Дуглас Коупленд

Что с нами будет?

Роман в пяти часах

Можно выбрать что-то одно: информацию или жизнь. Нельзя получить и то и другое.

Закон Дуга

Час первый

В кадр вплывает охваченный пламенем дирижабль

Карен

Карен любит кроссворды. Потому что, когда разгадываешь кроссворды, время идет быстрее. Карен шьет лоскутные одеяла и отдает их на благотворительность, потому что ей нравится, как шитье замедляет ход времени. Карен всегда было странно, что люди, которые регулярно устраивают ревизию в холодильнике и выкидывают все молочные продукты с истекшим сроком хранения, забывают на полочке в дверце бутылку с соусом «Крафт Каталина», и эта несчастная бутылка стоит там годами. Кстати, Карен и сама не без греха. Она вспоминает, как ее бывший муж — давным-давно, когда все было хорошо — однажды открыл холодильник и сказал: «Господи, Карен, этот соус „Тысяча островов“ помнит убийство Кеннеди».

Карен почти сорок. Она была в полной уверенности, что уже никого себе не найдет, но сейчас летит на свидание с человеком, который — она надеется — станет ее любовником. Она сидит в самолете, держащем курс на восток, на высоте восемь километров над озером Верхним. Карен жарко, она потихоньку расстегивает две верхние пуговицы на платье, надеясь, что люди не примут ее за шлюху. Она размышляет: «Почему меня должно волновать, что обо мне могут подумать чужие люди? И, однако же, волнует». Потом она вспоминает, что теперь у всех и каждого есть фотокамера в телефоне и что ее, Карен, могут сфотографировать на любую из этих камер. Ох, эти крошечные фото- и видеокамеры! Эти яркие голубые окошки, которые она постоянно видит со своего заднего ряда в актовом зале в колледже у Кейси. Мерцающие сапфировые матрицы воспоминаний, которые скорее всего никто и не станет просматривать, потому что люди, снимающие музыкальные концерты, снимают и много чего другого, и никакой жизни не хватит, чтобы пересмотреть даже малую часть этих записанных воспоминаний. Ящики кухонных тумбочек набиты заброшенными картами памяти. Незаточенными карандашами. Блокнотами от риелторских агентств. Зубными пластинами для исправления прикуса. Ящик кухонной тумбочки — это капсула времени. «Все, что мы оставляем после себя в своих передвижениях из комнаты в комнату, — думает Карен, — наша шелуха».

Через проход от нее, на один ряд впереди, сидит мальчик-подросток, который уже не раз с интересом поглядывал в ее сторону. Карен льстит, что ее могут счесть сексапильной, пусть даже и «сексапильной тетенькой». Но с другой стороны, она знает, что в кармане у озабоченного парнишки наверняка затаился в засаде какой-нибудь гаджет, портативный детектор греха, который только и ждет, когда Карен расстегнет еще пару пуговиц, или поковыряет в носу, или сотворит еще что-нибудь столь же нелепое — что-то, что раньше считалось сугубо приватным делом, — а потом этот дурацкий поступок будет вывешен в виде фотки на каком-нибудь сайте фотоприколов рядом со снимком бейсбольной команды, один из членов которой активно блюет, или в виде короткого ролика на видеосайте, где подростки, не знакомые с принципом причинно-следственной связи, прыгают на батуты с крыш невысоких пригородных домов, от чего и умирают во цвете лет.

К черту все современные технологии! Карен теребит пуговицы на платье. В животе у нее урчит. Правая сторона самолета освещена слишком ярко, Карен смотрит в иллюминатор и вспоминает один старый фильм, в котором все пассажиры «Боинга-747» внезапно исчезли прямо во время полета — все, кроме тех пятерых, которые спали и поэтому избежали исчезновения. В том фильме исчезнувшие пассажиры обозначались одеждой, оставшейся на сиденьях. Карен старательно углубляет эту мысль. Что происходит, когда человек исчезает? Да, от него остается одежда — это понятно. По идее, должны оставаться еще парики, и шиньоны, и наращенные волосы, и ювелирные украшения… что там еще… зубные протезы, коронки, кардиостимуляторы, металлические фиксаторы, которые ставят для сращивания переломов… Карен думает дальше… ну, если отбросить брезгливость, запишем сюда содержимое желудка, не успевшую перевариться пищу, и… погодите-ка… если поразмыслить, то волосы тоже должны оставаться, потому что в них нет ДНК. ДНК есть только в волосяных луковицах. Карен знает об этом из полицейских телесериалов. И кстати, как быть с костями? Костная ткань состоит в основном из кальция, а это всего лишь химический элемент, а не какое-то особое свойство, присущее только Карен и никому другому. Получается, кости тоже должны оставаться… может быть, только кости, без костного мозга, хотя… погодите… Карен где-то читала, что в человеческом теле на каждую собственную его клетку приходится в среднем десяток чужих. Всякие вирусы, бактерии, грибки — все это тоже должно оставаться. Черт! Получается, что твое тело — это даже не тело, а какая-то экосистема.

Карен думает дальше… А как же вода? Вода — это просто вода. Строго говоря, она не относится к качествам, определяющим Карен как Карен. Стало быть, вся одежда и прочий гумус, который остался бы от нее на сиденье «Боинга-747», был бы пропитан водой. Так, погодите… а клетки ее организма? Как их классифицировать: Карен или не-Карен? Яйцеклетки тоже должны остаться, ведь они все-таки не совсем Карен, а лишь половина Карен, лишь половина ее ДНК. Так, опять «ДНК»… ДНК. Если внимательно рассмотреть клетку, скажем, клетку кожи, то станет ясно: собственно Карен — это только ее ДНК. Все остальное — это просто белки, жиры, ферменты, гемоглобин и…

…и тут Карен очень живо представились ее хлюпающие останки на сиденье 26К. Из них поднимается призрачное существо, похожее на тонкий, как нить паутинки, чулок — существо, целиком состоящее из ДНК Карен, единственной ее части, о которой она могла бы сказать: «Это действительно я». Чулок! А может быть, даже и не чулок. Скорее всего все ее ДНК, вытянутые из клеток, будут похожи на облачко мелкой пудры, облачко размером с апельсин. Это не самая приятная мысль. Все-таки унизительно осознавать, как мало ты отличаешься от всех остальных, и все твои представления о собственной исключительности оборачиваются взвесью пыли. Как это пошло, слащаво и пафосно. Что-то в духе восточных религий. И все-таки… это и есть она — или каждый из нас. Просто пыль. Надо, чтобы кто-то сказал христианским фундаменталистам, ожидающим вознесения на небеса, чтобы они не забыли оставить побольше ведер и швабр для тех, кто останется на грешной земле.

Карен выходит из задумчивости. Ее сосед смотрит канал «Дискавери», какую-то документалку о больших существах, которые ловят, убивают и поедают мелких существ. Аэробус-320 летит по небу все с тем же натужным шипящим гулом. Интересно, каким будет Уоррен? Карен познакомилась с Уорреном в Интернете и сейчас летит на свидание с ним. Они встречаются в коктейль-баре отеля «Камелот» в аэропорту Торонто. Коктейль-бар! Как это пошло и как волнующе — и самое главное, ни к чему не обязывает. Если они с Уорреном, что называется, «воспылают», может быть, тут и случится поход в пресловутые «номера». Если же не воспылают, значит, обратно в аэропорт и ближайшим же рейсом — домой. «Мать-природа придумала жестокую, но весьма эффективную штуку, — думает Карен, — когда наделила людей этой способностью „воспламеняться“». А если ничего такого не произойдет? Допустим, Уоррен ей понравится — но просто понравится, безо всяких пламенных порывов. Так ничего не получится, правда? В смысле ничего хорошего. Сплошная порнуха и душевные раны.

Карен смотрит в иллюминатор, и пятнышко грязи на стекле наводит ее на такую мысль: «Вот было бы здорово, если бы днем звезды не гасли, а просто чернели. Все небо было бы усеяно черными точками, словно посыпано перцем. На юге виднеется серп луны. Представь себе: поднимаешь глаза и видишь луну, как будто охваченную огнем!» Впервые за многие месяцы Карен чувствует, что ее жизнь — настоящая история, а не просто цепочка событий, записанных в ежедневник: обманчивое упорядочивание хаоса, попытка придать хоть какой-то смысл всей окружающей неопределенности. «Мы, люди, — думает Карен, — попались в ловушку времени. В этом наша беда. В том, что мы вынуждены истолковывать жизнь как последовательность событий — как историю, как повесть, — и если мы не находим свою историю, то чувствуем неуверенность и растерянность».

Но только не Карен, только не сегодня. Озабоченный подросток, сидящий через проход, очень-очень осторожно приподнимает айфон и очень-очень осторожно фотографирует Карен, и та показывает камере средний палец. Она снова чувствует себя молодой. А потом на нее вдруг накатывает ощущение дежа-вю. Это странно: откуда бы взяться дежа-вю, если Карен никогда в жизни не делала ничего даже близко похожего на нынешнюю авантюру. Ощущение быстро проходит, и Карен сидит, размышляет о том, какой была бы наша жизнь, если бы она ощущалась сплошным дежа-вю — если бы жизнь ощущалась беспрерывным повтором. Карен что-то такое читала о человеке, ощущавшем жизнь именно так. Какое-то повреждение мозга, нарушение чувства времени. Неужели это и есть время — наше восприятие его быстротечности или, наоборот, вялотекучести?

А потом самолет начинает снижаться, идет на посадку. Командир экипажа объявляет, что они прибывают в аэропорт точно по расписанию, даже на пять минут раньше. Карен охватывает радостное предвкушение, такое рождественско-утреннее ликование, когда ты буквально дрожишь от волнения и знаешь, что под наряженной елкой тебя ждут подарки, игрушки, завернутые в красивую бумагу, пусть даже елка — на самом деле коктейль-бар в отеле при аэропорте, а игрушка в праздничной упаковке — Уоррен. «Вот чего мне бы хотелось, — думает Карен. — Чтобы вся моя жизнь ощущалась, как утро в день Рождества».

Раздраженная высокомерная стюардесса говорит Карен, чтобы та привела спинку кресла в вертикальное положение. Вот же корова. Карен решает ее помучить и тянет до самой последней секунды. Пока самолет идет на посадку, она размышляет об Уоррене. Что она о нем знает? Только то, что он сам рассказал о себе. И то, каким она представляет его, исходя из перерывов между ответами (он отвечал быстро, но все же не слишком быстро, то есть не проявляя никакой психопатической горячности) на ее электронные письма, в которых она писала о своей работе (секретарша у трех психиатров; причем все трое явно ненормальные), о дочке (Кейси, угрюмая пятнадцатилетняя скрипачка), о бывшем муже (Кевин, мерзавец; но он хотя бы обещал заплатить за колледж Кейси), и… о чем еще было писать? Все, что делает нас хоть немного особенными, хоть немного отличными от других, почему-то кончается очень быстро; мы все очень похожи на самом деле. Общего между нами значительно больше, чем кажется. Когда Карен начинала работать секретарем у доктора Марша, доктора Уэллсли и доктора Ямато, ей казалось, что это будет как минимум забавно: вуайеристическое возбуждение при расшифровке докторских рассуждений, надиктованных после сеансов, — удовольствие, которое мы получаем, наблюдая за тем, как другие собственноручно коверкают свою жизнь с поистине царским размахом. И поначалу все было прекрасно и удивительно. Или точнее: «Дорогой Уоррен, поначалу все было прекрасно и удивительно — а потом вдруг стало уже не так удивительно и прекрасно, потому что все эти самоубийства и назойливые домогательства, нервные срывы и передозировки оказались всего лишь немногочисленными вариациями на тему безумия или, вернее, нетипичных состояний: паранойи, аутизма, депрессии, тревожности, обсессивно-компульсивных расстройств, синдрома дефицита внимания и нарушений, возникающих в результате черепно-мозговых травм и старения — в общем, ты понимаешь. Когда читаешь Оливера Сакса или онлайн-лекции на сайте TED, безумие кажется чем-то забавным, интригующим и необычным. Поверь мне на слово, ничего интересного в этом нет. Основная задача: покрепче подсадить людей на пилюльки и самому не съехать с катушек, когда гиперактивные невротики ерзают в кресле и стучат ногой по стойке со старыми журналами „Стиль“ в приемной».

В ответ Уоррен написал, что когда-то подумывал стать священником. Ему казалось, что это будет интересно: слушать рассказы о проявлениях темных сторон человеческой натуры. Но, поразмыслив как следует, он решил, что это будет смертельно скучно на самом деле. Потому что смертных грехов всего семь, даже не восемь, и если ты изо дня в день будешь слушать все те же истории о все тех же семи грехах, тебе останется только решать судоку на своей стороне исповедальни и молиться, чтобы кто-то скорее придумал какой-нибудь новый грех и твоя жизнь снова сделалась бы интересной.

Судоку? Я люблю судоку, ответила Карен. Уоррен тоже любил судоку. Так они потихонечку проникались друг к другу.

Уоррен: Карен представляет себе мужчину шести футов ростом, с редеющими волосами, но все-таки еще не настолько, чтобы это было критично; достаточно привлекательного внешне — привлекательного настолько, чтобы возбуждать эротические порывы, но все-таки не совсем уж красавца, рядом с которым Карен будет чувствовать себя неуютно в окружении официанток, секретарш и аспиранток. Стоп… зачем я пытаюсь себя обмануть? Мужчина заходит в книжный магазин и ищет книги об одиночестве — и все женщины в магазине тут же делают стойку и принимаются с ним заигрывать. Женщина ищет книги об одиночестве — и магазин тут же пустеет. Мужчина может быть каким угодно, но чтобы быть привлекательным, ему нужно только одно: наличие пульса. Как ни странно, но то, что Карен в разводе и что у нее есть дочь, помогает ей заводить новые знакомства с мужчинами — во всяком случае, в Интернете. Если тебе за тридцать, а жизнь так и не удалась, твоя тоска и растерянность, так или иначе, проявятся. Имея дочь, Карен легко находит общий язык с отцами-одиночками — язык, непостижимый для тех, у кого нет детей. И если уметь сдерживать горечь, то развод — это еще одна общая тема, непонятная для одиночек, никогда не имевших семьи.

Карен знает, что выглядит моложе своих сорока. На вид ей можно дать тридцать шесть — или тридцать четыре, но подпорченных нездоровым пристрастием к алкоголю. На фотографиях Уоррен кажется немного печальным. Он прислал ей всего две своих фотки (это, наверное, должно настораживать, или нет?). Так вот, на снимках он кажется грустным и почему-то слегка скуповатым. Невозможно представить, как такой человек заправляет машину бензином премиум-класса. У него, кстати, «форд рейнджер» 2009 года выпуска, фотографию которого Уоррен тоже вложил в то письмо. Фотка только с машиной вообще без людей. Боженька, миленький, сделай так, чтобы он не был скупым. Я еще не настолько стара, чтобы обсуждать скидочные купоны.

Направляясь к выходу из самолета, Карен обозревает все, что осталось в салонах после высадки пассажиров. Вещи как отражение статуса их владельцев: шуршащие, из тонкой фольги пакетики из-под закусок и дешевые, в мягких обложках издания Дэна Брауна в туристическом классе, номера «Экономиста» и «Атлантика» в бизнес-классе. И конечно же, престарелые и инвалиды, брошенные на айсберге. Их будут высаживать в самую последнюю очередь.

У Карен с собой только сумка, один предмет ручной клади. Проходя мимо багажной ленты, она испытывает не лишенное приятности чувство собственного превосходства. Все завидуют людям, путешествующим налегке. Рядом с багажной лентой, уже у самого выхода, стоит группа священников, и Карен снова задумывается о семи смертных грехах. Почему, интересно, заповедей десять, а грехов всего семь? Уж за две тысячи лет можно было бы как-то все скоординировать. Карен проходит мимо юного порнографа-самоучки, путешествующего с отцом и сестрой. Парнишка подмигивает Карен, та смеется и выходит на улицу. Дождь прекратился, солнечный свет растекается по площадке перед стоянкой такси. Какой сегодня хороший день! В такой замечательный день просто не может случиться ничего плохого.

(Тут по идее в кадр должен вплывать охваченный пламенем дирижабль.)

Радужный мыльный пузырь хорошего настроения Карен лопнул, когда она села в такси и сказала шоферу, что ей нужен отель «Камелот», рядом с аэропортом. Шофер обозлился, что ему не досталась поездка в центр с большой и толстой суммой на счетчике. Его приятель, проехавший мимо в другом такси, опустил стекло, и Карен поняла, что ее доброе имя было полито грязью на языке, в котором все слова звучали, как «бубалу». Шесть минут спустя она уже выходила из такси у коктейль-бара отеля «Камелот», отдельной бетонной постройки неподалеку от главного здания отеля, напоминавшей третьесортный ресторан в четвертом по величине городе Болгарии. Карен еще не успела захлопнуть дверцу, а такси уже сорвалось с места. Она решила не раздражаться. Решила, что к этому маленькому происшествию надо отнестись с юмором. Бывают в жизни такие моменты, когда ничего другого не остается, и к тому же под елкой ее ждет подарок, и уже совсем скоро его можно будет открыть.

Рик

Рик перестал слушать голос у себя в голове. Тридцать семь лет он слушал свой внутренний голос, и что ему это дало? Ничего, кроме полной финансовой несостоятельности, одиночества и купероза, из-за чего у него все лицо стало красным, как у алкаша. Приобрело перманентный «вискарный загар». Хотя причина тут именно в виски. Раньше он часто себе позволял пропустить стаканчик. Это внутренний голос ему предлагал: Рик, дружище, ты заслужил! Весь день провозился с этими зелеными насаждениями, закончил почти двадцать метров живой изгороди! Надо же как-то себя вознаградить! Но Рик больше не слушает этот голос. Теперь он слушает других людей, клиентов в баре. О чем только люди ему не рассказывают: об отпусках на Бермудах, взятых специально, чтобы сделать аборт, о мечтах сменить пол, о злых матерях, которые вечно ругали их в детстве, о своих страхах перед северокорейскими ядерными ракетами. Они рассказывают о себе всю правду, потому что Рик — бармен в коктейль-баре при отеле в аэропорту, а стало быть, проходной, одноразовый персонаж в их личных вселенных. Завсегдатаи в обычных барах, когда говорят о себе с барменом, всегда привирают, пытаясь казаться лучше. Но в барах при аэропортах нет завсегдатаев — просто люди, зашедшие выпить. Люди без корней. Люди, временно снявшие все внутренние запреты. Рик для них — как золотистый ретривер. Подходишь к такому на улице и начинаешь высказывать мысли вслух: «Какой славный песик! Какие ушки! А меня, знаешь, с работы поперли. Потому что дрочил в подсобке, и меня там прищучили за этим делом. А жене я сказал, ну, что просто начальству не угодил. Слушай, а дай-ка еще орешков… только можно нормальных орехов? Чтобы цельные ядрышки, а не какая-то крошка».

Рику хочется, чтобы однажды в бар зашел человек и признался, что это он угнал пикап Рика со всем садовым инвентарем в багажнике. Но Рик понимает, что это желание вряд ли сбудется, и что, если по правде, он сам все испортил: пропил и карьеру в ландшафтном дизайне, и все свои сбережения, и право на посещение ребенка. И что теперь у него есть? Только красная рожа и угрюмый характер, который отпугивает от него женщин, которым он мог бы понравиться — да, последние десять лет жизни прошли в полном упадке, но Рик хотя бы научился слушать, а женщинам нравится, когда их слушают. Во всяком случае, принято так считать.

Ну ладно. Теперь-то Рик успокоился, обрел душевное равновесие. Вроде как. И все-таки он иногда задумывается о том, почему человек должен всю жизнь оставаться привязанным к своему телу, почему за все семьдесят с чем-то лет мы не можем хотя бы на пять минут сбросить тело и воспарить, освободившись от земных оков.

Хорошо, что есть музыка. В каком-то смысле она помогает вырваться из тела — дает ощущение свободы. Рику очень не хватает Ленни, пианиста, который играл у них в баре почти каждый вечер. Две недели назад Ленни уволили за то, что он вечно придумывал новые тексты для песен, которые играл. Рика это не раздражало, а вот начальство бесилось. Когда управляющий сделал Ленни третье и последнее предупреждение, тот сказал:

— Тексты в песнях — не главное. Бывает, что человек и не помнит всех слов своей самой любимой песни, и как раз поэтому она ему нравится. Ему нравятся те слова, которые его мозг подставляет на место пропусков. Хорошая песня, она хороша как раз тем, что заставляет нас выдумывать свои собственные слова.

— Ленни, это же, черт возьми, «Битлз». Это, черт возьми, «Yesterday»! Зачем придумывать свои собственные слова для песни, которую знают все?!

— Я вношу в песню частичку себя. Я — художник. Почему люди слушают песни? Почему люди читают книги? Чтобы на время забыться, сбежать от себя. Хорошая книга, хорошая песня, они заглушают твой внутренний голос. Они как бы берут управление на себя. Ты погружаешься в песню, ты погружаешься в книгу — и освобождаешься от своих собственных переживаний и мыслей и проникаешься мыслями автора. Ты как будто выходишь из своего тела и становишься кем-то другим.

Бедный Ленни, теперь безработный. Но Рик помнит, что тот говорил насчет выхода из своего тела — Рику очень понравились эти слова, — и в память о Ленни он ставит альбом Майлза Девиса. Только инструментальные композиции, без слов. Вместо того чтобы придумывать к музыке слова, тело придумывает к ней чувства.

Рик замечает на полу осколок стекла — от той бутылки шардоне, которую он уронил и разбил вчера вечером. Наклонившись поднять осколок, Рик вспоминает седьмой день рождения Тайлера. Они с сыном сидели в детской, в крепости, построенной из картонных коробок от виски, одеял и диванных подушек, и Рик просвечивал себе пальцы фонариком — и себе, и Тайлеру, — стараясь убедить сына, что люди сделаны из крови. Он очень скучает по тем радостным временам и с тоской вспоминает редкие волшебные дни, когда его по утрам не мучило похмелье, а голова была, словно дом поздней весной — дом, где все двери и окна распахнуты настежь. А ведь все могло бы сложиться иначе, если бы в тот злополучный вечер, когда Пэм, его бывшая жена, ездила в гости к сестре и разрешила ему посидеть с Тайлером, Рик не перевернул бы пол-литровую сувенирную кружку с шардоне по 10 долларов за бутылку. Полпузырька средства для мытья посуды, шесть полотенец, дважды постиранных и высушенных в сушилке — но как только Пэм вошла в дверь, она сразу сморщила нос и сказала: «Нет, ничего не получится. Ты безнадежен. Это был твой последний шанс. Уходи. И больше здесь не появляйся».

К счастью, посетители бара почти никогда не рассказывают Рику о своих мечтах. Ни о маленьких, сиюминутных мечтах, ни об огромных мечтах всей жизни. Нам всегда говорят, что человек «должен идти за своей мечтой», но что, если эта мечта скучна и безотрадна? У большинства людей мечты скучные. Допустим, ты с детства мечтал продавать кукурузу с уличного лотка. И вот ты стоишь продаешь кукурузу с уличного лотка. Мечта сбылась. Но значит ли это, что жизнь удалась? Или в глазах большинства ты как был неудачником, так и остался? Даже если сперва ты доволен и счастлив, надолго ли хватит этого счастья? Скорее всего ненадолго. А потом будет поздно что-либо менять и начинать что-то новое. И ты себя чувствуешь обманутым: жизнь безнадежно испорчена. Хотя теперь Рик убежден, что у человека должна быть мечта, скромная и реально осуществимая. У него есть мечта, скромная и реально осуществимая, только об этом никто не знает. С тех пор как Рик бросил пить, ему удалось накопить 8500 долларов, и он собирается потратить свои сбережения на интенсивный курс обучения активному управлению собственной жизнью по системе Лесли Фримонта. Хороший курс, судя по телерекламе. Лесли Фримонт обещает, что у тебя будет все: Власть! Контроль! Деньги! Друзья! Любовь!.. В общем, все то, чего так не хватает Рику.

Нет, друг мой, так нельзя. Ты не можешь просто уйти из жизни. Убить себя — это не выход! Ты должен найти в себе силы изменить свою жизнь. Но ты сомневаешься, ты боишься. Боишься, что у тебя ничего не получится. Боишься, что человек просто не в силах ничего изменить. Боишься?

Да!

Не бойся, друг мой. Я тебе помогу. Я подскажу тебе, как изменить свою жизнь и себя самого. Научу делать правильный выбор. Ты станешь другим человеком. Твое поведение изменится. Изменится сам образ мыслей. Люди заметят, как ты меняешься, и сами изменят свое отношение к миру. Они примут твое отношение. Ты сам станешь учителем. Ты готов измениться? Ты готов начать новую жизнь, которой ты управляешь сам?

Да!

Обновление стоит не дешево, но оно того стоит.

Да!

Стоимость обновления составляет 8500 долларов, и, протирая края стаканов, Рик вспоминает, как он ходил в школу к Тейлору, на футбольный матч первоклашек, в котором играл его сын, и там была Пэм, и Рик зачем-то принялся рассказывать ей о Лесли Фримонте и о его замечательном курсе. И это, конечно, была ошибка. Потому что Пэм не разделяла его восторгов. Она сказала: «Господи, Рик, только законченные неудачники принимают решения, когда в жизни все плохо. Что-то менять в своей жизни надо тогда, когда все идет более-менее гладко».

Это Пэм, и это ее взгляд на мир. Но Лесли Фримонт считает, что люди не делают ничего такого, что не было бы свойственно человеку. И что любой наш поступок исполнен величия: страсть, преступление, верность, предательство. Лесли Фримонт просит своих последователей придумать хотя бы один человеческий поступок, который можно было бы счесть нечеловеческим. Это невозможно; если человек совершает поступок, этот поступок уже просто по определению становится человеческим. Лесли Фримонт говорит: «Мы знаем, что делают собаки. Они лают, сбиваются в стаи и ходят кругами вокруг того места, куда собираются лечь». Лесли Фримонт говорит: «Мы знаем, что делают кошки. Они трутся о наши ноги, когда хотят есть, и любят играть с фантиками на веревочке. А люди? Люди — особенные существа, потому что они могут вести себя как угодно. Нет такого эмоционального состояния, которое не способны переживать люди». Каждый из нас заключает в себе целый мир, говорит Лесли Фримонт. Мир чудесных возможностей. И Лесли Фримонт поможет Рику открыть в себе этот мир.

Рик очень волнуется, потому что сегодня, уже совсем скоро, Лесли Фримонт приедет сюда, в этот самый отель. В этот самый коктейль-бар. Лесли приедет сюда потому, что сосед Рика, парень по прозвищу «Человек дождя», узнал, что Фримонт ведет семинары в Торонто, и нашел в Интернете адрес его штаб-квартиры, и убедил Лесли заехать в бар «Камелота» по дороге в аэропорт — для небольшой фотосессии с обыкновенным, простым человеком.

Рик мог бы и сам найти Лесли, но его компьютер давным-давно умер и теперь стоит на балконе, собирая птичье дерьмо и пыль. Старая клавиатура служит крышкой для банки с белковым порошком, потому что «родную» крышку Рик когда-то отдал вместо фрисби ротвейлеру Человека дождя, и тот изгрыз ее так, что она превратилась в жеваное кружево из красного пластика. Вспомнив об этом, Рик на миг загрустил и подумал: «Вот бы понять, где был тот переломный момент, когда все в жизни переменилось? В какой именно точке жизнь перестала быть увлекательной повестью и обернулась поучительной басней? Жизнь человека не должна быть назиданием с моралью в конце — она должна быть историей без поучений, историей, сочиняемой просто ради удовольствия».

Но интенсивный курс обучения активному управлению собственной жизнью по системе Лесли Фримонта избавит Рика от всех невзгод и печалей, а сам Лесли будет здесь с минуты на минуту. Рик это знает, потому что ему звонила Тара, пресс-секретарь Лесли Фримонта, и сказала, что Лесли хочет лично встретиться с Риком, чтобы пожать ему руку и вместе сфотографироваться, когда Рик передаст ему 8500 долларов наличными. Рика переполняет почти то же чувство, которое раньше всегда возникало за третьей подряд порцией виски — его самый любимый момент. Вот бы вся жизнь состояла из таких моментов: когда ты чувствуешь, что все возможно, что в любую минуту может случиться что-то по-настоящему важное, и это так здорово, что ты живой — потому что, когда ты меньше всего этого ожидаешь, ты вдруг получаешь именно то, чего меньше всего ожидаешь!

— Мы что, оказались в каком-то из фильмов с Бобом Хоупом? — пошутил Рик.

Женщина у барной стойки, привлекательная миниатюрная брюнетка, взглянула на Рика.

— Очень смешно. Или приличные девочки не пьют «Сингапурский слинг»?

— Я рецепта не знаю, сейчас посмотрю в своей «Библии бармена».

— Не надо. У меня телефон с Интернетом, я сейчас быстро погуглю. Так, секунду… ага… одна унция джина, пол-унции вишневого ликера, четыре унции ананасового сока, сок половины лайма, четверть унции «Куантро», четверть унции «Бенедиктина», треть унции гренадина и чуть-чуть «Ангостуры».

— У вас тут свидание, да? С кем-то, с кем вы познакомились по Интернету? — спросил Рик.

Женщина быстро кивнула.

— А вы проницательный человек. Как вы угадали?

— Я сразу все вижу. А вы сами откуда?

— Из Виннипега. Но вы не ответили на мой вопрос.

— Ладно, раз вы спросили, то я отвечу. Сразу видно, что вы пришли на свидание с кем-то из Интернета, потому вы сели у стойки в красивой позе, но вы явно не проститутка. Люди, которые знакомятся по Интернету и назначают свидания, никогда не сидят в кабинках, потому что, когда человек одиноко сидит в кабинке, он выглядит как-то тоскливо, но табурет у барной стойки — и особенно если вы женщина и у вас очень красивые ноги, а у вас они очень красивые, надо заметить, — это как будто сигнал: «Если что, я не против». И у вас с собой сумка. Небольшая, но все же довольно объемная. Поэтому я и подумал, что вы только что с самолета. И не вписывались в наш отель. И вообще ни в какой.

— И как обычно проходят такие свидания? — спросила женщина.

— Тут только два варианта: либо огонь, либо лед. Чтобы посередине, такого нет. Либо вы оба воспламеняетесь сразу и мчитесь в отель снимать номер, либо мрачно сидите минут сорок пять, пьете от нечего делать, потому что нельзя ж вот так сразу уйти, а потом тот, у кого ближе рейс, улетает домой, а второй пьет уже в одиночестве. Ну и тоже летит домой.

— Очень надеюсь на первый вариант.

Рик обвел взглядом зал, серые занавески, столы и стулья, совершенно не сочетающиеся по стилю. Взгляд задержался на молодой женщине — лет девятнадцати? — поразительной красоты. Она сидела в дальнем углу, в интернет-кабинке. Кабинка была, наверное, самой убогой из всех подобных кабинок в мире. Компьютер даже без корпуса. Блок питания, обмотанный скотчем, доисторический монитор северокорейского производства, жесткий диск. И над всем этим великолепием возвышается пыльный пластиковый фикус. Компьютер дзынькает, как игровой автомат в казино. Но потом сразу же умолкает. Рик кричит девушке:

— Еще имбирного эля?

Девушка безо всякого выражения смотрит на Рика:

— Нет, спасибо. Я потребила достаточно жидкости.

Женщина у стойки удивленно приподняла бровь:

— «Я потребила достаточно жидкости»?

— Она вообще странная, эта мисс Имбирный эль. Вроде бесчувственная и холодная, но все равно не «ледышка». В ней как будто чего-то не хватает. Как будто она не совсем человек.

— Вы что, пробовали к ней подъехать, но она вас отшила?

— Для меня она слишком молоденькая, так что увольте. И потом, она не из тех, к кому можно пытаться подъехать.

— Слишком чиста для этого мира?

— Да ладно вам. Просто такие прелестные существа в этот бар не заходят. Не должны заходить по законам физики.

— Большое спасибо. Вы умеете сказать женщине приятное.

— Вы понимаете, что я имею в виду.

Она кивнула. Кроме нее, Рика и девушки за компьютером, в баре был еще один человек. Рик и женщина, не сговариваясь, посмотрели в его сторону. Молодой мужчина, который, судя по виду, только что пережил какую-то крупномасштабную личную катастрофу. Не то чтобы толстый, но уж точно не худенький: что-то среднее между Уильямом Хартом и Жераром Депардье. Вероятно, когда-то он был в неплохой форме и, может быть, даже играл в хоккей по выходным, но сейчас погрузнел и расплылся. И сегодня он явно не выспался.

Рик почувствовал, что между ним и брюнеткой у стойки возникло едва уловимое напряжение, но напряжение — в хорошем смысле. Предвосхищение чего-то такого, что могло обещать интересное развитие событий. Рик взглянул на часы.

— Вы, кажется, тоже кого-то ждете? — спросила женщина.

— На самом деле, да. Жду.

— Правда? Кого?

— Сами увидите.

— Даже так? И кто же это? Джордж Клуни? Или, может быть, Риз Уизерспун в компании кукол из «Маппет-шоу»?

— Когда он придет, вы его сразу узнаете.

Женщина была заинтригована.

— Вы серьезно?

— Серьезно.

— Ага. И когда же должна появиться наша знаменитость?

— Да вот уже скоро, буквально с минуты на минуту. А ваш кавалер?

— Да вот уже тоже буквально с минуты на минуту.

Рика, расторможенного скорым приездом Лесли Фримонта, потянуло на разговоры:

— Знаете, я сегодня много думал о времени.

— Да?

— Ага. Правда, было бы здорово, если бы время остановилось? Вот прямо сейчас?

— В смысле, «если бы время остановилось»?

— Сейчас объясню. Однажды мы с отцом ездили в Англию, к моей бабушке, умиравшей от эмфиземы. В Лондоне мы сели в поезд, и где-то на полпути поезд вдруг остановился, и наш вагон оказался наполовину в тоннеле, наполовину снаружи, и по радио в поезде объявили, что по всей стране объявляется минута молчания, две минуты молчания, и все пассажиры притихли, даже футбольные хулиганы и их мобильные телефоны — все как будто застыло, словно вселенная остановилась, и мир был почти что святым, и все преисполнилось религиозного благоговения… религиозного — в хорошем смысле… и все люди вдруг сделались чуточку лучше.

Женщина внимательно посмотрела на Рика:

— Я — Карен.

— Рик.

Они пожали друг другу руки и, наверное, продолжили бы беседу, обещавшую быть интересной, но сонный парень перебил настроение момента, попросив неразбавленный виски.

Люк

Люк сидит, попивает виски и размышляет о том, почему, когда у человека есть деньги, он так хорошо себя чувствует. «Хорошо» — в медицинском, научном, клиническом смысле. Может, наличие денег способствует вырабатыванию каких-то гормонов, улучшающих самочувствие? Или блокирует определенные нервные окончания? И почему у нас принято думать, что иметь деньги — любые деньги, пусть даже совсем небольшие, — всегда приятнее, чем не иметь их вообще? Во вчерашнем достаточно резком электронном письме от женщин из оргкомитета благотворительной ярмарки домашней выпечки была цитата, в самом конце — одна из тех цитат, которые почтовый клиент выбирает наугад из Интернета и автоматически прикрепляет к телу письма при отправке, — цитата из Оскара Уайльда, которого набожные прихожанки скорее всего никогда не читали. Цитата такая: «Бедность отнимает все твое время, и в этом ее основная проблема». Очень верно подмечено.

Но Люк — пастор церкви, которая больше известна среди населения как «Церковь у съезда на трассу», чем под своим официальным названием, Церковь Новой веры, и у него есть свое собственное представление о деньгах. Он знает, в чем заключается главное отличие человека от всех остальных живых существ на Земле — и, может быть, даже во всей вселенной. Человек наделен способностью осознавать течение времени и обладает свободой воли, чтобы использовать это время как можно лучше. Дельфины, вороны и лабрадоры стоят где-то рядом, но у них нет представления о будущем времени. Они понимают причинно-следственные связи, но не могут проецировать их вперед, то есть в будущее. Вот почему на собачьих выставках хозяевам приходится переводить своих питомцев с этапа на этап — у собак нет последовательного мышления. Собаки живут в нескончаемом настоящем. Люди так жить не могут, как бы они ни пытались. Мысли о времени и свободе воли появились у Люка не просто так. Он глубоко убежден, что деньги — это кристаллизованная форма времени и свободы воли, их воплощение в компактной физической форме. Наличность. Наличность — это закристаллизовавшееся время. Она позволяет тебе приумножить волю и ускорить ход времени. Наличностью определяется отличие человека от всех остальных биологических видов. Больше ни у кого во вселенной денег нет.

У Люка — лохматого и взъерошенного, слегка полноватого, малость помятого, в дизайнерских шмотках, купленных по дешевке на церковном блошином рынке, — сейчас деньги есть. Много денег. Потому что буквально сегодня утром он ограбил банковский счет своей церкви. Он ни о чем таком даже не думал, когда проснулся с утра пораньше, но теперь, после пары стаканов виски, Люк понимает, что именно к этому все и шло, нужен был только какой-то толчок, какой-то особенный случай, который его подтолкнет к воровству И вот вчера вечером все и случилось. Люк встречался с женщинами из оргкомитета благотворительной ярмарки домашней выпечки, чтобы обсудить все детали предстоящего мероприятия. Люк совсем не горел желанием председательствовать на этом собрании. Обычно этим занималась миссис Макгиннесс, причем по собственной инициативе, но миссис Макгиннесс еще не вернулась из Аризоны, где помогала своей дочурке, шлюхе и наркоманке, переживать очередной развод. Так что Люку пришлось самому проводить собрание, на котором должны были присутствовать восемь женщин, но пришло всего семь. Люк спросил: «А где Синтия?» Ему что-то такое ответили, он не стал особо вникать, но пошутил: «Стало быть, вознесение уже состоялось, и только Синтию взяли на небо».

Вот уж точно: сказал как в лужу перднул. Семь кислых лиц дали Люку разрешение (о котором он даже не знал, что оно ему нужно или что он как раз и добивался чего-то подобного) опустошить банковский счет церковного фонда и скрыться с деньгами. Это был такой ясный, такой кристально прозрачный момент… чем-то похожий на то состояние, которое Люк всегда переживает перед самым началом своих легких припадков. Если бы банк уже не был закрыт, Люк пошел бы туда сразу после собрания. И если у Люка и были какие-то сомнения насчет его криминального позыва, они разом рассеялись после резкого письма Шэрон Траскотт, пришедшего на электронную почту. В письме говорилось, что дамам очень не нравится, когда над их набожностью смеются.

И вот теперь Люк сидит в этом баре, где холодно, как в морозилке, и пахнет моющими средствами, в городе, где он еще никогда не бывал, с карманами, набитыми деньгами. Двадцать тысяч долларов. Толстые пачки банкнот — словно камни в карманах самоубийцы, чтобы, когда соберешься топиться, уж наверняка пойти ко дну. Или все же не камни, а воздушные шары, надутые гелием? И они унесут его высоко-высоко.

Или просто подвигнут на то, чтобы напиться.

Люк просит бармена налить ему еще виски. Бармен, у которого явно не раз отбирали права за вождение в нетрезвом виде, болтает с какой-то женщиной средних лет, которая, видимо, тоже не прочь приложиться к рюмочке. Люк случайно подслушал, как они представлялись друг другу: Карен и Рик. Сразу видно, что Карен пришла на свидание с кем-то, с кем познакомилась по Интернету. Сейчас очень многие знакомятся по Интернету. Просто диву даешься! Жили люди и жили, и вдруг откуда ни возьмись появляется Интернет. И порождает кучу проблем — половину, если не больше, проблем, с которыми паства ходила к Люку: онлайновые игорные долги, схемы «как разбогатеть в один день», порнозависимость, психозы родителей по поводу сайтов, которые посещают их дети, шопоголизм. То, чем занимаются люди в Сети, — это даже и грехом-то не назовешь. Это так скучно на самом деле. Ну сидит человек за компьютером, глядя в экран… и что с того? Кого это интересует? Служить пастырем душ человеческих было значительно интереснее, когда люди взаимодействовали друг с другом в реальной жизни. Уже несколько лет среди прихожан Люка не было ни одного магазинного вора, ни одного прелюбодея. То есть и слава Богу, что не было. Но это было бы интересно — это было бы по-человечески. Но грехи в Интернете? Нет. Чертов Интернет. И текстовой редактор в компьютере Люка всегда заставляет его писать «Интернет» с прописной буквы. Я вас умоляю! Вот, скажем, Вторая мировая война, она заслуживает прописных букв. А Интернет засасывает людей, отвращает их от реальной жизни.

Интересно, думает Люк, а что сказал бы о деньгах Шекспир. Что-нибудь умное наверняка. Чертов Шекспир. Раньше Люк часто цитировал в своих проповедях Шекспира, приправлял свои речи возвышенными афоризмами, чтобы казаться умнее. И его прихожане тоже чувствовали себя умными, образованными людьми: они узнавали цитаты, и это как бы подтверждало, что они не зря учились в колледжах или университетах. А потом те прихожане, которые помоложе, дали Люку понять, что его цитаты скучны, механистичны и напоминают им те цитаты из Кафки и Ницше, которые почтовые веб-клиенты автоматически вставляют в подпись под электронными письмами, что обеспечивает — каким-то очень уж хитрым способом, вообще недоступным для средних умов — перевод крупных денежных сумм в пользу непрерывно растущей порноиндустрии Восточной Европы. И конечно же, виски со льдом лишь укрепляет уверенность Люка в том, что человеческий разум был демократизирован и упрощен. Люк чувствует себя не в струе. Позади, впереди — где угодно, но не в струе.

Черт. Что еще за «струя»?

Люк ненавидит двадцать первый век.

Люк — вор и преступник.

Люк помнит, что раньше он верил. Верил в то, что однажды настанет день, после которого ему уже не придется жить в линейном времени, и его перестанет пугать бесконечность. Все тайны будут раскрыты. Машины откажутся заводиться; автостоянки расплавятся, как шоколад; грунтовые воды исчезнут; планета начнет проваливаться в себя. Разрушения будут поистине грандиозными; небоскребы и международные корпорации рассыплются в пыль. Две жизни Люка, жизнь наяву и во сне, сплавятся воедино. Под оглушительный грохот музыки. Прежде чем он станет нематериальным, его тело вывернется наизнанку, и рухнет на землю, и изжарится, как кусок мяса в дешевой шашлычнице, и он наконец освободится, и его будут судить, и признают беспорочным.

Но его прихожане говорят о загробной жизни, словно это какой-нибудь Форт-Лодердейл.

Ну и ладно. Какая разница? Сейчас важно только одно: Люк свободен.

Его буквально колотит от этого восхитительного ощущения свободы.

Для себя Люк решил так: пусть у него ничего не вышло, но его несостоятельность — она настоящая, подлинная и реальная, и поэтому есть воплощение чистейшего состояния бытия. Того состояния, которое было неведомо прежнему — будем надеяться, уже безвозвратно ушедшему, — притворному Люку. Это и есть настоящая жизнь, и это так здорово, когда ты ощущаешь себя живым! Ради этого стоило совершить преступление!

Да, Люк совершил преступление, и теперь у него по карманам рассовано двадцать тысяч долларов, и он сидит, наблюдает, как в бар входит рыжеволосый пижонистый коротышка. Подходит к Карен, кладет руку ей на бедро. Карен, кажется, вовсе не рада знакомству. Ну да и на хрен. Оба просто продолжат поиски и будут искать и искать, пока не найдут кого-то, равного им в пищевой цепи. Чарльз Дарвин все это уже описал.

В Люке вдруг пробуждается совесть. В силу привычки он мысленно обращается к Богу, в которого когда-то верил, но теперь он говорит с Ним иначе: Боже, я знаю, что вера — не естественное состояние сердец человеческих, но зачем же ты сделал, чтобы верить было так трудно? Только теперь уже поздно, потому что я больше в Тебя не верю. Почему я ни разу не говорил о своих сомнениях с кем-то из ближних? Те, кто старше меня и мудрее, могли бы направить меня, указать верный путь. Но наверное, в конечном итоге так даже лучше: держать свои сомнения при себе. Если высказываешь их вслух, это снижает их цену — превращает в дешевые слова, каких и так в мире немало. Если мне суждено пасть, я паду сам по собственной воле.

Как ни странно, но честность перед собой, готовность признать вину за преступление порождают не стыд, а душевный подъем — этакую благородную одухотворенность. Люк разглядывает роскошную хичкоковскую блондинку, сидящую за компьютером в жалком «бизнес-центре» в дальнем конце зала. Интересно, заметила ли она Люка? И как бы она отнеслась к его преступлению? Люку кажется, что прежде всего она обратила бы внимание на его ботинки, и эти ботинки сразу сказали бы ей: «Куплено в дисконт-центре», — и она бы списала его со счетов, так что черт с ней; как только Люк доберется до города, он первым делом зайдет в какой-нибудь дорогущий бутик и купит пару шикарных туфель, и ему больше никогда не будет стыдно за свою неказистую, унылую обувь.

Что такое? Она на него посмотрела… и улыбнулась ему! Обалдеть и не встать!

А с другой стороны, как-то боязно. Такая прекрасная снаружи, а внутри наверняка настоящее чудовище — если взять за образец бывшую паству Люка. Скорее всего у нее тяжкая форма зависимости от компьютерных игр и онлайн-шопинга. Родители, видимо, разорились на светло-бежевом кашемире и дымчато-зеленой «ангорке». Может быть, поболтаем о том о сем? Это вряд ли. Она скорее всего предпочла бы общаться посредством коротеньких эсэмэсок, даже если бы они с Люком ехали вместе в одной машине. Она хорошо разбирается в программном обеспечении и в совершенстве владеет искусством скрывать свои долговременные «зависания» на изуверски-чернушных армейских фотосайтах. И наверняка ничего не помнит ни об 11 сентября, ни об ошибке-2000. И никогда не возьмется учить иностранный язык, потому что онлайновый переводчик переведет ей любое слово за 0,034 секунды. Но самое главное, эта роскошная хичкоковская блондинка — живой, соблазнительный и пугающий знак препинания, неотвратимая точка в конце самого существования Люка, точка в конце примерно такого неутешительного абзаца: Это новая норма, Люк, это новая нормальность. И знаете, что, преподобный, — вам в этой нормальности места нет, вам прямая дорога на свалку истории, святой отец, вы исчерпали свою культурную задачу, так что простите великодушно, падре, но вы теперь просто кусок проржавевшего культурного металлолома, не годный даже на то, чтобы пустить его в переработку. Так что ищите себе утешение в компании таких же не нужных уже никому, устаревших, отживших свое экземпляров — кстати, как раз и представленных в этом баре. Сравните ваши отвисшие подбородки, и расплывшиеся, как квашня, талии, и тусклые взгляды, и разговоры о крахе коммунизма, ну, хотя бы с последней серией «Друзей».

Разложив все по полочкам, Люк все равно пребывал в неуверенности, что ему делать. Может быть, он и отстал от жизни, но… черт возьми! Он ни с кем не встречался уже больше года. Не встречался? Люк мысленно отругал себя за самоцензуру. Он никого не имел уже несколько лет.

Он улыбнулся блондинке, которая как будто немного робела. Словно ей было неловко. Люк указал взглядом на табурет рядом с собой. Приглашая блондинку присоединиться к нему. Она застыла, и Люк подумал: «Черт, слишком прямолинейно». Но потом она поднялась и направилась к Люку. У нее была странная походка — какая-то механическая, неживая. Люк подумал, что может, она манекенщица и что все манекенщицы сейчас так ходят. «Она такая красивая, — подумал он. — Как героиня мультфильма. Это не женщина, а кукла Барби».

Она подошла к Люку, прикоснулась к высокому табурету у стойки и сказала:

— Я сяду здесь.

— Да, конечно.

Она села, и Люк подумал, что, похоже, она в первый раз в жизни попробовала усесться на высоком барном табурете. Она неестественно изогнулась, как это бывает, когда человек начинает учиться кататься на коньках или жонглировать. Но потом села нормально и принялась разглядывать бутылки на зеркальной стене за стойкой. Люк смотрел на нее, но ей, похоже, было безразлично, что на нее смотрят.

Он сказал:

— Парень заходит в бар, и бармен глядит на него и говорит: «Эй, это что — анекдот?»

Если Люк ждал какой-то реакции, он ее не дождался.

— Меня зовут Люк.

Короткая пауза.

— Меня зовут… — Еще одна пауза. — Рейчел.

— Очень приятно.

— Да.

Люк чувствовал, что замахнулся на то, что ему явно не по зубам. Он ужасно робел и стеснялся. Наверное, надо бы заказать выпить. И еще, может, каких-то закусок. Но чем угощают таких женщин? Гамбургерами из мяса пантеры? Паштетом из павлиньей печенки на хрустящих хлебцах? Или, может, красивые женщины вообще не едят человеческую еду?

— Хотите чего-нибудь выпить? Могу я вас угостить?

— Да. Имбирного эля, пожалуйста.

— Отлично. Бармен! — окликнул Люк Рика, но тот следил за развитием событий у интернет-парочки и поэтому был рассеян.

— Вы что-то хотели?

— Имбирного эля для Рейчел, а мне — «Гленфиддик» со льдом.

— Сейчас все будет.

Люк сунул руку в карман, где лежала толстенная пачка денег, достал полтинник, положил на стойку… и вдруг его словно отбросило в прошлое, в те времена, когда он считал себя хорошим человеком; когда он еще верил, что может чего-то добиться и что жизнь проходит не зря; когда ему было не нужно грабить банковский счет церкви, чтобы вернуть себе ощущение полноты жизни; когда каждый миг ощущался так, словно ты сидишь в баре с красивой женщиной; когда Люк чувствовал, что его молитвы еще что-то значат, что это не просто пустые слова, когда молитва была как луч, направленный в небеса, — такой же мощный и яркий, как солнечный луч, пробивающий тучи в конце хмурого дня, как прожекторы, освещающие здание голливудского театра «Кодак», когда там проходит вручение «Оскара». Люк не чувствовал себя потерянным, но ощущения, что он нашелся, тоже не было.

По телевизору, установленному над стойкой и работавшему без звука, шла реклама чего-то яркого, красочного, бесполезного и, без сомнения, предназначенного для того, чтобы пополнить собой и без того переполненные свалки мусора. Непонятно, с какого вообще перепугу в рекламе присутствовал мультяшный Рудольф, красноносый олень Санта-Клауса.

Люк сказал:

— Рудольф, красноносый олень — в июле?! Теперь что, модно справлять Рождество в разгар лета?

Красавица Рейчел ответила:

— Вы хотели сказать, Рудольф — полезный олень.

— В смысле?

— Это факт, Люк. Если бы Рудольф не сумел помочь всем остальным оленям, они бы бросили его на съедение волкам. И наверное, еще бы смеялись, пока волки рвали бы его на части. Рудольф был парией, но его приняли в компанию, потому что он смог быть полезным для всех остальных. Это не осуждение. Это лишь констатация факта.

Люк повнимательнее присмотрелся к Рейчел. У него было странное чувство, что он сейчас разговаривает даже не с человеком, а с кем-то, кто лишь на время принял человеческий облик. Отчего ему так неуютно? Оттого ли, что Рейчел такая красивая? Или она действительно с другой планеты? Или, может быть, эта женщина — долгожданный конечный продукт многолетних евгенических изысканий по физическому усовершенствованию человека, и теперь, когда наружное совершенство наконец достигнуто, человечество может направить усилия на улучшение и других своих качеств.

Он сказал:

— Я так понимаю, вы не очень-то любите Рождество?

— Я совершенно не религиозна. Я не верю в Бога. И не представляю загробную жизнь для себя. Было время, когда я пыталась себя убедить, что жизнь после смерти все-таки существует, но у меня ничего не вышло.

Спиртное развязывает язык, и Люк уже понял, что рядом с ним сидит существо недюжинного ума. Он спросил Рейчел:

— А вы верите в грех?

Спросил и подумал, может ли он ей понравиться. И есть ли у него хоть какие-то шансы на то, чтобы что-нибудь с ней закрутить. В то же самое время в его подсознании бушевал вихрь разрозненных образов: церковный полуподвал рано утром во вторник, освещенный светом холодного солнца, льющимся в южное окно, — пустынный и тихий, как оставленный людьми Чернобыль; эпизоды из самых первых серий «Звездного крейсера „Галактика“» на мерцающем телеэкране, а сам Люк сидит на кухне и ест консервированный суп «Кэмпбелл» прямо из банки; три воробья за окном его спальни дерутся за место на подоконнике.

Рейчел сказала:

— Я верю только в человеческое поведение. Но я думаю, что если ваш мозг заставляет вас верить в грех, то вам нужно по крайней мере четко классифицировать все грехи. У религий, похоже, нет никакого аналога шкалы Рихтера для грехов, чтобы определять, какой из них тяжелее. Если ты сделаешь что-то неправильно, пусть даже какую-то мелочь, пусть даже всего один раз — ты уже обречен на вечные муки. Также мне кажется интересным, что ни одна из религий не уделяет вообще никакого внимания экологической ответственности. — Рейчел помедлила. — Люк, у меня создалось впечатление, что когда-то вы были очень религиозны, а потом утратили веру. Это правильное впечатление?

У Рейчел была очень странная манера речи. Люк подумал, что ее речь не похожа ни на внутренний голос, ни на нормальную человеческую беседу. Она говорила почти как роботизированный автоответчик в «Объединенных авиалиниях»: Вы позвонили в отдел контроля качества компании «Объединенные авиалинии». К сожалению, в данный момент все операторы заняты. Время ожидания до ответа оператора может составить… семьдесят пять минут. Одновременно Люк думал о темных секретах своих прихожан — или, вернее, бывших прихожан; пора начинать думать о них в прошедшем времени, — и о членах своей семьи, и о том, как они исковеркали друг другу жизнь. Он думал о своих друзьях, об их семьях, обо всех их непрестанных семейных скандалах и все больше и больше склонялся к мысли, что каждый человек на этой земле — кипящий котел скверны и грязи. Потом Люк на миг мысленно отключился и вновь поднял глаза на телеэкран: ТРИ ПАССАЖИРА АВТОБУСА РАНЕНЫ В РЕЗУЛЬТАТЕ ДТП. ТАРИФЫ НА ЭЛЕКТРОЭНЕРГИЮ ПОВЫШАЮТСЯ НА 1,5 ПРОЦЕНТА. ВСТРЕЧА ОПЕК ГРОЗИТ ПОРОДИТЬ КОНФЛИКТ. В мире столько бессмыслицы, зла и скверны — даже в каждом отдельно взятом человеке! — а в новостях сообщают, что ТРИ ПАССАЖИРА АВТОБУСА РАНЕНЫ В РЕЗУЛЬТАТЕ ДТП?

Люк посмотрел на Рейчел:

— Да. Я больше не верю в Бога.

— Хорошо. А почему?

— Потому что однажды утром я увидел, как зевнул воробей.

— Зевнул, в смысле — как человек? Когда хочет спать?

— Да.

Рейчел

Рейчел сидит за плохоньким компьютером в коктейль-баре при отеле в аэропорту. Стены бара отделаны красным пластиком. Рейчел подумывает о том, чтобы уйти, но все-таки остается. Потому что она здесь не просто так. Она выполняет задачу, которую поставила себе еще зимой, когда случайно подслушала разговор родителей на кухне.

Отец сказал матери:

— Боже, какая напрасная трата человеческой жизни!

— Рэй, не надо так говорить. Необходимо что-то придумать, чтобы она стала встречаться с людьми. Может, она с кем-нибудь познакомится. С каким-нибудь молодым человеком.

— И что потом? Выйдет замуж и обретет счастье в семейной жизни?

— Рэй, зачем ты вообще завел этот разговор?

— Потому что мы никогда об этом не говорили. Ни внуков. Ни зятя. Вообще ничего. Только робот, который вкалывает в гараже по восемнадцать часов в сутки. И это, похоже, уже навсегда. У нее нет чувства юмора. В медицинском, научном, клиническом смысле: нет чувства юмора. И уж если на то пошло, и иронии тоже. И умения сочувствовать, и каких-либо эмоциональных привязанностей… ничего…

— Знаешь, я даже рада, что мы об этом заговорили. Думаешь, замужество ей поможет? Думаешь, если она родит, все изменится к лучшему?

— Да, если честно. Именно так я и думаю. Она ни с кем даже не целовалась. И наверное, уже и не поцелуется. Господи, как это грустно.

— Прекрати!

Невольно подслушав этот разговор, Рейчел определила себе цель жизни: родить ребенка и таким образом доказать свою состоятельность и полезность в качестве человеческого существа. Деторождение видится ей глубоко человеческим делом, и ей бы хотелось попробовать быть человеком. Она не совсем понимает, почему ей было отказано в способности быть человеком, но теперь она видит способ, как это исправить.

Взрослея, она старалась сделать себя человеком. Она попыталась узнать, чем человек отличается от всех остальных живых существ, но выяснила только то, что лишь у людей есть искусство и музыка — слоны рисуют картины красками, но это все-таки не считается. Только люди рассказывают анекдоты и готовят еду. И только у людей есть табу на инцест и похоронные ритуалы. Музыку Рейчел не любит и не понимает, потому что это всего лишь звуки, наборы звуков; она не понимает искусство, для нее это всего лишь мазня и каракули, не сочетающиеся с фотографическим отображением реальности; юмор тоже ей непонятен, непонятна самая концепция смешного — Рейчел лишь наблюдает, как люди смеются, то есть издают странные, неприятные звуки наподобие ослиного рева, когда слышат что-то, что называют «смешным» (обычно после потребления алкоголя). Но, поскольку Рейчел занимается разведением белых лабораторных мышей, она точно знает, что табу на инцест генетически оправдано и полезно, так что она целиком и полностью за табу. И похоронные ритуалы — это умный, целесообразный подход, потому что тела мертвых людей возвращаются обратно в землю и таким образом приносят пользу природе.

Рейчел очень серьезно подходит к задаче определения уникальных человеческих качеств. И она не считает, что наличие высоких технологий может служить отличительным признаком человека: сложная деятельность человека, например, обогащение урана — по сути, всего лишь затейливый способ добычи тепла и производства оружия. Необходимость согреться, желание драться — ничего специфически человеческого в этом нет. Если подумать, то расщепление атомов на кварки и лептоны при всей высокой технологичности процесса есть не более чем производство невообразимо крошечных и дорогостоящих строительных кирпичиков, а из кирпичей строят дома, а птицы вьют гнезда — и что в этом особенного? Раньше Рейчел считала, что попытки установить контакт с внеземным разумом можно считать проявлением уникального человеческого поведения, но ведь такие попытки на самом деле мало чем отличаются от поведения волчонка, спрятавшегося в кустах у поляны, где горит костер, и надеющегося, что эти странные двуногие существа пригласят его к себе и дадут вкусного. Но музыка, искусство и юмор? Рейчел приходится принять на веру, что все это действительно свойственно людям.

Рейчел знает, что не соответствует этому миру. Совершенно к нему не подходит. В детстве у нее были большие деревянные цифры с шероховатой поверхностью — развивающая игрушка для обучения счету. У других детей не было таких тактильно-зернистых цифр, а у нее были, и Рейчел знала, что ее нейротипичные одноклассники ее недолюбливали, считали странной и вообще больной на голову. Еще Рейчел помнит, что она могла целыми днями вообще ничего не есть, потому что еда на столе была не той температуры, или не того цвета, или не так разложена на тарелке; и это было неправильно. А потом Рейчел открыла для себя компьютерные игры, в которые можно играть одному. Впервые в жизни она нашла что-то такое, что ей подходит: двухмерное, толерантное, безоценочное, четко определенное пространство, в котором не было неправильно подогретой еды, тошнотворных цветных рисунков и обижавших ее одноклассников. Там, в этом пространстве, оживал ее аватар, Игрок 1. В отличие от самой Рейчел Игрок 1 имеет исчерпывающее представление о мире и времени. Жизнь Игрока 1 — это скорее живописное полотно, нежели повествование. Игрок 1 сразу все понимает и может по собственной воле менять времена: прошлое, настоящее и будущее. Игрок 1 абсолютно свободен; идеальная программа на идеальном «железе». Это пространство внутри игры — единственное место в мире, где Игрок 1 (за неимением других вариантов миров) ощущает себя нормальным.

Еще Рейчел знает, что она «красивая». Это так называется, «красивая», но она не имеет понятия, что это такое. До семи лет она вообще не могла смотреться в зеркало: сразу же начинала кричать от страха. Если ей показывали несколько фотографий с изображениями разных людей, среди которых была и ее собственная фотография, она с трудом находила себя, а бывало, что и не находила вовсе. Но Рейчел знает, что из-за ее «красоты» люди относятся к ней иначе: не так, как они относились бы к ней, не будь у нее данного качества. Отец говорит, что ее красота — это ее трагедия, что бы ни значила эта «трагедия». Рейчел не понимает, что это такое. Наверное, трагедия — это когда все хорошо, а потом вдруг становится плохо. Трагедия — это напрасная трата человеческой жизни.

Но Рейчел докажет, что она не напрасно растрачивает свою жизнь. Например, она уже доказала, что умеет одеться стильно — как нормальная человеческая женщина. Она прочитала в журнале, что у каждой женщины непременно должно быть маленькое черное платье и что все женщины любят одежду от Шанель; так что она взяла все свои деньги, заработанные на разведении лабораторных мышей, поехала в центр, в бутик «Шанель», и купила маленькое черное платье и туфли за 3400 долларов, то есть за столько, сколько она получила бы за 8200 мышей. Рейчел зашла и в салон красоты, к косметологу. Попросила, чтобы ей подобрали макияж с «полным преображением», потому что она где-то слышала, что женщины любят ходить к косметологу — и что женщину, которая следит за своей внешностью, мужчины считают особенно привлекательной. А потом, высчитав наиболее подходящий день менструального цикла, она оделась и сделала макияж, как нормальная — плодовитая и соблазнительная — человеческая женщина, села в такси и поехала в коктейль-бар рядом с аэропортом, потому что читала в интернет-чатах, что это именно то место, куда люди ходят искать партнеров, чтобы перепихнуться. Словом «перепихнуться» люди обозначают одноразовый, без всяких последующих обязательств и чаще всего не ведущий к зачатию половой акт. В аэропортах у людей, как правило, наблюдаются сбои в ощущении собственной личности, отчего их поведение меняется, и они позволяют себе многие вольности, в частности — сексуальные эксперименты, которые они никогда бы себе не позволили в обычной жизни.

И вот теперь Рейчел сидит в коктейль-баре за допотопным, зараженным изрядным количеством вирусов компьютером, который издал при включении резкий звук игрового автомата, и на экране возникла заставка: многочисленные женские половые органы и текст, предлагающий познакомиться с обольстительной дамой. Все будет прямо сейчас, не откладывая, только сначала нужно ввести номер кредитной карты. Visa, Amex, JTB или MasterCard. Непродолжительный поиск отследил трафик до сервера в Белоруссии, статистически не самого безопасного места для указания данных по кредитной карте.

Рейчел готова к своему поиску материнства.

Рейчел обратила внимание на бармена с красным, обожженным солнцем лицом. Интересно, сколько ему лет? Вполне приемлемая кандидатура, но Рейчел вспомнила, что бармен здесь на работе, а значит, скорее всего не расположен проявлять сексуальную расторможенность и искать себе партнершу, чтобы перепихнуться. Бармен разговаривал с женщиной, которой на вид было лет тридцать шесть — или, может быть, тридцать четыре, если она любит выпить. Возраст женщины определить всегда легче, чем возраст мужчины; в отношении женщин природа как-то щедрее на визуальные подсказки. За барной стойкой сидел еще один мужчина… чуть за тридцать, наверное? С виду крепкий, упитанный. Рейчел попыталась определить, хорош ли он собой. «Хорош собой» — так говорят о красивых мужчинах, и для нейротипичных людей мужская красота служит признаком хорошего племенного производителя. Рейчел уже не первый год изучает журнал «Стиль», пытаясь понять язык внешности, но ей так и не удалось определить для себя эталон привлекательности. С другой стороны, в пиджаке у мужчины за стойкой (который с тех пор как пришел, выпил уже две порции виски) лежат две толстенные пачки денег. Видимо, это значит, что он богат. И в состоянии прокормить ребенка.

Рейчел заметила, что он то и дело поглядывает в ее сторону, и поняла это как эротический интерес. Она знала, что теперь ее очередь подать ответный сигнал, поэтому оторвалась от компьютера и подошла к стойке походкой, которую подсмотрела у манекенщиц по телевизору.

Познакомившись с этим мужчиной — Люком, — Рейчел решила, что он в общем-то ей подходит. Люк выпил две порции виски, а значит, был более склонен смеяться, чем если бы он был в трезвом виде, и Рейчел очень надеялась, что он не будет смеяться. Она ненавидела смех. Смех был как восклицательный знак в конце предложения, напоминавшего ей, что она — не совсем человек. И вообще это был жуткий звук. Почти такой же противный, как плач младенцев.

В рекламе по телевизору показали оленя, и Люк завел разговор об олене, и Рейчел показалось, что она очень даже неплохо справилась с этой темой. Потом они говорили о религии, и Рейчел вполне обоснованно изложила свою позицию. Затем в разговоре возникла пауза — сразу после того, как Люк упомянул воробьев, — и Рейчел воспользовалась этой паузой и огляделась по сторонам.

Потом Люк спросил, какие новые интересные мысли возникали у нее сегодня. Вопрос прозвучал как-то совсем неожиданно и не к месту, это было понятно даже Рейчел. Может быть, это и есть пресловутая «прелюдия», о которой она читала?

— Это вопрос для прелюдии, Люк?

Люк улыбнулся и чуть было не рассмеялся, но все же сдержался, за что Рейчел была очень ему благодарна.

— Нет. Не для прелюдии. Наша церковь теряет молодых прихожан, и нам дали брошюрку, где сказано, как можно установить контакт с молодыми мужчинами и женщинами. И там было написано, что женщинам нравится, когда им задают этот вопрос, только им его никогда не задают. Поэтому я и спросил.

Рейчел не могла разобрать, какое именно чувство сквозит в голосе Люка. Может быть, горечь? Расшифровывать эмоции в тоне голоса ей было еще сложнее, чем различать лица. Но ее чуть ли не парализовало от удовольствия, что ее назвали женщиной, и поэтому ее ответ получился достаточно многословным, хотя обычно она не любила много говорить:

— Сегодня у меня и правда возникла одна интересная новая мысль. Я думала о героях фантастических телесериалов. О бессмертных персонажах. Которые в принципе неубиваемы. Если в них выстрелить, рана от пули заживает почти мгновенно, и они поднимаются как ни в чем не бывало. Если они потеряют руку, у них отрастает новая рука. Если их разнести на кусочки взрывом, они полностью регенерируются из какого-то одного куска, а все остальные куски разлагаются, как и положено мертвой материи. Но если взорвать его атомной бомбой, из чего он тогда восстановится? Он же вообще распадется на атомы. И я подумала, что, если от него останется хотя бы одна молекула ДНК, он все равно сможет регенерироваться и продолжить свое бессмертное существование. И знаете, Люк, судя по книгам, которые я читала, — об устройстве вселенной, о строении атомов, — возникновение жизни было неизбежно. Фактически, наша вселенная задумана как гигантская машина для производства жизни. И даже если все до единой молекулы ДНК этого бессмертного персонажа будут уничтожены при ядерном взрыве, составлявшие их атомы все равно будут нести в себе импульс к созданию жизни. И неизбежно ее создадут.

Люк внимательно посмотрел на нее:

— У вас весьма нестандартное мышление.

— Мой врач говорит, у меня наблюдаются множественные аномалии структур головного мозга, чем и объясняются некоторые специфические особенности моей личности.

— Неужели?!

— Но то, что мы называем «личностью», на самом деле есть результат полифакториального генетического процесса. Моя личность определяется не только одними структурными аномалиями мозга.

— Да, наверное.

— Плюс к тому у меня ярко выраженная прозопагнозия, то есть неспособность распознавать лица. Поэтому, кстати, я не могу видеть формы предметов в других предметах, например — лица и фигурки животных в форме облаков.

— Правда?

— У меня также отсутствуют субъективные качества типа чувства юмора, иронии и… — Тут Рейчел вспомнила, чему их учили на занятиях по социальной адаптации: людям нравится, когда ими интересуются и поощряют рассказывать о себе. И если кто-то задал вам вопрос, ему будет приятно, если потом вы его тоже о чем-нибудь спросите. К тому же подробное перечисление всех ее мозговых нарушений могло бы занять четверть часа, если не больше. Поэтому она умолкла на полуслове и спросила Люка:

— А у вас, Люк? У вас возникали сегодня какие-то новые интересные мысли?

— Да, возникали. Утратив веру, я искал, чем заполнить ту внутреннюю пустоту, что от нее осталась, и решил, что все, что мне нужно от жизни, — это нравиться людям. Или чтобы они мне завидовали — чтобы каждому сразу хотелось либо со мной подружиться, либо быть на моем месте, потому что я так интересно и ярко живу. Но вот незадача: всю жизнь я пытался добиться того, чтобы нравиться людям, но, по-моему, так этого и не добился. И похоже, вообще ничего не добился. Во всяком случае, ничего такого, чему можно было бы позавидовать. И какой тогда смысл в этих двух самых заветных желаниях?

Рейчел смотрела на Люка в упор. Теперь она была абсолютно уверена, что в его голосе звучит горечь. Она решила вернуться к своей основной задаче, а именно — к поискам подходящего отца для ребенка.

— Я вижу, у вас с собой много денег, — сказала она. — У вас их всегда много?

Люк выплюнул кубик льда, который гонял во рту.

— Я их украл.

— Правда?

— Да. Ограбил церковную кассу. В смысле банковский счет моей церкви.

— Ясно, — сказала Рейчел. — Значит ли это, что теперь вы богач?

Игрок 1

Спиртные напитки и смех. Но что будет потом? У человека — душа, у машины — призрак. Я, Игрок 1, на самом деле скорее призрак, чем душа, но это еще под вопросом. И прояснится, когда я сюда доберусь. Также многое будет зависеть от того, как это произойдет.

Но сейчас нам важнее узнать, что будет дальше. Дальше — в этой истории. А будет вот что: Рик смешает для Карен «Сингапурский слинг», и она его выпьет. Рик, ставший богаче на сорок пять долларов, вспомнит слова из рекламной брошюрки курса активного управления собственной жизнью по системе Лесли Фримонта: «В каждый миг нашей жизни мы достигаем какой-нибудь цели. В каждый миг нашей жизни мы пересекаем финишную черту, и небеса ликуют, подбадривают нас к новым победам, к новым рывкам вперед. Все, что мы делаем — переходим ли улицу, чистим ли яблоко или смотрим на часы, — это мы принимаем лавровый венок под грохот восторженных аплодисментов. Вселенная хочет, чтобы мы победили. Вселенная делает все, чтобы мы победили, даже когда мы проигрываем». А потом Рик увидит, как в бар входит невзрачный мужчина в жутких темных очках, этак небрежно подруливает к Карен, кладет руку ей на бедро и говорит: «Ну, здравствуй, золотце. Я Уоррен».

Люк отлучится в уборную, и Рейчел погрузится в свои мысли. Она задумается о бессчетных планетах, разбросанных по всей вселенной — о тех планетах, где наверняка тоже есть жизнь. Наверное, все-таки углеродная. Хотя кто знает? И в бесконечной вселенной наверняка есть и другие разумные формы жизни, причем внешне эти инопланетные разумные существа скорее всего не похожи на людей. Совсем не похожи. На втором месте после человека самое умное животное на Земле — новокаледонский ворон. Если бы эти вороны жили дольше — и будь у них руки, как у Дональда Дака, — у человечества не было бы никаких шансов. Но если два разных, но в равной степени разумных биологических вида могут сосуществовать на одной планете, только представьте, что может происходить на других планетах. Не исключено, что есть целые планеты, существующие, как единый организм, наподобие солнышка у телепузиков — или планеты бескрайних лугов, чьи травинки все вместе образуют единое существо. И какие-то из этих разнообразных форм жизни наверняка обладают способностью ощущать. Обладают способностью к самосознанию. Рейчел задумается о том, что, возможно, ей было бы лучше с этими инопланетными формами жизни. Может быть, с ними она была бы гораздо счастливее, чем с людьми. Она скажет об этом Люку, когда тот вернется из туалета. И Люк ей ответит: «Хорошо, хорошо. Но мне хотелось бы знать, есть ли у этих инопланетян какой-нибудь эквивалент свободы воли? И какое у них восприятие времени? Отличается оно от нашего или нет? И самое главное: как они зарабатывают на жизнь?»

А потом по телевизору передадут важное сообщение. И придет Лесли Фримонт. И будет сделана фотография. А чуть позже будет стрельба. И кровь, и огонь, и столпы дыма.

Час второй

Ваши лучшие годы еще впереди

Карен

Похоже, ее интернет-свидание накрывается тем самым местом стремительно и неотвратимо. Карен сразу же выбивает из колеи несоответствие между Уорреном на фотографиях (на тех двух снимках, что он ей прислал, он был чем-то похож на ведущего телеигры в облаке легкого аромата «Олд Спайса») и Уорреном в реальной жизни (этакий коротышка с замашками записного плейбоя, в летных очках, придающих ему сходство с насильником-рецидивистом). А потом он подходит и прямо так с ходу кладет слегка влажную руку ей на бедро. Карен раздражает подобная фамильярность. И его первая фраза тоже раздражает: «Ну, здравствуй, золотце. Я Уоррен». Улыбка Уоррена — свидания с которым Карен ждала с таким нетерпением — напоминает вкрадчивую улыбочку беспринципного политикана, который доподлинно знает, что тела в багажнике автомобиля и вправду мертвы. Карен старается изобразить на лице подходящее случаю радостное выражение, но почти против воли отключается от происходящего и превращается в бестелесного духа, который как бы парит над ее физической оболочкой и наблюдает за тем, как Уоррен заказывает себе выпить и обращается к ней, к ее телу, сидящему на табурете у барной стойки:

— Ничего себе так коктейль-барчик. Здесь у всех такой вид, словно они принимают участие в программе защиты и перемещения свидетелей.

На что Карен отвечает (назидательным тоном, который ужасно не нравится ей самой и непонятно откуда берется):

— Ой, да ладно. Всем известно, что программа защиты свидетелей — это обман.

— Обман? Это как?

— ФБР разбирается с ними просто: человека пристреливают, тело закапывают. Если это семья, тогда уничтожают всю семью. Тот факт, что свидетели исчезают бесследно и никто о них больше не слышит, говорит об успехе программы.

— Прикольно, — говорит Уоррен. — Мне нравится. Ты мне нравишься.

По крайней мере Карен можно не беспокоиться, что Уоррен окажется каким-нибудь психом. Она повидала немало психически неустойчивых пациентов, проходивших через ее приемную, и теперь уже может диагностировать большинство отклонений просто по тому, как реагируют люди, когда им дают ручку, чтобы заполнить бланк. Параноики нервно подскакивают; депрессивные очень внимательно смотрят на ручку; люди на плотном медикаментозном лечении выдают целый поток сознания с резкой критикой выданной им пишущей принадлежности. Если же человек просто берет ручку и использует ее по назначению, то скорее всего больше он к психиатру не обратится. Уоррен, может быть, и сомнительный тип, но без каких-либо клинических патологий. Непонятно, с какой стати Карен задумывается о том, подходят ли они с Уорреном друг другу. Может, она — не его уровня женщина. Или он — не ее уровня мужчина. Уоррен, похоже, из тех людей, которые берут у тебя на день машину, а потом возвращают с царапинами и вмятинами и даже не извиняются — и хорошо, если сиденья будут чистыми, а не в пятнах, против которых бессилен даже самый убийственный пятновыводитель. Примерно такие же ощущения, как сейчас, бывали у Карен с похмелья, когда полночи сидишь на eBay, тихо пьешь за компом, а наутро тебя мутит, и голова, как чугунная, и тебе неприятно, и стыдно за себя. Что вообще на меня нашло?! Сорвалась с места, пролетела полстраны, чтобы встретиться с человеком, которого знаю всего две недели и только по Интернету, по переписке и двум беззастенчиво отфотошопленным фоткам?! Если это вообще его фотки.

Карен пытается пошутить:

— Как-то неловко у нас получается. Не наловчились мы что-то…

— Неловко обычно бывает чуть позже, — говорит Уоррен, а потом, спохватившись, быстро добавляет: — Я вообще-то не часто вот так вот встречаюсь.

— И сколько раз ты уже так встречался?

Зрачки Уоррена сжались, как сфинктеры.

— Только с тобой, золотце.

Золотце? Это еще что за новости?

По телевизору показывают сюжет из Северной Каролины. Религиозные экстремисты протестуют против Хэллоуина. У Карен вдруг возникает странное чувство, как будто она, принарядившись для встречи с Уорреном, на самом деле надела карнавальный костюм. Костюм самой себя в Хэллоуин-варианте. Кстати, неплохая идея для тематической вечеринки: «Все приходят в хэллоуинских костюмах самих себя». Она высказывает эти мысли Уоррену, и тот слегка напрягается. Явный признак, что он не любит абстрактные разговоры.

— Что значит, в хэллоуинских костюмах самих себя?

— Ну, когда ты выбираешь в качестве хэллоуинского персонажа себя самого, только в сильно преувеличенном виде.

— Не понимаю.

— Ну, смотришь на свой гардероб, на свою прическу и одеваешься так же, только утрируешь все до предела. Наверное, можно сказать, одеваешься, как карикатура на себя самого. Как эти нелицеприятные куклы, изображающие известных политиков в том британском телешоу. — Она задумчиво умолкает. — Ладно, забудь.

Уоррену подают виски, и Карен продолжает:

— Думаю, если бы людям хватало мужества, они бы все время ходили в своих хэллоуинских костюмах. И это как минимум помогало бы им заводить больше друзей. И гораздо быстрее. Типа: «Эй, я тоже прикалываюсь по тогам!» Или: «„Звездный путь“? Обожаю этот сериал!» Костюмы действовали бы, как фильтры. Отбирали бы людей, которые скорее всего были бы нам интересны и могли бы нам понравиться.

Уоррен поднимает стакан, не давая Карен закончить мысль, и говорит с сальной ухмылкой:

— За нас.

За нас?! О Боже.

Мысленно Уоррен уже завалил Карен в постель, и хотя каждому хочется быть привлекательным и желанным, Карен вдруг понимает, что вдохновляющее ощущение собственной сексапильности, которое она испытывала в самолете, было не более чем проявлением ее новой роли в качестве приманки для неудачников. Она смотрит на Рика, который сейчас разговаривает с тем, другим парнем, производящим впечатление совершенно отчаявшегося человека. Привлекательность Рика как-то резко выросла в ее глазах. Карен неловко и даже немножечко стыдно за себя, что она сидит с Уорреном. Как будто она по рассеянности села не за тот столик в школьной столовой.

— Как долетела? — интересуется Уоррен.

— Хорошо. Нормально. Спасибо.

Разговор явно не клеится. Они с Уорреном утыкаются в телеэкран, где бегущей строкой идут новости. Карен уже поняла, что эта встреча не станет историей со счастливым концом — или пусть даже историей с несчастливым концом. Это будет всего лишь очередной эпизод в ее жизни, еще одно пятнышко на стене, которое невозможно соединить с другими пятнышками, чтобы получилась красивая линия, исполненная хоть какого-то смысла. У Карен возникает странное ощущение, будто она оказалась в документальном сюжете на канале «Дискавери»: антилопы гну у водопоя. Закадровый голос сообщает зрителям, что в отличие от человеческой жизни жизнь антилопы гну отнюдь не обязана быть историей с интересным сюжетом. Антилопы гну — вот же счастливые твари! — просто живут на Земле и прекрасно справляются с этой задачей. Как, впрочем, и все остальные живые существа на этой планете, за исключением человека.

По телевизору передают новостной сюжет о наводнении в каком-то маленьком городке на Среднем Западе. Люди сидят на крыше дома, жарят мясо в шашлычнице, улыбаются и машут руками пролетающим над ними вертолетам службы теленовостей. Карен вдруг понимает, что жутко завидует эти людям: у них в жизни что-то произошло. Хотя бы какие-то перемены. А вот с ней никогда ничего не происходит. В ее жизни нет никаких перемен. Она бы сама с радостью все изменила, но не знает, с чего начать. Она чувствует себя не живым человеком, а муляжом человека. Время проходит так быстро, ошибки копятся, копятся, копятся — и однажды ты понимаешь, что все неправильно; что ты живешь вовсе не так, как хотел.

— Уоррен, а у тебя бывает такое чувство, что твоя жизнь — история?

Уоррен заметно напрягается.

— В каком смысле история?

— Ну, не в смысле наука о прошлом, а в смысле история, как в книжке.

— Нет. Да. Не знаю. Наверное, все-таки да. А что?

— Да так, ничего. Просто мне кажется, что в моей жизни историй уже не будет.

Карен надеялась, что обстановка в коктейль-баре поможет ей раскрепоститься; что, если у них с Уорреном получится открытый, правдивый, искренний разговор, это поможет им сблизиться, в том числе — и в эротическом смысле. Но на деле все получалось иначе. Идеи и мысли, которые Карен так долго в себе подавляла, а теперь все же решилась высказать вслух, не находят вообще никакого отклика. И это ее раздражает.

Уоррен заказывает еще виски и смотрит новостной сюжет о маленьком метеорите, упавшем в Шотландии. Карен думает о Кейси, своей уже почти взрослой пятнадцатилетней дочери. В прошлом месяце Кейси вдруг объявила за завтраком: «4 декабря 65 370 112 года Земля столкнется с огромным метеоритом, и все живое погибнет». Карен попыталась представить себе 65 370 112 год, но у нее закружилась голова. И все же когда-нибудь он наступит, так же неотвратимо и определенно, как неизбежная стопка рекламных газет, возникающая у нее на крыльце раз в две недели.

Кейси описала Карен следующий ледниковый период, когда «все покроется слоем льда, таким толстым и тяжеленным, что он проломит земную кору, и магма вырвется на поверхность. Расплавленный никель, боксит, настуран. Когда это случится, вода в морях и океанах обратится в пар. И все живое погибнет». Откуда у Кейси эта нездоровая тяга ко всяким ужасам и катастрофам? Карен никогда не забудет тот день, год назад, когда они с Кейси зашли в магазине в мясной отдел и дочка внезапно спросила, можно ли здесь купить пинту крови. Карен, каким-то чудом сдержавшись и не психанув, спокойно спросила, зачем Кейси могла бы понадобиться пинта крови, и та сказала, что они с подружками хотят придумать какой-нибудь ритуал.

— Какой ритуал?

— Не знаю. Что-нибудь жуткое.

— С ритуалами следует быть осторожнее, Кейси.

— Спасибо за ценный совет.

— Нет, я серьезно. Иногда ритуалы открывают такие двери, которые потом уже не закрыть, как ни старайся. И я сейчас говорю не только об общении с духами на спиритических сеансах, а вообще о любом ритуале.

— Да?

В кои-то веки Кейси пустила Карен в свой мир. И Карен не опозорилась — даже, можно сказать, набрала дополнительные очки за то, что вовремя прикусила язык и не упомянула о церемонии бракосочетания наряду с ритуалами вызова духов.

Карен уже допивает коктейль и понимает, что хочет еще. Но Рик возится с генератором льда в дальнем конце зала. Карен хочется, чтобы он поскорее вернулся за стойку и сказал что-нибудь, что поднимет ей настроение. И смешал ей второй коктейль. Может быть, если выпить еще, станет хоть чуточку повеселее. Карен вспоминает, как буквально за несколько дней до того, как Кевин объявил ей о том, что хочет развода, она спросила у мужа, почему он так сильно пьет. Он сказал, что пытается что-то забыть, но сам не знает что именно. Кевина тогда уволили с работы, и у него в голове что-то сдвинулось: там как будто открылась темная, пугающая дыра, какая-то червоточина в мозгу. Он угрюмо предсказывал мрачное капиталистическое будущее, в котором все человечество сидит в тюрьме. Каждый — в своей одиночной камере. И только и делает целыми днями, что совершает покупки в онлайновых магазинах.

Следующая новость по телевизору — сюжет о раке. Карен использует эту возможность, чтобы оживить разговор с Уорреном:

— Знаешь, рак возникает у нас постоянно, просто наш организм с ним справляется, так что мы даже не знаем, что у нас что-то такое было. То, что мы называем «раком», — это уже наиболее тяжелые случаи, с которыми наш организм не справляется сам.

— Да ну?

— Интересно, да?

Карен и сама понимает, что ее «интересные факты о раке» смотрелись бы намного лучше в виде строчек из электронного письма; произнесенные вслух, они звучат как-то натянуто и совершенно не к месту. В жизни многое зависит от интонации: то, что мы слышим у себя в голове, часто значительно отличается от того, что мы пишем или произносим вслух. И еще Карен бесит ее собственная привычка изображать из себя участника викторины «Своя игра», когда она нервничает и волнуется. Но она все равно продолжает:

— А ОРВИ, грипп и другие вирусные заболевания, они даже в чем-то полезны. Они тренируют наш организм, чтобы он успешнее боролся с раком. Знаешь, как говорят: «Не болел в жизни ни разу, а потом взял и помер»? Люди, которые часто болеют гриппом, по статистике живут дольше. Это научный факт.

О Боже. Я действительно так сказала: «Это научный факт»?

Уоррен не слушает. Он весь там, в телевизоре. Карен уже поняла, что у них ничего не получится. Ей совершенно не хочется, чтобы он остался. Даже наоборот. Но если он соберется уйти, она хочет сама диктовать условия. Чтобы выйти из ситуации без эмоциональных потерь, ей нужно почувствовать, что она контролирует происходящее. И Карен вбивает последний гвоздь в гроб ее неудавшегося свидания:

— Уоррен, а если бы ты участвовал в «Своей игре», какие бы ты предпочел темы вопросов?

Уоррен бормочет себе под нос:

— О Боже. Любишь ты поговорить.

Жизнь Карен совсем не похожа на увлекательную историю. Это она уже поняла. Быть может, стремление воспринимать свою жизнь как историю — это не более чем сентиментальный остаток, пережиток эпохи голливудских студий, затихающий отголосок общества, в котором периодические печатные издания процветали на обильных доходах от рекламы; бледный отзвук многочисленных книжных клубов для интеллектуалов из среднего класса, читавших по большей части только отрывки из книг, но зато мастерски делавших вид, что они много знают и умевших при случае блеснуть эрудицией.

Карен давно замечала, что нынешним молодым людям как будто уже все равно, похожа их жизнь на историю или нет. Например, Кейси. Или тому юному извращенцу в сегодняшнем самолете. Ему даже и в голову не придет воспринимать свою жизнь как историю. Для него это было бы то же самое, что сравнить свою жизнь с жизнью морского огурца. А на кой ему сдался морской огурец? И этот мальчик, и Кейси — они живут в мире скриншотов, счетчиков обращения к веб-страницам и точно подсчитанного количества друзей и врагов. Для этого юного извращенца Карен — не более чем прикол, приключившийся в самолете: сексапильная тетенька, показавшая ему средний палец. Карен знает, что ее фотография уже, вероятно, висит на Facebook’е и про нее там написали что-нибудь вроде: «тетенька явно матерая педофилка». И можно даже не сомневаться, что этот парнишка из самолета не пожалел бы Карен, если бы увидел ее в коктейль-баре на неудачном интернет-свидании, раздосадованную, раздраженную, с осыпающимся макияжем в уголках глаз — крошащимся, как пирамиды под действием неумолимого времени, так что всякая иллюзия юности исчезает бесследно. Куда ушли все прожитые годы? Что происходит с истраченным временем? Может быть, существует какое-то место типа огромной мусорной свалки для времени, отслужившего свой срок? Или оно низвергается, как вода Ниагарского водопада, и течет себе дальше, но уже без нас? А может, оно испаряется и превращается в дождь — и все начинается сначала?

Карен так странно ощущать себя личностью без истории. И ведь она не одна такая. В ее возрасте многие люди вдруг понимают, что все в жизни застопорилось и нет никакого двигателя сюжета, который дал бы толчок к развитию действия. Раньше Карен хотя бы могла делать вид, что у нее есть какая-то роль в этой жизни. Могла придумать себе персонажа, например, для поучительной истории о развале семьи: одинокая разведенная женщина, которая прекрасно справляется самостоятельно и будет покруче иного мужика, которая… Карен даже не знает, что тут можно еще добавить. Которая делает оригинальные скворечники из номерных знаков автомобилей. Которая не совершила вообще ничего выдающегося и уже вряд ли что-нибудь совершит, а просто будет и дальше вычеркивать год за годом из календарика жизни, пока наука, генетика, питание и собственные судьбоносные решения не дадут общий сбой, на чем все и закончится.

Уоррен в этих жутких очках, придающих ему сходство с насильником-рецидивистом, сидит, уткнувшись в экран телевизора. Карен смотрит на Уоррена и размышляет, что, может быть, он не такой уж плохой. Нет, Боженька, миленький, нет. Неужели все это происходит на самом деле?! Карен вдруг становится стыдно за ту себя, которая так завелась из-за этого человека, грубоватого и вульгарного даже в письмах, но все равно на удивление привлекательного. Ведь что-то же заставило ее взять билет на самолет и примчаться на встречу с Уорреном в этот бар в 2500 километрах от дома. В сетевом общении он был просто неотразим. Ей представлялось, что он прикоснется к ней — к этому телу, истосковавшемуся по объятиям, — нежно и бережно и в то же время спокойно, со знанием дела, как будто в банке ему выдали крупную сумму двадцатками, и он пересчитывает банкноты.

Уоррен водил пальцем по краю стакана. Рик вернулся за стойку и, к удивлению Карен, подал ей коктейль. Уже второй за сегодня.

Уоррен спросил:

— Ну как, полегчало?

И как ни странно, ей действительно полегчало.

И тут Уоррен вдруг заорал:

— Боже, нефть поднялась! 250 долларов за баррель!

Уоррен и Карен, как завороженные, уставились в телевизор. Новостную программу прервали на экстренный выпуск. Судя по картинке, представителей ОПЕК, собравшихся на ежегодную встречу, срочно эвакуировали из отеля в Сан-Паулу после какого-то мощного взрыва. Снизу бегущей строкой шло сообщение о ценах на легкую сырую нефть: 251,16 доллара США за баррель.

— Ни черта себе, — выдохнул Уоррен. — Все, как он и предсказывал.

Рик удивленно взглянул на Карен:

— Что предсказывал? Кто?

— Хуберт предсказывал.

— Какой Хуберт?

— Доктор Мэрион Кинг Хуберт, — пояснил Уоррен, — был геологом в компании «Шелл Ойл». В 1956 году он предсказал, что пик добычи нефти в США придется примерно на 1970 год, а мировой пик нефтедобычи случится примерно в 2000-м.

— И?..

— Этот пик нефтедобычи называют теперь пиком Хуберта, — продолжал Уоррен. — И кажется, он таки грянул.

Карен сказала как будто в сторону:

— Из-за кризиса 1970-х прогноз Хуберта сдвинулся лет на десять. Но он был прав.

— А откуда вы все это знаете?

— Ты не поверишь, — сказала Карен. — Но мы познакомились… Боже, прямо даже неловко рассказывать… мы познакомились в чате на сайте «Нефтяной Апокалипсис».

— Хуберт бы точно припух, — сказал Уоррен, — если бы увидел, что нефть поднялась выше 250 долларов за баррель.

— То есть вы двое действительно познакомились в чате «Нефтяного Апокалипсиса»? — уточнил Рик.

— Ага. Ну и что? — сказал Уоррен. — Там вообще много таких же, как я, алармистов.[1]

Карен смущенно добавила:

— У меня было не самое радужное настроение… вот я и бродила по мрачным сайтам со всякими предсказаниями конца света… такое иной раз бывает. Практически с каждым. А уж сайтов подобного рода в Сети хватает.

— Смотри! — закричал Уоррен. — Смотри, что пишут: 290 долларов за баррель!

А потом в баре вырубилось электричество, не надолго, а ровно настолько, чтобы каждый успел подумать: «О-ой-ой». А когда оно снова включилось, телевизор уже не ловил кабельные каналы.

Рик

Рик смотрит на этого парня, который так вот запросто бросает на стойку полтинник и «сдачи не надо». Тот, похоже, пытается охмурить мисс Имбирный эль… или нет… Что вообще там у них происходит? С этой мисс Имбирный эль явно что-то не так. Все ее жесты — какие-то не такие. Для Рика они лишены всякого смысла. Похоже, у девушки какая-то серьезная генетическая дисфункция. Она похожа на этих японских роботов, которые приветствуют покупателей в больших магазинах. Рик видел их на YouTube.

У них в разговоре вроде как временное затишье, и Рик подходит поближе. Мисс Имбирный эль смотрит на Рика и говорит:

— А вы знаете, что буквально все люди, ныне живущие на Земле, состоят в родстве с одной-единственной женщиной, жившей около 160 000 лет назад где-то на территории современной Франции?

— Правда? С единственной женщиной?

— Да.

— Наверное, знатная была шлюха.

Нелепый мистер 33 несчастья сдавленно фыркает, глотает виски, который успел набрать в рот, и громко хохочет, что, похоже, смущает мисс Имбирный эль. Но Рик уже выполнил свой долг бармена — позабавил гостей и оживил их разговор, — и теперь идет в дальний конец зала проверить генератор льда, который в последнее время стал часто ломаться. Рик возится с генератором, но его мысли, конечно же, заняты совсем другим. Где же Лесли Фримонт? Что же он не идет? Может быть, Лесли вообще передумал со мной встречаться? Рик смотрит на часы у себя в телефоне: Лесли опаздывает на пятнадцать минут. Где же он?! Где же он?! Где же он?! И где теперь весь садовый инвентарь, украденный вместе с моей машиной? И уж если на то пошло, где тот «я», который лучше меня теперешнего? Где тот «я», у которого все сбылось — все, о чем я мечтал со времен старшей школы?

В такие минуты, когда время словно замирает и еле-еле ползет, Рик жалеет о том, что бросил пить. Мне ведь нравилось пить. Алкоголь в крови создавал ощущение, какое, наверное, испытывает еще не рожденный ребенок в материнской утробе. Если плод не получает из крови матери алкоголь, то что же он получает такого, из-за чего все мечтают «родиться обратно»?

Рик присматривается к своему отражению в блестящей поверхности морозильной камеры. Ой, мои зубы! У меня грязные зубы! Лесли Фримонт увидит их и решит, что я законченный неудачник. Как и многие люди, Рик винит свои зубы — другое дело, оправданно или нет, — во всех своих неудачах и жизненных неурядицах. Он бежит в туалет и по-быстрому чистит зубы. Слишком рьяно орудует щеткой: когда он выплюнул пасту, в ней была кровь. Рик полощет рот и возвращается в бар. Берет свою чашку с остывшим кофе, отпивает глоток. Во рту появляется знакомый противный привкус плохо прожаренной печенки. С чего бы вдруг? Я же не ем печенку. А потом Рик понимает, что это вкус мертвых кровяных клеток, которые, собственно, и придают печенке ее характерный вкус, поскольку печень — орган очистки крови. Интересная мысль. И она лишний раз подтверждает, что Рик очень правильно делает, исключая из своего рациона мясные продукты, выполнявшие какую-то функцию в организме: печень, почки, зобные железы… крылья. Рик старается есть только мясо, которое мясо. Конечно, из всякого правила есть исключения, и вселенная Рика устроена так, что там никак не обойтись без хот-догов и гамбургеров, но Рик уже давно решил для себя, что если нарезать продукты на мелкие кусочки и разложить их на тарелке в строгой геометрической форме, то любая еда будет смотреться вполне аппетитно.

Рик смотрит на Карен; ее свидание явно не ладится. Рик мог бы, конечно, помочь этой парочке и облегчить их мучения — подойти, заговорить, например, о погоде, — но он глубоко убежден, что люди должны учиться только на собственных ошибках.

В любом случае Рику нравится, как он себя чувствует прямо сейчас. И ему хочется, чтобы это ощущение сохранилось как можно дольше. Предвкушение праздника, как утром в день Рождества. Сегодня, когда Рик проснулся, у него сразу возникло чувство, что этот день будет особенным. Не таким, как всегда. Обычно он открывает глаза, и в первый миг все прекрасно; но потом Рик вспоминает, кто он, где он, и во что он превратился. И ощущает себя тем койотом из мультика, который мчится вперед сломя голову, сигает с края утеса и только потом понимает, что он сейчас грохнется на песок там, внизу, и расплющится в блин. И в голове сразу включаются мысли, каждый раз одни и те же, словно записанные на пленку: Может, я плохо старался и поэтому проснулся неправильно. Если бы я проснулся чуть лучше, если бы пошире открыл глаза, я бы наверняка разглядел что-то важное в этом мире, и мне бы точно открылось какое-то чудо — если бы только я смог проснуться как следует. Черт возьми, я всю жизнь вглядываюсь в этот мир, все смотрю, и смотрю, и смотрю, но пока что не высмотрел ничего. Но ручаюсь, как только я отведу взгляд, земля тут же расколется — именно в том самом месте, куда я только что смотрел, — и если бы я не отвернулся, если бы задержал взгляд буквально на одну секунду дольше, я бы увидел земное ядро, раскаленное добела.

Хотя погодите… сегодня я встречусь с Лесли Фримонтом. И наконец-то проснусь по-настоящему!

Лесли Фримонт расширит кругозор Рика, изменит его точку зрения и сделает так, чтобы Рик был доволен собственным самоощущением. Например, Лесли Фримонт говорит, что твое место в мире не так уж и важно, потому что все чувства и переживания — всегда те же самые. Можно сказать, наши чувства — универсальная постоянная, и человек отличается от животного именно своей способностью испытывать все эти чувства. Вот почему люди выше животных. Лесли, он поразительно умный. Лесли похож на роскошный поезд, проезжающий мимо. И все его замечают, все ему машут. А Рик скорее автобус. Никто не машет автобусам. Нет, стоп… он даже не автобус. Он — брошенный на обочине заглохший автомобиль, да еще и с проколотой шиной. Окно у пассажирского сиденья выбито, и вместо стекла там натянут полиэтилен, закрепленный скотчем.

Рик смотрит на Карен и видит, как она мучается, пытаясь поддерживать разговор, который ей явно не в радость. Рику искренне жаль Карен и хочется как-то ее подбодрить. В порыве великодушия он решает смешать ей еще один «Сингапурский слинг». Находит рецепт в своей «Библии бармена» и вновь поражается списку ингредиентов. Просто не верится, какую изощренную гадость люди двадцатого века вливали в себя добровольно!

Пока Рик смешивает коктейль, его мысли опять возвращаются к Лесли Фримонту. Малыш Тайлер наверняка будет гордиться своим отцом, когда узнает, что у того появилась новая, активная жизненная позиция! Долгое время Рик вел совершенно пассивное существование, но курс обучения активному управлению собственной жизнью по системе Лесли Фримонта изменил его мировоззрение. Теперь-то Рик понимает, насколько скучной и невыразительной была его прежняя жизнь. Курс обучения активному управлению собственной жизнью — это новое яркое солнце, создающее миллиард новых теней у него в голове, и уже очень скоро Тайлер увидит отца в новом свете!

Но потом ему представляется такая картина: когда-нибудь в будущем, в один из дней, отведенных для посещения ребенка, он приходит навестить сына и рассказывает ему о Лесли Фримонте, и тут к ним в комнату врывается Пэм и говорит что-то вроде: «Рик, у меня в руках такой приборчик. Измеряет, волнует меня или нет, что ты делаешь со своей жизнью. Там вот стрелка показывает „глубоко фиолетово“. Так что заткнись и давай собирайся на выход. День посещения закончен. Возвращайся в свой полуподвальный сарай, нажирайся хоть до поросячьего визга и вини в своих бедах злодейку-судьбу».

Рик отпивает глоток «Сингапурского слинга». Рик… что за черт?! Это же не навязчивый сон о «развязке», который снится ему чуть ли не через день. Это реальная жизнь. Господи, что на меня нашло?! Продержался четырнадцать месяцев. Не брал в рот ни капли. АА-шный[2] жетон получил, так гордился собой… И теперь все четырнадцать месяцев псу под хвост. Только бы Тайлер ничего не узнал. Хотя как он узнает?

Но джинн уже выпущен из бутылки, и этот джинн, подлая тварь, знает, как надавить на самые болевые точки. Вместо радостного, вдохновенного опьянения Рик чувствует слабость, и страх, и мучительное отвращение к себе. И еще у него возникает совершенно убийственное ощущение, как будто он падает в какую-то бездонную яму. Рик вспоминает, как однажды в детстве они с друзьями пошли на кладбище и он сказал им, что обладает способностью видеть тела, захороненные в земле; что от мертвых исходит зеленое радиоактивное сияние, которое можно увидеть, если у тебя есть дар. Друзья, помнится, впечатлились по самые уши. А потом Рик убедил себя в том, что у него и вправду есть такая способность, и каждый раз, оказавшись в каком-нибудь парке или за городом, воображал тела мертвых, светящиеся ядовито-зеленым светом под слоем земли — они были повсюду. А однажды он посмотрел на себя в зеркало и увидел, что сам стал каким-то зеленым. Рик тогда страшно перепугался, потому что подумал, что умер. И теперь он себя чувствует точно так же.

Он выливает коктейль в раковину, бежит к генератору льда и сует голову в морозилку, чтобы остудить жгучий стыд. Промороженный воздух бьет в ноздри, опаляя слизистые оболочки пронзительным холодом. Пот на лице застывает мгновенно. Не хватало еще, чтобы Лесли Фримонт застал Рика на самом нижнем витке пресловутой спирали стыда. Все должно быть иначе.

Кстати, ты на работе.

Да, верно.

Рик делает новый «Сингапурский слинг». В конечном итоге работа его и спасет. Он несет коктейль Карен, но ее взгляд говорит, что она уже не нуждается в помощи. Кажется, ветер переменился. Может быть, все не так безнадежно. И у нее еще все получится. А потом Карен с Уорреном видят какое-то сообщение в новостной ленте и так возбуждаются, что чуть ли не падают с табуретов. И из-за чего? Из-за цен на сырую нефть. Кто бы мог подумать! Как выясняется, эти двое познакомились на форуме какого-то сайта, посвященного сырой нефти. Кто, скажите на милость, знакомится для романтических встреч на сайте, посвященном сырой нефти?!

А потом отрубается электричество.

И снова включается.

Но телевизор уже не работает.

И в бар входит Лесли Фримонт.

Лесли Фримонт вошел в бар, как оживший портрет полковника Сандерса, отца-основателя KFC.[3] Только Лесли был выше ростом, стройнее и сексапильнее: седовласый, весь в белом, с сияющими фтором зубами и загаром греческого корабельного магната. Увидев Рика за кассовым аппаратом, Лесли подошел к нему и протянул руку:

— Я Лесли Фримонт. А вы, я так понимаю, Рик.

Рик не знал, что сказать. Все, кто был в баре, уставились на него. Рик почувствовал, что краснеет. Он всегда тушевался в таких ситуациях.

— Да, это я.

— Примите мои поздравления, Рик. У вас начинается новая жизнь. И поверьте мне на слово: ваши лучшие годы еще впереди! — За спиной Лесли маячила Тара, его личный помощник и секретарь, худо-бедно справляясь с двумя огромными чемоданами на колесиках, которые, кажется, обладали зачатками разума и некоторым упрямством. — Рик, это Тара. Тара, это Рик.

Они обменялись приветствиями, и Лесли сказал:

— Я даже не сомневаюсь, что вы себя чувствуете замечательно, Рик!

Лести Фримонт был словно живой восклицательный знак. Все в нем дышало уверенностью, неиссякаемой жизненной силой и неуемной энергией. Рик хотел стать таким же, как Лесли. Немедленно. Прямо сейчас.

Он спросил:

— Не хотите чего-нибудь выпить?

— Нет, спасибо. Я воздержусь. Но может быть, юная Тара захочет чего-нибудь горячительного, возбуждающего… шучу, шучу. Тара при исполнении, она на работе не пьет. И кстати, Тара. Пожалуйста, поаккуратнее с маленькой кожаной сумкой. Я купил ее в Хитроу и хочу, чтобы за месяц она сохранилась как новая. Возьму ее в следующий круиз. — Лесли опять повернулся к Рику. — А насчет своего воздержания я пошутил. С удовольствием чего-нибудь выпью. Вот то же, что пьет этот джентльмен. — Он указал на стакан Уоррена, пившего виски с содовой. Протянул руку Уоррену, потом — Карен. — Лесли Фримонт… Лесли Фримонт. Ага, мой виски. Спасибо, Рик. Так, погодите… у меня, знаете ли, аллергия на арахис. На полном серьезе, этот стакан точно чистый?

— Конечно.

— Merci beaucoup. — Лесли отпил глоток. — Да, богатый букет. Насыщенный и насыщающий. С первым стаканом нам открывается истина, второй порождает беспочвенные мечтания, а третий ввергает в пучину лжи. Что бы мы делали без услаждающих душу, пьянящих напитков? — Он приподнял стакан и громогласно объявил: — У меня есть тост! — Даже мисс Имбирный эль подняла свой стакан. — Я хочу выпить за всех, кто так страстно стремится, нет… за тех, кто отчаянно нуждается в том, чтобы им был явлен какой-нибудь, пусть даже крошечный, знак, что в нашем внутреннем «я» есть нечто чудесное, нечто прекрасное — что-то такое, что больше и лучше тех нас, какими мы предстаем в суете серых будней. Я пью за всех нас. За всех тех, кто готов протянуть руку ближним и вырвать их из толщи льда, из сковавших их айсбергов, не дающих пошевелиться. Взять их за руку, провести через горящие обручи, что всегда их пугали; сквозь кирпичные стены, что загораживают им дорогу. Давайте ошеломлять этих людей, возмущать их спокойствие, менять их сознание и увлекать за собой к новой жизни!

Пару секунд все переваривали услышанное, а потом отозвались дружным искренним: «Да, за это надо выпить».

— Я вас видела по телевизору, — сказала мисс Имбирный эль.

— Вполне могли видеть, да, — отозвался Лесли. — Мой новый телепроект выходит в эфир с полуночи до часа ночи, по будням, на двух крупнейших телеканалах Северной Америки.

— Я смотрю ваше шоу, когда работаю по ночам в гараже, на своей ферме по разведению лабораторных мышей.

После этой фразы все на какое-то время зависли, а потом мистер 33 несчастья спросил:

— То есть у вас настоящее телешоу, а не просто рекламно-информационная программа?

— Скорее образовательно-развлекательная, — сказал Лесли. — Жизненно-информационная, как я это называю. Продажи — не главная цель моего появления на телевидении. Прежде всего я хочу помочь людям наладить жизнь, излечить их от бед.

— То есть вы врач? — спросила мисс Имбирный эль.

— Нет, мэм. Всего лишь скромный пастырь.

— Значит, вы проповедник? — спросил мистер 33 несчастья.

— Не совсем, — сказал Лесли. — Но если считать преступлением помощь страждущим, тогда меня можно назвать преступником. — Он повернулся к Рику. — Молодой человек, мы с Тарой сегодня весь день в разъездах, но мы не могли упустить возможность увидеться с вами лично.

— Когда у вас самолет? — спросил Рик.

Лесли вопросительно взглянул на Тару, и та быстро проговорила:

— Посадка заканчивается через полтора часа.

— Так что, боюсь, времени у нас мало, — сказал Лесли. — Но сфотографироваться мы успеем. Я так понимаю, вы собираетесь оплатить полный курс обучения активному управлению собственной жизнью по системе Лесли Фримонта?

— Да, конечно.

Если бы сейчас Рику сказали, что для оплаты этого курса он должен отдать все свои внутренние органы, он бы с радостью согласился.

— Замечательно.

— Так вы будете делать платеж? — спросила Тара.

Рик протянул ей толстую пачку банкнот:

— Наличными. Ровно 8500 долларов. Можете пересчитать.

— Думаю, в этом нет необходимости, — сказал Лесли, играя роль доброго полицейского при злом полицейском Таре. — Вы, наверное, выйдете из-за стойки, чтобы Тара нас сфотографировала.

Рик перемахнул через барную стойку одним прыжком и только чудом не опрокинул поднос с лимонными дольками и засахаренной вишней. Сорвал с себя передник, бросил на ближайший стул.

— Я так рад!

— И это только начало, — сказал Лесли. — Начало великого и дерзновенного приключения. Тара?

Лесли приобнял Рика за плечи и сказал, чтобы тот произнес слово «победа».

— Так получается самая лучшая улыбка.

Тара сделала снимок. Лесли выхватил у нее цифровую камеру, взглянул на экран.

— Отлично вышло. Спасибо, Тара. — Он схватил руку Рика и энергично ее потряс. — Рик, мы пришлем фотографию на электронную почту.

— Спасибо, Лесли.

Лесли залпом допил свой виски.

— А теперь нам пора. Спасибо за искренний интерес к моему курсу. Все учебные материалы будут доставлены вам «Федерал-экспрессом» по этому адресу через два дня. — Он оглядел зал. — Дамы и господа… Было приятно с вами познакомиться. Не забывайте: у вас начинается новая жизнь. И все ваши лучшие годы еще впереди!

После чего Лесли с Тарой ушли. Ушли как-то уж слишком быстро, так что у Рика даже мелькнуло нехорошее подозрение, что интерес Лесли к его, Рика, грядущим успехам и личностному возрождению был, скажем так, не всецело духовным.

Люк

Негодование набожных дамочек из оргкомитета благотворительной ярмарки по поводу шутки Люка насчет вознесения было отнюдь не единственной причиной, по которой он дошел до пресловутой точки, опустошил церковную казну и бросил свою паству. Была и другая причина. Когда собрание закончилось, Люк поднялся по задней лестнице, где всегда пахло старыми книгами, а у подножия стояло старенькое расстроенное пианино. Он вошел в свой кабинет, запер дверь. Сел на стул у окна, выходившего на церковную автостоянку, где дамы из оргкомитета топтались рядом со своими машинами и оживленно о чем-то болтали. Скорее всего обсуждали его, Люка. Он отключил мобильный телефон, снял с рычажков и положил на стол трубку аппарата городской линии. Дамы разъехались по домам, стоянка за церковью опустела. Люк, продолжавший рассеянно смотреть в окно, заметил ворону: она сидела на телефонном проводе и яростно чистилась клювом. Завершив свой туалет, птица распушила перья, деловито испражнилась, а потом вдруг зевнула.

Она зевнула?

Разве птицы зевают?

Как интересно! Люк никогда не задумывался о том, зевают ли птицы. Некоторые утверждают, что люди и птицы произошли от одного общего предка, шестьсот миллионов лет назад — а это значит, что зевота насчитывает уже шестьсот миллионов лет, — как, наверное, и многие другие рефлексы, и стремление чиститься и прихорашиваться, и драки за территорию, и поиски пары для продолжения рода, и…

…и вдруг идея об общем предке представилась Люку вполне логичной. В ней было значительно больше смысла, чем в догме о сотворении мира Господом Богом за шесть дней. Собственно, в это мгновение Люк и утратил веру. Это случилось стремительно: раз — и все. Люк разуверился окончательно и бесповоротно. Он всегда этого боялся, но думал, что процесс будет мучительно долгим. Хотя можно было бы догадаться, что подобные перевороты в сознании случаются вмиг. За годы общения со свой паствой он давно понял: самые важные мгновения жизни и смерти — это именно что мгновения. Если собрать воедино все ключевые моменты, определяющие нашу жизнь, их общая продолжительность вряд ли дотянет хотя бы до трех минут.

Следующим утром — сегодня утром — Люк поехал в банк, переговорил с Синди, кассиршей с бордовым родимым пятном на подбородке, и снял все деньги с церковного счета; после чего рванул в аэропорт, купил билет на ближайший рейс до большого города, каковым оказался Торонто, и вот теперь сидит в баре при аэропортовской гостинице в компании сумасшедшей девушки-робота с внешностью супермодели.

Сидя за барной стойкой с карманами, набитыми украденными деньгами, Люк прислушивается к своим ощущениям. Ему кажется, будто он излучает тьму, точно так же, как солнце излучает свет. Люк по-прежнему верит, что все мы в каждый миг своей жизни ходим по самому краю пропасти, имя которой грех. Только теперь в мире без веры грех уже не грозит воздаянием; это просто что-то такое, что делают люди, все люди.

Люк сидит рядом с безупречно красивой Рейчел. По телевизору показывают зоопарк во Флориде, пострадавший от сильного урагана. Звери и птицы стоят или бродят среди обломков разрушенных стен и искореженной металлической арматуры, однако никто из них не понимает, что это бедствие; для них это просто окружающий мир. Люк чувствует себя старым и каким-то потерянным. В юности он чувствовал себя почти так же, но тогда это была его личная растерянность, единственная и неповторимая. А сейчас он растерян, как все.

Люк спрашивает у Рейчел:

— У вас когда-нибудь были видения?

— Я не понимаю вопроса, Люк.

— Видения… такие яркие картины в сознании, не реальная жизнь, но и не сон. Просто вам что-то видится в голове, возможно, какое-то событие из будущего… или какое-то чудо… и вы точно знаете, что это правда. И что это случится на самом деле.

— А у вас были такие видения?

— Да, один раз. Прошлым летом. Мы с сестрой и ее детьми поехали на какое-то озеро. Дети сводили меня с ума, я страшно устал от их воплей, и пошел прогуляться в одиночестве, и заблудился в прибрежном лесу — на природе легко заблудиться, особенно в незнакомом месте, — и вышел в итоге на песчаную отмель на другом конце озера. Мне ужасно хотелось пить, но я не стал пить из озера. Мало ли что там могло быть в воде. Медведи могли испражняться и скунсы, ну и вообще… так что я мучился жаждой, стоял на этой песчаной отмели, смотрел на воду, а потом — бац! — и мне было видение. Я упал на колени и увидел ослепительную вспышку света, а потом в небе проплыла флотилия блестящих космических кораблей. Они были, как пули, нацеленные на солнце. И мне так хотелось догнать их, забраться в какой-то из этих сверкающих кораблей, бросить все и улететь. У меня было видение единственный раз в жизни. Но оно не дало никакой подсказки. Ни утешения, ни наставления — ничего.

— Эти космические корабли были построены людьми или инопланетянами?

— Об этом я как-то даже и не задумывался. Наверное, людьми. — Люк внимательно смотрит на ослепительно прекрасную, но совершенно непроницаемую Рейчел. — Вы верите в инопланетян?

— Я думаю, что все субатомные частицы призваны генерировать жизнь при первой же благоприятной возможности. У нас, на Земле, жизнь базируется на ДНК. Потому что у нас так сложилось. На других планетах скорее всего действуют другие схемы. Какие-нибудь кольцевые пакеты вместо двойной спирали. Или какие-то другие линейные структуры. В свете последних научных открытий есть все основания предполагать, что жизнь зарождалась на Земле не единожды, а много раз, пока постепенно не приобрела те формы, которые мы знаем сейчас. Даже если мы возьмем планету, сплошь покрытую смесью глины с азотной кислотой, и сделаем все, чтобы воспрепятствовать развитию жизни на этой планете, там все равно зародится жизнь. — Рейчел сделала паузу. — На самом деле, Люк, у меня в голове иногда возникают картинки… когда я работаю в гараже и перенапрягаю глаза в ярком свете. В них нет смысла, но я их вижу… Однажды у меня было видение, что на меня обрушилась горная лавина. Я наблюдала за тем, как она приближается, но совсем не боялась. Я знала, что под толщей земли и камней мне будет спокойно и хорошо; что там, под обвалом, я буду чувствовать себя защищенной.

Люк слушал Рейчел как завороженный. Что-то его зацепило в ее рассказе, что-то затронуло его чувства.

— А как вы сами считаете, это видение что-то значит?

— Нет. Разве что намекает, что мне не стоило есть карри на ужин, потому что острая пища оказывает психоактивное воздействие на мой желудок. Но после того видения с лавиной я перестала бояться смерти.

Люк посмотрел на нее очень внимательно:

— Возможно, когда-нибудь вы станете великим поэтом.

— Я не понимаю поэзию.

— Меня это не удивляет, но скорее всего у вас есть масса других достоинств. Да, пожалуй. — Люк залпом допил свой виски и вздохнул. — Знаете, Рейчел, мне бы хотелось, чтобы все закончилось. Как-то меня утомил этот мир. С меня уже хватит. Я больше не выдержу, просто не выдержу.

— Это, случайно, не то, что люди называют «криком о помощи»? Я не должна уловить в ваших словах намерение покончить с собой?

— Нет! Господи! Вы пейте эль.

Мимо проходит Рик. Рейчел обращается к нему с вопросом:

— А вы знаете, что буквально все люди, ныне живущие на Земле, состоят в родстве с одной-единственной женщиной, жившей около 160 000 лет назад где-то на территории современной Франции?

— Правда? — удивляется Рик. — С единственной женщиной?

— Да.

— Наверное, знатная была шлюха.

Люк чуть не давится виски, который успел набрать в рот, но потом все-таки умудряется его проглотить и заливается смехом. Рик уходит в дальний конец бара.

Рейчел озадаченно хмурится.

— А разве плохо быть шлюхой? — спрашивает она Люка. — Разве обществу не нужны плодовитые женщины, готовые приносить потомство от разных отцов, что способствует распространению разных генов, а значит, и выживанию нашего вида? Мне кажется, это рационально и правильно с точки зрения генетического благополучия.

Люк смотрит на Рейчел:

— Да, наверное, можно и так посмотреть.

— Люк, вы женаты?

— Нет, не женат.

— А у вас есть кто-нибудь?

— Нет, никого. — Люк говорит правду, хотя и не уверен, что это верный ответ, если принять во внимание его виды на Рейчел. Когда человек одинок, это наводит на определенные мысли. Почему ты один? Наверное, что-то с тобой не так. Так что спасибо, я — пас. Одиноким мужчинам чуть проще, чем одиноким женщинам, но одиночество все равно настораживает. Люди боятся одиночества. Люк хорошо это знает. Прихожане не раз говорили ему об этом в доверительных беседах. Ему самому тоже бывает грустно и одиноко, но только когда он размышляет о времени и о безрадостной перспективе состариться в одиночку. Люк боится сближаться с людьми, боится подставить себя под удар, ведь неизвестно, как все обернется, а вдруг ему сделают больно? Он не хочет, чтобы ему было больно. Но он также знает, что с течением лет у тебя остается все меньше и меньше возможностей для сближения, и в какой-то момент их не останется ни одной. И после этого уже никто не сможет причинить тебе боль, никогда. В юности Люку казалось, что это огромное счастье. Но теперешнему, повзрослевшему Люку это кажется настоящей трагедией.

По телевизору идет все тот же сюжет о разрушенном зоопарке во Флориде. Там у них еще и наводнение. Когда-то Люк представлял себе время как реку, которая течет с неизменной скоростью, несмотря ни на что. Но теперь он уверен, что и у времени тоже бывают разливы и паводки. Время больше не постоянная величина. Двадцать тысяч долларов, распиханных по карманам, — и Люк чувствует себя жертвой наводнения.

— А у вас есть кто-нибудь? — интересуется он.

— Нет, — отвечает Рейчел. — Из-за множественных нарушений в островковой и поясной областях и в лобных долях коры головного мозга я не способна на то, что у нейротипичных людей вроде вас называется «отношениями». Мне комфортно в таких ситуациях, которые мне хорошо знакомы, и если это означает, что рядом должен находиться какой-нибудь человек, я восприму это нормально. Но я не страдаю без отношений и не ищу их специально. И у меня нет недостатка в общении. Мой блог о разведении лабораторных мышей постоянно читают 630 человек. Это не близкие мне люди, но их, наверное, можно назвать друзьями. Это и есть мое общество.

— Ну, надо же!

— Однако все еще может перемениться. Ежедневно в человеческом мозге зарождается около десяти тысяч новых клеток, но если их не использовать, они растворяются обратно.

— Так им и надо, — говорит Люк. — И чего же ты хочешь от жизни, Рейчел?

— Я хочу забеременеть от альфа-самца, чтобы доказать моему отцу, что я все-таки человек, а не какое-то чудовище или инопланетное существо.

Люк ошарашенно смотрит на Рейчел.

— Можно, я вам куплю еще выпить?

Рик возвращается за стойку. Люк наблюдает, как тот смешивает какой-то замысловатый коктейль, отпивает глоток — разве барменам так можно?! — потом выливает все в раковину, несется куда-то вглубь зала и возвращается через минуту, причем вид у него совершенно чумной. Кокаин? Амфетамины? «В конце концов, это же аэропортовский бар, — думает Люк. — Здесь, наверное, все потребляют». Аэропорт — вообще странное место, выпадающее из реальности. Промежуточный пункт, ничейная зона, пресловутое «нигде», досадный разрыв в дерзновенной мечте о бесстыковых трансконтинентальных перелетах. Аэропорт — это такое особое место, куда попадаешь сразу после смерти, до того как тебя переправят в следующий пункт назначения. Аэропорты — это застывшее «сейчас», кристаллизовавшееся в алюминий, бетон и плохое освещение.

Люк наблюдает за тем, как Рик заново смешивает коктейль и подает его Карен — а потом цены на нефть взлетают до 250 долларов за баррель. Ничего себе новость! Даже Рейчел не остается равнодушной. Она говорит Люку:

— Это значит, что заправить полный бак типичного североамериканского легкового седана будет стоить в районе трехсот долларов.

Люк вспоминает, как ехал в аэропорт, чтобы сесть на ближайший самолет к свободе. Там, дома, бензин на заправочных станциях стоил полтора доллара за литр. Они, наверное, теперь все закрыты? А потом в баре вдруг отключается электричество. Секунд через десять включается снова, но телевизор уже ничего не показывает. На экране — сплошные помехи.

Среди всех событий и коктейлей больше всего Люка тревожил его собственный сдвиг системы воззрений. Еще вчера он верил, что после смерти попадет в некое место под названием Вечность. А теперь впереди его ждало всего лишь какое-то ничтожное будущее. Вечность и будущее — это две разные вещи. Вечность — это все и ничто. А в будущем все идет так же, как и теперь: жизнь продолжается, но уже без тебя.

Люк больше не верит в вечность, и поэтому теперь у него есть только будущее. Быть может, на следующий день после его смерти кто-то закатит грандиозный праздник, но Люк уже не сможет туда пойти. А спустя год или два после того как его не станет, его старый район снесут до основания, а на его месте построят небоскребы, словно гигантские, устремленные в небо винтовки. Но Люк уже этого не увидит. Через два миллиона лет у белок, может быть, разовьются лобные доли мозга, и белки поработят мир. Кто знает, как оно все обернется? Люк уж точно этого не узнает, потому что он будет мертв и выйдет из всех известных потоков времени.

Разумеется, нет никаких гарантий, что у обитателей вечности есть возможность наблюдать за тем миром, где они жили раньше. Скорее всего это им и не нужно. Люк не раз задавался вопросом, зачем бы душам, ушедшим в вечность, следить за миром живых — чтобы злорадствовать? Заключать пари и делать ставки? Смотреть новые «Звездные войны»? С какой стороны ни глянь, в этом есть что-то мелочное и неприятное, когда обитатели вечности так цепляются за свою прошлую жизнь. Нет. Раз ты ушел, ты ушел насовсем. И уже никогда не узнаешь, кто выиграл чемпионат по футболу, кто был в чем на вручении «Оскара» и что будет с твоими детьми: может быть, они откроют лекарство от рака, а может быть, станут серийными убийцами и педофилами. Люк уже собирается заказать еще выпивки себе и Рейчел, но тут в бар входит Лесли Фримонт.

Рейчел обернулась и внимательно посмотрела на Фримонта.

— Я его видела по телевизору.

— Это же тот шарлатан. Как его? Фримен… Фримонт… Какого черта он здесь забыл?!

— Он, наверное, хороший генетический донор, раз его показывают по телевизору. И он загорелый. Наверное, занимается спортом. Много бывает на свежем воздухе.

Люк и сам удивился тому, как сильно он разозлился на этого Лесли Фримонта, появление которого грозило сорвать его планы на Рейчел.

— Загорелый?! Это фальшивый загар, искусственный. Можете не сомневаться. А что касается телевидения: он рекламирует там свой товар. Какой-то шарлатанский курс самоусовершенствования.

— А с виду он очень уверенный, зрелый мужчина.

— Шарлатан и обманщик.

Да, конечно, они наблюдали за тем, как Лесли обольщает западную оконечность барной стойки. Они даже выпили, когда тот предложил тост. Но визит Лесли был очень недолгим. Быстрый снимок на память — и Лесли со своей ассистенткой умчался прочь.

Рейчел

Рейчел пытается определить, будет ли Люк подходящим отцом для ее ребенка: человек с карманами, набитыми деньгами, и недавно разуверившийся в религии. С точки зрения Рейчел, религия репродуктивно-нейтральна. Но Люк говорит, что однажды у него было видение, космический корабль, устремленный в небеса. Может быть, Люк поэт? Нейротипичные люди — неисчерпаемый источник загадок. И религия — одна из самых запутанных и сложных.

В любом случае, когда цена нефти поднимается до 250 долларов за баррель, мозг Рейчел ощущает угрозу для ее тела, и ее мозжечковая миндалина активизируется и «записывает» в памяти все события, создает дубликат переживаемого опыта, чтобы потом Рейчел смогла его проанализировать, сделать определенные выводы и выработать алгоритм, как защитить себя в подобных ситуациях. Запись, созданная мозгом Рейчел, растянет время, и воспоминания об этих событиях будут воспроизводиться как будто в замедленной съемке. Удвоение информации в нейронах коры головного мозга стимулирует растяжение времени, поэтому Рейчел, чей мозг работает «ненормально», способна воспринимать наиболее значимые события объективно дольше, чем нормальные нейротипичные люди. Так что впоследствии Рейчел сможет воссоздать в памяти во всех деталях появление и уход Лесли Фримонта и его помощницы Тары.

Рейчел радует то обстоятельство, что Лесли такой загорелый и что у него белые волосы и белый костюм. Благодаря этим особым приметам он выделяется из общей безликой массы, и поэтому Рейчел сможет его узнать. Она искренне не понимает, как люди вообще различают друг друга. Почему люди не носят бейджики с именами? Что в этом плохого? Это несложно и не требует особых расходов. Но никому это не интересно.

И еще Рейчел очень понравилось, что никто в этом баре не рассмеялся, когда она сказала, что занимается разведением лабораторных мышей. В старших классах, когда она только еще начинала этим заниматься, над ней многие потешались. Когда она проходила мимо, другие ученики начинали пищать: «Пи-пи-пи», — неумело изображая мышиный писк, который на самом деле даже и не писк, а просто тихий, едва слышный звук. Не то чтобы смех одноклассников так уж сильно обижал Рейчел, но все равно ей было неприятно.

Когда Лесли с Тарой уходят, все пятеро, кто остались, собираются у компьютера, чтобы следить за новостями. За комп садится Уоррен. Никто не возражает, но Рейчел видит, что Уоррен на самом деле не так уж и хорошо разбирается в компьютерах.

— Что за черт?! Он предлагает загрузить какой-то патч.

Интонации Уоррена напоминают Рейчел об отце, а значит, и о текущей задаче найти партнера для спаривания.

Задача, прямо скажем, смущающая и немного пугающая, но прямо сейчас можно заняться более простыми вещами. Рейчел говорит:

— Нажмите CONTROL+4 для отмены запроса.

Все получается.

— Заходи на CNN.com, — говорит Карен. — Быстрее! Давай!

Но Уоррен сбивается, нажимает не те кнопки, и комп зависает.

Рик обращается к Рейчел:

— Вы… Как вас зовут?

— Меня зовут… Рейчел.

— Рейчел, давайте вы сядете за компьютер.

Уоррен возмущается:

— А вот меня зовут Уоррен, и не пошли бы вы лесом. Я уже почти там.

— Уоррен, — говорит Рик, — моя бабушка и то лучше в компах разбирается.

— Так, парни, — говорит Карен, — заткнитесь оба. Погодите… CNN загрузился.

Загрузившаяся страница CNN буквально на глазах распадается на артефакты. Но за те две секунды, пока она держится на экране, люди, собравшиеся у компьютера, успевают прочесть: ЦЕНА НА НЕФТЬ ПОДНЯЛАСЬ ДО 350$ ЗА БАРРЕЛЬ и НОВЫЕ ФАКТЫ В ДЕЛЕ О САМОУБИЙСТВЕ АННЫ НИКОЛЬ СМИТ.

Потом связь обрывается, и на экране появляется окошко с предложением загрузить новые системные приложения от «Майкрософт».

— Боже, — психует Уоррен. — Не удивлюсь, если к этому хламу прилагается еще и матричный принтер.

— Вообще-то да, — говорит Рик, — прилагается. Только перфобумагу к нему уже не выпускают.

Рейчел задумывается о мире, где нефть стоит 350 долларов за баррель. Это не тот мир, в котором захотели бы жить ее знакомые. Еще не мир опустевших дорог и умирающих от голода людей, но уже движущийся в том направлении. Меньше самолетов. Меньше овощей и фруктов. Анархия. Рост преступности. Может быть, больше самоубийств. Возможно, что в этом мире уже не будет необходимости в белых лабораторных мышах наивысшего качества, и что тогда делать ей, Рейчел? Она вспоминает те черные кружочки размером с пиццу, которые герои мультфильмов бросают на землю — портативные дыры. Оказавшись в безвыходной ситуации, герои мультфильмов прыгают в эти дыры и, таким образом, избегают всех трудностей. В представлении Рейчел как раз туда и уходят люди, когда умирают: в черную дыру мультяшного Даффи Дака. И как отрадно осознавать, что с той стороны тебя встретит большая компания мультяшных друзей! В свое время Рейчел познакомили с мультипликацией для объяснения концепции юмора, но в конечном итоге она полюбила мультфильмы, предпочитая их реальной жизни. Потому что в мультфильмах она хотя бы различала героев и сразу понимала, кто что сказал. Она уже много лет не смотрела мультфильмы. Но сейчас, в стрессовой ситуации, она вспоминает о них и жалеет, что у нее нет такой черной мультяшной дыры, через которую можно сбежать. Хотя нет… У нее есть задача, которую надо выполнить. Так что бегство в любом случае отменяется.

Уоррен орал на компьютер, а Карен орала на Уоррена за то, что тот орет на машину. Эти двое напоминали Рейчел ее родителей, но со слов Люка она знала, что они в первый раз встретились около часа назад. Быть может, они… Как же это называется?.. Предназначены друг для друга самой судьбой и должны как можно скорее обзавестись потомством.

Уоррен злился на Рика, как будто тот виноват в том, что в баре стоит кривой компьютер и что мобильные телефоны не ловят Сеть.

— Это же бар при отеле! Неужели так трудно поставить нормальный компьютер с беспроводным соединением?! Ты целый день тут сидишь и в носу ковыряешь. Что ты здесь делаешь целый день? Всех дел, что смешать парочку «Маргарит» и вывалить в миску орехи и чипсы. Уж можно было бы озадачиться и найти нормальный рабочий компьютер!

— Да, Уоррен. Непременно внесу этот пункт в повестку дня на ближайшем собрании совета директоров. И подниму этот вопрос сразу по окончании моей презентации по осуществлению ряда мер экологического оздоровления планеты.

— А другой комп здесь есть?

— Только в отеле, в кабинете директора. Можешь пойти и воспользоваться, если хочешь.

— Тоже мне, умник нашелся. Еще и хамит посетителям. Так, погодите… кажется, CNN грузится.

Адресная строка сообщала, что соединение с сервером установлено, а строка состояния показывала, что загрузка уже почти завершена. А потом на экране возникла реклама апельсинового сока «Тропикана». Уоррен был в бешенстве.

— Боооже!

Рик сказал:

— Может быть, все-таки пустишь Рейчел?

— Да, — пробурчал Уоррен. — Все ясно. Старички уступают дорогу подрастающему поколению.

— Уоррен, — раздраженно проговорила Карен, — просто дай человеку сесть за компьютер. Рейчел, попробуйте зайти на сайт.

Рейчел села за комп и принялась разгребать то безобразие, которое учинил Уоррен. Вообще-то стоило бы перезагрузиться, но Рейчел решила не рисковать. Она пыталась зайти хоть на какой-нибудь новостной сайт и при этом размышляла о том, что если нефть сейчас стоит 350 долларов за баррель, то уже очень скоро большинство авиарейсов будут отменены. Бензин на автозаправках закончится в считанные минуты, полки продуктовых магазинов опустеют.

Она спросила у Рика:

— Тут есть радио?

— Только у меня в машине.

— Надо выйти и послушать новости, — сказала Рейчел. — Так будет быстрее.

— Нет! — сказал Уоррен. — Настоящие новости — только в Сети. Попробуй зайти на какой-нибудь сайт.

— А я бы лучше послушала радио, — сказала Карен.

— Я тоже, — сказал Рик.

— Ну так идите и слушайте, — сказал Уоррен. — А я хочу получать информацию по-современному. Радио — это для неудачников.

— Машина у входа, — сказал Рик.

Люк решил тоже сходить на улицу. Они вчетвером вышли через стеклянную дверь, покрытую блестящей солнцезащитной пленкой, местами потрескавшейся и облупившейся. На улице было жарко.

И тихо. Гораздо тише, чем когда Рейчел приехала в бар. Через пару секунд до нее дошло, что относительная тишина обусловлена отсутствием воздушного движения над аэропортом. Самолеты не взлетали и не заходили на посадку.

Рик сказал:

— Ну, пойдемте.

Они подошли к тому месту, где стояла машина Рика, старенький черный пикап «Додж Рам». Все четверо забрались внутрь. Рик завел двигатель, чтобы включить радио.

Люк сказал:

— Сейчас это, наверное, стоит пять долларов, если не больше — чтобы машина работала вхолостую. Бог знает, какие сейчас цены на автозаправках. И в аэропорту как-то тихо.

— При таком положении дел ни одна из авиакомпаний не сможет позволить себе поднять самолет в воздух, — сказала Рейчел. — Сегодня полетов не будет. Возможно, и завтра тоже. А может, вообще никогда.

— Да тихо вы! — рявкнула Карен. — Рик, включай это чертово радио.

— Да, мэм.

Он поймал местную новостную станцию. Обычно бодрый диджейский голос теперь сменился серьезным и деловитым голосом диктора, который просто зачитывал новости по мере их поступления:

«Радужный мост» через реку Ниагара вблизи Ниагарского водопада закрыт для движения автотранспорта и пешеходов до последующего распоряжения. Власти просят граждан проявить сознательность и не нарушать границы полукилометровой буферной зоны. Только что мы получили официальное подтверждение, что скоростная автомагистраль «Гардинер» в центре Торонто закрыта после серии громких звуков, похожих, как нам сообщают, на взрывы. К нам поступают звонки радиослушателей с сообщениями о беспорядках в Итон-Центре, но официальные источники пока не дают подтверждения…

Что-то вспыхнуло на горизонте. Раздался грохот; звук пронесся сквозь кабину пикапа, как разъяренная баньши. Четверо пассажиров подняли головы и увидели в небе маленькое грибообразное облако, километрах в пяти от здания бара.

— Срань господня! — выдохнул Люк.

Рейчел мгновенно проанализировала увиденное:

— Это не ядерный гриб. Это что-то химическое. Скорее всего нефть, судя по черному дыму внизу.

Уоррен выскочил наружу, взглянул на черное облако в небе, огляделся по сторонам, увидел машину Рика и закричал:

— Ох, срань господня!

Рейчел всегда удивляло это странное выражение, которое люди так часто употребляют в критических ситуациях. Почему они объединяют религию с экскрементами? Может быть, и в этом тоже проявляется полярность человеческой природы?

Рик и Карен пытались кому-то звонить по мобильным, но безуспешно. Люка, кажется, заворожило облако дыма: он смотрел на него как зачарованный, словно то был лик Божий.

Уоррен направился к ним, но не успел отойти и трех шагов от двери, как его голова резко дернулась в сторону и как будто взорвалась плюмажем из красных перьев. Рейчел хватило и тысячной доли секунды, чтобы понять, что это была кровь.

Поскольку мозг Рейчел все еще работал в режиме удвоенной обработки данных, это событие — как и все остальное, что происходило с тех пор, как цены на нефть поднялись до 250 долларов за баррель, — было воспринято ее сознанием, словно в замедленной съемке.

Второй распыленный фонтанчик крови вырвался из груди Уоррена, и еще до того, как Уоррен упал, было ясно, что он мертв.

Время остановилось. Карен закричала. Солнце как будто сделалось в десять раз ярче. Рик махнул рукой вниз:

— Ложись! Всем пригнуться!

Мозг Рейчел отреагировал на опасность, впав в состояние фуги, как это часто с ней происходило при психологических перегрузках. В школе, во время учебных пожарных тревог, когда она впадала в прострацию, мальчишки дразнили ее, говорили, что «Рейчел ушла в свой далекий прекрасный мир». Рейчел считает, что в далеких прекрасных мирах есть немало преимуществ, и если бы насмешники и хулиганы представляли себе, на что похожи эти далекие миры, они бы не только оставили Рейчел в покое, но еще умоляли бы ее показать им дорогу в эти самые миры. Когда Рейчел уходит в свой мир, это похоже на то, как будто ты оказался в шумном, переполненном ресторане, где грохочет музыка, а потом музыка вдруг умолкает, и все уходят. Наступают тишина и покой. И можно спокойно подумать. Проанализировать ситуацию. Ты отрешаешься от всего и чувствуешь себя свободной и сильной — как будто тебе неожиданно выдали результаты поиска по всем ключевым словам, когда-либо вбитым в Google. Из своего далекого мира Рейчел возвращается спокойной и безмятежной, словно ее мозг угостился сандвичем с белым куриным мясом и выпил стакан молока.

И теперь, сидя в машине вместе с Риком, Карен и Люком, Рейчел уходит в далекий прекрасный мир, и ей вспоминаются слова учителя математики: «Если задуматься обо всех счастливых случайностях, обо всех совпадениях, которые могли бы случиться, но не случились, вселенная видится совсем иначе. Каждую секунду в твоей жизни может случиться несколько триллионов секстильонов счастливых событий, но они почти никогда не случаются. На самом деле они бывают так редко, что, если вдруг с нами случается что-то хорошее, это воспринимается как нечто из ряда вон выходящее. Как будто вселенная создана исключительно для того, чтобы не допускать никаких счастливых совпадений. Так что, когда в твоей жизни случается какое-то счастливое совпадение или просто какое-нибудь примечательное событие, это значит, что кто-то очень постарался, чтобы это произошло — кто-то или что-то, какая-то сила, — вот почему мы должны всегда обращать внимание на такие вещи».

Сама Рейчел придерживается прямо противоположной точки зрения. Она считает, что каждый миг нашей жизни — это счастливое совпадение. Либо все, либо ничего.

Но учитель еще добавил: «У счастливых случайностей есть и противоположность, а именно — энтропия. Энтропия — это леность. Энтропия — это энергия, ушедшая в пустоту. Энтропия — это те липовые часы, которые вселенная приписывает в свой табель учета рабочего времени. Энтропия желает, чтобы у вашего автомобиля спустилась шина; чтобы ваш праздничный торт упал на пол; чтобы система на вашем компьютере вышла из строя. Энтропия желает вам зла. Поэтому запомните важное правило: старайтесь держаться посередине между счастливыми совпадениями и энтропией. Так безопаснее. Поверьте мне на слово, день, когда не случается ничего плохого, — это поистине чудо. Это день, когда все плохое, что могло бы произойти, все-таки не смогло произойти. Тихий и скучный день — это триумф человеческого духа. Скука — роскошь, почти небывалая в истории человечества».

Рейчел вышла из своего далекого мира и уставилась на тело Уоррена. Карен продолжала кричать, но Люк не давал ей выйти из машины. Рейчел пыталась понять, была ли гибель Уоррена от пули пресловутым несчастным случаем, или между ней и взрывом в пяти километрах отсюда существовала какая-то причинно-следственная связь. Анархисты? Террористы? Штурм нефтебазы?

Рик тем временем продолжал кричать, чтобы все сидели пригнувшись и не высовывались — не подставлялись под пули.

Он сказал:

— Сейчас заведу драндулет, и рвем отсюда. — Но когда он повернул ключ в замке зажигания, мотор чихнул и мгновенно заглох. — О Боже, Пэм была права. Я неудачник, генетический мусор. И жизнь у меня вся кривая, потому что я не достоин чего-то лучшего. Я плохой человек, никудышный. — Он сделал паузу. — У кого-нибудь есть машина?

Машины не было ни у кого.

— А на чем Уоррен приехал?

Карен проговорила сквозь слезы:

— На пикапе, я думаю.

— На каком?

— Откуда я знаю? Пикап как пикап. Для меня они все одинаковые, — голос Карен сделался очень высоким и тонким.

Рейчел сказала:

— В баре прятаться небезопасно. Он стоит на отшибе. Нужно бежать до отеля.

Рик коротко кивнул:

— Согласен.

Сила, с которой он произнес это слово, заставила Рейчел задуматься. Может быть, Рик — настоящий альфа-самец? Может быть, это его надо выбрать в отцы ее первого ребенка? Но сейчас нужно подумать о том, как укрыться от снайперов. Иначе никакого ребенка не будет вообще. Все четверо, пригибаясь, выбрались из машины с одной стороны и приготовились рвануть к отелю.

Рик сказал:

— На счет «три». Раз, два, три… бежим!

Они промчались мимо тела Уоррена — в крытый проход между отелем и баром. Но дверь, ведущая в здание отеля, оказалась закрытой. Они отчаянно дергали дверь, но без толку. Сквозь тонированное дымчатое стекло было видно, что в холле нет ни души.

Рик закричал:

— План «Б». Возвращаемся в бар!

Как стайка испуганных воробьев, они метнулись обратно к бару через крытый проход. Рик запер стеклянную дверь, а потом они с Люком вытащили из подсобки старый, запыленный автомат для продажи сигарет и придвинули его к двери, а сверху сложили складные стулья и целую стопку синих скатертей. Дверь открывалась наружу, но если бы кто-нибудь попытался проникнуть в бар, ему пришлось бы преодолевать достаточно прочную баррикаду, так что у тех, кто прятался внутри, было бы достаточно времени, чтобы занять максимально выгодную оборонительную позицию.

Рейчел заглянула в чулан, откуда мужчины вытащили сигаретный автомат. На полу среди паутины и хлопьев слежавшейся пыли валялись какие-то визитные карточки, настолько древние, что номера телефонов были без городских кодов. Рейчел заметила это даже в таком замешательстве, как сейчас. Потому что это была весьма примечательная деталь. Иногда события, знаменующие переход между двумя эпохами, происходят так медленно и постепенно, что их даже не замечаешь. А иногда все меняется в считанные секунды, со скоростью бегущей строки в нижней части телеэкрана.

Игрок 1

Это снова Игрок 1 с апгрейдом для вашей истории. Я знаю, что вам как пользователю этой истории наверняка любопытно, что будет дальше, поэтому я не стану дразнить и скажу прямо и по существу. Карен по-прежнему будет испытывать легкое головокружение, и ее мозг, как и мозг Рейчел, переключится в режим записи происходящих событий. Она вспомнит одну игру, в которую играла в детстве. Игра называлась «Притворись мертвым». Они с подружками бегали по двору, а потом кто-то из них кричал «Стоп!», и все падали на землю, как будто умерли. И вот тут нужно было сказать вслух и громко, кем ты хотел бы переродиться — сказать очень быстро, не думая. Первое, что придет в голову. Чаще всего они называли животных: лошадей, кошек, собак, птиц или насекомых. И теперь, укрываясь от снайперов в баре аэропортовского отеля, Карен вдруг поймет, что, сколько бы раз они ни играли в эту игру, никто ни разу не выбрал перерождение в облике человека. «И правильно делали, — подумает Карен. — Мы, люди, и вправду какие-то жалкие и убогие».

Рик задумается над вопросом, адресуя его и себе самому, и вселенной: Почему жизнь устроена так, что каждый наш шаг вперед обязательно сопровождается болью? Почему мы становимся лучше лишь через боль и страдания? И вселенная ответит ему, как директор космического колледжа, делающий объявление по небесной системе местного радиовещания: «Видишь ли, Ричард, когда человек всем доволен и у него все хорошо, он не будет меняться, а какой смысл делать что-то такое, что не меняет людей?»

У Люка появится ощущение, что время затормозилось, и он примется размышлять о природе времени. Если бы события каждогодня были историей, читателям пришлось бы ждать следующей главы, чтобы узнать, что будет дальше. С другой стороны, если бы это была картина, то хватило бы одного взгляда, чтобы предугадать развитие событий. Жизнь больше похожа на книгу, чем на живописное полотно. Жизнь заставляет нас ждать. Жизнь принуждает выстраивать последовательности, размеченные временным кодом переживаний, эмоций и воспоминаний. Люк придет к выводу, что именно по этой причине люди часто впадают в сентиментальность и полагают, что жизнь должна быть как история — чтобы дать разумное объяснение времени, которое властвует над их жизнью.

Люк задумается над вопросом, для чего существует время. Может быть, исключительно для того, чтобы у нас была сцена, на которой играется драма эмоциональных переживаний? Не слишком ли это самонадеянно: утверждать, будто целое измерение существует с единственной целью, а именно для того, чтобы удивлять и развлекать человеческие существа? И все-таки, если подумать, эта теория многое объясняет. В частности, она объясняет тщательное долгосрочное планирование и титанические усилия, которые вселенная вложила в создание жизни — и, вероятно, не только у нас, на Земле, но и повсюду в космосе, — чтобы эмоции смогли править миром. В жизни может быть смысл и без Бога, подумает Люк.

«Вот бы знать способ, как переходить в другие измерения, — подумает он. — Я бы взял время и разложил его в некое подобие картины, нарисованной на холсте, так чтобы прошлое и будущее можно было бы охватить с одного взгляда. Наверное, тогда я бы почувствовал себя властелином вселенной! Хотя тут есть подвох. Потому что всегда есть какое-то высшее измерение, которое нам недоступно. И из-за этого нам никогда не понять до конца свое собственное измерение. Убежать невозможно. Все мы заперты в тюрьме времени и выносим свое заключение исключительно потому, что сидим там все вместе — в этом космическом коктейль-баре, из которого не выйдет никто».

Рейчел примется составлять мысленную хронологию только что произошедших событий. У нее хорошо получается строить последовательности — и речь не только о том, что она помнит число «пи» до тысячного знака после запятой. Упорядоченные события, выстроенные в последовательность, кажутся уже не такими пугающими. Упорядоченные события кажутся не такими опасными. В школе, в выпускном классе, учитель английского случайно узнал о талантах Рейчел с числом «пи», и ему стало любопытно, как она управляется с другими последовательностями. Он попросил Рейчел записать все, что случилось с ней за день — вернее, не записать, а набрать на компьютере. Составление этого списка заняло ровно пятьдесят пять минут, а по объему он чуть превышал семь тысяч слов.

— Тебе надо писать, — сказал ей учитель. — Сочинять истории.

Но Рейчел ответила, что в историях нет никакого смысла.

— Все происходит одно за другим. Сначала А, потом В, потом С, — сказала она. — Если назвать это историей, ничего не изменится. Это просто последовательность. И не более того.

— А как же эмоции, которые в нас пробуждают истории? — возразил учитель.

— Последовательности не пробуждают эмоций.

— Но они помогают понять вселенную. Не в этом ли смысл нашего существования?

— 3,1415926535897932384626433…

Рейчел не могла истолковать выражение его лица, но она слышала, как он вздохнул. Потом ушел и оставил ее в покое. И сейчас, бросив последний взгляд на тело Уоррена, видневшееся в зазоре между древним сигаретным автоматом и дверной рамой, Рейчел снова прибегнет к той мантре, которую не использовала уже несколько лет: «3,1415926535897932384626433…» А потом, перебирая в уме последовательность цифр числа «пи», она поднимет глаза к потолку, заметит вход в вентиляционную шахту и спросит у Рика:

— Эта вентиляционная шахта выходит на крышу?

Рик взглянет на прямоугольный, закрытый решеткой люк.

— Да, — скажет он, — прямо туда и выходит.

Час третий

Маленькие божьи помойки

Карен

Карен и трое ее товарищей по несчастью стоят у забаррикадированной двери и пытаются отдышаться.

— Здесь есть еще входы-выходы? — спрашивает Люк.

— Только задняя дверь, — отвечает Рик. — Служебный вход.

— Пойдем проверим.

Мужчины срываются к задней двери. По пути Рик заворачивает к стойке, чтобы достать дробовик из-под кассового аппарата.

Мозжечковая миндалина Карен активизируется под действием адреналина и — так же, как у Рейчел — начинает фиксировать происходящее в режиме двойной записи. Восприятие времени замедляется по чисто биологическим причинам.

У Карен звонит мобильный. Значит, есть связь с внешним миром!

— Мам? — Это Кейси.

— Кейси. — Когда нужно, Карен умеет изобразить спокойствие. — С тобой все в порядке?

— Я на улице. С Мишей. Тут такое творится! Все стоят на ушах! Бензина вообще не осталось. Нигде. Народ бьется в истерике. Я фотографирую.

— С тобой все в порядке?

— Конечно, со мной все в порядке. А что может быть не в порядке? Сейчас пришлю тебе пару фоток. Как там твой кавалер?

— Как-то у нас не сложилось. Кейси…

— Да?

— Я хочу, чтобы ты немедленно вернулась домой. Слышишь меня?

— Да какое домой?! Здесь вокруг столько всего происходит! Это просто чума!

— Кейси, меня не волнует, чума там у вас или что-то еще. Я хочу, чтобы ты вернулась домой. И как только вернешься, сразу звони в полицию. Скажи им, чтобы прислали наряд в коктейль-бар при отеле в аэропорту, где я сейчас нахожусь.

— Зачем? У тебя что-то случилось?

— За меня не волнуйся, Кейси. Просто сделай, как я говорю. Здесь связь плохая, сеть не ловится. Удивительно, как ты смогла до меня дозвониться. Возвращайся домой. Позвони в полицию. Скажи им, чтобы прислали сюда наряд.

— Мам, погоди… У тебя когда рейс? Ты ведь сегодня вернешься?

— Сегодня вряд ли. Я в аэропорту Торонто. В баре рядом с отелем. Отель называется «Камелот».

— Мам, ты меня пугаешь. Там у вас что-то случилось. Я чувствую!

— Не бойся. Но возвращайся домой. И позвони в полицию.

— Мам?

Связь обрывается. Карен смотрит на большую десертную вазу с апельсиновыми и ананасными дольками и засахаренной вишней и вспоминает, как, учась в институте, подрабатывала официанткой в баре. Горди, владелец бара, однажды сказал, что фруктовые десерты — это легкие ресторана. Они забирают из воздуха всю гадость и грязь, и в помещении становится легче дышать. «Десерты из фруктов — это маленькие божьи помойки, — сказал Горди. — Так что давай-ка бери пищевую пленку и закрывай их быстрее». С тех пор у Карен выработалась привычка заворачивать все пищевые продукты в пленку. Даже не просто привычка, а мания. Вот и сейчас, размышляя о всеобщей истерике, о мародерстве, об отсутствии топлива, о мире без автомобилей, без самолетов и без еды, она машинально закрывает пленкой все вазы с подсохшими фруктами, какие есть в баре. Карен мельком видит свое отражение в зеркальной стене за рядами бутылок над барной стойкой. Вся взъерошенная, растрепанная, как будто сегодня она вообще не причесывалась или причесывалась только пятерней. Такое случается очень редко: когда мы случайно — то есть действительно случайно — натыкаемся взглядом на свое отражение в зеркале и видим себя такими, какими нас видят другие люди. Под зеркалом стоит миска с «соломкой» из вяленой говядины, похожей на червяков, высушенных на солнце, или на разрезанные подметки. И как люди могут такое есть?!

Рейчел, сидящая за компьютером, говорит:

— Нефть — 900 долларов за баррель. Но это чисто номинально. Потому что на самом деле она больше не продается. И… ну вот. Опять Интернет отключился.

Карен кричит:

— Попробуй настроить телик.

Безумно красивая, но до жути странная Рейчел подходит к стойке, берет пульт от телевизора и пытается переключать каналы. Карен слышит, как мужчины волокут по полу что-то тяжелое, чтобы забаррикадировать заднюю дверь.

Карен говорит:

— Хочу провести небольшую инвентаризацию. Посмотреть, что тут есть из еды.

Рейчел отвечает своим ровным, практически без интонаций голосом заводчицы белых лабораторных мышей:

— Да, хорошая мысль. Необходимо иметь представление о доступных источниках пищи.

Как выясняется, в баре нет кухни, а запасы провизии включают фруктовые дольки, вяленую говядину и около десяти килограммов соленых закусок, как то: арахис, соленые крендельки, кунжутные палочки, обжаренные кукурузные зерна, тыквенные семечки, чипсы и соленые соевые бобы. Или, как видится Карен в ее теперешнем умонастроении человека, который готовится выжить в критической ситуации: бобы, зерновые культуры, семена и орехи — идеальный набор продуктов для питания в военное время.

Она находит в кладовке целую стопку новеньких пластиковых пищевых контейнеров с герметичными крышками и принимается раскладывать в них продукты. Как ни странно, но это нехитрое дело помогает ей успокоиться. Когда тебе есть чем заняться, окружающий мир воспринимается по-другому: он становится более собранным, более сосредоточенным. Карен размышляет: «У большинства из нас наберется едва ли с десяток по-настоящему интересных моментов в жизни. Все остальное — просто наполнитель. Вот сейчас моя жизнь ощущается как стопроцентно натуральный продукт, без консервантов, вкусовых добавок, загустителей и крахмала. Моя вселенная стала огромной! Мир наполнился чудом и страхом, жизнь превратилась в цепочку волшебных мгновений и раскрытых тайн». У нее такое чувство, как будто она впала в транс.

Карен вспоминает еще один эпизод своей жизни, который казался таким же волшебным и настоящим: когда ее будущий муж сделал ей предложение. Он сказал: «Обручальное кольцо — это светящийся ореол у тебя на пальце. Отныне и впредь мы отбрасываем не две разные тени, мы отбрасываем одну. Ты спасла меня от одиночества. Я не хочу тебя терять». Распределяя соленые закуски по пластиковым контейнерам, Карен размышляет о том, что когда разлюбишь кого-то — это тоже важный момент в жизни. Не менее важный, чем когда ты влюбляешься.

Ее вдруг охватывает беспокойство: Вернулась ли Кейси домой? Сможет ли она дозвониться в полицию? И даже если она дозвонится, хватит ли силу полиции, чтобы обеспечить порядок и безопасность в мире, где больше нет топлива?

Снаружи, из-за стеклянной двери, раздается какой-то треск. Карен с Рейчел настороженно замирают. Господи Боже, там снайпер! Карен идет к двери, как будто подходит, ну, скажем, к Мадонне в ресторане: это может стать ярким мгновением, которое запомнится на всю жизнь, но может быть и оплеухой судьбы. Она осторожно выглядывает наружу сквозь щелочку между скатертями, наваленными поверх сигаретного автомата, и видит, как мимо проносится старый, выпуска 1980-х годов, ярко-красный автомобиль, чуть не задев тело Уоррена — бедняги Уоррена, маринующегося в луже собственной крови с той стороны забаррикадированной двери. Уоррен был частью мира, которого больше нет, — мира, в котором когда-то еще было топливо. Да, Уоррен был явно из тех людей, которые по выходным ходят по пляжу с металлоискателем, ищут потерянные обручальные кольца, но он все равно не заслуживает… погоди! Карен на мгновение выходит из транса. Там же снайпер снаружи! Она быстро отходит от двери и смотрит на Рейчел; телевизор по-прежнему не работает.

— Просто машина проехала мимо, — говорит Карен. — Не знаю, кто это был.

— Есть какое-то движение в отеле? Ты ничего не заметила?

— Ничего.

Карен возвращается за стойку, берет с тарелки дольку апельсина, кладет ее в рот. Ну хорошо, Карен. Все изменилось. Твоя прежняя жизнь завершилась: никаких больше сидений в приемной, никаких наблюдений за психически нестабильными бедолагами, которые приходят и уходят, пока ты сидишь за компьютером и тупо гоняешь туда-сюда стада электронов. Твоя новая жизнь, которой всего-то минут десять «от роду», больше похожа на сон, но этот сон ярче, живее, реальнее яви — как те очень реалистичные сны, которые снятся под утро, перед самым пробуждением, в наиболее интенсивной фазе сна. Никаких больше восьмичасовых рабочих дней в кабинете, где стоит запах медленно запекаемой в духовке пятисотлистовой пачки офисной бумаги. Никаких больше томительных вечеров, когда время кажется мертворожденным. Работа — это еще не вся жизнь. Мы живем не для того, чтобы работать; мы работаем для того, чтобы жить. Но многие люди почему-то считают иначе. Интересно — почему?

Карен думает о супермаркете рядом с домом. Наверное, там уже все смели подчистую. А Кейси? С ней все будет в порядке. И может быть, аэропорт скоро откроется, и воздушное сообщение возобновится. Оно должно возобновиться. Может быть, это займет неделю, как было после 11 сентября, но Карен в конце концов доберется до дома. Она где-то читала, что для нашей планеты было бы лучше всего, если бы в течение пяти лет все люди Земли воздержались от дальних поездок: никаких смен обстановки, никаких командировок, никаких «начать новую жизнь на новом месте», никаких отпусков за границей — каждый остается на одном месте.

Люк с Риком возвращаются в зал.

— В ту дверь никто не прорвется, — говорит Рик. — Разве что только на танке. — Он обращается к Рейчел: — Какие новости?

— Думаю, на текущий момент нефть вообще не продается ни за какие деньги. И телевизор никак не включается.

Мужчины встают по обеим сторонам входной двери, проверяют, что там снаружи.

— Ничего, — говорит Люк. — Только Уоррен лежит.

— Погоди, — говорит Рик. — Самолет взлетел… пассажирский аэробус. «Эйр Франс».

— Видимо, это последний его полет, — говорит Рейчел. — Просто, чтобы вернуться в родной ангар.

Мужчины подходят к стойке, и Карен, переключившаяся в режим заботливой мамочки, несмотря на творящийся вокруг апокалипсис, насыпает им в миску орехов и хлопьев. Она спрашивает у Рика:

— Как ты считаешь, там один снайпер или их несколько?

— Вообще без понятия, — отвечает Рик. — Я все пытаюсь прикинуть, откуда стреляли. Кажется, сверху. Прямо с нашей крыши.

— Слушай, — перебивает Люк. — А тут у тебя телефон… Он работает?

Все сразу врубаются, о чем речь. Городской телефон! Карен хватает трубку, слышит гудок, набирает 911. Звук в трубке громкий. Сначала слышен щелчок, потом — длинный гудок, снова щелчок, а потом на том конце линии включается автоответчик и выдает — что бы вы думали? Предупреждение об урагане.

— В общем, неудивительно. У вас у кого-нибудь есть дети?

Рик говорит:

— У меня мальчик. Тайлер. Сегодня, похоже, уроков не будет. Наверное, он сейчас дома.

— Ладно, — говорит Карен, — пока мы думаем, как вызвать помощь, я, пожалуй, чего-нибудь выпью. Кто-нибудь еще будет?

Все четверо уселись на пол за барной стойкой, расположенной посередине между двумя выходами. Самое безопасное место, как ни крути. Сначала они обсудили хаос, который сейчас разверзается в мире. Повторение нефтяного кризиса 1973 года, только в тысячу раз хуже. Из доступного людям бензина остался лишь тот, который уже был залит в баки автомобилей. Его, может быть, хватит, чтобы еще пару раз доехать до работы… хотя, возможно, ни у кого уже нет никакой работы. Убить соседа за бак бензина? Почему бы и нет? Может, военные окажут помощь гражданскому населению? Ага, щас. Карен вспомнила, как пару месяцев назад видела на улице грузовик, похожий на военный. Но так и не поняла, был ли он настоящим, или там просто снимали кино.

Общественная жизнь застыла без каких-либо перспектив на то, чтобы оттаять. Никакой больше дешевой, доступной еды, никаких путешествий и скорее всего никакого среднего класса.

Карен чувствовала, как от Люка исходит печаль, когда он размышлял о раскрошившемся, как сухое печенье, социуме. От Рейчел не исходило вообще никаких эмоций.

Они какое-то время сидели молча, а потом Рейчел сказала:

— Когда я стала старше, мне пришлось посещать курсы, где нас обучали, как жить среди нормальных людей.

— В каком смысле? — спросила Карен. Ей было любопытно узнать хоть что-то о женщине в платье от Шанель за 3000 долларов или в очень хорошей копии такого платья.

— Как правильно интерпретировать звуки, которые вы издаете, и поступки, которые вы совершаете. Например, смех. У меня нет чувства юмора — в медицинском, клиническом смысле. У меня интонационная глухота. Из-за дисфункции правого полушария мозга. Я совершенно не воспринимаю и не могу оценить то, что вы называете юмором, иронией, страстью и Богом. Еще одно нарушение в правом полушарии мозга выражается в том, что в моей речи нет никаких интонаций и эмоциональной окраски. Мне не раз говорили, что я разговариваю, как робот. Мне самой сложно судить. И наконец, у меня ярко выраженный синдром слепоты на лица, связанный с аутистическим расстройством. Из-за всего перечисленного я себя чувствую неуютно, когда люди смеются. У меня появляется страх, который мне каждый раз надо преодолевать.

— А оно как-нибудь называется, твое состояние?

— У меня сразу несколько нарушений. Алекситимия. Проблемы с торможением и расторможенностью. Легкое обсессивно-компульсивное расстройство. Моя способность строить последовательности выше процентильной нормы. Я помню число «пи» до тысячного знака после запятой.

— Я общалась с людьми, у которых были такие же нарушения. В медцентре, где я работаю… то есть, наверное, работала. Значит, лица ты не различаешь?

— Не различаю.

— А если кто-нибудь говорит громче обычного, ты распознаешь, злится он или радуется?

— Немного распознаю. Но на курсах социализации нас научили, какие вопросы можно задавать людям, чтобы снять напряжение в эмоционально-критических ситуациях наподобие той, в которой мы оказались сейчас.

— Например?

— Например, у нейротипичного человека всегда можно спросить, кем он работает и чему его научила его работа. И поскольку мне кажется, что нам нужно на что-то отвлечься, я предлагаю использовать этот способ. Люк, у тебя в кармане целая пачка денег, и ты недавно утратил религиозную веру. Можешь нам рассказать, кто ты и что у тебя произошло?

Люк ответил не сразу. Сначала дождался, пока Карен не нальет ему выпить.

— До сегодняшнего утра я был пастором в маленькой церкви у съезда на скоростное шоссе в Нипписинге. Но вчера я утратил веру, а утром ограбил банковский счет нашей церкви, сел в самолет и прилетел сюда.

— Ты серьезно? — спросил Рик.

— Ага. Двадцать тысяч. — Люк отпил виски.

— То есть формально ты сейчас безработный? — спросила Рейчел.

— Ага.

— А можешь нам рассказать, чему ты научился, работая пастором в маленькой церкви в провинциальном городке?

На лице Люка промелькнуло странное выражение: смесь радостного изумления и облегчения.

— Похоже, я только что понял, что почти десять лет дожидался, чтобы кто-нибудь задал мне этот вопрос. — Он на мгновение умолк, собираясь с мыслями, и продолжил: — Ну, в общем, так. Для начала я научился, что, если ты занят делом и тебе мешают работать, попроси этого человека, который тебя донимает, сделать пожертвование для нужд благотворительности. Держи на столе ящик или конверт для пожертвований. И от тебя сразу отстанут. Причем навсегда. Очень действенный способ.

— А еще?

— Еще… Ну вот начинаешь смотреть на людей свысока. Почти на всех, с кем вместе работаешь. Думаешь, ты один умный, а все — дураки. Хотя, наверное, они думают о тебе то же самое. В смысле, что ты дурак. И еще, что мужья бьют своих жен пластиковыми бутылками с кондиционерами для белья. В смысле полными бутылками. И это случается гораздо чаще, чем ты мог бы подумать. — Люк смотрел в потолок и говорил нараспев, словно читал молебен. — Шумные, бойкие дамочки часто страдают различными комплексами, связанными с сексуальной неудовлетворенностью. Также впервые в истории благодаря Интернету люди традиционной ориентации занимаются сексом гораздо больше, чем геи. И вообще я считаю, что избыток свободного времени — это опасная штука. Мы даже не представляем, во что это может вылиться в конечном итоге. Люди не приспособлены к жизни без четкой структуры. Они просто не знают, как с ней обращаться.

— А еще? — спросила Рейчел.

— Еще… Вот еще: годам к двадцати ты понимаешь, что рок-звездой ты не станешь. К двадцати пяти понимаешь, что стоматологом ты не будешь. Ни стоматологом, ни каким-то другим специалистом. Ближе к тридцатнику впадаешь в уныние… уже всерьез сомневаешься в своей способности к самореализации, не говоря уже о том, чтобы добиться успеха или стать богатым. А когда тебе исполняется тридцать пять, ты уже, в общем и целом, знаешь, чем тебе предстоит заниматься всю жизнь, и смиряешься с судьбой.

Люк на мгновение умолк и провел пальцем по краю стакана.

— Знаете, под конец меня так утомило выслушивать все те же истории о все тех же семи смертных грехах. Ничего интересного в этом нет. Когда уже кто-то придумает восьмой грех, чтобы жизнь снова сделалась интересной?

Карен с трудом поборола желание вставить слово.

Люк продолжал:

— Я имею в виду, почему люди так долго живут? Какая разница, когда умирать: в пятьдесят пять, или в шестьдесят пять, или в семьдесят пять, или в восемьдесят пять? Эти дополнительные годы — какая от них польза? Почему человек продолжает жить, даже когда ничего нового больше не происходит… и ничего нового ты уже не узнаешь? В пятьдесят пять твоя история, в общем и целом, закончена. И зачем тогда жить?

Люк допил виски.

— Знаете, больше всего мне обидно и больно за тех людей, которые когда-то знали, что значит жить полноценной и яркой жизнью, но потом как-то об этом забыли, стали слепы и глухи к чудесам, потеряли способность радоваться и удивляться, подавили в себе все чувства. Или же чувства исчезли сами собой, а людям было все равно. Мне кажется, это самое страшное: когда человек что-то теряет, а ему все равно.

— Значит, тебе обидно, больно и страшно за себя самого, — сказала Рейчел.

— Да.

Все долго молчали, а потом Рейчел спросила:

— Рик, а чему ты научился на своей работе?

— Я понял, что часто я сам себе злейший враг. Понял, что не люблю быть неправым и буду отстаивать свою правоту любой ценой, даже если от этого мне будет больно. Понял, что неудачник — это не потенциальный будущий победитель под маской несостоятельного горемыки. Это просто я сам. Я понял, что никогда не стану богатым, потому что я не люблю богатых. Понял, что ты можешь быть полным мудилой, но твоя душа все же останется при тебе. Сама захочет остаться. У душ должно быть законное право уйти от хозяина, если он своим поведением переступает какую-то черту.

— А вот конкретно работа чему-то тебя научила? — спросила Рейчел.

— Не буду долго рассказывать о работе. Скажу только, что раньше я очень даже неплохо работал садовником, у меня даже был собственный маленький садоводческий бизнес, пока какие-то… э… нехорошие люди, которые явно не заслужили, чтобы у них была душа… в общем, пока у меня не угнали машину со всем садовым инвентарем. Вот так, собственно, и получилось, что я устроился на работу барменом, и каждый день мне приходится выслушивать все то же самое, что ты, Люк, выслушивал от своих прихожан — разве что в моем случае люди скорее разглагольствуют о своих грандиозных планах или выдают желаемое за действительное над третьим стаканом пива. А так в общем-то те же яйца, вид сбоку.

— А люди хоть иногда говорят — говорили — о чем-то хорошем? Или просто вываливали на тебя все дерьмо?

— Просто вываливали все дерьмо. Наверное, мне надо было пойти в бармены.

— Ты ничего не потерял. Целься ниже, дружище. Продавай кукурузу с уличного лотка. У человека должна быть мечта, но не надо замахиваться на какие-то недосягаемые высоты. Пусть мечта будет скромной и реально осуществимой. — Рик повернулся к Карен. — Теперь твоя очередь.

— Моя? Даже не знаю… Вряд ли я многому научилась у себя на работе. Я работаю секретарем в регистратуре. У трех психиатров. Вижу много людей с психическими отклонениями. И мне кажется, что эти психи… нет, не психи, а люди на крайнем пределе нормального поведения… так вот, они гораздо интереснее, чем так называемые нормальные люди. И я узнала одну любопытную вещь: одна из главных истинных предпосылок успеха в жизни — наличие в семье сумасшедших родственников. Если тебе передается совсем немного генов ненормальности, тебе самому сумасшествие не грозит; у тебя просто-напросто появляется некоторое отличие от общепринятой нормы. Это легкое отклонение придает тебе «изюминку» и способствует успеху.

— Никогда раньше не думал об этом в таком ключе, — сказал Люк.

— Еще я узнала, что если ты начал принимать лекарства, то лучше от них не отказываться. Я имею в виду, какой смысл доводить себя до исступления и лезть на стену из-за какой-то паршивой пилюльки, которую ты не можешь принять, потому что решил отвыкать от таблеток? И еще я узнала, что когда к нам приходят чересчур возбужденные пациенты и мне надо как-то их успокоить, то лучше всего рассказать им историю про моего кота Рыжика. Когда слушаешь чей-то рассказ, это всегда действует успокаивающе. Тот, кто рассказывает историю, на какое-то время подменяет собой твоего личного внутреннего рассказчика, который живет у тебя в голове. В таком состоянии нам удается хоть как-то приблизиться к тому, что у нас принято называть «взглянуть на мир чужими глазами».

Рик

Когда Рику было чуть за двадцать, он работал на автозаправке и, заливая бензин, любил наблюдать, как меняются цифры на счетчике бензоколонки. Он представлял, что эти стремительно прирастающие числа — не деньги, а годы; что каждый цент равняется одному году. Рик наблюдал, как история западной цивилизации, начавшаяся с года 0001, мчится вперед, все выше и выше: Средние века… Возрождение… 1775… первые железные дороги… Панамский канал… Великая депрессия… Вторая мировая война… средний класс… Джон Кеннеди… Вьетнам… диско… вулкан Сент-Хеленс… грандж… пока наконец — БУМ! — не упирается в стену настоящего со смертью Курта Кобейна. В ходе этой мысленной игры Рик каждый раз переживал несколько волшебных мгновений, когда цифры на счетчике переваливали за $19.94. У Рика было такое чувство, словно он оказался в будущем.

То же самое ощущение он испытывает и сейчас, стоя у двери бара, забаррикадированной от внешнего мира. Только теперь поток времени необратим, отсюда уже не вернешься назад: теперь Рик живет в будущем круглосуточно, семь дней в неделю. Рик потирает ранку на левом указательном пальце. Он порезался, когда они с Люком тащили к двери древний сигаретный автомат, украшенный поблекшей, давно пожелтевшей фотографией Ниагарского водопада — прямо-таки артефакт из гробницы Тутанхамона. Рик уже понимает, что будет очень скучать по прошлому. За стойкой под кассовым аппаратом спрятан дробовик. «Винчестер М12». Рик достает его, а потом они с Люком идут к задней двери и пододвигают к ней тяжеленный генератор льда.

Рик никак не сообразит, чего ждать от этой троицы, посланной ему богами. Кто знает, как все обернется и как эти люди себя поведут. Люк, похоже, любитель выпить и, возможно, мошенник. Карен — типичная мамаша из среднего класса, пустившаяся в отрыв, а Рейчел — существо с другой планеты. Впрочем, Рик не особо о них задумывается. Сейчас он занят другим: осматривает помещение, ищет что-то, хоть что-то, чем можно будет убить человека, если возникнет такая необходимость. Но тут нет почти ничего, чем можно было бы вооружиться. Разве что пара ножей и бутылки, которые можно разбить. Хорошо, что у него есть дробовик. А Пэм, его бывшая, когда узнала, что он держит в баре оружие, сказала, что он совсем спятил. Они с Тайлером заходили сюда в прошлом году. Пэм огляделась, сморщила нос и заявила, что заведение похоже на героиновый притон, только без героина.

— И эти спортивные штаны на резинке… Господи, Рик, ты похож на продавца из винной лавки начала восьмидесятых. Такого, знаешь, мальчика с герпесом.

Тайлер под шумок угощался чипсами и солеными печенюшками из тарелок на барной стойке, и Пэм шлепнула его по руке:

— Господи, Тайлер, они туда всякую гадость кладут, а ты ешь. — Она посмотрела на Рика. — Давай все-таки проясним этот момент. Ты держишь в баре ружье, чтобы, если вдруг что, пристрелить человека за какую-то глупую сотню баксов?

И кто теперь посмеется последним?

Рик размышляет: «Вот прямо сейчас, в эти самые минуты, завершается какой-то этап моей жизни. И начинается что-то другое. Впереди ждет какая-то тайна, которая вот-вот раскроется передо мной».

Рик размышляет: «Все очень-очень хорошее и все очень-очень плохое очень быстро проходит».

Рик размышляет: «У меня в голове — Ниагарский водопад, только без звука. Просто туман, вспененные потоки и слепящие брызги, когда уже не понимаешь, где кончается земля и где начинается небо».

Рику хочется выпить.

Рику хочется, чтобы его треснули по башке большим ломом, и тогда он раскроется, и можно будет достать то существо, что сидит у него внутри, встряхнуть его, как пыльный коврик, прополоскать в чистом, прохладном озере и повесить сушиться на солнышке — чтобы оно исцелилось, пришло в себя и вновь обрело безмятежность и ясность мысли.

А потом как-то вдруг получается, что он сидит на полу за барной стойкой в компании трех незнакомых людей, и одно из его желаний сбывается: двойная порция водки с содовой и капелькой лимонного сока. И к черту чувство вины! Рик знает, что от алкоголя его восприятие реальности обострится и каждое переживание будет предельно ярким, пусть даже потом от этих ярких мгновений настоящего не останется ничего, кроме смутных, обрывочных воспоминаний: как будто сыплешь в кастрюлю сознания глутамат натрия и ждешь, когда у тебя разболится башка.

Они заговорили о том, чему каждый из них научился на своей работе. С учетом сложившихся обстоятельств это было слегка неожиданно — такая тема для разговора. Но она почему-то казалась правильной. И очень важной. Карен закончила свой рассказ, теперь очередь Рейчел. Но прежде чем начинать, она спрашивает:

— А какая убойная сила у твоего дробовика?

— У этого красавца? Пять патронов в магазине, заряжен полукартечью — в общем, достаточно, чтобы уложить человека.

— Ты умеешь обращаться с огнестрельным оружием?

— Да.

Рик думает: «Эта девушка-робот весьма сексапильна».

Но тут девушка-робот убивает его безо всякого огнестрельного оружия:

— Хорошо, Рик. Могу я тебя попросить ограничить количество потребляемых коктейлей в течение ближайших часов? Может так получиться, что от твоей меткости будет зависеть жизнь всех нас, всех четверых.

А потом Рейчел начинает рассказывать, чему она научилась, занимаясь разведением белых лабораторных мышей.

— Во-первых, я сделала вывод, что число самцов по возможности надо свести до минимума. Самцы белых мышей издают специфический запах, к которому трудно привыкнуть даже за годы работы.

«О Господи, — думает Рик. — То есть я и раньше подозревал, что лабораторных мышей где-то специально разводят. Ведь откуда-то же они берутся. Из Коста-Рики? Из Западной Виргинии? Но чтобы — из гаража Рейчел?! К этому надо привыкнуть. И откуда она узнала, что я люблю выпить? Ладно, проехали. Что еще в этой мрачной помойке можно использовать как оружие?» Рик смотрит по сторонам и прикидывает про себя, что здесь можно приспособить в качестве инструмента для превышения пределов необходимой самообороны. Невскрытая жестяная канистра с сиропом кока-колы: если нагреть ее на плитке для кофе и выстрелить в нее из «винчестера», получится очень даже эффективная бомба. Любой карандаш или ручку можно всадить в яремную вену а-ля Джо Пеши. Можно намотать скатерть на голову снайпера и засунуть его этой самой головой в большую пластиковую бадью, предварительно наполненную водой.

Рейчел все еще продолжает рассказывать о своих белых мышах. Рик вдруг понимает, что слегка опьянел. Впрочем, и неудивительно, ведь до этого он четырнадцать месяцев не брал в рот ни капли спиртного. Рейчел говорит, что у мышей не так много потребностей, и понять эти потребности не составляет труда, и Рик неожиданно для себя выдает:

— Согласен.

Все оборачиваются к нему, и он продолжает:

— Но люди все-таки отличаются от мышей. Никогда не позволяйте другим узнать, что вам нужно от жизни или чего вы хотите добиться. С тем же успехом можно было бы послать им открытку: «Теперь ты знаешь, чего я хочу, и постарайся устроить так, чтобы я никогда этого не получил». В конечном итоге жизнь тебя убивает, но сначала она не дает сбыться твоим самым заветным желаниям. Я так устал от того, что никогда не получаю, чего хочу. Или же получаю, но как в той сказке про обезьянью лапу. Желание сбывается, однако при этом к нему прилагается такое, что уж лучше бы оно не сбылось.

Если Рейчел и раздражена, что ее перебили, она никак этого не проявляет.

— Я не плачусь на жизнь, — добавляет Рик. — Я не озлобился, ничего… Просто высказываю свое мнение.

Где-то вдалеке гремит взрыв. Все замирают, напряженно прислушиваются.

Люк смотрит на Рика и говорит:

— Помыслы в сердце человека — глубокие воды.

— Я нисколько не лучше отца, — говорит Рик. — Они сейчас в Саскачеване. Его печень давно развалилась. Он должен был умереть еще лет десять назад. Но он стал принимать по 2000 МЕ витамина Д в день, и теперь у него иммунная система, как у резиновой жевательной игрушки для питбулей.

— Мой отец — алкоголик, — говорит Рейчел. — И он считает, что я не совсем человек, так что я собираюсь его удивить: произвести потомство. И тогда он уже не скажет, что я не человек.

Все изумленно глядят на нее. Она говорит, обращаясь к Рику:

— Пожалуйста, сегодня больше не пей. Ради меня.

Рик смотрит на Рейчел, думает над услышанным, потом отставляет стакан в сторону. Он и не знал, что это может быть так просто.

Снаружи раздался еще один взрыв, на этот раз — ближе.

— Самолетов не слышно, но дело не в самолетах, — сказал Люк. — Сирен тоже не слышно. Вообще ничего. Ни машин, ни самолетов, ни вертолетов… Но дело не в них. Такое ощущение, будто само время остановилось.

— По идее, — сказала Карен, — сюда уже должен был прибыть отряд спецназа. Не говоря уже о «Морских котиках», Джеймсе Бонде и «ангелах Чарли».

Рейчел смотрела на Рика, и его возбуждал ее пристальный взгляд. Он и не думал, что она способна вот так смотреть. А сам Рик тем временем уже уронил первую костяшку в каскадном падении влюбленности. Он прямо чувствовал, как влюбляется. Давным-давно он смотрел одну телеигру, и там был вопрос, сколько раз в жизни человек может влюбиться в среднем. Ответ был: шесть раз. И с тех пор Рик уверовал, что в человеческой жизни может быть не больше шести настоящих влюбленностей. Согласно этому правилу, у Рика осталась всего одна «неиспользованная» любовь: пять уже прогорели, причем три из них — до того, как Рику исполнилось двадцать два. И вот теперь молот бьет по наковальне и закрепляет звенья цепи, и любовь обретает форму, становится прочной, реальной и долговечной. Рику очень хотелось влюбиться опять — даже больше, чем изменить свою жизнь и себя самого с помощью курса активного управления собственной жизнью от Лесли Фримонта, — но что, если эта последняя любовь пропадет всуе? Он так и останется одиноким на всю оставшуюся жизнь. Или ему придется искать замену любви: какой-нибудь новый, экстремальный опыт, — но Рик слабо себе представляет, что это может быть. Как бы там ни было, сидя на полу под барной стойкой, он рассуждал: «Интересно, а Рейчел что-то ко мне испытывает? Как сделать так, чтобы она что-то чувствовала ко мне, если в силу физиологических причин эта женщина вообще не способна испытывать чувства? И все же мне кажется, я могу до нее достучаться. Могу сделать так, чтобы она поняла, что значит любить».

— Рейчел, налить тебе выпить?

— Да, пожалуйста. Имбирный эль.

— Сейчас.

— Так, ребята, — сказала Карен, — давайте решать, что нам делать. Или мы будем просто сидеть и ждать, пока нас не пристрелят, как Уоррена?

— А что мы еще можем сделать? — ответил Люк. Он нашел коробку, куда складывали все вещи, забытые посетителями в баре. Там обнаружилось три мобильных телефона. И один из них даже работал.

— Рик, возьми. Позвони сыну.

Рик передал Рейчел имбирный эль и взял у Люка телефон. Но не успел он набрать номер, как у Карен зазвонил ее мобильный.

— Кейси?

— Мам, они подожгли торговый центр! Столько дыма! Наверное, его видно из космоса. Тут сплошная анархия.

— Кейси, ты уже дома?

— Да, дома. Хотя там, на улице, так интересно. Дурдом, как он есть.

— Ты дозвонилась в полицию?

— Пытаюсь звонить. Но никто не берет трубку.

— Кейси, никуда не ходи. Сиди дома. Ты отцу не звонила?

— Не могу дозвониться.

Связь оборвалась.

Рик попробовал дозвониться сыну, но не смог. Ни с телефона Карен, ни с телефонов из коробки «бюро находок». Разговор как-то сам собой выдохся. Все сидели молча.

Люк

Три года назад состояние отца, страдавшего рано проявившейся болезнью Альцгеймера, стало настолько тяжелым, что он больше не мог оставаться дома — его беспощадный, суровый отец, который однажды сказал Люку, когда они вместе гуляли по пляжу: «Я не отбрасываю тень, сынок. Я излучаю свет»; его непреклонный отец, Калеб, который однажды сказал Люку, что противоположность труда — это не леность, а воровство.

Калеб воспитывал Люка так, словно не сомневался, что тот пойдет по его стопам, и в то же время ясно давал понять, что Люк никогда не станет таким же возвышенно-одухотворенным, как он сам. Как это часто бывает, когда отцовское эго борется с сыновним, битвы были тяжелыми, мерзкими и при этом весьма патетическими. Люку особенно запомнился один случай. Ему тогда было девять лет. Отец зашел к нему в комнату и увидел, что он играет в пластмассовых солдатиков. Калеб сходил за радиотелефоном, вернулся в детскую, сел на кровать и сказал:

— Ладно, пусть твои солдатики убивают друг друга, но каждый раз, когда кто-то из них умирает, я буду звонить его матери.

— Папа, это просто пластмассовые солдатики.

— Для тебя — да, но не для лучшей части тебя.

— Ладно, звони их мамам.

— И буду звонить. Вон там, вижу, один упал… — Калеб набрал номер из семи цифр, поднес трубку к уху и, хотя Люк ясно слышал в трубке гудок, проговорил: — Алло? Миссис Миллер? Говорит пастор Френч. Боюсь, у меня для вас очень плохие новости, миссис Миллер. Ваш сын погиб. Нет, никакой ошибки нет. Он сегодня геройски погиб в бою. В каком бою? Я не знаю. Вам надо поговорить с человеком, которого я когда-то считал своим сыном. Он должен знать, что это был за бой. Мне очень жаль, миссис Миллер. Примите мои соболезнования. Миссис Миллер, не плачьте, пожалуйста. Слезами горю не поможешь. Да, я абсолютно уверен, что он погиб. Да. И убийца — мой сын.

Эта борьба не прекращалась до тех самых пор, пока отца не скосила болезнь Альцгеймера, причем началась она быстро и развивалась стремительно. Мать Люка, совершенно раздавленная горем, все же сумела устроить отца в клинику на Западном берегу, учрежденную специально для бывших священнослужителей. Она сама повезла туда Калеба на машине, и в дороге они попали под горный обвал вместе с десятком других машин. Слой земли и камней был таким толстым, что откопать пострадавших не представлялось возможным. С тех пор Люку приходится жить с мыслью, что они все еще там, под толщей камней и земли, — эти покрытые мясом скелеты в своих «фольксвагенах», «олдсмобилях», «катласах» и микроавтобусах, — и останутся там навсегда, замурованные в горном склоне на миллиарды лет, пока солнце не вспыхнет сверхновой звездой. Эти тела связывают нас с будущим. Они застыли во времени. Завтра = вчера = сегодня = то же самое, всегда.

Их гробница в толще горы — совсем не то, что могила на кладбище. Два метра земли — это ничто. Через какую-то сотню лет могилы нашего времени превратятся в богатый источник дохода для неразборчивых в средствах мародеров. Но погребение внутри горы — это же с ума сойти, если задуматься. Когда закончится время? Когда закончатся люди? Сегодня утром, в самолете, летящем в Торонто, Люк размышлял о времени и эволюции. Давай думать на дальнюю перспективу, Люк. К чему мы идем, во что эволюционируем? Мы так и будем жить-поживать, изо дня в день, заниматься своими делами, пить кофе, строить поля для гольфа, снимать фотокопии с документов и воевать, пока мы все не мутируем и не превратимся в какой-то другой биологический вид? И долго мы еще будем делать все то, что делаем сейчас? Если мы не мутируем быстро, то и через десять тысяч лет мы останемся точно такими же, как сейчас, только ресурсы планеты будут исчерпаны. Уменьшится ли население Земли? Должно уменьшиться, хотя бы уже потому, что Солнце когда-нибудь взорвется и превратится в сверхновую. Так когда же закончится человечество, каким мы его знаем? Когда закончатся люди? Когда население начнет уменьшаться? Это не просто гипотезы, это математическая достоверность. Вопрос только когда? Когда? Когда?

Даже при том что Люк больше не верит в Бога, он верит в грех. Он верит, что человеческая способность в любой момент совершить любой из возможных грехов — это именно то, что отделяет людей от всего остального в мире: спагетти, переплетной бумаги, глубоководных рыб, эдельвейсов, горы Мак-Кинли. Только люди могут совершать грехи, это их уникальное свойство. Даже тот, кто старается жить честно и праведно, все равно столь же далек от святой благодати, как Душитель с холмов или любой демон из ада, когда-либо пытавшийся отравить воду в деревенском колодце.

С точки зрения Люка, грех определяет жизнь человека, внося в нее элемент безнадежной печали и чудовищности. Люк точно знает, что чудовища существуют: создания в человеческом облике, но без души. Ронни, который поджег свой дом, где находились двое его детей. Лейси, тушившая сигареты о ручки своего грудного ребенка. По сравнению с чудовищами какие-то жалкие семь смертных грехов кажутся чуть ли не очаровательной шалостью и уж точно — оторванными от реальности двадцать первого века. Люк уверен, что грехи остро нуждаются в обновлении, и мысленно составляет список современных грехов, которые религиям стоит принять к рассмотрению: готовность терпеть информационные перегрузки; равнодушное отношение к поддержанию демократии; умышленное незнание истории; приравнивание походов по магазинам к творческой деятельности; отказ от рефлективного мышления; вера в то, что эффектное зрелище — это реальность; бездумное подражание знаменитостям. И еще много всего, очень много.

«Господи, — думает Люк, — я просто категоричный мудак с кучей предубеждений. Я превращаюсь в отца — надо больше стараться, чтобы стать другим. Одной только утраты веры явно недостаточно». Но Люк, конечно же, знает — этому он научился, общаясь с паствой, — что чем больше человек старается отличаться от своих родителей, тем вернее становится точно таким же.

Люк замечает, что Рик поглядывает на Рейчел, а та, похоже, заглядывается на Рика. Украденные двадцать тысяч в кармане у Люка явно уже ничего не стоят в обществе постнефтяной экономики, так что его дарвиновское преимущество перед Риком больше не действует. Но Люк хочет жить, и эта потребность сильнее других побуждений, даже стремления к воспроизводству себе подобных. И вот уже Люк наблюдает за тем, как Рик, стоящий на барной стойке, снимает решетку с вентиляционного люка на потолке. План такой: они с Риком залезут в вентиляционную шахту и попытаются найти решетки или смотровые окошки, выходящие наружу. Если у них получится обнаружить снайпера или снайперов, тогда можно будет подумать, что делать дальше.

Решетка отделяется от потолка с приглушенным сухим щелчком, похожим на звук, с которым ком земли бьет о крышку гроба. Рик заглядывает в люк.

— Ничего себе! Здесь столько места! Честное слово. Настоящий чердак!

Карен говорит:

— Не кричи, говори тише.

— Ну, я полез. Когда поднимусь, передайте мне дробовик.

— Ты с ним осторожнее! — говорит Карен.

Рик забирается в вентиляционную шахту. Люк передает ему дробовик и сам лезет следом. Внутри темно, но не настолько темно, чтобы совсем ничего не видеть. Жаркий солнечный свет сочится сквозь вентиляционные отверстия с обеих сторон и через шахты для труб, соединяющих крышу с недрами здания.

Люк говорит:

— Тише… — и подносит палец к губам. — Слышишь?

Мужчины молчат, прислушиваются. У них над головой, ближе к восточному краю крыши, слышны шаги, скрипящие по гравию.

Люк говорит:

— Это он.

Люк с Риком ползком пробираются к ближайшему отверстию в потолке. Рик заглядывает туда, делает знак Люку, что все о’кей, и, стараясь не шуметь, лезет вверх по наклонной вентиляционной шахте. Там достаточно места, и Люк лезет следом. Сквозь планки решетки, закрывающей шахту со стороны крыши, им виден снайпер. Весь напряженный, словно натянутая струна, он стоит навытяжку у невысокого, по колено, ограждения, идущего по краю крыши. Он похож на учителя химии в старшей школе — уж точно не на шаблонного смуглолицего террориста. Темная борода, бежевые летние брюки, джинсовая рубашка на молнии а-ля Джеймс Дин, черная бейсболка и темные очки из гардероба серийного убийцы — точно такие же, как у застреленного им Уоррена. Хотя нет, не такие же… Люк понимает, что это и есть очки Уоррена. Типа охотничий трофей.

— Он там один? — прошептал Рик.

— Какого черта он делает там на крыше? И как он туда забрался?

— Сейчас я его сниму, — сказал Рик.

— Давай, — сказал Люк, а потом придержал Рика за руку. — Погоди. Ты уверен, что он там один?

Они осмотрелись по сторонам, благо выход вентиляционной шахты давал обзор на все 360 градусов. На юге — в той стороне, где были взрывы, — полыхал мощный пожар. Пока Люк с Риком смотрели туда, раздался еще один взрыв. В небо поднялось грибовидное облако: черное, в сияющих бирюзовых разводах. Людей не было видно вообще. Снайпер стоял почти неподвижно, не подавал никаких сигналов, явно не переговаривался ни с кем на языке жестов. Его внимание было сосредоточено в основном на пятнадцатиэтажном здании отеля. В окнах отеля никто не стоял — и это понятно. Они же там не законченные идиоты, чтобы торчать в окнах. Где-то ревели сирены, но очень-очень далеко. Неподалеку проехал автомобиль: его не было видно, но было слышно. Но в общем и целом мир погрузился в безмолвие.

Несмотря на жару, Люка пробирал озноб, когда он смотрел на это чудовище в человеческом облике, на убийцу, стоявшего на краю крыши и поджидавшего очередную жертву. Однажды у Люка было тяжелейшее пищевое отравление, и тогда он себя чувствовал точно так же: как будто жаришься на огне и одновременно тебя знобит, и ты никак не можешь согреться. С виду это чудовище казалось таким безобидным — и это было страшнее всего. В тихом омуте действительно годятся черти.

— Только ты не шуми, — сказал Люк, — чтобы не накосячить. Господи, это облако химикатов… оно идет в нашу сторону…

Темное мутное облако размером с целый погодный фронт плыло в сторону бара, но его угрожающее приближение никак не повлияло на поведение чудовища на крыше. Снайпер неторопливо прошелся туда-сюда вдоль восточного края крыши, высматривая новые жертвы. Похоже, он был уверен в своей безнаказанности. Снизу донесся какой-то звук. Кажется, у главного входа в отель. Снайпер отреагировал мгновенно: вскинул ружье и выстрелил трижды. Люк с Риком услышали женский крик, а потом стало тихо. Чудовище опустилось на колени и под прикрытием низенького ограждения на краю крыши быстро перезарядило свой 6,5-миллиметровый итальянский карабин — точно такой же, как тот, из которого Ли Харви Освальд застрелил Джона Кеннеди в 1963 году. Рик узнал эту модель и сказал Люку, что это такое, добавив:

— Мужик понимает, что делает. И знает историю.

— Это меня утешает, Рик.

— Я просто хочу сказать, что он игрок.

— Ты бы лучше его пристрелил поскорее.

Рик попытался прицелиться через прорезь в решетке, но планки располагались очень неудобно. Да и места было маловато. Люк осмотрел крышу в поисках более просторного вентиляционного выхода, который был бы поближе к чудовищу.

— Давай-ка переберемся туда.

Они спустились обратно на низкий чердак и перебрались на другую сторону крыши, прислушиваясь к шагам чудовища наверху. Снайпер прошелся туда-сюда, остановился. Снова прошелся. Остановился опять.

Люк сказал:

— Он не знает, что мы его обнаружили. Так что у нас преимущество. Думаю, мы сумеем его уложить.

Они поднялись по другой шахте, которая была гораздо просторнее первой. Есть контакт!

— Думаю, все получится, — прошептал Рик.

Люк сказал:

— Ну, давай уже. Раз решил, надо делать, — и понял, что в своем нетерпении он говорит в точности так, как Калеб. А потом, посреди всего этого сюрреалистического безумия, он задумался о семьях. В конечном итоге на каждую отдельно взятую семью в среднем приходится то же количество испытаний, несчастий и различных болезней, что и на любую другую семью. В одной семье может быть больше случаев рака, в другой — больше случаев шизофрении или биполярных аффективных расстройств, но в конечном итоге все каждый раз сводится к одному большому семейному бедствию. Собственно, поэтому у большинства людей и возникает двойственное отношение к семейной истории, приводящее к нежеланию углубляться в историю своей семьи дальше трех-четырех поколений. И тому есть немало причин: меньше знаешь — лучше спишь. Калеб однажды сказал: «Будь ты хоть сотню раз набожным, люди — мерзость и грязь». А Люк бы добавил: «Все мы мерзость и грязь в глазах Господа».

Люк очнулся от глубокой задумчивости, возвращаясь в реальность.

— Давай уже, — прошипел он. — Стреляй.

— Хорошо.

Рик положил палец на спусковой крючок, но тут снаружи раздался еще один взрыв. Рик непроизвольно вздрогнул, его рука дернулась, и дуло дробовика задело за металлическую перекладину решетки. Чудовище стремительно обернулось. Рик выстрелил и промахнулся. Чудовище подняло ружье и прицелилось в вентиляционную решетку.

— Уходим!

Они съехали вниз по покатому склону шахты и бросились к люку над баром. Рик крикнул:

— Лови! — и бросил дробовик Рейчел, стоявшей внизу.

Люк с Риком спустились в бар за считанные секунды.

— Что случилось? — спросила Карен.

— Он там один, — сказал Люк. — Вооружен до зубов.

— Он спускается к нам сюда? — спросила Рейчел.

— Нет. Он не так глуп. Если он полезет сюда, у нас будет большое тактическое преимущество.

— А что он делает на нашей крыше? — удивилась Карен. — Почему не идет стрелять в аэропорт или куда-то еще, где больше людей?

— Он наблюдает за чем-то конкретным? — спросила Рейчел. — Держит под прицелом какую-то определенную зону?

— Да, — сказал Люк. — Вход в отель. И его даже нисколечко не заботит, что на нас идет облако химикатов.

— Я отключу вентиляторы, — добавил Рик. — Там не облако химикатов, там полнеба затянуло. И дым идет в нашу сторону.

Рейчел

Рейчел чувствует себя виноватой, потому что когда она села за комп, якобы собираясь посмотреть цену на нефть, на самом деле она заходила на сайт заводчиков лабораторных мышей, чтобы проверить, не отразились ли сегодняшние события на стоимости мышей. Вроде бы не отразились, но модераторы сайта всегда тормозят с обновлениями. Буквально за пару секунд до того как компьютер сдыхает, она успевает открыть новостной сайт и глянуть цену на малосернистую сырую нефть. 900 долларов за баррель.

От телевизора тоже немного толку, и Рейчел чувствует себя не у дел: в отличие от всех остальных она не делает ничего для общей безопасности. Карен проводит инвентаризацию продуктов питания. Мужчины укрепляют заднюю дверь. А Рейчел чувствует себя эпизодической героиней космической «мыльной оперы» — той самой девочкой, которая сидит за пультом и только и делает, что, как попугай, повторяет распоряжения командира корабля. А это совсем не та роль, в которой Рейчел хотелось бы видеть себя. Когда во время чаепитий на курсах социальной адаптации разговор заходил о космических сериалах, все (и Рейчел в том числе) соглашались, что им хочется быть инопланетянами, не людьми, но только если инопланетяне не похожи на невозмутимого, бесчувственного Спока, потому что как раз такого от них все и ждут. Рейчел — не инопланетянка и не робот. Она способна испытывать чувства, пусть даже обычно все ее чувства так или иначе связаны с замешательством и беспокойством. Но она знает, что есть много вещей, которые ее мозг не в состоянии воспринимать, потому что он к ним не «подключен». Список включает в себя много пунктов, в том числе: юмор, красоту, интонации голоса, понимание музыки, иронию, сарказм и метафору. Метафора! Как горящие книги могут символизировать Гитлера?! Или фашизм! Книги — это книги. Гитлер — это Гитлер. Почему поле цветущих ромашек в размытом фокусе олицетворяет собой любовь? Ромашки — это растения! При чем тут любовь?

Любовь.

Рейчел знает, что такое любовь. Или думает, что знает. По крайней мере очень на это надеется, потому что нейротипичные люди, кажется, только о ней, о любви, и говорят. И поют о ней песни. Есть какие-то вещи, к которым Рейчел испытывает по-настоящему сильные чувства — и надеется, что это и есть любовь. Она любит первые тридцать секунд песни группы «The Smiths» «Напор и натиск, и земля — наша». Они заставляют ее задуматься о том, каково быть призраком в мире живых. Еще Рейчел любит смотреть, как по вечерам голуби собираются под мостами, устраиваясь на ночлег. Она любит первый снег в году и горячие сандвичи с сыром и двойной порцией кетчупа, но только кетчуп должен быть налит на край тарелки, так чтобы вообще не касаться сандвича — когда ей захочется, она сама обмакнет хлеб в соус. Она любит своих мышей, и родителей, и миссис Ховелл из центра социальной адаптации. А больше всего она любит свой аватар из «Второй жизни», своего бесстрашного, бесплотного электронного двойника, который может входить во все комнаты и проникать в любые пространства. Которому не приходится сталкиваться с бытовыми проблемами и неприятностями типа душной и влажной погоды или неожиданных громких звуков. Которому не надо впихивать в себя вечно непредсказуемое сладкое-жирное-соленое нечто омерзительной консистенции — то, что нормальные люди называют едой. Ее аватар абсолютно свободен. У него одна цель: странствовать по вселенной, сражаться за правду и побеждать. У ее аватара есть чувства, просто он ими не пользуется. Потому что не хочет.

Мужчины закончили баррикадировать заднюю дверь и возвращаются в бар. Они все вчетвером садятся на пол за барной стойкой. Рейчел замечает, что все остальные напряжены и испуганы. Поскольку Рейчел не распознает выражения лиц, ей пришлось научиться распознавать настроения и состояния людей по их мимике, жестам и позам. Сама Рейчел не напряжена и не испугана; он считает, что были приняты все необходимые меры для обеспечения безопасности, и больше, чем уже сделано, все равно сделать нельзя. Но она знает, что может помочь снять напряжение. Миссис Ховелл однажды сказала ей: «Рейчел, если ты вдруг окажешься в затруднительном положении и тебе нужно срочно найти подходящую тему для разговора, спроси у людей, где и кем они работают и чему они научились на своей работе». У миссис Ховелл всегда наготове полезный совет. Вот еще одна очень полезная вещь, не раз выручавшая Рейчел: если видишь, что человек сильно устал, или кажется напряженным, или чем-то расстроен, скажи ему: «Ты замечательно выглядишь. Прямо смотрю на тебя и завидую белой завистью. Вот бы мне так научиться». И человека сразу же «отпускает», он расслабляется и успокаивается.

Так что Рейчел заводит разговор о работе, и (спасибо, миссис Ховелл) он приходится очень кстати — все, пусть ненадолго, но отвлекаются от тревог. Пока Рейчел рассказывает о своем маленьком бизнесе по разведению белых лабораторных мышей, Рик перебивает ее серией замечаний, исполненных, как она понимает, злости и горечи. Она давно приучила себя не реагировать, когда ее перебивают. Но дело в том, что Рик с его нигилистическими словесными извержениями очень напоминает ее отца — и поэтому именно он, и никто другой, должен стать отцом ее ребенка. Единственная проблема: у него нет никаких отличительных признаков, по которым Рейчел могла бы запомнить его лицо. Она пристально смотрит на Рика, пытаясь найти хоть какие-то аномалии, по которым ей было бы легче выделить его из толпы, если он будет одет как-то иначе, а не так, как сейчас, в черные брюки и белую рубашку. Может быть, родинка? Нет. Шрам? Тоже нет. У Лесли Фримонта по крайней мере была роскошная белая грива, по которой его можно было легко отличить от других. И еще у него была родинка на левой щеке, и асимметричные губы, и почти треугольные плоские ногти — впрочем, при такой заметной прическе все эти детали уже не нужны. К счастью, Рик тоже пристально смотрит на Рейчел. Большинству людей очень не нравится, когда их разглядывают, а Рик, похоже, совсем не против. Рейчел думает, что это, наверное, хороший знак. Может быть, это говорит о том, что он действительно именно тот человек, который станет хорошим отцом для ее ребенка. И еще один плюс: Рик предлагает ей имбирный эль именно в тот момент, когда ей действительно хочется выпить. Он из тех, кого мама Рейчел называет джентльменами. Хотя мнение мамы для Рейчел не важно; ей важно только отцовское мнение.

А потом звонит дочь Карен с новостями о новом мире без нефти — о мире, которому, возможно, уже не нужны высококачественные лабораторные мыши. Рейчел старается не прислушиваться к чужому телефонному разговору и смотрит по сторонам, анализируя окружающее помещение. Пытается определить, входило ли в намерение дизайнеров, оформлявших бар, создать обстановку, стимулирующую незнакомых людей к одноразовым половым связям безо всяких последующих обязательств. Когда Рейчел ехала сюда на автобусе сегодня утром, ей представлялось, что коктейль-бар при отеле в аэропорту будет отделан блестящими, яркими материалами, а музыка будет напоминать бодрый саундтрек к игре «Супербратья Марио». Но сейчас она смотрит по сторонам и видит тусклые светильники и никаких ярких цветов, кроме отвратительно красной виниловой стены у компьютера; и стулья с мягкими сиденьями, которых, похоже, никто никогда не чистил как следует, и они десятилетиями собирали молекулы с задниц сидевших на них людей. Наконец она поднимает глаза к потолку и замечает решетку, закрывающую вход в вентиляционную шахту.

Когда мужчины уходят проверить, что там наверху, Карен с Рейчел снова садятся на пол за барной стойкой. Карен сидит, скрестив руки — это знак беспокойства. Рейчел говорит:

— Карен, ты замечательно выглядишь. Прямо смотрю на тебя и завидую белой завистью. Вот бы мне так научиться.

Карен проводит рукой по волосам:

— Правда?

— Да.

— Просто столько всего произошло, столько всего нехорошего… Я думала, что и видок у меня соответствующий.

— Нет, Карен, — говорит Рейчел. — Ты потрясающе выглядишь. Можно задать тебе один вопрос?

— Задавай.

— Я решила, что Рик станет отцом моего ребенка. Что ты по этому поводу думаешь?

Карен медлит с ответом, собирается что-то сказать, но снова медлит в задумчивости, а потом говорит:

— Надеюсь, что ты в состоянии сама себя обеспечить. Твои белые мыши приносят какой-то доход? Это вообще перспективное дело?

— Да, и, как я понимаю, общество все равно будет нуждаться в лабораторных мышах, даже общество, покалеченное дефицитом нефти, даже при всей политической, экономической и экологической анархии, которая уже начала проявляться в связи с означенным дефицитом.

Карен пристально смотрит на Рейчел:

— Рейчел, а ты вообще человек?

— Мне не раз задавали этот вопрос. Я знаю, что это такая шутка, и поэтому не обижаюсь.

— Я просто…

— Не переживай, все нормально. Меня саму тоже волнует вопрос, что я собой представляю как личность. А вдруг я не более чем набор мозговых нарушений? Если бы не аномалии мозга, которые воспринимаются всеми как повреждения, может быть, я бы была нормальной — той, кем должна была стать. Кем-то лучше, полнее и интереснее, чем просто странная женщина с многочисленными мозговыми дисфункциями. Будь я нормальной, мне не пришлось бы ходить на курсы социальной адаптации — и отцу не было бы стыдно рассказывать друзьям и сослуживцам, что его дочь входит в клуб «Пятидесяти тысяч мышей».

— Рейчел, я работаю в центре психиатрической помощи. Я каждый день вижу людей с самыми разными психическими отклонениями. И кто они, что собой представляют в данный конкретный момент — это обычно зависит от того, принимают ли они лекарства.

— И как тебе кажется, эти люди — они действительно люди? Или лишь проявления своих психических отклонений?

— Мне кажется, человек — это комплексное существо. И наша личность определяется многими факторами: какие связи работают у тебя в мозге, что ела мама, когда была беременна тобой, какие программы ты смотрел вчера вечером по телевизору, предавал ли тебя кто-нибудь из друзей в подростковом возрасте, как тебя наказывали родители. Сейчас у нас есть позитронно-эмиссионная томография, МРТ, генное картирование, психофармакология — множество способов объяснить человеческое поведение и человеческую природу. Личность — это не что-то цельное и монолитное. Это скорее картофельный салат, в котором смешаны и вся история твоей жизни, и все твои физиологические особенности как положительные, так и отрицательные. Скажи мне, Рейчел, только честно: если бы была такая таблетка, которую примешь — и сразу станешь «нормальной», ты бы стала ее принимать?

Рейчел обдумывает услышанное. Думает очень долго, а потом говорит:

— Картофельный салат?

И тут Рик кричит сверху:

— Лови! — и бросает Рейчел дробовик.

Все происходило стремительно и все же — как будто в замедленной съемке. Пока Рик прилаживал на место вентиляционную решетку, Рейчел, Карен и Люк бросились к передней двери — искать, чем еще ее можно загородить. Снаружи бушевала химическая буря. Это напоминало 11 сентября, когда обрушился Всемирный торговый центр, только клубы взвихренной пыли были не серыми, а разноцветными, и по воздуху летели какие-то странные обломки, похожие на разорванные в клочья осиные гнезда. Свет солнца померк. Красный ковер, устилавший крытый проход к отелю, был покрыт плотным, в дюйм толщиной слоем пыли — как и тело бедняги Уоррена.

— Что за дрянь, интересно? — спросила Карен.

Люк закричал, чтобы она отошла от стекла.

— Снайпер спустился. Идет сюда.

Слева, буквально в паре шагов от входа, показался снайпер с огромной спортивной сумкой через плечо. Он бросился к зданию бара, одной рукой придерживая сумку, а другой закрывая лицо от токсичной метели — той рукой, в которой держал ружье.

— Карен, возьми дробовик! Быстрее! Рейчел, давай подтащим к двери еще стульев. Если он вскинет ружье, бросай все и беги.

Рейчел принялась таскать к двери тяжелые складные стулья и запихивать их во все щели, которые еще оставались в их импровизированной баррикаде. Ей было слышно, как снайпер дергает дверцы машин, стоявших перед отелем. Похоже, ни одна из них не открылась. Рейчел осторожно выглянула наружу сквозь щелку между скатертями, наваленными поверх генератора льда, и увидела, как снайпер выругался и тут же принялся отплевываться. Ему в рот попала едкая пыль. Сейчас все его силы уходили на то, чтобы пытаться дышать и одновременно прикрывать глаза. Что-то упало на мостовую, покрытую слоем пыли. Два мертвых голубя. Рейчел знала, что дальше будет еще хуже. И она не ошиблась. Снайпер взглянул в сторону бара. Кажется, понял, что там внутри — люди, и рванулся к двери.

Рейчел не испугалась и не растерялась. Она спокойно отошла от двери и сказала:

— Он здесь. У кого дробовик?

Рик выскочил вперед и забрал дробовик у Карен.

— Где он?

— У двери.

— Черт!

Раздался звон бьющегося стекла, за которым последовали глухие удары — это снайпер пинал генератор, закрывавший дверной проем. Потом снаружи донесся голос:

— Уберите с прохода эту штуку!

Рик осторожно выглянул наружу с краешка баррикады. Снайпер пытался прорваться внутрь, а вместе с ним и токсичное облако химикатов. Снайпер сказал:

— Либо вы меня впустите, либо мы все умрем. Все в ваших руках, выбирайте. Если вы меня впустите, я не буду стрелять, даю слово. Но я точно буду стрелять, если вы попытаетесь тут закрыться, но без меня.

— Бросай ружье внутрь, — крикнул Рик.

В ответ — тишина.

— Я сказал, бросай ружье внутрь. Или мы будем стрелять.

Опять тишина.

— Ладно, как хочешь. И черт с тобой.

Пара металлических стульев с грохотом упала на землю, и снайпер все-таки забросил свое ружье в бар.

— Хорошо, — сказал Люк, поднимая ружье с пола. — Давайте впустим его, и надо скорее запечатывать дверь. Я даже Уоррена отсюда не вижу, сквозь всю эту химию.

Люк держал вход под прицелом, а Рейчел и Карен отодвинули несколько стульев, так чтобы снайпер смог протиснуться внутрь. Он прошел в бар, держа руки над головой, и направился к стойке. Теперь уже Рик взял его на прицел, а Люк, Рейчел и Карен занялись разбитой дверью. Карен вспомнила, что видела в кладовке рулон клейкой ленты, сбегала за ним и начала прилеплять скатерти к дверной раме.

— Что в сумке? — спросил Рик.

— Ничего. Можешь проверить. — Снайпер поставил сумку на стойку.

Рик так и сделал, но в сумке действительно не было ничего, кроме стреляных гильз и каких-то окровавленных тряпок. Снайпер зашел за стойку, открыл кран над раковиной и ополоснул лицо. Рик не сводил с него глаз, пока остальные запечатывали дверь. В ход пошло все, что можно, в том числе и предметы одежды из коробки с забытыми в баре вещами, и черная рекламная доска, на которой еще оставалось несколько белых магнитных букв, складывавшихся в слова: БИЗНЕС-ЛАНЧ САЛАТ-БАР. Где-то вдали надрывалась сирена воздушной тревоги. Такие сирены Рейчел слышала только в фильмах, и ее удивило, что их, оказывается, используют и в реальной жизни. Когда они с Люком запихали старые занавески в последние щели в разбитой двери и Карен закрепила их клейкой лентой, вой сирены стал тише. Похоже, им все-таки удалось запечатать дверь более-менее герметично. Неизвестно, надолго ли хватит такой защиты, но пока что им удалось сохранить воздух, пригодный для дыхания.

Люк поднял с пола ружье, которое отложил, когда помогал женщинам с дверью. Они втроем вернулись к барной стойке. Снайпер разделся по пояс. Это был худощавый, невысокого роста мужчина с бледной кожей, воспалившейся и покрасневшей от химического раздражения. Он кивком указал на свою сумку и прохрипел:

— Заключим соглашение. Я не буду пытаться вас застрелить, но вы мне оставите мои вещи.

Они все смотрели на него.

Рейчел сказала:

— Меня зовут Рейчел. Это Люк, Карен и Рик.

Снайпер хмыкнул.

Рейчел продолжила:

— Ты замечательно выглядишь. После всего, через что ты прошел. Прямо смотрю на тебя и завидую белой завистью. Вот бы мне так научиться.

— Скажи Рику, пусть уберет дробовик.

— Не могу, — сказал Рик.

Снайпер оглядел бар, поднял глаза к потолку, снова обвел взглядом зал. Что-то у кассового аппарата привлекло его внимание, и он рассмеялся. Потом подошел к кассе и сорвал с нее вырезку из журнала, прилепленную сбоку скотчем. Цветную фотографию Лесли Фримонта, стоящего вполоборота к камере и вдохновенно глядящего в небеса.

— За каким чертом у вас тут прилеплена эта уродская рожа?

— Это Лесли Фримонт, — сказал Рик.

— Я знаю, кто это. — Снайпер запустил руку в сумку и вытащил одну из окровавленных тряпок. Присмотревшись получше, Рейчел поняла, что это никакая не тряпка, а белые волосы, слипшиеся от крови. Снайпер бросил на стойку скальп Лесли Фримонта. — Я знаю, как обращаться с фальшивыми пророками.

Игрок 1

Вся прелесть будущего заключается в том, что оно насыщено самыми разными удивительными событиями, тогда как настоящее зачастую кажется нам затхлым, безжизненным и унылым. Мы боимся будущего, но оно все равно наступает, хотим мы того или нет. Я могу рассказать вам, что будет дальше. Карен с Риком прикрутят снайпера к стулу с помощью клейкой ленты, пока Люк будет держать его под прицелом. Вскоре наша четверка узнает, что снайпер — любитель поговорить. Он скажет им:

— Представьте себе, что каждый день вы просыпаетесь с ощущением силы и любви к жизни, и с каждым днем эта сила и эта любовь становятся все крепче, и вы уже не боитесь жить, и не прячетесь под одеялом, и не стремитесь сказаться больным, чтобы не вылезать из теплой постели в пугающий холод нового дня.

Снайпер скажет:

— Представьте, что вы больше не пленники этого уже почти мертвого, насквозь прогнившего мира. Представьте, что вы творцы нового мира, который вы строите сами из осколков разбитого вдребезги старого мира.

Снайпер скажет:

— Представьте, что вы стремительно теряете память. Вы больше не знаете, какой сейчас месяц и какое время года, какая у вас машина, какая еда в холодильнике. Вы забыли название цветов и деревьев.

Снайпер сделает паузу, наберет воздуха в грудь и продолжит:

— Ваша память застывает, отвердевает. Очень быстро она превращается в крошечный айсберг, в песчинку, вмерзшую в толщу льда. Ваша семья. Ваш пол. Ваше имя. Все превратилось в безмолвный кусочек льда. Памяти больше нет. И теперь вы глядите на мир глазами новорожденного младенца. У вас нет знаний. Есть только зрение и слух. А потом лед вдруг начинает таять, воспоминания возвращаются. Этот лед был в озере. Теперь он тает, вода становится все теплее, и в ней расцветают кувшинки, прорастающие из памяти, и рыбки-воспоминания резвятся в ожившей воде. Это озеро — вы.

Снайпер скажет:

— Все хотят попасть на небеса, но никто не хочет умирать.

На этом месте Карен моргнет, а Рик, опьяненный пробудившейся в нем любовью к Рейчел, подумает: Знаешь, задрот, можешь меня пристрелить, если хочешь. Мне уже все равно, потому что я умру счастливым. Облако химикатов? Возьми меня! Мне все равно, потому что нет в мире таких химикатов, которые смогли бы разрушить любовь, что защищает меня от коррозии, как три слоя восковой политуры на моей старенькой «барракуде». Алкоголь? Даже и не пытайся убить меня на этот раз, алкоголь. Между нами все кончено. Я влюблен, и теперь для меня жизнь и смерть — это одно и то же. Жизнь — то же самое, что смерть, которая то же, что жизнь, которая то же, что смерть, которая то же, что…

И тут у них снова отключится электричество.

Когда свет погаснет, Люк по привычке едва не крикнет: «Ой, мои бриллианты!» Эта шутка всегда вызывала смех у его прихожан, когда у них в церкви случались перебои с электричеством после того жуткого ледяного шторма пару лет назад. Но дурацкая шутка — это не совсем то, что нужно, когда все вокруг погружается в темноту. И даже не просто в темноту… У Люка появится ощущение, что мир исчезает; что безжалостная энтропия пожирает его вселенную, словно стремительно расширяющаяся «кротовая нора», червоточина во времени и пространстве. Он подумает: «Все исчезает. Одно за другим. Все-все-все». Автомобили, электричество, отпуск в Канкуне, замороженные мясные полуфабрикаты, тарелочка с «лишней» мелочью на местной автозаправке «Эссо» — черт, вся заправка «Эссо» целиком, — полиция, обеспечивающая безопасность, вода в кранах, чистый воздух… Как будто у мира началась болезнь Альцгеймера, и он распадается на части, стремительно и необратимо. Люк подумает, что его отцу понравилось бы это ощущение конца света. Отец хотел попасть на небеса и, не задумываясь, сел бы в ближайший автобус, едущий в том направлении. Его отец. Этот несчастный, тупой мерзавец, от которого все отвернулись, потому что он сам распугал тех, кто мог бы остаться с ним в этой жизни — распугал, или обидел, или предал. И которому все-таки удалось превратить Люка в свое подобие.

Но нет, Люк будет сопротивляться. Он не позволит себе принимать происходящее как конец света. Он не поддастся тому, что до этой минуты казалось ему неизбежным превращением в подобие собственного отца… в его отца, который сказал бы сейчас со своим претенциозно фальшивым английским акцентом… Кстати, кого он хотел поразить? Все в семье знали, что Калеб был в Англии лишь однажды, в 1994 году, провел три дня в отеле в аэропорту Хитроу, на каком-то симпозиуме по теме «Человек в эпоху бесовских машин». Бесовских машин! Боженька милосердный. В 1994 году! Так вот Калеб, окажись он сейчас в коктейль-баре рядом с аэропортовским отелем «Камелот» в Торонто, сказал бы что-нибудь вроде: «Я попросил человека, стоящего у врат нового года: „Дай мне свет, и я без опаски шагну в неизвестность“. И тот мне ответил: „Ступай в темноту и вложи свою руку в десницу Божью. Это лучше, чем свет, и безопаснее, чем путь по известным дорогам“».

Рейчел будет смотреть на скальп Лесли Фримонта и думать, что он похож на огромную препарированную белую мышь. Или, может быть, крысу. Но крыс Рейчел не любит, потому что они кусаются, а мыши — они никогда не сделают тебе больно. Окровавленный скальп вовсе не испугает Рейчел. Глядя на этот скальп, Рейчел войдет в свое клиническое состояние, когда ты как будто заходишь в местную медицинскую лабораторию и надеваешь свежевыстиранный халат из тех, что висят там на входе и едва уловимо пахнут лавандой, и жесткая накрахмаленная ткань, прикасаясь к рукам, создает очень приятные тактильные ощущения, как это бывает, когда почешешь зудящее место на коже. Подумаешь, скальп! Это просто еще один опытный образец, который не сделает ей ничего плохого: он ее не обидит и не войдет в ее личное пространство, в этот невидимый круг диаметром в метр, который очерчивает ее тело, — в эту зону комфорта, нарушив границы которой он сможет к ней прикоснуться, или дыхнуть на нее, или внести изменение в температуру воздуха. Поэтому Рейчел не будет страшно. Она войдет в состояние повышенной возбудимости, оставаясь при этом спокойной. Она знает, что остальные напуганы, но не будет им говорить, что бояться не надо. Она уже научилась на собственном горьком опыте: людям это не нравится. Но что там может быть страшного, в мультяшной черной дыре Даффи Дака?

Час четвертый

Привет, я Чудовище

Карен

Карен смотрит на черноволосого снайпера с красным, покрытым волдырями лицом и руками в пятнах химических ожогов. Ее по-прежнему колотит. Стараясь унять дрожь в голосе, она спрашивает у пленника, прикрученного клейкой лентой к стулу:

— Ну и как тебя зовут?

— Сама догадайся, как меня зовут. На кого я похож, как ты думаешь? Может, я Джейсон? Или Джастин? Или Крейг?

Карен на полном серьезе пытается сообразить, на кого он похож больше: на Джастина, Джейсона или Крейга, — и тут же одергивает себя. Слишком быстро она успокоилась, слишком быстро вернулась в будничный режим. А ведь он, этот парень, и вправду считает, что совершил доброе дело, убив Лесли Фримонта. Карен становится любопытно, когда и где с Лесли сняли скальп, и удалось ли Таре, помощнице Лесли, сбежать.

— Чудовищам не нужны имена, — говорит Люк.

— Пусть это будет моим новым именем. Привет, я Чудовище.

— Очень смешно.

— Ладно. Меня зовут Берт.

— Вообще-то, Берт, нам бы стоило тебя пристрелить, — говорит Рик.

Берт спокоен, как слон.

— Ну пристрели, если хочешь. В каком-то смысле моя жизнь уже близится к завершению, но я стою на пороге великой тайны, которая уже очень скоро должна мне открыться.

Карен думает: А что, если Бог все-таки существует, просто он очень-очень не любит людей?

— Почему ты преследовал Лесли Фримонта? — спрашивает Рик.

— Он был обманщиком и шарлатаном. И получил по заслугам.

— А зачем ты убил остальных?

— Потому что я вижу достаточно, чтобы решать, кому жить, а кому умереть. — Он на мгновение умолк и обвел взглядом присутствующих. — И не надо делать такие лица. Они умерли потому, что их время пришло. Их предводителя больше нет. История вышвырнула их на свалку. Прошлое — это дурацкая шутка. Будущее за такими, как я. Я и то, что я делаю, — вот то, что останется и будет дальше.

— Кто умер и передал тебе полномочия Господа Бога?

Берт расхохотался:

— Вы прямо как дети. Ребята, пора повзрослеть. Люди, которых я застрелил, беспокоили Господа. Они его раздражали. Тратили его драгоценное время. Посмотрите на всю современную культуру. Посмотрите на американцев. Они как малые дети. Вечно просят о чуде, и «дай нам любви», и «Боженька, миленький, ты же видишь, как я старался». Но Господь создал порядок. Он создал рациональный мир. А мы донимаем Его беспрестанными просьбами о чудесах, и тем самым мы просим Его распустить саму ткань бытия. Мир бесконечных чудес превратился бы в мультипликацию. Но американцам пришлось поплатиться за свое навязчивое занудство. Они теперь, словно кряквы, попавшие в нефтяное пятно. Четверть миллиарда пропитанных нефтью крякв, которым уже никогда не взлететь. Я не знал, что сегодня случится этот нефтяной кризис, когда проснулся с утра и поклялся, что сегодня я все-таки доберусь до этого шарлатана Фримонта. Но жизнь иногда преподносит приятные и неожиданные сюрпризы.

Карен говорит:

— Нельзя валить в одну кучу четверть миллиарда человек. Это полный абсурд. У них нет практически ничего общего, кроме того, что им всегда говорили, будто у них много общего.

Берт смотрит на Карен.

— Ты мне нравишься. Но ты не права. Люди почти не отличаются друг от друга — за исключением тех, кто обрел спасение души. Но все спасенные — это единое существо, единый источник света. У нас, у людей, много общего. Гораздо больше, чем различий. Посмотрите на этот бар. На этот отель, этот аэропорт. Вы никогда не задумывались, почему в местах типа аэропортов продают флаги стран, и фамильные гербы, и футболки с надписями типа «Я ИТАЛЬЯНЕЦ, ДАВАЙ ЦЕЛОВАТЬСЯ»? Никогда не задумывались, почему здесь собирается столько религиозных сектантов? Потому что полеты выбивают человека из колеи. Лишают его привычного комфорта. Полеты ставят тебя в ситуации и являют тебе пейзажи, которые до недавнего времени были невообразимы, немыслимы. Полет — это волнение, полет — это чудо, но чудо вполне заурядное, и именно в эти мгновения, когда заурядность сливается с чудом, те немногие молекулы, составляющие нашу личность, растворяются в чем-то большем. После воздушного перелета тебе нужно время, чтобы восстановить свое «эго», укрепить пошатнувшееся ощущение собственной уникальности. Поэтому религиозные секты и отправляют в аэропорты своих представителей: набирать новых рекрутов. Ты… — Берт кивает на Рика. — Ты бармен. Каждый день у тебя перед глазами проходят десятки людей. Появляются из ниоткуда и уходят в никуда. Эти люди, они растворяются у тебя на глазах. Вливают в себя алкоголь. И думаю, ты не питаешь иллюзий насчет того, что происходит в отеле.

— Тут ты прав, да.

Карен вспоминает свое свидание с Уорреном. Теперь ей кажется, что это было давным-давно. Недели три назад.

Берт поджимает губы и смотрит на забаррикадированную дверь, как будто может пронзить ее взглядом и увидеть отель.

— Мерзопакостный, грязный отельчик. Пьяные, обкуренные подростки смотрят всякие непотребства по кабельному телевидению и обжираются сладостями. Творят блуд, онанируют в полотенца, украшенные персонажами диснеевских мультиков и рекламой пива. И может быть, в хороший денек вы найдете там одинокого пророка, в номере под самой крышей; пророка, у которого отняты все обретенные истины; пророка, принужденного жить в мире, лишенном ценностей, идеалов и направления.

Они все смотрят на Берта, который сидит, гордо выпрямив спину.

— Посмотрите на себя. Депрессивно-унылый набор из воздействий пустой поп-культуры и упраздненных эмоций, приводимый в движение дребезжащим мотором самой банальной из всех форм капитализма. В вашей жизни нет времен года — есть только циклы промышленного производства, которые правят вами пожестче любого тирана. Вы все ждете, когда в вашей жизни появится смысл, только он не появляется. Сплошная работа, работа, работа. Никакого смысла. Никакого сюжета. Никакой эврики! Только производственный план и ежедневная рутина. С таким же успехом можно было бы жить и внутри ксерокса. И другой жизни у вас не будет.

— Я с ним согласна, — говорит Рейчел.

— Правда? — искренне удивляется Рик.

— Не в том, что касается смысла жизни. А в том, что все люди одинаковые. Я не различаю лица. Мне трудно отличать людей друг от друга. Я их не распознаю. В школе, на выпускном, нам подарили на память альбом с фотографиями. Весь наш класс. И все лица были совсем одинаковые. Я даже себя не узнала.

— Ты уникальный человек, — говорит Рик. — Другой такой нет.

— Ты правда так думаешь?

— Да. Ты красивая, да. Но не только поэтому. Тут еще и твои мыши. И то, как серьезно ты думаешь обо всем. Я еще не встречал человека, который бы умел так серьезно задумываться.

— Когда я села за комп, — признается Рейчел, — предполагалось, что я буду смотреть цены на нефть, а я на самом деле смотрела цены на лабораторных мышей.

— Ты себя чувствуешь виноватой. Теперь у нас есть официальное подтверждение, что ты человек. Добро пожаловать в клуб.

— Правда? Есть такой клуб?

— Нет, пока нет. Но сейчас я его учреждаю и приглашаю тебя в мой клуб.

Рейчел подходит к Рику и говорит, словно загипнотизированная:

— Спасибо.

— А зачем вообще быть нормальной? — говорит Рик. — Оно тебе надо?

Рейчел улыбается.

— Кстати, а что мы здесь делаем? — интересуется Берт.

— Что мы здесь делаем? — переспрашивает она.

— Ждем полицию, что ли? Вы меня собираетесь сдать властям? Отдать в руки правосудия? Ребята, я был снаружи, и поверьте мне на слово: никто сюда не приедет. Ни фараоны, ни кто-то другой. Еще неделю как минимум.

— А что там снаружи? — спрашивает Карен.

Люк, молчавший до этой минуты, теперь говорит:

— Прошу прощения, Карен.

Он стремительно вскидывает ружье и стреляет в пол под ноги Берта. Тот кричит — пуля задела его большой палец, — а потом говорит:

— За каким дьяволом ты это сделал?

— Я должен был что-нибудь с тобой сделать. Не могу ждать представителей закона. И, зная наши суды, можно предположить, что вместо того, чтобы отправить тебя в тюрягу, тебя пошлют в Диснейленд, снабдив десятком пакетиков с соком, и еще предоставят личного психолога для пожизненных консультаций. — Люк кладет ружье Берта на барную стойку. — Я получил несказанное удовольствие. А ты получил по заслугам.

— Будешь за это гореть в аду.

— Чья бы корова мычала…

Ковер рядом с ногой Берта напоминает белку, раздавленную машиной, но Карен видела вещи и пострашнее. И хотя трудно испытывать сочувствие к такому, как Берт, она все равно идет за стойку и берет с полки бутылку водки. Потом возвращается к Берту.

— Надо простерилизовать рану.

Берт, морщась от боли, разглядывает свой развороченный палец. Потом поднимает глаза, обводит комнату неласковым взглядом. Его голос грохочет, как гром, пока Карен свинчивает пробку с бутылки.

— Вы не молитесь Господу, но все равно возносите молитву. Эта молитва сильна, глубока и упорна, но вы даже не знаете, что она есть. Она исходит из самых глубин души — из всего, что есть лучшего в каждом из вас, из того места, где еще сохраняется чистота. Вам туда никогда не добраться, но вы знаете, что оно существует. — Берт сердито глядит на плакат с рекламой чилийского вина. — Судьям мирским не пристало судить о моих деяниях. Мой единственный судия — вечность.

— Красиво излагаешь, — замечает Люк.

Берт искоса смотрит на Люка:

— Ты не веришь в веру, я правильно понимаю?

— Ты выбрал не самый удачный день, чтобы задавать мне такой вопрос.

— До вчерашнего дня Люк был пастором в церкви, — говорит Рейчел. — Но утратил веру, ограбил банковский счет своей церкви на двадцать тысяч долларов, сел в самолет и прилетел сюда. Выбрал место практически наугад. — Она смотрит на Люка и ждет подтверждения.

— Самое главное — сделать все вовремя, — говорит Люк. — Точный расчет — наше все.

Карен берет льняную салфетку, рвет ее на бинты и заматывает палец Берта. Белая ткань очень быстро становится красной.

Карен вдруг осознала, что ее разум больше не в силах воспринимать происходящее, и на какое-то время она «отключилась», унеслась мыслями чуть назад, в сегодняшнее утро, исполненное надежд и предвкушений. Она вспомнила, как собиралась в аэропорт, укладывала туалетные принадлежности и косметику, смотрелась в зеркало и размышляла: «Карен Доусон, ты красивая, роскошная, ухоженная белая женщина. Даже если бы тебе взбрело в голову прожигать дырки на двери мэрии микрогорелкой для крем-брюле, никто бы и слова тебе не сказал. Этот Уоррен — он будет как пластилин у тебя в руках». Потом она чуть повернула голову и увидела свое отражение уже под другим углом, и в ее лице явственно проступили черты другого лица: лица ее матери, опустошенного болезнью Альцгеймера — лица, утопающего в белых подушках в дорогой, пахнущей озоном палате в Виннипеге. «У меня тоже будет болезнь Альцгеймера? Мой генетический консультант говорит, что шансы три к одному». Мама Карен уже никого не узнавала, и сама была неузнаваема. Непознаваема. Мамы как будто и не было вовсе. Глядя на себя в зеркало, Карен размышляла: «Когда люди перестают быть собой, теряют индивидуальность и превращаются в обобщенные человеческие существа? А если пойти до конца, то когда человеческое существо превращается в овощ, а потом — в минерал?»

Возможно, в конечном итоге все люди непознаваемы. Но ведь чтобы любить человека, вовсе не обязательно знать его досконально. Нас окружают самые разные люди, и кого-то из них мы любим, а кто-то из них любит нас. Конечно, нас могут и разлюбить. Когда Кевин ее разлюбил и влюбился в какую-то очередную временную секретаршу, Карен задумалась: «Сколько женатых мужчин зажимают своих секретарш в уголке за офисным автоматом с закусками и пыхтят в нежное девичье ушко, словно свиньи, почуявшие трюфели? Сколько женатых мужчин проводят обеденный перерыв в мотеле у озера неподалеку? А их жены… сколько их, таких женщин, начинающих потягивать „Бейлис“ за глажкой белья? И буквально болеющих от жгучей ревности к той „молоденькой, но очень умной сотруднице“, которая всколыхнула отдел маркетинга новыми, свежими идеями? К этой молоденькой, умной сотруднице с блестящим будущим и ногами, как у мамы Бэмби».

Глядя на себя в зеркало, Карен думала: «Ладно, вечной любви не существует, и ты никогда по-настоящему не узнаешь даже самого близкого человека, но по крайней мере есть Небеса. Может быть, Небеса — это любовь и близость, которые не кончаются никогда. Может быть, Небеса — это любовь навсегда».

Закрывая на молнию косметичку с кремами и духами в разрешенных к провозу на самолете бутылочках объемом меньше 1,5 унции, Карен размышляла о том, что, может быть, ей уже поздно задумываться о любви. Может, она израсходовала весь отпущенный ей запас чувств, и ничего нового больше не будет, и отныне ей светят одни повторения. Она размышляла: «Кто больше страдает от одиночества: тот, у кого нет семьи и вообще никого, или тот, у кого есть какие-то отношения, но он все равно ощущает себя одиноким? Но наверное, хуже всего тому, у кого нет вообще никого, и он при этом завидует тем, у кого кто-то есть, но они все равно одиноки, потому что их отношения давно себя исчерпали. Такой человек просто жалок. Как старый, давно не смешной анекдот. Я и есть такой старый, давно не смешной анекдот».

Куда подевалось ее приподнятое настроение? Ей сейчас надо насвистывать песенки богам любви, но она себя чувствует совершенно потерянной, безнадежно одинокой и никому не нужной. Что ее ждет в этой жизни? Работа, работа, работа, еще несколько тысяч разогретых в микроволновке обедов, а потом — похоронный марш. Как ее угораздило войти в этот штопор, из которого, похоже, уже не выйти? Карен списала перепад настроения на нервное перевозбуждение перед встречей с Уорреном.

За завтраком выяснилось, что Кейси решила усугубить свою экстремальную прическу: количество синих косичек, удлиняющих черные волосы дочери, увеличилось вдвое. Но Карен не собиралась вступать в стилистические пререкания. Только не сегодня. Только не над миской с овсяными хлопьями.

— Как тебе моя новая прическа? — спросила Кейси.

— Отличная прическа, — сказала Карен.

— Это в рамках моей кампании по достижению бессмертия.

— В каком смысле бессмертия? Передай мне, пожалуйста, сахар.

— В истории сохраняются имена только тех людей, кто изобрел новые стили причесок: Юлий Цезарь, Эйнштейн, Гитлер, Мэрилин Монро. Зачем напрягаться и завоевывать всю Европу или исследовать атомное ядро, когда можно просто придумать какую-нибудь интересную новую прическу? Если бы Мария Кюри хотя бы немного заботилась о своем внешнем виде, ее портрет был бы сейчас на десятидолларовой купюре.

— Очень умный подход.

Кейси чувствует, что мама не в том настроении, чтобы спорить.

— Мам, как ты думаешь, что нас ждет после смерти?

— В каком смысле?

— Ты веришь в загробную жизнь, как ее представляют религии? Или, может быть, ты считаешь, что там будет какое-то теплое космическое течение, в котором потом растворится твое существо?

— Кейси, это не самая лучшая тема для обсуждения за завтраком утром во вторник.

— В «Звездном пути» Соран говорит: «Время — это огонь, в котором мы все сгораем». Представь себе, мам: ты горишь в огне времени!

— Кейси, дай мне спокойно позавтракать. Ты же знаешь, какой у меня сегодня ответственный день. Лучше ты мне скажи, что, по-твоему, нас ждет после смерти?

— Я не знаю, — сказала Кейси. — Будь я практичной, «зеленой» и озабоченной вопросами утилизации, я бы написала в своем завещании, чтобы мое тело поместили в большой горшок и дождались бы, пока оно не разложится на элементы, из которых потом можно сделать суповой порошок, который добавляют в лапшу быстрого приготовления.

— Но ты не практичная.

— Нет, не практичная. Я хочу, чтобы меня похоронили. Не кремировали, а именно похоронили в земле. Только без гроба. Повторяю: без гроба. Просто положите мое тело в землю.

— Просто в землю? Как-то оно неаккуратненько.

— Ну почему? Что плохого в земле? Я стану зернистой и влажной, как овсяные булочки с малиной. — Кейси выскребла из миски последнюю ложку овсяных хлопьев. — Кендра из моего танцевального кружка говорит, что смерть — это как грязевой курорт, где за тебя все решили и тебе нужно просто лежать, расслабляться и подчиняться распорядку дня.

— Похоже, Кендра — большая лентяйка.

— Кендра просто кошмарная лентяйка.

— Пойдем. Подвезу тебя в школу по пути в аэропорт.

— Но ты мне так и не сказала, что ты думаешь о смерти!

— Я вообще не думаю о смерти, Кейси. Я не помню, где я была до рождения, и почему меня должно волновать, куда я попаду после смерти? Когда человек умирает, ему ничего не остается, как разделить судьбу всех, кто жил до него, и всех, кто придет после него.

— Мам, ты мыслишь прямо в космических масштабах. Размышляй так почаще. И скажи честно, как тебе моя прическа?

— Не сейчас. В машине. И у тебя все равно не получится заставить меня обругать твою прическу.

С тех пор Карен успела пересечь континент, предпринять неудачную попытку завести романтические отношения, стать свидетельницей убийства, принять участие в крушении западной цивилизации и взять в плен религиозного фанатика-психопата.

Завершив свою мысленную ретроспективу и вернувшись к реальности, Карен проверила свой мобильный. Связи не было. Она заметила, что Рик и Рейчел куда-то вышли, а Люк — теперь он держал в руках дробовик Рика — остался приглядывать за Бертом. Карен подумала о Кейси, которая сейчас сидит дома и наблюдает, как клубы дыма встают над городом, связывая небеса и грешную землю. Она уселась за столик напротив Берта и сказала:

— Знаете, мистер Берт, если у вас есть что сказать, говорите. А я послушаю.

Рик

Рик влюблен. Вселенная быстро и четко избавилась от Лесли Фримонта, чтобы освободить в сердце Рика место для юной прекрасной Рейчел. Что бы ни происходило вокруг, Рика больше ничто не тревожит. Он не чувствует страха, только тепло, разливающееся внутри. Он себя чувствует так, как если бы мог стрелять лазерными лучами прямо из кончиков пальцев, и, если точно прицелиться в правильного человека, он бы сейчас наполнял людей ощущением святости. Он себя чувствует супергероем по имени Святой человек.

И у него есть дробовик. Что тоже, надо сказать, греет душу. Люк отстрелил Берту палец на левой ноге — это было слегка чересчур, но Берт заслуживает и худшего наказания.

В речах Берта Рику явственно слышатся отголоски Лесли Фримонта. На самом деле Берт — даже больше Лесли Фримонт, чем был сам Лесли. Рик как раз собирался об этом сказать, но тут Рейчел резко повернула голову и принюхалась, как бордер-колли.

— Где-то протечка. К нам проникает токсичный воздух. Кажется, из кладовки.

Это была замечательная возможность, и Рик поспешил ею воспользоваться. Он отдал дробовик Люку:

— Мы сходим проверим. Пойдем, Рейчел.

Рейчел спросила:

— Ты ведь закрыл все вентиляционные отверстия, правильно?

— Все закрыл, да.

— Оно откуда-то сверху идет. С той стороны…

Рик направляется следом за Рейчел в кладовку, заставленную пустыми ящиками и коробками. Рик собрал их сегодня утром, чтобы сдать на переработку. Под потолком, прямо над нагромождением ящиков, располагается крошечное окошко. Оно без стекла, но с решеткой-жалюзи. Заслонки открыты.

— Вот отсюда и тянет, — говорит Рейчел. — Дотянешься до него?

— Придется взобраться на ящики.

— Я придержу их внизу. И тебя подержу.

Из-за химической пыли, проникшей снаружи, у Рика слезятся глаза, и дерет горло, как будто ему в лицо бросили пригоршню стекла, размолотого в порошок. Рейчел хватает с полки полотенце и дает его Рику, чтобы он закрыл лицо. Рик забирается за ящики и встает на цыпочки. Рейчел держит его за ноги. Рик закрывает окно.

— Готово, — говорит он.

Но Рейчел не хочется отпускать его ноги. И Рику тоже не хочется, чтобы она его отпустила. Ему хочется, чтобы это мгновение длилось вечно. Это был бы его личный рай на земле: миг, когда загорается искра и ты точно знаешь, что все обязательно сбудется, что твои ощущения и предчувствия были верны.

В кладовке царит тишина. Рик слышит дыхание Рейчел, слышит свое собственное дыхание. Он возбужден и взволнован. Он знает: уже очень скоро он ей признается в своих чувствах.

— Я никогда ни с кем не целовалась, — говорит Рейчел.

— Да? — Рик смотрит на закрытое окошко.

— Да. У меня часто бывает такое, что когда кто-то ко мне прикасается, я начинаю кричать. Я знаю, что так нельзя, но ничего не могу с собой сделать.

Рик спрыгивает на пол и встает прямо перед Рейчел, лицом к лицу. Рейчел внимательно изучает его лицо, а потом говорит:

— У тебя шрам рядом с глазом.

— Меня пырнули ножом.

— Ножом в лицо?

— Да вот, глупая вышла драка. Это было давно и неправда. Больше я этим не занимаюсь. В смысле давно ни с кем не дерусь. Только если по пьяни, но я не пью уже больше года. Четырнадцать месяцев.

— Было больно?

— Что? От ножа? Да нет, не особенно. Это только так кажется, что должно быть больно. А на самом деле совсем не больно. На самом деле это было даже прикольно. Как будто моя душа на секунду выпрыгнула из тела, как лосось выпрыгивает из реки.

Рейчел говорит:

— Хорошо, что у тебя есть особая примета. Теперь я смогу отличить тебя от остальных.

— Правда?

Рик чувствует у себя на лице дыхание Рейчел, как дуновение свежего вечернего ветра перед летней грозой.

— Ты замечательно выглядишь. Такой спокойный, — говорит Рейчел.

— Да?

— Может быть. Я не знаю на самом деле. На курсах социализации нам говорили, что, если ты скажешь нормальному человеку, что он спокоен, он сразу же перестает напрягаться. Это тактический прием. Для нормального общения.

Рик целует Рейчел. И поначалу она вообще никак не реагирует, и Рику становится страшно, что он все испортил и предстал в глазах Рейчел сексуально озабоченным придурком, но потом она воспламеняется и проявляет такую страсть, что едва не прокусывает ему губу. Она так рьяно набрасывается на Рика, что его это даже немного пугает, но она молода, и сейчас ею движут глубинные инстинкты, и она точно знает, чего хочет. А Рик — старше и опытнее. Он знает, как дать ей то, что она хочет. И ему это нравится: заниматься любовью на грязном полу в кладовке у бара. Словно он снова стал молодым. Они как будто остались одни в целом мире: он и она в их собственной крошечной вселенной, принадлежащей только им двоим, — и внезапно все обретает смысл, потому что без боли и смерти, без унылой рутины и бесконечности жизни в мире не было бы любви, не было бы страсти.

Все очень-очень хорошее и все очень-очень плохое очень быстро проходит. Спустя полчаса Рик и Рейчел лежали на полу Их одежда почти не испачкалась, так как пол оказался не таким уж и грязным, и Рик подумал, что ему есть чем гордиться: у него получается блюсти чистоту и порядок даже в подсобных помещениях. И кто бы мог предположить, что кладовка при баре может казаться и ощущаться таким романтическим местом?! Рейчел повернула голову и внимательно посмотрела на Рика:

— Рик, а чем для тебя был так важен Лесли Фримонт?

— Лесли Фримонт? Честно?

— Да.

Рик уставился в потолок.

— Ну… несколько лет назад у меня появилось такое чувство, что моя жизнь — уже не моя. Как будто я — это не я, а совершенно другой человек, застрявший в теле кого-то по имени Рик. У меня был полный доступ к знаниям и воспоминаниям Рика, но я не был Риком.

— Шизофрения? Диссоциативное расстройство личности?

— Нет. Это было бы интересно. И такие расстройства можно было бы вылечить таблетками. А то, что происходило со мной, не лечится лекарствами. Ни лекарствами… ни алкоголем. Хотя я пытался. В смысле, у меня были жена и ребенок, а потом, когда мой брак распался, я огляделся и вдруг увидел, что все вокруг изменились: постарели, стали другими, совсем не похожими на себя прежних, а кто-то и вовсе ушел в лучший мир. Я пытался бежать от жизни, спал целыми днями. Но проблемы доставали меня и во сне. Господи, я не знал, куда деться. Ну и еще пил по-черному. И я стал как будто невидимым для людей моложе тридцати. И узнал, что женщинам в принципе нравятся мужчины моего возраста. Но без моих заморочек. Мне пришлось научиться жить с мыслью, что все мои шансы чего-то добиться в жизни уже упущены. Я никогда не стану богатым, никогда не стану хорошим специалистом — в чем бы то ни было. Я кое-как наскреб денег, купил грузовичок и садовые инструменты и затеял свой собственный маленький бизнес по садовым ландшафтам. И дела шли неплохо, даже очень неплохо, но потом у меня их украли — и грузовичок, и все инструменты, — и я уже ничего не хотел. Даже жить не хотел.

— Собирался покончить с собой?

— Нет. Просто не хотел жить. Иногда так бывает. Иногда возникает такое чувство, что все в твоей жизни бессмысленно, но ты все равно не бросаешь этот дурацкий груз и тащишь его за собой в могилу. А потом я увидел по телевизору этого Фримонта, и он как будто заглянул мне в душу и сумел разглядеть там пробоину, которую знал, как заделать. Он так уверенно держался. Он нравился людям. Знал, как добиться успеха. Он сумел показать мне, что в жизни есть что-то большее. Что в жизни каждого человека может случиться что-то волшебное и грандиозное — когда ты совсем этого не ожидаешь. Все в наших руках. Стоит лишь захотеть, и мы сможем жить в мире, где все женщины носят эти красивые, чистенькие свитера от «Банана репаблик» и подпевают песенкам по радио, всегда попадая в такт. В мире, где все мужчины ездят на «шевроле», и никогда не допускают промахов, и ничего не портят, и не выглядят идиотами. Мне казалось, что Лесли Фримонт покажет мне, как снова стать молодым. В смысле снова почувствовать себя молодым.

— По-моему, твое лицо не проявляет признаков старости.

— Интересная формулировка. Но я все-таки старый. Поверь мне на слово.

— У нормальных людей есть одно выражение: «Тебе столько лет, на сколько ты себя чувствуешь».

— Это просто красивая фраза, Рейчел. На самом деле все по-другому Когда ты молод, у тебя ощущение, что жизнь еще даже не началась. Как будто она еще только планируется и начнется на следующей неделе, в следующем месяце, в новом году, после отпуска — когда угодно. А потом ты вдруг понимаешь, что ты уже старый, а жизнь, которую ты запланировал, так и не состоялась. И ты задаешься вопросом: «А куда оно делось, все это время, которого, как мне казалось, у меня было навалом? На что я его, интересно, потратил?»

— Наверное, нам нужно вернуться в бар, Рик.

— Ни за что. Хочу остаться тут навсегда. Здесь и сейчас. С тобой.

— Там снайпер, за ним надо присматривать. Карен и Люку может потребоваться наша помощь.

— Да, знаю.

Рейчел поднялась на колени и посмотрела на Рика. Рик поцеловал кончик своего пальца, прикоснулся к губам Рейчел и сказал:

— Знаешь, мне всегда нравился Супермен. Мне нравилось думать, что в мире есть кто-то, кто не делает никому ничего плохого. И кто умеет летать.

— Супермен — это полный абсурд, — отозвалась Рейчел. — Сама идея, что люди могут летать, нелепа. Для того чтобы летать, нам нужны грудные мышцы, которые выпирали бы вперед на пять-шесть футов.

Рик улыбнулся:

— А я раньше молился. Просил Бога: «Пожалуйста, преврати меня в птицу. В красивую белую птицу, которая не знает стыда, и позора, и страха одиночества. И дай мне других белых птиц, чтобы мы летали все вместе под солнцем, и дай мне безбрежное синее небо, такое прекрасное, чтобы мне никогда не хотелось спускаться на землю и никогда не пришлось бы это делать».

Рик посмотрел в глаза Рейчел.

— Но ты не можешь быть птицей, — сказала она. — Ты человек. Люди не могут быть птицами.

Рик опять улыбнулся.

— Но вместо этого Бог дал мне тебя, Рейчел. Ты сейчас здесь, со мной. Я говорю, а ты слушаешь.

Рейчел моргнула и пристально посмотрела на Рика. Рик не был уверен, что она его понимает.

Рейчел сказала:

— Рик, на курсах социальной адаптации нам говорили, что люди часто кажутся наиболее привлекательными и интересными в те периоды, когда они себя чувствуют растерянными и вообще никому не нужными. Когда они думают, что их никто никогда не полюбит.

— Правда?

— Да. Пожалуйста, Рик. Вставай и иди со мной, ладно?

— Ладно. Вас понял. — Рик поднялся на ноги. — Что мне в тебе нравится, Рейчел, так это твоя полная непредсказуемость. Никогда не знаешь, что ты сейчас скажешь.

— Рик, а вот когда Дональд Дак поменял свои крылья на руки, как ты думаешь, он прогадал или выгадал от такого обмена?

— Дональд Дак? Прогадал однозначно. Кто в здравом уме отказался бы от умения летать?

Люк

Берт говорит:

— Все хотят попасть на небеса, но никто не хочет умирать.

Карен моргает.

Электричество опять отрубается, и никого это не удивляет. Тусклые лучики света сочатся сквозь баррикаду у двери, но это как-то не особенно помогает. Впрочем, Карен все же смогла разыскать за стойкой коробку настольных свечей и спички.

Берт смотрит на Люка.

— Так ты, получается, вор.

— Да, похоже на то.

— Наверное, теперь твои двадцать тысяч не стоят вообще ничего. Вот ведь ирония судьбы! Твоим прихожанам это не понравится.

Люк спокоен и невозмутим.

— Сейчас у них есть заботы и посерьезнее. Может, они еще даже не знают о том, что я сделал. А когда станет известно, что деньги теперь вообще ничего не стоят, никто и не будет меня преследовать. Я не планировал, чтобы все было именно так. Но вот как все вышло.

Карен встает, подходит к Берту и льет тонкой струйкой еще чуть-чуть водки на то, что осталось от пальца на его левой ноге. Берт морщится и говорит:

— Тебе, Люк, надо было украсть что-то более ценное. Может, кусок медицинского пластыря с ДНК папы римского… или крупинку антиматерии из этого суперколлайдера в Швейцарии.

— А ты, я смотрю, очень умный. Хочешь, отстрелю тебе еще один пальчик?

В дрожащем свете свечей, да еще при наличии дробовика комната напоминает картину какого-нибудь живописца, жившего лет триста назад. Жанровая картина. Здесь бы очень уместно смотрелись тушки зайцев и куропаток, подстреленных на охоте.

Берт презрительно кривит губы.

— Ага, власть ударила в голову.

Карен решает, что пришло время вмешаться.

— Мальчики, прекратите. Вы оба. Сейчас же.

Люк понимает, что Карен права. Не надо усугублять конфликт. Но черт возьми! Дело близится к вечеру. Люк стоит с дробовиком в руках, охраняет пленника в коктейль-баре, куда снаружи просачивается едкий запах, как от горящей автомобильной шины. Как он докатился до жизни такой? Еще двадцать четыре часа назад он был… Что я делал вчера в это время? А, да: пытался решить, насколько экологичным может считаться филе-о-фиш из «Макдоналдса» и не обновить ли пакет услуг кабельного телевидения у себя дома, а расходы списать за счет церкви. Церковь: как странно думать о ней сейчас. Люк чувствует себя солдатом в окопе, и, хотя и говорят, что в окопах нет атеистов, он ни капельки не сомневается в правильности своего новообретенного атеизма.

Он спрашивает у Берта:

— Почему ты убил Лесли Фримонта?

— Почему? Потому что он рвался на небеса, но не хотел умирать.

— Не понимаю… объясни.

— Он был пленником этого мира. Считал, что счастье земное — это все, что нам нужно. «Курс обучения активному управлению собственной жизнью». Это что, черт возьми? Лесли Фримонт считал, что люди видят себя этакими бездонными колодцами творчества и уникальности. Но для Бога мы все равны. Для Бога нет никого особенного, Он никого не выделяет. И жизнь на земле — это всего лишь короткая остановка на пути к величайшему блаженству или же величайшей муке.

Берт говорит в точности, как отец Люка.

В свое время Калеб говорил с точно таким же проповедническим пылом. Старый мерзавец Калеб, уже три года как мертвый, вернувшийся в землю, которой он принадлежит, — этой земле, этой планете, этой Солнечной системе. Зачем заводить сына только с той целью, чтобы у тебя всегда был при себе спарринг-партнер? Только с той целью, чтобы превратить его в свое мелкомасштабное подобие? Когда-то Люк думал, что сможет преодолеть духовную низость и мелочность Калеба — когда был подростком, когда уподобил Калеба и Бога погоде. Погода может тебе не нравиться, но твои предпочтения тут ничего не решают. Погода никак от тебя не зависит. Она просто есть. И тебе нужно с этим смириться. Скорбь и печаль — они всегда присутствуют в человеческой жизни. Всегда были и будут. И один человек ничего не изменит и не исправит. Люк превратился в плохого мальчишку из тех, кого опасается каждая мама, имеющая дочь: как бы ее славная девочка не связалась с таким уродом. Он выпивал, угонял машины со стоянки рядом с автомастерской, исчезал из дома на несколько дней, закидывался экстази в компании местного хулиганья, курившего под навесом у бейсбольного поля. Люк говорил себе, что вера в Бога — это просто один из способов справляться с такими вещами, которые тебе не подвластны. Отец утверждал, что подобная точка зрения жалка и убога; что человек, забывший свой нравственный долг, убог и жалок.

Люк понимает, что его период юношеского бунтарства был необходимым шагом на пути к тому, чтобы стать пастором в церкви. Какой дельный совет может дать страждущим тихий пай-мальчик?

Карен спрашивает у Берта:

— Ты женат?

— Нет, — отвечает он резко. — А ты замужем?

— Нет. Я была замужем, а теперь развелась. А ты был женат?

Берт красноречиво молчит, и становится ясно, что ответ «да».

— Она тебя бросила, не так ли? — говорит Люк.

— А ты не лезь в мою жизнь, — психует Берт.

Ага… Люк уже видел такое не раз. Синдром брошенного супруга, проявившийся в гипертрофированно рьяной вере. Брошенные мужья — кстати, гораздо чаще, чем брошенные жены, — уходят в религию и превращаются в настоящих фанатиков. Частный случай синдрома навязчивых состояний, мало чем отличающийся от маниакального мытья рук или болезненного нежелания выбрасывать старые газеты.

Берт говорит:

— У тебя на руке, пастор Люк, тоже что-то не видать обручального кольца.

Такого Люк не ожидал. Он растерянно смотрит на Берта, и тот продолжает:

— Ага. Похоже, я задел тебя за живое. На гомика ты не похож, стало быть, остается предположить, что в тебе явно что-то не так. Бракованный товар. И ты сам знаешь, что это правда. Карен, а ты как думаешь… Люк похож на бракованный товар?

Люк думает: «Вот же умеет человек поставить другого в неловкое положение». Потом он смотрит на Карен. Она стоит, скрестив руки на груди, и по ее лицу видно, что ей действительно интересно узнать, почему Люк одинок.

— Так, давайте уточним. После всего, что случилось — и что происходит сейчас, — вам двоим хочется знать, почему я до сих пор не женат?

Карен и Берт молча кивают.

— Ну, ладно…

Почему ты до сих пор не женат, Люк?

Люк часто об этом задумывался. Почему?

— Мой отец был пастором в церкви и хотел, чтобы я тоже стал пастором. Но я взбунтовался. Да, сын священника и все такое… Кстати, женщинам это нравится. Кажется им привлекательным, уж поверьте мне на слово. В общем, я взбунтовался, но к двадцати годам я достаточно повидал мир, чтобы понять, что главный враг человека — это он сам, и что если нам и нужна защита, то лишь от самих себя. Я это понял и вернулся в церковь. И… — Люк старался быть честным и искренним, насколько вообще может быть искренним человек, целящийся в другого из дробовика. — Я знал, что мой дух пребывает в смятении. И что мне будет очень непросто спасти свою душу. То есть мне так представлялось тогда. Но когда я вернулся в церковь, оказалось, что моим прихожанкам хотелось видеть во мне доброго пастыря, этакого святого наставника, который им обеспечит частное скоростное шоссе прямо к Господу Богу. Но беда в том, что я уже не был плохим мальчишкой, как не был и благочестивым пай-мальчиком, хотя и стал пастором. А из тех, кто находится посередине, я никогда никому не нравился. Знаете, мне уже тридцать с гаком, но мне так и не встретился ни один человек, который знал бы меня. То есть знал по-настоящему. И это обидно. Впрочем, мне кажется, что люди в принципе непознаваемы. Мы совершенно друг друга не знаем.

Услышав эти последние слова, Карен пристально посмотрела на Люка, сосредоточив на нем все внимание.

— Чтобы это понять, нужно время. Как-то я путано все излагаю. Я человек. Я по-прежнему заперт… во времени… заперт в мире вещей.

— Продолжай, — сказала Карен. — Нормально ты излагаешь. Продолжай.

— Хорошо, да… наверное, я и вправду бракованный товар. Сломленный человек. Я всерьез сомневаюсь в избранном мною пути. Я постоянно иду на какие-то компромиссы и вечно терзаюсь, правильно ли поступил.

Люк сел за столик напротив Берта, а Карен стала между ними.

— Продолжай, — сказал Берт.

— В какой-то момент у меня было чувство, что у меня действительно есть душа. Она ощущалась, как маленький, ярко светящийся уголек. Где-то внутри, в животе. Она казалась такой настоящей.

— Так кто тебя бросил? — спросил Берт и добавил: — Рыбак рыбака видит издалека.

— А это важно?

— Да, важно.

— А по-моему, не важно. Вообще все не важно. Что бы я ни делал, конец известен. Потому что я все равно унаследую болезнь Альцгеймера. От этого урода, моего отца.

Глаза Карен широко распахнулись.

— Вот она, истинная причина, — продолжал Люк. — Вот почему в моей жизни все идет наперекосяк. Когда мне исполнится пятьдесят пять, моя вселенная начнет потихонечку распадаться. И какой смысл напрягаться и что-то делать?!

Из задней комнаты донеслись какие-то странные звуки.

Карен спросила:

— Что это?

— Кажется, эти двое затеяли секс, — сказал Берт.

Звуки не умолкали.

Карен спросила:

— Ей же есть восемнадцать, да?

Берт взглянул на Люка, который сидел, поджав губы.

— А ты ревнуешь, да? — спросил Берт. — Дай-ка я угадаю… Ты думал, ей нравишься ты.

— Сейчас меня больше интересует, что у тебя в голове, Берт, — перебила его Карен.

— В смысле?

— Вот ты ходишь с ружьем. Убиваешь людей. Почему?

— Карен, я вижу, что ты не веришь.

— Во что?

— В Бога. В великую истину.

— Ну, расскажи мне об этом. А я послушаю.

— Тебе нужно признать, что твой нынешний путь — это смерть, которая лишь притворяется жизнью.

— Поясни.

— Тебе нужно взглянуть на вселенную, как на скопление огромных камней и гигантских шаров горящего газа, подчиняющихся определенным законам. А потом спросить себя: для чего это все? Напомнить себе, что мы — живые существа. С загадочными побуждениями и порывами, которые говорят нам, что вселенная — это место, исполненное удивительных тайн, а не просто вакуум, набитый камнями и лавой. Мы рождаемся отделенными от Бога — и жизнь вновь и вновь напоминает нам об этом, — и все-таки мы реальны. У нас есть имена, у нас есть свои жизни. Мы что-то значим. Не можем не значить.

— Ага.

— Твоя жизнь чрезмерно проста, Карен. Тебе заморочили голову, так чтобы ты не задавалась вопросом о своей бессмертной душе. Ты это знаешь?

— Вот ты мне сейчас и расскажешь.

— Карен, скажи мне, что в тебе — ты сама? Где ты начинаешься и кончаешься? Что есть ты? Невидимый шелк, сотканный из твоих воспоминаний? Душа? Электричество? Что именно собой представляет это твое настоящее «я»? Оно знает, что в каждом из нас заключен бесконечный свет — свет ярче солнца, свет, сокрытый в человеческом разуме? Знает ли настоящая Карен о том, что когда мы спим по ночам, когда гуляем по полю и видим дерево со спящими птицами, когда обманываем друзей по мелочам, когда занимаемся любовью, мы препарируем наши души, вскрываем их и зашиваем обратно? Все душевные травмы и исцеления, все потрясения, происходящие у нас внутри, — они не видны на поверхности, их результаты непредсказуемы и необъяснимы. Но если бы ты могла видеть свет, этот невидимый свет души, что горит в каждом из нас, — в магазине, где мы покупаем продукты, на прогулке с собакой, в библиотеке… Возможно, он бы тебя ослепил, этот свет. Если бы ты могла его видеть.

Люк закатил глаза:

— Для чудовища ты говоришь как-то уж слишком красиво.

Берт резко обернулся к Люку:

— А ты помолчи. — Он повернулся обратно к Карен. — Карен, ты мне нравишься. И быть может, именно сегодня ты наконец проснешься от долгого мертвого сна, которым была твоя жизнь до этой минуты.

— То есть ты утверждаешь, что почти сорок лет я спала? И что же я делала все это время?

— Я не знаю. Ты была частью мира — пребывала во времени, но не в вечности. Я слышу голос твоей души, Карен. Тихий голос, похожий на скрипы и стоны старого дома, который легонько смещается на фундаменте. В моем сердце он ощущается, как то мгновение раз в году, когда ты выходишь на улицу, вдыхаешь воздух и понимаешь, что пришла осень. Только это не осень, Карен. Это вечность. Разбери баррикаду и посмотри, что происходит за дверью. Посмотри на этот пугающий и сияющий новый век, в котором солнце обжигает глаза невинных, в котором оно полыхает когда и где хочет, и ночь уже не дает передышки. Где в таком месте найти милосердие? Где найти правильный путь? Грядет анархия. Офисные небоскребы обрушатся, и, когда мы начнем разбирать обломки, мы увидим, что люди, бывшие внутри, спрессовались в бриллианты под давлением всеразрушающей силы. Бриллианты — это их души.

Люк услышал шаги — в зал вошли Рик и Рейчел.

— Ага, — сказал Берт. — Вот и наши голубки.

— Слушай, ты… Берт, — с ходу проговорил Рик. — А как ты забрался на крышу бара?

— Там у восточной стены припаркован грузовичок с автоподъемником.

— Вот как все просто, оказывается.

Рейчел

Рейчел спрашивает у Карен:

— Карен, а вот так оно все и бывает в снах?

— Что? Ты о чем?

— Ну вот как сейчас. Света нет, но все продолжается. Продолжает происходить. Так оно все и бывает в снах?

— Ты что, никогда не видела сны?

— Может, и видела, просто не помню. Сновидения, они для нормальных людей. А я просто сплю.

— Это грустно.

— Почему грустно?

— Потому что… — Карен на секунду задумывается. — Потому что сны — это часть нашей жизни. Если ты видишь сны, значит, ты живешь.

— Я думаю, что сновидения — это биологическая реакция на вращение планеты. На тот факт, что на Земле есть день и ночь.

— Ты несправедлива к сновидениям. Их нельзя аккуратно разложить по полочкам. Они бывают волшебными и прекрасными.

— Но если ты принимаешь хорошие сны, значит, ты должен принять и кошмары, а кошмары, я знаю, это очень плохо. И если сны — это так замечательно, то почему же никто до сих пор не изобрел лекарственный препарат для стимуляции хороших снов? Снотворное — да, оно есть. Но это, чтобы заснуть. А чтобы видеть хорошие сны? Кто-нибудь занимался этим вопросом?

Лицо Рика, склонившегося над круглой лампой с горящей свечой внутри, как будто светится оранжевым светом. Рейчел смотрит на Рика. У него видны зубы, но уголки рта подняты вверх, и Рейчел понимает, что он ей улыбается.

— Нет, Рейчел, это не сон, — говорит он. — Это реальная жизнь, наяву. Здесь и сейчас. Ты. Я. Мы. И эти свечи… как в том мультфильме. Как будто мы в ресторане едим спагетти с Леди и Бродягой.

Рейчел уверена, что теперь она без труда отличит Рика от Люка. В данный момент она узнает Рика по голосу. Рика — отца ее будущего ребенка, которого они сделали вместе буквально десять минут назад.

Пока Рейчел помогает Рику расставлять и зажигать свечи, она размышляет о том, почему он захотел сделать с ней вместе ребенка. Потому что она красивая? Потому что он в нее влюбился? Потому что он «кобель», как называет это ее мама? Кобель — это значит самец собаки. Но как человек может быть собакой? Или наоборот? Но если бы это было возможно, что плохого в том, чтобы стать собакой? Папа Рейчел говорит, что, если бы домашние кошки были в два раза больше размером, их скорее всего запретили бы держать дома и пришлось бы их перестрелять, но, если собаки стали бы даже в три раза больше размером, они все равно остались бы друзьями человека. Наверное, в этом и заключается разница между собакой и кошкой.

Рейчел проигрывает в памяти все события, произошедшие за последние полчаса. В голове как бы идут две дорожки: нормальные воспоминания и резервные копии, созданные мозжечковой миндалиной. Когда Рик попросил Рейчел помочь ему разобраться с протечкой токсинов, она с радостью согласилась. А потом в ее жизнь вошло нечто новое, нечто такое, что она не могла объяснить с рациональных позиций. Рик забрался на какие-то пластиковые ящики, а Рейчел держала его за ноги, чтобы он не упал, пока будет закрывать окошко. Но когда он закончил, он не торопился слезать — и Рейчел не отпустила его. Она продолжала держать его ноги, хотя в этом уже не было необходимости. Рейчел откуда-то знала, что, если сейчас отпустить Рика, она что-то упустит в жизни — что-то такое, что может и не повториться. Она чувствовала… да, в этом-то все и дело. Она чувствовала. У нее были чувства, но не было слов, чтобы описать эти чувства. Вот так, наверное, и живут все нормальные люди: не понимают, что с ними творится, импровизируют, пытаются как-то обозначать вещи, не поддающиеся обозначению.

Рейчел подумала: «Ну, ладно, Боже. Сегодня я столько раз слышала о тебе. Я обращусь к тебе только раз, так что слушай внимательно. Дорогой Господь Бог, пожалуйста, дай мне знак, что испытывать подобные чувства — это и значит быть человеком. Дорогой Господь Бог, пожалуйста, дай мне знак, что испытывать подобные чувства — это и значит быть женщиной. Дорогой Господь Бог, я тебя очень прошу, сделай так, чтобы я стала как все — хотя бы раз в жизни. Всего один раз, сейчас, и больше я никогда не буду ни о чем просить. Я тебя больше не побеспокою. Может, я даже в тебя поверю. Но если ты собираешься выполнить мою просьбу, сделай это сейчас. Потом будет уже не нужно. Пусть все случится сейчас, пока я стою в этой кладовке, в коктейль-баре отеля в аэропорту, в самом начале двадцать первого века, в центре североамериканского континента. Пусть все случится сейчас, когда я держу ноги этого человека, чувствую, как напрягаются его мышцы, чувствую исходящее от них тепло. Я прикасаюсь к кому-то, и мне не хочется закричать, не хочется убежать — на самом деле мне хочется прямо противоположного. Вот так, дорогой Господь Бог. Это все, что мне нужно. И больше я ни о чем тебя не попрошу».

И Бог выполнил ее просьбу.

Рейчел оглядела бар в мерцающем свете свечей. Все молчали, и Рейчел сказала:

— Дома, когда все хорошо и есть настроение, мы иногда играем в «Скрабл». Только мы убираем несколько гласных, чтобы было сложнее и интереснее. У тебя здесь нет «Скрабла», Рик?

— Нет, «Скрабла» нет. Налить тебе еще имбирного эля?

— Спасибо, Рик.

Воздух в баре стал влажным, и Рейчел это не нравилось — влажность создавала неприятные ощущения, как будто к Рейчел прикасаются незнакомцы. Какая-то часть ее разума стремилась укрыться в «далеком прекрасном мире», но после недавних событий этот мир уже не казался таким привлекательным, как раньше. Рейчел решила, что она, наверное, уже забеременела — должна была забеременеть, потому что сделала все, что для этого нужно. А ребенка нельзя брать с собой в далекий прекрасный мир, потому что дети требуют непрестанного внимания и заботы. Плюс к тому, у Рейчел было странное ощущение, что уйти в этот далекий мир означало бы вернуться назад во времени, а это было бы неправильно. За последние пару часов Рейчел так хорошо продвинулась. Она заслужила право быть частью этого мира, мира нормальных людей. И Бог дал ей то, о чем она просила. Может быть, Бог — это и есть ее далекий прекрасный мир, просто раньше она называла его неправильно.

Берт взглянул на нее и спросил:

— А скажи-ка мне, Рейчел, во что ты веришь?

— Я? Я верю в Бога.

Берт, кажется, удивился. Они все удивились.

— Ты веришь в Бога?

Рик посмотрел на нее:

— Правда?

— О да.

Рик сказал:

— Но я думал, что Бог… в смысле… ты совсем не похожа на религиозного человека.

— Нет. Это достаточно распространенное заблуждение о людях с расстройствами аутистического спектра. Я думаю, Бог существует в реальности.

Люк спросил, давно ли она верит в Бога.

— Совсем недавно поверила.

— Ясно. Но еще час назад ты спрашивала у нас, почему нормальные люди…

Рейчел поняла, к чему он клонит.

— Люди меняются, Люк.

— Так, а ты веришь в дарвиновскую эволюцию?

— Конечно, верю.

— А разве одно не противоречит другому? — спросила Карен.

— Совершенно не противоречит, — сказала Рейчел. — Бог создал мир, а это очень большая работа и занимает немало времени. И если для создания мира нужны динозавры, и ископаемые останки, и миллиарды лет эволюции, то Бог это все и задействовал. И мир существует. И мы в нем живем.

— А как же несоответствия по срокам? — спросил Люк. — Со временем явная неувязка.

— Знаешь, Люк, людям, может быть, и не нужно задумываться о времени. Может быть, люди устроены так, что им это противопоказано. Когда они слишком много думают о времени, это всегда вызывает очень неприятные ощущения. Вечность — самая худшая из всех концепций. Интересно, о чем думал Бог, когда изобретал вечность?

Рейчел нравился Бог. Ей нравилось, что Его можно использовать для ответа на все вопросы. Ей больше не нужно ни о чем задумываться самой — хотя, возможно, это был не самый лучший душевный настрой для обретения веры. Интересно, а как отнесутся к ее обращению коллеги по клубу «Пятидесяти тысяч мышей»? Не решат ли они, что теперь она уже не заслуживает доверия как ученый?

Берт сказал, обращаясь к Рику:

— А ты, любодей, молодец. Сперва превратил ее в падшую женщину, но потом искупил этот грех, обратив ее в веру. Отлично сработано.

— Я здесь ни при чем. Я даже не представляю, откуда оно взялось.

— Поистине, неисповедимы пути Господни, — заметил Берт. — Так что, Рейчел? Теперь мы друзья.

— Правда?

— О да. Мы с тобой одной веры, а это самое важное, что есть у людей.

— Да, наверное.

Рик сказал:

— Ты, задрот, даже и не пытайся ее заманить на свой путь.

— На мой путь? Рик, позволь мне напомнить, что у тебя самого нет вообще никакого пути. Если бы я последовал за тобой, то куда бы ты меня привел? — Он повернулся к Рейчел. — А у нас с ней хотя бы есть путь, правда?

— Путь?

— Рейчел не понимает метафор, — сказала Карен.

— Ясно. То есть я не могу ей сказать, что теперь у нее новая пара глаз, способных видеть непреходящие чудеса мира.

— Сказать-то ты можешь, но она не поймет. К тому же в обеденный перерыв я часто читаю медицинские журналы, и, помнится, я прочитала, что если человек родился слепым, а потом ему сделали операцию и он прозрел, то ему это вовсе не в радость. И так бывает почти всегда, исключений практически нет.

— Правда?

— Да. Эти люди не могут понять сущность и смысл своего новообретенного зрения. Цвета, изменения во времени, перемещения предметов в пространстве — их это пугает. Даже такая простая вещь, как обыкновенный кочан капусты, может их напугать до полусмерти.

— Все равно ты мне нравишься, хотя ты и впала в уныние, — сказал Берт.

— Ты уже столько раз повторил, что я тебе нравлюсь. Зачем ты мне это говоришь?

— Старый трюк, — сказал Люк. — Называется «грубая лесть». Он видит в тебе потенциального кандидата на обращение, вот и гладит по шерстке.

— Гладит по шерстке? — озадаченно переспросила Рейчел.

— Это метафора, — отозвались в один голос Карен и Люк.

Что-то ударилось в дверь, и все испуганно обернулись в ту сторону.

Рик сказал:

— Всем оставаться на местах.

С дробовиком наперевес он осторожно направился к двери, держась по стенке.

Снова раздался удар, и Рейчел поняла, что кто-то бьется о генератор льда с той стороны разбитой стеклянной двери.

— Может, полиция, — сказала Карен.

— Тсс, — шикнул Рик и приблизился к двери еще на пару шагов.

Берт прошептал, повернувшись к Рейчел:

— Рейчел, ты можешь меня развязать?

— Нет.

— Рейчел, мне больно сидеть. Очень больно. Мне надо лечь на спину, чтобы сбить кровяное давление в ногах. Люди одной веры должны помогать друг другу.

— Могу развязать тебе ноги и положить стул на пол. И ты вроде как ляжешь.

— Хорошо. Сделай так. Только тихо.

— Ты что-нибудь видишь? — спросила Карен у Рика.

Рик покачал головой.

Люк увидел, что Рейчел разрезает скотч, которым были прикручены к стулу ноги Берта.

— Какого хре… Рейчел, что ты делаешь?!

— Люк, я ему ноги освобождаю. У него что-то не то с кровообращением.

Берт сказал:

— Только ноги. Мне надо лечь. Чтобы палец не так болел. Тот, который ты мне отстрелил.

Люк свирепо смотрел на Берта.

— Ладно, Рейчел, уложи его на спину. Или как он там хочет лечь. Но не развязывай ему руки.

Укладывая Берта на пол вместе со стулом, Рейчел обратила внимание на его руки. Они покраснели от химического ожога. Кое-где кожа уже начала облезать. Обручального кольца нет. На запястье — медицинский идентификационный браслет. Мозоли на кончиках пальцев.

Рик осторожно приподнял краешек скатерти, закрывающей баррикаду.

— Боже правый… да это ребенок! Подросток. Помогите мне разобрать этот завал! Быстрее!

Люк показал жестом, что останется приглядывать за Бертом, а Карен и Рейчел бросились на помощь Люку. Когда баррикаду более-менее разобрали, Рейчел увидела совсем молоденького парнишку, покрытого розовой пылью. Глаза у него были красные и воспаленные. Губы тоже горели.

Рик протянул руку и втащил мальчика внутрь.

— Господи, — проговорила Карен. — Это же мальчик из самолета.

— Какой мальчик из самолета? — не поняла Рейчел.

— Мальчик с айфоном.

Игрок 1

Дальше произойдет много всего, и все будет происходить быстро, потому что время мчится бурлящим потоком, и еще время горит, и, попав в этот горящий поток, Карен поймет, что мир изменился уже навсегда. Она будет сидеть рядом с мальчиком из самолета и Люком и думать о Кейси, о своей семье. Она поймет: все, что сейчас происходит, это намного серьезнее теракта 11 сентября. Весь мир превратился в башни-близнецы и уже никогда не вернется в нормальное состояние — и это само по себе станет новой нормальностью. Карен, как ни странно, это успокоит. Но не сейчас, а чуть позже. Потому что не все еще произошло. Не все из того, что должно произойти в ближайшее время. Время ускоряется, время замедляется — оно не дает нам покоя, дразнит, тянет за рукав, не позволяет забыть о своем бесконечном присутствии. И наше единственное оружие против времени — это свободная воля, и вера, что жизнь священна, и надежда, что у нас все-таки есть душа.

И вот тут-то Рик вспомнит, что он сегодня сорвался и пил спиртное, хотя до этого стойко держался четырнадцать месяцев. А потом ему вдруг придет в голову, что все, что сейчас происходит, это просто бредовый сон. Да, это бы все объяснило! И он ударит себя кулаком по лбу, чтобы проснуться. Но он не проснется и поймет, что это не сон.

И тогда он воскликнет:

— Я проклят! Мы все прокляты!

Люк скажет ему: «Успокойся». Но Рик не успокоится. Кровь на полу напомнит ему об уроках биологии в старшей школе. Он вспомнит, что все эмбрионы млекопитающих поначалу выглядят одинаково, а потом развиваются каждый по-своему, и на каком-то этапе человеческие существа настигает проклятие. А остальные млекопитающие? Они тоже прокляты? Наверное, нет. Тогда чем же так уникальны люди? Своей способностью осознавать время? Способностью выстраивать жизнь как последовательность событий? Свободой воли? Какое случайное соединение генов обрекло нас на проклятие? Мы так близки к остальным животным и в то же время так бесконечно от них далеки. Мы совершенно другие.

Рик подумает: «Вселенная безгранична, и мир так прекрасен, а я такой жалкий, такой несчастный, и кровь стынет в жилах, как будто это не кровь, а холодная нефть, и я себя ощущаю самым убогим и скверным существом на Земле».

— Мы все рождаемся пропащими, — скажет Рик, а Люк ответит:

— Даже не знаю, что на это сказать.

Люк растерянно оглядит бар и вдруг поймет, что совершенно не представляет, что делать дальше. Может быть, помолиться? Но я больше не верю в то, что у меня есть душа.

А потом у Люка случится приступ паранойи. Ему вдруг придет в голову, что, может быть, Бог его просто использует, словно пешку в игре. И тогда он подумает: «Не важно, верим мы или нет, в конечном итоге нас всех будут судить по делам нашим, а не по намерениям. Что есть человек, как не сумма принятых им решений? И эти решения так часто приводят к печалям и бедам».

Карен возьмет его за руку, и Люк примет ее с благодарностью — эту руку, которая дарит заботу и ласку, руку, способную вылепить из его внутренней жизни что-то действительно стоящее, руку, которая прикоснется к его лицу и поможет ему узреть истину. С ней он поймет, что все люди без исключения — это, по сути, бракованные товары. Но это не так уж и страшно.

И вот тут Рейчел будет видение. Не сон, не галлюцинация — настоящее видение, которое будет реальнее реальной жизни. Такое же яркое и четкое, как вторая реальность, как мир в компьютерной игре. Видение будет такое: Рейчел окажется на своей улице, дома. Только на улице никого нет. Весь район словно вымер. Все это будет происходить днем, однако небо вдруг станет черным, но не так, как бывает во время солнечного затмения. Скорее по зрительным ощущениям свет просто погаснет, как это было, когда в коктейль-баре вырубилось электричество. Солнце останется на небе, оно просто не будет светить даже совсем слабым светом, как полная луна — огромное черное солнце в черной полуденной ночи. И под этим ночным мертвым солнцем Рейчел увидит пустые машины, брошенные прямо на проезжей части. Двери домов будут распахнуты настежь, и Рейчел знает: если она войдет внутрь, то увидит еду на столах, может быть, еще теплую. Вот только людей там не будет. Никто не вернется, чтобы все это съесть. Телевизоры будут работать, но, если Рейчел попробует переключить каналы, ни в одной передаче не будет людей: только пустые комнаты — декорации сериалов, опустевшие стадионы, вымершие студии новостей. Людей нет нигде.

Рейчел останется совершенно одна посреди этого темного города, посреди этого мира с выключенным солнцем. И она побежит, задыхаясь, по этим пустынным улицам, и кровь будет гулко стучать в висках, а сама Рейчел будет кричать во весь голос, обращаясь ко всем, кто может ее услышать. Ко всем, кто станет слушать: «Просыпайтесь! Пора просыпаться! У меня есть для вас новости. Очень хорошие новости. Все, кто слышит меня, просыпайтесь! Вставайте! Наше время пришло. Вы томитесь от жажды! Вас мучает голод! Вы хотите стряхнуть с ног своих прах настоящего и отстроить мир заново. И вот моя новость: радуйтесь, люди! Начинается эра Третьего Завета. Наше время пришло. Мы двинемся дальше, вперед. Вымысел и реальность слились воедино. Все еще можно исправить. Пришло время вычистить наши души, которые мы испортили сами, пока пробирались по пластиковым лабиринтам двадцатого века. Слушайте меня, люди! Скоро мы возродимся. Слушайте и внимайте. Пожалуйста. Потому что это видение сейчас закончится. Просыпайтесь! Пожалуйста, просыпайтесь! Это я, Рейчел. И я с вами прощаюсь».

Час пятый

Вид из дыры Даффи Дака

Карен

Мальчик входит в бар, залитый дрожащим светом свечей, и кричит:

— Мои глаза! Надо промыть мне глаза! Господи, мои глаза!

Карен хватает его за плечи и ведет к барной стойке, где Рик выливает ему на лицо воду из кувшина, где раньше был лед.

Мальчик кричит:

— Я ничего не вижу… Ничего не вижу.

— Держись, — говорит Карен. — Рик, тут есть что-нибудь типа шланга?

— Нет. Только вот эта штука. — Рик наклоняет голову мальчика к автомату с содовой и направляет ему в лицо струю газировки, чтобы смыть с кожи ядовитую пыль.

Люк продолжает следить за Бертом.

Карен видит, как Рейчел возвращает на место скатерти, закрывающие разбитую стеклянную дверь. Рейчел даже и не попыталась восстановить разрушенную баррикаду, и Карен понимает почему. Она тоже об этом подумала: «А вдруг еще кто-то придет? Вдруг кому-то еще понадобится помощь? Надо, чтобы люди могли войти внутрь как можно быстрее». Помощь ближнему — это важнее самозащиты. Баррикада уже не нужна. Теперь им нужно только одно: закрыться от химикатов снаружи.

Карен спрашивает у мальчика:

— Тебя как зовут?

— Макс. Мои губы… губы жжет.

— О Господи. Макс, ты держись, ладно?

Карен как будто вернулась на пять лет назад, когда у Кейси была какая-то очень серьезная кишечная инфекция, устойчивая к антибиотикам. Тревога, безумие, больница, растерянность и абсолютная беспомощность.

Рейчел заходит за барную стойку и открывает кран над мойкой, но вода не течет.

— Водопровод не работает, — говорит Рейчел своим ровным, безо всяких интонаций голосом. — Макс, сними с себя всю одежду. Сейчас же. Брось ее на пол, но осторожно, чтобы не поднимать пыль. А потом мы пойдем в подсобку и попробуем промыть тебе кожу. Там должны быть запасы воды. Одежду Макса не трогать. Потом мы ее уберем в пакеты. Карен, Рик, вымойте руки.

Пока Рик льет газировку на руки Карен, Берт ворчит, лежа на полу:

— А мне вот никто не оказывал такого королевского приема, как этому парню.

На что Карен отвечает:

— Нет, тебе — нет.

Рейчел берет свою сумочку, достает упаковку таблеток, вынимает несколько штук и вкладывает в руку Максу.

— Вот, примешь это.

— Это что?

— Пропанолол. Бета-блокатор. Блокирует выработку адреналина, что, в свою очередь, сокращает выработку воспоминаний и, таким образом, уменьшает посттравматический стресс.

— Что? — Рик смотрит на Рейчел, как на медведя-гризли, едущего на одноколесном велосипеде.

Рейчел продолжает:

— Зубчатая извилина теряет способность удерживать воспоминания в мозгу. Солдаты, воюющие в Ираке, принимают его постоянно. Я ношу с собой упаковку на случай, если вдруг у меня случится какой-нибудь срыв на публике.

— А он безопасный? — спрашивает Рик.

— Да, безопасный.

Макс глотает таблетки, запивая остатками газировки, которые Рик сцедил из автомата в стакан. Макс продолжает раздеваться, но его движения получаются резкими и неуклюжими — из-за притока адреналина и страха. Карен видит у него на руках и ногах пятна химических ожогов, похожих на воспаленные язвы. Когда его шорты падают на пол, слышится глухой стук. Наверное, в одном из карманов шортов лежит айфон, в котором есть парочка фотографий Карен, сделанных в самолете — судя по ощущениям, сто лет назад, но на самом деле сегодня утром. Для Карен этот стук знаменует официальное окончание ее прежней жизни и начало новой — в мире, существующем в состоянии перманентного отключения электроэнергии. Вечный Лагос, бесконечный Дарфур. Мир, в котором люди едят «печенья-гадания», но не заморачиваются на чтении предсказаний. Мир, в котором индивидуальность не значит почти ничего. Мир, где люди — не более чем фишки от «Скрабла», только пустые, без букв. Упаковочная пенопластовая крошка. Салфетки в «Макдоналдсе».

Карен решает, что, как только выдастся случай, она попросит у Рейчел парочку этих волшебных таблеток. Буквально в прошлом месяце, в разговоре с доктором Ямато, Карен пошутила, что вот было бы здорово, если бы кто-нибудь изобрел таблетки под названием «10 сентября»: принимаешь такую таблетку, и тебе начинает казаться, что 11 сентября никогда не случалось. А теперь Карен нужна таблетка, которая заставила бы исчезнуть весь двадцать первый век — все это неотвратимое будущее. Доктор Ямато сказал, что Земля не предназначена для шести миллиардов людей, которые носятся туда-сюда как угорелые, радуясь жизни. Земля предназначена для двух миллионов людей, которые в поте лица добывают ростки и коренья.

— Какой вы добрый, — заметила Карен.

А доктор Ямато, раздражительный после трехдневного симпозиума по биполярным расстройствам, сказал:

— Карен, не исключено, что в конечном итоге вся история человечества окажется просто розыгрышем. Может быть, человеческий индивидуализм — это жестокая шутка, сыгранная над людьми. Просто дурацкая мысль, попавшая в голову Господа Бога на восьмой день творения.

Карен тогда рассмеялась. Она рассмеялась!

Рик забирает у Люка дробовик и остается следить за Бертом, а Люк и Карен ведут хромающего Макса в подсобку.

— Где ты был, когда начались взрывы? — спрашивает Карен. — Как ты добрался сюда? Ты был с семьей? Где они все? Почему ты один?

Макс, стоящий в одних трусах, говорит:

— Мы взяли в прокате машину и ехали в город.

Люк говорит:

— Здесь нет воды. Ни простой питьевой, ни газировки. Вообще никакой. Только растаявший лед из генератора.

— Давай, что есть.

Карен возобновляет беседу с Максом:

— Вы ехали в город во взятой в прокате машине.

— Да. Ехали в город. С папой. И с сестрой.

— А где твоя мама?

— Она нас бросила. В прошлом году. Сбежала со своим тренером. Я не знаю.

— Прости.

— Да мне все равно. Наша машина была последней. После нас машины уже никому не давали. У этих ребят из проката вдруг сделались такие странные лица. Я глянул на их монитор, и там было написано большими буквами: АВТОЗАПРАВКИ ЗАКРЫТЬ. БЕНЗИН НЕ ПРОДАВАТЬ. А потом: АВТОПРОКАТЫ ЗАКРЫТЬ. АВТОМОБИЛИ НЕ ВЫДАВАТЬ. Ой! — кричит Макс, когда Люк выливает ему на голову талую воду. Вода пахнет тефлоном и медью. — Ощущение, как будто меня всего покусали осы. — В уголке его правого глаза дрожит слеза.

Люк хватает бутылку водки, наливает немного в пластиковый стаканчик, разбавляет кока-колой и сует стаканчик в руку Макса.

— На, выпей.

— И что было потом? — спрашивает Карен.

— Ну, далеко мы не уехали. Полиция перегородила все автострады, ведущие в аэропорт. Люди словно с ума посходили. Десять тысяч человек пытались вернуться в аэропорт, чтобы улететь домой. Только я не понимаю, какой в этом смысл. О чем они думали?! Все равно ведь все рейсы были отменены. Топлива больше нет. А потом к нам подошел один дядька и наставил на нас пистолет, а его друг начал откачивать бензин из нашей машины. Там рядом был полицейский. Два полицейских. Но они вообще ничего не сделали. Тот дядька стоял, целился в нас из пистолета, второй дядька сливал бензин, а потом этот первый заставил папу бросить ключи от машины в топливный бак, чтобы мы не смогли никуда уехать на том бензине, который еще оставался.

Люк осторожно приподнимает левую руку Макса и промывает ее талой водой.

Карен спрашивает:

— А потом?

— А потом были взрывы.

— Что взорвалось, не знаешь?

— Не знаю. Никто не знает. Мы увидели облако, оно двигалось в нашу сторону. Мы пытались бежать. Но оно нас догнало. Как раз когда мы добрались до отеля.

— А других мест, чтобы спрятаться, не нашлось?

— А где было прятаться — под эстакадой? Это же химикаты! Я пытался зайти в отель, но дверь была заперта. Почему они заперлись? Почему никого не пускают?

Люк с Карен лишь пожимают плечами.

— А где твой папа? Сестра? — спрашивает Люк.

— Не знаю. Мы разделились. Было совсем ничего не видно. Из-за этого химического тумана. И глаза разъедало — вообще не открыть. И воздух был такой плотный. Даже не крикнешь. Ничего не слышно. Как в бурю. Я… я не знаю, где они. — Теперь Макс плачет. — А я вас узнал, — говорит он Карен. — Вы — та красивая женщина из самолета. Я вас сразу узнал, как только вошел, хотя я почти ничего не вижу.

В подсобку заходит Рейчел с бутылкой и новой свечой.

— Нашла вот немного воды. Пойду еще поищу.

Рейчел уходит, и Люк говорит:

— Макс, ты уж потерпи. Надо смыть с тебя все, что можно.

— Ага.

Пока Люк поливает Макса из бутылки, Карен смотрит по сторонам и замечает рубашку и брюки — сменную форму бармена, которую Рик держит в подсобке, на вешалке в уголке.

— На вот, надень, — говорит Карен, передавая рубашку Максу. — Ты весь дрожишь.

— Спасибо, — говорит Макс. — Я что-то замерз.

Макс кое-как надевает рубашку, но когда пытается натянуть брюки, ткань раздражает его обожженную кожу, и он вскрикивает от боли. Карен садится на перевернутый ящик и говорит:

— Макс, присядь тут со мной. Люк, пожалуйста, принеси айфон Макса. Он должен быть в кармане шортов.

Макс садится рядом с Карен и обнимает ее за шею.

Карен вспомнилось, как она обнимала Кейси в больнице пять лет назад. Впервые с тех пор, как дочке исполнилось пять или шесть. Обнимать своего ребенка — это было приятно. Дети мягкие. Теплые. Чувствуешь, как бьется их сердце. Там, внутри.

— Я теперь навсегда ослеп? — спросил Макс.

— Нет, солнышко, — сказала Карен. — Зрение восстановится. Все будет хорошо. Скоро весь этот ужас закончится, и ты вернешься домой.

Макс сидел, положив голову Карен на грудь. Он был совсем большой мальчик — еще не юноша, но уже почти.

— Я совсем не имел в виду то, что сказал.

— А что ты сказал?

— Что мне все равно. Насчет мамы. Потому что мне не все равно.

— Я знаю, Макс.

— Она просто уехала, бросила нас. Как же так можно… думаешь, что человек тебя любит, а он берет и бросает тебя, как будто ты для него — ничто?

— Так часто бывает. Такая вот у людей темная сторона.

— Я ужасно по ней скучаю, а она даже не отвечает на мои письма. Притворяется, что не знает, как работать с электронной почтой. А потом отправляет мне эсэмэс совершенно случайно. Перепутала номер. Пишет, что ей замечательно отдыхается на пикнике. Хотя сама в это время обещала прийти на концерт к сестре. Сестра играет на скрипке.

— На скрипке? Моя дочка тоже играет на скрипке.

— Правда?

— Да. Ей пятнадцать. Сейчас она гот. Я боялась, что она бросит скрипку. Потому что это не круто, или как там у них говорится.

— Не понимаю я этих готов.

— Я тоже. Когда я была в ее возрасте, у нас выбор был небогатый: либо ты популярен среди своих сверстников, либо непопулярен. А сейчас у детей столько всего: будь кем хочешь.

— Как вас зовут?

— Карен.

— У меня кожу жжет, Карен. И все болит.

Карен едва не расплакалась, но все же сдержалась.

— Знаешь, Макс, вчера я взяла сандвич в «Сабвее». Но не такой, какие беру всегда. Другой хлеб, другой соус, другие приправы. Взяла с перцем чили и огурцом.

— И что?

— И когда я его ела…

— Да?

— У меня было стойкое ощущение, что я ем не свой сандвич, а чей-то чужой. У него даже вкус был чужой.

Макс улыбнулся:

— Смешно.

— Так вот скажи мне, Макс, почему яйца по вкусу совсем не похожи на курицу? И почему на светофорах загорается зеленый и красный свет, но при этом у нас как-то не возникает ощущения Рождества?

Макс фыркнул от смеха.

— Кажется, я слегка опьянел. Это джин?

— Это водка.

— Я уже напивался пьяным.

— Правда?

— Меня тошнило. И голова жутко кружилась. Неприятное ощущение. Виски и мятный ликер. У моего друга Джордана, у него дома, в подвале. Но сейчас все по-другому. Знаете, чего мне хотелось?

— В каком смысле хотелось?

— Что я хотел сделать прежде, чем умереть.

— Макс, не надо так говорить.

— Я хотел, чтобы меня застрелили.

— Что?!

— Но не совсем застрелили, а так, чтобы я выжил. И получил бы права, и купил бы машину, какую-нибудь антикварную развалюху 1990-х годов, и прострелил бы в борту пару дырок. Потому что это действительно круто. Покруче, чем просто купить «мустанг» или какой-нибудь «ягуар». — Лицо Макса светилось таким неподдельным воодушевлением, как будто ему было шесть лет и Карен разрешила ему слизать шоколадный крем с венчика электромиксера.

— Я пьяный, — сказал Макс.

— Да, есть такое дело.

— У меня все тело горит.

— Потерпи, солнышко. Скоро пройдет.

— Я не знаю, где папа с сестрой.

— Я не знаю, где дочка. Но знаю, что с ней все будет хорошо. И ты не волнуйся. Ты их найдешь.

Люк вернулся в подсобку:

— Вот айфон.

— Дай его мне, Люк. — Карен взяла телефон. — У моего босса такая же модель. Может, посмотрим твои фотографии, Макс?

— Я все равно их не вижу.

— Ничего. Я сама буду смотреть и задавать тебе вопросы, хорошо?

— Хорошо.

Карен нашла меню изображений и вывела на экран фотографию папы и сестры Макса у выхода на посадку.

— Это вы в аэропорту. Ты сам откуда, Макс?

— Из Калгари.

Карен прокрутила несколько фотографий.

— А как зовут твою сестру?

— Хитер. Имя из восьмидесятых. Маме очень нравилось.

Еще через несколько снимков Карен нашла и свои фотографии: две были сделаны, пока она не замечала, что ее фотографируют, а на третьей она показывала Максу средний палец.

— А вот тут у нас…

— Вы нашли свои фотографии, да?

— Да, нашла. — Последняя фотка и вправду получилась забавной. В точности, как Карен себе представляла. Она улыбнулась. Она чувствовала, что Люк стоит у нее за спиной. Совсем близко. Пока они были в подсобке, Люк почти все время молчал, но Карен постоянно ощущала его присутствие. Она уже очень давно не испытывала ничего подобного: когда человек, находящийся рядом, придает столько сил и уверенности. Собственно, так было лишь в первые годы замужества.

Макс сказал:

— Задержите дыхание.

— Что? Задержать дыхание? — озадаченно переспросила Карен. — Зачем?

— Просто сделайте, как я прошу. Пожалуйста.

Карен задержала дыхание, и Макс тоже.

А потом Макс сказал:

— Знаете, я подумал, что, если мы все замрем и даже не будем дышать, мы сможем остановить время. И оно остановится навсегда.

— Ты правда так думаешь?

— Да.

Карен посмотрела на Люка, и тот ответил ей взглядом: «Почему бы и нет?» Он сел рядом с Карен и взял ее за руку. Они сидели, все трое, не шевелясь и не дыша, пытаясь остановить время. И на какую-то долю секунды время действительно остановилось. «И что с того? — думала Карен. — Можно хоть тысячу раз остановить время и запустить его вновь, и все равно мы не станем мудрее, потому что мы все — абсолютные пленники времени. Может, пока я продумывала эту мысль, время остановилось на миллиард лет. Но я об этом не знаю. И никогда не узнаю».

Карен посмотрела на Люка. Их взгляды встретились, и Карен поняла, что теперь они с Люком связаны навсегда. А потом свеча погасла, и стало темно — темно, как в узком пространстве между двумя простынями.

Рик

Рейчел — прекрасная, великолепная Рейчел — отнесла Карен, Люку и Максу воду и новую свечу и теперь возвращается из подсобки и ищет еще воду. Рик наблюдает за Бертом. Тот лежит на полу вместе со стулом и глядит в потолок, на котором сверкают приклеенные скотчем блестки, оставшиеся после какого-то праздника. Потом смотрит на Рика и говорит хриплым голосом:

— Ну что, урвал себе капельку удовольствия, да?

— Ты лучше заткнись. Уже очень скоро ты будешь гнить в тюрьме, а когда ты умрешь, то опять возродишься, как узник. И опять будешь гнить в тюрьме.

— Мир и так тюрьма. А реинкарнация — это обман. Могу я попросить стакан воды?

— У нас нет воды.

— Ну, чего-то, что есть. Кстати, ты почему не со всеми? Тоже помог бы отмыть Ричи Каннингэма.

— Я слежу за тобой. Я, знаешь ли, не сомневаюсь, что за тобой нужен глаз да глаз. Стоит лишь отвернуться на десять секунд, и ты сбежишь, как Ганнибал Лектер и бог знает кто там еще.

— Ты упомянул имя Божье…

Рейчел говорит из-за стойки:

— Я тебе дам попить. С радостью.

Рик удивлен, но, с другой стороны, Рейчел — это сплошная ходячая непредсказуемость. Опьяненный любовью, Рик представляет себе их общую жизнь с Рейчел: отпуск в Кентукки, совмещенный с закупкой самцов-производителей белых мышей; тихие вечера у камина, Рейчел перечисляет вслух цифры числа «пи»; может быть, они купят домой «обнимательную машину» — на те случаи, когда мозг Рейчел будет отказываться воспринимать человеческие прикосновения. Рик предвидит необычную новую жизнь, полную странностей и неожиданностей, и решает, что желание Рейчел напоить искалеченного снайпера — просто одна из таких неожиданностей. Поэтому он молчит, не возражает.

Рейчел ставит на стойку три стакана и наполняет их негазированным концентратом кока-колы, по сути — одним сиропом. Потом берет в руки винтовку Берта, лежащую посреди развороченного блюда с чипсами и орешками, и говорит:

— У папы когда-то была точно такая же.

— Не трогай винтовку! — кричит Берт.

Рейчел выходит из-за стойки и идет к столику, на котором стоит сумка Берта. Убирает винтовку в сумку, застегивает молнию.

— Рейчел, ты обещала дать мне попить, — говорит Берт.

Рейчел наклоняется над Бертом и начинает поить его кока-колой из чайной ложки, сосредоточенно и аккуратно, как будто проводит какой-то химический эксперимент. Берта явно мучает жажда. Он молчит, пока не выпивает весь стакан, а потом говорит:

— Теперь я, кажется, понимаю, что чувствуют белые мыши в лаборатории.

При упоминании белых мышей Рейчел оживляется:

— Правда? И что они чувствуют?

— Э?

— Что чувствуют белые мыши? Я пыталась это представить, но мне и людские-то чувства представить трудно. Я люблю своих белых мышей, но не знаю, что они чувствуют на самом деле. А ты мне расскажешь. Это, наверное, даже лучше, чем поверить в Бога.

Берт обращается к Рику:

— Слушай, приятель, она вообще с какой планеты?

— Ответь на ее вопрос.

— Вы оба чокнутые.

— Мы не чокнутые, — говорит Рейчел. — Я развожу белых лабораторных мышей. И тем зарабатываю на жизнь.

— Ты девчонка-подросток, одетая, как Нэнси Рейган.

— Я одета, как женщина детородного возраста, способная к зачатию. И судя по громкости твоего голоса, ты либо злишься, либо пытаешься пошутить.

Рейчел возвращается к барной стойке и тщательно моет руки антибактериальным гелем. Потом вытирает их насухо полотенцем.

Берт говорит:

— Это сон. Это все нереально.

— Берт, давай все-таки поговорим о белых мышах. — Рейчел берет свой стакан и отпивает кока-колу.

Рик фыркает.

— Теперь ты знаешь, что мы чувствуем, когда ты паришь нам мозг своим Боженькой.

Берт меняет тему:

— Рик, окажи мне любезность. Развяжи мне руки.

— Что?! Ты серьезно?!

— Серьезно. Кровообращение в них нарушено. Я вообще их не чувствую, свои руки. Посмотри на них. Совсем белые. Я не прошу ничего такого… Если хочешь, можешь приковать меня наручниками к столу. Наручники у меня в сумке, во внутреннем кармане. Мне просто нужно, чтобы кровь прилила к рукам. И позволю себе напомнить, что твой приятель отстрелил мне палец.

— У тебя в сумке наручники? Как же я их пропустил? Погоди… а зачем ты носишь с собой наручники?

— Когда я выходил утром из дома с намерением выполнить свой святой долг, я не знал… что принесет этот день.

Рейчел говорит:

— Я думаю, это вполне безопасно, Рик. Ты держи дробовик у его головы, а я разрежу скотч и прикую его наручниками к столу.

— Ладно. Давай.

Рейчел открывает сумку, достает наручники и опускается на колени рядом с лежащим на полу Бертом. Рик внимательно наблюдает, держа дробовик у виска Берта. Рейчел разрезает скотч, которым руки Берта прикручены к стулу. Потом пододвигает ближайший стол и приковывает правую руку Берта к одной из ножек. Все проходит без эксцессов.

— Ну вот. Теперь я хотя бы могу шевелить руками. Большое спасибо.

— Господи, это какой-то дурдом. И все из-за взрывов на нефтебазах, — говорит Рик.

— Нефть, она черная и густая, как грязь. Как нечестивая, неспасенная кровь, которую перекачивает твое сердце, Рик.

— Действительно, Берт, — говорит Рик, — что-то давно ты нам не проповедовал. Ну, давай. Приступай. Я весь внимание.

Сказать по правде, Рику нравится слушать Берта. Он говорит очень похоже на Лесли Фримонта, только с другими коммерческими призывами. Рику нравится манера речи Берта, нравится звук его голоса, построение фраз.

И Берт не заставляет просить себя дважды:

— Не существует срединной позиции между безверием и верой, Рик, никаких полутонов, никаких полумер. Откажись от рациональных теорий и логики, подчинись слепой вере. Все, что написано, правда. В моих словах нет ни единой ошибки. Тот, кто несет Божье слово, — святой, и ему должно повиноваться. Слушай, Рик. Тебе еще многое нужно услышать. Например, мужчины и женщины — это два разных вида животных, и относиться к ним следует именно так. И теперь, когда произошел апокалипсис, ты должен открыть свое сердце и принять веру. Объявить непримиримую войну всем сторонникам умеренных взглядов — тем, кто считает, что можно занять промежуточную позицию, — и преисполниться жалости и отвращения к тем, кто верит в мультипликационный мир, в безмятежное царство любви и покоя. И пусть себе верят! Так их легче убить. Тебе нужно сделать свой выбор: либо ты умираешь, либо становишься другим человеком.

— И что я при этом почувствую?

— Ты почувствуешь, Рик, что ты изменился. Как будто ты умер, а потом переродился, но при этом остался в своем прежнем теле.

— Ты сам говорил, что реинкарнация — это обман.

— Тсс! Твоя новая жизнь будет раскрашена яркими красками и пронизана благоуханием — ощущением неотвратимой истины. Измени имя, если захочешь. Обруби все связи со своей прежней жизнью. Исчезни из мира на несколько месяцев, может быть, даже на несколько лет. Пусть те, с кем сейчас связана твоя жизнь, сочтут тебя мертвым. Пусть остатки твоего прежнего существования превратятся в бредовый сон, не поддающийся толкованию. Но помни, что скоро ты станешь другим. Сказать, что ты преобразишься, — это вообще ничего не сказать. Все будет иначе. Никаких больше самооправданий, никаких послаблений себе: ни наркотиков, ни сна до полудня, ни алкоголя, ни трудоголизма, ни сожалений о сделанном, ни отчужденности, ни натужных попыток сделать так, чтобы время исчезло. Тебе предстоит долгий путь, предстоят многие испытания. Ты готов к этому, Рик?

— Я… — Рик на пару секунд умолкает. — А как ты так говоришь?

— Что? — Берт явно растерян.

— Ты говоришь как-то странно. Даже если не брать во внимание тему, то само изложение мыслей… построение фраз, интонации… все какое-то нездешнее. Словно оно из другого времени. Ты где-то учился так говорить? Может быть, есть специальные курсы, где учат так говорить? Своеобразно?

— Берт использует поэтические приемы, Рик, — говорит Рейчел. — Строит речь в стихотворном ритме, который гипнотизирует слушателя, заставляет забыть о себе, что усиливает воздействие слов оратора. На курсах социализации нас учили распознавать поэзию. Она во многом похожа на музыку. Это действенный способ внушения определенных идей людям с нормальной психикой.

Рик обдумывает услышанное, улыбается своей любимой и говорит:

— Дай-ка я угадаю, Рейчел… музыку ты тоже не понимаешь, так?

— Не понимаю, — отвечает Рейчел. — Большинство из того, что нормальные люди считают искусством, — это просто набор повторяющихся структур, которые становятся интересными, когда ломаются шаблоны.

— Это не так, Рейчел, — говорит Берт. — Неужели твоя новообретенная вера в Бога — это не более чем сломанный шаблон?

— Для меня это новое состояние. Я пока его не осмыслила.

— Ты уже в доме Божьем, Рейчел. Теперь дело за малым: найти свою комнату в этом доме.

Рик говорит:

— Берт, спустись на землю. Люди — часть природы, а природа — одна большая дробилка древесных отходов. Рано или поздно нас всех разнесет в щепки. Вернее, в месиво из костей, мяса и крови.

— Нет! — кричит Берт. — Это неправда. Мы — животные, да. Но в нас есть и божественное начало. У нас есть разум. Мы задаемся вопросами.

— Мне казалось, что речь шла о вере, безоговорочной и слепой. Без вопросов.

— Вот она, самонадеянность! Проклятие человека. Людей с таким образом мыслей, как у тебя, мир превращает в кошачьи консервы.

— И что же мне делать?

— Уверовать, Рик. Уверовать сердцем и нести слово Божие в мир. Вытравливать слово Божие на стекле сканирующих поверхностей библиотечных копиров. Выцарапывать истину на старых автомобильных деталях и бросать их с мостов, чтобы люди, которые будут копаться в грязи через миллион лет после нас, тоже усомнились бы в том, что в их мире все правильно. Тебе надо вырезать изображение всевидящего ока на протекторах шин и подошвах ботинок, чтобы каждый твой след говорил о размышлениях, вере и убежденности. Ты спрашиваешь, что тебе делать? Синтезировать молекулы, которые кристаллизуются в поэмы ревностного служения Господу. Создавать штрих-коды, в которых содержится истина, а не ложь. Может быть, сделать печать и пропечатывать истину даже на мусоре, который выбрасываешь на помойку — обращение к людям с требованием о том, чтобы они все-таки сделали этот мир лучше!

Рик с удовольствием слушает Берта. И дело не в том, о чем он говорит. Рику нравится, как он говорит. Само построение фраз, их лесли-фримонтность.

Берт продолжает:

— Рик, твоя новая жизнь будет окрашена ощущением срочности, настоятельной срочности, как будто в каждое мгновение ты спасаешь людей, погребенных под горным обвалом. Если каждый миг твоей жизни не проходит под знаком истины, если в каждый миг твоей жизни ты не делаешь ничего, чтобы разрушить остатки старого порядка вещей, значит, ты живешь зря.

— Ого, — говорит Рик. — Ну ты и загнул. Даже покруче, чем Лесли Фримонт.

— Этот Антихрист. Этот демон.

Во время пламенной речи Берта Рейчел присматривалась к его пальцам и медицинскому идентификационному браслету — и пришла к однозначному выводу.

— У тебя плоские треугольные ногти.

— Да? И что?

— Ты — сын Лесли Фримонта, да? И я думаю, Тара — это твоя бывшая жена.

— Ах ты ведьма! — кричит Берт, брызжа слюной.

В этот момент в бар возвращаются Люк, Карен и Макс и интересуются, не нашлось ли еще воды.

Одним быстрым и плавным движением, похожим на танцевальное па, Берт выбрасывает левую руку в сторону и сдергивает со стола скатерть. Хватает сумку и кладет себе на колени. Уже через секунду он держит винтовку в руках и целится в Рейчел. Пуля входит ей в грудь, и одна капелька крови летит прямо в глаз Рика.

Рик бросился к Рейчел и подхватил ее, не давая упасть. Люк рванулся вперед и навалился на Берта, чье лицо стремительно опухало, раздуваясь, как шар. Кажется, у него начались судороги. Он прошептал:

— Все в руках Божьих… — И это были его последние слова.

Люк закричал:

— Что, черт возьми, происходит?!

Рейчел сказала, глядя на Берта:

— Аллергия на арахис.

— Что? Откуда ты знаешь?

— У его отца тоже была аллергия на арахис. Он сам так сказал. Я посыпала винтовку арахисовой крошкой. Просто на всякий случай. — У Рейчел подкосились ноги, и Рик с помощью Карен бережно уложил ее на пол. Люк взглянул на винтовку, спусковой механизм которой был покрыт крошкой из мелких крупинок арахиса. Видимо, Рейчел взяла их с тарелки с орехами на барной стойке.

— Господи, что за уродский мир, — прошептал он.

Сердце Рика разбилось, как упавшее на пол сырое яйцо. Его ощущение времени исчезло. Он не чувствовал себя ни старым, ни молодым. Не понимал, что это: явь, сон или бред. Вся его жизнь свелась к этому мгновению настоящего, к этому замкнутому на себе сейчас, за пределами которого не было ничего. Его мозг буквально взорвался гормонами, энзимами и электрическими искрами, которые гасли, не успев толком воспламениться. Удивительно, что он вообще помнил, кто он такой. Он осторожно потрогал рану Рейчел и обнаружил, что пуля застряла в кости. У него вдруг возникло странное чувство, что, если просунуть пальцы чуть дальше, вглубь тела Рейчел, там будут сокровища: золотые монеты, ключи, яркие тропические птицы и сверкающие бриллианты. Он подумал о крови, текущей по его собственным венам. И о крови, текущей по венам Рейчел. Билось ли ее сердце? Не остывало ли ее тело в его объятиях?

Люк подошел к ним и сказал:

— Надо перевязать рану. Бинты можно связать из салфеток.

Рик взял салфетки у Люка, прижал их к ране Рейчел и подумал: «Мы все рождаемся отделенными от Бога, и жизнь вновь и вновь напоминает нам об этом. И все-таки мы настоящие. Мы реальные. У нас есть имена. У нас есть свои собственные истории. В которых есть смысл. Должен быть. Но что, если моя жизнь — это плохо рассказанная история? Может быть, плохо рассказанные истории нужны лишь для того, чтобы напоминать нам о том, что после смерти нет жизни».

Карен передала Рику поднос с подтаявшими кубиками льда. Рик смочил салфетку и, как мог, вытер кровь с груди Рейчел. Теперь я знаю наверняка: моя жизнь преисполнится ненависти. Я уже чувствую, как она разрастается внутри — умножается и умножается, словно оплодотворенная яйцеклетка. И даже если я как-то сумею избавиться от этой непрерывно растущей ненависти, если дам ей отвалиться — что заполнит оставшуюся от нее дыру? Вселенная так огромна, мир так прекрасен, а я сижу, совершенно потерянный, и в моих жилах течет не кровь, а холодная черная нефть, и я себя чувствую самым ужасным и богомерзким существом на Земле.

Люк

Люк сидит рядом с Карен и пытается вспомнить, какой сегодня день недели. Это как будто нелепая блажь, пережиток ушедшей эпохи, когда знание дня недели еще имело значение. Он спрашивает у Карен:

— Сегодня что? Вторник? Или среда? Завтра будет четверг? Не могу вспомнить.

— Я тоже, Люк.

По ощущениям Люка сейчас просто день — обобщенный. Наверное, именно так и воспринимались дни, когда люди еще не придумали делить время на дни недели. Интересно, строители Стонхенджа ощущали дни так же: как некий отрезок без времени, вне времени? Хотя, быть может, строители Стонхенджа ощущали так годы и пытались найти подтверждение тому, что в природе что-то должно измениться, что зима непременно закончится.

Берт мертв, его труп оттащили в самый дальний угол. Макс лежит на матрасе из скатертей и время от времени тихо стонет. Рейчел жива, но состояние у нее очень тяжелое. Она тоже лежит на матрасе из скатертей, а Рик сидит рядом с ней, мрачный и молчаливый. В дрожащем свете свечей кровь у него на рубашке кажется плотной, как слой пластилина.

Люк сидит рядом с Карен, наблюдает за Максом и Рейчел, периодически дает Максу глотнуть воды, которую они обнаружили в поддоне под генератором льда.

Снаружи по-прежнему бушует химическая буря. Тело Уоррена напоминает «лежащего полицейского», погребенного под хлопьями розовой пыли. И пока не закончится эта буря, помощи ждать неоткуда. Люк пытался сходить за помощью, но теперь дверь отеля, выходящая на крытую галерею, оказалась не просто запертой, но и забаррикадированной изнутри. А потом, когда Люк вернулся в бар, ему тоже пришлось раздеться, как Максу, чтобы смыть с себя химическую пыль, и теперь он сидит в рубашке и брюках Рика из запасного комплекта его барменской униформы.

Люк знает, что по идее он сейчас должен быть пьян, но опьянения нет. Оно прошло еще пару часов назад. И наступила кристальная ясность ума. Восприятие обострилось. Он никогда в жизни не чувствовал себя таким трезвым. Люк размышляет о двух стержневых магнитах, которые украл из школьной лаборатории, когда учился в выпускном классе. Эти магниты сохранились у него до сих пор. Он всю жизнь возил их с собой, всегда держал в прикроватных тумбочках рядом с Библией, где бы он ни оказался. Люк хранил эти магниты, потому что никак не мог уразуметь, почему противоположные полюса притягиваются, а одинаковые — отталкиваются, но он был уверен, что, если смотреть на них очень внимательно, можно увидеть тончайшие ниточки, тянущиеся сквозь пространство и противодействующие друг другу. Если смотреть очень внимательно, то их действительно можно увидеть. Однажды — ему тогда было лет двадцать — он спросил у своей старшей сестры, врача-рентгенолога, каким образом магниты взаимодействуют друг с другом. Она ответила:

— Через магнитные поля.

— Да, но что это за поля?

— Силовые поля, окружающие магниты.

— Это не ответ. Как они действуют, эти поля?

— Ну, мы знаем, как использовать эти поля, можем регулировать их силу и создавать их, например, ускорением заряженных частиц.

— Я спрашиваю о другом. Мне интересно, откуда берется эта магнитная сила. Там на полюсах собираются электроны и отпихивают электроны другого магнита, типа как эти шарики с глазами в рекламе «М&М’s», когда они надевают боксерские перчатки и начинают мутузить друг друга?

— Нет, поля не состоят из элементарных частиц.

— А из чего они состоят?

— Этого мы не знаем.

— Не знаем?

— Не знаем.

— То есть все, что мы знаем об этих полях, — это то, что они существуют.

— В общем, да. А еще они искривляют пространство. Просто надо привыкнуть к мысли, что поля есть поля, и мы, наверное, никогда не поймем, как они устроены. Гравитация ведь тоже поле. Только оно не такое сильное. Чтобы брошенный вверх камень упал, нужна сила притяжения целой планеты размером с Землю. При этом небольшой магнит может сравниться с ней по силе.

— Понятно.

Но на самом деле Люк ничего не понял. И его продолжал беспокоить этот вопрос. Если мы не знаем, что такое магнитное поле, значит, есть еще много всего, чего нам никогда не понять? И какие еще существуют поля — слишком огромные или, наоборот, слишком маленькие и потому недоступные человеческому пониманию?

Карен говорит:

— Мне очень жаль. Насчет твоего отца. У моей мамы сейчас то же самое. Болезнь Альцгеймера.

— Я всегда думал, что болезнь Альцгеймера — это такое наказание людям, — говорит Люк. — За то, что мы не хотим меняться. — Он умолкает на пару секунд, а потом добавляет: — Надеюсь, это не прозвучало, как нравоучение.

— В смысле меняться, как личности?

— И как личности, и как сообщество. С годами я понял, что люди почти никогда не меняются. Сколько всего я выслушивал от своих прихожан… Вы даже не представляете, сколько гадостей. Большинство людей даже и не стремится меняться. Они вообще ничему не учатся. А если и учатся, то очень кстати забывают о том, чему научились, когда им это выгодно. Большинство людей, даже если им дать второй шанс, все равно все запорют. Таков непреложный закон вселенной. Может быть, люди чему-нибудь и научатся, если дать им третий шанс — после того как они столько всего потеряют и растратят зря время, деньги, силы и молодость. Но даже если они чему-то научатся, это не значит, что они захотят изменить свою жизнь. Большинство просто озлобится или впадет в депрессию, потому что им недостает силы духа, чтобы сделать решительный шаг.

— Похоже, тебе приходилось выслушивать немало рассказов о чужих проблемах.

— Это да. Слушай, а твоя мама… она уже тебя не узнает?

— Да. А твой отец тоже перестал тебя узнавать?

— Да. Почти сразу.

Карен говорит:

— С мамой уже совсем плохо. Она как будто превращается в животное. Я только не знаю, в какое животное. Она кричит. И мычит. Она уже не человек. Я теперь часто задумываюсь, что значит быть человеком — по сравнению с тем, чтобы быть кем-то еще. И я все больше и больше склоняюсь к мысли, что мы, люди, не так сильно зависим от нашей природы, как, например, кошки, которые гоняются за мышами, или собаки, которые любят грызть кости. И это дает надежду, пусть даже безумную надежду. Мы все-таки можем меняться. И пожалуй, когда-нибудь мы превратимся во что-то другое, настолько другое, что мы пока даже не знаем, что это будет.

— Да… — говорит Люк. — А я вот пытаюсь решить, стоит ли хранить воспоминания, если в конечном итоге я все равно потеряю память и вообще все потеряю. Или из-за болезни, или когда умру. Какой смысл что-то делать, если я все равно выживу из ума.

— Ненавижу это выражение, — говорит Карен.

— Прошу прощения.

— Да нет, все нормально. Врачи в медцентре, где я работаю, употребляют его постоянно. Но мне оно все равно не нравится.

Макс открывает рот и показывает жестом, что хочет пить. Карен подносит к его губам чашку с водой.

Люк говорит:

— Как бы там ни было, время стирает все. И это касается всех и каждого: и самых лучших из нас, и самых худших. — Он обводит взглядом зал. — Да уж, веселые у нас мысли.

Карен смотрит на Люка, а потом они оба начинают смеяться. Сперва просто тихо хихикают, а потом истерически хохочут, сгибаясь пополам и держась за живот. Рик поднимает голову, удивленно глядит на них.

Наконец Люк успокаивается и говорит:

— О Боже! Мы просто какое-то ходячее бедствие. В смысле мы — люди. Как биологический вид.

— Правда? — хрипло произносит Рик.

— Истинная правда, — говорит Люк. — Люди — главная катастрофа на нашей планете. Нет, даже не люди, а наша ДНК. Вот самый злостный преступник. Вот настоящее бедствие. Все, что мы творим с собой и планетой, — это вина нашей злобной молекулы ДНК. «Привет, я молекула ДНК. Я строю соборы и летаю на Луну. Черт возьми, я обуздала атомную энергию! Вот вам, вирусы! Получайте!» — Люк обводит взглядом зал. — И что мы имеем в итоге? Соленые закуски к пиву. Слепота. Токсичный снег. Неработающие электростанции. Сдохшие телефоны. Это даже уже не смешно.

Все какое-то время молчат, а потом Карен говорит:

— Знаешь, Люк, если ты все забываешь, в этом есть и хорошая сторона. Как в сновидении, когда тебе снятся умершие родственники и друзья. Там, во сне, ты не знаешь, что они умерли. Там они живы. Может, ты что-то такое и чувствуешь… ну, что это неправильно, что их там быть не должно. И тем не менее там, во сне, они живы. И представь, как это было лет двести — триста назад. Если человек доживал до пятидесяти или до шестидесяти, его сны были наверняка переполнены мертвыми. И может быть, там, в сновидениях, ему было лучше, чем наяву Способность забывать — это наша защита, Люк.

Люк думает о своей собственной жизни до нефтяного кризиса. Когда-то он верил, что если в жизни у человека не было никакого Великого приключения, значит, жизнь прошла зря. Он утешал себя мыслью, что тихая одинокая жизнь — тоже в каком-то смысле Великое приключение. И постоянно ловил себя на том, что измышляет разные отговорки, объясняющие, почему спать одному по ночам — это нормально и даже приятно. Сказать по правде, он стал пастырем в церкви, потому что надеялся, что, если люди пойдут к нему со своими проблемами, ища утешения и совета, это поможет ему забыть, что у него самого, по сути, нет никакой жизни. Чужие проблемы изрядно ему надоели, и он даже начал бояться людей с проблемами. Но ему очень хотелось быть кому-то нужным. И не просто «кому-то», а человеку, которого он действительно любит.

И вот рядом с ним сидит Карен. Ему хочется ее выслушать, хочется вникнуть в ее проблемы. И она вроде бы тоже не против выслушать его. Она раскрывается перед ним. Она спрашивает:

— Люк, у тебя есть собака?

— Собака? Нет. А почему ты спросила?

— Когда ты одинок и тебе за сорок, хорошо завести собаку. Это значит, что ты еще можешь кого-то любить. И устанавливать близкие отношения.

— Но есть и обратная сторона, правильно?

— Разве?

— Ну да. Это может означать, что ты уже не способен на близкие отношения с людьми.

— Выходит, куда ни кинь, всюду клин?

— Всюду.

— Ты мне нравишься, Люк.

— Ты тоже мне нравишься, Карен.

— Тебе одиноко, Люк?

— Да.

— Мне тоже.

Все снова затихли. Где-то снаружи взревела сирена, но быстро умолкла.

Люк сказал:

— Я уже начал свыкаться с ним… со своим одиночеством… но больше я так не могу.

— Собственно, одиночество и привело меня в этот бар, — сказала Карен. — Мать-природа, похоже, любит прикольнуться.

— Еще как любит.

— А как тебе кажется, ты будешь скучать без работы в церкви?

— Сомневаюсь, что буду скучать. Я устал от людей, которые верят всему, что слышат. Я устал от того, что мы все запрограммированы на то, чтобы верить лжи.

— То есть церкви лгут людям?

— Существуют сотни религий и тысячи церквей. Какие-то точно лгут. И мне не хотелось бы видеть себя человеком, которого интересуют только людские страдания. Я не вампир. И не святой.

— Один из врачей в том медцентре, где я работаю, однажды сказал… Он ирландец, католик. Очень религиозный. Так вот, он сказал, что, если бы на Земле остались всего два католика, один из них непременно бы стал папой римским.

— Ха! Неплохо!

— И кстати, Люк, а как быть с фрикадельками?

— С фрикадельками?

— Да. Кого, интересно, они пытаются обмануть? Все знают, что это замаскированные тефтели.

— У тебя интересные взгляды на жизнь…

— Имея пятнадцатилетнюю дочку-гота, приходится вырабатывать интересные взгляды. Впрочем, они сами собой вырабатываются. Буквально за считанные секунды. Особенно когда ты идешь с доченькой в магазин, и она просит у мясника пинту свежей коровьей крови.

— И как ты на это отреагировала?

— Да, в общем, спокойно. Если бы не коровья кровь, было бы что-то другое. Огнемет. Пневматический строительный степлер. Когда у нее был период вегетарианства, я ей однажды купила сосиски из тофу, и она мне прочла целую лекцию о том, почему сосиски из тофу — это даже противнее, чем сосиски из мясных субпродуктов.

— Это как?

— Она сказала, что в данном случае образ жизни, основанный на мире и радости, цинично используют для создания имитации самого худшего из возможных мясных продуктов. Сказала, это все равно что пытаться создать не-нацистского нациста.

— Забавно. — Люк на секунду умолк. — Знаешь, я, когда думал о церкви, пришел к одной мысли… Даже к двум мыслям на самом деле.

— К каким?

— Однажды я шел мимо школьного стадиона, и там репетировал детский марширующий оркестр. Это было ужасно… Они играли какую-то совершенно убогую версию «Не прекращай думать о завтра». Или как называется эта песня? Ну, знаешь, у «Флитвуд Мэк». И там был старик. Он присматривал за инструментами. Мы с ним рядом стояли, и он сказал: «Прямо-таки маленькие ангелочки! А вы знаете, в чем секрет марширующих оркестров?» Я ответил, что не знаю, и тогда он сказал: «Все очень просто. Если хотя бы половина музыкантов играет правильно, остальные могут играть как попало, и все равно в целом будет звучать вполне слаженно». И мне кажется, что в любой организации именно так все происходит. В любой, включая религию.

— А какая вторая мысль? Ты говорил, у тебя их две.

— Да, есть и вторая. В прошлом месяце я покупал тарелки. Хотел взять зеленые фарфоровые. Такие же, как у меня были. Старые поотбивались по краешку, я их хотел заменить. Но я не нашел в магазине тарелки, которые всегда покупаю. Спросил у хозяина, не сняли ли их с производства. А он улыбнулся и сказал: «Эти тарелки производили четыреста лет. И будут производить еще столько же. Просто я их переставил. Они теперь у окна». И знаешь, я не хочу быть зеленой тарелкой, одной из многих, легко заменяемой и такой же, как все.

— Люк, чувствовать себя уникальным и быть уникальным — это совсем не одно и то же.

— Я знаю. И все-таки. Мы должны что-то значить. Я хочу, чтобы меня запомнили. Хочу остаться в истории. Хочу, чтобы в Википедии была посвященная мне страница. Хочу, чтобы Google выдавал сотни страниц по поиску на мое имя. Не хочу быть просто живым организмом, который пришел в эту жизнь и ушел, не оставив следа.

— А что в этом плохого?

Люк не знал, что на это ответить, но ему и не пришлось отвечать. Потому что как раз в это мгновение включилось электричество, в баре зажегся свет, и пространство, создававшее ощущение средневековой жанровой живописи, теперь ощущалось как фотоснимок места преступления. Весь ужас прошедших часов превратился в застывшую сценку, «живую картину» в музее естественной истории: существа, населявшие Землю в палеозойскую эру; крытые конные фургоны, пересекающие бескрайние прерии и роняющие по пути пианолы и кресла; Международная космическая станция, на которой проращивают бобы в условиях невесомости; коктейль-бар в центре североамериканского континента — кровь на полу, огнестрельное оружие, искалеченные тела, рассыпанные орешки и чипсы, — свидетельства кровавой бойни и катастрофы, постигшей человечество в день, когда кончилась нефть. Карен сидела, прижимая к себе Макса и пытаясь хоть как-то собрать себя по кусочкам и скрепить их метафорическим скотчем и канцелярскими резинками. Она молчала. Не хотела ничего говорить, чтобы лишний раз не беспокоить ослепшего мальчика. Рик тоже молчал, хотя внутри весь кипел от ярости. Он держал руку великолепной Рейчел, генетически совершенной или же генетически ущербной — в зависимости от того, как посмотреть на ее существование, которое вот-вот завершится.

«Жизнь коротка, — думал Люк. — А покорность судьбе — это удел неудачников. А деньги — действительно кристаллизованная, затвердевшая форма времени и свободы воли, но для того чтобы выжить, нужно, чтобы была нефть».

Люк продолжал обозревать развороченный бар, не зная, что делать дальше. Он потерял веру, но сейчас как никогда был уверен в том, что у него все-таки есть душа. Потому что его душа пережила эти последние пять часов, узнала и боль, и любовь — но, с другой стороны, что толку в душе, если нет веры?

Карен тихо плакала, и Люк взял ее за руку. И тем самым признал скорбь и горечь человеческого существования. Отец Люка наверняка бы сказал сейчас: «На все воля Божья». А потом повернулся бы к Люку и проговорил: «А теперь, сын, помолимся».

Рейчел/Игрок 1

Это Рейчел, она же Игрок 1. Меня больше нет с вами, но вы не волнуйтесь: мне не больно, не плохо. Теперь я наконец увижу, что находится там, внизу, в черной мультяшной дыре Даффи Дака, которую он вынимал из кармана и бросал на землю, чтобы вызволить себя из беды. Здесь со мной птицы, растения и все прекрасные Божьи звери. Я сижу на поляне, и все твари лесные сидят вокруг. На моей левой ладони — голубка, на правой — серый бельчонок. Я дремлю, отдыхаю. Мне хорошо и спокойно. Здесь безмятежно и тихо — где бы ни было это «здесь». Я уже не принадлежу миру, но еще не принадлежу и тому, что будет потом.

Не знаю, сколько я здесь пробуду. Это лишь промежуточная остановка, и кто-то может подумать, что мне здесь скучно. Но скука существует только в линейном времени. Вечность не линейна, и поэтому здесь нет скуки. Здесь нет никаких новостей и текущих событий, потому что в вечности отсутствует время. Это все и ничто. В вечности нет календарей.

Здесь прохладно и очень тихо. И мое восприятие изменилось, потому что — попробуйте угадать — я теперь понимаю метафоры! Какой сюрприз! Теперь я знаю, что каждая вещь может быть чем-то еще. Горящая книга действительно символ фашизма. Нежно воркующий голубь — символ мира. Я слышу шум: это звук цвета солнца. Как будто сразу четыре метафоры слились в одну! Каждая вещь может быть чем угодно!

Я не думаю, что мой ребенок — если комочек ДНК в оплодотворенной яйцеклетке уже можно назвать ребенком, — тоже находится здесь, со мной. Но я не печалюсь, потому что, возможно, этот комочек ДНК пребывает где-то еще, в своем собственном «здесь».

В основном у меня сохранились приятные воспоминания о жизни на земле. Я помню, что завитки пены шампуня, уходящие вместе с водой в слив ванны, напоминают галактики. Помню, как папа три раза объехал в машине вокруг квартала, чтобы я могла дослушать песню Бадди Холли «Каждый день», которую передавали по радио. Помню, как мне разрешили не ходить в школу и остаться дома, чтобы перепрограммировать таймер на кофеварке таким образом, чтобы дисплей показывал время в европейском, а не в американском формате. Помню, как в ванной клубился пар, и на запотевшем зеркале, словно по волшебству, появились слова, маминым почерком: «Я ♥ Рейчел». Я не знала, что это значит — зачем там этот значок сердечка? Но конечно же, это значило, что мама меня любит. Сердце символизирует любовь! Я это знаю, потому что помню, как билось мое сердце, когда я была с Риком. И это тоже приятное воспоминание.

Бедный Рик. Бедный Люк. Бедная Карен. Бедный Макс… Бедные все на самом деле. Людям приходится жить в мучительно бесконечном времени, разделенном на часы и дни — каждую секунду этого времени. Больше того, мы не только живем, но и помним о прожитом. А вся соль этого космического анекдота заключается в том, что жизнь человека, по сути, лишь доля мгновения — по сравнению с геологическими периодами или со сроками жизни звезд и галактик.

Сны помогают справиться с этим проклятием и подарком судьбы: способностью к восприятию времени. Не знаю, может быть, люди — единственные из животных, кто понимает разницу между бодрствованием и сном. Возможно, собаки и кошки не видят особых различий между сновидениями и реальной жизнью. Может быть, и сами люди начали их различать только с недавнего времени. В древности люди не особо задумывались о голосах, звучащих у них в голове — возможно, они даже не понимали, что это их собственные голоса. Может быть, они думали, что этот голос у них в голове принадлежит королю или Господу Богу. Они как будто воспринимали сигналы некой космической радиостанции — сигналы, отражающиеся от нижних слоев ионосферы и позволяющие им услышать чьи-то далекие мысли и голоса.

Интересно, что делает мой комочек ДНК. Может быть, спит? Может ли спать яйцеклетка? Могут ли сперматозоиды спать и видеть сны? Если брать их по отдельности, они составляют лишь половину целостного существа. Значит, они не живые? Разве неживое способно видеть сны? Мне кажется, что граница между живым и неживым — не такая уж четкая, как нам всегда представлялось.

Кроме звуков природы, здесь, внутри дыры Даффи Дака, есть еще только проклятия и молитвы. Других звуков здесь нет. Лишь проклятиям и молитвам под силу проникнуть в пространство, где я нахожусь. Быть может, молитвы создают электрические поля? И таким образом пронизывают вселенную? Кто знает? Я совершенно не представляю, каким образом сотовые телефоны соединяли меня с операторами в Мумбаи, но ведь соединяли же. Бедное человечество. Молится и сыплет проклятиями, молится и сыплет проклятиями. Что с нами будет как с биологическим видом?

С другой стороны, я за нас не волнуюсь. Если мы смогли вывести такс из волков всего за десять поколений, можно представить, на что мы способны за миллиард лет. Ни к чему ломать голову, размышляя о том, как распорядился бы этим миллиардом лет Господь Бог. Человечество существует недолго. На каждого ныне живущего на Земле приходится девятнадцать умерших — тех, кто жил до нас. Это не так уж и много на самом деле, и, может быть, срок, отпущенный человечеству, изначально был очень недолгим. Люк прав: человеческая ДНК — это действительно катастрофа во многих смыслах. Я слышала, как он это сказал. Перед тем как попала сюда. То есть я думаю, что это слова Люка. Они с Риком были одеты одинаково, оба — в барменской униформе. Я уже говорила, но все равно повторю: почему люди не носят бейджики с именами?

Интересно, а что сказал бы Бог об эволюции? Почему никто не задавался этим вопросом именно в такой формулировке? Возможно, Бог здорово повеселился, наблюдая, как где-то с середины XIX века люди грызутся, вопят и спорят, ломают копья и суетятся вокруг эволюции. Бог создал нашу ДНК и, таким образом, создал нас. Но это не важно. Важно, что Он привел нас к той точке, где мы сейчас. Или не Бог, а наша ДНК. Независимо от того, веришь ты или не веришь, результат все равно один и тот же.

Думаю, настоящее веселье начнется тогда, когда мы освоим клонирование. Представьте, что вы работаете в лаборатории в 2050 году и во время обеденного перерыва создаете себе пра-пра-пра-правнука. Или какие-нибудь шантажисты держат в заложниках вашу щетку для волос и угрожают вам типа: «Отдай нам все свои деньги, иначе мы сделаем десять копий тебя — и убьем их всех». А промышленные магнаты переписывают завещания, с тем чтобы передать все свое состояние себе же — из раза в раз, на веки вечные. Представьте себе, вы рождаетесь, и по достижении какого-то возраста получаете «руководство по эксплуатации», составленное предыдущими версиями вас самих, типа справочника автовладельца, что прилагается к «фольксвагену джетта» 2011 года выпуска. Представьте, сколько времени нам сберегут и от скольких проблем нас избавят такие инструкции: от напрасных надежд, от неосуществимых мечтаний, от бездарной потери времени. Может быть, именно так мы и будем эволюционировать, развиваться, идти вперед — путем избирательных мутаций, которые помогут нам выбраться из теперешней катастрофической ситуации. Потому что мутация сама по себе нас не спасет. Для того чтобы выжить на этой планете, мы должны как-то ускорить естественный ход вещей. Нам нужна технология, и — хвала небесам! — технология есть неизбежный результат действия нашей капризной ДНК. Я уверена, что у разумных существ на других планетах тоже есть кривые роста, в точности как у нас, и, может быть, они уже опередили нас на пути эволюции, но инопланетяне не будут решать наши проблемы. Мы должны справиться с ними сами.

Когда я была совсем юной, я верила в Супермена. Он был инопланетянином. Таким же, как я. Мне нравилось верить, что я тоже с какой-то другой планеты, потому что тогда я не была бы «красивой» девушкой, застрявшей в североамериканском предместье в начале двадцать первого века, — красивой девушкой, которая не различала лица людей, и могла заснуть, только когда укрывалась десятью одеялами, и кричала, если картошка у нее на тарелке соприкасалась с мясом. И чей папа считал, что она — не настоящее человеческое существо. Но если бы я прилетела с другой планеты, как Супермен, тогда все, что я делала, было бы сверхъестественным и исполненным смысла. Каждое мое действие, даже самое банальное и простое, было бы удивительным и волнующим. Помню, как на уроке биологии я наблюдала за тем, как окукливаются гусеницы тутового шелкопряда. Представьте, что вы прилетели на Землю с другой планеты и вам показали бабочку и гусеницу. Вы бы смогли догадаться, что это одно и то же создание? Вот кем я была: инопланетянкой. Разумеется, Супермен — существо анатомически невозможное, и я давно уже не ощущаю с ним сходства. Но тогда кто я? Иногда мне кажется, что люди вообще не существуют как отдельные личности. Есть лишь вероятность, что ты действительно будешь собой в каждый конкретный момент времени. Когда ты здоров, вероятность достаточно высока, но она уменьшается, когда ты болеешь. Также она уменьшается по мере старения. У тебя остается все меньше шансов оставаться «в себе». Если у человека болезнь Альцгеймера, как у отца Люка и мамы Карен, вероятность сохранить свою личность падает почти до нуля. А когда человек умирает, это уже полный нуль. Хотя вот она я, продолжаю мыслить и говорить. Так что, кто знает?

Как-то я не особенно весело все излагаю, да? С такими вещами лучше поостеречься. Может быть, я сейчас и в загробном мире, но то, чему нас учили на курсах социальной адаптации, похоже, крепко сидит у меня в голове. Я не хочу никого задеть или обидеть. Мне не нужны неприятности. Быть другой — очень трудно, а в условиях новой нормальности быть другой будет еще сложнее.

Новая нормальность.

Вы, люди, еще пребывающие на Земле, живете сейчас в ту эпоху, когда каждая характеристика человеческой личности привязана к определенному свойству мозга. Личность — игровой автомат наподобие «фруктовой машины», а лимоны, вишенки и колокольчики на вращающихся барабанах — это ваши антидепрессанты, ваша предрасположенность к шизофрении, ваше более развитое правое/левое полушарие, ваша склонность к тревожности, ваши проблемы в общении, ваше положение на шкале аутических и обсессивно-компульсивных расстройств. И к этому еще надо добавить глубинное воздействие информационных систем и механизмов, которые направляют взросление нашего мозга. Я могла бы продолжать до бесконечности, но тут главное помнить, что речь идет о живых, настоящих людях, а не об андроидах. И если тебе не хватает смелости посмотреть правде в глаза — правде о том, как устроены мы, люди, — значит, ты недостоин чуда, которое есть жизнь. Да, недостоин. Независимо от того, какую именно комбинацию вишенок и лимонов выбросил твой игровой автомат, создавая конкретно тебя. Знание собственных демонов не отпугнет твоих ангелов. И убить своих демонов ты не сможешь, и незачем делать из этого трагедию.

Разумеется, воспитание — важный фактор, влияющий на результат, выдаваемый игровым автоматом. Как и географический фактор, то есть место рождения. Однако в новой нормальности место рождения и воспитание утратят значение благодаря Интернету, коллективно удовлетворяющему потребности и осуществляющему мечты человечества в реальном времени. Если рассматривать мозг как устройство, посредством которого мы испытываем и проявляем свободу воли, то мы увидим, как выражение воли уже очень скоро усилится в невообразимых масштабах — и с ошеломляющей скоростью. Когда это случится, экономика перестанет быть способом перераспределения материальных ресурсов и денежных средств. Она станет способом перераспределения времени и свободы выбора. Делать покупки — это не творчество. Мы все летим в одном самолете, и в нем только что упразднили первый класс и бизнес-класс.

Слушайте меня. Теперь я сыплю метафорами, как безумная. И пытаюсь дать определение времени, хотя уже в нем не живу. Прошлое, настоящее и будущее времена перемешались, и мне сейчас трудно их разделять. Но я все-таки помню, какой была жизнь до начала двадцать первого века, и помню свое ощущение времени — и особенно после 11 сентября, — ощущение, что время больше не чувствуется как время. Общество коллективно утратило ощущение эпохи, которая больше не чувствовалась как эпоха. Люди забыли, как это было, когда время, эмоции и культура принадлежали какому-то конкретному месту во времени — так, как, наверное, ощущались десятилетия в двадцатом веке. И жизнь уже больше не чувствовалась как жизнь. Во всяком случае, люди заговорили о том, что у них нет жизни. И что это могло означать? Информационная перегрузка вызвала кризис — в том, как люди воспринимают свою жизнь. Она ускорила процесс осмысления и постановки вопросов, определяющих нашу сущность, наши роли — наши истории. Видимо, основная проблема в том, что наши жизни перестали быть историями с сюжетом и смыслом. Но тогда чем они стали? И все же стремление воспринимать свою жизнь как историю кажется ностальгическим пережитком прежней эпохи, когда энергия была дешевой и планета еще была способна материально поддерживать такую роскошь, как мегавыдающаяся, гиперзначительная личность с блогами-тысячниками, сотнями результатов по поиску в Google и блестящим резюме. В новой нормальности нам придется избавиться от представлений о значимости отдельной личности. Сейчас рождается что-то новое: что-то, что не питает ни интереса, ни жалости к душам, захваченным солипсизмом двадцатого века. Нелинейное повествование? Множественная концовка? Прозрачный переход с уровня на уровень? Это называется жизнь. Жизнь вовсе не обязательно должна быть историей. Но она должна быть приключением.

Через тысячу лет избирательно мутировавшие постчеловеческие существа будут смотреть на теперешних нас с изумлением и благоговением. Они скажут, что именно в наше время настал тот момент, когда люди соединились с планетой, слились в единое, неразделимое существо. Надеюсь, они разглядят, что мы проделали это с юмором. Да, теперь я понимаю, как это было нелепо: покупать платье за 3400 долларов, чтобы найти себе полового партнера в сомнительном коктейль-баре рядом с аэропортом. И да, это было смешно и забавно, что в одной из социальных сетей Карен появилась на странице Макса в качестве сексапильной тетеньки средних лет.

Но тут выясняется одна вещь: я только что поняла, что мне можно вернуться на землю — и не одной, а с моим комочком ДНК, который в следующем апреле превратится в новорожденную девочку весом в 6,3 фунта. Наверное, меня для того сюда и привели: чтобы собраться с мыслями и понять кое-что для себя.

Значит, у меня есть будущее.

И у меня будет своя история.

И уже совсем скоро случится так много всего…

Начнется дождь, и химическая пыль снаружи вспенится, зашипит и будет смыта. Правительство установит ограничения и нормы на выдачу бензина, но цены на нефть уже никогда не опустятся ниже 350 долларов за баррель.

Полиция все-таки доберется до бара. Карен с Люком снимут номер в отеле, один на двоих, и будут ждать три недели, пока не возобновится воздушное сообщение. Через несколько месяцев они поженятся, и бывшие прихожане Люка не станут преследовать его за присвоение церковных денег, а вместо этого будут молиться за него — что наводит на мысли, что это не самые умные люди. Так что у Карен, Люка и юной Кейси будет свой счастливый конец.

Рик? Рик поедет в больницу со мной и Максом. Зрение у Макса так и не восстановится, а я потеряю свою новообретенную способность воспринимать метафоры и юмор — мне будет очень ее не хватать. Я не уверена, что буду по-прежнему верить в Бога. Как говорится, поживем — увидим. Но я точно знаю, что мы с Риком поженимся и будем жить на те деньги, которые я зарабатываю на разведении белых мышей. И самое главное, папа поймет, что я — настоящее человеческое существо, ради чего, собственно, все это и затевалось, так что и у меня тоже будет свой счастливый конец.

Однако мне не разрешат сохранить воспоминания о том, что я узнала здесь, в тихом месте — и это действительно грустно, — и уже совсем скоро мне надо будет отсюда уйти. Мои последние мысли? Бедное человечество! Бедные все! Мои бедные соотечественники, дети детей детей пионеров, каким-то образом ставших невосприимчивыми к Богу, мои бедные соотечественники, живущие в мире новой нормальности — в мире роботизированного коллективного разума, который существует везде и нигде, — заложники метаразума с его непостижимыми потребностями и желаниями, с его неутолимой жаждой и постоянными, непреходящими страхами. Выходит, Берт Фримонт был не так уж и не прав.

И мы все ждем чего-то такого, да? Того самого «чего-то такого», которое мы, вероятно, имеем в виду, когда спрашиваем: «Что такое?» — или говорим: «Вот такие дела». Мне кажется, «что-то такое» — это рождение нового восприятия, новой чувствительности. Появление метаразума, который складывается из всех нас и все же являет собой нечто большее, чем просто сумма его составных частей. Эта новая чувствительность пристыдит нас, и затмит, и вдохновит на великие дела, и будет потворствовать нашим желаниям и маленьким слабостям. Она должна появиться уже совсем скоро. Я жду ее с нетерпением — и поэтому я еще здесь, поэтому я еще говорю с вами, прежде чем тоже войду в эту новую нормальность.

И вот что любопытно: слова, которые приходят на ум, — это слова Лесли Фримонта. Так что я поднимаю руку со спящей голубкой и произношу тост, предназначенный для всех вас: «Я хочу выпить за всех, кто так страстно стремится… нет, за тех, кто отчаянно нуждается в том, чтобы им был явлен какой-нибудь, пусть даже крошечный знак, что в нашем внутреннем „я“ есть нечто чудесное, нечто прекрасное — что-то такое, что больше и лучше тех нас, какими мы предстаем в суете серых будней. Я пью за всех нас. За всех тех, кто готов протянуть руку ближним и вырвать их из толщи льда, из сковавших их айсбергов, не дающих пошевелиться. Взять их за руку, провести через горящие обручи, что всегда их пугали; сквозь кирпичные стены, что загораживают им дорогу. Давайте ошеломлять этих людей, возмущать их спокойствие, менять их сознание и увлекать за собой к новой жизни!»

У меня странное ощущение, что я ни за что не отказалась бы от возможности жить на земле. Значит, чему-то я все-таки научилась. Надеюсь, вы тоже.

Я Рейчел, она же Игрок 1, вижу, как зажигаются ночные огни — там у вас, в реальном мире.

Спокойной ночи вам всем. И до свидания.

Культурологический словарь будущего

Амбивитальный консенсус

В современной науке не существует единого мнения о том, что такое жизнь и где пролегает граница между живым и неживым: с клетками и бактериями все понятно, но как быть, например, с яйцеклеткой и сперматозоидом, которые, если брать их по отдельности, составляют лишь половину целостного существа и все-таки кажутся вполне живыми? Плюс к тому споры о вирусах продолжаются до сих пор, а ученые открыли еще и нанобы, микроскопические нитевидные структуры, которые, по мнению некоторых биологов, представляют собой самую малую из известных науке форм жизни.

Андросолофилия

Поведенческая тенденция в психологии полового влечения, когда одинокий мужчина считается соблазнительным и желанным, а одинокая женщина — наоборот.

Анти-БА-лакс

Лекарственный препарат узконаправленного действия, предназначенный для облегчения частного случая синдрома навязчивых состояний, а именно синдрома навязчивого психоза на почве бытовой амнезии (СНП-БА). Данный синдром выражается в том, что человек, вышедший из дома, начинает тревожиться, выключил ли он утюг, электроплиту, телевизор и другие бытовые электрические приборы. По мере развития картографии мозга появление таких препаратов узконаправленного действия становится все более вероятным.

Антиортодоксальные «измы»

«Измы», представляющие наибольшую угрозу закостенелым ортодоксальным религиям:

— гуманизм;

— культурный релятивизм;

— нравственный релятивизм;

— секуляризм.

Антропозооку

Краткие, как японские хокку, отрезки времени, на протяжении которых наблюдаются практически полные, ярко выраженные совпадения в поведении человека и животного.

Антропоцен

Вмешательство человека в природу настолько существенно изменяет экосистему нашей планеты, что весь период существования на Земле человека можно рассматривать как отдельную геологическую эпоху. Помимо того, что в результате человеческой деятельности, в частности массовых выбросов в атмосферу антропогенных парниковых газов, концентрация углекислого газа в земной атмосфере неуклонно растет, на Земле остается все меньше и меньше уголков дикой природы, где еще не ступала нога человека. (Согласно исследованиям Общества сохранения дикой природы, нога человека истоптала уже более 83 % всей поверхности суши.)

Аура футбольных ворот

Способность мест или объектов — например, футбольных ворот или произведений искусства в музеях — обладать некоей необъяснимой, мистической аурой. Частный случай известного и всесторонне изученного феномена сакрализации (когда церкви, мечети и прочие религиозные сооружения по вполне понятным причинам наделяются священными свойствами через человеческие эмоции, мысли и веру) в приложении к как бы случайным элементам нашей повседневной жизни.

Ахроногенеритропные места

Места вне времени, «нигде» и «везде». Например, аэропорты.

Безметеоритный ландшафт

Поверхность планеты, которая при формировании испытала относительно слабую метеоритную бомбардировку. Например, Земля, окруженная толстым защитным слоем атмосферы, имеет ярко выраженный безметеоритный ландшафт по сравнению с Луной, Марсом и лунами других планет Солнечной системы. Последнее столкновение Земли с крупным метеоритом, расколовшимся на куски, произошло 65 миллионов лет назад. В результате этого столкновения вымерли динозавры и две трети всех остальных форм жизни, а на поверхности Земли возникло несколько кратеров.

Безудержность науки

«Если не сдерживать науку или монотеизм, они будут стремиться любой ценой покорить природу» — отличная цитата из книги Кристофера Поттера «Вы здесь: Краткая история вселенной».

Беллетристический сон

Свойственная многим людям неспособность заснуть, если не прочитать перед сном хотя бы несколько страниц беллетристики. Хотя элемент ежедневного ритуала сам по себе помогает настроиться на засыпание, чтение в постели позволяет нам заглушить собственный внутренний голос, очистить мозг от повседневных забот и подготовить его к циклу сна. Однако если вы дочитаете книгу до самого конца перед тем, как заснете, потом вы скорее всего не заснете вообще. Почему так происходит, никто не знает. Но это факт.

Блеклые воротнички

Бывшие представители среднего класса, которые никогда больше не будут средним классом и никогда с этим не примирятся.

Блог-синдром Черной королевы

Чем больше блоггер старается утвердиться в своей исключительности, тем более заурядным становится.

Богоискательство

Рождественско-утреннее ощущение в крайнем его проявлении. В серьезных научных трудах мы читаем, что религиозные переживания рождаются по большей части в так называемых областях Бога, расположенных в височных долях мозга. Плюс к тому стоит учесть и тот факт, что представления о Боге формируются под воздействием детских воспоминаний об огромных, всесильных и непогрешимых существах — наших родителях. Данные воспоминания консолидируются в гиппокампе, из чего следует, что он тоже играет немалую роль в образовании религиозных переживаний. И наконец, существуют свидетельства, что мистический опыт теснейшим образом связан с процессами, происходящими в теменной доле коры головного мозга. В связи с чем можно сделать вполне однозначный вывод, воспользовавшись редукционистской «бритвой Оккама»: если религиозное устремление есть состояние мозга, значит, это не что иное, как состояние мозга, и переживание Бога — это не более чем неврологический феномен.

Будущее труда

Тот факт, что в китайском языке нет отдельного слова для обозначения такого понятия, как «день только для себя, любимого».

Вкус собственного плевка

Ощущение, возникающее у человека, когда он видит себя в телевизоре.

Внутренний/наружный голос

Быстрый тест на экспрессивное поведение, используемый для определения степени аутизма личности. Неспособность человека менять тональность и громкость голоса в соответствии с окружающей обстановкой говорит о достаточно сильной степени аутизма. (См. также: Внутренняя глухота; Допечатный акустически-экстатический феномен.)

Внутренняя глухота

Практически всеобщая неспособность людей к артикуляции и персонализации голоса, звучащего у них в голове при формировании внутренних монологов. Данный факт отрицает расхожее мнение, что наш внутренний голос — это наш собственный голос. Тут можно вспомнить о том, как удивляются непрофессионалы, услышав свой собственный голос в записи: они его попросту не узнают. На самом деле тональность внутреннего голоса практически не поддается определению.

И вот что еще любопытно: то, что люди искусства называют своей музой — голос, как будто идущий извне и дарующий им вдохновение, — есть не что иное, как искаженный и/или усиленный внутренний голос, механизмы которого регулируются лобной и височными долями мозга, отвечающими за речь и обработку слуховой информации.

Воскреснофобия

Боязнь воскресений, но не в религиозном смысле. Термин скорее относится к состоянию безотчетного страха перед неструктурированным временем, также известному под названием «акалендарная тревожность». Не путать с дидоминикафобией, или кириакефобией, боязнью воскресенья как «дня Господня».

Воскреснофобия — ментальное состояние, порожденное модернизмом и индустриализмом. Воскреснофобам особенно неприятен период между Рождеством и Новым годом, когда дни недели теряют значение и значимость и время сливается в одно бесконечное воскресенье. Воскреснофобию также определяют как боязнь «жизни в мире, где нет календарей». Данное состояние как нельзя лучше описано в популярной песне «Каждый день, как воскресенье» Моррисси, в которой говорится о том, как человек гуляет по пляжу после ядерной войны и все дни недели ощущаются как воскресенье.

Вотэтовость

Способность субъекта к избирательному восприятию вещей, людей или событий, обладающих качеством «вот это как раз то, что надо». Например, владелец собаки, желающий бросить собаке палку, смотрит вокруг и мгновенно определяет, какую именно палку поднять с земли — именно ту, которую он для себя наделяет «вотэтовостью».

Вселенная как авансцена

Теория, что время просто-напросто обеспечивает среду — арену — сцену для театра эмоций. Как пишет Джойс Кэрол Оутс: «Время — стихия, в которой мы существуем. Мы либо движемся в его потоках, либо в нем тонем».

Вселенская шлюха

Митохондриальная Ева — «вселенская праматерь» — женщина, жившая около 200 000 лет назад, с которой все человеческие существа связаны по линии митохондриальной ДНК. «Суперкобель», или Y-хромосомный Адам — вселенский праотец — жил около 60 000 лет назад.

Вспомогательно-указательное местоимение

Местоимение «это» в конструкциях типа «это отпад», «это кошка», «это уже перебор». Не путать с вотэтовостью. (См. также: Вотэтовость.)

География разорванного листа

Странный феномен, заключающийся в том, что, если разорвать пополам лист бумаги, обе его половинки в большинстве случаев будут похожи по форме на какой-нибудь штат США или провинцию Канады. Если мы продолжим рвать лист, феномен с каждым разом будет повторяться. В этом часто усматривают отражение геополитики Нового Света в противоположность геополитике Старого Света. Европейские и азиатские границы обозначены реками, водоразделами и полями сражений. Границы Нового Света чаще всего представляют собой сочетание рек и прямоугольной координатной сетки. Старый Свет = люди прежде собственности; Новый Свет = собственность прежде людей.

Гуманалия

Любая вещь, сделанная человеком и существующая лишь на Земле и больше нигде во вселенной. Например: тефлон, заменитель сахара, талидомид, паксил и аккуратно отмеренные кусочки химического элемента с атомным номером 43 — технеция.

Двоичные субъективные качества

Субъективные человеческие качества, принимаемые как данность большинством из нас, но недоступные для некоторых людей с мозговыми нарушениями. К данным качествам относятся, например, чувство юмора, умение поставить себя в положение другого человека, ирония, понимание музыки и чувство прекрасного. Субъективное восприятие регулируется особыми центрами в правом полушарии мозга, которые осуществляют тонкую настройку и контекстуализацию информации, поступающей из внешнего мира. (См. также: Комиксная слепота; Облачная слепота; Метафорическая слепота.)

Деиндивидуализация

Добровольное ослабление чувства собственного «я», достигаемое в процессе поглощения огромных объемов информации из Интернета. (См. также: Истощение от всезнайства; Противодеиндивидуализация.)

Денарративизация

Процесс, при котором человек перестает ощущать свою жизнь как повествовательную историю. (См. также: Лимбическая коммуникация; Нарративный стимул; Дисфазия последовательного мышления.)

Деомиракулоистерия

Раздражение Бога, которого бесит, что его донимают просьбами совершать чудеса.

Деромантизация умственных расстройств

Пишет Элис Флаэрти: «Все теории о связи гениальности с помешательством на самом деле относятся к легким умственным нарушениям. Серьезные умственные расстройства несовместимы с творческой деятельностью по той простой причине, что такие расстройства поглощают человека целиком, препятствуют гибкости мысли и не дают заниматься ничем другим. Как говорила поэтесса Сильвия Платт: „Когда сходишь с ума, ты занят только одним, а именно тем, что сходишь с ума. Каждый раз, когда я страдала душевным расстройством, у меня не было других дел“».

Дисфазия последовательного мышления (ДПМ)

Легкие психические расстройства, обусловленные функциональными нарушениями в участках мозга, отвечающих за последовательное мышление. Среди наиболее известных примеров кратковременной ДПМ можно назвать дислексию. Чуть более долгая ДПМ сопровождается неспособностью ориентироваться в пространстве, называемой в народе «топографическим кретинизмом». Тяжелая форма ДПМ выражается в неспособности воспринимать свою жизнь как осмысленную последовательность, или историю с единым сюжетом.

Дисфория самосознания личности у авиапассажиров

Расстройство личностной идентичности, наблюдаемое у людей, совершающих частые перелеты; проявляется в неудержимом стремлении скупать в магазинчиках аэропорта наклейки и сувениры, которые помогают поддерживать слегка пошатнувшееся ощущение собственной индивидуальности: флаги стран мира, фамильные гербы, товары с символикой школ или университетов.

Допечатный акустически-экстатический феномен

То, что человек считает своим внутренним голосом, на самом деле — достаточно новое «изобретение», созданное печатным словом, привычкой к чтению в одиночестве и повседневным текстовым окружением. В старые добрые времена — скажем, тысячу лет назад — у людей не было внутреннего голоса. Люди обитали в ментальной вселенной, соотносящейся больше со звуковыми эффектами, нежели с речью. У них в головах тоже звучали голоса, но это были не обязательно их собственные голоса. Это мог быть голос короля или глас Господа — кого угодно, но только не твой.

Ежедневник Папы Григория

В общем-то не имеет особого значения, но было бы любопытно в него заглянуть.

Жестокая правда

Ты в сто раз умнее этих придурков в телевизоре. И что с того?

Закон антифортуны

Частный случай закона подлости. Закон мироздания, непреклонно препятствующий возникновению счастливых случайностей. Казалось бы, в бесконечной вселенной должно возникать бесконечное множество ситуаций с удачным стечением обстоятельств, однако на деле таких ситуаций случается крайне мало. Вселенная существует в состоянии перманентного отвращения к человеческому везению.

Закон Белла в телефонии

Независимо от используемой технологии сумма ежемесячного телефонного счета таинственным образом всегда остается примерно одной и той же.

Звездный шок

Несоразмерная событию реакция человека при встрече со знаменитостью; чем-то напоминает реакцию человека, которому сообщили какие-то судьбоносные новости.

Зоосомное размытие

Убеждение, что у животных не существует четких разграничений между бодрствованием и сновидением.

Зрительная дисфазия

Парадоксальное явление, когда люди, родившиеся слепыми, обретают зрение благодаря медицинскому вмешательству и категорически недовольны этим зрением.

Зуд случайного плейлиста

Легкое приятное ощущение, возникающее в результате химической реакции в мозгу, когда мы слушаем очередную песню из ограниченного множества композиций, проигрываемых в случайном порядке. Не путать с зудом музыкального радиоэфира, когда песни берутся из практически неограниченного запаса.

Идокарантинная память

Способ, к которому мозг прибегает, чтобы защититься от самого себя. В связи с чем возникает вопрос: если наше подсознание — такая вся из себя расчудесная штука, то почему наши тела так упорно стараются его подавить и не дать выйти наружу?

Избирательная память на помехи

Мы помним только красные сигналы светофора, а зеленые забываем. Зеленый сигнал не прерывает движения, поэтому мы его не замечаем; красный сигнал создает препятствие и раздражает. Помеха движению: именно этим и объясняется всеобщая ненависть автомобилистов к красным сигналам светофора.

Икеас

Стремление людей окружать себя типовыми вещами усредненного, обезличенного дизайна. Данная потребность в простых, незамысловатых формах является способом упрощения жизни в среде нарастающих информационных перегрузок. (См. также: Инвариантная память.)

Инвариантная память

Безотчетный мыслительный процесс, в результате которого мы мгновенно определяем, что или кто перед нами. Например, глядя на животное, мы можем сразу сказать, кто это, кошка или собака. Хотя идеальной модели для кошки или собаки не существует, мы все равно отличаем одну от другой, мысленно пролистав и сопоставив длинные списки особенностей, определяющих «кошачечность» и «собачечность». Способность мозга создавать инвариантные представления есть основа разумности. Некоторые люди соотносят инвариантную память с идеальными формами Платона или с обобщенными формами.

Интросолитарная меланхолия против экстрасолитарной меланхолии

Какой человек больше страдает от одиночества: тот, у кого нет семьи и вообще никого, или тот, у кого есть какие-то отношения, но они все равно не спасают от одиночества?

Интрофамильное молчание

Человеку нужна семья не потому, что у близких людей всегда есть о чем поговорить, а потому, что близкие люди знают, когда и о чем надо молчать.

Истерический конформизм

Результат внутренней политической тактики реакционного правящего режима. Искусственное насаждение паники среди населения, когда общество планомерно раскалывают на враждующие лагеря, притом что реальных причин для вражды не существует — гипертрофированные мухи превращаются в слонов, что создает атмосферу затяжной истерии в повседневном культурном дискурсе. Истерия превращается в инструмент управления обществом, и правительство спокойно проводит свою политику, которая никогда не прошла бы при отсутствии панических настроений среди населения.

Истощение от всезнайства

Синдром «умственного выгорания» у людей, которые знают практически все на свете и могут ответить почти на любой вопрос в Интернете.

Кавер-зуд

Ощущение, возникающее при прослушивании кавер-версии знакомой песни.

Канохрональная зависть

Печаль, которую испытывает человек, когда понимает, что в отличие от собаки не может жить только настоящим моментом. Как сказал Кьеркегор: «Жить нужно, глядя вперед». (См. также: Последовательное мышление.)

Капиллярогенная[4] память

Тенденция к сохранению в исторической памяти человечества тех людей, которые изобрели новые стили причесок: например, Юлий Цезарь, Альберт Эйнштейн, Мэрилин Монро, Адольф Гитлер и «Битлз».

Караоке-амнезия

Большинство людей не знают полного текста большинства песен, и особенно — тех песен, которые им нравятся больше всего. (См. также: Текстовая замазка.)

Катастрофазовый переход

Судьбоносные, радикально меняющие жизнь человека решения, которые постоянно откладываются «на потом» и принимаются только тогда, когда грянет кризис, — то есть в большинстве случаев в самый неподходящий момент для принятия подобных решений.

Коллапсическая привлекательность

Ситуация, когда человек кажется наиболее привлекательным и интересным в период, непосредственно предшествующий полному краху личности. Многих из нас привлекают люди, которые кажутся беззащитными и уязвимыми — поскольку нас греет мысль, что у нас по сравнению с ними все просто отлично; или же нам приятно осознавать, что мы можем кому-то помочь, или думать, что можем помочь. Однако нередко бывает и так, что, если вы твердо убеждены, что вы никому не нужны и не интересны, вас уже больше не тянет в депрессию. Непробиваемое равнодушие окружает вас аурой отчужденности и загадочности.

Комиксная слепота

Нарушение связности мозга, вызывающее у человека стойкую неприязнь к комиксам и вообще любой информации, поданной в рисованном виде. Частные случаи включают патологическое отвращение к субботнему детскому утреннему телевидению и неспособность воспринимать и оценивать карикатуры в «Нью-Йоркере». И это не шутка!

Лимбическая коммуникация

Убеждение, что потребность рассказывать и слушать истории заложена в нашей лимбической системе, которая участвует в формировании памяти и эмоций, а также осуществляет первичную обработку историй, после чего передает их в левое полушарие мозга, отвечающее за интуицию, воображение и вдохновение; и что рассказывание историй — это способ общения между двумя и более лимбическими системами.

Личностно-одиночный индивидуализм

Осознание малоприятного факта, что быть личностью — это тяжелый труд и что многие человеческие существа вообще не приспособлены для того, чтобы быть личностью, и очень даже неплохо себя ощущают внутри коллективной среды или системы верований, ставящих общие интересы превыше личных. На самом деле индивидуализм может быть формой мутации мозга, неравномерно распределенной среди населения планеты и представляющей угрозу для тех, у кого этой мутации нет. Отсюда, видимо, и происходит затяжная война между религией и атеизмом.

Мгновенная реинкарнация

Большинство взрослых людей — даже те, у кого все хорошо, — испытывают неодолимое желание радикально изменить свою жизнь. Это стремление к реинкарнации еще при жизни свойственно практически всем и каждому.

Мемосфера

Область культурно значимых идей.

Метафорическая слепота

Практически всеобщая неспособность к пониманию метафор, часто приводящая к тому, что человек избегает соприкосновения со всеми видами искусства, например, с художественной литературой, где встречаются метафоры. (См. также: Поэтичные побочные эффекты.)

Метафорический сдвиг

Нарушение понятийных механизмов в мозгу, ведущее к шизофреническим или бредовым мыслям типа:

Наполеон был генералом > Наполеон — великий человек > По-моему, я тоже великий человек > Я — Наполеон.

Механизм влияния и дружбы

Факт, что ты нравишься людям и пользуешься уважением окружающих исключительно по той причине, что умеешь создать иллюзию, будто помнишь их имена.

Монофобия

Боязнь ощущать себя личностью.

Наноприменяющее производство

Почти все, что было изобретено после 1900 года, основано на наших знаниях о вещах невероятно малых размеров и на процессах, происходящих на атомном или субатомном уровне.

Нарративный стимул

Распространенная точка зрения, что жизнь, которую нельзя превратить в увлекательную историю, вообще не стоит того, чтобы жить. Однако по странной иронии судьбы очень немногие люди способны привнести в свою жизнь интересный сюжет.

Невозносимая слизь

Все, что останется от вас на грешной земле, когда вы вознесетесь на небо. Единственное, чем определяется ваша индивидуальность, — это ДНК. Иисус получит лишь вашу ДНК, то есть примерно 7,6 миллиграмма от того, что есть вы. Все остальное: кровь, кости, внутренние органы, непереваренная пища и т. д. — просто удобрит собою землю.

Невращательное отсутствие сновидений

Теория, что сновидения — это биологическая реакция на вращение планеты, поэтому обитатели невращающихся планет скорее всего вообще не видят снов.

Неисчисляемость греха

Семь смертных грехов и десять заповедей в христианстве, противоречивые способы исчисления проступков и нарушений в других религиозных традициях и разнообразных системах моральных и нравственных норм… У нас до сих пор не существует ни однозначного научного определения греха, ни четких критериев для подсчета точного количества всех грехов.

Непонятная серая жижа

Человеческий мозг до сих пор не изучен, и нам непонятно его устройство. А в прошлом никто и не думал его изучать. Разве что древние воины, может быть, задавались вопросом, что за странная серая жижа вытекает из раскроенных черепов убитых врагов. С сердцем все было понятно: оно выполняет полезную работу. Может быть, в древности мозг рассматривали как наполнитель, которым боги заполняют пустоты в человеческих головах, наподобие того, как производители собачьего корма наполняют мясные подушечки начинкой из молотых злаков.

Неприятие дрянной работы

Способность понять, что ты делаешь что-то плохо, и прекратить это делать.

Нечаянное увековечивание

Убеждение, что когда вы, к примеру, бросаете пустую бутылку из-под кока-колы с корабля в открытом море и она падает на дно Марианского желоба, то эта бутылка так и останется лежать там на дне, пока Солнце не поглотит Землю. Большинство мусорных свалок по всему миру представляют собой примеры нечаянного увековечивания.

Облачная слепота

Неспособность некоторых людей видеть в облаках человеческие лица или формы предметов. Как и в случае прозопагнозии, или «слепоты на лица», причиной такого расстройства может служить патология затылочно-височной латеральной извилины. Забавный факт: существует и обратный психологический феномен, заключающийся в формировании иллюзорных видений из случайных деталей реальных объектов — например, когда человек отчетливо видит лица в облаках или принимает невразумительный, бессмысленный зрительный образ за нечто определенное и исполненное значения. Такой феномен называется парейдолией.

Определение собственным нарицанием

Определяя объект, качество или явление его собственным нарицательным именем, мы обращаемся к его типовой, обобщенной форме, к форме инвариантной памяти. Например: «Нет, мне не нужен цвет хаки с оттенком прошлогодней болотной тины. Мне нужен нормальный хаки. Хаки как хаки». Или: «Офицер, я не помню, как выглядел грабитель. Мужик как мужик. Самый обыкновенный».

Органическая неизбежность

Неудержимое стремление жизнеобразующих молекул соединяться и создавать жизнь при первой же благоприятной возможности. Они настолько захвачены данной задачей, что, как показали недавние исследования, на первых этапах появления жизни на Земле некоторые молекулы выступали в качестве «молекулярных повитух»: помогали формированию жизнетворящих органических полимеров и адекватному выбору пар нуклеотидов для двойной спирали ДНК.

Освобождение сетевой чувствительностью

Убеждение, что эта новая чувствительность сетевого искусственного интеллекта избавит людей от тяжкой необходимости быть отдельными неповторимыми личностями.

Отделение вечности

В отличие от будущего вечность просто по определению не может быть ограничена капризами времени и его неизвестными величинами. В лучшем случае мы можем приблизиться к пониманию вечности, определив ее как нечто, существующее вне времени, как отсутствие времени, безвременье — то есть бесконечное настоящее. Что заставляет нас переосмыслить ту самую «вечную жизнь после смерти», на которую мы все уповаем. Но не надо отчаиваться! Потому что другое название для безвременья — нирвана. Так что все хорошо!

Отрицание навязанного не-думанья

Наше мышление устроено так, что мы не способны не думать о том, о чем нас просят не думать. Попытайтесь не думать о том, как вы чистите апельсин. Попытайтесь не думать о запахе, о вытекающем сладком соке, о мягкой фактуре внутренней стороны апельсиновой корки. Попытайтесь — у вас не получится!

Отрицание полей

Практически полное отсутствие попыток объяснить тот факт, что хотя поля и существуют (к примеру, магнитные поля), никто толком не знает, как они действуют — и никто, собственно, и не пытается это понять.

Парадокс трансчеловеческих технологий

Если всякая технология есть не более чем проявление нашей внутренней человеческой природы, то как человек может создать нечто такое, что будет умнее его?

Патологография

Новое направление в биографической литературе, признающее важность криминалистического анализа физического и психического состояния исследуемого объекта. Биология — не приговор, но она, безусловно, многое объясняет.

Перманентный Хэллоуин

Крайнее выражение индивидуальности, когда человек круглый год ходит в хэллоуинском костюме. Как пишет Луиз Адлер: «Чем больше мы становимся самими собой, тем больше у нас проявляется странностей. Наиболее явно это проявляется в людях, которых больше не сдерживают никакие общественные условности; в эксцентричности миллионеров или изгоев общества».

Покорность судьбе — удел неудачников

Сценарий бытия, противоположный сценарию «Поиск предназначения — путь победителей».

Полидекстрия

Праворукость или леворукость распространяются не только на то, какой рукой мы пишем, держим ложку или кидаем мяч. Они проявляются почти в любом действии, относящемся к телесной активности: подмигивать, сидеть, положив ногу на ногу, играть на гитаре, спать на боку и т. д. Стопроцентных монодекстеров не существует.

Последовательное мышление

Способность создавать и запоминать последовательности характерна почти исключительно для людей (хотя некоторые вороны проявляют способности к последовательному мышлению). Собаки при всем их уме не могут осознавать последовательности; поэтому на собачьих выставках хозяевам приходится переводить своих питомцев с этапа на этап — в силу отсутствия последовательного мышления собаки не могут самостоятельно пройти курс, соблюдая правильную очередность этапов.

Постпубертатный синдром всезнайки

Тенденция, наблюдаемая у молодых людей в возрасте около 18 лет (и особенно у мужчин), когда человек мнит себя знатоком жизни, уверен, что знает все лучше всех и готов бескорыстно служить своим пламенным идеалам, — психическое состояние, обусловленное потребностью природы в воинах, рвущихся с радостью умереть на поле боя. Также причина, по которой религиозные летчики-камикадзе и террористы-смертники, за редчайшими исключениями, относятся к возрастной группе от 18 лет до 21 года. «Кайл, мне бы и в голову не пришло, что пока ты сидел за компом и играл в „World of Warcraft“ все свои лучшие подростковые годы, ты узнал столько всего и стал настоящим экспертом по творчеству Жана-Люка Годара».

Неспособность подростков задумываться о последствиях рискованных действий обусловлена тем, что к 18 годам человеческий мозг развивается только на 80 %. Кора головного мозга «созревает» от затылка ко лбу, так что полное развитие лобной доли завершается лишь к 25–28 годам. Стоит ли говорить, что именно лобная доля мозга отвечает за логическое мышление, способность планировать и здравомыслие.

Постчеловеческие существа

То, чем мы станем на следующей стадии эволюционного развития (что бы это ни было).

Почему мы сохраняем дистанцию

Если вы хоть раз видели, как кто-то психует, вы уже никогда не сможете воспринимать его так, как раньше.

Поэтичные побочные эффекты

Дополнительные приятности, заложенные в явлениях и объектах. Например, способность предугадать радугу при изучении молекулы воды или изобретение автомобиля с расчетом на то, что собакам понравится высовывать голову в окно на полном ходу, так чтобы их уши трепало ветром.

Прилетел, поглядел и ближайшим же рейсом — домой

Поведенческий сценарий, при котором мужчина и женщина, «запавшие» друг на друга по Интернету, не «западают» в реальной жизни, когда впервые встречаются со своей пассией в коктейль-баре аэропорта. Существует и противоположный сценарий: «Прилетел, воспылал и скорей — в номера», при котором мужчина и женщина «западают» друг на друга и по Интернету, и в реальной жизни.

Пробел во времени

Раздражающие моменты псевдобезделья, создаваемые кратковременным «зависанием» компьютера, когда он перестает реагировать на команды: во время автосохранения файла, поиска и установки обновлений ПО, но чаще всего — просто так, безо всякой причины.

Проверка погодой

Если бы людей не существовало вообще, была бы погода точно такой же, какая она есть сейчас, в данный момент? Разумеется, нет. Вполне очевидно, что люди меняют свое окружение. А теперь представьте себе, насколько Земля отличалась бы от того, что мы видим вокруг, если бы на ней не было людей.

Программа устранения свидетелей

Программа защиты свидетелей, якобы призванная обеспечивать безопасность людей, — это миф. На самом деле свидетелей, участвующих в программе, просто пристреливают.

Прокол времени

Допустим, кто-то сумел отправить элементарную частицу в будущее, на миллионную долю секунды вперед во времени. Зная направление и скорость этой частицы, можно определить общее направление и скорость расширения вселенной.

Пропранолол

Бета-блокатор, широко используемый в армии. Блокирует выработку адреналина, что, в свою очередь, сокращает выработку воспоминаний и, таким образом, уменьшает посттравматический стресс.

Проселерация

Акселерация акселерации.

Противодеиндивидуализация

Отчаянная и, как правило, тщетная попытка обратить вспять процесс деиндивидуализации.

Псевдоинопланетная имитация

Неспособность людей создавать подлинно инопланетные ситуации. Все, сделанное человеком, de facto является принадлежностью человеческого рода. Технология не может быть инопланетной уже потому, что ее создают люди, земляне. Подлинную инопланетную технологию могут создать только инопланетяне, носители внеземного разума.

Разделение целого

Теория в музыке, согласно которой единственное целостное впечатление от песни мы получаем только при первом прослушивании. Затем наш мозг начинает расчленять музыкальное переживание на отдельные составляющие: текст, мелодия, аранжировки и т. д.

Рождественско-утреннее ощущение

Сильное ощущение радостного предвкушения, возникающее при избыточной активности мозжечковой миндалины. (См. также: Богоискательство.)

Романтический предрассудок

Неприятие точки зрения, сводящей романтические чувства к набору ментальных и телесных функций.

Сдвиг по связи

Специфическое поведение, обусловленное специфическим подключением нейронных связей в мозгу.

Синдром каламбурщика

Медицинское обоснование явления, прежде считавшегося не более чем раздражающим вербальным тиком, проявлявшимся у относительно небольшого количества людей. Неудержимый позыв сочинять каламбуры есть практически неизбежный побочный эффект сдвига по связи (см. соответствующую статью) в структурах мозга, контролирующих речь; в этом смысле он чем-то похож на синдром Туретта.

Это приводит нас к более общим вопросам теории поведенческого диапазона. Скользящая шкала поведения, определяемого внешними проявлениями и внутренними причинами, варьируется в диапазоне от легких клинических нарушений до тяжелейших расстройств. К таким психическим отклонениям относятся, например, аутизм, паранойя, разнообразные фобии и неврозы, тревожность, панические атаки и состояния, возникающие в результате врожденных пороков, черепно-мозговых травм и старения. Таких отклонений существует великое множество, причем каждое из них можно разбить на еще более мелкие подкатегории.

Синдром сумасшедшего дядюшки

Или, если на то пошло, синдром сумасшедшей тетушки. Одна из немногих истинных предпосылок успеха в жизни — наличие сумасшедших родственников. Если вам передалось совсем немного генов ненормальности, вам самому сумасшествие не грозит — просто у вас появляется некоторое отличие от общепринятой нормы. Это легкое отклонение придает вам «изюминку» и способствует успеху. (См. также: Теория уравновешивания семейных бедствий.)

Ситуативная расторможенность

Раскрепощенность, проявляемая в определенных коммуникативных ситуациях, когда подобное поведение считается допустимым: в разговорах с гадалками, с собаками и другими питомцами, с незнакомцами и барменами, а также при общении с духами на спиритических сеансах.

Смерть как общий наркоз

Согласно этой теории, смерть похожа на общий наркоз, когда ты вообще ничего не чувствуешь. Разновидность теории о напрасном беспокойстве: раз мы не помним, что с нами было до рождения, значит, нечего беспокоиться и о том, что с нами будет после смерти.

Смысл вселенной

Убеждение, что восприятие вселенной людьми или любыми другими разумными существами есть в фундаментальном смысле raison d’être[5] вселенной.

Сомнатическое облегчение

Свойство сновидений стирать память о том, что мертвые мертвы или что исчезнувшие друзья исчезли.

Сомнитропные препараты

Препараты, воздействующие на содержание сновидений.

Социальный вопрос

Если вы собираетесь спрыгнуть с моста «Золотые Ворота», вы встанете там лицом к городу или лицом к океану? Человек, дающий ответ, вынужден задуматься о том, до какой степени социальное поведение внедрено в нашу психику. «Настоящему самоубийце» все равно, куда повернуться лицом. Если же человек стоит и размышляет над этим вопросом, значит, его намерение покончить с собой не такое уж искреннее.

Средневековый хай-тек

Временные рамки расцвета технических и стилистических инноваций очень условны. Не исключено, что в XI веке над людьми, строившими ступеньки к дверям своих хижин, смеялись, как над ранними приверженцами хай-тека.

Стандартное отклонение

Ощущение собственной исключительности не является признаком исключительности, однако именно это ощущение убеждает нас в том, что у нас есть душа.

Текстовая замазка

Слова песни, которые мы придумываем сами, если не знаем ее настоящего текста.

Теорема Розенвальда

Убеждение, что все «не те» люди имеют завышенное самомнение.

Теория квантовых связей ДНК

Теория, что ДНК — это не просто программа или набор команд для построения жизни. Согласно этой теории, физические молекулы ДНК действуют на квантовом уровне как передатчики или приводные устройства, поддерживающие связь с другими жизнеобразующими молекулами во вселенной — теми же самыми молекулами, которые выступают в качестве программ для других разумных существ, осознающих пространство, и время, и свою роль внутри времени и пространства. Данная теория предполагает, что во вселенной существует бессчетное множество разумных существ и что жизнь — это raison d’être вселенной. По сути, данная точка зрения перекликается со многими системами взглядов и верований, от «буддистской концепции сети Индры, ноосферы Тейяра де Шардена, гипотезы Геи Джеймса Лавлока до абсолютного идеализма Гегеля, сатори в дзен-буддизме и некоторых традиционных пантеистических верований. Также она отсылает нас к коллективному бессознательному Карла Юнга». Спасибо, Википедия.

Теория кристаллизации денег

Гипотеза, согласно которой деньги — это кристаллизованная, или затвердевшая форма времени и свободы воли, двух отличительных признаков, отделяющих человеческие существа от остальных биологических видов. (См. также: Уникальность по времени/воле.)

Теория ограниченного романтического запаса

Убеждение, что количество влюбленностей в одной человеческой жизни ограничено определенным конечным числом. Обычно считается, что человек может влюбиться не более шести раз.

Теория чувствительности сетевого искусственного интеллекта

Убеждение, что всемирная компьютерная сеть однажды перерастет в некую новую форму доминирующей постчеловеческой чувствительности, иногда именуемой сингулярностью.

Технологический фатализм

Мировоззрение, согласно которому очередной триумфальный скачок в развитии технологий неизбежно произойдет. Нам неизвестны лишь сроки, когда это будет.

Торговонепроницаемые зоны

Зоны, где в принципе отсутствуют магазины и торговые центры. Например, герои «Звездного пути» никогда не ходят по магазинам. Также вселенные, в которых коммерция сознательно упразднена.

Точечный гипноз

Рассеивание внимания посредством отвлекающих факторов, мешающих сосредоточиться. Похожую технику используют укротители, «гипнотизируя» львов табуретом. Укротитель берет табурет и тычет ножками в морду льву; это сбивает льва с толку, потому что он не может понять, на какой из четырех ножек сосредоточить внимание — его взгляд мечется от одной ножки к другой, и при этом животное теряет способность к восприятию целостной картины.

Трансчеловеческие технологии

Любые технологии, созданные человеком, которые в конечном итоге станут умнее человека.

Теория уравновешивания семейных бедствий

Убеждение, что в конечном итоге на каждую отдельно взятую семью в среднем приходится то же количество испытаний, несчастий и различных болезней, что и на любую другую семью. В одной семье может быть больше случаев рака, в другой — больше случаев шизофрении или биполярных аффективных расстройств, но в конечном итоге все каждый раз сводится к одному большому семейному бедствию.

Трехпоколенческая амнезия

Свойственное большинству людей нежелание углубляться в историю своей семьи дальше трех-четырех поколений. И тому есть причины: меньше знаешь — лучше спишь. Слишком подробные изыскания в данной области могут разрушить представления человека о самом себе — представления, которые бывают достаточно объективными, а бывают и в корне неправильными.

Ундецимсептембициллин

Лекарственный препарат, создающий ощущение, что событий 11 сентября никогда не случалось. Также хорошо помогает людям с синдромом уныния на смену тысячелетия, то есть тем, кто охвачен тоской по двадцатому веку.

Уникальность по времени/воле

Убеждение, что осознание времени и обладание свободой воли — это единственное, что отделяет людей от всех других живых существ.

Утомление от греха

Состояние, при котором человеку надоедает слушать рассказы о чужих грехах. Профессиональное «заболевание» священнослужителей и врачей.

Фантомная точка

Объект, которого, если хорошенько подумать, не существует; например, угол или край. Фантомные точки, также известные, как «мнимые объекты», широко применяются в аналитической геометрии. Например, острие иглы — точка, которая определенно есть, и в то же время ее нет — теоретически не отличается от состояния вселенной до Большого взрыва. Она заключает в себе все и ничто.

Франкенштейново время

Ощущение времени, возникающее у человека, когда он понимает, что большая часть его жизни проходит за компьютером, рядом с компьютером, в компьютере и в Интернете. (См. также: Пробел во времени.)

Хронотропные препараты

Препараты для изменения внутреннего чувства времени. Хронодецелокотропные препараты не дают кратковременного эффекта, но при долгосрочном приеме создают ощущение, что время проходит медленнее. Хроноакселокотропные препараты создают прямо противоположное ощущение.

Хронофазия

Неспособность поддерживать стабильный суточный ритм, а также рассчитывать время и соблюдать временную последовательность. Вероятной причиной хронофазии может служить нарушение в супрахиазмальном ядре.

Центенальная слепота

Наблюдаемая у подавляющего большинства людей неспособность к осмыслению будущего на срок больше ста лет. Плюс к тому у многих людей наблюдается децинальная слепота — неспособность задумываться о будущем более чем на десять лет вперед; отдельные люди также страдают крастинальной слепотой — неспособностью думать о завтрашнем дне.

Шкала торможения

От центра вправо:

«Нормальный» — застенчивый — молчаливый — одиночка — затворник — отшельник — Унабомбер.[6]

От центра влево:

«Нормальный» — общительный — душа компании — не умолкает — не может заткнуться — говорит сам с собой — псих.

Экзосоматическая память

Память, хранящаяся во внешних базах данных, которая в какой-то момент превысит совокупный объем памяти, содержащейся в наших биологических телах. Иными словами, большая часть общечеловеческой памяти переместится из наших мозгов на внешние носители. Мы останемся существами без внутренней сущности, поскольку сами же вынесем свою сущность на периферию.

Экосистемная биология

Раздел биологии, который рассматривает тела людей и животных как цельные экосистемы со сложной внутренней организацией. Данная точка зрения опирается на тот факт, что в многоклеточном живом теле на одну собственную клетку приходится в среднем примерно десяток чужих.

«Я»-шоры

Неспособность воспринимать себя правильно и адекватно — так, как нас воспринимают другие.

Примечания

1

Алармист (фр.) — возбуждающий тревогу в обществе преувеличенными опасениями, бьющий в набат. — Примеч. ред.

2

АА — Общество анонимных алкоголиков. Членам общества, которым удается воздерживаться от алкоголя в течение долгого времени, выдают поощрительные жетоны в качестве награды «за стойкость духа» и трезвый образ жизни.

3

KFC — «Жареная курица из Кентукки», сеть ресторанов быстрого питания.

4

Термин не связан с кровеносной системой, он происходит от латинского слова «capillare» — помада для волос. — Примеч. пер.

5

Смысл существования (фр.). — Примеч. пер.

6

Теодор Джон Качинский — американский математик, социальный критик, террорист, известный своей кампанией по рассылке бомб по почте в университеты и на авиалинии с целью привлечь общественное внимание к проблеме подавления человеческой свободы современными технологиями. — Примеч. ред.

Content

Дуглас Коупленд

Что с нами будет? Роман в пяти часах

Час первый В кадр вплывает охваченный пламенем дирижабль

Карен

Рик

Люк

Рейчел

Игрок 1

Час второй Ваши лучшие годы еще впереди

Карен

Рик

Люк

Рейчел

Игрок 1

Час третий Маленькие божьи помойки

Карен

Рик

Люк

Рейчел

Игрок 1

Час четвертый Привет, я Чудовище

Карен

Рик

Люк

Рейчел

Игрок 1

Час пятый Вид из дыры Даффи Дака

Карен

Рик

Люк

Рейчел/Игрок 1

Культурологический словарь будущего

Примечания