бедная, не умерла раньше тебя, дабы не пришлось мне видеть царскую твою кончину? Как же я ныне, преславный государь, сумею управлять таким множеством народа? Не знаю, что делать с ним. Были бы у меня дети, твои царские наследники, не так бы я сокрушалась и печалилась: сын твой сумел бы владеть державой твоего царства. О прехрабрый царь русский, дай рабыне твоей последнее целование! В какой, государь, путь уходишь далекий? И скоро ли, превеликий государь, воротишься? Надо ли мне тебя, государя, дожидаться или повелишь мне тотчас за тобою идти? О прекрасный государь, супруг мой! Где же, государь, царская любовь твоя, которой ты почтил рабыню твою? Почему, государь, ты меня так быстро забыл? Взгляни на меня, праведный радетель, скажи мне, царице твоей, последнее слово: какую, государь, выберешь из царских твоих порфир, какой из царских венцов возложишь на главу? Нет, государь, ныне время не царской славы и величия, ныне время божьего промысла: вместо пресветлых палат в гроб сей вселяешься, вместо царской порфиры в бедный сей саван облачаешься, вместо царского твоего венца худым главотяжцем покрываешься. Неужто, государь, сегодня ты к мертвым причитаешься, неужто я отныне вдовой прозываюся? Еще ведь пригожая наша молодость не минула, еще время глубокой старости не пришло для нас. О предивная красота всей России! Если отважишься, моли бога обо мне, царице твоей, дабы мне ныне не оставить тебя: вместе я жила с тобою, вместе и умру с тобою. Как мне теперь с тобой, государь, разлучиться? Куда, великий самодержец, подевалась преславная радость нашего царствования? Ныне, государь, вместо радости безмерная скорбь постигла меня, а веселье мое сменилось плачем и рыданием. Ныне двоякая, государь, печаль уязвляет меня: и твой оплакиваю к богу уход, и о моей рыдаю с тобою разлуке!» И многое другое, рыдая, возглашала она, и никто не мог утолить ее слез.

Искусный же правитель упомянутый Борис Федорович вскоре повелел боярам своей царской думы целовать животворный крест и присягнуть благочестивой царице по обычаям их царских величеств; у крестного целования был сам святейший патриарх со всем освященным собором. И когда рассвело, слух о царской кончине прошел по всему стольному городу, и был непрестанный вопль, горькие людские жалобы и стенания; всюду вопли и рыдания, всюду биение в грудь и несмолкающие сетования, и не было ни одного дома, где бы ни плакали. И тогда же святейший патриарх приказал начать благовест с соборной церкви пречистой Богородицы, чтобы собрать всех жителей и оповестить их о царской кончине. Услышав благовест, все люди без промедления сошлись в Кремль, священники и дьяконы, и иноки и инокини, мужчины и женщины, вплоть до детей, безутешно плача и испуская вопли. Когда же благородное тело благочестивого царя и великого князя всея Руси Федора Ивановича приготовляли к погребению, тогда все ближние к царю люди рекою проливали непрестанные слезы.

Потом царское тело, обрядив, положили в гроб. Благоверная же царица и великая княгиня Ирина Федоровна страдала от глубокой скорби, была в горячке, от сердечных рыданий и непрестанного биения в грудь у нее уста обагрились кровью, так что от таких страданий она и сама чуть жизни не лишилась. Святейший же патриарх Иов старался успокоить и утешить благочестивую царицу, но не преуспел; тогда и сам патриарх пребывал в великой печали.

И когда пришло время, святейший патриарх и весь освященный собор, взяв честные и животворные кресты, пришли за телом благочестивого царя и понесли честные его мощи из царских палат с пением псалмов и молитв и с каждением, так что и воздух исполнился благоухания от ладана. Бояре же, царские приближенные, весь народ шли и впереди и сзади, тесня друг друга, громко восклицая и слезами землю окропляя: «О великий государь наш, царь и великий князь всея Руси Федор Иванович, слава и красота русская! Куда уходишь, солнце светозарное, оставляя нас, рабов твоих, сирыми? Кому после себя вручаешь царский скипетр и великий престол самодержавного твоего царства?» И многое другое возглашали, плача безутешно.

Когда принесли благородное тело благочестивого царя в соборную церковь архангела Михаила, патриарх и весь освященный собор, отслужив надгробный молебен, поставили гроб с телом благочестивого царя в церкви архангела Михаила – в 7-й день января, в субботу. Весь этот день и всю ночь над телом благочестивого царя и великого князя всея Руси Федора Ивановича непрестанно читали Псалтирь. Назавтра же, в воскресенье, патриарх и весь освященный собор рано приходят в церковь архангела Михаила.

Потом туда приносят и благочестивую царицу: от великой скорби, стенаний и непрестанных слез она и сама была полумертвой. Бояре и толпы простого народа также собираются на погребение благочестивого царя, издавая жалобные возгласы, наполняя воздух воплями, проливая реками слезы. К тому времени в церкви архангела Михаила уже выкопали могилу, – в приделе преподобного отца Иоанна Лествичника, там, где могилы государева отца, благоверного и христолюбивого царя и великого князя всея Руси Ивана Васильевича, и государева брата, царевича и князя всея Руси Ивана Ивановича.

Патриарх же и весь освященный собор, облекшись в священные ризы, начали погребальную службу. Тогда воистину можно было видеть умилительное зрелище, достойное сострадания: все архиереи и священники, весь освященный собор неумолчно и непрестанно плакали и рыдали со стенаниями, так что от слез и богослужение не могли вести должным образом. Благочестивая же царица от великой печали и сама была при смерти, а сердце искусного правителя упомянутого Бориса Федоровича снедаемо было сугубой печалью: он и сетовал об отшествии к богу благочестивого царя, и рыдал о безмерной скорби благородной сестры своей, благоверной царицы, и опасался, что в управлении страной трудно будет сохранить покой и мир. Бояре же и простой народ безутешно оплакивали царскую кончину, как бы не царя провожая в могилу, а насильно разлучаясь с чадолюбивым отцом; и похоронили, как подобает царское тело, с пением псалмов, молитв и духовных гимнов, и плакали долго, как плакал целомудренный Иосиф с братьями своими по Израилю, отцу их.

Потом же патриарх и все христоименитые люди, воздев руки к небесам и вознося богу молитвы с плачем и со слезами, так возглашали: «О владыка человеколюбец, господи Исусе Христе, сын бога живого, чего ради лишил ты нас такого благочестивого царя, праведного и святого? Зачем, незлобивый владыка, оставил ты нас сирыми и сокрушенными? На кого нам теперь возложить упования? Кто сумеет теперь мирно управлять таким многочисленным народом? Видел ли ты, владыка человеколюбец, сегодняшнюю нашу глубокую скорбь и сетование? Ты отнял от нас царя, но не отними от нас своей милости, окажи покровительство, господи, городу и жителям его, ибо мы разорены и осиротели, мы словно овцы, не имеющие пастыря; не отними от нас, господи, твоего человеколюбия. Ты сокрушил – исцели; ты рассыпал – снова собери; наказав – снова помилуй!»

Благочестивая же царица и великая княгиня всея Руси Ирина Федоровна повелела щедро наградить патриарха и весь освященный собор. Также и нищих, собрав их бесчисленное множество, накормила досыта и оделила нескудной милостыней. Тогда же она открыла все темницы и узилища, даруя жизнь осужденным на смерть и снабжая убогих узников всем необходимым. Все это блаженная царица совершала для того, чтобы прославить святую душу царя и украсить его венцом добродетели на том свете.

Ты же, о великая блаженная царская красота, если ты уже приобщился к небесным силам, если достиг премирных селений, если явственно видишь пресветлое сияние триипостасного существа, проси о царском твоем достоянии, да сохранит господь в мире и в тишине твое наследственное царство и всех жителей его. А тому, кто в своем окаянстве дерзнул принести в дар твоему благородию малое хвалословие, испроси оставление грехов и даруй прощение за дерзость, ибо от неразумия отважился я сочинить малую похвалу несравненному царскому твоему величию: ведь скудость нашего ума не позволяет достичь высот разума.

Как же мне, великий государь, прославить тебя? Какую благодарность я, неразумный, могу воздать ныне тебе, преславному самодержцу, обладавшему скипетром великого Российского царства? И как, блаженная и прекрасная царская душа, по достоинству восхвалю тебя, если и в земной жизни ты был достоин хвалы? Но воистину: насколько солнце превыше тени, настолько и твое царское величество выше нашей похвалы; как сказал великий Григорий Богослов: нет нужды морю в речных водах, море и без них полно, – так и твое благочестие не требует нашего восхваления, ибо и без нас весьма достохвально. Сколь славно ты начал, так изрядно и завершил, показав до конца неколебимую благочестивую веру во Христа бога, которого с юности возлюбил, к которому ты пришел, славя пресвятое и почитаемое имя его с отцом и со святым духом вовеки. Аминь.

СКАЗАНИЕ АВРААМИЯ ПАЛИЦЫНА

...

Приход под Троицкий Сергиев монастырь панов польских и литовских и русских изменников, гетмана Петра Сапеги и пана Александра Лисовского и иных многих

В год 7117-й (1609), в царство благоверного и христолюбивого царя и великого князя Василия Ивановича всея Руси и при святейшем патриархе Гермогене Московском и всея Руси, и при архимандрите пресвятой и пребезначальной Троицы Сергиева монастыря Иоасафе и при келаре старце Авраамии Палицыне, по попущению божию за грехи наши сентября в 23 день в зачатие достойного чести и славы пророка и предтечи, крестителя господня Иоанна, пришли под Троицкий Сергиев монастырь литовский гетман Петр Сапега и пан Александр Лисовский с польскими и с литовскими людьми и с русскими изменниками по Московской дороге.

И когда был он на Клементьевском поле, находившиеся в осаде люди, выйдя за стены, конные и пешие, великий бой с ними совершили, и по милости пребезначальной Троицы многих литовских людей побили, а сами в город здравыми возвратились.

Богоотступники же, литовские люди и русские изменники, это увидев, закричали мерзкими голосами, быстро и грозно обходя со всех сторон Троицкий Сергиев монастырь. Архимандрит же Иоасаф и весь освященный собор со множеством народа вошел во святую церковь святой живоначальной Троицы, к образу пресвятой Богородицы и многоцелебным мощам великого чудотворца Сергия, молясь со слезами об избавлении. Городские же люди, находившиеся вокруг обители, слободы и разные службы предали огню, чтобы не было врагам ни жилища, ни укрытия в них. Гетман же Сапега и Лисовский, рассмотрев места, где им с войском своим стоять, и разделившись, начали строить себе станы и поставили два острога, а в них возвели многие укрепления и все пути к обители заняли, так что никто не мог пройти мимо них в дом и из дома чудотворца.

Об укреплении обороны

Бывшие же в осаде воеводы, князь Григорий Борисович Долгорукий да Алексей Голохвастов, и дворяне решили с архимандритом Иоасафом и с соборными старцами, что следует укрепить стены обороной и всех людей привести к крестному целованию, и главными быть старцам и дворянам, и разделить городские стены, и башни, и ворота, а орудия установить по башням и в подошвенных бойницах, чтобы каждый из них знал и охранял свою сторону и место и все, что для брани потребно, приготовил, и с идущими на приступ людьми бился бы со стены, а со стен на иную ни на какую службу да не сходил бы. А на вылазку и в подкрепление к тем местам, где будет приступ, людей особо отделяют.

В праздник же, светло торжествуемый, памяти преподобного отца нашего Сергия-чудотворца, сентября в 25 день, не было той ночью ничего другого от городских людей слышно, кроме воздыхания и плача, поскольку многие, надеясь, что вскоре минует великая эта беда, сбежались из окрестных мест.
И такая теснота была в обители, что не было места свободного. Многие же люди и скотина остались без крова, и бездомные тащили всякое дерево и камень на создание прибежищ, потому что осени время настало и зима приближалась. И друг друга отталкивали от вещи брошенной, и, всего потребного не имея, все изнемогали; и жены детей рожали перед всеми людьми. И невозможно было никому со срамотою своею нигде скрыться. И всякое богатство не береглось и ворами не кралось, и всякий смерти просил со слезами. И если бы кто и каменное сердце имел, и тот, видя эти тесноту и напасти, восплакался бы, потому что исполнилось на нас пророческое слово реченное: «Праздники ваши светлые в плач вам преложу и в сетование, и веселие ваше в рыдание». <…>
О крестном целовании Когда же завершились всенощное славословие и молебен, тут же собралось множество народа, и по совещании начальников и всех людей было крестное целование, что сидеть в осаде без измены. Первыми воеводы князь Григорий Борисович Долгорукий и Алексей Голохвастов целовали животворящий крест господень у раки чудотворца, а затем также и дворяне, и дети боярские, и слуги монастырские, и стрельцы, и все христолюбивое воинство, и все православные христиане. И с той поры было в городе братолюбие великое, и все с усердием без измены бились с врагами. И тогда литовские люди поставили стражу многую вокруг Троицкого монастыря, и не было проходу ни из ограды, ни в ограду.

О поставлении около города стенобитных приспособлений Того же месяца в 30 день богоборцы Сапега и Лисовский, <…> увидев, что не покорились им люди в городе, и исполнившись ярости, повелели всему своему литовскому и русскому воинству приступить к стенам со всех сторон и начать бой. Городские же люди бились с ними крепко. Сапега и Лисовский повелели туры прикатить и орудия поставить. И той ночью туры многие прикатили и орудия поставили. Первые за прудом на горе Волокуше; вторые тоже за прудом возле Московской дороги; третьи за прудом же в Терентьевской роще; четвертые на Крутой горе против мельницы; пятые туры поставили на Красной горе против Водяной башни; шестые поставили на Красной же горе против погребов и пивного двора и келаревых келий; седьмые по Красной же горе против келарских и казенных палат; восьмые же в роще тоже на Красной горе против Плотничьей башни; девятые туры поставили на Красной же горе возле Глиняного оврага, против башни Конюшенных ворот. И возле туров выкопали ров большой: из рощи от Келарева пруда и до Глиняного оврага, и вал высокий насыпали, так что по тому валу конные и пешие люди ходили.

О начале стрельбы по городу

Месяца октября в 3 день начали бить из-за всех туров, и били по городу шесть недель беспрестанно изо всех орудий, и из верховых, и раскаленными железными ядрами. Обитель же пресвятой и живоначальной Троицы покрыта была десницею вышнего бога, и нигде ничего не загорелось. Ибо огненные ядра падали на пустые места, в пруды и в ямы выгребные, а раскаленные железные ядра из деревянных домов не успевшими вреда причинить извлекали. А какие застрявшие в стенах и не заметят, те сами остывали. Но воистину дело то было промыслом самого превечного бога вседержителя, который творит преславное ему известными неизреченными своими путями. Бывшие же на стенах города люди, не имея возможности стоять, прятались за стены: ибо из рвов и из углублений в промежутки между зубцами прицелены были пищали. И так люди стояли неотступно, ожидая приступа, и ради того одного и крепились. А кто был в башнях у орудий, тем великая беда была и мучения от стрельбы. Ибо стены городские тряслись, камни рассыпались, и все жестоко страдали. Но удивительно при этом устраивалось богом все: во время стрельбы видели все, как плинфы рассыпались и бойницы и стены сотрясались, ибо по одной мишени с утра и до самого вечера велась стрельба, стены же все нерушимы пребывали. Сообщали часто об этом враги, говоря: «Видим всегда при стрельбе огонь, исходящий от стен, и удивляемся тому, что не от камня, а от глины искры сыплются».
И были в городе тогда теснота большая, скорбь, беды и напасти. И у всех тогда оказавшихся в осаде кровью сердца кипели, но полезного дела, которое они начали, они не прекращали. Смерти они ожидали, но на господа бога упование возлагали и всячески врагам сопротивлялись. А еще ругались богоборцы-лютеране, собачьими своими языками богохульные слова говоря, чтобы не имели они никакой надежды на господа бога. «Не сможете вы, – говорили они, – избежать рук наших никак». Так же поносили они имя великого чудотворца Сергия, и иной многий и богохульный вздор говорили.
О рве и подкопе

Того же месяца октября в 6 день они повели ров из-под горы от мельницы возле надолб на гору к Красным воротам и к надолбам, покрывая досками и засыпая их землей. И довели ров на гору против Круглой башни.
Того же месяца в 12 день от того рва они повели подкопы под круглую угловую башню против Подольного монастыря.
О приготовлении к приступу, о пиршестве и об играх Того же месяца в 13 день Сапега устроил пир великий для всего войска своего и для крестопреступников, русских изменников. И весь день бесились они, играя и стреляя, к вечеру же начали скакать на конях своих многие люди со знаменами по всем полям по Клементьевским и по монастырским около всего монастыря. Потом и Сапега из своего табора вышел с большими полками вооруженными и стал со своим полком у туров за земляным валом против погреба, Келарской и Плотничьей башен и до Благовещенского оврага, а Лисовского Александра полки – по Терентьевской роще до Сазанова оврага и по Переяславской и по Угличской дороге, по-за Воловьим двором до Мишутина оврага. Из орудий же из-за всех туров, из многих пушек и пищалей по городу били они беспрестанно.

О приходе пеших людей к городу

Ночью же той в первом часу множество пеших людей литовских и русских изменников устремились к монастырю со всех сторон с лестницами и со щитами и с турусами рублеными на колесах, и, заиграв во многие трубы, начали они приступ города. Горожане же бились с ними со стен городских, также били из многих пушек и пищалей и, насколько могли, много побили литвы и русских изменников. И так милостью пребезначальной Троицы и по молитвам великих чудотворцев не дали им тогда близко к городу подойти и никакого вреда городу причинить. Они же, безрассудством своим загубив многих людей своих, отошли от города. Турусы же, и щиты, и лестницы побросали. Наутро же из города вышедшие все их в город внесли и предали огню, пищу на них готовя.
Литовцы же и русские изменники, вновь таким же образом приходя, досаждали горожанам, нападая на город семь дней без отдыха. А иногда подъезжали к городу со страшными угрозами и руганью, иногда же, льстя, уговаривали сдать город и показывали множество воинов, чтоб убоялись горожане. И чем больше враги пугали их, тем больше бывшие в городе укреплялись против них. И так окаянные лютеране и русские изменники понапрасну трудились и ни в чем не преуспели, но только своих многих погубили.
О вылазке и о поимке пана Брушевского

Воеводы князь Григорий и Алексей со всем христолюбивым воинством, отпев молебен соборно, устроили вылазку на Княже поле в Мишутинский овраг на заставы ротмистра Брушевского и на Суму с товарищами. И божьею помощью заставу побили и ротмистра Брушевского Ивана взяли, а ротмистра Герасима на Княжом поле и заставу его побили, а Сумину роту гнали, побивая, до Благовещенского оврага. Враги же, увидев своих поражение, вскоре пришли многими полками, конные и пешие. Городские же люди, мало-помалу отходя, вошли все в город здоровыми и совершенно невредимыми. Архимандрит же и освященный собор, отпев молебны со звоном, благодарственные хвалы воздали всемогущему богу. Брушевский же пан при допросе под пыткой сказал, что подлинно ведут они подкопы под городскую стену и под башни. А под какое место ведут подкопы, того, сказал, не ведает. «А хвалятся-де наши гетманы, что возьмут замок, Сергиев монастырь, и огнем выжгут, а церкви божий до основания разорят, а монахов всякими различными муками замучат, а людей всех побьют, а не взяв монастыря, прочь не отойдут. Хоть и год стоять, или два, или три, а монастырь решили взять и до запустения низложить».
Богоборцы тогда разъярились сильно и начали горожанам сильно досаждать и залегли по ямам и по плотинам прудовым, не давая городским людям ни воды зачерпнуть, ни скота напоить. И была в городе теснота и скорбь великая, и волнение было великое среди осажденных людей.
О слухах Воеводы же, посоветовавшись с архимандритом Иоасафом, с братией и со всеми воинскими людьми, повелели в городе под башнями и в нишах стенных копать землю, а троицкому слуге Власу Корсакову делать частые слухи, ибо тот был в этом деле очень искусен. И за это дело взялись. А вне города от Служней слободы повелели глубочайший ров копать. Когда же в начале первого часа дня литва увидела копающих ров, внезапно прискочило ко рву множество пеших литовцев, хорошо вооруженных, и начали они жестоко побивать православных христиан. Из города же прицелены были на то место пушки и пищали многие, и побили литвы много. К тому же из города поспешили многие воинские люди, и множество литовцев побили, и многих живыми взяли, и в город ввели. Литве же не понравились из города частые поминания, и, тыл показав, вспять они возвратились.

О допросе пленных и о числе воинства литовского и изменничьего Воеводы же новопойманных языков повелели пытать и допрашивать, расспрашивая их с пытками о замыслах их и о числе их воинства. Они же сказали, что действительно гетманы их надеются город взять подкопами и упорными приступами. А подкопы повели под башни и под городскую стену уже октября в 12 день. А к какому месту ведут, того они не знают. А командующих панов с Сапегою: князь Константин Вышневецкий, да четыре брата Тышкевичи, пан Талийский, пан Велемовский, пан Козоновский, пан Костовский и других двадцать панов; а ротмистров: Сума, Будило, Стрела и других тридцать ротмистров; а воинских людей: с Сапегою – польские и литовские люди, наемники подольские, гусары русские, прусские, жемоцкие, мазовецкие, а с Лисовским – дворяне и дети боярские из многих разных городов, татар много, и казаки запорожские, казаки донские, волжские, северские, астраханские. И всего войска с Сапегою и с Лисовским – до тридцати тысяч, кроме черни и пленных.

О побиении городских людей и об ужасе великом в городе

Месяца ноября в 1 день, на память святых бессеребреников Козьмы и Дамиана, во втором часу дня, из города устроили вылазку конными и пешими людьми на литовских людей. Бог же попустил грехов ради наших, и потому расхрабрились на нас враги и многих городских людей побили и поранили, постаравшихся положить головы свои за святую православную веру и за обитель преподобного отца нашего чудотворца Сергия. И в том бою убили почтенного слугу Копоса Лодыгина из пушки, и дал ему бог в иноческом чину преставиться. Тогда же на вылазке грехов ради наших побили и поранили троицких всяких людей сто девяносто человек, да в плен взяли в подкопном рве старца священника Левкию, да трех служилых людей, да московского стрельца, да двух клементьевских крестьянских детей.
Архимандрит же раненых постричь повелел, и, причастившись тела и крови Христа, бога нашего, они преставились в вечные обители. И погребли их с честью, соборно отпев над ними надгробные песни. А живых раненых лечить повелел и содержать за счет монастырской казны. Еретическое же исчадие и изменники русские страшней прежнего нападали на город. Тогда были в городе у всех православных христиан скорбь великая, плач великий и ужас из-за подкопов, потому что слух в уши всех людей разошелся, что ведут литовские люди подкопы, а они того допытаться не могут, под которую стену или башню ведут. И так все смерть свою, каждый перед своими глазами, видел, и все, прибегая к церкви живоначальной Троицы и к цельбоносным мощам горячих заступников наших великих чудотворцев Сергия и Никона, все на покаяние к богу обратились, исповедуясь господу и отцам своим духовным. Некоторые же, причастившись тела и крови господних, к смерти готовились.
О стрельбе по городу ноября в 8 день

Того же месяца в 8 день на праздник собора святого архистратига Михаила. День тот прошел в плаче и сетованиях, потому что уже минуло тридцать дней и тридцать ночей, как беспрестанно со всех сторон из-за всех туров из шестидесяти трех пищалей били по городу и из верховых орудий.

В тот же день шел в церковь святой Троицы клирик Корнилий, и внезапно прилетело ядро пушечное и оторвало ему правую ногу по колено, и внесли его в притвор. И после божественной литургии причастился он животворящих тайн Христовых и сказал архимандриту: «Вот, отец, господь бог чрез архистратига своего Михаила отомстит кровь православных христиан». И, это сказав, старец Корнилий преставился. Да в тот же день убило из пушки старицу – оторвало руку правую с плечом.

Воеводы же и все осажденные люди в городе, избрав старцев добрых и воинских людей, которым идти на вылазку и на подкопные рвы, разделили войско и поставили отрядам задачи. В день же Михаила-архистратига пели вечерню, и все бывшие в обители люди с воплем и рыданьем, бия себя в грудь, просили милости у всещедрого бога, и руки воздевали вверх, и на небо взирали и взывали: «Господи, спаси нас, погибающих, быстро поспеши и избавь нас от погибели этой имени твоего ради святого. И не предай достояния твоего в руки скверным этим кровопийцам!»

Враги же святой Троицы делом своим коварно промышляли о захвате города и беспрестанно стреляли из многих пушек и пищалей. Во время псалмопения внезапно ядро ударило в большой колокол, влетело в алтарное окно святой Троицы, пробило в деисусе у образа архистратига Михаила доску подле правого крыла, и, ударившись вскользь по столпу, а затем в стену, отскочило то ядро в насвечник перед образом святой живоначальной Троицы, ранило священника, и отлетев в левый крылос, развалилось. В то же время другое ядро пробило железные двери с южной стороны у церкви живоначальной Троицы и пробило доску местного образа великого чудотворца Николы выше левого плеча подле венца; за иконой же ядра не оказалось.
И тогда в церкви святой Троицы напал страх великий на всех предстоящих людей, и все заволновались. И полит был пол церковный слезами, и пение замедлялось от множества плача. И воздевали все руки вверх и к пребезначальной Троице и к пречистой Богородице и великим чудотворцам Сергию и Никону и молили о помощи и заступлении от врагов. Во время же пения стихир архимандрит Иоасаф в великой печали и сетовании погружен был в легкое забытье, и вот видит великого архистратига Михаила; лицо же его, как свет, сияло, в руке своей он держал скипетр и говорил противникам: «О враги лютеране! Вот ваша, беззаконники, дерзость и до моего образа дошла. Всесильный же бог воздаст вам вскоре отмщение». И это сказав, святой стал невидим. Архимандрит же поведал об этом видении всей братии. И облеклись они в священные ризы и пели молебны всесильному богу и архистратигу Михаилу. В Терентьевской же роще была у них пищаль страшная очень, называемая Трещера. Воеводы же повелели стрелять на Терентьевскую гору по литовским орудиям из башни Водяных ворот. Ударили по их большой пищали Трейдере и разбили у ней пороховницу. Также и от Святых ворот с Красной башни ударили по той же пищали и разбили у нее устье. И видевшие это из Троицкого города бывшие там люди благодарили бога, что разрушил злое то орудие.
О вылазке, об обнаружении подкопов и об их разрушении

Воеводы, князь Григорий Борисович Долгорукий и Алексей, составив полки для вылазки, пришли в церковь святой живоначальной Троицы, осеняя себя крестным знамением перед чудотворным образом и цельбоносными мощами преподобного отца нашего Сергия Чудотворца. И придя к потайным воротам, приказали выходить по нескольку человек и укрываться во рву. В то же время с Пивного двора вышли воеводами старшины туляне Иван Есипов и Сила Марин, да Юрий Редриков, переяславец, со своими сотнями и податными людьми на Луковый огород и на плотину Красного пруда. Также и из Конюшенных ворот вышли со многими знаменами старшины-дворяне: Иван Ходырев, олексинец, Иван Болоховский, владимирец, переяславцы Борис Зубов, Афанасий Редриков и другие сотники с сотнями, а с ними и старцы троицкие во всех полках.

И когда начали из города выходить за три часа до рассвета, вдруг нашли темные облака, и небо необыкновенно помрачнело, и настала такая тьма, что и человека не было видно. Такое господь бог устроил тогда своими неизреченными судьбами.

Люди же, выйдя из города, приготовились к бою. И вдруг поднялась великая буря и прогнала мрак и темные облака и очистила воздух, и стало светло. И когда ударили в осадные колокола трижды, – ибо так было приказано им дать знак, – Иван Ходырев с товарищами, призвав на помощь святую Троицу и выкрикнув многими голосами как боевой клич Сергиево имя, все вместе дерзко и мужественно напали на литовских людей. И они, услышав тот боевой клич, тут же смешались и, гневом божиим гонимые, побежали.

В то же время от Святых ворот старшина Иван Внуков с товарищами и со всеми людьми, пойдя против подкопов на литовских людей, издал тот же боевой клич и сбил литву и казаков под гору в Нижний монастырь и за мельницу. А Иван Есипов с товарищами своим полком бился с литвою по Московской дороге по плотине Красного пруда до Волокуши-горы. Старцы же Сергиева монастыря, находясь в полках, бьющихся с литвою, укрепляли людей, чтобы не ослабевали в делах. И так все расхрабрились и бились крепко, говоря друг другу: «Умрем, братья, за веру христианскую!»
И благодатью божиею тогда нашли устье подкопа. Вскочили тогда в глубь подкопа ради совершаемого дела крестьяне клементьевские Никон, называемый Шилов, да Слота; и, зажегши в подкопе кизяк и смолу, заткнули устье подкопа и взорвали подкоп. Слота же и Никон тут же в подкопе сгорели.
О вылазке на литовских и русских сторожей

В один из тех дней, когда еще в городе Троицкого Сергиева монастыря было множество храбро боровшегося против врагов воинства, на рассвете воскресного дня была великая мгла в зимнее время. Воеводы же снова устроили вылазку на заставы литовские, в Благовещенский овраг и на Нагорную заставу к Благовещенскому лесу, а некоторых людей послали к Нагорному пруду за сады на заставы русских изменников. Выйдя же, конные люди заставу в Мишутине овраге побили, а вскоре, поспешив на Нагорную заставу, и ее потоптали на Красной горе и до Клементьевского пруда и многих побили. <…>

Лисовский же стал в долине за горой Волокушей, и к нему пришли вскоре Сапегины конные роты. Он же, лукавый, как змей, метался, думая, как бы позор свой искупить, не ведая, что против силы вышнего ратует.

И тут видит еретик, а с ним многие поляки, что пред полком их ездит старец, держа в руке своей обнаженный меч и сурово им грозя. И затем стал невидим для их глаз.
Гетман же Сапега пришел на Красную гору на троицких людей и стал по всему Клементьевскому полю со всеми своими полками, Лисовский от прихода Сапеги повеселел и захотел совместно с ним одолеть господа бога-вседержителя. И повелел в своем полку в трубы и зурны дуть и в барабаны и литавры бить. И тут же вскоре вместе с Сапегою устремился на Красную гору против всех троицких людей, хотя в один час всех их истребить. И согнали они троицких пеших людей под гору к Пивному двору. И было воистину чудно видеть милость божию к троицкому воинству и заступничество и помощь против врагов по молитвам великих чудотворцев Сергия и Никона. И сотворил Господь преславное чудо тогда. Даже нератные люди стали храбрыми, и не знавшие, и не ведавшие никогда обычаев ратных – и те исполинской силой препоясались. Один из таких, некий податной человек из села Молокова, крестьянин, называемый Суетою, великий ростом и очень сильный, над которым посмеивались всегда из-за его неумения в бою, сказал: «Пусть я умру сегодня, но буду всеми прославлен!» В руках он держал оружие, бердыш. И укрепил господь бог того Суету, и дал ему бесстрашие и храбрость; и он понуждал православных христиан прекратить бегство, говоря: «Не убоимся, братья, врагов божиих, но станем с оружием твердо против них!» И сек бердышом своим врагов с обеих сторон, удерживая полк Александра Лисовского; и никто ему противостать не мог. Он быстро, как рысь, скакал и многих тогда вооруженных и в броне поразил. Многие же крепкие воины встали против него, чтобы отомстить за позор, и жестоко на него наступали. Суета же сек по обе стороны; не выдавая его, пешие люди, прекратив бегство, укрепились за надолбами.

Беззаконный же Лисовский совался и туда и сюда, где бы какое зло сотворить. И повернул окаянный от того места вдоль по горе Красной к Косому Глиняному оврагу на засадных троицких людей. Бывшие там с монастырским слугою Пименом Тененевым люди стали крепко против врагов на пригорке у рва, бьясь с литовцами и казаками. Увидев же, что троицкого воинства мало, злонравный лютеранин Лисовский бросился свирепо на них, и смешались все люди вместе, и литовские, и троицкие, и был бой великий близ оврага Глиняного. Враги же, боясь засады, начали отбегать. А троицкое воинство, понемногу отходя от литовских людей, скрылось в Косой Глиняный овраг.

Александр же Лисовский хотел при отходе живым взять слугу Пимена Тененева, но Пимен обернулся к Александру и выстрелил ему из лука в лицо, в левую щеку. Свирепый Александр свалился со своего коня. Воины его полка подхватили его и отвезли в Сапегин полк. Троицкое же воинство ударило из множества орудий по ним, и тут побили много литовцев и казаков. Литовцы же, увидев это, быстро обратились в бегство врозь по Клементьевскому полю.

Сердца кровью у многих закипели за Лисовского и, чтобы отомстить за него, снова многие двинулись, как лютые волки, – литовские воеводы князь Юрий Горский, Иван Тишкевич, ротмистр Сума со многими гусарами и наемниками, – и напали на сотника Силу Марина и на троицких слуг, Михаила да Федора Павловых, и на все троицкое воинство. И был бой великий весьма и жестокий. И сломавшие оружие, схватясь друг за друга, ножами резались. Предельно отчаянной была та брань, потому что в троицком воинстве немного было конных, и не броней прикрыты они были, а милостию живоначальной Троицы и молитвами великих светил Сергия и Никона. Благодаря помощи их и заступничеству многих вооруженных поляков и литвы они побивали. Слуга же Михайло Павлов, видя, как острие меча князя Юрия Горского пожирает неповинных, перестал биться с прочими, ловя самого воеводу, и убил того князя Юрия Горского, и с конем примчал его под город мертвого. Много тут желавших отомстить поляков погибло из-за тела его, но не отняли его из рук Михайловых.

В том бою многие из литовских людей видели двух старцев, мечущих на них плиты, одним броском многих поражавших, камни же из недр достававших. И не было числа метаниям их. Перебежчики от поляков рассказали об этом в доме чудотворца.

Поляки же, такие потери видя, – что князя Юрия лишились и других своих храбрецов, разрубленными лежащих, гонимые гневом божиим, побежали от троицкого воинства. Так и отошли все полки Сапегины и Лисовского. Троицкое же воинство вошло в обитель с великою победою.

О слуге Анании Селевине

Расхрабрил тогда великий чудотворец Сергий в осаде сидевшего слугу Ананию Селевина, когда храбрые и крепкие мужи в обители чудотворца одни от острия меча иноверных пали, а другие в городе от <…> цинги померли. Анания же этот был мужественным: шестнадцать знатных пленников привел он в осажденный город, и никто из сильных поляков и русских изменников не смел приближаться к нему, и издали они пытались убить его из ружей. Все ведь его знали и, оставляя прочих, ополчались против него. И по коню его многие узнавали, ибо столь быстрым был тот конь, что убегал из среды литовских полков и не могли его догнать.

Вдвоем с <…> немым они часто выходили для боя. Немой-то тот всегда выходил с ним в паре на бой пешим. И они двое с луками роту поляков, копьями вооруженных, вспять обращали. Александр Лисовский однажды увидел этого Ананию среди противников и пошел против него, чтобы его убить. Анания же быстро ударил своего коня, выстрелил Лисовскому из лука в левый висок, прострелил ему ухо и поверг его наземь, а сам ускакал из гущи казачьих полков. Он хорошо стрелял из лука, а также из самопала.

Раз случилось этому Анании, отнимая у поляков чернь в кустарнике, быть отторгнутым двумя ротами от дружины его и бегством спасаться. Немой тогда скрылся среди пней и видел бедствия Анании. У него с собой был лук и большой колчан стрел. Он выскочил, как рысь, и, стреляя по литовцам, отчаянно бился. Литовцы обратились на немого, а тут Анания вырвался к нему, и они стали рядом. И многих поранили они литовцев и коней их и отошли невредимыми, только коня под Ананией ранили.
Поляки только и думали, как бы убить коня под Ананией, ибо знали, что живым его не взять. Когда Анания выходил на бой, то все стреляли в коня. Всего во многих вылазках его конь был ранен шесть раз, а на седьмой убит. И стало Анании тяжелее в бою. А потом и Ананию ранили из пищали в ногу, в большой палец, и раздробили всю плюсну. И опухла у него вся нога, но он бился еще крепко. А через семь дней он был ранен в колено той же ноги. Тогда этот крепкий муж возвратился назад. И отекла его нога до пояса, и через несколько дней он отошел к господу.
О московском стрельце Нехорошке и о Никифоре Шилове Однажды Александр Лисовский со своим полком напал на вышедших на вылазку людей и пожирал их устами меча, как волк ягнят. В числе же преследуемых был московский стрелец именем Нехорошко, а с ним клементьевский крестьянин Никифор Шилов. И увидев Лисовского, одетого в хороший доспех и держащего в руке копье, разгорелись оба сердцем, но страшились свирепства его. И, взглянув на храм пресвятой Троицы, призывая на помощь великого чудотворца Сергия, они скакнули на своих меринах: Никифор Шилов убил под Лисовским коня, а Нехорошко ударил его копьем в бедро. Они были отняты у казаков троицким воинством и среди многих противников остались невредимыми по молитвам великого чудотворца Сергия. Тот Никифор Шилов и Нехорошко были знаменитыми бойцами: они на многих вылазках отличались, сражаясь крепко.

О втором большом приступе

Месяца мая в 27 день опять в таборах Сапегиных и Лисовского был большой шум от многих труб и длился до полудня. С полудня же начали литовские люди подъезжать к городу, рассматривая стены и часто озираясь. И тут же начали готовить места, где поставить пушки и пищали. И, скача на своих лошадях, махали мечами своими в сторону города, как будто грозя. К вечеру же начали многие конные люди со знаменами скакать по всем полям Клементьевским. Потом и Сапега вышел со многими вооруженными полками и снова скрылся в своих таборах.

Остатки же троицкого воинства, видя, как те коварно посматривают на город, уразумели их злой замысел, чреватый пролитием крови, и поняли, что быть приступу. И стали готовиться к бою. Было же их числом мало. И готовили они на стенах вар с нечистотами, смолу, камни и прочее, что тогда годилось, припасали, и подошвенные бойницы очистили.

И когда уже настал вечер, окаянные литовские люди и русские изменники, захотели, хитря, к стенам города подобраться втайне, ползком, как змеи по земле, и молча, таща за собой приспособления для приступа: рубленые щиты, лестницы, туры и стенобитные орудия. Городские же люди все, мужского пола и женского, вышли на стены и тоже затаились, ожидая приступа.

И вдруг с Красной горы загремело из верхних огненных орудий. И тогда, закричав, все множество литовских людей и русских изменников устремилось на город со всех сторон с лестницами, щитами, турусами и иными средствами стенобитными. И заиграв во многие трубы, начали приступ города всеми силами, всякими способами и средствами. Рассчитывали ведь окаянные за один час захватить город, ибо знали, что в городе очень мало людей, да и те немощны, и потому всеми силами налегли на город.

Но троицкое воинство, подкрепляемое божьей благодатью, билось крепко и мужественно. Литовцы старались скорее взойти на город и придвинули щиты на колесах и множество лестниц, и прилагали все усилия приставить их и взобраться на стены. Христолюбивое же воинство и все городские люди не давали им придвинуть щиты и турусы и лестницы прислонять, стреляя из многих пушек и пищалей подошвенного боя, коля в окна, меча камни и лия вар с нечистотами, и серу, и смолу, зажигая, они метали, и известью засыпали скверные их глаза. И так бились всю ночь.

Архимандрит же Иоасаф со всем освященным собором вошел в храм пресвятой Троицы, молясь всещедрому в Троице славимому богу, пресвятой Богородице и великим чудотворцам Сергию и Никону об избавлении города и о помощи против врагов.
Когда же настал день, увидели окаянные, что не преуспели ни в чем, только множество своих погубили, и начали с позором отступать от города. Городские же люди тут же отворили город, а некоторые, со стен соскочив, устроили вылазку на остававшихся тут литовских людей у стенобитных своих приспособлений. Иные же во рвах бродили и не могли выйти. И таким образом многих побили, а живыми взяли панов и русских изменников тридцать человек. И повелели им жернова крутить; так и работали они на братию и на все троицкое воинство вплоть до ухода врагов от города. И так милостью пребезначальной Троицы, заступничеством пречистой Богоматери и молитв ради великих чудотворцев Сергия и Никона побили тогда множество шедших на приступ людей; а турусы их, щиты, лестницы и прочие приспособления, взяв, внесли в город. Сами же все здоровыми отошли, победителями над врагами оказавшись.
О приходе в обитель Давыда Жеребцова со многими людьми

Услышали в Троицком Сергиеве монастыре, что князь Михаил изгнал из Переяславля литву и русских изменников, вымостил трупами нечестивых пути вплоть до Александровской слободы и имеет доброе намерение пути кровавые высушить. И архимандрит Иоасаф, иноки, воеводы и прочие сидельцы послали к князю Михаилу Васильевичу от дома чудотворца просьбу с молением о помощи, потому что оставшиеся люди изнемогли.
И послан был от князя Михаила воевода Давыд Жеребцов, а с ним шестьсот мужей, отборных воинов, и триста им прислуживающих. По молитвам чудотворца, они прошли никем не задержанными, ни дозорами, ни стражей не были они замечены, и налегке всех минули быстро.
О помощи чудотворца в рискованных вылазках

Удивительно это всегда происходило, когда раньше сидели люди в осаде в Троицком Сергиевом монастыре, еще до прихода Давыда Жеребцова, когда они выходили на бой с супостатами: когда соберутся люди и подготовятся с великим вниманием, то не всегда успешным оказывался выход; если же с какой-то уверенностью выйдут, то и пагуба бывала. Похвальное же если что делалось, то не подготовкой, но последней простотой. Удивления эти рассказы достойны.
Когда видели люди противников где-нибудь стоящих и уверенно и храбро действующих, или близ стен беснующихся, то, удерживаемые воеводами, чтобы не погибали понапрасну, не имея возможности выйти, друг на друга взглядывали, сердцами терзаясь. И, придумывая каждый себе нужду и потребность, у приставленных над ними отпрашивались: одни за травой, другие за водой, иные дров добыть, иные коренья выкопать, кто веники нарезать, а кто и подальше отпрашивался – к колодцу чудотворца, воды для исцеления зачерпнуть. Поляки же, радуясь такой несогласованности, как псы на зайцев, отовсюду нападали, и начиналось кровопролитие во многих местах: ибо не по десять или двадцать, но по пять, по три и по два, порознь бродя, смерти искали. Против же врагов, когда те подходили к ним, вместе они ополчались. И не ради чести выходившие достойными чести победителями оказывались. Спасителя же нашего защитой в таковом смирении никто никогда не погиб, но все до одного невредимыми возвращались в дом преподобного. Давыд же Жеребцов, когда пришел и увидел, сколь попросту поступают выходящие на вылазки, обругав их хорошенько, отослал их прочь, повелев не выходить с ним в бой. Будучи уверен в своем отборном воинстве, хорошо вооружившись, вышел он переведаться с раздражающими. Столкнувшись же с супостатами, оказавшись одолеваем, со срамом он побежал, вместо победного пота слезами облившись. Оружный – как без оружия бежал. По малом же времени, еще дыша рвением, вышел он, чтобы отомстить. Простецы сказали ему на пути: «Мы, государь боярин, прося перед этим у чудотворца Сергия помощи, со слабым вооружением выходили, потому что недостает его у нас, как овцы выходили, а пастух наш сам о нас заботился и не погубил нас никогда». Давыд же, с гневом подняв глаза на говорящих, вышел к врагам на бой. Когда же сошлись противники и начался бой, замечают простецы, что у храброго и мудрого мужа нет удачи, но из-за его запрета не смеют помощь ему подать. Видя же, что порублены будут кедры в дубраве, и, не дожидаясь гибели своей надежды, по своему простому обычаю немощные бросились в бой и спасли мудрых от рук лукавых. Гордецы же с тех пор называли немощных и бедных не овцами, но львами, и не сиротами, но господами и вместе с собой за трапезу их сажают. И оставляют немецкую мудрость, а принимают покрываемых преподобным безрассудность. И, простыми став, забыли, как убегать, но привыкли славно врагов гонять.
О приходе Григория Валуева Месяца января в 1 день, в четвертом часу ночи пришел из Александровской слободы от князя Михаила Васильевича в Троицкий Сергиев монастырь воевода Григорий Валуев, а с ним отборных воинов пятьсот храбрых мужей, и все с оружием. Они пришли переведаться с литовскими людьми и русскими изменниками и войско их смести. Когда же стало рассветать, соединившись с Давыдом и с троицкими сидельцами, храбро вышли из города и смело напали на польские и литовские роты. И втоптали они их в Сапегины таборы, и станы их около таборов зажгли. И милостью пребезначальной Троицы литовских людей многих они побили и пленными взяли. Сапега же и Лисовский со всеми своими полками вышли против них, и произошел между ними великий бой на Клементьевском поле, на Келареве пруде, на Волокуше и на Красной горе. И, долго дравшись, многие с обеих сторон испили смертную чашу, но больше погибло из полка еретического. И разошлись они. И проведя тот день в обители чудотворца, выполнив приказанное им, присланные вновь возвратились к князю Михаилу Васильевичу. На польских же и литовских людей и на русских изменников великий страх тогда напал, и они пребывали в недоумении, как сказали оставшиеся после них.

О побеге гетмана Сапеги и Лисовского

И января в 12 день гетман Сапега и Лисовский со всеми польскими и литовскими людьми и с русскими изменниками побежали к Дмитрову, никем не гонимые, только десницей божией. В таком ужасе они бежали, что и друг друга не ждали, и запасы свои бросали. И великое богатство многие после них на дорогах находили – не худшие вещи, но и золото, и серебро, и дорогие одежды, и коней. Некоторые не могли убежать и возвращались назад и, в лесах поскитавшись, приходили в обитель к чудотворцу, прося милости душам своим, и рассказывали, что, дескать, «многие из нас видели два очень больших полка, гнавшихся за нами даже до Дмитрова». Все этому удивлялись, так как от обители не было за ними никакой погони. <…>
По отшествии же сынов беззаконных, переждав восемь дней, послали из обители чудотворца к царствующему граду, к государю, старца Макария Куровского со святой водой, января в 20 день.

ГРАМОТА ПАТРИАРХА ГЕРМОГЕНА

...

к сторонникам Лжедмитрия II, пытавшимся свергнуть царя Василия Шуйского .

После 17 февраля 1609

Аз, смиренный Ермоген, Божиею милостию патриарх Богом спасаемого града Москвы и всеа Русии, воспоминаю вам, преже бывшим господнем и братием, и всему священническому и иноческому чину, и бояром, и окольничим, и дворяном, и дьяком, и детем боярским, и гостем, и приказным людем, и стрельцом, и казаком, и всяким ратным, и торговым, и пашенным людем – бывшим православным християном всякого чина, и возраста же, и сана.

Ныне же, грех ради наших, сопротивно обретеся, не ведаем, как вас и назвати: оставивши бо свет во тьму отойдосте, отступивше от Бога к Сотоне прилепистеся, возненавидевше правду лжу возлюбисте, отпадше от соборныя и апостольския церкви пречистыя владычицы нашея Богородицы, крестьянския непогрешительныя надежи, и великих чюдотворцев Петра, и Алексея, и Ионы, и прочих святых, просиявших в Русии.

И чужившимся православных дохмат и святых Вселенских седми соборов, и невосхотевшим святительских настольник и нашего смирения благословения, и отступившим Богом венчанного, и святым елеом мазанного, и ото всего мира и от вас всех самех избраннаго царя и великого князя Василья Ивановича всеа Русии, туне или не знаючи, яко Вышний владеет царством человеческим и ему же хощет и дает.

Вы же, забыв обещания православныя крестьянския нашея веры, в нем же родихомся, в нем же крестихомся, и воспитахомся, и возрастохом, и бывши во свободе и волею иноязычным поработившимся, преступивше крестное целование и клятву, еже стояти было за дом пречистыя Богородица и за Московское государьство до крови и до смерти, сего не воспомянувше и преступивше клятву ко врагом креста Христова и к ложномнимому вашему от поляк имянуемому царику приставши.

И что много глаголю? Не достает ми слово, болезнует ми душа, болезнует сердце, и вся внутренняя утерзается, и вся состави мои содрагают! И плачуся, глаголю и рыданием вопию: помилуйте, помилуйте, братия и чада единородныя, своя душа, и своя родителя отшедшая и живая, отец своих и матерей, и жены своя, и чада, и сродники, други, возникните, и вразумейте, и возвратитеся!

Видите бо Отечество свое чюждими росхищаемо и разоряемо, и святыя иконы и церкви обругаемы, и неповинных кровь проливаема, еже вопиет к Богу, яко праведнаго Авеля, прося отмщения. Воспомяните, на кого воздвизаете оружие, и не на Бога ли сотворшаго нас, не жребия ли пречистыя Богородица и великих чюдотворцов, не на своих ли единоплеменных братию? Не свое ли Отечество разоряете, ему же иноплеменных многия орды чюдишася, – ныне же вами обругаемо и попираемо?!

И аще воспомянем вам от Божественных писаний, и мню, яко тягостно будет слуху вашему. Сами бо весте, яко ни в котором языце, ни в которых родех, ниже в памятных книгах обретается сицевая страсть, якоже ныне в вас. Точию древле богоубийственный и мятежный род июдейский в четыредесятое лето по спасенней страсти Спасителя нашего Бога Иисуса Христа, заратившеся Июдея по градом и царя своего Ирода Агрипу изгнаша. И избравши мужа убийца, Аханана глаголю, и Семиона Идуменина [яко же и вы ныне], и самохотными стремленьми и междоусобными браньми вси скончашася. И пришедши римляне святая святых разориша, Иерусалим плениша и вся мечу, и огню, и работе предаша и в запустение сотвориша даже и до днесь.

Вы же сему ли ревнуете? Сего ли хощете? Сего ли жадаете? От них же, Господи, пощади душа наша, по реченному: «Не бойся малое мое стадо, яко благоизволи Отец мой дата вам царство». Аще бо и многи волны, и люто потопление, но не бойся погрязновения: на камени бо веры и правды стоим, да ся пенит море и бесит, но Иисусова корабля не может потопити. И не даст бо Господь в поношение уповающих нань, ни жезла на жребий свой, ни зубом вражиим раб своих, но сохранит нас, якоже хощет святая воля его.

Заклинаю же вы имянем Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа отстати таковаго начинания, дондеже время есть к познанию, да не до конца погибнете душами вашими и телесы. А мы, по данней нам благодати Святого Духа, обращающихся и кающихся восприимем и о прощении вашего согрешения, вольного и невольного, общим советом, соборне со возлюбленными единомысленными нашими росийскими митрополиты, и архиепископы, и епископы, и со всем освященным причтом молити Бога должни есмя.

И о винах ваших у государя упросим: милостив бо есть, и непамятозлобен, и весть, яко не вси своею волею сицевая творят. И которая ваша братья в суботу Сыропустную возстали на него, государя, и ложныя и грубныя слова изрицали, яко же и вы, тем вины отдал и ныне у нас невредимы пребывают. И жены ваши и дети також во свободе в своих домех пребывают.

Се ли есть не милость, и невоздаяние зла за зло? Аще и малое наказание было кому за толикия вины и то ничтоже есть. И аще в ком душа и льва некроткаго, но того благодеяние преодолеет ему. И аще чины или имения еще дает вам льстец он чюжая, а не своя, и аще восхощет Бог, а вы исправитеся, и того не лишени будете, токмо помилуйте душа своя и реченное слово воспомяните: «Аще человек и весь мир приобрящет, душу же свою отщетит, что даст измену на души своей?»

Примечания

1

К. Бальмонт. В глухие дни.

2

См.: Манягин В.Г. Правда Грозного царя. М., 2007.

3

Первый сын, Дмитрий, погиб в младенчестве при невыясненных обстоятельствах. По одной из версий он «случайно» выпал из рук няньки в воду при посадке на корабль. Царевич Иван был вторым сыном, а Федор – третьим. Родился 11 мая 1557 г. Царь в 1584–1598 гг.

4

Д. Володихин. Царь Федор Иоаннович. Когда на троне блаженный // http://www.theopragnosis.ru/istoria/car-fedor-ioannovic

5

Временник Ивана Тимофеева.

6

Русская православная церковь признала его местночтимым (то есть, почитаемым только в какой-либо одной епархии) московским святым, которому до сих пор совершаются молебны.

7

Патриарх Иов. Повесть о честном житии… Федора Ивановича…

8

Исаак Масса – голландский купец, путешественник и дипломат. Посланник Генеральных штатов к Московскому государству. Автор мемуаров, описывающих события Смутного времени, свидетелем которого он был, находясь в Москве в 1601–1609 гг.

9

Ирина Годунова, супруга царя Феодора Иоанновича и сестра Бориса Годунова.

10

Это не так, известно, что Ирина Годунова принимала самое активное участие в выборах нового царя и сделала все, чтобы ее брат Борис сел на престол.

11

Временник Ивана Тимофеева.

12

Миро (ст. – слав, мv́ро от др. – греч. μύρον «ароматное масло») – в христианстве специально приготовленное и освященное ароматическое масло, используемое в таинстве миропомазания для помазания тела человека. В православии используется также и при освящении храма. В католицизме и в Армянской апостольской церкви кроме таинства миропомазания используется при рукоположении священников и епископов и при освящении храмов и алтарей. Ранее использовалось при помазании на царство. Освященное миро хранится в православных храмах в специальном сосуде – мирнице, которая устанавливается на престоле.

13

С 1567 г. – сотник в опричном войске. С 1569 г. – шеф царской службы безопасности. Погиб в бою 1 января 1573 года, лично возглавив штурм крепости Вайсенштейн (ныне Пайде). По приказу царя тело было отвезено в Иосифо-Волоколамский монастырь. Похоронен рядом с могилой своего отца. До настоящего времени захоронение не сохранилось. По другим данным – погребен в фамильном склепе в Антипьевской церкви на Волхонке. Царь «дал по холопе своем по Григорье по Малюте Лукьяновиче Скуратове» вклад в 150 рублей – больше, чем по своему брату Юрию или жене Марфе. В 1577 году Штаден записал: «По указу великого князя его поминают в церквах и до днесь». После смерти Скуратова его родственники продолжали пользоваться царскими милостями, а его вдова получала пожизненную пенсию, что было уникальным явлением в то время.

14

Богдан Яковлевич Бельский (ум. 1611) – видный деятель опричнины, участник Ливонской войны. Племянник Малюты Скуратова, шурин Бориса Годунова. Сподвижник Ивана Грозного в последние годы, был его агентом в разных дипломатических поручениях (в частности, в переговорах с Англией). Царь умер в присутствии Бельского (по одной из версий, был задушен им и Борисом Годуновым).

15

Никита Романович (ум. 23 апреля 1585 или 1586) – русский государственный деятель, окольничий с 1558/59, боярин с 1562/63, дворецкий с 1565/66. Основатель династии Романовых. Сын Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина, дед русского царя Михаила Федоровича, отец патриарха Филарета, брат царицы Анастасии Романовны. Участвовал в шведском походе 1551 года; был воеводой во время литовского похода (1559, 1564–1567). В 1584–1585 году участвовал в управлении государством. Умер приняв монашество с именем Нифонта; погребен в фамильном склепе в подклете Преображенского собора Новосспаского монастыря.

Сыновья: Федор (патриарх Филарет) (ок. 1556–1633); Лев (ум. 1595); Михаил (ум. 1602); Александр (ум. 1602); Никифор (ум. 1601); Василий (ум. 1602); Иван Каша (ум. 1640).

16

Патриарх Иов . Повесть о честном житии… Федора Ивановича…

17

Патриарх Иов (в миру Иван; ок. 1525 – 19 июня 1607) – первый Патриарх Московский (1589–1605). Родился около 1525 года в Старице в семье посадских людей. Принял монашеский постриг в Старицком Успенском монастыре с имением Иов в честь Иова Многострадального. Впоследствии стал игуменом (с 1566 по 1571 год) Старицкого Успенского монастыря. Так как Старица была одним из центров опричнины, привлек внимание Ивана Грозного и в 1571 году его перевели в Москву в Симонов монастырь. В 1575 году стал архимандритом царского Новоспасского монастыря в Москве. С 1581 года епископ Коломенский. В Коломне был до 1586 года, когда был назначен архиепископом Ростовским. С середины 1580-х годов близкий сподвижник Бориса Годунова; при его содействии возведен в митрополиты Московские (1586 год) и 26 января 1589 года поставлен находившимся в Москве константинопольским патриархом Иеремией II в первые патриархи Московские. В дальнейшем поддерживал политику Бориса. Канонизирован РПЦ в 1989 году в лике святителей.

18

Скрынников Р.Г. Далекий век.

19

Патриарх Иов. Повесть о честном житии… Федора Ивановича…

20

Ектенья – «протяжное моление» ( греч .) в богослужении – название последовательности молитвенных прошений. Ектенья – одна из главных составных частей богослужения.

21

Скрынников Р.Г. Далекий век.

22

И. Масса. Краткое известие о Московии в начале XVII века.

23

Скрынников Р.Г. Далекий век.

24

Скрынников Р.Г. Далекий век. Борис Годунов. Земский собор 1598 года. // http://www.bibliotekar.ru/polk-10/index.htm

25

Там же.

26

Скрынников Р.Г. Далекий век.

27

Там же.

28

Скрынников Р.Г. Далекий век.

29

Валерий Курносов. PR царя Бориса. // http://www.peoples.ru/state/ king/russia/godunov/history2.html

30

Там же.

31

Валерий Курносов. PR царя Бориса.

32

Там же.

33

Саин-Булат хан , после крещения Симеон Бекбулатович, в монашестве Стефан, тат. Sainbulat, Саинбулат, (ум. 5 января 1616) – касимовский хан в 1567–1573 гг., сын Бек-Булат султана, правнук Ахмат-хана, правившего Большой Ордой. Вместе с отцом перешел на службу к Ивану IV Васильевичу Грозному. Участвовал в Ливонских походах 1570-х годов. В 1575–1576 – царь и великий князь всея Руси (осенью 1575 г. над Симеоном был совершен обряд венчания на царство). С 1576 – великий князь Тверской. После смерти Ивана Грозного, целуя крест новому царю Борису Годунову, каждый боярин должен был обещать «царя Симеона Бекбулатовича и его детей и иного никого на Московское царство не хотети видети…» В правление Бориса Годунова Симеон был лишен удела и сведен на одну тверскую вотчину; он обеднел, ослеп (есть версия, что он был ослеплен по указанию Бориса Годунова) и жил в скудости. Лжедмитрий I постриг Симеона в Кирилло-Белозерском монастыре в иноки под именем старца Стефана (1606). Василий Шуйский в том же году приказал сослать его на Соловки. Умер 5 января 1616 года и был похоронен рядом с супругой в Симоновом монастыре. На надгробии была надпись: «Лета 7124 году генваря в 5 день преставился раб божий царь Симеон Бекбулатович во иноцех схимник Стефан».

34

После смерти царя Федора Ивановича в 1598 г. Бельский выступил одним из лидеров антигодуновской оппозиции, созвал в Москву из своих вотчин вооруженных людей, дабы посадить на престол Симеона Бекбулатовича. В 1600 году послан на Северский Донец строить город Царев-Борисов, из-за разговоров («Борис в Москве царь, а я в Цареве-Борисове!») вновь обвинен в измене и сослан. В 1605 амнистирован Федором Годуновым. При приближении к Москве войск Лжедмитрия I подтвердил, что тот является истинным царевичем, и заявил, что лично его спас. После воцарения Василия Шуйского отправлен воеводой в Казань, где был убит толпой горожан, которых отговаривал от присяги полякам.

35

Эпилепсия – хроническое заболевание головного мозга – вызывается неожиданными, приступообразными, хаотическими разрядами нервных клеток. Эпилепсия многолика, и ее формы традиционно подразделяются на разные группы. Бывают большие и малые эпилептические припадки. Малые эпилептические припадки чаще встречаются у детей в форме кратковременного затемнения сознания и длятся лишь несколько секунд или минут. Дети прерывают игру или другие занятия, на их лицах появляется мечтательное выражение. При другой форме малых эпилептических припадков, встречающихся, прежде всего в грудном возрасте, дети совершают резкие судорожные движения ручками и ножками. У детей постарше чаще бывают припадки, при которых они внезапно падают или роняют все из рук II http://уou-doctor ru/conten t/view/44/21

36

Например, http://vsemolitva.ru/bl9/gtsl9.htmL Правда, Иван Тимофеев пишет, что обагренные кровью орешки находились у груди ребенка при положении его в гробницу уже в Москве.

37

Буду называть этого человека тем именем, под которым он был венчан на царство, потому что совсем не уверен в его самозванстве и совершенно не верю в то, что он был «расстрига и вор Гришка Отрепьев».

38

Перед выходом в свет X тома «Истории государства Российского» Карамзин с гордостью говорил историку М.П. Погодину: «Радуйтесь, Борис Годунов оправдан! Пора, наконец, снять с него несправедливую охулку». И вот X том в руках у Погодина, он с нетерпением находит страницы о трагедии в Угличе и… «Читаю и глазам не верю. Все навыворот тому, о чем сам он мне говорил с таким восхищением…» Почему Карамзин в очередной раз думал одно, говорил второе, а писал совершенно иное? В одной из статей он объяснил это так: «Русскому патриоту хотелось бы сомневаться в сем злодеянии… Но что принято, утверждено общим мнением, то делается некоторым образом святынею…»

39

Феодосия (1592–1594).

40

Мария Владимировна , княжна Старицкая, королева Ливонская, в постриге инокиня Марфа (Подсосенский монастырь (1588–1608), Троицкий монастырь (1608–1610), Новодевичий монастырь (1610–†1612?)), дочь Владимира Андреевича, князя Старицкого (двоюродного брата Ивана Грозного) и княгини Евдокии Одоевской (двоюродная сестра князя Андрея Курбского), жена Магнуса, короля Ливонии, принца Датского.

41

Евдокия Ольденбург (январь 1581 – 18 марта 1589).

42

Горсей Д. Путешествие сэра Джерома Горсея. // В книге: Иностранцы о древней Москве. М.: Столица, 1991. С. 130.

43

По мнению К. Валишевского, Дмитрий в дальнейшем постригся под именем Леонида в монастырь Железный Борк. См.: Валишевский К. Смутное время. М., 1991. С. 7.

44

В. Ульяновский. Смутное время, http://statehistory.ru/books/Vasiliy-Ulyanovskiy_Smutnoe-vremya/13

45

Вопросы и ответы // Русский архив. 1877. № 3. С. 397; Там же. 1894. № 2. С. 286. Цит. по: В. Ульяновский. Смутное время. http://statehistory.ru/books/Vasiliy-Ulyanovskiy_Smutnoe-vremya/13

46

Полное собрание русских летописей. М., 1978. Т. 34. С. 205–206.

47

Маржерет Ж. Состояние российской империи и великого княжества Московии с описанием того, что произошло там наиболее памятного и трагического при правлении четырех императоров, именно, с 1590 года по сентябрь 1606.

48

Кузнецов Б.В. События смутного времени в массовых представлениях современников. М., 2010.

49

Кузнецов Б.В. События смутного времени…

50

Кузнецов Б.В. События смутного времени…

51

Кузнецов Б.В. События смутного времени…

52

Там же.

53

Там же.

54

Кузнецов Б.В. События смутного времени…

55

Там же.

56

Полное собрание русских летописей. М., 1978. Т. 34. С. 205–206.

57

Игнатий (ок. 1540, Крит – 1620, Вильно) – церковный деятель греческого происхождения, при Дмитрии I патриарх Московский и всея Руси. По словам митрополита Макария, выбран на патриаршество собором Русской православной церкви. В последствии, при Романовых, подвергся осуждению со стороны патриарха Филарета как еретик и изменник и вычеркнут из числа русских патриархов.

58

Фактически – начальник контрразведки у Дмитрия.

59

Патриарх Иов был смещен с кафедры и заточен в монастырь в родной Старице еще до прибытия Дмитрия в столицу. После убийства Федора Годунова Иова арестовали за богослужением в Успенском соборе Кремля, сорвали с него патриаршее облачение и как простого монаха отправили в изгнание. Но после воцарения Дмитрия состоялся поместный собор Русской церкви, который лишил Иова сана и утвердил на его место Рязанского архиепископа Игнатия, который был возведен в сан патриарха 24 июня 1605 г.

60

Коронационные регалии были привезены в Москву императорским послом Генрихом фон Логау. Австрийская корона, по свидетельству архиепископа Арсения Элассонского, была прислана Ивану Грозному австрийским императором Рудольфом II и была практически идентична цесарской короне. Предположительно, австрийскую корону вывезли из Москвы поляки в 1611–1612 годах.

61

Платонов С.Ф. Полный курс лекций по русской истории. Петрозаводск, 1996. С. 284.

62

Цит. по: Шамбаров В.Е. Тайна воцарения Романовых. М.: Алгоритм, 2007. С. 90.

63

Это – не страшилки о диком средневековье, а страшная реальность. До конца XVIII века европейская медицина вовсю использовали человеческое мясо и препараты, изготовленные из трупов. В 1754 году британский проповедник Джон Кеоф при головокружениях рекомендовал толченое человеческое сердце «по щепотке с утра на голодный желудок». А вот как A.C. Пушкин описывает методы лечения пугачевских повстанцев: «С Елагина, человека тучного, содрали кожу; злодеи вынули из него сало и мазали им свои раны» («История Пугачевского бунта»). А восстание Пугачева – это 1773–1775 гг. То есть, в этом аспекте русская медицина от западноевропейской тогда не отставала.

64

Дудка – символ вранья. «Дудеть в дуду», «свистеть» – врать. «Дудочник», «свистун» – лжец.

65

Пожар – так называлась первоначально Красная площадь, ее пространство должно было предохранять Кремль от огня в случае пожара в городе; с бирюзовыми колечками во рту, как признаком своей профессии, на торгу стояли в то время проститутки. Торговлей колечками они прикрывали от рыночной стражи свой подлинный промысел.

66

М. Волошин. «Дметриус-император».

67

Ежи (Юрий) Мнишек (ок. 1548 – 16 мая 1613) – польский вельможа, каштелян радомский (1582), воевода сандомирский (с 1590 года), староста самборский, сокальский, санокский, рогатинский, отец Марины Мнишек.

68

Бушков А. Тайны Смутного времени, http://www.loveread.ee/read_book.php?id=9893&p=16

69

При создании данной главы использованы материалы с сайта http://www.liveinternet.ru/community/2281209/postl88931534/

70

Петрей П. История о великом княжестве Московском. В кн.: О начале войн и смут в Московии. М., 1997. С. 311.

71

Масса И. Краткое известие о Московии. В кн.: О начале войн и смут в Московии. М., 1997. С.117–118.

72

Костомаров Н. Смутное время Московского государства. М., 1994. С. 386.

73

Там же. С. 387.

74

М. Волошин. «Дметриус-император».

75

Эклектика данных эпитетов заключается в том, что быть одновременно и католичкою, и «лютеркою» (т. е., протестанткой) довольно затруднительно.

76

Платонов С.Ф. Полный курс лекций по русской истории. Петрозаводск, 1995. С. 293.

77

Ивана Грозного, Федора Ивановича, Бориса Годунова и Дмитрия I.

78

Платонов С.Ф. Полный курс лекций по русской истории. Петрозаводск, 1995. С. 295.

79

Договор со шведами послужил для польского короля поводом начать войну с Россией.

80

Козляков В. Василий Шуйский. М., 2007. С. 201.

81

Скрынников Р.Г. Василий Шуйский, http://lib.rus.ec/b/390174/read

82

Там же.

83

Скрынников Р.Г. Василий Шуйский.

84

Княгиня Екатерина Шуйская – в девичестве Скуратова, дочь Григория Лукьяновича Скуратова-Бельского (Малюты). Ее сестра царица Мария Григорьевна была замужем за Борисом Годуновым.

85

Скрынников Р.Г. Василий Шуйский, http://lib.rus.ec/b/390174/read

86

Шведский полководец Делагарди не выплатил жалованье, надеясь сэкономить на погибших, а деньги убитых положить себе в карман при расчете после битвы. Так, собственно, и вышло: из 30 000 рублей, присланных ему Шуйским перед битвой деньгами и мехами, он выплатил оставшимся в живых после сражения чуть более 12 тысяч рублей. «Экономия» составила почти 18 000. В Швецию генерал отправил обоз с военной добычей, царскими подарками и деньгами. Кому война, а кому мать родна.

87

Скрынников Р.Г. Василий Шуйский, http://lib.rus.ec/b/390174/read

88

Коняев Н. Романовы. Творцы Великой Смуты. М., 2011.

89

Масса И. Краткое известие о Московии. В кн.: О начале войн и смут в Московии. М., 1997. С. 131–132.

90

Масса И. Краткое известие о Московии, с. 128.

91

Преображенский A.A., Рыбаков Б.А. История Отечества. М., 1996. С. 134–135.

92

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. М.: Мысль, 1991. С. 408.

93

Масса И. Краткое известие о Московии. В кн.: О начале войн и смут в Московии. М., 1997. С. 131.

94

Костомаров Н.И. Смутное время Московского государства в начале XVII столетия. 1604–1613. М., 1994. С. 318–320.

95

Козлов Ю. Ф. От князя Рюрика до императора Николая II. 3 изд. Саранск, 1998. С. 259–260.

96

Костомаров Н.И. Смутное время Московского государства в начале XVII столетия. 1604–1613. М., 1994. С. 301.

97

Валишевский К. Смутное время. Воронеж, 1992. С. 210–211.

98

Петрей П. История о великом княжестве Московском. В кн.: О начале войн и смут в Московии. М., 1997. С. 326.

99

Платонов С.Ф. Полный курс лекций по русской истории. Петрозаводск, 1995. С. 299.

100

Скрынников Р.Г. Русь IX–XVII века. СПб., М., Харьков, Минск, 1999. С. 258.

101

Масса И. Краткое известие о Московии. В кн.: О начале войн и смут в Московии. М., 1997. С. 131.

102

Костомаров Н.И. Смутное время Московского государства в начале XVII столетия. 1604–1613. М., 1994. С. 310.

103

Костомаров Н.И. Смутное время… С. 311.

104

Масса И. Краткое известие о Московии. В кн.: О начале войн и смут в Московии. М., 1997. С. 134.

105

Костомаров Н.И. Смутное время Московского государства в начале XVII столетия. 1604–1613. М., 1994. С. 312.

106

Костомаров Н.И. Смутное время Московского государства в начале XVII столетия. 1604–1613. М., 1994. С. 311.

107

М. Волошин. Дметриус-император.

108

Тюменцев И.О. Смута в России в начале XVII столетия: движение Лжедмитрия II. Волгоград, 1999.

109

Платонов С.Ф. Полный курс лекций по русской истории. Петрозаводск, 1995. С. 298.

110

Самозванец, выдававший себя за «тайного сына» царя Федора Ивановича, который, якобы, был спрятан от происков Годунова, а вместо него подложена девочка – Федосья, вскоре умершая. Приверженцы Шуйского распространяли слухи о том, что Петрушка был незаконным сыном князя И.М. Воротынского.

111

Тюменцев И.О. Смута в России в начале XVII столетия: движение Лжедмитрия II. Волгоград, 1999. С. 74.

112

Там же. С. 74. Вот и еще одна ниточка, наряду с Шаховским и Телятевским, ведущая в Москву.

113

Скрынников Р.Г. Русь IX–XVII века. СПб., 1999. С.260.

114

Тюменцев И.О. Смута в России в начале XVII столетия: движение Лжедмитрия II. Волгоград, 1999. С. 239.

115

Буссов К. Московская хроника. 1584–1613. Глава 1.

116

http://www.patriarchia.ru/db/text/547358.html

117

http://www.sedmitza.ru/text/436098.html

118

Козлов Ю.Ф. От князя Рюрика до императора Николая II. Саранск, 1998. С. 258.

119

Валишевский К. Смутное время. Воронеж, 1992. С. 210–211.

120

Широкорад А.Б. Бояре Романовы в Великой Смуте, http://lib.rus. ec/b/176224/read

121

Когда в феврале 1607 г. Иов был призван в Москву, он показал себя верным сторонником Годуновых и противником Шуйских. Василий Шуйский возложил вину за смерть царевича Дмитрия на Годунова. Но 16 февраля состоялась встреча Иова с иерархами, где речь шла о всеобщей молитве за спасение царства и о прошении греха нарушения клятвы… царю Борису и его семье. Инициатива такого поворота дела исходила именно от Иова… Дальше следовали панегирик Годуновым и утверждение, что все беды произошли из-за клятвопреступления подданных своему царю и его семье, – все это говорил Иов. Он ни словом не упомянул о царевиче Дмитрии, а уж тем более о его насильственной смерти, совершенной по указанию царя Бориса… Фактически вся суть акта всенародного покаяния перед Патриархом Иовом заключалась в прошении им и разрешении греха клятвопреступления по отношению к Годунову и греха признания царем самозванца, (см. В. Ульяновский. Смутное время. http://statehistory.ru/books/Vasiliy-Ulyanovskiy_ Smutnoe-vremya/13)

122

Богданов А.П. Русские патриархи: 1589–1700. М., 1999.

123

Широкорад А.Б. Бояре Романовы в Великой Смуте, http://lib.rus. ec/b/176224/read

124

Сапега Я. Дневник. Львов, 1901. С. 194–195.

125

Тюменцев И.О. Смута в России в начале XVII столетия: движение Лжедмитрия II. Волгоград, 1999. С. 239.

126

Коняев Н. Романовы. Творцы Великой Смуты. М., 2011.

127

А между тем, Сигизмунд III был редкостнейшим ортодоксальнейшим католиком!

128

Скрынников Р.Г. Василий Шуйский, http://lib.rus.ec/b/390174/read

129

Валишевский К. Смутное время. Воронеж, 1992. С. 299.

130

Летом 1609 г. Речь Посполитая начала военные действия против России. Ее войска вступили на российскую территорию, и осадили Смоленск 19 сентября 1609 года. Смоленск обороняли гарнизон из 5,4 тысячи человек при 200 пушках и вооруженные горожане. Руководил обороной русский воевода М.Б. Шейн. Войском Речи Посполитой командовал Сигизмунд III, оно насчитывало 12,5 тысяч человек при 30 пушках и 10 тысяч запорожских казаков. К лету 1611 года в живых остались около 200 солдат и около 8 тысяч жителей города. Решающий штурм начался в ночь на 13 июня со всех сторон. Шейн со своим отрядом вступил в бой с поляками, пытавшимися проникнуть в город сквозь пробоину в одной из стен. В этом бою он был ранен и попал в плен. Между тем горожане, несмотря, на численное превосходство врага продолжали сражаться, и последние защитники города, проникнув в Успенский собор, где хранились значительные запасы пороха, взорвали его вместе с собой и наступающими поляками. Общие потери, понесенные польскими войсками, составили около 30 тысяч человек. Большие потери и измотанность войска не позволили Сигизмунду двинуться на помощь полякам в Москве, и он ушел обратно в Польшу. В результате взятия города он на 43 года вошел в состав Великого княжества Литовского и был возвращен России в 1654 г. Оборона Смоленска 1609–1611 годов является одной из самых длительных оборон города в условиях сплошной блокады во всей российской истории.

131

Польский король Сигизмунд III и его сын Владислав были этническими шведами.

132

Весьма условное название. Марбург есть в Германии, Мариенбург – один на территории современной Латвии и другой – в Польше. Видимо, имеется в виду последний.

133

Ю. Магаршак. Патриарх Московский и всея Руси Филарет Никитич // Знание – сила, сентябрь, 2006.

134

Страленберг Ф.И. Северная и восточная часть Европы и Азии. Стокгольм, 1730.

135

Коняев Н. Романовы. Творцы Великой Смуты. М., 2011.

136

Цит. по: Ульяновский В. Смутное время.

137

Там же.

138

Цит. по: Ульяновский В. Смутное время.

139

«Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если он эти пять боярских семейств уничтожил бы, то вообще не было бы Смутного времени» (И.В. Сталин).

140

Грамота патриарха Гермогена к сторонникам Лжедмитрия II, пытавшимся свергнуть царя Василия Шуйского. После 17 февраля 1609

141

Цит. по: Богданов А.П. Русские патриархи (1589–1700). М., 1999.

142

У православных есть предание, что когда придет антихрист, то будут ходить по домам и спрашивать: «Вы за какую власть?» Отвечать надо: «За ныне существующую».

143

Здесь есть некое противоречие между известными нам фактами. В наказе московскому посольству, отправившемуся под Смоленск за «царем Владиславом» было указано крестить польского королевича в православие сразу под Смоленском или по дороге к Москве, но до прибытия в столицу. Это противоречит условию, чтобы Владислава крестил именно патриарх, потому что Гермоген оставался в Москве. Надо ли понимать дело так, что отправившийся под Смоленск «тушинский патриарх» Филарет должен был заменить Гермогена при крещении Владислава? Если это так, то становится понятным, почему поляки упорно отказывались признать Филарета патриархом: это давало им формальный повод к отказу от крещения Владислава.

144

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона.

145

Богданов А.П. Русские патриархи (1589–1700). М., 1999.

146

Глаголев Д.М. Святейший патриарх Ермоген. Посвящается Русскому духовенству // Русский архив. 1902. № 10. С. 284. Цит. по: Богданов А.П. Русские патриархи (1589–1700). М., 1999.

147

Митрополит Макарий . История русской церкви. Т. 10. Кн. I. СПб., 1881. С. 157. Прим. 107.

148

Богданов А.П. Русские патриархи (1589–1700). М., 1999.

149

Валишевский К. Смутное время. Воронеж, 1992. С. 350.

150

Скрынников Р.Г. Минин и Пожарский. М., 1981.

151

Широкорад А.Б. Бояре Романовы в Великой Смуте.

152

Там же.

153

Платонов С.Ф. История Российского государства. Россия в XII – начале XVII вв. 8.5 Значение новой династии, http://www.xenoid.ru/materials/history/uch_hist_rusl6_17_050.php.

154

За исключением дяди, Ивана Романова, который, как и вся боярская партия, поддерживал кандидатуру шведского принца Карла Филиппа, и когда казаки выдвинули его племянника Михаила, он ответил им: «Тот есть князь Михайло Федорович еще млад и не в полне разуме». Эти слова дорого ему обошлись: будучи одним из богатейших людей и занимая самое почетное место при дворе, Иван Никитич был вместе с тем совершенно отстранен от государственных дел.

155

Волков В.А. Освобождение Москвы и воссоздание русской государственности (1612–1618 гг.) http://allstude.ru/Istoriya.html

156

Скрынников Р.Г. Минин и Пожарский. М., 1981.

157

Вот слова из одной современной православно-патриотической книги, вызывающие даже чувство какой-то неловкости своей откровенной благоглупостью: «При произнесении одного только имени Михаила Федоровича на Великом Земском Соборе – сразу же утихла всякая злоба и зависть, причем враждовавшие между собой земщина и казачество, не сговариваясь друг с другом, избрали это имя, как знамение всеобщего примирения, согласия и любви». В каком нафталине должен жить «историк», написавший такое?!

158

Скрынников Р.Г. Минин и Пожарский. М., 1981.

159

Коняев Н. Романовы. Творцы Великой Смуты. М., 2011.

160

Христос, когда к нему привели грешницу и предложили бросить в нее камень, ответил: «Пусть бросит тот, кто сам без греха». Все разошлись, ибо без греха оказался лишь Господь. Но и Он не стал осуждать блудницу. Пожарский уподобился Христу. Тем более что бросать камни в изменников было уже поздно. Надо было это делать 26 октября, когда они выходили из кремлевских ворот.

161

Михаил Глебович Салтыков, например, и защитников Троице-Сергиевой лавры уговаривал сдаться Яну Сапеге и Александру Лисовскому, обманывая их, будто война прекратилась, и царь Василий Шуйский уже захвачен Тушинским вором, и на впуске в Кремль поляков настаивал, и патриарха Гермогена терзал за его отказ признать королем Сигизмунда. – Прим. Н. Коняева.

162

Коняев Н. Романовы. Творцы Великой Смуты. М., 2011.

163

Видимо, не зря так славословит Авраамия Палицына известный деятель другого Смутного времени – Гавриил Попов, воспевая троицкого келаря как «одного из главных» стратегов и «идеологов» первой Смуты, внедрявшего в России «курс на Запад» для «преодоления кризиса», вызванного «вырождением» Рюриковичей и крахом стратегии Александра Невского с его «курсом на Восток». См. Попов Г. Как Россия выходила из смуты, или Надгробие Авраамия Палицына // Наука и жизнь, № 8, 2003.

164

Закладная жертва – древний языческий обряд, когда в фундамент вновь возводимого строения замуровывали (иногда живьем) ребенка или девушку-девственницу. Считалось, что это должно обеспечить зданию необходимую крепость, и оно простоит долго.

165

М. Волошин. Дметриус-император.

166

http://www.cirota.ru/forum/images/108/108982.jpeg

167

Э. Геркман. Сказания Массы и Геркмана о Смутном времени в России. М., 1874.

Content

Манягин Вячеслав Геннадьевич Герои и подлецы Смутного времени

Вячеслав Геннадьевич Манягин Герои и подлецы Смутного времени

Вступление

Глава 1 Федор Иванович ЗАБЫТЫЙ ЦАРЬ

Глава 2 Царь Борис НЕПРИЗНАННЫЙ САМОДЕРЖЕЦ

Глава 3 Дмитрий Углический МОЖЕТ ЛИ СВЯТОЙ БЫТЬ ЭПИЛЕПТИКОМ?

Глава 4 Дмитрий I «НАРЕЧЕННЫЙ» ИЛИ «УРОЖДЕННЫЙ»?

Глава 5 Марина Мнишек «УЖАС ЧТО ЗА ПОЛЬКА!»

Глава 6 Василий Шуйский ШУБНИК НА ЦАРСТВЕ

Глава 7 Тушинский вор ШИЗОФРЕНИЯ ОБЩЕСТВЕННОГО СОЗНАНИЯ

Глава 8 Филарет Романов ТРИЖДЫ ПАТРИАРХ

Глава 9 Патриарх Гермоген ПРОПАВШИЕ ГРАМОТЫ

Глава 10 Михаил Романов КАЗАЦКИЙ ЦАРЬ

Глава 11 Иван-Царевич ЗАКЛАДНАЯ ЖЕРТВА ДОМА РОМАНОВЫХ

Приложения

ПОВЕСТЬ

СКАЗАНИЕ АВРААМИЯ ПАЛИЦЫНА

ГРАМОТА ПАТРИАРХА ГЕРМОГЕНА