Сэмюэль Беккет

Мерфи

1

За неимением выбора солнце сияло над миром, где ничто не ново. Мерфи сидел вне его досягаемости, точно он был свободен, в одном из замкнутых дворов в Уэст-Бромптоне. Здесь вот, уж наверно, месяцев шесть он ел, пил, спал, одевался и раздевался в среднего размера клетушке на северо-западной стороне двора, откуда открывался беспрепятственный вид на среднего размера клетушки юго-восточной стороны. Вскоре ему придется опять договариваться, поскольку строения, составлявшие двор, предназначались на слом. Вскоре ему придется поднапрячься и начать есть, пить, спать, одеваться и раздеваться в совершенно непривычной обстановке.

Он сидел голый в кресле-качалке из неполированного тика, которое, согласно гарантии, не должно было треснуть, покорежиться, дать усадку, а также ржаветь или скрипеть по ночам. Оно принадлежало ему, оно никогда с ним не расставалось. Угол, в котором он сидел, был завешен от солнца, бедного старого солнца, в миллиардный раз вновь вступившего в созвездие Девы. Семь шарфов удерживали Мерфи в нужном положении. Двумя его голени были привязаны к полозьям, одним — бедра к сиденью, двумя — грудь и живот к спинке, одним — запястья к распорке сзади. Возможны были лишь самые мелкие движения. С него градом катился пот, ремни затягивались все туже. Уловить дыхание было невозможно. Глаза, холодные и неподвижные, как у чайки, были устремлены вверх, на радужную игру цветов, разбрызганных по осыпающейся и поблекшей лепнине карниза. Где-то часы с кукушкой, отстукав раз двадцать — тридцать, прозвучали эхом крика разносчика, который, теперь, достигнув двора, незамедлительно огласил его своим «Quid pro quo! Quid pro quo![1]».

Это были как раз те виды и звуки, которых он не любил. Они удерживали его в мире, к которому принадлежали они, но, как он горячо надеялся, не он. Его смутно занимало преломление солнечного света или товары, которые выкликались. Смутно, очень смутно.

Он сидел так в своем кресле потому, что это доставляло ему удовольствие! Во-первых, это доставляло удовольствие его телу, ублажало тело. Потом, это предоставляло ему свободу разума. Ибо он не мог зажить жизнью разума, как описано в разделе шестом, покуда не ублажено его тело. А жизнь разума доставляла ему удовольствие, такое удовольствие, что удовольствие — уже и не то слово.

В последнее время Мерфи обучался под руководством одного человека из Корка по имени Нири. В ту пору этот человек мог останавливать свое сердце, более или менее когда ему захочется, и держать его — в пределах разумного — в остановленном состоянии, сколько ему захочется. Эту редкую способность, приобретенную за долгие годы практики где-то севернее Нербудды, он использовал бережливо, сохраняя ее для непереносимо удручающих ситуаций, когда ему хотелось выпить, к примеру, а достать было невозможно, или он попадал в компанию кельтов и не мог оттуда сбежать, или же мучился приступом безнадежного полового влечения.

Направляясь к Нири, Мерфи не ставил себе целью, сидя у ног учителя, достичь тренировкой сердца такой же власти над ним, как у Нири — что для человека его склада, считал он, быстро окажется фатальным, — но лишь сообщить ему малую толику того, что Нири, в ту пору пифагореец, именовал «Апмонией». Ибо сердце у Мерфи было устроено столь нерационально, что ни один врач не смог добраться до его сути. Во время обследования, пальпирования, прослушивания, простукивания, рентгеновских снимков и кардиограмм оно было совершенно таким, каким и надлежит быть сердцу. По благополучном их завершении, когда ему предоставлялась свобода действий, оно вело себя, точно Петрушка в коробке. То работало с такой натугой, что, кажется, его вот-вот схватит, а то кипело так, что, кажется, вот-вот разорвется. Среднее между этими двумя крайностями Нири именовал «Апмонией». Когда ему наскучило именовать его «Апмонией», он назвал его «Изономией». Когда же ему опротивело звучание слова «Изономия», он назвал его «Созвучием». Но он мог называть его как угодно — в сердце Мерфи оно входить не желало. Соединить противоположности в сердце Мерфи Нири не удавалось.

Их прощание было незабываемо. Нири вышел из состояния мертвецкого сна и произнес:

— Мерфи, вся жизнь есть число и место.

— Всего лишь скитания в поисках дома, — сказал Мерфи.

— Лицо, — сказал Нири, — или сонм лиц на фоне превеликой треклятой трескучей сумятицы. Я думаю о мисс Дуайер.

Мерфи мог бы думать о некой мисс Кунихан. Нири сжал кулаки и поднес их к своему лицу.

— Завоюй я расположение мисс Дуайер, — сказал он, — даже на один краткий час, это принесло бы мне бесконечную пользу.

Под кожей, как обыкновенно, торчали белые костяшки — посылка. Потом пальцы распрямились, совершенно как и положено, до крайнего предела своих возможностей — отрицание. Теперь Мерфи казалось, что есть два равно законных способа, какими можно было бы завершить этот жест и тем самым произвести отрицание отрицания. Руки можно было прижать к голове изысканным жестом отчаяния или же дать им безжизненно повиснуть по бокам, вдоль брючных швов, ежели принять те за отправную точку. Посудите же, как ему было досадно, когда Нири сжал их еще яростнее, чем прежде, и обрушил на грудную кость.

— Полчаса, — сказал он, — пятнадцать минут.

— А потом? — сказал Мерфи. — Назад в Тенерифе, к обезьянам?

— Можете насмехаться, — сказал Нири, — можете глумиться, но факт остается фактом: все, что не есть мисс Дуайер, — это мусор, по крайней мере в данный момент. Единственная законченная фигура среди бесформенных отбросов и пустоты! Мой тетракит!

Такова была любовь Нири к мисс Дуайер, которая любила некоего капитана авиации Эллимена, который любил некую мисс Фаррен из Рингсакидди, которая любила некоего отца Фитта из Баллинслэншета, который был вынужден со всей прямотой признать, что питает известную склонность к некоей миссис Уэст из Пэсседжа, которая любила Нири.

— Любовь, на которую отвечают взаимностью, — сказал Нири, — есть короткое замыкание.

Брошенный им мяч вызвал сверкающий фейерверк реплик.

— Любовь, поднимающая взор горе, пребывая в муках, — сказал Нири, — томящаяся по кончику ее пальчика, окропленному лаком, чтобы тем охладить свой пыл — насколько я понимаю, Мерфи, — вам неведома.

— Китайская грамота, — сказал Мерфи.

— Или, говоря иначе, — сказал Нири, — единственное блестящее, упорядоченное, аккуратное пятно в неразберихе гетерогенной стимуляции.

— Пятно — как раз то слово, — сказал Мерфи.

— Вот именно, — сказал Нири. — Теперь обратите внимание вот на что. По какой бы причине вы ни были неспособны любить… Но ведь имеется некая мисс Кунихан, не так ли, Мерфи?

Мисс Кунихан действительно имелась.

— Так вот, скажем, вам предложили дать дефиницию, скажем, ваших, Мерфи, отношений с этой мисс Кунихан, — сказал Нири. — Ну, давайте, Мерфи.

— Скорее предсердечные, — сказал Мерфи, — нежели сердечные. Усталые. Графство Корк. Порочные.

— Вот именно, — сказал Нири. — Так вот. По какой бы причине вы ни были неспособны любить, как я, а поверьте, никакого другого способа не существует, по этой же самой причине, какова бы она ни была, ваше сердце таково, каково оно есть. И опять-таки по этой же самой причине…

— Какова бы она ни была, — сказал Мерфи.

— Я ничего не могу для вас сделать, — сказал Нири.

— Господи, помилуй мя, — сказал Мерфи.

— Вот именно, — сказал Нири. — Должен сказать, ваша шишковидная железа так усохла, что от нее ничего не осталось.

Он максимально раскачал качалку, затем свободно откинулся в ней. Понемногу мир замер — большой мир, где Quid pro quo выкликалось как наименование товаров и свет никогда не угасал дважды одинаковым образом, — и уступил место миру маленькому, как он описан в разделе шестом, где Мерфи мог любить самого себя.

В футе от его уха зашелся на своей подставке телефон. Мерфи не удосужился заранее снять трубку. Если он не ответит тотчас же, сюда примчится домовладелица или же кто-то из жильцов. Тогда его обнаружат, так как дверь не заперта. Запереть его дверь было нельзя никаким родом. Странная это была комната: дверь болталась, соскочив с петель, и, однако же, — телефон. Прежняя ее владелица была проститутка, давно миновавшая свою лучшую пору, убранную в багрец. Она находила телефон полезным во времена расцвета, а в период упадка нашла, что не может без него обойтись, ибо единственные свои деньги получала, когда звонил кто-то из давних клиентов. Тогда ей причиталась компенсация за напрасное беспокойство.

Мерфи не мог высвободить руку. В любой миг он ожидал услышать на лестнице торопливую походку хозяйки или какого-нибудь жильца. Громкое, размеренное карканье телефона издевалось над ним. Наконец, высвободив руку, он схватил трубку и от возбуждения, вместо того, чтобы швырнуть на пол, поднес ее к уху.

— Разрази тебя Бог, — сказал он.

— Так он и делает, — ответила она. Селия.

Он поспешно положил трубку на колени. Та его часть, которую он в себе ненавидел, жаждала Селии, а та часть, которую он любил, сжималась при мысли о ней. Прижатый к его плоти голос чуть слышно сетовал. Некоторое время он это терпел, затем поднял трубку и сказал:

— Ты не собираешься возвращаться?

— Эта штука у меня есть, — сказала она.

— Еще бы мне не знать, — сказал Мерфи.

— Я не о том, — сказала она, — я о том, что ты велел мне…

— Я знаю, о чем ты, — сказал Мерфи.

— Встретимся, как обычно, где обычно, — сказала она. — Я принесу ее с собой.

— Невозможно, — сказал Мерфи. — Я ожидаю друга.

— У тебя нет друзей, — сказала Селия.

— Ну, — сказал Мерфи, — не совсем друга, одного занятного старичка, с которым я случайно столкнулся.

— Ты можешь спровадить его до того, — сказала Селия.

— Невозможно, — сказал Мерфи.

— Тогда я занесу ее, — сказала Селия.

— Ты не должна этого делать, — сказал Мерфи.

— Почему ты не хочешь меня видеть? — сказала Селия.

— Сколько раз нужно тебе повторять, — сказал Мерфи, — я…

— Послушай меня, — сказала Селия. — Я не верю в твоего занятного старичка. Такой птицы не существует.

Мерфи не сказал ничего. То «я», которое он старался любить, утомилось.

— Буду у тебя в девять, — сказала Селия, — и принесу ее с собой. Если тебя не будет…

— Да, — сказал Мерфи. — Предположим, мне понадобится выйти?

— До свиданья.

Послушав некоторое время гудки разъединенной линии, он уронил трубку на пол, снова привязал руку к распорке сзади, раскачал кресло. Понемногу он почувствовал себя лучше, воспрянув душой, на свободе, дарованной тем светом и тьмой, которые не боролись друг с другом, не сменяли друг друга, не меркли и не становились светлее, если не считать их слияния, как это описано в разделе шестом. Он раскачивался все быстрее и быстрее, интервалы становились все короче и короче; радужная игра цветов исчезла, крики во дворе стихли, скоро его тело успокоится. По большей части вещи в подлунном мире двигались все медленнее и медленнее и затем останавливались — кресло раскачивалось все быстрее и быстрее и затем останавливалось. Скоро его тело успокоится, скоро он будет свободен.

2

Возраст — Не имеет значения

Голова — Маленькая и круглая

Глаза — Зеленые

Цвет лица — Белый

Волосы — Желтые

Черты — Подвижные

Шея — 13 3/4 дюйма

Рука выше локтя — 11 дюймов

Рука ниже локтя — 9 1/2 дюйма

Запястье — 6 дюймов

Грудь — 34 дюйма

Талия — 27 дюймов

Бедра и т. д. — 35 дюймов

Ляжка — 21 3/4 дюйма

Колено — 13 3/4 дюйма

Икра — 13 дюймов

Лодыжка — 8 1/4 дюйма

Подъем — Не имеет значения

Рост — 5 футов 4 дюйма

Вес — 123 фунта[2]

Она вылетела из переговорной кабины в восхитительном обществе своих бедер и т. д. Окружавшие ее повсюду пламенные порывы томимых жаждой любви были погашены, как пакля. Она вошла в бар ресторана «Шеф и пивовар» и взяла с обитой цинком стойки сандвич с креветками и помидорами и большой бокал белого портвейна. Затем быстро отправилась пешком в сопровождении четырех агентов, принимающих ставки в футбольном тотализаторе по четыре шиллинга комиссионных с фунта, в Тайбернию, на квартиру своего деда по отцовской линии, мистера Уиллоуби Келли. Она ничего не таила от мистера Келли, кроме того, что, по ее мнению, могло бы причинить ему боль, т. е. почти что ничего.

Ирландию она покинула в четыре года.

Лицо у мистера Келли было узкое и изборожденное глубокими морщинами от убогого и унылого покоя на протяжении всей жизни. В тот самый миг, когда, казалось, потеряна последняя надежда, оно неожиданно украсилось дивным луковичным куполом черепа, не скрываемого волосами. Еще немножко, и соотношение его мозга и тела упало бы до уровня маленькой птички. Он лежал в постели, откинувшись на подушки и ничего не делая, если не занести на его счет отдельных подергиваний покрывала.

— Ты все, что у меня есть на свете, — сказала Селия.

Мистер Келли устроился поудобнее.

— Да, — сказала Селия, — и, возможно, Мерфи.

Мистер Келли подскочил на кровати. Глаза у него не могли особенно вылезти на лоб — так глубоко они были посажены, — зато могли открыться, что они и сделали.

— Я не говорила тебе про Мерфи, — сказала Селия, — так как думала, что это, наверное, причинит тебе боль.

— Боль, ишь ты, в мягкое место, — сказал мистер Келли.

Мистер Келли откинулся на постель, отчего глаза у него закрылись, словно он был куклой. Ему хотелось, чтобы Селия села, но она предпочитала расхаживать взад и вперед, по своему обыкновению сжимая и разжимая руки. Дружба пары рук.

Рассказ Селии о том, как она пришла к необходимости заговорить о Мерфи, адаптированный, сконденсированный, исправленный и сокращенный, сводится к следующему.

Когда умерли родители Селии, мистер и миссис Квентин Келли, проделавшие это, тепло прижавшись соответственно каждый к своему партнеру, в злополучном «Замке Морро», Селия, будучи единственным ребенком, пошла на улицу. Хотя мистер Келли не мог, положа руку на сердце, одобрить этого шага, он, однако же, не пытался и отговорить ее. Она девочка хорошая, все у нее будет в порядке.

На улице-то, в ночь минувшего летнего солнцестояния — солнце тогда находилось в созвездии Рака, — она и встретила Мерфи. Выйдя из Эдит-Гроув, она свернула на Креморн-роуд, намереваясь освежиться запахами реки у Рича, а затем возвратиться по Лотс-роуд, когда, случайно поглядев направо, увидела неподвижно стоявшего на выходе из Стэдиум-стрит мужчину, попеременно созерцавшего то небо, то лист бумаги. Мерфи.

— Но умоляю тебя, — сказал мистер Келли, — поменьше этой твоей чертовой обстоятельности. Мне, например, безразлично пересечение Эдит-Гроув, Креморн-роуд и Стэдиум-стрит. Переходи к твоему мужчине.

Селия остановилась — «Поехали!» — сказал мистер Келли, — расположилась на линии, на которой должны были оказаться его глаза при их следующем склонении, и стала ждать. Двинувшись, наконец, его голова упала на грудь столь стремительно, что он одновременно увидел Селию и потерял ее из вида. Он не поднял голову вверх немедленно, чтобы вернуть в положение, из которого ему было бы удобно оценить ее, а занялся своим листком. Если на пути возвращения его глаз к вечным истинам Селия все еще будет находиться в той же позиции, он велит им сделать остановку и оценить ее.

— Откуда ты все это знаешь? — сказал мистер Келли.

— Что? — сказала Селия.

— Все эти дурацкие подробности? — сказал мистер Келли.

— Он мне все рассказывает, — сказала Селия.

— Брось их, — сказал мистер Келли. — Переходи к твоему мужчине.

Когда Мерфи находил на листе то, что искал, его голова отправлялась в свой путь, ведущий вверх. Это, ясно, требовало больших усилий. Не дотянув капельку до полпути, он, исполненный благодарности за передышку, прервал движение и уставился на Селию. Она с удовольствием терпела это, пожалуй, минуты две, затем, раскинув руки, начала медленно вращаться, — «Brava!» — воскликнул мистер Келли, — точно манекен Русселя на Риджент-стрит. Описав полный круг, Селия обнаружила, как она с уверенностью и ожидала, что глаза Мерфи по-прежнему открыты и устремлены на нее. Но почти тотчас же они закрылись, будто от чрезмерного напряжения, челюсти крепко сжались, подбородок выдвинулся, колени прогнулись, подчревная область живота выпятилась, рот открылся, голова медленно запрокинулась назад. Мерфи возвращался к сиянию небесной тверди.

Путь Селии был ясен: к воде. Искушение войти в нее было велико, но она отринула его. Успеется. Она прошла примерно до середины между мостом Бэттерси и мостом Альберта и уселась на скамью между пенсионером из Челси и служителем при шарлатанском автомате «Эльдорадо», который, оставив свою жестокую машину, спустился вниз и наслаждался краткой интерлюдией в раю. Мимо, в ту и другую сторону, проходили артисты всех мастей: писатели, бумагомаратели, борзописцы, «негры», журналисты, музыканты, рифмоплеты, органисты, живописцы и декораторы, скульпторы и резчики, критики и рецензенты, крупные и мелкие, пьяные и трезвые, смеющиеся и плачущие, стайками и поодиночке. Караван барж, высоко нагруженных разноцветной макулатурой, который не то стоял на якоре, не то сел на мель, посылал ей над водой свой привет. Пароходная труба отвесила поклон мосту Бэттерси. Соединенные борт о борт буксир и баржа, радостно взбив пену, удалялись от Рича. Служитель «Эльдорадо» спал, размякнув бесформенной массой, пенсионер из Челси одергивал свой красный китель, восклицая: «Гори она в аду, эта погода, ввек ее не забуду». Часы на старой церкви в Челси нехотя проскрипели десять. Селия поднялась и пошла назад той же дорогой, что пришла. Но вместо того, чтобы проследовать прямо на Лотс-роуд, как она собиралась, она обнаружила, что ее тянет на Креморн-роуд. Он все еще стоял на выходе из Стэдиум-стрит, несколько изменив позу.

— Гори она в аду, вся эта история, — сказал мистер Келли, — мне ее вовек не запомнить.

Мерфи скрестил ноги, опустил руки в карманы, уронил листок и глядел прямо перед собой. Теперь Селия подъехала к нему по всей форме — «Несчастная девочка!» — сказал мистер Келли, — после чего они, счастливые, удалились, оставив июньскую карту звезд валяться в канаве.

— На этом мы включим свет, — сказал мистер Келли.

Селия включила свет и перевернула подушки мистера Келли.

С той поры они не могли обойтись друг без друга.

— Эй! — воскликнул мистер Келли. — Не перескакивай так с одного на другое, ладно? Вы, счастливые, удалились под ручку. Что дальше?

Селия полюбила Мерфи, Мерфи полюбил Селию, это был поразительный случай небезответной любви. Она вела свое летосчисление не с того момента, когда они удалились под ручку, или с каких-то там последующих происшествий, а с того первого, долгого, затяжного взгляда, которым они обменялись на выходе из Стэдиум-стрит. Она была условием их ухода и т. д., как ей не раз доказывал Мерфи в «Барбаре», «Баккарди», «Бэрокоу», хотя никогда — в «Брамантипе». Каждый миг, проведенный Селией вдали от Мерфи, казался ей вечностью, лишенной смысла, а Мерфи со своей стороны высказывал ту же мысль в еще более сильных выражениях, если только это возможно, говоря:

— Что ныне моя жизнь, как не Селия?

В следующее воскресенье, когда Луна находилась в наибольшем сближении с другими небесными телами, в саду субтропических растений в Бэттерси-парке Мерфи сразу же, как только пробил колокол, сделал ей предложение.

Мистер Келли застонал.

Селия его приняла.

— Несчастная девочка, — сказал мистер Келли, — очень, очень несчастная.

Возлежа на «Городе солнца» Кампанеллы, Мерфи сказал, что всеми правдами и неправдами они должны пожениться до того, как Луна войдет в противостояние. Сейчас — сентябрь, Солнце вновь в созвездии Девы, а их отношения все еще не оформлены.

Мистер Келли не видел никаких причин, вследствие которых ему следовало сдерживать себя долее. Он подскочил на постели, отчего глаза у него открылись — он прекрасно знал, что они откроются, — и пожелал узнать, кто, что, где, посредством чего, почему, каким образом и когда. Поскреби старика и найдешь Квинтилиана.

— Кто он такой, этот Мерфи, — закричал он, — ради которого, как я полагаю, ты пренебрегаешь своей работой? Что он такое? Откуда явился? Что у него за семья? Чем он занимается? Есть ли у него деньги? Есть ли у него перспективы? Каковы его ретроспективы? Представляет ли он собой — имеет ли — что-нибудь вообще?

Обратившись сперва к первому вопросу, Селия ответила, что Мерфи — это Мерфи. Следуя далее строго по порядку, она поведала, что у него нет никакой профессии или рода занятий, что явился он из Дублина — «Боже мой!» — сказал мистер Келли, — она знает, что у него есть дядюшка, некий мистер Куигли, состоятельный бездельник, проживающий в Голландии, с которым он пытался завязать переписку; по ее наблюдениям, он ничего не делает, иногда у него бывают деньги — случайные выигрыши; он верит, что будущее сулит ему нечто великое, и никогда не ворошит старых историй. Он есть Мерфи. У него есть Селия.

Мистер Келли призвал на помощь все свои гормоны.

— На что он живет?! — завопил он.

— На небольшие пожертвования, — сказала Селия.

Мистер Келли откинулся на подушки. Он расшибся в лепешку. Теперь пусть хоть рушатся небеса.

Селия подошла теперь к той части своего изложения, объяснение которой мистеру Келли весьма ее удручало, поскольку она и сама не могла ее толком понять. Она знала, что, если каким-либо образом ей удастся втемяшить эту проблему в сей необъятный головной мозг, он выдаст решение, как часы. Расхаживая взад и вперед еще быстрее, напрягая мозги, которые, мягко говоря, были не так велики, она чувствовала, что подошла в своих делах к стечению обстоятельств даже более решающему, чем пересечение Эдит-Гроув, Креморн-роуд и Стэдиум-стрит.

— Ты все, что у меня есть на свете, — сказала она.

— Я, — сказал мистер Келли, — и, возможно, Мерфи.

— Никого на свете нет, — сказала Селия, — с кем бы я могла поговорить об этом, меньше всего с Мерфи.

— Ты меня успокаиваешь, — сказал мистер Келли.

Селия остановилась, подняла сжатые руки, хотя знала, что глаза у него закрыты, и сказала:

— Отнесись, пожалуйста, к этому со вниманием и скажи, что это значит и что мне делать?

— Стоп! — сказал мистер Келли.

Мобилизовать вот так, по первому требованию его внимание было невозможно. Внимание у него было рассеянное. Часть его была отдана слепой кишке, которая вновь взыграла, часть — конечностям, находившимся в дрейфе, часть — его детству и так далее. Все это нужно было призвать назад. Почувствовав, что наскреб достаточно, он сказал:

— Выкладывай!

Селия тратила каждое заработанное ею пенни, а Мерфи не зарабатывал ни единого. Его благородная независимость имела основанием договоренность с квартирной хозяйкой, во исполнение которой она посылала мистеру Куигли хитро состряпанные счета и отдавала разницу, за вычетом разумного комиссионного сбора, Мерфи. Это превосходное соглашение позволяло ему довольно сносно держаться в одиночку, но оно не годилось для семейного хозяйства, пусть даже самого экономного. Ситуация еще больше осложнилась из-за теней, возникших в связи с расчисткой территории, которые упали не столько на обитель Мерфи, сколько на домовладелицу Мерфи. И было совершенно ясно, что ничтожнейшая просьба, обращенная к мистеру Куигли, будет строго наказана.

— Стану ли я кусать руку, морящую меня голодом, — сказал Мерфи, — чтобы она меня задушила?

Определенно они могли бы вдвоем как-то исхитриться и зарабатывать хоть немного денег. Мерфи так и считал и бросил на нее взгляд, исполненный такого грязного понимания, что Селия пришла в отвращение от самой себя и все же по-прежнему нуждалась в нем. Мерфи питал глубокое уважение к недоступным пониманию свойствам личности и отнесся к провалу попытки внести свою лепту очень мило. Если она считала, что не может, ну что же, значит, не может, и все тут. Либерал без всякой меры, таков он, Мерфи.

— Пока что я поспеваю, — сказал мистер Келли. — Вот только насчет его лепты…

— Я так старалась это понять, — сказала Селия.

— Но что наводит тебя на мысль, что лепта предполагалась? — сказал мистер Келли.

— Говорю тебе, он ничего от меня не скрывает, — сказала Селия.

— Происходило у вас нечто подобное? — сказал мистер Келли. — «Я плачу тебе высшую дань, какую мужчина может платить женщине, а ты устраиваешь сцену».

— Слушай, что ветер носит.

— Будь ты проклята, — сказал мистер Келли. — Говорил он так или нет?

— Недурно. Как ты только догадался? — сказала Селия.

— Догадался, в мягкое место, — сказал мистер Келли. — Формула такая.

— Покуда один из нас понимает, — сказала Селия.

Согласно тому, что он называл «Археем», Мерфи поступал исключительно так, как он хотел, чтобы поступали с ним. Он был, следовательно, огорчен, когда Селия высказала предположение, что он мог бы попытать удачи, занявшись чем-то приносящим более высокое вознаграждение, нежели самосозерцание в процессе нисхождения в славную могилу и обследование звездного свода, и заявила, что не примет выражения муки на его лице в качестве ответа.

— Я на тебя давил? — сказал он. — Нет. Ты на меня давишь? Да. Разве одно тождественно другому? Любимая моя.

— Можешь ты сейчас закруглиться как можно быстрее? — сказал мистер Келли. — Этот Мерфи меня утомляет.

Он умолял ее поверить, что он говорит правду, — он не может зарабатывать. Разве он уже не спустил в таких попытках небольшое состояние? Он умолял ее поверить, что он вечный профессор в отставке. Но это был не просто экономический вопрос. Были метафизические соображения, в их мрачном свете казалось, что настала ночь, в течение которой ни один из Мерфи не может работать. Был ли Иксион, согласно контракту, обязан поддерживать колесо в хорошем рабочем состоянии?[3] Оговаривалось ли условие, что Тантал должен еще и есть соль?[4] Мерфи что-то об этом никогда не слышал.

— Но мы не можем жить дальше вообще без денег, — сказала Селия.

— Промысел промыслит, — сказал Мерфи.

Невозмутимая нерадивость промысла, ничего пока не промыслившего, довела их до такого накала чувств, какого Уэст-Бромптон не видывал со времен выставки на Эрлс-Корт. Говорили они мало. Порой Мерфи пускался было в рассуждения, порой, может, даже доводил их до конца, выводя некое заключение, трудно сказать. Однажды рано утром он, к примеру, сказал: «Наемник спасается бегством, потому что он наемник». Это вот заключение? Или еще: «Что отдаст человек за Селию?» Это заключение?

— Несомненно, это были заключения, — сказал мистер Келли.

Когда денег не стало совсем, а до состряпания очередного счета оставалась еще неделя, Селия заявила: или Мерфи найдет работу, или она от него уходит и возвращается к своей. Мерфи сказал, что работа означает конец их обоих.

— Заключение первое и заключение второе, — сказал мистер Келли.

По возвращении на улицу, Селия пробыла там недолго, — Мерфи написал ей, умоляя вернуться. Она позвонила и сказала, что вернется, если он займется поисками работы. Иначе бесполезно. Он повесил трубку, когда она еще не кончила говорить. Потом опять написал, говоря, что он изголодался и поступит так, как она хочет. Но поскольку у него нет никакой возможности отыскать в себе самом какие бы то ни было резоны для того, чтобы работа приняла вид некой определенной деятельности, не будет ли Селия столь любезна раздобыть набор побудительных стимулов, основанных на единственной системе за пределами его собственной, которой он мало-мальски доверяет, — системе небесных тел. На Беруикском рынке есть свами, который за шесть пенсов составляет по датам рождения великолепные гороскопы. День и год этого злосчастного события ей известны, а время не имеет значения. Наука, переварившая Иакова и Исава, не станет настаивать на точном моменте vagitus[5]. Он бы и сам занялся этим вопросом, не будь дело в том, что у него осталось четыре пенса.

— А теперь я звоню ему, — сказала в заключение Селия, — чтобы сказать, что эта штука уже у меня, а он пытается заткнуть мне глотку.

— Эта штука? — сказал мистер Келли.

— То, что он велел мне достать, — сказала Селия.

— Ты боишься назвать ее? — сказал мистер Келли.

— Это все, — сказала Селия. — Скажи мне теперь, что делать, потому что мне надо идти.

Поднявшись на кровати в третий раз, мистер Келли сказал:

— Приблизься, дитя мое.

Селия села на край кровати, их руки переплелись на покрывале, они молча смотрели друг на друга.

— Ты плачешь, дитя мое, — сказал мистер Келли. Ни единая мелочь не ускользала от его внимания.

— Как может человек, если любит тебя, продолжать в таком духе? — сказала Селия. — Скажи мне, как это возможно.

— Он говорит о тебе то же самое, — сказал мистер Келли.

— Своему занятному старичку, — сказала Селия.

— Прошу прощения, — сказал мистер Келли.

— Не важно, — сказала Селия. — Не тяни — скажи, что мне делать.

— Приблизься, дитя мое, — сказал мистер Келли, несколько выпроставшись из окутывавших его покровов.

— Проклятье, я и так близко, — сказала Селия. — Ты что, хочешь, чтобы я к тебе залезла?

Синий блеск глаз мистера Келли в самой глубине его глазниц неподвижно застыл в одной точке, затем подернулся классической пеленой прорицателя. Он поднял левую руку с еще не просохшими слезами Селии и положил ее распростертой ладонью вниз на макушку своего черепа — это была посылка. Тщетно. Он поднял правую руку и, вытянув указательный палец, уместил его на носу. Потом он вернул обе руки в отправную точку, на покрывало, где они пребывали вместе с руками Селии, глаза его вновь заблестели, и он произнес:

— Расстанься с ним.

Селия сделала движение, собираясь встать. Мистер Келли прижал ее запястья к покрывалу.

— Обруби то, что связывает тебя с этим Мерфи, — сказал он, — пока не поздно.

— Отпусти меня, — сказала Селия.

— Положи конец сношениям, которые непременно окончатся фатально, — сказал он, — пока еще есть время.

— Отпусти меня, — сказала Селия.

Он отпустил ее, и она встала. Они в молчании пристально посмотрели друг на друга. Мистер Келли ничего не упустил, его глубокие морщины пришли в движение.

— Склоняю голову перед страстью, — сказал он.

Селия пошла к двери.

— Пока ты здесь, — сказал мистер Келли, — может, дашь мне хвост моего змея. Отсоединилось несколько ленточек.

Селия пошла к буфету, где он хранил своего змея, вынула его и оторвавшиеся ленточки и принесла к нему на постель.

— Как ты говоришь, — сказал мистер Келли, — слушай, что ветер носит. Завтра я запущу его так, что он скроется из вида.

Он рассеянно перебирал кольца хвоста. Он уже принял нужную позу, напрягая взор, чтобы увидеть пылинку, которой был он сам, стоявший, упершись пятками в землю, сопротивляясь силе, неодолимо увлекавшей его в небо. Селия поцеловала его и пошла.

— С Божьей помощью, — сказал мистер Келли, — совсем из вида.

Теперь, подумала Селия, у меня нет никого, кроме, возможно, Мерфи.

3

По удивительному совпадению Луна была полная и находилась в перигее, на 29 тысяч миль ближе к Земле, чем за четыре последних года. Ожидали невиданных приливов. Управление Лондонского порта хранило спокойствие.

Селия добралась до замкнутого двора уже после десяти. У него в окне не было света, но ее, знавшую его пристрастие к темноте, это не беспокоило. Она уже и руку подняла, чтобы постучать знакомым ему стуком, но тут дверь распахнулась, и мимо нее вниз по ступенькам прогромыхал мужчина, от которого сильно несло спиртным. Выход из двора имелся только один, и после недолгих колебаний он им воспользовался. Своей пружинящей походкой он взрывал землю, брызгавшую у него из-под пяток, как будто ему не терпелось пуститься бегом, но он не смел. Селия вошла в дом, все еще испытывая в душе возбуждение от несовместимости его свинцового лица и алого шарфа, и включила в коридоре свет. Тщетно — лампочку кто-то унес. Она стала в темноте подниматься по лестнице. На площадке остановилась, чтобы дать себе последний шанс, последний шанс себе и Мерфи.

Она не видела его с того дня, когда он заклеймил работу как конец их обоих, а теперь вот явилась и, крадучись, пробиралась к нему в темноте, чтобы привести в исполнение предсказание самозваного прорицателя об успехе и процветании за шесть пенсов. Он сочтет ее за Фурию, явившуюся по его душу, или даже за судебного пристава с ордером о наложении ареста на его имущество. Но приставом была не она, а Любовь. Она всего лишь помощник судебного пристава. Разница эта настолько успокоила Селию, что она села на верхнюю ступеньку площадки в кромешной тьме, поглотившей привычное окружение. Как все было иначе на берегу реки, когда баржи посылали ей привет, пароходная труба отвешивала поклоны, буксир и баржа пели ей «да». Или они хотели сказать «нет»? Тонкое различие. А в чем, к примеру, была бы разница, если бы она поднялась по лестнице вверх, к Мерфи, или вновь спустилась вниз, во двор? Разница между, на его взгляд, ее способом погубить их обоих — и его способом, на ее взгляд. Нежная страсть.

Из комнаты Мерфи не слышалось ни звука, но ее, знавшую его пристрастие к неподвижности в течение долгого времени, это не беспокоило.

Она порылась в сумочке, ища монетку. Если она нащупает орла большим пальцем, то поднимется наверх, если же другим, чертовым пальцем — спустится вниз. Она нащупала орла чертовым пальцем и встала, собираясь уходить. Ужасающий звук донесся из комнаты Мерфи, некий обвал столь отчаянного свойства, что она выронила сумку, за которым после недолгой тишины последовал вздох более жалостный, чем любой стон. Мгновение она не шелохнулась — силы оставили ее. Едва они вернулись, Селия подхватила сумочку и помчалась, как она полагала, на выручку. Предзнаменование, данное ей монетой, осталось, таким образом, втуне.

Мерфи пребывал в том же состоянии, в каком он был описан в последний раз, с той, однако, разницей, что качалка теперь находилась над ним. В таком перевернутом положении единственной точкой его соприкосновения с полом было уткнувшееся в пол лицо. Грубо говоря, его поза походила на позу собирающегося войти в воду очень неопытного ныряльщика, с той лишь разницей, что его руки были не вытянуты вперед для рассечения воды во избежание удара, а связаны за спиной. Были возможны лишь самые мелкие движения — облизывание губ, переворот на другую щеку, лежащую в пыли, и так далее. Из носа хлестала кровь.

Не теряя времени на праздное созерцание, Селия развязала шарфы и со всем проворством, на какое только была способна, сняла с него кресло. По мере того как спадали державшие его оковы, он часть за частью обмякал, пока совсем не распростерся на полу в позе распятия, тяжело дыша. Громадное розовое родимое пятно на высшей точке его правой ягодицы повергло ее в изумление. Она не могла понять, как это никогда прежде его не замечала.

— Помогите, — сказал Мерфи.

Пробудившись от грез, Селия принялась за дело и оказала ему всяческую помощь, какая известна завзятой участнице скаутского движения. Когда она уже больше ничего не могла придумать, она вытащила Мерфи из угла, подсунула под него кресло-качалку, вывалила его на кровать, уложила пристойно, прикрыла простыней и села рядом. Следующий ход был его.

— Кто вы? — сказал Мерфи.

Селия назвалась. Не в состоянии поверить своим ушам, Мерфи открыл глаза. Проступающие из хаоса любимые черты были тем лицом на фоне превеликой треклятой трескучей сумятицы, о которой так возвышенно говорил Нири. Он закрыл глаза и открыл объятия. Она опустилась наискось на его грудь, их головы покоились на подушке рядом, только смотрели в разные стороны, его пальцы перебирали ее желтые волосы. Это было то короткое замыкание, которого столь истово желал Нири, когда гаснет слепящее пламя бегства и преследования.

Утром Мерфи простым языком изложил, как очутился в таком необыкновенном положении. Не успел он забыться в кресле сном, хотя сон тут едва ли подходящее слово, как у него начался сердечный приступ. Когда это случалось в то время, как он лежал в кровати, в девяти случаях из десяти его усилия побороть приступ заканчивались тем, что он приземлялся на пол. Ничего поэтому удивительного, учитывая его связанное состояние, что на этот раз они привели к тому, что в результате вся махина перевернулась вверх дном.

— Но кто тебя привязал? — сказала Селия.

Она не имела понятия об этом виде отдохновения, предаваться которому Мерфи не ощущал надобности в ее присутствии. Теперь он честно описал его ей во всех уникальных подробностях.

— У меня как раз и был приступ, когда ты позвонила, — сказал он.

Не имела она понятия и о его сердечных приступах, которые не беспокоили его в ее присутствии. Теперь он рассказал о них все, не утаив ничего, что могло бы внушить ей тревогу.

— Так что видишь, — сказал он, — какая разница, когда ты со мной.

Селия отвернулась к окну. По небу быстро неслись облака. Мистер Келли, верно, будет вопить от радости.

— Моя сумка на полу с твоей стороны, — сказала она.

От падения на площадке разбилось вставленное в клапан сумочки зеркало. Селия подавила крик, отвернулась в другую сторону и протянула ему большой черный конверт с надписью разноцветными буквами.

— Что ты велел мне достать, — сказала она.

Она почувствовала, как он взял конверт. Когда по прошествии некоторого времени он все еще не заговорил и не шелохнулся, она повернулась лицом к нему посмотреть, что не так. Цвет (желтый) отхлынул от его лица, оно стало землистым. Бледная струйка крови, изрисовавшая его челюсть, служила демонстрацией этого отлива. Он заставил ее еще немного подождать, а затем проговорил незнакомым ей голосом:

— Мой смертный приговор. Спасибо.

Ей показалось, что просто на праздного лентяя перспектива занятости не подействовала бы подобным образом.

— Маленькая булла о моем отлучении, — сказал он, — скрепленная не свинцом, а плевком самозваного предсказателя. Благодарствую.

Скрепя сердце, Селия протянула ему заколку. Внутреннее чутье подсказывало Мерфи, что обойтись с этим требованием следовало так, как он поступал с теми, что сыпались на него дождем в ту пору, когда он располагал доходом, а именно: открыть его, подержав над паром, поизумляться его экстравагантности и вернуть нераспечатанным. Но тогда получатель не лежал с ним рядом в постели.

— Почему в черном конверте, — сказала она, — и с разноцветными буквами?

— Потому что Меркурий, — сказал Мерфи, — бог воров, планета par exellence и моя планета, не имеет своего цвета. — Он расправил листок, свернутый в шестнадцать раз. — И потому, что это черное дело.

THEMA COELI[6]

С Диаграммой

Составитель

РАМАСВАМИ КРИШНАСВАМИ

НАРАЯНАСВАМИ СУК

Гадатель по звездам

Знаменитый во всем цивилизованном мире

и в Свободном Государстве

Ирландия

«Я бросаю вам вызов, звезды».

КОЗЕРОГ

В момент рождения Козерог находился в четырех градусах восхождения; главные черты — Душа, Эмоциональность, Яснослышание и Молчание. Редкий ум превосходит по составу ум рожденного под этим знаком.

Луна в двадцати трех градусах склонения в созвездии Змеи дает великую Магическую Силу Глаза, воздействию которой легко поддаются душевнобольные. Избегайте измождения посредством речи. Выраженная мощная Любвеобильная натура, редко подозревающая непристойность, со склонностью к Чистоте. Опасность Припадков при преобладании Чувственности.

Марс, только что закатившийся на востоке, означает огромное желание заняться каким-то делом, однако же нет. Известны случаи, когда лица с подобной характеристикой выражали желание находиться одновременно в двух местах.

Может испытывать Сожаления в период ухудшения Здоровья. Может быть назван законопослушной персоной с великолепной наружностью. Следует избегать лекарств и предаваться Гармонии. Следует проявлять великую осторожность, имея дело с издателями, четвероногими и тропическими болотами, поскольку таковое может закончиться к невыгоде рожденного под этим знаком.

Меркурий в полуторном склонении с Анаретой[7] имеет исключительно пагубное воздействие и будет немало содействовать подрыву Успеха на вершине Славы, что может испортить перспективы Козерога на будущее.

Сдвиг Луны по фазе на 90° к Солнечному Диску отрицательно воздействует на Хайлег[8]. Созвездие Гершеля в Водолее останавливает Воду, и он должен этого остерегаться. Нептун и Венера в созвездии Тельца означают или среднеразвитые отношения с Женщинами или же низкого органического свойства. В качестве Подруг или в Матримониальных целях в пару рекомендуются рожденные под огненной триадой, когда Стрелец допускает маленькую семью.

Что касается Карьеры, рожденный под этим знаком будет вдохновлять и вести как посредник, распространитель, сыщик, смотритель, пионер или, если возможно, землепроходец; его девиз в бизнесе — большие прибыли и быстрый оборот.

Рожденный под этим знаком должен остерегаться воспаления почек, сопровождаемого повышением давления, и базедовой болезни, а также болей в шее и ногах.

Счастливые Камни. Аметист и Бриллиант. Козерогу следует их носить для обеспечения успеха.

Счастливые Цвета. Лимонный. Для отвращения Несчастья его следы должны присутствовать в облачении, а также капельку проглядывать в отделке дома.

Счастливые Дни. Воскресенье. Для достижения максимального Успеха Козерогу следует предпринимать новые начинания.

Счастливые Числа. 4. Козерогу следует начинать новые дела, поскольку в этом как раз и состоит разница между Успехом и Несчастьем.

Счастливые Годы. 1936 и 1990. Удачные и благоприятные, хотя и не обходящиеся без несчастий и сглазов.

— Как бы там ни было, — сказал Мерфи, к которому вернулась его желтизна, возродившаяся после таких прогнозов, — Пандит Сук никогда не сотворил ничего лучшего.

— Можешь ты теперь работать после таких предсказаний? — сказала Селия.

— Конечно, могу, — сказал Мерфи. — В первое же четвертое число, которое придется на воскресенье 1936 года, я начинаю. Надену свои драгоценности и пошел — смотрительствовать, вести сыск, проходить сквозь землю, пионерствовать, распространять или сутенерствовать — какой представится случай.

— А до тех пор? — сказала Селия.

— А до тех пор, — сказал Мерфи, — я просто должен держать ухо востро и следить за припадками, издателями, четвероногими, счастливым камнем, воспалением по…

Она издала крик отчаяния, истошный, покуда он продолжался, а когда прекратился и затих, совершенно детский.

— Как можно быть таким дураком и скотиной, — сказала она, не снисходя до того, чтобы докончить фразу.

— Но, клянусь Богом, ты, конечно, не хотела бы, — сказал Мерфи, — чтобы я пошел против своей диаграммы.

— Дурак и скотина, — сказала она.

— Это, конечно, довольно сурово, — сказал Мерфи.

— Ты велишь мне достать тебе это… это…

— Свод сдерживающих стимулов, — сказал Мерфи.

— Чтобы мы могли быть вместе, а потом берешь и обращаешь его… его в…

— Постановление о расторжении, — сказал Мерфи. Редкий ум превосходит по составу ум рожденного под этим знаком.

Селия открыла рот для продолжения, но закрыла без оного. Вскинув руки в том самом жесте, который был так загублен Нири при мысли о мисс Дуайер, она, по заключению Мерфи, завершила его вполне законным образом, уронив их так, что они вернулись в исходное положение. Теперь у нее не было никого, кроме, возможно, мистера Келли. Она вновь открыла и закрыла рот, затем принялась медленно готовиться к уходу.

— Ты не уйдешь, — сказал Мерфи.

— Прежде, чем меня выдворят.

— Но что хорошего уйти только телом? — сказал Мерфи, сообщив тем самым разговору оборот, направивший его в русло в пределах ее возможностей.

— Ты слишком скромничаешь, — сказала она.

— Ах, давай не будем препираться, — сказал Мерфи, — пускай, по крайней мере, никто не скажет, что мы препирались.

— Я ухожу наилучшим образом, каким могу, — сказала она, — точно так же, как ушла в прошлый раз.

Оно и в самом деле смахивало на то, что она уходит, при теперешней быстроте действий она уйдет минут через двадцать, через полчаса. Она уже принялась за свое лицо.

— Я не вернусь, — сказала она. — И не стану распечатывать твоих писем. Я сменю квартал.

Убежденная, что он ожесточился сердцем и позволит ей уйти, она не торопилась.

— Я буду сожалеть, что повстречалась с тобой, — сказала она.

— Повстречалась со мной! — сказал Мерфи. — Повстречалась — это великолепно.

Он решил, что благоразумнее не капитулировать, покуда не станет ясно, что она не станет. А тем временем, как насчет небольшого взрыва. Вреда не будет, а польза, возможно. На самом деле он не чувствовал себя готовым к нему, зная, что задолго до конца будет жалеть, что начал. Но все же это было, пожалуй, лучше, чем лежать и молчать, глядя, как она облизывает губы, и ждать. Он сделал выпад.

— От этой любви по совместительству у меня уже шея распухла.

— А не ноги? — сказала Селия.

— Ты любишь что? — сказал Мерфи. — Меня, какой я есть. Ты можешь хотеть того, чего не существует, но ты не можешь этого любить. — Это прошло у Мерфи отлично. — Для чего тогда ты лезешь из кожи, чтобы переделать меня? Чтобы тебе не надо было больше меня любить, — тут его голос поднялся до такой ноты, которая делала ему честь, — чтобы над тобой не висел приговор любить меня, чтобы ты получила увольнительную от любви ко мне. — Он стремился ясно выразить свою мысль. — Все женщины одинаковы, до черта одинаковы, вы не можете любить, сходите с дистанции, единственное чувство, какое вы способны вынести, это когда вас щупают, вы не можете любить и пяти минут, чтобы не захотеть покончить с любовью с помощью пащенков и чертова домашнего хозяйства. Боже мой, как я ненавижу Венеру-кухарку и ее секс а-ля сосиски с пюре.

Селия спустила ногу на пол.

— Избегайте измождения посредством речи, — сказала она.

— Я хотел тебя изменить? Я приставал к тебе насчет того, чтобы ты занялась вещами, которые тебе несвойственны, и бросила то, чем ты занимаешься? Какое мне может быть дело до того, что ты ДЕЛАЕШЬ?

— Я есть то, что я делаю, — сказала Селия.

— Нет, — сказал Мерфи. — Ты делаешь то, что ты есть, ты делаешь часть того, что ты есть, ты претерпеваешь жуткое истечение своего бытия в делание. — Он захныкал детским голосом: «Я ни маагла ничево пааделать, мааа-маа». Такое вот делание. Неизбежное и нудное.

Теперь Селия уже сидела совсем на краю кровати, спиной к нему, быстренько обрабатывая чертовы пальцы на ногах.

— Я всякой ерунды наслышалась, — сказала она, не удосуживаясь докончить фразу.

— Послушай еще немножко, — сказал Мерфи, — а потом я смолкаю. Если бы мне пришлось решать, что ты есть, исходя из того, что ты делаешь, ты могла бы убираться отсюда сейчас же — скатертью дорога. Сначала ты изводишь меня, заставляя сдаться исключительно на твоих условиях за вычетом прорицателя, потом — не желаешь им следовать. Договорились, что я поступаю в зубодробильню работы согласно предсказаниям светил Профессора Сука; потом, когда я не желаю идти против них, ты намереваешься бросить меня. Так-то ты соблюдаешь соглашение? Что еще я могу сделать?

Он закрыл глаза и откинулся на подушку. Не в его привычках было выступать в свою защиту. Он не нуждался в напоминаниях, что атеист, осмеивающий божество, поступает не безрассуднее, чем Мерфи, когда он защищает свой путь бездействия. Вот что делала с ним его страсть к Селии, а также весьма странное ощущение, что он не должен сдаваться, по крайней мере без видимости сопротивления. Сей седой реликт времен орехов, мячей и воробьев его самого привел в изумление. Умереть, сражаясь, было полной антитезой всего его образа жизни, веры и намерений.

Он услышал, что она встала и прошла к окну, потом вернулась назад и стала в ногах кровати. Он не только что не открыл глаз, как бы не так, но еще и щеки втянул. Может, она подвержена чувству сострадания?

— Я скажу тебе, что еще ты можешь сделать, — сказала она. — Ты можешь вылезти из кровати, привести себя в пристойный вид и выйти на улицу поискать работу.

Нежная страсть. Вся желтизна вновь отхлынула от лица Мерфи.

— На улицу! — пробормотал он. — Отче, прости ее.

Он услышал, как она пошла к двери.

— Ни малейшего понятия, — бормотал он, — о том, что значат ее слова. Не более представления о том, что из них вытекает, чем у попугая об изрекаемых им непристойностях.

Поскольку он, казалось, мог еще довольно долго так бормотать и изумляться сам с собой, Селия попрощалась и открыла дверь.

— Ты не соображаешь, что говоришь, — сказал Мерфи. — Позволь, я скажу тебе, что ты говоришь. Закрой дверь.

Селия затворила дверь, но ее рука по-прежнему лежала на ручке.

— Сядь на кровать, — сказал Мерфи.

— Нет, — сказала Селия.

— Я не могу говорить в пространство, — сказал Мерфи, — моя четвертая главная черта — молчание. Сядь на кровать.

Тон был такой, какой избирают эксгибиционисты для своего последнего слова на земле. Селия села на кровать. Он открыл глаза, холодные и неподвижные, как у чайки, и великой магической силой погрузил их лучи в ее глаза, более зеленые, чем он когда-либо их видел, и более беспомощные, чем он когда-либо видел у кого бы то ни было.

— Что я имею теперь? — сказал он. — Определяю. Тебя, мое тело и мой разум. — Он остановился, чтобы эта чудовищная предпосылка была допущена. Селия оставалась неколебимой; возможно, у нее больше никогда не будет случая допустить что-то с его стороны. — В геенне меркантилизма, — сказал он, — куда влекут меня твои слова, пропадет одно из них, или два, или все. Если ты, то только ты; если мое тело — тогда ты тоже; если мой разум — тогда все. Что теперь?

Она беспомощно смотрела на него. Он, казалось, говорил серьезно. Но он, казалось, говорил серьезно, и когда сказал, что наденет свои бриллианты, и про лимонный цвет и про — и так далее. Она чувствовала себя, как часто чувствовала себя с Мерфи, облитой словами, омертвевавшими, как только они произносились: каждое слово зачеркивалось следующим прежде, чем успевало сложиться в какой-то смысл, так что в конце концов она не знала, что было сказано. Это походило на трудную музыку, которую слышишь впервые.

— Ты все перевертываешь, — сказала она. — Работа ничего этого не значит. Совсем не обязательно.

— Тогда все остается без изменений? — сказал Мерфи. — Или я делаю то, что ты хочешь, или ты уходишь. Так, что ли?

Она попыталась встать, он прижал ее запястья.

— Отпусти меня, — сказала Селия.

— Так? — сказал Мерфи.

— Отпусти меня, — сказала Селия.

Он отпустил. Она встала и пошла к окну. Небо, холодное, ясное, исполненное движения, было бальзамом для ее глаз, так как напомнило об Ирландии.

— Да или нет? — сказал Мерфи. — Вечная тавтология.

— Да, — сказала Селия. — Теперь ты ненавидишь меня.

— Нет, — сказал Мерфи. — Посмотри, есть ли там чистая рубашка.

4

Неделю спустя в Дублине — это будет 19 сентября — Нири, занятый созерцанием сзади статуи Кухулина на Главном Почтамте, был, за вычетом бакенбард, опознан одним из его бывших учеников по имени Уайли. Нири обнажил голову, как будто для него что-то значила эта священная земля. Внезапно он отшвырнул шляпу прочь, бросился вперед, обхватил умирающего героя за ляжки и принялся биться головой о его ягодицы, какие они ни на есть. Страж порядка на своем посту в здании почты, пробужденный от сладких грез звуком ударов, неспешно оценил положение, выпростал свою дубинку и двинулся размеренным шагом, полагая, что поймал вандала с поличным. По счастью, реакции Уайли, поднаторевшего в качестве уличной букмекерской конторы, были стремительнее зебры — обхватив Нири за талию, он оторвал и оттащил его назад от жертвенника и уже проделал с ним полпути к выходу.

— Стой н-месть, вы-тм, — сказал С. П.

Уайли обернулся, постучал по лбу и сказал, как один человек в здравом уме другому:

— Блаженный. Безобидный — на все сто процентов.

— Подойди сьда, в-чм-дело, — сказал С. П.

Уайли, крошечный человечек, был в растерянности. Нири, почти такой же громадный, как С. П., хотя, конечно, не столь благородных пропорций, блаженно качался на руке своего спасителя. Бросаться словами было не в натуре С. П., не входило оное также ни в какой раздел его подготовки. Он возобновил свое упорное наступление.

— Из Стиллоргана, — сказал Уайли. — Не из Дандрама[9].

С. П. опустил свою чудовищную пятерню на левую руку Уайли и сильно потянул по траектории, прочерченной им в уме. Все вместе они двинулись в желаемом направлении. Нири в подковах из кожуры апельсина.

— Из Иоанна Божия[10], — говорил Уайли. — Тихий, как ребенок.

Они дотащились до статуи, стали сзади нее. За ними собралась толпа. С. П. наклонился и тщательно осмотрел пьедестал и драпировки.

— Пушинка с него не упала, — сказал Уайли. — Ни крови, ни мозгов, ничего.

С. П. выпрямился и отпустил руку Уайли.

— Разойдись, — сказал он, обращаясь к толпе, — покуда вас не заставили разойтись.

Толпа подчинилась за единую систолу-диастолу, в чем и состоит все требование закона. Чувствуя себя сполна вознагражденным этим великолепным символом за хлопоты и риск, на которые он пошел в связи с отдачей приказа, С. П. направил внимание на Уайли и сказал подобревшим голосом:

— Послушайтесь моего совета, мистер… — Он запнулся. Сочинение слов совета требовало от него максимального напряжения способностей. Когда научится он не пускаться в лабиринты мнений, не имея ни малейшего понятия, как из них выбраться? Да еще перед враждебно настроенной публикой! Его замешательство — если это возможно — только возрастало из-за выражения напряженного внимания на лице Уайли, пригвожденного к месту обещанием совета.

— Да, сержант, — сказал Уайли и затаил дыхание.

— Мигом с ним обратно в Стиллорган, — сказал С. П. Сладил-таки!

Лицо Уайли рассыпалось в благодарностях в мелкую крошку.

— Не бойтесь, сержант, — сказал он, подталкивая Нири к выходу, — назад в камеру, температура нормальная, лучшая вещь на свете, не считая разве того, чтоб совсем не родиться[11], — никаких тебе героев, никаких финансов, никаких…

Нири все это время постепенно приходил в себя и тут так дернул Уайли за руку, что бедный маленький человечек едва устоял на ногах.

— Где я? — сказал Нири. — Если и когда?

Уайли выскочил с ним на улицу и вскочил в подошедший как раз трамвай, направлявшийся в Далки. Толпа разошлась, чтобы с тем же успехом собраться где-то в другом месте. С. П. выбросил весь этот мрачный эпизод из головы, чтобы предаться размышлениям на тему, очень близкую его сердцу.

— Это салун, — сказал Нири, — или стойка, где продают на вынос?

Уайли послюнил носовой платок и нежно приложил его к поврежденной поверхности, каковое проявление заботы было незамедлительно пресечено Нири, впервые узревшим своего спасителя. Пронзенный острыми маленькими чертами поддерживавшей его фурии, он разразился бурей рыданий и рухнул на острое маленькое плечо.

— Ну, ну, — сказал Уайли, похлопывая ходящую ходуном широкую спину. — Нидл рядом.

Нири сдержал рыдания, поднял лицо, очищенное от всякой страсти, схватил Уайли за плечи, подержал на расстоянии вытянутой руки и воскликнул:

— Уж не малыш ли Нидл Уайли это, мой ученик в прошлом? Что будешь пить?

— Как вы себя чувствуете? — сказал Уайли.

Нири осенило, что он находится не там, где полагал. Он встал.

— Что значит лучший трамвай в Европе, — сказал он, — для человека, снедаемого трезвостью?

Он достиг улицы собственными силами; Уайли не отставал от него.

— Но — печальная новость, — сказал Уайли, — по часам «Муни» сейчас два тридцать три.

Нири оперся о решетку Колонны и проклял сначала день, когда он родился, затем — отважным броском в прошлое — ночь, когда он был зачат.

— Полно, полно, — сказал Уайли. — Нидл святых часов не наблюдает.

Он взял курс на подпольное кафе неподалеку, завел Нири в нишу и попросил позвать Кэтлин. Явилась Кэтлин.

— Мой друг, профессор Нири, — сказал Уайли, — мой друг, мисс Кэтлин на Хеннесси.

— Приятно, — сказала Кэтлин.

— Какого ч—, — сказал Нири, — дают свет человеку, который идет тайными путями.

— Пардон, — сказала Кэтлин.

— Два больших кофе, — сказал Уайли. — Три звездочки.

Один глоток, и путь Нири обозначился яснее.

— А теперь рассказывайте обо всем, — сказал Уайли. — Ничего не утаивая.

— В Корке достигнут предел терпения, — сказал Нири. — Этот прохиндей из Красной Ветви[12] переполнил чашу.

— Выпейте еще немножко кофе, — сказал Уайли.

Нири выпил еще немножко.

— Что вы вообще делаете в этом бардаке? — сказал Уайли. — Отчего вы не в Корке?

— Моя роща на Гранд-Парейд стерта с лица земли, как вытирают тарелку — вытрут и вверх дном перевернут.

— А ваши бакенбарды? — сказал Уайли.

— Ликвидированы без сожаления, — сказал Нири, — во исполнение обета никогда больше не питать мужественности, которой отказано в излиянии в предначертанные ей каналы.

— Темно сказано, — сказал Уайли.

Нири перевернул чашку вверх дном.

— Нидл, — сказал он, — как в телесной любви, так и в дружбе разумов, полнота достигается лишь в результате проникновения в самые потаенные уголки. Вот тебе вторичные признаки моей души.

— Кэтлин! — крикнул Уайли.

— Но если ты предашь меня, — сказал Нири, — ты пойдешь путем Гиппаса.

— Akousmatic[13], как я полагаю, — сказал Уайли. — Его наказание выскочило у меня из головы.

— Утоплен в луже, — сказал Нири, — за разглашение несоразмерности стороны и диагонали.

— Такая гибель ждет всех болтунов, — сказал Уайли.

— И построение правильного додека — ик! — додекаэдра, — сказал Нири. — Прошу прощения.

Рассказ Нири, адаптированный, сконденсированный, исправленный и сокращенный, о том, как он достиг предела терпения в Корке, сводится к следующему.

Не успела мисс Дуайер, отчаявшись зарекомендовать себя перед капитаном авиации Эллименом, осчастливить Нири так, как только может желать мужчина, как она сделалась неотличимой от земли, на фоне которой прежде выглядела так прелестно. Нири написал герру Курту Коффке, требуя незамедлительного объяснения. Ответа он еще не получил.

Тут встал вопрос о том, как порвать с этим лакомым кусочком хаоса, не поранив его чувств. Plaisir de rompre[14], для Мерфи — смысл контактов с людьми, было чуждо Нири. Он настаивал, словом и делом, что он недостоин ее, — заезженный прием, имевший желанный эффект. И в недолгом времени мисс Дуайер осчастливила капитана авиации Эллимена, отчаявшегося зарекомендовать себя перед мисс Фаррен из Рингсакидди, так, как только мог желать любой капитан авиации.

Затем Нири повстречал мисс Кунихан, в марте месяце, и с тех самых пор его отношение к ней было отношением богача по его смерти к Лазарю, если не считать того, что у него не было отца Авраама, который замолвил бы за него доброе слово.

Мисс Кунихан сожалела, но ее грудь уже была занята. Она была тронута и польщена, но ее чувства не были свободны. Этим счастливцем, ибо Нири хотел прижаться грудью к тернию, был мистер Мерфи, один из его бывших учеников.

— Пресвятой Боже! — сказал Уайли.

— Этот гигантский сгусток аполлонического бессилия, — простонал Нири, — этот шизоидный спазмофил — и занимает грудь ангела-Кунихан. Возможно ли такое!

— И впрямь знатный прощелыга, — сказал Уайли. — Однажды обратился ко мне.

— В последний раз, когда я его видел, — сказал Нири, — он копил деньги на аппарат искусственного дыхания Дринкера — на тот случай, если ему надоест дышать.

— Помнится, он выразил надежду, — сказал Уайли, — что я смогу целым и невредимым вновь вернуться в свой стог сена до того, как меня отыщут.

Сердце Нири (когда оно не находилось в состоянии остановки) не только воздыхало о мисс Кунихан, но вдобавок еще и истекало о ней кровью, ибо он был убежден, что она покинута. Он припоминал, как Мерфи похвалялся относительно ведения своих амурных дел согласно правилам, положенным Угрюмым Пастухом Флетчера. И выражения, какими он пользовался, говоря о мисс Кунихан, не предполагали, что он отличал ее особым обращением.

Мерфи оставил Гимнасий в минувшем феврале, примерно за месяц до того, как Нири повстречал мисс Кунихан. С тех пор единственное, что о нем дошло, было известие о том, что его видели в Лондоне в чистый четверг, ближе к вечеру — растянувшись на спине, он лежал на траве в Кокпите, в Гайд-Парке, один, в глубоком оцепенении, все усилия вывести его из коего оказались безуспешны.

Нири осаждал мисс Кунихан знаками своего внимания, посылая ей манго, орхидеи, кубинские сигареты и копию своего трактата «Доктрина предела» с исполненным страсти автографом. Если она и не уведомила о получении этих даров, она по крайней мере и не вернула их, так что Нири продолжал надеяться. Наконец она назначила ему свидание — у могилы Отца Праута (Ф. С. Мэхони)[15] на Шендонском кладбище, единственном известном ей в Корке месте, где мирно уживались свежий воздух, уединенность и отсутствие опасности нападения.

Нири явился с роскошным букетом орхидей-кеттлий, который она, прибыв с опозданием на два часа, милостиво от него приняла и возложила на плиту. Затем она сделала заявление, призванное лишить несчастного тех крох притязаний на ее особу, какие он мог еще случайно лелеять.

Она предназначена для Мерфи, который отбыл, чтобы устроить для своей принцессы достойное ее жилище в каком-то более отрадном уголке земного шара. Когда он это сделает, он прилетит к ней на всех парусах и заберет ее. Она не получала от него вестей со времени его отъезда и потому не знает, где он и чем именно занимается. Это ее не беспокоит, поскольку перед отъездом он объяснил ей, что преуспевать и любить одновременно, пусть даже только в письмах, выше его возможностей. Вследствие этого он не будет писать, пока не добьется ощутимого успеха, достойного сообщения. Она не хотела бы причинять Нири излишнюю боль, распространяясь о своем чувстве к мистеру Мерфи, и так достаточно, чтобы уяснить, что его предложения для нее невыносимы. Если он не настолько джентльмен, чтобы воздержаться своими собственными силами, она прибегнет, чтобы сдержать его, к помощи закона.

В этом месте Нири остановился и закрыл лицо руками.

— Мой бедный друг, — сказал Уайли.

Нири через мраморный стол протянул руки к Уайли, который схватил их в экстазе сострадания и принялся массировать. Нири закрыл глаза. Тщетно. Человеческое веко (к счастью, для человеческого глаза) не слезонепробиваемо. При виде такого горя Уайли почувствовал себя чище, чем за все время со второго причастия.

— Не говорите мне больше ничего, — сказал он, — раз это причиняет вам такую боль.

— Горе вдвоем, — сказал Нири, — печаль пополам.

Высвобождение руки из сочувственного пожатия — это операция, требующая такой тонкости, что — решил Нири — лучше и не пытаться. Чтобы не нанести рану Уайли, он прибегнул к уловке — попросил сигарету. Он пошел дальше — позволил вновь наполнить свою чашку.

Завершив свое заявление, мисс Кунихан повернулась, собираясь уйти. Нири стал на одно колено, стал на два и умолял ее выслушать его голосом, столь охрипшим от страдания, что она повернула назад.

— Мистер Нири, — сказала она, почти что нежно, — я сожалею, если говорила так, что это показалось вам бесчувственным. Поверьте мне, лично против вас я ничего не имею. Если бы я не была — а-а — ни в чьем распоряжении, я могла бы даже научиться любить вас, мистер Нири. Но вы должны понять — я не вольна отдать — а-а — должное вашим авансам. Постарайтесь забыть меня, мистер Нири.

Уайли потер руки.

— Дело клонится к лучшему, — сказал он.

Она снова повернулась, собираясь уйти. Нири снова удержал ее, на этот раз — уверениями, что то, что он собирается сказать, касается не его самого, а Мерфи. Он описал положение, в котором тот пребывал в последний раз, когда слышали об этом странствующем рыцаре.

— Лондон! — воскликнула мисс Кунихан. — Мекка всякого юного соискателя, стремящегося отличиться по фискальной части.

С этим воздушным шаром Нири разделался мигом, расписав стадии, через которые должен пройти юный соискатель в Лондоне, прежде чем он сможет назваться старым воздыхателем. Затем он допустил вещь, которую всегда будет считать величайшей ошибкой своей жизни. Он стал поносить Мерфи.

В тот же день пополудни он сбрил бакенбарды.

Он больше не видел ее почти четыре месяца, покуда она ловко столкнулась с ним в Молле. Она выглядела больной (она и была больна). Наступил август, а она по-прежнему не имела вестей от Мерфи. Нет ли какого-то способа связаться с ним? Нири, который уже глубоко погрузился в этот вопрос, ответил, что не мог ничего придумать. У Мерфи как будто не было никакой родни, кроме свихнувшегося дядюшки, пребывающего попеременно то в Амстердаме, то в Швенингене. Мисс Кунихан продолжала, сказав, что не может она ни с того ни с сего отречься от молодого человека, такого милого молодого человека, который, насколько ей было известно, понемногу сколачивает состояние, чтобы она могла не отказывать себе в тех маленьких радостях, к которым привыкла, и которого она, разумеется, любила очень сильно, если только у нее не будет для подобного дела высших резонов, таких, например, какие проистекали бы из юридически заверенного доказательства о его кончине, его собственноручного и скрепленного печатью отказа от ее персоны или же из неопровержимого доказательства его неверности или экономического провала. Она рада счастливому случаю, позволившему ей поставить в известность относительно этого — а — изменившегося взгляда на ситуацию мистера Нири, который выглядит гораздо — а — моложавее — без своих бакенбардов, прямо накануне ее отъезда в Дублин, где ее всегда устроит отель «Уинн».

На следующее утро Нири закрыл Гимнасий, запер на замок свою рощу, бросил оба ключа в Ли и сел на первый же поезд в Дублин в сопровождении своей âme damnée[16] и прислуги за все, Купера.

Единственным видимым человеческим свойством Купера было болезненное пристрастие к алкоголю как депрессанту. Пока его удавалось не подпускать к бутылке, он был бесценным слугой. Это был низкого роста, обритый наголо человек с серым лицом, одним глазом и триорхизмом[17], некурящий. У него была странная, загнанная походка, как у нищего диабетика в чужом городе. Он никогда не садился и никогда не снимал шляпы.

Этот безжалостный наводчик был спущен на поиски Мерфи, располагая пребыванием последнего в оцепенении в Кокпите в качестве единственного ключа. Но не одного беднягу засек Купер, располагая куда как меньшими данными. Пока Купер прочесывает Лондон, пребывая, как обычно, в запарке, Нири со своей стороны займется делом в Дублине, где его всегда устроит отель «Уинн». Когда Купер отыщет Мерфи, все, что ему надо будет сделать, это сообщить Нири по телеграфу.

Что отличало отношение мисс Кунихан к Нири — это регулярность его перемен. Проявляя жестокость, доброту, жестокость и доброту поочередно, она могла приветствовать его появление в ее отеле не больше, чем зеленый свет — желтый — зеленый составить законную последовательность огней светофора.

Либо он съедет из отеля, либо она. Съехал он затем, чтобы, по крайней мере, знать, кто был обладателем счастливых номеров и завтраков. Если он опять попробует заговорить с ней, не заручившись до того — а — вышеупомянутыми бумагами о ее отставке, она вызовет полицию.

Нири потащился в ближайшую станционную ночлежку. Теперь все зависело от Купера. Если Купер его подведет, однажды рано утром он просто займет позицию перед ее отелем и, как только она с легкостью спорхнет вниз по лестнице, примет пятновыводитель (щавелевокислый калий).

До того времени он мало что мог сделать. Он начал было искать нити, которые могли бы привести его к Мерфи, среди знати, торговцев и джентри Дублина, носивших эту фамилию, но вскоре в ужасе бросил. Он наказал портье из «Уинна» направлять все адресованные ему телеграммы из Лондона через дорогу, в заведение «Муни», где его можно будет найти всегда. Там он сидел целый день, перемещаясь потихоньку с одного табурета на другой, пока не сделает полного круга вокруг стоек, после чего начинал все сначала, только двигаясь в обратном направлении. Он не вступал в разговоры с подсобными барменов, он не выпивал полпинты портера, которые был обязан брать, он не делал ничего, только медленно двигался вокруг стоек, сначала в одном направлении, потом — в другом, думая о мисс Кунихан. Когда заведение закрывалось на ночь, он отправлялся обратно в ночлежку и там ночевал, а утром поднимался лишь совсем незадолго до открытия заведения. Час от 2.30 до 3.30 он посвящал бритью, очищаясь до самого нутра. Все воскресенье он целиком проводил в ночлежке — о чем был поставлен в известность швейцар «Уинна», — думая о мисс Кунихан. Способность останавливать сердце покинула его.

— Мой бедный друг, — сказал Уайли.

— До нынешнего утра, — сказал Нири. Почувствовав, что у него начал дергаться рот, он прикрыл его рукой. Тщетно. Лицо — это организованное целое. — Или скорее до второй половины дня, — сказал Нири, он положительно это мог.

Он достиг поворотной точки и подумывал о том, чтобы слинять, когда из «Уинна» пришел коридорный и вручил ему телеграмму. НАШЕЛ ТЧК СКОЛЬЗКИЙ ТИП ТЧК КУПЕР. Он все еще смеялся и плакал, к великому облегчению подсобных барменов, которым опротивело и опостылело его безжизненное лицо изо дня в день у их стоек, когда коридорный возвратился со второй телеграммой. ПОТЕРЯЛ ТЧК ОСТАВАЙТЕСЬ В ТЧК НАХОЖДЕНИЯ ТЧК КУПЕР.

— Смутно припоминаю, — сказал Нири, — что меня вышибли.

— Психология барменов.

— Потом — больше уже ничего, — сказал Нири, — покуда это бессмертное мягкое место не вздумало извести меня своим взглядом.

— Но там нет мягкого места[18], — сказал Уайли. — Как оно могло бы там оказаться? Какие шансы у мягкого места на Главном Почтамте?

— Говорю тебе, я его видел, — сказал Нири. — Вздумало меня запугать.

Уайли рассказал ему, что произошло дальше.

— Нечего увиливать, — резко сказал Нири. — Ты спас мне жизнь. Теперь дай паллиатив.

— Я боюсь — и очень, — сказал Уайли, — что синдром, известный под названием жизнь, чересчур рассеян, чтобы поддаваться паллиативам. На каждое облегчение одного симптома приходится ухудшение другого. Коновализация — это закрытая система. Ее quantum of wantum[19] не меняется.

— Отменно сказано, — сказал Нири.

— В качестве примера того, что я имею в виду, — сказал Уайли, — вам стоит всего лишь поразмыслить о молодом члене совета Тринити-Колледжа…

— Всего лишь — это великолепно, — сказал Нири.

— Он искал облегчения в инсулине, — сказал Уайли, — а вылечился от диабета.

— Бедняга, — сказал Нири. — Облегчения от чего?

— От своей потогонной синекуры, — сказал Уайли.

— Я не удивляюсь Беркли, — сказал Нири. — У него не было другого выбора. Защитный механизм. Либо дематериализоваться, либо провалиться. Сон от смертельного страха. Сравни с опоссумом.

— Преимущество такого взгляда, — сказал Уайли, — в том, что, хотя человек, возможно, не станет смотреть вперед, ожидая, что все пойдет к лучшему, ему, по крайней мере, нечего страшиться, что все пойдет к худшему. Всегда будет одно и то же, как всегда и было.

— Покуда не демонтируют систему, — сказал Нири.

— Если допустить, что это дозволено, — сказал Уайли.

— Из чего следует заключить, — сказал Нири, — поправьте меня, если я ошибаюсь, что обладание — Deus det[20] — ангелом-Кунихан породит равновеликое чувство пустоты.

— Человечество — это колодец с двумя ведрами, — сказал Уайли, — одно опускается, чтобы наполниться, другое поднимается, чтобы опорожниться.

— Если я тебя правильно понял, что я выигрываю в отношении мисс Кунихан, — сказал Нири, — я теряю в отношении не-мисс Кунихан.

— Премило сказано, — сказал Уайли.

— Но никакой не-мисс Кунихан не существует, — сказал Нири.

— Будет существовать, — сказал Уайли.

— Пусть, ради всего святого, на том восточном Кони-Айленде, каким является Нири, — воскликнул Нири, сжимая руки, — найдутся китайские аттракционы, помимо мисс Кунихан.

— Теперь вы говорите дело, — сказал Уайли. — Когда вы просите универсального средства, вы не дело говорите. Но когда просите средства для подавления одного симптома, я вынужден признать, что вы говорите дело.

— Есть только один симптом, — сказал Нири. — Мисс Кунихан.

— Что ж, — сказал Уайли, — не думаю, чтобы нам было так уж трудно подыскать замену.

— Заявляю, как перед Богом, — сказал Нири, — иногда ты порешь такую же страшную чушь, как Мерфи.

— По достижении известной степени понимания, — сказал Уайли, — все мужчины в разговоре, если им надо говорить, порют одну и ту же чушь.

— Если ты случайно когда-нибудь, — сказал Нири, — почувствуешь потребность перейти от общего к частному, вспомни, что я здесь и в боевой готовности.

— Вот вам мой совет, — сказал Уайли. — Нынче же ночью отправляйтесь в «Большой Флюс»[21]…

— Это что еще за глупость? — сказал Нири.

— Написав предварительно мисс Кунихан, как вы рады, что можете наконец поставить ее в известность, что все необходимые мандаты и пропуска в ее чертоги — в наличии. Они у нее в руках — пусть хоть — а — ноги об них вытирает. Ничего больше. Ни слова об отъезде, ни звука о страсти. Она будет, можно сказать, сидеть себе посиживать и в ус не дуть…

— Вполне можно, — сказал Нири.

— Пару дней, а потом в великом удручении в лепешку расшибется, чтобы столкнуться с вами на улице. А вместо этого с ней столкнусь я.

— Это что еще за глупость? — сказал Нири. — Ты ее не знаешь.

— Не знаю, да ну, — сказал Уайли, — когда нет ни единого места на всем ее теле, с которым бы я не был знаком?

— Что ты имеешь в виду? — сказал Нири.

— Я обожал ее на расстоянии, — сказал Уайли.

— На каком расстоянии? — сказал Нири.

— Да, — сказал Уайли задумчиво, — весь июнь, через цейсовский бинокль, на морском курорте. — Он впал в мечтательное состояние. Нири был достаточно широкой натурой, чтобы отнестись к этому с уважением. — Какой бюст! — воскликнул он наконец, как будто пробужденный к жизни этим пунктом. — Центр и никакой окружности!

— Несомненно, — сказал Нири, — но какое это имеет отношение? Ты столкнулся с ней на улице. Что дальше?

— После положенного обмена, — сказал Уайли, — она меня спрашивает, невзначай, не видел ли я вас. Тут ей и крышка.

— Но если дело только в том, чтобы убрать меня с дороги, покуда ты обрабатываешь мисс Кунихан, зачем мне ехать в Лондон? Отчего не в Брэй?

Мысль о поездке в Лондон была отвратительна Нири по ряду причин, среди которых отнюдь не последнее место занимало присутствие там второй брошенной им жены. Строго говоря, эта женщина, урожденная Кокс, не была его женой и он не был перед ней в долгу, поскольку в Калькутте жила и здравствовала первая брошенная им жена. Но лондонская дама не разделяла этого взгляда, как и консультировавшие ее юристы. Уайли кое-что знал об этом.

— Чтобы контролировать Купера, — сказал Уайли, — который, вероятно, или запил, или его зацепили, или и то и другое.

— Но нельзя ли было бы, — сказал Нири, — при твоем бесценном содействии вообще вести дело с этого конца и отвязаться от Мерфи?

— Я очень боюсь, — сказал Уайли, — что, покуда Мерфи существует хотя бы как отдаленная возможность, мисс Кунихан не станет вступать в переговоры. Все, что я могу, — это закрепить за вами позицию первой ступени падения.

Нири снова закрыл лицо руками.

— Кэтлин, — сказал Уайли, — скажи профессору худшее.

— Шесть по восемь — сорок восемь, и шестнадцать по два — один фунт.

На улице Нири сказал:

— Отчего ты такой добрый, Уайли?

— Перед лицом определенных неприятных ситуаций я, кажется, не могу совладать с собой.

— Увидишь, я не останусь неблагодарным, я полагаю, — сказал Нири.

Некоторое время они шли в молчании. Потом Нири сказал:

— Не могу понять, что женщины находят в Мерфи.

Но Уайли был поглощен вопросом о том, что именно в неприятностях мужчин вроде Нири захватывало его настолько, что он терял над собой власть.

— Ты можешь? — сказал Нири.

Уайли поразмыслил минутку. Потом сказал:

— Это его… — осекшись из-за отсутствия нужного слова. В порядке исключения казалось, что нужное слово существует.

— Его что? — сказал Нири.

Они прошли в молчании еще немного. Нири перестал прислушиваться и поднял лицо к небу. Легкий дождик тщетно старался не падать.

— Его хирургические способности, — сказал Уайли.

Это было не совсем то слово, которое нужно.

5

Комната, которую нашла Селия, находилась на Брюэри-роуд между Пентонвилльской тюрьмой и Столичным скотным рынком. В Уэст-Бромптоне их больше не видели. Комната была большая, и те немногие предметы мебели, что стояли в ней, тоже большие. Кровать, газовая плита, стол и одинокий высокий комод были и в самом деле очень большие. Два массивных необитых кресла с высокими спинками, вроде тех, что нашли свой конец под Бальзаком, дали им хотя бы возможность есть сидя. Качалка Мерфи дрожала у камина, повернутая к окну. Огромная площадь пола была вся покрыта линолеумом изысканного рисунка, нечто неопределенно-геометрическое в сине-серо-коричневых тонах, восхищавшее Мерфи, потому что напоминало Брака, Селию — потому, что восхищало Мерфи. Мерфи был одним из избранных, которым требуется, чтобы все было похоже на что-то еще. Стены были выкрашены клеевой краской в ярко-лимонный цвет, счастливый цвет Мерфи. Это настолько превосходило «капельку», предписанную Суком, что у него не могло быть вполне спокойно на душе. Потолок терялся в тенях, да, действительно терялся в тенях.

Здесь они вступили, как выражалась Селия, в новую жизнь. Мерфи был склонен считать, что новая жизнь, если она вообще придет, придет позже, и вдобавок только к одному из них. Но Селия так упорно вознамерилась вести ее летосчисление с их хиджры в Ислингтон, что он согласился. Он не хотел ей больше перечить.

Безоговорочным изъяном этой новой жизни была квартирная хозяйка, маленькое, тощее, во все совавшее свой нос существо по имени мисс Кэрридж, женщина столь коварной честности, что она не только отказалась стряпать счета для мистера Куигли, но и грозилась сообщить бедному джентльмену о том, как ее искушали.

— Леди, — с горечью произнес Мерфи, — а не квартирная хозяйка. Тонкие губы и дорический таз. А мы СВ-и-НИИ.

— Тем больше причин найти работу, — сказала Селия.

Все, что происходило, было для Селии лишь еще одной причиной для того, чтобы Мерфи искал работу. В этом деле она проявляла нездоровую изобретательность. Из таких несовместимых событий, как прибытие новобранца в Пентонвилльскую тюрьму и продажа на Столичном рынке притона для укрытия краденого, она извлекала один и тот же текст. Антиномии внебрачной любви редко могли предстать в более выгодном свете. Они убедили Мерфи, что его занятость, даже с маленькой зарплатой, безоговорочно ликвидирует для его возлюбленной всю видимую вселенную, пусть на время. Ей пришлось бы заново постигать, что та означает. И не была ли она положительно слишком стара для подобного чуда преображения?

Свои дурные предчувствия он хранил про себя, пытаясь их действительно подавить, так искренне было его стремление к тому, чтобы отныне для него не существовало — или по крайней мере, елико возможно, в минимальном виде — никаких «хочу — не хочу», кроме как с ней. К тому же он наперед знал ее возражение: «Тогда не будет ничего, что отвлекало бы меня от тебя!» Совсем как у Джо Миллера[22]. В том духе, реанимация которого была бы для него невыносима. Эта шутка всегда была не ахти.

Среди бесчисленных классификаций опыта у Мерфи весьма примечательным было его деление шуток на те, что были хороши когда-то, и те, что никогда хороши не были. Что, кроме изъяна чувства юмора, могло произвести такое беспорядочное нагромождение? Вначале была игра слов. И так далее.

Селия видела две в равной степени важных причины для того, чтобы стоять на своем, что она и делала. Первой было ее желание сделать из Мерфи мужчину! Да, с июня по октябрь, включая блокаду, она уже почти пять месяцев имела дело с Мерфи, а его образ как человека, умудренного жизнью, все еще продолжал манить ее. Второй — ее нежелание возвращаться к своему занятию, что определенно будет необходимо, если Мерфи не найдет работу до того, как истают ее сбережения, накопленные за время блокады. Ее отвращало не просто само это занятие, которое она всегда находила скучным (мистер Келли ошибался, считая, что она создана для такой жизни), но также то воздействие, которое ее возвращение к нему должно было возыметь на ее отношения с Мерфи.

Обе эти линии вели к Мерфи (все вело к Мерфи), но столь различным образом: одна — от опыта в зачаточном состоянии к человеку, созданному воображением, другая — от опыта во всей его полноте к реальному человеку, — что только женщина, и притом настолько… оставшаяся нетронутой, как Селия, могла придавать им равную ценность.

В его отсутствие она проводила большую часть времени, сидя в кресле-качалке, повернувшись к свету. Света было мало, комната поглощала его, но она обращала лицо к тому, что имелся. Единственное маленькое окно конденсировало его изменения — так, полуприкрыв глаза, лучше улавливаешь более тонкие оттенки цвета, — так что в комнате никогда не было ровного освещения, но весь день — ощутимое медленное колебание, то прояснение, то сгущение темноты, прояснение на фоне сгущающейся темноты, которая была уделом света. Перистальтика света, исподволь прокладывающего путь во тьму.

Она предпочитала сидеть в кресле, погрузившись в эти легкие водовороты, покуда они не окутывали плотной оболочкой ее тревогу, а не ходить по улицам (она не могла скрыть свою походку) или бродить по рынку, где неистовое оправдание жизни как цели достижения средств проливало свет на предсказание Мерфи, что зарабатывание на жизнь сокрушит одну, или две, или все три ценности его жизни. Этот взгляд, который она всегда считала абсурдным и хотела бы продолжать так считать, терял отчасти свою абсурдность при сопоставлении Мерфи с Каледонским рынком.

Таким образом, она невольно начала понимать, как только он перестал объяснять. Она не могла отправиться туда, где зарабатывают на жизнь, не чувствуя, как жизнь уплывает. Не могла она и подолгу сидеть в кресле, не ощутив шевельнувшегося в глубине, словно от утонченного порока, трепетного побуждения оказаться обнаженной и связанной. Она пыталась думать о мистере Келли, или о днях, безвозвратно ушедших, или о недосягаемых днях, но всегда наступал момент, когда никакое усилие мысли не могло противостоять ощущению погруженности в тягучий световой поток или унять дрожи тела, требовавшего, чтобы его крепко привязали.

День мисс Кэрридж имел пик, это была чашка прекрасного крепкого чая, которую она выпивала в пять часов. Случалось порой, что она садилась за стол с этим чудодейственным напитком в убеждении, что переделала все и не осталось ничего из тех вещей, что окупаются, и не сделала ничего такого, что не окупается. Тогда она обыкновенно наливала чашечку для Селии и на цыпочках поднималась по лестнице. Метода, которой мисс Кэрридж следовала, входя в чужие апартаменты, состояла в том, чтобы робко постучать в дверь снаружи через некоторое время после того, как она прикрыла ее за собой с внутренней стороны. Даже чашка прекрасного горячего чая у нее в руке не могла заставить ее соблюдать в этом деле обычные условия пространства и времени. Как будто у нее был сообщник.

— Я принесла вам… — говорила она.

— Входите, — говорила Селия.

— Чашку прекрасного горячего чая, — говорила мисс Кэрридж. — Пейте, пока не оледенел.

Так вот, от мисс Кэрридж несло — и таким амбре, что даже ее ближайшие и дражайшие так никогда и не смогли к нему привыкнуть. Она стояла, источая этот свой амбре, созерцая, как зачарованная, как выпивается ее чай. Ирония заключалась в том, что, пока мисс Кэрридж совершенно без всякой необходимости затаивала дыхание при виде пьющей чай Селии, Селия не могла затаить свое, чтобы не слышать запаха стоявшей над ней мисс Кэрридж.

— Надеюсь, вам нравится аромат, — говорила мисс Кэрридж. — Отборнейший «лапсанг-сучонг».

Она удалялась с пустой чашкой, и Селия вдыхала благоухание, исходившее от ее собственной груди. Это оказывался поистине счастливый вдох, так как мисс Кэрридж останавливалась на полпути к двери.

— Чу! — говорила она, указывая вверх.

Оттуда доносилось легкое шлепание шагов, взад-вперед.

— Старикан, — говорила мисс Кэрридж. — Никогда не знает покоя.

По счастью, мисс Кэрридж была женщиной немногословной. Когда телесные ароматы сочетаются с велеречивостью, спасения нет.

Считалось, что старикан был дворецким в отставке. Он никогда не покидал своей комнаты, за исключением тех случаев, когда обстоятельства абсолютно вынуждали его это сделать, и не позволял никому туда входить. Он забирал поднос, который дважды в день оставляла у его двери мисс Кэрридж, и, поев, выставлял его за дверь. «Никогда не знает покоя», как выразилась мисс Кэрридж, было преувеличением, но он и вправду проводил много времени, расхаживая по комнате в разных направлениях.

В накале домашней экономии мисс Кэрридж не часто случалось забыться настолько, чтобы взять и отдать чашку «лапсанг-сучонга». По большей части долгий транс в кресле продолжался непрерывно, пока не наступало время готовить пищу к возвращению Мерфи.

Пунктуальность, с какой возвращался Мерфи, была поразительна. Изо дня в день отклонения составляли буквально считанные секунды. Селия недоумевала, как это человек, имеющий во всех других отношениях столь смутное представление о времени, мог в этом единственном пункте достичь такой нечеловеческой точности. Когда она его спросила, он объяснил, что это порождение любви, не позволявшей ему пребывать вдали от нее на миг долее, чем того требовал его долг, и стремления воспитывать в себе чувство времени как денег, столь высоко ценимое, как он слышал, в деловых кругах.

По правде же Мерфи начинал возвращение столь заблаговременно, что прибывал на Брюэри-роуд с запасом в несколько часов. С практической точки зрения он не видел никакой разницы: что болтаться неподалеку от Брюэри-роуд, что болтаться, скажем, неподалеку от Ломбард-стрит. Перспективы занятости были у него одинаковы и там, и там, повсеместно, зато с сентиментальной точки зрения разница была весьма ощутима. Брюэри-роуд была прихожей Селии, в определенном настроении чуть ли не последним переходом на подступах к ее постели.

Мерфи на тропе труда был поразительной фигурой. Среди членов Лиги Блейка прошел слух, будто ожила идея Учителя относительно Вилдада Савхеянина и бродит по Лондону в зеленом костюме в поисках кого бы утешить.

Но что такое Вилдад, как не сколок с Иова, так же, как Софар и прочие — сколки с Иова. Единственное, чего искал Мерфи, это то, чего он непрерывно искал с момента, когда посредством удушения ему открыли дыхание — лучшего в себе. Лига Блейка пребывала в полнейшем заблуждении, полагая, что он выжидает qui vive[23] кого-то, достаточно несчастного, чтобы утешиться каким-нибудь сократическим софизмом вроде: «Как он может быть чист, раз родился?» В полнейшем заблуждении. Для сострадания Мерфи не требовалось иного объекта, кроме себя.

Его невзгоды начались в самом раннем возрасте. С vagitus — чтобы не углубляться дальше — он разошелся с положенным «ля» согласно международному концертному стандарту высоты тона при 435 двойных колебаниях в секунду, издав его с двойным бемолем. Как поморщился, заслышав его, честный акушер, благочестивый член Дублинского оркестрового общества и любитель-флейтист не без своих достоинств, с какой скорбью записал он, что из всех миллионов крошечных глоток, которые в унисон шлют проклятия в данный момент, фальшивила лишь одна — глотка младенца Мерфи. С vagitus, чтобы не углубляться дальше.

Его предсмертный крик загладит это прегрешение.

И костюм у него был не зеленый, а цвета медной яри. Никак не лишне особо подчеркнуть это для Лиги Блейка. В действительности он местами был так же черен, как в тот день, когда был куплен, местами требовалось сильное освещение, чтобы увидеть на залоснившейся поверхности белесовато-сизый отлив, в остальном, надо признать, он был цвета медной яри. Фактически взору представал реликт той радужной поры, когда Мерфи, студент-теолог, пролеживал ночи без сна с Supplementum ad Tractatum de Matrimonio[24] епископа Бувье под подушкой. Ничего не скажешь — вещь! Сценарий Ciné Bleu[25] на скабрезной латыни. Или же размышляя о насмешке Христа под конец — «совершилось»[26].

Покрой был не менее удивителен, чем цвет. Пиджак, который и так сам по себе есть простая труба, свободно висел, не касаясь тела, спускаясь до середины бедер, где полы слегка загибались, подобно краю колокола, в немом призыве поднять их, и противиться этому, по наблюдениям некоторых, было трудно. В пору своего расцвета брюки сидели, являя вид такой же горделивой и несгибаемой автономии. Теперь же, когда они превратились в бесконечно жалкое подобие гармошки и были вынуждены для поддержки льнуть то тут, то там к находившимся внутри них ногам, эффект штопора выдавал их усталость.

Жилета Мерфи не носил никогда. В жилете он чувствовал себя похожим на женщину.

Что до использованной в костюме материи, то изготовители отважно заявили, что она дыроупорна. Это была правда в том смысле, что в ней совсем не было отверстий. Она совершенно не пропускала воздуха из внешнего мира и не позволяла улетучиваться собственным испарениям Мерфи. На ощупь она скорее напоминала нечто валяное, нежели ткань, должно быть, в ее состав вошло изрядное количество клея.

Эти останки приличного платья Мерфи оживил совершенно простым готовым галстуком-бабочкой лимонного цвета, который был представлен, словно в насмешку, совместно с последним в своем роде сооружением из воротничка с манишкой, вырезанным из цельного листа целлулоида и без единого шва, одного возраста с костюмом.

Шляпы Мерфи не носил никогда, пробуждаемые ею воспоминания о водяной сорочке в утробе, особенно когда приходилось ее снимать, были слишком мучительны.

Ретировка в таком наряде происходила медленно, и Мерфи поступал благоразумно, оставляя надежды на день вскоре после ленча и начиная долгий подъем домой. Лучшей частью пути заведомо была та, когда он, надрываясь, тащился от Кингз-Кросс в гору по Каледониан-роуд, что напоминало ему, как он тащился от Сен-Лазара в гору по Рю-д’Амстердам. И хотя Каледониан-роуд — отнюдь не бульвар Клиши и даже не бульвар Батиньоль, конец подъема был лучше и того и другого, как убежище, после определенного момента, лучше изгнания.

На вершине находилось маленькое убежище, точно головка прыща — сад на Маркет-роуд, напротив фабрики по переработке требухи. Мерфи любил сидеть здесь, уютно пристроившись между ароматами дезинфицирующих средств фирмы «Милтон», совсем рядом, к югу от него, и зловонием, исходившим от скота, содержавшегося в стойлах в загоне, совсем рядом, на запад от него. Требухой не пахло.

Но теперь снова настала зимняя пора, юным помыслам ночи передвинули стрелки на час назад, сад на Маркет-роуд, multis latebra opportuna[27], закрывался до того, как Мерфи должен был возвращаться к Селии. Тогда он обыкновенно убивал время, прогуливаясь круг за кругом, вокруг Пентонвилльской тюрьмы. Точно так же он раньше по вечерам ходил вокруг соборов, круг за кругом, когда опаздывал войти.

Он заблаговременно занимал позицию в начале Брюэри-роуд, чтобы, когда часы на тюремной башне покажут шесть сорок пять, можно было без промедления взять старт. Затем медленно миновать последние пределы, Мастерские Упорного Труда и Трезвенности, хлебозавод компании Vis Vitae[28], Мануфактуру Маркса по производству Пробковых Матов для ванной и, наконец, стать у двери, вставив ключ в замочную скважину, дожидаясь, когда начнут бить часы на рыночной башне.

Первое, что должна была сделать Селия, — это помочь ему вылезти из костюма, а также улыбнуться, когда он скажет: «Представь мисс Кэрридж в подобном халате»; затем, пока он, согнувшись над огнем, пытается согреться, постараться прочесть что-то по его лицу и воздерживаться от вопросов; затем накормить его. Затем, пока не придет время вытолкнуть его на улицу утром, — серенада, ноктюрн и albada[29]. Да, с июня по октябрь, исключая блокаду, их ночи все еще оставались такими: серенада, ноктюрн и albada.

Гороскоп Мерфи, составленный Суком по небесным светилам, повсюду сопровождал сего рожденного под несчастливой звездой. Он заучил его на память, он напевал его про себя в пути. Не раз вынимал он его с намерением уничтожить, на тот случай, если сам он попадет в руки врага. Но его память была так предательски ненадежна, что он не решался. Он соблюдал предписания гороскопа, насколько это было в его возможностях. След лимонного цвета присутствовал в его облачении. Он неизменно бдил, готовый дать отпор всему, что угрожало бы его Хайлегу и вообще всей его персоне. Он немало страдал по части ног, и его шея не была вполне избавлена от боли. Это преисполняло его удовлетворением. Это соответствовало диаграмме и ровно настолько же уменьшало опасность воспаления почек, базедовой болезни, болезненного мочеиспускания и припадков.

Оставались, однако, определенные условия, соблюсти которых он не мог. У него не было соответствующего драгоценного камня для обеспечения успеха; на самом деле у него не было вообще никакого камня. Он содрогался при мысли о том, как по причине его отсутствия возрастала вероятность неудачи. Счастливое число не совпадало с воскресеньем на протяжении еще целого года — до 4 октября 1936 г. ни одному из начинаний Мерфи не будет сопутствовать максимальный шанс на успех. Это также служило постоянным источником тревоги, поскольку он был уверен, что задолго до того исполнится его собственное маленькое пророчество, основанное на единственной системе, помимо небесных тел, — его собственной, — к которой он питал маломальское доверие.

В отношении карьеры Мерфи не мог не чувствовать, что звезды повинны в известной избыточности, — ведь там, где предписано посредничество, остальные определения излишни. Ибо что такое была всякая работа с добыванием средств к существованию, как не сводничество и сутенерство ради денежных мешков, развратных тиранов человека, денежных мешков, чтобы они могли плодиться.

Между двумя единственными системами, к которым Мерфи мог питать маломальское доверие, существовала, видимо, некая дисгармония. Тем хуже для него, разумеется.

Селия заявила, что, если он не найдет работу немедленно, ей придется возвращаться к своей. Мерфи знал, что это значит. Больше никакой музыки.

Эта фраза выбрана с особым старанием, чтобы не лишить грязных цензоров возможности прибегнуть к своей сальной синекдохе.

Понукаемый мыслью о том, что он может потерять Селию, пусть даже только на ночь (поскольку она обещала больше не «бросать» его), Мерфи, нервно теребя свой лимонный галстук-бабочку, обратился на свечной склад на Грэйз-Инн-роуд, относительно должности мальчика на побегушках. Впервые он теперь действительно предстал как претендент на определенный пост. До этих пор он довольствовался тем, что неопределенно демонстрировал себя в отрешенных позах крепкого телом человека на периферии наиболее посещаемых точек по найму рабсилы или таскался взад-вперед между агентствами от одного столба к другому, собачья жизнь без собачьих преимуществ.

Все, кто был по свечному делу, примчались как один поглазеть на мальчика на побегушках.

— Да он не бегун, — сказал торговец свечами, — куда там; что нет, то нет, как ни крути.

— Да уж и не мальчик, — изрекло наполовину личное удобство торговца, — что по мне, то отнюдь.

— Сдается, он воще не похож на человека, — сказал старший из отходов производства свечного торговца, — воще нет.

Мерфи был слишком хорошо знаком с подобными издевательствами, смешанными с отвращением, чтобы впасть в следующую ошибку, попытавшись их умерить. Иногда они находили более утонченное выражение, иногда менее. Формы были так же разнообразны, как градации интеллекта торговца, содержание же оставалось все то же: «Ты, ноль без палочки!»

Он огляделся по сторонам в поисках места, куда бы сесть. Нигде ничего. Когда-то к югу от Королевской бесплатной больницы находился маленький городской сад, но теперь часть его была погребена под злокачественным образованием урбанистических тканей, так называемыми многоквартирными домами гостиничного типа, а остальное сохранялось как рассадник заразы.

В этот момент Мерфи с готовностью отдал бы свое ожидание Предчистилища за пять минут в своем кресле, отвергнув отдых Белаквы в эмбриональной позе и его укромное укрытие под валуном, откуда тот, свободный от искупления греха, покуда он вновь не увидит его во сне — от сперматория до крематория — незамутненным взором видящего сон младенца, глядел на рассвете через камыши вниз, на трепещущее южное море и на восходящее солнце, отклоняющееся на восходе к северу. Он так высоко ценил это посмертное состояние, его преимущества представали в его голове в таких подробностях, что он по-настоящему надеялся, что сможет дожить до старости. Тогда у него будет много времени на то, чтобы лежать, и видеть сны, и наблюдать, как заря мчит своим солнечным путем, прежде чем он начнет взбираться наверх, в Рай. Крутизна была чудовищная, единственная в своем роде. Дай Бог, чтобы никакой благочестивый торговец свечами не сократил ему времени своей молитвой.

Это была его фантазия на тему Белаквы, пожалуй, наиболее систематизированная во всем его собрании. Принадлежавшая тем, кто лежит прямо за порогом страданий, она была первым пейзажем свободы.

От слабости он прислонился к ограде Королевской бесплатной больницы, умножая число своих обетов навечно стереть это видение антиподов Сиона из своего хранилища, если он только будет немедленно перенесен в свое кресло-качалку и ему будет позволено пять минут покачаться. Сесть было ему уже недостаточно — теперь он должен во что бы то ни стало лечь. Сгодится любой клочок знаменитого английского дерна, где бы он мог улечься и больше не обращать ни на что внимания, и очутиться в пейзаже, где нет никаких торговцев свечами и никаких привилегированных жилых раковых образований, а только он сам в улучшенном издании — освобожденный от всякого знания.

Ближайшее место, какое он смог припомнить, это газон «Линкольнз-Инн»[30].

Атмосфера там омерзительная, миазмы законов. От обманщиков, крючкотворствующих, мздоимствующих, надувающих и облапошивающих, и от обманутых, от позорных столбов и виселиц. Но там росла трава, там росли платаны.

Сделав несколько шагов в направлении этой низинки, которая была лучше, чем ничего, Мерфи опять прислонился к ограде. Было ясно, что в его теперешнем состоянии шансов добраться пешком до газона «Линкольнз-Инн» у него не больше, чем добраться до Кокпита, а стимула куда меньше. Он должен сесть прежде, чем сможет лечь. Прежде, чем бежать, иди, прежде, чем лечь, сядь. Секунду он подумывал, не истратить ли предназначенные на ленч четыре пенса, которые он позволял себе, на обратную поездку на Брюэри-роуд. Но тогда Селия подумает, что он бросил поиски на том основании, что она обещала не бросать его, даже если ей придется вернуться к своему занятию. Единственным решением было немедленно пойти на ленч, на час с лишним раньше, чем у него должно было начаться выделение слюны.

Четырехпенсовый ленч Мерфи представлял собой ритуал, не оскверненный низкими мыслями о питательности. Он продвигался вдоль ограды короткими бросками, покуда не вышел к требуемой точке питания. Ощущение от наконец-то состоявшейся встречи сиденья стула с его привядшим задом было столь упоительным, что он тотчас же встал и повторил движение, с расстановкой и предельной сосредоточенностью. Не так-то часто встречал Мерфи подобную нежность, чтобы мог позволить себе в таком случае обойтись с ней небрежно. Повторное усаживание его, однако, разочаровало.

Официантка стояла перед ним с до того отвлеченным видом, что он не чувствовал себя вправе считать, что проник в ее систему. Наконец, увидев, что она недвижима, он сказал:

— Принесите мне, — голосом младшего учителя, решившегося заказать блюда, рекомендуемые шеф-поваром, для школьного пикника. После этого предупредительного сигнала он остановился, чтобы дать возможность развиться предварительной стадии, т. е. первой из трех стадий реакции, в течение которой, согласно школе Кюльпе, переживаются основные мучения, связанные с ответом. Затем он прибег к раздражителю с прямом смысле слова: — Чашку чаю и пачку печенья ассорти.

Два пенса — чай, два пенса — печенье, идеально сбалансированная еда.

Как будто внезапно осознав его великую магическую силу или, быть может, это касалось его хирургических способностей, официантка перед тем, как ее унесло вихрями главной стадии, прошептала:

— Вера к вашим услугам, уважаемый.

Это не была ласка.

Мерфи все-таки верил в школу Кюльпе. Марбе и Бюлер могли обманываться, даже Уотт — лишь человек и не больше, но как мог ошибаться Ах?

Завершила (как она считала) Вера свой номер в гораздо лучшем стиле, чем начала. Когда она поставила поднос, трудно было поверить, что это та же самая прислужница. Поистине тут же на месте она по собственному почину выписала счет.

Мерфи оттолкнул от себя поднос, откинулся назад вместе со стулом и с благоговением и удовлетворением стал размышлять о своем ленче. С благоговением, поскольку как приверженец (время от времени) радикальной доктрины богоявления Вильяма Шампо он не мог не испытывать смирения перед такими жертвами, приносимыми его слабому, но неукротимому аппетиту, как не мог и опустить безмолвную молитву: «Пусть Господь смилуется над той частью себя, что я сейчас не смогу переварить». С удовлетворением, поскольку наступила высшая точка его деградации, точка, когда безо всякой помощи, в одиночку, он обставлял воротилу бизнеса. Сумма, которой это касалось, была мала, между пенсом и двумя (в исчислении розничной торговли). Но ведь и у него, чтобы развернуться, было на эту аферу всего четыре пенса. Он размышлял просто: если мошенничество в размере от двадцати до пятидесяти процентов от потраченного, осуществленное в период ожидания, не является примером больших прибылей и быстрого оборота, о которых говорит Сук, тогда где-то в его теории надувательства заключен серьезный порок. Но как ни расценивать эту операцию с экономической точки зрения, ничто не могло уменьшить ее достоинств как маленького триумфа тактики перед лицом исключительно неблагоприятных условий. Достаточно лишь сравнить противников. С одной стороны — гигантский союз помешанных на прибылях заправил в сфере общественного питания, в высшей степени наделенных безжалостным ловкачеством нормальных людей, располагающих всеми самыми смертоносными видами оружия послевоенного оздоровления, с другой — жалкий солипсист со своими четырьмя пенсами.

Затем жалкий солипсист, прочтя свою безмолвную молитву и заранее насладившись своим бесчестьем, проворно пододвинул стул к столу, схватил чашку с чаем и залпом осушил ее наполовину. Достигнув необходимого уровня, он тотчас же принялся давиться, захлебываясь и брызгая во все стороны, и причитать, точно в чай коварно всыпали мешок толченого стекла. Таким образом он привлек к себе внимание не только всех посетителей в зале, но фактически и официантки Веры, прибежавшей, чтобы как следует разглядеть, как она подумала, несчастный случай. Некоторое время Мерфи продолжал издавать звуки бачка, который заходится от слишком сильного напора, а потом сказал бесповоротно-ядовитым голосом:

— Я прошу китайского, а вы приносите мне индийского.

Хотя и разочарованная тем, что не произошло ничего более интересного, Вера не стала артачиться относительно исправления своей ошибки. Она была услужлива, эта девчонка из гнущей спину армии подневольного труда, неспособная предать девиз своих рабовладельцев, гласящий, что, поскольку клиент, иначе говоря, простофиля, платит за свое пойло в десять раз больше, чем стоит его производство, и в пять раз больше затрат на то, чтобы его залить ему в глотку, благоразумно прислушиваться к его жалобам в пределах, не превышающих, однако, пятидесяти процентов от его эксплуатации.

С новой чашкой чая Мерфи применил совершенно новую методу. Он отпил не более трети и стал затем дожидаться, когда Вера будет проходить мимо.

— Я дико извиняюсь, — сказал он, — Вера, за то, что причиняю вам столько беспокойств, но нельзя ли, как по-вашему, подлить сюда горяченького?

Так как Вера, по всем признакам, готова была взвиться, Мерфи обворожительно произнес свой «сезам»:

— Я знаю, что бесконечно замучил вас, но они слишком щедро отпустили коровий сок.

Ключевыми словами тут были «щедро» и «коровий сок». Ни одна официантка не могла бы устоять против заключенных в них обертонов соединения благодарности с молочными железами. А Вера была в сущности официанткой.

На этом кончается рассказ о том, как Мерфи ежедневно обставлял крупный бизнес за ленчем в достойных размерах, платя за одну чашку чая, а выпивая приблизительно 1,83 чашки.

Попробуй это как-нибудь, великодушный любитель снимать пенки.

Он чувствовал себя теперь настолько лучше, что у него зародился смелый замысел сохранить печенье на потом, под конец дня. Он допьет чай, затем захватит столько бесплатного молока и сахара, сколько сумеет прибрать к рукам, затем осторожно доберется до Кокпита и там съест печенье. Может, кто-нибудь на Оксфорд-стрит предложит ему ответственнейший пост. Он предался размышлениям, составляя точный план того, как с места своего нахождения он доберется до Тоттенхем-Корт-роуд, какой язвительной насмешкой ответит он магнату и в каком порядке, когда придет время, будет есть печенье. Он продвинулся не далее Британского музея и собирался с силами в зале древностей перед Гробницей с гарпией, когда нечто твердое, врезавшись ему в нос, заставило его открыть глаза. Оно оказалось визитной карточкой, которая тотчас же была отведена прочь, чтобы он смог прочесть:

Остин Тиклпенни

Поэт под парами

Из графства Дублин

Этот субъект не заслуживает никакого специального описания. Простая пешка в игре между Мерфи и его звездами, он делает положенный ему маленький ход, сражается, потом его сметают с доски. Вероятно, можно будет в дальнейшем найти применение Остину Тиклпенни в качестве шашки в детском варианте «уголков» или пешки в детских забавах рецензентов книг, но его шахматный период закончен. Между человеком и его звездами не бывает переигровок.

— Мне не удавалось привлечь твое внимание, — сказал Тиклпенни, — посредством того, что божественный сын Аристона[31] именует звуковым потоком, исходящим из души через губы, так что я, как видишь, позволил себе вольность.

Мерфи осушил чашку и приподнялся, собираясь встать, но Тиклпенни зажал под столом его ноги в клещи и сказал:

— Не бойся, я больше не пою.

Мерфи так сильно презирал насилие, что при первых признаках его применения ему не составляло труда совершенно обмякнуть. Так он теперь и сделал.

— Да, — сказал Тиклпеннни, — nulla linea sine die[32]. Разве сидел бы я здесь, если бы не завязал и не перешел на воду? Не сидел бы.

Он до того разошелся в своих выкрутасах под столом, что в памяти Мерфи что-то шевельнулось.

— Не имел ли я как-то в Дублине бесчестья?.. — сказал он: — Не могло это быть в Гейте?

— «Ромьетта, — сказал Тиклпенни, — и Джулио». «Возьми его и раздроби на маленькие звезды…» Неч-ч-с-к-зать, размечталась!

Мерфи смутно припоминалась соответствующая аптека.

— Я был пьян на понюшку, — сказал Тиклпенни. — Ты был мертвецки пьян.

Как ни прискорбно, правда, однако ж, состояла в том, что Мерфи никогда и капли в рот не брал. Рано или поздно это должно было выйти наружу.

— Если не хочешь, чтобы я позвал полицейскую — женщину, — сказал Мерфи, — прекрати свои неуклюжие совращения коленовращением.

Ключевое слово здесь «женщина».

— Печень моя усохла, — сказал Тиклпенни, — пришлось повесить лиру на гвоздь.

— И фундаментально пуститься во все тяжкие, — сказал Мерфи.

— Господа Мельпомена, Каллиопа, Эрато и Талия, — сказал Тиклпенни, — в таком вот порядке, тщетно стараются добиться моего расположения с тех пор, как я начал новую жизнь.

— Тогда ты понимаешь, что я чувствую, — сказал Мерфи.

— Тот самый Тиклпенни, — сказал Тиклпенни, — который на протяжении стольких лет, сколько он и не упомнит, выдавал, как часы, изо дня в день, энное число пентаметро/пинт, опустился сейчас до того, что работает медбратом в лечебнице для спятивших с ума высшего разряда. Все тот же Тиклпенни, но, Боже милостивый, quantum mutatus[33].

— Ab illa[34], — сказал Мерфи.

— На тех, которые не желают есть, я сажусь, — сказал Тиклпенни, — разнимаю челюсти, вставляю расширитель, отвожу шпателем язык, покуда он не заглотит до капли всю лошадиную дозу зелья. Я обхожу камеры со своей лопатой и ведром, я…

Тиклпенни запнулся, действительно выпил залпом изрядную порцию своего лимонада и совершенно прекратил домогательства под столом. Мерфи не смог воспользоваться этим и удалиться, ошеломленный внезапным совпадением двух до того совершенно отдельных мотивов в пояснениях Сука, мотива душевнобольных во втором абзаце и мотива смотрителя — в седьмом.

— Я не могу этого вынести, — простонал Тиклпенни, — это сводит меня с ума.

В случае с Тиклпенни трудно было сказать, в чем тут беда — в его ли душе, дыхании или губах, но качество его речи определенно было самое плачевное. Признание Селии мистеру Келли и признание Нири — Уайли пришлось по большей части передавать косвенным образом. С тем большим основанием сейчас — признание Тиклпенни Мерфи. Много времени это не займет.

После долгих колебаний Тиклпенни пошел на консультацию к дублинскому врачу, некоему доктору Фисту, более философского, нежели медицинского сложения, из немцев по отцовской линии. Доктор Фист сказал:

— Просай попить или стать капут.

Тиклпенни сказал, что бросит пить. Доктор Фист сильно расхохотался и сказал:

— Я писай вам дерьмокидательное письмо для Килликрррэнки.

Доктор Энгус Килликрэнки был членом Королевской медицинской службы, связанным с заведением, известным под названием «Психиатрический приют милосердия св. Магдалины», на окраине Лондона. В рекомендательном письме высказывалось предложение о том, чтобы означенный Тиклпенни, выдающийся нищенствующий пьянствующий ирландский бард, прошел легкий курс строгого отлучения от запоя, исполняя взамен различную полезную работу.

Тиклпенни с такой быстротой отозвался на это предложение, что в ППММ пополз жуткий слух относительно неверного диагноза, покуда доктор Фист не написал из Дублина, объяснив, что в данном интересном случае проявление действия целительного фактора следует усматривать не в воздержании от запоя или в поддержании чистоты, а в освобождении от сочинительства стихов, которое вызывалось ими у пациента, чье расстройство проистекало не столько из пинт, сколько из пентаметров.

Такое истолкование дела не покажется странным тому, кто знаком с тем видом пентаметров, сочинение которых Тиклпенни считал своим долгом перед Эрин[35], заливаясь вольною канарейкой в пятой стопе (жестокая жертва, так как на конечной рифме Тиклпенни икал), пентаметров, отмеченных твердостью и стремительностью как в цезуре, так и в его собственном божественном дыхе, и во всех прочих отношениях распираемых таким множеством мелких красот по части гэльской торфо-просодии, какое только можно высосать из кружки портера «Бимиш». Ничего удивительного, что он чувствовал себя новым человеком, осуществляя общую уборку и вынося горшки душевнобольных высшего разряда.

Но все хорошее кончается, и Тиклпенни предложили работу в палатах, с царским вознаграждением в размере пяти фунтов в месяц на всем готовом. Он согласился. Теперь у него не было духу отказаться. Алкаш-олимпиец вновь обратился в трезвенника-полового, выносящего горшки.

Так вот, сейчас, проведя в палатах всего неделю, он чувствовал, что больше не может. Он был не против того, чтобы в нем возбуждали жалость или даже ужас, в разумных пределах, но позывы на рвоту, соединенные с состраданием и тревогой, поразили его, представ как нечто отвратное и несовместимое с истинным катарсисом, особенно еще и потому, что ему никогда не удавалось ничего произвести на свет.

Тиклпенни был неизмеримо ниже Нири во всех отношениях, но их объединяли определенные общие черты, составлявшие прямую противоположность Мерфи. Одной из них была эта показная боязнь сойти с ума. Другой — неспособность смотреть на что-либо, независимо от того, что было за зрелище. Черты эти были связаны между собой, в том смысле, что мучительную ситуацию всегда можно свести к взгляду со стороны того или иного рода. Но даже и здесь Нири превосходил Тиклпенни, по крайней мере, согласно традиции, ставящей дух соперника выше, чем дух маклака, и человека, сожалеющего о том, чего ему не дано, выше человека, презрительно насмехающегося над тем, чего он не в силах понять. Ибо Нири знал число жизней своего великого учителя — три, — тогда как Тиклпенни не знал ничего.

Уайли стоял немножко ближе к Мерфи, но способ, каким он смотрел на вещи, отличался от способа Мерфи, как отличаются способы voyeur и voyant[36], хотя Уайли не более представлял собой первого в непристойном смысле слова, чем Мерфи — второго в сверхпристойном смысле. Понятия выбраны лишь для различения того видения, что зависит от освещения объекта, точки обзора и т. д., и того, которому все эти вещи только мешают. В те времена, когда Мерфи был заинтересован в том, чтобы видеть мисс Кунихан, ему приходилось закрывать для этого глаза. И даже теперь не было никакой гарантии, что, когда он их закрывает, там не появляется мисс Кунихан. Это было по-настоящему желтое пятно[37] Мерфи.

Точно так же он впервые увидел Селию не тогда, когда она вращалась перед ним, что привело в такое восхищение мистера Келли, но когда она удалилась поразмыслить в Рич. Словно какой-то инстинкт удержал ее, не позволив подъехать к нему по всей форме, пока он со всей ясностью не увидел ее достоинств, и предупредив ее, что прежде, чем он начнет ее видеть, должна настать не просто тьма, но тьма, присущая только ему. Мерфи считал, что тьмы, равной его собственной тьме, не существует.

Высокомерный ужас Тиклпенни, опасавшегося, что он помешается от постоянного созерцания помешанных, был преисполнен сильнейшего желания бросить свой пост медбрата в Психиатрическом приюте милосердия св. Магдалины. Но поскольку он был принят на испытательный срок на один месяц, только работа в течение полного месяца, и никак не меньше того, приведет к выдаче зарплаты. Бросить работу по окончании недели, или двух, или любого периода короче испытательного срока значило бы лишиться всякой компенсации за все, что ему пришлось вынести. Выбирать между сумасшествием и тем, что вся его последующая жизнь будет отравлена мыслью, что он однажды в течение недели работал задаром, считал Тиклпенни, было нечего.

Даже для ППММ добывать медсестер оказалось делом ничуть не более легким, чем для других психиатричек. Это и было причиной зачисления Тиклпенни, единственным основанием которого для работы со спятившими с ума были размеры поэта под парами и его безразличие к дурному обращению. Поскольку даже в ППММ было не много пациентов, столь оторванных от действительности, что они не смогли бы разглядеть в своей среде такого, как Тиклпенни, и злобно обрушиться на него.

Когда Тиклпенни совершенно покончил с причитаниями и соболезнованиями в собственный адрес, хлипами антифона на тему жестокой необходимости помешаться, если он останется, и жестокой невозможности уйти без оплаты, Мерфи сказал:

— Допустим, ты бы представил замену, человека моего умственного — (наморщив лоб) — и физического — (расправляя плечи) — склада, что тогда?

Эти слова привели всего Тиклпенни в ужасное возбуждение, но никакую другую его часть в такое ужасное, как колени, которые принялись заискивающе ластиться под столом. Даже и собака иногда не помнит себя от радости.

Когда этот порыв выдохся, он стал умолять Мерфи безотлагательно отправиться с ним в ППММ, чтобы его там зачислили, как будто возможность возражений со стороны начальства против этой молниеносной перемены была столь отдаленной, что ее вовсе не требовалось принимать в расчет. Мерфи тоже был склонен считать, что их договор сразу же встретит благосклонный прием, если предположить, что Тиклпенни не утаил никаких относящихся к ситуации существенных моментов, таких, как связь с каким-нибудь высоким должностным лицом, старшим медбратром к примеру. За вычетом пребывания в фаворитах у подобной персоны, был склонен считать Мерфи, среди того, что умел Тиклпенни, нет ничего, чего он не мог бы сделать гораздо лучше, особенно в компании психов, и что стоило им лишь заявиться вместе перед соответствующим начальством, это будет ясно как день.

Но что действительно вселяло в Мерфи уверенность, так это неожиданный сизигий[38] в пояснениях Сука относительно душевнобольных из второго абзаца и смотрителя — из седьмого. Из этих пунктов, доныне рассматриваемых независимо друг от друга, первый казался просто стандартной фразой составителя месячных прогнозов о воздействии присутствия Луны в созвездии Змеи, а второй — трюизмом со стороны его звезд. Теперь благодаря их союзу гороскоп выглядел так же тщательно составленным во всех своих частях, как та система, на основе которой он, надо думать, был составлен.

Тем самым клочок неба ценой в шесть пенсов из смехотворного листка, который Мерфи назвал своим смертным приговором, буллой о своем отлучении и сводом сдерживающих стимулов, превратился в поэму, которую из всех ныне здравствующих мог написать он один. Он вытащил черный конверт, сжал, собираясь разорвать его надвое, затем, принимая во внимание свою память и то, что он не один, снова положил в карман. Он сказал, что предстанет в ППММ утром в ближайшее воскресенье, независимо от числа, что даст Тиклпенни достаточно времени, чтобы унавозить почву. Тиклпенни не сойдет с ума до этого дня отдыха, столь благоприятного для Мерфи. К тем, кто боится потерять разум, он липнет, как репей. А к тем, кто надеется?..

— Зови меня Остин, — сказал Тиклпенни, — или даже Августин. — Он чувствовал, что для Гасси или даже для Гаса время еще не приспело.

Просидев теперь уже больше часа без каких бы то ни было дурных последствий, совершив свой ежедневный обман и найдя применение поэту под парами, Мерфи чувствовал, что заслужил право на долгий экстаз, растянувшись на спине в приятнейшей из доступных естественных низинок, Кокпите, в Гайд-Парке. Потребность эта неуклонно росла, теперь же в последнем приступе спешки она оторвала его от Тиклпенни, унося на Грэйз-Инн-роуд. Ноги под столом продолжали заискивающе ластиться на пустом месте и в пространственном ничто, как продолжает извиваться птица много времени спустя после того, как ей свернут голову.

Заметив, что он на выходе не подошел к кассе для расчета и что его счет лежит на том месте, где она его положила, Вера предположила, что долг оплаты перешел к его другу. Она, однако ж, подстраховалась, чтобы он ни за что не пал на нее, соединив два счета вместе, когда выписывала второй. Все произошло так, как и предвидел Мерфи. Утешение, которое он принес Тиклпенни, не стоило и выеденного яйца, каких-то четыре пенса.

Половина сэкономленной таким образом грязной добычи пошла на оплату автобуса до Марбл-Арч. Он попросил кондуктора сообщить ему, когда они туда доедут, чтобы можно было закрыть глаза и так и ехать с закрытыми глазами. Это исключало магната на Оксфорд-стрит, но что такое магнаты для человека, у которого в кармане будущее? А что до Гробницы с гарпией, закрыв глаза, он мог войти в мир древности гораздо менее нечистым, чем все, что выставлено в Бр. муз. Автобус полз и дергался, и он вместе с ним, пытаясь думать о том, какое будет у Селии лицо, когда она услышит, что он поступил на работу, пытаясь даже думать о самой работе, но, казалось, череп у него был набит ватой, и он ни о чем не мог думать.

Мерфи обожал множество вещей, и считать его человеком печальным или blasé[39] было бы несправедливо или делало бы ему слишком много чести. Одна из множества обожаемых им вещей — поездка в одном из новеньких шестиколесных экипажей в период наивысшей интенсивности движения транспорта. Глубокие, сильно пружинящие сиденья вели себя весьма вероломно, особенно передние. Капитальным отдохновением до Селии было для него дождаться на Уолам-Грин милого одиннадцатого номера, сесть и проехать сквозь вечерние пробки до Ливерпуль-стрит и обратно, сидя внизу позади и слева от водителя. Теперь же, когда надо содержать Селию, а мисс Кэрридж самовольно печется о доходах его дядюшки, это удовольствие было ему не по карману.

Рядом с Кокпитом толпа с гоготом наблюдала за очисткой «Раймы»[40], загрязненной обильными россыпями красного марганца. Мерфи отступил немного в северном направлении и приготовился закончить свой ленч. Осторожно вынув из пачки печенье, он разложил его на траве верхом вверх и, как ему казалось, в порядке съедобности. Состав был, как всегда: имбирное, «осборн», «здоровье», галета и одно безымянное. То, что названо первым, он всегда съедал последним, так как оно нравилось ему больше всех, а безымянное — первым, поскольку считал, что оно, вероятнее всего, наименее вкусное. Порядок, в котором он ел три остальных, был ему безразличен и день ото дня менялся непредсказуемым образом. Когда он стоял теперь на коленях перед этой пятеркой, его впервые осенило, что его предубеждения сокращали число способов, какими он мог поглотить свои яства, до жалкой шестерки. Но это означало нарушение самого принципа «ассорти», все равно что своего рода красный марганец в «Райме», в смысле разнообразия. Если бы он победил свой предрассудок относительно безымянного, то и тогда было бы всего двадцать четыре способа съесть печенье. Но сделай он последний шаг и преодолей свое пристрастие к имбирному, тогда ассорти оживет у него на глазах, пустившись в пляс по поводу своей способности к тотальным перестановкам в ослепительном количестве ста двадцати способов, какими его можно съесть!

Ошеломленный этими перспективами, Мерфи рухнул ничком на траву рядом со своими печеньями, о которых можно было бы утверждать с той же справедливостью, что и о звездах, что одно отличалось от другого, но которых он не мог вкусить по всей форме, не научившись не отдавать предпочтения какому-то одному перед любым другим. Лежа рядом с ними на траве, но глядя в противоположную сторону и борясь с демоном имбирного пряника, он услышал слова:

— Не будете ли вы так любезны, простите за беспокойство, подержать мою собачечку?

При взгляде сверху и со спины вид Мерфи и в самом деле вполне внушал доверие, он казался незнакомцем того рода, к которому собачечка была бы не прочь пойти, чтобы он ее подержал. Сев, он обнаружил, что сидит в ногах у низкорослой дородной женщины средних лет с очень тяжелой формой утиной болезни.

Утиная болезнь, огорчительное патологическое состояние, при котором бедра недостаточно развиты и ягодицы начинаются прямо у колена, удачно описано в нозономии Штайсса под названием Panpygoptosis[41]. К счастью, она встречается редко, и ее действие, как подсказывает ее народное название, ограничено слабым полом, отклонение Природы, по поводу которого высказывал горькие сожаления доктор Базби и другие менее педантичные светила. Это не заразное (хотя некоторые, наблюдавшие его, утверждали обратное), не инфекционное, не наследственное, безболезненное и трудноизлечимое заболевание. Его этиология остается неясной для всех, кроме психопатологов-фанатиков, которые доказали, что это попросту еще одно воплощение невроза Non те rebus sed mihi res[42].

Эта Утка, если дать ей имя, под которым она будет фигурировать дальше, держала в одной руке большой пухлый пакет, а в другой — поводок, за счет которого ее личность получала продолжение, заканчиваясь таксой, такой низкой и такой длинной, что Мерфи никаким родом не мог определить, был это кобель или сука — первое, что ему всегда хотелось знать, когда перед ним представала всякая так называемая собака. Выражение у нее, определенно, было классическое сучье — поцелуй меня в зрачок, не спускай с меня глаз и помоги тебе Господи в зеницу ока. Но встречалось оно и у некоторых псов.

Вид Мерфи спереди не оправдал обещаний его тыла, но Утка зашла слишком далеко, чтобы отступать.

— У Нелли течка, — сказала она без малейшего налета аффектации, голосом одновременно гордым и печальным, и сделала паузу, чтобы Мерфи мог принести поздравления или соболезнования, согласно его представлениям. Когда он не сделал ни того, ни другого, она просто опустила руку. — Сейчас моя жизнь проходит по планшетке для спиритических сеансов, пришла сюда, пешком от самого Пэддингтона, чтобы покормить милых бедных овечек, а теперь не решаюсь ее отпустить, вот моя карточка, Рози Дью, одинокая женщина, по договоренности при лорде Голле из Уормвуда, может быть, вы с ним знакомы, очаровательный человек, он присылает мне разные вещи, закоренелый импотент, в тяжелейшем положении, особенно из-за имущества, наследуемого по условию, исключительно по мужской линии, он добивается пересмотра завещания свидетельствами au-delà[43], как она старается вырваться и убежать, но блюститель закона, человек железный, не желает их признавать, чтобы унять жар в крови в Серпентине[44] или, если уж на то пошло, в Длинном водоеме, знаете, как первая жена Шелли, ее звали Харриет, не так ли, не Нелли, Шелли, Нелли, о Нелли, как я тебя ОБОЖАЮ.

Подтянув поводок и подгоняя Нелли, она с большой ловкостью вздернула ее на просторы своей груди и покрыла ее морду всеми поцелуями, каким Нелли обучила ее долгими вечерами. Затем она протянула дрожащее животное Мерфи, вынула из пакета две головки салата и начала бочком подбираться к овцам.

Овцы, грязные, коротко остриженные, малорослые, уродливые, являли собой прежалостное зрелище. Они не щипали травку, не жевали свою жвачку, с виду они даже как будто и не отдыхали. Они просто стояли в позе глубокого уныния, понурив головы, слегка покачиваясь, словно в полуобмороке. Мерфи никогда не видел более странных овец, казалось, они того гляди рухнут, все как одна. Благодаря им истолкование прелестного выражения Вордсворта «поля снов», появившегося вместо «поля овнов» якобы вследствие ошибки наборщика, больше уже не казалось издевкой над этим великолепнейшим человеком. У них не было сил отступить от мисс Дью, приближавшейся со своим салатом.

Она свободно расхаживала среди них, предлагая салат всем по очереди, прижимая его к их опущенным мордам тем жестом, каким дают лошади сахар. Они отворачивали от рвотного свои задумчивые головы, снова выравниваясь в линейку, лишь только оно переходило к следующим. В поисках овцы, которая съела бы ее салат, мисс Дью брела по полю все дальше и дальше.

Мерфи был слишком поглощен этой трогательной маленькой навигацией, а более всего экстатическим поведением овец, чтобы обращать внимание на Нелли. Теперь он обнаружил, что она съела все печенье, за исключением имбирного, которое не смогла продержать во рту и пары секунд. Судя по тому микроскопическому углу, который теперь образовывала ее спина по отношению к горизонту, она присела после еды. Следует заметить, что у такс такой длины и нижины, как Нелли, что стоят они, что сидят, что лежат, в очертаниях заметно очень мало разницы. Если бы Пармиджанино пристрастился к изображению собак, он изобразил бы их похожими на Нелли.

Мисс Дью экспериментировала теперь, прибегнув к совершенно новой тактике. Последняя состояла в том, что она клала свое подношение на землю и удалялась на разумное расстояние, чтобы овцы могли в уме разделить, если это то, что им требовалось, идею дающего и идею его дара. Мисс Дью не была Любовью, чтобы ощущать собственное тождество со своим даром, и овцы, пожалуй, смутно об этом догадывались, т. е. что мисс Дью — не салат, что и тормозило всю операцию. Но психология овцы куда менее проста, чем то представлялось мисс Дью, и салат, маскировавшийся под естественное порождение парка, имел не больше успеха, нежели тогда, когда он откровенно предлагался как некая разновидность экзотики.

В конце концов мисс Дью была вынуждена признать свое поражение; горькая пилюля, которую надо было проглотить в присутствии совершенно незнакомого человека. Она подобрала две своих головки салата и вперевалочку пошлепала назад на своих крепких коротких ногах к тому месту, где Мерфи, сидя на коленях, оплакивал свою пропажу. Она встала напротив него, слишком сконфуженная, чтобы заговорить, тогда как он был слишком расстроен, чтобы воздержаться от этого:

— Может, овцам и не по вкусу ваша капуста…

— Салат! — воскликнула мисс Дью. — Прелестный, свежий, чистый, белый, хрустящий, сочный, восхитительно вкусный салат!

— Но ваша текущая собака съела мой ленч, — сказал Мерфи, — или, вернее, то, что смогла переварить.

Мисс Дью опустилась на колени, совсем как любой обычный человек, и обхватила руками голову Нелли. Хозяйка и сука обменялись долгим понимающим взглядом.

— Испорченность ее вкуса, — сказал Мерфи, — не простирается — возможно, вам будет приятно это услышать — до бесконечности и исключает имбирь, а крайности моего — rejectamenta[45] всякой ожидающей случки дворняжки.

Стоя на коленях, мисс Дью более, чем когда-либо, напоминала утку или недорослого пингвина. По причине высказывания Мерфи, назвавшего Нелли, которая вместе с лордом Голлом составляла почти все, что у нее было в этом ужасном en-deçá[46], ожидающей случки дворняжкой, ее грудь вздымалась и опускалась, краска то приливала, то отливала от ее лица. Ее любимица определенно поставила ее в крайне ложное положение.

На месте Мерфи Уайли мог бы утешиться мыслью о том, что Парк — закрытая система, в которой не может произойти утраты аппетита; Нири — удовольствием от Ipse dixit[47]; Тиклпенни — сделав что-то в отместку. Но Мерфи был безутешен, стойкий запах приправ, который заронило ему в душу печенье, конец которому положила Нелли, продолжал источаться.

— О, моя Америка, — воскликнул он, — вновь обретенный край[48], едва завидел, как исчезла Атлантидой.

Мисс Дью нарисовала на своем месте своего патрона.

— На сколько вы пострадали? — сказала она.

Мерфи эти слова были непонятны и оставались таковыми, пока он не увидел в ее руках кошелек.

— Два пенса, — ответил он, — да еще критика чистой любви.

— Вот вам три, — сказала мисс Дью.

Грязная добыча Мерфи возросла благодаря этому до пяти пенсов.

Мисс Дью пошла прочь, не попрощавшись. Она ушла из дому столь же радостно, сколь теперь возвращалась горестно. Так часто случалось. Она шлепала вперевалочку к воротам Виктории, перед ней стелилась по земле Нелли, и в результате своей поездки на природу она чувствовала себя только хуже. Ее салат отвергнут, ее самоотречение, ее любимица и она сама в лице своей любимицы оскорблены, три пенса, предназначавшиеся на кружку некрепкого пивка, пропали. Она прошла мимо посадок георгинов и мимо собачьего кладбища и очутилась внезапно в сером великолепии Бэйсуотер-роуд. Она подхватила Нелли на руки и несла ее большую часть пути до Пэддингтонского вокзала, чем это было необходимо. Ее ожидал ботинок от лорда Голла, ботинок, составлявший ранее часть гардероба его отца. Она сядет, держа на коленях Нелли, положив одну руку на ботинок, другую — на планшетку, и будет вытягивать из эфира для блюстителя закона, который, к несчастью, обладал к тому же правом на возвращение к нему состояния и имущества, какую-нибудь причину, достаточную для отмены жестокого майората.

Духом, руководившим мисс Дью, была panpy-goptotic[49] приверженка манихейства по имени Лена, суровая нравом и бледная видом, которая оказала гостеприимство Иерониму, когда он был в Риме по пути из Халкиды в Вифлеем; по ее собственным словам, она не была пока что полностью воскрешена в своем духовном облике настолько, чтобы ей было гораздо удобнее сидеть, нежели в земном. Но она заявила, что каждое столетие приносило заметное улучшение, и побуждала мисс Дью сохранять мужество. Через тысячу лет она может надеяться иметь такие же бедра, как у всех, и не простые, а божественные.

Мисс Дью не была заурядным медиумом по найму, у нее были оригинальные и эклектичные методы. Она, возможно, не смогла бы вызвать бурных потоков эманации или же порождать у себя под мышками анемоны, но, если ее оставить в покое, в позе, когда одна рука лежит на противящемся ботинке, другая — на планшетке, у нее на коленях — Нелли, а на связи — Лена, она могла бы поднять из мертвых любую дохлую курицу на семи языках.

Мерфи еще немного посидел на коленях, играя пятью пенсами, размышляя о мисс Дью, размышляя об овцах, которым он глубоко сочувствовал, осуждая предрассудки, такие и сякие, верша суд над своей любовью к Селии. Тщетно. Свобода безразличия, безразличие свободы, прах воли во прахе ее цели, деяние — низвержение горсти песка, — вот лишь некоторые из форм, которые он различил, очертания земли, замеченной на закате после стольких дней пути. Но теперь все уже расплывалось во тьме, в раздражающем мраке, из которого и мыслью не высечешь ни единой искры. Он поэтому ударился в другую крайность, отключил мозг от грубых, назойливых посягательств ощущения и рефлексии и, успокоившись, растянулся во весь рост на спине, чтобы погрузиться в оцепенение, которого он страстно жаждал последние пять часов. Неизбежно препятствовали тому задержавшие его Тиклпенни, мисс Дью, его собственные усилия вновь возжечь свет, который погасила Нелли. Теперь, казалось, не осталось ничего, что могло бы остановить его. Ничто не может остановить меня, было его последней мыслью перед тем, как он впал в сознание, и ничто не остановит. В сущности, и впрямь не подвернулось ничего, что могло бы его остановить, и он ускользнул от дополнительных заданий и наград, от Селии, торговцев свечами, автомагистралей и общественного транспорта и т. д., от Селии, автобусов, городских парков и т. д., туда, где не было никаких дополнительных заданий и наград, а только один Мерфи, в улучшенном издании, освобожденный от всякого знания.

Когда он пришел в себя, или скорее — от себя, он понятия не имел как, — он обнаружил, что настала ночь, взошла луна и вокруг него сгрудились овцы, колыхание бледных беспокойных фигур, поясняющее, как он был разбужен. Они были как будто в гораздо лучшей, менее вордсвортовской форме, отдыхали, жевали свою жвачку и даже щипали траву. Отвергали они, следственно, не мисс Дью, не ее капусту, а просто время дня. Он подумал о четырех совах, сидящих в клетках в Бэттерси-Парке, чьи радости и печали начинались лишь с наступлением сумерек.

Отведя пальцами веки, он обнажил глаза, подставив их луне, ее желтизна просочилась под них в его череп, зловонной влагой подступила отрыжка давних дней зеленой юности —

С восхода моего и до заката

В сопровождении тревожных взглядов…

он сплюнул, поднялся и поспешил к Селии на максимальной скорости, какую могли сообщить ему пять пенсов. Новость у него, согласно ее Богу, была, несомненно, хорошая, но для Мерфи, в телесном смысле, день выдался тяжелый, и ему более чем когда-либо не терпелось перейти к музыке. Он прибыл много позже своего обычного времени и обнаружил не, как он опасался и надеялся, стынущий на столе обед, а распростертую на постели ничком Селию.

Произошло нечто ужасающее.

6

Amor intellectualis quo Murphy se ipsum amat.[50]

Весьма и весьма прискорбно, но эта история достигла той точки, когда следует попытаться оправдать выражение «разум Мерфи». По счастью, нам нет необходимости выяснить, каким было это устройство в действительности — это была бы нелепая затея и наглость, — но единственно лишь то, что оно ощущало и как рисовалось самому себе. Разум Мерфи составляет в конечном счете основное содержание этих заметок. Короткий раздел, посвященный ему на данной стадии, избавит нас от необходимости извиняться за это в дальнейшем.

Разум Мерфи, как он рисовался самому себе, был обширной полой сферой, герметически закрытой для проникновения из внешнего универсума. Это не означало его бедности, поскольку он не исключал ничего, чего бы не содержалось в нем самом. Во внешнем универсуме никогда не существовало, ни ранее, ни потом, ни, возможно, когда-либо в будущем, ничего, чего бы уже не существовало как виртуальное или реальное, или же виртуальное, восходящее в реальное, или реальное, нисходящее в виртуальное, в универсуме внутреннем.

Мерфи не увяз из-за этого в идеалистическом болоте. Существовал факт, созданный мыслью, и существовал факт физический, равно реальные, если не равно приятные.

Реальное и виртуальное, представленное в его разуме, он различал не как форму и бесформенную тоску по форме, но как нечто, воспринимаемое им и умственно, и физически, и нечто, воспринимаемое только умственно. Таким образом, форма толчка была реальной, форма ласки — виртуальной.

Разуму Мерфи его реальная часть представлялась яркой и находящейся вверху, а виртуальная — внизу и меркнущей до погружения во тьму, они не соединялись в нем, однако, с этическими качелями. Умственный опыт был отделен от опыта физического, и критерии его не были критериями физического опыта, соответствие части его содержания физическому факту не придавало ценности этой части. Он не функционировал и не мог быть настроен, согласно принципу ценности. Он состоял из света, меркнущего и погружающегося во тьму, из вверху и внизу, но не из того, что хорошо и что плохо. В нем были представлены формы, имевшие параллельные формы в ином модусе, и формы внешние, но не формы правильные и неправильные. Он не чувствовал расхождения между светом и тьмой — и никакой необходимости в том, чтобы его свет поглотил его тьму. Необходимость была в том, чтобы пребывать то на свету, то в полумраке, то во тьме. Вот и все.

Мерфи, таким образом, ощущал себя расщепленным надвое, на тело и разум. Они, очевидно, сообщались, иначе откуда бы ему знать, что между ними было нечто общее. Но он чувствовал, что разум был непроницаем для тела, и не мог понять, по каким каналам осуществлялись эти сношения, ни того, каким образом два этих опыта пересекались, частично совпадая. Его устраивало, что ни один из них не вытекал из другого. Он так же не измышлял толчка в силу того, что он его чувствовал, как не чувствовал толчка оттого, что он его измыслил. Вероятно, знание имело отношение к факту толчка, как две части к третьей. Вероятно — за пределами времени и пространства, — существовал извечно не созданный разумом и нефизический Толчок, смутно явленный Мерфи в соотносящихся модусах сознания и предела понятия, толчок in intellectu и толчок in re. Но где тогда находится верховная Ласка?

Как бы там ни было, Мерфи был согласен признать это частичное соответствие мира своего разума и мира своего тела как проистекающее из некоего подобного сверхъестественно обусловленного процесса. Эта проблема не представляла большого интереса. Подошло бы любое решение, которое не приходило бы в столкновение с ощущением, становившимся все сильнее по мере того, как Мерфи становился старше, что его разум — это замкнутая система, не подчиняющаяся никакому принципу изменения, кроме своего собственного, самодостаточная и недоступная превратностям, которым подвержено тело. Бесконечно интереснее того, каким образом это произошло, было то, каким образом этим можно было бы воспользоваться.

Он был расщеплен, одна его часть никогда не покидала этой обители разума, которая рисовалась самой себе, поскольку в ней не было выхода, в виде сферы, наполненной меркнущим светом, погружающимся во тьму. Но движение в этом мире зависело от покоя в мире внешнем. Человек лежит в постели, он хочет спать. За стеной, рядом с его головой сидит крыса, она хочет бегать. Человек слышит возню крысы и не может спать, крыса слышит возню человека и не смеет двинуться с места. Оба несчастны — один возится, другой ждет, или оба счастливы — крыса бегает, человек спит.

В известных пределах, когда его тело (так сказать) поднималось и бодрствовало, в состоянии своего рода tic douloureux[51], которого ему хватало для пародии на рациональное поведение, Мерфи мог мыслить и знать. Но это было совсем не то, что он понимал под «сознанием».

Его тело все больше и больше пребывало в лежачем положении в менее ненадежном состоянии неопределенности, чем сон, как ради собственного удобства, так и затем, чтобы мог прийти в движение его разум. Казалось, лишь малая часть его тела осталась недоступной его разуму, да и та обычно уставала от самой себя. Возникновение чего-то похожего на тайный сговор между этими совершенными незнакомцами оставалось для Мерфи столь же непостижимым, как телекинез или лейденская банка, и столь же малоинтересным. Он с удовлетворением отметил, что это существует, что его телесная потребность все больше и больше совпадает с умственной.

Когда погружалось в пустоту его тело, он чувствовал, что оживает разумом, обретавшим свободу двигаться среди своих сокровищ. У тела — своя опора, у разума — свои сокровища.

Имелось три зоны: свет, полумрак, тьма, — каждая со своими особенностями.

К первой принадлежали формы, имеющие параллели, сверкающая диаграмма собачьей жизни, наличные элементы физического опыта, которыми можно было воспользоваться для новых комбинаций. Здесь удовольствие заключалось в обратном действии, удовольствие от обращения физического опыта в свою противоположность. Здесь толчок, который получал физический Мерфи, давал Мерфи из сферы разума. Толчок был тот же самый, но скорректированный в отношении направления. Здесь можно было распоряжаться свечными торговцами, подвергнув их медленному выдиранию волос, распоряжаться мисс Кэрридж — которую бы изнасиловал Тиклпенни, и так далее. Здесь полное физическое фиаско обращалось в вопиющий успех.

Ко второй принадлежали формы, не имеющие параллелей. Здесь удовольствие заключалось в созерцании. Эта система не имела другого модуса, в котором распадалась бы связь времен и следственно, не нуждалась в ее восстановлении в имеющемся. Здесь размещалось блаженство Белаквы и прочие, почти столь же четко означенные.

В обеих этих зонах своего личного мира Мерфи чувствовал себя независимым и свободным, в одной — вознаграждать себя, в другой — переходить по желанию от одного ни с чем не сравнимого блаженства к другому. Никаких встречных противоборствующих действий не наблюдалось.

В третьей, темной, происходило непрерывное изменение форм, постоянное слияние и распад форм. Свет заключал в себе податливые элементы нового множества, мир тела, разбитый вдребезги, как игрушка; полумрак — состояние покоя. Но тьма не содержала ни элементов, ни состояний, ничего, кроме форм, образующихся и распадающихся на части, составлявшие новые образования, без любви и ненависти или любого другого доступного пониманию принципа изменения. Здесь он не был свободен, а был лишь пылинкой во тьме абсолютной свободы. Он не двигался, он был точкой в бесконечном, ничем не обусловленном зарождении и истечении линии.

Матрица иррациональных уравнений.

Приятно было столкнуть одновременно множество Тиклпенни со множеством мисс Кэрридж в омерзительном любовном акте. Приятно лежать, предаваясь мечтам, в долгом ящике безвременья рядом с Белаквой и наблюдать, как, кривясь, занимается рассвет. Но насколько приятнее было ощущать себя снарядом, выпущенным ниоткуда и ни на что не нацеленным, захваченным сумятицей не-ньютоновского движения. Настолько приятно, что приятно — не то слово.

Таким образом, поскольку его тело делало его все более и более свободным в его разуме, он стал все меньше и меньше времени проводить при свете, плевать ему было на то, что там занимается в этом мире; и меньше — в полумраке, где выбор блаженства предполагал элемент усилия; и все больше — и больше — и больше — во тьме, в состоянии безволия, пылинки в ее абсолютной свободе.

Теперь, когда выполнен этот тяжкий долг, никаких сводок в дальнейшем представляться не будет.

7

Победа Селии над Мерфи, последовавшая за ее признанием деду, была одержана в середине сентября, в четверг, 12-го числа, если быть педантически точным, в самый канун осеннего поста, когда Солнце все еще находилось в созвездии Девы. Уайли спас Нири, утешил и наставил его неделю спустя, когда Солнце со вздохом облегчения переместилось в созвездие Весов. Встреча Мерфи и Тиклпенни, развязавшая столько узлов, произошла в пятницу, 11 октября (хотя Мерфи об этом не знал), когда снова было полнолуние, но Луна находилась не столь близко к Земле, как во время последнего противостояния.

Давайте теперь отведем Время, этого старого греховодника, хоть и облысевшего на затылке, взяв его за те жалкие, редкие и короткие волосенки, что у него остались, назад, на 7 октября, понедельник, первый день его возвращения к обворожительной мисс Гринвич.

Добропорядочные люди укладывались спать.

Мистер Уиллоуби Келли лежал, откинувшись на подушки. Алое полотнище воздушного змея было потрепано и выгорело от времени. Он чинил его с помощью иголки с ниткой, больше он ничего сделать не мог, теперь большой алый шестиугольник лежал на подоконнике, снятый со своего деревянного остова в форме звезды. Сам мистер Келли не выглядел и на день старше девяноста, потоки света от лампы, стоявшей рядом с постелью, падали на купола его лысого шишковатого черепа, рассекая тенями изрытое морщинами лицо. Ему было трудно думать, казалось, его тело раскинулось на огромное пространство, если бы он пристально не следил за ним, отдельные части тела разбрелись и заблудились бы, он чувствовал, что им не терпится двинуться в путь. Он был насторожен и возбужден, его настороженность была возбуждена, мысленно он бросался то к одной части своего тела, то к другой, пытаясь схватить. Ему было трудно думать, он был не в силах что-то прибавить к печальному каламбуру Celia, s’il у a, Celia, s’il у а[52] (так как он превосходно изъяснялся по-французски), без конца надсадно стучавшему у него в голове. Построение каламбура с ее именем чуточку утешало его, самую чуточку. Что такого он ей сделал, что она больше не навещает его? Теперь, сказал мистер Келли, у меня нет никого, даже Селии. Человеческое веко не слезонепробиваемо, драгоценная влага собралась в рытвинах между скулами и носом, никакого иного лакриматория не требовалось.

У Нири тоже никого не было, даже Купера. Он сидел на Глассхаус-стрит, зарывшись в чащобу своих невзгод, как сова в заросли плюща, заливая зеленым чаем брюхо, набитое плавниками акул, супом с ласточкиными гнездами, соевой котлетой, лапшой и сиропом ли-ши. Он был печален сварливой печалью холерика. Зажав в пальцах китайские палочки, как кости, он взбивал низкий battuta[53] своего гнева.

Дело для него заключалось не только в том, как найти Мерфи, но в том, как его найти, оставшись самому ненайденным Ариадной, урожденной Кокс. Это все равно что искать иголку в стоге сена, полном гадюк. Город наводнен ее наводчиками, ее многочисленными ипостасями, а он — один. В пылу ярости он вышвырнул Купера, которого теперь, когда ему во что бы то ни стало захотелось его вернуть, не мог отыскать. Он написал Уайли, моля приехать и поддержать его своей находчивостью, своей практической сметкой, своей savoir faire[54], своим savoir ne pas faire[55], всеми теми лисьими свойствами, которыми не обладал Нири. На что Уайли, говоря совершенно начистоту, ответил, что мисс Кунихан требует работы на полную катушку, а расчистка пути для Нири оказалась более твердым орешком, чем он ожидал. Это письмо вызвало у Нири новые опасения. Его подвел Купер, испытанный и заслуживающий доверия слуга, насколько же более велика тогда вероятность, что это сделает Уайли, которого он едва знал. Совершенно неожиданно Мерфи, цель его погони, среди всех его знакомых, среди всех мужчин, которых он когда-либо знал, предстал единственным человеком, заслуживающим доверия мужчины, пусть он даже прескверно, как могло показаться, обращался с женщинами. Тем самым его потребность в Мерфи изменилась. Она не могла бы стать настоятельнее, чем уже была, она должна была потерять в смысле соперника то, что приобрела в смысле друга. Коновализация — закрытая система.

Он продолжал сидеть, покачивая головой, словно, пожалуй что, пустой бутылкой, с горьким ропотом обращаясь к китайским палочкам, и еще настоятельнее, чем в жене или даже в любовнице, будь она хоть самой Янь Куэйфей, нуждался в разуме, рядом с которым он мог бы преклонить свой. Восточный колорит обстановки, несомненно, был причастен к этой аберрации. Сироп ли-ши, которого он принял уже три порции, продолжал источать свое изысканное безымянное благоухание, сумерки, сотканные из музыки лютни, по ту сторону всех его невзгод.

Во избежание повода для судебного дела по обвинению в клевете мисс Кунихан сидела на коленях у Уайли не в отеле «Уинн», и они обменивались устричными поцелуями. Уайли целовался не часто, но, когда целовался, это было дело серьезное. Он был не из тех мрачных типов, что настойчиво требуют отвязать колокол страсти. Поцелуй от Уайли был подобен двойной целой ноте, в эквивалентном количестве тридцать вторых, соединенной лигатурой над тактовой чертой в долгую медленную любовную фразу. Мисс Кунихан никогда ни от чего не получала такого удовольствия, как от этой замедленной диффузии плевков любви.

Данный пассаж старательно составлен с преднамеренным расчетом развратить культурного читателя.

Для ирландской девушки мисс Кунихан была исключительно человекообразна. Уайли не был уверен, что ему вообще-то нравился ее рот, чересчур велик. Поверхность для поцелуев была больше розового бутона, но менее яркого тона. В остальном все было нормально. Описывать ее нет никакой надобности, она была похожа на любую другую ирландскую девушку, за исключением того, что, как уже отмечалось, отличалась более выраженной человекообразностью. Насколько это представляет собой преимущество, пусть каждый решает сам.

Входит Купер. Уайли оторвался от нее, как моллюск от своей скалы. Мисс Кунихан наглухо сомкнула рот. Уайли не оборвал бы своей любовной игры из-за Купера, в той же мере, в какой не сделал бы этого из-за животного, но опасался, нет ли поблизости также и Нири.

— Мне в отставку, — сказал Купер.

Уайли в мгновение ока оценил ситуацию. Он с ободряющим видом обернулся к мисс Кунихан, которая все еще не могла перевести дыхания, и сказал:

— Не волнуйтесь, моя дорогая. Это Купер, человек Нири. Он никогда не стучится, а также не садится, а также не снимает шляпы. Несомненно, у него есть новости относительно Мерфи.

— О, если у вас есть, — воскликнула мисс Кунихан, — если у вас есть новости о моем возлюбленном, говорите, говорите, заклинаю вас.

Она была всеядной читательницей.

Что правда, то правда, Купер никогда не садился, его acathisia[56] сидела глубоко и была уже застарелой. Ему было все равно, стоять или лежать, но сидеть он не мог. От Юстона до Холихеда он стоял, от Холихеда до Данлири — лежал. Теперь он опять стоял, как штык, посреди комнаты — на голове котелок, алый шарф завязан тугим узлом, стеклянный глаз налит кровью, — проводя средними пальцами рук вверх и вниз по швам своих мешковатых молескиновых брюк как раз над коленом, повторяя снова и снова:

— Мне в отставку, мне в отставку.

— Скажи лучше, — сказал Уайли, в отличие от Мерфи предпочитавший самую плоскую шутку никакой, при том условии, что шутить будет он, — тебе вставка.

Он налил большую рюмку виски и протянул ему со словами:

— Заело — это поможет перевести иголку.

Выпить большую рюмку виски было для Купера все равно что понюхать пробку, он, однако, не стал крутить по этому поводу носом. Пробки, которые ему предлагались, по большей части вовсе не имели запаха.

Рассказ Купера, подчищенный, сконденсированный, исправленный и сокращенный, о том, как случилось, что ему дали отставку, сводится к следующему.

По прошествии многих дней он однажды под вечер нашел Мерфи в Кокпите и сопроводил его до замкнутого двора в Уэст-Бромптоне. На углу этого строения благочинно стояла (честно и откровенно) великолепная пивная, паб, не нуждавшийся в свете ни солнца, ни луны. Когда Купер, следуя по пятам за Мерфи, проходил мимо нее, решетка растворилась, ставни открылись, двери распахнулись. Купер продолжал идти своим путем, путем Мерфи, пока тот не закончился перед домом, в который вошел Мерфи. Отпер дверь и вошел, следственно, он тут жил. Купер мысленно отметил номер дома и поспешил назад тем же путем, что пришел, составляя на ходу телеграмму Нири.

На углу он остановился полюбоваться на паб, превосходивший все, какие он когда-либо видел. Вдруг на пороге оказался человек, с сияющим видом, без пиджака и в фартуке из тонкого сукна, крепко сжимавший бутылку виски. Его лицо было подобно лику ангела, он протянул Куперу руку.

Когда он вышел оттуда пять часов спустя, его жажда разгорелась всерьез. Двери захлопнулись, ставни с грохотом опустились, створки решетки сошлись вместе и закрылись. Защита Уэст-Бромптона от Уэст-Бромптона, осуществляемая Уэст-Бромптоном, не желала ничем рисковать.

Он рвал и метал, Пантагрюэль держал его за глотку. Луна, по удивительному совпадению, полная и находившаяся в перигее, заливала эту роскошную, запертую на ключ бездонную чашу ироническим сиянием. Он заскрежетал зубами, яростно сжал вытянувшиеся коленки брюк, готовый на любое бесчинство. Он подумал о Мерфи, цели своей погони, следственно, своем враге. Дверь дома была распахнута настежь, он закрыл ее за собой и стоял в темном холле. Чиркнул спичкой. Вход в комнату, выходившую в коридор, не имел двери, из подвала не доносилось ни звука, не просачивалось ни капли света. Он поднялся по лестнице, открыл дверь в антресоли и обнаружил лишь засыпную уборную. С площадки второго этажа можно было попасть в две комнаты, одна была без двери, долгий вздох отчаяния донесся из другой. Купер вошел, обнаружил Мерфи в ужасающем положении, описанном в третьем разделе, решил, что произошло убийство, к тому же напортачили, и стремглав ретировался. В момент, когда он выскочил за дверь, в нее скользнула прекраснейшая молодая женщина, какую он когда-либо видел.

— Увы! — воскликнула мисс Кунихан. — Неверный и жестокий!

Он поехал на метро в Уоппинг, самозащита которого от самого себя, осуществляемая им самим, была не столь несокрушима, как в Уэст-Бромптоне, и пил там целую неделю. Его жажда и деньги — милостивое совпадение — пришли к концу одновременно. Он ограбил одну за другой множество кружек для бедных, пока не наскреб несколько шиллингов. Он поспешил в Уэст-Бромптон, остановившись по дороге лишь затем, чтобы сообщить телеграммой Нири добрую весть о том, что Мерфи нашелся. Развалины закрытого двора увозили на телегах прочь, чтобы расчистить место для архитектуры, более соответствующей дворцу на углу. Он поспешил назад, в свою нору, остановившись по дороге лишь затем, чтобы подать телеграммой Нири недобрую весть о том, что Мерфи пропал.

Нири прибыл на следующий день. Купер молил его о пощаде, выложил всю правду, не утаив ни крупицы, и с позором получил отставку.

Несколько дней спустя его задержали за то, что он просил подаяния, но при этом не пел, и ему влепили десять дней. Свободные часы своего заключения, которые иначе были бы для него тяжким бременем, он посвятил приведению в соответствие с календарем даты в купоне на обратную поездку своего действительного на месяц билета, чтобы в минуту своего освобождения, не теряя времени, возвратиться в милый край своего рождения. Он уже провел в Дублине несколько дней, занимаясь поисками мисс Кунихан, которая не оставила в отеле «Уинн» своего адреса. Сейчас он, наконец, ее нашел, к своему приятному удивлению, в объятиях мистера Уайли, которого он, разумеется, помнил со времен Гл. Почтамта, тех счастливых времен, которые ушли навсегда. Он смахнул слезу.

Все куклы в этой книге рано или поздно начинают распускать нюни, кроме Мерфи, который не кукла.

Уайли принялся его запугивать:

— Ты мог бы снова найти Мерфи?

— Может быть, — сказал Купер.

— Ты мог бы найти Нири?

— Охотно, — сказал Купер.

— Ты знал, что Нири бросил свою жену?

— Знал, — сказал Купер.

— Ты знал, что она в Лондоне?

— Знал, — сказал Купер.

— Почему ты не пошел к ней, когда Нири тебя прогнал?

Куперу совсем не понравился этот вопрос. Он множество раз представил своему мучителю в молниеносной смене оба своих профиля, между которыми было мало сходства.

— Почему? — сказал Уайли.

— Я слишком привязанный к мистеру Нири, — сказал Купер.

— Лжешь, — сказал Уайли.

Это не был вопрос. Купер ожидал следующего.

— Нири слишком много знает.

Купер ждал.

— Ты закладываешь его, — сказал Уайли, — он — тебя. Не так ли?

Купер не признал ничего.

— Все, что тебе надо, — сказал Уайли, — это немножко доброты, и вскоре ты будешь садиться, и снимать шляпу, и делать все, что сейчас невозможно. Мисс Кунихан и я — твои друзья.

Будь он демоном Франкенштейна, а Уайли — де Лэйси, Купер никак не мог бы иметь более польщенный вид.

— А теперь, Купер, — сказал Уайли, — будь так добр, выйди из комнаты и подожди там, пока я не изволю тебя позвать.

Когда Купер вышел из комнаты, первой заботой Уайли было осушить поцелуем слезы мисс Кунихан. Для этой цели у него был особый поцелуй, терпкий, скользящий, подобный машинке для стрижки волос. Мисс Кунихан расстроила отнюдь не мысль о Мерфи, лежащем вверх тормашками и истекающем кровью, но мысль о прекрасной посетительнице. Памятуя об ошибке Нири у могилы Отца Праута (Ф. С. Мэхони), Уайли заметил, что не было вообще ничего, что соединяло бы Мерфи с этой молодой женщиной, которую Купер видел только в момент ухода. Но мисс Кунихан не успокоило, а оскорбило это предположение, в котором она усмотрела унижение достоинства Мерфи. Ибо какое дело могло быть у красавицы по соседству с Мерфи, как не с самим Мерфи? Она усилила поток слез, отчасти чтобы показать, насколько она оскорблена, отчасти оттого, что поцелуи, которые она получала теперь, были для нее чем-то совсем новеньким.

Когда затрата сил на проливание слез превысила удовольствие от осушавших их поцелуев, мисс Кунихан его прекратила. Подкрепившись небольшой порцией виски, Уайли выдал следующее в качестве своего взвешенного суждения, каковым оно и являлось.

Настало время тем или иным способом, раз и навсегда, покончить с нерешительностью мисс Кунихан, которая была также нерешительностью ее доброжелателей, иначе говоря — его самого. Нири без Купера никогда не найти Мерфи. Но даже если предположить, что он найдет, принесет ли это какое-то облегчение мисс Кунихан? Наоборот. Ибо ежели Мерфи, в силу своей собственной свободной тупости, в душе уже не отступился от мисс Кунихан, Нири, запугав или подкупив его, как пить дать, вынудит его сделать это, а ежели не удастся, устранит его. Человек, способный, замышляя двоеженство, иметь виды на мисс Кунихан, способен на все.

Даже Уайли не знал о первой миссис Нири, которая жила и здравствовала, хотя, по официальной версии, чахла и изнывала в Калькутте.

— Хотя я и не выступаю в суде по делу Нири в качестве адвоката, — сказала мисс Кунихан, — мне, однако, не хочется считать его таким гнусным негодяем, каким вы его представляете. Если, как вы утверждаете — не спрашиваю, на каком основании, — он бросил свою жену, у него, несомненно, были на то первостатейные причины.

Мисс Кунихан не могла слишком строго судить человека, которого ее чары привели на грань двоеженства, если это так на самом деле. Никакой пользы не могло принести и ее соучастие в поношениях вместе с Уайли более кредитоспособного поклонника, даже если тот — а — лично был не такой интересный, как он. Для нее было бы нежелательно вступать в более тесное сотрудничество с Уайли, нежели это способствовало бы достижению ее цели (Мерфи) или соответствовало ее аппетиту. Если она обращалась с ним менее сурово, чем с Нири, то просто потому, что последний отбивал у нее аппетит. Но она заявила со всей определенностью и тому и другому, что, доколе существует надежда на Мерфи, ее чувства следует рассматривать как пребывающие в подвешенном состоянии. Уайли принял это чрезвычайно милостиво. Он находил в ее подвешенных чувствах столько сердечности, что его не очень заботило, будут ли они когда-нибудь спущены с цепи.

Достаточно сообразительный, чтобы возблагодарить звезды за то, что они не сделали его еще сообразительнее, Уайли увидел, что совершил ошибку, защищая Мерфи и нападая на Нири. Мужчина мог с таким же успехом выкурить женщину с ее позиции на собственной же ее территории сентиментальной похоти, как превзойти нюхом собаку. Ее инстинкт — это реактив, сводивший каждый сделанный им ход незамедлительно и безо всякого усилия к тому конечному смыслу, который он имел для ее интереса и тщеславия. Уязвимыми местами мисс Кунихан были единственно ее эрогенные зоны и ее потребность в Мерфи. Быстренько взяв на прицел первые, он сказал:

— Возможно, я совершенно не прав в отношении Нири. Полагаю, что это так. Быть может, он самый надежный человек на свете. Но без Купера ему никогда не найти Мерфи. У него таланты совсем иного рода. А пока не найдут Мерфи, делать нечего.

У мисс Кунихан было, к сожалению, ощущение, что после того, как найдут Мерфи, сделать можно будет еще меньше.

— Что вы предлагаете? — сказала она.

Прежде чем что-то предложить, Уайли хотел бы сказать, что потребность Мерфи в мисс Кунихан была, разумеется, сильнее, чем ее в нем. Она могла бы судить о его бедственном положении по рассказу Купера о том, как он его нашел. Очевидно, он стал жертвой жестокого нападения, по всей вероятности пострадав от рук делового соперника, в помещении не только не пригодном для человеческого обитания, но и определенном на слом центральной властью. Сейчас он, наверное, спит на набережной, или же всю ночь напролет бродит, сгоняемый с места, вокруг Сент-Джеймсского парка, или терпит мучения обреченных в крипте церкви св. Мартина в полях. Настоятельно необходимо незамедлительно найти его, не просто для того, чтобы он заверил мисс Кунихан, что его отношение к ней было столь же недвусмысленным, как и всегда, хотя это соображение сохраняло, разумеется, первостепенное значение, но также для того, чтобы уберечь его от его глупой ирландской гордости. Доколе ему дозволялось лишать себя общества мисс Кунихан из ложно понятой идеи рыцарства, каждое его усилие оканчивалось провалом. Но когда рядом с ним будет мисс Кунихан, которая будет побуждать, подбадривать, утешать и вознаграждать его, нет такой высоты, которой он не мог бы достичь.

— Я спросила, что вы предлагаете, — сказала мисс Кунихан.

Уайли предлагал, чтобы они все поехали в Лондон, она, он и Купер. Она будет сердцем и душой экспедиции, он — мозгами, Купер — когтями. Это позволит ей излить на Мерфи, как только он будет найден, свои скопившиеся чувства, которым тем временем он, Уайли, был бы счастлив и польщен ежедневно не позволять заржаветь, в дополнение к своим менее существенным обязанностям иметь дело с Нири и не подпускать Купера к бутылке. И даровать надежду Ариадне, урожденной Кокс, мог бы он добавить, но не добавил.

— И кто платит, — сказала мисс Кунихан, — за этот большой бросок?

— В конечном счете — Нири, — сказал Уайли.

Как на надежнейшее поручительство он сослался на письмо, в котором Нири оплакивал свою поспешность в отношении Купера, умолял Уайли поступить к нему на службу и вздыхал о подоле меховой шубки мисс Кунихан. Возможно, окажется необходимым обратиться к средствам мисс Кунихан в связи с немедленными издержками, которые она должна рассматривать не просто как аванс, но как инвестицию, одним из дивидендов которой будет Мерфи.

— Я не могу ехать раньше субботы, — сказала мисс Кунихан. Примерки были в разгаре.

— Что ж, — сказал Уайли, — чем лучше день, тем… Из этой страны всегда приятно уехать, но самое приятное — субботним пароходом, с господами из театров, наслаждаясь беспошлинным спиртным по лицензии для продажи в открытом море и целой ночью на воде.

— Я хочу сказать, что будет время, — сказала мисс Кунихан, — уведомить мистера Нири и поставить все это соглашение на менее — а — гипотетическое основание.

— Я против всяких сношений с Нири, — сказал Уайли, — пока не найден Мерфи. Если обратиться к нему сейчас, когда все по-прежнему вилами на воде писано, он может по глупости начать чинить препятствия на пути собственного же успеха. Но поставь его лицом к лицу с другом и возлюбленной в минуту подавленности, да еще имея в запасе Мерфи как совершившийся факт, и, разумеется, милости посыплются, я думаю, как из рога изобилия.

В худшем случае, подумал Уайли, если Мерфи не удастся найти, если Нири перейдет к угрозам, всегда есть Кокс.

В худшем случае, думала мисс Кунихан, если моего любимого не удастся найти, если Уайли перейдет к угрозам, всегда есть Нири.

— Очень хорошо, — сказала она.

Уайли заверил ее, что она никогда об этом не пожалеет. Ни один из них никогда не пожалеет. Для них всех это было начало новой жизни: для нее, для Мерфи, Нири, для него самого, недостойного. Это был выход из тьмы для всех заинтересованных сторон. Он направился к двери.

— Пожалею или нет, — сказала мисс Кунихан, — новая жизнь, нет ли, я никогда не забуду вашей доброты.

Он стоял спиной к двери, одна рука лежала у него за спиной на ручке двери, другая — описывала в воздухе жест, которым он всегда пользовался, когда слова были неспособны скрыть то, что он чувствовал. Мисс Кунихан со своей стороны изобразила на миг столько понимания на своем лице, сколько оно могло без труда выжать из себя. На такой риск она нечасто шла охотно.

— Это вы добры, — сказал Уайли, — а не я.

Оставшись одна, она принялась впустую помешивать угли в камине. Торф в своей eleuthero-mania[57] был истинно ирландским — он не желал гореть за решеткой.

Она выключила свет, открыла окно и высунулась из него. Тыльную или лицевую свою сторону не может Луна повернуть к Земле? Что хуже, никогда не служить тому, кого она любит, или постоянно тем, одному за другим, кто ей слегка неприятен? Сложные вопросы. На мостовой показались Уайли и Купер, две крошечных головы на распорках плеч (выражение Мерфи). Затем Купер вдруг пришел в движение, пустившись прочь своим рваным бегом, который недотягивал до бега, вытянувшись по мере удаления в полный рост. Она не слышала, как щелкнула, захлопнувшись, входная дверь, подававшая ей сигнал принять позу, достойную того, чтобы быть застигнутой Уайли врасплох, и свесилась еще дальше и ниже, так что в комнате оставалось уже не более половины ее особы, да и та не доставала до полу. Пространство, окружавшее серый тротуар, простиравшийся по обе стороны от подножия серых ступенек, было залито тьмой. Острия железной решетки напоминали острые зубья пилы, выбрасывающие фонтанчики света. Мисс Кунихан закрыла глаза, что было неразумно, и, казалось, была вообще готова покинуть комнату, когда руки Уайли, ловко уместившие в две пригоршни ее груди, втащили ее назад, навстречу более светскому головокружению.

8

Нечто ужасающее произошло, должно быть, в то самое время, когда над Мерфи издевались торговцы свечами.

В тот день, 11 октября, пятницу, после долгого ожидания мисс Кэрридж выпала удача, она привалила к ней в виде всевозможных бесплатных образцов — мыла для бритья, отдушки, туалетного мыла, присыпки для ног, брикетов для ванны, зубного порошка, дезодорантов и даже депиляториев. Так легко утратить ощущение собственной свежести. Перед большинством людей того же рода у мисс Кэрридж было одно несомненное преимущество — постижение своего дряхления посредством обоняния. Она ни за что не будет источать зловония, не уступит без борьбы, при условии, что борьба обойдется не слишком дорого.

В необычайно приподнятом настроении, дочиста отдраенная и умащенная в каждой складочке и каждом уголочке, безмятежно сияя от ощущения, вызванного тем состоянием, которое она называла «первозданной чистотой», мисс Кэрридж заявилась к Селии с чашкой чая. Селия стояла у окна, глядя на улицу, в совершенно ей несвойственной позе.

— Войдите, — сказала Селия.

— Пейте, покуда он не скис, — сказала мисс Кэрридж.

Селия стремительно повернулась и воскликнула:

— О, мисс Кэрридж, это вы, я так тревожусь о старикане, от него весь день — ни звука, ни шороха.

Забывшись от возбуждения, она подошла и взяла мисс Кэрридж за руку.

— Какой вздор, — сказала мисс Кэрридж, — он взял поднос, а потом его выставил за дверь, как обычно.

— Это было много часов назад, — сказала Селия. — С тех пор от него не донеслось ни шороха.

— Простите, — сказала мисс Кэрридж, — я совершенно отчетливо слышала, как он расхаживает, как обычно.

— Но как вы могли слышать, когда я не слышала? — сказала Селия.

— По той простой причине, — сказала мисс Кэрридж, — что вы — не я. — Она сделала паузу для того, чтобы Селия восхитилась этим абсолютным номинативом. — Разве вы забыли тот день, когда я была вынуждена привлечь ваше внимание к штукатурке, сыпавшейся вам на голову от его топота?

— Но теперь я привыкла ожидать этого, — сказала Селия, — и прислушиваться, и сегодня я в первый раз его не слышу.

— Какая глупость, — сказала мисс Кэрридж. — Что вам нужно, это…

— Нет, нет, — сказала Селия, — ничего до тех пор, пока я не узнаю.

Мисс Кэрридж безжалостно передернула плечами и повернулась, чтобы уйти. Селия вцепилась в ее руку. Обливаясь потом, мисс Кэрридж благословляла кремы, которые сделали возможной такую сердечность, капельки благодарности выступили по всему ее телу. Это поистине трагическое свойство, то как раз, которое римляне именовали caper[58], особенно когда это связано с постижением посредством обоняния.

— Бедное дитя, — сказала девственная мисс Кэрридж, — как могу я успокоить вашу душу?

— Подняться наверх и посмотреть, — сказала Селия.

— Мне строго наказано никогда его не беспокоить, — сказала мисс Кэрридж, — но мне невыносимо видеть вас в таком состоянии.

Селия, дрожащая, мертвенно-бледная, была действительно в том еще состоянии. Шаги над головой, вместе с креслом-качалкой, и ползучее, словно пресмыкающееся, убывание света стали непременной принадлежностью ее послеполуденных часов. Наступление вдруг на Брюэри-роуд темноты по-эгейски не могло бы больше нарушить ее душевное равновесие, чем отсутствие его шагов.

Она стояла у подножия лестницы в то время, как мисс Кэрридж, тихо ступая, поднялась наверх, прислушалась у двери, постучалась, постучалась громче, забарабанила, подергала и погремела ручкой, открыла дверь запасным ключом, вошла в комнату, сделала несколько шагов и стала как вкопанная. Старикан лежал в луже разбрызганной по всему ее драгоценному линолеуму крови, с опасной бритвой в руке и фактически разрезанным ею горлом. Со спокойствием, удивившим ее самое, осмотрела мисс Кэрридж эту картину. Все настолько точно соответствовало тому, чего она ожидала и, следовательно, должна была в тот или иной момент вообразить себе, что она не испытала никакого потрясения — или очень небольшое. Она слышала, как Селия окликнула ее: «Ну что?» Если я вызову доктора, сказала она про себя, мне придется платить, а если я вызову полицию… Бритва была сложена, один из пальцев был почти отсечен, рот заполнен внезапно хлынувшей черной пеной. От этих подробностей, которых она никогда не могла бы вообразить, у нее подкатило к горлу, этих и других, слишком мучительных, чтобы о них говорить. Она поспешно спустилась по лестнице, наступая на каждую ступеньку, перебирая ногами так быстро, как будто двигалась на колесиках с гусеничным приводом, ужасно, словно пилой, проводя указательным пальцем по горлу, чтобы дать понять Селии. Скатившись вниз, она остановилась на крыльце у двери и завопила, призывая полицию. Она металась по улице, точно испуганный страус, задыхаясь, бестолково, суматошно бросалась то в сторону Йорк-, то в сторону Каледониан-роуд, в удручающей степени равно далеких от места трагедии, вскидывая руки, сводя насмарку все благо, полученное от образцов, воплями призывая полицию. Ум ее был настолько собран, что она ясно видела, как неуместно было бы допустить, чтобы он был таким и по видимости. Когда собралось достаточное количество соседей и прохожих, она поспешно отступила назад и, загородив дверь, никого не впускала.

Прибыла полиция и послала за доктором. Прибыл доктор и послал за машиной «скорой помощи». Прибыла «скорая помощь», старикана снесли вниз по лестнице, мимо приросшей к месту на лестничной площадке Селии, и положили в машину. Это доказывало, что он был еще жив, потому что было бы служебным преступлением поместить в «скорую помощь» труп, хотя бы и очень свежий, не важно. Но вытащить труп оттуда не будет нарушением ни закона, ни постановления местной власти, ни параграфа, ни подпараграфа, и со стороны старикана было вполне уместно довершить свое страшное преступление по дороге в больницу, что он и сделал.

Из своего кармана мисс Кэрридж не выложила ни пенни, ни одного пенни. Не она вызвала доктора, а полиция, следовательно, ей и платить. Ущерб, нанесенный кровью ее прелестному линолеуму, был с лихвой покрыт авансом месячной платы за квартиру, внесенной стариканом накануне. Она провернула все это дело в великолепном стиле.

Большую часть этой ночи и следующего дня и следующей ночи Мерфи провел в гневных разглагольствованиях с целью успокоения Селии, время о времени расписывая блага, которые извлечет, уже извлекает старикан из своей кончины. Все это било мимо цели, так как Селия, подобно всем честным людям, оставшимся в живых, совершенно откровенно оплакивала самое себя. Тем не менее лишь в предрассветные часы в воскресенье до него дошла вся безнадежность того, что он делает, более того, вся его фальшь. Нисколько не рассчитанное на Селию, это и не было обращено к ней.

Трудно сказать, отчего она была — и оставалась — так глубоко удручена. Ущерб, нанесенный ее послеполуденным часам, которыми она стала дорожить почти так же, как прежде, до того, как она его подцепила, Мерфи дорожил своими, представляется недостаточным объяснением. Ей не переставало хотеться, но она не смела пойти наверх и посмотреть на комнату, где это произошло. Дойдет, бывало, до основания лестницы, а затем вернется. Все ее поведение раздражало Мерфи, о чьем присутствии она, казалось, догадывалась лишь урывками, да и то с такого рода безличным восторгом, который не доставлял ему ни малейшего удовольствия.

В довершение его горделиво небрежное сообщение о том, что работа наконец у него в кармане или почти что в кармане, взволновало ее ровно настолько, что она сказала «О». Ничего более. Даже не «О, правда?». Он с гневом взял ее за плечи и заставил посмотреть себе в глаза. Ясный зеленый цвет ее глаз, теперь вращающихся и закатывающихся, как у козы, перенесшей выкидыш, был замутнен желтизной.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Она посмотрела сквозь него. Или же на то, что позади него.

— С июня вечно, — сказал он, — только и было слышно что работа, работа, работа, ничего, кроме работы. В мире все происходит специально с той лишь целью, чтобы подвигнуть меня на работу. Я говорю, что работа означает конец для нас обоих, по крайней мере — мой конец. Ты говоришь — нет, только начало. Я стану новым мужчиной, ты — новой женщиной, все экскременты в подлунном мире обратятся в цибетин[59] от того, что Мерфи нашел работу, на небесах возрадуются сильнее, чем от миллиардов кожаных мешков с костями, у которых никогда, кроме нее, ничего больше и не было. Ты необходима мне; я тебе только нужен, у тебя — хлыст, ты побеждаешь.

Он замолчал, покинутый в беде своими эмоциями. Гнев, придавший ему силы начать, улетучился, когда он не дошел и до середины. Несколько слов — и гнев иссяк совершенно. И так всегда, не только со словами, не только с гневом.

Оседавшая под его руками Селия, с трудом ловившая ртом воздух, с дикими глазами и испачканным лицом, не походила на победительницу.

— Избегайте измождения, — пробормотала она, ответив набившим оскомину эллипсисом Сука.

— Я таскаюсь по этому муравейнику, — сказал Мерфи с последними крохами негодования, — изо дня в день, в град, дождь, гололедицу, снег, дурман, я хочу сказать, туман, копоть, а также, полагаю, при ясной погоде, с меня штаны спадают от рвотного за четыре пенса, ищу эту твою работу. Наконец, нахожу ее, она находит меня, я полужив-полумертв от оскорблений и переохлаждения, я в упадке сил, но я не оттягиваю момента, а приползаю домой, чтобы услышать твои поздравления. Ты говоришь «О». Лучше, чем «Ага».

— Ты не понимаешь, — сказала Селия, которая и не пыталась вслушиваться.

— Нет, — сказал Мерфи. — Дряхлый лакей обрывает связь с жизнью, а ты устраиваешь ниобеаду, точно это были четырнадцать твоих детей. Нет. Я теряюсь в догадках.

— Не лакей, — сказала Селия. — Дворецкий. Экс-дворецкий.

— Хоть дважды экс-, — сказал Мерфи, — портье.

Маленькая сцена, если ее можно назвать сценой, закончилась. Наступила долгая тишина; в то время, как Селия простила Мерфи то, что он грубо разговаривал с ней, мисс Кунихан, Уайли и Купер разрешились от поста в экспрессе Ливерпуль — Лондон. Мерфи поднялся и начал тщательно одеваться.

— Почему буфетчица пила шампанское? — сказал он. — Сдаешься?

— Да, — сказала Селия.

— Потому что крепкий портье слаб, — сказал Мерфи.

Эта шутка не позабавила Селию, она не могла бы позабавить ее в лучшие времена и в лучшем месте. Это не имело значения. Нисколько не рассчитанная на Селию, она и не была обращена к ней. Она позабавила Мерфи — это все, что имело значение. Он всегда находил ее очень смешной, да что там очень — уморительно смешной, эту и еще одну насчет бутылки крепкого портера и игры в карты. Это были шутки Гилмигрима, получившие свое название от вина лилипутов. Шатаясь, он шлепал по линолеуму босыми ногами, в рубашке еще той студенческой поры, когда он был теологом-любителем, в манишке и лимонном галстуке-бабочке, захмелев от токсинов этой простой шуточки. Он представил эту сцену и опустился на линолеум «мечта Декарта», задыхаясь и извиваясь в корчах, словно цыпленок, одолеваемый зевотой. С одной стороны — буфетчица, прямо из деревни — лошадиная голова на коровьем туловище, траурно-креповый корсаж с вырезом скорее в форме W, нежели V, ноги скорее в форме X, нежели О, глаза закрыты от сладкой боли, — высунувшаяся из окошка в зал бара. С другой — крепкий портье, взгромоздившийся на планку для ног своего табурета, сверкая клыками из-под накладных усов и бакенбардов из пены. Затем глоток и — «Происхождение Млечного Пути» Тинторетто.

Этот припадок, гораздо более напоминавший приступ эпилепсии, чем смеха, встревожил Селию. Глядя на то, как он катается по полу в своей единственной пристойной рубашке и манишке, она произвела все необходимые приготовления, вспомнила сцену в том дворе и, как тогда, пришла ему на помощь. Необходимости в этом не было, приступ прошел, его сменила мрачность, как после тяжелой ночи.

Он позволил ей одеть себя. Когда она закончила, он сел в свое кресло и сказал:

— Одному Богу известно теперь, когда я вернусь.

Мгновенно она захотела узнать об этом все. Он и сел для того, чтобы, в свое удовольствие мучая ее, вырвать эту припозднившуюся заботу. Он все еще любил ее настолько, чтобы наслаждаться, вспарывая ей время от времени нутро. Почувствовав себя умиротворенным — что случилось вскоре, — он перестал качаться, поднял руку и сказал:

— Эта работа — твоя вина. Если ничего не состоится, я вернусь нынче же вечером. Если состоится, не знаю, когда я вернусь. Это я и имел в виду, когда сказал, что Богу известно. Если они мне позволят приступить сразу, тем хуже.

— Они? — сказала Селия. — Кто? Приступить к чему?

— Нынче вечером узнаешь, — сказал Мерфи. — А если не нынче вечером, завтра вечером. Или если не завтра вечером, так послезавтра вечером. И так далее. — Он поднялся. — Подбери немножко пальто сзади в талии, — сказал он. — Ужасно, ветер ходит — сплошной сквозняк.

Она как следует придавила пальто у талии. Бесполезно, оно мгновенно снова вспузырилось, как не сохраняющий вмятины дырявый мяч.

— Не держится, — сказала она.

Мерфи вздохнул.

— Второе детство, — сказал он. — Гонится, хватая за штанины.

Он поцеловал ее, на лидийский лад, и направился к двери.

— Мне кажется, ты бросаешь меня.

— Пожалуй, совсем ненадолго, пока ты меня к этому вынуждаешь, — сказал Мерфи.

— Навек и навсегда.

— О нет, — сказал он, — максимум совсем ненадолго. Если б навек и навсегда, я б забрал кресло. — Он пошарил в кармане, желая убедиться, при нем ли Сук. При нем. Он пошел.

Она была слишком не одета, чтобы проводить его до порога, — пришлось довольствоваться тем, что она встала на стул и высунула голову в окно. Она начала недоумевать, отчего он не показывается, когда он вновь вошел в комнату.

— Разве утром не должно было быть никакой казни? — спросил он.

— В воскресенье никогда не бывает, — сказала Селия.

Он в отчаянии хлопнул себя по голове, покачал ею и снова ушел. Он прекрасно знал, что было воскресенье, это непременно должно было быть воскресенье, и все же он продолжал считать это пятницей, днем казни, любви и поста.

Она видела из окна, как он в нерешительности стоял у калитки, опустив голову на распорку плеч, придерживая пальто у талии спереди и сзади, как будто окаменел в разгаре хорнпайпа[60]. Некоторое время спустя он двинулся в сторону Йорк-роуд, но через несколько шагов остановился и стал, прислонившись к решетке и схватившись рукой за шейку зубца ограды у своей головы, в позе человека, опирающегося на посох.

Когда все другие подробности его ухода стерлись у нее в душе, она в самые неожиданные моменты продолжала, хотелось ей того или нет, видеть эту руку, зажавшую зубец решетки, разжимающиеся и сжимающиеся пальцы, над его темной головой.

С шипением он пошел в обратную сторону. Селия подумала, что он возвращается за чем-то, что-то забыл, но нет. Когда он миновал дверь, направляясь в Пентонвилль, она окликнула его и сказала «до свидания». Он не слышал ее. Он шипел.

Его фигура вызвала столько насмешек у ватаги мальчишек, игравших на дороге в футбол, что они прекратили игру. Долго после того, как ее глаза уже потеряли его из виду, она все еще видела его сквозь увеличительное стекло их пародии.

Он не вернулся ни в тот вечер, ни на следующий, ни на следующий. В понедельник мисс Кэрридж спросила, где он.

— Уехал по делам, — сказала Селия.

Во вторник мисс Кэрридж спросила, когда она ожидает его возвращения.

— Со дня на день, — сказала Селия.

В среду мисс Кэрридж получила новую партию образцов и принесла чай.

— Садитесь, пожалуйста, — сказала Селия.

— С большим удовольствием, — сказала мисс Кэрридж. Возможно, так оно и было. — У вас какие-нибудь неприятности? — сказала мисс Кэрридж, чья отзывчивость не останавливалась ни перед чем, исключая подаяние. — Вам, конечно, лучше знать свои дела, но я слышу, как вы ходите всю вторую половину дня, совсем как старикан, упокой его душу всемогущий Боже, перед тем, как его забрали от нас.

Это поразительное употребление пассивной формы не проистекало из каких-то фаталистических представлений в душе мисс Кэрридж, но из убеждения, которого, по ее понятию, она должна была придерживаться как домовладелица и повторять как можно чаще, что старикан перерезал себе глотку нечаянно.

— О нет, — сказала Селия, — никаких особых неприятностей.

— Ах, что же, у всех у нас свои неприятности, — сказала мисс Кэрридж со вздохом, желая, чтобы ее собственные были не столь сокрушительными.

— Расскажите мне про старика, — сказала Селия.

История, которую могла рассказать мисс Кэрридж, была очень жалостная и нудная. Некоторое оживление внесла в нее ее реконструкция сцены смерти, когда воображение мисс Кэрридж взмыло на крыльях, одолженных ее алчностью.

— Он достает бритву, собираясь побриться, как он это всегда делал, около полудня. — Ложь. Старик брился раз в неделю, и притом ночью, самое последнее, что он делал за день. — Это я знаю точно, потому что нашла на кухонном столе кисточку с выдавленным на нее кремом. — Ложь. — Он идет, чтобы положить тюбик на место, перед тем, как намылиться, идет через всю комнату с бритвой в руке, завинчивая крышку тюбика. Роняет крышку, бросает тюбик на кровать и опускается на пол. Я нашла тюбик на кровати, а крышку под кроватью. — Куча лжи. — Он ползает по полу с открытой бритвой в руке, и вдруг у него начинается приступ нервоза. — Было произнесено по аналогии с «навоза». — Когда он только появился здесь, он сказал мне, что у него в любую минуту может сделаться припадок, в этом году у него уже было два, один во вторник на Масленой неделе, другой — в день ежегодных скачек в Эпсоме. Это вот я знаю. — Все ложь. — Он падает на лицо, под ним бритва, жжжиииггг! — Она подкрепила звукоподражание пантомимой. — Чего еще ждать?

Но Селия не для того натравила мисс Кэрридж на старикана. Вид у нее был довольный, она ждала.

— Что я хочу сказать, — сказала мисс Кэрридж, — и что я сказала следователю, это вот что. Человек не вносит в один день авансом месячную плату за квартиру, а на следующий день кончает с собой. Это неестественно. — Она действительно убедила себя этим доводом. — Так вот, если бы за ним была задолженность, я бы совсем не была уверена!

Селия согласилась, что быть должным мисс Кэрридж за квартиру было бы жутким делом.

— Что сказали на следствии? — сказала Селия.

— Felo-de-se[61], — сказала мисс Кэрридж с гневом и презрением, — и ославили комнату на весь Ислингтон. Бог знает, когда я отделаюсь от этого дурного имени. Felo-de-se! Felo-de- в мягкое место.

Совсем как мистер Келли.

Здесь наконец-то была та лазейка, которой дожидалась Селия. Тот факт, что ее открыла не она, а мисс Кэрридж, придавал тому, что она собиралась предложить, вид чуть ли не благодеяния.

Они с Мерфи перейдут наверх, освободив свою комнату, не вызывавшую никаких зловещих ассоциаций, так что ее можно будет сдать.

— Мое дорогое дитя! — воскликнула мисс Кэрридж и осеклась, ожидая подвоха.

Они готовы платить только за комнату сумму, которую старикан платил за комнату и стол, что получалось на десять шиллингов в месяц меньше, чем они платили в настоящее время, что мисс Кэрридж имела глупость открыть в порыве сентиментальной откровенности. Комната была маловата для двоих, но мистер Мерфи предполагал быть чаще в отлучке, чем прежде, и они были бы рады кое-что сэкономить.

— Ха! — сказала мисс Кэрридж. — Сэкономить? Должна ли я тогда понять, что вы полагаете, будто я буду посылать мистеру Куигли тот же счет и отдавать вам десять монет?

— За вычетом положенных комиссионных, как обычно, — сказала Селия.

— Это в высшей степени оскорбительно, — сказала мисс Кэрридж, ломая голову над тем, как сделать это менее оскорбительным.

— В каком смысле? — сказала Селия. — Мистер Куигли нисколько от этого не пострадает. Вы жертва обстоятельств. Вам нужно жить. Вы делаете одолжение нам, мы делаем одолжение вам.

Объединение с Мерфи притупило профессиональные способности Селии убеждать. Что оживило их сейчас — это не желание преуспеть в переговорах с мисс Кэрридж в том отношении, в котором он потерпел поражение, а неодолимое стремление оказаться в комнате старикана.

— Возможно, это так, — сказала мисс Кэрридж, — но тут дело в принципе, дело в принципе. — Ее лицо приняло выражение глубокой сосредоточенности, почти муки. На то, чтобы примирить принцип подобной трансакции с ее представлением о честности, требовалось немного времени, коротенькая молитва и, возможно, даже медитация.

— Я должна пойти и испросить совета, — сказала она.

После приличного промежутка времени, требуемого для тщательного самоанализа, в течение которого Селия укладывала вещи, мисс Кэрридж вернулась — лицо ее было безмятежно. Оставалось всего одно маленькое дело, которое нужно было урегулировать до того, как мог начаться процесс взаимной помощи, а именно точное значение «комиссионных, как обычно».

— Десять процентов, — сказала Селия.

— Двенадцать с половиной, — сказала мисс Кэрридж.

— Очень хорошо, — сказала Селия. — Я не могу торговаться.

— Я тоже, — сказала мисс Кэрридж.

— Если вы справитесь с теми двумя чемоданами, — сказала Селия, — я смогу справиться с креслом.

— Это все, что у вас есть? — сказала мисс Кэрридж с презрением. Ее раздражало, что Селия принимала как должное божественную снисходительность.

— Все, — сказала Селия.

Комната старика была вполовину меньше, чем их, вполовину ниже, вдвое светлее. Стены и линолеум были такие же. Кровать была крошечная. Мисс Кэрридж не могла себе представить, как они вообще собираются на ней помещаться вдвоем. Когда оно не подогревалось алчностью, воображение мисс Кэрридж было из разряда слабейших.

— Клянусь, не хотела бы я спать в ней вдвоем, — сказала она.

Селия открыла окно.

— Я полагаю, мистер Мерфи будет подолгу бывать в отлучке, — сказала она.

— Ах, что же, — сказала мисс Кэрридж, — у всех у нас свои неприятности.

Селия распаковала свой чемодан, но не трогала чемодана Мерфи. День клонился к вечеру. Она сбросила с себя одежду и села в кресло-качалку. Теперь тишина над головой была другой тишиной, не давящей. Тишиной не безвоздушного пространства, а заполненного, не сделанного вдоха, а неподвижного воздуха. Неба. Она закрыла глаза и в душе пребывала с Мерфи, мистером Келли, клиентами, своими родителями, с другими людьми, с самой собой, когда она была девочкой, малым ребенком, младенцем. В клеточке своей души, щипля паклю своей истории. Потом это кончилось, дни, и места, и вещи, и люди — все раскрутилось и развеялось, она лежала, и у нее не было никакой истории.

Ощущение было необыкновенно приятное. Мерфи не вернулся, чтобы сократить его время.

Порядок, введенный Пенелопой, был подорван, на следующий день и на следующий за следующим это повторилось снова, вновь ее жизнь разматывалась виток за витком, подобно растрепанной бечевке, прежде чем она могла улечься в райской невинности дней, мест, вещей и людей. Мерфи не вернулся, чтобы изгнать ее оттуда.

На следующий день была (если наши расчеты верны) суббота, и мисс Кэрридж объявила, что придут убирать большую комнату и могут также убрать заодно и комнату старикана. Обе они по-прежнему считали и называли комнату наверху комнатой старикана. Пока уборщица будет там возиться, Селия может подождать внизу, в большой комнате.

— Или, если предпочитаете, со мной, на нижнем этаже, — сказала мисс Кэрридж жалким, робким голосом.

— Вы очень добры, — сказала Селия.

— Я очень рада, — сказала мисс Кэрридж.

— Но думаю, мне следовало бы пойти пройтись, — сказала Селия. Она не выходила из дому более двух недель.

— Как вам угодно, — сказала мисс Кэрридж.

На ступеньках дома Селия, уходя, встретила прибывшую уборщицу. Селия отправилась в сторону Пентонвилля той особой развязной походкой, которой нельзя было скрыть. Уборщица долго смотрела ей вслед, широким движением вытерла нос со словами, хотя не было никого, кто мог бы их слышать:

— Отличная работа, если сможешь ее получить.

Ее путь был ясен: Круглый пруд. У нее было сильное искушение вновь навестить Уэст-Бромптон, пройтись своим привычным маршрутом при свете дня. Постоять снова на углу Креморн-роуд и Стэдиум-стрит, увидеть на реке баржи с макулатурой и трубы, склонявшиеся перед мостами, но она подавила его. Это еще успеется. С запада дул хороший ветерок, она пойдет и посмотрит, как мистер Келли запускает своего змея.

Она поехала на метро по линии Пикадилли, от Каледониан-роуд до Гайд-Парк-Корнер и прошла вдоль газона к северу от Серпентина. Каждый листок, прежде чем лечь вместе с другими, получал во время падения доступ к новой жизни, внезапное неистовство свободы от соприкосновения с землей. Она собиралась перейти реку по мосту Ренни и войти в Кенсингтонский парк через какие-то из ворот с восточной стороны, но, вспомнив о георгинах у ворот Виктории, передумала и подалась вправо, вокруг травматологического пункта Королевского гуманного общества, войдя с севера.

Под деревом в Кокпите стоял Купер, как он стоял здесь — если только не лежал — весь день и каждый день, с тех пор как вернулся в Лондон с Уайли и мисс Кунихан. Он узнал проходившую мимо своей походкой Селию. Он позволил ей пройти далеко вперед и затем последовал за ней, походкой более вымученной, чем когда-либо, так как он заставлял себя сохранять дистанцию. Он, что поделаешь, неизменно нагонял ее, и ему приходилось то и дело останавливаться, чтобы дать ей возможность уйти вперед. Она долго стояла перед георгинами, затем вошла в парк рядом с фонтанами. Она выбрала дорожку, ведущую прямо к Круглому пруду, обошла его кругом по часовой стрелке и села на скамейку с западной стороны, спиной к дворцу и ветру, неподалеку от того места, где запускали змеев, но не слишком близко. Она хотела видеть мистера Келли, но не хотела, чтобы он ее видел. Пока что нет.

Змеев запускало несколько стариков, большинство из них она узнала, поскольку раньше регулярно приходила сюда в субботу после полудня с мистером Келли, и еще один малыш. Мистер Келли запаздывал.

Начался дождь, она перешла под навес. За ней, мягко выражаясь, с амурными намерениями последовал молодой человек. Она его не винила, естественная ошибка, ей было жаль его, она мягко развеяла его заблуждения.

Вода плескалась о край пруда, заливая берег, ближайших к ней змеев сильно мотало; запутавшись, они круто падали вниз. Чем ближе они находились, тем более покореженными и несуразными выглядели. Один свалился в воду. Другой, после продолжительных пароксизмов, — за металлической фигурой Физической энергии Дж. Ф. Уоттса, кавалера Ордена за заслуги, члена Королевской академии искусств. Только два держались ровно, тандем в параллельном соединении, подобно счастливой паре буксира с баржей, ими управлял мальчик, держа парную рукоятку. Селия еле их различала, высоко над деревьями, один рядом с другим, точки на фоне уже темнеющего востока. В то время, как она на них смотрела, гряда несущихся облаков за ними разорвалась, и на мгновение они ясно выступили в этом просвете на прозрачном зеленоватом небе, черные и неподвижные.

Она со все возрастающим нетерпением ожидала прихода мистера Келли, чтобы он мог показать свое искусство, поскольку его шансы сделать это убывали. Селия просидела там почти до темноты, когда все, кто запускал змеев, ушли, кроме мальчика. Наконец он тоже начал подтягивать их, сматывая бечеву, и она наблюдала за ними, дожидаясь, чтобы змеи стали отчетливо видны. Когда это случилось, ее удивил их измочаленный вид, она с трудом могла поверить, что это та самая пара, так безмятежно парившая на отпущенной во всю длину бечевке. Мальчик был настоящий мастер своего дела и управлялся с ними с искусством, достойным самого мистера Келли. В конце концов они спокойно спустились, низко зависнув во мраке почти прямо над головой, затем мягко сели. Ребенок опустился под дождем на колени, разобрал их, завернул хвосты и распорки в полотнище змея и, распевая, удалился. Когда он проходил мимо навеса, Селия пожелала ему доброй ночи. Он не слышал ее, он пел.

Скоро закроют ворота, по всему парку смотрители выкрикивали свое Все на выход. Селия медленно двинулась по Широкой аллее, недоумевая, что такое могло стрястись с мистером Келли, невосприимчивым обыкновенно ни к какой погоде, кроме абсолютного безветрия. Дело к тому же и не в том, что он зависел от нее в отношении каталки, он всегда добивался возможности самостоятельно передвигаться в кресле. Ему доставляло наслаждение ощущение от игры с рычажками, он говорил, что это напоминает повороты ручек пивного насоса. Похоже, что-то было неладно у мистера Келли.

Она проехала по окружной железной дороге от Ноггинг-Хилл-Гейт до Кингз-Кросс. Так же и Купер. Вскарабкалась по Каледониан-роуд, чувствуя себя после своей прогулки хуже. Она устала и промокла, мистер Келли не явился, мальчик не обратил внимания на ее «доброй ночи». Возвращаться ей было незачем, она тем не менее была рада, когда добралась домой. Так же и Купер. Она отперла дверь и вошла, следственно, жила тут. На этот раз он не превысил своих полномочий, а поспешно удалился, как только мысленно отметил номер дома. Мысленные заметки Купера были немногочисленны, но неизгладимы. Селия начала в темноте взбираться по лестнице, но тут из своей комнаты вышла мисс Кэрридж и включила свет. Селия остановилась, одна нога на одной ступеньке, другая — на другой, рука на перилах, лицо повернуто в профиль.

— Пока вас не было, приходил мистер Мерфи, — сказала мисс Кэрридж. — Пяти минут не прошло, как вы ушли.

Целую секунду Селия по ошибке думала, будто это значит, что Мерфи вернулся.

— Он забрал свой чемодан и кресло, — сказала мисс Кэрридж, — он не мог ждать.

Последовало обычное молчание, в котором мисс Кэрридж не упустила ни одного из выражений лица Селии, Селия же, казалось, внимательно изучала свою руку, лежавшую на перилах.

— Что-нибудь передал, — сказала наконец Селия.

— Я вас не слышу, — сказала мисс Кэрридж.

— Просил ли мистер Мерфи что-нибудь передать? — сказала Селия, отвернувшись и поднявшись еще на одну ступеньку.

— Погодите, дайте подумать, — сказала мисс Кэрридж.

Селия ждала.

— Да, — сказала мисс Кэрридж, — теперь, когда вы меня спросили, — он действительно просил сказать вам, что у него все в порядке и что он напишет. — Ложь. Сострадание мисс Кэрридж не знало пределов, исключая подаяние.

Когда стало ясно, что это все, что он просил передать, в полном объеме, Селия медленно пошла дальше вверх по лестнице. Мисс Кэрридж стояла и смотрела, положив палец на выключатель. За поворотом лестницы тело скрылось из вида, но мисс Кэрридж все еще могла видеть руку на перилах — сожмется, потом немножко плавного скольжения, опять сожмется, потом еще немножко плавного скольжения. Когда исчезла и рука, мисс Кэрридж выключила свет и стояла в темноте, которая была куда менее накладна, не говоря уже о том, насколько богаче акустическими возможностями, прислушиваясь.

Она с удивлением услышала, как открылась и мгновенно закрылась дверь в большую комнату. После паузы шаги продолжили свое восхождение, не медленнее, чем прежде, пожалуй, чуточку менее уверенно. Она дождалась, пока не захлопнулась дверь в комнату старикана, не громко, но и не тихо, и тогда вернулась к своей книге «Свеча видения» Джорджа Расселла (А. Э.[62]).

9

Il est difficile ŕ celui qui vit hors du monde de ne pas rechercher les siens[63].

Мальро

Психиатрический приют милосердия св. Магдалины находился на некотором расстоянии от города, идеально расположившись на собственной территории на границе двух графств. Для того чтобы умереть в пределах юрисдикции одного графства, а не другого, некоторым пациентам достаточно было просто немножко подвинуться или быть подвинутыми в своей постели. Это иногда оказывалось большим удобством.

Старший медбрат, мистер Томас (Бим) Клинч, огромный, красный, лысый мужчина в бакенбардах с чрезвычайными способностями и чрезвычайной властью в подведомственной ему сфере, проникся пристрастием к Тиклпенни, чуть ли не граничившим с любовью. Во многом именно благодаря этому Тиклпенни вообще сюда приняли. Теперь во многом благодаря этому сюда на место Тиклпенни приняли Мерфи. Ибо Тиклпенни клятвенно заверил Бима, что, если на его место не возьмут Мерфи, который освободит его от пыток в палатах, он, заплатят ему или нет, уйдет. Но если Мерфи возьмут, он останется, вернется к уборке и горшкам и тем самым Бим сохранит объект пристрастия, чуть ли не граничившего с любовью.

После острой борьбы между человеком и начальником старший медбрат Бим искусно примирил свои удовольствия со своим долгом. Он возьмет Мерфи на испытательный срок и освободит Тиклпенни от его контракта. Когда месяц работы Мерфи истечет — и не ранее, — Тиклпенни заплатят за десять отработанных им дней. Таким образом, Тиклпенни превратился в гарантию в отношении Мерфи, и целый месяц был отпущен на то, чтобы пристрастие было удовлетворено до пресыщения.

Тиклпенни предложил, чтобы ему заплатили за его десять дней по завершении Мерфи не всего его месяца, а той части срока, которая осталась за Тиклпенни.

— Дорогой, — сказал Бим, — ты получишь свои фунт шесть шиллингов и восемь пенсов, как только твой Мерфи отработает положенный месяц, и не ранее.

— Тогда заплатите мне фунт десять шиллингов, — сказал Тиклпенни. — Помилосердствуйте.

— Это вам решать, — сказал Бим.

Таким образом, назначение Мерфи на этот как бы весьма ответственный пост было предрешено. Его собственные достоинства, несмотря на магический глаз, остались настолько непризнанными, что он, очевидно, не мог быть назначен на эту должность на их основе, но лишь на основе недостатков — или побочных достоинств — Тиклпенни. Так получилось, что его зачислили через несколько минут после того, как он туда явился, и его инструктировал Бим, которому совсем не нравился его вид.

В его обязанности входило стелить постели, носить подносы, производить регулярную уборку, производить экстраординарную уборку, считывать показания термометров, записывать показания в историю болезни, мыть прикованных к постели, давать лекарства, прослеживать их действие, согревать утки и судна, снижать жар, кипятить кляпы, в случае сомнения — стерилизовать, оказывать почтение и подчиняться старшему медбрату, служить верой, правдой, руками и ногами доктору, когда он придет, иметь приятный вид.

Он никогда не должен упускать из вида, что имеет дело с пациентами, не отвечающими ни за свои действия, ни за свои слова.

Он никогда, ни под каким предлогом, не позволит себе действовать под влиянием оскорблений, сыплющихся по его адресу, какими бы грязными или незаслуженными они ни были. Так часто видя сестер и братьев и так редко доктора, пациенты, что естественно, считают первых своими мучителями, а последнего — спасителем.

Он никогда, ни под каким предлогом, не допустит грубого обращения с пациентами. Обуздание и насилие порой неизбежны, но должны всегда проводиться с беспредельной нежностью. Это ведь в конце концов приют милосердия. Если он не может в одиночку справиться с пациентом, не причинив ему боли, пусть он позовет на помощь других медбратьев.

Он никогда, ни под каким предлогом, не должен упускать из вида того факта, что он существо, не имеющее права самостоятельного действия. Он не правомочен по собственному почину регистрировать те или иные факты. В ППММ не существует никаких фактов, кроме тех, что санкционированы доктором. Вот, скажем, простой пример — вдруг возьмет и, возмутительное дело, скоропостижно умрет пациент, как это иногда непременно случается даже в ППММ, нечего ему и воображать что-нибудь подобное, когда он будет посылать за доктором. Ни один пациент не является умершим, покуда его не осмотрел доктор.

Он никогда, ни под каким предлогом, не вздумает пренебрегать обязанностью держать язык за зубами. Милосердие Приюта милосердия — дело частное и не подлежащее разглашению.

Таковы основные пункты, которые надлежит постоянно держать в голове. Другие подробности служебного распорядка будут объясняться ему по ходу дела.

Его зачислили в корпус Скиннера, на мужскую половину, первый этаж. Часы его дежурства будут с 8 до 12 и с 2 до 8. Заступать завтра с утра. Первую неделю он будет работать в дневную смену, вторую — в ночную. Особенности ночной смены будут объяснены ему в свое время.

Ему выдадут менее выдающееся облачение.

Есть ли у него какие-нибудь вопросы до того, как он перейдет в распоряжение Тиклпенни?

Последовало молчание. Биму все меньше и меньше нравился вид Мерфи, Мерфи ломал голову, подыскивая благовидный предлог для любопытства.

— В таком случае… — сказал Бим.

— Они все признаны невменяемыми? — сказал Мерфи.

— Это не ваше дело, — сказал Бим. — Вам платят не за то, что вы станете интересоваться пациентами, а затем, чтобы вы им приносили и выносили за них и убирали за ними. Все, что вы о них знаете, это та работа, которую они предоставляют вам исполнять. Не заблуждайтесь на этот счет.

Впоследствии Мерфи узнал, что невменяемыми признано около пятнадцати процентов здешних пациентов, небольшая группа, избранная лишь по названию, которую лечили с тем же оптимистическим соблюдением мелочных формальностей, что и восемьдесят пять процентов, которые невменяемыми признаны не были. Ибо ППММ — это санаторий, а не дом сумасшедших и не дом слабоумных, и, как таковой, принимает только тех, чей диагноз небезнадежен. Если в результате лечения диагноз переходил в безнадежный, как это иногда случалось даже в ППММ, тогда пациент покидал его, за исключением совершенно особых случаев и смягчающих обстоятельств. Таким образом, если хронический больной (легкое ухудшение констатировалось) был действительно славным малым, тихим, чистым, послушным и платежеспособным, ему могли позволить остаться в ППММ до его естественного конца. Там было несколько таких счастливых случаев, пациентов, признанных или не признанных вменяемыми или невменяемыми, наслаждавшихся всем, чем располагает психиатрическая лечебница, от паральдегида до пойла, без каких-либо тамошних терапевтических мучений.

Лебезя и заискивая от облегчения, Тиклпенни повел Мерфи сначала туда, где он будет спать, а потом в корпус Скиннера.

В двух больших зданиях, одно — для мужчин, другое — для женщин, расположенных на изрядном расстоянии от главного корпуса и на еще большем — друг от друга, были расквартированы сестринский персонал и прочая челядь. Замужние и женатые сестры и братья там не квартировали. На памяти сотрудников ни одна медсестра ни разу не избрала в мужья медбрата, хотя одна однажды была почти вынуждена это сделать.

Мерфи мог выбирать — или жить в одной комнате с Тиклпенни, или занимать одному комнату на чердаке. Они взобрались по лестнице во вторую, и Мерфи с такой решимостью выбрал ее, что даже Тиклпенни почувствовал себя слегка уязвленным. Вообще, для Тиклпении было необычно чувствовать себя уязвленным, а уж безо всякой на то причины, как это было в данном случае, просто беспрецедентно. Поскольку, будь он хоть самой Клеопатрой в последние годы царствования ее отца, Мерфи сделал бы тот же самый выбор.

Причина подобного чудачества не представляется очень веской. Меньше лет тому назад, чем ему было желательно видеть это в своих воспоминаниях, еще в пору первого цианоза юности, Мерфи занимал в Ганновере чердак, недолго, но достаточно долго, чтобы на личном опыте познать все его преимущества. С тех пор он искал на всех высотах другой такой, пусть даже уступающий ему наполовину. Тщетно. Что сходило за чердак в Великобритании и Ирландии, было на самом деле не более чем мансардой. Мансардой! Как могло возникнуть подобное недоразумение? Подвал и тот был лучше мансарды. Мансарда!

Но чердак, который он увидел теперь, не был мансардой — даже и крыша его не была мансардной, — а был истинным чердаком, не то что не уступающим наполовину, а вдвое лучше ганноверского, поскольку вдвое меньше. Его потолок и внешняя стена составляли единую плоскость — великолепный разлив белизны — с наклоном под идеальным углом самой пологой траектории, в которой было прорезано маленькое слуховое окно с матовым стеклом, идеальное в отношении затенения днем от солнца и открывания ночью под звездами. Кровать, такая низкая и с такими разболтанными пружинами, что даже без груза проседала в середине до земли, была втиснута вдоль линии соединения потолка с полом, так что Мерфи был избавлен от необходимости переставлять ее. В добавление к кровати на чердаке имелся один стул и один ящик — не комод с ящиками, просто сундук. Громадная сальная свеча в головах кровати, прикрепленная к полу ее собственным оплывшим воском, устремляла фитиль в небо. Этого единственного освещения было более чем достаточно для Мерфи, настрого отказавшегося от чтения. Но он решительно возражал против отсутствия там какого-либо отопления.

— Мне нужен камин, — сказал он Тиклпенни, — я не могу жить без камина.

Тиклпенни весьма сожалел, но считал совершенно невероятным, чтобы Мерфи был предоставлен на чердаке камин. На эту верхотуру не было проведено ни труб, ни проводов. Единственной возможностью казалась жаровня, но Бим вряд ли разрешит ему держать жаровню. Мерфи увидит, что в таком тесном пространстве на самом деле нет никакой необходимости в камине. В таком помещении от огня мигом сделается духота.

— Придя сюда, я делаю тебе одолжение, — сказал Мерфи, — и все еще готов его сделать, но без камина — нет.

Он пустился рассуждать о трубах и проводах. Не в том ли и состояла вся прелесть труб и проводов, что их можно тянуть и тянуть? Не была ли их главной чертой та легкость, с которой их можно было тянуть дальше? Какой вообще смысл связываться с трубами и проводами, если ты в случае необходимости не можешь без зазрения совести протянуть их дальше? Разве они не вопиют о продлении? Тиклпенни думал, он никогда не остановится, лихорадочно повторяя одно и то же на множество слегка различных ладов.

— Поглядел бы ты на мой камин, — сказал Тиклпенни.

Это взбесило Мерфи. Неужели он после стольких лет, как раз когда, казалось, умерла всякая надежда, нашел чердак, чердак, который действительно не был мансардой, и крыша его не была мансардной, только затем, чтобы сразу же снова потерять из-за нехватки нескольких ярдов труб или проводов? Он покрылся потом, вся желтизна сошла с его лица, сердце его стучало, чердак плыл у него перед глазами, он не мог говорить. Когда же смог, он сказал новым для Тиклпенни голосом:

— Сделай так, чтобы до ночи на чердаке был камин, иначе…

Он прервался, потому что не мог продолжать. Это был чистой воды апозеопезис. Тиклпенни добавил несколько версий отсутствующего продолжения, одна мучительнее другой, ужасающих, если взять их все вместе. Указание Сука относительно молчания Мерфи как одного из его высших достоинств не могло получить более разительного подтверждения.

Это кажется странным, но ни один из них не подумал о керосинке, скажем, о маленькой, типа «Доблестное совершенство». Бим вряд ли бы стал возражать, и тогда обошлось бы без всякой возни с трубами и проводами. Факт остается фактом — в то время мысль о керосинке ни одному из них не пришла, хотя и пришла Тиклпенни много времени спустя.

— А теперь в палаты, — сказал Тиклпенни.

— Ты, случаем, уразумел, — сказал Мерфи, — что я сказал?

— Я сделаю все, что смогу, — сказал Тиклпенни.

— Мне безразлично, — сказал Мерфи, — останусь я здесь или уйду.

Он ошибался.

По пути в корпус Скиннера они прошли мимо маленького изящного здания из потускневшего кирпича с передним двориком, где раскинулась лужайка с цветами; его фасад утопал в зелени, увитый виноградовником и ломоносом.

— Это детское отделение? — сказал Мерфи.

— Нет, — сказал Тиклпенни, — покойницкое.

Корпус Скиннера был длинным, серым двухэтажным зданием, расширявшимся с обоих концов, подобно двойным скобкам. Женщины все были загнаны на западную, мужчины — на восточную сторону, в силу чего он назывался смешанным, в отличие от двух корпусов для выздоравливающих, которые вполне обоснованно не были смешанными. Подобным же образом некоторые общественные бани называются смешанными, хотя моются там отдельно.

Корпус Скиннера был тем же кокпитом — ареной борьбы ППММ, и здесь, как только представлялась возможность, разгоралась яростная битва между взглядами психа и психиатра. Пациенты выходили из корпуса Скиннера или в лучшем состоянии, или мертвыми, или хрониками, направляясь соответственно в корпус для выздоравливающих, или в морг, или же за ворота.

Они поднялись прямо на второй этаж, и Мерфи был представлен на обозрение медбрату, мистеру Тимоти («Бому») Клинчу, младшему брату-близнецу Бима, с которым они были похожи как две капли воды. Бом, подготовленный Бимом, ничего не ждал от Мерфи, Мерфи же, ex hypothesi[64], — ничего от Бома, в результате чего ни один не был разочарован.

Под началом Бима Клинча служило не меньше семи родственников мужского пола, по прямой и побочной линии, самым значительным из которых был Бом, а самым незначительным, пожалуй, престарелый дядюшка Бам из перевязочной, а также старшая сестра, две племянницы и чей-то внебрачный ребенок на женской половине. В покровительстве Бима родне не было ничего старомодного, никакого зазрения совести — на юге Англии не было более решительного и более преуспевающего радетеля семьи, и даже на юге Ирландии некоторые могли бы у него поучиться не без пользы для себя.

— Сюда, — сказал Бом.

Палаты примыкали к двум длинным коридорам, образующим при пересечении букву Т, или, точнее, обезглавленный крест, три оконечности которого расширялись, точно перекладины костыля, образуя просторные помещения, в которых размещались читальный зал, зал для письменных работ и зал отдыха, или «развалины», которые более остроумным служителям милосердия были известны под названием «сублиматорий». Здесь пациентов поощряли играть на бильярде, в «дротики», в пинг-понг, на пианино и в другие менее утомительные игры или же просто торчать поблизости, не делая ничего. Подавляющее большинство предпочитало просто торчать поблизости, не делая ничего.

Если на один миг принять ради удобства в качестве чисто описательного приема термины и ориентацию церковной архитектуры, расположение палат соответствовало нефу с трансептами, где к востоку от их пересечения не было ничего. Здесь не было незапертых палат, в обычном смысле слова, но комнаты-одиночки, или, как говорили некоторые, камеры, или, как говорил Босуэлл, обители, открывающиеся к югу от нефа и к востоку и западу от трансептов. К северу от нефа располагались кухни, трапезная пациентов, трапезная медперсонала, склад лекарств, уборная пациентов, уборная медперсонала, уборная для посетителей и т. д. Лежачие больные, а также более сложные случаи содержались вместе, по мере возможности в южном трансепте, откуда открывались камеры с мягкой обивкой, слывшие у остряков «тихими комнатами», «резиновыми комнатами», или, в примечательном сокращении, «тюфяками». Во всех помещениях было несусветно натоплено, и все провоняло паральдегидом и результатами расслабления запирательных мышц.

Когда Мерфи, следуя за Бомом, обходил палаты, пациентов было не так много. Одни находились на утренней службе, другие в саду, кто-то не мог встать, кто-то не желал, кто-то просто не встал. Но те, которых он таки увидел, отнюдь не были ужасающими чудовищами, каких можно было себе вообразить по рассказу Тиклпенни. Неподвижные и задумчивые меланхолики, сидевшие обхватив руками голову или живот, в зависимости от типа болезни. Параноики, лихорадочно испещрявшие листы бумаги жалобами на плохое обращение или записанными слово в слово отчетами о сообщениях их внутренних голосов. Гебефреник, исступленно бренчащий на фортепиано. Гипоманьяк, обучающий потреблению пойла синдром Корсакова. Истощенный шизофреник, окаменевший в позе падения, словно приговоренный навечно изображать tableau vivant[65], левая рука с погасшей, наполовину выкуренной сигаретой вытянута в напыщенном жесте, правая, трясущаяся и жестко-неподвижная, указует вверх.

Они не вызвали у Мерфи никакого ужаса. Наиболее легко среди его непосредственных чувств распознавались уважение и ощущение собственного ничтожества. За исключением маньяка, подобного олицетворению всех поклонников богатства, добившихся успеха собственными силами, восторжествовав над пустыми карманами и чистыми руками, у него создалось впечатление погруженности в себя, отрешенности и безразличия к неожиданностям неожиданного мира, которые он избрал для себя как единственное счастье и достигал так редко.

Поскольку обход завершился и все указания Бима были подкреплены примерами, Бом направился назад, к месту пересечения и сказал:

— На сейчас все. Явитесь в восемь утра.

Перед тем как открыть дверь, он ожидал благодарностей. Тиклпенни подтолкнул Мерфи.

— Миллион благодарностей, — сказал Мерфи.

— Не благодарите меня, — сказал Бом. — Вопросы есть?

Мерфи знал, что к чему, но сделал вид, будто что-то решает про себя.

— Он хотел бы приступить немедленно, — сказал Тиклпенни.

— Это дело решать мистеру Тому, — сказал мистер Тим.

— О, с мистером Томом все улажено, — сказал Тиклпенни.

— Согласно моим инструкциям, он заступает только утром, — сказал Бом.

Тиклпенни подтолкнул Мерфи, на этот раз без надобности. Ибо Мерфи горел от нетерпения проверить свое поразительное впечатление, что здесь находится та порода людей, которую он давно отчаялся найти. Ему также было желательно, чтобы Тиклпенни на свободе занялся устройством камина. Он сыграл бы и без подсказки суфлера.

— Я знаю, конечно, что мой месяц будет отсчитываться только с завтрашнего дня, — сказал он, — но мистер Клинч любезнейшим образом не возражал против того, чтобы, если мне так хочется, я начал немедленно.

— И вам хочется? — сказал с большим недоверием Бом, видевший второй толчок.

— Он хочет… — сказал Тиклпенни.

— А ты, — сказал Бом с внезапной яростью, от которой у Мерфи сердце подпрыгнуло, — ты закрой свое чертово поддувало, знаем мы, чего ты хочешь. — Он упомянул одну-две вещи, которых Тиклпенни хотелось больше всего. Тиклпенни утер лицо. Тиклпенни было известно два рода выговоров: те, после которых ему было необходимо утереть лицо, и те, после которых этого не требовалось. Никаких иных способов дифференциации он не применял.

— Да, — сказал Мерфи, — я бы очень хотел начать сразу же, если можно.

Бом сдался. Когда дурак поддерживает подлеца, добрый человек может умыть руки. Дурак в союзе с мошенником против самого себя — это такая комбинация, устоять перед которой не может никто. О, чудище человечности и просвещения, пришедшее в отчаяние от мира, где единственные естественные союзники — это дураки и мошенники, человечество, бесплодное от соучастия, восхитись Бомом, который на этот раз смутно почувствовал то, что вы так часто чувствуете отчетливо, потирание рук Пилата у себя в голове.

Таким образом, Бом освободил Тиклпенни и предоставил Мерфи в распоряжение его глупости.

Чувствуя себя в медицинской форме все тем же жалким полпенни, вероятно, оттого, что он отказался снять свой лимонный галстук-бабочку, Мерфи явился к Бому в два часа, и для него начался опыт, от которого он уже ожидал чего-то лучшего, хотя и не знал в точности, почему, или чего именно, или в каком смысле лучшего.

Ему было жаль, что настало восемь часов и его спровадили с работы, причем Бом громко отчитал его за неповоротливость в обращении с вещами (подносами, кроватями, термометрами, шприцами, кастрюлями, зажимами, шпателями, тисками и т. д.) и безмолвно похвалил за искусность в обращении с самими пациентами, чьи имена и другие, более ужасные особенности Мерфи совершенно освоил ко времени истечения его шести часов, как и то, чего он мог от них ожидать и на что не надеяться никогда.

Тиклпенни лежал, раскинувшись по всему полу чердака, и при свете свечи бился над крошечным старомодным газовым обогревателем, с каким-то отчаянием паля из пистолета-зажигалки. Он поведал, как шаг за шагом, начавшись характерным образом с самых немыслимых видений, сложилась эта безумная установка, которая, материализовавшись, не желала действовать.

Ему потребовался час на усовершенствование его видения. Ему потребовался второй на то, чтобы откопать обогреватель, гвоздь всего этого сооружения, вместе с приложенной к нему по иронии судьбы искровой зажигалкой.

— Я бы полагал, — сказал Мерфи, — что обогреватель — дело вторичное, после газа.

Он притащил обогреватель на чердак, поставил на пол и, отступив назад, представил себе, как тот будет гореть. Проржавленный, пропыленный, выброшенный за негодностью, с осыпающимся асбестом — казалось, его никогда не удастся зажечь. В унынии отправился он разыскивать газ.

Потребовался еще один час, чтобы отыскать то, что можно было бы к нему приспособить, использовав вышедший из употребления газовый рожок в W.C. этажом ниже, ныне освещаемом электричеством.

Установив таким образом конечные точки, оставалось лишь добиться их соединения. С увлекательными сторонами этой трудности он был прекрасно знаком еще в те времена, когда в бытность свою поэтом под парами он так подолгу и так любовно бился над сведением концов своих пентаметров. Он разрешил ее меньше чем за два часа, посредством набора списанных трубок для питания, дополненных — наподобие цезуры — стеклянными, благодаря чему газ теперь поступал в обогреватель. Асбест тем не менее не желал раскаляться, хоть засыпь его искрами.

— Ты толкуешь про газ, — сказал Мерфи, — но я никакого газа не чувствую.

Здесь он находился в невыгодном положении, так как Тиклпенни запах газа чувствовал, слабо, но отчетливо. Он описал, как он его включил в W.C. и помчался бегом на чердак. Объяснил, что поток можно регулировать только из W.C., так как у ввода трубки в радиатор никакого крана не было и не предусматривалось. Это было, пожалуй, главное неудобство его прибора. В отсутствие помощника, включающего газ внизу, в то время как он ждет наверху с зажигалкой наготове, наиболее достойным методом разжигания обогревателя было бы для Мерфи присобачить асбестовую форсунку на своем конце цепи, спуститься с ней к источнику горючего, зажечь ее в W.C. и не спеша отнести назад к обогревателю. Или, если он предпочитает, он мог бы снести в W.C. весь обогреватель, и к черту специальную форсунку. Но это вещи несущественные. Главное — что он, Тиклпенни, включил газ более десяти минут назад и с тех пор безрезультатно осыпал обогреватель искрами. Это была правда.

— Либо газ не включен, — сказал Мерфи, — либо соединение ослабло.

— А я разве нет, после стольких попыток? — сказал Тиклпенни. Ложь. Он был в полном изнеможении.

— Попытайся еще, — сказал Мерфи. — Покажи зажигалку.

Тиклпенни сполз вниз по лестнице. Мерфи стал на корточки перед обогревателем. Мгновение спустя послышалось слабое шипение, затем слабый запах. Мерфи отвернулся и нажал курок. Обогреватель со вздохом загорелся, и краска разлилась по всему сохранившемуся в нем асбесту.

— Ну как? — позвал Тиклпенни, стоя внизу у лестницы.

Мерфи пошел вниз, чтобы не дать подняться Тиклпенни, возможность непосредственного использования которого, казалось, была полностью исчерпана, и чтобы тот показал ему кран.

— Работает? — сказал Тиклпенни.

— Да, — сказал Мерфи. — Где кран?

— Ну, это уж слишком, — сказал Тиклпенни.

«Слишком» относилось к тому, каким образом закрылся кран, который он действительно открывал.

Остатки разобранного рожка торчали высоко на стене W.C., и то, что Тиклпенни называл краном, было сооружением из двойной цепи с кольцом, предусмотренным для удобства карликов.

— Так как я надеюсь на спасение, — сказал Тиклпенни, — клянусь, что включал эту хре…

— Может быть, сюда влетела птичка, — сказал Мерфи, — и села на него.

— Как она могла, если окно закрыто? — сказал Тиклпенни.

— Может быть, она закрыла его за собой, — сказал Мерфи.

Они вернулись к лестнице.

— Миллион благодарностей, — сказал Мерфи.

— Ну, это уж слишком, — сказал Тиклпенни.

Мерфи попытался втянуть лестницу наверх. Она была закреплена.

— Пошли сходим в клуб ненадолго, — сказал Тиклпенни, — отчего ты не хочешь?

Мерфи закрыл люк.

— Ну это уж еще похлеще, — сказал Тиклпенни и потащился прочь.

Мерфи пододвинул обогреватель как можно ближе к постели, насколько позволяли трубы, опустился, охотно провиснув, соответственно матрацу, посередине, и попытался выйти в сферу разума. Так как тело его от усталости было в слишком активном состоянии, чтобы позволить это, он покорился сну, Сну, сыну Эреба и Ночи, сводному брату Фурий.

Когда он проснулся, стояла сильная духота. Он поднялся и открыл слуховое окно, посмотреть, какие от него видны звезды, но тотчас же закрыл, поскольку звезд не было. Он зажег от радиатора толстую высокую свечу и пошел вниз, в W.C., выключить газ. Какова этимология «газа»? На обратном пути он обследовал низ лестницы. Она была лишь слегка привинчена, Тиклпенни мог и с этим справиться. Он разделся, оставшись в форменной рубашке, закрепил свечу с помощью ее же оплывшего воска на полу, в головах кровати, лег и попытался выйти в сферу разума. Но его тело было все еще слишком поглощено своей усталостью. А этимология «газа»? Могло это быть то же самое слово, что хаос? Едва ли. Хаос — это зев. Но тогда ведь и кретин — это христианин. Хаос сойдет, может, это и неверно, но приятно; отныне газ для него будет означать хаос, а хаос — газ. Он может вызвать у тебя зевоту, смех, слезы, согреть, прекратить твои страдания, может сделать так, что ты проживешь немножко дольше, умрешь немножко раньше. А чего не может? Газ. Мог бы он превратить невропата в психопата? Нет. Это может только Бог. Да будет Небо посреди воды, и да отделяет оно воду от воды. Указ относительно сооружений, регулирующих распределение хаоса и воды. Комп. по производству хаоса, света и кока-колы. Ад. Небо. Елена. Селия.

Утром от этого сна не осталось ничего, кроме постчувствия катастрофы, ничего от свечи, кроме маленького кружочка воска.

Ничего не оставалось, как увидеть то, что он хотел увидеть. Каждый дурак может закрыть на что-то глаза, но кто знает, что видит в песке страус?

До того он бы ни за что не признал, что нуждается в братстве. Но он нуждался. Перед лицом этой дилеммы (психиатрическое/психопатическое) — выбора между жизнью, от которой он отвернулся, и жизнью, о которой он не имел никакого практического представления, за исключением, как он смутно надеялся, внутри самого себя, — он не мог не стать на сторону последней. Его первые впечатления (всегда лучшие), надежда на лучшее, чувство родства и т. д. склонялись к этому. Ничего не оставалось, как поставить их на твердое основание, подорвав все, что угрожало представить их в ложном свете. Работа была изнурительная, но приятная.

Таким образом, было необходимо, чтобы каждый час, проведенный в палатах, усиливал, наряду с его уважением к пациентам, его отвращение к предписываемому учебником отношению к ним, тому самодовольному научному концептуализму, для которого контакт с действительностью внешнего мира — это показатель душевного здоровья. Каждый час и усиливал.

Природа внешней действительности оставалась покрыта мраком. Ученые мужи, жены и дети, казалось, могли преклоняться перед фактами и столь же разнообразными способами, как любое другое собрание светил науки. Определение внешней действительности, или, выражаясь кратко и просто, действительности, изменялось сообразно разумению определяющего. Но все как будто соглашались, что контакт с нею, даже невразумительный контакт с ней непосвященного, был редкостной привилегией.

На этом основании пациенты определялись как «отрезанные» от действительности, от элементарных благ действительности непосвященных, если не от нее вообще, как в более тяжелых случаях, когда это касалось уже определенных фундаментальных отношений. Задача лечения состояла в том, чтобы преодолеть этот разрыв, перевести страдальца с его опасной личной маленькой навозной кучи в блистающий мир дискретных частиц, где он обретет бесценное право вновь удивляться, любить, ненавидеть, желать, ликовать и испускать вопли в разумной и сдержанной манере, утешаясь обществом других, пребывающих в том же положении.

Все это было, само собой, отвратительно Мерфи, чей опыт как физического тела и разумного существа вынуждал его называть убежищем то, что психиатры называли изгнанием, и считать пациентов не отринутыми от системы благ, но избежавшими умопомрачительного фиаско. Если бы его разум работал по верному принципу кассового аппарата, без устали подсчитывающего суммы текущих фактов в мелкой монете, тогда, вне всякого сомнения, отлучение от них казалось бы лишением. Но коль скоро это было не так, коль скоро то, что он именовал своим разумом, функционировало не в качестве инструмента, а в качестве места, к уникальным наслаждениям какового его как раз и не подпускали текущие факты, не было ли в высшей степени естественно для него приветствовать подавление этих фактов как избавление от оков?

Дилемма, любовно упрощенная и перевернутая Мерфи, заключалась, следовательно, ни больше ни меньше как в фундаментальном вопросе большого мира и мира маленького, который пациенты решали в пользу последнего, психиатры поднимали ради первого, а сам Мерфи оставлял нерешенным. Фактически — он оставался нерешенным только фактически. Свой голос Мерфи уже отдал. «Я не принадлежу к большому миру, я принадлежу к маленькому», — это была у него старая песня, так же как и убеждение, два убеждения, сначала негативное. Как ему выносить фиаско, не говоря уже о том, чтобы искать подобных случаев, когда однажды он уже лицезрел блаженных идолов своей пещеры? На прекрасном бельгийско-латинском языке Арнольда Гейлинкса это будет: «Ubi nihil vales, ibi nihil velis»[66].

Но было недостаточно ничего не хотеть там, где сам он ничего не стоил, как недостаточно предпринимать дальнейшие шаги, отрекаясь от всего, что лежало за пределами интеллектуальной любви, в сфере которой он только и мог любить себя, ибо только там он и был достоин любви. Этого было недостаточно раньше, и никаких признаков достаточности не проявлялось и теперь. Эти настроения и другие вспомогательные приемы, обращавшие им на службу каждое доступное средство (напр., кресло-качалку), могли сдвинуть дело в нужную сторону, но не вбить последний клин. Вопрос этот по-прежнему заставлял Мерфи разрываться, как об этом свидетельствует его достойная сожаления приверженность к Селии, имбирю и т. д. Средства вбить последний клин у него отсутствовали. А что, если б ему удалось вбить последний клин теперь, на службе у клана Клинчей?! Вот это и впрямь было бы прелестно.

На частые выражения, по-видимому, боли, гнева, отчаяния, а фактически и на все обычные эмоции, которым давали волю некоторые пациенты и которые выдавали присутствие ложки дегтя в бочке меда Микрокосма, Мерфи либо не обращал внимания, либо заглушал их так, чтобы придать угодный ему смысл. Поскольку эти всплески в большей или меньшей степени обнаруживали те же черты, что в настоящее время отмечались в Мэйфэре или Клэпеме, из этого не следовало, что они были вызваны аналогичными причинами, как и то, что можно судить об обитателях этих районов по мрачному покрову меланхолии. Но даже если за этими подобиями следствий соответствующих причин могли просматриваться Итон и Ватерлоо, даже если пациенты действительно иногда чувствовали себя так же паршиво, как они иногда выглядели, это отнюдь никак не порочило того маленького мира, где, согласно исходным убеждениям Мерфи, они, каждый в отдельности и все вместе, отменно проводили время. Всего-то и нужно было, что просто отнести их возбужденность не на счет какого-либо изъяна в их замкнутости в самих себе, а на счет того, что вложено в нее врачевателями. Меланхолия меланхолика, приступы ярости маньяка, отчаяние параноика были, несомненно, так же мало автономны, как длинное, жирное лицо немого. Если оставить их в покое, они были бы счастливы, как Ларри, уменьшительное от Лазаря, чье воскрешение казалось Мерфи, пожалуй, единственным случаем, когда Мессия перегнул палку.

С помощью таких и даже менее надежных конструкций он спасал свои факты от давления тех, что имели хождение в Приюте милосердия. Побужденный всеми этими жизнями, заточенными, как он по-прежнему упорно считал, в своем разуме, он усерднее, чем когда-либо, трудился над возведением своего собственного воздушного каземата. Особенно поддерживали его в этом, а также в убеждении, что он нашел наконец духовно близких себе людей, три фактора. Первый — это абсолютная безучастность шизоидов на высшей стадии болезни перед лицом самых безжалостных терапевтических налетов. Второй — это камеры с мягкой обивкой. Третий — его успех у пациентов.

Первый из них, после всего, что было сказано о собственной зависимости Мерфи, говорит сам за себя. Какую более сильную встряску можно дать опустившемуся человеку, погрязшему в большом мире, чем явить пример жизни, по всей видимости неопровержимо реализованной в малом?

Камеры с мягкой обивкой намного превосходили все, что он только мог себе вообразить в плане внутренней обители блаженства. Три измерения, слегка вогнутой формы, имели такие изысканные пропорции, что отсутствие четвертого было едва заметно. Нежный, светящийся, зеленовато-серый цвет надувной обшивки, которой был выстлан каждый квадратный дюйм потолка, стен, пола и двери, придавал некое правдоподобие той истине, что человек есть пленник воздуха. Температура была такая, что лишь абсолютная нагота могла отдать ей должное. Никакая система вентиляции не рассеивала как будто иллюзию вдыхаемого вакуума. Помещение, подобно монаде, было без окон, кроме глазка со шторкой в двери, в котором в течение двадцати четырех часов регулярно и через короткие интервалы появлялся или же обязан был появляться здравомыслящий глаз. Мерфи никогда не удавалось вообразить в узких пределах домашней архитектуры более заслуживающего похвал воплощения того, что он без устали продолжал называть малым миром.

Его успех у пациентов граничил со скандалом. Согласно представлению о психически больном из учебника, с его тенденцией уравнивать объекты, идеи, личности и т. д., проявляющие ничтожнейшие элементы общности, пациенты должны были бы отождествлять Мерфи с Бомом и К° просто потому, что он напоминал их в поверхностных вещах, касающихся функции и одежды. Подавляющее большинство в этом не преуспело. Подавляющее большинство так безошибочно различало их, отдавая предпочтение Мерфи, что даже Бом частично лишился своего румянца. Они гораздо охотнее делали для Мерфи что бы то ни было, что они привыкли делать для Бома и К°. А в определенных отношениях, когда Бому и К° приходилось их сдерживать или удерживать силой, они позволяли Мерфи обойтись уговорами. Один больной, спорный случай сомнительной категории, отказался выходить на прогулку без сопровождения Мерфи. Другой — меланхолик, страдавший манией вины в тяжелой форме, — не желал вставать с постели иначе, как по приглашению Мерфи. Другой меланхолик, убежденный, что у него заворот кишок, превратившихся в промокашку, ел только тогда, когда ложку держал Мерфи. В противном случае его приходилось кормить насильственно. Все это не укладывалось ни в какие рамки, граничило со скандалом.

Мерфи возмущало, что Сук приписал этот странный талант исключительно положению Луны в созвездии Змеи в момент его рождения. Чем более смыкалась вокруг него его собственная система, тем невыносимее становилось для него ее подчинение чьей-либо чужой. Между ним и его звездами несомненно существовала связь, но не в том смысле, который имел в виду Сук. Это были его звезды, первичной системой был он. В тот прискорбный час темной личинкой он был спроецирован на небо, как на экран, крупным планом, высветившим для него его собственный смысл. Но это был его смысл. Луна в созвездии Змеи была не более чем образом, фрагментом витаграммы.

Таким образом, клочок неба за шесть пенсов опять изменился, став вместо поэмы, которую мог написать он один из всех ныне живущих, поэмой, которую он один мог бы написать из всех рожденных. Что касается статуса небесных светил в качестве предсказателей, Мерфи стал заядлым приверженцем претерита[67].

Получив поэтому впервые возможность наблюдать in situ «великую магическую силу глаза, воздействию которой легко поддаются душевнобольные», Мерфи с удовольствием отмечал, как прекрасно она согласуется с тем, что ему уже было известно о его идиосинкразии. Его успех у пациентов был, наконец, вехой на пути, которым он так долго шел вслепую, не имея иной поддержки, кроме убеждения, что все остальные пути ведут не туда. Его успех у пациентов был вехой, указующей путь к ним. Он означал, что они чувствовали в нем то, чем они были прежде, а он в них — то, чем он будет. Он означал, что его жизненная удача могла увенчаться никак не менее чем роскошным психозом. Quod erat extorquendum[68].

Мерфи казалось, что из всех его друзей среди пациентов ни один не мог бы сравниться с его «подопечным» — мистером Эндоном, его «подопечным». Мерфи казалось, что он связан с мистером Эндоном не только тем, что тот его подопечный, но любовью самого чистейшего рода, какой только возможен, избавленной от скоропалительных выбросов мыслей, слов, дел, свойственных большому миру. Даже когда они, как казалось Мерфи, глубочайшим образом сливались воедино духом, они оставались друг для друга мистером Мерфи и мистером Эндоном.

«Подопечным» назывался пациент, помещенный «в свиток» (или «под надзор»). Пациента помещали в свиток (или под надзор), как только возникал случай заподозрить его в серьезных склонностях к самоубийству. Таким случаем могли быть угрозы, произнесенные пациентом, мог быть и просто общий характер его поведения. Тогда на его имя выписывалась табличка с указанием — в тех случаях, когда было высказано то или иное предпочтение, — формы замышляемого самоубийства. Например: «М-р Хиггинс. Вскрытие живота или любой другой доступный способ», «М-р О’Коннор. Яд или любой другой доступный способ». Выражение «любой другой доступный способ» исключало иные оговорки. Затем табличка передавалась старшему медбрату, который, расписавшись, передавал его одному из бывших в его распоряжении медбратьев, который, расписавшись, начиная с этого момента впредь нес ответственность за естественную смерть названного бедолаги. Среди особых обязанностей, проистекающих из такой ответственности, главной была, пожалуй, регулярная проверка подозреваемого, с промежутками не долее двадцати минут. Ибо по опыту Приюта милосердия лишь самым искусным и решительно настроенным было по силам провернуть это меньше чем за такое время.

Мистер Эндон был занесен «в свиток», и Мерфи получил свою табличку: «М-р Эндон. Апноэ (остановка дыхания) или любой другой доступный способ».

К покушению на самоубийство посредством апноэ прибегали часто, особенно приговоренные к смерти. Тщетно. Это физиологически невозможно. Но в Приюте милосердия не были расположены идти на ненужный риск. Мистер Эндон настаивал, что если он когда-нибудь вообще совершит самоубийство, то только посредством апноэ и никак иначе. Он говорил, что его голос и слышать не желал о других способах. Но доктор Килликрэнки, член Кор. мед. службы родом с Внешних Гебрид, поднаторел в делах с шизоидными голосами. Такой голос не был похож на реальный, в данный момент он говорил одно, а в следующий — что-то совершенно другое. Не был он и вполне убежден в отношении невозможности самоубийства посредством апноэ. Доктора Килликрэнки слишком часто обводила вокруг пальца изобретательность органической материи, чтобы он когда-нибудь еще стал проводить черту Канута.

Мистер Эндон был шизофреник самого приятнейшего рода, по крайней мере, с точки зрения целей такого смиренного и ревностного человека, не принадлежащего к кругу избранных, как Мерфи. Состояние покоя, в котором он проводил свои дни, хотя время от времени и углублялось до такой степени, что какой-нибудь жест мог надолго очаровательно застыть, никогда не становилось столь бездонным, чтобы подавить всякое движение. Его внутренний голос не произносил ему речей, он был спокойный и мелодичный, нежный continuo[69] в согласии с целым сонмом его галлюцинаций. Эксцентричность его поз никогда не переходила границы изящества. Короче говоря, психоз столь ясный и невозмутимый, что Мерфи тянуло к нему, как Нарцисса к его источнику.

Его маленькое тело отличалось совершенством во всех своих частях и чрезвычайной волосатостью. Очень тонкие, правильные черты его лица были обворожительны, цвет лица оливковый, за исключением тех мест, где из-за бороды оно отливало синевой. Над черепом, большим для любого тела, а для этого громадным, вздымалась шапка жестких черных волос, разделенных на темени широкой ослепительно белой прядью. Мистер Эндон никогда не одевался, а слонялся по палатам в великолепном халате из алого виссона[70], отделанном черной тесьмой, черной шелковой пижаме и остроносых неомеровингских туфлях цвета густого пурпура. Его пальцы, унизанные кольцами, сверкали. В своем маленьком кулачке он крепко сжимал окурок великолепной сигары, различной — в зависимости от часа — длины. Мерфи зажигал ее для него утром и продолжал зажигать на протяжении всего дня. Однако вечером она все еще оставалась недокуренной.

То же самое и с шахматами, единственным легкомысленным занятием мистера Эндона. Утром Мерфи, как только он появлялся, расставлял фигуры в тихом уголке «развалин», делал первый ход (так как он всегда играл белыми), уходил, возвращался ко времени ответного хода мистера Эндона, делал второй ход, уходил и так далее весь день напролет. Они редко встречались за доской. Самое большое на одну-две минуты позволял себе задержаться мистер Эндон в своих скитаниях, но и это было дольше, чем осмеливался урвать Мерфи от своих обязанностей под зорким наблюдением Бома. Каждый из них делал свой ход в отсутствие другого, обозревал в оставшееся время положение на доске и уходил. Игра тянулась таким образом до вечера, когда обнаруживалось, что она чуть ли не в столь же равном положении, как и вначале. Это проистекало не столько из равенства сил в этом матче или неблагоприятных условий игры, сколько из весьма фабианских методов, которым следовали оба. Как несуществен был в действительности исход, можно судить по тому обстоятельству, что после восьми-девяти часов таких партизанских действий случалось, ни один из игроков не потерял ни единой фигуры и даже ни разу не объявил сопернику шаха. Это доставляло удовольствие Мерфи как выражение его родства с мистером Эндоном, отчего он проявлял еще большую — если это возможно — осторожность, чем то было свойственно его природе, воздерживаясь от атаки.

В восемь часов, когда ему нужно было покидать палаты мистера Эндона и других, не таких больших друзей и не такие совершенные экземпляры, тепло и запах паральдегида, чтобы провести двенадцать часов лицом к лицу с собой, своим неискупленным, расколотым «я», сейчас более, чем когда-либо, представлявшим лучшее, на что он способен, и менее, чем когда-либо, дотягивавшим до того, что достаточно хорошо, ему было жаль себя, очень жаль. Конец зачеркивал путь, обращая его в средство, в монотонную скуку. Однако Мерфи был вынужден приветствовать это слабое предвестие конца.

Чердак, духота, сон — вот то жалкое лучшее, на какое он способен. Тиклпенни отвинтил лестницу, так что теперь он мог втаскивать ее за собой. Не спускайся по лестнице, ее унесли.

Он больше не видел звезд. Возвращаясь из Скиннера, он всегда смотрел в землю. А когда было не так холодно, что на чердаке нельзя было открыть окно, звезды всегда казались затянутыми облаками, или туманом, или изморосью. Прискорбный факт состоял в том, что из его слухового окна открывался вид лишь на самый унылый участок ночного неба, угольный мешок галактики, который любому наблюдающему звезды в тех же условиях, что и продрогший, усталый, сердитый, охваченный нетерпением Мерфи, разочарованный в системе, выглядевшей гротескной карикатурой его собственной, естественно показался бы картиной ночного ненастья.

Он также больше не думал о Селии, хотя порой припоминал, что видел ее во сне. Если б только он мог думать о ней, ему было б незачем видеть ее во сне.

Не преуспел он также больше и в том, чтобы войти живым в сферу разума. Он считал виновным в этом свое тело, которое так носилось со своей усталостью после тяжких трудов, но скорее это было вызвано искупительной автологией[71], которой он наслаждался с утра через маленького мистера Эндона и всех прочих своих представителей. Оттого-то он и чувствовал себя счастливым в палатах и печалился, когда наступала пора их покидать. Совместить и то и другое он не мог, даже в иллюзии.

Он думал о кресле-качалке, оставленном на Брюэри-роуд, о том средстве, что помогало ему жить в сфере разума и с которым он до того никогда не расставался. Книги, картины, почтовые открытки, ноты и музыкальные инструменты — от всего он постепенно избавился, и именно в этом порядке, но не от кресла. Он беспокоился о нем все сильнее и сильнее по мере того, как тянулась к концу неделя дневного дежурства и приближалась неделя ночного.

Чердак, духота, усталость, ночь, часы искупительной автологии — все это позволило ему обходиться без кресла. Но ночное дежурство — совсем другое дело. Тогда уж никакого тебе умиротворения через представителя, поскольку мистер Эндон и иже с ним будут спать. Тогда уж никакой тебе усталости, поскольку присмотр не утомлял его. Но утром, когда его будут ожидать долгие часы дневного света, он, со своим алчущим разумом и покорным ему телом, обнаружит, что ему до смерти необходимо кресло.

Во вторую половину дня в субботу у него не было дежурства, и он поспешил на Брюэри-роуд. В определенном смысле, одном смысле, в незапамятном смысле он жалел, что не застал Селии. Во всех остальных — был рад. Потому что, ответил бы он на ее вопросы или нет, сказал бы правду или солгал, Селия знала бы, что он ушел. Он не хотел, чтобы она почувствовала, по крайней мере, не хотел присутствовать, когда она почувствует, как далеко и не туда завела ее продиктованная любовью воркотня, послужившая только тому, что он еще крепче, чем прежде, утвердился на тех позициях, на которых Селия нашла его и не желала его оставить; как ее попытки сделать из него мужчину сделали из него еще большего Мерфи, чем когда-либо, и как, настойчиво пытаясь изменить его, она его потеряла, а ведь он предупреждал ее, что так и будет. «Ты, мое тело, мой разум… одно из них должно пропасть».

Когда он с креслом добрался до чердака, удостоверившись, пока поднимался наверх, что поблизости нет ни души, особенно в W.C., наступила ночь. Почти тотчас же он заметил, что в обогреватель просачивается газ, напоминая о том, что, поднимаясь, он забыл его включить. Это его не обеспокоило, поскольку никакие интересы не связывали его с подчиненной праху материей — его лучшими друзьями всегда были какие-то из вещей. Он просто почувствовал огромную благодарность за то, что ему не надобно вновь спускать лестницу и идти исправлять свое упущение.

Он зажег обогреватель, разделся, сел в кресло, но не привязал себя. Осторожно, вот как делаются такие вещи, сначала сядь, потом ложись. Когда он пришел в себя или скорее вышел, как, он понятия не имел, первое, что он увидел, — это чад, затем — пот на своем бедре, затем — Тиклпенни, как будто показанного на немом экране Гриффитом средним планом и «не в фокусе», раскинувшегося на кровати, что позволяло предположить, каким образом он был, вероятно, разбужен.

— Я зажег свечу, — сказал Тиклпенни, — чтобы лучше подивиться на тебя.

Мерфи не шелохнулся, как человек не шевельнется ради животного, ни животное ради человека, не более того. К тому же любопытство относительно того, как долго пробыл здесь Тиклпенни, что ему нужно в такой глухой час, как он ухитрился влезть сюда, когда лестница убрана, и т. д., было слишком погружено в дремоту, чтобы разрядиться словами.

— Я не мог спать, — сказал Тиклпенни. — Ты — единственный приятель, который есть у меня в этой богадельне. Я все звал и звал тебя. Бросал в твой люк гандбольный мяч, изо всех сил, опять, и опять, и опять. Я порядком сдрейфил. Побежал, принес свою лесенку.

— Если я поставлю на люк замок, — сказал Мерфи, — полагаю, мои приятели проникнут сюда через слуховое окно.

— Ты меня изумляешь, — сказал Тиклпенни, — крепко спишь в темноте с широко открытыми глазами, точно сова, что за дела?

— Я не спал, — сказал Мерфи.

— О, — сказал Тиклпенни, — значит, ты меня слышал.

Мерфи посмотрел на Тиклпенни.

— О, — сказал Тиклпенни, — тогда просто глубоко задумался или, может, просто погрузился в грезы?

— За кого ты меня принимаешь? — сказал Мерфи. — За студента, в мои годы?

— Тогда что? — сказал Тиклпенни. — Если это не грубый вопрос.

Недолго и с горечью Мерфи поиграл с вопросом к тому ответу, который он дал бы тому человеку, что был бы ягодой одного с ним поля-огорода, искренне стремившейся понять и желавшей быть понятой, мистеру Эндону, к примеру, на его собственной степени неразумия. Но прежде, чем несовершенная фраза успела выйти, вопрос рассыпался от собственной абсурдности, абсурдности навьючивания подобного человека рационалистическим зудом, скептическим блудом, помещающим объекты своего любопытства на уровень Les Girls. Не под такой крышей желали бы стоять редкие птицы в тех же перьях, что и Мерфи, а поодаль, сами по себе, собрав все свое внимание, и рядом с другими, относящимися к тому же виду, вместе с любыми, какие еще могли там остаться. И вовсе не затем, чтобы заполучить скабрезный вид поверхности, где скрылась в давно минувшие времена поднырнувшая под лед Бескрылая Гагарка, ныне более на ней не обнаруживаемая.

— Я не очень понимаю, что именно тебе нужно, — сказал Мерфи, — но могу тебе сказать, что я ничего не могу сделать для тебя, чего не сделал бы лучше кто-нибудь другой. Так что чего тут торчать?

— Знаешь что? — сказал Тиклпенни. — Не в обиду будь сказано, минуту назад у тебя был вид — точно как у Кларка.

Кларк уже три недели находился в состоянии кататонического ступора.

— Абсолютно; кроме карканья, — добавил Тиклпенни.

Кларк часами повторял фразу: «Мистер Эндон очень высокомерен».

Польщенный вид, который Мерфи считал ниже своего достоинства скрывать, так встревожил Тиклпенни, что он отказался от своих намерений и поднялся, собираясь уходить, как раз когда Мерфи не возражал, чтобы он побыл немного еще. Он пригнулся, перешагивая через порог, и стоял на ступеньках своей лестницы так, что виднелась одна его голова. Он сказал:

— Тебе надо следить за собой.

— В каком смысле? — сказал Мерфи.

— Тебе надо заботиться о своем здоровье, — сказал Тиклпенни.

— В каком смысле напомнил тебе Кларка? — сказал Мерфи.

— Тебе надо взять себя в руки, — сказал Тиклпенни. — Спокойной ночи.

И в сущности, ночь у Мерфи прошла спокойно, быть может, лучшая с тех давних пор, как испортились его ночи; причиной тому было не столько то, что он вновь обрел свое кресло, сколько то, что его «я», которое он любил, имело, даже на профанский взгляд Тиклпенни, вид подлинного отчуждения. Или, говоря иначе и, быть может, удачнее, даровало этот вид тому его «я», которое он ненавидел.

10

Мисс Кунихан и Уайли не жили вместе!

Когда слабеющего Гайдна попросили высказать свое мнение о совместном существовании, он ответил: «Параллельные терции». Но то, что разделяло мисс Кунихан и Уайли, имело более конкретные основания.

Если взять для начала мисс Кунихан, ей для начала не терпелось заблаговременно обзавестись подходящим соломенно-вдовье-Дидоновым уголком. Она не желала откладывать этого на последнюю минуту, до того времени, когда они притащат к ней Мерфи, и тогда она будет вынуждена рыскать по всему Лондону в поисках места для погребального костра, чистого, удобного, расположенного в центре и не удручающе дорогого. Так что она нашла его без отлагательств, сообщив Уайли большими печатными буквами свой адрес на Гауэр-стрит, где он ни под каким видом не должен был ее беспокоить. Находился этот уголок почти напротив редакции «Спектейтора», но, когда она открыла это, было уже слишком поздно. Здесь она ютилась, довольная и счастливая, среди индийцев, египтян, киприотов, японцев, китайцев, сиамцев и священнослужителей. Мало-помалу она прибилась к индусу, мудрецу-эрудиту сомнительной касты. На протяжении многих лет он писал, все еще продолжал писать и верил, что ему будет дана Прана завершить монографию, условно озаглавленную «Антропоморфизм от Аверкампа до Кампендонка». Но он начал уже жаловаться на те ощущения, которые несколько недель спустя, как раз когда он впервые наткнулся на нориджскую школу, привели его к газовой плите.

— Моя нога, — сказал он мисс Кунихан, — стала менише булавочной головки. — И еще: — Я хочу быти в возыдухе.

Затем, мисс Кунихан нужно было водить за нос Уайли, а это было, вероятно, главной причиной для того, чтобы удерживать его на расстоянии. Она подкупила Купера и угрозами вынудила его ежедневно в конце дня доносить ей перед тем, как он доносил Уайли; по наводке Купера она также отправилась к Нири за спиной Уайли и искренне покаялась, выложив начистоту всю ситуацию.

Уайли яростно возражал против такого жестокого обращения, устраивавшего его донельзя. Ибо мисс Кунихан не принадлежала к числу исключительных прелестей Лондона, наслаждаться которыми он вознамерился сполна и в той мере, в какой это только позволит широта ее взглядов. Это лишь в Дублине, где профессия захирела, могла мисс Кунихан составлять предмет желаний человека со вкусом. Если Лондон не излечил от нее Нири, он был либо менее, чем человек, либо более, чем святой. Без торфа в Saorstat[72] ничего не поделаешь, никуда не деться, но тащить с собой запас торфа для личного пользования в Ньюкасл нет необходимости.

Другая причина его удовлетворения новым оборотом событий, который они приняли — или получили благодаря любезному содействию мисс Кунихан, — была, разумеется, та же, что и у нее, а именно: он мог теперь совершенно спокойно и уверенно надувать ее. Он угрозами вынудил Купера (но не подкупал его) доносить ему ежедневно в конце дня все перед тем, как он доносил мисс Кунихан; по наводке Купера он также отправился к Нири за спиной мисс Кунихан и искренне покаялся, выложив начистоту всю ситуацию, дополнявшую ее ситуацию.

Таковы были главные основания для их расхождения, которые были, однако, достаточно гибкими, так что они ухитрялись время от времени после ужина встречаться на нейтральной почве и сравнивать свои наблюдения и пути.

Купер ни в коей мере не испытывал знаменитых трудностей слуги двух господ. Он не сохранял верности, но и не выказывал пренебрежения. Человек помельче принял бы сторону того или другого, покрупнее — шантажировал бы обоих. Но Купер совершенно соответствовал масштабу слуги до тех пор, покуда не прикасался к бутылке; неподкупный, он сновал среди своих совратителей с прекрасным безразличием челнока, не ведая ни бесчестья, ни похвал. Каждому он давал полный и искренний отчет, не обращая внимания на поправки, вносимые вторым из них; и первому — тому, кто из двоих находился в более удобной точке по отношению к тому месту, где его застигли сумерки.

Он не пытался восстановить свои отношения с Нири, чувствуя, что, пожалуй, разумнее подождать, пока Нири не пошлет за ним. К тому же он чувствовал себя в качестве коадъютора пары прохиндеев, которые не только почти что ничего о нем не знали, но, похоже, имели все шансы стать такими же приверженцами хмельного, как и сам он, чуть-чуть менее несчастным, чем в качестве орудия бессердечного босса, знавшего о нем все, включая многое из того, что сам Он ухитрился забыть. Не было ли оно, это легкое ослабление горестного состояния, быть может, знаком начала той более полной жизни, которой поманил его в Дублине Уайли? «Вскоре ты будешь садиться, и снимать шляпу, и делать все то, что сейчас невозможно…» Куперу это казалось невероятным.

Облегчение, которое почувствовал Нири, было так велико, что он успокоился и отправился в постель, поклявшись не вставать до тех пор, пока ему не принесут весть о Мерфи. Мисс Кунихан он написал:

«Я никогда не забуду Вашей преданности. По крайней мере, есть один человек, которому я могу верить. Держите Иуду Уайли при себе. Скажите Куперу, что, служа Вам, он служит мне. Приходите, когда у Вас будут новости о Мерфи, не ранее. Тогда Вам не представится случая увидеть меня неблагодарным».

И Уайли:

«Я никогда не забуду твоей преданности. Ты, по крайней мере, не изменишь мне. Скажи Куперу, что услуга тебе — услуга мне. Держи Иезавель Кунихан при себе. Приходи опять, когда будет найден Мерфи, не ранее. Это слишком тяжело. Тогда увидишь, я не останусь неблагодарным».

Нири и в самом деле излечился от мисс Кунихан, так же абсолютно и окончательно, как если бы она, подобно мисс Дуайер, уступила его желаниям, но благодаря средствам, совершенно отличным от тех, на которые так блистательно откликнулся Уайли. Собственно говоря, в случае Уайли дело скорее было не в излечении, а в периоде выздоровления. Ибо мисс Кунихан уже уступала его желаниям, или, вернее, одобрительными кивками потворствовала им, или, скорее, его прихотям, достаточно долго, сделав последующее обращение к гомеопатии ненужным.

Любопытно, что у людей застревали в голове однажды обращенные к ним слова Уайли. Купер, у которого на такие вещи была и впрямь прескверная память, откопал в ней, слово в слово, эту фразу, простейшую из простейших. А теперь вот и Нири, лежа в постели, повторял: «Синдром, известный под названием жизнь, чересчур разбросан, чтобы поддаваться паллиативам. На каждое облегчение одного симптома приходится ухудшение другого. Коновализация — это закрытая система. Ее quantum of wantum не меняется».

Он думал о своих последних voltefesses[73], одновременно таких приятных и таких мучительных. Приятных в том отношении, что с мисс Кунихан вышло послабление, мучительных — в том, что положение с Мерфи ухудшилось, так как fesses были частью, наиболее предусмотренной природой не только для того, чтобы получать пинки, но также и посмеяться над тем, кто пинает, — парадокс, поразительно продемонстрированный Сократом, когда он задрал под деревьями подол своего abolla[74].

Уменьшилась ли хоть сколько-то его потребность из-за внезапного превращения Мерфи из ключа, который должен был открыть для него мисс Кунихан, в одну-единственную земную надежду на дружбу и все, что несет с собой дружба? (Представление Нири о дружбе было весьма странное. Он ожидал, что она будет вечной. Он никогда не говорил: «Он был прежде моим другом», но всегда, с подчеркнутой аккуратностью: «Я прежде думал, что он мой друг».) Уменьшилась ли хоть сколько-то его потребность? Ощущение было такое, будто она возросла, но, вполне возможно, осталась такой же, как была. «Преимущество такого взгляда в том, что, хотя человек, возможно, и не станет смотреть вперед, ожидая, что все пойдет к лучшему, ему, по крайней мере, нечего страшиться, что все пойдет к худшему. Всегда будет одно и то же, как всегда и было».

Он крутился на спине в постели, тоскуя по Мерфи так, как будто никогда прежде не тосковал ни о чем, ни о ком. Перевернувшись и зарывшись лицом в подушку, закрутив ее углы так, что они сошлись у него на загривке, он не мог не отметить, как приятно было для разнообразия почувствовать давление зада на живот после стольких часов в обратном положении. Но, продолжая лежать, решительно зарывшись головой в подушку и закрывшись ею, он стонал:

— Le pou est mort. Vive le pou![75] — И немного погодя, почти задохнувшись к тому времени: — Неужели нет такой блохи, которая, когда ее наконец поймают, умерла бы, не оставив потомства? Никакой ключевой блохи?

Как раз с этого соображения и пустился Мерфи, когда он еще не был и ребенком, на уловление самого себя, не с гневом, а с любовью. Это был гениальный подарок судьбы, которого Нири, ньютонианец, никогда не мог сделать себе сам и не мог вынести, чтобы ему сделал его кто-то другой. Для Нири, кажется, действительно остается очень мало надежды, он, кажется, обречен надеяться бесконечно. В нем есть что-то от Гюго. Огонь не покинет его глаз, влага — его рта, в то время как он, почесываясь, будет избавляться от зуда в одном месте только затем, чтобы зуд начался в другом, до тех пор пока он не сбросит своей смертной чесотки, если допустить, что это позволительно.

Значит, Мерфи, помимо самого себя, фактически необходим пятерым. Селии — потому что она любит его. Нири — потому что он наконец считает его Другом. Мисс Кунихан — потому что ей нужен хирург. Куперу — потому что он для этой цели нанят. Уайли — потому что он смирился, решив в недалеком будущем оказать честь мисс Кунихан и стать ее мужем. Она не только выделялась в Дублине и Корке совершенно исключительным человекообразием, но и имела личные средства.

Заметьте, что среди всех этих причин одна любовь не поддавалась изменениям во имя своей цели. Не потому, что это была Любовь, а потому, что она не располагала никакими средствами. Когда целью был Мерфи, исправленный и преображенный, удачным образом заловленный в какую-нибудь оплачиваемую рутину, недостатка в средствах не было. Теперь, когда целью стал Мерфи любой ценой, в каком угодно виде или форме, лишь бы можно было его любить, т. е. он присутствовал бы лично, средства отсутствовали, как Мерфи и предупреждал. Женщины — поистине нечто изумительное, в том, как они пытаются один пирог и кошке отдать, и у себя держать. Они никогда не убьют до конца то, что, как им кажется, они любят, а то мог бы захиреть их инстинкт искусственного дыхания.

Поскольку Гауэр-стрит была расположена удобнее, если двигаться от Брюэри-роуд, чем Эрлз-Корт, где Уайли подыскал себе небольшую гостиную-спальню, Купер сперва поспешил к мисс Кунихан с известием о том, что наконец удалось выследить женщину Мерфи, и проницательным комментарием к этому известию, что там, где находится женщина какого-то мужчины, будет также и этот мужчина, это только вопрос времени.

— Кто сказал, что она его женщина? — прошипела мисс Кунихан. — Опиши эту суку.

Купер, как подсказал ему безошибочный инстинкт, увильнул, сославшись на сумерки, на напряженность ожидания, на расстояние, на котором ему приходилось держаться, на вид сзади (явно очень слабая отговорка) и так далее. Ибо что бы ни было сказано — а насочинять о женщине Мерфи можно было тьму всякой всячины, от восторгов до отвратительных вещей, — не нашлось бы среди них ни одной, которая не причинила бы боли мисс Кунихан. Потому что либо ей предпочли шлюху, либо существовала женщина изысканнее ее — любое из этих утверждений было слишком мучительным, чтобы снести его из уст мужчины, даже если этот мужчина — всего лишь Купер.

— Ни слова ни одной душе, — сказала мисс Кунихан. — Какой, ты сказал, там номер на Брюэри-роуд? Запомни, это был просто еще один бесплодный день. Вот тебе; по-моему, флорин.

Говоря все это, она вынимала шпильки и расстегивалась. Она явно очень торопилась освободиться от своих одежд. Надо отдать ей должное, ей и в голову не приходило, что при всех своих недостатках Купер — мужчина, такой же, как все остальные мужчины, с совершенно такими же, как у них страстями, т. е. созданными, чтобы ответствовать ее страстям.

— А завтра, — сказала она, — переступая через край натягиваемых предметов туалета, — ты, как обычно, выйдешь утром, но не на розыски Мерфи — вот тебе, держи, проклятье, я заплачу полкроны, — а на розыски миссис Нири. Миссис Нири, — повторила она на октаву выше, — Ариадны чертовой Нири, несчастно-урожденной Кокс, несомненно, она скорее пепин, чем апельсин, хотя лично, — со вздохом и помягчевшим голосом, расстегивая корсет, — я ничего не имею против этой бедняги, если только ты не получишь других указаний.

Беседа с Уайли была для Купера не столь изнурительным делом, но и менее прибыльным, так как Уайли до следующего свидания с мисс Кунихан исчерпал свои ресурсы.

Мозги Уайли принадлежали к тому же великому разряду, что и мозги мисс Кунихан.

— Брось Мерфи, — сказал он, — забудь его и пускайся на поиски этой Кокс.

Купер ожидал остального, но Уайли надел шляпу и пальто, сказал:

— После тебя, Купер, — и далее ни слова, покуда не спросил на улице: — Ты куда теперь, Купер?

Купер не задумывался об этом. Он наугад показал в какую-то сторону.

— Тогда я прощаюсь, Купер, — сказал Уайли. Но через несколько шагов он остановился с видом человека, что-то вдруг вспомнившего, постоял с секунду как вкопанный и тогда повернул назад, к тому месту, где ждал Купер, не пребывавший ни в нетерпении, ни в приятном удивлении.

— Чуть не забыл, — сказал он, — когда ты увидишь мисс Кунихан — ты ведь сейчас увидишь ее, не так ли, Купер?

Искусство, с которым неграмотные люди, в особенности же воспитывавшиеся в Ирландии, обходят препоны, вызванные страхом перед словесным выражением, поистине изумительно. Вот и лицо Купера, хотя, казалось, в нем не дрогнул ни один мускул, собрало в этот миг и отбросило прочь в единой гримасе тончайшие оттенки нерешительности, отвращения, собачьей преданности, кошачьей осторожности, усталости, голода, жажды и запасов силы в ничтожную долю времени, которое потребовалось бы на красноречивейшую речь для гораздо менее искусной увертки, не подставив притом своего владельца, так как не дало возможности неверно процитировать его слова.

— Да, я знаю, — сказал Уайли. — Но просто на всякий случай, если вдруг увидишь, запомни — ничего нового, сообщать не о чем. Ты же знаешь, каковы женщины, когда дело доходит до женщин.

Если Купер не обладал таким знанием, то не потому, что не подвернулось случая, прискорбного случая, самым плачевным результатом которого было, пожалуй, то, что из двух единственных добрых ангелов, к которым он когда-либо был способен неровно дышать одновременно — такое ему выпало счастье, — одна, мисс А, тогда брюнетка, в настоящее время вот уже семнадцатый год отсиживалась в известном заведении его величества, тогда как вторая, мисс Б, также в прошлом брюнетка, еще не согнулась под гнетом наветов и других повреждений. Тем не менее знание это не было, собственно говоря, его знанием, оно не представлялось ему как повседневное предостережение, каким оно было для Уайли, для Нири и, по существу, для большинства мужчин, хотя они приобретают его гораздо дешевле и даже в некоторых случаях a priori. Ибо жестокий удар был как раз того рода, о котором говорилось выше, — с великими стараниями он был почти совершенно позабыт Купером и вряд ли с меньшими в почти совершенной полноте восстановлен Нири. Что первый все еще мог припомнить, потому что это не причиняло ему боли, а последний никогда и не знал, поскольку это его не интересовало, — это одна-две простые нежные сценки с мисс А до того, как он повстречал мисс Б, и вновь то же самое с мисс Б до того, как она повстречала мисс А.

— Я говорю, ты же знаешь, каковы женщины, — сказал с нетерпением Уайли, — или вся твоя жизнь прошла в Корке?

Голова Купера опустилась вперед, а руки, маленькие, белые, окоченевшие, промокшие, без волосяного покрова, но на самом деле довольно проворные, заработали в воздухе, с трудом немного поднявшись сквозь темноту. Он сказал:

— Все будет в порядке.

— Или, может, имеется какая-нибудь красотка, — сказал Уайли, — из-за которой ты ослеп и уже не замечаешь ее пола? Какая-нибудь юная особа? Ну, выкладывай, Купер.

Купер уронил руки, через силу повернул голову так, чтобы можно было посмотреть на Уайли, и сказал почти что тем же своим безразличным голосом:

— Все будет в порядке.

Ночь едва наступила, а Нири, однако, сорвав с себя пижаму и запустив ее на пол, уже вертелся под простыней, спрашивая себя, неужели утро никогда не придет, когда доложили о приходе мисс Кунихан. Увидев, что он не расположен подниматься и не думает рассыпаться перед ней в любезностях, она уселась с desinvolture[76], которой вовсе не чувствовала, в ногах кровати, как будто это был берег, поросший колокольчиками, где-то за городом. Его ледяные ноги под простыней были скрещены и скрючены на грелке, как когти. Поскольку это льстило его кое-как нахватанным знаниям греческих урн, где Сон изображен со скрещенными ногами, а часто еще и младший брат Сна, который будто бы скрещивал ноги, лишь только чувствовал, что начинает пробуждаться. Кроме того, у него была некая туманная теория относительно конечных точек его тела, тем самым соединенных, что препятствовало истечению его жизненной силы. Но теперь, когда о сне не могло быть и речи, а жаркие масляные ягодицы мисс Кунихан находились так близко, он вытянул ноги и спихнул грелку с кровати со стороны стены. Она беззвучно лопнула на полу, так что на протяжении всей последующей сцены из нее сочится вода, стекая по полу к центру.

Несколько схожим образом сидела Селия на кровати мистера Келли и на кровати Мерфи, хотя на мистере Келли была рубашка.

Они не долго совещались таким образом наедине, и мисс Кунихан, задыхаясь от унижения, еще не успела убедить Нири, что тот, кто нашел Селию, нашел и Мерфи, когда доложили о приходе Уайли. Мисс Кунихан взвилась с постели и дико заметалась в поисках возможности ускользнуть или места, куда бы можно было спрятаться.

— Шторы вечно собирают столько пыли, — сказал Нири, — что я никогда не пользуюсь ими. Боюсь, что вы не пройдете в дверь моего шкафа, даже боком, вернее, даже в фас. Балкона здесь нет. Я не решаюсь предложить вам лезть под кровать.

Мисс Кунихан подлетела к двери, заперла ее и вынула ключ в тот самый миг, когда постучался Уайли.

— Сожалею, что тут нет скобы, через которую вы могли бы продеть руку, — сказал Нири.

Уайли подергал ручку, позвал:

— Это я, это Нидл.

Мисс Кунихан сдалась на милость Нири, разумеется, не словесно, но коленопреклонением, вздымающейся, тяжело дышащей грудью, заломленными руками, затуманенной страстью белладонной и т. д.

— Входи, — крикнул Нири. — Мисс Кунихан заперла дверь и не желает тебя пускать.

Мисс Кунихан поднялась с пола.

— Если твоя потаскуха тебя не впустит, — кричал Нири, — оставайся на месте, я позвонил, чтобы принесли ночную вазу.

Но мисс Кунихан не понимала, когда она терпела поражение, а если и понимала, тот способ, каким она это показывала, был чем-то совершенно из ряда вон выходящим. Так как для того, чтобы залиться озорным смехом, распахнуть дверь и представить все случившееся шуткой, не требовалась женщина ее возможностей и опыта. Вместо этого она тихо села в кресло и стала ждать, когда придет горничная и впустит Уайли. Должно быть, быстренько взвесив все обстоятельства, она предпочитала те несколько мгновений, которые ей удалось урвать у откровенного признания и в течение которых она могла пересмотреть свою стратегию, стандартной тактике, допускающей лишь временное облегчение. Нет, мисс Кунихан не понимала, когда она терпела поражение.

Теперь наступило обычное затишье после бури. Нири сидел на кровати, услаждая свой взор лицезрением мисс Кунихан, мисс Кунихан, поглощенная своим вопросом, задумчиво постукивала ключом по своим зубам, Уайли, за дверью, склонялся — точно наполовину — к тому, чтобы на цыпочках удалиться, горничная, далеко в своей темной пещере, дожидалась, чтобы звонок позвонил еще раз. Когда он зазвонил, первыми же своими звуками доказав, что вызов продиктован серьезными намерениями и что слух не обманул ее, она беззлобно двинулась в путь и вскоре уже стучала в дверь.

— Дверь заперли, и этого джентльмена не впускают, — воззвал Нири. — Впустите его.

Уайли вошел чересчур храбро; мисс Кунихан встала.

— Молодец, девочка, — сказал Нири. — Теперь заприте дверь за джентльменом.

Уайли и мисс Кунихан встретились лицом к лицу, для обоих испытание не из легких.

— Ты, пес, — сказала мисс Кунихан, первой нанеся удар.

— Ты, сука, — сказал Уайли.

Оба принадлежали к одному и тому же великому разряду.

— Вы предвосхищаете тон моих слов, — сказал Нири, — если не сами слова.

— Ты, пес, — сказала мисс Кунихан, претендуя на последнее слово.

— Прежде чем вы продолжите… — сказал Нири.

Первый раунд остался за мисс Кунихан, и ее силы были почти нетронуты. Она села, и Уайли прошел к постели. Он был от природы наделен способностью чувствовать ситуацию и приспосабливаться к ней быстрее, чем мисс Кунихан, но у нее было преимущество в резвом старте.

— Этот локаут, — сказал Нири, — что бы ты на этот счет ни подумал, не пойми его неправильно.

— Я о вас более высокого мнения, — сказал Уайли.

— Я благодарю вас, — сказал Нири тоном кондуктора лондонского автобуса или трамвая, которому дали точную сумму за билет.

Тут мисс Кунихан вдруг как громом поразила мысль, что перед ней были два человека, которых ей не одолеть никогда, даже если бы ее дело было правое.

— И великая новость, которую ты принес, несомненно, та же, что у твоей любезной, — сказал Нири, — что Купер напал на след женщины, с которой когда-то мельком видели Мерфи.

— Не вполне видели вместе, — сказал Уайли, — видели, как она входила в дом, в котором, насколько было известно, он в то время находился.

— И это называется «нашли» Мерфи, — сказал Нири.

— Купер это сердцем чувствует, — сказал Уайли, — и я тоже, что эта красивая женщина приведет нас к нему.

— Нассать, — сказал Нири.

— Но если так считает мисс Кунихан, — сказал Уайли, — как мы можем сомневаться?

Мисс Кунихан прикусила губу, оттого что не ей пришел в голову этот довод, который заставил Нири несколько раз открыть и закрыть рот. Он нашел его неотразимым — и ему страшно захотелось встать.

— Если ты, Уайли, — сказал он, — передашь мне мою пижаму, а вы, мисс Кунихан учтете, что я явлюсь из-под простыни несравненно более нагим, чем в день моего рождения, я встану с постели. — Уайли подал ему пижаму, а мисс Кунихан закрыла глаза. — Не беспокойся, Уайли, — сказал Нири, — подавляющее большинство из этого — пролежни. — Он сел в пижаме на край кровати. — Мне нечего и пытаться стоять, — сказал он, — ничто так не утомляет, как долгое лежание в постели, так что теперь, мисс Кунихан, когда изволите.

Мисс Кунихан посмотрела украдкой и была настолько тронута, что забыла о своих горестях и сказала:

— Не могли бы мы сделать что-нибудь, чтобы вам было немножко удобнее?

Ключевым словом здесь было «мы», мизинец, протянутый Уайли в знак примирения. Без него фраза была просто любезностью или в лучшем случае выражением доброты. Это не ускользнуло от Уайли, у которого был такой вид, словно он готов расшибиться в лепешку.

С того момента, как Нири, встав с постели, признал, что Мерфи найден, иначе говоря, с того момента, когда они согласились не иметь никаких расхождений, по крайней мере по одному этому пункту, атмосфера заметно изменилась к лучшему и теперь была исполнена чуть ли не взаимной терпимости.

— Меня больше ничто не может удивить, — сказал Нири.

Мисс Кунихан и Уайли подскочили к Нири, с трудом подняли на ноги, поддерживая, довели его до кресла у окна и усадили.

— Виски под кроватью, — сказал Нири.

В этот самый момент все они одновременно впервые заметили на полу тоненькую струйку воды и, как люди хорошо воспитанные, воздержались от комментариев. Мисс Кунихан, однако, не желала пить виски, ни капли. Уайли поднял рюмку и сказал: «За отсутствующего», — тактичное в данных обстоятельствах определение Мерфи. Мисс Кунихан почтила этот тост глубоким вздохом.

— Вы оба, сядьте там, передо мной, — сказал Нири, — и не отчаивайтесь. Запомните, никакого треугольника, пусть даже с самым тупым углом, нет, а имеется окружность, отрезок которой проходит через его злосчастные вершины. Помните, один из разбойников был спасен.

— Наши медианы, — сказал Уайли, — или как их там, черт возьми, пересекаются в Мерфи.

— Вне нас, — сказал Нири. — Вне нас.

— В свете, льющемся извне, — сказала мисс Кунихан.

Теперь была очередь Уайли, но он ничего не мог подыскать. Лишь только до него дошло, что ему не удастся найти вовремя ничего, что делило бы ему честь, как он сделал вид, будто ничего и не ищет, нет, как будто он дожидается своей очереди. Наконец Нири безжалостно произнес:

— Тебе ходить, Уайли.

— И лишить даму последнего слова! — воскликнул Уайли. — И затруднить даму поисками нового! Плаво срово, Нили!

— Ничего страшного, — сказала мисс Кунихан.

Теперь была чья угодно очередь.

— Очень хорошо, — сказал Нири. — К чему я, собственно, вел, что я хотел предложить, это вот что. Пусть наша беседа будет беспрецедентной как фактически, так и в литературе, каждый будет говорить, насколько он на это способен, чистую правду, насколько это позволяют его знания. Это-то я и имел в виду, когда сказал, что вы предвосхищаете тон моих слов, если не сами слова. Пришла пора нам троим расстаться — самое время.

— Но тон был, по-моему, горький, — сказал Уайли. — У меня определенно было такое впечатление.

— Я не думал о тоне голоса, — сказал Нири, — не столько о нем, сколько о тоне душевного настроя, о духовном подходе. Но продолжай, Уайли, милости прошу. Разве нельзя прорычать правду?

— А Кольридж-Тэйлор играл чувствами? — сказал Уайли.

— Это все равно что поливать духами конскую мочу, — сказала мисс Кунихан.

— Или стерилизовать гильотину? — сказал Уайли.

— Освещать прожектором солнце в полночь? — сказала мисс Кунихан.

— Мы смотрим на темную сторону, — сказал Нири. — Это, бесспорно, не так режет глаза.

— То, что вы предлагаете, ужасно, — сказал Уайли, — это оскорбление человеческой природы.

— Отнюдь, — сказал Нири. — Вот послушайте.

— Мне надо идти, — сказала мисс Кунихан.

Нири заговорил; скорее это было похоже на то, что нечто заговорило через него. Потому что голос его звучал безучастно, глаза были закрыты, тело неподвижно застыло в склоненной позе, точно он не сидел перед двумя грешниками, а стоял на коленях перед священником. В целом у него был великолепный вид, как на портрете Матфея, написанном Лукой, с ангелом, сидящим на его плече, как попугай.

— Почти что безумно влюбленный в мисс Кунихан всего несколько недель назад, я сейчас не питаю к ней даже неприязни. Преданный Уайли, который обманул мое доверие и дружбу, я не потружусь сейчас даже простить его. Отсутствующий Мерфи, который был средством достижения тривиального удовлетворения, долей, как он выразился бы сам, доли, сам превратился в цель, и не в какую-нибудь, а определенную, мою цель, единственную и непременную.

Поток прекратился. Какая правда обходится без крана?

— Насколько позволяют его знания, — сказал Уайли.

— Насколько он на это способен, — сказала мисс Кунихан. — По-честному — значит, по-честному.

— Мне сейчас стрелять или ты будешь? — сказал Уайли.

— Не жди ответа, — ответила мисс Кунихан.

Уайли поднялся на ноги, заложил большой палец за край жилета под мышкой, прикрыл правой свою praecordia[77] и сказал:

— Названный Нири, который больше не любит мисс Кунихан и не нуждается в своем Нидле, да покончит он скоро и с Мерфи, и будет опять свободен, и, плывя по своему течению, возжаждет неодолимо обезьяну или авторессу.

— Да это «Альманах Старины Мура», — сказала мисс Кунихан, — а не еженедельник «Айриш таймс».

— Мое отношение, — сказал Уайли, — заключающееся в выслушивании, выполнении формальностей и уравнивании голосов, или скорее голоса Разума и Philautia[78], остается неизменным. Я продолжаю считать названного Нири быком Ио, рожденным для того, чтобы быть укушенным оводом, подарком Природы нуждающимся сутенерам; мисс Кунихан — единственной, как мне твердо известно, nubile[79] любительницей во всех двадцати шести графствах[80], которая не путает своего «я» со своим телом, и одним из немногих тел — из того же болота, достойных своего отличия; Мерфи — бездельником, которого следует избегать любой ценой…

Мисс Кунихан и Нири хохотали неимоверно.

— Он так назойлив, — сказал Нири.

— Так предприимчив, — сказала мисс Кунихан, — так напорист.

— Мерзостью, — сказал Уайли, — гадом ползучим, уползающим от Закона. И все же я преследую его.

— Я тебе за это плачу, — сказал Нири.

— Это вы так полагаете, — сказала мисс Кунихан.

— Как бы там ни было, прохиндей уродует себя, чтобы жить, — сказал Уайли, — а бобр откусывает себе…

Он сел, тотчас же снова встал, вновь принял прежнюю позу и сказал:

— Одним словом, я стою там, где всегда стоял…

— С тех пор как Небо, которое вечно мочится, раскинулось вокруг тебя непросыхающей простыней, — сказал Нири.

— И надеюсь всегда стоять…

— Пока не свалишься, — сказала мисс Кунихан.

— Равно к успеху и к забавам устремлен.

Он опять сел, и мисс Кунихан ухватилась за представившуюся возможность с той именно силой, высотой звука, его качеством и скоростью, которых можно было без затруднений достигнуть в тех немногих словах, что имелись в ее распоряжении.

— Есть разум, и есть тело…

— Позор! — закричал Нири. — Дайте ей под зад! Вышвырните ее вон!

— На одной усохшей ладони, — сказал Уайли, — переполненное сердце, съежившаяся печень, брызжущая пеной селезенка, два легких, если повезет, при тщании — две почки, и так далее.

— И тому подобное, — сказал Нири со вздохом.

— А на другой, — сказал Уайли, — маленькое эго и большущий ид.

— Несметные богатства в W.C., — сказал Нири.

— Этот невыразимый контрапункт, — продолжала мисс Кунихан, — этот взаимный комментарий, эта единственная подкупающая черта.

Она остановилась — предпочла остановиться, чтобы не быть прерванной.

— Она забыла, как там дальше, — сказал Уайли, — придется ей возвращаться назад, к самому началу, как дарвиновской гусенице.

— Может, Мерфи не проходил с ней дальше, — сказал Нири.

— Повсюду я нахожу разум, оскверненный, — продолжала мисс Кунихан, — грубым и негармоничным союзом, пристегнутый к телу, словно к заду телеги, а тело — к колесам колесницы разума. Я не называю имен.

— Великолепная рецепция, — сказал Уайли.

— Ничего не выветрилось, — сказал Нири.

— То есть повсюду, — подытожила мисс Кунихан, — за исключением того места, где находится Мерфи. Он не страдает этими — а — психосоматическими свищами, Мерфи, мой жених. И разум, и тело, то есть ни разум, ни тело; что может существовать помимо него, что могло там существовать после него, кроме ребяческой грубости или маразматического проворства?

— Выбирай, — сказал Уайли, — поковыряй свое воображение.

— Еще один полутон, — сказал Нири, — и мы перестанем слышать.

— Кто знает, может, мы уже перестали? — сказал Уайли. — Кто знает, какую грязную историю, даже еще лучше, какую более чем грязную историю, может статься, даже такую, какой мы раньше не слышали, рассказывают нам сейчас на какой-то неимоверной частоте, чистую непристойность, которая в этот самый момент тщетно бьется в наши барабанные перепонки?

— Для меня, — сказал Нири с таким же вздохом, что и прежде, — воздух всегда наполнен похабными намеками вечности.

Мисс Кунихан встала, собрала свои вещи, пошла к двери и отперла ее ключом, изгнанным с этой целью с ее груди. Стоя в профиль на фоне сверкающего огнями коридора, со своими высокими ягодицами и низкой грудью, она не только выглядела королевой, но и была готова ко всему. И впечатление это усиливалось просто благодаря тому, что она выдвинула ногу на шаг вперед, перенесла всю свою тяжесть на другую, наклонила свой бюст не более того, чем требовалось, затем, чтобы не упасть назад, простым и решительным жестом положив руки на свои луны. В такой позе, позволявшей ей легко, но прочно удерживать равновесие, она сказала себе в коленки голосом, подобным скрежету гравия в отдалении в зимних сумерках:

— Теперь, когда мы выпустили кота из мешка…

— А свинью из-за стола, — сказал Уайли.

— Что мы от этого выиграли?

— Уайли, — сказал Нири, — прими во внимание, ты находишься прямо у нее под прицелом.

— Богиня Подагры, — сказал Уайли, — в размышлении о пилюле Доуна.

— Не думай, ради Бога, что я хочу тебя спровадить, — сказал Нири, — но это маленькое существо предпринимает шаги, с тем чтобы проводить тебя домой.

— Тс! Тс! — сказал Уайли. — Может, я и не прирожденный наглец, но я лучше, чем ничего. О моем превосходстве над пустотой часто высказывались.

— Повторяю свой вопрос, — сказала мисс Кунихан, — и готова в случае необходимости сделать это снова.

— Если тогда петух не запоет, — сказал Уайли, — будьте уверены, курица не снесла яйца.

— Но разве я уже не сказал, — сказал Нири, — что мы можем теперь расстаться. Это, конечно, большой выигрыш.

— Неужели вы в самом деле намерены сидеть там и говорить мне, — сказала мисс Кунихан, — мне, что мы, по-вашему, сейчас встретились?

Уайли прикрыл уши руками, запрокинул голову и закричал:

— Остановись! Или уже слишком поздно?

Он подбросил руки высоко над головой, двинулся быстрой шаркающей походкой, схватил руки мисс Кунихан и нежным жестом отвел их от мягкого места. Еще миг — и они тронутся в путь.

— Если уж на то пошло, — сказала мисс Кунихан, ничуть, по-видимому, не смущаясь происшедшим, — кто из когда-либо встретившихся встретился не с первого взгляда?

— Существует только одна встреча и одно прощание, — сказал Уайли. — Любовный акт.

— Подумать только! — сказала мисс Кунихан.

— Тогда каждый встречается и прощается с собой и с собой, — сказал Уайли, — а также с другим и с другим.

— С собой и ею и с собой и ею, — сказал Нири, — где твоя чуткость, Уайли. Помни, здесь присутствует леди.

— Вы, — сказал Уайли с горечью, — мне предстояло увидеть, что вы не окажетесь неблагодарным. Как, несомненно, и этой бедной девушке тоже.

— Не совсем, — сказала мисс Кунихан. — Мне просто не должно было представиться случая увидеть его неблагодарным.

— Пункт третий, — сказал в ответ Нири. — Я не прошу о разговоре с Мерфи. Только явите его моим телесным очам, и деньги ваши.

— Ему может казаться, — сказала мисс Кунихан, — никогда нельзя быть уверенным, что, раз мы однажды его обманули, мы способны так поступить снова.

— Один обол, в счет причитающейся суммы, — сказал Уайли. — Милосердие возвышает.

— Пункт первый, — сказал Нири. — Согласно описанию Уайли, не требуется даже такой малости, как пресловутый любовный акт, если акты могут и впрямь вообще быть любовными или любовь выжить в актах, чтобы поприветствовать соседа соответственно времени суток с улыбкой и кивком головы по возвращении вечером и с нахмуренным видом и безо всякого кивка, уходя утром. А встреча и прощание в моем смысле не по силам ни чувству, каким бы нежным оно ни было, ни телесным движениям, какими бы искусными они ни были.

Он замолчал, чтобы услышать вопрос, в чем состоит его смысл. Уайли был балбес.

— Отрицание известного, — сказал Нири, — чисто интеллектуальная операция невыразимой трудности.

— Наверное, вы еще не слышали, — сказал Уайли, — Гегель остановил свое развитие.

— Пункт второй, — сказал Нири. — Ничего не может быть дальше от моих намерений, чем сидеть тут и давать мисс Кунихан понять, будто мы сейчас встретились. По-прежнему есть вещи, которых даже я не говорю леди. Но думаю, что не будет сочтена наивностью надежда на то, что лед был сломлен, или самонадеянностью упование на то, что Всемогущий справится и с остальным.

Свет в коридоре с треском погас. Уайли заарканил мисс Кунихан, не позволяя ей кануть в бездну мрака. В смертных судорогах эха Нири подал свой голос:

— Вот Его знак, или я сильно ошибаюсь.

Уайли вдруг почувствовал усталость от держания рук мисс Кунихан, точно в тот момент — благодатное совпадение, — когда она устала от того, что их держат. Он отпустил их, и ее поглотила тьма. Она прислонилась к стене с внешней стороны и слышно зарыдала. Это было тяжкое испытание.

— До завтра в десять, — сказал Уайли. — Приготовьте свою чековую книжку.

— Не бросай меня одного в таком положении, — сказал Нири, — когда я не вмещаю своих грехов, а мои губы еще горят от нечестивых слов, брошенных в пылу спора.

— Вы слышите это хлюпанье — настоящая буря, — сказал Уайли, — тем не менее вы думаете только о себе.

— Передай ей от старого жулика, — сказал Нири, — когда слизнешь их все, что ни одна не была пролита впустую.

После еще нескольких упреков, на которые он не получил ответа, Уайли удалился с мисс Кунихан.

Нири охватило странное чувство, будто он не доживет до утра. Ему и прежде случалось испытывать нечто подобное, но никогда так сильно. В особенности же ему чудилось, что стоит ему шевельнуть одним мускулом или произнести один звук, и это определенно окажется роковым. С превеликой осторожностью он дышал в эти долгие часы мрака, дрожа неукротимой дрожью и вцепившись в подлокотники кресла. Ему не было холодно, отнюдь, он не испытывал ни недомогания, ни боли — им просто владело тревожное убеждение, что любая секунда возьмет да и станет первой из его последних десяти — пятнадцати минут на земле. Число секунд в одной темной ночи подсчитать нетрудно, так что любопытный читатель сам может все это подсчитать.

Когда Уайли, опоздав на четыре-пять часов, зашел на следующий день во вторую половину дня, волосы Нири были белы как снег, но сам он чувствовал себя лучше.

— Странное чувство охватило меня, — сказал он, — прямо в тот момент, когда ты уходил, будто я начинаю умирать.

— И действительно начали, — сказал Уайли. — Вы уже выглядите, как младший научный работник колледжа.

— Я думаю, если мне сейчас выйти на воздух, — сказал Нири, — и немножко потолкаться среди черни, наверное, это было бы мне полезно.

— Мы будем проезжать через Блумсбери, — сказал Уайли, — не забудьте свою чековую книжку.

На Гауэр-стрит Уайли сказал:

— Как вы себя сейчас чувствуете?

— Я благодарю вас, — сказал Нири, — жизнь не кажется такой уж ценной.

Мисс Кунихан что-то выдавала своему индусу неослабевающим потоком. Он стоял перед ней в позе, выражавшей сильную подавленность, крепко прижав к глазам ладони. Когда Нири и Уайли приблизились, он сделал дикий жест метафизического уничтожения и прыгнул в такси, которому случилось проезжать мимо, а, по его твердому убеждению, оно отстукивало некий непостижимый счет, ведущий начало от самой вечности.

— Бедняжка, — сказала мисс Кунихан. — Он помчался в Миллбэнк.

— А как мы себя чувствуем сегодня утром? — сказал Нири с гнусным сочувствием, бросив хитрый взгляд на Уайли. — Lassata?[81]

Уайли самодовольно ухмыльнулся.

Они отправились на такси на Брюэри-роуд. Целую минуту никто не проронил ни слова. Потом Уайли сказал:

— В конечном счете ничто не сравнится с мертвой тишиной. Единственное, чего я опасался, — это как бы наша беседа вчера ночью вновь не завладела нами, начавшись с того места, где она нас оставила.

Заслышав непривычный звук, мисс Кэрридж метнулась к окну. Ни одно такси никогда не останавливалось намеренно у ее двери, хотя одно остановилось по ошибке, а другое в насмешку. Она появилась на пороге с Библией в одной руке и кочергой в другой.

— Проживает ли здесь некий мистер Мерфи? — сказал Уайли.

— Мы прибыли из самого Корка, — сказал Нири, — мы оторвались от рощ Бларни с единственной целью — потолковать с ним наедине.

— Мы очень близкие его друзья, — сказала мисс Кунихан, — и что главное — у нас добрые вести.

— Мистер Мерфи, — сказал Уайли, — руина руин славного малого.

— Мистер Мерфи уехал по делам, — сказала мисс Кэрридж.

Уайли засунул в рот носовой платок.

— Не следите за ним слишком пристально, — сказал Нири, — и увидите, как он вытащит его из своего уха.

— Мы ожидаем его возвращения с часу на час, — сказала мисс Кэрридж.

— Что я вам говорила? — сказала мисс Кунихан. — Трудится в поте лица в Ист-Энде, чтобы у меня были все маленькие радости, к которым я привыкла.

Воспользовавшись замешательством, последовавшим за этими словами, когда Нири и мисс Кэрридж не знали, куда деть глаза, а глаза мисс Кунихан были закрыты в некотором роде в экстазе, Уайли достал свой шелковый платок из уха, высморкался, вытер глаза и вновь положил его себе в карман. Вполне можно сказать, что ему не сиделось на месте, шелковому платку Уайли.

— Но если вам угодно войти, — сказала мисс Кэрридж, ловко отступая в сторону, — я не сомневаюсь, миссис Мерфи, примет вас, никакого сомнения.

Мисс Кунихан поздравляла себя с тем, что она закрыла глаза тогда, когда она их закрыла. С закрытыми глазами, сказала она себе, невозможно сильно ошибиться. Если только не останешься совсем одна. Тогда нет необходимости — а — так часто моргать.

— Если вы вполне уверены, вы вполне уверены, — сказал Уайли.

В этот самый момент все они одновременно впервые уловили дуновение особого свойства мисс Кэрридж и как люди хорошо воспитанные воздержались от комментариев. Но теперь путь назад был отрезан. Они все это почувствовали, когда за ними закрылась дверь.

Так что все на свете тянется навстречу единственно возможному исходу.

Мисс Кэрридж провела их в большую комнату, где так часто встречались и расставались Мерфи и Селия, всей своей манерой показывая, что она гордится домом. Потому что уборщица постаралась, как никогда. Лимонный цвет стен повизгивал не хуже вермееровского, и даже мисс Кунихан, раскинувшаяся в одном из бальзаковских кресел, была склонна сожалеть о своем отражении в линолеуме. Подобным же образом, стоя перед Нарциссом Клода на Трафальгарской площади, поносили стекло шлюхи высокого класса с недавно подтянутыми лицами.

Нири без предупреждения воскликнул:

— В лучшем случае — ничего, в худшем — опять же оное.

Мисс Кэрридж выглядела скандализованной, на что она вполне имела основания. Ее нога никогда не ступала западнее острова Мэн.

— Надеюсь, — сказала она, — вам нравится моя маленькая квартирка; можно сказать, сдается.

— Взвешенный вердикт, вынесенный большой жизни человека, — сказал Уайли, — который не может придумать ничего хуже, чем жизнь маленькая. Навряд ли скажешь, что в артистическом духе.

— Мы, сестры Энгельс, — сказала мисс Кунихан, — прибыли навсегда.

Мисс Кэрридж вышла из своей маленькой квартирки.

— Чу! — сказал Уайли, указывая вверх. Оттуда доносился легкий звук шагов, взад — вперед.

— Миссис М., — сказал Уайли, — никогда не знает покоя, встревожена продолжительным отсутствием своего юного, своего честолюбивого мужа.

Шаги прекратились.

— Она остановилась, чтобы высунуться из окна, — сказал Уайли. — Ничто не заставит ее броситься вниз, пока он действительно не покажется на горизонте. У нее есть чувство стиля.

У Нири ассоциации были обычные, до умопомрачения. Он думал о кристаллах пятновыводителя на ступенях отеля «Уинн»; свинцово-синий отлив этого давнего видения заставил его закрыть глаза, дикий вечерний желто-зеленый цвет, отраженный в луже.

— Сестры Энгельс, — говорила мисс Кэрридж, — желают поговорить с вами.

Селия, хвала Господу за, наконец, христианское имя, внесла в комнату свой подержанный бюст — в комнату старикана.

— Закадычные друзья мистера Мерфи, — сказала мисс Кэрридж, — приехали в такси.

Селия подняла лицо. Это заставило мисс Кэрридж в замешательстве добавить:

— Но мне незачем говорить вам все это. Извините.

— Ах — есть зачем, — сказала Селия, — не пропустите ни одного существенного обстоятельства, умоляю вас. Я была так занята, так занята, так поглощена, этот мой кроссворд, знаете ли, мисс Кэрридж, подыскивала рифму, дышащий слог, который рифмовался бы с «дыханьем», что я, точно глухая, совершенно не слышала голосов с улицы, глухая и проклятая, мисс Кэрридж, мириадов голосов.

Мисс Кэрридж не знала, какую руку следует больше благодарить, с Библией или с кочергой. Она в равной мере покрепче сжала каждую и сказала:

— Не поддавайтесь отчаянию, это очень нехорошо.

— Когда я думаю о том, чем я была, — сказала Селия, — кто я была, что я такое, а сейчас вот совершенно бесчувственная, воскресенье, день перевалил за полдень, солнце поет, птицы сияют, а я не слышу голосов УЛИЦЫ, тогда…

— Будьте благоразумны, — сказала мисс Кэрридж, — надейтесь до конца. Утритесь немножко и спускайтесь вниз.

Селия закуталась в непроницаемое покрывало легкой краски смущения, но утираться не стала.

— Мне нечего стыдиться и нечего терять.

Спускаясь по лестнице, мисс Кэрридж размышляла над этими словами. На площадке перед большой комнатой, на той площадке, где Селия в первый и последний раз видела старикана, она подняла кочергу и сказала:

— Но приобрести — все.

— Нечего терять, — сказала Селия. — Следовательно, нечего приобретать.

Долгий взгляд сочувственного взаимопонимания заполнил разделявшее их пространство спокойствием и жалостью с легкой примесью презрения. Они прильнули к нему, словно к плотной стене из шерсти, и посмотрели друг на друга. Потом пошли дальше, каждая своим путем, мисс Кэрридж вниз по ступенькам, сколько их там еще оставалось, Селия — в свою прежнюю комнату.

Прикованные к месту, Нири и Уайли сидели, уставившись на нее, их защитный покров из тонких чувств был захвачен внезапным водоворотом. Мисс Кунихан бросила один взгляд и поспешно возвратила его назад, уперев в линолеум. Уайли встал с трудом и почтением. Селия продемонстрировала себя по всей форме, стоя спиной к двери, затем прошла мимо них и села на край кровати, который был ближе к окну, так что в течение всей последующей сцены между ними и ею пролегала сторона кровати, принадлежавшая Мерфи. Нири встал с трудом и почтением.

— Я боюсь, вы больны, миссис Мерфи, — сказала мисс Кунихан.

— Вы хотели видеть меня, — сказала Селия.

Нири и Уайли, все более и более чувствуя себя свиньями перед жемчужиной, стояли и глазели. Мисс Кунихан пододвинулась к другому краю кровати, ближнему к двери, раскрыв при этом небольшую пачку писем наподобие веера. Держа их обеими руками, она протянула их через кровать, поиграла ими, складывая и раскладывая пачку, в манере, тщательно рассчитанной на то, чтобы вызвать раздражение, и сказала:

— Вот вам доступная любому взгляду наша bonam fidem[82], а при более близком знакомстве, когда вам только будет угодно, — свидетельство об отсутствии таковой у моего корреспондента.

Селия тупо переводила глаза с писем на мисс Кунихан, с мисс Кунихан — на ее приятелей, а с их окаменевших фигур — снова на письма и, наконец, прочь от такого обилия темной плоти и слов — на небо, под которым ей нечего было терять. Затем она легла на кровать, но не из какого-либо стремления к театральности, а повинуясь одному лишь вдруг нахлынувшему сильному желанию лечь. Вероятность того, что это будет смахивать на театральность или даже на положительную аффектацию, не удержала бы ее, даже если бы такая мысль и пришла ей в голову. Она вытянулась во весь рост, как было удобно ее телу, и так естественно, как будто пребывала в одиночестве, без зрителей.

— Одна из бесчисленных искупительниц, занятых мелкой розницей, — глумливо произнесла мисс Кунихан, — ставящая после Голгофы на кон свою грошовую досаду.

Когда бы не ужас Мерфи перед интеллектуальной отрыжкой, Селия узнала бы эту фразу, если бы она ее слышала.

Мисс Кунихан сложила пачку с резким звуком слабого взрыва и отправилась на свое место. Нири решительно перенес свой стул, поставив его в головах кровати, отлично копируя человека, принявшего решение. А Уайли сел с видом новообращенного на церковной службе, который, будучи не уверен, собирается ли паства, пришедшая по окончании своего стояния в легкое движение, сесть или стать на колени, дико озирается по сторонам в ожидании какого-нибудь знака.

Все теперь заняли свои позиции. Они не двинутся с тех мест, где находятся сейчас, пока не подыщут формулы, некоего status quo, приемлемого для всех.

— Дорогая моя миссис Мерфи, — сказал Нири голосом, источавшим сострадание.

— Пусть кто-то из вас скажет мне просто, чего вы хотите, — сказала Селия. — Эти красивые слова не по мне.

Когда Нири закончил, в комнате было темно. Простота движется медленно, как катафалк, и длится долго, как последний завтрак.

— Ошибки и пропуски без комментариев, — сказала мисс Кунихан.

У Уайли начали болеть глаза.

— Я проститутка, — начала Селия, говоря с того места, где она лежала, и, когда она закончила, стояла ночь, и в комнате, и на площадке, та темная ночь, что так богата акустическими свойствами, к бесконечной радости мисс Кэрридж.

— Бедняжка, — сказала мисс Кунихан, — как вы, должно быть, настрадались.

— Не зажечь ли свет? — сказал Уайли, его ненасытные глаза испытывали муку.

— Если вы включите, я закрою глаза, — сказала мисс Кунихан. — Человек может встретиться только в темноте.

Не многие канавы превосходят по глубине мисс Кунихан, кувшин вдовы не более вместителен. Но Селия не сказала ничего, и Уайли уже поднимал руку, когда спокойный голос вновь зазвучал, не медленнее, чем прежде, но, пожалуй, менее уверенно. Он отвел руку, маленький джентльмен, на какое-то время чистый сердцем.

— Сначала я думала, что потеряла его, потому что не могла принять его таким, как он есть. Сейчас я больше не обольщаюсь.

Пауза.

— Я была частью его, без которой он не мог обходиться, что бы я ни делала.

Пауза.

— Он должен был покинуть меня, чтобы стать тем, чем был до встречи со мной, только еще хуже или лучше, что бы я ни делала.

Долгая пауза.

— Я была его последним изгнанием.

Пауза.

— Последним, если нам повезет.

Так имеет обыкновение заканчиваться любовь, условным предложением, если она любовь.

Сидя на своем месте, Уайли включил свет, тусклое желтое мерцание высоко под потолком, установленное Мерфи, строгим противником чтения, и насытил свой взор. В то время как мисс Кунихан, напротив, демонстративно сомкнула веки, отчего лицо ее разгладилось, чтобы показать, что если она что-то говорит, то не бросает слов на ветер.

— Я не могу поверить, что он покинул вас, — сказал Уайли.

— Он вернется, — сказал Нири.

— Мы будем здесь, чтобы встретить его, — сказала мисс Кунихан.

У ее кроватки были со всех сторон высокие борта. Приходил мистер Уиллоуби Келли, от которого сильно несло перегаром, и, сжимая прутья, смотрел сквозь них на нее. Тогда она завидовала ему, он — ей. Иногда он пел.

— Мы с Нири — наверху, — сказал Уайли.

— Я здесь с вами, — сказала мисс Кунихан.

— Позовите эту женщину, — сказал Нири. Иногда он пел:

Не плачь, шалунья, и слезки утри,

Старость придет — наплачутся глазки твои,[83] —

и т. д. А в другой раз:

Любовь — как жало, любовь — как яд,

Любовь — как сладкий-пресладкий мед,[84] —

и т. д. Другие времена, другие песни. Но по большей части он вообще не пел.

— Она рядом, — сказал Уайли, — и уже пробыла здесь довольно долго, если только в доме не держат настоящего козла.

Было воскресенье, 20 октября, настало время ночного дежурства Мерфи. Так что все на свете тащится навстречу единственно возможному исходу.

11

Когда день близился к вечеру, после многих бесплодных часов, проведенных в кресле, примерно в то время, как Селия излагала свою историю, ППММ стал вдруг воплощением МУЗЫКИ, МУЗЫКИ, МУЗЫКИ, диамантом, петитом, каноном или каким там еще типографским способом передачи вопля — если любезный наборщик будет настроен достаточно дружелюбно. Мерфи истолковал это в свою пользу, потому что он редко так нуждался в поддержке.

Но ночью в корпусе Скиннера, совершая один за другим обходы у основания креста среди покрытых чехлами инструментов и предметов развлечения, закончив один обход и выждав положенную паузу в десять минут перед следующим, он сильнее, чем когда-либо за всю неделю дневного дежурства, ощущал пропасть, отделявшую его от них. Он чувствовал, что это, вполне вероятно, было так и с теми, что мечтали перейти ее, и с теми, что страшились этого… — они никогда ее не переходили.

Если все шло гладко, обход занимал десять минут. Если не все шло гладко, пациент перерезал себе горло или требовал внимания, тогда время, истраченное на обход сверх отпущенного, изымалось из перерыва. Ибо в ППММ существовало непреложное правило, изложенное в весьма крепких звучавших почти оскорбительно выражениях, что каждого пациента, а не только тех, что в «свитке» (или «под надзором»), следует посещать на протяжении всей ночи с интервалом не более двадцати минут. Если дела шли так плохо, что обход занимал на десять минут больше, чем положено, тогда перерыва не делалось, и все было в порядке. Но если дела шли еще хуже и обход занимал на одиннадцать минут дольше положенного, поскольку, к несчастью, получить единицу времени, меньшую, чем полное отсутствие перерыва, был не в силах даже самый сообразительный служитель, оставалось просто еще раз взглянуть в лицо тому неприятному факту, что человек предполагает, а Бог располагает, даже в Психиатрическом приюте милосердия св. Магдалины.

Сфера действия этого высшего закона могла быть сокращена введением ночью должности дежурного специально для экстренных случаев. Но это обошлось бы Приюту милосердия почти что в фунт, если допустить, что такого болвана можно найти.

Благополучный обход, остроумно названный «девственным», был воплощением самой простоты. Медбрат должен был только нажать на выключатель перед каждой дверью, залив камеру светом такой нестерпимой яркости, что глаза спящих и бодрствующих соответственно открывались и закрывались, убедиться, посмотрев в глазок, что вид у пациента достаточно хорош на ближайшие двадцать минут, выключить свет, нажать кнопку индикатора и идти дальше.

Индикатор был весьма хитроумным устройством. Индикатор отмечал посещение с указанием часов, минут и секунд на панели управления в кабинете Бома. Индикатор был бы еще более хитроумным устройством, если бы он приводился в действие выключателем или хотя бы шторкой глазка. Потому что многие и многие посещения были отмечены для проверок Бома, но никогда и не имели места, так как медбратья устали, или ленились, или были слишком чувствительны, или сыты по горло, или озлоблены, или не укладывались в график, или не хотели нарушать отдых пациента.

Бом был из тех, кого вульгарно именуют садистами, и поощрял в своих помощниках то, что вульгарно именуется садизмом. Если эта энергия не могла с достаточной свободой разрядиться в дневное время даже на тех пациентах, которые покорялись ей как непременной части терапевтического вуду, с тем меньшей свободой могла она разрядиться на тех, кто считал ее hors d’oeuvre[85]. Об этих последних сообщалось в Кор. мед. сл. как о «не желающих сотрудничать», «отказывающихся сотрудничать в распорядке больницы», или в крайних случаях как об «оказывающих сопротивление». Этим грозило ночью попасть в ад.

Первый же обход Мерфи показал ему, какой пустой фразой было определение Нири: «Сон и Бессонница, Фидий и Скопас усталости». Фраза эта, быть может, и оправдывала себя в дортуаре академии юных леди, где, вполне возможно, она и была вдохновлена, но в палатах ППММ она не имела никакого смысла. Здесь и те, кто спал, и те, кто не спал, были осязаемо созданы одной рукой какого-то довольно позднего художника, чьи работы никак не могли сохраниться до наших дней, скажем Пергамена Барлаха. В его попытках различить между собой две эти группы Мерфи вспомнился дикий гаснущий зимний день в Тулоне перед hôtel de ville[86] и кариатиды Пюже, изображающие Силу и Усталость, и небо в рваных тучах, сгущающееся чернотой над его недоумением относительно того, которая из них что представляет.

Те, кто спал, спали в застывших позах Геркуланума, как будто сон налетел на них Божьей карой. А те, кто не спал, делали это также по очевидной милости той же силы. Корчи оказывающих сопротивление в особенности казались Мерфи не столько горячей мольбой, обращенной к доброй сиделке — природе, сколько ужасом и отвращением, с которыми они противились ее заботам. Немало способствовало экономии ухода в отношении оказывающих сопротивление, если за день вязания у них уходил целый моток ниток.

Днем он не чувствовал этой пропасти так мучительно, как теперь, слоняясь взад и вперед по «развалинам». Днем тут был Бом и другие сотрудники, были врачи и посетители, стимулировавшие его чувства родства с пациентами. Были сами пациенты, разгуливавшие по палатам и саду. Он мог смешаться с ними, прикасаться к ним, заговорить с ними, наблюдать их, вообразить себя одним из них. Но ночью в корпусе Скиннера не было ни одного из этих вспомогательных средств, ни отвращения, которое обращает к любви, ни пинка от мира, который не был его миром, ни иллюзии ласки от мира, который мог бы существовать. Как будто эти микрокосмополиты заперлись от него, не желая впускать. Ни звука не доносилось из прилегающих женских палат, кроме бесконечного разнообразия звуков, производимых женским содержимым палат, еле слышного гомона невнятной насмешки, из которого, однако, в ходе ночи выделился ряд ведущих мотивов. То же самое и из мужских палат внизу. Кудахтанье соловья пришлось бы тут как нельзя кстати, чтобы дух Мерфи взорвался навстречу своей несоловьиной ночи. Но пора соловьев, кажется, прошла.

Короче, здесь не было ничего, только он, непостижимая пропасть и они. И это ВСЕ, ВСЕ, ВСЕ.

С тяжелым сердцем выступил он поэтому в свой второй обход. Первая камера, которую ему надлежало навестить, находилась в углу, в самой юго-западной точке нефа и заключала в себе мистера Эндона, признанного всеми до одного самым послушным маленьким психом во всем их заведении, невзирая на его одержимость апноэ. Мерфи включил тысячу свечей, откинул шторку глазка и заглянул внутрь. Странное зрелище предстало его глазам.

Мистер Эндон, блестящая и безукоризненная статуэтка в своем алом халате, со своим гребнем — ослепительно белой полоской на черной лохматой гриве, сидел по-портновски в головах кровати, держа левую ногу в правой руке, а правую — в левой. На ногах — его остроносые пурпурные туфли, на пальцах — его кольца. Свет струился от мистера Эндона на север, на юг, запад и восток и в пятидесяти шести других направлениях. Перед ним расстилалась простыня, гладкая и туго натянутая, как живот стенающей жены, и на ней была расставлена шахматная партия. Сине-оливковое личико с выражением обезоруживающего согласия было поднято и повернуто в сторону глазка.

В немалой степени обрадованный продолжал Мерфи свой обход. Мистер Эндон узнал ощущение остановившегося на нем взгляда своего друга и соответственно подготовился. Взгляда друга? Лучше сказать, взгляда Мерфи. Мистер Эндон почувствовал на себе взгляд Мерфи. Мистер Эндон не был бы мистером Эндоном, если бы знал, что значит иметь друга, Мерфи был бы более чем Мерфи, если бы, вопреки здравому смыслу, не надеялся, что его чувство к мистеру Эндону было в какой-то малой своей доле чувством взаимным. Между тем правда, как ни прискорбно, состояла в том, что тогда как мистер Эндон для Мерфи был не менее чем блаженством, Мерфи для мистера Эндона был не более чем шахматами. Взгляд Мерфи? Лучше сказать, шахматный взгляд. Мистер Эндон взыграл под остановившимся на нем шахматным взглядом и соответственно подготовился.

Мерфи завершил обход, он был девственным по-ирландски (обход, законченный вовремя, назывался «девственным», досрочно — «девственным по-ирландски»). Правда, гипоманьяк, с утра посаженный в «тюфяк» ввиду сильного приступа, пытался добраться через глазок до своего мучителя. Это удручило Мерфи, хотя он сильно недолюбливал гипоманьяка. Но это не задержало его. Совсем наоборот.

Он поспешил по нефу назад, в западный угол, держа наготове свой ключ, подходивший ко всем замкам. Он остановился, не доходя до «развалин», включил свет у мистера Эндона и в своем телесном облике вошел в его камеру. Мистер Эндон пребывал в том же положении, кроме головы, которая сейчас была опущена, над доской или просто на грудь, сказать трудно. Мерфи уперся локтем в ногах кровати, и игра началась.

Это нарушение традиции ночного дежурства едва ли повлияло на исполнение Мерфи его обязанностей. Оно означало лишь то, что он проводил перерыв не в «развалинах», а с мистером Эндоном. Каждые десять минут он выходил из камеры, с искренней убежденностью нажимал кнопку индикатора и совершал обход. Каждые десять минут, а иногда и раньше — никогда в истории ППММ не случалось подряд такой серии «девственных» и «девственных по-ирландски» обходов, как в первую ночь Мерфи, — он возвращался в камеру, и игра возобновлялась. Иногда за целый перерыв положение на доске не менялось, а то вдруг на нее обрушивалась буря, целый шквал ходов.

Эта партия, «отпадение Эндона», или Zweispringerspott[87], проходила следующим образом:

Белые сдаются.

а) Мистер Эндон всегда играл черными. Если ему предоставляли играть белыми, он без малейшего признака раздражения погружался в легкое оцепенение.

б) Первоначальная причина всех последующих трудностей белых.

в) Как этот ход ни плох, очевидно, ничего лучшего не было.

г) Изобретательный и красивый дебют, иногда называемый «откупоркой».

д) Плохое решение.

е) Никогда не видели в кафе «Режанс»[88], редко в клубе «Диван[89] Симпсона».

ж) Поднят флаг бедствия.

з) Изысканно сыграно.

и) Трудно представить более плачевную позицию, чем в данный момент у бедных белых.

к) Изобретательность отчаяния.

л) У черных теперь неотразимая игра.

м) Белые заслуживают высокой похвалы за упорство, проявленное в борьбе за то, чтобы лишиться фигуры.

н) В этот момент мистер Эндон, не сказав даже j’adoube[90], перевернул короля и ладью (со стороны ферзя) вверх ногами, в каковом положении они оставались до окончания партии.

о) Давно необходимая coup de repos[91].

п) Поскольку мистер Эндон не воскликнул: «Шах!» — и не дал никаким иным способом понять, что догадывается об атаке на короля своего соперника, или скорее визави, Мерфи, в соответствии с параграфом 18 Правил, освобождался от обязанности отвечать на него. Но это было равнозначно признанию подобного приветствия случайным.

р) Никакие слова не могут выразить муки разума, толкнувшего белых на эту жалкую атаку.

с) Окончание этого пасьянса очень красиво сыграно мистером Эндоном.

т) Дальнейшие попытки были бы фривольностью и огорчительной неприятностью, и Мерфи в душе опасавшийся мата с начала игры, сдается.

После сорок третьего хода мистера Эндона Мерфи долго сидел, уставившись на доску, прежде чем положить своего Шаха на бок, и потом еще долгое время после этого акта капитуляции. Но понемногу его взгляд приковала к себе превосходная бабочка-парусник, сложенная из рук и ног мистера Эндона, пурпурная, алая, черная и сверкающая, так что он уже ничего больше не различал, да и та в скором времени расплылась, представ лишь ярким пятном, превеликой, треклятой, трескучей сумятицей Нири, или фоном, на котором, по счастью, отсутствовали фигуры. Вскоре, утомившись от этого, он уронил голову на руки посреди шахматных фигур, со страшным шумом разлетевшихся во все стороны. Пышное убранство мистера Эндона некоторое время продержалось еще в виде образа, сохранившегося после исчезновения самого объекта и едва ли уступавшего оригиналу. Затем и оно померкло, и Мерфи уже начал видеть ничто, ту бесцветность, что представляет собой редчайший постнатальный подарок, поскольку является отсутствием (если злоупотребить тонким различием) не percipere[92], а percipi[93]. Другие его чувства тоже нашли успокоение, нечаянная радость. Не тупое успокоение, проистекающее из их собственного бездействия, а положительный покой, который приходит, когда множество разных нечто уступают место или, пожалуй, просто складываются в Ничто, и реальнее его нет ничего, если переложить это на язык абдеритов[94]. Время не прекратило своего существования, нельзя хотеть слишком уж многого, но вращение колеса обходов и перерывов остановилось в то время, как Мерфи, поникнув головой среди поверженных ратей, продолжал всеми порами своей увядшей души вдыхать Одно-и-Единственное, удачно поименованное Ничто. Затем и оно исчезло или, наверное, просто распалось, обратившись в знакомый набор различного рода смрада, грубостей, оглушительных звуков и мерзостей, от которых уши вянут и глаза лезут на лоб, и Мерфи увидел, что мистера Эндона нет на месте.

Ибо вот уже изрядное время, как мистер Эндон расхаживал по коридорам, нажимая тут выключатель, там кнопку индикатора, самым, казалось, случайным образом, хотя на самом деле это определялось бессознательным процессом, таким же точным, как любой из направлявших его игру в шахматы. Мерфи нашел его в южном трансепте, где он грациозно расположился перед «тюфяком» гипоманьяка, опробуя различные вариации в том порядке, каким можно было нажимать на кнопку индикатора и выключатель. Начиная с положения, когда свет изначально выключен, он получил: свет включен, индикатор, свет выключен; свет включен, выключен, индикатор; индикатор, свет включен, выключен. Продолжая затем то же при изначально включенном свете, он получил: свет выключен, включен, индикатор; свет выключен, индикатор, включен; индикатор, свет выключен, — и он серьезно подумывал о том, чтобы его включить, когда Мерфи остановил его руку.

Гипоманьяк метался по стенам, как муха в стеклянной банке.

Панель управления сообщила на следующее утро Бому, что посещения гипоманьяка происходили с регулярными перерывами в десять минут с восьми вечера до четырех с небольшим хвостиком утра, затем не производились почти в течение часа, затем шесть за одну минуту, затем прекратились вовсе. Эта беспрецедентная картина посещений оказала длительное воздействие на Бома, подкосив прыть его ума, и так продолжалось вплоть до дня его смерти включительно. Он объявил, что Мерфи сошел с ума, и даже пошел еще дальше, сказав, что он нисколько не удивлен. Это в какой-то мере помогло спасти доброе имя его отделения, но совсем нисколько — в том, что касалось спокойствия его души. И Магдалинов приют милосердия по сей день вспоминает Мерфи с жалостью, насмешками, презрением и налетом благоговейного ужаса, как медбрата, который сошел с ума на боевом посту под развевающимся флагом. Это лишает Бома утешения. Утешения ему и не нужно.

Мистер Эндон спокойно отправился к себе в камеру. Для мистера Эндона не имело никаких последствий то, что его рука была остановлена и он не смог поставить своего Шаха на его клетку или нажать на выключатель, чтобы включить свет у гипоманьяка. Частью счастливой судьбы мистера Эндона была его независимость от милостей чьей-либо руки, чужой или своей собственной.

Мерфи сложил фигуры в коробку, снял с мистера Эндона халат и туфли и уложил его в постель. Мистер Эндон лежал на спине, вперив взгляд в какой-то невообразимо далекий предмет, наверное в знаменитого муравья на небесах безвоздушного мира. Мерфи стал на колени рядом с кроватью, которая была невысока, взял в руки голову мистера Эндона и повернул так, чтобы глаза были обращены в его глаза, или, вернее, его — в них, через воздушную пропасть, узкую, шириной всего с ладонь. Мерфи часто изучал глаза мистера Эндона, но никогда так близко или с таким пристальным вниманием, как теперь.

Они были весьма примечательны по форме, одновременно глубоко посаженные и навыкате — одна из шуток Природы в отношении глазниц, раскрытых так широко, что лбу и скулам мистера Эндона пришлось потесниться. И по цвету вряд ли менее того, не имея почти никакого, поскольку его белки, полоска которых выходила из-под верхнего века, были и впрямь очень большие, а зрачки страшно расширены, словно из-за постоянного недостатка света. Радужная оболочка сократилась до узенького тусклого колечка, напоминавшего по консистенции рыбью икру, столь похожего на бороздку, проложенную между белым и черным, что, казалось, начни они вращаться в разных направлениях или, того лучше, в одном направлении, это не вызвало бы у Мерфи ни малейшего удивления. Все четыре века были вывернуты (феномен эктропиона[95]), что придавало им огромную выразительность, своего рода соединение хитрости, низости и восхищенного внимания. Придвинувшись глазами еще ближе, Мерфи мог рассмотреть красную бахрому слизистой, большую головку гнойника у основания одной верхней реснички, тончайшую вязь сосудов, вроде молитвы «Отче наш», написанной на ногте пальца ноги, а на роговице — свое собственное отражение, чудовищно уменьшенное, размытое и искаженное. Они были совершенно готовы, Мерфи и мистер Эндон, к «поцелую бабочек», если это выражение тут уместно.

Стоя на коленях у кровати, почти касаясь мистера Эндона губами, носом и лбом, видя свое отражение, впечатанное в глаза, которые не видели его, Мерфи, меж пальцев которого зашевелились густые заросли черных волос, вдруг услышал слова, с такой настоятельностью требовавшие, чтобы он произнес их, что Мерфи, который обыкновенно вообще не говорил, если к нему не обращались, и даже тогда не всегда, произнес их прямо в лицо мистеру Эндону.

«последнее напоследок увиденное от него,

сам невидим ему

и от себя»

Пауза.

«Последнее, что мистер Мерфи видел, глядя на мистера Эндона, был мистер Мерфи, не видимый мистером Эндоном. Это было также последнее, что Мерфи видел от Мерфи».

Пауза.

«Ничто не может подвести итог отношениям мистера Мерфи и мистера Эндона лучше, чем печаль первого, когда он увидел себя сквозь последнего, неспособного видеть ничего, кроме себя».

Долгая пауза.

«Мистер Мерфи — это пылинка в невидимом мистера Эндона».

Таков был размах этого маленького озарения. Он осторожно вновь опустил голову мистера Эндона на подушку, встал с колен, вышел из камеры и из корпуса, без нежелания и без облегчения.

По контрасту с предрассветной мглой, кромешно черной, сырой и холодной, Мерфи чувствовал, что все в нем горит огнем. Часом ранее должна была сесть луна, солнце не встанет, пока не пройдет еще час. Он поднял лицо и посмотрел на беззвездное небо, отрешенное, терпеливое, т. е. это о небе, а не о лице, которое было только отрешенным. Он снял башмаки и носки и выбросил их. Медленно двинулся прочь по высокой траве среди деревьев, волоча ноги, по направлению к зданию, где помещались медбратья. Он разделся, снимая на ходу одну вещь за другой, совершенно позабыв, что они не принадлежат ему, и выбросил их. Оставшись голым, он лег на кочку в пучках намокшей травы и попытался вызвать образ Селии. Тщетно. Своей матери. Тщетно. Своего отца (ибо он не был незаконнорожденным). Тщетно. То, что у него это не вышло с матерью, дело обычное; обычным же, хотя и менее обычным, было то, что это не выходило с женщиной. Но никогда ранее не случалось, чтобы это не вышло с отцом. Он видел крепко сжатые кулачки и напряженное, поднятое вверх личико младенца на картине «Обрезание» Джованни Беллини, в ожидании прикосновения ножа. Он увидел, как скоблят глазные яблоки, сначала просто какие-то, потом глазные яблоки мистера Эндона. Он опять попытался представить отца, мать, Селию, Уайли, Нири, Купера, мисс Дью, мисс Кэрридж, Нелли, овец, торговцев свечами, даже Бома и К°, даже Бима, даже Тиклпенни и мисс Кунихан, даже мистера Куигли. Он перепробовал это на мужчинах, женщинах, детях и животных, относящихся к другим, еще более скверным историям, чем эта. Все тщетно. Он не мог вызвать в своей голове образа ни одного существа, с которым встречался, будь то животное или человек. Куски тел, пейзажей, руки, глаза, линии и цвета, не вызывавшие ничего в ответ, роились перед ним и исчезали из вида, как будто прокручиваемые вверх на ролике, расположенном на уровне его горла. Опыт подсказывал ему, что это надо остановить как можно быстрее, пока не дошло до идущих дальше витков пленки. Он поднялся и поспешил на чердак, бегом, пока не задохнулся, затем шагом, затем опять бегом и так далее. Втянул лестницу, зажег свечу, укрепленную в собственном оплыве на полу, и привязал себя к креслу со смутным намерением немножко покачаться, а затем, если он почувствует себя получше, одеться и, пока не явилась дневная смена, уйти, оставив Тиклпенни наедине с МУЗЫКОЙ, МУЗЫКОЙ, МУЗЫКОЙ, назад, на Брюэри-роуд, к Селии, серенаде, ноктюрну, albada. Смутным, очень смутным. Он оттолкнулся. Фраза из Сука вплелась в общий ритм. «Сдвиг Луны по фазе на 90° к солнечному диску отрицательно воздействует на Хайлег. Созвездие Гершеля в Водолее останавливает воду». В одной из мертвых точек на траектории кресла он на секунду увидел, как далеко мерцают, ухмыляясь, свеча и обогреватель, в другой раз — открытое слуховое окно с небом без звезд. Понемногу ему становилось лучше, он пробуждался в разуме, в свободе этого света и тьмы, которые не боролись между собой и не сменяли друг друга, не тускнели, не становились светлее, только сливались. Он раскачивался все быстрее и быстрее, интервалы становились короче и короче, мерцание ушло, ухмылка ушла, беззвездье ушло, скоро его тело успокоится. По большей части вещи в подлунном мире двигались все медленнее и медленнее и затем останавливались, кресло раскачивалось быстрее и быстрее и затем останавливалось. Скоро его тело успокоится, скоро он будет свободен.

Газ продолжал поступать из W.C., великолепный газ, хаос высшего качества.

Скоро его тело успокоилось.

12

Предполуденное время, среда, 23 октября. На небе ни облачка.

Купер сидел — сидел! — рядом с водителем, Уайли — между Селией и мисс Кунихан, Нири — на откидном сиденье, положив ноги на второе, спиной к дверце, весьма опасное положение для Нири. Нири считал, что устроился лучше Уайли, потому что он мог видеть лицо Селии, смотревшей в окно. А Уайли считал, что устроился лучше Нири, особенно когда они подъезжали к булыжной мостовой или заворачивали за угол. Лица немного дольше задерживали на себе взгляд Нири, чем взгляд Уайли.

Лицо мисс Кунихан тоже было повернуто к окну, но напрасно, как она могла в нем безошибочно прочесть. Это не особенно ее беспокоило. Они никогда не получат больше, чем получают теперь, хотя она не могла оказать им чести, признав это очень существенным. В действительности они никогда больше не получат и этого малого, которого вскоре будут лишены. Тогда они приползут к ней опять.

Мисс Кунихан могла дурно думать о своих партнерах, прошлых, настоящих и предполагаемых, без ущерба для себя. Без этой способности не должен обходиться ни один молодой человек или женщина, выходящие на арену секса.

Всем, кроме Селии, чьи эмоциональные механизмы казались выключенными, это, похоже, напоминало поездку в машине самого близкого родственника усопшего, так велико было ощущение исхода. Брюэри-роуд и впрямь стала невыносима. Старая, бесконечная цепь любви, терпения, безразличия, антипатии и отвращения.

Мисс Кунихан была бы не против того, чтобы подняться к Уайли, если бы Селия была не против того, чтобы к ней спустился Нири. Нисколько не возражал бы и Уайли против того, чтобы спуститься к Селии, если бы мисс Кунихан так сильно не возражала против того, чтобы подняться наверх к Нири. Не был бы и Нири менее чем в восторге, если бы можно было спуститься вниз к любой из них или же от того, чтобы наверх к нему поднялась любая из них, если бы обе не питали более чем неприязни к знакам его внимания, что на первом, что на втором этаже.

Селия и мисс Кунихан продолжали соответственно делить постель в большой комнате, где последняя проливала на Мерфи такой свет, который не делал чести ей самой и не был новостью для первой, а Нири и Уайли — спать по очереди на кровати в комнате старикана, каждый вызывая образ Селии, согласно своему расположению.

Так что Нири и Селия понемногу теряли потребность в Мерфи, он — чтобы испытывать потребность в ней, она — чтобы отдохнуть от потребности.

В довершение всего Куперу было постелено на кухне. Мисс Кэрридж наблюдала в замочную скважину, как он устраивается на ночлег в своих молескиновых брюках, носках, рубашке и шляпе. Какой интерес для мисс Кэрридж глядеть на такого спящего.

Два дня и три ночи они не выходили из дома. Нири — потому, что, не доверяя своим сообщникам ни поодиночке, ни парою, он боялся, как бы Мерфи не пришел в его отсутствие; Уайли и мисс Кунихан — по той же причине; Купер — потому, что ему было не велено; Селия — потому, что ей не приходило в голову; мисс Кэрридж — потому, что у нее не было времени. Казалось, никто из них никогда уже не выйдет из этого дома, когда им на выручку прибыло сообщение от доктора Энгуса Килликрэнки, заверявшего, что, насколько это касается страхов упустить Мерфи, беспокоиться не о чем — они все могут отправляться подышать свежим воздухом.

По дороге не было сказано ни слова. Ибо благовоспитанность подсказывала им скорее отрицать, нежели признавать то немногое, что они знали из того немногого, что они чувствовали. Селия, которая сидела, откинувшись назад и лицом к окну, замечала только оттенки света, струившегося назад, в прошлое, и то, что сиденье подбрасывало ее вперед. Мисс Кунихан сжимала свою грудь, испытывая смутное наслаждение оттого, что ей выпало меньшее из двух зол. Покуда она не потеряла Мерфи так безвозвратно, опасность состояла в том, что он просто даст ей отставку, что было бы плохо, или же бросит ее ради Селии, что было бы ужасно, или ради какой-нибудь еще шлюхи, что тоже было бы довольно скверно. Подобным же образом в некотором роде имелась причина быть довольным тем оборотом, какой приняли дела, и у Нири, для которого вид Селии вернул Мерфи, ставшего целью в себе, в его исходное состояние препятствия (или ключа). А Уайли между ухабами и поворотами только и приходила в голову одна фраза: «Не говорил я разве, что она приведет нас к нему?» Но вежливость и искренность идут рука об руку, там, где не годится одна, не годится и другая. Тогда-то обстоятельства и требуют молчания, хрупкой перегородки между плохо скрываемым и плохо демонстрируемым, между неуклюжей фальшью и фальшью неизбежной.

В Приюте милосердия они были приняты доктором Энгусом Килликрэнки, членом Кор. мед. сл. с Внешних Гебрид, выдающимся специалистом в своем родном графстве и ярым Словистом. Это был крупный, поджарый, сутулый человек с кирпично-красным лицом, грубовато-простодушный, но мрачновато-замкнутый, с окладистой бородой хранителя древностей, с руками фермера-огородника, в пятнах и покрытыми розовым пушком эмбрионального периода, и глазами, покрасневшими от напряжения, с которым он высматривал симптомы вырождения. Он пригладил бороду и сказал:

— Миссис Мерфи?

— Боюсь, мы просто были его самыми близкими друзьями, — сказала мисс Кунихан.

Доктор Килликрэнки вытащил из кармана подписанный конверт и поднял его вверх с видом фокусника, показывающего публике туза. На нем стояло имя миссис Мерфи и адрес на Брюэри-роуд, старательно выведенные карандашом заглавными печатными буквами.

— Это все, чем мы располагали, — сказал он. — Если у него и были еще какие-то бумаги, они были поглощены пламенем.

Нири, Уайли и мисс Кунихан в едином порыве протянули к нему руки.

— Я прослежу за тем, чтобы она его получила, — сказал Нири.

— Всенепременно, — сказал Уайли.

— Самые близкие его друзья, — сказала мисс Кунихан.

Доктор Килликрэнки спрятал конверт и повел их за собой.

Морг предстал в самом своем бунгалоидном виде, тускло светилась бледная старая древесина ломоноса, алый виноградовник делал еще более приглушенным цвет кирпича. На ослепительных гранитных ступенях сидели рядышком Бим и Тиклпенни, а посредине лужайки в переднем дворике стояла низенькая, но гибкая мужская фигура, облаченная в унылый черный костюм в полоску — мягкий котелок лежал рядом на траве тульей вниз, — и яростно размахивала зонтом, словно клюшкой для гольфа. Внешность его не была обманчива — это был следователь графства по делам насильственной смерти.

Они вошли в морг, когда небольшая дуэль между Кор. мед. сл. и следователем относительно того, кому идти вторым, мирно разрешилась без урона для чьей-либо чести, следующим образом: Кор. мед. сл. в обнимку со следователем; Нири; мисс Кунихан; Селия; Купер; Тиклпенни в обвивку с Бимом. Они прошли прямо по короткому коридору, по обеим сторонам которого тянулись громадные, с двухэтажный автобус, холодильники, общим числом шесть, в покойницкую, вдруг неожиданно бьющую в глаза сочетанием белизны и серебра, с выгородкой в северной ее части из сплошного стекла, от пола до потолка, матированного до высоты пяти футов. Ветви тиса перед выгородкой безнадежно напоминали вход в гавань, руки двоих, которые не могли уже вытянуться дальше навстречу друг другу, или одного человека в мольбе — терпеливое бессилие милосердия или молитвы.

Бим с Тиклпенни остановились в коридоре, чтобы прихватить Мерфи. Выкатив его на алюминиевом подносе, они вынесли его в покойницкую и выложили на стол из мрамора с разводами, занимавший ключевую позицию. В узком проходе за столом на северной стороне доктор Килликрэнки и следователь демонстративно приняли картинные позы. Бим и Тиклпенни ждали сигнала в головах и ногах подноса, зажав в руках все четыре конца простыни. Остальная ее часть месяцем свисала у двери. Селия не сводила глаз с коричневого пятна на саване, где его прожгло утюгом. Уайли поддерживал мисс Кунихан, мастерицу дифференцированного обморока, которая, закрыв глаза, шептала: «Скажете, когда открывать». Потрясенный Нири отметил, что Купер снял шляпу и что голова у него была, судя по виду, вполне нормальная, если не считать того, пожалуй, что была гораздо обильнее покрыта волосами, чем обычно у мужчин его возраста, и волосы жутко свалялись; до него вдруг дошло, что Купер сидел всю дорогу от Брюэри-роуд.

— Эти останки, — сказал следователь своим голубым сопрано, — скажу я вам со всем сердечным прискорбием, находились как раз в границах моего графства, моего графства. Еще один длинный удар, и я сейчас загоню их в лунку.

Он закрыл глаза и сделал длинный удар. Мяч расстался с клюшкой со сладостным звуком флейты, перелетел через дерновую лужайку, ударился сзади в метку, отскочил на фут в воздух, лег прямо в лунку, побулькал и затих. Он вздохнул и поспешно проследовал дальше:

— Моя задача, пожалуй, часть моего долга, чтобы вы знали, состоит в определении, первое, кто умер, и, второе, как. Что касается последнего вопроса, последнего вопроса, он, к счастью, не должен нас задержать, благодаря, как бы это сказать…

— Неопровер-р-ржимому виду посмер-р-ртной наружности, — сказал доктор Килликрэнки. — Прошу вас, мистер Клинч.

Бим и Тиклпенни подняли простыню. Селия подалась вперед.

— Одну минуточку, — сказал доктор Килли-крэнки. — Благодарю вас, мистер Клинч.

Бим и Тиклпенни опустили простыню. Селия осталась стоять немного впереди остальных.

— Я сказал бы, послеожоговый шок, — сказал следователь, — без малейших колебаний.

— Без малейших, — сказал доктор Килли-крэнки.

— Смерть от ожогов, — сказал следователь, — по-видимому, я должен добавить, что это совершенно ненаучная формулировка. Ожоги всегда шокируют, прошу прощения, дорогой мой Энгус, всегда вызывают шок, иногда больше, иногда меньше, в зависимости от их силы и места и подверженности шоку потерпевшего. То же самое справедливо, если ошпаришься.

— Сепсиса не возникает, — сказал доктор Килликрэнки.

— Физиология у меня довольно хромает, — сказал следователь, — но, несомненно, она тут совсем и не требовалась.

— Мы пр-р-рибыли слишком поздно, чтобы мог начаться сепсис, — сказал доктор Килликрэнки. — Шок был обшир-р-рный.

— Тогда, допустим, мы скажем, тяжелый шок, последовавший за ожогами, — сказал следователь, — для полной ясности.

— Да, — сказал доктор Килликрэнки, — или тяжелый шок, последовавший за тяжелыми ожогами. Не думаю, чтобы это было слишком сильно сказано.

— Нисколько, — сказал следователь, — тяжелые ожоги, пусть будет так, за которыми последовал тяжелый шок. Это что касается modus morendi, modus morendi[96].

— Несчастный случай? — сказал Нири.

Следователь какое-то время стоял совершенно неподвижно, с ошеломленным, почти идиотским выражением человека, не вполне уверенного в том, что была произнесена шутка, ни также в том, что, если это действительно была шутка, в чем ее соль. Потом он сказал:

— Прошу прощения.

Нири повторил свой вопрос повышенным тоном. Следователь несколько раз открыл и закрыл рот, вскинул вверх руки и отвернулся. Но слова никогда не подводили доктора Килликрэнки, для него это было бы равносильно утрате мышления, так что его борода дернулась вверх.

— Классический случай несчастного случая.

До самого конца ничего романтического, подумала мисс Кунихан. Она вытащила свой аттестат.

— Пока мы не совсем утратили способность соображать, — сказал следователь, — быть может, этому джентльмену было бы угодно узнать что-нибудь еще. Не взорвалась ли эта смесь, к примеру, от безопасной или от восковой спички. Те жалкие сведения, которыми я располагаю — к его услугам, — может извлекать из них что угодно.

Нири с подчеркнуто оскорбительным видом занялся своим носом. Уайли впервые был горд своим знакомством с ним.

— Тогда я, пожалуй, дерзну, — сказал следователь, — перейти ко второму вопросу, личности вино… усопшего. Здесь едва ли необходимо подчеркивать, что нас приводит здесь в замешательство та самая черта — а… та… та…

— Трагического происшествия, — сказал доктор Килликрэнки.

— Самая черта трагического происшествия, которая сослужила нам такую добрую службу в вопросе относительно способа смерти. В вопросе о способе смерти. Нам все-таки не следует жаловаться. Как там говорит поэт, Энгус, может, ты помнишь?

— Какой поэт? — сказал доктор Килликрэнки.

— Нет розы без шипов, — сказал следователь. — Я цитирую по памяти, горькой памяти.

— Мистер Клинч, прошу вас.

Бим и Тиклпенни протянули вперед руки с углами. Бим взял саван ин-фолио, ловко свернул его ин-октаво, и оба отступили назад. Самые дорогие друзья пододвинулись поближе к столу, с Селией в центре и по-прежнему чуть впереди.

— По всем статьям, — сказал следователь, — если я могу так выразиться без всякого предубеждения, это была личность, богато наделенная достоинствами, как умственными, так и физическими. Но…

— Вы забываете о нравственных, — произнес с насмешкой доктор Килликрэнки, — и духовных, или, как говорят некоторые, профессиональных.

— Но уцеле…

— С необычайным упорством, — сказал доктор Килликрэнки, — ускользающих от самой тщательной аутопсии.

— Но уцелело ли от них хоть что-то в пламени пожара, — сказал следователь, — это вопрос, который я, со своей стороны, и, я воображаю, никто, кроме принадлежащих к самому близкому кругу, не взялся бы решать. Вот в чем вы могли бы нам помочь.

После этих слов наступила такая тишина, что стал слышен легкий гул холодильников. Все глаза, общим числом семнадцать, бродили среди останков, пересекаясь между собой.

Какое многообразие способов избежать чужого взгляда! Бим и Тиклпенни вместе подняли головы, их глаза встретились во взгляде, одновременно нежном и пылком, они были живы и здоровы и нашли друг друга. Доктор Килликрэнки медленно опускал голову, пока не превратился только в череп, ноги и бороду. Немалой частью своей репутации он был обязан этому дару казаться погруженным в размышления, когда на самом деле его разум был совершенно пуст. Следователь вообще не двинул своей головы, он просто перестал удерживать фокус и — перестал видеть. Нири и Уайли спокойно переключили внимание на другие вещи, предметы обстановки в комнате, на яркую зелень и темную зелень по ту сторону стекла, которые накладывались на голубизну неба. Их отказ от своего права был очевиден. Куперу, которого приводила в замешательство любая мелочь, оказалось достаточно одного быстрого взгляда его единственного глаза. Мисс Кунихан отводила взгляд в сторону и возвращала на место, отводила и возвращала, удивленная и довольная своей твердой закалкой, досадуя, что не осталось ни единого следа того, что было ей знакомо, огорченная тем, что не может воскликнуть в присутствии их всех, указуя перстом в свое оправдание: «Вот он, Мерфи, чьим самым дорогим другом я была». Одна лишь Селия, казалось, была способна отдать вопросу, о котором шла речь, безраздельно все свое внимание, ее глаза продолжали терпеливо, серьезно и пристально двигаться среди останков, много времени спустя после того, как другие перестали смотреть, много времени спустя даже после того, как сама мисс Кунихан отчаялась доказать близость своего с ним знакомства.

Следователь, вздрогнув, очнулся ото сна, где ему привиделись сбитые кегли и сровненные с землей лунки, и сказал:

— Как успехи?

— Не могли бы вы его повернуть? — сказала Селия; это были ее первые слова за полные шестьдесят часов, ее первая просьба за такое долгое время, что она и не помнила.

— Разумеется, — сказал следователь, — хотя, как я понимаю, лучшее вы уже видели.

— Мистер Клинч, — сказал доктор Килликрэнки.

Когда останки были перевернуты, Селия с неожиданно уверенным видом сосредоточила внимание на более отдаленной из обугленных ягодиц и сразу же нашла то, что искала. Она легонько прикоснулась пальцем к этому месту и сказала:

— Здесь у него было большое родимое пятно.

Следователь и Кор. мед. сл. возликовали от такой находки.

— Вне всякого сомнения, — сказал доктор Килликрэнки, — обширная капиллярная ангиома на самом невероятном месте.

— Настоящее пятно, как от портвейна, — сказал следователь. — Фосфоресцирует, никакой ошибки.

Мисс Кунихан расплакалась.

— Я не знала ни про какое пятно, — кричала она, — я не верю, что у него когда-нибудь было такое жуткое пятно, я не верю, что это вообще мой Мерфи, это совсем на него не похоже, я не верю…

— Ну, ну, — сказал Нири. — Ну, ну. Ну, ну.

— Как в своем роде прекрасно, — сказал следователь, — родимое пятно, пятно смерти, я хочу сказать, в каком-то смысле закругляет жизнь, как ты думаешь, полный круг, ты-то знаешь, а, Энгус?

— Ну, ну, — сказал Нири. — Каждый человек не без изъяна.

— Что ж, — сказал следователь, — теперь, когда мы знаем, кто погиб, кто же это?

— Мистер Мерфи, — сказал Нири, — уроженец города Дублина.

— Милый, старый, незабвенный Дублин, — сказал следователь. — Наша единственная родственница по женской линии мирно скончалась в Кумбе, на полтора месяца раньше положенного срока, при Георге Втором. Имя. Ближайшие родственники.

— Никаких, — сказал Нири. — Голландский дядюшка.

— А вы, черт возьми, кто такие? — сказал следователь.

— Самые близкие его друзья, — сказала мисс Кунихан. — Ближайшие-дражайшие друзья.

— Сколько раз вам нужно повторять? — сказал Уайли.

— Откликался он на обращение Мерфи, — сказал следователь, — или только мистер Мерфи?

— Мистер Клинч, — сказал доктор Килликрэнки.

Они накрыли поднос и вынесли его к холодильникам. Нири увидел на столе Клонмашнуа, замок О’Мелэклинов, луг, гряды гор из выветрившихся и размытых пород, соломенную крышу на белом фоне, нечто красное, широкий светлый водоем, Коннот[97].

— А эта юная леди, — сказал следователь, — которая знала его в таких подробностях, в таких благоприятствующих подробностях…

— Мисс Селия Келли, — сказал Нири.

— Шептала ли мисс Келли Мерфи, — сказал следователь, — или мистер Мерфи?

— Будьте прокляты, разрази вас гром, — сказал Нири, — он не был крещен. Какого дьявола вам еще нужно?

— А эта миссис Мер-р-рфи, — сказал доктор Килликрэнки, — кто она такая? И голландский дядюшка?

— Нет никакой миссис Мерфи, — сказал Нири.

— Потуги, — сказал следователь, — на остроумие.

— Мисс Келли стала бы миссис Мерфи, — сказал Нири, — если бы мистеру Мерфи было суждено прожить немного подольше.

— Надо думать, — сказал следователь.

Купер и Уайли подхватили мисс Кунихан.

— Нет, — сказала Селия.

Доктор Килликрэнки с поклоном протянул письмо Селии, которая передала его Нири, который открыл его, прочел, перечитал, постоял в нерешительности, опять прочел и, наконец, сказал:

— С позволения мисс Келли…

— Что-нибудь еще будет? — сказала Селия. — Мне хотелось бы уйти.

— Это может касаться вас, — сказал доктор Килликрэнки, — так как, по-видимому, адресовано вам.

Нири стал читать вслух:

— «В рассмотрении того, как распорядиться моим телом, разумом и душою, я желаю, чтобы они были преданы сожжению, помещены в бумажный мешок и доставлены в театр „Эбби“, Нижняя Эбби-стрит, Дублин, и без задержки прямо в то место, которое великий добрый лорд Честерфильд именовал обителью нужды, где прошли их счастливейшие часы, с правой стороны от входа в партер, и я желаю также, чтобы по их размещении там, была дернута цепочка и спущена вода, если возможно, во время спектакля, и все это исполнено без церемоний и горестного вида».

Закончив чтение, Нири продолжал какое-то время пристально вглядываться в листок; наконец он вложил его в конверт и протянул Селии, которая схватила его, собираясь разорвать, но вспомнила, что она не совсем одна и что у нее есть свидетели, и удовольствовалась на время тем, что скомкала, зажав его в руке.

— Обитель нужды, — сказал следователь, подхватив с полу шляпу и зонтик.

— Их счастливейшие часы, — простонала мисс Кунихан. — Каким числом это датировано?

— Преданы сожжению, — сказал Уайли.

— Тело и все остальное, — сказал доктор Килликрэнки.

Бим и Тиклпенни удалились, они были уже далеко, за деревом, на солнышке.

— Оставь меня с помоями и нечистотами, — умолял Тиклпенни, — не отправляй назад в палаты.

— Дорогой, — сказал Бим, — это тебе решать, только тебе.

Следователь уехал; он расстегивал свой черный в полоску одной рукой и вел машину другой, скоро на нем уже будет свитер и свободные брюки.

Селия собиралась уходить.

— Одну минуточку, — сказал доктор Килликрэнки. — Как бы вы хотели все устроить?

— Устроить? — сказал Нири.

— Суть всего этого хранения в холодильнике, — сказал доктор Килликрэнки, — свободная оборачиваемость пациентов. Мне необходим каждый холодильник.

— Я буду на улице, — сказала Селия.

Нири и Уайли вслушивались, дожидаясь стука, с каким откроется и закроется наружная дверь. Он не доносился, и Нири перестал слушать. Потом он раздался, не громко и не тихо, и Уайли перестал слушать.

— Его последняя воля, разумеется, священна, — сказала мисс Кунихан. — Мы, разумеется, обязаны уважать ее.

— Вряд ли это последняя, я полагаю, — сказал Уайли, — принимая во внимание все обстоятельства.

— Вы тут сжигаете? — спросил Нири.

Доктор Килликрэнки признался, что имеется маленькая тайная печь отражательного типа, в которой самое крепкое тело, разум и душа, в течение менее часа, можете на это положиться, могут быть обращены, за ничтожную сумму в тридцать шиллингов, в прах, во вполне подъемном количестве.

Нири шлепнул на мраморный стол свою чековую книжку, выписал четыре чека и раздал их стоящим вокруг. Мисс Кунихан и Уайли он сказал: «До свиданья», Куперу сказал: «Подожди», а доктору Килликрэнки:

— Надеюсь, вы примете от меня чек.

— Вместе с вашей карточкой, — сказал доктор Килликрэнки. — Благодарю вас.

— Когда будет готово, — сказал Нири, — отдайте вот этому человеку и никому больше.

— Это все совсем не по правилам, — сказал доктор Килликрэнки.

— Вся жизнь совсем не по правилам, — сказал Нири.

Мисс Кунихан и Уайли удалились, над ними склонялись алые листья, они совещались. Нири не делал различий ни между их услугами, ни между их полом, но не оказался неблагодарным в равной степени. Она, повинуясь застарелому инстинкту, страстно вцепилась в его пятидесятишиллинговые лацканы и воскликнула:

— Не покидай меня, о, не бросай меня одну в таком невообразимом положении.

Она закрывала ему обзор, он схватил ее за руки, она уцепилась еще крепче и продолжала:

— О, давай вернемся в наш дорогой родной край рука в руке, край гаваней, болот, пустошей, долин, озер, рек, ручейков, родников, туманов, — а — папоротников, — а — долин, сегодня почтовым поездом.

Не только нигде не было видно никаких признаков Селии, но через час закрывались все банки. Уайли разжал руки и поспешил прочь. Ему и впрямь надо было оставить ее, но ненадолго, потому что у него были вкусы, требовавшие больших расходов, а Купер уже шепнул ему, что Кокс умерла. Мисс Кунихан медленно побрела следом.

Кокс проглотила 110 таблеток аспирина вследствие разрыва дружбы с мистером Сашей Фью, членом движения противников вивисекции.

Вышли Нири и Купер, за которыми на близком расстоянии следовал доктор Килликрэнки, который закрыл морг, просверлил взглядом Купера, ткнул пальцем в землю у себя под ногами, сказал:

— Будь здесь через час, — и удалился.

Нири, увидев далеко впереди Уайли и медленно бредущую за ним мисс Кунихан и никаких признаков Селии, сказал:

— Выбрось это где-нибудь, — и поспешил прочь.

Купер крикнул ему вдогонку:

— Она умерла.

Нири остановился, но не обернулся. На секунду он подумал, что речь идет о Селии. Потом догадался о своей ошибке и возрадовался.

— Уже порядочное время, — сказал Купер.

Нири пошел дальше, Купер стоял, глядя ему вслед. Уайли, шагавший вдвое быстрее, чем мисс Кунихан, скрылся за углом главного здания. Мисс Кунихан обернулась, увидела приближавшегося сзади на большой скорости Нири, остановилась, затем медленно пошла ему навстречу. Нири резко вильнул в сторону, выпрямился и, увидев, что она не сделала попытки двинуться ему наперерез, быстро проследовал мимо на безопасном расстоянии, с поднятой в знак приветствия шляпой и отвернувшись. Мисс Кунихан медленно побрела следом.

Купер не знал, что стряслось, что освободило его от чувств, на протяжении стольких лет не дававших ему ни сесть, ни снять шляпу, и не подумал поинтересоваться этим. Он опустил свой древний котелок на ступеньку тульей вверх, сел на корточки высоко над ним, тщательно прицелился с помощью своего костыля, закрыл глаз, сжал зубы, подбросил ноги в воздух и шмякнулся на ягодицы с силой молота для забивки свай. Второго удара не потребовалось.

В печи не было тяги, и Купер ушел из Приюта милосердия лишь после пяти часов с пакетом пепла под мышкой. Он, должно быть, вполне тянул на четыре фунта. По пути на вокзал ему пришло в голову несколько способов отделаться от него. Наконец он решил, что самым удобным и неприметным способом было бы бросить его в первую попавшуюся вместительную урну для мусора. В Дублине бы ему было достаточно сесть на ближайшую скамейку и подождать. Вскоре подоспел бы один из мрачных мусорщиков, кативший тележку с надписью: «Опусти сюда свой мусор». Но в Лондоне хуже соображали насчет мусора, здесь не позволяли собирать отбросы чужеземцам.

Он уже сворачивал к вокзалу, так и не встретив ни одной вместительной мусорной урны, когда обрывки музыки заставили его остановиться и обернуться. Через дорогу стоял паб, открывшийся после дневного перерыва. В зале вспыхнули лампы, двери распахнулись, радио заиграло. Он перешел улицу и стал на пороге. Пол был самого бледного оттенка охры, автоматы для игры в китайский бильярд сверкали, как серебро, щит для метания колец был снабжен сеткой, табуреты с высокими перекладинами, как он любил, виски в стеклянных бачках, медленные cascando[98] прозрачно-желтых струй. Мимо него в зал проскользнул человек, один из миллионов, жаждавших выпить в последние два часа. Купер медленно последовал за ним и сел у стойки бара — впервые более чем за двадцать лет.

— Что будешь пить, приятель? — сказал человек.

— Первую ставлю я, — сказал Купер дрожащим голосом.

Несколько часов спустя Купер вынул пакет с пеплом из кармана, куда он положил его для пущей сохранности в начале вечера, и со злостью запустил в мужчину, который сильно оскорбил его. Лопнув, пакет отскочил от стены и упал на пол, где тотчас стал объектом активной единоличной обработки, передач, остановок, ударов по воротам, толчков, игры головой и даже удостоился некоторого признания со стороны джентльменского кодекса. Ко времени закрытия тело, разум и душа Мерфи свободно разошлись по всему полу зала и до того, как новый рассвет пролился на землю серым светом, были выметены с песком, пивом, окурками, стеклом, спичками, плевками и блевотиной.

13

После полудня, ближе к вечеру. Суббота, 26 октября. Тихий, светлый, пасмурный день, внезапные легкие взвихрения гниющих листьев, неподвижные ветви на фоне неподвижного неба, клубы дыма в форме сосны над трубой.

Селия катила мистера Уиллоуби Келли на юг по Широкой аллее. На нем были спортивный костюм, который он надевал для запускания змея, блестящий клеенчатый плащ, который был ему непомерно велик, и шапочка яхтсмена, которая была непомерно мала, хотя выбирались самый маленький и самая большая из тех, что имелись в продаже. Он сидел совершенно прямо, как жердь, сжимая рукоять одной рукой в перчатке, держа в другой свернутого и зачехленного змея, и его голубые глаза сверкали в своих глубоких глазницах. С обеих сторон от него рычаги тяжело рассекали воздух, вызывая легкое дуновение, которое он находил приятным, потому что весь горел от возбуждения.

На вершине склона он положил змея и рукоять себе на колени и вцепился в рычаги. Это был сигнал для Селии отпускать. Его руки так и мелькали, взад-вперед, взад-вперед, все быстрее и быстрее по мере того, как кресло набирало скорость, покуда он не полетел, как сумасшедший, на прекрасной скорости двенадцать миль в час, представляя угрозу для себя самого и для всех окружающих. Затем, сдерживая одной рукой тягу, другой — давление рычагов, он плавно затормозил, остановившись точно напротив статуи королевы Виктории, которой он сильно восхищался и как женщиной, и как королевой.

Только ногми и лицом мистера Келли завладела старость, а в его руках и торсе все еще сохранялось много силы.

По-своему он так же обожал свое кресло, как Мерфи — свое.

Селия догоняла его очень долго. Он развернул старого шелкового змея, выцветший, в пятнах, алый шестиугольник, натянул его на деревянную рамку в форме звезды, крепко привязал хвост и бечевку, проверил одну за другой все кисточки. Однажды, в такой же точно молочно-белый день, много лет назад, один из завсегдатаев сказал:

— Шелк тут ни черта ни стоит. Подавай мне нансук.

На что мистер Келли, вспоминавший сейчас с удовольствием свои точные слова, ответствовал:

— Нансук в мягкое место, — заслужив громкие аплодисменты.

Селия прикоснулась к спинке его кресла, и он сказал:

— Долго ты не шла.

— Дела, — ответила Селия.

Листья начали подниматься в воздух и разлетаться, верхние ветки жалобно застонали, полотнище неба разорвалось и створожилось над просветами снятой синевы, дымовая сосна повалилась в восточную сторону и исчезла, пруд внезапно обратился в миниатюру бело-серого неистовства воды, чаек и парусов.

Как будто Время вдруг потеряло терпение или его охватил приступ безотчетного страха.

По ту сторону Длинного водоема Рози Дью и Нелли, у которой худший период течки был позади, повернули навстречу поднимающемуся ветру к дому. Их ожидала пара носков от лорда Голла. Он написал: «Если эта пара носков не принесет никаких результатов, мне придется обратиться к другому духу».

Селия подкатила мистера Келли на его позицию, в северо-восточном углу участка между Круглым прудом и Широкой аллеей, бампер его кресла уперся в железную решетку. Она осторожно взяла собранного змея из его рук, пошла, двигаясь спиной, остановилась на краю пруда, подняла змея, насколько хватало ее рук, и ждала, когда упадет перчатка. Ветер дул, облепляя юбкой ее ноги, раздувая полы жакета, скрывавшего грудь. Завсегдатай парка по уик-эндам, развратник весьма преклонных лет, сидевший, развалясь в кресле, на копчике (разъеденном экземой) прямо напротив нее, расплылся в улыбке, которую он имел полное основание считать непристойной, и побренчал мелочью, своим очень скудным запасом мелочи. Селия в ответ улыбнулась, потянулась руками еще выше, еще крепче уперлась ногами в землю.

Рука мистера Келли ощутила нужный напор ветра, перчатка упала, Селия подбросила змея вверх. И так велико было его искусство, что уже через пять минут он лежал, откинувшись назад, с трудом и часто дыша, закрыв по необходимости глаза, но при всем при том в восторге, отпустив бечевку наполовину ее длины, управляя на ощупь.

Селия на секунду задержалась, чтобы договориться с клиентом, потом вновь присоединилась к мистеру Келли. Бечевка, медленно извиваясь, разматывалась с рукоятки — вперед, чуточку назад, стоп, вперед, чуточку назад, стоп. Исторический процесс в представлении закаленных оптимистов. Змей, у которого оставалась еще четверть бечевки, не дрогнув, реял высоко над «Деллом», пылинка в просветах, которые всегда открывались на востоке при таком ветре. Кресло ехало, прижатое к решетке, мистеру Келли хотелось, чтобы зад у него отличался большей цепкостью. Не открывая глаз, он сказал:

— Очень хорошо ты это проделала.

Селия предпочла не заниматься гаданием о том, что он имеет в виду.

— А вчера? — сказал мистер Келли.

— Один мальчишка и пьяница, — сказала Селия.

Мистер Келли отпустил бечевку, позволив ей бешено крутиться, так сказать, промышленный переворот, затем, не отмотав назад и не сделав остановки, аккуратно пропустил несколько последних футов. Так как бечевка змея раскрутилась теперь до самого предела, он выпрямился и открыл глаза, в высшей степени дальнозоркие, чтобы полюбоваться результатом.

За исключением парения прогибавшегося шнура, несомненно превосходного, насколько он находился в поле зрения, смотреть было не на что, так как сам змей скрылся из вида. Мистер Келли был в упоении. Теперь он мог измерить расстояние от невидимого до видимого, теперь его положение позволяло определить точку, где встречались видимое и невидимое. Наблюдение это было бы ненаучным, так много включало оно непредсказуемых факторов, столь непостоянно проявлявшихся. Но удовольствие, выпадавшее на долю мистера Келли, нисколечко не уступило бы тому, что было даровано (надо полагать) мистеру Адамсу, когда он изящно вывел методом дедукции Нептуна из Урана. Он уставился своими орлиными глазами в точку на пустынном небе, где, как ему представлялось, змей должен выплыть, став видимым, и осторожно начал сматывать бечевку.

Отойдя немного в сторону, Селия тоже глянула на небо, не с той целью, что мистер Келли, потому что она знала, что он увидит змея много раньше ее, а просто затем, чтобы вкусить благодать от ощущения мягкого бессолнечного света, падающего ей на глаза, — единственное, что она помнила об Ирландии. Понемногу она стала различать других змеев, а над всеми ними — тандем ребенка, который не ответил на ее пожелание доброй ночи, потому что пел. Она узнала это необычное соединение — не один за другим, а параллельно.

Смехотворная лихорадка игрушек, рвущихся в небо, само небо, все более и более далекое, ветер, рвущий завесу облаков в клочья, бледная бездонная голубая и зеленая синева разрывов с прошвами изодранных лент стремительно несущихся облаков, меркнущий свет — когда-то она бы заметила все это. Она наблюдала за неуверенным спуском тандема, спасавшегося от вихря, ребенок побежал ему навстречу, чтобы не дать ему упасть, она видела тревогу мальчика, когда это ему не удалось, его сосредоточенный вид, когда он опустился на колени, склонившись над своими пострадавшими. Уходя, он не пел, и она не попрощалась с ним.

С восточной стороны, против ветра, слабо донесся крик смотрителей. Все на выход. Все на выход. Все на выход. Селия обернулась и посмотрела на мистера Келли. Он лежал в кресле на боку, упираясь щекой в плечо, складка клеенчатого плаща приподнимала его губу, как будто он приготовился слегка огрызнуться, нет, он не умирал, просто задремал. В то время, как она смотрела, рукоятка выскочила у него из рук, сильно ударилась о решетку, бечевка лопнула, рукоятка упала на землю, мистер Келли проснулся.

Все на выход. Все на выход.

Мистер Келли, шатаясь, поднялся на ноги, вскинул руки вверх, раскинул в стороны и побрел, покачиваясь и спотыкаясь, по тропинке, ведущей к пруду, жуткая, жалкая фигура. Плащ волочился по земле, череп вылезал из-под шапочки, подобно куполу из-под фонаря, его перекошенное лицо было грудой костей, сдавленные звуки, теснясь, клокотали у него в глотке.

Селия поймала его на краю пруда. Конец веревки полоснул по воде, дернулся вверх в диком взвихрении, радостно скрылся в сумерках. Мистер Келли обмяк у нее в руках. Кто-то подтащил кресло и помог усадить его. Селия с трудом продвигалась по узкой дорожке, борясь со встречным ветром, потом повернула на север, поднимаясь по отлогому склону холма. Это был самый короткий путь домой. Желтые волосы упали ей на лицо. Шапочка яхтсмена, словно моллюск, прилипла к черепу. Рычаги — это усталое сердце. Селия закрыла глаза.

Все на выход.

Примечания

1

Одно за другое (лат.). (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Приведенные цифровые данные в таблице соответствуют Венере Милосской.

3

Согласно различным вариантам мифа, по велению Зевса Иксион был привязан к вращающемуся колесу и брошен в небо или же к огненному колесу и брошен в Тартар.

4

Тантал обречен терзаться вечной жаждой: он стоит в подземном царстве по горло в воде, но вода отступает от его губ, когда он пытается напиться.

5

Крик, писк, визг. Здесь: первый крик младенца (лат.).

6

Гороскоп (лат.).

7

В средневековой астрологии враждебная планета, угрожающая рожденному под данным знаком смертью.

8

В астрологии планета, управляющая жизнью рожденного под данным знаком.

9

Пригороды Дублина.

10

Лечебница для душевнобольных, носящая имя св. Иоанна Божия (1495–1550) — основателя ордена госпитальеров.

11

Общее место древнегреческой житейской философии, мудрость, которую Пан, по преданию, открыл царю Мидасу: «Лучше вовсе не родиться, а родившись, поскорей умереть».

12

В стихотворении У. Б. Йейтса «Битва Кухулина с морем» Конхобар, которому Кухулин приходится племянником, назван королем Красной Ветви.

13

Акусматик (акустик), последователь учения Пифагора (греч.).

14

Удовольствие разрыва (фр.).

15

Френсис Сильвестр Мэхони (1806–1866) — ирландский писатель, писавший под псевдонимом Отец Праут.

16

Беззаветно преданный кому-либо человек (фр.).

17

С тремя яичками (термин, по-видимому, составленный самим Беккетом из лат. слова, означающего «три», и греч. слова, означающего «яичко»).

18

Игра смыслов: установленная в Дублинском почтамте скульптура изображает умирающего Кухулина, согласно мифу привязавшего себя, чтобы умереть стоя, к священному камню, к которому он прислонился спиной.

19

Количество, сумма (псевдолатинская, англизированная форма, скорее всего придуманная самим Беккетом, с чисто фонетической, не имеющей никакого смыслового значения второй частью выражения, так называемый «рифмованный сленг»).

20

Даст Бог, дай Бог (лат.).

21

Ироническое название Лондона.

22

Джозеф (или Джосайя) Миллер (1684–1738), английский актер, под именем которого была издана «Книга шуток Джо Миллера» (1739).

23

Окрик часового: «Кто идет?» Здесь: стоять на страже, быть начеку (фр.).

24

Дополнение к трактату о браке (лат.).

25

Порнографический фильм (фр.).

26

Иоанн, 19, 30.

27

Удобный для многих уютный уголок (лат.).

28

Сила жизни (лат.).

29

Утренняя серенада (исп.).

30

Один из четырех «Судебных Иннов» (школ) в Лондоне, где готовят юристов.

31

Платон.

32

Здесь: ни строки вовеки (лат.). — Переиначенное латинское выражение «ни дня без строчки».

33

Насколько переменившийся (лат.). — Цитата из «Энеиды» Вергилия.

34

Как не похож на ту (лат.). — Продолжая цитату, Беккет изменяет форму местоимения на женский род — у Вергилия «illo» (того).

35

Поэтическое название Ирландии.

36

Подглядывающий, ясновидящий (фр.).

37

Участок сетчатки глаза животных и человека, состоящий из одних светочувствительных элементов, место наилучшего зрения.

38

Астрономический термин, означающий наибольшее кажущееся сближение небесных тел.

39

Пресыщенный (фр.).

40

Памятник в виде рельефа, установленный в 1925 г. в честь натуралиста У. Г. Хадсона, скульптор Дж. Эпстейн.

41

Полное опущение зада (греч.).

42

Не я для вещи (дела), но вещь (дело) для меня; не я из-за обстоятельств, но обстоятельства из-за меня (лат.).

43

Оттуда (фр.).

44

Озеро в Гайд-Парке.

45

Отбросы, экскременты (лат.).

46

Здесь (фр.).

47

Сам сказал (лат.). — Выражение, употребляемое последователями Пифагора, когда подразумевались его собственные слова.

48

Начало строки стихотворения Джона Донна.

49

Страдающая опущением зада (греч.).

50

Интеллектуальная любовь, которую Мерфи питает к самому себе (лат.). — Изречение Спинозы, в котором имя Мерфи поставлено на место слова «Бог».

51

Болезненный тик (фр.).

52

Селия, если она существует (фр.).

53

Накал (ит.).

54

Изворотливость, ловкость (фр.).

55

Умение не делать чего-то, неделание чего-то (фр.).

56

Неспособность, невозможность сесть (латинизированная форма, образованная, скорее всего, Беккетом, от греческого корня).

57

Страстное стремление к свободе (греч.).

58

Козлиный запах, острый запах человеческого пота (лат.).

59

Ароматическое вещество из желез виверры (цибетты).

60

Матросский танец.

61

Самоубийство (лат.). — Английский юридический термин.

62

Псевдоним ирландского писателя Джорджа Расселла.

63

Тому, кто живет вне мира, трудно не найти своих (фр.).

64

Предположительно (лат.).

65

Живая картина (фр.).

66

Там, где ты ничего не стоишь, ты ничего и не пожелаешь (лат.).

67

Расширительное употребление теологического термина, означающего толкование Священного писания, при котором пророчества, содержащиеся, например, в Книге пророка Даниила или в Откровениях Иоанна Богослова, считаются уже исполнившимися.

68

Что и требовалось исторгнуть, извлечь (лат.).

69

Музыкальное сопровождение, аккомпанемент (ит.).

70

Название старинной дорогой ткани из тончайшего льна или, позднее, из шелка.

71

Самопознание, научное изучение себя.

72

Полное название Saorstat Eireann — Свободное Государство Ирландия (гэльск.).

73

Поворот задницей вперед (игра слов на соединении volte-face — крутой поворот и fesses — ягодицы; фр.).

74

Зимний плотный плащ (лат.).

75

Вошь умерла. Да здравствует вошь! (фр.)

76

Непринужденность (фр.).

77

Грудобрюшная преграда, грудная клетка, грудь (лат.).

78

Любовь к самому себе, себялюбие (греч.).

79

Достигшая брачного возраста, взрослая (лат.).

80

Имеется в виду Ирландия.

81

Утомлена, измучилась (лат.).

82

Честность, добросовестность, честные намерения (лат.).

83

Строки из романа английского писателя Роберта Грина (1558–1592) «Менафон».

84

Чуть измененные строки из поэмы английского драматурга и поэта Джорджа Пила (1558?—1597?) «Охота Купидона».

85

Добавочное блюдо, закуска; нечто дополнительное, необязательное (фр.).

86

Мэрия (фр.).

87

«Насмешка» двух коней (нем.).

88

Пользовавшееся всемирной известностью шахматное кафе в Париже, существовавшее с начала XVIII в.

89

В XVIII–XIX вв. так назывались в Англии кофейни, часто такие, где разрешалось курить.

90

Поправляю (фр.) — говорится при прикосновении играющего к фигуре.

91

Передышка (фр.).

92

Воспринимать. Здесь: восприятие (лат.).

93

Воспринимаемое (лат.).

94

Жители древнего фракийского города Абдеры, слывшие в эпоху античности глуповатым народом, хотя ее уроженцами были Демокрит и Протагор.

95

Медицинский термин, означающий вывернутость век.

96

Образ, способ умерщвления (ср. modus vivendi — образ жизни; лат.).

97

Различные места в Ирландии.

98

Здесь: каскады (ит.).

Content

Сэмюэль Беккет
Мерфи

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Примечания