Александр Старшинов

ЛЕГИОНЕР. ВЕК ТРАЯНА

Книга I

Лазутчик

Часть I

Пятый Македонский легион

Глава I

Новобранцы

Начало лета 849 года от основания Рима[1]

Эск. Провинция Нижняя Мезия[2]

— Кто прислал нам этих цыплят… А? — Центурион скептически оглядел стоявшую перед ним восьмерку новобранцев. — Где растят нынче подобных птичек?

— Мы из Италии, — отозвался коренастый крепыш с очень смуглой, темно-оливковой кожей.

— Из Италии? Ты из Италии? — Центурион смерил новобранца взглядом с головы до ног. — А я думал — из Нумидии.

Стоявший рядом с темнокожим тощий новобранец громко заржал.

— Как звать тебя, человек из Италии? — продолжал центурион.

— Кука.

— Вернее, Кукус? — Центурион осклабился. Было отчего посмеяться — прозвище это означало «Кукушка», а еще — лентяй, лодырь, то бишь крестьянин, который не успевает по весне вспахать землю прежде, чем начнет куковать кукушка.

— Мы все из Италии! — Кука начал лиловеть.

— Значит, вы из Италии! — У центуриона была манера во время разговора обматывать полу своего красного плаща вокруг левой руки. Видимо, привычка возникла после того, как на руке появились два шрама — один параллельно другому. — Неужели в Италии еще кто-то хочет служить?

Последовала пауза. Довольно длинная. Новобранцы вполне резонно сочли вопрос риторическим. И правильно сделали. Центурион продолжал насмешливо оглядывать вновь прибывших. Они стояли перед ним в запыленных грязных плащах и туниках, дорожные сумки немыми собаками лежали у грязных ног, обутых в драные башмаки с заржавевшими пряжками. Похоже, эти ребята, прибывшие из разных мест, покупали обувку у одного торговца старьем. Но нет, не у всех обувь так уж плоха, вон тот парень в тунике из синего сукна и новеньком сером плаще обут в добротные башмаки. И бронзовый кошелек у него на запястье наверняка хранит несколько золотых монет. Только сам он — желторотый птенец, тощ, узкоплеч, ростом едва дотягивает до нужной нормы. Кто только мог его завербовать? А, ну да, Сульпиций, как значится в сопроводительном письме. Этим все сказано! Вербовщик ищет особых парней. Ну, совсем особых! В прошлый раз прислал двух рабов вместо римских граждан. Хорошо, разобрались, чья вина, отправили обратно, а то бы могли и распять как беглых. Но этот худенький парень на раба не похож — черты истинно римские, нос с горбинкой, мочки ушей не проколоты, глаза карие. Светлокож, правда, как галл, но ведь и среди римлян бывают совсем белотелые, говорят, божественный Юлий имел кожу белую, как снега Альп. Ну, на то он и Божественный Юлий! А галлов и германцев среди римских граждан теперь полным-полно.

— Так вот я, центурион Валенс, спрашиваю вас, желторотые, — повысил голос центурион, — за какими сокровищами потянуло вас сюда, в Мезию, на Данубий, в наш забытый богами лагерь? В ледяной холод и мерзкую слякоть зимой, в дикую жару летом из прекрасной, возлюбленной солнцем и богами Италии?

Белокожий паренек недоуменно приподнял бровь. Уж от кого-кого, а от этого ветерана лет сорока, обветренного и покрытого шрамами, меньше всего ожидали новобранцы услышать такие речи. Они-то полагали, центурион должен ругаться, как гладиатор, чуть что, охаживать палкой бока и задницы новобранцев и постоянно орать.

— Легион Пятый Македонский, прославленный верностью, Урбана, то есть городской, создан в Риме, самый лучший… — ответил «цыпленок». Тон явно был дерзким.

— А-а… — многозначительно протянул центурион. И сморщился, как будто увидел что-то ну очень мерзкое. — Вранье.

— Разве это не Пятый Македонский… нам сказали ехать сюда… здесь лагерь… — угодил в нехитрую ловушку темнокожий крепыш. — Как раз у впадения реки Эск в Данубий. Дорога ведет прямая из Филиппополя.[3]

— По названию легион Македонский, по основанию — римский истинно, а по сути, давным-давно варварский. С тех пор как его перевели сюда с Востока. На латыни здесь говорят так, что не сразу поймешь. А ты, цыпленок, наверняка Цицерона читал? — повернулся центурион к белокожему.

— Читал. Это плохо?

— Ничего хорошего. Для тебя. Значит, так, сегодня я вам разрешаю вякать, что в голову взбредет. Но с завтрашнего утра отвечать только по моему приказу. Ясно?

— Ясно… — вразнобой и не сразу ответили новобранцы.

— Эй, Мурена! — кликнул центурион здоровяка лет тридцати, знаменосца когорты,[4] — если судить по накидке из волчьей шкуры. Правда, штандарта при нем сейчас не было, да и искусно выделанная волчья башка не была накинута на голову, а болталась за плечами. — Отведи их к себе, пусть Габур всех перепишет и заберет письма, у кого есть. Прихвати Кубышку для осмотра цыплят, сдается мне, здоровьем их боги наградили не самым крепким. Деньги, кроме мелочи, примешь на хранение. Учти — ребята мои. Будет кто из начальства что говорить — сразу к Декстру, а еще лучше — к легату легиона.[5] Теперь слушать внимательно, — центурион вновь повернулся к новобранцам. — Два раза не повторяю. Итак: в счет жалованья всем выдадут одежду и оружие. Вас восемь… отлично, будете жить в одной комнатушке в бараке. Сегодняшний вечер ваш. И ночь ваша. Завтра поутру в первую дневную стражу[6] всем в лагерь. Теперь марш за Муреной!

Новобранцы в самом деле попытались изобразить этот марш… то есть шагать, как шагают ветераны-легионеры. Но тощий новобранец тут же сбился с шага, едва не упал, Кука наградил его тумаком. Больше всего это походило на возвращение дружеской компании с веселой вечеринки. Впрочем, центурион был к новобранцам несправедлив. Не все казались дохляками и слабаками. В рядах «славной восьмерки» взгляд сразу натыкался на здоровяка с бычьей шеей и квадратными плечами. Центурион готов был поспорить на свое годовое жалованье, что друзья уже нарекли этого парня Малышом или Малявкой.

— Видели у него шрамы на руке? — шепотом спросил Кука. — Интересно, почему центурион остался в бою без щита? Размахивал своей палкой, полируя спины нерадивых бойцов?

— Иди, спроси у него, раз такой умный, — отозвался тощий парень с длинной жилистой шеей, на которой безобразно торчал острый кадык.

— А мы Малыша пошлем! — предложил жизнерадостный пухленький парнишка, явно самый юный в этой компании, и пихнул гиганта в бок. — Пойдешь?

— Прямо сейчас? — Малыш оглянулся.

— Конечно!

Малыш сделал шаг в сторону.

— Ладно, ладно, потом, — смилостивился юнец и дернул Малыша за тунику, возвращая здоровяка в строй.

* * *

За новобранцами, стоя возле принципии,[7] наблюдал молодой человек лет двадцати в тунике из желтоватой дорогой шерсти с широкой пурпурной полосой на груди. Сложен он был как Геркулес — высокого роста, широкоплечий, но не красавец: нос — слишком толстый и мясистый, а подбородок, непропорционально маленький, был к тому же изуродован шрамом. Парень явно следил за своей внешностью — волосы его были тщательно завиты, на запястьях сверкали золотые браслеты, небрежно накинутый плащ был такой же новенький и чистенький, как и туника.

Центурион подошел к молодому щеголю и что-то сказал. Что именно, никто из новобранцев не расслышал. Щеголь указал на кого-то из восьми. Похоже, на «цыпленка», которого заподозрили в чтении Цицерона. Валенс обернулся, вновь оглядел пополнение и сказал «нет». Сказал достаточно громко, новобранцы услышали.

— Стоять! — приказал молодой человек, и все восемь замерли. Остановился и Мурена.

Щеголь опять о чем-то заговорил с центурионом.

— Приск, кто это? — шепотом спросил Кука у «цыпленка» в новенькой тунике.

— Судя по всему, военный трибун,[8] из сенаторских сынков. Видишь его тунику с пурпурной полосой? Он трибун-латиклавий, здесь год или два отмается, не дольше, и отбудет в Рим делать карьеру.

— Что ему надо? — Кука прищурился. Он не любил щеголей с завитыми волосами.

— Ищет компанию для игры в мяч! — предположил Приск.

Тем временем трибун и центурион направились к ожидавшим новой команды новобранцам.

— Нам обещали не меньше сотни этой весной, насколько я помню, — расслышали они насмешливый голос трибуна. — Разве восемь равно сотне?

— Надо же… — изумился Приск, — выговор у него провинциальный. А я думал, парень из столицы.

— Вербовщик Сульпиций, чтоб его сожрали стигийские псы, должен был набрать пятьсот человек в Сирии, для нас — не меньше сотни, — разъяснил ситуацию центурион Валенс.

— Видимо, подцепил этих ребят где-нибудь по дороге в ближайшей таверне, — продолжал упражняться в остроумии трибун.

— В Неаполе! — гордо выкрикнул Кука.

— Молчать! — рявкнул центурион. — Молчать, пока не спрашивают.

— Подожди, не надо кричать! — одернул центуриона трибун-щеголь. — Я как раз их спрашиваю. Это вы нашли вчера убитого легионера?

— Мы! — отозвался Кука, взявший на себя обязанности старшего в этой восьмерке.

— Кто именно?

Новобранцы переглянулись.

— Все вместе! — опять ответил Кука. — Отошли с дороги, смотрим, лежит.

Ясно было как день: шли они, шли, решили отлить. У обочины неудобно, сунулись в кусты, там-то и увидели торчащую из-под веток ногу в солдатском башмаке. И запах учуяли: пролежавший два дня в кустах труп изрядно попахивал.

— У него на руке татуировка была Пятого Македонского, — сообщил Приск. — Сообразили, что легионер, вот и принесли тело в лагерь.

— Кто из вас может показать место? — Центурион и военный трибун разом уставились на Приска.

— Я могу, — сказал тот.

— Ты, я смотрю, парень сметливый, — заметил трибун. — Мне как раз нужен новый секретарь.

Приск не ответил, уставился на кирпичную стену принципии.

— Оставь его, Адриан, они все неучи, — ответил за новобранца Валенс. — К тому же это будущие быки Декстра. Или ты забыл?

— Быки Декстра? — Трибун опешил. — Вот эти? Ох, не могу… — Он расхохотался. — Да это скорее молочные телята. Ох, не могу…

— Выпиши себе нового секретаря из Греции, — сухо сказал Валенс.

— Учту, спасибо за совет… Нет, мне надо немедленно пойти на охоту и убить кабана, иначе я буду хохотать до самого вечера! — Адриан вновь окинул небрежным взглядом мальчишек, после чего последовал новый взрыв смеха.

Наконец, с трудом справившись с неуместным весельем, Адриан помахал в воздухе рукой и направился к одному из домиков, предназначенных для военных трибунов.

— Неженка, — буркнул тощий.

— Как звать тебя? — остановился перед злопыхателем центурион.

— Скирон.

— Так вот, Скирон, военный трибун Элий Адриан отличный солдат. Никому из вас, тупицы, не советую называть его неженкой. Всем ясно?

— Ясно! — на разные голоса, кто громко, кто почти шепотом, отозвались новобранцы.

— Понятливые, — хмыкнул центурион.

* * *

Лагерь Пятого Македонского легиона построен был на совесть — бараки каменные, крытые черепицей, которую делали тут же — на заводике в канабе.[9] Имелись, мастерские, пекарня и кухни, амбары, склады, госпиталь с банями, несколько уборных с проточной водой. Все улицы лагеря были недавно вымощены, вот только перед принципией плитку клали зимой, теперь ее в двух местах вспучило, и надо было срочно перекладывать. Правда, в отличие от многих других лагерей, этот имел неправильную форму пятиугольника,[10] поскольку был построен на месте фракийского поселения, а римляне попросту укрепили и нарастили часть старых стен.

Знаменосец провел новобранцев через украшенные колоннами ворота принципии в просторный двор, а оттуда — в хранилище знамен. Здесь в прямоугольном зале на деревянном помосте стояли позолоченный легионный орел на древке, обмотанном серебряной проволокой, а также имаго — лик императора Домициана, опять же на богато украшенном древке. Остальные штандарты — знамена когорт и центурий — сейчас были заперты в хранилище — вдоль задней стены виднелись двери с номерами когорт. Здесь же, в зале, стояли два стола и деревянные скамьи. Да еще с невысокого постамента с недавних пор взирала на солдат строгим взором мраморная статуя — воплощение Дисциплины.

— Статую для нашего легиона заказал в Греции трибун Элий Адриан, — сообщил громко, так что эхо разнеслось по просторной зале, знаменосец Мурена.

Корникулярий,[11] щеголявший новеньким, начищенным до солнечного блеска шлемом с рожками, явился почти сразу же вслед за знаменосцем, отпер дверь в соседнюю комнату, принес оттуда бронзовый сундучок с документами. Судя по всему, в сундучке хранились рекомендательные письма и реестры легионеров.

Писец Габур и медик десятой когорты Меттий, в легионе прозванный Кубышкой за круглую физиономию и солидный живот, явились на зов не так спешно. Писец долго рылся в кожаном футляре, отыскивая подходящие куски пергамента для нового реестра и для новых личных дел. Не найдя чистого куска, писец пемзой счистил ненужный на его взгляд текст со старого свитка, заточил тростниковое перо и приготовился записывать. Тем временем новобранцы сбросили одежду, всю, кроме набедренных повязок, и сняли башмаки.

— Что скажешь об этих ребятах? — обратился знаменосец к медику.

Тот осмотрел полуголых мальцов критическим взглядом, точь-в-точь повар, которому предстоит приготовить из заморенных синих тушек шикарный обед для гурмана.

— Да уж… говорят же, пусть же юноша, которому предстоит отдаться делу Марса, будет с прямой спиной, с широкой грудью и мускулистыми плечами.

— С умеренным животом, — подсказал знаменосец. — Ну хотя бы это требование соблюдено.

— Задние части у него не должны быть излишни от мяса, — медик уже давился от смеха, с удовольствием цитируя наставления.

— Да хватит вам! — примирительно буркнул писец.

— Ну, ты, первый, — указал Кубышка на смуглого здоровяка.

— Тит Клавдий Кукус, сын Тита, — рявкнул темнокожий, выпучив глаза. — Из Неаполя.

— Возраст?

— Двадцать лет. Я родился в седьмое консульство императора Веспасиана и пятое Тита Цезаря.[12]

— А сейчас чье консульство? — поинтересовался знаменосец.

— Консульство в этом году было у Манлия Валента и… Антистия… кажется.

— А в прошлом году кто был консулом?

Кука растерянно оглянулся. Приск что-то хотел шепнуть, но знаменосец пригрозил ему кулаком.

— Неважно, кто консул, главное — императором у нас господин и бог Домициан! — тут же нашелся Кука.

Писец громко расхохотался. Знаменосец остался невозмутим.

— Грамоте обучен? — спросил Мурена. — Пароль будешь получать на табличках. Не разберешь — пеняй на себя.

— Э, да я читаю, что твой Цицерон! И по-гречески знаю.

— Это я проверю. Выдам каждому текст и устрою читку.

— «Энеиду»? — спросил Приск.

Знаменосец лениво повернул голову в сторону шутника, в ответ тот невинно округлил глаза. Новой реплики не последовало.

— У нашего Кубышки для этой цели книга эпиграмм Марциала имеется, — сообщил знаменосец. — Кто не прочтет, того велю высечь да выгнать с позором.

Медик первым делом подвел первого новобранца к столбу с отметиной — проверить, дотягивает ли темнокожий италиец курчавой головой до прибитой планки в пять с половиной футов.[13] Чтобы перекрыть метку, Куке пришлось чуть-чуть привстать на цыпочки, правда, самую малость. Медик это заметил. Заметил и знаменосец, но промолчал.

— В калигах[14] будет самое то, — хмыкнул писец. — Двойную подметку набьет.

— Итак, записывай, рост — минимальная норма, кожа темная, волосы курчавые, зубы крупные… особые приметы… — Медик придирчивым взглядом оглядел тело. — Волос на теле нет.

— Он их выщипал, — сказал кто-то из новобранцев.

Все прыснули.

— Тихо! — рявкнул знаменосец Мурена, сидевший за столом со скучающим видом и с полуприкрытыми глазами.

— Телосложение крепкое, никаких дефектов на теле. Зубы целые, — закончил свой осмотр медик.

— Кто твой отец, Тит Кукус? — спросил писец.

— Тит Клавдий Кукус из Неаполя, у него торговля железным товаром. Самая лучшая лавка в нашем городе. А может, и во всей Италии.

— Папаша отпустил тебя в легион?

— Да, он выбирал из нас, троих сыновей, кого отправить на службу, и выбрал меня. Сказал: Тит, ты будешь примипилом,[15] я верю!

— Не подброшенный? — вновь приоткрыл глаза знаменосец, да так и впился в смуглое лицо новобранца взглядом.

— Подброшенный? Да из нас троих отец меня больше всех любил! — Парень вдруг сделался лиловым.

— Отец у тебя тоже смуглый? — поинтересовался писец. Однако ничего не записал и переглянулся с медиком. С этим Кукой явно было что-то нечисто, и повидавший немало новобранцев медик это чуял, будто охотничий пес след кабана. Чуял и знаменосец, потому спрашивал, но допытывался без азарта, с ленцой, как будто не хотел обнаружить что-то позорное.

Здесь, на границе, рано или поздно разразится война, не будет мирно Децебал сидеть за рекой; не в этом году, так в следующим явятся его даки в провинцию, так что в данном случае не стоит особенно усердствовать. Пусть Юпитер следит за исполнением клятв, а люди сделают вид, что верят на слово.

Посему медик отрицательно покачал головой.

— Мой отец — один из лучших воинов Рима! — заявил Кука, изо всех сил стараясь поднять пошатнувшийся авторитет.

— Видимо, наш парень — незаконный сын императора Тита, разрушителя Иерусалима! — Писец решил, что наступил его черед шутить.

В комнате сделалось тихо, только слышалось, как гудит залетевшая с улицы муха.

— Язык-то прикуси, — хмуро буркнул знаменосец, — а то сделаю тебе пометку в личном деле, что не те разговоры ведешь.

Писец ничего не ответил, поджал губы, место у него было теплое, немаятное, и, если найдется другой грамотей, вмиг турнут из архива. Писец глянул на парня в синей тунике. Вот этот, к примеру, вполне может вместо тяжелого меча взять в руки легонький стиль.[16]

— Еще один вопрос! — внезапно спохватился знаменосец. — Рисовать умеешь?

— Самую малость. Пробовал голых теток в Байях рисовать, вроде получалось.

— Значит, умеет, — хмыкнул Кубышка. — Только кому это надо?

— Декстру, — сказал знаменосец. — Деньги на хранение сдаешь?

Тит Кука отрицательно покачал головой.

— У меня с собой ни асса![17] — признался он.

— Осмотр окончен, — махнул рукой Мурена, а писец сделал пометки в реестре. — Жди испытаний в грамотности.

Вторым на осмотр вышел худой и длинный парень с острым кадыком. Он назвался Децимом Веллием Скироном, братом легионера из Первого Италийского легиона. Скирона Старшего знаменосец знал неплохо — лагерь Первого Италийского находился по соседству, в Новах. Так что вопросов Скирону не задавали. Просто замерили рост, записали приметы (шрам на спине слева, родимое пятно на плече и плохие зубы, двух уже не хватало).

— Шестой справа внизу тоже придется рвать, — «обрадовал» солдата медик.

Теперь настал черед поклонника Цицерона Приска.

— Гай Острий Приск из города Комо! — Приск выложил на стол перед писцом рекомендательное письмо — на пергаменте, запечатанное.

— От кого оно? — спросил подозрительно писец, разглядывая печать.

— От Гая Плиния Цецилия Секунда. Он из Комо, как и я. Плиний соблаговолил дать мне письмо, когда приезжал в свое имение в Комо.

— Сам Плиний? Сенатор? — хмыкнул знаменосец. — Неужто для тебя, старина,[18] не нашлось местечка потеплее?

— Я хотел именно в легион.

Писец тем временем сломал печать и прочитал послание Плиния.

— Рекомендации самые лестные.

— Рисуешь?

Приск кивнул и почему-то покраснел до корней волос.

— Деньги сдаешь? — Знаменосец покосился на бронзовый кошелек парня, который тот положил на скамью вместе с одеждой.

— У меня два золотых, десять серебряных денариев и еще несколько ассов.

— Денарии и золото сдать, ассы оставь.

— Это почему сдать? — вскинулся Приск.

— Чтоб в канабу не бегал к шлюхам в первые дни, да в таверне не надирался местным вином. Как закончишь учение, будешь больше себе оставлять.

Приск нехотя высыпал содержимое кошелька на стол перед знаменосцем, тот отделил золото и серебро от медяков и латунных сестерциев. Денарии и золото пересчитал и ссыпал в свой сундучок, поставив против имени Приска в реестре число «CCIL». Остальное сдвинул к краю стола.

— Погоди! — вспомнил вдруг писец, когда парень уже оделся. — Ты не назвал год, в котором родился.

— Год консульства Домициана Цезаря в седьмой раз. То есть год 833-й от основания Города,[19] — уточнил Приск.

Медик прищурился. Ему показалось, что парень старше, — но кто знает, может быть, он в самом деле такой сосунок. Плечи у него были как у подростка.

— Ладно, можешь идти! — махнул рукой знаменосец.

— А как же проверка грамотности?

— Топай, сказано! У тебя на лбу написано, что ты не только у грамматика, но и у ритора успел поучиться.

«Небось и цитатку на греческом вставить может», — добавил про себя знаменосец.

Но выяснять, почему этот парень, явно не из простой семьи, выбрал карьеру легионера, у Мурены желания не было. Прикажут вызнать — тогда вытряхнет из парня душу, а нет — пусть дает присягу и служит.

Да, с таким лучше не болтать лишнее. Мало ли что может ляпнуть молокосос: вдруг добавит, что Домициана прозвали грабителем за страсть убивать подданных и присваивать себе состояния. В нынешние времена, если кто из богатеев хотел оставить хорошее наследство детям, непременно должен завещать императору половину имения. Правда, знаменосца мало волновали проблемы богатеньких столичных жителей. Он свое состояние зарабатывал по́том и кровью. А что в перспективе после двадцати пяти лет службы? Купить землю близ Эска да дрожать каждую зиму, ожидая набега даков из-за Данубия? Прошлой зимой опять четыре поместья разграбили и сожгли дотла…

Мурена вздохнул.

* * *

После окончания осмотра оставшиеся семеро уселись за стол и по очереди принялись читать выданную знаменосцем книжку. Сборник эпиграмм Марциала был так затрепан, что любой библиотечный свиток позавидовал бы его популярности.

Приск вышел из здания святилища и остановился. Идти одному в барак без сотоварищей не хотелось, но и толкаться просто так на площадке перед принципией тоже было неловко.

Однако стоять без дела ему не пришлось. Почти сразу же к нему подошел Адриан и с ним — высокий загорелый мужчина в красной военной тунике, поверх которой был наброшен серый грязноватого вида плащ. У здоровяка были светлые соломенные волосы и глаза, прозрачные как лед и такие же холодные.

— Вот этот. — Адриан указал на Приска.

— Покажешь мне место, — приказал белобрысый. Окинул внимательным колющим взглядом новобранца и добавил: — Имя.

— Приск. Гай Острий Приск.

— Ездить верхом умеешь?

— Могу.

— Пошли.

— Не задерживай долго парня, Декстр, у новобранца последний свободный вечер, — напомнил Адриан.

— Если не свалится с лошади, не задержу.

«Быки Декстра» — вспомнилась тут же Приску странная фраза центуриона.

Белобрысый вывел из конюшни двух оседланных лошадей — рыжую крепкую кобылу и вороного, уже немолодого, но бодрого жеребца. На жеребца вскочил сам Декстр, даже не прихватывая рукой одно из рожек луки,[20] — Приск тут же оценил ловкость наездника и красоту его посадки. Юноша забрался в удобное кожаное седло без труда, но и без особой грации.

Когда выбрались на дорогу, ведущую в Филиппополь, белобрысый поскакал первым, Приск за ним. Спустя милю они осадили лошадей и поехали шагом, внимательно оглядывая деревья и кусты справа от дороги.

Приск то и дело оглядывался.

— Я запомнил, что акведук еще не был виден, когда мы нашли тело. Там еще недалеко рос большой дуб с раздвоенной вершиной.

— Хороший ориентир, — похвалил Декстр.

Приск не пропустил место. Да и трудно было его пропустить — ветви кустов были смяты, трава вытоптана, как будто на дорогу выломилось стадо носорогов. Декстр привязал к дереву своего жеребца и проверил, правильный ли узел затянул на поводьях Приск.

Потом пошли осматривать место.

Солнечные лучи пронизывали заросли малины, гудели шмели, перебираясь с одного скромного цветка на другой.

— Вот здесь, — сказал Приск, указывая на молоденький дубок, тянувшийся вверх из кустов орешника.

Декстр присел на корточки, развел ветви рукой, тронул палую листву.

— Его убили не здесь, — сказал он наконец. — Сюда его только притащили.

Он пошел в сторону, осматривая листву, трогая ветви, как будто спрашивал у кустов и деревьев, не видели ли чего?

Внезапно Декстр нагнулся и вытащил из середины куста орешника кожаную солдатскую сумку. Ее всю выпотрошили, а потом закинули в кусты. Декстр стал искать дальше и вдруг со странным криком, похожим на клекот коршуна, ринулся вперед. В листве лежало что-то — как показалось Приску, продолговатый предмет.

Декстр схватил его, шагнул в пятно света, чтоб внимательнее рассмотреть. Приск невольно потянулся за ним. Теперь он отчетливо различил, что в руках Декстра форма для чеканки. Скорее всего, ее нижняя часть. Более того — если судить по круглому углублению — форма для чеканки монеты.

Декстр резко обернулся и спрятал находку в сумку на поясе.

— Что думаешь? — спросил отрывисто.

— Кто убил этого легионера? — ответил Приск вопросом на вопрос.

— Тот, кто всадил ему два раза меч в спину, — огрызнулся Декстр. — О том, что ты здесь видел, — никому ни слова.

— Я ничего не видел, — отозвался Приск. — А сам-то ты кто?

— Так новобранец к центуриону не обращается!

— Центурион? — Юноша опешил. А где же посеребренная лорика, поножи, шлем с поперечным гребнем? Вид у парня был, как у водоноса.

— Фрументарий, занимаюсь поставками хлеба, — добавил Декстр.

— Убитый тоже занимался хлебом? — спросил Приск.

В следующий миг острие кинжала больно кольнуло кончик его носа. Юноша вздернул голову вверх и привстал на цыпочки.

— Придержи язык! Или… — Декстр убрал кинжал так же мгновенно, как и выхватил из ножен.

* * *

У здания принципии Приска поджидали все семеро его товарищей. Вместе с ними — знаменосец Мурена.

— Ну, что обнаружили? — поинтересовался знаменосец. — Еще пару трупов отыскали в кустах? Или целую когорту?

Приск пожал плечам:

— Нет, трупов там больше не было… Вообще ничего не было. Только трава смята.

— Узнали, кто убил нашего парня? — спросил Мурена.

Приск отрицательно покачал головой.

— Разбойники, — предположил Малыш.

— Даки. Это наверняка, — решил Кука.

— Вы молодцы, что принесли тело, — похвалил знаменосец. — Легионеры своих павших не бросают.

— Это все Приск! — сообщил Скирон. — Он настоял, чтобы мы целую милю тащили тело… — Кажется, Скирон до сих пор из-за этого злился.

— Держите тессеры![21] — Знаменосец выдал каждому свинцовую пластинку с буквами «LVM». — Можете напоследок повеселиться в канабе.

— Будто гладиаторы перед смертельным боем, — заметил Приск.

— Что?

— Это я так… вспомнил… В театре тоже тессеры выдают. На вино.

— Будет тебе здесь театр! — предрек Мурена. — Пить можно только в одном заведении, что содержит ликса[22] Кандид. По этим тессерам вас выпустят из лагеря.

— Обратно-то впустят? — спросил Кука.

— А ты шутник! Приказано явиться в первую дневную стражу.[23] Ты — отвечаешь.

Кука глубоко вздохнул и вскинул руки:

— А мне здесь нравится! А воздух-то, воздух! Так и пьется. Почти Кампания.

— Ну-ну, — хмыкнул Мурена, — посмотрим, что ты запоешь зимой, когда задница в латринах[24] к сиденью примерзнет.

— К зиме один из нас, возможно, умрет, — сказал темноволосый парень с правильными чертами лица. Его можно было бы назвать красавцем, если бы не слишком густые брови и не постоянно сумрачное выражение лица. Широкие скулы говорили об этрусской крови. — Или попадет в большую беду.

— Неужто предсказатель? — съязвил Кука. — Гороскопы составляешь?

— Не тебе. — Парень еще больше насупил брови. Составление гороскопов было занятием опасным, гораздо опаснее, чем солдатская стезя: Домициан преследовал астрологов и философов то вместе, то попеременно, в зависимости от настроения. А настроение у третьего императора из рода Флавиев менялось частенько.

— Мне что предскажешь? — спросил тощий Скирон.

— Судьба твоя извилиста.

— Ха, да ты прям Тиресий! — хмыкнул Кука, с ходу награждая приятеля прозвищем на всю жизнь.

— Зря смеешься, — отозвался предсказатель.

В этот момент Приск вспомнил, что остановиться у раздвоенного дуба им предложил именно Тиресий.

— Ты можешь сделать для меня амулет? — оживился Крисп, полноватый увалень с голубыми глазами.

На шее у него на засаленном шнурке уже позвякивали два серебряных амулета, но он не прочь был повесить на ту же нить третий.

Крисп происходил из крестьянской семьи, что много лет выживала в соседстве с огромными латифундиями в Кампании и, наконец, разорилась. Отец и братья пошли в арендаторы, а Крисп — в легион, дабы выслужить себе надел и вновь обрести клин собственной земли по выходе в отставку, только за много-много миль от Италии.

— Нет, — покачал головой Тиресий. — Амулеты не заговариваю и проклятия не насылаю.

— Может, оружие заговоришь? — Крисп явно был разочарован.

— Тренируйся лучше, — усмехнулся предсказатель.

* * *

— Что скажешь? Они в самом деле все свободные и ничем не запятнаны? — спросил Кубышка у знаменосца, просматривая свои записи. — Никто из этих задохликов не вызывает подозрение?

— Все вызывают, — отозвался Мурена, для убедительности выпятив нижнюю губу. — Прежде всего, потому, что вербовал их Сульпиций, а этот завербует кого угодно, скоро баб начнет нам в легион присылать. Или детей. Разве не помнишь, как в прошлом году он записал к нам двух рабов?

Раб, посмевший выдать себя за свободного и посягнуть на право римского гражданина служить в легионе, распинался. Это было известно всем невольникам. Так что тем, чье тело безобразили отметины: проколотые уши, следы от ношения рабских ошейников — и уж тем более, кому «посчастливилось» за какую-нибудь провинность огрести клеймо на лоб, никогда и не пытались «освободиться» столь опасным образом. Но те, чье тело не носило знаков рабского состояния, время от времени пытались пробиться в легионы, несмотря на все строгости.

— Но эти-то не рабы, — заметил Кубышка.

— Это уж точно. Но сдается мне, что Кука — «охотник», подменивший того, кому надобно идти в легион.

— С чего это? — тут же заспорил медик. — Они все из Италии, там уже давно нет набора — только добровольцы. Какой толк «охотнику» подменять собой добровольца? Это же не провинция, где хватают кого ни попадя и силком волокут в лагерь.

— Ну, не знаю, может, у парня позорное прошлое, ланиста[25] там, сутенер. Может, папаша содержит лупанарий.[26] Или парень сдуру записался в гладиаторскую школу…

— Про гладиаторов не сочиняй — у него на коже ни отметин каленым железом, ни следов бича.

— Послушайте, Декстр велел выбрать восемь человек именно таких — сомнительных, но ловких, знающих грамоту, но которым деваться некуда, и определить к Валенсу, — напомнил знаменосец. — Вот мы и определим этих восьмерых, пусть служат. Они не рабы, остальное меня не волнует.

— Парни обречены? — спросил медик.

— Предыдущая восьмерка вся сгинула за Данубием. Интересно, зачем Декстр потребовал, чтобы эти умели рисовать?

Медик пожал плечами:

— Он большой урод.

— Ты хотел сказать — оригинал, — поправил знаменосец.

— Сказал то, что сказал.

Глава II

Ликса Кандид

Начало лета 849 года от основания Рима[27]

Эск. Нижняя Мезия

Хотя Пятый Македонский легион основал в этих местах постоянный лагерь почти сто лет назад, еще в конце правления Цезаря Августа, поселок при лагере так и остался маленькой канабой и не превратился в настоящий город.

Прибыв в Эск накануне вечером, новобранцы толком не успели осмотреть поселение. Тогда они, как только миновали ворота, тут же наткнулись на вывеску таверны «У стены», где поели (весьма скудно) и сразу же завалились спать в холодной и грязной общей комнате. Утром, наскоро перекусив, отправились в лагерь. Так что теперь новобранцы не представляли, где можно в Эске повеселиться. Римляне, обустраивая постоянный лагерь для легиона, позаботились отхватить солидный кусок земли — где и лагерь можно было поставить, и канабу разместить, и еще чтобы осталось солидное поле для выпаса скота — как для того, что держали обитатели канабы, так и для мулов и лошадей легиона. Имелось еще немного земли под огороды и под покос — там в основном возились сожительницы и дети легионеров.

Вход в канабу охраняли четверо солдат из вспомогательной части. Впрочем, охранные обязанности были не слишком обременительны. Один из солдат стоял на галерее башни, трое других, полусонных, расположились внизу, якобы контролировали входящих и выходящих из городка. Стены канабы были деревянные, только башни из камня. Башни выступали вперед, точно так же, как и те, что стерегли ворота военного лагеря, на башнях наверху имелись деревянные галереи, с которых можно было обстреливать противника у самых стен снаружи или уже за воротами — коли прорвутся в городок.

И то: Данубий и граница Дакии рядом, строить даже крошечное поселение без стен было безумием.

— Никак новобранцы, — сказал один из караульных, синеглазый, с сожженной до кирпичного цвета когда-то белой кожей и с белокурыми вихрами, дерзко торчащими из-под шлема.

— Никак галл, — отозвался находчивый Кука.

— Я беленький, ты черный. Из Нумидии?

— Из Неаполя. Легионер, в отличие от тебя. Я беленький, ты — черненький. Что будет, если нас смешать?

— Но-но! — Блондин выставил вперед копье. — Я это не люблю.

— Оставь их в покое! — крикнул солдат с башни. — Пусть ребята повеселятся как следует, прежде чем отведают палки центуриона. Кстати, не вздумайте хвататься руками за палку — мигом останетесь без пальцев. Уж лучше по спине и заднице получить, что положено.

— Отбросы арены, — пробормотал Скирон, не придумав более остроумного ответа.

— Э, ладно! — хмыкнул Приск. — Парни наверняка гордятся отметинами на заднице, как другие — шрамами на груди.

— Да уж, лучше получить палкой по заднице, чем палку в задницу, — поддакнул Кука.

В ответ галл, покрасневший как вареный рак, выкрикнул что-то про затраханные задницы цыплят и добавил еще пару слов на своем языке, однако не слишком громко. Легионер, даже будущий, это — легионер, то есть римский гражданин. А солдат вспомогательных войск — это солдат вспомогательных войск, свободный, но до гражданства ему далеко. Вернее — долго. Двадцать пять лет службы.

* * *

Хохоча и гордые выигранной первой битвой, пусть даже эта битва словесная, «цыплята» миновали ворота и направились по мощенной известняковыми плитками улице канабы. Лагерь легиона и этот крошечный городок при нем — жалкие островки Pax Romana,[28] отражения далекой Италии, мутные, расплывчатые, как в плохо начищенном серебряном зеркале. Даже торговля здесь рассчитывала в основном на щедрость и кошельки легионеров: одни являлись в канабу приобрести новую флягу или кошель, другие — серебряную пластину в виде головы оленя или орла для украшения оружия, третьи — бронзовый кубок. Центурионы заказывали для себя самоварные сосуды[29] и жаровни, кровати для любовниц, люльки — для незаконных детей. А кожаные штаны или волчьи шкуры приобретали все — с наступлением холодов под одним шерстяным одеялом или плащом спать в бараках невозможно.

Все дома поселка были на одно лицо — с глухими стенами и крошечными окошечками под красной черепицей с клеймами Пятого Македонского, будто под длань легиона встали, под защиту грозного имени. И то правда: если лагеря отдельных когорт и слабые крепости вполне могли стать зимой добычей заречных волков, то лагерь Пятого Македонского и его канабу даки могли осадить, но вряд ли — разграбить.

— А мне здесь нравится! — опять выкрикнул Кука, явно не ожидавший увидеть подобие маленького городка подле легионного лагеря.

Время было не позднее — лавки открыты. Лавочники, завидев новые лица, наперебой стали зазывать мальчишек к себе — купить новую тунику, или подушку, или одеяло, матрас и прочие приятности для повседневной жизни, благо лагерь был постоянный и к особой строгости жизни не располагал.

— Доблестные воины! — надрывался торговец одеждой. — Сменная туника нужна непременно, иначе от пота ткань сгорит за три дня. Покупайте, у меня самая прочная шерсть во всей Мезии! Есть лен, за полцены отдам!

Парни лишь презрительно выпячивали губы — на новую тунику ни у кого не было денег.

— Еще зайдем! — пообещал Приск.

— Вы что, сдали деньги на хранение? — спросил торговец, и в его тоне явственно послышалось: «Вот простаки, не сумели зажать пару денариев!»

— Местная архитектура не особенно впечатляет, — громко сообщил Кука, игнорируя торговца. — Не иначе префект лагеря[30] проектировал эти шедевры.

Впрочем, один дом выделялся — украшенный по фасаду четырьмя колоннами, в два этажа, как и другие, но гораздо выше соседних. Наверняка внутри две столовые — для большого сборища и для узкого круга друзей, множество спален, просторный атрий,[31] непременно где-то в глубине — перистиль[32] и своя баня.

— Прям усадьба, — восхитился Кука.

— Это наш ликса Кандид построил, — сообщил подметавший улицу городской раб. — Сразу вижу, вы люди богатые, подарили бы старому Каабу четверть асса на баню.

— В канабе есть баня?

— Целых две. Одна маленькая и ужасно грязная, а другая с большим бассейном и мозаичными полами, но там надо платить целый асс, — сообщил раб.

Приск бросил ему медяк.

— Лучше скажи, есть ли в Эске какая-нибудь харчевня, кроме той, что у входа.

— Да полно. Первая, это та, что «У стены», вы, щедрые господа, мимо нее проходили.

— А другие?

— Есть еще «Полная чаша», но вам туда лучше не соваться. Она ветеранская. Там полным-полно отставников, из тех, кто не обзавелся семьей и не взял надела. Они с утра до ночи обретаются в этой таверне, глаза продрали и мигом туда — сидят до вечера с кувшином вина. Если случайно забредет новобранец, драке быть непременно… — Старый Кааб собирал сплетни не хуже мусора.

— Люблю драки! — Малыш выразительно повел плечами.

— А я нет, — буркнул Скирон. — С ветеранами лучше не связываться.

— Вино в тавернах — одни опивки, горячей жратвы ни за что не дождешься. А дерут-то, дерут… будто не баранины кусок заказал, а павлина! — Раб попался из говорливых.

Парни шли по улице, а он тащился со своей метлой следом, не отставал.

— Лупанарий там же, рядом, возле стены, — бубнил Кааб в спину. — Только к тем девчонкам не ходите, они жуть какие грязные. Другое дело — заведение для ветеранов. Но туда вас не пустят. Или потребует столько денег, что жалованья за первый год не хватит.

Новобранцы переглянулись. Кааб, разумеется, преувеличивал, но нельзя сказать, чтобы сильно; достоинства таверны «У стены» они накануне вечером оценили. Нет, поесть там было можно, но повеселиться — вряд ли. Разве что быстро-быстро надраться до бесчувствия и упасть под скамью. Решено было отправиться в винную лавку. Кааб увязался следом, рассчитывая к медяку добавить пару глотков вина, но Малыш наградил болтливого раба пинком под тощую задницу, и тот мигом отстал.

В винной лавке можно было не только выпить разбавленного кислого вина, но и закусить горячей лепешкой из соседней пекарни. Однако опять же под категорию «хорошо повеселиться» это заведение никак не подходило.

— У меня предложение, — объявил Кука. — Отправимся в гости.

— У тебя есть друзья? — не понял Скирон. — Здесь? И кто же?

— Хозяин трактира. Кандид.

— Не думаю, что он настолько простодушен, — хмыкнул Приск.

— Ничего, как гостеприимный хозяин и самый богатый человек в канабе ликса примет гостей, явившихся из другой части мира засвидетельствовать ему свою дружбу, — заявил Кука.

— Нас не пустят, — покачал головой Квинт Марий, шестнадцатилетний юнец с пухлым детским личиком, даже Приск рядом с ним выглядел вполне мужественно.

Накануне вечером Квинт признался Приску, что пошел в легион из-за того, что его обижали и унижали сверстники, особенно любили обыгрывать его родовое имя, всяк остряк непременно торопился спросить — не доводится ли знаменитый полководец Гай Марий сопляку Квинту родней. Озверев от насмешек, Квинт записался в армию, чтобы доказать свою брутальность, сделаться сильным и непобедимым.

— Никому об этом не говори, — посоветовал Приск.

— Почему?

— Тебя начнут унижать здесь.

— Кто? Ты? Кука? Или Малыш? Мы же друзья!

— Это еще надо проверить. Держи язык за зубами!

Квинт восхитился мудростью Приска и охотно кивнул, но спустя полчаса обо всем рассказал Куке.

* * *

В дом ликсы незваных гостей, как и предсказывал Приск, не пустили. Здоровенный, наголо обритый раб-привратник встал у незваных гостей на дороге, плотиной выставив могучие руки.

— У хозяина пир, никого не принимает. Приходите завтра с утра.

— Вот мы как раз и явились на этот самый пир, что ж ты застрял тут, как редька в заднице! — возмущенно воскликнул Кука.

— Тебя точно не звали.

Кука сделал безуспешную попытку пробиться, но привратник стоял намертво, как Леонид под Фермопилами, и напор Куки об эту скалу разбился.

— Есть выход, — сказал Кука, поднимаясь с мостовой и стирая кровь с губы после неудачной атаки. — Вернее — вход. Забраться на крышу и оттуда через отверстие в потолке — в атрий. Ну-ка, Тиресий, поведай, нам в этом доме ничто не грозит?

— Лоб побереги, — отвечал предсказатель.

— Тогда вперед!

План Куки всем понравился. Выпитое натощак вино ударило в головы. Новобранцы мигом обежали дом, выискивая место, где можно начать штурм.

— Легионеры должны брать приступом любую крепость! — с пафосом заявил Кука.

Сбоку нашли подходящее место (соседний дом стоял не вплотную), Скирон подставил плечи, Кука кошкой взлетел на спину другу. Третьим им на плечи взобрался Приск, и в следующий миг Гай был уже на крыше. Черепица загромыхала под его башмаками. Вскоре все восемь очутились наверху — Скирона затаскивали наверх с помощью связанных друг с другом ремней. Новобранцы оседлали конек, глянули вниз. Стало немного боязно.

— Итак, крепость наша! Тебе, Приск, в награду положен венок как первому, сумевшему вскарабкаться на стену! — объявил Кука.

Выяснилось тут же, что дом построен иначе, чем италийские поместья. Атрия в нем не было, сразу же за небольшой прихожей шел внутренний сад перистиль с бассейном в центре и галереями со всех четырех сторон.

Именно здесь пробраться в дом было проще всего. Восемь голов свесились с крыши, каждый пытался разглядеть, что там и как — правда ли в доме пируют. Судя по изумительным запахам с кухни, привратник не соврал. Где-то в глубине, видимо, в столовой, слышались женские голоса.

— Вот они! Держи! — раздалось снизу.

Сразу трое рабов выбежали в перистиль.

Одновременно с криком в лоб Куке угодил камень. Новобранец заорал и сверзился вниз, увлекая с собой дюжину черепиц.

Следом за приятелем скатился Скирон — то ли потерял равновесие, то ли со страху. Приск спрыгнул сам, остальные застряли на крыше. Приск угодил прямиком в крошечную лужу, что скопилась в каменном углублении, и которую в доме, несомненно, гордо именовали бассейном.

— Вон! За дверь их! — завопил все тот же пронзительный голос, и кто-то ухватил Приска за шиворот. Новобранец не растерялся, заехал рьяному рабу локтем в живот, хватка тут же ослабла — охранник явно был не родня Геркулесу.

— Не сметь! Мы гости! — крикнул, озлившись, Скирон.

Его никто не слушал: в перистиль ринулся привратник, второпях налетел на медную статую быка. Бык, этот символ Пятого легиона, громыхая, слетел с постамента и грохнулся на бок. При этом бык сбил Приска, а привратник навалился следом, стремясь ухватить дерзкого, но мешал раскоряченными ногами бык. В этот момент с крыши вниз ринулся Малыш, точь-в-точь копье из катапульты, и заехал привратнику в ухо, так что тот мигом слетел с бронзового быка. Статуя оказалась полой внутри и не такой уж тяжелой, Приск из-под нее благополучно выбрался. Тем временем со стороны кухни прибежали рабы, вооруженные вертелами и палками, но, на счастье новобранцев, в драку вступать не спешили, несмотря на упитанность и габариты. Лишь толстая ключница завопила истошно:

— Грабители!

Действо достигло кульминации, и тогда в перистиль вступил сам хозяин.

В том, что это был хозяин собственной персоной, сомневаться не приходилось. Кто же еще может так выглядеть — дородный, высокого роста, смуглолицый здоровяк лет пятидесяти, в тунике из зеленого сукна, с золотыми браслетами на руках и в венке, опять же золотом, из ажурных тончайших листьев. Вслед за ликсой прибежали женщины — одна уже немолодая, судя по одежде и прическе — его жена, и две девушки, одна лет пятнадцати, другая — около тринадцати или двенадцати, совсем юница. Та, что постарше, смуглая, черноглазая, младшая — белокожая, с синими глазами.

— Прекратить безобразие! — рявкнул хозяин.

Малыш, в этот момент сидевший верхом на привратнике и уже занесший кулак, чтобы выдать очередную плюху, замер. Кука попятился и шлепнулся в бассейн.

— Мы не грабители! — опомнился прежде других Приск.

— Это наверняка от соседей, опять явились подсматривать, — заявила матрона. — Как у нас обед, так их люди на крышу к нам лезут.

— А мы их в котел! — хмыкнул толстяк, сочтя шутку удачной.

Малыш рыкнул, решив, что угроза серьезная.

— Будущие легионеры Пятого Македонского легиона приветствуют достопочтенного и щедрого ликсу Кандида! — сказал Приск любезно, но без тени подобострастия, даже чуть покровительственно, как будто он был военным трибуном, а не будущим рядовым легионером.

— Ну, это… у нас твои тессеры, вот мы и пришли… — вылез, наконец, из бассейна Кука.

— Тессеры в кабак, а не в мой дом, — нахмурился Кандид, сообразив, что видит перед собой не злодеев-грабителей, а горе-новобранцев.

— Мы не хотели обидеть тебя или твою семью, — вновь вступил в разговор Приск. — Но вино, что мы выпили в таверне, так ударило нам в голову, что мы осмелились явиться в дом незваными на германский манер. У этих варваров хозяин принимает нежданных гостей столь же радостно, как и приглашенных.

— Понравилось вино? — спросил ликса.

Квинт хотел сказать «нет», но Скирон дернул его за тунику.

— Плиний Старший называл здешнее вино божественным. — Гай позволил себе улыбнуться.

Обе девицы, синеокая и черноглазая, уставились на Приска, оценив его эрудицию и ораторские таланты.

— Сразу видно, что язык у тебя хорошо подвешен, — засмеялся Кандид, — не удивлюсь, если легат через пару месяцев запишет тебя в канцелярию. Откуда же, орлы или быки — уж и не знаю, как вас называть, — скептически хмыкнул хозяин, — вы явились?

— Из Италии! — гордо объявил Скирон, с видом победителя водрузив ногу на грудь поверженного привратника, будто собирался позировать для скульптуры какого-нибудь императора.

«На тонконогого Домициана очень даже похож, — подумал Приск, — правда, нет еще ни лысины, ни живота».

— У кого будете служить, могучие мужи? — продолжал потешаться Кандид.

— У центуриона Валенса. И еще говорили про какого-то Декстра, мол, что все вопросы к нему, — ляпнул Квинт.

Кандид вдруг перестал смеяться. Нахмурился, глянул исподлобья.

— Пригласим их к столу, — сказала приятным грудным голосом хозяйка. — Все равно Корнелий с женой не приедут, а приготовлено на девять персон. Только тем, что наготовлено у нас на девять, можно и восемнадцать накормить. Женщины сядут на стулья по старинному обычаю, мужчины возлягут — вот и поместимся все. Баня еще не остыла. Ребята сполоснутся после дороги.

— Ты — сама доброта, моя Майя! — Кандид приобнял жену за плечико.

Его хитрые живые глаза быстро ощупали новобранцев. Мысленно он каждого оценил и взвесил. Видимо, нашел что-то интересное, потому что повернулся к ключнице:

— Отведи парней в баню и выдай им по чистой новой тунике — от меня в подарок. Потом пусть приходят в столовую.

— Видимо, этот Декстр что-то да значит в легионе, — шепнул Кука на ухо Приску по дороге в раздевалку домашних терм. — Как ты думаешь, кто он?

— В Риме есть один Афраний Декстр, богач и к тому же большой сукин сын. Над рабами измывается со сладострастием. Говорят, что римский Декстр непременно доберется до консульства, если прежде его не задушит собственная прислуга.

— Вряд ли этого парня занесло к нам в Мезию, — решил Кука.

* * *

Дом был спланирован и построен явно не местным умельцем. Баня, к примеру, оказалась вполне приличной, с жаркой парильней, бронзовыми ваннами и круглой каменной чашей бассейна, в которую струей текла прохладная вода. Раб-цирюльник побрил и постриг будущих легионеров.

— По-моему, нас неплохо встречают, — заметил Кука. — Я лично доволен.

На лбу его уже обозначилась солидная шишка от попадания «ядра» из вражеской пращи, но это нисколько не испортило его настроения.

Рука, пустившая снаряд, была неумелая — иначе Кука не встал бы, получив камнем по лбу.

— Да уж, встречают, — буркнул Скирон. — Знаем мы этих господ. К столу позовут, а вместо угощения поднесут всякую дрянь — вино кислое да разбавленное так, что горячая вода обжигает рот, хлеб черствый, вялый салат. А тем временем сам хозяин…

Что будет, по мнению Скирона, есть сам хозяин, друзья не успели узнать: явился мальчик, посланный Кандидом, — звать новобранцев к столу.

Столовая в доме торговца была отделана помпезно, Кандид тут же похвастался, что выписал грека-архитектора из Дамаска, а там самые лучшие нынче архитекторы.

Темноокая юница оказалась дочерью самого хозяина, все называли ее Майей, как и мать, а синеокая звалась Корнелией (ласково Кориоллой) и приходилась тому Корнелию, что не смог прибыть на обед из своей усадьбы, дочерью. Жила она у Кандида в доме, потому что в канабе объявился прощелыга-учитель из вышедших в отставку легионных писцов, и всех детей от мала до велика спешно определили в учебу. Обе девицы, уже по годам невесты, теперь каждое утро отправлялись в школу, что размещалась в пристройке у соседнего дома. Майя-младшая тут же сообщила, что может прочесть гостям из Италии стих из «Энеиды», и тут же оттараторила что-то невнятно-возвышенное. Кандид, прослезившись, громко похлопал ученой дочери. Впрочем, голосок у нее был очень милый, глазками она стреляла во все стороны, пухлым плечиком поводила обольстительно, а что она болтала — никто из гостей не слушал.

Насчет предстоящего обеда Скирон ошибся кардинально — хозяин ел то, что и остальные гости, а стол Кандида был выше всяких похвал. После месяца в пути и питания в придорожных гостиницах будущие доблестные воины империи налегали на «свинину по-троянски» — зажаренная свинья изображала троянского коня, а колбасы и паштет внутри — будто воины, спрятанные в коварном чреве, тут же вывались наружу, как только нож разрезальщика вспорол брюхо. Кроме свинины, подали зажаренных каплунов с молодыми побегами спаржи, листьями сельдерея и солеными оливками.

— Как вам наша вода? — поинтересовался хозяин. — Теперь водопровод подает чистейшую воду с южных холмов за семь миль, и строят еще один акведук. А то вокруг лагеря низины, все колодцы воняют болотом.

— Вода вкусная, — похвалили все хором.

— Вино у меня — настоящий кампанский сок, фалерн из Италии, — заявил Кандид, когда виночерпий стал обносить гостей. — Двадцатилетней выдержки. Но фалерном вас, видимо, не удивить.

— Да уж конечно, я из Неаполя, вина напробовался в свое время, — похвастался Кука. — Пил даже знаменитое Опимиево вино — урожая как раз того года, когда был убит Гай Гракх. То был нектар! Пища богов!

«Ему же более двух сотен лет, оно давно превратилось в уксус», — подумал Приск, но вслух не сказал ничего.

— Неаполь! — воскликнула синеокая Кориолла. — Я слышала, в правление императора Тита там погибли от извержения вулкана три богатых города. Ты не видел, как это было?

— Кориолла, детка, подумай, как наш гость мог видеть такое, если ему лет двадцать, а с тех пор как раз и прошло около того. Ну разве что он наблюдал за извержением из люльки! — покачал головой Кандид.

— Я не видел, — признался Кука, — а вот отец мой видел и сам на лодках возил спасавшихся. У нас в доме жили довольно долго муж и жена из Помпей — снимали комнату. Расплачивались в основном драгоценностями, что вынесли из города, — они там все потеряли — и дом, и лавку. Я недавно ходил в те места, где когда-то находились Помпеи. Там ничего нет — ни следов, ни развалин — просто земля, покрытая жирным черным пеплом, на ней отлично растет виноградная лоза. Правда, еще не плодоносит.

— Вино из людского праха! — возмутилась Кориолла.

— Нет, — замотал головой Кука. — Если Везувий скрыл дома с крышами, то вряд ли корни лозы доберутся до людского праха.

Девочка покраснела, на глазах ее выступили слезы — ей очень хотелось блеснуть перед гостями и выказать свою ученость — недаром же она посещала школу. Но пока что она каждый раз попадала впросак.

— Если бы мы не ели выращенного из людского праха, давно бы умерли с голоду, — заметил Приск, торопясь прийти на помощь хорошенькой ученой девице. — Окрестные поля, к примеру, щедро орошены кровью.

Он тут же был награжден самым выразительным взглядом.

— Да, я в этих местах повоевал, и мой приятель Корнелий тоже, — заверил Кандид, — только я по причине ранения раньше него вышел в отставку. А он еще вернулся добровольцем в легион после того, как Фуск поперся к перевалу Боуты,[33] где полег практически весь Пятый легион «Жаворонки». Мы там легионного орла потеряли! — воскликнул Кандид в гневе, будто это была его личная потеря.

— Не будем о сражениях, — попросила Майя-младшая и тряхнула головкой так, чтобы все заметили в ее ушах золотые сережки — изящные поделки в виде виноградной лозы. — Нашим гостям битвы еще только предстоят. Вот тогда они и расскажут о своих подвигах.

— Да уж, подвиги, — буркнул торговец. — Как только заречные волки являются в наш край, эти герои тут же запираются в лагере и смотрят с башен, как горят поместья и селения, как варвары грузят на лошадей наше добро. Клянусь Геркулесом, еще один набег, я отсюда уеду.

— Не болтай чепухи! Куда мы поедем! К тому же наш Эск ни разу не взяли, — напустилась на него супруга.

— Вот счастье! А то бы даки забрали и тебя, и девчонок. Не болтай глупости, накличешь… — Кандид тронул на шее какой-то амулет.

— Вы все в Италии — счастливцы, — обратилась к гостям Майя. — Вам не угрожают ужасные варвары-волки из-за реки.

— Есть вещи пострашнее набегов варваров, к приме… — сказал Приск и замолчал на полуслове.

— Да уж! Есть вещи пострашнее, — тут же подхватила Майя. — К примеру, ужасный курорт в Байях. Ни одна добродетельная женщина не может туда поехать и сохранить доброе имя.

— Сущая правда, — подтвердил Кука. — Я работал банщиком в Байях.

Все онемели. Майя-старшая ахнула и всплеснула руками, а девушки захихикали и залились краской. На миг смуглый Кука стал для них воплощением Приапа, этого италийского божка мужской силы, что служил символом безудержной похоти и разврата.

Кука, понимая, что проговорился, тут же кинулся оправдываться:

— Да нет там ничего ужасного. Есть горячие источники, как раз на них и построены термы. Сам император Август там излечился, и другие вполне приличные старички приезжали купаться в наших водах. Оно, конечно, если выйти к вечеру на берег, так увидишь, как роскошные корабли с золочеными носами отчаливают от берега. Сверкает перламутровая отделка в багряных лучах, паруса превращаются в пурпур. На берегу садятся ужинать отдыхающие, расставляют ложа и столики или попросту расстилают на песке ткани. Повсюду музыка, смех…

— Как красиво! — воскликнула Майя-младшая. — Я просто все это вижу.

— Кстати, на таких кораблях я часто бывал, — расхрабрился Кука. — Однажды плавал на корабле самой Юлии, дочери божественного Тита.

— Неужели? — Глаза Майи-младшей так и заблестели.

— Бедняжка, она умерла такой молодой! — вздохнул ликса Кандид.

— Пыталась вытравить плод от Домициана, вот и померла, — тут же поведала добродетельная хозяйка.

— Майя! — возмутился ликса.

— Да это же все знают: она спала с родным дядей! — поджала губы Майя. — Мне об этом любовница легата Наталиса рассказывала.

— А я… вообще-то начинал в Тире красильщиком пурпура. — Кандид попытался спешным маневром сменить тему разговора. — Там-то я смекнул, что торговля — главный путь к богатству. Сами посудите, если крашенная в пурпур шерсть стоит в сорок раз дороже некрашеной…

Виночерпий тут же подскочил и наполнил его кубок, по опыту зная, что рассказ хозяина будет долог.

— Милый муженек, по-моему, нам пора купить пару ученых рабов, чтобы один читал стихи, а другой играл на кифаре, — прервала супруга Майя: ей совсем не улыбалось слушать рассказы мужа про его путь наверх, она выучила их наизусть и могла любую фразу продолжить вслед за мужем.

— Вот уж нет, на такую ерунду тратить заработанные потом и кровью деньги не собираюсь. Видал я таких бездельников. В Италии один невежда купил себе целую ходячую библиотеку: один раб знал в совершенстве Гомера, другой — Вергилия, прочие — еще какого-нибудь знаменитого поэта.

— Я могу почитать, — предложил Кука, но его предложение проигнорировали.

— Может быть, ты, молодой человек, нам что-то прочтешь? — обратилась хозяйка к возлежащему подле нее Приску. Вкусам Куки она явно не доверяла.

— Что именно? Катулла? Вергилия? Овидия? — спросил Приск небрежно. Он уже захмелел, в тоне его и в манерах нет-нет да и проскальзывало высокомерие.

— Овидия… — попросила Майя-старшая. — Он жил здесь неподалеку, в Томах.

— Это пожалуйста.

Приск поднялся. Сделал глоток, улыбнулся Майе-младшей, подмигнул Кориолле и начал:

Хоть в населенье страны перемешаны греки и геты,

Незамиренные все ж геты приметней в быту.

Много сарматского здесь и гетского люда увидишь —

Знать по просторам степным скачут туда и сюда.

Нет среди них никого, кто с собой не имел бы колчана,

Лука и стрел с острием, смоченным ядом змеи.

Голос свиреп, угрюмо лицо — настоящие Марсы!

Ни бороды, ни усов не подстригает рука.

Долго ли рану нанесть? Постоянно их нож наготове —

Сбоку привесив, ножи каждый тут носит дикарь.[34]

— Да уж, — нахмурился Кандид, — таких дикарей тут всюду полно. Выпьем за славу Рима! Принеси-ка мой ритон, Севт! — приказал он виночерпию. — Говорят, наш бог Вакх, которого местные называют Сабазием, родился в этих местах.

Севт вернулся с серебряным сосудом в виде рога, увенчанным фигуркой коня. Приск оценил красоту работы — тончайшие каннелюры на самом ритоне, золотую инкрустацию на груди и голове серебряного скакуна. Пока виночерпий держал ритон, второй раб заливал в рог неразбавленное вино. На груди у серебряной коняшки имелось маленькое отверстие, и вино, пенясь, забило из него струей.

— Пейте! — закричал Кандид, хлопая в ладоши. — Пейте все по очереди!

Первым подставил рот под пенную струю Приск, потом его сменил Кука. Так виночерпий обошел всех гостей, и каждый новобранец отведал пенного напитка.

— Что теперь? — спросил юнец Квинт, отирая лицо — похоже, ему в рот попало всего несколько капель. И еще похоже, что неразбавленное вино он пил впервые в жизни.

— Теперь вы побратимы! — объявил ликса, считавший себя большим докой по части местных обрядов.

— Пьем по новой! — закричал Кука. — Чтобы быть вдвойне братьями!

Они выпили.

А потом еще. И еще.

После чего большой кусок происходящего выпал из памяти Приска.

Он только смутно помнил, как Кука сидел верхом на быке в перистиле, а сам Приск кормил быка паштетом, совал ложку в рот медной твари и говорил:

— Кушай, дорогой!

— Ужасно, но быки не едят паштет! — бормотал Квинт Марий, обхватив Приска за шею. — Нет, не едят.

— А что едят?

— Мед… вот… ик… мед…

Потом какая-то рабыня вела Приска в спальню, а он лапал ее за задницу, и девица повизгивала, изображая смущение. Кажется, она осталась. Или пришла другая? Приск ничего не видел — спальня была без окон. Лишь уловил запах приторных сладких духов и ощутил, что рядом тело молодое и крепкое.

* * *

Рано утром, поднявшись вместе с рабами, пока хозяева еще почивали, наскоро перекусив печенными в золе яйцами и хлебом, выпив горячей воды, замутненной местным вином, новобранцы покинули дом ликсы. Канаба еще только просыпалась, сновали рабы и женщины, таская воду из фонтанов, выплескивали помои да выбрасывали мусор в узкие стоки проложенной под мостовой клоаки, вовсю дымили печи в пекарнях, кое-где уже пахло свежим хлебом.

В таверне у заспанного хозяина новобранцы забрали нехитрые пожитки и, перекинув тощие мешки за спины, направились к лагерю. Гостеприимный Кандид каждого снабдил узелком с хлебом и сыром да флягой с хиосским вином. К тому же в узелке у Куки лежал солидный окорок. Аромат можно было уловить даже сквозь плотную ткань.

— Эй, Кука, заверни окорок в свою грязную тунику, а то кто-нибудь из ветеранов учует запах ветчины и отнимет, — посоветовал Малыш.

— Ты не позволишь.

— Тогда отдай окорок мне.

— Как же! Ты его слопаешь!

— Весь даже я не смогу.

— К тебе кто приходил? — шепотом спросил Кука у Приска.

— Почем я знаю? В темноте не разглядишь, хороша ли девчонка.

— А со мной хозяйская дочь была, — похвастался Кука.

— Неужели? Может, просто похожа. На ощупь, — уточнил Приск.

— Вот, гляди! — Кука раскрыл ладонь.

Изящная золотая сережка в виде виноградной лозы лежала на ладони.

— Подарила или обронила? — спросил Приск.

— Сам догадайся! — засмеялся Кука. — А тебе что подарили? — обратился он к Молчуну. Этот парень и трех слов не сказал за все время их знакомства. Никто даже имени его не запомнил — Молчун, и все.

— Я бритву у цирюльника стащил, — сообщил Молчун.

— А я… у меня три раза… Венерин спазм… вот! — заявил вдруг Квинт.

Квинта стало трясти так, будто было сейчас не лето, а февральские календы,[35] у бедняги зуб на зуб не попадал.

— Ты чего? — спросил его в изумлении Кука.

— Н-не знаю, — выдавил тот, клацая зубами. — Н-никак не с-справиться.

Кука дал ему глотнуть из своей фляги.

Квинт выпил пару глотков, утерся ладонью.

— Вроде полегчало, — признался неуверенно.

Не сговариваясь, все остановились и поглядели на ворота лагеря.

— Ведь мы еще не давали присяги, так? — выдавил Квинт. — Если убежим, это не дезертирство.

Обращался он явно к Приску. Но тот лишь пожал плечами: сказать точно, могут они теперь удрать или нет, не мог даже он.

— Нас ведь записали, — напомнил Малыш.

— Ладно, переживем! — расхрабрился Кука и первым шагнул в ворота. — По-моему, нас встретили очень даже дружелюбно.

Глава III

День первый

Начало лета 849 года от основания Рима[36]

Эск. Нижняя Мезия

В этот раз лагерь встретил их недружелюбно даже по меркам Куки. Воплями встретил. Истошными криками привязанного к столбу человека. Голый, он обвисал на веревках мешком. Центурия легионеров, выстроенная в два ряда по обе стороны столба, производила экзекуцию. Выйдя из строя, легионер наносил удар прутом по спине и, передав орудие пытки следующему, становился в шеренгу напротив. Судя по длине двух построений, парень на столбе получил уже ударов пятьдесят. Одни соратники щадили несчастного, замахивались только для вида, другие били так, что летели клочья кожи.

При каждом ударе парень выкрикивал:

— Это не я!

С десяток ветеранов, из тех, кто был освобожден от ежедневных трудов легиона, наблюдали за экзекуцией, оценивая удары и шансы парня получить все сполна или потерять сознание прежде.

Происходящим руководил центурион. Не Валенс — другой. Вид этого другого очень не понравился новобранцам, несмотря на то что выглядел центурион потрясающе — в начищенной лорике,[37] с серебряными фалерами[38] на груди, с алым поперечным гребнем на сверкающем шлеме. Был этот центурион мужчина зрелый, но еще совсем не старый, гораздо моложе Валенса, с виду самоуверенный и спесивый. Его темные, похожие на окатанную гальку глаза без блеска смотрели холодно, и с этим человеком не хотелось встречаться взглядом. С ним вообще не хотелось встречаться.

Оставалось еще ударов десять, когда несчастный наконец перестал кричать и обвис на столбе.

— Хватит! — рявкнул центурион. Помедлив, махнул рукой — отвяжите.

Двое солдат спешно освободили от пут потерявшего сознание парня и унесли.

— За что его так? — пробормотал вновь начавший дрожать Квинт.

Иммун,[39] наблюдавший за экзекуцией, окинул насмешливым взглядом новичков.

— Что, впечатлило? — подмигнул трясущемуся Квинту. — Готовьтесь, парни, вам это еще предстоит.

— Так за что? — теперь задал вопрос Приск — спросил требовательно, надменно.

— За ерунду какую-то, — отозвался ветеран, — Нонний — зверь, сам не свой, если кого-нибудь поутру не выпорет. Вас не к нему в центурию определили?

— К Валенсу.

— Ну да, в пятьдесят девятую. Валенс тренирует новобранцев. Наберет полную центурию — будете у него под началом и дальше. Да не трясись ты! — Ветеран несильно ткнул Квинта в плечо кулаком. — Еще успеет Нонний отведать вашей кровушки, непременно прицепится. Ждите. — Кривая усмешка перекосила лицо иммуна.

Видимо, сам он тоже побывал у этого столба и отведал палки Нонния.

— Не больно он молод для центуриона? Или такой хороший воин? — одолело Куку сомнение.

— Хороший воин?! — Ветеран расхохотался. — Сын примипила, сначала в провинции при декурионе[40] какого-то городка подвизался, потом папаша устроил его на должность. Патрон-благодетель ему вооружение справил. Знаешь, сколько стоит оружие центуриона? Сорок тысяч! Старый солдат копит на такую роскошь несколько лет. А этот р-раз — и с неба упала милость. Так что Нонний зверствует по двум причинам — хочется власть показать, мол, недаром он палку из виноградной лозы получил… — Иммун замолчал.

— Это первая. А вторая?

— Натура такая. Нравится ему чужую плоть рвать на куски.

Новобранцы принялись потихоньку пробираться к своему бараку.

— Назад никак нельзя? — шепотом спросил Квинт.

— Н-не знаю, — ответил Кука. — Главное, на какие доходы ехать в Италию, а? У меня ни асса не осталось. Только тессера к нашему кабатчику. Можно напиться.

Они сбились в кучу и стояли, понурив головы. Тоскливое ощущение безысходности разом навалилось на всех.

— Двадцать пять лет, однако… — пробормотал Квинт. — Даже из рудников после десяти лет освобождают и переводят на легкие работы…

— Да ладно вам! — приободрился Кука, плечи расправил, оскалился, что должно было изображать улыбку. — Наверняка будет война. Раз война — значит, добыча! И потом… — он понизил голос, — хвала богам, мы попали к Валенсу, а не к этому живодеру.

— Сегодня Валенс, завтра другой, вроде этого Нонния. — Квинт едва не плакал.

— Эй, ребята!

Они оглянулись. Ветеран, оказывается, шел за ними.

— Главное — первые четыре месяца пережить. Потом обнюхаетесь, все наладится.

— Так за что все-таки этого парня били? — вновь стал приставать с вопросами Квинт.

— Говорят, кто-то подрезал сухожилия кобыле Нонния и его мулу. Так что центуриону придется раскошелиться на новую животину. Вот центурион и подумал на этого парня…

— Так это он…

— Он только подумал, — перебил иммун, — точно никто не знает. А кто знает — молчит.

* * *

— Ну, где вас носит? — возник перед новобранцами коротышка с короткой толстой шеей и густой черной шевелю рой, больше похожей на шерсть.

Для солидности он почему-то выбрал себе и тунику, и лагерную кожаную лорику куда больше, чем нужно, не замечая, что выглядит в таком наряде по-шутовски нелепо. Это был опцион, то бишь помощник центуриона.

— Валенс вас уже целый час ждет.

— Где ждет?

— Да вон, возле нашего барака. Вам что, никто не сказал, где барак пятьдесят девятой центурии?

— Нет! — Легионеры замотали головами.

— Быстро! Быстро! Валенс так и кипит! Не хуже, чем его самоварный сосуд! — Опцион затрусил вперед, показывая дорогу.

Валенс, в самом деле, расхаживал взад и вперед у барака, постукивая себя палкой из виноградной лозы по поножам.

— Ну, ребята, держись! — шепнул Кука.

Новобранцы построились, вытянулись в струнку (им так показалось, во всяком случае).

Опцион принялся докладывать:

— Новобранцы прошли через ворота еще в первую стражу, но заплутали в лагере. Им никто не сообщил расположение барака.

Опцион замолк — физиономия у него была страшно довольная, видимо, радовался, что к несчастьям молодых недоумков он не имеет никакого отношения.

— Спросить не могли? — хмуро оглядел своих «цыплят» Валенс. — Простой вопрос: где квартируется центурия Валенса. Любой легионер ответит.

Новобранцы растерянно переглянулись.

— Мы не подумали, — ответил за всех Кука.

Видимо, должность банщика в Байях навсегда лишила его такого понятия, как страх.

— Да? Не подумали? Мозги в самом деле цыплячьи?

Соглашаться не хотелось, поэтому все промолчали.

— Отвечать! Цыплячьи? Да?

— Мы хотели спросить, — вдруг высунулся Приск. — Но тут увидели, как секут парня у столба.

Валенс прищурился.

— Впечатлило?

Опять молчание. В тишине стало слышно, как стучат у Квинта зубы.

Валенс повернулся к опциону.

— Нонний… — сказал тот одними губами.

Валенс несколько раз кивнул, нахмурился еще больше, прошелся взад и вперед, вновь при каждом шаге постукивая по поножам палкой.

Неожиданно он сделал два шага вбок, очутился за спинами новобранцев и прошелся по спине каждого, нанося по два удара — справа и слева. Приску, когда его огрели, показалось, что ожгли раскаленным прутом по ребрам. Почти все закричали — кто истошно, кто сдавленно. Кажется, один Молчун снес наказание молча.

— Хорошо прочищает мозги, особенно цыплячьи! — Валенс вновь очутился перед строем. — Выпрямиться! Не сметь чесаться, будто свиньи у забора! — рявкнул так, что восьмерка застыла.

— Итак, вы не легионеры, — объявил им центурион. — Вы только еще тироны, то есть новобранцы. Четыре месяца тренировок, и я сделаю из вас настоящих солдат. А пока и жалованье у вас куда меньше, и присягу вы дадите только спустя положенные четыре месяца. Знак легионный вам на плечо тоже поставят после присяги. Первую выплату жалованья получите в январе будущего года.

Новобранцы не смогли сдержать протяжный вой разочарования. Обычно легионерам выплачивали жалованье трижды за год. А тут — ждать придется больше полугода.

— Тихо! — рявкнул Валенс. — Если кто думает, что можно сбежать, то он глубоко ошибается — через эти ворота, — центурион ткнул своей палкой в сторону лагерных ворот, — вас либо вынесут вперед ногами, либо вы уйдете на костылях, либо… — Он сделал паузу. — Через двадцать пять лет с мешком сестерциев и кучей шрамов на теле. Не бойтесь, голодать вы эти четыре месяца не будете. Припасы вам выдадут в счет жалованья. Опять же одежду и оружие купите в долг. Если что захотите приобрести — посуду какую или инструмент, скажете мне, в канцелярии все запишут, чтобы потом вычесть из жалованья. А вот на всякие глупости денег не будет — не ждите. Ночью из казармы ни ногой.

Он помолчал и добавил — мягче и тише:

— Первые десять дней будет очень тяжело. Готовьтесь. А сейчас разойтись.

* * *

Оставив нехитрые пожитки в бараке, новобранцы первым делом двинулись получать довольствие. Каждому выдали мешок зерна (из расчета три фунта[41] на день на одного человека), мешок бобов (вполовину меньше, чем с пшеницей), соль, бутыль с оливковым маслом, головку сыра, мешочек с чесноком плюс на всех свиной окорок. Да еще каждому по глиняной бутыли винного уксуса: ни один легионер не отправлялся в поход, не прихватив с собой фляжки с этим составом, способным любую воду сделать более свежей на вкус и менее опасной для желудка. Пока новобранцы прикидывали, что делать с этим богатством, от котлов под навесом, где томилась над мерцающими углями бобовая каша с салом, к ним направился шустрый черноглазый паренек в тунике из некрашеной шерсти.

— Готовить сами будете или из общего котла хотите? — поинтересовался паренек, судя по бронзовому ошейнику, легионный раб.

Кука и Приск переглянулись. Согласно древнему обычаю легионеры должны были готовить себе сами — из зерна, что им выдавали, молоть муку и крупу, варить кашу или печь хлеб, а потом высушивать его, чтобы иметь в походе запас сухарей. Но каждому, даже неопытному мальчугану, было понятно, что такая готовка отнимет уйму времени. И еще не понятно, где в постоянном лагере разводить столько костров для готовки.

— Что нужно-то? — спросил Кука, чуя подвох.

— Сдаете мне все припасы, получаете хлеб и кашу из общего котла с сальцем каждый день. Ну и за работу мне — четыре асса с каждого в месяц. Если кто баранинки или свининки желает — придется приплачивать. Готовлю я вкусно — клянусь Геркулесом, он ведь известный был обжора. Зовут меня Гермий. Если мясо отдельно пожарить, или там рыбку — это пожалуйте. Тут, кстати, в реке полно рыбы, а в лесах дичи. Если центуриону приплатить, он дней через десять вас отпустит поохотиться за оленем или на рыбалку. Или вам нравится самим вращать жернов?

Как бы в подтверждение его слов жалобно скрипнул рычаг мельничного жернова, который вращали двое рабов и старый полуслепой мул. Из пекарни дежурный легионер, обнаженный по пояс, вынес лоток с круглыми караваями. Хлеб был пшеничный, с румяной корочкой, духовитый.

Новобранцы едва не захлебнулись слюной.

— А если поход? — спросил практичный Кука. — Что тогда?

— На поход сами запас делайте. Сухари там, сыр… В походе я также вам не помощник, сами готовить будете.

— Давайте согласимся, — принялся канючить Скирон. — Все время готовить — сил нет. Это что ж, после тренировки изволь муку молоть да кашу варить?

— Я вам сейчас же каши каждому в миску наложу, — пообещал кашевар.

Такому аргументу никто уже противиться не смог — тут же молодняк отдал все зерно и масло, выложил по четыре асса с носа. За Куку заплатил Приск — у бывшего банщика не было при себе ни единого медяка, а компенсацию за проезд им обещали выдать только через месяц. Видимо, соблазны канабы станут тогда не так сильно манить новобранцев.

Так что не прошло и четверти часа, как новички сидели на солнышке и бодро работали ложками.

— Масло зачем отдали? — вдруг спросил Кука.

— Что? — не понял Скирон.

От еды он осоловел, его потянуло в сон.

— Говорю, зачем масло отдали? Сами, что ли, не могли в кашу себе влить? Этот проходимец Гермий в котел на всех не больше ложки отслюнявил, клянусь Геркулесом. И потом… что с походом… где мы возьмем сухари? А?

Да, масло в каше явно не чувствовалось. Не обнаружили новобранцы и сальца. Пришлось отрезать по ломтю от Кандидова окорока, чтобы обед не выглядел таким скромным.

— Что ты думаешь по этому поводу? — спросил Кука, обращаясь к Приску, но при этом зло поглядывая на Скирона. — Я, между прочим, хорошо готовлю, могли сами на мельнице зерна намолоть и…

— Думаю, парень хочет на свободу, заиметь дом в канабе, причем каменный, — усмехнулся Приск.

— Я сыт, и мне на все плевать… — пробормотал Скирон.

— А мне нет! — возмутился Кука и двинулся назад к кухне.

Остальные потянулись за ним.

Гермий тем временем разделывал оленью тушу — кто-то из легионеров, получив пару дней отпускных, недурно поохотился. Легионер, дежуривший в пекарне, теперь отдыхал, вытянувшись под навесом и накрыв голову туникой. Лотки с хлебом он накрыл редким полотном от мух, что налетели роем на мясо.

— В чем дело, ребята? Не понравилась каша? — спросил Гермий, не оборачиваясь и продолжая свежевать тушу.

— Мы решили забрать назад ветчину и масло, — заявил Кука.

— Ничего не выйдет. — Гермий наконец обернулся, вытер перепачканные в крови руки о кожаный фартук. — Масло я влил в общую амфору. Отливать оттуда никак не могу. Ветчину опять же покрошил в кашу. Вы ж сами ее и ели.

От подобной наглости новобранцы смогли только открыть роты.

— А сухари для похода? — спросил Кука.

Отдыхавший под навесом легионер поднялся, снял холстину с одного из лотков.

— Идите сюда, каждому по лепехе. Нарежете на сухари.

— Приходите вечером, — подмигнул Гермий. — Отведаете жаркого. Два асса со всех скопом исключительно только для вас, уж больно вы ребята хорошие. Оленинка чудная! Кстати, это вы нашли тело на дороге в Филиппополь?

— Ну мы, — нехотя подтвердил Кука.

— Дорога эта проклятая, — заявил Гермий. — На ней раза три в месяц кто-нибудь непременно погибает — торговцы, гонцы. Теперь вот солдата убили. Там где-то гнездо оборотней, только Декстр его найти не может. Могу продать хороший оберег от оборотней. Всего денарий. Вам уступлю в долг.

— Нам твои безделушки ни к чему, — отрезал Тиресий.

— Это почему же? — прищурился Гермий.

— Потому как бесполезные.

— Как это ты определил? — хмыкнул раб-кашевар, правда, не слишком уверенно.

— Я это вижу.

* * *

Укомплектованный легион — это шесть с половиной тысяч человек, если считать вспомогательные отряды и кавалерию. Но нынче в Пятом Македонском по всем, даже самым смелым расчетам, не набралось бы даже трех тысяч личного состава. Пополнение в виде восьми заморышей было первым за последний год. Да, военных действий не велось, но солдаты умирали от болезней и старых ран, ветераны выходили в отставку, задерживать их сверх срока легат легиона даже не пытался — бунт вблизи границы вещь очень неприятная.

Была еще одна причина убыли, о которой не любили распространяться ни центурионы, ни трибуны, но которая была всем известна: немало солдат, особенно молодежи, бежало за реку. Таких перебежчиков принимали в Дакии с охотой — особенно ветеранов, кто мог обучать легионному строю или строить баллисты. Так что после очередного зверства Нонния или других его собратьев, что не скупились на розги, с десяток парней исчезало из лагеря и никогда больше не возвращалось.

* * *

Барак пятьдесят девятой центурии поражал удивительной гулкостью и пустотой. Казарма делилась на две неравные половины. Справа от двери располагались помещения центуриона, где он жил вместе с опционом и со своим денщиком, здесь же находилась кладовая, где хранились общая амуниция и архив центурии. Слева располагались десять комнат — по пять с каждой стороны коридора. Одна комната на контуберний.[42] Плюс в каждой комнате имелась своя кладовая. Валенс, указав восьмерке на ближайшую к выходу комнату, приказал жить только здесь, в другие помещения не соваться и ни его самого, ни его опциона излишним ором не беспокоить.

Вид у комнаты был довольно чистый — стены заново оштукатурены и побелены известью. Имелась даже кожаная занавеска, натянутая на деревянную раму. Ее стоило вешать вечером на крюк над окном, чтоб всякая летучая дрянь от реки не летела в комнату. Кожа была плохо выделана, и занавеска гремела, как тимпан. Деревянные кровати были двухъярусные, по обе стороны от широкого прохода. Под маленьким окошком у окна стоял огромный старый сундук. В уголке возле двери имелась ниша для домашнего алтаря. Возле кроватей в стены были вбиты здоровенные бронзовые гвозди — чтобы вешать вещи и оружие. Новобранцы обозревали новое жилище в какой-то растерянности, не понимая еще, что, быть может, вся будущая жизнь пройдет в этих стенах — не считая палаток временных лагерей или не менее временных обиталищ под чужой крышей в чужих городах.

Приск, малость помедлив, развязал тесемки мешка и извлек оттуда бронзовую статуэтку Лара, поставил в нишу.

— Ну вот мы и дома. Что еще надо сказать?

— Да охранит нас Юпитер и гений легиона, — сымпровизировал Кука.

— Гений казармы, — добавил Приск.

Койки быстро разобрали, дележка даже не вызвала спора. Практически каждый выбрал, что хотел. Приску досталась нижняя у окна, над ним сверху расположился Кука.

Квинт принес из мастерской в глиняном черепке немного киновари и принялся тростинкой писать на стене имена товарищей.

Верхняя слева — Скирон и Кука. Нижняя слева — Малыш и Приск. Справа верхняя — Тиресий и Крисп, нижняя — Молчун и Квинт. Краска была сильно разбавлена, чтобы лучше писать, и буквы расплылись, набухли по низу кровавыми каплями и вдруг, прорвавшись, устремились вниз. Квинт принялся стирать потеки, но лишь размазал и перепачкал руки.

— Косорукий! — разозлился Скирон. — Такую стену испортил.

— Придется белить заново, — заметил Малыш.

— Не надо. Пусть так и будет, — сказал Кука. — Так даже интереснее. Эй, Тиресий, что скажешь?

— Дурость ничего не говорит, кроме того, что она дурость, — заявил Тиресий.

— Теперь каждый вояка увидит, что в этой комнате живут придурки-тироны, — веско сказал Молчун.

— Косорукий! — вновь встрял Скирон.

— Надоел! — огрызнулся Квинт.

И неожиданно нарисовал напротив имени Скирона возбужденный фаллос и написал: «Не стесняйся, присаживайся!» Никто не ожидал от пухлолицего, похожего на ребенка Квинта подобной дерзости.

— Ах ты, писака! — взъярился Скирон, отнял у Квинта кисть и накарябал рядом с его именем: «Растяни задницу».

После чего кисть пошла по кругу, каждый писал, кто во что горазд, и вскоре вся стена была покрыта надписями, а новобранцы измазаны красным, будто побывали в жестоком сражении. Крисп вскарабкался на верхнюю койку и, свесившись, написал выше всех: «Славная восьмерка — лысые жопы». Один Приск не поучаствовал в деле. Усевшись на свою койку, он наблюдал за происходящим со снисходительной улыбкой.

— Что же ты! — Кука передал ему кисть.

Тот покачал головой и слегка отстранился.

— Пиши! — заорали все хором.

Приск раскланялся, как актер на просцениуме, а затем вывел:

«Многие писали на этой стене, а я — ничего».

«Браво!» — на единственном чистом кусочке подвел итог дискуссии Молчун.

После чего легионеры побежали к водопроводу — мыться.

Когда сбросили туники, то обнаружили, что у каждого на спине проступают красные полосы буквой «V».

— Э, похоже, нас приняли в легион! — вздохнул Квинт, изворачиваясь и нащупывая пальцами набухший рубец.

— Хорошо, что мы не в легионе XXII, — заметил Молчун.

Кажется, это была первая его шутка за все время их знакомства.

* * *

В конце четвертой ночной стражи Приск проснулся из-за того, что кто-то тряс его за плечо. Тряс яростно и приговаривал: «Проснись!»

Комната уже была заполнена сероватым предрассветным сумраком, и Приск сумел различить, что разбудил его Крисп.

— Ты что, сдурел? — пробормотал Прииск. — Будить до трубы…

— Т-т-тиресий умер… — пробормотал Крисп, заикаясь.

Тут Приск, наконец, увидел, что парень весь трясется. Мигом с Приска слетел весь сон, Гай вскочил, взлетел на верхний ярус. Тиресий лежал вытянувшись, без подушки и без одеяла (скомканные, они валялись в ногах), голова откинута, открытые глаза стеклянно смотрели в потолок. В комнате светлело все больше, и теперь было видно, что глаза его как будто подернулись мутной пленкой.

Крисп тоже забрался наверх.

— Его убили? — спросил, клацая зубами.

— Н-не знаю…

Приск схватил Тиресия за плечи и встряхнул раз-другой, голова мотнулась из стороны в сторону. Внезапно Тиресий дернулся и замолотил по воздуху руками — Приск мгновенно слетел с верхнего яруса, так что очнувшийся Тиресий решил, что тряс его Крисп. Он схватил парня за горло и заорал на всю казарму:

— Убью!

Крисп от ужаса только открывал и закрывал рот, уверенный в тот миг, что Тиресий — оживший мертвец и сейчас его загрызет.

Все вскочили.

Тиресий спрыгнул вниз, схватил стоявший на сундуке кувшин с водой, плеснул себе в лицо, несколько раз судорожно вздохнул, как добытчик губок, всплывший с большой глубины. Потом вылил остаток воды на голову. Глаза у предсказателя были безумные. Но он хотя бы моргал, и мутная пленка исчезла.

— Никогда! — сказал он и простер руку, будто оратор или заклинатель. — Никогда не будите меня… Иначе… — он затряс головой, и с волос полетели брызги, — душа не вернется в тело!

Обессиленный, Тиресий плюхнулся на койку Приска.

Кука опасливо тронул предсказателя за плечо:

— Тирс, так ты не умирал?

— Я странствовал, — ответил Тиресий.

Глава IV

Центурион Валенс

Лето 849 года от основания Рима[43]

Эск. Нижняя Мезия

Обычно тренировал новобранцев специальный инструктор из числа ветеранов, но в этот раз Валенс занялся «цыплятами» лично.

Центуриона явно задело, что Адриан отозвался о новичках с презрением. И то: каждый из них (за исключением Малыша) был ниже Адриана почти что на полголовы. Ну, может быть, для военного трибуна сила и рост — отличные качества. А для легионера высокий рост может обернуться бедой — вражеский пращник первый приметит великана в строю и первому засадит камнем в лоб.

«Новобранцы не хуже других, — размышлял Валенс, расхаживая перед новичками. — Другое плохо. Их мало. Восемь вместо ста. Наверняка Сульпицию просто не выдали денег, да и нам вон задерживают жалованье. Говорят, легионная казна пуста. Да только дакам плевать, пустая казна или полная, они все равно зимой явятся на этот берег. С половинным составом легиона их не удержишь. Почти все сторожевые бурги[44] пустые, стоят для вида. Если разошлем в каждый, как положено, по пятьдесят человек, то в лагере никого не останется».

Новобранцы стояли перед ним в серых некрашеных туниках, сутулые, вялые, больше похожие на прислугу, чем на военных. Стояли, переминаясь с ноги на ногу, перешептывались.

«Глупые птенцы… — он был таким же в их годы, хихикал по любому поводу и отпускал едкие шуточки. — Где этот пройдоха Декстр? Он же обещал прийти посмотреть на ребят. Какой только его ветер носит?»

Центурион понял, что слишком расчувствовался, смотрит на ребят почти как на детей своих, которых у него, увы, не было.

— Молчать! Слушать меня! — гаркнул Валенс. — Через четыре месяца вы будете знать все, что потребно хорошему легионеру. Научитесь перестраиваться, четко и быстро сможете сделать это даже под градом стрел и камней, сможете по команде рассыпаться и собраться воедино, закрыться в глухой обороне, чтобы потом перейти в стремительную атаку, беспрекословно выполнять приказы, знать в бою свое место. Но главное — вы будете уверены в товарищах. Пока вы ничего не умеете. Даже те из вас, кто воображает себя героем.

Валенс остановился напротив Малыша.

— Вот ты.

Малыш вытянулся.

— Сможешь пройти десять миль регулярным шагом?

— Смогу, центурион Валенс!

— С грузом?

— Смогу…

Валенс усмехнулся краешком рта, поднял лежащий подле стены барака мешок и рогатую палку, на которой легионеры носили груз.

— Здесь сто фунтов. Все идут налегке, ты несешь мешок.

— Почему?

— Молчать! Все идут налегке. Ты с грузом. И не отставать! А теперь кругом и к воротам! Ма-арш! — Он с наслаждением выкрикнул эту команду.

* * *

— Шире шаг! Сукины дети! — прикрикивал Валенс. — Или я заставлю вас идти второй круг.

Восьмерка уже не шагала, а брела по тропе. Выйдя из лагеря, они отшагали две мили по мощеной дороге на Филиппополь, но потом по приказу центуриона развернулись и пошли по тропе прямиком на север. Пришлось перестроиться и идти по двое в ряд. Хорошо, что для первой «прогулки» Валенс выбрал равнинное место, а не погнал новичков в холмы на юг, откуда к Эску бесконечной чередой арок шествовал новенький акведук. На подъеме новички бы сдохли.

Сейчас в арьергарде плелся Малыш, с грузом на плече. Он подкладывал под палку то ладонь, то лоскут оторванной от туники тряпки, но никак не мог найти для нее на могучем плече удобное место.

Неожиданно тропинка оборвалась, и тироны очутились на берегу Данубия.

— Стоять! — гаркнул центурион, видя, что новобранцы готовы ринуться в воды Данубия, что был в этом месте шириной больше полумили и со скоростью хорошего скакуна несся к далекому Понту Эвксинскому.[45]

— Кто из вас может переплыть эту милую речушку? — спросил центурион.

— Я! — вызвался Кука. — Я каждый вечер плавал в море. Я могу…

— Это тебе не Неаполитанский залив, дурачина! — хмыкнул центурион. — Вода еще холодная, а течение вмиг унесет тебя прямиком к вратам Аида. А теперь назад. Шире шаг! У нас тренировка с оружием, шевелись, уроды! Вечером будете плавать, да только не в Данубии, а в Эске. Кто не переплывет нашу речку туда и обратно, отправится на кирпичный завод в канабу.

Теперь первым назад в лагерь шел Малыш. Шел явно медленнее, чем нужно, но Валенс запретил его обгонять — время опоздания автоматически вычиталось из времени отдыха.

Кука все время оглядывался и бормотал: «Я бы переплыл!»

* * *

После возвращения в лагерь тироны ополоснулись холодной водой и кинулись на кухню. В этот раз Гермий не поскупился, налил им в кашу масла от души, приправил оленинкой.

Котелки мгновенно опустели. Потом новобранцы выпили по кружке кипятка с вином.

— Хорошо-то как, — пробормотал Крисп, развалившись в тени подле стены их казармы.

Остальные пристроились рядом. Полчаса дремы в тенечке — настоящее блаженство.

Приск закрыл глаза и вмиг очутился в родном доме, в перистиле. Он стоял перед старым кипарисом, и из множества ран на мягкой древесине лилась кровь.

«Не бойся, — услышал он голос отца. — Эти раны не могут лишить жизни…»

— Центурия! — донесся сквозь сон голос Валенса. — Строиться!

* * *

— Молчать! Приготовиться исполнять приказы! — отчеканил центурион. — Учебное вооружение разобрать. К тренировке приступить!

Щит каждому выдали учебный, плетеный, но при этом в два раза тяжелее боевого, щедро утяжелен — свинцом — был и тупой учебный меч. Деревянный столб шести футов высотой должен был обозначать для новобранцев противника. Зарубки и вмятины покрывали его от основания до макушки.

— Коли! — махнул рукой центурион.

На неуклюжих новобранцев собрались поглазеть несколько ветеранов. Потом появился сам командир Пятого Македонского легат Луций Миниций Наталис и с ним военный трибун Элий Адриан. Оба были без доспехов, только в кожаных туниках, что надевались под панцири, с птеригами на плечах и бедрах.

Первым подскочил к столбу Кука, но, вместо того чтобы нанести колющий удар, рубанул со всего маху. Деревянный меч отскочил и чуть не вырвался из десницы новобранца, а центурион угостил бестолкового ударом палки из виноградной лозы по спине.

— Коли! — вновь прозвучала команда.

Гай Приск был следующим и нанес точный колющий удар. Дерзко глянул на центуриона — ожидал похвалы. Не дождался.

— Так ты можешь тыкать в задницу свою красотку. На первый раз сойдет, на второй — накажу, — прокомментировал его удар центурион. — Следующий.

Замечание явно несправедливое, но не новобранцу спорить с центурионом.

Квинт заорал и ринулся на столб.

— Эй, Приск, подойди-ка сюда! — окликнул Адриан новобранца как старого знакомого.

Гай подошел, вскинул руку в приветствии.

— Откуда ты? — спросил Наталис.

— Из Комо, легат!

— Из Комо… Говорят, хорошие места. Кажется, у Плиния там есть чудная усадьба.

— Замечательные места, легат.

— Мне почему-то кажется, что ты не похож на провинциала. В Риме наверняка жил.

— Недолго, — подтвердил Приск.

— Рим плодит неженок. — Легат любил говорить сам, а не слушать других, рассуждать о пороках Рима — было его любимым занятием. — Столичные сосунки вообще ни на что не пригодны. Друзья там лишь для того, чтобы шляться по тавернам.

— Мечом владеешь? — спросил Адриан.

— Надеюсь.

Адриан извлек из ножен кавалерийскую спату, длиннее гладиуса на целый фут.

— Поменяемся? — Адриан подмигнул, указывая на утяжеленный деревянный макет.

— Адриан, оставь свои штучки, нас ждет запеченная в тесте форель! — возмутился Наталис. — Фехтовать перед обедом вредно.

Адриан нехотя вложил меч в ножны.

— «К сладостным яствам предложенным руки герои простерли»,[46] — продекламировал Адриан по-гречески.

Оба офицера развернулись и отправились в преторий,[47] где рабы уже сновали туда-сюда, готовясь к предстоящему обеду.

— Что он сказал? — не понял Квинт.

Вернее, не поняли многие, но спросил лишь Квинт.

— Что герои хотят есть, — буркнул Приск.

Всем уже было известно, что Адриана в легионе прозвали греченком за любовь ко всему греческому, он и на языке Гомера говорил лучше, чем на латыни.

— Следующий! — хлопнул в ладоши Валенс. — Вы что, уснули! Приск! Твоя очередь! В атаку на столб!

* * *

Через два часа тренировки столб уже казался новобранцам живым. Он норовил ускользнуть то вправо, то влево. Колоть столб никто, кроме Приска, так и не научился. Больше всех усердствовал Малыш. Но он то и дело забывался и пробовал наискось рубить по дереву, вместо того чтобы колоть. Удары впечатляли своей силой, но в строю эта сила была без надобности.

— Сразу видно, парень прежде готовился стать дровосеком! — покачал головой Валенс.

Восемь измотанных несчастных цыплят были уверены, что никогда не дождутся сигнала трубы, по которому можно будет отправиться передохнуть и выпить воды. Через час их ждала новая тренировка с оружием.

Легионеры, уже давшие присягу, тренировались только утром. Во второй половине дня они отправлялись на строительные работы — две центурии укрепляли стену в канабе, еще одна работала на кирпичном заводе. Целая когорта уходила строить новый водопровод, который должен был доставлять воду в канабу и лагерь с дальнего южного источника за семнадцать миль. Кто оставался в лагере — перекрывал крышу на старых бараках. Черепица с клеймом Пятого Македонского легиона была сложена штабелями вдоль стен. Правда, многие не работали, а прохлаждались или отправлялись в увольнение в канабу — но за это надо было платить своим центурионам определенную мзду. Какую именно, новобранцам пока не говорили.

Один из иммунов шепнул, что расценки взяток выбиты на медной доске, а сама доска прибита к воротам принципии, как законы Двенадцати таблиц[48] к дверям храма Сатурна. Новобранцы побежали смотреть, бронзовых досок не нашли и поняли, что их разыграли.

В этот день тиронам повезло. Валенс, глянув на измотанных новобранцев, мокрых от пота и едва живых, усмехнулся:

— Я бы из вас душу вытряс, да боюсь, пользы от этого не будет…

И направился в принципию.

Едва он скрылся из глаз, как Квинт с воплем повалился прямо на мостовую.

— Я больше не выдержу, — простонал он.

Кука ухватил его за шкирку и попытался поднять. Пропитанная потом и солью туника лопнула с громким треском.

Квинт сначала ничего не понял, а когда понял, что произошло, завыл еще громче.

— Так, идем к Гермию, надо раздобыть у этого жулика горячей воды и простирнуть туники, иначе мы завтра не сможем их надеть, — сделал выводы Кука. — Сами мы можем окатиться и холодной водой, а тряпки от пота без горячей воды не отстирать.

Вечером, пожалев Квинта, который исколол здоровенной иглой себе все пальцы, пытаясь зашить порванную тунику, Приск отдал приятелю свою — в отличие от других, у него имелись две сменные. Правда, даже туника Приска была Квинту великовата.

— Ничего, одежка только временно велика, — заверил Кука. — Пройдет месяц — и ты, Квинт, накачаешь себе такие мышцы, что впору будет брать тунику у нашего Малыша.

Все захохотали, представив Квинта в одежде Малыша. Даже Квинт криво улыбнулся.

* * *

На другое утро Приск возглавил восьмерку во время марша. Дохляк неожиданно пошел бодро и, казалось, без напряжения выдерживал темп. Валенс многозначительно приподнял бровь, но вслух ничего не сказал. Будто не заметил. Зато плетущегося в конце маленькой колонны Квинта огрел без всякой жалости.

— Запомните, — поучал подопечных центурион по дороге назад в лагерь. — Отныне легион вам — отец родной, главная святыня на свете — орел легионный, за золотую эту птицу на древке каждый из вас с радостью должен жизнь положить, если понадобится.

— Если легион — за папашу, то кто за матушку? — спросил Кука.

— Дисциплина ваша мать, — отозвался Валенс. — От того, насколько ты точно выполнишь приказ, зависит не только твоя жизнь, Кука, но жизнь Приска, Малыша, Скирона и дурака Квинта…

— Почему дурака? — спросил Квинт.

— Потому что плавать не умеешь. Так в твоем деле записано.

Они вошли в лагерь.

Из ближайшего барака доносились женский визг и хохот легионеров.

— Как посмотрю, не уважают нашу новую матушку в этой центурии, — заметил Кука.

* * *

После обеда Валенс вывел тиронов за ограду лагеря и заставил метать пилумы.[49] Разумеется, не настоящие, а просто хорошо оструганные и заточенные на одном конце палки, весом и длиной примерно равные боевому пилуму.

Кука здесь отличился, добросил макет до цели. Правда, в саму цель не попал — учебный щит остался нетронутым, как тело весталки, палка угодила в доски опоры. Скирон метнул «пилум» футов на двадцать — считай себе под ноги. Крисп разогнался, но его «пилум», подхваченный ветром, улетел куда-то в сторону и… впился в ягодицу легионеру — тот как раз наклонился перешнуровать калиги. Пораженный столь неожиданно, легионер повалился на землю.

Рев раненого услышали даже в лагере. Скирон при виде такого казуса принялся хохотать как сумасшедший.

Сам же Крисп помчался за медиком Кубышкой и капсариями[50] в госпиталь. Медик покачал головой при виде раненого и принялся извлекать «пилум». Потом велел отнести пострадавшего в госпиталь — деревянная палка вбила в рану ошметки ткани от туники и набедренной повязки, и, если лохмотья из раны не вычистить, она загниет, и все может кончиться плохо.

— Отличный бросок! — покачал головой Валенс. — Так бы все у нас метали пилумы, никто бы Пятый Македонский никогда не побил. Не налюбуюсь я на вас, ребятки! И где вас только нашли, в каком лупанарии или бане для нашего славного легиона?!

— Отправь их строить дорогу! — посоветовал медик.

— Успеют еще подружиться с киркой и лопатой, а топор станет им родным братом, — посулил незадачливым тиронам «блага» военной жизни Валенс. — Пока учитесь делать то, что может спасти вам жизнь, но не наполнит кошельки вашего начальства.

Когда вернулись в казарму, Крисп лег на свою койку и заплакал.

— Ты чего? — изумился Кука.

— Видел бы меня отец! Такой позор!

— Папаша у тебя теперь орел легионный. Надеюсь, за эту промашку он тебя не заклюет.

Крисп спешно отер лицо и спросил:

— У тебя еще осталось хиосское вино?

* * *

Заплыв в реке Эск все откладывался.

На другой день Валенс повел новобранцев бегать не по дорожкам, а по холмам. Подъем, спуск, подъем, спуск. На вершине одного из холмов восьмерка во главе с Валенсом столкнулась с офицерами. Легат Наталис и Элий Адриан что-то обсуждали, глядя в сторону Данубия. Контуберний легионеров, сопровождавший командиров, расположился на другой стороне холма, скрытый от посторонних глаз. Но едва тироны во главе с Валенсом показались на тропе, легионеры выскочили из укрытия.

Валенс поднял руку, и новобранцы остановились.

— Как поживают быки Декстра? — спросил Наталис у Валенса, глядя на запыхавшихся тиронов.

— Отлично, легат! — рявкнул Валенс, как будто криком пытался искупить неказистый вид своих подопечных.

Адриан усмехнулся и покачал головой:

— Кто-нибудь из них сможет нанести мне хотя бы один удар? — спросил трибун.

— Я! — выступил вперед Приск.

— Учти, оружие будет боевое, — предупредил Адриан. — Все равно выйдешь?

— Выйду!

— Смелый!

— Или глупый, — добавил Наталис.

Адриан стал спускаться с холма, выбирая место для поединка. В траве здесь и там лежали камни.

— Доспех у него великолепный, — шепнул Молчун. — Такой даже сарматским копьем не пробить.

— Пожалуй, здесь. — Адриан остановился. — Трупы тебе на дороге больше не попадались?

— Нет.

— А Декстр? Не приставал с поручениями? Что молчишь? Не знаешь, что ответить?

— Не знаю, можно ли отвечать на этот вопрос.

— И откуда ты такой только выискался! — вспылил Адриан.

— Мы хотели драться, — напомнил Приск.

— Ты все-таки глупец. Ну то ж… Представь, что враг с ценной добычей оказался на этом холмике, а тебе любой ценой надо его убить, чтобы забрать то, за чем тебя послали.

Приск нахмурился.

Его растерянность не ускользнула от взгляда Адриана.

— Удивлен? Зря. В легионе не нужны бойцы, которые удивляются. Удивляться у тебя не будет времени. Надо просто выполнить приказ. Удивление оставь противнику. Ты сейчас наверняка думаешь: я проложу себе дорогу мечом. Нет, Острий Приск, мечом ты сможешь только проколоть маленькую дырочку. В такую хорошо подсматривать в лупанарий, если нет денег на девку. Главный бой проходит здесь. — Адриан несильно постучал себя костяшками пальцев по золоченому шлему. — Для меня он уже закончился.

Адриан сделал знак, один из стоявших поблизости легионеров отдал ему свой щит и меч (офицерская спата была длиннее гладиуса и поставила бы Приска в неравное положение), второй легионер протянул новичку не только щит с мечом, но и шлем. Шлем оказался малость великоватым, к тому же войлочная прокладка была влажной от пота, Приск невольно подавил брезгливую гримасу, что опять же не укрылось от Адриана.

Военный трибун взвесил на руке меч, одобрительно кивнул, а щит, сделав пару движений левой рукой, вернул владельцу. Потом огляделся вокруг и поднял с земли гнилую корягу.

— Зачем это? — шепотом спросил Кука у Тиресия. — Коряга ни на что не годна. Хочет уравнять шансы? Мол, он такой сильный, что готов без щита и с этой дрянью в левой руке побить нашего Приска?

— Ставлю задачу. Я — гонец, везущий важное донесение противнику, — Адриан поднял над головой сучковатую палку. — Ты уже сбил меня с коня и загнал на этот холм, как собаки загоняют волка. Теперь остался последний шаг — завладеть свитком. Видишь, шансов скрыться у меня нет. Тебе позарез необходим мой свиток. А для этого ты должен нанести всего один укол. Приступай!

— Слишком самоуверен этот греченок, — шепнул Молчун.

Демонстративно не спеша Гай застегнул шлем, взял в левую руку щит, в правую — меч.

Лежащие в траве камни могли сыграть злую шутку с любым из бойцов, поэтому Приск стал приближаться к Адриану медленно, всем видом показывая, что шутить не намерен.

— Он же может его убить, — прошептал Квинт.

— Кто кого? — со смехом спросил Крисп. — Я не поставлю на Гая даже асса!

— Щитом прикрывайся! Щитом! — закричал, не выдержав, Кука.

— Шансы равны, — объявил прорицатель Тиресий. — Ставлю на Приска.

Легионеры из сопровождения легата спешно делали ставки, пока не начался бой. Ставили в основном на Адриана. Лишь один смельчак поставил на Приска в надежде огрести сразу несколько денариев. Из новобранцев на Приска опять же сделал ставку только Тиресий.

Трухлявая коряга, зажатая в руке Адриана, не представляла для противника опасности, коряга — только груз, демонстрация уверенности! Опасен клинок. Рубить на такой почве равносильно самоубийству, значит, придется колоть.

Приск пошел в атаку.

Адриан легко перепрыгивал с камня на камень, ловко ускользая от колющих ударов, которые Приск с завидным постоянством наносил в воздух. Иногда Адриан успевал подставить свой меч под удар. Кажется, не для того, чтобы отбить выпад, а чтобы демонстративно звякнуть сталью о сталь. Всем чудилось в этом звяканье неприкрытое презрение. Приск и сам уже сознавал, что слишком запаздывает после каждого выпада. Меч как будто повисал, не нащупав жертву. Но и Адриан пока ни разу не достал Приска. Каждый раз юноша ловко подставлял под удар свой щит.

— Кто-нибудь из них непременно споткнется! — довольно громко сказал Валенс.

И, будто дожидаясь этой реплики, Адриан споткнулся. Его нога соскользнула с небольшого камня, трибун упал на одно колено. Приск тут же подскочил и нанес рубящий удар. Адриан парировал. Еще удар. Снова блок. После чего трибун еще успел сделать выпад, который Приск, правда, почти без труда парировал мечом. Теперь Адриану надо было опасаться еще удара умбоном,[51] которым в таком положении можно нанести тупой, но ощутимый удар в голову.

Все! Теперь решающий удар! Приск выставил вперед щит, блокируя меч Адриана, и ударил острием клинка прямо в грудь противнику.

Трибун был в лорике, но острие скользнуло между птериг, жаля Адриана под мышку. Приск тут же отдернул меч — ему показалось, что клинок вошел неглубоко.

Адриан стал медленно валиться на бок. Легионеры ахнули. Кто-то рванулся вперед, к раненому, но легат Наталис предостерегающе поднял руку. В следующий миг все уже орали. Кричал и Приск — от нестерпимой боли. Скрючившись, он катался по траве. Адриан же поднялся, как ни в чем не бывало, подошел к своему противнику и несильно ткнул трухлявой корягой в лицо. Приск перевернулся и скатился на несколько футов вниз по холму. Адриан же пошел наверх, к Наталису.

Валенс ухватил Приска под мышки, усадил на камень. Нога на глазах набухала, становясь похожей на уродливую бутыль.

Легионер, у которого Приск позаимствовал оружие, подошел забрать щит и меч. Подоспевший к приятелю Кука снял с проигравшего шлем и отдал легионеру. Тот снисходительно усмехнулся, напяливая шлем на макушку, потянулся за щитом.

— Адриан… — многозначительно сказал легионер.

— Адриан! — заорал вдруг Приск, превозмогая боль в ноге.

— Что еще? — военный трибун оглянулся.

В ответ Приск вытянул руку с мечом. На острие сверкала алая капля. Кровь.

Адриан провел рукою под мышкой, посмотрел на пальцы.

Они стали розовыми — кровь из ссадины смешалась с потом.

— Он тебя достал! Он достал! — закричал Наталис как мальчишка и захлопал в ладоши. — Уговор был хотя бы на один укол!

Следом радостно заорал легионер, тот самый, что решился сделать ставку на новичка.

— Очуметь! — покачал головой Малыш.

Адриан развернулся, сбежал вниз, небрежным жестом запустил пальцы в висевший на поясе кошелек и протянул новобранцу три серебряных денария.

— Ну что ж, парень, очень даже неплохо. Это тебе на лечение. — Он ободряюще похлопал раненого по плечу. — Ты хорошо дрался. Уверенности не хватает. А так — очень даже недурно. Сразу видно, учитель у тебя был дельный. — Он наклонился ниже. — Так кто, парень, научил тебя такому удару? Скажи… а…

— С-случайно вышел, — ответил Приск. Его трясло.

— Врешь. Ничего случайного в этом ударе нет. Марк Ульпий Траян знает этот удар. Еще два-три человека в Риме — быть может. Я знаю. И ты — откуда?

— Человек, который мне его показал, умер.

Трибун нахмурился, потом огляделся, как будто что-то прикидывал, но, не сказав ничего, зашагал к легату.

У Приска вдруг запрыгали губы.

Центурион положил ладонь ему на плечо.

— Не хнычь! Ногу он тебе не сломал. Хотя мог. Ты притворяешься. Совсем не больно!

— Я не от боли, — замотал головой Приск.

Кука тем временем намочил в ближайшем роднике тряпку и приложил к распухшей ноге товарища.

— Отыщи наших фуражиров, забери любого мула и вези его в госпиталь, — приказал Валенс.

— Что ж ты мне не сказал, что хорошо дерешься! — тут же принялся укорять Кука, едва Валенс отошел. — Я бы на тебя поставил.

— А сам не видел?

— Нет! Скирон говорит, ты наверняка на гладиатора учился. И теперь скрываешь…

— Нет, я не гладиатор.

— И я про то же! — подхватил Кука. — Какой из тебя гладиатор! Только откуда ты драться умеешь?

— Это наследственное.

* * *

На другой день все тироны завидовали Приску, который вернулся из госпиталя и принес центуриону записку от медика, вернее, просто щепку, на которой Кубышка нацарапал «освобожден». К тому же Адриан прислал раненому новобранцу подарок — кожаную тунику с птеригами для лагерных тренировок. Тироны могли купить кожаные лорики (правда, качеством куда хуже) за свои кровные, но на счету у каждого и так практически ничего не осталось, хотелось сэкономить несколько денариев, чтобы было на что разгуляться в канабе после выплаты первого жалованья.

Весь день Приск сидел на солнышке, привалившись спиной к бараку, положив ногу на чурбак, а кожаную тунику на колени, и попивал из глиняной бутыли выданное медиком лекарство (вино, разбавленное водой, с медом и травяными настойками). Наблюдал, как его товарищи потеют, пытаясь нанести укол по столбу.

Однако блаженствовал Приск недолго. Надежда, что и на другой день его освободят от тренировок, не оправдалась. Поутру врач наложил на ногу новый пластырь[52] и отправил новобранца обратно в центурию, предупредив: если нога вновь начнет отекать, чтобы снова явился, а так парень свободен до следующего утра. То бишь обязан приступить снова к трудам военным и может уклониться лишь от марш-броска. Правда, из-за Приска Валенс отложил заплыв на целых десять дней. О чем не забывал ежевечерне напоминать.

— Жалеет, что не поставил на тебя пару денариев, — прокомментировал поведение Валенса Кука.

* * *

Наконец в один из теплых вечеров заплыв состоялся, когда до заката оставалось чуть больше часа.

— Не раздеваться! Только калиги снять. Плыть в туниках! Заодно постирушку устроите! — приказал центурион. — А то через три дня к вам будет не подойти, вонючки!

Эск в районе лагеря довольно широкий, выше по течению центурион отыскал удобный спуск к воде, здесь не было кустов и деревьев, как повсюду; у берега жители канабы устроили небольшой пляж — днем сюда прибегали мальчишки из канабы и из ближайших усадеб.

Кука, уже привыкший к лидерству, ринулся в воду первым. С берега казалось: вода течет плавно, неспешно. Но это с берега. А как только парень вошел в воду, течение подхватило его и потащило к Данубию, до которого было менее двух миль.

— Эй, ты куда собрался? К дакам? — крикнул с берега центурион.

Остальные новички стояли у берега по пояс в воде и медлили — не торопясь кидаться в реку и плыть наперегонки. Квинта била дрожь. Приск не боялся, но не хотел геройствовать — эпизод с Адрианом его кое-чему научил.

— Живо всем в воду! Живо! — Валенс вытянул вдоль спины палкой ближайшего. Ближайшим к нему оказался Квинт. Как всегда.

Квинт взвыл, остальные тут же ринулись в воду — все разом. Квинт окунулся с головой, потом встал на дно — вода доходила ему до груди. Он стоял, растерянно озираясь и не в силах шагнуть дальше — на глубину и стремнину. Остальные плыли, кто быстрее, кто медленнее. Приск опять же не торопился.

Тем временем Кука, приспособившись к течению, стал приближаться к противоположному берегу. Приск сразу сделал поправку на снос и понадеялся выбраться на левый берег первым. Но его опередил Молчун. Тот оказался отличным пловцом. Остальные более или менее успешно пересекли реку. Все, кроме Квинта. Он все еще стоял в воде, стуча зубами.

— Плыви! — заорал Валенс.

— Ч-что?

— Приказ: плыви!

— Не умею!

— Так учись!

Центурион зашел в воду, ухватил парня за волосы и в два гребка уволок недотепу на стремнину. Здесь бросил — тот, выпучив глаза, ударил руками по воде и тут же ушел под воду. Приск уже видел такую сцену однажды — на Ларии,[53] когда приехавший из Рима на отдых мальчишка решил искупнуться в озере. Там у самого берега — глубина. Причем такая, что, если что ушло на дно, никогда не достанешь.

Приск бросился в воду, поплыл, в этот раз не борясь с течением, а позволяя реке сносить себя к Данубию, понимая, что тонущего Квинта точно так же сносит. Расчет оказался верным. Когда во второй раз Квинт вынырнул на поверхность и судорожно глотнул воздуха, он был всего лишь в трех или четырех футах от Приска. Но, прежде чем Приск его настиг, парень опять очутился под водой.

Кука нашел на берегу какую-то ветку и, держа ее в руках, побежал вдоль извилистого русла, но заросший ивняком топкий берег — не самое лучшее место для подобных пробежек, Кука почти сразу споткнулся и упал.

Валенс, добравшись до мелководья на другой стороне, наблюдал за всем, не вмешиваясь.

И все же Квинту повезло: в третий раз он вынырнул рядом с Приском. Тот ухватил неудачника за ворот туники и поволок за собой, пока спасенный беспорядочно бил по воде руками и норовил достать своего спасителя. Однако не преуспел. Приск вытащил тонущего на берег и здесь бросил. Подбежал Кука, перевернул Квинта, как ребенка, положил животом себе на согнутое колено, надавил на спину. Изо рта утопленника полилась вода, он стал кашлять и вырываться. Вскоре все тироны собрались возле спасенного — здесь оба берега были пологи, и даже образовалось что-то вроде еще одного маленького пляжа. Но поскольку место это было ниже по течению лагеря и поселка, здесь не купались, памятуя, что все стоки идут именно в Эск.

Валенс подошел неспешно и оглядел своих «героев».

— Хорошо плаваешь, — сказал Приску.

— Я же из Комо, с Ларийского озера…

— Тихо! — вдруг прошипел Валенс и нырнул в заросли.

Приск и Малыш невольно потянулись за ним. Под ветвями растущей у самого берега ивы была спрятана лодка. Внутри лежали весла, пара мешков и что-то еще, накрытое волчьей шкурой. Центурион запустил руку в лодку и извлек меч в ножнах. Не легионерский гладиус, не кавалерийскую спату, а длинный здоровенный меч с кривым лезвием.

— Фалькc,[54] — шепотом сказал центурион и вытянул меч из ножен.

Новобранцы, как завороженные, смотрели на клинок.

Кука, прежде чем ему успел помешать Валенс, запустил руку под шкуру, извлек мешок. Развязал тесемки. В скупых лучах заходящего солнца блеснуло золото.

Центурион тут же выдрал из рук новобранца мешок, вновь затянул тесемки и спрятал добычу под шкуры.

— Все сюда! — свистящим шепотом отдал приказ Валенс.

Тироны мгновенно собрались вокруг него, как цыплята вокруг наседки.

— Это даки. С той стороны. К темноте они непременно пожалуют к лодке. Но когда еще будет немного света — иначе не найдут места, а факел они зажигать не осмелятся.

Валенс глянул на небо. Солнце уже скатывалось к горизонту, обводя алым контуром ставшими черными ветви деревьев.

— Времени осталось чуть. Упустить их нам нельзя. Приск! Живо на тот берег и в лагерь, возьмешь мечи на всех и назад. Центуриону, первому, кого встретишь… Кроме Нонния, — уточнил Валенс, — скажешь только: лазутчики в двух милях от устья. Понял?

— А если трибуна встречу?

— Только если Адриана. Остальных не касается. Сам живо назад. Бегом. Пошел!

Приск бросился в воду.

— Почему он? — плаксиво спросил Квинт и тут же получил по уху.

Но не от Валенса, а от Куки. Но тот и сам огреб оплеуху от центуриона.

— Рук не распускать! — прошипел Валенс. — Вас могу бить только я. Еще раз увижу — изувечу.

Он огляделся, прикидывая, где лучше устроить засаду. Первым делом выбрал два деревца, срубил их фальксом, очистил от ветвей, обрубил макушку и всучил палки Молчуну и Тиресию.

— У кого-нибудь есть оружие?

— У меня нож, — похвастался Кука.

— Отлично. Значит, будешь сражаться ножом. Держи! — Он отдал фалькс Малышу. — Ты все время у нас машешь мечом, как топором. Так вот, фальксом именно так и дерутся. Держи его двумя руками за рукоять. Запомни — заточен он изнутри. Понял?

— Угу.

— Остальным снять ремни, намотать на правую руку, будете бить пряжками. Лазутчиков должно быть максимум трое. Справимся, даже если Приск не поспеет. Теперь в укрытие. Малыш, Тиресий, Крисп, Скирон — возле лодки. Тиресий — старший. Остальные за мной.

Тироны вместе со своим центурионом нырнули под ветви. Валенс срезал кинжалом щепу с палки Молчуна и протянул Квинту.

— Зажми зубами. Если услышу клацанье, горло перережу. Дышите неслышно. У даков слух воистину звериный.

* * *

Приск выбрался на другой берег и побежал трусцой. Влажная земля чавкала под босыми ногами. Был соблазн рвануть что есть мочи, но он знал, что тут же спечется, и толку от него будет мало. Казалось, они совсем немного отошли от лагеря, ан нет, вышло, что уже изрядно. Хорошо, тропка тут натоптанная любителями рыбалки. Небо за рекой подыхало алым. Когда золотая колесница Феба закончит свой дневной бег, небо станет уныло синим, а предметы едва различимыми, даки вернутся к лодке.

Как ни экономил Приск силы, он все же взял темп слишком быстрый для такого броска: в горле уже саднило, под ребрами резало, а ноги сделались ватными.

«Надо найти серные факелы и еще — лошадь!» — сообразил он, уже когда был у преторских ворот лагеря, что смотрели в сторону реки.

— Пароль! — выступил вперед караульный.

— А… — на миг Приск растерялся, дыхание с хрипом рвалось из груди.

Ночная стража еще не сменяла дневную, этот же самый часовой выпускал их из лагеря, но просто так впускать назад не спешил.

— Пароль!

— Корнелий Фуск и счастливый случай! — вспомнил Приск записанную на тессере фразу. Наверняка Адриан изгалялся, придумывая эту глумливую чушь.

— Проходи!

Приск ворвался в лагерь. Ему повезло — вернее, повезло им всем. Первый, кого он встретил, оказался знаменосец Мурена, он о чем-то спорил с новым караульным, готовым заступить на пост.

— Эй, тирон, — засмеялся Мурена, — на тебе лица нет. Никак даки напали!

— Почти! Лодку нашли. Лазутчиков ждем… а мечи…

Мурена кивнул, с полуслова понял, в чем дело.

— В казарму за оружием не беги, далеко. Я тебе из караульни вынесу, что надо. Марк! — окрикнул он одного из легионеров. — Живо, приведи парню лошадь. Лучше Крепыша, он еще не расседлан. Хорошо верхом ездишь? — обратился к Приску.

— Неплохо.

Мурена вынес из караульни шесть мечей, два пилума и щит.

— Я не доброшу через реку, — признался Приск.

— Пилумы не тебе. Мечи бери. Сколько лазутчиков?

— Пока не знаем. Валенс думает — трое. Или четверо. Не больше.

Мурена вытащил мечи из ножен и завернул все клинки в кусок кожи.

— На ту сторону поплывешь — мечи сложишь в щит, будешь держать руками щит, а плыть, работая ногами.

— Может быть, плыть вместе с лошадью?

— Не выйдет. Дорог каждый миг. Пока будешь эту тварь загонять в воду, время упустишь. Наверняка повод потеряешь в воде. Крепыша унесет в Данубий — и все дела.

Тем временем Марк привел Крепыша. Мурена подставил руки, и Приск вскочил в седло.

— Слишком узду не рви — Крепыш этого не любит.

Мурена вложил связку мечей в колчан для пилумов, подал Приску щит.

— Надо центуриону сказать.

— Я скажу… — Мурена хлопнул ладонью Крепыша по крупу.

Конь с места взял в галоп.

— Пароль! — запоздало крикнул часовой.

— Корнелий Фуск и счастливый случай! — донеслось из темноты.

* * *

Как зачарованный, Кука смотрел на гаснущее небо.

«Ну еще чуть-чуть, ну еще… Ведь не может, не может такого быть, чтобы Приск не успел».

Но небо неумолимо тускнело. Уже с трудом можно было различить кусты по другую сторону от прогалины.

И тут Кука услышал, как хрустнула ветка. Потом сдавленный окрик. Потом вновь — шаги. Очень осторожные. Тихие. Кажется, шли двое. Валенс тронул Куку за плечо и показал три пальца. Значит, трое. Третий двигался неслышно, только опытный центурион различил его поступь.

Из кустов действительно вышли трое. Двое одетые как фракийцы или даки — в длинных льняных рубахах и шароварах. У одного на поясе висел фалькс, с другой стороны — кривой нож. У второго был только нож. Третий… тут был сюрприз. Третий был солдатом вспомогательных войск — в чешуйчатой лорике, на правом боку — гладиус. Все трое о чем-то заговорили на фракийском наречии. Валенс вслушивался. Квинт вновь стал дрожать — Валенс надеялся, что стук зубов о деревянную щепку даки все-таки не расслышат. Небо еще не до конца погасло, и в густой синеве висело надкусанное серебряное блюдо Селены, подсвеченное кровавым ореолом.

Наконец даки и солдат обнялись на прощание, и тогда Валенс скомандовал:

— Вперед!

Он первым выскочил из засады, за ним Кука с ножом в руке.

В зарослях послышались возня, с ревом вырвался из сплетенных ветвей Малыш, будто разъяренный лесной божок.

Все трое лазутчиков мгновенно встали в круг, причем напротив Валенса оказался вооруженный фальксом дак. Тускло блеснул клинок при свете луны. Валенс, вооруженный мечом и кинжалом, попытался сделать обманный выпад мечом, но не преуспел — дак разгадал его хитрость и парировал удар.

— Ребята, вы что, взбесились! — закричал солдат-ауксилларий.[55] — Я — свой. А это — торговцы…

— Бросьте оружие! — приказал Валенс. — И марш со мной в лагерь — там разберемся.

Ауксилларий выругался, потом сказал:

— Нет. Я пойду с вами, этих отпустите! — потребовал солдат.

— Сдавайтесь! Получите жизнь.

Дак что-то выкрикнул на своем наречии.

— Тиресий, камни! — закричал Валенс. — Кидайте в них камнями. Оглушайте!

Он надеялся захватить всех троих живыми.

Новобранцы тут же кинулись выполнять приказ. Все. В этом была их ошибка. И в какой-то степени ошибка Валенса — крикнув «Тиресий», он велел заняться камнями подразделению Тиресия. Новобранцы этого не поняли. Прежде чем первый камень ударил в окруженных, дак сделал попытку прорваться к лодке. Взмах фалькса — и Крисп с воем покатился по песку. Правда, второй удар варвару нанести не удалось — на дака с ревом бросился Малыш, ударил с такой силой, что дак невольно попятился. Тут подоспел Валенс, еще миг — и он всадил бы даку меч под ребра, но тут самому центуриону нанесли удар в спину. Нож соскользнул с чешуйчатой лорики, но сам удар был такой силы, что Валенс потерял равновесие и растянулся на песке.

Ауксилларий прорвался к реке.

* * *

Когда Приск добрался до просвета в кустах и тропки к берегу, то понял — он опоздал. На той стороне кипел бой. Приск соскочил на землю, обмотал узду вокруг ближайшей ветки, рванул из колчана связку мечей, бросил их в щит и с разбегу ринулся в воду. Поплыл. Думал, что пересечет реку вмиг. Ошибся. Ноги сделались какими-то чужими. Другой берег почти не приближался.

«Их же всех перебьют!» — билась в мозгу мысль.

Уже совсем стемнело.

«Я не увижу, кто свой, кто чужой».

Факелы! Он забыл на той стороне факелы.

Возвращаться было поздно — Приск уже был на середине реки.

Ну же, скорее! Скорее!

Он попытался встать на дно. Слишком рано! Ушел с головой, ноги увязли в густой каше речного ила. К счастью, руки удержали на поверхности щит и мечи.

Приск вынырнул, вновь поплыл. Еще несколько вялых толчков ногами, и он встал на дно. Пошел. Споткнулся. Вода уже была по пояс. К нему подскочил кто-то.

«Все, смерть!»

Но этот кто-то ринулся в воду, обдав Приска брызгами, и, отчаянно молотя руками, поплыл к противоположному берегу.

— Меч давай! — Теперь рядом очутился Кука.

Приск рванул кусок кожи. Слишком сильно! Из лодочки-щита клинки посыпались в воду. Кука все же успел ухватить одну из рукоятей и понесся назад в свалку. Приск стал нащупывать клинки на дне. Почему-то не отыскал ни одного. Не Орк[56] же их все сожрал! Где же!

Наконец пальцы ухватили рукоять. Приск шагнул к берегу.

Из темноты возник дак с фальксом в руках.

«Откуда он?» — растерянно моргнул Приск.

— Бей! — взревел кто-то в темноте.

Дак сделал выпад. Приск отбил — инстинктивно. Потом ударил сам. Ноги увязли в иле, тирон не мог ни отступить, ни шагнуть вперед.

Тут кто-то налетел на его противника сзади, наскочил, обхватил за шею. Приск всадил меч в незащищенное бедро. Но и дак, похоже, успел ударить — назад. Приск выдернул меч и ударил вновь — в другую ногу. Оба — и его противник, и его спаситель — рухнули.

— Живым брать! Живым! — раздался голос Валенса.

Приск, совершенно обессиленный, наконец выбрался из воды и опустился на песок.

На той стороне реки уже мелькали факелы — из лагеря прибыло подкрепление.

* * *

Назад они переплыли реку на сооруженном наспех при свете факелов плоту. Крисп с разрубленной до кости левой рукой, уже перевязанный, лежал без сознания. Рядом положили двух крепко-накрепко связанных ремнями пленников — двух даков. Один, которого ранил Приск, был совсем плох, ему перетянули ремнями ноги повыше ран, чтобы не истек кровью. Из новобранцев, кроме Криспа, ранены были еще трое — Малыш, Тиресий и Кука. Правда, в отличие от Криспа, они отделались царапинами. Валенс также получил неглубокую рану и, чтобы не задерживаться, просто затолкал под лорику кусок туники и поверх стянул ремнем, чтобы остановить кровь.

Первым, кого Приск увидел подле привязанного Крепыша, был Мурена. Знаменосец зажег позабытые Приском факелы и воткнул в песок. Тут же лежал солдат-ауксилларий, впечатление было такое, будто он целует ноги знаменосцу, вымаливая прощение.

— Далеко парень не убежал, — ухмыльнулся Мурена.

Валенс наклонился над убитым, перевернул лицом вверх.

Парень уже не дышал.

— Надо было брать его живым, — мрачно заметил Валенс.

— Смотри, что я у него нашел.

Мурена продемонстрировал бронзовый кошелек.

— Много денег? — мрачно спросил Валенс.

Мурена побренчал содержимым:

— Хватает. Но не это главное. На кошельке выбито имя. Эта вещица того убитого легионера, тело которого нашли твои шустрые ребята. Понимаешь, о чем я?

На той стороне замелькали огни: легионеры переправились через мост выше по течению и теперь обыскивали кусты.

Тем временем из лагеря подоспели капсарии и легионные рабы с носилками. Перегрузив раненых, рабы побежали в лагерь трусцой. От тряски Крисп очнулся и застонал.

— Аккуратней! — крикнул им Валенс, не поспевавший следом.

— Вы — мои должники! — крикнул им вслед Мурена, отвязывая Крепыша.

— Не волнуйся! Отблагодарим! — отозвался Валенс.

* * *

Внутри за воротами лагеря выстроилась центурия. Рядом с центурионом стоял Декстр. В этот раз он был в лорике центуриона и в шлеме, но без положенного поперечного гребня, и плащ на нем был не военный, а все тот же, серый, с капюшоном, плащ погонщика мулов, меч Декстр носил слева как офицер, а справа к поясу привешен был кинжал — кривой фракийский, точь-в-точь таким орудовал дак в недавней схватке.

Увидев носилки, Декстр шагнул к пленникам, небрежно пропустил раненого Криспа, зато внимательно оглядел даков. Нахмурился.

— Где третий? — спросил.

— Убит, — отозвался Валенс.

Декстр резко выпрямился, глянул на Валенса волком:

— Надеюсь, это не тот, о ком я думаю.

— Хватит угроз, Декстр, — огрызнулся Валенс. — Это же даки!

— Третий тоже был дак?

— Нет, ауксилларий. Но он пытался удрать.

Декстр зарычал, рванулся к воротам и исчез в темноте, только хлопнули полы плаща крыльями ночной птицы.

— Декстр? Кто он, этот Декстр? — спросил Кука, плетущийся за носилками.

— Центурион без центурии, — отозвался Валенс, провожая взглядом исчезнувшего в темноте центуриона. Потом, спохватившись, приказал:

— Всем тиронам в больницу, пусть осмотрят медики. Кому что назначат — выполнять!

— Декстр — фрументарий, — сказал Приск. — Снабжает легион хлебом.

— Не отравись этим хлебом! — остерег его Валенс.

Глава V

Первые ошибки

Лето 849 года от основания Рима[57]

Эск. Нижняя Мезия

Раненых Кубышка отправил на перевязку, остальных — в бани при госпитале — натираться маслом да париться до одурения в сухой парильне. После чего тироны перешли в горячее влажное отделение, и тут уж ими занялся иатролипт,[58] который разминал их тела так, будто это не человеческая плоть, а куски податливого воска. Потом последовали бассейн с прохладной водой и чаша горячего вина со специями. Заедали кусками жареного мяса.

— Госпиталь для легионера — это как загородная вилла для аристократа! — усмехнулся Молчун. — Остаться бы здесь дней на десять!

Однако пожелания его не сбылись. Всех, кто не был ранен, наутро выставили из госпитального барака. Правда, и заниматься в этот день они ничем не должны были — легат Наталис милостиво даровал тиронам день отдыха после бурной ночи.

Приск тут же отправился на место ночной драки — искать в реке так и не найденные два клинка. Повсюду в прибрежных зарослях слышались шелест и хруст веток, будто стадо кабанов явилось на водопой, — это с рассвета легионеры обшаривали берега Эска, выискивая все подозрительное. Тело убитого ауксиллария уже унесли — куда именно, было Приску неведомо. Он вновь, как накануне, переплыл реку, только в этот раз погрузив на маленький самодельный плотик одежду, чтобы потом не сушить тунику на теле. Отыскав место, где, судя по всему, вчера упустил клинки, принялся осматривать дно. Вода в Эске и так темная из-за торфяной почвы, вмиг сделалась мутной, ничего на дне было не разглядеть. Приск стал ковырять дно палкой в надежде натолкнуться на утонувший меч.

— Случайно не этот клинок ищешь? — раздался насмешливый голос.

Приск поднял голову. На берегу стоял Декстр. Как и накануне — он был в лорике и при оружии, только в этот раз без серого плаща. И без шлема. Вернее, шлем лежал на плоском камне близ берега.

— Я вчера переправлялся и выронил в воду два клинка, — признался Приск.

— Знаешь, что бывает с тем, кто потерял в битве свой меч? — поинтересовался центурион.

— Знаю. Да только в битве шестью гладиусами не дерутся. Так что можно сказать, у меня треть клинка обломилась.

Декстр рассмеялся, покачал головой.

— Ум шустрый. Держи! — Декстр швырнул на песок два клинка. — Впредь не раскидывай римское оружие где ни попадя. И давай, вылезай из воды, замерзнешь.

Декстр сейчас вел себя так, будто был не центурионом, а старым приятелем Приска.

— Эти парни — лазутчики? — спросил Приск, выбираясь из воды.

Он напялил сухую тунику, присел на старую корягу. Декстр протянул ему флягу с вином, тирон сделал пару глотков, вернул флягу хозяину.

— Дакийское вино, весьма неплохое, — заметил Декстр. — Скажи мне, друг мой Приск, зачем ты вплавь перебирался через реку, если выше по течению Эска есть мост? А? Да и ночью мог бы через мост прискакать.

— Н-не знаю… — Приск поперхнулся от неожиданности и закашлялся. — В самом деле…

— Учись выбирать самые удобные пути, друг мой Приск, если тебе не приказано что-то конкретное. Ты понял?

Приск кивнул.

Декстр сделал еще пару глотков и вернул ошеломленному тирону флягу:

— Держи, это тебе.

— Флягу вернуть? — спросил Приск.

— Оставь себе, дарю. Твои друзья почти все ранены, а на тебе ни царапины. Да еще дака уложил.

— Видимо, меня сберег мой гений… — пробормотал Приск.

— Валенс тебя сберег, простодушный ты мой. Кстати, раненный в ноги варвар умер. С первым убитым тебя.

— Скажи… Сенатор Афраний Декстр — твой родственник?

Декстр вскочил, ухватил новобранца за горло, да так, что у того все поплыло перед глазами. Когда пришел в себя, понял, что лежит на земле лицом вниз, в рот понабилось песку, а колено Декстра упирается ему в спину.

— Никогда, — услышал он над собой страшный свистящий шепот, — никогда не произноси это имя.

Потом Декстр отпустил его, и Приск услышал удаляющиеся шаги.

— Сумасшедший… Его под опеку надо отдать, а не центурионом в легионе делать, — пробормотал тирон, поднимаясь и сплевывая песок.

С четверть часа Приск сидел на камне, понемногу отхлебывая из фляги и приходя в себя. Лезть в воду снова не хотелось. Пришлось идти вверх по течению к мосту.

* * *

Следующие четыре дня новобранцы тренировались без Валенса. Да и то не все — Крисп, похоже, застрял в госпитале надолго, Молчуна тоже решили малость подлечить, зато обклеенный пластырями Кука и украшенный здоровенной шишкой Малыш присоединились к остальным в бараке. В отсутствие Валенса опцион гонял новобранцев бегом вокруг пастбища, а потом на поле рядом с лагерем заставлял метать пилумы. В дальние пробежки тироны больше не отправлялись. Тренировки под руководством опциона всем пришлись не по нраву. Он суетился, отдавал ненужные команды, отменял собственные приказы и, главное, вооружившись Валенсовой палкой из лозы, охаживал бока тиронов по делу и без всякой вины, лишь бы показать свою власть. Двух часов оказалось достаточно, чтобы понять, чем отличается хороший командир от плохого.

* * *

— Могли бы и наградить нас за проявленную ночью смелость! — злился Скирон. — Подарить по серебряному денарию и дать выходной с отпуском в канабу. А так ни благодарности, ни поблажек. Только дерут, будто мы какие-нибудь козлы отпущения.

День выдался жаркий, вечером, ополоснувшись холодной водой и простирнув наскоро ставшие за день солеными туники, новобранцы без сил валялись на койках. Солнце уже село, началась первая ночная стража. Окно было занавешено, на сундуке горел бронзовый светильник (светильник привез с собой Приск, как и большинство вещей, поступивших в общее пользование). Квинт уже храпел, Тиресий что-то пытался стачать костяной иглой из двух кусков кожи, остальные лениво переговаривались. У Куки был при себе стаканчик с костями, но садиться играть с ним никто больше не желал: и так все, кроме Приска, успели проиграть неаполитанцу по два, а то и по три денария из не полученных пока денег. Приск же не задолжал лишь потому, что играть с Кукой не садился, справедливо рассудив, что человек, работавший банщиком в Байях, честно играть не может.

Было жарко и скучно. Приск сходил за чистой водой, разбавил вино из фляги Декстра, всыпал туда пряностей и разлил напиток по глиняным самосским кружкам. На закуску он купил у Гермия для общего стола кусок жареной оленины. Вино и оленина исчезли мгновенно.

— Великие боги, ну почему все время хочется есть?! — выразил общее возмущение Малыш.

В ответ все лишь вздохнули — кто громко, кто совсем тихо. Даже Квинт вздохнул во сне, поддержав товарищей.

— Эй, новички! — раздался низкий насмешливый голос.

Приск приподнялся на кровати и посмотрел на дверь. В проходе стояли двое.

— Хватит дрыхнуть. Есть вещи получше! — заявил незнакомец.

— Кто ты? — спросил Кука с верхней койки.

— Я — Фирмин. Он — Арриан! — Обладатель баса ткнул кулаком в бок своего товарища.

Легионеры были без лорик, в одних простых туниках из некрашеной шерсти, но у каждого через плечо на перевязи висел меч. Сразу видно, что они уже лет по десять отслужили, заматерели, задубели. Типичные ветераны или даже принципалы.[59] У Фирмина в волосах уже пробивалась ранняя седина, на подбородке алел шрам, а плечи раздались так, что казалось — легионер в дверь не пролезет. У его приятеля нос был сломан, и сломан, видать, не раз, превратившись в безобразный бесформенный нарост. Арриан выглядел пожиже товарища, но все равно было ясно, что любого из новобранцев перешибет одной левой, разве что против Малыша не устоит. Оба легионера были коротко острижены, волосы торчали ежиком.

— Дело есть, не пожалеете! — повторил Фирмин.

Кука и Приск переглянулись.

— В канабу хотите? Там такие девочки! — Фирмин причмокнул.

— Обычные грязные девки, — заметил Кука небрежно. Не его, банщика развратного курорта, соблазнять потасканными дикарками.

— Не хочешь в канабу? — Фирмин разыграл удивление.

— А в чем дело-то? Нам отпуск не давали, — огрызнулся Скирон.

— На декуманских[60] воротах мой человек стоит, — заявил Фирмин. — По два сестерция с носа — и вы в канабе. За один сестерций девчонка будет ублажать целый час. Хоть одного, хоть двоих…

— Приск, дай мне три сестерция, — подавшись вперед, горячо зашептал Скирон. — Дай, говорю, как только компенсацию за проезд выдадут, сразу отдам. У тебя есть, ты денарий разменял.

Приск посмотрел не на Скирона, а на Фирмина. Тот нагло оскалился и подмигнул Приску. Этот парень, похоже, знал про денарии Адриана. Потому и пожаловал.

— Не нравится мне этот тип, — пробормотал Приск.

— Эй! — повысил голос Фирмин. — Это ты, тощий, богат, как Крез, а друзьям помочь не желаешь? А? Не желаешь — так мы сами возьмем. Где у него денежки — на руке? Эй, кто хочет повеселиться, держите его…

Фирмин шагнул в комнату.

В следующий миг Фирмин обхватил Приска за шею и слегка придушил, Арриан снял с руки кошелек.

— Все честно, лишнего не возьмем, — сказал Арриан и отсчитал три сестерция.

Кошелек швырнул на койку.

Фирмин отпустил новобранца. Но при этом вроде как не сильно дернул за руку. Полузадушенный Приск впечатался скулой в стойку верхней кровати. В глазах у него потемнело.

Остальные новобранцы окаменели.

— Как зовут тебя? — спросил Фирмин у искателя приключений.

— Скирон.

— Ты — настоящий римлянин, Скирон! Так надо всегда. Воевать — так воевать, отдыхать — так со вкусом.

Незваные гости вышли из барака чуть ли не в обнимку со Скироном.

Кука соскочил вниз, едва хлопнула входная дверь.

— Ты как? — обратился к Приску.

— Великолепно! — Пострадавший намочил в холодной воде из кувшина тряпку и приложил к скуле.

— Валенса в казарме нет. Потому эти двое и пожаловали. Опцион им не помеха, — тут же во всем разобрался Кука.

— Никто не понял, что произошло? — вдруг спросил Молчун.

— Я понял, — пробормотал Приск. — Скирон — подлюга, меня избили, а вы все застыли, будто увидели Медузу горгону.

— Фирмин забрал три сестерция. — Молчун как будто и не заметил упреков. — Он что, девка из лупанария? Или сам будет ублажать нашего Скирона?

— Может быть, он сам деньги кому надо передаст… — предположил Квинт, успевший проснуться.

Все так и покатились со смеху. Даже Приск усмехнулся и тут же застонал сквозь зубы.

— Мы все жиденько обделались, — подвел итоги вечера Кука.

* * *

Искатель приключений появился в бараке только к концу четвертой ночной стражи, когда уже совсем рассвело. Ввалился, рухнул на свою койку.

— Ну как? Повеселился? — спросил шепотом Кука.

В ответ Скирон протяжно завыл.

— Видать, ему девки не понравились! — хмыкнул Тиресий.

Скирон вскочил, кинулся на него с кулаками, но тут же отлетел к стене — у Тиресия оказалась неплохая реакция и удар кулака — будто удар молота в кузнице.

— Ты еще получишь за все… за все сочтемся… — заскулил Скирон.

— Это ты получишь! — прошипел Тиресий.

— Отвяжись!

— Точно, девки не удовлетворили, — сокрушенно покачал головой Кука.

— Ты нас всех подставил, — сказал Тиресий. — Искупать будешь кровью.

Ответную реплику Скирона заглушил сигнал трубы. Все вскочили.

* * *

Когда новобранцы построились, появился Валенс. Как всегда в лорике, в шлеме и со своей палкой, которую он успел отобрать у помощника. Тироны смотрели на центуриона почти с любовью. Чего нельзя было сказать о Валенсе. Довольно долго он разгуливал взад и вперед, похлопывая палкой из виноградной лозы себя по металлическим поножам. Было ясно, что о ночном приключении Валенсу известно во всех подробностях. Так что тироны покорно ждали разноса.

— Что у тебя с лицом? — спросил он наконец, останавливаясь напротив Приска.

— Упал. С койки.

— Да? Так неудачно? Ты же вроде внизу спишь.

— Внизу, — подтвердил Приск.

— Запомни: падать с койки тоже надо уметь. Ясно?

— Я понял.

— Да знаю, знаю, ты у нас понятливый, в отличие от некоторых. — Центурион остановился напротив любителя ночных приключений. — Если кого Юпитер решил наказать, тому бедолаге бог мозги отшибает. Скирон, тебя Юпитер явно невзлюбил. Неужели ты думал, Скирон, что тебя, сосунка, кто-нибудь собирался выпустить в канабу к девкам? А? Ты сестерции отдал Фирмину, так ведь? Дошел до ворот, а там… — Голос Валенса зазвучал почти ласково, заботливо, ну точь-в-точь отец семейства, наставляющий с любовью младшенького, нерадивого сынка. — Тебя выпустили за ворота?

— Нет, — промямлил Скирон.

— Громко отвечать! — рявкнул центурион, внезапно переходя от мягких отеческих интонаций к самым зверским.

— Нет! — срывающимся голосом выкрикнул Скирон.

— А, то-то же. — Голос Валенса тут же сделался ласков. — Рассказать вам, дорогие мои, что случилось с нашим глупым Скироном? Да то же самое, что с десятками других дурачков. Дошел он до ворот, там его встретил караульный и сделал вид, что вот-вот выпустит нашего героя. Потом огляделся, прошептал испуганно: «Центурион идет, прячься!» И толкнул тирона в каморку рядом с караульней, а для надежности запер дверь. Просидел наш парень в этой каморке до следующей стражи, боясь пошевелиться. Стража сменилась, тут понял глупый Скирон — что-то не так. Стал скрестись. Его выпустили. Только новый караульный ни про какой уговор ничего не знал, никаких сестерциев за выход из лагеря не получал, и погнал он нашего Скирона, охаживая древком копья по мягкому месту. Так ведь все было?

— Так, — мрачно выдавил Скирон.

— Неужели понятливый? А ты, Приск, у нас понятливый?

— Да, центурион!

— Не слышу, громче!

— Да, центурион!

— Если ты понятливый, Приск, то почему ты отдал свои сестерции Скирону на поход к бабам? А?

— Из дружеских чувств.

— Из дружеских чувств в бою своим щитом раненого товарища прикрывают, а сестерции на поход к бабам дают из трусости перед всякими Фирминами. Ясно?

Кто-то хихикнул, кажется, Кука.

— А ты, Кука, старший в контубернии, почему не приказал Фирмину убраться из казармы? А? Это наша казарма, пятьдесят девятой центурии, без приказа тут нечего делать никому из легионеров! Он что, тессарий, этот Фирмин, пароль на завтра тебе принес?

— Нет, центурион!

— Тогда почему ты его не выставил?

— Так я, он…

— Сильнее тебя?

— Наверное.

— Если дак сильнее тебя, ты ему что отдашь? Меч? Щит? По-собачьи встанешь, задницу побреешь и подставишь?

— Я…

— Молчать! Приготовиться выполнять приказы! — закричал Валенс без всякого перехода. — Разобрать груз и на пробежку марш! Коли вам к девкам захотелось, значит, мало вас гоняют. Ну, ничего, я этот недочет исправлю. Десять миль с грузом. Марш!

— Я умру, точно умру, — пролепетал Скирон. — О, боги, я думал, здесь, в легионе, настоящее братство, а здесь, как и повсюду: человек человеку волк.

— Не ищи друзей там, где их нет, — процедил Приск сквозь зубы, не оборачиваясь.

— А что теперь?

— Фирмин явится вновь.

Скирон вмиг отстал. Его место занял Кука.

— Приск, ты знаешь, что сделали с теми двумя, что мы пленили? — спросил сдавленным шепотом.

— Один умер.

— А второй?

— Откуда мне знать?

— Его запытали до смерти.

Приску невольно вспомнился Декстр на берегу — мягкий вкрадчивый голос, веселый взгляд.

А ведь он волк. Волк, который улыбается.

— Зачем его пытали? — спросил Приск. — Что хотели узнать?

— Извини, я не присутствовал.

— Они к кому-то приходили. К кому-то в канабе. Или в лагере. Декстр хотел узнать, к кому. — Приск сделал вывод без помощи Куки. — Убитый ауксилларий только посредник.

— Может, они в лупанарий приходили! — заржал Кука.

— Что смешного? — возник рядом Валенс, будто волк из басни.

— Да вот, представили, как Скирон в караульне отсидел всю стражу, — нашелся Кука. — За это зрелище трех сестерциев не жалко.

— Бегом! — заорал Валенс.

* * *

— Взять учебное оружие! — приказал центурион после дневного перерыва. — Сегодня индивидуальные поединки. Обычных легионеров этому не учат, но вас будут учить. Марш на поле!

В этот первый день тренировок Валенс ругался так, будто небесный свод должен был вот-вот обрушиться на землю. Никого не похвалил, никому не сказал доброго слова, даже Приску, который выиграл все семь поединков с товарищами. Малыша честил в хвост и в гриву, хотя тот сумел вышибить деревянный фалькс из рук иммуна.

— Если будете так драться, вас всех убьют через пару лет. Всех, — предрек Валенс мрачно.

Потом подошел к Приску и спросил шепотом:

— Долго был в гладиаторской школе?

— Я не был, клянусь…

— Не ври. Вижу, кто ты: аристократик, жаждущий приключений. Сначала на арену решил податься, потом пожаловал в легион. Мне в принципе все равно. Я тебя выдавать не стану. А вот с Декстром будь осторожен.

— Да я всего два раза с ним говорил, — смутился Приск.

— Многим одного раза хватило.

Невольно всплыли в памяти слова Куки: будто пленника запытали до смерти. Приск содрогнулся.

— Что, проняло? — усмехнулся Валенс.

— Вышел отсюда! — обмирая от собственной смелости, заорал Кука.

Он соскочил с кровати, шагнул навстречу непрошеному гостю. Голос сорвался, зазвенел.

Приск поднялся следом. Малыш заворочался на своей койке, демонстративно спустил ноги — мол, готов встать, если что.

Фирмин повел плечом, Кука отлетел к стене. Приск выхватил из-под матраса заранее спрятанный туда учебный меч. Убить им не убьешь, но приложить можно хорошо. Но ударить Приск не успел — неведомая сила выдернула Фирмина из дверного проема.

— Орк! — только и успел взреветь благодетель Скирона, исчезая где-то в коридоре.

— Фирмин! — раздался голос Валенса. — Ты опять здесь! Сказано: увижу подле новобранцев — изувечу.

И не успел мошенник подняться, как палка центуриона принялась охаживать его спину. Да еще подметкой с гвоздями Валенс добавлял от души. Фирмин только охал, пряча от ударов голову и пах. Потом центурион ухватил легионера за шкирку, выволок из казармы и уже на улице разошелся вовсю. Новобранцы высыпали поглядеть на представление. Ух, как бил Валенс, с оттягом, не жалея спины, так что туника вмиг пошла полосами, в прорехах на коже заалели рубцы.

— Поймаю кого в канабе, в три раза больше получите! — пообещал центурион тиронам, отирая взопревший после экзекуции лоб. — Фирмин, марш за мной! Латрины мыть, а то в третьей центурии понос, все засрали, мерзавцы! Живо! Скирон, присоединяйся. Гляжу, не слишком ты устал, коли в канабу захотелось! Шире шаг! Шире! А то за всю ночь не управитесь.

* * *

К концу лета в лагерь прибыло еще человек сорок новобранцев. Их, в отличие от «славной восьмерки», определили в пятьдесят восьмую центурию, в соседний барак. Так что восьми тиронам очень быстро сделалась ясна вся особость их положения: новобранцев из пятьдесят восьмой тренировали по два ветерана на контуберний, а центурион появлялся лишь для того, чтобы отчитать нерадивых и угостить ударами палки. Зато ветераны не жалели розог, поутру являлись с целым ворохом этого добра, чтобы к вечеру измочалить все до единой о спины молодняка. У многих ссадины нагнаивались и взбухали алыми язвами. Кормили их, правда, не хуже, чем Приска и его друзей, но вечером никто не давал этим ребятам отдыха: являлся либо опцион, либо центурион лично и гнал на работы — до самой темноты.

— Я вот что думаю… — сказал Тиресий Приску как-то вечером, разглядывая парней из соседнего барака. — Валенс назвал нас быками, помнишь…

— Ну…

— А знаешь, каких бычков кормят лучше всего и не заставляют пахать? — и, поскольку Приск молчал, ответил сам: — Предназначенных для жертвоприношений, вот каких.

— Значит, — ответил Приск, — мы должны сделать так, чтобы не попасть под жертвенную секиру.

— Что именно?

— Я думаю.

Тиресий взял его левую руку, повернул ладонью наружу.

— Думай быстрее, старик, тебе грозит опасность.

Глава V[61]

Фирмин

Лето 849 года от основания Рима[62]

Эск. Нижняя Мезия

Три когорты выстроились на плацу с полным вооружением, с грузом на палках-фастигатах — каждый нес запас пищи на три дня, нехитрый скарб, котелок или миску и два кола для временного лагеря. Когорты уходили инспектировать лимес. От бурга к бургу, от крепости к крепости, и так вдоль Данубия до самых Нов, до лагеря Первого Италийского легиона, а потом еще дальше, до городов Малой Скифии.

— Готовы? — по обычаю трижды спросил легат Наталис.

— Готовы! — трижды гаркнули легионеры.

Когорты двинулись. Впереди на рыжей кобыле ехал сам легат. Рядом с ним гарцевал на крупном сером жеребце трибун Элий Адриан.

Тиресий вдруг выступил вперед, сказал громко:

— Бойся старого кабана, трибун.

Тот ничего не ответил, лишь глянул на Тиресия пристально, в упор. Потом, уже у самых ворот, обернулся.

Новичков в поход не брали. Они наблюдали, построившись, как покидает лагерь практически половина состава.

— Говорят, жеребец Адриана обрюхатил всех кобыл у наших всадников, — хмыкнул Кука.

— А самих всадников — сам Адриан! — заржал тихоня Квинт.

После ухода Наталиса и его когорт лагерь сделался пуст и просторен.

— Что будем делать, если даки нападут? — шепотом спросил Квинт.

Приск думал о другом. Его не даки волновали, а Фирмин: ушел кошмар «славной восьмерки» вместе с легатом или не ушел. Фирмин был страшнее любого дака. И он нападет. Сразу, как только опустится поднятая сотнями калиг пыль. Потому что Валенс тоже уехал из лагеря. С новобранцами должен был разбираться его помощник опцион, который тут же исчез за воротами, отправившись в свой поход — по девкам и тавернам в канабе.

* * *

На ночь новобранцы заложили двери барака брусьями изнутри. В каждом бараке имелось по два таких бруса на случай отчаянной осады, чтобы биться за лагерь до последнего, потому как лучше погибнуть в бою, чем умирать несколько часов под пытками или сгнить на рудниках за рекой. Сносный жребий за Данубием ждет лишь тех, кто нарушит присягу и пойдет в услужение к Децебалу. Остальным — либо быстрая и мучительная смерть, либо долгая и мучительная, и выбор этот уже не за пленником. Во всяком случае, так говорили в лагере. Как именно устроена жизнь в царстве Децебала, Приск и его друзья представляли весьма смутно. Если сказать точнее — не знали практически ничего.

После отъезда Валенса опцион, прозванный Скарабеем за вечное скрипение тростникового пера да за черный, густой волос, плотно покрывавший голову, как исчез в канабе, так до первой ночной стражи и не появился. Ничего не оставалось новобранцам, как заложить двери, и теперь пробраться в барак можно было разве что с помощью тарана. Правда, мочиться приходилось в ведро, что стояло в дальнем конце коридора. Но они и так обычно не бегали по ночам в общественные латрины, и ведро по утрам выносили по очереди.

Ночью, когда уже пошла третья стража, кто-то принялся ломиться в дверь. Стучал, орал, требовал, чтобы ему открыли.

— Никак Фирмин? — шепотом спросил Скирон.

— Ага, он, — отозвался Кука, прислушиваясь к крикам. — Зовет тебя в лупанарий к девкам.

— Сукины дети! Это я, Скарабей! — раздалось под окном. — Не откроете — изничтожу.

Тироны, наконец, узнали голос. В самом деле, Скарабей. Кинулись открывать. Опцион сидел под окном на дороге между бараком и стеной лагеря и орал что есть мочи:

— Открыть! Кому сказано! Открыть дверь, дерьмо с арены!

Тироны подхватили его под руки и поволокли в барак. Скарабей извернулся, вдруг махнул рукой, как показалось всем, случайно. На самом деле вполне намеренно — ударил локтем в лицо Квинта. Разбил губу.

* * *

На другой день после очередной тренировки Молчун попросил у Приска два асса.

— Зачем? Играть хочешь? — спросил Приск.

— В канабу сгоняю, принесу всем вина. Говорят, в винную лавку завезли несколько бочек хиосского.

— У тебя есть пропуск? — удивился Приск.

— Не волнуйся, проберусь. Два асса, и у нас будет фляга хиосского вина, — сказал равнодушно Молчун, глядя куда-то мимо Приска, — это была его манера: никогда не смотреть на собеседника и никогда не объяснять, что именно он собирается сделать.

Слово Молчун сдержал.

Вино, разумеется, было не хиосское. Правда, Приск, на своем веку попробовавший не так уж и много вин, не мог определить — какое именно. Но вполне приличное, в меру терпкое и совсем не кислое. Быть может, местное? К слову, совсем не божественное, но приличное.

* * *

Прошло дней десять, а Приск Фирмина так и не видел, да и другие не встречали. Наконец Приск не выдержал и спросил у Марция Марцера, знакомого иммуна, который с первых дней относился к подопечным Валенса с симпатией.

— Фирмин? — пожал тот плечами. — Так он в канабе сидит. Пропивает последние ассы. Где ж ему еще быть?

— Разве так можно? — подивился Приск.

— Отчего нельзя? Заплатил центуриону — и гуляй, пока легат в отлучке. Нонний тем и живет, что любимчиков из своей центурии отпускает прогуляться за определенную мзду. В лагере говорят: начался лупанарный рейд.

— Долго Фирмин будет ошиваться в канабе?

— Пока легат на марше. Вернется за час или два до появления Наталиса. Те, кто в походе, непременно вестового пошлют в канабу — там теперь пол-лагеря из оставшихся ветеранов сидит.

Иммун помолчал.

— Вообще-то Фирмин — хотя и не бенефициарий,[63] но обычно выполняет особые поручения. Будь с ним осторожен. Я слышал, он к тебе привязался. Это неспроста.

— Такое поручение от начальства — меня изводить?

— Вполне возможно. У нас на границе тут многое случается. Спроси-ка Валенса, как его хотели украсть и продать в рабство принципалы, когда он был еще новичком.

* * *

Утром, едва поднявшись на стены, дневная стража заметила дымы, что поднимались сразу в нескольких местах на востоке. Если утром дымы, значит, ночью караульные обязаны были заметить пламя пожаров, если не ослепли или если не набрались неразбавленным вином, будто греки. Проспали набег, бездельники!

Запоздало прозвучал сигнал трубы, распахнулись ворота лагеря, отряды конницы помчались на восток. Да куда мчаться-то! Зачем спешить? И так ясно — ночью даки разграбили, растерзали разом с десяток поместий и уплыли с добычей и пленниками за реку. Значит, ведали, что в лагере непорядок, что уехал легат легиона и увел половину состава в поход.

Мрачные, измазанные сажей и пеплом возвращались в лагерь всадники, связанными везли двоих раненых даков, что отстали от своих, потерялись в темноте. Их заперли в карцере до возвращения легата, но оба умерли к утру.

* * *

Иммун не ошибся — именно все так и вышло, как он предсказывал: сначала, кто своим ходом, кто на руках легионных служек, потянулись обратно в лагерь притомленные долгим весельем легионеры. Потом, спустя три часа, в ворота вошли запыленные, пропахшие потом и дымом костров легионеры. Служки уже раскочегарили баню, сварили какую-то гадость в котле, которую назвали галльским мылом, и кинулись разносить кувшины с маслом и связки скребков. Новобранцы вместе с лагерной прислугой носили дрова для терм.

— Теперь будь осторожен, — сказал Приску Марций Марцер, проходя мимо. — Завтра Фирмин проспится. В кошеле — ни асса. Пойдет за данью.

* * *

Но Фирмин не явился ни назавтра, ни через день…

Что неудивительно: Наталис, уловив тонким аристократическим носом стойкий запах перегара, плывущий буквально со всех сторон, рассвирепел и отправил остававшихся в лагере легионеров посменно мостить дорогу, наращивать стену лагеря и работать на кирпичный завод. День проходил за днем, а Фирмина все не было видно. Дни стояли жаркие, душные, август заканчивался, из канабы приносили серо-зеленый мелкий виноград, крепкие как камень яблоки и янтарные персики, неведомо как попавшие в эти края. Торговали в лавках на главной улице инжиром, сушеными сливами, капустой. Легионеры выкладывали плиткой новый бассейн для бань, правда, вряд ли в этом году придется поплавать — шли последние дни августа. Для окон казармы изготовили рамы со слюдой. Жизнь менялась медленно и неуклонно, как менялся сам Приск, — наливались мускулы на руках, плечи сделались чуть ли не в два раза шире.

Появилась еще напасть — Валенс учил их садиться на лошадь и скакать верхом. В полном вооружении без чужой помощи было это ох как непросто. Малыш, карабкаясь на лошадь, своротил седло на сторону, Квинт просто шмякнулся наземь. Сам Приск не опозорился, но и не отличился особенно. Один Молчун, как выяснилось, умел скакать вполне сносно, зато Тиресий, как только лошадь переходила с шага на рысь, каждый раз оказывался на песке.

Вышел, наконец, из больницы Крисп и, хотя рука его все еще висела на повязке, принялся тренироваться вместе со всеми — бегать, метать пилум и колоть разнесчастный столб. Но все же Крисп сильно отставал, однажды Валенс и Декстр даже долго совещались — не перевести ли парня в писцы, долго осматривали покалеченную руку и направили Криспа назад в госпиталь — но лишь на два часа. Теперь каждый день новобранцу разминал и массировал руку врач-массажист.

* * *

«Долго же он ждал!» — подумал Приск, когда знакомая фигура возникла в просвете между бараками. Упорный, гад.

— Значит, это ты, богатенький крез, не хочешь с друзьями делиться?! — пробасил Фирмин.

Звякнула сталь, выходя из ножен.

— У меня разговор с таким дерьмом, как ты, короткий. Чтоб не воняло, дерьмо надобно кровью поливать. Я клеймо ставлю, чтоб другие знали, кто таков. Тогда с друзьями делиться будешь. Коли Валенсу капнешь — оставлю без яиц.

Приск механически сделал шаг назад. Отступать вообще-то было некуда. Как новобранец он был без боевого меча — в ножнах учебная дура, тяжелая и тупая. Приск рванулся в барак. Бегал он резво.

— Не уйдешь! — завопил Фирмин, устремляясь следом.

Приск влетел в первую попавшуюся дверь, пролетел барак насквозь, выскочил через вторую дверь. Здесь развернулся, выдернул из ножен учебный меч и ринулся к стене барака. Прижался, держа меч наготове. Фирмин вылетел следом, не ведая, что его поджидают. Приск изо всей силы нанес удар. Метил по затылку — пришлось по плечам. Учебный меч разлетелся в щепы. Фирмин грохнулся на мостовую. Приск вновь кинулся бежать, запоздало сообразив, что надо было припечатать подметкой лежащего, бить в поясницу или по затылку — чтоб не встал. И тут Приск налетел еще на Декстра, ударился об него, как о скалу.

— Куда торопишься, приятель? — хмыкнул тот.

Одет в этот раз белобрысый центурион был еще нелепее — в грязных тряпках, и меч у пояса кривой, фракийский.

Фирмин вскочил и был уже рядом. Красный, злой, будто Цербер. Но трех шагов не добежал. Остановился. Было ясно с первого взгляда, что с Декстром Фирмин связываться не собирался. Он даже малость отступил и указал на Приска:

— Он меня обокрал.

— Тогда разберись! — Декстр обнажил меч, подбросил, поймал и протянул Приску рукоятью вперед.

Кривой фракийский меч. Клинок бликовал на солнце. Заточен на славу.

— Держи!

Приск чуть помедлил и схватил меч.

— Ну, теперь возьми его, Фирмин! — крикнул Декстр, будто натравливал пса.

Фирмин набычился. Несколько мгновений он переводил взгляд с Приска на белобрысого центуриона, потом опять на Приска. Был тут явно какой-то подвох, но какой именно — легионер понять не мог. Так и не сообразив, в чем дело, Фирмин ринулся на тирона.

Ожидаемо. Приск подался в сторону, пропуская опасный выпад. Не сделай он этого, Фирмин проткнул бы его насквозь, как цыпленка.

— Чтоб вас… — пробормотал идущий по своим делам легионер, отступая к стене барака. Видимо, хотел добавить: «Посвятили богам мертвых», да не стал.

Фирмина пронесло вперед по инерции, Приск очутился у него за спиной и ударил кулаком в спину, добавляя скорости. Фирмин потерял равновесие и растянулся на мостовой. Будь Приск проворнее, а вернее, злее, всадил бы мерзавцу клинок меж лопаток. Но Приск бить в спину не стал. Фирмин перекатился по мощеной дорожке и вскочил. Отнял у какого-то легионера щит. Вообразил, что теперь его не достать.

— Дерьмо! Да я тебя… — Он сделал выпад, Приск отбил.

Новый удар…. Опять не достиг цели.

— Коли! Коли! — вопили собравшиеся вокруг легионеры, позабыв, что меч у новичка кривой. — Коли, урод! Трус!

Но вместо этого Приск нанес два удара наискось по щиту, а потом неуловимым обратным движением вспорол Фирмину правый бок. Ветеран заревел, пошел в атаку, и вновь кривой клинок впился ему в бок. Фирмин зашатался, отбросил щит, попытался сохранить равновесие, ринулся вперед, и в этот момент Приск полоснул его по горлу. Фирмин стал заваливаться на бок.

— Неплохо, — сказал Декстр бесстрастно. — Ты только что убил легионера.

Фирмин, однако, был еще жив. Он выгибался, пробовал ползти по мостовой.

— Два дня промучается, потом сдохнет, — сказал подошедший к месту драки знаменосец Мурена.

— Что случилось? — Толпа легионеров начала редеть, и сквозь неплотную цепочку протиснулся Валенс. Огляделся, смекнул, в чем дело. — Что это? Кто дал тирону фракийский меч?

Приск глянул на Декстра, даже дернулся к нему. Тот молчал, закаменев. Валенс заметил. Увидел пустые ножны на поясе Декстра. Кое-что понял. Нахмурился.

— Ты все же устроил это, урод! — прошипел сквозь зубы. — Я же сказал…

— Я был прав. — Декстр самодовольно улыбнулся.

Два капсария на носилках унесли раненого в госпиталь.

— Пошли! — сказал Валенс, глянув на Приска мрачно.

— Куда?

— В карцер. Куда же еще?

* * *

Охраняли тюрьму четверо легионеров. У входа с Приска сняли лорику, ремень с пустыми ножнами, велели снять калиги и в таком виде втолкнули внутрь.

Небольшое, узкое помещение, низкое, так что и не распрямишься как следует, облицованное камнем. Одна-единственная дверь, дубовая, обитая медными полосами, запиралась снаружи на засов, и у двери этой всегда дежурил легионер. Единственное узкое окошко под потолком снаружи было прикрыто деревяшкой, так что свет в карцер почти не проникал — только едва теплились бледные полосы по краям, сообщая, светло на дворе или уже спустилась тьма. Внутри же всегда было темно.

Когда Приска втолкнули внутрь, он подумал, что в карцере никого нет, что он — единственный заключенный. Его охватил озноб, зубы сами против воли выбили долгую дробь. Он огляделся, отыскивая, куда бы сесть или лечь, и, ничего не найдя, опустился прямо на пол.

— Не сиди на полу, помрешь, — раздался из дальнего угла голос.

Приск подскочил.

— К-кто здесь? — спросил он темноту, потому что не видел по-прежнему.

— Я, Кротон… Легионер. Я уже три года здесь сижу.

— Три года… — Приск ужаснулся. — 3-за что… — Зубы стали клацать уже совершенно невозможно, так актеры изображают страх на сцене. Зрители всегда ржали в такие моменты. Но Приску сейчас было не до смеха.

— Убил одного гада, — отозвалась темнота.

— Я тоже убил, — признался Приск. — И тоже гада.

Арестант зашевелился. Темное на темном — движение скорее угадывалось — медленно проплыло в сторону и вверх, зашелестел набитый соломой матрас, звякнуло железо. Цепь? Этот человек прикован?

— Как звать тебя? — спросил Кротон.

— Приск.

— Тебя не приковали?

— Нет.

— Тут есть второй тюфяк. Можешь взять.

— Где?

— Рядом со мной. Подойди, я знаю, ты добрый мальчик… — Голос зазвучал жалобно, льстиво.

Двигаясь вдоль стены, Приск пошел на голос.

— Ну, где же ты? — нетерпеливо спросил Кротон.

Теперь уже обитатель подземелья дрожал так, что стучали зубы.

— Тут, — ответил Приск и остановился.

«Заманивает! Но зачем?..»

За спиной лязгнула дверь. Приск отскочил в сторону и едва не упал.

Вошел легионер с факелом. Карцер осветился. Приск наконец разглядел его обитателя — с серым грязным лицом, с красными слезящимися глазами, обросшего клочковатой, чуть ли не до колен бородой. Он был в каких-то жутких лохмотьях — в таких даже рабы не ходят. Впрочем, ходить ему было некуда: несколько звеньев цепи позволяли сделать чуть больше шага. В углу имелось медное ведро для оправки, чуть поодаль — кувшин с водой.

Никакого второго тюфяка не было.

— Не подходи к нему! — сказал легионер, укрепляя факел в бронзовом держателе. — Загрызет. До середины карцера ему не дотянуться — эта половина твоя. — Легионер махнул рукой, как бы проводя черту от двери к окну.

Пленник дернул цепь, оскалился, обнажая гнилые черные зубы.

Охранник вышел, но тут же вернулся, принес новенький хрустящий матрас и ведро. Потом, со второго захода, кувшин с водой и лепешку.

После чего вышел, оставив горящий факел. По тому, как потрескивала смола и билось, то вспыхивая, то угасая, пламя, света этого должно было хватить ненадолго. А потом наступит темнота и в темноте — сумасшедший, прикованный к стене цепью. Вдруг у него достанет силы вырвать кольцо? Вдруг это казнь такая…

Казнь без суда?

Приск положил тюфяк как можно дальше от Кротона, взял лепешку, кувшин и принялся есть.

— Поделись хотя бы, — заскулил Кротон.

Приск отломил половину и швырнул в дальний, даже при свете факела почти черный угол. Тонкая рука метнулась белесой змеей, ухватила добычу.

— Хороший мальчик, — донеслось из угла. — Вкусный…

Он так и сказал — вкусный, как будто ел самого тирона. Но, кто знает, может, после трехлетнего заключения арестанту так и казалось. Приска передернуло. По мере того как выгорал факел на столбе и мрак заливал карцер, возрастал и ужас Приска.

* * *

Давно погас факел, за окном стемнело, дверь больше не открывалась, никто не приходил. Приск не ведал, спит он или бодрствует. Иногда ему казалось, что спит, иногда — что это наяву нечто огромное, черное движется в ночи и тянет, тянет к нему руки, но никак не может дотянуться.

— Приск! — раздалось у окна.

Арестант вздрогнул и очнулся. Снаружи, за зарешеченной щелью, мерцал свет.

— Это я, Кука! — послышался громкий шепот.

Приск кинулся к окну, потянулся пальцами сквозь прутья. Ставня с той стороны уже не было.

— Это хлеб, возьми! — Кука вложил ему в ладонь завернутую в тряпицу лепешку. — А тут вино с водой и медом. — За лепешкой последовала фляга. — Ты давай, держись. Наталис рвет и мечет, но Валенс за тебя горой.

— Но ведь многие видели, что Фирмин напал первый, а я защищался! Есть свидетели.

— Видели, да… Но Валенс сказал: «Дело не в этом».

— А в чем?

— Не знаю.

— Что будет?

— Не знаю.

— Сколько мне сидеть? Кротон здесь уже три года. — Приск покосился в темноту и невольно отодвинулся — поближе к «своей половине».

— Он всего полгода сидит.

— Всего! — передразнил Приск.

«Тиресий… Он ведь предсказывал…» — вспомнил Приск.

— Слушай, Кука, ты не слышал, может, кто рассказывал… На Адриана не нападал случайно кабан на охоте?

— Ты случайно головой не стукался? Тебя запросто казнить могут, а ты — про Адриана с кабаном.

— Так нападал или нет?

— Да, было дело, говорят… Матерый секач чуть нашего красавца не задрал.

— Тиресий что-нибудь сказал после моего ареста?

Кука помолчал, потом выдохнул:

— Сказал. «Надо тянуть время».

* * *

И время тянулось, день за днем ничего не менялось. Приск нашел в углу черепок и отмечал на стене палочкой полосу света, когда она сменяла ночную тьму.

Один день, второй, третий, четвертый… Приск спал урывками — стоило смежить глаза, как убивающий всякий сон холод растекался по спине.

Кротон в углу что-то бормотал:

— Они все придут за нами, нас всех уничтожат.

— Кто придет?

— Волки.

На десятую ночь юноше приснились волки, Приск бежал, задыхаясь, перескакивая с камня на камень, оскользался, падал, обдирая ладони и колени. Внезапно вожак прыгнул, впился зубами в плечо, обдав смрадным дыханием.

Приск заорал и рванулся. Почувствовал — наяву кто-то навалился на него, и острая боль раздирает плечо.

Он вновь заорал и принялся изо всей силы бить по телу над ним кулаком (мог бить только левой, правая онемела) — но попадал по спутанным грязным волосам. Бил кулаком, потом — коленом, метя в пах, но проклятый зверь не разжимал хватки. Приск попытался угодить по уху или добраться до шеи, но пальцы запутались в свалявшейся бороде. Приск продолжал вопить что есть мочи — ему казалось, что Кротон уже перегрыз ему все жилы на правом плече.

Наконец распахнулась дверь, карцер осветился, внутрь ворвались два легионера и кинулись на Кротона. Один изо всей силы ударил рукоятью кинжала арестанта по голове. Никакого эффекта. Еще удар. Только третий удар обеспамятел Кротона. Он будто нехотя разжал зубы, его оторвали от добычи и поволокли в угол. Рот Кротона и борода были в крови.

— Вот же задница! Ты только глянь, он парня покусал, точно оборотень…

Не надеясь на цепь (Кротон все же вырвал кольцо из стены), охранники связали безумца. Один остался караулить, второй убежал. Приск сел на тюфяк, принялся ощупывать рану. Судя по всему, укусы были неглубокие — все-таки человек кусал, а не зверь, но Кротон буквально изгрыз ему плечо, пока Приск пытался вырваться и звал на помощь. Вся туника была в крови. Откуда у арестанта такая сила? В самом деле оборотень?

Вскоре явились второй охранник с медиком. Кубышка осмотрел Приска, пока охранник держал над ними факел, промыл рану неразбавленным вином, покачал головой и что-то сказал напарнику. Тот опять убежал. Медик тем временем подошел к связанному и поглядел на него.

— Он же ему кусок кожи откусил и сожрал, гад…

— Как заречный волк, те тоже человечину жрут, не гнушаются, — заметил охрипшим голосом легионер.

Приск затрясся — почудилось ему, что в карцере с факелом стоит Фирмин.

— Надо его в госпиталь, но без приказа Наталиса перевести не могу, — сказал медик. — Легат спит. Из-за такой ерунды никто не станет его будить.

Пришлось еще раз промыть рану вином и перевязать здесь же, в карцере. После чего медик ушел, а легионер остался — стеречь пленников. Он сидел у двери, обхватив колени, но стоило Кротону или Приску пошевелиться, тут же поднимал голову. На освещение в этот раз охрана не поскупилась — утыкала карцер сразу четырьмя факелами, они шипели, выгорала смола, Приска тошнило, кружилась голова, хотя легионеры сняли снаружи ставень, чтобы хоть немного свежего воздуха проникало внутрь.

Постепенно крошечное оконце за решеткой серело, ночная чернильность утекала, вдруг забарабанил по крыше дождь, и вскоре в углу, в том, где расположился Приск, стала проступать вода. Пришлось подняться и здоровой рукой перетащить тюфяк.

Сменился с ночной стражи легионер, его напарник занял место у двери, принесли пленникам воду и лепешки. Но Кротон был связан, а кормить с ложечки его, похоже, никто не собирался.

Наконец вернулся ночной охранник, вместе с ним капсарий.

— Легат приказал тащить Приска в госпиталь. А то еще взбесится, как пес, покусанный лисицей или волком. Велел купать его — вдруг у него, как у бешеного, водобоязнь начнется. Тогда точно придется прикончить.

«Хотят убить как бешеную собаку во славу Рима», — зло подумал Приск.

* * *

Госпиталь в это время в лагере Пятого Македонского практически пустовал. К арестанту приставили капсария, чтобы он ходил за Приском неотвязно, даже в латрины сопровождал. Кормили в госпитале сытно, но невкусно: разваренная в кашицу курица с бульоном, каша из полбы с маслом и медом. Вино тоже давали с медом, капсарий клялся, что это лучшее вино Италии — фалерн. Вечером к арестанту проникли Кука с Криспом (заплатили денарий — неведомо, где взяли), и втроем они распили положенное Гаю вино.

Вообще комнаты в госпитале были рассчитаны на восемь человек каждая. Но это когда эпидемия косит солдат или после сражений приходят обозы с ранеными. Сейчас в госпитале народу было мало. А Приск вообще спал один — правда, дверь на ночь запирали.

* * *

Наконец однажды утром Приска подняли рано, велели вымыться (баня еще не топилась, пришлось обливаться холодной водой), обрядили в тунику из темной некрашеной шерсти и повели из госпиталя.

«Все, суд», — сообразил Приск.

Внутри сделалось пусто и тошно.

Арестанта привели в принципию.

Легат Наталис сидел за столом с мраморной столешницей со свитком в руках, Декстр расположился рядом, будто был легату почти что ровней, и что-то писал на шуршащем папирусном свитке. Когда Приск вошел, Декстр поднял голову, мрачно глянул на тирона и тут же вернулся к своим записям.

«Что ж тут такое…» — мелькнула мысль.

Присутствие Элия Адриана в таблинии легата было вполне ожидаемо. На то он и трибун-латиклавий, чтобы все время отираться подле легата. Рядом с Адрианом сидел Валенс. Центурион был мрачен, как Юпитер, у которого ревнивая женушка превратила очередную любовницу в корову (Приск обожал «Метаморфозы» Овидия).

В углу за отдельным столиком помещался писец.

— Итак, тирон Гай Острий Приск, ты обвиняешься в убийстве Публия Кация Фирмина. Признаешь свою вину?

— Нет. Я лишь защищал свою жизнь! — Приск сам удивился, как спокойно звучит его голос. Как будто обвинение относилось не к нему.

— Фирмин на тебя напал? — спросил легат.

— Точно так! — ответил Приск.

Наталис поморщился.

Писец записал вопрос и ответ.

«Целая поэма получится» — подумал Приск. Только чем эта поэма для него закончится? Вспомнился тот парень у столба. Разом вспотели ладони, по спине покатилась капля за каплей.

«Нет, этого не может быть. Столб — этого не может быть».

Адриан принялся листать свою записную книжку — такие безделки, сшитые из кусочков пергамента, были среди аристократов в моде.

— Он кинулся на тебя с мечом? — продолжал свой допрос легат.

На лице его застыла брезгливая мина, будто легат смотрел на что-то мерзкое, грязное и не имел права отвести взгляд.

— Именно так. Я вынужден был защищаться.

— Откуда у тебя боевой фракийский меч? Кто тебе его дал?

— Он появился внезапно из воздуха. Центурион Декстр видел.

Приск чувствовал, что Декстр смотрит на него в упор. Смотрит, но ничего не говорит.

— Фирмина давно стоило прибить, — заметил Адриан и вновь сверился со своей записной книжкой. — За то, что он утопил в реке половину донесений. Тирон совершенно прав — если на тебя кидаются с боевым оружием, смешно обороняться учебным мечом.

— Дисциплина! — напомнил легат, но как-то вяло, без энтузиазма.

— Дисциплина — это пообрывать ноги в первую очередь таким, как Фирмин. Так что Приск верную службу сослужил этой самой Дисциплине, — не унимался Адриан. — И ты, Декстр, этого хотел, раз подсунул новобранцу боевой меч.

— Я вовсе не этого хотел! Мне нужно было проверить, насколько хорошо он владеет фракийским мечом!

— Очень странный способ проверки, — заметил Адриан.

— Тирон сражается фракийским мечом лучше, чем гладиусом.

— Что из этого?! — Приск не понимал, к чему клонит центурион без центурии.

— Молчать! — рявкнул Декстр, но тут же вновь заговорил спокойно, почти вкрадчиво. — Ты ведь так хорошо плаваешь, Гай Острий, говорят, можешь переплыть Данубий. А потом вдруг убиваешь человека, который привозил сведения с той стороны Данубия. Ты не знаешь легионного строя, но в поединке один на один проводишь неизвестные приемы.

— Может быть, все это так, но разве судят человека за то, что он хорошо плавает? — с вызовом спросил Приск.

— Ты старше, чем пытаешься казаться. Твое имя фальшивое. Что ты собирался передать лазутчику у реки? Сколько платит тебе Децебал? — Декстр как будто забивал гвозди.

Гай открыл рот. Чудовищность обвинений его поразила.

— Вот, взгляни, легат! — Декстр выложил на стол два золотых. — Это те деньги, что сдал на хранение Приск. На первый взгляд — наши римские монеты. Золотые ауреи. Но если присмотреться, сразу видно, что мастер работал небрежно, не зашлифовал заусенцы, и остались следы от циркуля при разметке чекана. Невероятная небрежность для императорского монетного двора, не правда ли? — Декстр помолчал. — Впрочем, я могу все объяснить… Такие фальшивые монеты чеканят за рекой, чтобы оплачивать услуги лазутчиков и нужных людей.

— Этого не может быть! — Приск сделал шаг к столу Наталиса, и его повело в сторону. Не чувствуя ног под собой, он шлепнулся на деревянную скамью, хотя ему никто не предлагал садиться.

— Кто тебе заплатил, отвечай, — прошипел Декстр. — Или хочешь попробовать раскаленного железа?

Гай облизнул пересохшие губы и через силу выдавил:

— Я никогда не был на той стороне. Клянусь Юпитером!

— Твое настоящее имя!

Пять пар глаз смотрели на него в упор. Секретарь ничего не записывал и тоже смотрел.

Приск молчал.

— Я же сказал: это лазутчик! — торжествующе объявил Декстр. — У меня есть доказательства.

Он открыл кожаный футляр и высыпал из него какие-то обрывки пергамента.

— Что это? — поморщился легат. — Ты что, на помойке рылся?

— Это расписки нашего легионера за полученную амуницию.

— И что? — Легат ничего не понимал.

— Всюду он подписывается как Гай Острий Приск. Но в одном месте расписался как Гай Осторий Приск. Его выговор — выговор уроженца Рима, а не провинциала из Комо.

— Ну и… — Легат замотал головой, окончательно запутавшись.

— Я послал своего человека в Рим с запросом. Так вот, Гай Осторий Приск, сын Гая, из Рима — враг народа!

— Еще не легче! — прошептал легат. — Только этого нам не хватало.

Приск ринулся вперед, к столу — приметив на столешнице бронзовый стиль. Если всадить стиль в горло мерзавцу Декстру… Но не преуспел — Адриан оказался проворнее, вскочил и поймал Приска на движении вперед, ударил не в полную силу, но так, что тирона отшвырнуло к стене. Приск не мог даже вздохнуть, открывал рот, как рыба, пока два легионера скручивали ему руки.

— Я же сказал, он из Рима, — буркнул легат, как будто даже не заметивший этой краткой стычки. — Его латынь лучше, чем у тебя, Адриан. Ты все, знай, болтаешь по-гречески. Отвести тирона в карцер! — будто опомнившись, спешно приказал Наталис.

— Он лжет! — превозмогая боль, просипел Приск, судорожно втягивая в себя воздух. — Это клевета! Обвинения — ложь и клевета! Подлый донос! Ненавижу доносчиков… ненавижу… — шептал он уже почти неслышно.

Приска выволокли.

— Что думаешь обо всем этом, Адриан? Кроме того, что ты проиграл мне пять золотых, раз он из Рима? — спросил Наталис.

— Думаю, он никогда не был на той стороне реки и никаких денег от Децебала не получал. — Адриан несколько раз сжал и разжал пальцы, будто оценивал, насколько сильным получился удар.

— Откуда тогда монеты? — спросил Декстр.

— Они точно поддельные? — Легат Наталис поднес монету к глазам — он был немного близорук.

— Абсолютно точно.

— Не получается! — покачал головой Адриан. — Монеты новобранец сдал, прежде чем поступить в легион. Приск прибыл из Италии. Его что, где-нибудь на берегах Комо отыскали лазутчики Децебала и всучили золотые поддельные монеты, которые — было заранее известно — он сдаст на хранение? Ты, Декстр, совсем свихнулся, если считаешь, что подобный бред может кого-то убедить.

— А ведь верно! — Наталис обрадовался. — Как-то не складывается. Ты не того ловишь, Декстр, этот парень не может быть лазутчиком.

— Но у нас в легионе сидит предатель! Который передает все сведения за реку! Мы шага не можем ступить, чтобы не угодить в ловушку.

— Не Приск! — отрезал Адриан. — Ты сам говорил, что лазутчик Децебала у нас как минимум с зимы, а этот прибыл в конце весны.

— Не Приск, — согласился легат.

— Прикажи его пытать!

— И что мы узнаем? Он сопляк — наговорит всякий вздор, когда начнут жечь огнем! Скажет, что прибыл тайно, сидел в канабе и встречал даков из-за реки в прибрежных кустах! Ты, кстати, утверждал, что Приск во всем сознается, если посидит дней пять в обществе Кротона. Уж не ты ли приказал освободить безумца?

Декстр ничего не ответил, так что можно было считать — Адриан угадал.

— Тогда зачем он поступил в легион? Он же совсем из другой среды. Такие рядовыми не служат.

Наталис кивнул — трудно было не согласиться с аргументом Декстра.

— Судьба его загнала, как охотник загоняет зверя в тенеты. — Адриан решил до конца исполнить роль адвоката.

— Ты сравниваешь легион с силками? — обиделся Наталис.

Адриан понял, что красноречие завело его малость не туда.

— Его ограбили и приговорили к смерти. Он укрылся в легионе, как беглец укрывается в храме. — Адриан выжидательно глянул на легата в надежде, что это сравнение легату больше понравится. Теперь только от Наталиса зависело, замять дело или дать ему ход.

— Ну… — Легат посмотрел на Декстра, потом на Адриана. — За Фирмина мы его судить не будем: Фирмина на него Декстр самолично натравил. В пользу Децебала Приск не шпионил… Раз военных преступлений парень не совершал, его как римского гражданина надо отправить в Рим, пусть его там и судят.

— Это же смертный приговор, — сказал Адриан.

Легат Наталис развел руками.

— Ты доволен? — повернулся Адриан к Декстру.

— Я его с самого начала подозревал. Оказался прав.

— Считай, ты ни за что убил парня.

— Ты что-то там сказал про ограбление… — напомнил Декстр.

— Тебе послышалось, я такого слова не произносил! — Адриан глянул на фрументария с вызовом.

— Он ничего такого не говорил! — спешно заявил Наталис.

* * *

Приска отвели назад в карцер. Кротон куда-то исчез, теперь в тюрьме Приск находился один. Приск повалился на тюфяк без сил. Вокруг была тьма. Неважно — день сейчас или ночь, свет для арестанта погас навсегда.

Часть II

Амфитеатр Тита[64]

Глава I

Мевия

Лето 847 года от основания Рима[65]

Рим

Днем солнце нещадно жгло маленький перистиль. Ранним утром стена соседнего здания, нависая, накрывала полосой фиолетовой тени внутренний дворик, но потом, когда солнце поднималось все выше, выбеливая ржаво-коричневую старую черепицу, перистиль превращался в раскаленную жаровню. Тень оставалась только под навесом крыши с южной стороны. Перистиль в доме Остория был довольно странный — дерево всего лишь одно-единственное — печальный кипарис с корявым серым стволом, похожим на тело старого раба-привратника, что сидит у двери и вечно дремлет, почесывая за ухом такую же старую и тощую, как он сам, собаку. Когда-то перистиль был вымощен серым и черным мрамором, но Осторий выломал кладку и засыпал садик речным песком, оставив лишь дорожки вдоль стен и бордюр у крошечного бассейна. В бассейн стекала вода во время дождя, но этим летом дождей давно не было, и сейчас на дне остался мерзкий зеленый осадок. Бассейн некому почистить — из прислуги в доме только рабыня-кухарка, старик-привратник да вольноотпущенник Клемент, главным достоинством которого является полное равнодушие ко всему на свете — к ругани хозяина, угрозам, побоям, приказам, запахам, жаре и холоду. Клемент утверждает, что он философ-стоик, и в подтверждение своих слов время от времени достает из-под подушки свиток с сочинением Сенеки — того самого, которому Нерон приказал умереть.

* * *

Утром Гай Осторий неспешно вышагивал по маленькому дворику и говорил, чеканя слова, словно оратор в Юлиевой базилике.[66] При этом он даже не смотрел на девушку лет восемнадцати в одной короткой кожаной повязке на бедрах, что невольно пыталась прикрыть руками обнаженную грудь. Осторий был гол, если не считать набедренной повязки и широкого кожаного пояса да еще кожаных ремней на запястьях. Какой-нибудь модный греческий скульптор вполне мог бы выбрать его моделью для статуи Геркулеса. Но только не молодого полубога, а изрядно побитого жизнью героя, свершившего все свои двенадцать подвигов, но так и не нашедшего покоя, признания и славы. На загорелой коже Остория бугрились давние шрамы: один на правой руке, второй — на груди наискось и третий — повыше колена — уже не от меча, а от кинжала, которым Осторий вырезал впившуюся в бедро дакийскую стрелу с крючковатым жалом — а резать надо было быстро, чтобы яд не успел разлиться по телу.

— Меч у тебя в поединке будет кривым, твой же противник выйдет сражаться гладиусом. Заколоть твоим клинком практически невозможно — только если попадешь в шею. Кстати, удар в шею советую отработать отдельно — им придется добивать проигравшего.

— Что ты меня учишь, как соплячку! — возмутилась девушка. — Я сражалась и видела кровь! Я умею…

— Разве? Ты ничего не умеешь. Зрителям нечем будет насладиться — разве что посмеяться над твоей неуклюжестью да пошутить по поводу грудей. — Осторий остановился перед старым кипарисом. — Взгляни на это дерево, оно старше не только меня, но и моего деда, этот кипарис посадили в тот день, когда был убит Юлий Цезарь. Кипарис пережил пожар Рима при Нероне и будет расти еще лет сто, а то и больше. Когда он был маленьким, его мог вырвать с корнем даже ребенок, а теперь три воина не смогут вывернуть его из земли. Но в этом его слабость. Кто неподвижен, тот беспомощен. Смотри!

Осторий дважды ткнул острым кривым мечом в дерево. Лезвие неглубоко погружалось в мягкую древесину, на сером стволе слезой проступила смола.

— Для его жизни эти удары не опасны. Так же, как и для твоего противника. Тело человека подобно дереву. Чтобы лишить его силы, у тебя есть только одно средство — перерубить основные жизненные потоки. Стать дровосеком, который, вместо того чтобы повалить дерево, заставит его засохнуть. А дальше ты будешь только ждать. Ждать, пока твой враг истечет кровью и ослабеет, нанося беспомощные удары на потеху толпе, растрачивая попусту силы. А ты будешь упиваться победой и приветствовать зрителей. Ну, не мне учить тебя этому, Мевия.

Девушка усмехнулась — в этот миг будто наяву предстала перед ее глазами заманчивая картина: арена амфитеатра, сверкающий белый песок арены, поверженный противник, и на песке — темные пятна. Но лишь на мгновение. Мевия глянула на кипарис, и улыбка ее погасла. Дурацкая затея! Зачем ланиста только придумал все это! Практически никакой надежды на победу! Да, для женщины Мевия очень сильна. Но у нее нет ни силы дровосека, ни выносливости римского легионера. Единственное, чему может научить ее новый учитель, так это — как умереть красиво с этой самой искрой надежды в глазах.

Осторий подошел к каменной скамье, где на брошенном плаще устроилась полосатая кошка, взял горячего от солнца зверька на руки. Кошка обеспокоенно зашевелилась и сделала попытку вырваться. Но не преуспела. Осторий перехватил животное за шкирку и поднял над головой. Кошка заверещала.

«Ну вот, так будет и со мной», — сморщилась Мевия.

— Зачем… — договорить она не успела.

Метко пущенная сильной рукой, кошка пролетела несколько футов и угодила ей в лицо. Кошка тут же приземлилась на все четыре лапы и стрелой умчалась в ближайшую открытую дверь, а на щеке Мевии стали быстро набухать кровью глубокие ссадины. Мевия согнулась, закрывая лицо руками. Осторий демонстративно повернулся к ней спиной, поднял руки вверх и, обращаясь к воображаемым зрителям, крикнул:

— Я дарю тебе эту победу, Рим!

Превозмогая боль, Мевия выпрямилась, стерла с лица кровь. Губы ее задрожали от обиды, на глаза навернулись слезы.

— Ты что, спятил?..

Осторий быстро подошел к Мевии и ударил ее ладонью по лицу — не сильно, но хлестко.

— Чего раскисла? Ты же на арене! Может, еще добавить?

Она замотала головой и невольно прикрылась руками.

— Так поняла? — Он больно стиснул пальцами ее грудь. Женщина даже не попыталась вырваться, лишь кусала дрожавшие губы. — Поняла, что нужно сделать с противником, что он должен чувствовать, когда ты его точно так же унизишь и лишишь силы? — Осторий разжал пальцы. — Ты сможешь сделать с ним что угодно на потеху толпе. — Он взял Мевию за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. — Даже маленькая кошка может быть очень опасной. Ты должна стать такой маленькой злобной бестией. Для этого тебе нужны две вещи — ловкость и острые когти. Ну, хватит реветь! Начинаем!

Он взял стоящую в углу палку из виноградной лозы — такими обычно пользуются центурионы, только эта была куда длиннее. Три часа кряду Осторий заставлял Мевию уворачиваться, прыгать, падать и кувыркаться по песку. Небольшой перерыв — и опять все сначала. К концу занятий тело женщины превратилось в сплошной болевой комок. Наконец она просто растянулась на песке и подняла руку жестом гладиатора, который сдается.

— Ладно! Я дарю тебе жизнь! — засмеялся Осторий и протянул руку Мевии, помогая подняться.

Она встала и принялась стирать ладонями прилипший к потному телу песок. Осторий поднял за ручки стоявшую в углу здоровенную глиняную бочку и окатил Мевию. Та взвизгнула от неожиданности, но тут же рассмеялась: вода нагрелась от солнца и была приятно теплой. Потом Осторий облился сам.

— Мне бы такую силу! — завистливо вздохнула Мевия.

— Тебе нужна быстрота, а не сила. Иди, переодевайся, а то ланиста решит, что ты дала деру из его бабской школы.

Сам он, шлепая мокрыми босыми ногами по полу, вошел в ближайшую боковую дверь. После ярко освещенного перистиля комната казалась погруженной в фиолетовой сумрак — свет падал из небольшого, выходившего в садик окна. Едва можно было различить стол, пару стульев и кровать. За столом сидел мальчик или юноша и старательно вращал рожки деревянной скалки, на которую был намотан пергаментный свиток.

— Ну и как дела с «Энеидой», Гай? — спросил Осторий, останавливаясь в дверях.

— Ищу подходящие цитаты… ну… для речи. Мне задали подготовить речь в защиту… — Он окончательно сбился и замолчал.

— Знаю, знаю эти риторские упражнения, — усмехнулся Осторий. — Сегодня ты защищаешь Гая Гракха, а завтра обвиняешь — опять же его.

Глаза еще не успели привыкнуть к сумраку, Осторий не мог разглядеть лица сына, но готов был поспорить на тысячу сестерциев, что парень покраснел до корней волос. Осторий подошел к окну, глянул, прикидывая, какой отсюда открывается вид на перистиль, провел ладонью по подоконнику.

— Ба! Да тут целая лужа слюней натекла! — Он сделал вид, что брезгливо отирает ладонь о набедренную повязку.

— Что? — Гай в растерянности вскочил. — Да я…

— Все это время пялился в окошко, — закончил за него фразу отец. — Как заниматься с оружием — так тебя не докричишься. То тебе надо учить речь, то с Марком бежать в Юлиеву базилику. А три часа пялиться во двор — это пожалуйста.

— Почему бы и нет?! — Гай надменно вскинул голову, выпятил подбородок. Сделался юной копией отца. Только копией куда более мелкой, изящной. — Если в перистиле у нас красивая девушка с обнаженной грудью, почему бы мне на нее не посмотреть?

— Ну и как тебе наша амазонка?

— Мужчину-гладиатора ей не победить.

— Сейчас — нет. Ладно, положи свиток назад в футляр. Все равно от твоей учебы никакого толку, только пергамент ломаешь. Адвокат из тебя говенный.

— Как грубо!

— Правда груба. У тебя две дороги — в изгнание или в легион. То есть в философы или в солдаты.

— Почему?

— Если бы ты успел послушать речи философа Диона Хризостома, не задавал бы глупых вопросов. Но Диона уже изгнали. Теперь он в Сирии или где-то на берегах Понта. Или в Нижней Мезии? Где-то там! — Отец махнул рукой в сторону востока.

— Я бы стал военным трибуном, если бы мы не разорились! — напомнил Гай.

Два года назад известие, что отец разорен, не прошел ценз и вычеркнут из списков всаднического сословия,[67] сразило Гая. А он уже штудировал записи отца, изучал тактику. Вдвоем они выбирали легион, где будет служить Гай! Германия. Или Паннония. Или Мезия?..

— Почему бы тебе не стать простым легионером? — спросил отец.

— Что-то не вдохновляет. Двадцать пять лет службы, чуть зазевался — сразу палкой по ногам и спине, и работаешь как вол.

— Ну, не в преторианцы же тебе идти! — хмыкнул Осторий.

К гвардии Осторий относился с презрением. Да, платят преторианцам изрядно, и служба не слишком уж долгая и совсем, мягко говоря, не тяжкая, и живут они в лагере прямо в Риме. Но только приходится им стеречь и беречь тело принцепса,[68] императора Домициана, которого подданные именуют «наш господин и бог».

«Бог! Неужели боги в самом деле таковы — лысые, пузатые, на тонких кривых ножках. И на лицах небожителей можно прочесть лишь себялюбие и презрение? — размышлял Осторий. — Хотя и этого грабителя, возможно, обожествят, как отца и брата!»

— В преторианцы не пойду, — огрызнулся Гай.

— Значит, никуда не пойдешь? Вот как? У тебя что, в перспективе наследство на миллион? Какой-нибудь богач внес твое имя в свое завещание? Что ж ты мне об этом не сказал?!

— Да хватит тебе издеваться! — вскинулся Гай.

Осторий пожал плечами:

— Ну, тогда ты просто исчезнешь — и все. Вместе со своим дурацким бурчанием и вечным «не знаю». Как исчезли другие из анналов истории — навсегда. — Осторий несильно стукнул кулаком по стене, и на пол шелестяще посыпалась штукатурка. — Это не та крепость, в которой можно отсидеться.

— Как Судьба решит, так и будет, — огрызнулся Гай.

— Значит, либо изгнание, либо легион.

* * *

Как ни злился Гай на своего отца за эти вечные насмешки и словесные уколы, нельзя было не признать, что старший Осторий прав. Будущее Гая вырисовывалось весьма мрачное. Ни состояния, ни перспективной службы, ни влиятельных друзей. Правда, Гаю иногда удавалось заработать: вместе с приятелем Марком, надев тогу, Гай отправлялся по утрам в Юлиеву базилику. Стоило немного подсуетиться, и подростков нанимали за три денария одобрительно кричать и хлопать в ладоши во время выступления какого-нибудь адвоката. Три денария — приличная сумма, если учесть, что какой-нибудь сукновал получал в день меньше денария. На эту работу (явно не тяжкую) направил их старший брат Марка Авл Эмпроний. Сам Авл только-только начинал выступать как адвокат, и в его поддержку приходилось вопить и хлопать бесплатно.

Дружба с Марком завязалась по двум причинам. Во-первых, Марк жил в доме напротив, над мясной лавкой, а во-вторых, Марк обожал слушать те истории, что рассказывал ему Гай. Гай выдавал их за сюжеты прочитанных книг. На самом деле подобных книг не существовало, Гай попросту выдумывал эти басни — о том, как корабль с отдельной когортой с префектом во главе бурей уносило к неведомым берегам и разбивало в щепы о каменистый берег в земле гипербореев. Далее шли приключения — сражения с чудовищами, белокурые красотки, которых друиды вот-вот должны были принести в жертву злобным трехликим богам, а Гай (то бишь его герой, которого звали либо Гай, либо Марк) спасал пленниц, как когда-то Персей спас Андромеду. Потом следовала победа над местным вождем, и как итог — пещера, полная сокровищ. Нагрузив новый корабль жемчугом, изумрудами и золотом, счастливец отправлялся в обратный путь.

«Да, вот бы нам такое богатство!» — вздыхал Марк.

«Это точно», — кивал Гай и почти наяву видел мешки, набитые золотом и каменьями.

Богатство… Чарующее слово, обволакивающее, как синеватый дымок из курильницы с благовониями. Он бы отправился путешествовать, увидел весь мир, услышал бы потусторонний глас Мемфисского колосса, плавал бы на корабле по Нилу, вдыхал жаркий воздух пустынь и влажный — садов, поднялся бы на Агору в Афинах, охотился бы на львов в Африке. Весь мир отразился бы на дне его зрачков, сокровище спрятанное, но не сокрытое, ибо все, что видел, он бы сумел запечатлеть. Закончив странствия, он бы купил огромное поместье, построил дом, разбил сад, устраивал бы пиры для друзей, на серебряных блюдах подавали бы жареных павлинов.

Правда, отец говорил, что павлин ничуть не вкуснее курицы.

Да и жаль жарить таких прекрасных птиц.

Нет, он бы не стал жарить павлинов, он бы пустил птиц гулять по саду, чтобы любоваться волшебными глазами Аргуса[69] на их хвостах. Но все это мелочи, приятные дополнения. Главное, что утром он шел бы в отдельный флигель, в пристройку, и брал в руки кисти.

* * *

Мевию три дня назад привел в их дом ланиста Силан. Помнится, ланиста целый час о чем-то шептался с отцом в таблинии, а Мевия ожидала в перистиле — тогда-то она и рассказала Гаю, что пошла в гладиаторы добровольно и что за каждую победу устроитель игр дарит ей золотые монеты.

— Заработаю кучу денег и, когда мне вручат деревянный меч, как знак освобождения, куплю поместье где-нибудь в Кампании, недалеко от Неаполя.

Девушка засмеялась, предвкушая, жемчугом сверкнули белые зубы. У Мевии были загорелая отливающая золотом кожа, серые большие глаза и черные волосы, стянутые в простой узел на затылке. Она носила тунику из некрашеной шерсти без рукавов, и Гай любовался, когда она поднимала руку, чтобы поправить волосы, — под загорелой кожей играли отнюдь не женские мускулы. Тонкая ее талия была стянута широким поясом. От девушки пахло солнцем — и от этого запаха у Гая кружилась голова.

— Ланиста хочет, чтобы твой отец со мной занимался, — доверительным шепотом добавила Мевия. — Только это тайна, не проговорись. Идет?

— Идет, — так же шепотом ответил Гай.

— Силан выставит меня против бойца-мужчины. Обычно женщины дерутся друг с другом. Я тоже прежде с девками дралась. Неинтересно. Визжащие дуры из лупанария. Я могу убить любую первым ударом, нарочно тяну время, чтобы народ на трибунах завелся. Другое дело — с мужчиной, тут бой особый. Все будут делать ставки на моего противника, а ланиста поставит на меня. Я тоже поставлю через кого-нибудь. Выиграю кучу золотых.

— Ты побьешь мужчину? — недоверчиво переспросил Гай.

— Да запросто! Хочешь, тебя побью?

— А давай!

Гай кинулся к стойке с учебными мечами, один деревянный гладиус взял себе, второй швырнул Мевии. Та ловко поймала.

— Давай! Давай! — подначивал Гай, делая вид, что атакует и отскакивает. — Что же ты!

— Да запросто, щенок!

Гай был на полголовы ее ниже, щуплый, тонкий, он казался младше своих шестнадцати.

Мевия встала в позицию. Гай напротив нее.

— Поединок! — сам отдал команду Гай и кинулся в атаку.

Мевия пропустила первый же удар — деревянный меч несильно ударил ее чуть выше солнечного сплетения.

— Так нечестно! Ты встал против солнца! — возмутилась она.

— Хорошо, меняемся местами.

Теперь солнце било в глаза Гаю.

— Командуй! — предложил он.

— Поединок! — успела выкрикнуть Мевия.

В следующий миг деревянный клинок ткнул ее в живот.

— Так нечестно!

— Все честно! Ты мертва. Падай на песок и проси пощады.

Торжествуя, Гай подошел слишком близко. Мевия ухватила его свободной рукой за руку с мечом и ловко провела подсечку.

Гай очутился на песке, Мевия — сверху.

— Я тебя сейчас зарою! — Она отшвырнула меч и принялась наносить удары кулаками.

Гай сопротивлялся. Поначалу шутливо, воспринимая все это вроде как игру, спор, но потом понял, что Мевия вовсе не шутил и бьет изо всей силы.

— Прекрати! — Он сблокировал предплечьем очередной удар.

— Зарою!

— Ах, так?

В следующий миг на спине уже лежала Мевия, а Приск взгромоздился сверху и прижал ее руки к песку.

— Ну, теперь сдаешься?

Она попыталась его сбросить.

Бесполезно. Тогда она плюнула ему в лицо.

— Ах ты!.. — Он инстинктивно отпустил ее руку, чтобы утереться, и тут же получил кулаком в нос.

— А мне она нравится! — услышал Гай насмешливый голос отца.

— Великолепная девчонка, правда? — спросил Силан.

— Придется повозиться! — Осторий Старший явно не разделял восторженности ланисты.

— Ты же лучший фехтовальщик в Риме! У тебя получится. Сделай из девчонки настоящего бойца. Она — упрямая девка, всегда добивается своего.

— Ну как? Позволим им дальше плевать друг в друга или растащим? — спросил отец.

Но Гаю больше не хотелось драться с Мевией — даже в шутку.

Он вскочил, принялся отряхивать песок.

Услышанное его поразило. Отец будет тренировать гладиаторшу! Какой позор!

* * *

Да, тренировка гладиаторов — дело позорное. Но жить-то на что-нибудь надо! У них давно уже нет денег — только долги. Дом этот — развалюха, каких мало, — колонны, подпирающие крышу в перистиле, все потрескались, штукатурка обвалилась, а где уцелела, так исписана граффити, что напоминает школьное упражнение по письму и математике одновременно. Сказать к слову, большая часть этих граффити принадлежала Гаю — он рисовал на колоннах и стенах, сколько себя помнил. Маленьким — чуть повыше базиса колонн, с годами, подрастая, помещал фигурки дерущихся гладиаторов, рассерженных богов и кокетливых богинь все выше и выше, превращая обвалы штукатурки в стены Трои или в зев пещеры, где прятался от страшного отца Сатурна маленький Юпитер, корибанты били в медные щиты, а рядом мило пощипывала травку коза Альматея.[70]

Атрия в их доме практически уже не было — через узкий коридор посетитель проходил сразу в перистиль. Потому как атрий, старый просторный таблиний[71] отца и часть других помещений отец сдал в аренду торговцу оливковым маслом. Теперь у Остория всегда есть масло, правда, зачастую прогорклое, годное лишь для светильников. Нищета, жалкая, унизительная, подчиняла себе отныне каждый шаг сына и отца, не отпускала от себя, как строгий педагог,[72] ведущий мальчишку в школу.

«Неужели отец ничего не может сделать, ничего изменить!» — в отчаянии думал Гай, и злоба — нет, не на отца, а на того, неведомого, кто выдал потомкам славного рода жалкий и ничтожный жребий, — поднималась в душе пенной, душной волной.

* * *

Хотя отец грозил заставить Гая на другой же день тренироваться со своей ученицей, мальчишка так и просидел на скамье в перистиле всю тренировку, отец его не позвал. С тех пор Мевия приходила в их дом ежедневно. Гай, если не был в этот момент в риторской школе,[73] непременно торчал в перистиле и делал вид, что готовит упражнение, заданное учителем, речь защитника или обвинителя на фиктивном процессе. Мевия являлась, закутанная в греческий плащ (никто не должен был знать, кто она такая), быстро переодевалась и являлась в перистиль в одной набедренной повязке.

Восемь дней отец натаскивал Мевию, развивая в ней быстроту реакции и ловкость. Гай сидел на скамье и мусолил в руках свиток «Энеиды».

— Зачем он здесь? — возмущалась Мевия. Она видела, что юноша то и дело останавливает взгляд на ее голой груди, краснеет, смущается и опускает глаза.

— Это твоя публика. Привыкай, что на тебя смотрят. Учись не замечать.

Иногда Гай уходил в комнату и здесь в полутьме делал на отбеленной гипсом доске наброски углем. Получалось похоже — профиль Мевии, ее гибкое тело, поднятая вверх рука, обнаженная грудь. Гай любил рисовать и лепить, втайне мечтал сделаться скульптором, но никогда об этом никому не говорил — подобное занятие считалось не достойным римского гражданина. Иногда Гай думал, что отец догадывается о его мечтах, — когда в прошлом году Клемент штукатурил стену в спальне Гая, отец принес краски и кисти и предложил сыну самому расписать стены. Получилось не очень умело, но отдельные куски удались — особенно уголок фантастического сада с круглой ротондой и зеленые ветви лавра, усыпанные, будто цветами, диковинными птицами.

Потом отец отдал Гаю все восковые маски предков — к тому времени они напрочь утратили форму и превратились в причудливые наплывы воска, потому что бездельник Клемент в январе поставил в столовой жаровню вплотную к восковым маскам (из атрия маски пришлось перенести, после того как в атрии стали продавать масло). Гай вылепил из священного воска Минерву и Марса. Боги войны готовились к поединку и стояли друг против друга, разъяренные и злые, больше похожие на торговцев капустой, которые не поделили места на овощном рынке. Отец отнес эти фигурки к скульптору-греку Диомеду. Неведомо, что сказал грек отцу, но вернулся домой военный трибун мрачный как туча, а у Диомеда на другой день распухла щека и заплыл глаз, и грек всем говорил, что он ударился о дверь в темноте.

Вот бы вылепить обнаженную Мевию с поднятыми вверх руками!

Гай сделал несколько набросков, но гладиаторша двигалась слишком быстро, он не успевал схватить движение. И с каждым днем ее движения становились все быстрее.

На девятое утро Осторий взял прямой деревянный меч и неожиданно нанес колющий удар девушке в живот. Она отпрыгнула так быстро, что опытный воин на мгновение замер.

— Отлично! — сказал он, распрямляясь, и в голосе его невольно послышалась гордость за свою ученицу. — Ловкость у тебя появилась, но когтей пока нет. Ну что ж, будем отращивать.

Осторий положил учебный гладиус на место и взял со скамьи короткий кривой меч, тоже из дерева.

— Опять станешь унижать? — Мевия передернулась, представив, сколько ей предстоит вынести ударов деревянным мечом в незащищенное тело.

— Зачем? — усмехнулся Осторий. — Зачем унижать, если я смогу вылепить из тебя неплохого бойца. Куда лучшего, чем из этого бездельника! — Осторий небрежно указал деревянным клинком на Гая.

Тот так растерялся, что выронил свиток, и предательский пергамент раскатился на половину длины. Гай кинулся его сматывать. А отец, больше не обращая внимания на сына, неспешно подошел к дереву. Медленно взмахнул перед стволом рукой слева направо и затем — справа налево, рисуя в воздухе воображаемую букву «X».

— Именно этого будет ждать от тебя противник. Потому что в одиночном поединке самые мощные удары наносятся сверху. У тебя кривое лезвие, значит, ты будешь им косить. В итоге любой из этих ударов придется прямо в щит.

Осторий повернулся на опорной ноге, подошел к бочке в углу, зачерпнул медным кувшином воду и плеснул в лицо Мевии. Та мгновенно прикрылась рукой, ни одна капля не попала в глаза.

— Да, именно так мы и защищаемся. Это заложено природой. Но только в людях. Бери меч!

Мевия вооружилась кривым фракийским мечом.

— Мне что, весь поединок придется прыгать, кувыркаться и кататься по песку? Да меня засмеют! — возмутилась она.

— Нападай! — крикнул Осторий.

Он вновь повторил косые удары сверху, как только что это делал перед деревом. Мевия постаралась скопировать как можно точнее.

Гай позабыл про несчастный свиток с «Энеидой», глядя на Мевию. Выглядело просто изумительно: отведенная в замахе рука, приподнявшаяся и еще больше округлившаяся женская грудь, пружинящие бедра, грациозно напряженная спина. Но каждый из ударов девушки Осторий легко парировал медным кувшином, который все еще держал в левой руке.

— Теперь повторим урок. Сейчас тебе придется испытать то, что должен почувствовать твой противник. Положи меч и возьми щит.

Мевия вооружилась небольшим металлическим щитом, Осторий же отошел назад, а потом пошел на нее, нанося резкие косые удары то слева, то справа. Каждый удар Мевия легко перекрывала маленьким щитом. Казалось, инстинкт срабатывает сам собою.

— Еще раз!

Осторий пошел в атаку. Удар слева. Взмах щитом. Удар справа. Опять взмах щитом. Удар слева. Снова щит. Удар…

Мевия ничего не поняла. Казалось, никакой особой скорости или силы в последнем ударе не было. Но ее тело само собой согнулось подрезанным стеблем, она повалилась на песок, корчась от боли в правом боку.

— Встань! Повторим!

— Нет!!!

— Не понравилось? Значит, и твоему противнику не понравится.

Гай улыбнулся: он-то знал этот прием.

— Ну что ж, одного раза с тебя достаточно! — решил Осторий. — А сейчас сама заучишь все, что нужно для удара.

Осторий, движение за движением, начал показывать, что именно ей предстоит освоить в совершенстве. После нескольких красивых и мощных движений мечом сверху и наискось — удары бесполезные, работа исключительно на публику и для создания ритма — нужно было, не поднимая меча, но лишь на обратном движении корпуса, нанести удар мечом по диагонали, но не сверху вниз как предыдущий, а снизу вверх, точнехонько в правый бок противника, бок, в этот момент не защищенный щитом. Кривым мечом такой удар можно было бы сблокировать, но гладиусом — никогда. А щит в левой руке противника был в этот момент бесполезен.

Щадя старый кипарис с его мягкой древесиной, Осторий ночью притащил с какой-то стройки деревянную балку и врыл ее в противоположном конце перистиля. Теперь Мевия часами стояла перед этим столбом и отрабатывала последовательность ударов. Справа сверху — красиво показана грудь. Слева сверху — картинно оттянуто бедро. Снова справа сверху — любуйтесь, вот она, женская красота в движении. Отличный отвлекающий маневр. А затем слева снизу восходящий удар лезвием, разрезающий правый незащищенный бок противника до самых ребер.

— От этого удара он не умрет, — объяснил Осторий. — Но правая рука тут же начнет слабеть, так что ты сможешь особо не бояться его выпадов. Если прием удастся с первого раза, считай, ваши силы уравнялись, и ты можешь неплохо с ним поиграть. Но не тяни слишком долго. Толпа не любит однообразия, арена — это зрелище — во-первых. А во-вторых, у него может быть в запасе какая-нибудь пакость.

«Запродаться в гладиаторы, услышать хоть раз приветственный рев толпы и умереть», — пронеслась в мозгу Гая шальная мысль.

Мысль сама по себе бредовая, потому что его, мальчишку совсем невеликой силы, не слишком ловкого, да и не слишком умелого, скорее всего, даже не пустят на порог императорской школы. Там и без Гая полно здоровяков, людей безумных в своей дерзости, которым не указ ни раскаленное железо, ни плетка надсмотрщика, где с бесшабашностью соседствует лишь тяжесть преступлений, где каждый второй — убийца, а из оставшейся половины — похититель людей или грабитель, и лишь кучка добровольцев, еще более безумных, чем любой из преступников, готова поспорить за победу.

Интересно, Мевия тоже безумна, если пошла в гладиаторы добровольно, по своей воле дала клятву и теперь живет в маленькой гладиаторской школе Силана? Обычно для подобных забав хозяин школы скупает смелых и дерзких бабенок и делает из них воительниц на потеху императору. Домициан обожает смотреть, как дерутся и умирают слабые создания — женщины или карлики. Мевия уже четыре раза сражалась на арене и два раза победила, а два раза закончила бой на ногах — то есть не проиграла. Ростом она лишь на полголовы ниже Остория, правда, в силе не ей равняться с бывшим военным трибуном, который во время службы в Британии творил воистину чудеса и получил гражданский венок за спасение римского гражданина.

Гаю порой казалось, что отец намеренно скатывается все ниже и ниже — не пытается занять в долг, не ищет покровительства. Фактически они живут на те крохи, что платит им лавочник. За стеной постоянно звякают медными кувшинами и мисками, в доме бывшего всадника разливают из амфор оливковое масло.

«Римляне вымирают, — любил рассуждать отец за чашей фалерна (когда-то в их доме еще был фалерн), — в наших домах селятся бывшие рабы».

Отец умел в других подмечать недостатки и, давая характеристики, бывал меток и беспощаден. Как на поле боя.

Иногда приходили друзья Остория Старшего, возлежали на старых ложах в обшарпанной столовой, ели кашу с маслом и медом, пили разбавленное горячей водой вино и спорили до хрипоты. Друзья хвалили прошлое, ругали настоящее. С каждой встречей горячей воды в их кубках становилось все больше и все меньше вина, мед вообще исчез, и только масла не жалел Осторий для своих гостей.

— Где же потомки великих? Где Сципионы, Фабии, Марцеллы? Где Клавдии? — возмущался какой-то старик с выбитым глазом и рассеченным до самого подбородка лицом. — Их род закончился нелепым сочинителем этрусской истории, которого преторианцы нашли за занавеской и сделали императором. Он был колченог и уродлив, а когда император Клавдий говорил, изо рта его шла пена.

И отец, который обычно всегда соглашался с друзьями, вдруг сказал:

— Если настоящее так неприглядно, значит, прошлое было не столь великим.

* * *

Еще через двенадцать дней Осторий начал осваивать с Мевией работу щитом. Благодаря уже отработанной реакции эти задания показались девушке совсем нетрудными. Основное время уходило на накачку рук. Для этого Мевия размахивала свинцовым мечом, которым, разумеется, нельзя было сражаться и наносить удары, но который весил в два раза больше, нежели боевой. Опять же в левой руке она держала утяжеленный тренировочный щит. Осторий отдал Мевии половинные гири Гая (которыми тот пользовался время от времени). Те, которые поднимал военный трибун, она бы попросту не сдвинула. Если после первых восьми дней занятий Мевия почувствовала, что у нее есть ноги, то теперь обрела руки. Время и Осторий (или Осторий и время) делали из нее хитрого и выносливого бойца.

Наконец начались учебные поединки — Осторий выходил против своей ученицы с тупым гладиусом и деревянным щитом.

— Занять позицию! Шаг вперед — удар, шаг назад — прикрыться щитом. Шаг вперед — удар! Стоп! Куда пошла левая нога! Не дай сбить себя с позиции! Скорость! Еще быстрее! Меч — продолжение твоей руки! — сколько раз Гай слышал те же команды и советы. И (он должен был это признать) у Мевии получалось лучше, чем у него. — Запястье! Не перегибай запястье!

— От меня воняет, как от лошади, — ругалась Мевия.

— Как от гладиатора! — возражал Осторий.

* * *

Гай прикрыл глаза. То ли дремал, то ли грезил. Заснуть ему не давали глухие удары — тяжелый и тупой меч бил по фракийскому щиту.

Гай внезапно ощутил у горла холод стали, приоткрыл глаза.

Отец приставил клинок к ямке на шее. Подкрался неслышно — он умел. Клинок, разумеется, тупой, но все равно неприятно. Мевии в перистиле уже не было — ушла в комнату отдохнуть и обтереть губкой с водой и уксусом разгоряченное тело.

— О чем задумался? — Клинок скользнул ниже, несильно надавливая на кожу.

— Учу речь.

— Иди переоденься, будешь драться с Мевией. Посмотрим, как сегодня ты выстоишь против нее.

— Почему я должен сражаться с женщиной!

— Я приказываю! — отрезал Осторий.

В такие моменты в груди Гая рождалась в мгновение ока настоящая буря. Черная, как первородный мрак Эреб. Но отец всегда и ото всех требовал полного и беспрекословного подчинения. Сказать ему «нет» Гай не мог. И от этого кипел еще больше.

Отец приготовил для него оружие — тупой металлический гладиус да большой овальный щит. Оружие мурмиллона.[74] Мевия появилась в защитной кожаной лорике и кожаном шлеме, с железным, но тупым мечом и фракийским щитом.

— Почему она выбрала вооружение фракийца? — подивился Гай. — Всем известно, что император обожает мурмиллонов.

— Это не ее выбор, — отрезал Осторий и повернулся к своей подопечной. — Мевия, не забывай: щит все время в движении, а не висит ненужным грузом у тебя на руке.

«Говорят, кто должен быть убит, того и свинцовым мечом зарежут», — подумал Гай.

— Поединок! — крикнул Осторий и хлопнул в ладоши.

Гай ринулся вперед, слишком открылся и тут же вскрикнул от боли в боку — Мевия нанесла коронный удар возвратным движением после первого же маха сверху. Удар оказался чувствительным, несмотря на кожаную лорику.

Мевия восторженно вскрикнула, а Гай замычал от боли.

— Тихо! — одернул обоих Осторий. — Гладиатор нем на арене!

Он вновь хлопнул в ладоши.

Во второй раз Гай действовал осмотрительнее. Успел прикрыться щитом, сделал выпад и опять прикрылся. Он ожидал удара справа, решив сблокировать его не мечом, а защитой правой руки. Но не успел — кривой фракийский клинок опять подловато въехал под ребра.

В этот раз Гай не стал выть от боли, да и Мевия нанесла свой удар молча.

«Ну уж в третий раз я ее непременно одолею», — решил Гай.

Он ринулся в атаку, надеясь на превосходство в скорости, но Мевия прикрылась щитом и, уходя от удара, упала на колено. Гай сообразил, в чем дело, подпрыгнул, а его меч символически ударил Мевию наискось в шею.

— Ты проиграла! — объявил Осторий.

— А первые два удара?

— Ты проиграла!

— Да что ж такое! — Мевия кинулась вон из перистиля.

— Ты еще не забыл моих уроков! — улыбнулся отец.

* * *

Осторий, уйдя со службы в легионе, ни на день не оставлял физических занятий. Поднимаясь до рассвета, каждый день он ходил по четыре-пять миль быстрым шагом, потом возвращался, играл в мяч — либо с друзьями, либо с сыном или с кем-то из рабов, фехтовал и декламировал, вернее, орал, как армейские команды, стихи Гомера или Овидия. После чего занимался с гирями и, наконец, обливался холодной водой из бочки, которую сам же и наполнял у фонтана на заре. Распорядок этот не менялся ни осенью, ни зимой. Отдыхать он себе позволял лишь после полудня, в самую жару, когда мостовые дышали зноем, и даже вода в фонтанах журчала лениво, через силу. Прежде отец требовал от Гая участвовать в этих занятиях, но, после того как Гай в третий раз слег в лихорадке, причем такой жестокой, что лекарь уже не чаял, что мальчишка встанет, Осторий отступился.

«Я не так упрям, как ты думаешь, Гай, — сказал отец, когда мальчик пошел на поправку. — Боги наделили тебя слабым сложением. Не человеку спорить с богами».

Хотя иногда случается — можно поспорить. Как в Британии, когда варвары проломили первые три шеренги построения, окружили знаменосца когорты и кучку солдат. Тогда, казалось, все было потеряно. Но Осторий попросту пошел вперед, будто в море кинулся, грудью рассекая волну. Он заставил людское море попятиться, развалил надвое кровавым ущельем, проложив дорогу к своим.

— Бар-ра! — издавал он варварский клич, хотя легионеры кидались в бой с криком «Цезарь!».

Римляне выиграли то сражение, Осторий получил венок за спасение римского гражданина. А спасенный знаменосец через месяц умер в лагере от поноса.

* * *

Теперь каждый день отец требовал от Гая переодеваться в защитные доспехи и сражаться с Мевией. Сам смотрел, делал замечания. Хвалил, чаще ругал. У Гая все тело было в синяках. Мевия побеждала все чаще. Гай злился, после ее ухода отрабатывал удары, но и она, видно, не теряла времени даром и повторяла уроки Остория в доме Силана. Мысленно Гай сравнивал себя с Ахиллесом, который никак не может догнать черепаху.

Отец же подзадоривал:

— Да, Марс явно не твой покровитель, сын мой Гай! Может, и не стоит тебе идти в легион — тебя, беднягу, засмеют. Разве что осядешь где-нибудь в архиве — переписывать приказы да подсчитывать расходы легиона на губки для подтирки задниц. Кажется, с математикой ты в ладах.

Гай от насмешек приходил в ярость, кидался в атаку, позабыв обо всем на свете, и проигрывал еще быстрее.

* * *

Наконец однажды после тренировки, опять проиграв, Гай, разъяренный, убежал в задние комнаты, где хранился старый храм, и принялся в сундуке искать боевой меч — почему-то пришло ему в голову, что боевым оружием он Мевию непременно победит. Нет, он не собирался ее убивать или даже ранить — он мог остановить клинок, коснувшись кожи. Но боевой меч, отлично сбалансированный, настоящий, непременно должен выявить подлинного победителя. Сундук был полон всякого хлама — записными книжками, сшитыми из квадратиков пергамента, изрядно потрепанными свитками. Тут же лежали запечатанные восковые таблички и бронзовые дипломы. Боевой гладиус нашелся на самом дне, рядом со спатой отца. Приск хотел рвануться назад, но тут услышал в соседней комнате голос Мевии.

— Сегодня вечером жду вас обоих.

Потом какие-то звуки… Гай не сразу сообразил, что это поцелуи.

— Силан тебе уже заплатил? — Голос Мевии прерывался, дыхание сбивалось. — Осторий, прекрати… сегодня вечером, не сейчас.

— Хорошо… — Гай едва узнал голос отца — так изменился тембр.

— Так заплатил Силан или нет? — Видимо, отец кивнул, потому что Мевия продолжала: — Завтра поставь все на меня. Все до последнего асса. Мы выиграем.

— Даже если выиграем, все равно крохи.

— Это только начало. Мы уедем в провинцию… и…

— И что?

— Мы будем выступать. Ты и я.

Последовала пауза.

— Ты что, предлагаешь мне стать гладиатором?

— Ты же первый боец в Риме! Ты выиграешь кучу денег. Мы выиграем…

Вновь поцелуи и жаркий шепот:

— Осторий, это наш шанс! Решайся! Мы будем вместе!

— Арена, знаешь, детка, опасное место. Там убивают.

— Только не для тебя. Ты — лучший. А я буду лучшая среди женщин. Осторий, я люблю тебя… люблю…

— Ты уже все решила? Умница! Я — бывший военный трибун — и в гладиаторы! А Гая куда? Тоже на арену? — Тон Остория сделался ехиден.

— Лучше жить как ты живешь? Разве это не позорно?

— Потешать толпу — извини, не могу.

— Ну, как знаешь! Я — твой шанс, твоя удача! А ты меня отталкиваешь. Подумай хорошенько, милый… До вечера.

Гай сидел в кладовой на сундуке и не мог пошевелиться. Отец сделается гладиатором. Какой позор! Щеки его так и пылали. Нет, не позволит, не допустит… он… А почему бы и нет?!

Не все ли равно, какой дорогой он пойдет, если в конце достигнет цели!

* * *

Гай вылетел из кладовой, нагнал Мевию в перистиле. Она уже переоделась, теперь от нее пахло духами и все же — немного — потом.

— Мевия, я согласен! — выкрикнул он гладиаторше в спину.

Она обернулась, взглянула на него с изумлением.

— На что?

— Поедем вместе в провинцию… будем гладиаторами. Будем сражаться и побеждать.

Несколько мгновений она смотрела на него непонимающе, потом расхохоталась.

— А ты смельчак!

— Мы увидим весь мир — до самых пределов Океана! Мы поедем в Египет, узрим пирамиды и удивительные колоссы Мемфиса!

Она подошла к нему, провела ладонью по щеке.

— Гай, мой мальчик, без твоего отца нам нечего делать на арене. А он никуда не поедет.

— Я…

— Не поедет! — мотнула головой Мевия. — Осторий — смелый человек, но не настолько, чтобы совершить по-настоящему безумный поступок. Прощай, до вечера…

Она наклонилась и поцеловала его в щеку: Мевия была выше него на полголовы.

* * *

Как оплеванный, Гай поплелся в кабинет отца. Осторий Старший был занят важным делом — пересчитывал монеты.

— Завтра Мевия выходит на арену, — сообщил Осторий, запирая часть монет в окованный медью сундук, а другие ссыпая в кошелек. — Сегодня по обычаю у гладиаторов угощение. Мевия нас приглашает. Хочешь новую тогу? Или новую тунику? Или греческий плащ? Что сейчас в моде — выбирай. Я щедр, когда монеты звенят в кошельке. Лишь тем, чего нет, не умею делиться.

— Кто-нибудь знает, что ты ее тренировал? — спросил Гай, садясь на скамью.

Он только сейчас заметил, что держит в руках боевой меч в ножнах.

— Нет, надеюсь. Я умею молчать, в отличие от тебя. Кстати, меч не стоит брать с собой вечером. Лучше — кривой фракийский кинжал.

— Я умею молчать, — сказал Гай потерянно.

— Нет, не умеешь. Мысли надо прятать, как прячут деньги в кошельке, чтобы не украли.

Отец не мог никак простить Гаю, что тот однажды в присутствии глупого увальня Марка назвал Домициана придурком.

— Домициан очень умный человек, — строго сказал Осторий.

Потом отец увел Гая в маленький таблиний, переделанный из бывшей спальни взамен отданного торговцу маслом, внимательно посмотрел, нет ли кого за дверью или в перистиле, и строго сказал:

— Возможно, сегодня ты подписал нам смертный приговор одной фразой.

— Но ведь я… но ведь твой приятель, тот, что сочиняет стихи, сам принцепса так называет.

— Мой друг не умеет молчать. А ты учись.

— Но я…

— Молчать! — оборвал его отец. — Если очень хочется сказать, все равно молчи. В наше время даже безобидная шутка может привести человека в лапы палача. Не удивлюсь, если завтра в нашу дверь постучит центурион и потребует, чтобы мы с тобой вечерком после обеда вскрыли вены. Дом наш отойдет императору, невелико приобретение для казны, но все равно обидно.

— Марк ни за что на меня не донесет! — выкрикнул Гай.

— Марк — нет. А его брат Авл — очень даже да.

— Я попрошу Марка…

— Стоп! — перебил отец. — Тогда мы точно погибли. Ни слова не говори! Быть может, туповатый Марк и не придаст значения твоим словам или, во всяком случае, забудет сообщить брату. А вот Авл такой случай не пропустит. Впрочем… — отец усмехнулся, — будем надеяться, что он не позарится на эти развалины, к тому же заложенные. Труд, как говорится, не стоит сожженного в светильнике масла.

Худой и тощий Авл Эмпроний чем-то походил на коршуна — то ли потому, что черные, всегда растрепанные волосы торчали во все стороны птичьими перьями, то ли смуглой, какой-то сероватой кожей, то ли из-за того, что глаза у него были маленькие и круглые, и к тому же какого-то странного желтовато-серого оттенка. Что Авл живет доносами, было известно всем.

Два дня Гай ожидал «последствий». Замирал при каждом стуке в дверь. А потом явился Марк и, как ни в чем не бывало, вновь позвал в Юлиеву базилику — кричать и хлопать, поддерживать выступление старшего брата. О радость, Марк не придал значения словам про Домициана!

Авл, встретивший мальчишек у входа в базилику, положил Гаю руку на плечо:

— Не стоит меня бояться, мальчик. Я не кусаю своих друзей.

И улыбнулся.

Он знал!

В желтых глазах доносчика вспыхнули хищные огоньки. Вспыхнули и погасли.

Теперь, всякий раз встречаясь глазами с Авлом Эмпронием, Гай испытывал безотчетный страх.

* * *

— Отец, мы можем отправиться путешествовать? — спросил Гай.

— Что? В путешествие? Нет, мой друг, наш кошелек не настолько толст. Но если мы поставим на Мевию и выиграем, то можем купить домик в Комо, не на самом берегу Ларийского озера — там селятся уважаемые люди вроде Плиния, но где-нибудь рядом.

— Зачем нам домик в Комо? — пожал плечами Гай.

— Ты ничего не понимаешь, там чудные места.

— Это похоже на изгнание! — выпалил юноша.

— В Комо не изгоняют, — заметил Осторий.

Глава II

Авл. Эмпроний

Лето 847 года от основания Рима[75]

Рим

Сколько раз приносил Авл Эмпроний жертвы Фортуне Первородной в Пренесте! Но невзлюбила его Фортуна, невзлюбила, и все! Всякий раз Пренестинский жребий — нацарапанное на дубовой дощечке предсказание, полученное Эмпронием в храме, — сулил нечто смутное, неопределенное: если удачу, то сомнительную, но при этом непременно препоны и трудности. Обещание воздвигнуть алтарь из великолепного белого мрамора не помогало. Как прежде правила Судьба его жизнью вкривь и вкось, так и продолжала швырять Эмпрония из одной ямы в другую, не желая выводить на прямую дорогу к нужному милевому столбу.

Отец Авла когда-то содержал крошечную лавчонку, торговал тканями, в основном дешевой некрашеной шерстью и немного льном. Но отец рано умер, лавку пришлось продать, Авл в семье остался за старшего, хотя и числился как несовершеннолетний под опекой дяди. Вместе с Авлом перешли под дядин присмотр его мать и младшие братья с сестрами. Авл так и не закончил школу грамматики — пришлось уйти из-за драки. Смешно сказать — из-за драки с учителем. Однажды в жаркий день, когда от духоты в школьной пристройке учеников клонило в сон, Авл услышал за спиной странный шепот. Он оглянулся, уже заранее зная, что делать этого не стоит, но не в силах сладить с любопытством. Учитель, склонившись над хорошеньким мальчиком лет двенадцати, облизывал тому щеку и шарил рукой у паренька под туникой. Мальчишка краснел, что-то бормотал, делая слабые попытки отстраниться… Авл не мог отвести глаз от этих двоих, пальцы сами собой сжали острый бронзовый стиль.

«Такая жара… — пробормотал учитель, выпрямляясь, и направился прямиком к Авлу. — Ты весь течешь, малыш…»

Он наклонился и слизнул каплю пота с шеи Авла. В тот же миг мальчишка всадил бронзовый стиль грамматику в бедро. Учитель взревел, будто бык, получивший слишком слабый удар жертвенным топором. Авл вскочил и бросился вон из ученической пристройки.

Так закончилось его обучение. Что делать дальше, было неясно. Искать богатого покровителя и таскаться с раннего утра в дом к патрону, вымаливая подачки, Авл категорически не желал. Тогда-то и предложил ему дядя-ланиста работу в гладиаторской школе в провинции. Авл поехал. Как выяснилось, обманул хитрец-опекун, никакой школы у дядюшки не было, имелась шайка плохо обученных рабов, которые дрались в провинциальных амфитеатрах, а скудные доходы дяди едва превышали расходы на кормежку «школы» и покупку новых рабов. Авлу вообще доставались крохи, отложить хотя бы пару золотых монет было недостижимой мечтой. Авл был чем-то вроде секретаря в дядюшкином предприятии — записывал имена и прозвища купленных рабов, кто сколько выиграл и сдал на хранение наградных денег, расплачивался с булочниками, торговцами маслом и лекарями, заказывал оружие, кандалы, кремацию и дешевые надгробия из песчаника погибшим бойцам. Два года провел Авл в беспрерывных странствиях. Кое-как предприятие сводило концы с концами, пока в Сирии не случилась катастрофа. Когда они прибыли в город, то увидели на стене первой же таверны намалеванное объявление о том, что вечером в амфитеатре ланиста Силан выставляет самых лучших гладиаторов империи. Их опередили! Оставалось одно — попробовать договориться с Силаном и устроить на арене сражение — его гладиаторы против бойцов дядюшки Эмпрония. Но стоило Авлу и его дяде увидеть гладиаторов Силана, как все надежды Эмпрониев рухнули. Силан выводил на арену девчонок: либо белокурых и белокожих уроженок Германии и Галлии, либо черных и гибких, как пантеры, нумидиек. Почти что голые, в одних набедренных повязках, они не столько дрались, сколько визжали, царапались, кусались, таскали друг друга за волосы по песку. А потом, опомнившись, кидались друг на друга с мечами, и, в конце концов, непременно одна из красоток оставалась мертвой на песке. Тогда на арену являлся здоровяк-нумидиец, эбеново-черный и блестящий, намазанный маслом, с прикрытыми крошечным лоскутом оранжевой ткани чреслами. Нумидиец поднимал тело убитой, срывал обрывок ткани и проносил мертвую девушку по арене, демонстрируя зрителям нагое тело, и только после этого уносил мертвую в сполиарий.[76]

— Вообще-то, — рассказывал дядюшка, — Силан прежде был циркулатором, то есть хозяином бродячего цирка. Возил по провинциям фокусников с огненными факелами, обвешанных колокольчиками дрессированных свиней и собак, а с ними двух заморенных и беззубых старых львов. В базарные дни они выступали прямо на улице, а Силан, надрывая легкие, зазывал зрителей на представление. Потом львы сдохли, собак продали какому-то местному богачу, а свиней попросту съели. Силан скупил в лупанариях бабенок, которые истаскались и вышли из возраста или которых посетители изуродовали так, что они уже ни на что не годились, откормил их, быстренько обучил кое-каким приемам и выпустил на арену. Главное, в этих девках была такая злость, какую не у каждого убийцы, приговоренного к арене, встретишь. Зрители приняли новое представление с восторгом. Так Силан сделался ланистой.

Договариваться с Силаном Авл отправился вместе с дядей.

— Устроим представление в двух актах, — предложил старший Эмпроний. — Сначала твои девочки немного побесятся, потом выйдут мои парни и покажут, что такое настоящие бои.

Силан ответил не сразу, он медленно катал по столу пустой оловянный бокал и поглядывал на Авла. Мальчишке очень не понравился этот взгляд — такими же маслеными глазами смотрел на своих учеников грамматик в школе.

— Идет, — сказал наконец женский ланиста. — Но пусть мальчишка поучаствует в моем представлении.

— То есть как? Это мой племянник.

— Да брось! Какой племянник… знаем мы этих племянников, — понимающе подмигнул Силан.

Авл ожидал, что дядя возмутится и врежет подонку промеж глаз, потом плюнет в его мерзкую рожу, и на этом переговоры закончатся. Римский мир велик, везде найдется место для выступления даже самым захудалым бойцам.

Но дядя промолчал.

— Послушай, я не собираюсь убивать парня, — ухмыляясь все шире, продолжал Силан. — Просто сначала мои девицы изобразят сценку — будто разъяренные менады напали на певца Орфея.

— Менады в конце концов прикончили Орфея, — напомнил Авл.

Силан расхохотался, погрозил Авлу пальцем:

— Сразу видно, в школе хорошо учился. Это вредно для таких ребят, как ты. Обещаю, убивать не будут, — сказал он, отсмеявшись, — просто мои девки тебя немного пощиплют, потаскают за волосы. Потом поднимут на руки и унесут с арены. Зрители обожают, когда перед ними разыгрывают какой-нибудь миф.

— Купи убийцу-смертника, пусть девчонки его потреплют и прикончат, — предложил Авл.

— Уже приценивался. Есть в городской тюрьме трое. Но все такие уроды, что за Орфея вряд ли сойдут. К тому же здоровые, девкам ни одного из них не поднять. Я же так хорошо придумал — чтобы твоего красавчика с арены на руках уносили. Да и потом… я ж говорю… это представление на затравку, без крови. Пятьдесят процентов сборов ваши. Если нет — то нет. Возьму кого-нибудь из моих охранников.

— Да иди ты! — Авл вскочил.

Но дядюшка удержал его за руку и сказал:

— Идет.

Авл растерялся. Это же предательство! Опекун отправляет его на арену, как последнего раба.

— Да ладно тебе! — пожал плечами дядя в ответ на упреки, когда они вышли и направились на старый зерновой склад, который сняли на месяц под временную гладиаторскую школу. — Это не поединок, а представление. Выступал же Нерон на сцене. Вот и ты выступишь. Я дам тебе золотой за это.

Разумеется, Силан обманул. Да, конечно, Авла в итоге не убили, но извозили в песке и избили так, что он месяц провалялся в постели. Разъяренные девицы накинулись на него с кулаками, били ногами и дубинами. Авл же, как идиот, пытался прикрыться старой кифарой, которую ему вручили перед выходом на арену. Было больно, мерзко, а главное — унизительно. Он не видел зрителей — видел только грязный песок, забрызганные кровью и навозом ограждения жалкой арены, слышал надрывный хохот, больше похожий на визг. Одна из бывших шлюх ударом ноги сломала Авлу левую руку. Со сломанной рукой его таскали за ноги по арене, он визжал от боли, в ответ слышал только заливистый смех «менад».

На счастье, дядюшкин лекарь знал толк в переломах и тщательно наложил лубок, так что рука срослась как новенькая. Но первые дни, когда рука после перелома опухла, и каждое движение пальцев причиняло боль, Авл думал, что навсегда останется калекой.

О боги, как он возненавидел тогда Силана. Как мечтал, поправившись, отыскать этого урода и пырнуть чем-нибудь в бок, или обжечь серным факелом, или…

Но к тому времени, как рука срослась, Силан со своими девицами уже покинул город.

В итоге Авл разругался вдрызг с опекуном, забрал свои деньги и записался в легион. Но военная карьера тоже не задалась: отслужил Авл меньше года, потом кто-то узнал в новом легионере «Орфея» из скандального представления. Его вызвали к легату легиона и напомнили про «позорное прошлое». Многие легаты на такие вещи закрывали глаза, но в этот раз сразу сделалось ясно, что назревает скандал. В претории у легата сидел маленький пухлый человечек вида совершенно невоенного, так что лорика и красный плащ казались на нем театральным нарядом.

— Вербовщик Сульпиций, — представился толстячок и улыбнулся сладко-сладко.

Впрочем, говорил он еще слаще, видать, в детстве пчелы искусали ему все губы, если теперь с них постоянно сочился приторный мед. Говорил Сульпиций, будто окутывал сладкой паутиной, звал Авла после «позорного разоблачения» из Сирии, где служба была в общем-то нетяжкой, перевестись в Пятый Македонский легион, что сейчас стоял на данубийской границе, в местах совершенно диких, там Сульпиций обещал Авлу службу в какой-то особой центурии. Чем именно будет заниматься эта центурия, Сульпиций не разъяснял, но ясно, что предстояло ей что-то опасное и мерзкое — иначе бы не стал этот Сульпиций ткать свою сладкую паутину, заманивать в нее Авла.

— А шел бы ты к воронам! — кратко ответил на все увещевания Авл.

Его тут же выперли со службы как человека «позорной» профессии.

«Лицемеры, подлые лицемеры! — проклинал легионное начальство Авл. — Сами наверняка обожают глазеть на поединки гладиаторов, ставки делали на наших бойцов, не стеснялись, получали кровавые денежки. А в легион — не смей. Неужто не могли закрыть глаза на такую малость, как два года службы при гладиаторской школе?!»

Сам он доподлинно знал, что трое из его контуберния вовсе не римские граждане, бастарды, рожденные в лагере: в их деле так и записано: место рождения — «лагерь».

В провинции ловить было больше нечего, оставалось одно — возвращаться в Рим, жить в попрошайках у какого-нибудь сенатора или попросту выскочки. То есть вести жизнь, которой Авл всеми силами пытался избежать. Фортуна ухватила его за волосы и поволокла назад, к проторенной дорожке нищего римского плебса. И он поплелся, проклиная свой жребий, примкнув к свите возвращавшегося в столицу наместника, чтобы сэкономить несколько сестерциев на обратную дорогу.

В Риме все было почти по-старому — то есть беспросветно. Мать с двумя сестрами и младшими братьями бедствовали, жили в основном на детские выплаты и часто голодали. Правда, старшая из сестер вышла замуж, но быстро успела овдоветь и вернуться в семью. В наследство от мужа она получила долю в мясной лавке, и теперь вся семейка ютилась в крошечной каморке на втором этаже в доме бывшего свекра. Денег от лавки они не видели, иногда бывший свекор отдавал приживальщикам кости с остатками мяса, на которые никто из покупателей не польстился и которые за день успели изрядно протухнуть. Из этих костей варили похлебку на два дня. После возвращения Авла хозяин лавки устроил скандал и попытался воспрепятствовать вселению нового родственника, Авл очень быстро понял — почему. По ночам лысый и толстый свекор частенько прокрадывался наверх и уводил юную вдовушку на час или два вниз. Старший брат попросту спустил этого Приапа с лестницы, после чего меж ними началась открытая война, в которой с переменным успехом побеждала то одна, то другая сторона. Все шло в ход — натертые маслом ступени, повешенный на уровне головы кувшин с уриной, угрозы выбросить всю семью на улицу — каждый бился тем оружием, которым лучше владел.

Итак, положение было мерзкое, моли богов, не моли — будущее виделось однообразно серым. Надо было обходить ближних и дальних родственников, знакомых этих родственников, льстить, заискивать, умолять о протекции и карабкаться наверх — к деньгам и власти.

С какой завистью Авл смотрел на выскочек, достигших вершин.

Как он мечтал быть такими, как они!

Иметь все, что имели они! Шикарные носилки с позолоченной рамой, темнокожие рабы-носильщики, крашенная в оранжевый цвет туника, тога из тончайшей шерсти, золотое кольцо на пальце, юные рабыни, мальчики-декламаторы, загородное поместье с просторными комнатами, шикарной баней и огромным садом, обеды, где на серебряных блюдах подают жареных павлинов. Каждый раз в мечтах Авла поместье становилось все больше, число слуг возрастало, к носилкам прибавлялись верховые лошади, к белокурым германским рабыням — смуглые египтянки и темнокожие нубийки…

А вместо этого по утрам он лично отправлялся выливать в сток клоаки ведро с нечистотами.

И вдруг среди этого серого сумрака, плотного, как утренний осенний туман на римских улицах, Фортуна наконец улыбнулась и выкинула счастливый жребий. Какой-то дальний родственник (без родства в столице не пробиться) взял Авла к себе в клиенты, и не просто взял, чтобы подкармливать и снабжать мелкой монетой, но решил сделать из парня своего адвоката. Троюродный дядюшка оплатил учебу в риторской школе и выделил немного денег на новую тогу и новые башмаки, а также на папирус и книги, осталось кое-что и на кормежку многочисленного семейства. Авл старался, лез из кожи, учеба ладилась, вскоре появились у юноши первые дела в суде — мелкие, дрянные, но, главное, выигранные в пользу патрона, выигранные не столько благодаря учености или особому красноречию, но лишь одному пылу. Авл окрылился. Он уже мнил себя Цицероном, придумывал по ночам цветистые фразы, эффектные жесты, даже стал учиться у старого юриста — чтобы самому знать законы, а не полагаться на чужие подсказки, как это делали многие ораторы, не способные перечислить на память даже Законы Двенадцати таблиц. А потом Авл ошибся, нелепо загубил все, чего достиг с таким трудом, погнавшись за легкой наживой. Верно, на миг помутился его разум, когда в Юлиевой базилике, на разбирательстве очередного дела, услышал он от патрона, что некий Эприй Марцелл «заработал» то ли двести, то ли триста миллионов сестерциев доносами. Это было как удар молота по голове. Цифра оглушила. Триста миллионов! Авл повторял и повторял «триста миллионов» про себя, но никак не мог осмыслить.

— Этот Эприй, может быть, он наш родственник? — спросил Авл. — Ведь мы, кажется, в дальнем родстве с Марцеллами.

— Ха, как же! Быть может, он и Марцелл, да не тот! — презрительно фыркнул патрон. — Подстилка подзаборная, никому не известный выскочка. Поднялся из грязи, правда, с помощью грязи. — Патрон захихикал над собственной шуткой, была у него такая манера.

Надо сказать, патрон был остер на язык. Он даже пописывал — в основном скабрезные вирши — и на обедах устраивал чтения своих соленых стишат. Гости одобрительно мычали, обсасывая косточки жареных дроздов по двенадцать сестерциев за штуку и осушая чаши с фалерном.

Донос! Мысль эта вспыхнула в мозгу ярче серного факела. Вон он — путь наверх! Один удачный донос — и можно добыть состояние. Путь этот, правда, не так уж легок, как кажется на первый взгляд, требует много труда, много пота и крови. Но зато… триста миллионов! Лектика,[77] нарядный дом. Рабы! Стоит только отыскать подходящую жертву! С видом молодого и жадного до крови хищника Авл осматривался вокруг, выбирая добычу. Авлу даже стало казаться, что люди вокруг замечают его волчий голодный взгляд и по-овечьи безвольно опускают головы. Но покорность эта могла оказаться фальшивой. Выбор жертвы — целое искусство. Неосмотрительность в скользком деле обходилась охотнику дорого, если учесть, что с доносчиками Домициан сам бывал жесток по-звериному. Доносчик, облюбовав жертву, лично собирал улики и находил свидетелей или покупал улики и свидетелей. Для этого приходилось подкрадываться к жертве очень близко, да так, чтобы жирная овца ничего не заподозрила. Начинающего доносчика могли попросту зарезать в переулке, и в этих случаях никогда ночная стража не находила убийц.

Вскоре Авл сообразил — доносить придется на патрона-благодетеля. Он ближе всех, к тому же время от времени, особенно в подпитии, непременно ляпнет что-нибудь крамольное. Вот когда надо не зевать, записывать неосторожные слова, чтобы потом припереть богача.

Одна загвоздка была в этом деле, одно томило, выедало душу — доносить на патрона считалось так же подло, как губить родного отца ради сиюминутной поживы. Подло? Ну и что? Разве не подло жить в жалкой бедности так, как живет Авл, не имея возможности выбраться из этой клоаки? Кто и когда кодифицировал подлость? Плевать! Есть лишь закон и воля принцепса. И то и другое дозволяет доносы. Но все равно сомнения отравляли душу. Было муторно до дурноты, до онемения пальцев, до противной пустоты под ребрами. Вспомнилось предательство дядюшки и еще чьи-то слова, услышанные мельком в грязной гостинице на Востоке: «Поступай с другими так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой». Те слова очаровали и запали в душу, Авл даже пробовал их повторять, но вскоре понял, что никто не живет по такому закону, затолкал поразившие его слова на самое дно души. А тут надо же, они непрошено всплыли и теперь то и дело когтили разум, особенно когда патрон расспрашивал об успехах в адвокатских делах или когда дарил кошелек с серебром.

Авл не выдержал, устроил по римскому обычаю совет — в тесной комнатке собрались мать, вдовая сестрица и дядя (ланиста окончательно разорился и прибыл в Рим с несколькими ассами и без надежды начать дело вновь). Не самые лучшие советники, но других не было под рукой. Вопрос обсуждался один: «Что делать — топить патрона в надежде получить долю имущества или играть в преданность и потихоньку копить сестерции?» Во втором случае, правда, была вполне реальная опасность, что донесет на острослова кто-то другой.

У нищей семейки загорелись глаза.

— Топить! — выкрикнула сестра-вдовица.

— Другие доносят. И ты доноси, — кивнул дядюшка.

— Мама? — спросил Авл.

Та медлила.

Потом прошептала:

— Вдруг не получится?

В ответ Авл рассмеялся нагло, громко, с вызовом:

— Это исключено!

— Тогда — пусть будет, как ты предлагаешь.

Итак, «жребий брошен»! Вот он, его Рубикон, грязненький, вонючий и почти незаметный. Можно перескочить, не замочив ног. Но смрад все равно преследует. С полгода Авл работал над этим делом. Искал улики, от которых нельзя отпереться. Посещая обеды, прислушивался к разговорам, запоминал, а то и записывал — мол, мудрые мысли для будущих потомков патрона. Богач блаженно улыбался, обожал он примитивную лесть. Но все найденное казалось мелким и никуда не годилось. Разве что развлекать знакомых пошлыми анекдотами.

И вдруг однажды Авл, зайдя в хозяйский кабинет, обнаружил на изящном круглом столике пергамент с недописанным пространным письмом. Авл пробежал по тексту глазами и обомлел — патрон писал близкому другу, крыл императора Домициана последними словами, издевался, осыпал едкими шуточками, особенно его сомнительный триумф над дакийским царем Децебалом, которому теперь Рим выплачивает дань с каждого римского гражданина, проживающего в Мезии, и снабжает бывшего врага Рима инженерами, способными строить катапульты и баллисты. Но главное, патрон недвусмысленно намекал, что он якобы придумал, как избавиться от императора. Авл не стал красть письмо, подождал, пока патрон его допишет, запечатает личной печатью и отдаст письмоносцу, воображая, что окружен людьми честными и преданными. Письмо Авл, карауливший у двери, выкупил у раба за пять денариев.

Так все решилось. Суд был скорый, патрон не пробовал отпираться, слушал шустрого обвинителя, опустив голову, и, когда Авл предъявил ему выкраденный пергамент, разрыдался громко, со всхлипываниями, по-бабьи.

Патрона осудили, отдали на растерзание собакам на арене, но доля Авла оказалась до смешного скудной. Сыпавший направо и налево золотыми устроитель пышных обедов, богач был весь в липкой паутине долгов, и после их уплаты и продажи поместий остались какие-то крохи. Доля от этих крох — в две тысячи сестерциев — изумила Авла. Где же обещанные миллионы? Сколько же нужно состряпать доносов, скольких уничтожить, чтобы сравняться богатством с Эприем Марцеллом?

Но обратно, на путь тихий, прилежный, было уже не свернуть, Судьба совершила отчаянный кульбит, отныне, чтобы жить, Авл должен был вести охоту на богачей, вынюхивать, выискивать, доносить. Оплачивать оговоры челяди, перехватывать письма, подслушивать. Убивать словом. Он ступил на этот путь, содрогаясь от отвращения к самому себе и к мерзости, что его окружала. Но по-прежнему вместо полноводного потока тонкая струйка оплаченного кровью серебра вливалась в его кошелек. К тому же каждую ночь стало сниться Авлу, что он проваливается в отверстие Большой Клоаки, и поток фекалий в темноте уносит его к Тибру. Тибр в кошмарах непременно оборачивался ледяным Стиксом, он несся, ярясь, зажатый между белыми скалами, и с темного неба медленно падал снег.

Возможно, Авлу в его подлом деле не хватало ярости, напора, грыз в глубине души червячок сомнения, потому что никак не мог он избавиться от чувства, что занят подлым делом, что при всех самых искусных самооправданиях нет прощения тому, что он творит. Доблесть, Гордость и Честь — эти древние полузабытые божества Рима, грозили ему иссохшими старческими кулаками во сне. Просыпаясь, Авл плакал; проходя мимо бывшего дома патрона, стыдился.

— Хватай за горло и души! — как оправдание повторял он слова самого знаменитого доносчика Рима Регула.

Авл мечтал найти какое-нибудь громкое дело, урвать жирный кусок, купить поместье и покинуть Город навсегда. Но ничего стоящего не попадалось.

Так и катилась жизнь начинающего адвоката по проторенной мерзкой колее, как катится деревенская повозка по дороге в город, пока однажды в уборной под трибунами амфитеатра Тита Авл не увидел Силана. Бабский ланиста сидел на каменном сиденье, дожидаясь, пока раб выполощет в кувшине губку для подтирки, и о чем-то весело болтал с соседом, справлявшим малую нужду. Авл узнал Силана по голосу — все тот же игриво-самодовольный тон, все то же сюсюканье после каждой фразы. За прошедшие годы Силан раздобрел, рыжие волосы надо лбом поредели. Авл спешно вышел из уборной и стал дожидаться, когда появится старый знакомый. Нет, ланиста не мог его узнать — пухлощекий румяный мальчишка давно превратился в худого и тощего юношу с колючим взглядом. Однако следить за ланистой надо было осторожно, чтобы тот не заметил соглядатая. Тут Авлу понадобился весь его опыт. К утру следующего дня он знал, где живет Силан (дом богатый, такой стоит несколько миллионов), что в доме у ланисты полно челяди из рабов и вольноотпущенников, и еще — что он держит в своем доме штук двадцать девиц, несомненно, опять тренирует бывших шлюх для арены. Но где тренирует и когда — еще предстояло выяснить.

Авла буквально трясло, бросало то в холод, то в жар — вот она, новая жертва. Цель ясна! Схватить, впиться зубами в горло, задушить — он не замечал, что уже изъясняется словечками Регула. Однако надо придумать, в чем обвинить мерзавца. То, что он тренирует девчонок для арены, — не преступление. Напротив, ланиста угождает Домициану — император аж слюни роняет, когда видит девчонок с мечами и в крови.

Мечи и кровь…

«Покушение!» — молнией вспыхнула догадка.

Ну конечно, покушение на принцепса! С помощью этих самых девиц. Отныне Авл будет следить за каждым шагом Силана, все записывать, примечать… Неважно, что на самом деле никакого заговора нет. Авл его выдумает, обставит ложь реальными подробностями, там соврет, здесь присочинит — и вот оно, дело о государственной измене, смертный приговор и конфискация. Под пыткой, когда каленым железом жгут срамные органы, кто угодно и что угодно подтвердит.

Час пробил! В этот раз Фортуна от пасынка не отвернулась. Уже через два дня Авлу было известно, что одна из девиц ежедневно посещает дом напротив мясной лавки. Подозрительный дом, надо сказать, унылый, тихий, неприязненно затаившийся среди всеобщей римской суеты. Еще через два дня Авл знал, что хозяин дома бывший военный трибун Гай Осторий Приск тренирует девчонку Силана. Тот самый Осторий, который назвал Домициана придурком — младший Марк не забыл, передал дерзкие слова брату. И хотя на самом деле крамольная фраза вырвалась не у самого Остория, а у его сына, в доносе можно приписать слова мальчишки отцу. Хотя нет, не стоит. Домициан легко может и доносчика отправить на арену за то, что осмелился повторить оскорбление. Только заговор. Попытка убийства. Ничего кроме.

Итак, пора было садиться сочинять донос. Законопослушным гражданам все предельно ясно: ланиста и военный трибун сообща готовят покушение на императора. Никто не подумает, что слабая женщина способна нанести смертельный удар, а Домициан любит приглашать женщин-бойцов к себе во дворец, чтобы те устраивали потешные бои.

Жаль только, что Осторий беден, от него мало что перепадет. Ну ничего, зато ланиста Силан богат.

Острый стиль царапал воск на табличках, а душу царапал проклятый демон:

«Как ты поступаешь с людьми, так и люди будут поступать с тобой!»

«Ну и пускай! Пускай! Плевать! Я просто нанесу удар первым!» — отругивался на укоры невидимого судьи Авл Эмпроний.

Глава III

Паук

Лето 847 года от основания Рима[78]

Рим

Первым делом отец с сыном заглянули в лавки одежды и к башмачникам, потом посетили цирюльню, где постриглись, а старшего Остория еще и побрили. После цирюльника отец и сын отправились в термы.

Давно они не мылись так долго, со вкусом. Клемент ждал в раздевальне — с новыми льняными туниками и новенькими тогами. Башмаки тоже были новые — кожа приятно поскрипывала при каждом шаге, металлические застежки сверкали, будто из серебра. Такое добро в банях надо стеречь зорко, лучше всего с собаками.

Когда отец и сын явились в дом ланисты вечером, обед уже начался. Подавали смешанное с медом вино, ланиста и его амазонки были слегка под хмельком. Впрочем, много пить девчонкам не позволят, учитывая предстоящие бои на арене. А вот мужчину каждая получит на всю ночь. У Остория Старшего и Гая тут же мальчишка-раб забрал тоги, помог снять башмаки, второй мальчишка водрузил гостям на голову венки из виноградных листьев и цветов.

Женщины расположились на полукруглом ложе вокруг одного общего стола, возлежали вперемежку с гостями, и кое-кто из приглашенных норовил задрать на ближайшей амазонке тунику.

— Осторий! Ты — мой! — громко объявила Мевия и, ухватив своего учителя за руку, притянула к себе.

Гая уложила с собой рядом широкоплечая белокурая женщина лет двадцати с зелеными, как неспелый виноград, глазами. У нее были нежно-розовые пухлые губы и такие же розовые соски на белой груди — она обнажила сначала одну, потом, еще больше захмелев, — вторую.

Гай ошалело уставился на ее грудь, сделал попытку вскочить, но она его удержала, как охотник законную добычу.

— Я — Гала, — шепнула блондинка, — дерусь завтра с Мевией. Жаль, ты не сын сенатора. Смотрел бы на наш поединок из первого ряда амфитеатра.

От Галы пахло приторно-сладко — гладиаторша не пожалела духов. Для пиршества она выбрала тунику из оранжевого шелка. И еще у нее был свежий шрам на щеке. Красный шрам от удара мечом. Мужчине бы такой шрам прибавил брутальности, а белолицую девушку делал почти безобразной.

— Не нравится отметина? — спросила Гала.

— Да нет, ничего, — смутился Гай.

— Тогда поцелуй, — и она подставила щеку для поцелуя.

Гай коснулся губами шрама.

Он хотел сказать, что у его отца много шрамов, и, когда мать еще была жива, она целовала эти следы грозных бурь, бушевавших на границах империи. Но Гай ничего не сказал, учился оставлять свои мысли при себе. Даже если на первый взгляд они не казались опасными. Даже если так хотелось сказать нечто совсем невинное про шрамы и округлость груди. Лучше просто целовать. Молча.

Администратор, следивший, чтобы зрители занимали подобающие их рангу места, указал Осториям скамью, где развалился парень в оранжевой тунике и тоге из тончайшей прозрачной ткани — прежде такие носили дамочки весьма сомнительного поведения, теперь в дорогие «стеклянные» ткани считали возможным наряжаться даже адвокаты в суде.

— Подвинься! — приказал Осторий юнцу.

— Еще чего… тут все занято! — с потрясающей наглостью объявил паренек в полупрозрачной тоге.

— Подвинься, козлик! — улыбнулся Осторий и слегка повел плечами.

Росту он был почти семь футов, а ширина плеч даже под складками тоги производила неизгладимое впечатление. К тому же на правой открытой руке бугрился уродливый, явно боевой шрам.

— Ну разве что на два места, — пробормотал парень, сдвигаясь.

Гай с восхищением глянул на отца. Сам он в детстве мечтал, что вырастет широкоплечим гигантом, как отец, но годы шли, а он оставался субтильным тоненьким пареньком, с узкими плечами и тонкими руками.

Парень в прозрачной тоге подвинулся, снял со скамьи и поставил у ног корзинку с едой и кувшин с вином — в амфитеатр приходили на целый день, а сегодня к тому же многочисленные объявления на стенах домов обещали зрителям ночной бой. «Самый удивительный, какого еще никто не видел!» — сулили надписи.

В сенаторских ложах дородные мужи изображали из себя властелинов мира. На самом деле властелин был один. Его ложа, затянутая пурпурными тканями, пока пустовала, взоры зрителей то и дело обращались к этому темному чреву.

— Император! Аве император! — взорвался дружным криком амфитеатр, когда Домициан наконец возник среди пурпурных тканей.

В утреннем представлении не было ничего особенного: выступали бестиарии, показывали дрессированных зверей, заставляли слонов ходить на задних ногах, а тигров прыгать через кольцо. Публика скучала, ожидая настоящих поединков: с кровью и смертями.

* * *

Солнце миновало зенит и стало клониться к западу, по балкам над головами зрителей вновь засновали матросы — сдвигали тент, чтобы солнце не слепило зевак, и после перерыва глашатай объявил долгожданный смертельный бой.

— Глянь, девки! — заорал парень в полупрозрачной тоге.

Мевия вышла на арену сражаться с Галой. Сегодня ученица Остория была в набедренной повязке из ярко-желтого шелка. Ее загорелое тело перетягивали кожаные ремни. Зрители завопили и засвистели, то ли обрадованные, то ли разочарованные таким выбором бойцов. Затрубили трубы, заглушая крики. Гала — вооруженная как ретиарий — тоже почти полностью обнаженная, зато в нарядном позолоченном шлеме, салютовала зрителям трезубцем.

— Ты же сказал, что Мевия будет биться с мужчиной, — шепнул Гай отцу.

Осторий кивнул. Он и сам был явно обескуражен. Стоило ли так напрягаться ради того, чтобы Мевия сражалась с девчонкой. К тому же гладиатор-ретиарий обычно не выходит против фракийца. Похоже, сегодня кто-то основательно решил перемешать жребии.

— Мне это не нравится, — только и сказал Осторий.

Вольноотпущенники императора раскидывали среди зрителей деревянные тессеры, в этот раз по ним можно было получить вино и корзиночки с едой.

Парень в полупрозрачной тоге кинулся подбирать, как будто ему не хватало на хлеб.

— Не хотите поставить? — возник, будто бог из машины, кудрявый горбоносый грек в синей тунике в стянутом у талии ремнем греческом плаще. — Я — Хрисипп, всегда плачу по ставкам.

— На Мевию, — сказал Осторий Старший.

— Много не возьмете. Всего один асс на сестерций — не больше в предстоящем поединке.

— Десять денариев, — сказал отец.

Мгновенно серебряные монеты перекочевали в кошелек грека, взамен Осторий Старший получил свинцовый кругляк с нацарапанными буквами.

— Отец, если Гала проиграет, она умрет, да? — шепнул Гай.

— Почему умрет? Совсем необязательно. Отделается легкой раной — вот увидишь. Женщин никогда не добивают.

Что-то в голосе отца насторожило Гая. Какая-то фальшивая легкость. Игривость даже.

«Он лжет. Марк говорил, что в прошлый раз на ночных боях всех проигравших добили…» — вспомнил Гай.

Он огляделся, отыскивая Марка и его брата — они договорились накануне, что займут места именно в этом секторе, но Эмпрониев нигде не было видно.

* * *

Поединок женщин — зрелище скорее развлекательное, нежели захватывающее. Одна — с кривым фракийским мечом и маленьким щитом, другая — с трезубцем и сеткой. Будь это мужчины, исход боя можно было бы предугадать после первой же схватки, но в женском поединке все было неясным, зыбким, непредсказуемым, как и сами красотки. Любая из них могла превратиться в разъяренную фурию и выдать неожиданный прием.

Мевия легко пробежалась по арене с поднятым мечом, призывая зрителей именно ее поддержать криками во время боя. Она знала, что у нее красивая грудь.

— Несколько самонадеянно, но так она выигрывает время, чтобы обдумать ситуацию, — шепнул Осторий сыну.

Теперь он был почти уверен, что все те дни, пока они тренировались с Мевией, кто-то другой (возможно, недавно получивший деревянный меч ретиарий[79]) натаскивал Галу.

Белотелая гладиаторша тем временем неспешно шла к центру арены, волоча за собой длинную сеть. Да, она тренировалась, тут Осторий не ошибся, но трезубец держала по-прежнему неловко, а сеть, предназначенная для бойца-мужчины, для Галы была слишком тяжела. Зрители встретили горе-рыболова презрительным воем.

Мевия, не завершив круг — она еще с ума не сошла, чтобы обегать перед боем всю арену огромного амфитеатра, — резко повернулась и направилась к противнице. Но при этом двинулась так, что Гале пришлось развернуться, и теперь солнце светило ей в глаза. Женщины остановились друг напротив друга, не дойдя нескольких шагов. Несколько мгновений они стояли, каждая мысленно пыталась определить слабые стороны другой.

— Стерва! — прошептала Мевия, памятуя, что в амфитеатре отлично слышно все сказанное на арене. — Ты знала, что я буду фракийцем. Что ж не шепнула, что ты — ретиарий!

— Тишина! — предупредил арбитр, заслышав голос Мевии.

Гала не ответила. Возможно, она самодовольно усмехнулась, но лицо нельзя было разглядеть за решеткой шлема.

— Сейчас они начнут визжать, скинут шлемы и примутся драть друг другу волосы, — предположил парень в полупрозрачной тоге. Видимо, он мнил себя знатоком женских боев.

Нет, Гала была далеко не глупа, знала прекрасно, что в скорости она проиграет противнице, посему демонстративно опустила и трезубец, и сеть, давая понять, что начало будет за Мевией. Но ученица Остория не собиралась лезть на трезубец голой грудью, куда лучше немного поиграть с подругой-соперницей. Зачем сразу показывать, на что ты способна? Рим жаждет зрелища — он его получит.

Мевия отступила, как будто проиграла сопернице поединок взглядов.

И правильно сделала: Гала казалась неуклюжей только с виду. Ее трезубец со свистом рассек воздух и с грохотом обрушился на подставленный щит (тут Мевия не оплошала). В тот же момент ловко пущенная другой рукой сеть хлестко и больно ударила по незащищенному бедру Мевии. Пришлось отскочить еще на два шага, чтобы избежать нового непредсказуемого приема хитрой «рыбачки».

Да, все ретиарии хитры. Но женщина-ретиарий хитра вдвойне.

Однако Гала не стала развивать успех, а в свою очередь кинулась к ограждению, потрясая трезубцем, — теперь-то симпатии зрителей на ее стороне! Еще бы, она ведь, к всеобщему удивлению, догадалась перехватить трезубец и нанести молниеносный удар легкой рукояткой. Ударить вилкой с такой быстротой она бы никак не смогла.

Мевия закусила губу: ну что ж, подруга, все ясно, легкой победы не будет. К тому же вооружение фракийца практически бесполезно против сети и трезубца. Хорошо еще, что у Галы не хватает силы бросить сеть так, чтобы она до конца раскрылась и целиком опутала Мевию. Но руку с мечом Гала вполне может «поймать». Меч застрянет в ячейках, и Мевия останется безоружной. Оставалось одно: ответить хитростью на хитрость.

Единственное, что радовало в этой ситуации, так это то, что Мевия не боялась противницы. Ну что ж, спокойствие в поединке дорогого стоит.

Но много ли хитростей можно придумать с помощью меча и щита, которые годятся только для ближнего боя? «Интересно, как бы повела себя кошка в такой ситуации?» — вспомнила Мевия наставления Остория, он каждый день твердил, что тактика кошки поможет ей победить. Да, это так, но только когда против нее выходит неповоротливый пес, который не знает, на что способна когтистая малышка. А если сцепятся две кошки? Что тогда?

Продолжая медленно отступать по кругу, Мевия невольно улыбнулась, вспомнив, как совсем недавно видела во дворе драку двух котов из-за пойманной мыши. Котов в Риме не так уж много, но тут двое очутились в одном дворе, как два гладиатора на арене. Зверьки долго стояли друг против друга, одной лапой придавливая грызуна и ожидая, кто первый ринется в бой. Оба рыжие, только один полосатый, а другой — огненный, старый боец. Огненный зашипел и попытался оцарапать свободной лапой другого. Потом в ответ зашипел другой, но тоже ничего не достиг.

Гала тем временем вошла во вкус и еще раз попыталась достать противницу метко пущенной сетью, и преуспела — сеть обвилась вокруг меча Мевии, и обе женщины принялись в ярости тянуть сеть на себя. Это выглядело нелепо, комично, на трибунах послышался хохот, на арену полетела всякая дрянь. При этом Гала периодически пыталась достать соперницу трезубцем. Точь-в-точь как те коты во дворе, делившие между собой жирную мышь.

Но из двух поединщиц только одна знала, чем закончилась кошачья драка. Посему Гала продолжала изо всех сил тянуть сеть на себя.

Мевия тоже не сдавалась, уперлась изо всей силы. Она прекрасно знала, что сейчас сделает Гала. И подруга попалась на уловку: она выпустила сеть из рук (как полосатый кот выпустил мышь). От сильного рывка по инерции Мевия опрокинулась на спину, и Гала бросилась на нее, метя в незащищенную грудь поднятым трезубцем. Мевии оставалось лишь воплотить задуманное: падая, она подтянула колени к груди, отвела щитом трезубец влево и изо всех сил нанесла обеими ногами сильнейший удар ретиарию в живот. Гала высоко взлетела вверх и с расцарапанной подметками сандалий кожей (гвозди были набиты в два ряда, и головки не были утоплены в коже) плашмя грохнулась на песок, повторив судьбу проигравшего в борьбе за мышь полосатого кота.

Мевия ловко сгруппировалась, одним сильным движением вскочила на ноги — так прыгать научил ее Осторий. Ее меч, укутанный сетью, валялся на песке. Она нащупала рукоять в сплетении веревок и лихорадочно принялась резать острым лезвием сеть, торопясь достать оружие. Гала тоже вскочила. Но тут же с криком повалилась на песок — вся нога у нее была в крови. Падая, она напоролась на собственный трезубец и раскроила бедро от колена до паха. Скуля от ужаса и боли, Гала попыталась зажать рану руками, потом вскинула окровавленную руку, умоляя о снисхождении.

Несколько мгновений царила тишина, потом амфитеатр обезумел. Вопли, хлопки, визг. При виде крови все это перешло в один сплошной рев. Гай тоже вскочил, не помня себя. Кричал, вопил, махал руками. До тех пор пока не посмотрел на отца. Тот сидел неподвижно, с гримасой показной невозмутимости на лице. Гай замер с открытым ртом.

— Ты похож на актерскую маску безумия! — Отец снисходительно усмехнулся. — Сейчас ты бы мог выйти на просцениум без маски.

— Я восторгаюсь твоей работой! — ответил Гай. — Почему ж ты сам-то не рад?

— Пощады! — крикнул кто-то.

— Пощады! — завопили на трибунах.

— Пощады! — сложив руки у губ, закричал Гай.

Домициан поднялся. Постоял несколько мгновений с поднятой рукой и опустил палец вниз.

Трибуны взорвались негодованием.

— Нет! — завопил Гай вместе со всеми. — Мевия, не смей! Мевия!

Та стояла не двигаясь, ошарашенная. Арбитр поединка подскочил к ней и что-то сказал. Мевия не двигалась.

— А если она не добьет Галу? — Гай повернулся к отцу.

— Они умрут обе. Гладиатор дает клятву подчиняться.

— Пощады! — вопили на трибунах.

Но крик уже стихал. Острое любопытство охватило зрителей. Они видели, что Мевия колеблется, и теперь ждали, чем же закончится все. Гала ползла по песку, отталкиваясь локтями и здоровой ногой.

Наконец Мевия очнулась, подошла к лежащей, наклонилась, будто собиралась сказать что-то утешительное. И нанесла короткий быстрый удар. Струя крови ударила из шеи побежденной. Прямо в лицо Мевии. Победительница опешила. Она вся сделалась красной — и лицо, и тело.

Гай зажмурился, закрыл лицо руками.

Позади и впереди визжали, вопили, он сидел окаменев. Губы его что-то шептали, но, что именно, никто расслышать не мог.

Лицо и грудь Мевии были в крови. Она отступила на несколько шагов, ее вырвало.

Домициан поманил к себе глашатая. Когда гул затих, тот громким, хорошо поставленным голосом объявил:

— Смелая Мевия слишком поторопилась. Император хотел помиловать Галу. В наказание за это Мевия будет сражаться с гладиатором из императорской школы.

«О да, Домициан горазд на такое — на глазах у всех истину превращает в ложь, в своих преступлениях винит других, объявляя себя образцом добродетели», — беззвучно прошептал Гай.

Но даже если бы он выкрикнул эти дерзкие слова, его никто бы не услышал — зрители опять вопили как безумные.

Рабы уволокли тело Галы в сполиарий. Там ее разденут, тело выдадут близким для похоронного обряда. Ей наверняка установят мраморное надгробие с изображением сражающихся гладиаторов где-нибудь близ Фламиниевой дороги.

Еще вчера Гай лежал с этой женщиной в постели, а ночью, выйдя из дома ланисты, унес с собой увядший венок.

Гай не замечал, как по щекам его текут слезы.

— Не хотите поставить в грядущем поединке на Мевию? — услышал он будто издалека вкрадчивый голос Хрисиппа.

Поговаривали, что на ставках в амфитеатре этот грек сумел сколотить состояние в десять миллионов.

— Сначала заплати прежний выигрыш! — мрачно сказал Осторий.

— Да это сколько угодно! Вот… — Грек шустро отсчитал монеты. — И все же… как насчет боя с гладиатором-мужчиной? А? Раз тебе нравится эта девчонка, почему бы не поставить снова?

— Какая ставка? — спросил Осторий.

— Один к двадцати. Ну как?

— Хорошо, ставлю! — Осторий вернул все выигранное греку. — И еще десять золотых.

— Ого! — Хрисипп присвистнул. — Ты точно к этой красотке неравнодушен. Только учти, Гай Осторий, против нее выйдет здоровенный парень-мурмиллон.

Грек громко расхохотался. Писец, записывавший ставки, принялся вторить, визгливо похрюкивая.

— Кто знает, может, тебе повезет, — хмыкнул Хрисипп и вручил Осторию Старшему новую свинцовую табличку. — А парень никак хнычет? Первый раз увидел смертный поединок? Да ладно, сегодня всё совсем не страшно. Миленько так получилось.

Гай хотел вскочить, но отец предусмотрительно положил ему руку на плечо.

— Вот в прошлый раз, когда мурмиллон выпустил из фракийца кишки, жуть что было! — продолжал разглагольствовать Хрисипп.

Тут его позвали снизу, и он козлом запрыгал по ступеням — принимать новые ставки. Писец с сумкой поспешил следом, строя рожи и передразнивая плачущего Гая.

— За что? — Гай отер ладонью слезы. — За что?! Она же хорошо сражалась. Почему ее убили? Что она сделала? Она была такая, такая…

— Гай… Гай… — услышал он шепот отца над самым ухом, и сильные пальцы сдавили плечо. — Запомни, Гай: даже победителю никто не гарантирует жизнь.

* * *

В перерыве, пока зрители посещали уборные и покупали у лоточников жареные колбаски и хлеб, два десятка рабов неспешно обходили арену, засыпали пятна крови чистым подкрашенным песком и кропили водой с разведенным в ней шафраном. На задних рядах моряки ссорились с рабами, что работали на подъемниках. Рабам уже нечего было делать до вечера — в этот день из подвалов зверей больше не поднимали, и до конца представления служители превратились в зрителей.

Гай ожидал, что Мевия выйдет сразу после перерыва, но вместо этого на арену вышли гладиаторы-мужчины. Одна пара, потом вторая.

— Ночной бой — вот для чего ее оставили, — сказал Осторий, хмурясь.

Он не ошибся — второй поединок Мевии объявили, когда уже начинало темнеть: Моряки свернули тент, свежий ночной воздух вливался в чашу амфитеатра, крупные звезды горели в небе, еще не полностью черном, еще хранящем последние разводы дневной синевы, и красноватый отблеск на западе подсвечивал крыши и капители колонн на Капитолии.

Из подвальных помещений амфитеатра доносились рев львов, рычание пантер, лай псов. Чудилось Гаю, когда догорит за Тибром закат, вырвутся из подвалов черные псы, не обычные, пусть и страшные, натасканные рвать человечью плоть на потеху толпе, а злобные стигийские твари, воплощения мрака из свиты самой Гекаты. Взовьются они в воздух, легко, будто стали крылаты, и обрушатся в императорскую ложу, вонзят зубы в тело обряженного в пурпур лысого «государя и бога», отведают его человечьей вонючей плоти. И, залив ложу правителя потоками крови, сиганут вновь на арену и исчезнут. Тогда стон ужаса и одновременно облегчения пронесется по рядам зрителей. Это походило на один их тех рассказов, что придумывал Гай по ночам, а утром рассказывал Марку по дороге в Юлиеву базилику. На рассказы, которые никогда не сбываются.

— Поединок женщины с карликом! — возвестил глашатай.

Первыми на арену по двое выступили служители, одетые в звериные шкуры, неся по факелу в каждой руке. Сразу же ночь сделалась непроницаемой, а тишина в амфитеатре зловещей — лишь потрескивала горящая сера, да еще долетал с задних рядов чей-то сдавленный кашель.

Напряжение достигло предела, и тогда появились бойцы — Мевия в шлеме, с круглым щитом и кривым мечом, и рядом с ней уродливый коротышка, обряженный как мурмиллон.

— Это же Паук! — прошептал парень в полупрозрачной тоге.

Неожиданно в тишине кто-то громко свистнул. Зрители на трибунах завопили все как один. Ужас сменился восторгом.

— Паук! — гремел амфитеатр.

«Плохо, — подумал Гай. — Домициан обожает мурмиллонов. А Паук, говорят, отличный боец. Значит, всем ясно, кто победит!»

Природа задумала Паука могучим красавцем — с длинными сильными руками, с крепкими ногами, но в детстве он упал с дерева, повредил спину, вместо атлета получился чудовищный урод — туловища в его теле практические не осталось — место туловища занял огромный горб. Грудная клетка, смятая изувеченным позвоночником, выпирала вперед тараном боевого корабля, шею вмяло куда-то внутрь — подбородок горбуна едва не упирался в грудь. При этом карлик был силен и подвижен, издали он в самом деле напоминал огромного паука, а шлем мурмиллона смотрелся на нем нелепо. Поговаривали, что Паук происходил из знатной семьи, чуть ли не из патрицианского рода, какого именно, правда, никто не знал. Семья отказалась от него из-за уродства, мальчишку подкинули уже в школьном возрасте, он вырос рабом. Потом родители его признали, но карлик дерзко отказался от этого запоздалого родства и остался в прежнем своем качестве. Так ли все было, как рассказывают, — неведомо, но этот человек казался одновременно жалким и страшным, и эта двойственность, видимо, больше всего нравилась Домициану. Рядом с корявым уродом Мевия выглядела богиней. Длинноногая, стройная, выше противника на две головы, она двигалась с грацией большой кошки, в то время как мурмиллон нелепо подпрыгивал и раскачивался при каждом шаге.

Мевия и Паук остановились перед императорской ложей.

— Аве, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя! — выкрикнул Паук.

Кричал он один. Мевия молчала, плотно стиснув зубы.

С того момента, как она увидела противника, ее охватила растерянность. Мевия готовилась драться с мурмиллоном, который будет ей равен по росту или даже выше. Здесь же был низенький длиннорукий уродец. Теперь в роли той самой кошки, о когтях которой на каждом уроке твердил ей Осторий, оказался Паук. Что делать? Она не знала. Все домашние заготовки, всё, чему учил ее бывший военный трибун, пошло насмарку. Мевия огорошенно озиралась, понимая, что до поединка остаются считаные мгновения, а итог будет лишь один — смерть. В груди образовалась пугающая пустота. Бездна.

«Сейчас… сейчас… я что-нибудь придумаю».

Но ничего, абсолютно ничего не придумывалось. Она лишь щурилась, как велел делать Осторий при выходе на арену, чтобы яркий солнечный свет не ослепил ее в первый момент.

Какой, Орку в задницу, свет! Сейчас же ночь!

Но она все равно щурилась — что ей еще оставалось — только следовать выбранному плану, хотя это обрекало ее на провал.

«Стисни зубы и делай носом короткие вдохи! — вспомнился ей совет Остория. — Иначе задохнешься… обопьешься воздухом… такое бывает».

— Мы уравняли шансы этого мужчины и этой женщины! Дабы поединок был справедливым! — объявил глашатай.

Мевии показалось, что даже издалека она различает самодовольную ухмылку на губах Домициана.

Неожиданно кто-то из зрителей швырнул в нее недоеденной лепешкой. Она инстинктивно вскинула руку со щитом. Но ее грациозно поднятая вверх рука показалась не защитным движением, а знаком отчаяния, будто она подняла руку в прощальном жесте. Зрители на трибунах загудели. Мевии некогда было разбирать — одобрительно или порицая.

Горбун бежал по арене прямо на нее, закрывшись большим овальным щитом. Мевии вдруг показалось, что на нее мчится не человек, а большая блестящая рыба, — она видела лишь гребень шлема над кромкой его щита. Кошки обожают рыбу. Эта мысль внезапно вернула Мевии уверенность. Страх мгновенно растаял. Она ощутила себя на уроке в перистиле Остория. Учебный меч, учебный щит. Ее никто не посмеет убить! Убьет она! Именно так заканчивались все последние уроки.

«Выстоять! Любой ценой выстоять! Зрителям не может нравиться такой урод!»

Но кто предскажет любовь или ненависть толпы! Горбун подпрыгнул, сделал невероятный кульбит, из-под пальцев босых ног в лицо Мевии взметнулся фонтан песка. Открытая подлость подзадорила толпу. Улюлюканье, свист. Всем хотелось посмотреть, как уродливый карлик будет издеваться над красивой женщиной.

Нелепый прищур, бессмысленный в ночной схватке, неожиданно спас ее, помогла и рука со щитом — Мевия так и не опустила ее вниз. Ну а уклониться от мощного удара гладиуса было совсем нетрудно — тело сработало как машина, в которой заранее натянуты все жгуты и выверен прицел. Паук, нанеся удар в пустоту, потерял равновесие и покатился по песку. Но он не просто катился, а кувыркался, уворачиваясь от возможного удара, который его противница не торопилась нанести.

Вместо этого Мевия подняла руку, требуя от зрителей одобрения. Толпе ее уверенность понравилась — если судить по гулу. Только это была не уверенность — Мевия по-прежнему не знала, что предпринять. С этим проклятым богами горбуном не пройдет заранее отработанный прием — тот, которому учил ее Осторий. Если бы ее противник был в два раза выше!

Карлик мгновенно вскочил на ноги, высоко подпрыгнул и взмахнул мечом, явно работая на публику. Каждый из гладиаторов искал любви заполнивших амфитеатр зрителей — шанс на то, что в случае поражения тебя не добьют. Выдержав эффектную паузу, Паук вновь бросился на Мевию, закрываясь щитом — точь-в-точь как в первый раз. Пусть противница думает, что он сейчас устроит все ту же подлость. Как же! Мевия знала отлично: никто не повторяет в смертельных поединках один и тот же прием. Чтобы выжить, приходится учиться — порой у своего врага на арене. Это закон, и гладиаторы, даже начинающие, его хорошо знают.

Мевия не ошиблась: сблизившись на длину удара, Паук не стал колоть, а нанес два резких удара справа и слева. Мевия прикрылась щитом, но при этом слегка присела — не только чтобы было удобней парировать, но и для того, чтобы защитить от ударов открытые бедра. Точно так же она отбила вторую атаку. В третий раз она не стала парировать удары, а попросту увернулась, как учил ее Осторий.

Толпа вознегодовала.

— Трусиха! Жирная дура! В лупанарий! Срежь ей киску, Паук! — неслось с трибун.

Девушка старалась не обращать внимания на крики. Главное — другое. Тяжкое дыхание Паука. Паук выиграл два десятка поединков и всегда первым делом наносил какой-нибудь подлый удар и лишал противника силы, а то и жизни. Вот и сейчас наверняка он рассчитывал, что искромсает Мевии бедра, а в итоге выдохся сам.

О боги! Ну конечно! Ее осенило. Этот парень, чья грудная клетка будто сплющена молотом Вулкана,[80] побеждал всегда в коротком поединке. Длинный бой ему попросту не выстоять. Он вымотается и начнет задыхаться.

Мевии хотелось завопить от радости, но она лишь плотнее стиснула зубы.

Зрители на трибунах по-прежнему скандировали:

— Паук! Паук!

Теперь ей было плевать на крики. Главное — карлик все сильнее и сильнее задыхался. Надо заставить его двигаться. Не просто двигаться — носиться по арене. И он сдохнет.

Когда Паук в очередной раз бросился на нее, она в первый раз за время поединка нанесла по щиту карлика два удара. Слева и справа. Всего два. Но как это было красиво! Трибуны завопили от восторга. Паук разозлился и атаковал снова. На этот раз нанес прямой укол. Мевия ловко увернулась и вдогонку пнула урода в зад. Тот растянулся на песке — но далеко не так красиво, как в первый раз. Мевия подняла руки вверх, как делала это прежде, побеждая. Но тогда она побеждала женщин.

Толпа ответила презрительным свистом. Толпа хотела крови. А нынешний бой напоминал утренние поединки, то есть дурашливый и безобидный балаган.

В итоге Паук сам помог Мевии. Он все еще был уверен, что превосходит противницу во всем, кроме роста, и теперь двинулся на нее с высоко поднятым щитом, провоцируя на удары. И Мевия их нанесла. Сначала справа сверху изо всей силы. Потом слева сверху, продемонстрировав всю грациозность сильного и гибкого тела. Потом справа сверху — пусть зрители оценят красоту ее практически обнаженного торса. «Вот он, миг решающего удара», — подумал Паук. И он нанес его в обнаженную грудь женщины. А затем с недоумением уставился на струю крови, брызнувшей из его правого бока.

Зрители ничего поначалу не поняли, но завопили в исступлении при виде долгожданного алого фонтана.

Мевия усмехнулась — она-то заранее поняла, куда и как ударит карлик, и для своего коронного рассекающего, отработанного до автоматизма удара рухнула на колени и пригнулась. Да, из такой позиции удар получился не таким сильным, как во время тренировок, но своей цели меч достиг.

Паук не упал на песок, он лишь пошатнулся, тут же вновь ударил, но рука пошла вверх слишком медленно и опустилась без прежней мощи. Мевия даже не стала поднимать руку со щитом, она парировала удар справа мечом и тут же нанесла повторный удар снизу. Все в тот же правый бок горбуна. На этот раз ее удар был куда мощнее. Кровь вновь хлынула. Паук попятился, за ним по песку потянулся кровавый след. Шатаясь, карлик вновь принялся размахивать мечом.

«Ну-ну… теперь мне твои уколы не страшны, паршивец. Я сильнее, понял!»

Мевия могла, ничего не опасаясь, поработать на зрелищность. Она уже все время опережала, отбивала удары раненого противника, будто с неохотой, с ленцой.

Зрители вопили:

— Добей! Добей! Добей!

Было ясно — проигравшему в этой схватке пощады не будет. Когда вой толпы достиг пика, Мевия нанесла третий удар в бок карлика — уже такой силы, что Паук растянулся на песке.

В этот раз амфитеатр и Домициан были едины — смерть проигравшему. Впрочем, это был даже скорее удар милосердия — с такими ранами не живут. И Мевия во второй раз за этот день ударила поверженного противника в шею. Не морщась, не уклоняясь, подставила лицо и тело под кровавую струю. Она будто охмелела, будто опилась фалерном.

— Триумф! Триумф! — повторяли беззвучно губы, пока она, подняв руки, обходила арену.

Тем временем служители утаскивали тело проигравшего в сполиарий через ворота смерти.

* * *

— Ну вот, Гай Осторий, я принес твой выигрыш. — Хрисипп тряхнул кожаный мешок, и в нем на все голоса запели монеты. — Сейчас отсчитаю тебе твои тридцать две тысячи.

— Прямо сейчас? — Осторию это обещание пришлось не по нраву.

— Конечно!

Грек принялся выкладывать на скамью столбиками монеты различного достоинства — все больше медные ассы или латунные сестерции, немного серебряных денариев и всего несколько золотых ауреев.

Ни один бы кошелек не смог вместить столько монет. Осторий велел Гаю снять плащ, завязал по углам и, соорудив что-то вроде мешка, принялся сгребать туда выигрыш.

Гай огляделся. Амфитеатр уже опустел, лишь в отдалении на скамье сидели несколько человек. Сидели неподвижно, но Гай отчетливо различал их силуэты: огромная луна в красном ореоле висела над Квириналом. В ее свете амфитеатр казался огромной серебряной чашей. Ночной ветерок теребил неубранные гирлянды цветов над императорской ложей, раздувал трескучее пламя в серных факелах на арене: служители вышли с корзинами и лопатами убирать грязный песок, иначе завтра в амфитеатр будет не войти из-за вони. Рабы в грязных туниках переговаривались и громко смеялись, нагружая корзины, не подозревая, что на дальних рядах слышны их грубые шутки.

— Вообрази, дохлого карлика какая-то матрона к себе увезла, — захлебывался от смеха голый по пояс здоровяк. — Прибыла на лектике и велела положить тело в носилки. Правду, значится, говорили, будто урод из патрициев.

— Может, любовница? — хмыкнул другой.

— Так ей лет пятьдесят… Хотя и накрашена, и в белом парике.

— Ха, зрелые матроны самые что ни на есть любвеобильные. Я тут намедни был у одной, так она в атрий голая выскочила меня встречать, бежит, груди болтаются, киска развевается… а киска крашеная, рыжая от галльского мыла…

Гай невольно заливался краской, слушая эти разговоры.

— Тут все, как договаривались. Тридцать две тысячи, денег много, могут ограбить, — хмыкнул Хрисипп.

— Это вряд ли! — засмеялся Осторий. — На, держи! — Он вручил сыну мешок с деньгами, ловко закрутил горловину самодельного мешка ремнем. — Я так в военном плаще камни и землю носил, когда рядом корзины не было! — Осторий положил руку сыну на плечо и подтолкнул к проходу. — Быстрее!

— Римлянину не пристало бегать — только на тренировках или когда идет в атаку, — ответствовал Гай.

— Ну-ну… Тогда выступаем, исполненные достоинства.

У выхода из амфитеатра дежурила ночная стража. Центурион подмигнул Осторию — Гаю показалось, что они лично знакомы. Центурион что-то протянул бывшему военному трибуну. Во всяком случае, тут на них не нападут…

А дальше?

Послышалось, кто-то идет. Гай обернулся. Нет, никого. Пока. Чтобы добраться домой, надо идти через Субуру — самый мерзкий и подлый район Рима.

* * *

Вечером император Домициан пригласил к себе управителя в опочивальню, расспрашивая о делах, усадил на ложе рядом с собой. Раб, длинный и тощий, с постным лицом (не принято было держать при себе столь безобразных, а Домициан держал, будто находил в чужом уродстве особое наслаждение), принес со стола императора блюдо со всевозможными яствами, кратер с разбавленными вином и чаши, выставил все эти угощения на изящный одноногий столик. Хрупкая безделка, казалось, вот-вот подломится под тяжестью огромного серебряного блюда и кубков.

— Ты доволен, как служит Цивик? — указал Домициан на уродливого раба.

— Ничего плохого сказать не могу, — проговорил управитель.

Император лично взял кубок и протянул его управляющему.

— Давай послушаем вместе. Кажется, он что-то хочет нам поведать. — Домициан улыбнулся. Сладко до приторности.

— Как будет угодно тебе, мой господин и бог. — Управляющий тоже улыбнулся.

Жалкая получилась улыбка. На лбу вольноотпущенника выступила испарина, рука с кубком предательски задрожала. Всем было известно: чем любезнее Домициан, чем мягче его тон, тем страшнее будет приговор тому, кто снискал немилость императора.

Но ведь управляющего пока ни в чем не обвиняют… так? Вольноотпущенник покосился на тощего раба в белоснежной тунике. Цивик… помнится, в последние дни этот урод вертелся подле и о чем-то все время бормотал, преданно заглядывая в глаза. Во имя Судьбы, неужели управляющий императорскими дворцами сказал что-то неосторожное? Или, может быть, пошутил как-то не так? Он пытался вспомнить и не мог.

— Как тебе поединок в амфитеатре? — спросил Домициан.

— Великолепно… кто бы мог подумать, что девушка… одолеет Паука. — Управляющий запинался при каждом слове.

— Она тебе понравилась? Как ее зовут? Кажется, Мевия?

— Да, Мевия… Она великолепна, мой господин и бог… Осмелюсь предложить… надо позвать эту девушку во дворец. Чтобы она развлекала тебя, мой господин и бог… Показала свое искусство в твоих покоях.

— Как скоро позвать?

— Когда тебе будет угодно.

Управляющий залпом осушил бокал и закашлялся.

— Вижу, кусок тебе в горло не лезет, — вздохнул Домициан. — Тогда отведай эти яства дома, мой преданный друг.

Домициан сделал знак, и Цивик быстро выложил содержимое блюда на большую салфетку, завязал двумя узлами и вручил управляющему.

Как только тот, обнадеженный, постоянно отирая лицо ладонью, покинул опочивальню, Домициан хлопнул в ладоши.

Писец, что дежурил в соседней комнатке, тут же явился с навощенными табличками и стилем.

— Запиши, — брезгливо вертя в руках кубок, проговорил император. — Моего управляющего дворцами распять.

Император улыбнулся. И что-то пометил на листе пергамента, что лежал у него на столе.

Глава IV

Гай Осторий Старший

Лето 847 года от основания Рима[81]

Рим

Все последующие дни казались Гаю чудесными. Солнце светило как-то особенно радостно, жара не томила. Теперь каждый день они с Марком отправлялись в бани. Чтобы стеречь новенький плащ Гая и отличные башмаки, приходилось брать с собой кого-нибудь из слуг. Обычно брали Клемента. Стоик относился к новым обязанностям, как и ко всему на свете, равнодушно. Гай пребывал в эйфории: деньги — вот истинное счастье. Ничто их не заменит! Они дают путь к наслаждению, дают власть. И свободу. Он еще надеялся уговорить отца отправиться в путешествие. В самом деле, почему бы и нет?!

— Надо принести благодарственную жертву Фортуне, — каждый день повторял Марк. Как-то уж очень настойчиво повторял.

Гай отмахивался: отец относился к древним обрядам пренебрежительно, хотя и соблюдал обычаи — в январские календы занимался тем, чем хотел заниматься потом весь год, в положенные дни кидал через плечо черные бобы, но все это совершал как заученный ритуал, не вкладывая ни капли страсти. Гай и того реже вспоминал о древних богах. Разве что поутру, когда заглядывал в шкафчик домашнего алтаря, надеясь отыскать в нижнем отделении остатки вчерашнего обеда.

Да, отец всегда надеялся только на себя. Ночью, когда они возвращались из амфитеатра и из переулка выскочили четверо, он попросту отобрал у Гая плащ с деньгами, полоснул по ткани кинжалом, и монеты со звоном покатились по мостовой. Грабители, увидев в свете луны приманчивый блеск серебра, кинулись собирать. Осторий же попросту перебил всех — деловито и споро. Расправа длилась несколько мгновений. Потом сорвал с одного из убитых толстый плащ и собрал раскатившиеся монеты.

— Хочешь добить вон того? — спросил у сына Осторий, указывая на раненого грабителя, что корчился на мостовой.

Гай отрицательно замотал головой.

— Зря. Этот опыт тебе может пригодиться.

Бывший военный трибун одним точным движением прикончил грабителя.

Утром, вспоминая этот эпизод, Гай решил, что поступил правильно. Не он победил этого парня, не ему распоряжаться его жизнью.

Расплатившись с неотложными долгами, Осторий Старший отложил все золотые монеты в бронзовый кошелек и надел на запястье Гаю.

— Ты мне их даришь? — изумился мальчишка.

— Почему бы и нет?

* * *

Будущее теперь представлялось вполне приемлемым. И даже перспективным. Они с отцом посетили претора Плиния. Этот человек был моложе отца, но выглядел старше: худой, немного сутулый, с узкой грудью и начинающим лысеть лбом. Он улыбался мягко, чуть виновато, с отцом немного поговорил о своей службе в Сирии, Гая похвалил и спросил, учится ли мальчик и каковы его учителя. Гай отвечал рассеянно, мысленно он пытался представить Плиния одетым вместо сенаторской тоги с пурпурной полосой в военную тунику и панцирь да еще на коне, но никак не получалось вложить ему в руки меч — только острый бронзовый стиль могли держать эти тонкие и такие слабые пальцы.

— Трудненько растить детей в наш век выгодной бездетности. Мальчику надо начинать службу при каком-нибудь серьезном наместнике, — принялся рассуждать Плиний, — хорошем начальнике и человеке достойном. Что скажешь о Марке Ульпии Траяне? Он три года назад был консулом, а ныне в наместниках, его переводят из провинции в провинцию, но своих людей он всякий раз забирает с собой. В военном деле он разбирается прекрасно, в отличие от нынешних выскочек, прослужил военным трибуном десять лет, как служили наши предки прежде, а не так, как служат ныне — промаявшись бездельем год на канцелярской работе в принципии легиона. Траян начинал, кстати, как я, в Сирии.

— Траян… кажется, он из Испании? — Отец заколебался, и это было видно.

— Из Италики Испанской. Его семья поселилась там еще во времена Сципиона Африканского.[82] Отец Марка Ульпия, как ты знаешь, был консулом, император Веспасиан занес его в патрицианские списки.

Осторий скривил губы. Цена аристократизма нынешних патрициев была всем хорошо известна. Впрочем, иных уже не было в Риме.

— Ты прав, — согласился с его немой репликой Плиний. — Но все же подумай о том, чтобы сын твой служил у Траяна. Хорошее начало для карьеры.

— А потом?

— Потом… я бы мог помочь тебе деньгами и дополнить твое состояние, чтобы ты прошел ценз и вернулся во всадническое сословие.

— Подарить мне четыреста тысяч сестерциев?

— Почему нет? Всем известна твоя честность, Осторий. Хорошему человеку и доброму римлянину я обязан помогать. Состояние мое среднее по нынешним меркам — двенадцать миллионов сестерциев, но мне вполне достаточно.

Плиний — такой странный человек, вечный ученик, исполняющий урок — урок добра и доброжелательности. Он постоянно взвешивает на весах — хорошо или плохо он поступает, стремится к добродетели скорее разумом, нежели сердцем, но стремится изо всех сил. О своих добрых делах Плиний торопится сообщить, но при этом почти кокетливо преуменьшая сделанное, скромничая и немного жеманясь. Но было нелепо его упрекать за это — ему нравилось слыть добродетельным.

— Нет. Не нужно. — Осторий Старший демонстративно расправил плечи.

— Тогда что ты скажешь о сорока тысячах для твоего сына? Он бы мог после нескольких лет службы у Траяна стать центурионом в легионе.

— Я подумаю, — наклонил голову Осторий.

— Не думай слишком долго. Я столько друзей потерял, стольких, мой друг, — признался Плиний. — Уже кажется, и нет рядом со мной никого.

— Ты боишься? — спросил Осторий.

— Верные люди мне сообщили, что у императора лежит на меня донос, но почему-то Домициан не дает ему хода.

— Быть может, у императора на каждого из нас есть донос? — предположил Осторий. — И в нужный момент принцепс даст кляузе ход?

— Ты слышал о последнем спектакле Домициана? — Плиний, кажется, был счастлив, что нашел собеседника, с которым можно поговорить откровенно. Нет ничего приятнее такой беседы. — Император созвал к себе самых уважаемых, самых достойных людей в Риме.

При слове «достойный» Осторий слегка скривился, но ничего не сказал.

— Они пришли и что же видят? — продолжал Плиний. — Столовая вся убрана черными тканями, а перед каждым местом обеденного ложа[83] установлено мраморное надгробие, и на мраморе выбито имя гостя.

Все молча заняли свои места — каждый напротив своего камня. Уверенные, что это их последняя трапеза, гости с трудом сохраняли остатки мужества. Когда распахнулась дверь, все вздрогнули: ждали палача. Но в столовую неожиданно вошли обнаженные мальчики-рабы. То ли нубийцы, то ли выкрашенные в черный цвет. Они исполнили танец и удалились. После этого стали подавать поминальные блюда из тех, что обычно готовят для Манов.[84] Гостям кусок не шел в горло, а тем временем Домициан, укрывшись где-то за занавеской, монотонным заунывным голосом читал истории про убийства и кровавые пытки. Когда, наконец, черная пирушка закончилась, гости, не веря, что им позволяют уйти, отправились домой. А вслед им из Палатина уже мчались рабы с подарками от императора.

— Надеюсь, мой добрый Плиний, тебе не довелось присутствовать на этом обеде, — заметил Осторий.

Хозяин кисло улыбнулся, и его улыбку можно было трактовать двояко. Осторий Старший подумал, что Плиний на этом обеде побывал, его сын — что всего лишь слышал об этой «шутке» императора.

Они перешли из таблиния в малую столовую, где, по заверениям хозяина, для них приготовили небольшую закуску. Но стол был пуст, более того, не убран с завтрака.

— Да что ж такое! — нахмурился Плиний и хлопнул в ладоши. — Где ж эти бездельники. Эй!

В столовую заглянул кто-то из рабов и тут же исчез, наконец, появились двое, один с кувшином вина и бокалами, второй с закусками.

— Они у тебя разбаловались, мой добрый Секунд, — улыбнулся Осторий, разглядывая круглые физиономии слуг.

Плиний вздохнул:

— Да уж… не знаю, что и делать. Не жечь же их каленым железом, как это делает Афраний Декстр.

— Ты не сможешь! — засмеялся Осторий.

— Не смогу. Жизнь человеческая и так коротка и урезана, к чему пятнать ее зверствами? Давно ли я видел прекрасный город, цветущий у подножия Везувия? Нет уже этого города. Я сам с матушкой чудом спасся. Мой дядя погиб на берегу, пытаясь спасти его жителей и подвести поближе корабли Мизенского флота. А Стабии? Эти чудные виллы, непременно выходящие к морю, с прелестными банями, перистилями и садами, совершенными фресками и скульптурами? Все осталось под пеплом, вместе с несчастными жителями. Разве мало изначально жестокости в мире, чтобы нам ее вновь и вновь умножать?

Плиний что-то еще говорил о росписях и виллах, Гай не слушал. Внезапно он ощутил себя живущим на берегу моря, в уютной и просторной вилле. Он стоит в гостиной, но не развлекается или читает, а расписывает стену. На незаконченной фреске — цветущий луг, и по этому лугу шествует Весна в облике юной девушки. Примавера-Весна рассыпает из бронзового рога лиловые и белые цветы, кисть скользит по влажной штукатурке, намечая легкий шарф на плечах девушки. Внезапно темнеет. Гай выходит в перистиль и видит, как падает с неба черный пепел. Сквозь страшный этот дождь мерещится в сером небе огромное облако над Везувием.

Слуги, увидевшие этот ужас, с криком кидаются к хозяину. «Бежать!» — кричат наперебой. Они успеют, на берегу их ждет лодка для катаний, каждовечерне она принимала хозяина и его гостей на борт ради сладостных увеселений, теперь спасет всем жизнь. Скорее!

Но Гай возвращается в комнату и смотрит на стену.

У девушки на фреске недорисована рука, кисть ее лишь намечена блеклой розовой краской. Рука, протянутая к цветку. Гай не может бежать. Он должен закончить фреску. Дорисовать руку и цветок. Пусть другие бегут. Он останется. Пока страшное облако докатится до Стабий, он все закончит…

— Что с тобой! Гай! Гай! — Отец несколько раз тряхнул его за плечо.

Гай очнулся. Провел ладонью по лицу — обильная испарина выступила на лбу. Капли пота стекали по спине под новенькой туникой, и руки дрожали.

— Я был там только что… — сказал он.

— Где?

— В Стабиях. Я видел фреску. Девушка-Весна.

— Девушка в оранжевой столе[85] на зеленом лугу? — живо переспросил Плиний.

Поначалу Гай не мог вымолвить ни слова, лишь молча кивнул.

— Он хорошо рисует, — как будто извиняясь за сына, сказал Осторий.

— Для римлянина это не имеет значения, — мягко улыбнулся Плиний.

— Откуда… Как ты догадался, что девушка на фреске была в оранжевой столе? — спросил Гай.

— Я ее видел, — ответил Плиний. — Видел фреску.

* * *

— Что скажешь о предложении Плиния? — спросил отец, когда они покинули дом претора.

— Я не хочу в легион. Я хочу… — Гай на миг задохнулся. — Хочу быть художником.

— Римляне этим не занимаются.

— Но я хочу рисовать!

— Знаешь, Гай, если тебе суждено быть художником, ты им станешь, даже если отправишься служить в легион. Судьба всегда приведет человека к его цели. Но если Судьба против, ты можешь родиться в Афинах в семье лучшего живописца, но не напишешь ни одной картины.

Гай закусил губу. Он едва не плакал. Он готов был погибнуть, лишь бы ему позволили написать эту фреску.

* * *

На другой день Гай зашел к Марку, и друзья часа два обсуждали, стоит ли Гаю ехать служить к Траяну (Гай даже не знал, где Траян нынче — в Верхней Германии, Паннонии или Нижней Мезии, но любая из этих провинций считалась жуткой дырой, где обитали одетые в шкуры кровожадные варвары). Марк уверял, что ехать не стоит, что карьера адвоката вполне подойдет Гаю.

— Вон, глянь на Авла, тот скоро в люди выбьется! — предрек Марк.

Гай пожал плечами: в успехе Авла он сильно сомневался. Отец сказал, что Авл Эмпроний летает как курица — прыгает с забора прямо в грязь. Разумеется, этих слов Гай не стал передавать Марку, но даже сомнительное пожатие плеч обидело приятеля, тот надулся, буркнул: «Иди, куда шел», — а сам демонстративно взял кожаный мяч и пошел искать друзей для игры.

Гай отправился к булочнику, отдал по поручению отца весь накопившийся долг и, положив в корзину свежий, только что выпеченный хлеб, вприпрыжку помчался домой.

* * *

— Гай, это ты? — Осторий вышел в атрий и остановился.

Вместо Гая он увидел центуриона преторианцев и с ним восемь гвардейцев с красными щитами, на которых золотом горели нарисованные скорпионы. Центуриона Осторий знал, хотя и весьма отдаленно.

Он почти не удивился визиту. Полчаса назад письмоносец, закутанный в плащ, под капюшоном скрывавший лицо, принес Осторию таблички, где на воске была нацарапана одна фраза: «У Домициана есть список врагов, ты и твой сын в этом списке».

Кто отправил письмо, кто предостерегал — неведомо. Осторий подумал, что Плиний рискнул. Впрочем, неважно. Осторий послал Клемента искать Гая. В тот миг он надеялся, что в запасе есть несколько дней, они успеют бежать. Оказывается, не было и часа. Время истекло, вода в клепсидре остановилась.

— Это не тот Гай… — прошептал Осторий, закладывая левую руку за пояс.

В правой он держал тупой учебный меч — ждал Мевию на очередную тренировку.

Но она задерживалась. Или ее тоже предупредили? Или арестовали уже?

— Решил сопротивляться? — спросил центурион.

— Это учебное оружие.

— А-а… — протянул центурион, как показалось Осторию, с облегчением.

— Меня приглашают в суд? Кто обвинитель?

Центурион буднично, без тени торжественности в голосе произнес:

— Гай Осторий Приск! Император Домициан Август приказывает тебе умереть. Ты можешь избрать смерть по своему усмотрению.

— Значит, даже суда не будет?

— Он уже был. Приговор вынесен.

— Я что-то не слышал.

— Ты можешь броситься на меч.

— На этот? — Осторий поглядел на тупой макет в деснице.

— Я подожду здесь, а ты удались к себе в комнату и попроси раба тебе помочь. Император Домициан милостив как никакой другой правитель.

— Кого просить? О чем? — пожал плечами Осторий.

Он и сам не знал, зачем тянет время. Нет, он не боялся, даже сердце не участило биение. Просто как-то трудно было осознавать, что это все, конец, и это чудесное бодрящее римское утро — последнее.

— Слуг по-про-си по-мочь, — втолковывая, будто маленькому, по слогам повторил центурион.

— Клемента, что ли? Он даже меч не сможет держать ровно, не то что вонзить его мне в горло… а я…

— Тогда встань на колени, чтобы мне было удобнее, — сказал центурион, несколько раздражаясь. Он полагал, что Осторий будет покладистее, умрет без проволочек. Все сделает сам, чисто. Он же военный трибун! Десять лет отслужил в войсках!

Центурион преторианцев скривился: если убивать самому, то перепачкаешься в крови, придется потом мыться. Да и на тунику наверняка попадут брызги. Центурион снял плащ, чтобы хотя бы его не испортить.

Осторий вновь поглядел на клинок.

— Зачем я буду лишать вас работы, ребята? Гай вот-вот должен вернуться. Ведь вам за это платят — и гораздо больше, чем простым легионерам. Так что извольте, потрудитесь, отработайте свой хлеб.

— Тебе приказано! — взревел центурион. Но в этом реве послышалась растерянность.

— Я всю жизнь подчинялся приказам. — Осторий не заметил opa и продолжал говорить тихо и медленно, будто сам с собой. — И того же требовал от других. Но этот последний приказ исполнять не собираюсь.

— Убить! — Центурион махнул палкой из лозы, указуя цель.

Один из гвардейцев обнажил клинок и шагнул к Осторию, решив, что учебный тяжелый меч не слишком удачное оружие для боя. В следующий миг, оглушенный, он валялся на песке, а Осторий, вооружившись боевым мечом поверженного, встречал уже сразу двоих противников…

— Плохо! Плохо деретесь! — засмеялся Осторий, когда его меч вошел в плоть нападавшего справа гвардейца. — Клянусь Юпитером, даки лучше… — На слове «лучше» клинок Остория пронзил тело второго бойца.

Ему вдруг представилось в этот миг, что он в Британии, и впереди, окруженный толпами варваров, стоит знаменосец когорты со штандартом, и вокруг кучка уставших израненных солдат. Осторий должен пробиться к ним и спасти знамя. Это же так просто — истребить сотни варваров во славу Рима! Погибнуть, но спасти честь. Спасти сына!

— Бар-р-ра!

* * *

Клемент успеет его предупредить. Пусть бежит!

Еще издали, подходя к дому, Гай понял — дело неладно. Навстречу ему попались человек двенадцать, они мчались, что-то вопя. Кажется: «Стража!»

Сначала Гай подумал, что рухнул ветхий дом-инсула,[86] одна из тех многоквартирных развалюх, в которые и заходить страшно на мгновение, не то что жить или спать. Потом понял, что ошибся.

Что-то случилось с его родными пенатами.

Во-первых, в привратницкой не было старика с его псом. Дверь в дом, распахнутая, висела на одной петле. И еще — в конце улицы толпились люди, но к дому никто не подходил. Окна в лавке торговца маслом были закрыты щитами. Старый дом источал печаль и уныние.

Внезапно из дверей вышел центурион преторианцев, он держал шлем под мышкой и все время отирал какой-то тряпкой лицо: пот с него так и катился.

В тот миг Гай понял, что произошло. Но это понимание повисло как-то отдельно. Он не мог допустить его себе в сердце, не мог поверить, что это случилось. Почему-то запомнились детали — все, до малейшей, — красное, потное лицо центуриона, его нелепые рыжие вьющиеся волосы (наверняка в шлеме он выглядел совсем иначе), его крупный пористый нос и светлые маленькие глазки.

Центурион даже не взглянул на застывшего в ужасе мальчишку, быстрым шагом дошел до перекрестка и скрылся.

Гай сделал несколько шагов к дому. Остановился. Ноги вдруг противно отяжелели, переставлять их удавалось с большим трудом. Во рту пересохло.

Целую вечность он шел до порога. Еще одна вечность ушла, чтобы пройти узкий коридор, отгороженный от прежнего атрия. Здесь в темноте Гай двигался на ощупь.

— Отец…

О боги, как тихо в доме! Потом послышались странные шаги, легкие, царапающие каменные плитки. Весь в поту, Гай оглянулся. Старая собака привратника стояла, понурив голову, и смотрела на юношу печальными слезящимися глазами. Она где-то пряталась все это время, теперь вылезла.

— Вепрь, иди ко мне! — Гай попробовал улыбнуться.

Старый пес тихо заскулил и виновато вильнул хвостом.

— Отец!

Гай двинулся на свет — в перистиль.

Отец лежал недалеко от порога, на песке, раскинув руки, и песок вокруг него был красен. Кровь была повсюду — на колоннах, что поддерживали навесы галерей, на песке, в крошечном бассейне, на каменных скамьях. Много, слишком много крови для одного тела. Похоже, здесь разыгралось настоящее сражение. Однако Гай не видел других тел — только отца.

— Уходи. Скорее! — услышал он шепот за спиной.

Юноша крутанулся на пятке, выхватил кинжал и выставил перед собой.

— Что ты, господин…

Перед ним стоял Клемент. Старый вольноотпущенник нелепо кривил лицо. Не сразу Гай сообразил, что старик изо всех сил сдерживается, чтобы не заплакать.

— Уходи, — прошептал все тем же странным свистящим шепотом. — О тебе могут вспомнить.

— Кто это сделал? — спросил Гай и не узнал собственного голоса.

Во рту было сухо — язык едва ворочался. Сердце билось часто-часто, но как-то несильно. А между сердцем и горлом, похоже, образовался пузырь с холодной водой.

Клемент не ответил. Он накинул на плечи Гая старый сшитый из лоскутов плащ, какие обычно носят рабы, и почти силой вывел мальчишку из дома, буквально перетащил на другую сторону улицы, потом втолкнул в кривой узенький переулок, торопясь оказаться в другом квартале. Вепрь трусил следом.

— Кто это сделал? — повторил Гай, спотыкаясь и едва не падая.

— Приказ императора, — отозвался Клемент. — Домициан приказал твоему отцу умереть. Надо тебе из Рима уехать… Как можно скорее. Здесь уже нет ничего твоего. Двое сидят в таблинии, велели открыть сундук, добро считают, а добра-то…

Внезапно ладони куда более сильные, чем стариковские руки Клемента, подхватили Гая и повели дальше. Старик отскочил в сторону, тявкнул и замолк пес.

«Все, смерть…» — дыхание перехватило.

Потом рот сам собой открылся, оттуда потекло. Гай даже не понял — его вырвало или лопнул тот мерзкий пузырь между горлом и сердцем. Или его ударили мечом? Нет, Гая не убили. Он шел дальше. Вернее, его вели. Или ему казалось, что он куда-то идет? Неведомо.

Очнулся он в таверне, сидя на скамье. Ему было плохо, всего трясло. Кто-то поднес к его губам кубок, он сделал глоток. Вино было кислое, но помогло унять дрожь.

— Его убили, — прошептал Гай.

— Я знаю, — услышал он голос Мевии.

Значит, гладиаторша привела его сюда. Клемент подошел и сел подле. Он даже умудрился собрать мешок со своим добром, старый пес улегся у ног старика.

«Привратника, наверное, тоже прикончили, — подумал Гай. — А может быть, сбежал…»

— Ланиста Силан арестован, меня ищут, — сказала Мевия.

— Как ты убежала?

— Вышла из школы на тренировку, и, едва успела отойти несколько шагов, как явились преторианцы. Спряталась в ближайшей лавке. Ну оттуда и видела, как увели Силана. Кинулась сюда… — Мевия замолчала. Стиснула кулаки, зажмурилась… — Не успела… Похоже, кто-то сочинил целый заговор. Твой отец, Силан, я, ты. Как ты думаешь, что мы собирались сделать? Устроить восстание гладиаторов? Или попытаться перебить вчетвером преторианскую гвардию, что охраняет императорский дворец на Палатине?[87]

— Я не знаю, — ответил Гай, клацая зубами.

— Идиотизм! Самый идиотский идиотизм! Какая сука все это сочинила! Тебе надо уехать из Рима. Срочно, — сказала Мевия. — У тебя деньги есть?

Гай нащупал на запястье кошелек и кивнул.

«Отец как знал, не все положил в сундук… А может быть, он знал, может, чувствовал, что донесут… О, боги! Это же тот жулик, что принимал ставку. Деньги нам отдал, стало жаль, вот и донес… Или… Авл?»

Ему опять стало плохо.

Мевия налила ему вина.

— Деньги есть, — сказал он глухо, жадно поднес бокал двумя руками к губам. Выпил до дна.

Гай не стал уточнять, сколько именно. Не то чтобы он опасался Мевии. Просто отец научил его молчать.

— Чтобы уехать, хватит?

Он кивнул. Кивок вызвал новый приступ тошноты, но он подавил спазм.

— Куда ты?

— Не знаю. Может быть, в Комо, — сказал Гай. — Отец говорил, что хочет там поселиться. Он не успел.

— Я с тобой, — предложил Клемент.

— А ты, Мевия? Что с тобой будет?

Она лишь пожала плечами.

— Бежим вместе, — предложил Гай.

— Нет. Вдвоем нас сразу поймают. Уж больно приметная пара. И вот что еще: если меня поймают… Я скажу, что ты направился в Испанию. Идет? Так что в Испанию не езди.

— Хорошо… В Испанию не поеду, — согласился Приск.

— Уходи сегодня же! Пока о тебе не вспомнили! — напутствовала его Мевия.

— Вот, возьми! — Клемент вытащил из-за пазухи бронзовую статуэтку.

Гай узнал фигурку Лара, которого видел каждый день в домашнем алтаре, сколько себя помнил. Теперь у него нет ни алтаря, ни очага.

Через два часа он покинул Город. Лил дождь, лоскутный старый плащ промок до нитки.

«Завтра я свалюсь в лихорадке! — подумал Приск, ожесточенно шагая навстречу идущей грозе, ветер рвал одежду, струи дождя хлестали в лицо, капюшон давно был откинут, полы развевались. — А, плевать!»

Но он не заболел. Он ни разу не болел с тех пор, как покинул Рим.

Теперь он мог путешествовать, обойти если не всю, то часть Ойкумены. Ведь бегство сродни путешествию. Так странно Судьба исполнила его желания.

«Так жестоко», — стоило уточнить.

* * *

В этот раз добыча Авла Эмпрония оказалась очень даже недурственной. Во-первых, заимодавец покойного Остория не посмел предъявить расписки, сознавая, что спорить придется с самим императором. Второй человек, у которого Осторий одалживал деньги, — префект Плиний Секунд также промолчал, тем более что на столе у Домициана лежал донос на этого самого Плиния. Так что дом продали с торгов, положенная часть от вырученной суммы пошла в карман доносчика.

И было за что. Сочиненный им заговор выглядел еще более фантастическим, чем обвинения во времена Нерона. Якобы Осторий с ланистой Силаном решили подготовить из Мевии убийцу. Ее как победительницу Домициан непременно должен был пригласить во дворец сражаться во время пира. Кто может заподозрить в слабой женщине опасного убийцу?! Чем чудовищнее выглядели обвинения доносчика, тем больше эти нелепицы нравились Домициану. Кажется, его забавляло, что в Сенате никто не смеет возвысить голос против расправы. Поэтому отдельно, помимо положенной лепты, император наградил доносчика пятью миллионами сестерциев.

Осторию приказано было умереть, а Силана выволокли на арену изображать Актеона, которого разрывают собственные псы. Эмпроний глядел на арену и улыбался. Он был сильно пьян, его тошнило. Месть удалась! Мевию приговорили к арене — к чему еще ее могли приговорить! Но эта стервозная бабенка исчезла из гладиаторской школы бабского ланисты, прежде чем ее схватили. Ну что ж, пусть живет! Против Мевии Авл ничего не имел.

Кажется, впервые Эмпроний ощутил вкус денег — он выкупил из казны дом Остория, выгнал торговца маслом и начал ремонт в старинных покоях. Успех от подлого дела окрылял не меньше, чем от благородного поступка. Жалкая награда вызывает муки совести, пять миллионов мгновенно заставляют умолкнуть ее голос. Пусть глупый Сократ слушается своего демона,[88] не каждому хочется сдохнуть в подземелье, выпив яд цикуты. Кажется, Авл Эмпроний уже понимал безудержное хвастовство Регула. Успех сам по себе отменял все рассуждения о природе добра и зла.

Лишь одно злило Авла в этой истории — Марк дулся на брата и попрекал, вспоминая, что его приятелю Гаю пришлось бежать из Рима. В ответ Авл демонстративно оглаживал на плечах новенькую тунику — в нынешнее время не до дружбы — человек человеку волк и должен рвать зубами добычу.

Нет на Авле вины, Гай Осторий и ланиста Силан умерли по воле Домициана, император один указует, прочие всего лишь исполнители. Против силы императора нет иной силы. Все разговоры о честности и чести — слезливые оправдания трусов.

Расхаживая по старому дому, Авл записывал на табличках, что нужно сделать в первую очередь: оштукатурить и побелить стены, настелить мозаичные полы, очистить и заново выложить мраморной плиткой бассейн. И надо придумать, что делать с этим маленьким таблинием. Пожалуй, можно устроить там библиотеку. Все богачи имеют в доме библиотеку, даже если вообще не читают книг.

У прежнего владельца были книги — зачитанные ветхие свитки, императорские чиновники, делавшие опись, на них не польстились.

Еще имелись записные книжки. Авл пробовал их разбирать, надеясь найти что-то ценное для своих доносных дел, но затрепанные кусочки пергамента оказались совершенно бесполезными в этом деле.

«По обеим сторонам от ворот надо непременно ставить башни, иначе даки захватят лагерь с легкостью…» — было написано на первой странице одной из книжек.

И далее все в том же духе. Видимо, покойный делал эти заметки во время службы, надеясь потом сочинить книгу по фортификации, как Плиний Старший, погибший во время извержения Везувия, сочинил трактат о метании дротиков с коня.

Или вот еще одна записка:

«Армии потребна хорошая разведка. Без разведки мы проиграем любую войну».

Для кого Осторий все это писал? Кому рассчитывал передать эти пергаменты? Неведомо. И что теперь с ними делать Авлу? Сжечь? Но доносчик не осмелился бросить записные книжки убитого в огонь, просто велел перетащить сундук в кладовую.

Часть III

Провинция Нижняя Мезия

Глава I

Домициан

Четырнадцатый день до календ сентября 849 года от основания Рима[89]

Эск

Как-то незаметно подкралась осень.

В буйной зелени на деревьях стала проглядывать тусклая желтизна, уже солнце не пекло, а лишь ласково нехотя грело, зачастили дожди.

В тот день случилось странное происшествие. Имагинифер[90] вынес изображение императора Домициана из хранилища знамен. Был предпоследний день Римских игр, и по распоряжению легата Наталиса решено было устроить на поле перед лагерем небольшой парад и состязания в беге и метании дротиков. Погода была отличная — ясное небо, теплый, но не жаркий день. Легионеры уже начали строиться перед принципией, чтобы ровным строем выйти из лагеря, когда посреди ясного неба образовалось темно-синее облачко, густо кипевшее по краям. Оно зависло над лагерем, и — никто не успел ничего понять — ветвистая молния ударила в имаго императора. На свою беду, знаменосец держал древко на весу, синие вспышки заплясали вокруг знаменосца, и он, так и не выпустив из рук имаго, рухнул на землю. На нем затлели туника и волчья шкура, которую имагинифер носил вместо плаща. Запахло паленым.

Из принципии выбежал Элий Адриан, увидев знаменосца на земле, схватил стоявшую под стоком у стены бочку, поднял легко, будто это было простое ведро, вылил на лежавшего. Но не помогло. Парень даже не дернулся. Прибежавший из госпиталя Кубышка лишь сокрушенно покачал головой.

«Знак», — прошептал кто-то за спиной Адриана.

Трибун обернулся. Рядом стоял Тиресий.

— Знак чего? — спросил Адриан.

— Домициана сегодня ждут у Стикса, — отозвался Тиресий негромко. — Харон его ждет.

— Тихо… — шепнул Адриан. И затем громко крикнул: — Сегодня — день рождения моего дяди Марка Ульпия Траяна.

Потом хмуро смотрел на мертвого знаменосца. Молния с небес — несомненно, знак богов. Но только — что этот знак означает?

Во всяком случае, несомненный знак, что праздник в этот день устраивать не стоит. Посему Наталис, посовещавшись с военными трибунами и префектом лагеря, велел всем разойтись по казармам.

Занимавшиеся похоронами рабы унесли тело.

— Тело убитого молнией нельзя сжигать, его надобно закопать в землю, — напомнил предсказатель.

Рим

Днем император прогуливался в портиках, отделанных по его приказу лунным камнем. В полированных плитах отражалось все, как в зеркале, Домициан всегда знал, что делается у него за спиной. Этот год был богат на грозы: что ни день, то сверкала над Капитолием или Палатином молния. Все три вида молний — пронзающие, раскалывающие и сжигающие — обрушивались на столицу империи.

Сказывали, у женщины молния сожгла в теле плод, а сама женщина уцелела, у торговца расплавила золото и серебро в кошельке, а сам кошелек ничуть даже не обуглился. Если же следовать толкованиям этрусков, то молнии бывают советующие, утверждающие и указующие. По столице гуляли слухи, что нынешние молнии — все указующие, несущие угрозы и предупреждения.

Домициан верил в приметы и верил в вещие сны, а во сне он видел богиню Минерву, которую чтил больше других богов. Богиня была растеряна, как обычная земная женщина, лохматая, некрасивая, с выпученными бесцветными глазами, она бормотала несвязное, жаловалась, что Юпитер отнял у нее копье. Потом приснилась императору племянница Юлия, дочь покойного брата Тита. Когда-то Тит предлагал брату жениться на ней, еще невинной девушке, но Домициан отверг племянницу. Зато потом, после ее замужества, спал с ней в открытую, даже нарочно подсылая доносчиков к брату, чтобы тому докладывали, когда Домициан заглядывает в спальню к Юлии. Будто испытывал, на что способен его брат в гневе. Тит делал вид, что ничего не знает. Ничтожный муженек Юлии Флавий Сабин заявлял, что ему и дела нет до похождений женушки. Она постоянно беременела, но Домициан не позволял ей рожать. Посылали за лекарем, и тот металлическим крючком извлекал из тела плодовитой римлянки зародыши. В шестой раз операция прошла неудачно, Юлия скончалась.

Зачем Домициан вспомнил Юлию? Неприятные мысли. Муторно на душе. Сожаления нет, есть злорадное удовлетворение — всю жизнь Домициан мечтал унизить старшего брата, завидовал его славе разрушителя Иерусалима, и вот, под конец жизни, унизил — не на поле брани, а в постельной схватке с племянницей! Домициан самодовольно усмехнулся. Но все равно противно. Право же, ничем нельзя отвлечься. Летом, когда полно мух, можно их ловить и протыкать острым стилем, осенью и эти развлечения редки, за каждой приходится гоняться.

— Господин мой и бог! — Стефан, управляющий супруги императора Домициллы, согнулся в унизительном поклоне.

— Что тебе?

— Господин мой и бог. Я раскрыл заговор… Вот список… все, кто замыслил ужасное… — Стефан испуганно огляделся.

Вид у него был жалкий. Стефан явился к императору в нелепой яркой тунике и плаще из зеленой шерсти, с обмотанной льняными бинтами правой рукой (он где-то поранил руку и уже несколько дней носил повязку), в левой Стефан сжимал запечатанные таблички. Рука дрожала.

«Боится, мерзавец. Его обвинили в растрате. Вот и дрожит. Надо со всеми так — обвинять и держать в страхе. Страх — лучшее средство для непокорных. Все должны бояться — сенаторы и доносчики. Это ведь так забавно, когда доносчики трясутся от страха, но все равно доносят!»

У Домициана был список на сотню имен — тех, кого он планировал в ближайшее время уничтожить. Супруга Домицилла была в том списке. Но император медлил, не отдавал приказа.

— Мой господин и бог, тебя хотят убить!

Домициан поежился. Ему вдруг показалось, что со всех сторон к нему тянут руки с кинжалами и мечами. Призраки, тени казненных. Невольно император накинул на лысую голову полу тоги, будто собирался принести богам жертву.

— Пройдем в спальню, — сказал Домициан.

Пока они шли из портиков в опочивальню, император отметил, что декурион спальников Сатур почему-то все еще торчит в комнате рядом с опочивальней, но толстый и неповоротливый Сатур не внушал Домициану опасений.

Император уселся на кровать, сломал печать на табличках. На воске были какие-то записи, но разобрать каракули Домициан никак не мог: свет уже начинал гаснуть, сквозь мутноватые мелкие стекла в оконной решетке ничего толком разглядеть было нельзя.

— Принеси светильник! — приказал он мальчишке, что чистил многочисленные статуэтки, заполонившие домашний алтарь в спальне.

Тот повернулся и замер. Домициан поднял голову. Стефан отбросил грязную повязку. Мутный свет блеснул на остро оточенном лезвии — в руке у мерзавца был кинжал. Стефан ринулся на императора. На миг почудилось Домициану, что это силач Гай Осторий, римский Геркулес, как его еще называли, метит в императора клинком.

Страх парализовал его. Домициан хотел вскочить, но не смог. Стефан налетел коршуном. Все же император перехватил руку с кинжалом, вдвоем они рухнули на пол.

— На помощь! — завопил принцепс.

Крик вышел сдавленным, кто его мог услышать? Но дверь в спальню распахнулась. Вбежали двое. Корникулярий Клодиан и спальник Сатур. Корникулярий обнажил меч.

Ну вот, сейчас преданный вояка вонзит клинок в жирную спину Стефана и…

Видимо, Стефан испугался и подался в сторону, ослабив захват. Император сумел выхватить из ножен свой кинжал и в этот момент ощутил, как сталь вспарывает ему бок. Лицо Клодиана оказалось совсем рядом, глаза расширены, зубы оскалены, изо рта несет чесноком…

«Так вот оно что…»

Домициан ощутил еще один удар, потом еще один и еще…

«Надо было их всех убить… всех… в тот список…»

Еще удар.

«Неужели не занес… Клодиана… в тот список?»

Рот наполнился чем-то горячим, не давая дышать. Перед глазами мелькали лица — это те, убитые, они ждут его на другой стороне Стикса. У них свой список, в который все занесено, из которого ничего нельзя вычеркнуть.

* * *

В Эске солнце только что зашло. Тиресий лежал в казарме на своей койке навзничь и видел, как умирает Домициан, будто наяву.

* * *

Тело императора старая кормилица Фаллида увезла к себе в усадьбу близ Латинской дороги. Убитого обмыли и умастили благовониями, завернули в пурпурную тогу, которую кормилица выпросила у новоявленной вдовицы. В то время как Рим бесился и разбивал на Капитолии золотые и серебряные статуи Домициана, старая кормилица предавала тело своего молочного сына огню.

* * *

— Все с ума посходили! — Марк ворвался в перистиль, опрокинул ведро с раствором и чуть не сбил стоявшего на скамеечке штукатура.

Все лето Авл Эмпроний занимался ремонтом в бывшем доме покойного Остория, а конца работам не предвиделось.

«Это ж надо так запустить жилище! Вот же уроды! Бездельники!» — костерил про себя и вслух покойного, позабыв, что о мертвых плохо не говорят. Тем более о тех, чью душу ты сам препроводил к ладье Харона.

Сейчас Авл сидел в маленьком таблинии Остория, том самом, что бывший военный трибун переделал из жилой комнаты, и проверял счета, пытаясь свести непомерно раздувшиеся расходы с жалкими доходами этого лета. Расходы явно перевешивали.

— Все с ума… — вновь заорал Марк, возникая на пороге.

— Не входи! — предостерегающе вскинул руку Авл. — Наследишь.

Марк глянул под ноги. Они все были в растворе.

— В чем дело? — Авл отложил записи, взъерошил и без того стоявшие торчком волосы. Надо же, сентябрь, а такая духотища.

— Рабов убивают и вольноотпущенников! — выдохнул Марк.

— Что — всех?

— Нет, конечно! Тех, что на господ доносили. А теперь свободу провозгласили и вот…

— Ты раб или вольноотпущенник? — насмешливо спросил Авл.

— Да ну тебя! — Марк смутился.

— Тогда в чем дело? А?

— Но ведь мы… — Марк огляделся, закусил губу.

— Тебе что, не нравится наш новый дом? — Авл с нажимом произнес слово «наш».

— Не боишься? — спросил вдруг Марк.

— Чего?

— Гнева богов.

Авл покачал головой:

— Богов — нет. Между мной и богами сотни крупных подлецов. Молнии никогда не попадают в злодеев, зато убивают невинных. — Новый хозяин вернулся к своим счетам. — Видимо, невинные больше по нраву богам, потому небожители зовут их к себе. Твори подлости, Марк, и ты уцелеешь.

Не дождавшись ответа, Авл поднял голову.

Марка уже не было в проеме двери. Остались лишь пятна раствора на полу.

— Тук, собака, иди вытри пол! — заорал Авл рабу.

* * *

Кука залез на верхний ярус к Тиресию. Предсказатель был мрачен и всем видом показывал, что не хочет ни с кем говорить, но Кука был не из тех, кто останавливается перед закрытой дверью. Такое понятие как щепетильность ему вообще был незнакомо.

— Слушай, Тирс, ты видел, как Адриан насторожился — только ты сказал, будто Домициан умер, — зашептал Кука.

Остальные обитатели казармы делали вид, что таинственное совещание на верхнем ярусе их не касается. Но уши у всех были на макушке.

— Ну…

— Давай я пойду к трибуну и передам от тебя записку — будто тебе есть что сказать важное, но лично, при встрече.

— Что я еще должен ему сказать, не подскажешь? — язвительно скривил губы предсказатель.

— Будто ты составлял его гороскоп и увидел, что звезды сулят Адриану в будущем власть над Римом. Что Адриан непременно станет императором.

— Ты спятил! Ничего подобного я не вижу.

— Так узри! — рассмеялся Кука. — Скажи, будто властвовать ему не сейчас — лет через двадцать.

— Но это же вранье!

— Ты что, не понимаешь? Не станет же Адриан через двадцать лет тебя искать, чтобы повесить! Ерунда! Именно так и скажи: через двадцать лет ты станешь императором. Адриан — он до безумия честолюбив, это всем известно. Он взовьется, как мул, которому сунули под хвост комок колючек. Ого-го! Я так и чую, как его это проймет! А ты потребуй плату за предсказание — звонкие золотые плюс спасение Приска.

— Ты готов рискнуть моей головой ради головы Приска?

— Вот же тупой! Как учебный меч! Я же сказал, ты ничем не рискуешь! Тирс, тебя, конечно, иногда осеняет, но без Приска наше маленькое подразделение ничего не стоит. Приск — умница. Приск — боец. И потом, нельзя бросать товарища в беде. У тебя есть пергамент?

— Нет…

— У меня тоже. Но есть восковые таблички. Для записки хватит.

Друзья разровняли воск и принялись сочинять одну-единственную фразу, которая должна была уловить Адриана, как зверя, на приманку.

— Но нам все-таки нужен пергамент, чтобы начертить гороскоп, — решил Кука. — Гороскоп на воске выглядит как-то несолидно.

— Если честно… — Тиресий замялся. — Я не умею составлять гороскопы.

— Что?! А как же ты видишь будущее?

— Просто вижу. Иногда я засыпаю и вхожу в транс, душа покидает тело, и в таких снах я прозреваю будущее, — признался Тиресий.

— Ты случайно перед этим не подкидываешь в огонь листья каннабиса,[91] чтобы немного подышать дымом, как это делают местные?

— Иногда, — признался Тиресий. — Но даже если я целый час буду дышать этим дымом, то вряд ли начерчу настоящий гороскоп.

— Тогда просто напиши красивым почерком предсказание на пергаменте…

— Красивым почерком? — переспросил Тиресий недоуменно. — Красивого почерка у меня не было даже в школе у грамматика.

— Я могу, — пискнул с нижней койки Квинт.

— Ты что, все слышал? — свесили головы вниз «заговорщики».

— Кое-что…

— Проболтаешься?

— Ни в жизнь!

* * *

На другой день вечером Адриан призвал Тиресия к себе.

Военный трибун лично открыл легионеру дверь — в этот час в доме не было даже рабов, вообще никого. Небольшая комната — что-то среднее между таблинием и гостиной — тускло освещалась чадящим бронзовым светильником.

— Что-то я ничего не понял из твоей записки, — небрежно заметил Адриан. — Какой гороскоп? Чей?

— Твой, разумеется.

Тиресий едва не рассмеялся — так наивно выглядело это показное равнодушие.

Адриан помолчал.

— Что там? — спросил отрывисто.

— Много чего. Но такая работа дорого стоит.

Адриан положил на стол пять золотых монет — одну на другую.

— Хватит?

— Нет.

Адриан разлил по кубкам неразбавленное вино. В нетерпении расплескал фалерн на столик.

— Сколько ты хочешь?

— Не сколько — а что в придачу.

Адриан пригубил вино. Тиресий тоже. Почти одновременно они поставили кубки на стол.

— Так что именно? — спросил Адриан.

— Отложи отсылку Приска в Рим.

— Отложить? Разве это в моей власти?

— Легат Наталис тебя послушает.

— И на сколько времени я должен отсрочить отсылку Приска? — слово «должен» Адриан произнес с издевкой.

Но Тиресий сделал вид, что не слышит насмешки.

— На месяц. Вернее, до тех пор, пока не придут новости из Рима.

— Так ты уверен, что Домициан умер?

— Да, — кивнул Тиресий, — Его убили. Во дворце. Ты сможешь проверить мои слова, когда примчится гонец из Рима.

Адриан задумался.

— Нет, — наконец сказал Адриан, — оставить Приска в лагере не получится. Но я могу устроить, чтобы арестант так и не выехал из Мезии в течение месяца. Это подойдет?

— Приск должен вернуться в наш контуберний…

— Хорошо, хорошо! — Адриан нетерпеливо махнул рукой. — Он вернется. Не сразу, но вернется. Покажи, что ты там насочинял… — Адриан постарался придать голосу равнодушие, а жестам — небрежность.

— Ты станешь императором, — сказал Тиресий.

Адриан вздрогнул, судорожно вздохнул, затрепетали ноздри крупного носа. Это походило на предсмертную судорогу — невидимое копье пробило его сердце насквозь. Возможно, острый ум Адриана не поверил этим словам, возможно даже, он тут же заподозрил подвох. Неважно — честолюбие молодого провинциального аристократа, наисильнейшее, непреодолимое, страстное, впитало слова предсказателя, как отраву. Тиресий ни на миг не усомнился, что его слова достигли цели.

Посему он молча протянул пергамент с наскоро начертанным предсказанием.

Военный трибун помедлил и взял его, всем своим видом стараясь показать, что ни на палец не верит Тиресию. Развернул. Поднес к чадящему светильнику. Но лишь на миг.

— Тут нет гороскопа…

— Я не раскрываю тайны движения звезд, — Тиресий сделал значительную паузу. — Но их приговор однозначен…

— Буду императором… — пробормотал Адриан.

— Через двадцать лет, — уточнил Тиресий.

— Великим императором?

— О, да!

— Ты врешь! — Адриан отшвырнул свиток. — Ты все это выдумал, как и смерть Домициана, и…

— Звезды не лгут! — уперся Тиресий. — Всем известно, что Иосиф Флавий предсказал Веспасиану титул императора.

— А еще всем известно, — ему в тон отвечал Адриан, — как щедро Веспасиан потом отблагодарил Иосифа.

— Щедрость украшает хорошего императора, — скромно потупился Тиресий.

— Ты лжешь! — заорал Адриан. — Уйди!

— Золото мое.

— Вон!

* * *

Когда Тиресий вернулся в казарму, его тут же все окружили. Кука по секрету поведал друзьям, что Тиресий увидел в звездах великолепное будущее Адриана. Правда, не уточнил, какое именно.

— Он освободит Приска? — спросил Квинт. — Да? Он обещал?

— Он ничего не обещал!

Тиресий забрался к себе на койку и завернулся в одеяло. Кука метнулся следом.

— Что сказал Адриан?

— Что я вру.

— Значит, не поверил?

— Поверил.

— Денег дал?

— Нет.

— Что теперь делать?

— Я хочу спать. Не мешай.

* * *

Через три дня стало известно, что Приска отправляют в столицу. Приготовили повозку, конвойных. Поначалу легат планировал отправить арестанта вместе с обозом ликсы Кандида в Аквилею, откуда привозили часть положенного легиону зерна. Но потом легат передумал, ликса отбыл из Эска, а Приск остался. И вдруг Валенс поутру сообщил, что на другой день Приска отправляют. Друзьям разрешено проститься с арестантом. Но лишь полчаса, недолго. Поскольку…

Тут Валенс сделал многозначительную паузу. Потому что рано утром сразу после побудки контуберний выступает в поход на несколько дней. Не просто в поход, а в поход верхом. И Валенс хочет, чтобы тироны взяли с собой боевое оружие.

* * *

Они нагнали повозку арестанта к концу дня. Она стояла у обочины, развороченная, а рядом валялись два убитых охранника. Возница и два раба, что сопровождали повозку, исчезли. Как и арестант. Грабители увели лошадей конвоиров и мулов, что тянули колымагу.

Валенс облазал обломки, внимательно осмотрел пятна крови на досках. Потом изучил следы.

— Приск жив, — объявил центурион. — Его похитили.

— Кто похитил? — изумился Кука. — Разве не мы должны были это сделать?

— Мы опоздали. Нам придется срочно вернуться в лагерь.

Глава II

Предсказания сбываются

Осень 849 года от основания Рима[92]

Эск

Когда легат Наталис услышал рассказ о похищении, он глубоко вздохнул, покачал головой и, выставив Валенса за дверь, повернулся к Адриану:

— Твои проделки?

— Ты о чем? — недоумение военного трибуна было искренним.

— Зачем ты это устроил?

Адриан пожал плечами.

— Ладно, ладно, посмотрим, что выйдет. — Наталис, кажется, был доволен. — Я уже слышал, что у нас в легионе завелся предсказатель. Я в эти штучки не верю, но… Если твой Тиресий прав, и Домициан действительно мертв, то можно подержать этого парня где-нибудь в ветеранском поместье…

— Я его не похищал! — отрезал Адриан.

Едва выйдя из претория, Адриан кинулся в барак пятьдесят девятой центурии.

— Что случилось? — без всяких вступлений и полупрозрачных намеков обратился он к Валенсу.

— Не знаю, — ответил центурион. — Кто-то нас опередил.

— Что же наш предсказатель не узрел опасность? — с издевкой спросил Адриан, оборачиваясь к Тиресию.

— Я предупреждал, что Приска нельзя отправлять в Рим. А где именно грозит ему опасность, я понятия не имел, — ловко вывернулся предсказатель. — Не всегда мне открываются точные контуры будущего. Чем неопределеннее Судьба человека, тем более смутно я различаю его будущее.

— А свое будущее ты видишь? — вспылил Адриан. — Тебя повесят или засекут до смерти?

— Ни то ни другое, — глазом не моргнул Тиресий. — Но о своей смерти предсказатель никогда не говорит.

— О моей смерти что можешь сказать?

— Она еще далеко. Лет сорок, не меньше. Ты умрешь в своей постели от сердечной водянки.

Адриан опешил от подобной наглости. Хотел ответить. Но лишь беззвучно шевельнул губами.

* * *

Поначалу Приск был уверен, что на повозку напали свои — друзья отвезут в какую-нибудь усадьбу, спрячут в надежном месте. Недаром Кука, заглянув накануне проститься, шепнул на прощание:

— Не бойся, мы будем рядом.

Но когда он услышал шум борьбы и крики нападавших (явно не Кука и его друзья), понял — что-то не так. Ногами Приск выбил дверцу повозки, ринулся вперед и перекатился по снегу. Но встать не успел. На него тут же навалились трое. Мгновенно связали руки и ноги, натянули на голову кожаный мешок и бросили на вонючую попону животом.

Мул трусил неспешно, Приска трясло, и через час он подумал, что его непременно вырвет, хотя ел он часов восемь назад. Голоса были чужие, речь — фракийская, язык, на котором говорят по обе стороны Данубия-Истра.

Ясно было, что везут его отнюдь не друзья.

Когда пленника сняли с мула и поставили на землю, он тут же упал (не то что ноги не держали — просто притворился, что так ослаб). Похитители заржали и принялись развязывать путы. Возились долго. Пока снимали путы с ног, кровь вновь начала пульсировать в пальцах рук, их кололи тысячи иголок, Приск дергался, стонал. Охранники ржали. До тех пор пока ему не развязали ноги. Тогда он ударил — наудачу, плохо чувствуя стопы, ногой не попал, зато кулаком все же сумел достать. Но тут же получил в челюсть и потерял сознание. Очнулся он в какой-то комнатенке, ноги были замкнуты в колодки — две доски с отверстиями не пережимали сосуды, но встать не позволяли. В полуподвале с узеньким окошком и сырыми стенами он был один, но, судя по размеру колодок, сюда могли набить человек двадцать. Приск не сомневался уже, что очутился в эргастуле.[93] В комнату заглянул какой-то упитанный человек лет сорока с курчавой черной бородой и живыми черными глазами, уставился на Приска, потом заорал и вылетел вон. Вскоре чернобородый вернулся, но не один, а вместе со светловолосым дюжим парнем в синей рубахе и пестрых штанах. Путая фракийские и греческие слова, они о чем-то принялись спорить. Кое-как Приск разобрал, что похитить из повозки собирались совсем другую личность, похоже, сына декуриона. Выкрадывать арестованного легионера никто из них не собирался. Рыжий стал предлагать прикончить неудобную добычу и бросить тело в Данубий, но чернобородого одолела жадность, он осмотрел плечи Приска, не нашел на них татуировки и, решив, что если парень не легионер, то риск невелик, махнул рукой и сказал:

— Завтра на корабль.

* * *

Было еще темно, когда дверь открыли. Дали хлебнуть пару глотков теплой воды с вином да вложили в рот кусок сухаря. Потом два молчаливых парня освободили Приска из колодок, связали руки, надели ему мешок на голову и повели.

Его опять везли верхом на муле. Потом он услышал плеск воды, греческую речь, его пронесли по трапу — судя по тому, как гнулись и верещали доски под ногами несущих, трапу весьма хлипкому.

— Разрежьте ремни, а то парень без рук останется, — узнал он голос чернобородого.

Грек сказал таким тоном, будто это было очень смешно — что кто-то лишится рук и ног. Один из конвоиров разрезал ремни, но мешка с головы не сняли. Пока Приск пытался сориентироваться, что и как, лязгнули петли, в нос ударил затхлый сырой запах, и Приск полетел вниз. В первый момент он подумал, что его сбросили в воду, потом понял — он в трюме корабля, что перевозит рабов. Он сразу же услышал сдержанное дыхание, стоны, плач. Внизу хлюпало.

Приск сдернул с головы мешок. Было темно. Лишь наверху смутные черточки света указывали на щели люка. Слышалось шлепанье то ли рук, то ли ног по воде и по влажному дереву.

— Кто здесь? — спросил он, пытаясь придать голосу твердости.

— Я — Луций… — ответил тонкий детский голос.

Остальные по-прежнему лишь шептали и всхлипывали.

— Здесь что, только дети?

— Я — самый старший, — опять отозвался Луций, — мне двенадцать. Остальные — мелкота.

— Раб? Похищенный? — спросил Приск, стараясь как можно скорее выяснить ситуацию.

— Раб? — возмутился мальчишка. — Мой отец — римский гражданин! Ветеран Пятого Македонского легиона Луций Корнелий Сервиан. У него поместье недалеко от Эска.

— Я не хотел тебя обидеть, — сказал Приск. — Но коли человек сидит в трюме корабля, который идет по Данубию в Понт Эвксинский, он вряд ли уже полностью свободен.

Приск не видел лица Луция, но услышал, как тот засопел, сдерживая слезы.

— Остальные — как ты, похищены?

— Ну да… — отозвался Луций. — Девчонок сразу пятерых из одной семьи украли.

— Понятно.

Подобные похищения в провинции не редкость — крали обычно детей и подростков, но вот чтобы украсть легионера! Это уже неслыханно. Правда, помнится, Валенса тоже пытались украсть и продать. Но Приска украли по ошибке, к тому же он еще не совсем легионер, присяги не давал, татуировки легионной не имеет, спровадят куда-нибудь на рынок в Вифинии, заклеймят и бросят в рудники.

Невероятно? А почему нет? Сколько людей исчезает на дорогах Нижней Мезии? Кто считал?

Судя по качке, корабль отчалил от берега и шел по Данубию — вниз по течению. С четверть часа Приск растирал ладони и лодыжки. Как ни старался он по пути ослабить путы, все равно пальцы затекли, и теперь их опять кололи проклятые иголки.

Наконец Приск встал, поднял руку. До люка ему было не дотянуться. Чуть-чуть. Малыш бы дотянулся. Но Малыша и не стали бы похищать. Не рискнули бы.

Значит, придется подпрыгнуть.

— Вас кормили? — спросил Приск. Сквозь щель наверху сочилось все больше света, и Приск уже различал контуры фигур в глубине трюма.

— Сегодня — еще ничего не давали, — сказал Луций.

Это была единственная возможность вырваться из плена. Когда откроют люк и вниз сбросят или спустят еду. Обычно рабов перевозят в деревянных клетках, но тут этим правилом пренебрегали: куда могут подеваться дети из трюма корабля?

— Когда открывают люк, что происходит? Спускают лестницу?

— Нет, никакой лестницы. Когда Статий умер, нам тоже бросили веревку, велели обязать тело, но я плохо завязал узел, и Статий снова упал к нам сюда… Иногда они спускают корзину на веревке с сухарями, иногда просто бросают мешок, потом спускают на веревке кувшин, и мы пьем.

— Луций, ты смелый парень, — Приск сказал это утвердительно. Он не особенно умел разговаривать с детьми. Но сейчас ему нужно добиться одного: чтобы ребятня не помешала ему в предстоящем.

— Отец так же говорит, — отозвался Луций. — Я в Пятом Македонском буду служить! Совсем скоро… я…

— Ну и отлично. Ты поможешь мне, и мы сбежим. Освободимся.

— У Арсиния там восемь человек охраны на палубе. Плюс двое кормчих. Я точно знаю. Меня один раз поднимали наверх, я сосчитал.

— Отлично…

— Что отлично?

— Что ты мне это сказал. А гребцы?

— Они прикованы.

— Твоя помощь неоценима. А теперь слушай: когда откроется люк, не бросайтесь к еде. Подождите, пока я не выберусь наверх. Луций, как старший, объясни им.

— Они не послушают.

Приск задумался, он не знал, как обращаться с несчастной детворой — уговаривать или стращать.

Решил стращать.

— Эй, вы, — прошипел он, — сидите тихо по углам. Кто вылезет из своего угла и будет путаться под ногами — умрет. Луций, иди ко мне.

Тот подошел. Приск положил ему руку на плечо. Парень был довольно высокий для своих лет. И, похоже, крепкого телосложения. Он может помочь.

— Будь рядом, когда я сброшу одного из них вниз. И не бойся.

— Я не боюсь. Мы их прикончим. Всех… Я уже убивал на охоте вместе с отцом. Оленя. Я могу.

— Сначала ты должен мне помочь выбраться…

Приск кратко изложил пареньку свой план. Главное, чтобы парень ничего не перепутал.

Наверху загремели шаги.

Похоже, близилась кормежка. Люк открылся, вниз хлынул свет. Приск благоразумно отступил в темноту. Оставалось надеяться, что его сочли за слабого подростка, который, как и все прочие, покорно принимает свою судьбу.

— Эй, уроды, вы еще живы? — раздалось сверху.

— Живы, — жалобно проблеял Луций.

Свет заслонила чья-то голова, вниз полетел мешочек с сухарями, Луций ловко поймал его и тут же отшвырнул в угол сидящим. Там началась возня — мелкота принялась драться за скудную жрачку. Молодец, парень, теперь малявки не станут путаться под ногами. Вниз на веревке стали спускать кувшин. Охранник, свесившись над люком, держал веревку в руках, не закрепив в блоке, свободный конец змеился по палубе.

— Взял кувшин?

— Нет еще, сейчас… мигом… — засуетился Луций.

— Что ты возишься? — «Кормильщик» еще больше свесился над люком.

Приск подхватил кувшин, ослабил веревку и захлестнул ее вокруг кисти человека наверху, рванул вниз. «Кормильщик» потерял равновесие и свалился в трюм. Приск ударил его ногой в лицо, потом сорвал с пояса упавшего фракийский кинжал, еще раз припечатал ногой голову, она с бульканьем ушла в вонючую воду на дне корабля. Один взмах лезвия по шее, и к бульканью добавился хрип.

Второй тип наверху, кажется, ничего не понял.

— Марсий… — послышалось сверху. — Ты что, перепил вчера?

— Угу! — отозвался Приск, сплевывая, — вода и кровь брызнули в лицо.

И швырнул, будто снаряд из баллисты, кувшин в лицо наклонившемуся. Тот с воплем отпрыгнул. Жаль, не свалился тоже. Приск прыгнул двумя ногами на тело в трюме, оттолкнулся от пружинящей плоти и взмыл вверх, ухватился за скобу, на которой крепился запор люка. В следующий миг он уже выбросил ноги на палубу. Еще миг — и встал. Парень, оглушенный кувшином, все еще валялся на палубе. Приск пнул его ногой в лицо, чтобы тот уже наверняка не поднялся, сорвал с пояса охранника кривой меч.

Стоявший на носу охранник-фракиец взревел, будто тур. Но, кроме него, похоже, на палубе из стражи никого больше не было. Приск глянул вперед. Он не слишком хорошо знал здешние места и не мог определить, миновал ли корабль Новы.

Зато он увидел то, что ему было нужно, — причал впереди и здание римской таможни. У причала стояла небольшая лодка со свернутым парусом. А еще чуть дальше — двухъярусная сторожевая башня, бург.

— Правь к берегу! — обернулся Приск к кормчим.[94]

А сам кинулся к охраннику на нос корабля. Охранник уже мчался ему навстречу. Благодаря не слишком высокому росту и хрупкому сложению Приск в грязных тряпках арестанта выглядел неопасным, к тому же за месяц сидения в карцере он сильно похудел и осунулся. Фракиец рассчитывал разделаться с Приском одним ударом, но римлянин увернулся, ударил сам, и тело, кувырнувшись через борт, отправилось на корм рыбе.

Ее тут, судя по всему, хорошо подкармливают.

Парус был свернут — воды сами несли корабль к цели.

Кормчие не собирались выполнять брошенный на ходу приказ беглого пленника, знай себе правили по течению. Правда, один из них запоздало дунул в какую-то дудку, видимо подавая сигнал. Из каюты полезли наружу остальные охранники — эти уже все греки. Лохматые, сонные, почти все вооруженные только мечами.

То, что творилось потом — всего несколько мгновений, Приск не смог бы вспомнить, если бы его попросили. Он напал первым. Полоснул по горлу того, что оказался ближе, ударил кинжалом второго. Потом ему пришлось отступить, но лишь для того, чтобы обогнуть мачту, как мету Большого цирка на скачках колесниц, и снова ринуться на охранников. Он нападал, жалил, уворачивался (в него пытались бросать свинцовые шары) и снова разил. Палуба была уже скользкой от крови. Луций выбрался из трюма, вооружился кинжалом одного из убитых, потом подобрал свинцовые шары, брошенные так неумело, и принялся метать их в охранников. Молодец, парнишка, сразу видно — сын ветерана! Готов к службе, хоть сейчас в легион! Первым же ударом Луций оглушил грека. Паренька попытались поймать, но кинувшийся за ним рыжебородый верзила поскользнулся в кровавой луже и грохнулся на бок. Приск тут же подскочил, полоснул упавшего мечом. Гай как будто обезумел и не чувствовал ни страха, ни боли. Он жалил как скорпион.

И, пригвождая последнего охранника к палубе, завопил:

— Скорпион!

Его клич подхватил Луций:

— Скорпион! Скорпион!

Кормчие, перетрусив, бросили весла, перестал бить барабан надсмотрщика гребцов, весла гребли вразнобой или же вовсе поднялись над водой, корабль развернуло.

Приск ринулся в каюту, увернулся от лезвия кинжала, которым попытался пырнуть его Арсиний, ухватил грека за волосы, приставил лезвие к горлу.

— Вели своим кормчим править к берегу!

Он вытащил хозяина корабля на палубу.

Арсиний судорожно вздохнул и жалким тонким голосом приказал:

— Править к станции.

— Зачем? — недоуменно уставился на него мальчишка.

— Тогда я отвезу тебя домой. Иначе останешься на станции ждать, пока разберутся, что к чему, и за тобой приедет отец. На это уйдет месяц.

— А на самом деле ты кто?

— Новобранец из Пятого Македонского. Меня похитили и хотели продать в рабство принципалы. Сам понимаешь, если они узнают, что я бежал, то постараются меня перехватить и прикончить. Мне нужно как можно быстрее вернуться в легион.

— Мой отец рассказывал, во время его службы тоже однажды такое случилось! — со знанием дела кивнул Луций.

— Твой отец не служил вместе с Валенсом?! — Гай прикинул, что две подобные истории в одном легионе примерно в одно и то же время вряд ли могли случиться даже на границе.

— Служил! Это его лучший друг, — заявил Луций таким тоном, будто Валенс был и его лучшим другом. — Ты его знаешь?

— Это мой центурион!

— Ага! Теперь ясно, почему ты так классно дерешься!

— Значит, я — Гай Корнелий. Договорились?

Луций охотно кивнул.

На таможенной станции не стали долго выяснять, действительно ли эти двое братья, — сходство с маленьким Луцием установить было довольно проблематично, учитывая здоровенный синяк под глазом и распухшее лицо новобранца. И Гай, и Луций, оба были черноволосы, и этого вполне хватило для подтверждения их родства. Освобожденных детей и Гая поместили в одной из комнатушек — всех скопом.

Приск решил переночевать на станции, чтобы рано утром отправиться в путь. Таможенники накормили их копченым лососем, угостили вином.

— Мой брат дерется лучше всех на свете! — взахлеб рассказывал Луций, захмелев от горячего вина с медом, очень мало разбавленного водой.

Кажется, он уже окончательно уверовал, что Приск его старший брат. Он в пятый или в шестой раз пересказывал обитателям станции подробности сражения на корабле, каждый последующий рассказ обретал все новые и новые невероятные подробности.

Арсиния заперли в одной из кладовок вместе с надсмотрщиком и кормчими, а гребцов так и оставили на корабле закованными, только отнесли им воду, рыбу и хлеб.

Таможенники живо переписали имущество Арсиния — все это, скорее всего, будет конфисковано.

Приск завернулся в толстый серый плащ одного из рабов и примостился спать прямо на полу — у самой стены.

— Один перебил всю охрану? — услышал он, уже засыпая, чей-то голос за перегородкой. — Невероятно!

Голос показался смутно знакомым.

Приск вскочил и, осторожно переступая через тела спящих детей, вышел из комнатки. Остановился. Перевел дыхание. Закутанный в серый плащ, он походил на одного из рабов-таможенников. Приск двинулся по открытой галерее, остановился. Дверь в соседнюю комнату была неплотно прикрыта. Он сумел разглядеть, что там сидят двое или трое. Юноша прижался к стене.

— Арсиний совершенно обнаглел, возит оружие, возит краденых свободных… — говорил гнусавый незнакомый голос с чудовищным акцентом. Видимо, раб с таможни.

— Что это за парень, перебивший охрану, ты спрашивал? — опять раздался знакомый голос.

— Сын ветерана, какой-то Корнелий…

Приск вновь заглянул в щель и тут же отпрянул.

В комнатушке, закутанный в толстый шерстяной плащ, сидел Мурена.

Знаменосец десятой когорты Мурена! В этот миг все картинки невероятной мозаики сложились в голове у Приска. Знаменосец мог без труда подменить монеты в сундучке — настоящие на фальшивые. Он расспрашивал про убитого легионера в тот первый день, когда новобранцы прибыли в лагерь. Он помог Приску вернуться к своим во время схватки с лазутчиками, но поехал следом и убил ауксиллария — человека Декстра, который мог вывести на след лазутчика. И он мог… каким-то образом мог сообщить ложную весть, что в повозке под охраной везут в Аквилею сына декуриона канабы. Парнишку собирались похитить ради выкупа — декурион человек не бедный. Но никакого сына декуриона не было, в повозке был Приск, по расчетам Мурены пленник должен был быть убит или исчезнуть на невольничьих рынках Востока. Видимо, знаменосец опасался, что Приск мог что-то заметить и его выдать. Заметить… что-то… Что же именно? Кошелек убитого легионера! Мурена держал его в руках! Поясной кошелек! Убитый солдат лежал лицом вниз. Разумеется, Мурена, обыскав убитого, мог его вновь перевернуть. Но зачем? Приск, ты идиот! Как же ты сразу этого не понял! Знаменосец подкинул убитому кошелек, как прежде подменил монеты.

Ну, теперь-то тебе, дураку, ясно?

Мурена прибыл проверить, все ли идет как он задумал, и вдруг узнал, что корабль Арсиния захвачен, пленники освобождены. Раз так — Мурена наверняка знает, что Приск сейчас на таможенной станции. Ему ничего не стоит приказать заковать беглого арестанта и отправить в лагерь. Знаменосец просто ищет повод провести досмотр.

Приск прижимался к стене, боясь дышать.

— Нет ли на корабле Гая Остория Приска? — спросил знаменосец. — Среди пленников.

— Нет, никого с таким именем нет, — отвечал гнусавый.

— Я должен взглянуть на этого вашего героя, — настаивал Мурена.

— Сегодня поздно… Все уже спят. Не надо будить малышей, они такого натерпелись… Завтра утром поглядишь, — заявил гнусавый.

«Благодарю», — мысленно прошептал Приск.

— Он не сбежит?

— Куда? Вплавь через Данубий?

* * *

Приск вернулся в комнату, лихорадочно прикидывая, что же делать. Сейчас главное — взять себя в руки. Второе — не уснуть. Он сел рядом с Луцием, прижался спиной к стене. Дверь таможенной станции заперта, он проверил, но заперта изнутри. Выйти и удрать ничего не стоит. Надо только подождать, когда все угомонятся. Караульный один — на причале. Обычно выставляют еще одного — на галерее. Но сегодня он на захваченном корабле. Бежать, бежать ночью — это единственный шанс на спасение. Теперь вопрос — брать с собой мальчишку или нет? Приск решил — брать. Мурена из Луция душу вынет, как только узнает, что арестант сбежал.

Через два часа Приск разбудил Луция, прихватил теплый плащ одного из рабов, флягу с вином и копченую рыбину и тайком покинул станцию.

Еще Приск стащил на всякий случай фракийский меч и спрятал под плащ. В том, что знаменосец пустится в погоню, беглец не сомневался.

Чем больше раздумывал Приск, тем больше убеждался, что Мурена не станет выдавать его охране, а постарается разделаться сам — как с тем легионером, тело которого новобранцы нашли по дороге в Эск. Теперь Приск не сомневался, что легионера прикончил именно Мурена.

* * *

Названые братья шагали бодро — день был ясный, хотя уже довольно прохладный, даже для середины октября.

Навстречу попался бенефициарий, скакавший из Нов.

— Эй, что за спешка, — окликнул его Приск. — Никак даки вторглись из-за Данубия? У нас тут поместье недалеко, если что…

— Даки тут ни при чем! — отозвался бенефициарий.

И промчался дальше.

А потом Приск увидел еще одного всадника. Уже позади. Тот гнал лошадь во весь опор по их следу, и Приск сразу понял, что это Мурена.

— Отойди! — приказал он глухим голосом Луцию, сдернул с плеча плащ и намотал на левую руку.

Выдернул из ножен фракийский меч.

Луций отбежал на пару шагов и остановился справа от Приска.

— Мурена! — крикнул Прииск, прежде чем всадник оказался рядом. — Я знаю, что ты — лазутчик, что ты предаешь нас в пользу Децебала. Ты пытался подставить меня! Я рассказал обо всем…

Он не успел договорить, потому что не успел придумать, кому можно было поведать о своем открытии так, чтобы обеспечить безопасность себе и мальчишке. Чистейший обман, из расчета, что знаменосцу сейчас некогда соображать.

Не получилось!

Мурена был уже рядом, замахнулся и нанес удар.

Не так уж и хорошо он дрался! Приск увернулся без труда.

— Я послал письмо наместнику в Томы. На рыбине написал и послал!

Мурена взревел от ярости, этот тирон его, что, за дурака держит?

Развернул коня.

«Как бы мне опрокинуть его на землю?» — пытался придумать Приск.

Внезапно Мурена вскинул руки и свалился с лошади.

Как говаривал Катон Старший: «Смелым Судьба помогает!»

— Готов! — заорал Луций, сыгравший в этот момент роль Судьбы.

Парнишка тайком запрятал в пояс свинцовые шары, которыми так ловко орудовал на корабле.

Приск кинулся к знаменосцу. Тот уже поднялся. Лошадь, правда, ускакала и остановилась футах в тридцати. Теперь между лошадью и всадником очутился Приск. Шарик ударил знаменосца в шлем, так что не причинил особого вреда.

Мурена пошел на новобранца с мечом.

Ух какие мы страшные!

Приск засмеялся. Впрочем, смеяться было рано. Пусть Мурена и не знал каких-то особенных приемов, но был опытен, силен и обладал отличной реакцией.

А что было на стороне Приска? Молодость. Уроки отца. Ну и сознание своей правоты.

Не так уж и мало, если разобраться! Опять же, у знаменосца меч был прямой, а у Приска — кривой фракийский, которым его научил сражаться отец.

— Бар-ра! — крикнул Приск и нанес косой удар сверху.

* * *

Весь день Приск шел не останавливаясь. Связанный Мурена кулем висел на лошади, в седле сидел Луций, а новобранец шагал и шагал, будто легионер на марше. Вот где пригодились тренировки!

Мурена время от времени постанывал — Приск сумел нанести ему раны по левой и правой руке. Коронный удар в бок тоже прошел, но Мурена был в кольчуге и отделался синяком.

Пока шли, Приск успел выяснить, что отец мальчишки отслужил в легионе положенный срок, вышел в отставку и поселился недалеко от лагеря, теперь обустраивает поместье. У Луция две сестры: одна старше на год, другая совсем малявка.

— Старшая, Кориолла, она в канабе учится в школе, я тоже учусь, а младшая, Флорис, та еще и читать не умеет, обе ужас какие вредные. — Луций заочно знакомил Гая со своим семейством.

В то, что вредные, Приск не поверил. А вот в то, что сестра Луция — это та самая девчонка, что он повстречал в доме ликсы, Гай почти не сомневался. Судьба!

Приск всегда относился к подобным совпадениям с пиететом, видя в них несомненные знаки, милевые отметины вдоль дороги жизни, которым надо уметь вести счет. Нет в мире случайностей, есть Рок, слепой Рок, и только зрячесть человека помогает ему ускользнуть от беды и поймать удачу.

Уже в сумерках Приск постучал в ворота усадьбы.

— Корнелий! — крикнул он в дубовые створки. — Я привел твоего сына.

— Папа! — завопил Луций. — Это Скорпион. Он спас меня! Флорис, ты должна мне два асса!

Им отворили.

Приск протолкнул в открытые створки мальчишку, а сам потянул лошадь за повод и повел дальше — к лагерю. По его прикидкам Мурена и старший Корнелий когда-то вместе служили в легионе. Кто знает, на чью сторону станет ветеран, согласится ли с аргументами новобранца, поверит ли, что старый товарищ предал легионного орла ради дакийского золота?!

Приск успел отойти от усадьбы разве что на полмили, прежде чем услышал топот копыт — так и есть, ветеран кинулся в погоню.

Приск развернулся, вытащил из ножен меч.

— Корнелий! — крикнул он издалека. — Этот человек преступник. Я везу его в лагерь. Постараешься освободить — убью!

Седой коренастый всадник натянул повод, остановил лошадь — изящную, тонконогую кобылу. Держать такую лошадь в хозяйстве было явным мотовством — красотка пригодна для верховой езды, а не для тяжкой сезонной работы.

— Кто ты? — крикнул ветеран.

— Новобранец Пятого Македонского Гай Осторий Приск. Этот человек сделал так, что меня оболгали и обвинили в преступлениях, которые я не совершал.

— Мурена — предатель?

Пленник что-то промычал, но рот его был заткнут кляпом.

— К тому же убийца, — добавил Приск. — Не исключено, что причастен к похищению твоего сына.

Еще одно протяжное мычание.

— Видишь, он подтверждает свою вину! — истолковал Приск по-своему невнятные звуки.

— А ты, сынок, не врешь, что везешь Мурену в лагерь?

— В самом деле.

— Тогда вези. А я провожу тебя — дорога тут опасная.

— Ну что ж… Езжай впереди. Я — за тобой.

Приск посторонился, пропуская ветерана вперед и зорко следя, чтобы тот не выкинул какую-нибудь глупость.

Они дошли часа за два. Несмотря на то что наступила первая ночная стража, никто в лагере не ложился. Свет факелов был виден издалека.

Когда Приск крикнул часовому, кто он таков и что привез раненого знаменосца Мурену, ему открыли, но не сразу. Когда въехали внутрь, тут же несколько легионеров в полном вооружении окружили вновь прибывших и потребовали сдать оружие. Правда, вязать не стали. Это уже хорошо.

Караульный провел Корнелия и Приска, что ни на миг не отпускал от себя лошадь с пленником, к принципии. С первого взгляда было ясно, что в лагере идет веселая пирушка. Повсюду слышались громкие голоса, смех, здравицы.

— Что за праздник? — спросил ветеран.

— У нас новый принцепс, Император Цезарь Нерва Август, — отозвался караульный, — сегодня давали присягу.

«О боги, Домициан мертв!» — Приск едва не прокричал это вслух.

И уже не в силах сдерживаться, вдруг заорал:

— Да здравствует Нерва!

Караульный с изумлением уставился на него.

— Ты что, знаком лично?

— Знаком.

Это не было ложью, однажды он видел Нерву в гостях у отца.

Возле принципии Корнелия и Приска встретил Адриан.

— Ну ты и счастливчик! — Военный трибун хлопнул беглеца по плечу, как будто не было обвинений ни в предательстве, ни в том, что он враг народа. — Явился точнехонько сегодня.

— Что с Домицианом? — спросил Приск шепотом.

— Убит, — довольно громко ответил Адриан. — В собственном дворце. Теперь твое дело наверняка пересмотрят и пришлют помилование. А зачем ты связал знаменосца, можно полюбопытствовать? Он спятил?

— Можно сказать, что да. Это и есть ваш лазутчик, которого вы так старательно и безуспешно искали.

Адриан на миг онемел. Потом спросил:

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Тебе придется подтвердить свои слова.

— Я все докажу, если меня выслушают.

— Знаешь, я всегда мечтал лично захватить живого волка! — Адриан сдернул Мурену с лошади и взвалил себе на плечи. — Пошли, парень, легионный орел тебя ждет!

Глава III

Еще один суд

Осень 849 года от основания Рима[95]

Эск

Через полчаса в том же зале принципии, где проходил суд над Приском, опять сидели все те же: Наталис (изрядно пьяный), Адриан (почти трезвый) и Декстр (совершенно трезвый, но очень мрачный).

Привели Мурену, его уже развязали, растерли закоченевшие руки и ноги и дали глотнуть вина. И к тому же разрешили помыться и переодели — Приск не развязывал пленника в дороге, лишь пару раз давал пить воду с вином, посему знаменосец был весь в собственной моче. Раны на руках были поверхностные и неглубокие, а на правом боку темнел синяк — именно туда Приск ударил с такой силой, что Мурена потерял сознание.

Приск изложил все факты: и то, что ауксиллария убил Мурена, и про кошелек убитого легионера, и то, что Мурена расспрашивал про осмотр места преступления в день их прибытия в лагерь, и то, что именно знаменосец имел возможность подменить монеты. Под конец передал в подробностях подслушанный разговор. Было ясно, как в полдень: Мурена знал, что Приска везут именно на этом корабле. Откуда? Только если он сам лично пристроил похищенного на корабль.

Пленник сидел недвижно, глядя куда-то мимо Приска, молча слушал рассказ новобранца.

— Что скажешь, Мурена? — спросил легат, язык его слегка заплетался, и он почему-то водил рукой из стороны в сторону, как будто пытался задернуть невидимые занавески.

Тут дверь распахнулась, вошел Валенс и с грохотом поставил на стол обитый бронзой сундучок. Он был заперт на замок, но Адриан попросту дернул за бронзовую накладку и сорвал замок.

Внутри лежали монеты, в основном золотые, впережку[96] с украшениями опять же из золота — венки, браслеты, массивные кольца, ритоны с великолепными конскими мордами.

— Эти-то монеты не поддельные, — заметил Адриан, вертя аурей императора Августа в руках. — Ах нет, ошибся, вот эта точно не римской чеканки, — заметил он, беря другую.

— Что скажешь? — повторил Наталис, багровея.

— У Децебала хватит золота любого из вас купить с потрохами! — с неожиданной яростью и злобой прорычал молчавший доселе Мурена. — У него столько золота, сколько Рим отчеканил за двадцать лет.

— Вранье! — еще больше побагровел Наталис.

— Тогда тебе мало заплатили, — сухо заметил Адриан.

— Здесь не все, — предположил Валенс. — Это только то, что он держал в своей кладовке.

— Пытать его, — мрачно сказал Декстр.

— Так ты сознаешься, Мурена? — повернулся к арестованному Адриан.

Тот отмахнулся, будто отгонял назойливую муху: чего спрашивать, и так все ясно.

— Ты должен назвать нам своих агентов, с кем встречался и когда. Что и кому передавал. Я должен знать, — потребовал Декстр.

— И не надейся, — Мурена внезапно наклонился, и его вырвало желчью.

— Пытать его! — завопил Декстр.

— Мы не будем его судить, — сказал Адриан, — дела никакого нет.

— Почему? Что ты задумал? — Глаза у Декстра так и вспыхнули.

— Посуди сам, что начнется в легионе, если узнают, что знаменосец предал легион, предал орла, убил ауксиллария и оклеветал новобранца, а сам брал за это золото у Децебала? Приск сказал караульному, что Мурена ранен. Мы скажем, что он умер от ран. — Адриан внимательно посмотрел на скрюченную фигуру знаменосца. — Что в принципе возможно.

Легат Наталис слушал, мрачно поглядывая то на Декстра, то на Адриана.

— У тебя хватит смелости все сделать самому? — спросил Адриан у знаменосца. — Или кто-то должен тебе помочь?

Тот затряс головой:

— И как только этот молокосос умеет выкручиваться? А?

— Я должен пытать Мурену! — настаивал Декстр.

— Забудь! — Адриан распоряжался, будто он был легатом, а Наталис у него — военным трибуном.

— Кстати, а что будем делать с Приском? — спросил вдруг Наталис.

— Думаю, парень может возвращаться в казармы. Ты же читал письмо: Нерва провозгласил восстановление свободы, обещал пересмотреть все политические дела и помиловать тех, кого Домициан осудил, но не успел прикончить.

— Все же официального помилования еще нет, — напомнил Наталис, но не слишком уверенно.

— А он еще и не легионер. Мы же отложили присягу всего подразделения. Так что Приск успеет получить ответ на просьбу о пересмотре дела из Рима.

— Как у тебя все просто, Адриан! — покачал головой Наталис.

— Зачем же усложнять простые вещи? — пожал плечами Адриан.

Глава IV

Освобождение

Осень — зима 849 года от основания Рима[97]

Эск

Кутаясь в толстый лоскутный плащ, украденный у одного из рабов-таможенников (надо будет отослать назад вместе с парой серебряных монет), Приск вышел из принципии.

— Приск! — заорал вдруг кто-то и стиснул его в объятиях так, что хрустнули кости.

Это был Малыш.

— А воняет-то от него как! Как от козла! — хмыкнул Скирон.

Приск освободился из объятий Малыша, огляделся.

Семеро друзей обступили его.

— Где ты был? — спросил Тиресий тоном отца, который допрашивает сына о проделках в школе.

— Меня украли.

— Что, решили срубить с Домициана выкуп, а когда узнали, что тот помер, отпустили? — поинтересовался Кука, хлопая Приска по плечу.

— Я освобожден. Адриан завтра же обещал отправить запрос по моему делу в Рим.

— Ну и где этот проходимец! — рядом неожиданно возник Валенс. — Пора тренироваться, тирон! Пока ты прохлаждался в эргастуле, твои друзья наращивали мускулы. Тебе придется постараться, все восполнить.

Неожиданно Валенс обнял Приска, как прежде его обнимал Малыш.

— Я так рад, что ты вернулся, мой старый приятель, человек старого закала…[98]

— А уж я как рад, — пробормотал Приск.

— Топай в госпиталь, попарься в банях и хорошенько от души помойся. Я уже предупредил Кубышку, — сообщил Валенс.

* * *

— Несколько синяков и царапин, ничего серьезного, я дам мазь, чтобы не было язв, — обнадежил его Кубышка.

О боги, пусть вечное блаженство на Елизийских полях ждет того, кто придумал бани с горячим кальдарием,[99] бронзовую ванну и чистейшую льняную простыню!

В казарме Приск обнаружил все отобранные у него вещи — лорику, пояс, калиги, даже бронзовый кошелек. В нем по-прежнему звякали монеты.

— Судьба меня хранит, — сказал Приск, застегивая пояс поверх новенькой туники из плотного дорогого сукна.

— Судьба! — фыркнул Кука. — Это Адриан все устроил.

— Судьба, — отозвался Тиресий. — Адриан — всего лишь ее орудие. Правда, одно из самых лучших.

* * *

Осенью в канабе принялись строить большие термы. На территории лагеря имелись маленькие бани, но в них мыться каждый день могли только офицеры, да еще на территории больницы была баня, где медики парили больных, прежде чем заняться массажем. Легионеры могли попасть в бани время от времени.

Термы в канабе сулили горячую воду и прохладный бассейн. Декурион канабы вместе с префектом лагеря уже разметили место под строительство, и теперь легионеры второй когорты возводили фундамент будущей бани. Котлован был отрыт, основание забетонировано, теперь легионеры выкладывали кирпичные столбы, на которые в будущем ляжет пол. Для топки уже отвели место, здесь пока сложили керамические трубы, по которым будет подаваться горячий воздух в термы. На каждой было оттиснуто клеймо: «LVM».

Тиронов Валенса приставили работать ко второй когорте. Метать пилумы или тыкать мечом в столб можно и после того, как выпадет снег, а вот фундамент хотелось бы возвести прежде, чем грянут морозы. Иначе котлован затопит водой, тогда весной откачивай воду да восстанавливай то, что пострадало за зиму. Работать в будущих банях было куда сподручнее, чем мостить улицы, — прежде всего потому, что для бань уже была возведена небольшая привратницкая — с хорошей печью, — где можно было отдохнуть, перекусить, подсушить тунику и плащ и, главное, выпить горячей воды с вином.

Здесь проживали вольноотпущенник декуриона с женой из местных, у них было двое мальчишек, обожавших притулиться подле солдат и слушать байки про лагерь и походы. Солдаты дарили им всякую мелочь, а из старых башмаков и туник, из пришедших в негодность лагерных кожаных лорик пошили обоим почти настоящие солдатские туники, крошечные калиги и доспехи. Малыши устраивали потешные бои, яростно стуча деревянными мечами по ловко сделанным из наборных дощечек щитам. — Всякий раз кто-нибудь награждал «бойцов» парой медяков.

Скинувшись, тироны посылали гонца в лавочку за вином и копченой рыбой.

В один из таких «походов» Приск столкнулся на улице с Луцием.

— Гай! — завопил мальчишка на всю улицу и кинулся к новобранцу со всех ног, будто тот в самом деле был его старшим братом.

— Ну как жизнь? — спросил Приск мальчишку, когда они пожали друг другу предплечья, как старые собратья по оружию.

— Школа достала! Прошу отца отпустить меня в легион, а он все твердит: рано! Ну ничего, как только запишут меня по возрасту в граждане, и я надену тогу, сразу к вам.

— С сестрой бы познакомил, герой! — Приск сделал вид, что и не предполагает, будто знаком с Кориоллой.

— Она вредная! — предостерег Луций, но все же повел Приска к школьной пристройке.

Занятия уже закончились, Кориолла стояла у входа, о чем-то болтая с Майей, дочерью ликсы. Старая нянька, примостившись на скамейке, считала на корявой ладони медяки.

— Вот она! — объявил Луций.

Поначалу Приску показалось, что это совсем другая девушка, не та, что он видел в доме Кандида. Потом сообразил — Кориолла попросту выросла за те месяцы, что он ее не видел. Выросла и обрела женские формы.

— Это мой спаситель Приск, — объявил Луций. — Я зову его Скорпионом. Он дерется лучше всех. Раз, ударил! — Луций изобразил рукой удар в воздухе. — Враг мертв! Снова! Ударил! И снова! — Он закрутился на месте, разя невидимых врагов. — Вот так! Так! Скорпион жалит!

— Как поживает госпожа Корнелия? — обратился Приск к девушке официально, по форме, будто под присмотром всех матушек и всех тетушек.

Кориолла покраснела.

— Да отлично она поживает, лучше некуда! — ответила вместо нее Майя. — А твои дружки тоже в канабе? — Глаза Майи тут же замаслились. — Этот ваш банщик Кука, как он, еще не пристроился на теплое местечко?

— Мы строим термы после утренних тренировок, — сообщил Приск, не зная, можно ли считать это место достаточно теплым для Куки.

— Я очень тебе благодарна, — проговорила Кориолла, внезапно заливаясь краской. Потом нахмурилась, схватила Луция за руку. — Пошли домой, живо!

— Да с чего вдруг? Отвяжись! — Луций вырвал руку. — Подумаешь, старше на год, а такую богиню из себя воображает! Вот удеру в легион, некем будет командовать!

Только тут Приск вспомнил, что ему пора в лавку за рыбой и вином.

Он миновал два дома, дверь лавки была закрыта, он постучал. И тут же услышал шаги. Но не внутри, а за спиной. Обернулся.

Кориолла подлетела к нему.

— Я должна, должна… — Она вдруг приникла к нему, что-то надела ему на шею, чмокнула в щеку и умчалась.

Приск провел ладонью по груди: поверх грязной рабочей туники на шнурке висел тонкий золотой браслет.

* * *

В перерыве работ, возле печи в привратницкой, тироны обсуждали будущее. Главная тема — как пережить предстоящую зиму. Рассказывали, что в этих местах бывают морозы, когда у караульных отмерзают конечности. Приходит сменщик, хлопает часового по руке, а она отваливается, как сосулька, вместе с копьем. Хлопает по другой, державшей щит, а она тоже отваливается — до самого плеча. Или пойдет кто-нибудь за хворостом, а руки с ветками примерзнут, и приходится их отрубать вместе с хворостом кавалерийской спатой.

— Да ладно, байки все это! — сказал Тиресий, выслушав сбивчивый рассказ Квинта про незадачливого часового. — Это же не Аид, в конце концов.

— Можно подумать, ты бывал в Аиде! — хмыкнул Кука.

— Конечно, бывал! — небрежным тоном заявил Тиресий. — Я спускался в Аид и доходил до самой реки.

— До Стикса? — переспросил Скирон, разинув рот. Он всегда попадался самым нелепым образом на россказни Тиресия.

— Конечно.

— Видел Харона?

— Противный старик. Изо рта все время течет что-то желтое, руки дрожат. А лодкой он только правит. Чуть возьмется за весло, так лодка сама на ту сторону мчится.

— Вот это да!..

— Народу в ней — десять тысяч за раз, не меньше…

— Тысячи… такая большая лодка? — не поверил Скирон. — Это что — командирская трирема? Да никакая трирема столько народу взять на борт не может! — дошло до Скирона.

— Лодка маленькая, так ведь души — не живые люди. Они там уплотняются в такую густую белую массу, будто болтушка из муки.

Сравнение с супом всех убедило. Приска затошнило, когда он представил, что души всего их легиона — лишь миска белой клейкой массы.

— А когда война, так, может, и больше десяти тысяч за раз везет, — проговорил Скирон печально.

— В этих местах проходить к Стиксу проще всего, — продолжал Тиресий. — Именно здесь спускался в подземное царство Орфей за своей Эвридикой, опять же где-то во Фракии Орфея растерзали безумные менады.

— Ему что, баб было мало? — недоуменно пожал плечами «бывалый» Квинт. — Зачем певцу мертвая телка? Правда, Гай?

— Нет.

— Что нет?

— Я бы спустился за любимой в подземный мир.

Тут дверь распахнулась, и вместе с холодным воздухом в привратницкую будущих терм влетел вестовой из лагеря.

— Приск! — заорал вестовой, надрывая голос. — Живо в лагерь к легату.

— В чем дело-то? — Приск неспешно потянулся за плащом.

— Только что прибыл гонец, говорят, привез известие из Рима.

— Освобождение или смерть? — повернулся Приск к Тиресию.

— Освобождение, — отозвался тот.

Книга II

Ave, Imperator!

Часть I

Нерва

Глава I

Месяц Януса

Январь 850 года от основания Рима[100]

Эск

Присягу давали на форуме перед преторием. Ради такого случая из легионного святилища вынесли аквилу и знамена когорт. Легион построился в парадном вооружении, подобные мероприятия всегда обставлялись торжественно, легионеры начистили оружие, извлекли походные щиты из чехлов и прицепили к шлемам алые гребни. Сорок восемь новобранцев в начищенных доспехах — в их лорики можно было смотреться, как в серебряные зеркала, — выстроились перед своими командирами. На шлемах не было еще ни одной зарубки и вмятины, металлические пластины пригнаны друг к дружке, ремешки новенькие, аж похрустывают, нигде ни один не оторван, щиты со сверкающими умбонами, их красная обивка еще не порвалась и не полиняла. Калиги тоже надели новенькие, не разношенные, вместо растрепанной лагерной обувки.

— «Мы клянемся Юпитером Спасителем и божественным Цезарем Августом, — повторял Приск вместе с другими вслед за легатом Наталисом, — что будем верны Императору Цезарю Нерве Августу и всему его дому, будем считать друзьями тех, кого он в друзья выбрал, и врагами, кого он ими объявил. Если я сдержу мою клятву, да будет мне во всем хорошо; если нарушу, да будет мне во всем плохо. Я не дезертирую от страха и сойду с места лишь затем, чтобы взять оружие, поразить врага или спасти согражданина».

Они присягали Нерве…

Приск видел пару раз этого человека в Риме. Ничего особенного — бездетный старик, слабый и трусоватый. Отец говорил — подлиза, Нерва будет угождать любому ради своей шкуры. Но теперь, когда Нерва стал правителем Рима, кому он станет угождать? И сколько протянет? Год, два? Домициана в войсках любили, особенно в те годы, когда платили жалованье исправно, — хотя бы за то, что он повысил легионерам выплаты на треть и вместо девяти тысяч сестерциев при нем стали платить двенадцать. Прибавка нешуточная, даже если учесть, что римская монета все время дешевеет. Да, Домициана в войсках любили, но только не в Мезии. Как могут любить правителя, который обещал платить с римских граждан дань варварам, который не может защитить свои границы, позволил сначала разграбить провинцию, а потом положил целую армию на той стороне. Домициан умер, но вряд ли во всем Пятом Македонском по нему кто-нибудь обронил слезу.

Императоры должны умирать. Хотя бы потому, что после смерти предшественника новые императоры всегда выплачивают солдатам подарки. От Нервы все ждали, прежде всего, денег.

* * *

После того как им всем сделали легионную татуировку, первую выплату жалованья бывшие тироны отметили в канабе — пили беспробудно целые сутки. Сначала во всех тавернах, потом решили постучаться к ликсе Кандиду, но тут явился декурион канабы и вместе с парой ветеранов прогнал бузотеров. Что было дальше, Приск помнил весьма смутно. Поутру он обнаружил себя спящим на скамье в общей зале таверны. На полу, подложив под голову чей-то плащ, дрых Кука, накрытый меховым плащом, из-под которого торчали голые ноги. Ног было четыре штуки, а башка всего одна. Приск не поверил своим глазам. Точно, четыре ноги. Тиресий и Скирон о чем-то ожесточенно спорили. Квинт спал в углу на неведомо откуда взявшемся тюфяке, а на животе у него устроился полосатый хозяйский кот. Приску казалось (правда, весьма смутно), что засыпал он совсем в другом месте и в другом обществе.

— Почему со стола на меня течет блевотина? — раздался совершенно трезвый голос Тиресия.

Кука поднял голову, зашевелился. Из-под меховой накидки послышалось что-то похожее на сдавленное мычание.

— А пошла ты! — заорал вдруг Кука.

Тогда из-под накидки вылезла голая женщина, с обвислыми грудями и тощей задницей.

— Скотина! — Женщина сплюнула на пол.

Потом стащила с Куки накидку, завернулась в нее и, согнувшись, потрусила к боковой двери.

— Сколько ты ей заплатил? — спросил Приск.

Кука долго смотрел на Приска, как будто решал, кто перед ним, потом сказал:

— Поднимись наверх. На второй этаж.

Приск, мало что соображая, вышел из общей комнаты и стал подниматься по наружной лестнице на галерею. Лестница скрипела, голова была тяжелой, как котел, казалось — скрипит в мозгу.

Гай двинулся мимо запертых дверей, не понимая, куда идет и зачем. Наконец дошел до последней и остановился.

Дверь была закрыта, но из-за тонкой дощатой преграды доносились голоса:

— Стой, не двигайся… голову поверни… вот так… Да не трясись ты, сейчас кончу.

Голос был знакомый.

Приск толкнул дверь и замер с открытым ртом.

Адриан сидел на табуретке и рисовал углем на беленой доске — голова в профиль, широкие плечи, торс был едва намечен, как и ноги.

Напротив окна, залитый утренним светом, стоял обнаженный юноша. Видимо, грек, то ли раб, то ли вольноотпущенник. Утренний свет оттенял тонкие черты лица, юную, лишенную грузности накачанных мышц фигуру. Миндалевидные глаза, тонко вырезанные ноздри, алый пухлый рот. Андрогин — не мужчина и не женщина… Несмотря на то что подле юноши стояла жаровня, обнаженный дрожал от холода.

Услышав скрип двери, Адриан обернулся. Мгновение он смотрел на Приска, потом заорал в бешенстве:

— Вон!

И швырнул первым попавшимся. Попалась скамья. Обломки ее ударили уже в закрытую дверь — Приска не подкачала реакция.

Легионер скатился вниз по лестнице.

— Ну что? — спросил Кука, он пил из кувшина воду с уксусом, обильно проливая на грудь. — Как тебе девочка? — Он ухмылялся, довольный.

— Какая девочка? Там Адриан.

Скирон и Тиресий, ничего не понимая, смотрели на них.

В этот миг в нижнее помещение ворвался Адриан. Он был в ярости, глаза сверкали.

— Всех перебью! Всех!

Он налетел на Скирона и врезал кулаком в скулу.

Парень, ничего не понимая, отлетел к стене.

Не сговариваясь, легионеры стали хватать свои вещи, не находя кто плащ, кто калиги, кто флягу с вином. Адриан метался по комнате и награждал их пинками. Бил яростно, не милуя, а сила у него была зверская — будто фракийская кобыла лягала в бока или по спинам.

Второпях они бежали, как их предки под Каннами. Мерещилось, будто Адриан с мечом гнался за ними.

На самом деле Адриан остался в таверне.

— Зачем ты меня подставил? — спросил Приск, когда они оказались у ворот лагеря.

— Я? Что я тебе поставил? Фингал под глаз? — изумленно округлил глаза Кука. — Откуда мне знать, что там Адриан? Кстати, что он делал там, в гостинице?

— А ты как думаешь? — ответил вопросом на вопрос Приск.

* * *

Почти сразу после присяги «славную восьмерку» направили на первое серьезное дело.

В деревеньке, по преимуществу фракийской, по духу абсолютно варварской, ограбили и убили троих римских граждан. После смерти Домициана и воцарения Нервы Нижняя Мезия начала бурлить. То в одном месте, то в другом вспыхивали беспорядки, попахивало открытым бунтом.

Легат Наталис потребовал от общины выдать убийц и отправить их на суд наместнику в Томы, но старейшина отказался и даже посмеялся над посланным, пригрозив, что и его прирежут, не моргнув, а все эти земли вскоре окажутся под дланью Децебала, не римской власти указывать людям, что живут тут испокон века.

Получив такой ответ, легат легиона отправил две центурии легионеров и сотню ауксиллариев с приказом — деревню разграбить, всех жителей, женщин и мужчин, пленить и в кандалах доставить на невольничьи рынки, но прежде вызнать, кто убил, убийц отправить наместнику отдельно под особым конвоем, а не скажут — перебить всех мужчин старше четырнадцати, никого не пожалев.

Восьмерку Валенса присоединили к этим двум центуриям, дабы испытать, на что годны новички.

В деревню легионеры ворвались на рассвете, сразу же запалили с четырех сторон дома. Ломали двери, стены, вытаскивали наружу и вязали всех, кто попадался под руку. Следом вытаскивали из домов всю рухлядь. Местные почти не сопротивлялись — никто не ожидал нападения, почти все были безоружные, только двое или трое успели схватиться за мечи, но двоим или троим даже сильным бойцам не сладить с двумя центуриями легиона.

И лишь когда уже дело было слажено, связаны пленники, а скарб, хоть сколько-нибудь ценный, свален на телеги, скот согнан, и легионеры пошли с факелами поджигать не успевшие заняться дома, как стена одного из домов лопнула, и наружу выскочил здоровенный, высоченный фракиец, вооруженный двуручным фальксом. Бородатый, голый по пояс, с налитыми кровью глазами, он был страшен. Заорав, он вздел над головой руки, готовый крушить и рубить. И тогда Приск мгновенно рухнул на одно колено и всадил свой гладиус по самую рукоять ему в живот. Дак покачнулся, с изумлением глянул вниз, потом руки его все же опустились, но очень медленно, Приск успел перекатиться по земле и ускользнуть. Фракиец, нанеся удар наискось и всадив клинок в землю, покачнулся и стал медленно валиться на бок, изо рта его хлынула кровь. Странно, но во время всего этого эпизода — несколько мгновений, не дольше, — Приск не испытывал ни страха, ни волнения, вообще ничего. Он просто заледенел внутри, и казалось, что кто-то другой движется, наносит удары, уворачивается.

Фракиец наконец рухнул на землю.

Этого, убитого Приском, здоровяка и еще одного, которого прикончил Валенс, общинники назвали убийцами. Так это или нет, никто дознаваться не стал, тела погрузили на отдельную телегу, положили каждому убитому на грудь дощечку с надписью «преступник» и отправили наместнику.

Караван с пленными и добычей в Томы должен был сопровождать отряд ауксиллариев, остальным полагалось вернуться скорым маршем назад в лагерь.

Повалил снег, густой, пушистый. Потеплело.

«Как легко мы отнимаем жизнь. Жизнь и свободу, — думал Приск, глядя на жалкий караван ободранных грязных людей, что тащились за чередой повозок с их собственным скарбом, который отныне им уже не принадлежал. — Кто дал нам на это право? Потому что мы сильны? Или потому что вообразили, что лучше других управляем миром? Мы требуем повиновения и страшно караем за малейший намек на бунт. Если бы я родился в этой деревне, сейчас я бы шагал в этой колонне, а рядом плелись бы моя мать и моя сестра, которых изнасиловали легионеры. Но я родился в Риме. Я родился в Риме — вот и вся разница. Или все же не вся?»

— Дым! — вдруг закричал кто-то. — Дым!

Все враз повернули головы. На востоке в морозном воздухе поднимался сиреневый дым, густея, он становился черным.

— Сигнальный? — спроси Кука.

— Усадьба ветеранская горит, — отозвался Валенс.

Сказал спокойно, буднично. В самом деле, явление для этих мест было обычное.

Два контуберния тут же отрядили проверить — в чем дело. В том числе новичков во главе с Валенсом. Помчались бегом.

Действительно горела усадьба. Незапертые ворота поскрипывали на ветру. Что за ними — не разобрать. Все вокруг было истоптано конскими следами.

— Похоже, даки пожаловали из-за реки. — Валенс поднял руку, все остановились.

И тут с воем, подражающим волчьему, из ворот вылетела ватага — отрядом было это трудно назвать — молодых всадников-даков. На плечи накинуты звериные шкуры, лица вымазаны кровью. Глаза светлые, воистину волчьи. Впрочем, даки так себя и называют — «волки».

Сразу видно, молодняк, почти сосунки, только-только прошедшие сквозь посвящение в пещерах и принявшие из рук вождя оружие. Отряд был невелик — человек пятнадцать. Возможно, поначалу их было больше, но, переправившись через реку, они разделились.

— Пилумы! — крикнул Валенс.

«Славная восьмерка» метнула пилумы почти одновременно.

— Черепаха!

В следующее мгновение они перестроились и прикрылись щитами.

Второе подразделение замешкалось, и скакавший впереди варвар успел метнуть копье в самый центр контуберния. Даку повезло — наконечник копья вошел как раз меж сочленений пластин одного из легионеров. Удар был такой силы, что пробил тело насквозь, легионер так и остался стоять, прошитый копьем.

Остальные легионеры из незадачливого контуберния, так и не перестроившись, кинулись врассыпную.

А на «славную восьмерку» налетели сразу трое всадников. Но их мечи и копья лишь били по щитам, не причиняя вреда, зато мечи легионеров наносили чувствительные уколы — в крупы лошадей, в ноги всадников. Даки промчались дальше, и тут же черепаха распалась. Валенс выдернул из снега брошенное одним из даков копье, примерился и метнул в спину отставшему варвару.

Тот слетел с лошади.

— Приск! Молчун! На лошадей! — указал Валенс на двух лишившихся всадников лошадок. Впрочем, приказать было проще, нежели исполнить приказ.

Приску повезло — убитый всадник, идя в атаку, привязал поводья к поясу, как это делают возничие в Большом цирке, теперь его тело волочилось за лошадью, цепляясь за ветви торчащих из снега кустов. В три прыжка Приск нагнал животину, ухватил поводья, отсек ножом ненужный более узел и в следующий миг был уже в седле. Пустил трофейную конягу рысью, потом — галопом. Его вскоре нагнал Молчун.

В следующий миг Приск увидел, что уцелевшие всадники разворачиваются и идут на римлян в атаку. Их было человек десять. Правда, они скакали вразнобой, друг за другом, и первый, явно командир, во фригийском шлеме, формой напоминавшем раковину, уже почти поравнялся с Валенсом. Поравнялся и промчался мимо.

А потом стал валиться из седла, снег за его конем пятнало красным.

Скакавшие следом даки взревели.

Валенс обернулся, увидел Молчуна и Приска, махнул рукой вправо, давая понять, что им стоит свернуть. Сам он принялся разгонять коня, но не слишком быстро, давая своим возможность не отстать. На помощь Приску мчались пешие легионеры — Приск прикинул, что сойдутся и даки, и римляне как раз возле Валенса.

Но ошибся. Валенс все же опередил, лично встретил еще одного дака. Почти тут же на Приска налетел какой-то юнец без доспехов, без щита, зато с фальксом в руке, но меч был слишком тяжел для него, и, пока он замахивался, Приск успел попросту промчаться мимо, вспоров незадачливому парню живот кривым фракийским кинжалом. Но тут же налетел на него другой, куда более опытный боец. Уворачиваясь, Приск слишком сильно дернул повод, конь сделал свечку, клинок дака угодил в шею животному. Конь стал валиться, Приск успел соскользнуть. На помощь ему уже подоспели Кука и Крисп. Кука всегда носил в углублении умбона несколько свинцовых шариков, и теперь боеприпас пригодился — бывший банщик метнул один из шариков прямехонько в лоб коню. Тот шарахнулся в сторону. В следующий миг к даку подскочил Крисп, щитом прикрылся от удара фалькса и всадил свой меч по самую рукоять — проткнув ногу всадника и бок лошади. Выдернуть, правда, меч он не успел — конь завалился на бок, но, даже упав, дак пытался не подпустить к себе римлян и косил своим фальксом, взметая окровавленный снег. И опять Крисп отбил удар щитом, а Кука нанес удар. Сначала — всаднику, потом добил коня.

— Оружие собрать! — услышал Приск голос Валенса.

Отряд даков был истреблен. Мертвые валялись вокруг, снег повсюду был розово-красным. Не понимая, зачем он этот делает, Приск нагнулся, захватил пригоршню снега и отер лицо убитого от крови — перед ним был мальчишка лет шестнадцати, белокурый, голубоглазый, с пухлыми полуоткрытыми губами.

— Смелые ребята, — заметил Крисп.

С помощью Малыша и Куки он перевернул трупы коня и дака на другой бок, и Крисп извлек свой меч.

Из «славной восьмерки» никто даже не был ранен, а вот второй контуберний потерял двоих убитыми, и один был ранен.

— Да, плохо сражались, хоть и не новички, — заметил Валенс.

— Применить децимацию![101] — заорал Молчун. — Каждый будет десятым!

Собрав оружие и немногочисленные трофеи, ведя в поводу трех захваченных лошадей, римляне направились к усадьбе.

Скрипели петли наполовину сорванных ворот, створки мерно раскачивались на ветру.

— Эй, есть кто живой?! — крикнул Валенс. — Малыш! Кука! — Он указал рукой в сторону.

Там стена была ниже, и было нетрудно взобраться и заглянуть во двор — центурион опасался засады.

Малыш тут же подставил спину, Кука забрался наверх. Огляделся.

— Никого.

Центурион первым вошел во двор.

Знакомый вид, знакомый запах. Сколько раз в жизни он видел подобную картину — руины разоренных, взятых приступом городов и селений.

На белом выпавшем поутру снегу там и здесь безобразными отметинами лужи конской мочи и навоза. Поодаль в луже красного, что розовела, впитывая снег, лежало тело женщины, вернее, только нижняя половина тела с безобразно разведенными ногами. А верхняя, отсеченная фальксом одним молодецким ударом, валялась у входа в конюшню.

Ее отыскал Квинт. Юное мертвое лицо припорошило соломенной трухой, зато белые плечи оставались открытыми, храня многочисленные кровавые полукружия — следы воистину волчьих укусов. Соски ее попросту были вырваны зубами. Обычно женщин даки не убивали, красивых и молодых уводили к себе за реку. Но тут одуревшие после инициации парни не поделили красотку и в конце концов разорвали добычу, как полотнище дорогой пурпурной ткани.

Желудок скрутило мгновенно, Квинта вырвало.

— Погляжу, тебе, парень, не доводилось бывать в амфитеатре, — заметил Валенс.

Хозяин дома, теперь уже безголовый, валялся тут же, в конюшне, совершенно нагой. На окоченевшем теле остались следы клинков и зубов, а голова убитого исчезла.

— Там в доме еще трупы, — сказал Кука.

— Ты знал его? — спросил Приск у Валенса, указывая на обезглавленное тело.

Тот кивнул:

— Центурион вспомогательной когорты. Вышел в отставку два года назад.

* * *

Отрубленную голову хозяина усадьбы выловили из колодца. Из всех свободных и рабов уцелели только двое стариков-фракийцев, что жили в усадьбе. Они тут же принялись готовить тело убитого к погребению по фракийскому обычаю — убитый был ветераном вспомогательной когорты, но по крови свой, здешний.

Старики умастили маслами тело, а лицо накрыли деревянной маской. Вообще-то положена маска из металла: золотая — для знатного, бронзовая — для простого комата. Но металлической маски под рукой не было. У мертвых нет лица, говорят фракийцы, поэтому им надобно сделать новое. В маске для глаз чернели прорези, чтобы мертвый мог смотреть на живых. Приск подошел и долго стоял возле убитого ветерана в жалкой маске. Легионеру казалось, что убитый смотрит на него оттуда с ненавистью.

Почему не защитили? Раз вы здесь, то почему по-прежнему гуляет в этих землях лихая смерть? Где хваленый римский порядок, где торжество закона над варварским хаосом?

Слуги-фракийцы предложили зарыть в могилу с хозяином одного из убитых коней даков. Выбрали вороного жеребца предводителя, Валенс милостиво разрешил, хотя прежде планировал снять с туши шкуру. Отыскали для погребения кувшин вина — не для тризны, а в могилу хозяину. Из отнятой у даков добычи Валенс отдал для погребения золотой венок. Ведь больше всего на свете фракийцы любят золото, лихих скакунов да вино, что пенится, изливаясь из ритона.

Ритон тоже положили в могилу — даки не успели увезти награбленное.

Глава II

Ожидание

Зима — весна 850 года от основания Рима[102]

Эск

Миновал почти месяц, но никаких изменений в жизни легиона не происходило. Нерва выплатил солдатам донативы, но все равно в легионах роптали. Говорят, в Седьмом Клавдиевом случился бунт, но его быстро подавили.

Адриан, что ни день, отправлял какого-нибудь человека с письмом — куда, неведомо, и довольно часто — уж раз в три дня точно — ему тоже кто-нибудь привозил послание.

Начались морозы, Данубий встал, и все ожидали массового нашествия даков, такого как при Домициане, когда погибли три когорты Пятого Македонского и пал в сражении сам наместник провинции Опий Сабин, а вся провинция была разграблена. Но было тихо. Видимо, Децебал тоже хотел выяснить, на что способен новый властелин Рима.

В казармах легионеры поставили жаровни, но это мало помогало в морозные дни, мезийские зимы нельзя было и отдаленно сравнивать с италийскими.

В канабе на остатки непропитых денег из донативы новобранцы купили меховые безрукавки, теплые штаны да одеяла, но все равно мерзли в своем пустом бараке.

* * *

В конце января Валенс велел новобранцам одеваться, брать с собой только оружие, кресала, фляги с винным уксусом и вином. Экипировавшись, «славная восьмерка» двинулась за центурионом строевым шагом. Повел он их сначала по дороге, четыре часа без роздыха, отмахали почти двадцать миль. Когда прозвучала команда «привал», все повалились без сил на снег.

— Квинт, Тиресий, заняться костром! — приказал центурион. — Остальные за мной.

Валенс шел по лесу к одной, ему только ведомой, цели, потом разделил отряд: Приска и Куку отправил вверх по ручью — кричать и бить палками по деревьям, остальных увел вниз по течению. Вскоре прозвучал тонкий пронзительный сигнал — для созыва легионеров центурионы пользовались свистульками — полым стержнем и вставленным внутрь металлическим шариком.

Приск и Кука помчались обратно.

На снегу лежала косуля, пронзенная двумя дротиками.

— Валенс первый сбил ее, когда она на нас выскочила, — сообщил Малыш. — Второй дротик метнул Молчун.

— Глянь, слеза, она плакала перед смертью, — сказал Квинт, присев на корточки и трогая еще теплую морду.

Молчун вызвался освежевать косулю и тут же извлек из ножен кинжал.

Когда охотники вернулись назад по своим следам, костер радостно полыхал. Пообсохнув и подождав, когда пламя спадет, на жердине поставили жарить добычу. С туши стекали в костер капли жира, пламя рассерженно шипело.

— Говорят, Адриан медведя завалил. Шатуна, — сообщил Крисп. — Трибун ходил на охоту вместе с Декстром.

— Адриан — хороший охотник, — сказал Приск то, о чем все и так знали.

Про себя подумал:

«Жаль, медведь не задрал Декстра».

Квинт выдрал из своего шлема войлочную подкладку, сходил к ручью, набрал там воды, воду согрели, бросая в нее раскаленные камни — коптить шлем на огне даже недалекий Квинт не решился. Обычно у каждого из солдат имелся медный котелок для стряпни. Но в этот раз Валенс запретил им брать с собой нелегкий солдатский скарб. Согретую воду замутили взятым с собой вином, когда пили, угольки поскрипывали на зубах. Уже в сумерках соорудили шалаш — поставили колья, накидали лапника на землю и на жерди, легли вповалку, плотно прижавшись друг к другу. У костра дежурить должны были по двое.

Так прошел первый день в пути. Таких дней предстояло еще десять, сообщил им Валенс, прежде чем легионеры, укрывшись плащами и кое-как отмытой в ручье добытой шкурой, завалились спать. Часть мяса зарыли в снег у входа в шалаш — на завтрашний день.

Валенс учил их, как выжить одним без легиона, без жилья в лесной чаще. Как окапываться в снегу, делать из звериных шкур обувку, из веток — снегоступы. Учил распознавать, где на реке лед тонок, а где выдержит вес их тела. В проруби учил ловить рыбу на самодельную снасть, в лесу — читать следы на снегу, определять, свежий ли отпечаток звериной лапы или уже три дня как оставлен. Учил делать из веток и ремешков от калиг силки и ставить на звериных тропах.

* * *

На третий день марш-броска Молчун провалился на льду. Речка была неглубокая, Молчун достал ногами до дна, и его не унесло течением под лед. Вмиг проламывая дорожку, к нему кинулся Малыш, вытащил и вынес товарища на берег. «Купальщики» скинули мокрую одежду, остальные поделились кто сухой туникой, кто плащом, живо развели костер, соорудили шалаш из лапника.

— Еще кто из вас дураков провалится, изувечу! — пообещал Валенс.

Слово «изувечу» он произносил довольно часто. Означало — приложит от души пару раз палкой. Но впечатление его угроза всегда производила, как будто он в самом деле собирался выломать руки и ноги.

— Если ты один в лесу из полыньи вылез, в чужом лесу, — уточнил центурион, — костер не сможешь сразу развести и обогреться — верная смерть.

На десятый день контуберний вместе с Валенсом вернулся в лагерь. У ворот лагеря легионеры, в покрытых сажей костров плащах, похудевшие, хищно сверкающие белыми зубам на грязных лицах, удостоились похвалы.

— Возможно, кто-то из вас и доживет до конца предстоящей войны, — сказал Валенс. — А сейчас в баню. Живо. От вас воняет, как от козлов.

* * *

— Гай, ты думаешь, будет война? — спросил Квинт, когда вся «славная восьмерка» расселась по деревянным скамьям в парилке.

— Непременно, — отвечал сонно Приск. От жара он надел на голову суконную шапочку и сделался похож на знатного дака.

— Боишься?

— Нет. — Приск пожал плечами. Мало что осталось от того мальчишки, что прибыл в легион в последнее лето правления Домициана.

Никогда прежде Гай не ощущал так свое тело — как совершенное и страшное оружие, которое некто другой в любой момент может швырнуть во врага. Да, сейчас, в парилке, легионеры выглядели внушительно — широкие плечи, рельефные мышцы. Но и первые шрамы появились почти у всех. С каждым годом этих отметин будет все больше и больше. Больше, чем золотых монет в сундучке знаменосца на личном счету.

— А я боюсь, — признался Квинт.

Он по-прежнему был слабее всех, но у него был один талант, ради которого, как подозревал Приск, недотепу оставили в отряде Валенса: Квинт умел с поразительной точностью на воске или просто на щепке нарисовать маленькую карту — отобразить все изгибы ручьев и речек, обозначить все горушки и перевалы. Неуклюжая с мечом, со стилем его рука обретала поразительную точность. Он никогда ничего не исправлял, не разравнивал плоской стороной стиля воск — все получалось у него с первого раза. Правда, он не умел рисовать людей, особенно лица. Но этого, как понимал Приск, от легионеров и не требовалось.

* * *

В конце апреля Адриан вызвал Приска к себе. Военный трибун сидел в таблинии — просторной комнате с двумя окнами и двумя дверьми — одна напротив другой.

Половина стены была уже оштукатурена, нанесен последний слой для фрески. На деревянной подставке в ряд выстроились банки с разноцветными порошками и кувшин с водой. Сидевший в углу мальчишка приматывал толстыми вощеными нитками к ровным палочкам пучки беличьей шерсти.

У Приска засосало под ложечкой. Желание страстное, ни с чем не сравнимое, повлекло его к этим краскам и кистям, к стене, которая, благодаря добавлению мраморной пудры, сверкала, будто была из настоящего мрамора.

— Сирм! — крикнул Адриан второму рабу. — Подай нашему гостю каутерий.[103]

Приск молча кивнул, принимая каутерий, как боевой меч.

— Знаешь фресковую живопись? — спросил Адриан.

— Знаю.

— Откуда?

— Учился полгода в Кампании. Учитель сказал: у меня ничего не получится, потому что я не грек…

— Хочешь попробовать? — Адриан кивнул на стену.

— Вдруг испорчу? — Приск провел ладонью над влажной штукатуркой.

Он уже знал, что напишет на этой стене, — суровые горы вдали, прозрачное небо, а внизу — зеленое роскошное буйство, виноград, смоковницы, олеандры. И озеро, вода в котором похожа на драгоценную бирюзу. Напишет так, чтобы зритель ощутил утреннюю тишину, покой, который может нарушить разве что крик петуха, взлетевшего на каменную ограду. Он видел все это однажды, и сейчас картина встала перед его глазами как наяву.

— Испортишь, велю оштукатурить стену заново! — легкомысленно ответил Адриан. — Начинай! — небрежно махнул рукой.

Приск принялся лихорадочно смешивать синий порошок с водой, прикидывая, какие краски ему понадобятся.

«Надо выпросить порошки у Адриана, непременно надо выпросить…» — лихорадочно думал он.

Он уже взялся за кисти, как поверх чистого пейзажа перед глазами возник другой — горящая фракийская деревня. Орущие женщины, убитый старик в луже собственной крови и рядом — два легионера и фракийский мальчишка. Один легионер зажал голову мальчишке между ног, второй — спустил пацану штаны и задрал рубаху.

— Поехали! — орет легионер.

Парнишка кричит. И тут к насильнику подскакивает Малыш и палкой бьет, как рубит, легионера по спине. Тот падает. Второй, тот, что держал мальчишку, отпускает жертву, хватается за меч…

Но тут звучит сигнал трубы. Все бегут на ее зов. А парнишка ползет в другую сторону, за ним — след из дерьма и крови. Насильник поднимается, шатаясь, бредет к своим. К несчастному пареньку подскакивает Кука, хватает за ворот рубахи и волочет к остальным пленникам.

«Нельзя его отпускать, — поясняет Кука мрачному Малышу. — Удерет к дакам, вырастет — наших парней потом на куски резать будет. А так рабом вырастет и смирится».

Парнишке вяжут веревками руки, бросают к остальным пленникам. Полыхает деревня, блеют согнанные в отару овцы, плачут дети.

Приск мотнул головой, видение исчезло.

На его картине не будет людей. Ни одного.

— Если бы ты родился греком, я бы сказал: ты создан расписывать стены. — Адриан внимательно следил за работой Приска. — Но ты — римлянин. Значит, ты создан повелевать, стилем или мечом — не имеет значения.

— Я мечтаю о другом.

— Мало ли о чем мы мечтаем! Я, к примеру, мечтаю построить огромный храм, в котором будут поклоняться всем богам. Здание, каких еще не бывало. Я возьму цилиндр и накрою полусферой… получится… — Адриан сделал паузу.

— Вписанный шар, — подсказал Приск.

— Да, шар. Сто сорок футов в диаметре или даже больше.

— Такие своды не строят.

— Так я буду первый. В храме не нужно окон — только наверху отверстие — как око бога, столб света, струящийся на мраморный пол. Что скажешь? Я смогу?

— Наверное… — не слишком уверенно сказал Приск.

— Нет. Не смогу. Я не архитектор! — в ярости воскликнул Адриан и грохнул кулаком по столу, так что на пол полетели заготовленные кисти. Пытаясь справиться с собой, трибун стиснул кулаки. Похоже, с Адрианом случился очередной приступ ярости — об этих вспышках знали в лагере все.

Адриан вылетел из комнаты. А Приск начал роспись: времени у него ровно столько, сколько сохнет тонкий слой грунта. Когда кисть начнет «боронить» стену, роспись придется закончить.

Военный трибун вскоре вернулся и сказал отрывисто:

— Сегодня вечером я жду тебя, Тиресия и Куку у себя. Валенс отпустит вас пораньше. Приходите сразу же, пообедаете у меня.

* * *

Дом военного трибуна был довольно скромный, но столовая была обставлена почти что по-столичному: на полу отличная мозаика (наверняка Адриан привез ее с собой и увезет, когда настанет время покидать лагерь), стены расписаны. Правда, довольно неумело (хуже той фрески, что написал Приск, художник явно не учел, что краски, высыхая, светлеют). В углу — мраморная статуя Фортуны. Явно не греческая, скорее не слишком удачная копия.

«Наверняка Адриан сам изготовил себе Судьбу», — решил Приск.

Раб принес бок зажаренного кабана, уже разрезанный на куски, кувшин с разбавленным горячей водой вином и удалился.

Легионеры с жадностью принялись обсасывать кабаньи ребрышки. Несмотря на солидный паек, они все время испытывали голод. Валенс утверждал, что это пройдет, когда они наберут нужную форму.

— Я выхлопотал вам троим отпуск, — объявил Адриан без всяких предисловий.

Выхлопотал — это явился к Наталису и положил перед легатом уже написанный приказ. Тому оставалось только ознакомиться и приложить печать.

— Отпуск? — переспросил Приск. — Куда? В Томы?

— В Рим.

Друзья переглянулись, не веря своим ушам.

— В Риме все идет хуже некуда, — продолжал Адриан, не дожидаясь, пока легионеры переварят новость. — Нового императора Нерву преторианская гвардия ни в грош не ставит. Преторианцы заставили Нерву сместить прежнего префекта претория[104] Норбана и назначить одного, нового, — Касперия Элиана. Глупое решение! Всем известно было, что Касперий — приверженец Домициана. Касперий тут же решил прикончить своего напарника, другого префекта гвардии Петрония Секунда. Гвардейцам эта мысль очень понравилась. Правда, Петроний Секунд успел удрать и спрятаться в императорском дворце на Палатине вместе с другими заговорщиками, что убили Домициана и привели Нерву к власти. Гвардейцы кинулись следом, будто на охоте гнали дичь! Принцепс встал у них на пути, поднял руку, пытаясь своей властью остановить буйных преторианцев, но его отшвырнули, как медведь отшвыривает глупого пса. Гвардейцы ворвались в личные покои императора и здесь зарезали неугодных, а потом заставили старика принцепса со слезами на глазах благодарить Касперия Элиана за восстановление «справедливости»! — Адриан помолчал. — Кто-нибудь может угадать, что будет дальше?

— Год четырех императоров, — шепотом сказал Приск. — То есть хаос.

— Умный мальчик! — кивнул Адриан. — Ходят слухи, что наместник Сирии не очень-то верен Нерве, спит и видит себя во дворце на Палатине. Рано или поздно он поднимет бунт.

Новобранцы, разумеется, сами не могли помнить, но должны были знать, что после смерти Нерона хаос воцарился по всей империи. Каждый наместник провинции, в распоряжении которого был хотя бы один легион, возомнил, что может стать властелином Рима. Гальбу, Отона, Виттелия и, наконец, Веспасиана их солдаты по очереди провозглашали императорами. Легионы смерчем прокатывались по Италии, пытаясь овладеть столицей и привести к власти своего ставленника, — восточные армии против рейнских легионов, а легионы с Данубия примыкали то к одним, то к другим. Армии дрались друг с другом, а походя грабили всех подряд. Так погибла Кремона, прекрасный богатый город, и Рим изведал все прелести пожаров, насилий и грабежа. Веспасиан вышел из этого безумства победителем, и гражданская война прекратилась.

Прав, тысячу раз прав был умница Цицерон, утверждая, что любой самый плохой мир лучше гражданской войны. Но эти подробности недавних событий из троих гостей Адриана известны были только Приску. Тиресий знал историю в общих чертах, а Кука — тот вообще помнил только, что Веспасиан был большой шутник. Анекдот на тему «деньги не пахнут» банщик из Байи пересказывал лично раз десять.

— Итак, гражданская война? — переспросил Адриан.

Приск кивнул. Внутри сразу же сделалось холодно. Неужели наместник Нижней Мезии решил провозгласить себя императором? Значит, Пятый Македонский ринется в сражение против римских же легионов?

— Что скажешь, Тиресий? Что говорят тебе твои звезды?

— Еще ничто не определено… — ускользнул от прямого ответа предсказатель.

— Значит, звезды молчат. А я думаю, мы можем избежать войны, — заметил Адриан.

Трое друзей переглянулись.

— Как? — спросил Кука. Он хотел напомнить, что Адриану власть обещана лишь через двадцать лет и еще рано надрываться в погоне за пурпурной тогой, но благоразумно промолчал.

— Вы трое отправитесь в Рим и сделаете так, чтобы Нерва усыновил моего дядю Марка Ульпия Траяна.

— Сделаем что? — У Приска отвалилась челюсть.

— Организуете усыновление моего дядюшки.

— Но почему мы? — спросил Приск.

— Вы трое мне очень нравитесь.

— Траян сам не может попросить? — робко поинтересовался Кука.

— Траян сейчас наместник провинции Верхняя Германия, сражается со свевами, рейнские легионы его обожают и готовы за него порвать глотку. Мой дядя — отличный солдат, но весьма скромный политик. То есть управлять он умеет, но делает все прямолинейно. А в данном случае здесь меньше всего подходит прямолинейность. Мы должны помнить про наместника Сирии и восточные легионы.

Приск кивнул: с каждым словом Адриана он был готов согласиться.

Но само задание!

— Такой случай с усыновлением уже был! — напомнил Приск. — Гальба, сделавшись императором, усыновил Пизона, милого молодого человека. Заявил, что выбрал самого достойного. Ну и что из этого вышло? Преторианцы убили обоих, отсекли им головы. Голову Пизона за деньги выкупил доносчик Регул и впился в нее зубами.

Кука скривился, представив эту не слишком приятную картину.

— Хотел бы я посмотреть на того, кто попытается укусить Траяна! — рассмеялся Адриан.

— Вряд ли префект претория Касперий будет в восторге, если его обойдут при раздаче должностей, — предположил Тиресий.

— Касперий Элиан нам не друг, — согласился Адриан. — Но у нас есть в Риме союзники.

Военный трибун очень выразительно посмотрел на Приска.

— Помнится, ты говорил, что знаком с Плинием Младшим, — Адриан сделал паузу. — Или солгал?

— Это правда. Мы с отцом были у него, и он даже предлагал устроить меня на службу… именно к Траяну.

— Ну вот видишь, как все просто получается! — с наигранной веселостью воскликнул Адриан. — А теперь ты устроишь судьбу Траяна. Отправишься в Рим, встретишься с Плинием, у него наверняка есть союзники из старой оппозиционной знати, тайно вздыхающие по писателям и философам, кого прикончил Домициан. Мысль, что к власти придет кто-то пострашнее последнего Флавия, должна их особенно возбуждать. Траян же… — Адриан прищурился. — Мой дядюшка любит повоевать. Он не размазня, управлять будет жестко. Но вот что он точно не будет делать — так это хватить сочинителей пьесок и откручивать им головы или отправлять философов к нам в Нижнюю Мезию на корм волкам. Я даже знаю несколько имен тех, кто точно вам поможет.

Кажется, ситуация начала проясняться. Приск улыбнулся и вздохнул с облегчением, Тиресий кивнул, а Кука радостно рассмеялся:

— А что, это дело мне нравится.

— Одну деталь вы непременно должны учесть. Плинию вы расскажете о моем плане. Но дальше… дальше с остальными сенаторами Плиний будет говорить лишь от своего имени. Внушит, что именно ему пришла в голову мысль сделать Траяна наследником Нервы. Или, вернее, он должен внушить каждому своему сообщнику, что именно тому пришла в голову эта замечательная мысль. Траян может мне многое простить, кроме одного — сознания, что именно мне он обязан властью. Дядюшку должны сделать властелином Рима благодаря его личным качествам, а не моим интригам.

— Разве он не отблагодарит тебя… — начал было Кука.

— Нет, — перебил его Адриан. — Я его слишком хорошо знаю. Обо мне ни слова. Как только Плиний начнет действовать, вы станете посланцами Нижней Мезии, уверите сенаторов, что данубийские легионы все как один за Траяна.

— Разве это правда? — усомнился Приск.

— Не больше чем предсказание о том, что я стану императором. В вашей власти сделать так, чтобы все стало правдой, даже самое невероятное.

Приск нахмурился, Тиресий понимающе кивнул, как будто не понял злого намека.

— Я дам вам с собой золото, — сказал Адриан. — Не деньги, нет, заемное письмо одному из банкиров в Риме. А Приск даст мне слово, что вы пустите желтый металл по назначению. За услуги я вам всем заплачу, и заплачу щедро — но только по возвращении. Чтобы у вас было желание вернуться. На дорогу выдам деньги. Легкая удобная повозка и верховые лошади. Помчитесь быстро. Еще у вас будет подорожная на смену лошадей.

— Ух какая роскошь! — восхитился Кука. — Мы — в отпуске, а дорога за счет казны.

— Все продумано, — одобрительно кивнул Тиресий. — Но почему бы тебе самому не поехать в Рим?

— А если ваша миссия сорвется? Если меня опередят? Кто поручится, что Касперий Элиан еще не захватил власть? Или, быть может, в Сирии уже составлен заговор. Что тогда? Вы знаете? А я знаю. Тогда рейнские легионы непременно восстанут и провозгласят Траяна императором. Я должен оставаться здесь, нашептывать Наталису, что делать, и следить, чтобы наместники обеих Мезий — как Нижней, так и Верхней, поддержали в случае мятежа Траяна, а не ринулись в кровавый водоворот за собственной добычей.

Адриан выложил перед Кукой на стол кошелек.

— Официально Приск едет хлопотать о возвращении конфискованного имущества отца. Вы его сопровождаете, поскольку путь дальний, и в дороге люди часто пропадают, особенно одинокие всадники. С вами будут один мой вольноотпущенник и раб-возница. При них языки не распускать.

— Кто старший? — спросил Кука.

— Разумеется, ты. Но вести переговоры будет Приск, с тобой вряд ли Плиний станет обсуждать вопросы внутренней политики.

— А мы поговорим с ним о банях! — тут же нашелся Кука и разлил по кубкам остатки вина из кувшина.

— За успех! За то, чтобы предсказание Тиресия сбылось.

Адриан поднял бокал и осушил до дна.

— Почему ты выбрал Приска, ясно, но все-таки, почему мы? — спросил Кука.

— А ты не догадываешься? Нет? Или Тиресий? Тоже нет? Ладно, ладно, продолжайте вашу игру. Но знайте: ваша дерзость — залог того, что вы преуспеете.

* * *

Как только они вышли из дома военного трибуна, Тиресий тут же напустился на Куку:

— Клянусь Геркулесом, мы вляпались в большое дерьмо!

— А в чем дело? — пожал тот плечами. — Съездим в Рим, развлечемся!

— Отпуск! Не лишиться бы нам в этом отпуске головы!

— Да ладно тебе! Или… Ты что-то такое предвидишь?

— Вполне вероятно… Я аж прямо чую опасность, как жар от костра! — Тиресий стал мрачнее обычного. — Это ты меня подбил, Кука: «Предскажи Адриану титул императора, ну предскажи!» — Тиресий довольно верно изобразил голос Куки. — Теперь видишь, что вышло? Мы должны сами организовать ему этот титул.

— Не ему, а дядюшке! — попытался оправдаться Кука.

— Большая разница? — окрысился Тиресий.

— Да уж, дразнить Адриана властью — все равно что подгонять бегущего! — фыркнул Приск. — Но почему бы нам не постараться…

— Ради чего? Ради Адриана? — Тиресий, похоже, разозлился не на шутку.

— Ради Адриана. И ради того, чтобы не было гражданской войны.

Глава III

Поездка в Рим

Весна 850 года от основания Рима[105]

Нижняя Мезия — Рим

Трое друзей не просто ехали в Рим, они мчались. Кто знает, быть может, прежде чем они доберутся до столицы, Нерва будет уже мертв, а преторианский префект провозглашен императором. Или в Сирии составят заговор, и восточные легионы провозгласят нового императора.

В Аквилее друзья попытались узнать новости, но, похоже, все было пока тихо. Разве что из уст в уста передавали фразу Кация Фронтона о том, что анархия еще хуже тирании. Нерва чеканил монеты с девизом «Согласие в армии», и это настораживало.

* * *

Похоже, со времени последнего визита к Плинию три года назад рабы в этом доме разбаловались еще больше. Секретарь, не пустивший гостей дальше атрия, выглядел так, как будто был если не хозяином, то сыном хозяина этого дома — наверняка. Лицо гладкое, круглое, щеки так и лоснятся, чисто выбрит, волосы завиты. Он улыбался красными крупными губами, источая самодовольство.

— Хозяин отсутствует, — бросил он небрежно. — Господин ныне заведует Сатурновой казной,[106] вы и представить не можете, сколь много это отнимает времени.

— Нам нужно срочно увидеться! — объявил Приск. — Я прибыл из Нижней Мезии, и времени у меня в обрез.

— Ничем не могу помочь!

— Но записку можешь передать?

Раб выразительно покосился на запястье Приска, вернее, на его кошелек.

Приск достал два денария и выложил на стол. Секретарь надул губы. Пришлось добавить еще три.

— Записку передам, — пообещал наглец.

Приск тут же достал таблички, начертал:

«Гай Осторий Приск, сын Гая, Плинию Секунду привет!

Я прибыл из Нижней Мезии, дабы восстановить свои права и вернуть ту небольшую сумму, которую конфисковали у отца.

Мне милостиво позволил совершить эту поездку Элий Адриан, племянник Марка Ульпия Траяна, доблестного наместника Верхней Германии.

Будь здоров!»

Приск запечатал письмо и отдал секретарю.

Плиний — умный человек, и непременно прочтет между строк, что Приск явился вовсе не ради тех крох, что можно было выцарапать назад из государственной казны. Вопрос в другом — захочет ли он лезть в это опасное дело?

* * *

Встреча с Плиниевым секретарем не особенно обнадежила. Больше всех разозлился Кука.

— Если каждый раз за передачу записки мы будем платить по пять денариев, нам никаких денег не хватит: ни тех, что выдал Адриан на расходы, ни тех, что должны пойти на подкуп нужных людей, — заметил прижимистый парень.

— Ну, мы как раз этим и занимаемся, — возразил Приск. — Тратим суммы на подкуп.

— Рабов?

— Разве Адриан обговорил, что мы должны подкупать только свободных?

— Ага, вот она — честность! Да ты увертлив, как жулики из книги Петрония Арбитра! — воздел к небу руки Кука. — Что, не веришь, что я читал книгу Петрония? Свиток как раз забыл в бане один шалопай, а я прочел ту часть, где описывается пир Трималхиона.

— Почему-то я так и подумал, — улыбнулся Тиресий.

— А ты молчи, предсказатель! Неужели не мог сказать, что дело сладится и без нашего участия — только по воле звезд?

— Как раз только по воле звезд не получится, — покачал головой Тиресий.

— Ну хорошо, хорошо, я даже рад, что мы в столице! — примирительно воскликнул Кука. — Куда мы теперь? Я бы, к примеру, сходил на скачки в Большой цирк. Сегодня есть скачки? Поставим пару денариев…

— Попробуем отправиться на Форум, быть может, Плиний все еще занят делами, и мы его там повстречаем. — Приск явно считал, что развлекаться им рано.

* * *

Но повстречать Плиния им в тот день не удалось. Казначей уже покинул канцелярию при храме Сатурна, отправившись к одному из друзей на обручение дочери. Легионеры, проплутав два часа по улицам, голодные и злые, наконец разыскали нужный дом возле статуи с дельфином, но Плиния там уже не застали — он ушел к другому своему знакомцу — подписывать дополнение к завещанию. Уже близились сумерки, значит, после действа с завещанием Плиний отправится на обед.

Тогда, наконец, посланцы Адриана поняли, что искать делового человека в Риме бесполезно.

— К Плинию отправимся завтра утром, — решил Приск, — растолкаем клиентов, что приходят по утрам в дом патрона клянчить деньги, и поговорим с казначеем Сатурна по душам.

— А что теперь? — спросил Кука и облизнулся.

Он уже предвкушал визит в место куда более интересное, чем канцелярия или добропорядочный дом Плиния.

— Я хочу посмотреть на свой дом, — заявил Приск.

— Что?

— На мой бывший дом.

Тиресий и Кука переглянулись.

— Стоит ли? — осторожно спросил Тиресий. — Ведь там кто-то нынче живет.

— И что? Я не могу поглядеть на родные стены? Где жил еще мой дед? Где умер мой отец?! — Кровь бросилась Ириску в лицо.

Тиресий пожал плечами. Он чуял опасность, как пес чует свежую кровь. Именно этот запах — запах крови — преследовал его с тех пор, как они вступили в Рим. Он не говорил об этом друзьям, потому что не мог назвать конкретный источник опасности: смерть смотрела на них отовсюду.

* * *

Поначалу Приск не узнал родовое гнездо — новый хозяин выселил торговца маслом, устроил перед домом портик из четырех колонн, надстроил второй этаж, все заново отделал и перекрасил.

— Хороший домик, — заметил Кука, — жаль, уже не твой.

Внезапно Приск отшатнулся и скрылся за спинами друзей: из дома вышел худой черноволосый человек в новенькой тоге.

Брюнет бросил рассеянный взгляд на провинциалов в серых плащах и двинулся по своим делам.

— Кто это? — спросил Тиресий, провожая черноволосого взглядом.

— Авл Эмпроний, доносчик…

Приск схватился за рукоять кинжала и рванулся следом, но Тиресий вцепился в его плечо, а в следующий миг на приятеле повис Кука.

— Нет, Гай, нет! — прошипел Тиресий. — Ты погубишь себя и все наше дело.

— Я должен отомстить! — Приск задыхался.

— Должен, — согласился Тиресий. — Но месть всегда можно отложить на пару лет, тогда как любовь и благодеяния не терпят отлагательств.

Кука ухватил Приска за руку, подволок к ближайшему фонтану (впрочем, Гай не особенно сопротивлялся) и подставил голову приятеля под струю воды.

— Ну, пришел в себя? — спросил бывший банщик.

— Я должен отомстить, — повторил Приск уже без прежней страсти.

— Ты отомстишь, но не сейчас, — предрек Тиресий.

— Откуда ты знаешь?

В ответ предсказатель лишь снисходительно хмыкнул, потом сказал:

— Если наша миссия удастся, месть твоя будет слаще меда.

* * *

День уже клонился к закату, так что легионеры отправились в гостиницу, где их поджидал вольноотпущенник Адриана Зенон.

Но сидеть в гостинице вечером, когда ты приехал из Мезии в Рим, было, по меньшей мере, глупо. Решено было первым делом отправиться в ближайшую таверну и хорошенько пообедать. Зенона прихватили с собой — не торчать же парню в одиночестве и караулить солдатские мешки с сухарями.

Поскольку в доходных инсулах во многих квартирах не было кухонь, то отыскать таверну, где можно после заката недорого перекусить, не было проблемой. Фалерн, окорок, немного спаржи, соленые оливки. Легионеры посидели недурно, выбрались на улицу захмелевшие уже около полуночи. Кука стоял за то, чтобы отправиться в какой-нибудь лупанарий, и стал требовать от Приска указать самый лучший. Приск отнекивался, поскольку во время жизни в Риме в подобных заведениях не бывал.

— По-моему, за нами следят, — шепнул Тиресий.

Приск хотел обернуться, но Тиресий пихнул его в плечо — этакий дружеский хлопок.

— Не оборачивайся! — шепнул предсказатель.

Теперь и Приск краем глаза заметил следующего за ними человека в толстом плаще. Парень пытался изображать гражданского, но поступь у него была военная.

— Преторианец, — сказал с уверенностью Приск.

— Готов поставить свое годовое жалованье против твоего, что наш милый утренний собеседник передал записку, но отнюдь не Плинию, — прошипел Тиресий.

— Бежим! — выдохнул Кука, и они припустили.

За ними тут же устремились в погоню — грохот тяжелых башмаков раздался следом. Обернувшись, Приск различил гребни на шлемах и алые плащи. Похоже, за ними пустился в погоню контуберний преторианцев.

Друзья нырнули в ближайший переулок, сделали поворот. Вел Приск — он худо-бедно ориентировался в этих кварталах, в то время как остальные прибыли в Рим впервые. Улицы не освещались — разве что где-то в окне смутно горел огонек, зато почти полная луна серебрила Город.

Вылетев на один из перекрестков, друзья внезапно оказались свидетелями ограбления — трое мужчин напали на женщину в сопровождении служанки и двух рабов-карликов. Один из громил пытался содрать с нарядной красотки накидку-паллу. Но что-то пошло не так, грабитель вдруг согнулся и рухнул на колени. Девушка-прислужница завизжала, и под ее заливистый крик пал второй грабитель. Однако друзьям некогда было разбираться, что происходит, и кидаться на помощь безрассудным девицам: они сами были добычей, и их жизни не стоили и медного асса.

Увидев четверых крепких парней (Зенон был повыше и Куки, и Тиресия, не говоря о Приске) и несущихся вслед за ними преторианцев, грабители кинулись бежать (вернее, дали деру только двое, двое других так и остались на мостовой). К изумлению Приска, в бегство обратились и девицы с карликами. Красотка, содрав с себя паллу, припустила будто атлет на Олимпийских играх, от нее не отставала и вторая юница. А вот карлики на коротких ножках забег с ходу проиграли и прижались к стене, пропуская Приска и его спутников, а потом нырнули в одну из дверей ближайшего дома. В какую — рассматривать было некогда.

Младшая из бегуний стала отставать, Приск, вырвавшийся вперед, должен был вот-вот ее настигнуть. Но тут старшая обернулась и ринулась назад. В лунном свете серебром сверкнул клинок. Не кинжал — меч! Удару, который она нанесла, мог бы позавидовать любой легионер!

Приск в последний момент успел увернуться, оплел ее руку плащом, как ретиарий оплетает сетью, перехватил запястье. И в этот миг узнал противницу:

— Мевия!

Она дернулась и застыла. Глаза ее расширились. Открыв рот, она смотрела на что-то там, за спиной Приска.

Легионер обернулся. Кука, Тиресий и Зенон были почти рядом. Но не это так поразило Мевию.

Огромный пятиэтажный дом рушился, поначалу совершенно бесшумно. Инсула оседала, будто невидимый великан сминал его кулаком. А потом тишина лопнула: раздался треск деревянных перекрытий, грохот разваливающихся каменных блоков, кирпичи, будто ягоды из корзины, брызнули во все стороны, а в ночное небо, переливаясь в лучах Селены, поднялось облако известки и пыли.

Дом рухнул аккурат на преторианцев, похоронив под собой весь отряд. Несколько еще скрепленных раствором кирпичей откатились к ногам Тиресия, и тот отступил, как невольно отступает человек перед набежавшей волной.

— Извини, Гай, я тебя поначалу не узнала, — произнесла Мевия спокойным, лишенным каких-либо эмоций голосом.

— Это мои друзья. — Приск указал на своих спутников. — Тебе не стоит их бояться.

— Когда это я боялась? — усмехнулась Мевия.

Из соседних домов уже выбегали люди, кто-то даже пытался раскидать кирпичи и оттащить балки. Женщины выли и причитали. Карлики, которым повезло засесть в соседнем доме, тоже выскочили.

На первый взгляд эти коротышки казались безобидными, но Приск сразу вспомнил почему-то Паука и первым делом обнажил кинжал.

— Не трогать! Друзья! — крикнула Мевия. Так кричат злобным псам, когда незнакомец стучится в ворота.

— Да уж, друзья, — пробормотал лохматый уродец с коротенькими руками и ножками.

Но кинжал, который обнажил под плащом, все же вложил в ножны.

— Идем отсюда! — сказал Приск и подтолкнул Куку и Тиресия в спину. — Сейчас здесь будет ночная стража, они займутся раскопками и наверняка поинтересуются, что делают три легионера из Нижней Мезии ночью в этом районе.

— Давайте я отведу вас к себе, — предложила Мевия.

— А где ты живешь? — живо заинтересовался Кука, вообразивший, что Мевия обитает в роскошном особняке.

— В курятнике вроде этого. Надеюсь, нам повезет, и в эту ночь он не рухнет.

* * *

Хозяин был уверен, что сдает флигелек с отдельным входом двум гулящим девкам. На самом деле девицы добывали себе на жизнь способом куда более изысканным. Одевшись красиво и богато, в сопровождении двух карликов они прогуливались в опасных местах по ночам. Грабители кидались на них, будто мухи на мед, но вместо того, чтобы получить кошелек или золотое ожерелье, находили удар кинжала или меча в живот. Обычно до этого грабители успевали обчистить парочку-другую прохожих, так что смелым девицам и их напарникам доставалось чужое добро. Прежние противники на арене, карлики и девы-гладиаторы, теперь занялись совместным промыслом.

— Нынче времена смутные, не до охраны улиц, так что мы ловим рыбку в мутной воде! — с улыбкой объяснила Мевия.

Если снаружи пристройка дома выглядела неказисто, то внутри комнаты были чистыми и весьма прилично обставленными.

— Так тебя освободили? — спросил Приск.

— Разумеется, нет. Я попросту сбежала в тот день, когда погиб твой отец. Разве ты не помнишь?

— Но как же клятва, деревянный меч…

— Гай, дорогой, — перебила Мевия, — все это условия для мужчин. А женщины — они никогда не были настоящими гладиаторами. Ты когда-нибудь слышал, чтобы женщине вручали деревянный меч? Это же чушь! Если была рабыней — рабыней и останешься. Если свободная — значит, свободная… просто, как говорится, лишенная чести.

— Но ты же утверждала…

— Лгала!

Приск подозревал, что и сейчас она говорит неправду, но не стал ничего больше выяснять.

— Но что-то было настоящим в твоей судьбе?

— Кровь и деньги. Ты-то как? — поинтересовалась бойкая девица, подливая гостям неразбавленное вино.

— Служу в легионе, приехал хлопотать о возвращении наследства. Вот только не знаю, к кому обратиться… у меня есть несколько рекомендательных писем.

— Не рассказывай мне басни! — засмеялась Мевия. — Твое наследство не стоит денег, затраченных на дорогу. Я знаю, для чего ты приехал.

Друзья переглянулись.

— Весь Рим об этом, что ли, говорит? — пробормотал Кука.

Ему уже чудилось, что даже шлюхи в лупанарии обсуждают поручение Адриана.

— Ты явился убить Авла Эмпрония, — объявила Мевия.

Тиресий перевел дыхание, и Приск понадеялся, что бывшая гладиаторша ничего не заметила.

— Нет, — сказал Приск, — Авла Эмпрония мне убивать запретили.

Мевия прищурилась.

— Я все поняла, — кивнула после небольшой паузы. И добавила шепотом: — Я знаю, на кого ты охотишься. Я помогу.

Пора готовиться к новым тяжким временам, полагали в Риме, когда ничего от человека не зависит, когда надо попросту выживать. Визит троих посланцев Адриана Плиния попросту испугал, но въевшаяся в кровь порядочность не позволяла выставить гостей за дверь.

— Если Нерва усыновит Траяна, никакой наместник Сирии принцепсу уже не будет опасен, — заверил его Приск.

— А Касперий Элиан? — усомнился Плиний. — Он будет спокойно наблюдать за нашими действиями?

— Вряд ли. Однако, если Нерва объявит об усыновлении, убивать Нерву уже будет бесполезно — Траян станет законным наследником, легионы тут же провозгласят его императором. Обе Мезии поддержат Рейн.

— Нерва может сделать Траяна консулом на следующий год… — стал прикидывать все возможные ходы Плиний. Вариант с усыновлением его явно не вдохновлял. — Адриан слишком молод, чтобы решать судьбу государства, даже если он племянник такого уважаемого человека, как Траян.

— Нерва не должен знать, кто подал идею. Допустим, группа мудрых сенаторов, твоих друзей, вполне бы могла предложить кандидатуру Траяна, — заметил Приск. — Наместник Верхней Германии не свергнет Нерву и не станет бояться собственной тени, как Домициан, значит, не будет убивать просто так.

— Мы можем связаться с принцепсом с помощью его секретаря Титиния Капитона. Это человек надежный. Дома он хранит изображения Брута, Кассия и Катона Младшего.[107] Немногие на такое ныне отваживаются. Но записка — это слишком ненадежно. Я переговорю с нужными людьми. А вы встретитесь с Нервой и подтвердите преданность Мезии, — задумчиво проговорил Плиний. — Но, как только мы явимся на Палатин, префект претория узнает об этом. И я не гарантирую, что мы выйдем из дворца живыми.

— Да, на Палатин соваться нельзя, — согласился Тиресий.

— Почему бы нам не встретиться в банях? — спросил Кука.

— В банях? — недоуменно переспросил Плиний.

— Ну да, в термах римляне проводят нередко целый день! — Кука пришел в восторг от своей идеи. — Почему бы тебе и твоим друзьям не отправиться в термы в сопровождении клиентов и рабов, а Нерва… он тоже может захотеть погреть старые косточки в кальдарии. Обычная встреча. Обычные разговоры.

Плиний восхищенно хлопнул в ладоши:

— О, боги! Ну конечно же, термы!

Глава IV

Банный день

Весна 850 года от основания Рима[108]

Рим

Занятная получалась процессия. Клиенты собрались на улице возле дома Плиния еще до рассвета, дожидались, когда же господину будет угодно их принять. Наконец привратник открыл дверь, и пришедших дармоедов допустили в атрий. Приск и его спутники, пришедшие чуть позже, избавлены были от неприятного стояния на улице, зато стали свидетелями свары: приживалы ссорились и спорили, кого сегодня их патрон поведет в бани за свой счет, а кого не удостоит такой милости. В основном это были вольноотпущенники, но среди прочих толкались еще человек пять свободных обедневших бездельников.

Наконец патрон вышел. Плиний с показной любезностью поздоровался со всеми, назвал каждого по имени (раб-номенклатор[109] пару раз подсказал), и процессия двинулась к термам Тита, что находились сразу за амфитеатром. Патрона несли в лектике, остальные шли пешком. Рабы несли скребки, масло, ткани, вино, холодную воду и закуски. У дверей терм процессия столкнулась с почти точно такой же — это прибыл старый Спуринна, один из самых близких людей Плиния, рьяный противник Домициана. На него, видимо, Плиний больше всего уповал.

Однако важного разговора стоило ждать не сразу: поначалу полагалось помыться, а банный ритуал начался с натирания маслом и посещения парильни. Здесь, обливаясь потом, господа лишь перекинулись отдельными фразами. Плиний представил своих гостей сенаторам. Все трое были старше Плиния, все уже побывали в консулах, и все (по заверениям Плиния) были друзьями и сторонниками Траяна. Нервы еще не было, но (шепнул Спуринна) он придет обязательно.

Когда господа вышли из парильни, рабы принялись соскребать с распаренных тел масло и обливать горячей водой, Плиний сидел с закрытыми глазами, наслаждаясь процедурой.

Приск вдруг протиснулся к нему, тронул за руку и спросил:

— Кто это?

— О ком ты, мой друг?

Плиний открыл глаза…

— Не верти головой! — прошипел Приск без всякого почтения. — Он стоит прямо за мной, просто посмотри. Средних лет, рыжий, нос мясистый… Этот тип о чем-то разговаривает со Спуринной.

Плиний потянулся, медленно повернул голову. Ни единого неосторожного движения. Все естественно. Оказывается, этот честный человек — вполне искушенный интриган.

— Уже отошел в сторону. Критий, — обратился Плиний к своему номенклатору, — выясни, что за человек этот рыжий тип, с кем пришел, чей клиент. Скажи, Плиний хочет всем устроить подарки к концу дня. Сообщишь господину Осторию.

Критий тут же ринулся выполнять приказание.

Приск подошел к друзьям.

— Скоро закончите? — спросил намеренно громко. — Не пойти ли нам поплавать в бассейне?

А потом шепнул:

— С кем пришел тот рыжий? Тиресий, ты не заметил?

— Кажется, со Спуринной. А в чем дело?

— Это центурион преторианцев.

— Ты не ошибаешься?

— Я бы узнал его в полной темноте.

Теперь рыжий уже крутился возле других старичков, друзей Плиния. Он явно что-то вынюхивал.

Критий вернулся:

— Якобы клиент Спуринны, появился пару дней назад, откуда и кто, неведомо. Его не слишком опасаются: политические доносы хотя и не отменены, но сенаторам ничем не угрожают.

Отрапортовав, Критий тут же исчез.

— Зато нам угрожает этот парень, — произнес одними губами Тиресий.

— Что будем делать?

— Тут есть еще одна маленькая жаркая парильня, — сказал Кука, — и там сейчас почти никого нет, я заметил.

Друзья переглянулись.

— Похоже, нам придется еще раз попариться, — сказал Тиресий.

Друзья подошли с равнодушным видом к рыжему.

Кука хлопнул его по плечу.

— Э, парень, да ты какой грязный! Плохо вымылся. Надобно вернуть тебя в лаконик!

Кука и Тиресий подхватили центуриона под руки и повели. Со стороны все выглядело милой дружеской возней.

Тот попытался сопротивляться, закричал. Кука и Тиресий захохотали. На них никто не обратил внимания — молодые бычки бесятся, и только.

Какого-то ветерана, что сидел в лаконике, бесцеремонно выставили, дверь замкнули медным ковшиком.

— Вы что, спятили… да я… — взвился центурион.

— Кто тебя послал? — перебил Тиресий.

— Вы все трое покойники! — объявил рыжий.

— Еще нет! — Бывший банщик очень грамотно заехал кулаком в скулу центуриону. — Бедняга! Он поскользнулся на мраморном полу.

— Я — центурион преторианцев! — закричал рыжий. — Если вы меня немедленно не выпустите, вас разрежут на куски!

Встать он не успел — Кука вновь его опрокинул. Кому как не Куке было знать все коварство банных полов.

— Никакой это не центурион — вдруг сказал Кука. — Это банный вор, он украл в прошлом месяце мой плащ.

— Да вы что… — Рыжий опешил.

— А у меня — новые башмаки, — кивнул Тиресий. — Все время вертится в раздевалке. Чуть оставишь что без присмотра, он тут как тут.

Центуриона, обалдевшего от жара и от побоев, вытащили в холодный вестибюль.

Был как раз приток народа, многие раздевались.

— Банный вор! — заорал Кука. — Мы поймали банного вора.

И вновь сделал подсечку, опрокидывая центуриона на пол. Из раздевалок устремились полуодетые граждане обоих полов. Кажется, из женской раздевалки примчалось куда больше, чем из мужской. Визг, крики, жертву принялись рвать и топтать. Кука вовремя отскочил в сторону, Тиресий был не так проворен, посему лишился клока волос и обрел три глубоких царапины вдоль спины. Приск же остался в центре маленького тайфуна, он бил и бил, изо всей силы, сладостно и со страстью. В этот миг он жалел об одном: что не обладает силой своего отца, этого римского Геркулеса, который умел убивать одним ударом кулака.

Наблюдая за свалкой, Кука сказал Тиресию:

— Был один случай в термах, когда я работал в Байях. Рабы придушили господина в лаконике и сказали, что патрон потерял сознание от жара и умер.

— А следы удушения? — поинтересовался предсказатель.

— Все было сделано очень аккуратно — душили скрученной простыней, никаких следов.

— Мы бы могли это устроить…

— Вряд ли. Такие фокусы проходят в частных банях, а в общественных термах слишком много народу. Кстати, нам пора убираться — сейчас явится стража — разнимать дерущихся. Эй, Гай! — крикнул товарищу. — Выбирайся! Хватит!

Кука все верно рассчитал: как раз в этот момент несколько здоровяков из обслуги бани кинулись в свалку, раскидали нападавших и извлекли тело рыжего центуриона. Похоже, преторианец был без сознания. Приска отбросили к базису группы Лаокоона, украшавшей вестибюль бани. Друзья подхватили Гая под руки и оттащили в сторону. Приск хотел ринуться вслед за банщиками, на чьих мощных руках повис центурион, но Тиресий удержал его и шепнул:

— Не надо.

Приск всмотрелся. В первый миг ему показалось, что рыжий без сознания. Потом понял: нет, не без сознания — мертв — между ребер чернело небольшое отверстие, кто-то нанес удар в самое сердце.

Приск огляделся, пытаясь определить, кто это сделал. У него самого в этот миг оружия при себе не было. Краем глаза он увидел, как скользнула в женскую раздевалку гибкая фигура, закутанная в льняную ткань. Блеснуло и исчезло тонкое узкое лезвие.

Мевия.

Так вот о ком она говорила ночью! Ну что ж, она тоже имела полное право подвести в этой схватке черту.

* * *

«Совещание» устроили в базилике терм, в одном из ее нефов.

Старый Нерва слушал Плиния внимательно, но при этом опасливо косился на Приска: один глаз у легионера заплыл, губа разбита, на щеке алели следы ногтей. Принцепс явно не питал доверия к посланцу Нижней Мезии, хотя тот раздобыл чистую простыню вместо забрызганной кровью.

Но речь Плиния текла так мягко, так завораживала, что вскоре Нерва начал согласно кивать. Но, услышав слова «усыновить Траяна», вздрогнул всем телом.

— Усыновить Траяна? — переспросил старый принцепс, и лицо его сделалось испуганным и жалким. — Но все же знают, что сталось с Пизоном… и с Гальбой… его усыновившим…

Нерва невольно повел головой, будто ощутил на шее холодное лезвие.

— Траян — отличный полководец, его любят в войсках… Рейнские и данубийские легионы все на его стороне…

Нерва отрицательно покачал головой.

Тогда Спуринна уселся рядом с Нервой, заговорил сильным, хорошо поставленным голосом:

— Траян не даст в обиду… хороший солдат… честный солдат… — долетали до Приска обрывки фраз.

Спуринна много воевал во времена Веспасиана, и в его устах слова «хороший солдат» значили многое.

Нерва явно колебался. Он верил Траяну, но наместник Верхней Германии был слишком далеко, а префект преторианцев — очень даже близко.

— Тебе нужна защита, принцепс, — сказал дородный краснолицый человек лет пятидесяти. — Только Траян может тебя защитить. Ты должен сделать его не просто наследником, а соправителем.

— Кто этот толстый? — спросил Кука у Приска.

— Луций Лициний Сура, Плиний говорит, близкий друг Траяна. Один из самых близких…

— Не люблю я близких друзей, — пробормотал Кука. — Они, как кукушки, выживают друзей обычных.

И неожиданно подался вперед:

— Тебе нужен настоящий массаж, принцепс. Все эти лентяи вокруг тебя лишь водят руками, вместо того чтобы хорошенько размять каждую косточку. Доверься мне, я вдохну в тебя новую жизнь!

— Так ты…

— Неважно, кто я, главное, что руки у меня золотые!

Последующие полчаса Кука занимался старым принцепсом лично — разминал пальцами, рубил и пилил ребрами ладоней, раздавливал вялые мышцы кулаками и под конец похлопывал подушечками пальцев.

Если в начале процедуры Нерва стонал от боли, то в конце — от удовольствия. Порой Кука что-то приговаривал, но, что именно, никто расслышать не мог.

— Сура! — обратился Нерва к толстяку сразу же после процедуры. — Тебе, кажется, придется поехать к Траяну. Но только так, чтобы Касперий ничего не пронюхал.

Кука подмигнул Приску — мол, дело слажено.

* * *

— Что ты ему сказал? — спросил Приск, когда друзья покинули термы.

— Что на самом деле мы присланы по приказанию самого Траяна, но это тайна, никто кроме самого Нервы об этом знать не должен. Даже Плиний, даже Лициний Сура.

— И он поверил?

— Когда я разминаю спину, мне никто не может противиться! — заявил Кука.

Глава V

Отъезд Адриана

Осень 850 года от основания Рима[110]

Эск

По возвращении из Рима Валенс и его «славная восьмерка» стали ожидать со дня на день гонца — с известием, что Нерва сделал все, как надо, и Траян усыновлен. Но день проходил за днем, миновало лето, наступила осень, а нужной вести так и не было.

Правда, пришло сообщение, что Спуринна по распоряжению принцепса почтен триумфальной статуей за давние победы над племенем Бруктеров. Заодно статую поставили и его рано умершему сыну, который никак себя проявить не успел, — вещь для Рима невероятная. Подобное сообщение можно было трактовать как знак, что дело Траяна пока что не умерло.

Адриан нервничал, не находил себе места. Кажется, он и сам был уже не рад, что не отправился в Рим лично, а послал мальчишек, которые испортили все дело.

Но вот однажды в лагерь въехал запыленный письмоносец, уставший настолько, что даже копье со знаком бенефициария не мог держать прямо. По лагерю пошли гулять слухи. Нерва умер? Что за известие? Кому теперь вновь будут присягать легионы?

Слухи, однако, перебродили и стихли, легат лишь усилил посты и отправил двойную стражу в бург у реки. Значит, события важные, сообразили легионеры. Но не смерть принцепса, иначе бы новость тут же стала известной в лагере.

Потом легат Наталис вызвал к себе трибуна-латиклавия Элия Адриана, и они вдвоем заперлись в претории.

И, наконец, разнеслось: Император Цезарь Нерва Август усыновил Марка Ульпия Траяна.

На другой же день рано поутру возле домика военного трибуна забегали слуги — выносили увязанные в узлы вещи, сундуки, в деревянные ящики укладывали закутанные в тряпки статуи. Адриан уезжал.

— А мы? Мы тоже поедем с ним? — спрашивал у друзей Квинт.

Ему не отвечали. Кука и Тиресий переглядывались. Они уже полагали, что отправятся с Адрианом вместе в Германию, поближе к Траяну.

Но суета длилась и длилась, а за подопечными Валенса никто не посылал. Вечером после завершения всех дел Кука не выдержал, стал выспрашивать Валенса, нет ли приказа об их переводе, а если есть, то в какой легион.

— Что, собрались в Германию ехать за наградами? — насмешливо спросил Валенс.

Все молчали. Кука кивнул.

— Никого из вас не переводят, — объявил Валенс. — А вы уж и рот разинули. Идем, Адриан вас всех зовет на прощальный обед.

Стол был накрыт роскошный. Но дом уже как будто умер. Статуи упакованы, ткани сняты, только мозаичный пол и обеденные ложа оставлены были для прощальной трапезы в столовой.

Блюда подавали отменные, никогда прежде никто из «славной восьмерки» не пробовал ничего подобного. Даже в доме у Плиния — там царила показная скромность, каша с медом да жареная свинина. Адриан же устроил настоящее пиршество — одно блюдо сменялось другим, легионеры не просто наелись, а обожрались и теперь с тоской смотрели на новые яства, от которых не в силах были отломить ни кусочка. Один Адриан был ненасытен.

— Грибы… не хотите отведать грибочков? — Военный трибун клал в рот очередной кусок и подмигивал гостям. — Такие в Риме на вес золота.

В ответ легионеры лишь грустно кривились.

— Считаете, что я вас всех обманул? — зло прищурившись, спросил Адриан.

Приск пожал плечами, а Кука выпалил:

— Почему мы не переводимся вместе с тобой?

— А ты как думаешь?! — Адриан вдруг махнул рукой, и серебряное блюдо с грибами слетело со стола. Тиресий вовремя успел отшатнуться, иначе металлический диск вонзился бы ему в грудь. — Вы, мои наивные друзья, воображаете, что Траян зовет меня в Германию, чтобы наградить? — Адриан расхохотался, ненатурально, зло. — Как бы не так! Траян в ярости, что я растратил кучу денег. А он не любит, когда кидают сестерции на ветер. Вот и прислал разносное письмо, требует, чтобы я ехал служить в Германию, поближе к дядюшке, под строгий контроль.

— А как же усыновление? Все эти расходы… — спросил изумленно Приск.

— Луций Лициний Сура взял на себя эту честь — то есть посредничество между Нервой и Траяном. Я, как и планировалось, в этом деле не фигурирую. — Адриан помолчал, стиснув зубы. — Дядя меня всегда недолюбливал. Мы разные. Он — солдат, а я… Кто я? — повернулся он к Приску.

— Художник… Или философ…

— Во-во! А Траян ценит только солдат и толковых администраторов. — Адриан выпятил изувеченный подбородок. — Вот что он видит. Вот что греет ему душу — военные шрамы. Впрочем, этот — не военный, а полученный на охоте.

— Но если Траян недоволен, не нужно было устраивать такой пир… — заметил Малыш. — Нам бы вполне хватило скромного обеда. Мы бы и так…

— Я все равно истратил кучу денег, так что несколько золотых не спасут моей репутации. Ешь! — Он пододвинул блюдо с фаршированными финиками в сторону Малыша. — Я же вижу, ты голоден!

— Зачем же мы тогда все… зачем ты хлопотал за Траяна! — воскликнул в недоумении Кука.

— Чтобы Траян стал императором. Он не любит меня. Это точно. Но не может меня оттолкнуть. Теперь у меня есть двадцать лет… Ты ведь сказал двадцать лет, Тиресий? — повернулся Адриан к предсказателю. Тот кивнул. — Вот видите. У меня есть двадцать лет, чтобы обаять дядюшку и доказать, что я — в первую очередь, хороший солдат. Не просто хороший, а очень хороший. И вы мне в этом поможете. Неважно, любит меня Траян или терпеть не может, все равно он сделает меня наследником. — Адриан смял в лепешку серебряный бокал, брызнули вверх остатки вина.

Легионеры переглянулись. Впрочем, не все. Квинт уже заснул за столом и сладко посапывал, по-детски положив ладонь под щеку.

— Из Рима пишут: Нерва болеет и долго не протянет, — продолжал Адриан. — Речь идет, скорее всего, о нескольких месяцах. Траян станет императором — тут уже никаких сомнений нет.

— Касперий Элиан не устроит какую-нибудь гадость? — спросил Приск.

— Не устроит. Префект претория мертв. Траян вызвал его к себе посовещаться по важным вопросам, совещаться не стал, тут же казнил — чтобы ни у кого не появилось больше желания навязывать свою волю принцепсу.

— И что теперь? — кажется, это Молчун подал голос.

— Я вас ненадолго покину. Но через год, максимум через два, вернусь. Начнется подготовка к большой войне.

Тиресий молча кивнул, подтверждая прогноз военного трибуна. И прежде легионеры говорили о войне с Децебалом, но никогда так уверенно, как Адриан.

— Вот видите, наш предсказатель со мной согласен! — рассмеялся Адриан.

— Разве с Децебалом нельзя договориться? — спросил Приск.

— А кто-то хочет договариваться? Казна пуста, долгов по налогам — сотни миллионов. Траян, придя к власти, вновь должен раздать войскам донативы. То есть взять еще несколько сотен миллионов у банкиров. А чем расплачиваться? Значит — война. Большая война с большой добычей. Есть два места, где можно добыть эти денежки. Парфия и Дакия. Да, Траян может пойти на Восток, но это будет ошибкой. Мы там увязнем, как увязает в песке пустыни горожанин, что решил поохотиться на львов. А вот Дакию мы можем раздербанить…

— Что? — переспросил Кука.

— Сожрать. Как говаривал Катон Старший: «Карфаген должен быть разрушен!»

— Ты — философ, и ты любишь войну? — с вызовом спросил Приск.

— Нет, не люблю. В отличие от Траяна. Но ты слышал, что болтал Мурена. Золота у Децебала столько, сколько чеканит Рим за двадцать или тридцать лет. Понимаете, о чем я? Тиресий напророчил мне двадцать лет ожидания и двадцать лет принципата. Значит, этих денежек хватит и мне, и Траяну. Сам-то я не особенно рвусь наверх. Пока. Пусть Траян воюет — он это умеет делать лучше всех… — Военный трибун обвел гостей долгим взглядом. Глаза его налились кровью, на лбу выступили капли пота. — А-а-а… вы же сейчас думаете, чего этот парень так разоткровенничался? — Адриан прищурился. — Да все очень просто, милые мои… Мы с вами вроде как заговорщики. И заговор наш будет длиться двадцать лет. Я — ваш патрон, вы — мои клиенты. Двадцать лет каждый из вас будет служить мне, пока не исполнится предсказание. А я буду следить, чтобы вы служили мне хорошо.

Зенон обошел всех легионеров и поставил перед каждым корзиночку с угощением, которую можно было взять с собой.

— Так мы не поедем с тобой? — спросил Квинт, просыпаясь.

* * *

Когда легионеры вернулись в казарму и вынули из корзинок куски курицы, завернутые в льняные салфетки, на дне у каждого нашелся кошелек с золотыми монетами. Всем досталось поровну — по десять золотых, то есть по тысяче сестерциев.

— Надеюсь, они не поддельные! — засмеялся Приск.

И осекся.

В казарму вошел Зенон и поставил перед Приском деревянный ящик.

— Лично тебе от Адриана, — сообщил вольноотпущенник и удалился.

Приск открыл ящик. Внутри стояли, плотно прижавшись друг другу, глиняные горшочки с разноцветными порошками.

Краски Адриана!

* * *

На другой день рано утром Адриан и его слуги тронулись в путь. Военный трибун ехал в первой повозке, устланной волчьими шкурами. Проезжая мимо восьмерки из пятьдесят девятой центурии, он выглянул, окинул молодняк внимательным взглядом.

Они салютовали ему, он поднял руку в ответ.

Часть II

Траян

Глава I

Усадьба Корнелия

Весна 851 года от основания Рима[111]

Эск

Новости из Рима приходили в лагерь довольно странные. Нерва, как и ожидали многие, скончался зимой, Адриан лично доставил дяде в Колонию Агриппины[112] известие, что тот отныне — властелин Рима. Но новый император не поспешил в столицу, а остался в Германии, инспектируя рейнские легионы, потом двинулся в Паннонию.

В Рим отправились его доверенные люди.

* * *

Хотя долгожданное пополнение прибыло в лагерь, под командой Валенса так и осталось восемь человек. Валенс продолжал их тренировать лично. Центурион надолго уходил со своими легионерами в горы, учил ориентироваться по солнцу, по стволам деревьев, по едва приметным следам. Еще учил, как надо бесшумно подкрадываться к человеку и убивать его ударом кинжала, прежде накрепко зажав рот ладонью. Или заставлял карабкаться по деревьям на самые макушки и осматривать местность. Опять же показывал, как взбираться по отвесной скале, и заставлял тренировать пальцы, катая меж ними часами речную гальку.

— Демосфен в рот гальку клал, — напомнил Приск, — а мы — под пальцы.

— Предлагаю в повязку на бедрах насыпать. Тоже для тренировки, — хихикнул Квинт, обожавший щегольнуть соленой остротой, но всегда не к месту. При этом он непременно краснел до ушей.

— У тебя что — проблемы, если нужны тренировки ниже пояса? — тут же сразил его в словесном поединке Кука.

— Чтобы троих девок за раз завалить. — Квинт покраснел еще больше.

— Так все равно у тебя денег на троих не хватит, — напомнил Кука.

На досуге Валенс заставил всех учить фракийский язык, для чего привел старого раба-фракийца и поселил в соседней комнате казармы. Потом брал с собой в канабу и заставлял общаться с местными по-фракийски. Их зачастую не понимали, или сами фракийцы с грехом пополам переходили на латынь. Кажется, фракийский язык был самой сложной частью их обучения.

* * *

Вторая зима в Мезии казалась чудовищно долгой, но вот, наконец, дохнуло с юга теплом, радостно по-весеннему засинело небо, днем стал подтаивать снег, а за ночь покрываться крепким настом.

— Поедешь со мной, Приск, — сказал Валенс как-то поутру.

В тот день уже вовсю текло с крыши барака, и радостная капель сулила близкое тепло и, возможно, первый настоящий поход для легионеров особой пятьдесят девятой центурии.

— Слушаюсь, центурион.

— В полном вооружении, — уточнил Валенс.

— Куда мы едем?

— Не слишком далеко. Корм для лошадей возьми. Сухари и фляга вина не помешают.

Лошадок выбрали смирных, Приск взял полюбившегося ему Крепыша. К тому же Валенс самолично нагрузил мула какими-то мешками и привязал поводья к седлу своей лошади.

Навстречу по дороге то и дело попадались крестьяне, обряженные в меховые плащи и безрукавки, непременно с кривым кинжалом у пояса, заросшие, вида самого зверского. Мезия никогда так и не была романизирована в отличие от других провинций. Любые ростки цивилизации тут начисто сбривало страшным дакийским фальксом, смывало наплывами варваров из-за реки.

Местные, в основном, ехали на запряженных мулами или волами повозках. Многие шли пешком, гнали овец, спешили в канабу, чтобы на другое утро в рыночный день продать выгодно зерно, скот и шкуры. Скорее всего, это потомки тех задунайских варваров, что еще во времена Августа переправились на правый берег с разрешения римских властей. Или тех, что уже при Нероне поселил в Мезии наместник провинции Тиберий Сильван.

Приск вглядывался в мрачные физиономии встречных — и невольно противный холодок бежал меж лопаток. А ну как не посмотрят, что перед ними римский центурион и легионер, накинутся со своими кривым кинжалами. Да еще, кто знает, может, у кого под мешками и фалькс припрятан или фракийский кривой клинок?

— Смотри так, будто ты легат как минимум, и у тебя с собой две когорты, — сказал Валенс, надменно поглядывая сверху вниз на идущего рядом с повозкой крестьянина, тот опустил голову, поправил капюшон меховой накидки и ускорил шаг. — Не показывай, что опасаешься их. Варвары, как звери, чуют чужой страх.

— Я не боюсь, — сказал Приск. — Мы отобьемся.

— Не отобьемся. Но все равно смотри так, будто ты одной левой можешь пятерых повалить на землю. Не посрами аквилу[113] Пятого Македонского. Наверняка раздумываешь, почему я тебя взял с собой? — спросил Валенс, когда они уже с полмили отъехали от лагеря.

День был чудный, солнце припекало так, что Приск пожалел, что поддел под плащ меховую фракийскую безрукавку.

— Наверное, потому, что я на лошади езжу хорошо.

— Ездишь ты плохо. То есть, может, для гражданского и неплохо, но для легионера — никуда еще не годится. Ты в полном вооружении ни залезть толково на коня не можешь, ни соскочить. Ну, по сравнению с остальными новобранцами, может быть, ты не так уж и плох, но Молчун ездит лучше. Тебе бы силу накачать, прежде чем в бой идти… Я взял тебя с собой, потому что так попросил хозяин усадьбы, куда мы едем в гости, — Луций Корнелий Сервиан.

Корнелий? То-то дорога знакомая!

Отец спасенного мальчишки Луция? Значит, Приск увидит Кориоллу?

Сразу бросило в жар, сердце запрыгало.

Она подарила ему золотой браслет. Но он так и не осмелился надеть подарок. Впрочем, браслет этот ему явно мал — украшение по женской руке. Но подарок хранил, носил на цепочке под лорикой.

* * *

Ехать было не так уж долго, кажется, собирались дольше. Поместье лежало в стороне от дороги — пашня и сад примыкали к небольшому холму, на южном его склоне устроен был виноградник. Сама усадьба напоминала крепость — обнесенная сложенной из камня стеной с массивными воротами, по бокам выдавались вперед две башни, копируя охранные сооружения лагеря Пятого Македонского. Дубовые ворота были закрыты. После того как Валенс постучал, на балкончике одной из башен появился кто-то из слуг, закутанный в плащ, глянул вниз, рассматривая гостей.

Валенс назвал себя.

Привратник исчез, и вскоре внутри послышалась какая-то возня, ворота открылись. Приск увидел небольшой двор и строения внутри, все спланировано было так, будто это не усадьба, а временный лагерь одной центурии.

Встречать гостей вышел Корнелий в длинном подбитом мехом плаще, под которым виднелась красная туника, как у солдата. Но шерстяные штаны и обшитые мехом мягкие туфли были варварского покроя.

Валенс спрыгнул на землю, обнял хозяина.

— Все матереешь, Корнелий!

— Валенс! Старина! Ну прям кремень! О тебя мечи можно точить — это точно.

— Ха, думал ли ты, когда полоскал меня в горячем источнике в Эммаусе, что я протяну эту лямку так долго?

— Да уж… ты был тогда как полудохлый щенок, которого отдают в жертву богине Гекате, — вздохнул Корнелий, припоминая те дни, когда на жарком юге они жили только одним-единственным днем, не думая, что случится завтра. Да и, наступит ли для них это завтра, было тогда большим вопросом, земля вокруг дышала убийственным зноем, но пуще любого самого разъяренного зноя, кажется пуще огня, полыхала ненависть окружавшего их народа. Наверняка пришлых римлян там, в Эммаусе, ненавидели больше, чем здесь, в Мезии.

— Ну, здравствуй, Осторий Приск, спаситель моего сына! — Корнелий пожал молодому легионеру предплечье. — Помню тебя, помню. Я перед тобой в вечном долгу!

Из дома выбежала девочка лет семи в меховой накидке, от быстрого движения капюшон слетел с головы, в темных волосах сверкали золотые ленты.

— А, малышка Флорис, ты все хорошеешь! — засмеялся Валенс.

Девочка прыснула, накинула на голову капюшон, пронеслась по двору и скрылась в амбаре. Через мгновение она вернулась с каким-то горшочком в руках, который ей наверняка был не нужен, — неслась лишь для того, чтоб поглядеть, кто же приехал.

Валенс и Приск проводили ее взглядами.

Парень в меховой куртке и шароварах увел лошадей.

— Приск! — повернулся центурион к легионеру. — Разгружай мула. Подарки всем привез, а девочкам — духи, аж с ног сшибают сильнее чесночного запаха и винного перегара.

Сам же и засмеялся, довольный шуткой. В этот миг на крыльце Приск увидел другую девушку, куда старше. Она смотрела на него, кажется совсем не обращая внимания на центуриона.

Кориолла. Она вновь изменилась! Сколько они не виделись? Год? Больше?

* * *

Их ждали, к приему готовились — истопили баню, накрыли стол. В доме было тепло, даже жарко — Корнелий провел трубы отопления под полом и в стенах во всем доме. Так что и хозяйка, и ее дочери могли расхаживать по комнатам в легких платьях и, лишь выходя на порог, накидывать меховые плащи. Столкнувшись с Гаем, Кориолла смутилась, залилась краской (даже шея покраснела, а уши буквально вспыхнули). Она тут же исчезла на кухне, было слышно, как она выговаривает ключнице:

— Эвбея, мы же принимаем Валенса!

Потом вновь выскочила, стрельнула глазами и убежала, чтобы вскоре явиться, но в другом платье и с золотым ожерельем на шее. Малышка Флорис носилась за сестрой и в точности повторяла все ее повадки, правда, с куда меньшей грацией. Маленький Луций (впрочем, какой он маленький — ростом уже почти сравнялся с Приском) старался держаться смело и уверенно, как и положено человеку тринадцати с половиной лет, который вот-вот наденет взрослую тогу. Глаза его горели восхищением при виде лорики центуриона и начищенных серебряных фалер (у Валенса их было семь, связанные цепью, они надевались и снимались все вместе).

Первым делом хозяин пошел показывать поместье. В атрии Корнелий самолично настлал узорный пол из черных и белых мраморных плиток. Незатейливый узор — в богатом доме в атрии на полу непременно выложат мозаикой настоящую картину — чудища морские, или же сражения гладиаторов, или битвы Александра Македонского, что ветеранской душе всего ближе. Но нанять мастера, чтобы украсился дом подобным чудом, было для Корнелия недостижимой роскошью.

Уже пятнадцать лет он строился, но никак не мог закончить усадьбу. Амбары, жилые помещения, бани — все уже было готово, но тут решил Корнелий соорудить еще маленький флигель для гостей.

— Друзей у меня в канабе и в лагере полно, не селить же всех в доме. Столько и комнат не наберется, — разъяснил хозяин.

— Не слишком ли ты размахнулся? — покачал головой Валенс.

— С чего это слишком? Флигель уже построен, летом оштукатурю да стены побелю. Жаль, только художника нет, чтобы фрески намалевал.

— Я бы мог, — вдруг сказал Приск.

— Он что, художник? — не поверил Корнелий.

— В моем контубернии все умеют рисовать, — подтвердил Валенс. — Правда — не фрески.

— Я знаю, как пишут фрески, — вдруг уперся Приск.

Быть может, потому, что поодаль, укутавшись в меховые накидки, стояли дочери Корнелия, и старшая, во всяком случае так показалось Приску, очень внимательно его слушала.

— Отпустишь его летом стену расписать? — спросил Корнелий.

— Если заплатишь, — кивнул Валенс.

— Ну ты и наглец! Тебе или ему? — хмыкнул хозяин.

— Мне, ему необязательно.

Валенс хлопнул Приска по плечу и расхохотался. Юноша так и не понял, что это — обмен шутками или в самом деле Валенс потребовал оплатить фрески.

После посещения бани гости надели чистые туники, и старшая Кориолла поднесла Валенсу и Приску венки, искусно сплетенные из веточек туи, засушенных цветков бессмертника и ажурных золотых листков. Было еще в венках несколько подснежников, но они мгновенно увяли.

* * *

— Много ли мне надо? — рассуждал Корнелий, смакуя в меру разбавленное хиосское вино. — Усадьбу достроить, дочерей замуж выдать, сына в люди вывести. Работать могу и умею, хоть и не молод уже годами. А что выходит, скажи, а? Не дают житья. То заречные «волки» приходят и все отнимают, а что не отнимут, то сожгут, то от имени Рима требуют фураж для лошадей да зерно скупают по бросовой цене для легионов. Ни подняться, ни окрепнуть. А дочери? Старшую замуж пора выдавать… А я ее из лука учу стрелять да мечом колоть. Если придется… да… такое дело.

— Сколько Кориолле уже? — спросил Валенс. — Пятнадцать?

— Четырнадцать исполнилось осенью.

— Самый лучший возраст для невесты.

— Рано еще, — буркнул Корнелий. Хотя сам знал: не рано, а самое время, если не замуж, то сговорить за выгодного жениха. — Да кому здесь отдавать такое сокровище? Свататься приезжали — да только все народ ненадежный, без земли и двора, а если и есть двор, то ворота нараспашку. Моргнуть не успеешь, как утащат сокровище за реку.

— Слушай, я вот что… — Приску показалось, что Валенс сейчас прокричит «Бар-ра!» и ринется в атаку, так закаменело его лицо. — Отдай ее за меня.

— Когда в отставку выйдешь! — тут же набычился Корнелий. — Чтоб законной женой была. Сожительницей не отдам.

— Так ведь признают потом брак и детей…

— Не отдам, сказано, в полюбовницы, и не проси.

— А коли трибун посватается?

— Так трибунам жениться можно. Трибуну отдам, — усмехнулся Корнелий.

Шутка вышла горьковатая: трибун, оно, конечно, жених завидный, если латиклавий — то вообще юнец, если из остальных пяти, то постарше, но все равно человек молодой, около тридцати, в самой, можно сказать, силе, да только никто из них не женится на дочери ветерана, поселившегося в провинции. Латиклавий — тот вообще сенаторский сынок, а другие трибуны — из всадников, опять же по цензу должны иметь состояние не меньше четырехсот тысяч сестерциев. Поговаривали, правда, что пора бы разрешить жениться центурионам, — все они люди немолодые, лет двадцать оттрубившие во славу Рима, и, когда выйдет им отставка, поздновато бывает думать о семье. А приблудной девкой в канабе с незаконными детьми не всякая приличная женщина согласится жить. Пока разговоры эти всячески пресекались, мысль позволить центурионам стать людьми семейными казалась приверженцам традиции ужасающей крамолой, покушением на саму божественную Дисциплину.

— Я через два года в отставку выйду, — сообщил Валенс, глядя на девушку, что теребила обеденную салфетку, вместо того чтобы отправлять в рот кусочки свинины.

— Вот через два года и женишься, — отрезал Корнелий.

— Так обещай ее мне.

Обычно сватали невесту никак не раньше чем за год. И то, что Валенс просил ждать два года, было вроде как против обычая, но Корнелий, хотя и помрачнел, все же сказал:

— Обещаю. Но только два года, не больше.

— Приск! — повернулся центурион к новобранцу. — Ты — свидетель, что Корнелия теперь моя невеста.

— Ты меня забыл спросить! — вдруг подала голос девушка и в ярости отшвырнула салфетку.

— Что?! — как центурион, так и отец просватанной опешили от подобной дерзости.

— Валенс, я тебя всегда уважала и любила. Но как старого друга отца. Замуж за тебя не хочу! — Кориолла говорила все тише и тише, пунцовея. — Ты — старый. Вон как мой отец уже…

— Корнелия! — возмутилась мать.

— Молчи! — одернул отец.

— Что ж, тебе юнец нужен? — прищурился Валенс. — Как Приск?

— Мне нужен тот, кого полюблю, — сказано было уже шепотом. Но на Приска она успела бросить выразительный взгляд.

— Замолчи, Кориолла!

— И не подумаю! — вдруг выкрикнула она, надсаживая голос, прорываясь сквозь навалившееся онемение.

— Ты мне обещана, — сказал Валенс строго. — И не такой уж я старый, мне сорок только по весне исполнилось. Я в легионе с семнадцати.

— Отец!

— Все, дело решенное!

Кориолла вскочила и кинулась вон из столовой.

— Ничего, пусть артачится, — усмехнулся Валенс. — И не таких объезжали.

Приск во время этой сцены старательно делал вид, что пьет из кубка, хотя кубок давно опустел. Он не знал, стоит ли ему вмешиваться или лучше молчать.

* * *

Гай вышел во двор. Кориолла стояла на ступенях, накинув поверх легкого платья подбитую мехом накидку и всунув ноги в сандалиях в меховые просторные туфли. Услышав шаги, она обернулась.

— Он меня все-таки продал! — У Кориоллы дрожали губы. — Сначала заставят зубрить «Энеиду». А потом в рабство… Клялся, что не будет, и вот… вот… — Она замотала головой и вдруг закусила костяшки пальцев на левой руке — чтобы не разрыдаться.

— Валенс — хороший человек, справедливый, — пробормотал Приск, пряча глаза и заливаясь краской.

— Знаю… — ответила Кориолла, сглатывая ком в горле, — обида никак не проходила. — Но я его не люблю. Не люблю, и все. Что мне делать, а?

— Полюбить… — ляпнул Приск, тут же возненавидев себя за этот совет.

— Что? — Она нервно хихикнула. — Что ты сказал?

— Будь я военным трибуном, непременно к тебе бы посватался! — Приск не ведал, откуда взялась такая смелость. Может быть, потому, что от женитьбы был он двадцать с лишком лет огражден стенами лагеря.

Кориолла поначалу ничего не ответила, поежилась, поплотнее запахнула меховой плащ.

— Нас все время куда-то толкает в спину Фортуна, — сказал Приск. — Толкает туда, куда мы не хотим идти. Мы сопротивляемся, пытаемся свернуть на боковую тропинку, но она упрямо выводит нас все на ту же дорогу.

— Это правильный выбор? — спросила Кориолла.

— Не знаю. Скорее всего, нет. Просто неизбежный.

— Откуда ты, Приск?

— Из Рима.

— Там хорошо?

— Нет ничего лучше Рима, красивее Рима, величественнее Рима, страшнее Рима, — выпалил он.

— Ты хранишь мой браслет или продал? — вдруг спросила она.

— Храню.

Девушка кинулась ему на шею, чмокнула в губы и скрылась в доме.

* * *

— Что скажешь? — спросил на обратной дороге Валенс.

— Кориолла…

— Я не о девчонке спрашиваю. Ты в бабах понимаешь еще меньше, чем в лошадях. Я про усадьбу.

— Вроде хорошая. Стены добротные. Правда, комнат мало. Ну и… у Корнелия сын есть. Он ведь наследует. А дочерям достанется не больше четверти имущества.

— Сын наверняка уйдет легионером служить на двадцать пять лет. За усадьбой пригляд нужен. Кориолла у отца в любимицах, Корнелий наверняка оставит ей по наследству максимум того, что можно оставить женщине. Ну так что думаешь?

— Усадьба хорошая. Но граница близка.

— Вот и я про границу. Но если будет война, и границу отодвинут, усадьба эта вмиг в два, а то и в три раза подорожает. Вникаешь, о чем я?

— Не рано ли ты сговорил ее? — спросил Гай. — Еще два года ждать.

— Торопился опередить, — с усмешкой сказал Валенс.

— Кого?

«Неужели он меня опасается?» — изумился легионер.

— Не догадываешься?

Приск отрицательно мотнул головой.

— Нонний, — подсказал Валенс.

— Что, эта гадина?

— А, проняло! — Центурион невесело рассмеялся. — Я на этого Нонния собрал уже два свитка всяких мерзостей. Чуть он тронет кого, кто мне дорог, — вмиг передам все легату. Пусть почитает, насладится.

— Зачем ты взял меня с собой? — спросил напрямую Приск.

— Я завещание составил.

Приск поначалу не понял, какое имеет отношение завещание Валенса к этому визиту. Римляне — они, как известно, обожают писать завещания. Бывает, лет десять, а то и двадцать подряд переписывают, вносят дополнения, одному — сотню сестерциев, другому нарядные туники отпишут. За бездетными стариками ухаживают так, как ни за одним любимым и близким человеком не станут ходить, — чтобы внес в свое завещание, оставил миллиончик. «Время выгодной бездетности», — сказал Плиний.

— Думаешь, какое это имеет к тебе отношение? — озвучил незаданный вопрос Валенс. — Я отписал четверть — максимум, что возможно, Корнелии; денщику своему завещал свободу и немного денег, еще друзьям — около половины всего, с условием, чтобы они мне стелу надгробную из мрамора заказали, а не из песчаника. И тебе тоже четверть.

Приск опешил от такого признания.

— Взамен ты должен дать мне слово: если я погибну, а все мы можем погибнуть в любой миг, ты не позволишь Ноннию жениться на Кориолле. Умрешь, но не позволишь. Не хочу, чтобы девчонка несчастной сделалась.

— Неужели отец может выдать ее за этого мерзавца?

— Корнелий — замечательный человек. Но у него голова начинает идти кругом, как только он видит лорику центуриона и нарядный поперечный гребень на шлеме. Бывший солдат, сам понимаешь, центурион для него господин и бог. Ему плевать, что под лорикой, какое сердце, и что под шлемом — какой ум. Так что, даешь слово?

— Даю! — с жаром воскликнул Приск.

Валенс расхохотался:

— Будь ты военным трибуном, ни за что бы не показал тебе девчонку. Но двадцать пять лет ни одна красотка не станет ждать жениха.

Глава II

Примавера

Весна 851 года от основания Рима[114]

Эск

В мае Валенс отпустил Приска на шесть дней в усадьбу Корнелия — расписывать стены во флигеле. Ветеран встретил легионера как старого друга, тут же привел в пристройку. У входа еще осенью посадили кусты сирени, теперь они цвели как сумасшедшие, одуряющий аромат проникал в окна комнаты.

— Вот, гляди, все четыре стены твои, — объявил Корнелий. — Кто нужен в помощники, говори. Прим будет штукатурить, а Далас подносить краски и воду.

Приск поставил ящик с красками и кистями на пол.

Стены уже были покрыты первым слоем штукатурки. Теперь нужно было наложить последний накрывочный слой в палец толщиной. Прим, один из рабов хозяина, знакомый с техникой фрески, смочил несколько раз оштукатуренные стены.

Для большой фрески пригодна была лишь стена, граничащая с соседней комнатой с дверью в самом углу. Остальные стены с большими окнами и дверью стоило украсить небольшими росписями с цветами. Большая комната в пристройке задумывалась гостиной, но в ней можно было и позавтракать, а соседняя комнатка с одним-единственным окошком в короткой стене, несомненно, должна была стать спальней.

«Это же флигель для Валенса. Пока зять не обзаведется хозяйством, будет жить здесь!» — дошло до Приска, и желание расписывать стены вдруг пропало.

— А что ты будешь рисовать? — услышал он вдруг голос Кориоллы. Гай вздрогнул всем телом. Щеки запылали.

— Э, глянь, он тебя, будто дака, испугался! — засмеялся хозяин.

— Отец! — возмутилась Кориолла.

— Сад буду рисовать… весенний сад… сирень цветущую… — сбиваясь, заговорил Гай.

«И еще девушку, что собирает цветы… она идет, а вокруг нее цветы, цветы…»

Он вдруг подумал, что непременно нарисует девушку со спины, вокруг тела колышется легкая ткань, волосы собраны в простой узел, голова повернута, и зритель видит лишь нежную, согретую румянцем щеку. Каждый может представить любимое лицо…

Или грезить, что за дивная красота от него скрыта.

— Можно мне посмотреть, как ты будешь рисовать? — не унималась Кориолла.

— Конечно, — спешно кивнул Приск.

— Вот же надоеда! — Хозяин изобразил на лице суровость, но губы невольно улыбнулись. — Иди принеси гостю сыра да кусок ветчины, хлеба, вина. Чтобы он тут у нас не голодал.

Девушка мгновенно исчезла.

— Ты, если что, не стесняйся, гони ее на кухню, мне Валенс не простит, если ты у нас отощаешь, — неуклюже пошутил Корнелий.

— А если растолстею?

— Об этом не переживай. Тут у меня одна козочка есть для тебя, вмиг все, что наел, сбросишь.

— Что? — Приск опешил, ему показалось на миг, что хозяин говорит о дочери.

— Девчонку купил по дешевке, два года назад. Тарсой зовут. Уродина была жуткая. А теперь красотулечка, пальчики оближешь. Прислать вечером?

— Нет, не надо… — замотал головой Приск.

— Странный ты, от даровой девки отказываешься, — покачал головой Корнелий. — Если передумаешь, скажи. Я Тарсу рабам не подкладываю. Ну ладно, не буду мешать.

В дверях на отца налетела Кориолла и едва не выронила корзинку с едой.

— Ишь какая скорость. Тебя гонцом надо посылать в легион! — хмыкнул ветеран.

Девушка ничего не ответила, принялась раскладывать еду на металлическом складном столике, какие с собой берут в поход трибуны и легаты.

«Надо же! Она мне серебряный бокал принесла!» — изумился Приск, отхлебывая легкое местное вино, к тому же сильно разбавленное.

— Поешь со мной? — предложил Приск.

Девушка уселась на скамью, отломила кусочек сыра.

— Я хочу тебя нарисовать, — признался Приск. — Только…

Он посмотрел на простую тунику из некрашеной шерсти, в которой Кориолла ходила по дому.

— Только нужно другое платье.

— Какое?

— Хорошо бы оранжевая стола… У тебя нет ничего такого?

— У мамы есть. Я сейчас переоденусь. Мигом!

Прим тем временем уже начал наносить грунт. Гай велел подготовить только центральную часть, справедливо рассчитав, что не успеет расписать по мокрой штукатурке всю стену. Узор по краям и декоративные колонны он нарисует позже. Колонны вообще лучше делать восковыми красками. Пока Кориолла бегала за одеждой, Приск приготовил две обклеенные пергаментом доски, смешал на кусочке мрамора порошки с водой — ровно столько, сколько понадобится для эскиза.

Полузакрыв глаза, Гай смотрел на стену, которую затирал обрезком доски Прим, и уже видел идущую по лугу фигуру. То ли это юная девица, собирающая цветы, то ли Прозерпина, их разбрасывающая.

«Она вернулась из царства мертвых, бежала из мрачного Аида, и вот, радуется свету, жизни…»

Кориолла вбежала в пристройку, преображенная. Поверх серой туники — оранжевая стола и легкий воздушный шарф… Охапку цветов она тоже догадалась прихватить — жаль, нет волшебной силы, чтобы одним движением перенести на стену ее фигуру на фоне цветущего луга.

Уголь тут же заскользил по поверхности пергамента. Голова и шея получились сразу, но фигура почему-то уродливо переломилась в талии. Приск отчетливо видел только ноги девушки и ее повернутую в нужном наклоне голову и шею. Все остальное тело было скрыто складками столы, и он никак не мог разобрать, как именно повернуто тело. Наверное, он замахнулся на слишком сложное движение, заставил Кориоллу идти в одну сторону, а смотреть в другую, вся фигура закручивалась по спирали, играли складки, и ощущение движения было несомненным. Но этот уродливый изгиб… что с ним делать, Гай не представлял! Ах, если бы тогда в Афинах его принял в свою мастерскую грек. Но художник сказал: «Италийцев я не беру в ученики». «Почему?» — опешил Гай. «У меня такой принцип. Не беру, и все. Воюйте, римляне, разрушайте Карфаген, грабьте Афины. А я буду писать фрески».

— Прим! — донеслось из сада. — Ты закончил штукатурить? Ты мне нужен.

Голос явно принадлежал Биарде, хозяйке.

— Если закончил, иди копай грядку.

Прим отложил доску.

— Одной стены хватит? — спросил начинающий седеть раб.

— Вполне.

Он ушел, не преминув глянуть на пергамент. Приску показалось, что Прим снисходительно хмыкнул.

— Как? Получается? — Кориолла сделала попытку оглянуться и посмотреть набросок.

— Нет! — Приск отшвырнул доску.

— А в чем дело? — теперь она уже полностью повернулась. — Может быть…

— Мне нужно обнаженное тело!

— Что?

— В ткани я ничего не вижу. Мне нужно нарисовать тело обнаженным. А потом уже складки.

Кориолла растерялась, потом начала краснеть.

— Ты серьезно?

— Все художники так делают. — Он, правда, не знал, так ли это. Но сказал уверенно, с апломбом.

Она выглянула из пристройки.

— Сколько тебе нужно времени? — спросила совершенно серьезно, без кокетства.

— Четверть часа. Может быть, половина.

Девушка повернулась к нему спиной, сбросила на пол столу, следом полетела туника. Ни набедренной повязки, ни нагрудной Кориолла не носила.

— Давай.

Он смотрел на нее и чувствовал, как запылало лицо, будто он сидит у костра, а пламя так и пышет. А что творилось внизу, под туникой…

— Четверть часа! — напомнила Кориолла и слегка тронула босой ногой лежавшие у ног тряпки, как трогают воду в озере перед купанием, проверяя, не холодна ли.

Приск схватил вторую доску и принялся рисовать.

Уголь так и летал по поверхности. Теперь он разобрался, в чем дело. Он отчетливо видел наклон плеч, линии бедер, поворот спины. Почему-то вспомнил Мевию. Он даже подумал, что хорошо бы нарисовать на другой стене бой женщин на арене, но тут же отверг эту мысль — нет, не для этой комнаты. Ах, если бы написать Кориоллу нагой, этот изгиб спины и эти рефлексы зеленого на нежной, не тронутой загаром коже.

— Скоро? — Ее рука начала подрагивать от напряжения.

— Готово! — объявил он, берясь за краски.

Корнелия присела, подбирая тунику, и так, сидя, не распрямляясь, натянула на себя серую домотканую рубаху, потом закуталась в столу. Приск вдруг увидел, что она вся заливается краской, запоздало сообразив, что сделала нечто совершенно недопустимое.

— Ты очень-очень красивая… — промямлил он.

Она медленно поднялась, будто цветком выросла под жарким весенним солнцем.

Ничего не ответила, встала в нужную позу, оранжевые складки окутали фигуру. А он все еще видел сияние нежной кожи, поворот обнаженных плеч.

Приск принялся спешно лепить красками форму — складки оранжевого, алебастр согнутой в локте руки и шеи.

— У тебя кожа как будто мрамор, положенный в воду.

— В воду? Почему в воду?

— Не знаю. Так показалось.

Он торопился, кистью собирая складки на бедрах и распуская их к подолу. В оранжевом мелькали лиловые тени, на изгибах вспыхивало невидимое солнце. Белая полупрозрачная ткань шарфа летела по воздуху, и в ее складках сиял бледно-зеленый свет, как цветы асфоделей, цветущих на берегах Стикса. Розовая ступня приподнимала край платья, и Гай оплел ее узорными ремешками несуществующей сандалетки.

— Хочешь перекусить? Уже полдень давно миновал, — сказала Кориолла.

Она уже не позировала, а сидела у него за спиной, наблюдая, как он работает. Сидела так близко, что ее дыхание иногда касалось его щеки. Он как будто очнулся и увидел, что солнце давно переместилось, ушло из окна восточного и уже вовсю светит в южное.

В пристройку заглянула хозяйка, запоздало сообразив, что оставила юную дочку в обществе не самом подходящем.

Но все вопросы у нее сразу выскочили из головы, лишь увидела она свою новенькую оранжевую столу и шарф небрежно накинутыми поверх домашней туники дочери.

Что тут началось! Вопли! Визг! Обвинения чуть ли не в воровстве. И в итоге — стола и ажурный шарфик были самым жестоким образом отобраны. Не помогли оправдание и демонстрация фигуры Прозерпины в образе Весны (или Кориоллы в образе Прозерпины?).

В итоге Кориолла так и осталась в пристройке — правда, уже без роскошных тряпок.

Фон Приск решил сделать почти монохромным, чуть светлее поверху, темнее внизу, где в зеленую краску Приск немного добавил синего. Бронзовый рог изобилия он набросал с бронзового начищенного кувшина, который девушка любезно согласилась подержать в руках. Приск подумал и нарисовал правую руку протянутой в сторону. Изящным жестом его Примавера срывала белый цветок, чем-то похожий на ветку сирени, той, что благоухала под окном, только сирени белой. Уже когда солнце переместилось в окно западное, Приск добавил оранжевые и желтые звездочки цветов.

Вечером хозяин лично пришел звать гостя к столу. Увидев эскиз, так и застыл с открытым ртом.

— А зачем… — спросил он, протягивая руку к нарисованной девушке с охапкой цветов.

— Что зачем? — не понял Гай.

— Зачем ты пошел в легион? — Корнелий, как завороженный, по воздуху обводил фигуру рукой, не смея коснуться красочного слоя. — Кажется, что под тканью я так и вижу ее попку.

Потом, сообразив, что Кориолла здесь, смущенно фыркнул.

— Ты бы мог расписывать богатеям покои и стать миллионером.

— Не стал бы, — ответил Приск.

— Почему?

— Я не грек.

— Ну так назовись греком!

— Назваться? Я что, должен отказаться от своего имени?

И вдруг сообразил, что, поступая в легион, он именно так и сделал. Правда, теперь он вернул себе потерянное имя.

— Ладно, парень, как знаешь. Давай смывай с себя краску и к столу.

* * *

Закат уже едва-едва освещал небо на западе, Гай сидел с Кориоллой на крыльце.

— Ты здорово рисуешь. И ты нигде не учился? — принялась допытываться девица.

— Немного… Но не это главное. Знаешь, когда был маленький, в соседнем доме жил художник. Он показывал мне удивительную картину. Люди на ней были как живые. И сад как живой.

— Он был богат?

— Нет… — Приск покачал головой. — Он просто писал картины. Говорил, что это самые лучшие картины на свете.

— Почему?

— Потому что это его картины. Каждый художник любит свои картины больше всего на свете.

— Как женщина своих детей, — улыбнулась Кориолла.

Рядом с ними на каменных ступенях стоял фонарь с оплывающей сальной свечой. Вокруг него плясали две мохнатые черные бабочки, а в кустах сирени щелкал, как сумасшедший, соловей.

— Прямо как в буколических стихах, — улыбнулся Приск.

Он потянулся к девушке — как само собой разумеющееся, ожидался поцелуй. Но ткнулся губами в протянутую руку.

В следующий момент она вскочила.

— Не смей!

Она исчезла в доме.

«Чего это она… — подумал Приск. — А в сущности, почему я отказался от рабыни-девчонки?» — спросил он сам себя.

Разозлился на себя — в самом деле, почему? Как ее зовут? Тарса?

И он отправился искать Тарсу.

* * *

В следующие дни Кориолла лишь на мгновение заглядывала в пристройку — принести что-нибудь из еды, или воды для красок. Но тут же исчезала, бросив взгляд на стену. На другой день Приск перенес эскиз на стену, на фреске фигура смотрелась еще ярче, еще живее. Потом Приск исполнил узор понизу и поверху росписи, с боков нарисовал колонны неведомого храма, на других стенах под окнами изобразил гирлянды цветов. Гирлянды эти плела для него Кориолла, сидя на крыльце. Цветы увядали, наполняя комнату то пряными, то горькими ароматами. Солнце, заглядывая в восточное окно утром, перебиралось на южную сторону, бросало золотые полотнища на серый, еще не украшенный мозаикой пол, чтобы несколько часов спустя полыхнуть красным в западное окно. А по северной стене шествовала с рогом изобилия прекрасная Примавера-Весна.

Вечерами они больше не сидели на крыльце. А ночью в спальню к Приску приходила Тарса. Все было так, как положено быть: утехи рабыни, недоступность чужой невесты. И все — не так, как надо. Лживо, вывернуто наизнанку.

«Естественное — вот что радует глаз на картине и в жизни, — размышлял Приск, рассматривая законченную роспись. — Но это встречается так редко… Девять десятых частей всего в мире — фальшь!»

Вечером на шестой день приехал Валенс, довольный хозяин повел центуриона рассматривать фрески.

При виде Примаверы Валенс опешил. Он смотрел и смотрел на нее, но, в отличие от Корнелия, не тянул к нарисованной девушке руки.

— Я ее видел прежде, — вдруг сказал Валенс.

Приск открыл рот, чтобы сознаться в своем наивном преступлении — в том, что Кориолла стояла перед ним в оранжевой столе, небрежно перекинув через локоть прозрачный шарф, но ни в коем случае не сознаваться в наброске обнаженной фигуры.

— Я видел точно такую же фреску в Стабиях, — продолжил Валенс, — на одной из роскошных вилл, где наша знать любила отдыхать.

— Стабии погибли вместе с Помпеями и Геркуланумом, — вдруг подала голос стоявшая в дверях Кориолла. — Приск не мог их видеть!

— Кто знает, — бесстрастно ответил Валенс, — быть может, он куда старше, чем говорит нам.

— Чушь! — Кориолла даже притопнула ножкой. — Ты просто хочешь его унизить.

Девушка птицей вылетела из пристройки.

— Но ты моя невеста! — это Валенс. Тихо, но настойчиво.

— Невеста, но не жена. Выметайся!

— Два года ждать…

— Уходи или кликну отца.

— А я…

— На по…

Она не успела докричать это свое «на помощь!», а Гай уже подпрыгнул, ухватился за решетку двумя руками, уперся ногами в стену и вырвал преграду. Правда, и сам опрокинулся на спину. Но тут же вскочил, вцепился в металлическую скобу, прежде державшую хлипкую решетку, и сунулся в комнату. Сунуться-то он сунулся, но пролезть не сумел. Это прежний Гай Приск без труда проскользнул бы в это оконце, а нынешний легионер застрял. При отблеске масляного светильника, висевшего на бронзовом крючке, разглядел он спаленку — сундук, кровать напротив и на кровати — Кориоллу в ночной тунике, тянущую на себя одеяло. Валенс склонился над ней в позе весьма недвусмысленной.

— Что?! — повернул голову Валенс, заслышав шум.

Глаза его налились кровью, лицо исказилось. В ярости он даже не сообразил, что Гай беспомощен и ему не помеха. Центурион подскочил к окну, взлетел на сундук… Приск подался назад, одной рукой ухватился за скобу от вырванной решетки, второй перехватил руку центуриона. Но у Валенса оставалась свободной вторая рука, и он врезал легионеру в лицо.

Приск вылетел наружу. А Кориолла, обретя голос, завизжала что есть мочи.

Дом ожил. На крики примчалась первой мать, чуть позже — отец.

Еще до рассвета, в темноте оба гостя были выставлены из усадьбы. Приск поехал в лагерь, а взбешенный центурион направился в канабу.

Приск внутренне торжествовал: девчонка никому не досталась, и вряд ли после нынешнего происшествия Корнелий рискнет оставить женишка у себя на ночевку.

— Я тебе это припомню! — процедил Валенс на прощание.

— Она звала на помощь, я пришел, — огрызнулся Приск.

— Ты под окном ошивался.

— А ты залез в спальню.

— Она не для тебя!

— И не для тебя. Ты же знаешь: будет большая война, ты никогда не уйдешь из легиона!

Валенс в ответ только выругался.

Глава III

Квинт

Весна 851 года от основания Рима[115]

Эск

Вернувшись в лагерь, Приск столкнулся с Ноннием, когда тот выходил из барака пятьдесят девятой центурии. Выходя, центурион как-то странно глянул на Приска и усмехнулся совершенно глумливо. У легионера противно заныло под ребрами. Гай терпеть не мог Нонния. Но Нонния, который улыбается вот так, будто держит тебя за яйца, он по-настоящему боялся.

Приск кинулся в казарму.

В это майское утро в казарме из легионеров никого не было — все были заняты тренировками. Не было, разумеется, и Валенса, он вряд ли явится из канабы раньше отбоя. А вот опцион, как всегда, сидел в своей комнатушке и что-то царапал стилем по воску. Приск увидел Скарабея в полураскрытую дверь. Как-то не понравилась ему спина, обтянутая серой туникой, уж больно она была напряжена, будто опцион изображал старание, а не писал на самом деле. И чего это он сидит в помещении в духоте, когда можно с теми же дощечками пристроиться на воздухе. Вдруг Приск вспомнил, что у Нонния, когда тот выходил из казармы, был при себе кожаный футляр для свитков. Футляр Валенса — сомнений быть не могло. Досье, о котором говорил центурион!

— Ах ты! — Приск кинулся к опциону. — Ты что, гад! Продал записи Валенса?

— О чем ты? — Опцион глянул на Приска невинно-лживыми глазами.

— Дрянь продажная! — прошипел сквозь зубы Приск.

— Что, донесешь? — хмыкнул опцион. — А я скажу, что ты украл свитки.

Глумливая усмешка тронула губы Скарабея.

Что с него взять, Жук он и есть Жук, отслужит без проблем положенный срок, выйдет в отставку, еще богаче Валенса будет.

Приску очень хотелось его раздавить, чтоб услышать, как треснул мерзкий панцирь. Но сдержался, понял, что лишь накличет на свою голову новую беду, а до истины так и не докопается. Пусть Валенс разбирается, когда вернется. Но Валенс в тот день из канабы не вернулся.

* * *

Вечером, когда вся «славная восьмерка» собралась в бараке, Приск рассказал о странной встрече и высказал свои предположения. О соперничестве центуриона из-за девицы упоминать не стал, сказал лишь, что Нонния Валенс опасался, и, как видно, опасался не зря.

— Что он может сделать? — пожал плечами Малыш.

— Давайте, — предложил Кука, — насочиняем на него еще пять свитков полного бреда да подкинем ему — пусть читает, пока не околеет от злости!

— Точно-точно, — подхватил внезапно развеселившийся Квинт, — напишем, что он шлет каждый день сообщения за реку, а Децебал платит ему чистым золотом. Пускай попробует оправдаться.

Кажется, только Приска да Тиресия происходящее не веселило.

— Кто-нибудь сегодня идет на ночь веселиться в канабу из знакомых? — спросил Приск Тиресия. — Надобно передать записку Валенсу.

Но знакомых не нашлось — пришлось сунуть взятку караульному. Приск помчался бегом в канабу — искать своего центуриона. Нашел. Но что толку! Тот был пьян как грек, валялся в обнимку с какой-то девкой и ничего не понимал из того, что пытался втолковать ему Приск.

Легионер нацарапал на восковых табличках записку и положил поверх брошенного на пол плаща центуриона: оставалось надеяться, что Валенс к утру все-таки проспится. Хотя вряд ли… Если Валенс уходил в канабу, то непременно на несколько дней. Приск наконец понял, почему центурион с таким опытом и умением все еще командует самой младшей центурией: начальство сквозь пальцы смотрело на загулы в канабе, но не продвигало Валенса наверх.

Приск помчался в лагерь — надо было вернуться прежде, чем сменится из караула первая ночная стража.

* * *

На другой день Валенса так все и не было.

Во второй половине дня Квинт и Скирон укладывали черепицу на крыше новой мастерской, когда внизу остановился центурион Нонний.

— А ну-ка, быстро слезай сюда! — приказал центурион.

— Кто? Я? — спросил Квинт, почему-то решивший, что претензии есть именно к нему — не так кладет черепицу, недостаточно быстро кладет или еще что-то… он все время ожидал взысканий, хотя Валенс порой старался не замечать его неуклюжести.

— И ты тоже! — прикрикнул Нонний. — И ты! — указал палкой на Скирона.

Оба легионера спустились по приставной лестнице вниз.

— Слушаю, центурион! — вытянулся Скирон.

— Слу… — начал было Квинт, но не успел досказать.

Палка центуриона обрушилась на лицо Скирона — разбивая губу и выбивая зубы.

Квинт в ужасе отскочил — кровь изо рта Скирона брызнула на него.

Даже видавшие виды ветераны из центурии Нонния, что пришли с ним, ахнули.

Скирон рухнул на землю.

— За что? — потрясенно пробормотал Квинт.

— Страх — вот единственный способ держать вас в узде, скотов! — рявкнул Нонний.

Ни Квинт, ни Скирон ничего не понимали.

Нонний вновь поднял палку и ударил лежавшего Скирона. Метил по голове, удар получился по плечам.

И тут произошло нечто невероятное — безоружный Квинт сорвал с себя ремень и, намотав конец на руку, принялся хлестать Нонния, отгоняя зверя от лежащего товарища.

— Не смей! Не смей! — орал он, срываясь на визг и размахивая ремнем.

— Бунт! — заорал центурион так, будто весь лагерь поднялся против его власти. — Взять его! — приказал Нонний своим подручным.

Квинта вмиг скрутили, вывернули руки.

— К столбу! — последовал приказ.

Холодная улыбка раздвинула губы Нонния — зверь был доволен.

Квинта проволокли по мостовой и прикрутили к столбу, сорвали тунику. Денщик прибежал, принес прутья — Нонний обожал сечь лично.

Примеривался долго, облизывался, предвкушая. Нанес первый удар сильно, с оттягом. Квинт заорал.

Скирон тем временем успел прийти в себя. Зажимая разбитое лицо ладонями, кинулся искать Декстра, поскольку знал, что Валенса в лагере нет. Только Декстр мог остановить неправедную и беспричинную расправу. Скирона шатало, рот был полон крови и крошева зубов.

Возле мастерских он увидел Приска и Куку, занятых камнетесным делом — то есть они пытались справиться с долотом и молотком, азартно кололи испорченные куски мрамора в пригодную лишь для мозаичных работ крошку. «Каменотесы» в ужасе уставились на обезображенное лицо Скирона. Тот попытался что-то сказать, но не смог, лишь указал рукой в сторону, откуда в мастерские доносились вопли, перекрывая грохот молотков и зубил.

Кука догадался первый.

— Кто? — спросил, откладывая инструмент и отирая руки о старый кожаный фартук.

— Квинт, — сумел все-таки выдавить Скирон.

— Декстр у Наталиса, я за ним! — крикнул, срываясь с места, Приск.

— Надо как-то это остановить. — Кука помчался к месту пытки, Скирон побежал за ним, но пошатнулся, ухватился за подпорку навеса. Но потом все же пришел в себя и поплелся следом.

Когда Кука примчался к месту экзекуции, вокруг столба уже собралась толпа. Одни смотрели молча, другие роптали. Роптали негромко, но тяжкий гул, похожий на рокот идущей издалека майской грозы, доносился отчетливо. Кука протиснулся вперед. Тело Квинта уже бессильно повисло на веревках. Вся спина его была залита кровью, кожа вспорота ударами до самого мяса.

Кука кинулся к столбу, вытащил нож и принялся срезать веревки на запястьях.

— Не сметь! — заорал Нонний. Лицо его, и без того красное, сделалось багровым.

Кука, не обращая внимания на окрик, срезал веревки и подхватил обмякшее тело. Тем временем один из подручных Нонния, подбежав, окатил из ведра Квинта и заодно Куку. Квинт даже не дернулся. Тело его, скользкое от воды и крови, было невозможно удержать.

— Медика! Кубышку зовите! — завыл Кука, падая на колени рядом с неподвижным Квинтом.

Тот не шевелился, лишь изо рта его и из носа текли, будто нехотя, струйки крови.

— А ну пусти! — сказал вдруг кто-то.

Из круга собравшихся выступил белокурый и похожий чем-то на медведя Фронтиан. Его побаивались и легионеры, и центурионы — за совершенно невероятную медвежью силу. Сказывали, был он из германцев, отец его выслужил себе гражданство в одном из рейнских легионов еще при Тиберии. Легионер нагнулся, тронул челюсть Квинта, повел из стороны в сторону. Потом поднял маленькое тело малыша Квинта — со стороны казалось — отец взял на руки ребенка — и заорал:

— Его убили!

Кука все еще стоял на коленях, сжимая в руке нож.

Толпа взвыла. Нонний, ничего, кажется, не соображая, пнул Куку изо всей силы в бок. Фронтиан развернулся и подсек центуриона под опорную ногу. Нонний шлепнулся прямиком в лужу — в розоватую смесь воды и крови, цветом похожую на разбавленное вино.

— Квинт! Квинт! — забормотал Кука, поднимаясь. Его шатало, как пьяного. Он принялся гладить мокрые грязные волосы Квинта, пальцами отирать лицо, еще больше размазывая грязь.

— Оставь его, он мертвый! — сказал Фронтиан.

Нонний вскочил, оглядел стоявших, поднял палку, будто это был меч, и кинулся на легионеров. Те расступились, и Нонний помчался к преторию.

— Держи его! — заорал Кука в ярости.

Легионеры, взревев разом, ринулись вслед за бегущим. Но не догнали — центурион уже скрылся в претории. Тело Квинта Фронтиан понес следом, руки убитого безвольно свисали, голова запрокинулась. Рядом с Кукой очутились Малыш и Тиресий, вскоре вообще весь их контуберний, кроме ушедшего к Наталису Приска, был вместе. Даже Квинт был с ними — только тело его держал на руках Фронтиан, он поднял мертвеца над головами легионеров, и смешанная с водой кровь убитого капала на лица товарищей.

— Харон ждет, — сказал Тиресий.

— Нонний! — вдруг страшно заорал Фронтиан.

Остальные молчали. Толпа перед преторием все росла.

— Нонний! — От крика на шее Фронтиана вздулись жилы.

— Нонний! — Голоса звучали уже хором, яростно.

Но у претория встретил их не центурион, а легат Наталис. Вместе с ним были несколько легионеров и новый трибун-латиклавий, прибывший вместо Адриана, — тощий и надменный мальчишка с темным пушком на верхней губе. Чуть сзади и сбоку стояли Декстр и Приск.

— Молчать! — поднял руку Наталис.

— Он убил Квинта! — заорал Кука.

— Молчать и слушать! — выкрикнул легат. — Центурион Нонний арестован и находится в карцере.

Толпа рассерженно загудела.

— Он в карцере и ждет моего решения! — продолжал Наталис. — Он понесет наказание за учиненную незаконно расправу.

Было ясно, что легат их опередил и, чтобы не допустить неизбежного самосуда, попросту арестовал Нонния.

— Разойтись! — приказал легат. — Убитого передать похоронной команде. Похоронить как военного с почестями.

Толпа начала редеть. Фронтиан опустил руки с телом, и Квинта подхватил Малыш.

«Вот и все… — казалось, кто-то нашептывает это Приску, а не он сам так думает. — Ни суда, ни расследования. Не стало солдата, и нет никому до этого дела… Кроме нас. Но мы не можем сдаться так легко».

* * *

Скарабей на ночь забаррикадировался в пустых комнатах Валенса. Слышно было, как он ходит там тихонько на цыпочках. Потом — как отливает в медное ведро. Скирон был в госпитале, легионеров оставалось шестеро. Валенс по-прежнему отсутствовал. Когда допили первый кувшин неразбавленного вина, Приск вдруг спросил:

— Чего мы ждем? А? Мы позволим этому гаду жить?

Дальше все покатилось само собой — вспышка ярости, мгновенный штурм непрочной внутренней двери, пленение предателя. Легионеры, вдавив Скарабею в зубы кляп и связав ремнями руки, оттащили доносчика в недостроенные солдатские латрины, выломали не только каменное сиденье, но и плиты стока, кирками разрыли утрамбованную землю и положили в эту могилу живого опциона. Скарабей судорожно втягивал воздух через нос, глаза его были страшно вытаращены, застывшие зрачки уставились в лицо Приску. То ли Скарабей считал Приска единственным, кто может дрогнуть и отменить экзекуцию, то ли именно его винил в происходящем. Но только Приск не собирался спасать предателя. Ему казалось — сейчас под плитами он хоронит человека, погубившего его отца. Все шестеро помочились на лежащего и вновь поставили на место камни, залили раствором, установили сиденье.

Вернувшись в барак, легионеры мгновенно прикончили весь и без того небольшой запас хиосского вина. Приск сидел как неживой, расправа не радовала, хотя он ни о чем не жалел, и, если бы они вновь решили зарыть Скарабея, Приск сделал бы это снова. Опцион продал своего центуриона, по его вине погиб Квинт. И, быть может, еще кто-то погибнет — ведь неведомо, чем все кончится, — ни один бунт, пусть даже вызванный звериным нравом центуриона, легионное начальство не прощает.

— Дай два асса, — подсел к мрачно-скучному Приску Тиресий, — принесу еще хиосского. Тебе явно надо догрузиться.

Прежде в поход за вином всегда отправлялся Молчун. Впервые такое предложение поступило от Тиресия.

— Не дам! — вдруг уперся Приск. — Вместе пойдем. Я тоже умею лазать по стенам.

Тиресий странно усмехнулся. Молча кивнул.

Прорицатель провел Приска по улочкам между бараками, но вовсе не к наружной стене лагеря, а к одному из бараков первой когорты. Здесь, безошибочно отыскав нужное окошко, он стукнул в решетку три раза подряд и еще один — после паузы. Окошко отворилось, внутри мелькнул свет. Тиресий протянул два асса и флягу. Послышалось негромкое бульканье, в свете луны мелькнула рука с флягой, Тиресий ухватил флягу, решетка на окне закрылась.

Прорицатель глотнул из горла.

— О, вот он, чистый виноградный сок, не разбавленный дрянной водой! — радостно вздохнул Тиресий и протянул флягу Приску.

Тот сделал пару глотков. Нельзя сказать, чтобы веселье к нему вернулось, но сразу сделалось легче, во всяком случае, противный камень в груди растаял куском льда под напором солнца.

— Расскажи мне, — сказал Тиресий.

— Что?

— Расскажи мне, как все было с твоим отцом.

Приск не помнил, как они очутились на крыше своего барака. Кажется, поставили деревянную лестницу и залезли наверх. Да, наверное, так и было, ведь летать они не умели, и в лагере не держат Пегаса, чтобы закинуть их сюда, наверх, на черепичный конек. Цвели за канабой посаженные не так давно яблоньки, аромат сада делал воздух томительно-пьяным. Друзья сидели на черепичной крыше и передавали друг другу флягу с вином. Приск рассказывал. Все как было — про жизнь свою в Риме, про дом, про отца, про тренировки Мевии, про друга Марка и его брата, про мечты о путешествиях, про Плиния Младшего, про выигрыш. Тиресий внимательно слушал.

— Авл был братом моего друга. Он сказал: «Не надо меня бояться».

— Ты отомстишь, — сказал Тиресий. — И довольно скоро. Быть может, уже через год.

— Он сказал…

— И что? — перебил Тиресий, глядя мимо Гая холодным, немигающим «пророческим» взглядом.

Приск молча кивнул, соглашаясь: есть на свете беспредельная подлость. И эта подлость — не где-то там, на Палатине, или за рекой, в чужом царстве, эта подлость рядом с тобой, на расстоянии вытянутой руки.

— Ты можешь предсказать мою судьбу? — вдруг спросил Приск.

— Могу, — сказал Тиресий, взяв товарища за руку и разглядывая его левую руку. — Ты добьешься всего, чего хочешь.

— Чего я хочу — ты знаешь?

— Это уж от тебя зависит.

* * *

Валенс, вернувшийся в лагерь на другое утро, ни разу не спросил своих подопечных, куда и когда исчез Скарабей. Он вообще ничего не спросил у подчиненных. Пришел Декстр, осмотрел комнату исчезнувшего Скарабея, собрал его вещи. Вернее, ненужный хлам: плащ, кошелек с деньгами, оружие — все это легионеры надежно спрятали.

— Он точно удрал за реку? — спросил Декстр, осматривая вещи убитого.

— Точно. Его видели внизу у таможенной станции, — отозвался Валенс.

— Кому он там нужен, за рекой? Станет обучать даков легионному строю?

— Почему бы и нет? Он же тренировал новобранцев. — Валенс даже не моргнул глазом.

— Хорошо, если так… Тогда уж мы точно победим, — фыркнул Декстр. — А ты что скажешь, Приск? — повернулся фрументарий к легионеру.

— Надеюсь, мы с ним больше не встретимся!

После того происшествия Скирон провалялся дней десять в госпитале, а выйдя, носил на лбу дней пять или шесть пластырь, после чего всем на обозрение предстал красный уродливый шрам. С тех пор Скирон сделался мрачен. Мало с кем разговаривал, а если и заговаривал, то говорил гадости, как будто весь мир до единого человека он ненавидел. Из друзей Скирон больше всех любил Квинта — за безобидность и незлобивость, за возможность порой над ним поиздеваться. Теперь вечерами Скирон ложился на койку и лежал молча, глядя в потолок.

Глава IV

Дорога в скалах

Лето 851 года от основания Рима[116]

Эск

Через несколько дней солдат Пятого Македонского построили перед преторием, все понимали, что сейчас объявят виновников бунта, и что этих дерзких ждет — неведомо. Нонния после того, как он скрылся в претории, никто из солдат не видел. Что с ним сталось — никто не знал. Одни утверждали, что центурион до сих пор сидит в карцере, другие — что его перевели в Первый Италийский легион в Новы.

Легат стоял возле претория — рядом с ним еще три центуриона, в том числе Валенс.

— Вот увидите, Валенс разберется, он справедливый! — улыбнулся во все тридцать два зуба Кука.

— За проявленное неповиновение и попытку бунта двадцать человек отправятся на работы. На Данубий! — заговорил громким, хорошо поставленным голосом Наталис. — Это контуберний Валенса и тринадцать человек из первой когорты.

— Ну вот, разобрались, — вздохнул Малыш.

— Работа такая, что аж сердце из груди выпрыгнет, — пообещал легат.

— Неужели и Фронтиана отправляют? — не поверил Крисп, потому что Фронтиана никогда, кажется, ни за что не наказывали.

Но когда штрафников построили вместе, Фронтиан оказался в первом ряду. Никого не помиловали. Или помиловали? Могли ведь и казнить. Легко!

* * *

— Что мы будем делать? — спросил Кука у Валенса. — Девок ловить на том берегу?

— Куда круче… — Валенс глянул злобно, в упор. — Причем круче — в прямом смысле слова.

— В чем мы виноваты? — не сдавался Кука. — Всего лишь потребовали суда.

— Дисциплина! — огрызнулся Валенс. — Потом все остальное. Теперь Нонний сидит в Новах, а вы будете висеть над Данубием.

— Что делать? Висеть? — не понял Кука.

— Именно.

Что за работа, никто не знал толком, но на телеги загрузили не только кирки, но и молоты, деревянные клинья, долота (штук двадцать). В особом ящике везли гром и прочие сложные штуки, которыми пользовался измеряльщик, помощник префекта лагеря, размечая места под фундаменты и прямую стрелу дороги.

— Видимо, будем строить ну очень большую баню на Данубии, — предположил Кука.

* * *

На счет бани Кука ошибся. Перешли они мост через Эск, потом дошагали до Данубия, а дальше двинулись вдоль реки вверх по течению. Только после заката отряд остановился. На ночь легионеры разместились в казарме при бурге, а утром, перекусив, двинулись дальше. Шли три дня. Низина сменилась горами — казалось, один из титанов, заключенный в Тартар, измял, искорежил землю — одна гора сменялась другой, чередуясь с извилистыми ущельями. Пришлось покинуть берег Данубия, сделать крюк, по более или менее пригодному ущелью обойти скалы и вернуться на берег опять же вдоль одного из ущелий. Только на четвертое утро они добрались до цели. Внизу, стиснутый белыми скалами с двух сторон, ревел Данубий. Река в этом месте шириной около четырехсот футов, тогда как, вырвавшись из теснины, Данубий разливается на полмили. Ни один корабль не может преодолеть этот поток — флот, что стоит в Виминации, никак не может соединиться с тем, что базируется в Рациарии, и попасть в Понт Эвксинский.

Снизу, от самой воды, доносился странный звон — как будто кто-то у самой воды долбил камень.

— Рыбы, что ли, грызут скалы? — спросил Кука и замолчал — увидел установленные на настиле барабаны у самого берега — веревки спускались куда-то вниз. Четверо рабов вращали барабан, поднимая что-то снизу.

Все стояли, ошалело глядя на медленно вращавшийся барабан. Наконец груз достиг верха. Оказалось, это большая корзина.

Сейчас она была пуста.

— Объясняю задачу, — сказал Валенс. — Когда задача ясна, работается лучше. Даже когда висишь в корзине над бешеным водным потоком. Приказано построить дорогу, чтобы соединить наши легионы, что стоят в Виминации, с теми, что находятся в Нижней Мезии. В этом месте Данубий не судоходен. Можно, разумеется, отчаянному моряку проскочить на быстроходной либурне. Девяносто девять шансов из ста, что либурна утонет. Так что перебросить войска не получится. Вот Траян и решил эту ошибку природы исправить. Часть ребят будут рыть канал, ну а вы — рубить дорогу по берегу Данубия.

— Там же отвесная скала. Просто отвесная скала, уходящая в воду, — заметил Приск.

— Лучше вырубить скалы внизу, чем горы наверху. Римляне могут построить что угодно! — объявил Валенс. — Мы прорубим в скале уступ, сделаем отверстия внизу, потом соорудим настил и…

— Серьезно? — прошептал Приск.

Валенс услышал.

— Вполне серьезно, легионер Приск! Сам Адриан несколько раз ездил к этому берегу и старательно все изучил. Один надежный человек сделал замеры. Так что вперед! Ну, кто первый? — спросил Валенс.

Он очень выразительно посмотрел на Куку и Приска.

Пришлось им шагнуть вперед. Их спустили вниз и оставили в небольшом углублении не больше пяти футов в глубину и высотой в десять — дорога должна быть такова, чтобы проехал всадник на лошади. Пока что ниша тянулась вдоль реки футов на пятнадцать, никак не больше. Одна из пунктирных точек будущей дороги. У самого края с двух сторон были уже сделаны небольшие настилы, что-то вроде буквы «Т», основание лежало в выемке, а поперечина — над водой. Стоя на этом настиле, надо было вбивать клинья по намеченным отметкам и вырубать камень дальше. Причем один рубил, стоя над водой, а второй — в углублении. Кинули жребий, вышло, что над водой стоять Приску. Потом они с Кукой должны были меняться местами. Тем временем корзина ушла наверх и вскоре вновь опустилась — теперь внизу оказались Малыш и Тиресий. Они должны были рубить камень с другой стороны. Когда Приск ступил на деревянный настил, то увидел, что справа и слева расширяют углубления в камне другие легионеры. Еще несколько человек сидели в привязанных к скале лодочках и вырубали понизу квадратные отверстия — именно в них вставляли опоры балкончиков в форме буквы «Т» (на нем как раз стоял теперь Приск), потом же в эти отверстия должны были вставить опоры для дороги. Приск подумал, что ему еще повезло — забивать клинья в камень, стоя на доске. Куда страшнее орудовать зубилом, сидя в дурацкой лодчонке. Правда, кое-кто рубил эти самые отверстия не с лодки, а повиснув на веревке и упираясь ногами в скалу. Но смельчака то и дело захватывало волной и швыряло на стену. У одного парня лопнула привязь, и течение вмиг умчало неудачника. Хороший пловец или так себе, но вряд ли он мог выплыть в этом потоке.

«Кто придумал это безумие? Неужели Адриан? — изумился Приск. — Если он, его стоило прикончить!»

Водяная пыль тут же сделала одежду мокрой. Приск оторвал подол от туники и обмотал ладони — иначе к концу дня кожа с них слезет, будто льняная ткань. Впрочем, кожа с них все равно слезла, мокрые тряпки не спасли. Хорошо еще, что солнце освещало их скалу только рано утром, и днем работать приходилось в тени. Отдыхал Гай, привалившись спиной к скале, любовался могучей рекой и противоположным берегом — таким же скалистым; на белых отвесных скалах весело зеленел кустарник.

Однако лишку отдыхать им не давали: если стука долго не было слышно, центурион сверху сбрасывал камешки. Иногда попадал по макушке. Больно!

Получив очередной сигнал, Приск вновь брался за долото или клинья. Или за ведро — поливать клинья водой.

Издалека казалось, что люди попросту вгрызаются в белые скалы. Осколки летели в Данубий.

С собой Приск и Кука взяли бутыль с поской,[117] завернутые в тряпицу хлеб с сыром да кусок ветчины. Казалось, они никогда не дождутся сигнала трубы, чтобы присесть в каменной нише, перекусить и вытянуть ноги. Однако дождались, перекусили, но едва Приск закрыл глаза, как вновь прозвучал сигнал — пора вновь рубить камень.

Наверх их подняли только вечером.

Ночевали в бурге, утром опять на реку. И так день за днем в течение месяца. Правда, со временем стало чуть вольготнее — отдыхать поднимали наверх, чтобы обсохнуть и полежать на солнце, и перерыв делали почти в два часа.

* * *

Кавалькада всадников появилась внезапно — выехали из ущелья на берег, где отдыхали поднятые снизу каменотесы.

Впереди скакал высокий человек лет сорока. Он был без шлема, седые волосы на солнце отливали серебром, хотя мужчина был не стар. Сопровождал офицера небольшой отряд германских всадников и высокий крепкий парень — верно, вольноотпущенник, из тех, что навсегда прилепились и душой и телом к господину.

— Верно, какая-то шишка, посланец из Рима, — решил Кука, приподнимаясь и оглядывая кавалькаду из-под руки. — Хотя на тех, кому я спину в Байях массировал, не похож.

Седой натянул повод, остановил коня. Хороший жеребец, но под высоким всадником казался низкорослым.

— Какой легион? — спросил седой кратко.

— Пятый Македонский, легат! — ответил Кука, мигом вскочив.

Остальные тоже поднялись.

Седой спешился. Вольноотпущенник тут же спрыгнул на землю и ухватил обоих коней под уздцы.

«Неплохие лошадки», — отметил про себя Кука.

— Как служба? — спросил седой.

— Больше с лопатой, чем с мечом, — не стал приукрашивать Кука.

— Слышал, был у вас мятеж в лагере?

— Никак нет, легат! — вытянулся Кука, чуя, откуда ветер дует. — То не мятеж. Требовали мы всего лишь справедливости. Потому как центурион попросту одного из наших убил ради потехи. Не по приговору, не за провинность, а из одной злобы.

— Разве ты не знаешь, что такое Дисциплина?

— Знаю, легат! Да только мертвецам она без надобности. А Дисциплина, она такая строгая девица, для всех одна — что для легатов и центурионов, что для легионеров.

— Значит, Дисциплина для всех одна, — усмехнулся столичный гость. — А Справедливость?

— Она тем более. Зачем иначе мне кровь проливать, если меня ради потехи какой-то выскочка может на куски разрезать?

— Опасные речи, — заметил седой.

Вскочил в седло и вновь скрылся в ущелье, следом умчалась его свита.

— Ты дурак, — сказал Тиресий, провожая отряд взглядом. — Это же император Траян. Ты что, не видел, на нем палудаментум, плащ командующего с бахромой?! А ты с ним разговаривал будто он какой-нибудь вшивый военный трибун.

— Я правду сказал, — отрезал Кука. — Могу еще добавить, если спросит: это мы сделали его императором.

— Не стоит ничего добавлять! — остерег Тиресий.

Через три дня к вечеру от легата легиона прибыл гонец с приказом свернуть работы и возвращаться в лагерь.

— Неужели на ту сторону? — спросил шепотом Кука, увязывая инструменты в мешок. — Ох, не нравится мне это.

* * *

Еще через четыре дня утром легион выстроили на плацу. Приказано было всем быть в парадной форме — то есть доспехи начистить и прицепить к шлемам гребни, надеть все награды (у кого они были). Из святилища вслед за имаго нового императора вынесли золотого орла легиона и штандарты когорт. Сам легат Наталис вышел в начищенных доспехах, с целой охапкой страусовых перьев на шлеме. Рядом с ним шагал тот самый седой высокий офицер, что повстречался легионерам в лесу. Третьим вышел из претория Элий Адриан. Бывший трибун Пятого Македонского еще больше раздался в плечах, как-то помрачнел и отрастил кудрявую бородку, которая ему очень шла.

— Гляньте-ка, греченок вернулся! — шепнул Тиресий.

— Аве Цезарь! — проорали легионеры.

— Воины, — поднял вверх руку император. — Знаю, вы здесь засиделись без серьезного дела.

— Аве Цезарь! — грянуло в ответ.

— Надоело рыть землю? — спросил Траян.

— Дела охота! — отозвался примипил.

— Будет дело! Знаю, соскучились вы по войне, но, прежде чем прольется кровь врага, должен я точно знать, на что вы способны. Походим мы с вами по горам, погляжу, кто и как готов к ратному делу, как кто переносит тяготы. А то я смотрю, тут многие научились языком работать, с киркой худо-бедно справляются. Умеют ли они пилум метать — это мне неведомо.

— Ну все, — шепнул стоявший рядом с Кукой Малыш, — кажется, договорился ты, братец.

— Решил я вам тренировочку первую устроить сегодня, — продолжал Траян. — Выглядите вы хорошо, доспехи начищены, туники новенькие. Только хочу я поглядеть, каковы вы не здесь, перед преторием, а в походе. Слушай команду: перерыв на один час. К походу приготовсь! Через час по сигналу трубы выступаем. Разойдись!

Легионеры кинулись врассыпную.

— Ну и задаст он нам жару, — на бегу выкрикнул Кука.

— Я весь свой припас съел. Только кусок сыра остался. Кука, у тебя сухарей нет? — спросил Малыш, влетая самым последним в барак.

— Не волнуйся, поделимся! — буркнул Кука, укладывая в мешок припасы и сменную одежду. — Может, я сегодня вообще в последний раз завтракал.

* * *

После двух часов непрерывного марша остановились на привал. Было жарко, фляги практически у всех опустели. Но недалеко был ручей с запрудой (запруду делали сами легионеры во время работ на дороге), так что воды нашлось где взять. Все кинулись наполнять фляги.

Адриан подозвал Валенса, тот выслушал императорского племянника молча и скорым шагом вернулся к своему отряду.

— Ну, ребята, вот вам и задание. Пока армия движется по дороге, вон в тех холмах, — Валенс ткнул себе пальцем за спину, — отыскать подходящее место для подъема и спуска.

— А если не успеем? — спросил Кука.

— Никаких если, тут тебе не Байи.

Все семеро помчались трусцой и вскоре исчезли в буковой роще у подножия холма.

* * *

Место для подъема и спуска они нашли, как приказывал Валенс, вовремя. Указали тропинки, провели когорты наилучшим путем. Тут же их вновь послали определять дорогу — в этот раз они разбрелись по ближайшим холмам по двое — три пары ушли, Крисп остался при центурионе. Лучший маршрут нашли Кука и Приск.

Как только путь был намечен, Траян приказал выступать, он всегда шел впереди, подгоняя отстающих, не давая никому роздыху. Шагал как пеший легионер, вольноотпущенник вел в поводу его жеребца. На коня император вскакивал лишь затем, чтобы вернуться и поглядеть, как движется колонна, не отстает ли кто, не побросали ли от усталости ношу и под надежной ли охраной обоз.

— Сразу видно, что вы, ребята, в своем лагере сильно отяжелели, проводили больше времени в канабе, чем на учениях! — покрикивал на легионеров Траян.

— Если бы нас впереди ждал лупанарий с девками, мы бы поднажали, — неожиданно ответил Кука.

— А, наш разговорчивый загорелый друг! — засмеялся Траян. — Ты же у нас разведчик! Что ж ты не нашел этот самый лупанарий?

— Чтобы его найти, кто-то должен был его построить! — не желал показывать слабину в словесной перепалке Кука.

— Ничего, я для вас цель более интересную найду! — пообещал император. — Прибавить шагу! — крикнул он, заканчивая шутливую беседу.

* * *

Еще семь дней они лазали по горам — ведь в Дакии их ожидали горы. Выйдя на открытое место, разбивали временный лагерь. Опять же Траян проверял, насколько быстро и четко все делается, потом на другое утро устраивал тренировки с оружием. Сам выходил с боевым пилумом и метал его не в цель, а в щит легионера. Метал так, что ломался хрупкий штифт, и согнутая железяка насквозь пробивала кожу и трехслойное дерево. К счастью, легат, предупрежденный о нраве нового императора, выставлял против него легионеров проверенных, ветераны успевали уйти от удара, никто не погиб. Но и в ответ солдаты метали в Траяна пилумы без всяких поблажек, настоящие, боевые (впрочем, не только в него, но и в своих товарищей). Траян ни разу не оплошал, всякий раз успевал прикрыться. Но после учений трое были серьезно ранены, причем один тяжело, повозками их срочно повезли в лагерь.

Траян был повсюду, казалось, силы его бесконечны. Когда молодые валились с ног, он шагал легко и без устали. Даже Адриан выбивался из сил, а Траян лишь усмехался:

— Греченок, надо тебе сбросить два десятка фунтов, а то на гору не влезешь.

* * *

После учений Траян посетил канабу, все обошел, осмотрел, выслушал просьбу декуриона и ветеранов объявить Эск муниципием — то есть городом.

На просьбу Траян ответил отказом, заявил, что не доросли еще до высокого звания, указал на грязь на улицах, на отсутствие хорошего водопровода (второй акведук все еще тянули с юга, где били чистые родники, но пятнадцать миль — расстояние немалое), попенял на плохо и неглубоко проложенную клоаку, на грязные общественные уборные, на отсутствие мостовой на боковых улицах. Учел все мелочи и недочеты, отчего декурион канабы и легат Пятого Македонского сгорали от стыда и не могли вымолвить ни слова. В итоге Траян велел заниматься делом и ждать милостивого решения принцепса.

— Никто теперь без его разрешения чихнуть не посмеет! — пообещал Адриан старому своему приятелю легату Наталису.

Возможно, Адриан хотел пошутить, но шутка прозвучала зло.

— Он наводит порядок, — возразил Наталис.

— Ну-ну, порядок. Будешь спрашивать всякий раз у него разрешения — можно построить тебе баню или нет, можно открыть библиотеку или нет. А может быть, будешь спрашивать, можно тебе помыться в бане или нет. А поскольку спрашивальщиков будет много, придется кое-кому ходить грязным этак по году-два.

Наталис нахмурился, потом вымолвил:

— Ничего, подожду, лишь бы решение было верным.

— Запоздалое решение не может быть верным, — ответил Адриан с неожиданной злобой.

Похоже, исполнять план, который он с таким воодушевлением излагал «славной восьмерке», оказалось ох как тяжело.

Глава V

Другой берег

Лето 851 года от основания Рима[118]

Нижняя Мезия, Эск — Дакия

На другой день после возвращения в лагерь Адриан призвал «славную восьмерку» к себе. Правда, теперь их было семеро. Адриан оглядел пришедших, понял, кого именно среди них больше нет, и понимающе кивнул.

— Знаете, ребята, мне стоило больших трудов вытащить вас с того уступчика над рекой и доказать дядюшке, что вы обожаете Дисциплину почти так же сильно, как и он.

— Мы просто требовали правосудия, — стоял на своем Кука. — Требовали наказать убийцу Квинта.

— Вы устроили бунт. Если бы не прежние ваши заслуги, легат Наталис попросту бы вас казнил. Ну, я не слышу слов благодарности…

— Мы благодарны…

— Отлично! Благодарить будете делами.

Легионеры переглянулись. Сразу стало ясно, что придется опять сделать невероятное.

— Как я предсказывал, грядет война с Децебалом. Это уже понятно всем. Раз так, мы пойдем на ту сторону. Вопрос победы — это вопрос, по какой дороге пойдут наши войска. Есть только два пути — дорога Корнелия Фуска через перевал Боуты и дорога Теттия Юлиана через долину реки Бистра.

— Фуск проиграл, а Теттий Юлиан победил Децебала, — напомнил Приск.

— Не имеет значения. Дорога через Боуты удобнее, — возразил Валенс.

— Значит, ты бы пошел через Боуты? — повернулся к нему Адриан.

Валенс кивнул.

— Я бы не стал штурмовать в лоб Боуты! — заявил Приск.

С недавних пор у него появилась манера по любому поводу спорить с Валенсом.

— Я бы тоже. Но вот если бы кто-то из вас… — Адриан выдержал долгу паузу, — нашел еще обходную тропку к этому проклятому богами перевалу, я бы тех ребят… отблагодарил.

— Как мы найдем эту самую тропу? — спросил мрачно Скирон. — Даки нам ее не покажут.

— Почему бы и нет? Не стоит Дакию воспринимать как единую страну, — заметил Валенс. — Одно племя может быть на стороне Децебала, другое — считать его врагом. Даже в одном племени знать может стоять за союз с Римом, а рядовые воины — за Децебала. Кого-то Децебал привел под свою власть огнем и мечом — те могут его ненавидеть пуще римлян. Кто-то, наоборот, разбогател и возвысился, служа царю, тот готов умереть за Децебала. Хорошо бы узнать, где друзья, где враги, какое племя с радостью станет союзником римского народа, а какое — скорее умрет, чем покорится.

— Разве нет людей, кто может это рассказать? — спросил Адриан.

* * *

Корабль Приск узнал сразу — тот самый торговец, на котором довелось ему провести несколько часов в трюме и который он захватил в одиночку и заставил остановиться у причала таможенной станции. К изумлению Приска, хозяин у корабля был прежний, только команда другая.

— Разве этого парня не распяли за торговлю людьми? — изумился Приск.

— Он вызвался нам помочь, — отозвался Валенс.

Вышли из Дуростора и отправились вверх по Данубию до устья Алуты[119] — потом вверх по реке. Везли по договоренности с даками оружие из Понта. И против договоренности — переодетых рабами разведчиков во главе с Валенсом.

После разгрузки корабль повернул назад, а Валенс и его семерка двинулись дальше, но сразу же они взяли на восток, пересекли долину и ушли в горы.

* * *

Разведчики для своего похода в горы оделись в гражданское — лорик не брали, тут легкость нужна, а не защита, но шлемы прихватили, провезли вместе с оружием для даков, только дакам не отдали. В случае камнепада стальной шлем с войлочной подкладкой защитит голову от камней. Калиги оставили в лагере, вместо них надели дакийские башмаки — по горам в них ходить удобнее, к тому же даки, если заметят следы, подумают, что прошел кто-то свой. Поверх льняных туник надели плащи из волчьих шкур. Волчья голова закроет шлем — чтоб не блеснул ненароком на солнце, и сама шкура послужит хорошей защитой от холода в заснеженном ущелье или во время ночевок. Опять же издали никто не заметит или, если заметит, решит, что крадется по склону матерый зверь или идет свой, дак-«волчара». Рубаха, полотняные штаны — это как у всех местных. Из оружия у Валенса фракийский меч, у Малыша — фалькс, у остальных — только гладиусы и кривые фракийские кинжалы. Еще несли связку бронзовых клиньев с петлями — изобретение Декстра. Клинья те Декстр сделал из обломков пилумов. Из припасов у каждого в сумке вино, сухари, сыр. Воду не брали. В горах найти чистый ручей не представляло труда.

Валенс велел подопечным не бриться, и теперь они чем-то походили на Адриана с его философской бородкой, потому что до местных жителей с их косматыми волосами и не менее косматыми бородами «славной семерке» было далеко. Нет, не сойдут они вблизи за даков — те светловолосые, голубоглазые. Впрочем, теперь в горах полно всякого пришлого люда — дезертиров, беглецов или направленных еще самим Домицианом ветеранов. Валенс надеялся, что при случайной встрече какой-нибудь крестьянин-пастух или старуха, что отправилась собирать в горы целебные травы, ничего не заподозрят.

Долина реки Алуты рассекала горы надвое, то сужаясь и образуя теснины, то превращаясь в обширную котловину.

Защищенные от холодов отрогами гор, лежали внизу селения, среди дубовых и буковых лесов — зеленые лоскуты полей. Крошечными, будто игрушечными, казались домики с высоты, такие же крошечные, почти игрушечные крепости. Над крышами поутру поднимались сиреневые дымки, по дорогам двигались телеги, всадники.

Тишина, мирная жизнь. Хрупкая мирная жизнь. Дохнет Белонна — и ее не станет.

* * *

Несколько дней все двигались вместе во главе с Валенсом — пока вечером на совещании у костра не было решено, что пора отправляться на поиски обходной дороги.

Центурион устроил что-то вроде штаба — на поляне посреди зеленого ковра стояла пастушеская хижина, сложенная из тонких бревнышек и кое-как прикрытая прутьями. Ни овец, ни пастухов видно не было — в этот год отары сюда не пригнали. Здесь разбили лагерь. Поутру Валенс велел разведчикам отправляться по двое в разные стороны — приказано было поглядеть, что и как, — и при этом не попасться аборигенам в лапы. Кука, как всегда, шел с Приском, Крисп с Молчуном, Малыш с Тиресием, Валенс со Скироном остались их ждать на поляне.

* * *

Приск с Кукой спускались по склону, такому крутому, что приходилось постоянно держаться за стволы и ветки. Внезапно, как всегда в горах, пошел дождь, следом налетел ветер, подул с яростью, будто хотел выдуть из каждого римлянина душу. Приск поскользнулся и покатился по склону. Напрасно он хватался руками за что ни попадя — попадались лишь скользкие камни, и вместе с осыпью Приск ехал вниз. Скатываясь, левой рукой он успел вытащить кинжал из ножен, с третьей попытки всадил его в грунт и закрепился. Тут только понял, что висит на скальном обрыве над пропастью, и ноги его болтаются в воздухе. Скосил глаза, глянул — вниз лететь было никак не меньше сотни футов. А внизу сплошь камни. Ноги точно переломает. Может и вообще насмерть разбиться. Он попытался уцепиться правой рукой, но пальцы соскальзывали с мокрых от дождя камней.

— Кука! — свистящим шепотом позвал Гай товарища.

Товарищ уже спешил к нему, но спешил с осторожностью. То и дело останавливаясь и всаживая меж камней бронзовые клинья с петлями, которые заготовил по приказу Декстра. За эти петли удобно будет цепляться, когда разведчики двинутся назад. Вот только надо было, чтобы это «назад» наступило.

Приску казалось, что Кука спускается к нему целую вечность. Он все же сумел ухватиться правой рукой за камень покрепче.

— Не дергайся! — прикрикнул Кука.

Наконец товарищ очутился рядом. Цепляясь одной рукой за ременную петлю, второй ухватил Приска за правую руку. Медленно стал вытягивать. Когда Приск сумел навалиться животом на каменный выступ, ему показалось — слаще этого момента еще не было в жизни. Кука ухватил его за пояс и помог заползти наверх. Передохнув, стали подниматься дальше. Взяли чуть восточнее, но опять нашли лишь крутой спуск и некое подобие козьей тропы. Возможно, здесь часто проходили пастухи и их четвероногие подопечные, но легионы и повозки с баллистами точно не пройдут, если только не разобрать машины на мелкие кусочки и не нагрузить на множество козочек. Отыскалось небольшое углубление, обложенное камнями, в каменную чашу стекал тонкий, стеклянно звенящий ручей. Вода в каменной чаше была чистейшая, медово-сладкая. Друзья напились и наполнили фляги.

— Чуть не разбились, — подвел итог Кука. — А вообще, здешние земли мне нравятся. Дичи полно. Вода обалденная. Вино у даков неплохое. Может, поселимся здесь после войны?

— Сначала надо выиграть войну! — заметил Приск.

* * *

Они вновь стали карабкаться наверх. Подъем давался тяжело, сердце бухало в ушах.

Далеко вдали вставала гигантская горная стена с зубчатыми, похожими на пилу гребнями. Даже сейчас, в разгаре лета, снега еще не сошли с вершин. У подножия пиков синели осколками стекла круглые озера. Обрывистые скалы, темные провалы ущелий, бесчисленные бурные речки, сбегавшие с вершин к Алуте, — дикий, ни с чем не сравнимый пейзаж.

— Слишком высокие горы — как здесь пройти, ума не приложу. Тут надо карабкаться по вертикали. Легионеру в доспехах не пролезть, — сокрушался Кука.

— Значит, придется снять доспехи, — предположил Приск.

Но он и сам понимал — они могут блуждать здесь все лето, но так и не найти дороги для армии или хотя бы сильного отряда.

— Мы что, будем туда забираться? — спросил Кука, кивая на покрытые снегами вершины. — Кто знает, может, столица даков Сармизегетуза стоит именно среди этих пиков?

Приск отрицательно покачал головой:

— Декстр говорил, те горы покрыты лесами, а эти, впереди, лысые. Похоже, нам надо дальше пройти на север.

Они остановились передохнуть.

Где-то рядом кукушка куковала, прочила долгую жизнь. Они миновали склон, стали вновь подниматься, тут же другая птица сменила первую, принялась куковать.

На дорогу выскочил огромный заяц, заметался в ужасе и вновь кинулся в заросли можжевельника.

— Зайчатинка на вертеле… ммм… замечательно, — причмокнул Кука.

Но подстрелить зайца им было в данный момент нечем.

Кука предложил разделиться. Наверное, его обманула эта пустынность — в прежние дни они так и не встретили ни одного дака. К тому же надоело рыскать, потому что ни одна дорога не подходила. Кука пошел по одной тропинке, Приск по другой.

Поначалу Приск шел по выпавшей ему тропинке медленно, прикидывая, можно ли прорубить здесь дорогу, решил, что пологий подъем должен вывести его непременно к удобному перевалу, и посему решил подняться наверх и оглядеться как следует.

Тогда-то он и заметил дака. В длинной рубахе, перепоясанный кожаным ремнем, в грязных, измазанных в земле шароварах, варвар тоже что-то высматривал. У дака на поясе висели с одной стороны кинжал, с другой — фалькс. Парень был отнюдь не пастух. Неужели кто-то все же заметил отряд Валенса?

Приск рухнул возле ближайшей ели и перестал дышать. Дак поднимался по тропинке неспешно, внимательно рассматривая почву.

«Смотрит, не прошел ли здесь кто», — догадался Приск.

Когда варвар уже почти скрылся из виду, легионер поднялся и стал карабкаться по тропинке следом. Возможно, варвар выведет его на дорогу, которую они ищут.

* * *

Звериная тропа, по которой шел дак, за большим камнем раздваивалась, и варвар на мгновение остановился перед развилкой. Он решил двинуться влево, но прошел не далеко, натолкнувшись на семейство диких кабанов, что радостно рылись в прошлогодней листве. Здесь на склоне лес был смешанный, и дикие свиньи разыскивали желуди. Раз кабанчики так беззаботно роют листья, значит, тут никто не проходил. Дак еще раз внимательно осмотрел ущелье с высоты. Нет, судя по всему, римские собаки еще не успели сюда добраться. Однако накануне у старой пастушеской хижины пастухи заметили небольшой, довольно странный отряд. Похоже, римляне решили заслать лазутчиков, завернулись в шкуры, вообразили, дакам не отличить римскую собаку от настоящего «волка»!

Дак решил вернуться назад на главную тропу.

И на развилке нос к носу столкнулся с римлянином.

* * *

Приск мгновенно отскочил назад. Дак — тоже. Одновременно с лязганьем вышли из ножен мечи. Тропа в лесу была узкой. Сжимая обеими руками рукоять фалькса, дак неспешно принялся отступать вправо — эта тропа выходила на открытый и пологий склон. Приск двинулся за варваром, сжимая в одной руке меч, а в другой — кривой фракийский кинжал.

«Один он тут или нет? Чего он хочет? Выйти на открытое место, где есть возможность орудовать фальксом и не зацепиться за ближайшую еловую ветку? Ну, допустим, эти варвары могут и на такой вот лесной тропке неплохо порубать противника в капусту».

Дак продолжал отступать, мягко переставляя ноги в кожаных башмаках.

Особо рассуждать было в общем-то нечего — раз дак отступает, значит, на этой тропе его ждет сообщник. Или устроена какая-то ловушка. Ждать больше нельзя! Приск метнулся вперед, изо всей силы ударил гладиусом по кривому клинку дака, затем — резкий шаг вперед и удар кинжалом. Дак тут же опрокинулся спиной на шатер еловых ветвей, что спускались до самой земли, тело варвара скользнуло за отбитым в сторону клинком, кинжал Приска лишь слегка оцарапал бок. Но дак по-прежнему не мог размахнуться, посему он ударил Приска руками, сжимавшими рукоять меча. Легионер потерял равновесие и покатился вниз. Свой меч он выронил после первого кувырка, кинжал — после второго. Каким-то чудом он зацепился волчьей шкурой за еловые ветви и остановился. В голове гудело. Приск сидел на земле и слышал, как мчится по склону вниз его противник. Все. Конец.

Конец? Как бы не так!

Приск сорвал с себя волчью шкуру и вскочил.

Дак был уже рядом. Здесь был просвет меж деревьями, удобное место как раз для того, чтобы зарубить римскую собаку. Дак замахнулся. Но Приск не стал ждать удара. Тяжелой шкурой с разворота успел хлестнуть варвара по лицу и тут же рухнул на землю, двумя ногами нанес удар по голени противника, ломая тому ногу. Тот заорал и повалился вперед, медленно заскользил вниз к подножию ближайшего бука. В следующий миг Приск уже был над поверженным врагом, выхватил кинжал из-за пояса дака и всадил тому под ребра.

Все. Приск поднялся, тяжело дыша.

Адриану понравился бы этот бой. Приск отер полой туники лицо, подобрал и вновь напялил брошенную шкуру. Потом снял с убитого пояс и надел поверх своего, рванул с запястья серебряный браслет с синим камнем, но тот не желал сниматься — с тех пор как парень впервые его надел, кисть руки здорово раздалась. На мгновение взгляд остановился на лице. Мягкая, еще редкая борода, вьющиеся волосы. Убитому даку было лет двадцать — как Приску. Приск поднял фалькс, примерился и отрубил кисть. Снял с изуродованной культи браслет, кое-как оттер кровь о рубаху убитого.

Одежду дака легионер трогать не стал, затащил тело под ближайшую ель, ее роскошный шатер скрыл дака полностью. Медведь или волк все равно тело найдут, явятся на запах крови. Это даже хорошо — пусть грызут, уродуют плоть. Главное, чтобы в ближайшие дни не нашли свои, даки.

Приск поднялся наверх, подобрал гладиус и кинжал. У развилки наткнулся на Куку.

— Что за вопли? — спросил напарник. — Я встретил кабанов, но они, к счастью, пустились наутек.

— А я встретил дака, и он почему-то решил не удирать.

— Испугался? — спросил Кука.

— Я? — Приск пожал плечами.

Он вдруг понял, что совершенно не помнит, что чувствовал в тот момент. Рассказать, что делал, — это пожалуйста. Но описать чувства? Нет. Ничего. Тишина. Как в горах.

— Ты весь в крови.

— Ну и что? Раз надел волчью шкуру — становись волком. Можно быть волком в овечьей шкуре, но нельзя овцой — в шкуре волка.

* * *

Над костром вился легкий дымок, Приск следил, чтобы в костер попадали только сухие ветви. Сквозь марево горячего воздуха он увидел, как из-за скалы вышла девушка в длинном льняном платье, схваченном на талии кожаным пояском. Ноги ее были в кожаных сандалиях с повязанными крест-накрест вокруг лодыжек ремнями.

— Вы незваные гости, и вы не даки, — сказал девушка просто.

Сказала на греческом.

Приск и Кука ее отлично поняли. Кука потянулся за кинжалом, но Приск ударил его ногой по пальцам и припечатал к камню. Гай прижал ногой его руку к земле.

Кука прошипел пару фраз про лысую задницу и смолк.

— А ты кто? — спросил Приск, медленно поднимаясь.

— Я — никто.

— Никто?

— Когда-то я была… да, была. А теперь — никто.

Странная, как показалось Приску безумная, улыбка тронула ее губы.

Легионеры переглянулись.

— Так кем ты была? — осторожно спросил Приск.

Он внимательно осмотрел пояс девицы и ее платье. Похоже, оружия при ней было. Она опустилась на камень, Приск уселся рядом с девушкой.

— Внучкой царя. — Девушка вновь улыбнулась.

— Царя? Децебала?

— Не смей… — Она оскалилась, будто собиралась укусить. — Не смей произносить это имя. Мой дед — царь Диурпаней. Знаешь такого?

— Да, был, — кивнул Приск. — При нем лаки разграбили десять лет назад Мезию и убили наместника Оппия Сабина.

Уточнять, что царь Диурпаней пил вино из кубка, выделанного из черепа наместника Сабина, легионер не стал.

— Да, мой дед был великим воином! — ничуть не смутилась девица. — Децебал убил его. Ненавижу Децебала, ненавижу, ненавижу… — зашептала она, опустив голову, как будто пыталась передать свою ненависть окружающим камням.

Кука постучал себя по лбу, давая понять, что девица не в своем уме и вряд ли станет жить в горах дочь прежнего царя и родственница нынешнего. Приск согласно кивнул.

— А потом отправил моего брата Диега гонцом к Замолксису, — сказала девушка, не заметившая мимического обмена мнениями.

— Как это? — спросил Кука. — Я слышал, гонцом отправляют пленного…

— Пленного? — Девушка надменно выпрямилась. — Что может иноземец поведать нашим богам? Да вы на нашем языке говорить толком не умеете. Даки всегда выбирают только дака. Обычно раз в пять лет.[120] Самого лучшего, самого знатного. Того, кто опасен для царя. В этот раз Децебал выбрал моего брата. Его одели во все белое, ввели в круг воинов. Четверо сильных взяли его за руки и за ноги и стали раскачивать. — Голос девушки становился все тоньше, звенел. — Трое других, уперев копья в землю, опустились на одно колено. Остальные пели, раскачиваясь из стороны в сторону. Потом один из воинов громко крикнул, тело Диега взлетело вверх и плашмя обрушилось на копья, три острых наконечника пронзили моего брата насквозь. Изо рта Диега струей ударила кровь. «Он ушел мгновенно! — воскликнул жрец Замолксиса. — Жертва принята».

Девушка замолчала. Кука и Приск не знали, что сказать. Описанная сцена впечатляла. Но легионеры никак не могли поверить, что перед ними царевна.

— А ты красивый, — сказала она и провела ладонью по щеке Приска. — Как Луций.

— Кто такой Луций? — спросил Гай.

— Что вам нужно? Зачем вы пришли? — ответила она вопросом на вопрос.

— Мы ищем дорогу, чтобы обойти перевал Боуты.

— Нет такой дороги. Здесь вокруг только горы. Ваша римская армия не пройдет.

— А легкий отряд может пройти? Без доспехов, только с мечами и дротиками? Есть такая тропа? — оживился Приск, усмотрев некий намек в словах «ваша римская армия».

— Вы убьете Децебала? — спросила девушка. — Клянитесь, что убьете Децебала, и я покажу вам дорогу.

— Клянусь гением императора Траяна! — охотно пообещал Приск.

Девушка поднялась, махнула рукой и указала на тропу, что уходила вниз по склону.

— Сначала туда.

Несмотря на крутой спуск, тропа была довольно удобная. Слева и справа попадались остатки стен — их не подновляли годами, и никто в данный момент эти укрепления не охранял. То и дело над кладкой возвышались обожженные колья, и на них черепа — выбеленные дождями, они скалились молодыми крепкими зубами, зияли черными дырами от стрел и фальксов. У одного из черепов из пробитой стрелой дыры торчало перо.

— «Жаворонки»? — спросил Кука.

— Отпели свое, — кивнул Приск.

— Они погибли там. — Девушка махнула рукой в сторону северо-запада, где не видимый отсюда лежал фатальный для римлян перевал Боуты. — Ближе к закату.

— Куда ты нас ведешь?

— К Луцию.

Девушка привела их в свой дом — на узком плато крошечная хижина с единственной комнатой. Хижина топилась по-черному. Висели под стропилами пучки горных трав, кровать была застлана медвежьей шкурой, пол — козьей. К своему изумлению, легионеры увидели какое-то подобие римского домашнего алтаря. Но вместо ларов в углублении стоял череп.

— Это Луций, — сказала девушка и погладила череп.

Костяной купол так и блестел, видимо, каждый день рука хозяйки касалась головы погибшего легионера.

— Он погиб на перевале? — спросил Приск.

— Умер через три месяца. От раны.

Так и не назвавшая своего имени хозяйка накормила римлян кашей и козьим сыром. Она то напевала, то улыбалась и начинала шептать.

— Она нас не прикончит ночью во сне? — шепотом спросил Кука. — А может и отравить… Очень странная девица.

На самом деле их новой знакомой было лет двадцать пять, то есть была она давно уже взрослой женщиной, но вела себя так, будто ей лет пятнадцать. Что-то детское, беззащитное было в ее лице и жестах. Видимо, события десятилетней давности так ее поразили, что она навсегда душой осталась в прошлом.

— Я друг Луция! — объявил вдруг Кука, хотя только затуманенный разум мог поверить в дружбу юного смуглого легионера с несчастным «жаворонком», которому сейчас должно было быть уже за тридцать. — Его лучший друг!

— Я знала это с самого начала, — кивнула девушка. — Луций мне это сказал во сне. Ты его друг! — Она указал на Куку. — И ты тоже лучший! — повернулась к Приску.

Гаю ничего не оставалось, как кивнуть подтверждающе.

Ночью, когда полная луна взошла над вершинами, девушка вышла из хижины и стала что-то говорить. Как сумел понять Приск, девушка договаривалась с духом Луция, чтобы тот не мешал ее встрече с его лучшим другом. Кука тут же поднялся и шагнул к порогу. Приск ухватил его за руку.

— Будь осторожен! — остерег товарища Приск.

— Я буду нежен, — прошептал Кука и скользнул наружу.

В следующий момент послышался гневный крик, и Кука влетел назад в хижину с расцарапанной физиономией.

— Иди! — указал он на Приска пальцем. — Луций сказал своей красотке, что это должен быть ты.

* * *

Она ждала его в небольшой пещере рядом с хижиной, здесь были накиданы еловые ветви и поверх постелена баранья шкура.

Глаза девушки светились в темноте. Как будто она была оборотнем, светлоглазой волчицей.

Наверное, в этой пещере она обнимала Луция, когда была совсем девчонкой. Теперь зрелая женщина, истосковавшаяся по мужской ласке, звала нечаянного гостя.

Ласка пальцев, скользящих по коже, жар дыхания, сдавленный шепот:

— Тебя послал Луций, я знаю.

Ее ногти впились в кожу на спине, зубы — в шею, когда он вошел в нее. Она выгнулась, как лук, у которого до предела натянули тетиву. И зарычала, очень быстро достигнув Венериного спазма.

— Луций… Луций, — повторяла она, требуя все новых и новых ласк.

* * *

Они вернулись в хижину только на рассвете. Приск видел, как девушка погладила в очередной раз череп. Видимо, покойный Луций не должен был ревновать свою любимую к своему другу.

Наутро девушка повела их по тропе наверх. На вершине она указала внизу на тонкую светлую полоску.

От вида, что открывался вокруг, захватывало дух. Снега еще не сошли с вершин и сверкали на солнце драгоценными камнями, тогда как ущелья тонули в синем сумраке.

«Если бы я был гениален, как Апеллес,[121] я бы мог это нарисовать», — подумал Приск.

Сердце его забилось как сумасшедшее.

— Вон тропа. Вы бы ее ни за что не нашли без меня. Когда спустимся вниз, я покажу вам проход. Там можно пройти только по одному, максимум по двое. Но вы как раз выйдете позади перевала Боуты.

— А где орел легиона? — спросил вдруг Приск.

Безумная мысль — найти золотого орла и вернуть в Рим — здесь, на вершине, показалась не такой уж и безумной.

— Орла унесли далеко на север, в земли агафирсов, в крепость на реке Марисос.[122]

Приск опустился на удобный выступ, достал таблички и принялся стилем намечать на воске окрестный пейзаж, особо тщательно прорисовывая тропу. Девушка положила сплетенные руки ему на плечо и наблюдала, как он рисует.

— Я видела такой же рисунок. Только лучше, — вдруг сказала девушка.

— Где?

— У Луция. Он делал его до той поры, пока Котизон его не убил.

— Ты же сказала, что твой Луций умер от раны, — напомнил Приск.

— Да, от раны, которую нанес Котизон. Он сбросил нас отсюда.

Она указала вниз рукой.

— Его. Потом меня. Я упала на его тело и потому не разбилась насмерть. Луций умер через несколько часов. Я выжила.

— А рисунок? Где он?

— Котизон его сжег.

Несколько дней Приск рисовал тропу, помечая перевалы, указывая действующие и разрушенные крепости. Подруга Луция проводила их всюду потаенными тропами.

— Похоже, мы можем теперь со спокойной душой возвращаться в лагерь, — сказал наконец Кука.

— А что делать с девушкой? — спросил Приск.

— Возьми ее с собой, посели в канабе…

Но на предложение уйти вместе с ними девушка энергично замотала головой:

— Ну нет! Как же я оставлю Луция одного?! Идите! Я буду ждать вас, друзья Луция! Ведь вы вернетесь! Да?

— Вернемся, — пообещал Приск.

На кровати, застланной шкурой, он оставил серебряный браслет с синими камнями, отмытый от крови в холодном ручье.

* * *

— Какую награду ты потребуешь от Адриана за этот чертеж? Сколько золотых? Чин центуриона? — допытывался на обратной дороге Кука.

Что награда будет щедрой, оба были уверены: Адриан назвал их своими клиентами, они ему будут служить, рискуя жизнью, он — продвигать их по службе и награждать. Так поступали все и всюду: продвигали своих людей, выпрашивали у императора должности через знакомых и родственников.

Приск на миг задумался, вспомнил слова Валенса, что центурион для Корнелия господин и бог. Кто знает, быть может, удастся уговорить Корнелия отдать дочь в сожительницы центуриону — молодому центуриону, который в будущем может дослужиться до примипила и в конце концов до префекта лагеря, тогда как Валенс так и уйдет в отставку командиром пятьдесят девятой, самой младшей центурии.

— Возможно, — кивнул Приск.

— Великолепно! У нас будет личный центурион. А мы все станем бенефициариями! — оптимизма Куке было не занимать.

* * *

Однако рано мечтал Приск о наградах.

— Чин центуриона? Нет, невозможно, — отрезал Адриан. — Вы все только что проштрафились. По закону вас должны были лишить звания легионера и перевести во вспомогательную когорту, это милость, что вам разрешили остаться в легионе. Бенефициариями вас не сделают, но Наталис обещал вас держать как иммунов — не отправлять в караул и на работы по лагерю. В Риме создается служба разведки, стыдливо названная службой фрументариев. Думаю, через несколько лет вас вполне могут перевести в Рим.

— Никто не может сделать центурионом мальчишку, который отслужил всего два года, — заметил Валенс. — Ты попросту угробишь свою центурию и погибнешь сам. Чему ты научишь подчиненных? Как будешь командовать?! Что станешь делать в бою?

— Сколько я должен отслужить? — спросил Гай.

— Десять лет. Или минимум пять, если будет большая кампания. Тогда тебе передадут мою самую последнюю центурию в легионе.

Валенс скривил губы: если бы не его любовь к Вакху, он мог бы дослужиться до примипила.

— Здесь сорок тысяч сестерциев. — Адриан выложил перед Приском четыреста золотых. — На обмундирование центуриона. Они будут дожидаться тебя в легионном хранилище. Заберешь, как только ты заслужишь чин в боевой обстановке.

Сорок тысяч! У всех загорелись глаза.

— Не забудь составить завещание, — напомнил неожиданно Молчун. — Чтобы мы поделили твои денежки, если даки отпилят тебе голову.

Голова…

Приск прищурился.

— Кое-что еще, Адриан. Одна просьба. Не чин и не повышение…

— Золота больше не дам.

— Не деньги. Нет… Отдай мне голову Авла Эмпрония. — В голосе Приска послышалась мольба. Никого и никогда он так не просил.

Глава VI

Траян в Риме

Осень 852 года от основания Рима[123]

Рим

Известие, что Траян возвращается наконец в Рим, пришло в столицу в начале октября 852 года. Город переполошился. Все ждали перемен и гадали — каких.

По Риму ползли слухи, что новый правитель задумал какое-то особое действо. Прежде принцепса прибыли его доверенные люди, заняли Палатинский дворец, преторианцам велено было оставаться в лагере. Многие аристократы выехали встречать императора — ждали за сто миль от Города. Траян прибыл в Рим только к концу месяца. Он шел по своей столице, по запруженным народом улицам, по узкому проходу, что оставила для него его личная стража, на Форум, в центр мира, в Сенат.

Траян назвал сенаторов коллегами и обещал всем свободу.

Все гадали, что это значит. Сенаторы — подтвердит ли новый принцепс обещание Нервы не казнить отцов-сенаторов без приговора самого Сената. Преторианцы — велики ли будут донативы нового императора — ведь наградные Траяна так и не были выплачены. Римский плебс надеялся, что увеличат бесплатные раздачи хлеба, вина и масла и запишут новых детей в списки на пособие. А главное — сулят ли грядущие годы правления мир или войну, а если войну, то где и какую, будут ли игры, пиры и другие раздачи, и какие тессеры раздадут в театре, а какие — в амфитеатре Тита.

Через месяц Траян велел арестовать всех доносчиков по заранее составленным спискам.

* * *

Эмпроний проверил запор на повозке — нельзя ли выбраться. Нет, нельзя. Замок снаружи был прочный. К тому же следом ехали верхом шестеро преторианцев. Просто так не выпрыгнешь на дорогу, не побежишь. Куда их везут? Одним богам ведомо. Когда поутру вывели из карцера и потащили в повозку, кто-то из арестантов шепнул, что их повезут в Остию. Значит — в порт. В изгнание? В Азию? Точно не в Египет — туда не ссылают. Может, направят в Вифинию, где-нибудь в Никомедии чистить клоаки и мостить улицы. Или на рудники? Десять лет на рудниках — больше не держат, после выпускают и опять же отправляют чистить нужники и мостить улицы. Но кто выдержит десять лет на рудниках?

Авл невольно повел плечами. Он был молод, но не то чтобы очень силен. Вот же Судьба-злодейка опять подгадила! Только-только сумел он кое-что скопить, домом обзавестись — и нате — явились ночью, загребли — и под замок.

— А Регул здравствует. Его ведь с нами нет, этого Регула, самого главного… Он по-прежнему при деньгах, и к нему по-прежнему пол-Рима ездит с поклонами, — пробормотал кто-то в темноте повозки. — В Сенате заседает, ублюдок.

— Это точно. Уж сколько Регул народу извел, мы рядом с ним — овечки против волка. Мне вон глаз подбили… — жаловался другой.

Да уж, когда преторианцы волокли по улицам арестованных доносчиков, народ вопил от восторга, в них кидали всем, что под руку попадется: камень так камень, кусок черепицы — так кусок черепицы. Дерьмом кидали тоже.

— Я вообще ничего не сделал… — донесся из угла плаксивый голос.

«Меня-то за что?» — размышлял Авл.

После Силана и Гая Остория он больше ни на кого не доносил, выступал адвокатом в суде, довольствуясь мелкими взятками (поскольку адвокаты официально не должны были брать плату), подарок Домициана в пять миллионов расходовал экономно. И вдруг арест…

— Вылезай! — приказал преторианец.

Задняя дверца отворилась, арестанты стали выпрыгивать из повозки.

Преторианцы верхом на черных конях оцепили арестованных. Тот парень не ошибся, их привезли в Остию, эти морские ворота Рима, прямиком на причал. Здесь уже ждал корабль. Трап перекинут. Но только — что это за корабль! Даже отсюда, с берега, видны щели в бортах, ни мачты, ни паруса нет, к носу привязаны смоленые канаты, переброшенные на корму другого корабля — быстроходной многовесельной триремы.

Толпа зевак собралась в стороне и все увеличивалась. Прибыло несколько повозок — видать, из самого Рима приехали те, кто побогаче, поглядеть, как новый император расправляется с их врагами.

— Веселей! — гаркнул преторианец и подтолкнул Авла копьем в спину.

Авл шагнул на трап, поднялся на борт. На палубе щелястого корабля уже сидело человек тридцать, доставленных прежде. Кое-кто был связан, с цепями на ногах, другие — свободны.

— Веселей! — вновь крикнул преторианец.

— Что ему так весело-то! — простонал доносчик с подбитым глазом.

— Куда мы поплывем на этой дырявой посудине? Она мне напоминает дуршлаг, через который моя кухарка процеживает дешевое вино к обеду, — заметил дородный и уже немолодой человек.

— Фалерна тебе точно не видать! — заверил один из арестованных.

— Пойдешь на корм рыбам!

— Соленую морскую водичку будешь пить.

Время-то — поздняя осень, вода холодная. Не ледяная еще, но долго в такой не поплаваешь.

Когда последний арестант поднялся на корабль, четверо моряков подняли якорь, потом перебежали по трапу на причал, после чего трап убрали. Команды на корабле не осталось, не было и рулевых весел — ни одного, не говоря уже о кормчих. Трос на носу натянулся, и трирема, весело вонзая в темную синь весла, потащила на буксире корабль с арестованными в море.

— Это вам за доносы! — неслось с берега.

— Тоните!

— Скольких погубили, мерзавцы! — кричали ободранцы в первом ряду.

— Как будто мы на них доносы писали! — заметил дородный любитель фалерна.

— Нас что, утопят?! — догадался вертлявый рыжий парнишка.

— Угу… а ты как думаешь?

— Ну, может, на остров какой сошлют…

— Кого-то и сошлют, но не нас. Других, кому повезло.

Корабль, что тащил их на буксире, шел ходко. Мили четыре, а то и все пять делает, не меньше, за одну клепсидру.[124]

Крики с берега уже почти не доносились — над головами кричали чайки.

Ведер на корабле доносчиков не было, нашлось несколько кружек и старый смятый шлем, арестанты пытались отчерпывать воду, потом бросили… Всех охватила какая-то вялость, покорность Судьбе.

Авл стоял у борта и прикидывал, на сколько они успеют отойти от берега, прежде чем дырявая посудина пойдет ко дну. Волнения на море пока не было, но темные тучи на горизонте очень не нравились Авлу. Но даже если старое корыто не опрокинет волна, то они медленно и плавно погрузятся в воду, а потом… потом каждый сам за себя.

«Сейчас я бы до берега доплыл, — думал Авл. — Непременно доплыл бы. Только бы моряки не вернулись и не стали бы веслами крошить нам головы… Наверное, тех, кто выплывет, переловят и отправят на острова… Кто утонет, тому не повезло. А я…»

Кажется, его спутники еще надеялись на что-то — что бури не будет, и они все вместе куда-то счастливо приплывут. Нет, ребята, эта щелястая лохань с первой волной отправится на дно.

Да и не может она сама по себе плыть. Весла все поломаны. Кое-где в уключинах уцелели обломки. Авл вытащил один — не больше локтя длиной — н-да, на таком далеко не уплывешь.

Нет, не доплыть, слишком холодно.

«Чего же мы ждем? Никто ведь не спасется…» — подумал Авл.

Чем дальше от берега, тем меньше шансов. Туча на горизонте подозрительно увеличивалась, набухала, чернела. Авл огляделся. Обломок мачты так и остался лежать на палубе.

Теперь на нем сидели двое. Авл поманил сидевших. Первым поднялся парень с фиолетовым фингалом под заплывшим глазом. Вылитый циклоп! Второй тоже встал.

— Эй, вижу, вы ребята сильные… у меня есть план…

Эти дурни двинулись за ним, поверив, что у него есть какой-то замечательный план спасения.

— Подождите! Нам нужен еще вот тот! — Авл указал на сидящего прямо на палубе здоровяка и сделал несколько шагов — якобы к этому четвертому счастливцу. А потом схватил обломок мачты и помчался к борту. Швырнул деревягу. Следом полетел обломок весла. Остальные смотрели на него как зачарованные.

— Мразь! — завопил кто-то, запоздало догадавшись.

Авл прыгнул за борт.

Главное теперь — догнать обрубок мачты, взобраться на него и грести обломком весла. Вода оказалась не такой уж холодной для этого времени года. Да и солнце, убегавшее на запад от ползущей с востока тучи, еще грело. Авл старательно заработал веслом. Море слабо волновалось, предчувствуя бурю.

— Я успею, — пробормотал Авл.

Он оглянулся. Корабль с доносчиками был уже далеко. Но Авлу казалось, что он все еще слышит вопль возмущения.

Глава VII

Дакия

Зима 852 — весна 853 года от основания Рима[125]

Нижняя Мезия

— Ты должен выбрать одного, — сказал Декстр.

— Нет, — огрызнулся Валенс.

Они сидели в каморке Валенса. За стеной храпели уставшие легионеры, довольные, что вернулись из очередной вылазки за реку в лагерь. Домой.

Нового опциона Валенс так и не получил — все делал сам. Опциона легат обещал вместе с пополнением, которое вот-вот должны были прислать. А если пополнение, то значит…

Что это значит, Валенс знал очень хорошо.

— Одного, кто лучше всех владеет фракийским, — настаивал Декстр. — Кто сможет выжить на той стороне. Приск?

— Нет, точно не он.

— Тогда кто?

— Скирон.

— Не ошибаешься? Слишком уж мрачный.

— Зато убедительный. Такие всегда бегут. К тому же шрамы, выбитые зубы. Ему поверят.

Валенсу казалось, что он отправляет парня на верную смерть. Отправляет безвинно.

Декстр задумался.

— Ну что ж, готовь его, — согласился. — Он уйдет.

* * *

В декабре Валенс вновь ездил к Корнелию, уговаривал еще год повременить со свадьбой. Ветеран был хмур, мрачен, злобен.

— Прошло два года! — напомнил отец невесты. — Ты обещал уйти из легиона. А ты все служишь.

— Пойми, грядет война, — отвечал Валенс.

— Война! В этих краях все время война! Здесь не бывает мира.

— Такая война, какой прежде не было! Ты же знаешь — повсюду строят дороги, ремонтируют крепости, роют канал. Ты видел, какую рубят дорогу в скалах?

— Когда будет война?

— Это мне неведомо. Может, следующим летом.

Корнелий покосился на сына, который в соседней комнате играл в пальцы с сыновьями вольноотпущенников Прима и Секунда. Парень через год должен надеть тогу гражданина.

— Так и моего скоро заберут, — мрачно предрек Корнелий.

— Подожди, это будет последняя война, я вернусь и женюсь на твоей дочери.

— Валенс, ей шестнадцать! Через два года она будет слишком старой…

— Не мели чепухи. Она красавица. Кориолла и в двадцать замуж выйдет.

Корнелий покачал головой.

— Изведется девка. Год еще даю, — сказал Корнелий. — Через год не женишься, сговор расторгну. Запомнил?

Валенс кивнул.

— Успеем, — пообещал Валенс, как будто лично от него зависело, как быстро будет усмирен Децебал.

* * *

В этот же день вечером Кука, заглянувший в лупанарий в канабе, обнаружил в маленькой комнатке вместо белокурой девки-фракийки, которую обычно посещал, пухленькую брюнеточку Майю.

— Что ты тут делаешь? — изумился легионер.

— Я замуж вышла, — жеманно повела плечами дочь ликсы. — Муж у меня старенький, много требовать от него нельзя, а мне нужны развлечения… ну и денежки не лишние!

Майе явно не давали покоя лавры Мессалины, супруги императора Клавдия, что ночами убегала в лупанарий ублажать всех подряд.

— Иди ко мне, сладкий, я многое уже умею. Хозяйка отправляет ко мне лишь тех, кого я хочу. А тебя, милый мой, я всегда хотела.

Она впилась губами в губы Куке, будто хотела выпить его жизнь до дна. Ненасытная, как волчица, накинулась дочь ликсы на свою добычу. Теперь Кука был уверен, что там, в доме ликсы, его посещала не рабыня, а дочка хозяина.

— Подари денарий, мой сладкий! — с въедливостью профессиональной шлюхи принялась канючить Майя, когда Кука уже принялся одеваться. — Я выжала тебя, как спелый виноград в винодельне.

Она причмокнула, провела язычком по губам.

— Отец или муж узнают… — предрек Кука в качестве благодарности.

— Да ладно тебе! Здесь многие этим занимаются. Я, кстати, тут не одна, с подругой…

— С какой подругой?

— А ты догадайся. — Майя хитро прищурилась.

Кука вышел на галерею второго этажа и нос к носу столкнулся с Приском, что покидал в этот миг соседнюю комнатку.

— Как девка? — весело спросил Кука и подмигнул.

Приск пожал плечами: что может быть особенного в местной шлюхе?

— Меня Майя ублажала! — похвастался легионер.

— Кто?

— Дочь ликсы. Брюнеточка. Замуж красотка вышла, от мужа в лупанарий бегает. Говорит, не одна здесь, с подругой.

Приск побелел. Стал бледнее беленой стены галереи — во всяком случае, так показалось Куке в неверном свете масляного светильника, висевшего на цепочке как раз рядом.

— Где она?! — взревел Приск.

— Майя — там.

— Да не Майя — подруга!

— Откуда мне знать?

— А Майя?

Кука указал на дверь, откуда только что вышел.

Приск ринулся внутрь.

— Стой! — завопил служитель, собиравший плату. — А деньги!

Громила вбежал в комнатушку следом. Через мгновение они выкатились кубарем из двери — Приск и здоровяк-фракиец. Приск одолел, сбросил лупанарного охранника с галереи вниз и вновь ринулся в комнату к Майе:

— Где она?! Говори, дрянь!

— В крайней комнате.

Приск ринулся туда. Визг, вопли, возмущенный мужской рев и женский визг. Растерзанный, легионер вылетел назад на галерею.

Майя уже была здесь. Небрежно одетая, держа обшитые мехом башмачки в одной руке, кошелек — в другой, она заспешила к лестнице. Приск помчался за ней. Он был как безумный.

— Там обычная девка! Ты солгала. Где? Где Кориолла?!

— Уже ушла, — передернула плечиками Майя. — Она обслуживает одного-двух — ей вполне хватает.

Ничего больше узнать Приск не успел. На галерею вернулся сброшенный вниз фракиец. Вернулся не один — с двумя охранниками из ветеранов, что выполняли в канабе роль ночной стражи. Так что вскоре Кука с Приском валялись уже на улице, в рыхлом подтаявшем снеге, смешанном с конским навозом, лица все в синяках, губы разбиты.

— Плюнь! — посоветовал Кука и сплюнул кровавую слюну с распухшей губы. — Все бабы шлюхи. Это говорю тебе я, бывший банщик с курорта Байи. Ни одна не стоит и капли нашей крови.

— Я был готов за нее умереть, — признался Приск. — Я бы пошел в Аид за ней, как Орфей.

— Значит, ты дурак.

— Ну так пусть она достается Валенсу… — прошептал едва слышно Приск.

Дакия

Авл вздрогнул и проснулся. Во сне он разметался, волчья шкура сползла на пол, и ноги заледенели. Вот же Аидовы земли! У Данубия сейчас в это время наверняка жара, как в Италии, а тут, на вышине, в горах, холодно, как зимой.

Уже третий месяц живет он в горах, а все никак не может привыкнуть к здешнему климату. Тут и летом не жарко, а зимой — хоть волком вой с даками и настоящими волками от стужи.

Уже светало, Авл решил, что больше не заснет, и поднялся.

Сосед его по хижине, Монтан, тоже римлянин, но не беглец, как Авл, а отправленный еще Домицианом по позорному договору, заворочался во сне.

Что ему снится сейчас? Верно, милое его поместье в Паннонии, куда он больше никогда не вернется.

Авл принялся складывать лучины в очаг — Монтан за долгое свое житье в этих местах сумел соорудить что-то вроде римской печи, что согревала пол, а не топила хижину, как принято в этих местах, по-черному. Еще прошлой весной обещал Монтан Децебалу построить катапульты, такие же, как у римлян, ничуть не хуже. Но до сих пор машины его били стрелами всего футов на сто, максимум сто сорок. Зато Монтан сумел соорудить ванну, вделал ее в пол, и теперь даже в самые холодные дни можно было понежиться в горячей воде.

— Вставай, соня! Жратва готова!

При слове «жратва» Монтан вскочил.

Завтрак был скромным: немного уже изрядно зачерствевшего хлеба, запеченные накануне в золе яйца да кувшин парного молока, что принесла им сразу после дойки крепкая светловолосая дакийка, — все это римляне уничтожили почти мгновенно.

После завтрака Авл развернул замызганный, во многих местах сломанный папирусный свиток. Прежняя скалка[126] с рожками из слоновой кости давно была утеряна, из подходящего сухого чурбачка Авл выстругал для свитка новую.

— Что мы теперь будем строить? — спросил Авл. — Баллисту или онагр?

Недоделанными машинами Монтана была забита вся площадка рядом с хижиной.

— Давай онагр, — отозвался Монтан.

— Почему?

— Онагр легче. У него всего один торсион. Не надо выверять с такой точностью натяжение жил. Жаль, у старины Витрувия почему-то не написано, как построить баллисту, чтобы метала один талант на тысячу футов! — Монтан постучал пальцем по краешку развернутого свитка.

На папирусе многое записано — как делать расчеты, какие соблюдать пропорции. Да что толку! Не все тонкости указал прославленный инженер в своем труде. Надо было еще и самому обмозговать, что и как. Какие-то секреты один префект фабрума наверняка передавал другому, как сообщает каждый день пароль легат легиона своим тессиариям, а те уже передают караульным.

Монтан не знал заветного слова и сам найти его не сумел, Авл — тем более.

Эмпроний вышел из домика.

На поляне перед их хибаркой уже высился склад бревен. Сама хибарка, сложенная из неокорененных бревен, прилепилась к скале, каковая и служила ей одной из стен. Крыша, сплетенная из ветвей и засыпанная землей, густо поросла мхом. Мог ли Авл представить себе, что он будет жить в этой убогой норе и строить машины, о конструкции которых имел весьма смутное представление. Все, что было в его распоряжении, это истертый до дыр папирус с двумя книгами Витрувия. После чудесного спасения в Остии Эмпронию удалось встретиться с Марком. Тот принес ему кое-какие вещи из дома и — к изумлению Авла — свиток Витрувия, доставшийся доносчику от прежнего владельца дома. Свиток, который заставил Авла выдать себя за римского инженера. Монтан пользовался трудами Филона Александрийского.

К счастью, Марк передал немного денег — хватило добраться до Брундизия и там сесть на корабль, что плыл в Диррахий. Потом, заночевав в таверне, ночью он подпалил ветхое строение, во время неразберихи украл лошадь и ехал на восток и северо-восток. Дакия — вот единственное место, где можно укрыться.

* * *

Вид с их полянки открывался изумительный: один за другим поднимались поросшие хвойным лесом холмы, как горбатые спины огромных чудищ. За ними синели холмы куда более дальние. Между горбами ближних холмов, покрытых лесом, лежала узкая долина с бурной и пенной речкой. В долине — десятки домиков с крышами, крытыми дерном. Лишь одна крыша краснела черепицей — в доме проживал носящий войлочную шапку дакийский аристократ, бородатый Бицилис, которого за глаза Авл именовал Быком. Поначалу Авл дивился, почему их поселили не в деревне, а на отшибе. И не просто на отшибе, а здесь, на этой поляне, как в каком-то вороньем гнезде. Потом из оброненных Бицилисом фраз догадался, что для бывших римлян уготована знатным даком какая-то особая миссия. И еще почему-то Авл подумал, что Быка не слишком интересует, получится ли у них с Монтаном баллиста, мечущая камни в один талант. Для чего-то иного берег их Бицилис.

— Эй, римляне! Идите, поглядите на мое сокровище! — раздался снизу молодой, звонкий голос.

— Адонис, чтоб ему в Аид провалиться! — пробормотал Авл.

Адонис был греком из Херсонеса, которого Фортуна занесла в Дакийские горы. Дней десять назад за чашей местного вина, уже изрядно набравшись, Адонис проговорился, что шли они вверх по Данубию на корабле, везли из Ольвии груз в Рациарию, да только не доплыли, даки захватили и корабль, и груз. Всех мужчин — и моряков, и пассажиров — отправили на золотые рудники. Молоденьких девок разобрали себе в наложницы бойцы «волчьей стаи». Что стало с детьми и с теми, кто был мало на что годен по дакийским меркам, Адонис не уточнял. Почему грек избежал общей участи, тоже не распространялся. Зато побился об заклад, что быстрее Авла с Монтаном построит баллисту, которая сможет метать камни весом в один талант на расстояние в тысячу римских футов.

Как ни странно, от слов Адонис перешел к делу и начал строить нечто грандиозное. Машина получалась высотой почти в три человеческих роста. Сколько волов понадобится, чтобы катить ее на деревянной телеге по крутым дакийским горкам, — неведомо. Скорее всего, ее вновь разберут и установят в Сармизегетузе — для обороны столицы. Если, конечно, это чудовище сможет сделать хотя бы один выстрел.

Монтан распахнул дверь и остановился на пороге, глядя на раннего гостя.

— Идите, я сказал! — замахал руками Адонис. — Баллиста готова. Мои помощники уже пришли… Сейчас все увидите!

Втроем они спустились на площадку, где стоял монстр Адониса. Несколько мужчин — в основном немолодые даки — суетились вокруг машины. Адонис установил баллисту на специальном настиле. Рядом были сложены заготовленные ядра весом в один талант. Цель Адонис установил в самом деле, как обещал, — в четверть мили, не меньше.

— Главное — чтобы натяжение обоих канатов было равномерное. И надо правильно их натянуть. На слух натяжение проверяется. Если ударить по канату — звук как у спущенной стрелы, — разглагольствовал Адонис.

— Знаешь, приятель, мы тоже читали Витрувия, — огрызнулся Авл.

— Заряжай! — крикнул Адонис срывающимся голосом.

Здоровенный дак положил камень в ложе метательной машины.

Адонис сам подскочил к машине, принялся наводить прицельный механизм.

— Спорим, что он не попадет в цель? — предложил Монтан Авлу.

— Ну…

— Двадцать денариев.

— Я не псих.

— Ну десять.

— Два.

— Лучше бы он попал. Мы бы выпытали у него тайну его механизма. V меня любой заговорит. Пять.

— Два.

Баллиста, будто нехотя, выплюнула камень из желоба. Тот пролетел футов триста и врезался в землю, скатился по уклону еще футов на пятьдесят и остановился.

— Кажется, рама баллисты треснула, — самым невинным тоном заметил Монтан.

* * *

Когда шли назад в хижину, на узкой дороге внизу, у подножия холма началось оживление — это возвращался из похода очередной отряд, гнал в сторону столицы добычу — положенную Децебалу долю рабов и скота, захваченного золота. Грабили всех, до кого могли дотянуться, — языгов так языгов, фракийцев так фракийцев, римских поселенцев так поселенцев.

Авл нередко встречал бывших римлян из тех, кто давно обжился на этих берегах, одевался как дак и женился на местных девицах. Сам Авл все еще ощущал в этих землях себя чужим. Через Данубий его перевез фракиец — предложил в Нижней Мезии махнуть на ту сторону, чтобы навсегда уйти из-под римской власти. Похоже, агенты Децебала в открытую вербовали римских граждан в армию к дакийскому царю. Узнав, что Авл около года отслужил легионером, фракиец тут же принялся уговаривать горячее прежнего. Впрочем, Авл, если и колебался, то только для виду. Вместе с ним на ту сторону ушли два каких-то подозрительных перебежчика. Один сказал, что он римский легионер из Пятого Македонского, и зовут его Скирон.

— На том берегу житье не то что на этом, — сулил фракиец. — Местные к нам постоянно бегут, ну и римляне из легиона — тоже.

— Моего товарища прикончил центурион, а мне зубы выбил, — сообщил Скирон, оттягивая губу и демонстрируя изувеченную челюсть.

Вскоре, правда, со Скироном они разлучились. Авл с проводником двинулся вверх по долине Алуты, Скирон ушел куда-то западнее.

И вот Авл уже три месяца живет в Дакии.

Большая страна и много племен. Хорошо, что они разобщены, и, как ни старается Децебал, не может сделать из них единый народ. Не может даже сделать из них преданных союзников. Старейшины постоянно грызутся. Но без союзников любое дело обречено на провал. Даки, как волки, собираются в стаю и нападают. Но что такое стая против римской армии?

Авл поймал себя на мысли, что, рассуждая, он все время думает о римлянах, а не о даках.

Видел он совсем недавно, как посвящают в воины молодых даков. То есть видел не само посвящение, а начало и конец действа. Начало — это когда молодых парней, опоенных какой-то дрянью, загоняли в пещеры. Финал же драмы — это когда спустя пять дней они из этой пещеры выбирались — с полубезумными глазами, многие с рваными ранами, у одного парня была прокушена шея, и он, выйдя, рухнул на землю, из порванных сосудов била фонтанчиками кровь. Остальные даже не обратили на раненого внимания, воя по-волчьи, бежали они из пещеры вниз по склону, Авл счел за лучшее укрыться в хижине — вид у парней был совершенно чумной.

«Они хотят нашему рацио противопоставить свое безумие», — подумал тогда Авл.

Нет уж, эта горная страна никогда не станет для него родиной. Так что он здесь делает? То, что и везде, — зарабатывает золото. Копит и никак не может скопить. Децебал формирует армию по римскому образцу, лихорадочно строит крепости и осадные орудия. День и ночь в горах куют оружие. К счастью, и того, и другого, и третьего у даков пока мало. А вот золота у Децебала много. Рано или поздно за золотом придут римляне. И что тогда?

Какое до этого дело Авлу?

Ему надо придумать, как спастись.

О боги, как все было хорошо — жизнь наладилась: у него был отличный дом, постоянный доход, брат Марк учился в риторской школе, а он сам подыскивал себе невесту и подходящих покровителей, чтобы получить должность.

И вдруг все рухнуло. Почему? За что? Кто свел с ним счеты?

Если бы он знал, кто это и как найти мерзавца, он бы горло перегрыз! Это должен быть кто-то из сильных мира сего, из тех, кто вхож в канцелярию нового императора, кто сговорился за месяц с новой властью, кто втерся в доверие…

Плиний! Авла вдруг осенило — ну конечно же, Плиний! Этот тощий поборник добродетели, помнится, устроил даже какие-то чтения своего нового труда «Отмщение за Гельвидия». Кто такой Гельвидий? Всего лишь сочинитель ничтожной пиески, что так не понравилась Домициану. Гельвидия прикончили за ту пиеску. И еще за то, что предки Гельвидия славились строптивостью. Плиний проклинал доносчиков, славил тех, кого, как считал он, безвинно казнил Домициан. Прежде Плиний сидел тихо, как мышка, а тут разошелся. Месть окровавленным ртом дышала в каждой его строчке. Плиний был другом казненного Гая Остория. Это он, он включил Авла Эмпрония в список, сомнения нет!

Изгнанник сжал кулаки. Добраться до жилистой шеи мерзавца! Но как до него доберешься? Он где-то там, в Риме. Высоко летает… Но кто знает, быть может, Судьба вновь сведет вместе их дороги. И что тогда? Ну, тогда Авл вопьется зубами в тело этому мерзавцу, как Регул когда-то искусал отрубленную голову Пизона.

Авл отыскал свинцовую пластинку, спешно нацарапал на ней проклятие:

«Подземные боги, убейте Плиния! Изломайте его, ударьте оземь, погубите его! Сейчас! Сейчас! Сейчас!»

Нацарапав проклятие, Авл выбежал из хижины и швырнул свинцовую табличку с горы в сторону перекрестья тропинок.

Когда-нибудь проклятие исполнится. Возможно, скоро!

Часть III

Первая Дакийская война

Глава I

Накануне

Весна 854 года от основания Рима[127]

Мезия

Запах грядущей войны витал в воздухе. Римский флот на Данубии курсировал с самого рассвета до непроглядной темноты. А если ночь была светлой, лунной, то корабли шли даже ночью. Маяками горели огромные факелы, выставленные в береговых бургах. Из Малой Скифии, с берегов Понта Эвксинского везли зерно. Торговцы торопились разгрузиться и уйти назад, прежде чем пожар войны захлестнет берега. Теперь корабли из устья Данубия, где реку именовали Истром, поднимались до самого Виминация без опаски, обходя несудоходное ущелье по прорытому в обход скальной теснины каналу шириной в целых сто футов — еще один подвиг римской кирки во славу грядущих подвигов меча и пилума.

В лагере Пятого Македонского полагали, что война разразится еще в предыдущем году, как только был построен канал и вырублена в скалах дорога, но тот год миновал, наступил новый, а подготовка к кампании продолжалась.

Новые части все прибывали и прибывали. На поле, где прежде Пятый Македонский выпасал свой скот, теперь стоял временный лагерь. Только он не разбирался, а служил перевалочной базой для войск, что двигались вверх по Данубию. Куда они точно двигались, никто не знал, одни говорили, что в Виминаций или Ледерату, другие — что в Понтус. Прежние уходили, новые прибывали. Британские лучники, обнаженные по пояс германцы, за ними нумидийские всадники, что скачут на лошадях без седел, и нумидийские пехотинцы со страшными лохматыми собаками на поводках, следом — закованные в броню панцирники из Паннонии и Босфора. Потом еще испанцы, галлы, сирийцы. Империя всей своей мощью готовилась обрушиться на опасного соседа.

Всю прошлую осень по только что построенным дорогам скрипели телеги — подвозили запасы зерна, причем столько, что одному легиону и за десять лет не истребить. Следом катились повозки с оружием, запасами металла и кожи. К лагерным мастерским пристраивали новые, оружие ковали и в лагере, и в канабе. Городок подле легиона рос, выстроили новую улицу.

В Пятый Македонский пришло пополнение. Впервые с того времени, как Приск прибыл в лагерь, легион оказался полностью укомплектован. Зима прошла спокойно — с той стороны от «волков» пробирались через реку лишь лазутчики и маленькие летучие отряды. Их ловили, истребляли, они приходили снова. Ясно было: Децебал хотел знать, что замышляет Траян. Ну что ж, пусть знает — и ужасается.

После исчезновения Скирона Приск и его друзья меж собой все время говорили о предстоящей войне. Валенс объявил в лагере, что Скирон дезертировал. Но его друзьям было ясно: не просто так ушел легионер, который лучше всех говорил на местном наречии. И еще, на особом испытании он дольше всех терпел боль раскаленным железом. Дольше, чем Молчун, и дольше, чем Малыш, не говоря уже о Приске.

Да, Скирон все вытерпел молча, и теперь в награду его отправили на другую сторону и ославили дезертиром. Вернут ли когда-нибудь Скирону его доброе имя, как вернули Приску?

Неведомо.

* * *

К весне вся провинция превратилась в военный лагерь. Было известно, что переправу готовят у Понтуса. И еще точно такой же кулак собирается гораздо выше по течению Данубия, в Виминации. Там, в Виминации, стоит новый, недавно сформированный Тридцатый Ульпиев легион. Говорили, что сам Траян лично будет руководить переправой через реку у Ледераты.

Центурия Валенса была дополнена — все положенные десять контуберниев теперь базировались в казарме. От прежней тишины и уединенности не осталось и следа — впрочем, Приск и его друзья по-прежнему держались обособленно и были на особом счету, никто не скрывал, что пятьдесят девятая центурия будет заниматься в основном разведкой. В новые контубернии прислали не молодняк, а уже отслуживших лет по десять солдат.

Еще никто не знал, куда направится Пятый Македонский — в Виминаций, чтобы присоединиться к Траяну, или в Понтус — чтобы встать под начало наместника провинции Лаберия Максима вместе с Первым Италийским легионом. Кто-то, разумеется, останется в лагере — ветераны, да больные, да писцы, да часть обслуги.

Если судить по концентрации сил, армии двинутся вовсе не тем путем, что планировал Адриан. Устье Алуты оставалось куда ниже по течению. Всем уже было ясно, что Траян выбрал путь Теттия Юлиана.

Неужели Адриан ошибся, и в предстоящей кампании ему не удастся выложить на стол нарисованную Приском карту, сделать выигрышный бросок в игре за предстоящую победу и в итоге — за наследство?

Ответа пока не было.

По ночам Приску снилась недостижимая Сармизегетуза, столица Дакии. Огромные стены до неба, по ним пауками карабкались маленькие человечки в красных туниках, карабкались и падали вниз… Приск тоже карабкался. И всякий раз срывался и падал.

— Как ты думаешь, что значит этот сон? — спросил Приск у Тиресия.

— Столицу даков мы этим летом не возьмем, — ответил предсказатель.

* * *

В восьмой день до календ апреля,[128] в Праздник радости, Траян выступил с войсками из Рима. Арвальские братья[129] совершили жертвы и принесли обеты Юпитеру Побеждающему, Юноне и Минерве. Потом они молились Отцу-Марсу, Марсу-Победителю, Победе, Фортуне Возвращающей, Матери-Весте, Отцу-Нептуну, Гераклу-Победителю, чтобы император Цезарь Август Траян Германик Нерва, сын божественного Нервы, одержал победу и благополучно возвратился в свою столицу.

Часть войск плыла морем, другая двигалась по суше через Далмацию. Шли в Виминаций. На Дакию надвигалась огромная сила, неумолимая, как рок.

«Рим не может воевать и не может не воевать, — записал в своем дневнике Адриан. — Без войны мы будем хиреть, терять силы и зубы. Рим, матерая волчица, живет за счет войны. Она сильна до тех пор, пока жрет жирную добычу. Мы потребляем, ввозим со всего мира тысячи и тысячи никому не нужных вещей и ничего практически не вывозим. Остается надеяться, что добычи нам хватит надолго. Траян умеет воевать, этого у него не отнимешь».

Адриан любил охоту, но не любил войну. Однако он знал, что в предстоящем походе ему нельзя затеряться, спрятаться за чужими спинами. Ему придется проявить себя, заслужить славу храбреца и почти безумца, снискать любовь легионов и — главное — восхищение Траяна. У Адриана просто нет другого выбора — потому что иначе ему не быть следующим властелином Рима.

А он просто обязан им стать.

Да, первый бескровный бой Адриан проиграл: император отказался идти через Боуты. Но это ничего не значит: еще будет случай проявить себя, еще наступит момент, когда Траян восхитится племянником. Он жаждал этого мига, как умирающий в пустыне жаждет глотка воды. Но он знал, что вожделенного глотка придется ждать месяцы и — быть может — годы. Двадцать лет? Уже куда меньше.

Но все равно при мысли об ожидании его охватывало бешенство.

* * *

В середине апреля Траян уже был в Виминации. Все римские войска пришли в движение. Одна армия во главе с Траяном выступила из Виминация в Ладерату к переправе, Лаберий Максим стоял во главе второй, что двигалась в Понтус.

Император лично в палудаментуме, опоясанный мечом, верхом на великолепном скакуне ехал впереди своего войска. Седые его волосы отливали на солнце серебром.

За полководцем шли его воины сомкнутым строем: впереди аквилиферы несли орлы легионов, следом — сверкали значки конных отрядов. Перед орлами шагали, все в белом, префекты лагерей, трибуны и примипилы. Центурионы, сверкая оружием и знаками отличия, шли каждый впереди своей центурии, фалеры, витые кольца из золота и серебра сверкали на солнце. Вздрагивала земля под четким шагом — римские легионы отправлялись снимать кровавую жатву. Было еще не жарко, в доспехах не душно, и каждый, глядя со стороны на эту четко марширующую, сверкающую сталью, золотом и серебром колонну, на единый организм, созданный из человеческой плоти и железа, на этого монстра, готового все на своем пути сокрушить, уже не сомневался, что Дакия не выдержит и падет к ногам нового принцепса.

Рим пришел в дальние земли, чтобы сделать еще одну страну частью своего мира. Когда римляне приходят, они всюду прокладывают дороги. Прямые, как стрела или копье. Даже если глянуть на такую дорогу с высоты Олимпа, она все равно будет идеально прямой. Они строят крепости и города, форумы и базилики, водопроводы и театры. Если надо, римляне сроют горы.

Вопрос только — как быстро.

И сколько жизней придется за это заплатить.

* * *

Приск ожидал, что их контуберний вызовет к себе Адриан. По слухам, племянник принцепса находился сейчас рядом с дядей в Виминации. Но от Адриана не было известий. Кука утверждал, что центурию Валенса непременно пошлют в разведку, прежде чем начнется переправа основных сил по мосту в Понтусе. Но он тоже ошибся. На ту сторону они выступили как обычный контуберний обычной центурии.

На рассвете, когда вода в Данубии сверкает бледным стальным клинком, Пятый Македонский вышел из временного лагеря близ Понтуса.

Мост сооружал Первый Италийский легион — выстроенные вплотную друг к другу через Данубий баржи были связаны и накрыты досками. Каждую баржу удерживал специальный якорь — сброшенная на дно на канате корзина с камнями. На славу потрудились солдаты, мост стоял так, будто настил лежал на каменном основании, а не на притопленных судах. Сначала по мосту проскакали конные разведчики, и, хотя не в первый раз побывали они на том берегу, пока строили мост, теперь вновь проверили — нет ли поблизости даков. Ведь это такой соблазн — напасть на римлян, как только они начнут переправу. Но нападать здесь было несподручно — место открытое, а если где и были деревья, то их вырубили, пока наводили понтонный мост.

Пятый Македонский переправлялся первым. И хотя на той стороне стрелки и пращники заняли ближайшие холмы, но все равно неприятное чувство незащищенности не оставляло легионеров, пока они шагали по доскам над стремниной. Несколько лодок и две либурны курсировали по реке, наблюдая за переходом войск, готовые в любой момент отогнать варваров, если бы даки отважились напасть на римлян во время переправы.

— Именно сегодня в тот же час войска Траяна переходят реку у Виминация. Здорово придумано. Да? Даки теперь не будут знать, какая из наших армий сильнее, да? И куда мы пойдем! — восхитился Кука хитроумностью Траяна.

Приск кивнул. Вообще говоря, он сомневался, что даки, позволившие разведчикам и передовым отрядам переправиться на свою сторону и, главное, даже не попытавшиеся сжечь понтонный мост, теперь осмелятся что-то предпринять. Действовать надо было раньше. Но у Децебала наверняка свой расчет. Скорее всего, он попросту надеется устроить римлянам засаду в горах, как он это умеет. Ведь именно Децебал истребил солдат Корнелия Фуска. Теттия Юлиана, пусть и не разбил, но так потрепал, что тот вынужден был уйти назад, в Мезию, не добравшись до таинственной столицы даков.

Едва перейдя реку и выставив охранение, солдаты принялись возводить временный лагерь для ночевки. Утром — приступили к строительству крепости. Надежные каменные стены и высокий вал должны были защитить мост — чтобы бесперебойно подвозить припасы и оружие, чтобы в Мезию без помех можно было отправить пленников и раненых. Грохот пилумов об умбоны — так, что дрожь невольно бежит вдоль хребта — вдоль тысяч и тысяч хребтов одновременно.

— Аве Цезарь Август! — рявкает пятидесятитысячная глотка. — Аве! Аве! Аве!

— Нам будет удача, — шепчет Тиресий.

Из палатки выходит наместник Нижней Мезии Лаберий Максим, облаченный в тогу, накрыв по обычаю голову полой плотной белой шерсти. Немолодой, крупный, дородный, сейчас он двигается степенно, хотя при случае очень даже легко вскакивает в седло и мечом машет не хуже молодых легионеров.

— И не подумаешь, что он крутой вояка! — бормочет Кука.

В жертву Марсу приносят быка, овцу и свинью.

Привели животных. Помощники понтифика вынесли секиру, увитую лентами, сосуд с благовониями, нож, кропило и чашу для возлияний. На рогах быка трепетали ленты, лежали венки, огромное животное вели по кругу мимо легионеров двое. Следом семенила овца, и как-то весело, задорно похрюкивая, трусила мелкая свинка.

— Могли бы и пожирнее найти, — заметил Кука. — Несчастный им попался поросенок.

Быка подвели к алтарю. Он вдруг рванулся, поволок за собой державших, ропот ужаса и удивления побежал по рядам. Боги давали знак. Бык замычал протяжно, тоскливо, не желая умирать во славу Рима. Удар секиры, затем — кривого жертвенного ножа, и кровь пролилась.

Огонь на алтаре разгорался, еловые ветки выстреливали в небо снопы искр. Из брюха жертвенного быка обряженный в тогу военный трибун вытягивал жгуты вонючих кишок и бросал в огонь. В этот миг он не военный, а жрец, угощающий бога Марса кровавой пищей. Вкусный дровяной дым сменился чадной вонью горящего мяса. Чтобы забить мерзкий запах, помогавший наместнику легат Наталис принялся швырять в огонь пригоршнями шарики благовоний. Кровь текла, напитывая землю. Трибун-латиклавий поправлял окровавленными руками сползающую с головы полу тоги, пятная белую шерсть алым. Наместник запустил чуть ли не по локоть руки в брюхо убитого и уже практически выпотрошенного быка, прежде чем добрался до печени.

Несколько мгновений он держал огромную черную печень на ладонях, под ноги и на башмаки капала кровь. Издалека печень убитого животного казалась огромным черным цветком.

Все замерли, ожидая.

— Хвала богам! — выкрикнул наместник Лаберий Максим, срывая голос. — Поход наш будет удачным.

Глава II

Начало пути

Весна 854 года от основания Рима[130]

Дакия

Траян в тот же день, что и Лаберий Максим, переправился через Данубий гораздо выше по течению — у Ледераты. Как и Лаберий Максим, император заложил постоянный лагерь на левом берегу и двинулся дальше. Небо то рушило дождь, то пекло жаром, чередуясь. Всадники, ускакавшие вперед, вернулись, сообщили, что дальше на северо-запад идет вполне сносная дакийская дорога. На севере сигнальным огнем горела подожженная разведчиками деревня.

В долине реки варвары бросили небольшую крепость и все деревушки вокруг. Селения римляне сожгли, жителей, кто не успел бежать, заковали, а крепость Траян приказал перестроить.

Здесь во временном лагере возле чужой крепости Траян устроил военный совет.

Император ожидал куда более решительного отпора в первые дни. Не любил старый солдат всех этих уловок, ударов исподтишка, засад в лесах и на перевалах. Где открытый бой? Где пресловутая дакийская смелость? Прячутся? Надеются, что горы их снова спасут? Почему они даже не пробовали помешать переправе? Решили заманить римлян вглубь, как когда-то заманили Корнелия Фуска? Собираются с силами? Ждут от кого-то помощи? Не может быть, чтобы Децебал не ведал, каким путем двинутся римляне. Уж явно не путем Фуска, не долиной реки Алуты к роковому перевалу. Путь своей армии Траян наметил поначалу в обход гор, практически все время по равнине и небольшим холмам, от одной дакийской крепости к другой, форсируя многочисленные реки, строя дороги, укрепления и мосты. Очень много мостов. Напрасно Адриан убеждал, что путь через Боуты удобнее, а ловушек можно избежать, если Траян пошлет Адриана вперед с небольшим отрядом. Траян назвал план племянника нелепым лихачеством и отверг. Император любил обстоятельность во всем; героизм проверенный, взвешенный. Своей склонностью к авантюрам Адриан неприятно напоминал императору нетерпеливого Корнелия Фуска.

Так что теперь Траян попросту огласил подробности предстоящей кампании для тех, кто не был посвящен в планы императора, — для легатов и примипилов, что присутствовали на военном совете.

— Что-нибудь известно о Децебале? — спросил Лициний Сура.

— Пока ничего, — ответил ему префект претория Клавдий Ливиан, назначенный взамен казненного Касперия.

— Может, подождем перебежчиков? — Адриан опять не утерпел и вылез с предложением. — Неужели все так хотят сражаться?

— Или послов, — добавил Сура.

— Тебе сообщили о прибытии послов? — спросил Траян у Суры. Замечание Адриана он проигнорировал.

— Нет.

— Будем двигаться, — сказал Траян. — Медленно. Осторожно. При проведении работ как минимум половине солдат стоять в охранении. Отправляясь за фуражом, всегда брать с собой охрану из всадников. Неведомо, отважится царь даков дать сражение или будет изводить нас мелкими стычками и пытаться устроить ловушку. Фрументариям особое внимание на подвоз хлеба — даки наверняка попытаются захватывать наши обозы. Мы должны быть ко всему готовы. Возможно, увидев, что мы уже подходим к его столице, царь окажется более сговорчивым.

Адриан нахмурился. Строить дороги у подошвы горных массивов — дело нехитрое, вырубай дубравы и двигайся дальше. К тому же здесь немало открытых мест — поля, небольшие деревушки, все практически брошенные. А вот что они будут делать, когда полезут в горы?

* * *

Каждый вечер Траян диктовал писцу отчет о произошедшем за день. Писец тщательно записывал все на пергамент. Уже добрая половина свитка была исписана аккуратным четким почерком. Когда-нибудь эти записки будут читать не менее внимательно, чем «Записки» Гая Юлия о Галльской войне. Давно Рим не отваживался на такое дерзкое предприятие, давно империя не собирала подобную армию.

«Как бы не вышло из всего этого нового Тевтобургского леса»,[131] — сказал как-то Адриан.

Но Траян так выразительно посмотрел на племянника, что у того отпало всякое желание шутить в тот вечер.

Впрочем, не только Траян вел походные дневники, Адриан тоже записывал, но тщательно скрывал это от дяди. Траян, как-то увидев, что племянник что-то сочиняет, поинтересовался, что именно. От ответа на вопрос Адриан попытался ускользнуть, пробормотал что-то невнятное. Потом, смутившись и покраснев, признался, что пишет стихи. Траян знал о слабости греченка к искусству. И не одобрял: право же, у Рима был уже один правитель-актер, не хватало ему еще и поэта. Молодому Адриану принцепс не доверил в командование легион, оставил при штабе — вести переписку с Сенатом. С одной стороны — вроде как посвящал в дела государственные, с другой — не подпускал к серьезному делу.

Кажется, Адриан был единственным, кто настаивал на маршруте вдоль реки Алута к перевалу Боуты. Все остальные стояли за путь через долину реки Бистры — там Теттий Юлиан одержал победу. Слово «победа» всех гипнотизировало.

— Мы пройдем долиной, обогнем горы и только потом попадем в ущелье реки. — Траян указал на довольно сомнительной карте это самое ущелье, которое вело якобы чуть ли не к самой столице.

Но как раз там, дальше входа в ущелье, никто не бывал. Теттий Юлиан, одержав при Тапае победу, практически сразу повернул назад. Так что половина предстоящего маршрута — всего лишь фантазия людей, рисовавших карту. То есть Декстра и какого-то умельца из канцелярии Пятого Македонского. Куда более надежная карта, составленная Приском, оказалась совершенно ненужной.

— Никто не знает, куда идти дальше после Тапае, — напомнил Адриан.

— Так узнай! — мгновенно парировал император.

* * *

Пока Траян двигался у подошвы горного массива, наместник Лаберий Максим вынужден был стоять на месте. Он перешел из лагеря у переправы через Данубий во временный лагерь в предгорьях, вырубив роскошную дубраву, но дальше сдвинуться пока не мог — ущелья, пробитые в горах горными реками, после весеннего паводка были практически непроходимы. Именно сейчас таяли в горах снега, и реки не оставляли в ущельях места для строительства дорог. То, что можно было проделывать летом или ранней осенью, не удавалось в мае и июне.

Наместник каждый день высылал на разведку отряды, и, наконец, они отыскали более или менее подходящий путь наверх. Пока одна часть армии строила очередную крепость, другая начала прокладывать дорогу. Практически каждый день шли дожди, внезапные, сильные, но недолгие. Потом тучи рассеивались, проглядывало жгучее солнце. Однако этого часа хватало, чтобы вновь наполнить бегущие со склонов реки и промочить насквозь туники. Работать приходилось в доспехах, под железными лориками мокрые туники не просыхали, у многих солдат на плечах и спинах образовались кровавые язвы.

* * *

Валенс отправлял своих разведчиков на три-четыре дня пути вперед. Шли по двое. Приск и Кука вместе. Малыш и Тиресий составляли другую пару. Крисп ходил в разведку с Молчуном. Вслед за солнечными легко проходимыми дубравами пошли сумрачные буковые леса — стволы ближних деревьев, казалось, светились на фоне мрачного леса. Выше буковых стояли еловые леса — огромные деревья с раскидистыми лапами (невольно ежился Приск, глядя на эти косматые ветви над головой, — все казалось, что лесной великан протянет огромные лапы и ухватит за край плаща, вздернет наверх, к вершине).

Удивительные открывались виды — ближние склоны были покрыты смешанными лесами, темная, почти черная зелень еловых шатров чередовалась с веселой юной зеленью обновленного лиственного леса. На востоке вставали синие вершины, покрытые снегами. Небо было столь чистым и прозрачным, что воздух хотелось пить. Тонкие легкие облака плыли в ослепительном небе, солнечные лучи лились сквозь них золотыми полотнищами, казалось, кто-то развесил повсюду тонкие завеси из драгоценного виссона.

Вокруг не было ни души — лишь иногда встречались брошенные хижины или крошечные поселки, тоже покинутые. И в то же время каждый миг ощущалось нечто дикое, угрожающее.

В этих местах дакийских дорог почти не было — хорошо, если удавалось отыскать тропинку или просеку. Удобное место для подъема разведчик зарисовывал и двигался дальше. Спуск был так же важен, как и подъем.

Путь армии Лаберия Максима был гораздо короче, нежели путь Траяна и его легионов. Но короткий — не значит самый удобный. Если Траян двигался практически по равнине, пересекая многочисленные текущие с гор реки и наводя мосты, то Лаберий Максим штурмовал один перевал за другим.

Продвигаясь все дальше на север, то забирая немного на восток, то вновь отклоняясь на запад, разведчики начали встречать пастухов с отарами овец. Плененные пастухи ничего толком рассказать не могли. И уж конечно не могли указать путь на измятой и порванной во многих местах карте Лаберия Максима.

Зато овцы шли в дело: похлебка с бараниной и бобами — отличная вещь после лазанья по горам.

Вскоре выяснилось, что армия Лаберия Максима взяла слишком далеко на восток и заплутала среди бесконечных горных хребтов, сменявших друг друга. Значит, придется дальше двигаться на северо-запад.

Глава III

Траян на марше

Лето 854 года от основания Рима[132]

Дакия

Траян потратил три дня на штурм Арцидавы. Децебал оставил здесь лишь небольшой гарнизон смертников, рассчитывая хоть немного задержать римлян. Пускай армия Траяна на границе собиралась открыто и о грядущем нападении знали в Дакии, но все равно война, как всегда, оказалась нежданной. Вернее, ожидание затянулось. Децебал рассчитывал, что Траян нападет еще в прошлом году. Весной, едва начали освобождаться от снега перевалы в горах, собрал армию, подготовился. Лазутчики говорили, что римляне вот-вот нападут, что легионы укомплектованы, и для вторжения все готово. Но Траян так и не пришел. Соваться на ту сторону не имело смысла, во-первых, не к этому готовился Децебал, во-вторых, чтобы летом отбить атаку на Мезию, римляне накопили достаточно сил. Обороняться же в своих горах оказалось не от кого. Армию к осени пришлось распустить. Ополчение ворчало — опять не посеяли, опять не успели отогнать скот на удобные пастбища. Так что, когда этой весной вновь полетели во все стороны гонцы, собирая ополчение, многие на этот второй призыв уже не откликнулись. А вот римляне пожаловали.

На третий день осады легионеры Седьмого Клавдиева легиона, построившись черепахой, сумели подобраться к самой низкой из стен. Пока горстка варваров старательно сбрасывала на римские щиты камни, ауксилларии с другой стороны тараном пробили ворота и ворвались в крепость. Оказалось, гарнизон так мал, что его вырезали меньше чем за час.

После взятия Арцидавы небольшой отряд варваров ночью попытался ворваться в римский лагерь. Но недаром Траян столько лет прослужил военным трибуном в различных уголках империи, потом — наместником Верхней Германии, сражался в Паннонии со свевами, так что тактику варваров знал неплохо. Лагерь император строил тщательно и укреплял так, будто планировал оборонять его как минимум месяц. По периметру вырубили и кустарник, и деревья, устроили ловушки, где только можно. Караул поставили двойной, всю ночь пылали на сторожевых башнях огромные, пропитанные смолой и нефтью факелы, военные трибуны постоянно обходили караулы, проверяли, все ли стражи на месте. Ворота стерегли нумидийцы со своими страшными лохматыми псами.

Так что атака захлебнулась в самом начале, никому даже не удалось перелезть через стену.

* * *

После Арцидавы Траян двинулся на Берзобис. Как всегда, шел впереди — сразу вслед за разведчиками, обычно вместе с авангардом отмахав больше половины дороги, вскакивал на коня и мчался назад. Взобравшись на удобный холм, оглядывал свои когорты. Вот она, воплощенная сила, несущая смерть, змеей струилась меж ярко-зеленых склонов. Змея делала бросок и замирала. Потом снова совершала бросок. И так день за днем, пока не достигала намеченной цели.

Ничто не доставляло Траяну такого удовольствия, как эта дорога. Он сразу замечал опасную позицию на близлежащем холме и отправлял туда всадников из кавалерийской алы[133] Лузия Квиета — проверить, нет ли засады, оценивал просторность раскрывавшейся перед ним долины — сгодится ли она для предстоящего сражения, и мысленно уже расставлял легионы и пускал кавалерию прикрывать фланги. Стены крепости, как только попадалась такая по дороге, в первые дни непременно брошенная, он измерял в мыслях, и тут же делал расчет — сколько осадных башен придется подкатить к этим стенам, чтобы взять их с наименьшими потерями. Или же вовсе не надо башен — построиться черепахой, пробраться к воротам и поручить здоровяку-германцу из вспомогательной когорты хорошенько треснуть в створки, чтоб распались они гнилым орехом. Но все это были пока лишь мысленные сражения: если не считать Арцидавы — даки уходили, ускользали, растворялись в синеве своих гор.

В этот раз Децебал решил огрызнуться.

Берзобис был укреплен куда лучше, чем Арцидава. Крепкие стены из тесаного камня нельзя было взять с наскока. Опять большинство жителей ушли на север и на восток в горы, но Децебал решил не сдавать крепость без боя, оставил в ней гарнизон. Царь Дакии выгадывал время, чтобы призвать ненадежных соседей и подтвердить старые союзы. А союзники выжидали, смотрели, на чью сторону склонится чаша весов. Никогда прежде земля эта не видела подобной армии — только Траян вел с собой почти сто тысяч солдат.

Первым делом римляне стали сооружать осадные башни, делать насыпи, чтобы подкатить свои башни под стены. Установленные на помостах баллисты и онагры, разумеется, разрушить стены не могли, но зато сбивали со стен защитников, разбивали навесы и зубцы. Засевшие в близлежащих лесах варвары пытались нападать в темноте, — всякий раз безрезультатно: ночью римляне запирались в своем временном лагере и выставляли двойные караулы. Фуражиров и лесорубов убивали, но римляне вырубали леса, все дальше и дальше отгоняя варваров от крепости. Чтобы даки не могли напасть внезапно, на всем очищенном пространстве устраивали ямы в форме лилий, на дне вбивали колья. В темноте провалиться в такую ловушку ничего не стоило даже опытному следопыту.

Каждое утро фракиец-переводчик из Нижней Мезии, у которого даки увели в плен двух сестер, выезжал к воротам и, держась на безопасном расстоянии, выкрикивал предложения Траяна сдаться. Римлянам было невдомек, что всякий раз переводчик добавлял что-нибудь оскорбительное в адрес Децебала, а затем пускал коня вскачь, потому как даки открывали по нему шквальный огонь. Но фракиец знал отлично, какова дальнобойность дакийских луков, и потому становился всякий раз на границе досягаемости. В него пытались попасть из катапульты, Однако он выбирал для новой речи новое место, чтобы не дать осажденным пристреляться. А попасть в одинокого всадника с первого раза было практически невозможно.

Медленно разрасталась вокруг Берзобиса раковая опухоль осадных укреплений — насыпи и осадные башни постепенно окружили крепость со всех сторон. Поначалу солдаты фабрума пробовали царапать на камнях обидные фразы, вроде «ищу задницу Децебала» или «ищу киску царицы», но потом кто-то подсказал юмористам, что местные варвары латынь не разумеют и вряд ли оценят шутки. Тогда солдаты придумали лепить из глины горшки, обжигать в самодельной печи и наполнять дерьмом из уборных. Горшки с дерьмом баллисты забрасывали прямиком на стены. Вопли и ругань, что слышны были даже в римском лагере, свидетельствовали: оружие действует.

Так «веселились» они, пока однажды утром не раздался сигнал трубы — и тогда по ступеням осадных башен кинулись наверх легионеры, полетели с установленных на возвышения баллист камни, окованная медью «баранья голова» тарана ударила в ворота.

Почти одновременно рухнули ворота, и легионерам одной из башен удалось ворваться на стену. Штурмующим на соседней башне не повезло — дакам все-таки удалось ее зажечь, разбив о стену башни несколько горшков с нефтью. Облитые горящей нефтью легионеры прыгали вниз, чтобы умереть на земле с переломанными костями и сожженной кожей.

Даже когда в полдень римляне ворвались внутрь, гарнизон не сдался и сражался еще до самого вечера. В узких проулках римляне не хотели подставляться под железо опасных фальксов. Наступали медленно, били пилумами — если не попадали в самих даков, то хотя бы делали их щиты бесполезными. Две центурии Седьмого Клавдиева легиона и с ними две сотни пращников забрались на дома, рассыпались по крышам опустевших домов, били по дакам сверху — пилумами и камнями.

Но даже опустевшие дома обернулись коварным врагом. Несколько даков из гарнизона быстро смекнули, в чем дело, стали устраивать засады в домах, не надеясь на победу или спасение, но рассчитывая прихватить с собой двух-трех нападавших. Замолксис обещал им жизнь вечную. Но оборонявшихся было слишком мало, и в конце концов римляне одолели.

После того как пал последний боец гарнизона, до самой ночи носились по улочкам перемазанные в крови германцы, у каждого в шуйце была отрубленная голова, у некоторых — по две. С этой добычей они устремлялись к императору — похвастаться своим героизмом, чтобы получить из груды захваченного добра золотую брошь или серебряную застежку. Брать себе самовольно ничего не разрешалось — все найденное сносилось в общую кучу.

В этот день двоих пленных привезли показать императору. Траян стоял вместе с Адрианом и Лицинием Сурой, когда ауксилларии подтащили к нему пленного. Следом подошел переводчик-фракиец.

— Любому, кто согласится служить Риму, я дарую титул союзника римского народа, — сказал Траян пленному.

Фракиец перевел слова Траяна.

Дак был ранен в руку и ногу, и даже под слоем загара проступала синеватая бледность. Волосы, за которые держал его ауксилларий, слепились в кровавый колтун. Лицо было тоже в крови, губы опухли. А вот голубые глаза искрились безумным весельем.

— Стоп! — сказал вдруг Лициний Сура, заподозрив неладное. — Ближе не подводи.

Дак помолчал, играя желваками, потом надул щеки и сплюнул, метя кровавой слюной в императора. Не доплюнул.

Переводчик закричал, ткнул кулаком в мокрый от крови рот пленника.

— Переведи, — велел переводчику Траян, глядя вдаль, поверх головы пленника. И добавил: — Переведи точно… Все равно эта земля со всеми сокровищами будет принадлежать Риму. Риму и мне. Рим никогда не отказывается от намеченной цели. Отныне вы можете выбирать, на каких условиях мне подчиниться. А впрочем… выбирать тоже буду я. Как называется следующая крепость, которую мы должны взять? — спросил Траян у Адриана.

— Аизис, — последовал ответ.

Глава IV

Схватка

Лето 854 года от основания Рима[134]

Дакия

Наместник Лаберий Максим по-прежнему не спешил — в покрытых лесами дакийских горах легко угодить в засаду. Приходилось прокладывать дороги, рассеивать по склонам отряды конницы и легковооруженных ауксиллариев, чтобы те прочесывали буквально каждый куст, выискивали засаду. Один хребет за другим вставали на пути, как шеренги легионеров хорошо обученной армии. Если посмотреть на карту, дорога не так уж длинна. Обе армии должны были соединиться где-то в долине Тибуска,[135] чтобы выйти к ущелью Бистры. Но где этот самый Тибуск, где ущелье, и сам наместник Лаберий Максим, и его легаты, и даже разведчики во главе с Валенсом представляли весьма смутно.

Неожиданно ежедневные дожди прекратились, солнце принялось палить нещадно, к вечеру кожа с лица и рук легионеров слезала тонким полотном. Догадливый Кука сбегал к лагерной прислуге, принес в миске кислого молока — легионеры мазали ожоги, ругались, плевались, но молоко помогало. Горное солнце слепило, Приск приделал на козырек шлема кусок коры, чтобы сберечь глаза.

Построив дорогу как раз на один дневной переход, войска Лаберия Максима прошли по ней всей армией (оставив лишь гарнизон в небольшой крепости), вновь разбили временный лагерь, вновь принялись сооружать крепость, мост через ручей и новый участок дороги. На это вновь уйдет несколько дней. Никто не знал, пригодится ли когда-нибудь эта крепость в горах, но работали так, как не работает даже раб-колодник. Отовсюду слышались стук топоров, отрывистые команды, ругань. Сколько невероятного изматывающего труда, чтобы еще одно царство склонилось перед Римом!

«Контуберний Куки» за хорошо проделанную работу в этот раз был освобожден на день от работ по лагерю, и потому разведчики могли с удовольствием проваляться на лапнике, устроить в ручье постирушку и почистить оружие, а также не торопясь сварить себе похлебку из зайчатины и бобов. Однако больше дня им сладкой жизни не дали. Дальше — опять топоры в руки и строить дорогу и крепость. В разведку пошлют, когда перейдут реку по возведенному мосту. Скорее бы! Люди Валенса с завистью поглядывали на отряд конницы, что сопровождал фуражиров в их походе в ближайшую брошенную деревню (деревню, кстати, обнаружили Валенс и его разведчики). Ничего ценного в этой деревушке не нашли — только старые корзины, несколько меховых безрукавок, какие-то грязные тряпки, битые кувшины, бараньи черепа и полусгнившие человечьи головы (несомненно, римские). Только Валенс нашел ценную вещицу — золотую пряжку местной работы.

— Повезло, дорогая вещица, — заметил Тиресий.

— Повезло, — согласился Валенс.

На обратной стороне чем-то острым было процарапано какое-то слово латинскими буквами. Валенс, удалившись к себе в палатку, вычеркнул каждую вторую букву. Тогда получилось не слово, а число — шестьдесят тысяч.[136]

* * *

Даже когда не было боев, солдаты умирали в дороге. Кого придавливало деревом, кто топором случайно надрубал руку и умирал потом от огня, что разливался по жилам и сжигал человека изнутри, источая из пор сладковатый тошнотворный запах, кто после купания в ледяной горной реке сгорал в лихорадке.

Вечерами после окончания работ за воротами лагеря горели погребальные костры, положенная жертва легионов живых легионам мертвых. Надев наскоро сработанные маски, изображали друзья покойного, копировали его манеры, повторяли любимые шутки, осушали поминальные чаши. Трещали в кострах еловые ветви, уходили к Стиксу все новые и новые души.

Там, где ложился в землю пепел, ставили надгробные камни, высекали короткие надписи — непременное «Богам мертвых», имя, заслуги, номер легиона и кто воздвиг. Но когда возвращались по проложенным дорогам назад — раненые или больные, конвои с пленными и добычей, видели — и не раз, — что сколоты все надписи и разбиты камни. Не желали терпеть чужих мертвецов живущие в этих землях.

— Ну что ж, тогда и вы готовьтесь умереть, — зло кривили губы легионеры и ауксилларии, всадники, лучники, пращники, капсарии, ремесленники фабрума, легионная прислуга, и только ведомые в неволю пленники улыбались разбитыми губами, улыбались открыто, с вызовом, чтобы получить новый удар по окровавленным лицам.

* * *

В этот жаркий июньский день вся центурия Валенса стояла в охранении.

Еще один переход в двадцать миль остался позади. Еще один лагерь воздвигали легионы. Стоявшим в карауле вместе с легионерами лучникам велено было стрелять по любой подозрительной тени. Работать приходилось в доспехах. Только шлем снят и висит на плече.

Центурия Валенса стояла, растянувшись цепочкой, один шаг отделял одного легионера от другого, все в шлемах, со щитами, с пилумами наготове. С позиции не отойти — даже мочиться приходилось тут же.

— Странно, почему они не пытаются напасть? — Кука зажал под левой мышкой пилум и принялся из-под руки рассматривать покрытые лесом горы.

— Земли эти на редкость богатые, — рассказывал Тиресий. — Говорят, есть скалы целиком из золота. А другие — целиком из серебра. Есть пещеры, откуда можно попасть прямиком в Аид.

— Я туда не тороплюсь, — заверил Кука.

— Вот же досада… я-то думал, мы как только выйдем на этот берег, так сразу начнем драться. А мы тут опять машем кирками, — сплюнул сквозь зубы Молчун. — В лагере нас хоть от этих работ освобождали по милости Адриана. Здесь не увернешься.

— Варвары! — раздался крик.

Работавшие легионеры тут же побросали свои кирки, напялили на головы шлемы, разобрали стоявшие на козлах пилумы и выстроились в шеренгу. Охранение сомкнуло строй, как только рядом встала еще одна центурия.

Валенс, «рысьеглазый», как аргонавт, оглядел окрестности. Казалось, все тихо. Опять ложная тревога, третья за сегодняшний день. Палатки придется натягивать в темноте.

Но центурион не торопился дать отбой.

— Тихо! — прикрикнул на легионеров. Прислушивался. Всматривался. Принюхивался.

Там, в кустах, у кого-то не хватило выдержки. Просвистела стрела, зазвенела, ударившись в шлем стоявшего рядом с Приском Тиресия. Прорицатель покачнулся.

— Прикройся! — заорал Приск и сам пригнулся, выставив перед собой щит.

Тиресий дернулся, осел, щит в его руке качнулся, но выровнялся. В щиты легионеров уже бились железным градом стрелы. Справа от Приска стоял Кука. В мгновение ока вся полоса охранения превратилась в стену выставленных вплотную друг к другу щитов. Стрелы налетели осиным роем, рой разбился, все стихло.

Легионеры ждали. Приск пригнулся, как учил Валенс, чтобы стальной козырек шлема защищал переносицу, и все, что падает сверху: стрелы и снаряды пращников, — не разбило лицо. Сердце бухало в ушах. Ничего Приск не слышал, кроме этого буханья.

«Да заткнись ты!» — хотелось завопить во весь голос.

Кука что-то сказал. Приск не расслышал.

Он несколько раз коротко выдохнул сквозь зубы, как учил когда-то отец, сердце чуть-чуть сместилось вниз, теперь оно билось сильно, но не так часто. Это хорошо.

— Что? — выдавил Приск. С таким трудом, будто это треклятое одно-единственное слово застряло в горле.

— Низко, говорю, варвары встали… — повторил Кука. Губы у него нелепо кривились. — Встали бы повыше — и за щитами нас бы перебили.

Трусит Кука или нет? Тоже наверняка дрожит. Но держится молодцом. Приск невольно повел плечами. Если Кука не трусит, то почему он так пересрался? Глупо… Надо усмехнуться. Кажется, получилось. Только бы не начать хихикать без остановки! А он еще хотел быть центурионом! Позор!

Валенс наклонился к ближайшему легионеру:

— Нападут слева, там, где белая скала. Передать по рядам: приготовиться. Ждать команды.

Тут же по шеренге застывших легионеров, как огонь по сухой траве, побежал торопливый шепот: приготовиться… ждать команды… слева… Сразу сделалось проще, легче. Валенс — молодчина, его не перехитришь.

С ним не пропадешь…

Центурион не ошибся.

Стреляли варвары из-за кустов справа. А выскочили из расселины скалы слева, будто из-под земли, видимо, там была пещера и какой-то тайный ход меж камней. Ринулись с ревом и криком, впереди — здоровенный дак в сверкающем шлеме с гребнем, в чешуйчатой лорике, похожей на ту, что носят центурионы. Его большой овальный щит был пестр и ярок, но что именно было на щите намалевано — разглядывать не было времени.

— Гото-овсь! — рявкнул Валенс.

«Бросить в цель… цель — вон тот рыжий, обнаженный по пояс… со щитом…»

— Огонь!

Дождь пилумов обрушился на бегущих, человек пять или шесть рухнули. Другие успели вскинуть щиты. Но, после того как тяжелый пилум застрял в щите и согнулся, щит становится бесполезен, многие тут же побросали искореженную защиту и помчались в атаку налегке. Попал Приск или нет — этого он не увидел, потому что сразу же после броска прикрылся щитом. Варвары налетели. Ударили. Но фальксы их напрасно били по щитам.

— Коли! — долетел, перекрывая грохот ударов, крик Валенса.

Щиты приоткрылись. Разом рванулись вперед руки, мечи ужалили и тут же скрылись, строй снова прикрылся щитами. Опять удары. Под фальксами от римских щитов летели щепки, кто-то из могучих варваров все-таки пробил защиту — краем глаза Приск увидел, как ком сразу из трех или четырех тел вывалился из строя на склон. Тут же легионеры из второй линии ринулись вперед. Засверкали мечи. Приск туда больше не смотрел, но слышал — хрип и какие-то лающе-кашляющие звуки.

— Коли!

Снова, на миг открывшись, Приск нанес удар. Рука, сжимавшая щит, начала неметь. Сверху в щите уже были три здоровенные щели, сломанными зубами торчали наборные дощечки. Если бы не металлический умбон, защищавший кисть, вражеский фалькс давно бы разрубил руку до кости. Новый удар попросту расколет щит до конца.

К счастью, заиграла труба — отбой. Варвары исчезли так же внезапно, как и появились. От перенапряжения Приск едва не выронил изувеченный щит. Опустился на колени. Щит уперся в землю. Приск бросил меч и правой рукой разжал пальцы левой. Потом поднялся, опираясь на щит. Ноги дрожали.

Он огляделся. Тела даков остались лежать среди вырубленного кустарника. Странный вид у лежащих для римского глаза — почти все без доспехов — лишь один в чешуйчатой рубахе, остальные просто в одеждах, похожих на длинные туники с рукавами, с нехитрым узором понизу, в льняных штанах до колен. Все бородатые, с длинными волосами. Лишь один, видимо совсем юнец, был безбород, только редкий пух темнил щеки и верхнюю губу. Как пасли они свой скот или пахали землю, так, взяв мечи, двинулись на римские легионы.

— Слушать команду! Мечи очистить, прежде чем убрать в ножны! Кука, Тиресий! Молчун! Металл собрать отдельно, одежду — отдельно! Остальные — по-прежнему в охранении! — распорядился Валенс. — Приск, быстро ко мне.

Прииск, держа меч в руках — отчистить пока не успел, — подбежал к центуриону.

— Как ты? Блевать не тянет? — спросил Валенс.

— Нет.

— Неплохо держались для первого серьезного боя, — кивнул центурион. — Поднимись на холм. — Валенс ткнул пальцем себе за спину. — Погляди, куда варвары отступают.

— Так разведчики…

— Приказ! Выполнять! Будь осторожен — чтобы стрелой не сняли. Все время прикрывайся щитом. Попадет стрела — тут же режь кинжалом. Может быть отравленной, — в который раз остерег Валенс.

— У меня щит совсем разбит.

— Возьми! — Валенс протянул ему щит с одной-единственной отметиной с краю. Изнутри щит был забрызган — будто в него из бутыли ударила струя пенного, не до конца перебродившего вина.

Приск двинулся наверх, как приказал центурион. После боя вдруг сделалось хмельно, даже весело и нисколько не страшно. Он продел ремень за ручку, закинул щит за спину, остановился, снял с пояса флягу, отхлебнул. Вдруг нога его поехала — камень, на который он опирался, зашатался, Приск качнулся назад и увидел, как флягу насквозь прошила стрела. Наконечник прошел меж пальцами, содрав кожу. Приск шарахнулся назад, оступился и кубарем покатился вниз. Спускался, как на волокуше, на своем щите. Когда оказался внизу, спешно стал отсасывать кровь из разодранных пальцев и сплевывать — это опять же на случай отравы.

— Они там! — услышал он чей-то крик.

Успел повернуться, все еще сидя на щите, чтобы увидеть, как мимо проскакала турма[137] вспомогательных войск. Камешек, брызнувший из-под копыт, оцарапал щеку.

Подошел Валенс. На губах мелькнула и пропала усмешка.

— Не ранен?

— Ты меня как наживку… да? — спросил Приск, сплевывая отсосанную из пальца кровь. Сплюнуть не получилось, потекло по подбородку.

— Я же сказал: прикрывайся щитом.

Тем временем назначенная троица обирала тела убитых — нехитрые украшения, оружие, тряпки. Остальные стояли в охранении, на случай, если варвары вернутся. Но даки не вернулись. Сложенную добычу унесли на территорию еще не построенного лагеря. Одного тяжелораненого Молчун добил, и еще одного, раненного не слишком тяжело и потерявшего сознание от боли, Кука отвел в клетку к пленникам. Потом похоронная команда из лагерной обслуги стала собирать тела.

* * *

Только с началом первой ночной стражи центурию Валенса сменили из охранения — надо было натянуть палатку. Пока пятеро из контуберния занимались палаткой, Тиресий развел костер и принялся жарить на огне половину бараньей туши — из очередной, захваченной у пастухов отары. По всему лагерю горели костры и плыл одуряющий аромат жаркого. А за лагерной стеной тоже пылал костер, и оттуда ветерок приносил сходный запах.

— А там что жарят? — спросил Малыш и замолчал, потому что и сам почуял — из-за стены уже несло горько-горелым.

— Надо было их побросать где-нибудь в лесу…

— Лучше сжечь, если не хочешь, чтобы началась чума, — заметил Кука.

— Они, может, и не сжигают своих покойников, — предположил Малыш.

— Плевать. Главное — чтоб воронье и волки не плодились.

— Орк! Наши дурни не могли, что ли, в другом месте костер разложить, чтобы дым на нас не несло?! — замахал руками Тиресий.

Приск поднялся и отправился искать Гермия — у того всегда можно было купить потребную солдату мелочь. Сейчас Приску требовалась фляга взамен той, что прошило стрелой.

Гермия он нашел там, где и предполагал, — возле сложенных друг на друга и прикрытых сверху кожами мешков с зерном. Гермий сидел у костра и с наслаждением вгрызался зубами в обжаренные на огне ребрышки — для себя он успел поджарить кусок, пока остальные корячились на стройке.

— А, Приск! Что ищешь? Мяса хочешь?

При виде коричневых ребрышек Приска затошнило.

— Нет, не хочу… нужна фляга.

— Эт-то мигом.

Гермий исчез в темноте, чтобы тут же вернуться с новенькой флягой.

— Сколько? — спросил Приск, уже зная, что цена будет запредельная.

— Два денария.

— Ты совсем закусил удила, бешеный хорек.

— Не нравится, не бери. Денарий.

— Сестерций.

— Денарий.

Больше Гермий явно не желал уступать, пришлось отдать денарий.

Всесильные боги! Ведь этот тип вернется из похода куда богаче любого легионера. И не только выкупится на свободу, но и лавку в канабе купит. Приск отправился к своим, подсел к костру. От запаха жаркого слегка мутило, чад сгоравших тел все еще наползал из-за ограды. Дожидаясь, когда мясо поджарится, солдаты жевали сухари и запивали кислым разбавленным вином.

— Знаете, что нам нужно? — спросил Кука.

— Что? — осоловело пробормотал Малыш.

— Надо захватить какого-нибудь дака — пусть наш раб делает всю грязную работу и…

— Дак тебя скорее убьет, чем будет выносить ведро с фекалиями, — заметил Тиресий.

— Тогда дакийку.

Все заржали.

— Эта тоже убьет, — решил Тиресий.

Наконец мясо изжарилось, местами обуглилось.

Кука отрезал каждому по куску, Малыш тут же принялся чавкать с аппетитом. Тиресий скривился и куснул через силу.

— Только не блевать, — предупредил Кука. — Иначе все начнем…

Но предупреждение запоздало. Первым вывернуло Тиресия. За ним — Приска. А потом уже все стояли на коленях и блевали кто куда. Кто — на полог палатки, кто в костер. Даже премудрый Кука не сдержался.

— Попытка номер два! — объявил Кука, отерев полой туники рот.

Потом старательно прополоскал рот водой и выплюнул.

Принялся отрезать новый кусок от туши.

— Кого тянет блевать — отойти! — приказал Кука.

— Может, не будем? — осторожно предложил Тиресий.

— Жрать! — рявкнул Кука. — Иначе мы тут все сдохнем. Чтобы выжить — мы должны быть сильными. Сильнее варваров. Ясно?!

Приск взял из его рук новый кусок, отодрал зубами несколько волокон, подержал во рту. Говорят, даки в момент посвящения в воины едят человечью плоть. Интересно — каково это…

Приск встал и отошел к краю палатки — к запаху чада теперь примешивался смрад блевотины. У ног его что-то лежало — кажется камень, — но почему-то скользкое. Продолговатое и скользкое. В этот момент Кука подбросил хвороста в костер. Тогда Приск разглядел, что это лежит отрубленная овечья голова. Мертвые глаза смотрели на человека с упреком. Кто сказал, что у мертвецов глаза стекленеют? Нет, они просто так смотрят оттуда.

* * *

Утром, когда легионеры отправились дальше рубить деревья и строить дорогу, нашли отрубленные головы на просеке, изуродованные, лишенные глаз. Бритые подбородки, короткие волосы — головы явно римские, а судя по запаху и пятнам, эти парни умерли два или три дня назад. Даки захватили в плен несколько фуражиров и поиздевались вволю, прежде чем прикончить: рядом валялись отрубленные руки, пальцы на них были обуглены и сожжены.

Варвары по-прежнему избегали крупных сражений — да и не было места, чтобы развернуть легионы, а в ловушку, вроде той, в которую угодил Фуск у перевала Боуты, римляне попадаться не собирались. Даки отступали все дальше и дальше в горы, но то и дело римляне захватывали на дороге не успевших укрыться беженцев или врывались в деревни, которые никто не покинул. Сначала сотни, потом уже тысячи пленных тянулись по новым дорогам вереницей, направляясь к переправе через Данубий, ауксилларии гнали скот, скрипели повозки, перевозя захваченное добро — серебро, оленьи и овечьи шкуры, мед и бурдюки с вином. Впрочем, продуктов отправляли на ту сторону совсем немного — все, как саранча, пожирала огромная армия.

Глава V

Плен

Лето 854 года от основания Рима[138]

Дакия

Во всем виновата была косуля — она выскочила из-за деревьев прямо на Малыша и рванула вверх по склону. В этот раз, отправляясь на разведку, Малыш прихватил с собой пилум — как раз ради такого случая. Малыш уж приготовился сделать бросок — но резвая косуля мелькала за деревьями, и легионеру никак было не прицелиться. Не сговариваясь, Малыш и Крисп полезли наверх, осыпая вниз рыхлую коричневую почву, палую листву и камни. Когда взлетели на гребень, то увидели, как косуля уже спустилась по склону и внизу вот-вот пересечет ручей. Малыш прицелился и метнул пилум. Попал. В заднюю часть. Древко, как и положено, отломилось, а металлический стержень глубоко застрял в теле и согнулся. Косуля перекувырнулась через голову и упала, так и не перепрыгнув ручей. Попыталась подняться, задние ноги разъехались, животное заскользило по осыпи к воде.

Легионеры, обо всем позабыв, помчались вниз за добычей. Первым подле раненой косули оказался Крисп. Фракийским ножом он перерезал горло, потом вырвал пилум, упершись ногой в тушу. И тут же совершил какой-то нелепый нырок, запнулся об эту самую тушу и упал. На лице его застыло изумление. Малыш разглядел оперение стрелы, торчавшей у товарища из плеча. Малыш пригнулся (вторая стрела свистнула у щеки), издал утробный звук и вытянул из ножен меч. На него уже мчался огромный лохматый дак со страшным фальксом в руках. Малыш взвизгнул от ярости, упал на колени и, уже стоя на коленях, откинулся назад, едва не коснувшись затылком земли — фалькс свистнул над ним, Малыш выпрямился пружиной и всадил меч по самую рукоять в незащищенный живот дака. Тот не упал, продолжал стоять, пошатываясь, но сил не было поднять меч и замахнуться. Малыш вскочил, ударил ногой по руке, сжимавшей меч, выбивая фалькс, выдернул свой клинок и еще раз пырнул мечом — в этот раз в шею. Дак стал валиться назад. В этот миг на Малыша налетели еще двое.

— Крисп! — рявкнул Малыш.

— Сейчас… подмогну… — донеслось сбоку.

Но подмогнуть Крисп не успел — что-то шмякнуло Малыша по затылку (шлем амортизировал удар, иначе Малыш бы уже никогда не поднялся), и легионер провалился в темноту.

* * *

Очнулся Малыш на земле. Его как будто вдавили в рыхлую почву да еще походили сверху, потоптали тяжелые солдатские калиги. Над ним было голубое яркое небо, и по небу плыло одно отдельное белое, залихватски изогнутое облачко. Плыло себе и плыло… Малыш хотел закрыть глаза, но тут его кто-то сильно пнул под ребра.

Малыш нехотя повернул голову, увидел ели, частым гребнем встающие по краю поляны, и какие-то фигуры — смутные, неясные силуэты, то ли люди, то ли звери.

Еще удар. Малыш повернул голову в другую сторону. Рядом с ним лежал Крисп. Связанный, весь в крови. Но, кажется, живой. Крисп извивался ужом и пробовал приподнять голову и оглядеться.

— Крисп, мы что, в пле…

Малыш не договорил — женщина с растрепанными светлыми волосами налетела на него, взгромоздилась верхом и в ярости вцепилась ногтями в лицо. В последний миг Малыш успел зажмуриться — фурия метила ему в глаза.

Несколько мужских голосов стали выкрикивать что-то на своем наречии. Малышу хуже всех из контуберния давалась фракийская речь, и теперь он никак не мог сообразить, что именно кричат варвары. Женщину от Малыша наконец оттащили.

— Кажется, нам конец, — прошептал Крисп. — Я сегодня забыл надеть амулет… всегда надевал, а сегодня забыл.

Малыш почувствовал, что теперь его поднимают, волокут. С трудом он разлепил глаза, увидел поляну, окруженную негустым лесом. С одной стороны поднимался каменистый склон горы, и там, у этого склона, под двумя старыми соснами с рыжими засохшими понизу лапами стояла хижина, крытая поросшими мхом ветвями. Два столба были вкопаны посередине поляны. Оружия при Малыше, разумеется, не было. Не было и солдатского ремня, и фляги, что прежде висела на этом ремне. С пленников сорвали даже туники, почему-то оставили поножи. Малыша подтащили к вкопанным в центре поляны столбам. Вокруг столба были сложены камни, облитые чем-то мерзким. Толпа даков собралась небольшая — человек двадцать пять, среди них лишь семеро мужчин, остальные женщины, несколько подростков. Если бы Малышу и Криспу дали мечи, еще неизвестно, кто кого бы завалил. Как эти пастухи и бабы умудрились их пленить? Как глупо-то! Нет, связал легионеров отряд совсем другой… А эти… эти просто убивают. Убивают, а потом подбрасывают на дорогу римлянам изувеченные тела. У каждого свои обязанности. Умно.

— Похоже, мы здесь не первые, — шепнул разбитыми губами Крисп.

— Скирон… — не разжимая губ, сказал Малыш.

— Что?

— Там, в толпе, Скирон. Одет как дак.

Двое держали Малыша, пока третий прикручивал пленного к столбу — римлянин, даже раненый, был силен как бык. Если бы он не потерял сознание, когда получил камнем по голове, то его бы ни в жизнь не пленили.

Малыш вгляделся. В самом деле Скирон стоял среди женщин, заросший, как все даки, волосами, бородатый, в меховой безрукавке и шароварах. Но при этом делал вид, что пленных видит впервые. Когда другие орали в ярости, он тоже разевал рот и орал. Нет, Скирон не может им помочь, не может себя выдать, это было ясно. У него задание куда более важное, чем спасти двух дураков, угодивших в плен.

«А что может быть сейчас более важным, чем моя жизнь? — изумился Малыш. — Что?»

Кажется, он никогда не думал, что его жизнь может представлять какую-то особую ценность, а теперь внезапно каждой частицей огромного израненного, избитого тела понял: да, может.

В Аид он не верил. В старика с лодкой и в подземное царство, которое так красочно описал Вергилий, — тоже. Послесмертие представлялось вечным серым сумраком. Небытие. Ничто.

Три женщины: одна немолодая, худая, со светлыми растрепанными волосами, и две лет двадцати пяти, довольно симпатичные, подошли ближе.

Старуха схватила Малыша за волосы.

— Похоже, она хочет меня поцеловать, — выкрикнул пленник.

Но вместо этого дакийка плюнула ему в лицо.

К Криспу подскочила молодая — та, что садилась Малышу на грудь и ногтями полосовала лицо — теперь ссадины так и горели. Крисп зажмурился. Тогда эта гадина вцепилась ему зубами в нос.

Крисп заорал от неожиданности и боли. Женщина отскочила. Рот ее был в крови. Она смачно сплюнула.

«О боги! Она откусила Криспу нос!» — сообразил Малыш.

Низкорослый кряжистый дак принес зажженный факел. Похоже, варварам доставляло особое удовольствие, что пленных пытают женщины.

«Я буду жить, пока будет длиться мука, Крисп будет жить, пока его жгут», — пронеслось в голове Малыша. Женщина схватила факел и ткнула в лицо Криспу. Тот заорал. На голове вспыхнули волосы.

Мужчины передавали друг другу бурдюк с вином, пили жадно, обливаясь темным как кровь вином, похоже, крики пленных здорово их возбуждали. Несколько человек пустились в пляс вокруг орущего Криспа.

Малыш стиснул зубы.

«Скирон, что ж ты…» — мысленно позвал он. Но понимал, что надеяться на Скирона бесполезно — что он может сделать один среди толпы даков?

Тогда Малыш принялся, пользуясь своей недюжинной силой, растягивать веревки и ремни на запястьях. Вязали его крепко, но впопыхах, и руки были скользкие и липкие от крови — его руки и руки тех, кто вязал. Правая рука с трудом, но освободилась. Он стал аккуратно распутывать левую. Убежать не удастся. Но схватить бабу, если только она приблизится к нему, — очень даже получится. Схватить, вырвать факел и…

И женщина приблизилась — с факелом. На соседнем столбе визжал и корчился от боли Крисп — мегера сожгла ему лицо до костей.

— Нет, не то… — Женщина оскалилась, усмехаясь, протянула факел старухе, а сама взяла заостренный кол и нацелила Малышу в живот.

— Жри! — завопила она и подалась вперед, наваливаясь на кол всем телом. Но удар не получился. Малыш перехватил заостренный кол освобожденными руками и ткнул тупым концом. От несильного, казалось, удара женщина отлетела назад. В следующий миг Малыш перехватил кол на манер копья. Потом оперся им в землю, присел и вытянул неглубоко вкопанный в бедную лесную почву столб, к которому был привязан. С ревом, наклонившись, подался он вперед и ринулся на своих мучителей. Те от неожиданности расступились. Один из даков, успевший сильно набраться неразбавленным вином, потерял равновесие и растянулся на земле. Малыш понесся вперед по инерции, поскользнулся, тоже потерял равновесие и полетел вниз со склона. Пока летел, думал — разобьется насмерть. Он кувыркался и падал, заплетаясь руками и ногами за какие-то ветки и корни, пока не зацепился окончательно за деревья торчащим из-за спины столбом и не затормозил, сдирая в кровь кожу на боку. Лежа на земле, стеная от боли, принялся распутывать ремни на ногах, потом веревки на поясе, что крепили его к проклятому бревну. Ему казалось, он возится с веревками целую вечность.

Сердце бешено колотилось в ушах.

— Сейчас явятся, явятся же… — бормотал Малыш.

Он слышал, как катятся камни под чьими-то ногами, мужчины спускались вниз, но не слишком быстро — склон крутой, можно легко сломать себе шею.

Наконец Малыш развязался и встал на ноги — теперь можно бежать к своим. Но Малыш не побежал, а, прихватив с собой пару ремней, какими прежде был связан, полез наверх, совершая рывки от одного дерева к другому. Он не ведал, что будет делать и как ему спасти Криспа, но один он возвращаться не собирался. Нет, ни за что! Первого же дака, самого шустрого, он попросту приложил к ближайшему стволу головой. Тот даже не успел пустить в ход ни кинжал, ни фалькс. Фалькс Малыш брать не стал — на таком склоне несподручно, вооружился кинжалом и полез наверх.

— Малыш! — донеслось снизу, будто ветер зашелестел в ветвях.

Легионер оглянулся. Приск и Кука карабкались по склону наверх.

— Ну, держитесь! — быком взревел Малыш.

В этот миг увидел он, как над деревьями, там, на горе, где его недавно пытали, полыхнул огонь, поднимаясь выше деревьев. Судя по всему, загорелись те самые ели, наполовину засохшие, возле хижины.

— Крисп!

Когда Малыш первым добрался до вершины, то понял, откуда взялось пламя. Похоже, кто-то поджег крышу на хижине, нижние подсохшие еловые лапы тут же вспыхнули — и теперь огонь резвился вовсю, уже и трава на поляне горела.

Расправа была короткой и скорой. Перерезали всех — и мужчин, и женщин, — кто не успел удрать по пологому склону с другой стороны.

Остались лишь трупы. Тело Криспа висело на столбе неподвижно. В первый момент Малышу показалось, что пленник уронил голову на грудь. Потом понял — головы у него нет вовсе. Малыш завыл страшно — точь-в-точь волк, кинулся к столбу, зубами и ногтями впился в ремни, оторвал тело от столба и, взвалив на плечо, понесся вниз. Приск и Кука помчались следом. Бежали на запад. Кука пробовал отобрать тело убитого у Малыша — тот не отдавал.

Уже вечером, когда солнце скатывалось за склоны гор, разведчики столкнулись с конной турмой Второй Маттиакийской когорты, что возвращалась в лагерь. Те тоже припозднились, скакали во весь опор и едва не сбили Малыша, когда разведчик вывалился на дорогу им под копыта. Ругаясь, всадники осадили коней.

— Пятый Македонский… — прохрипел Малыш.

Один из всадников забрал тело Криспа, другие посадили измученных разведчиков на своих лошадей, а сами побежали рядом. Через полчаса они въехали в лагерь.

* * *

Кубышка в больнице временного лагеря наложил пластыри на ссадины Малыша, примочки — на ушибы, особенно на шишку на затылке, дал выпить какого-то настоя, после чего Малыша потянуло в сон. Кубышка за прошедшие месяцы сильно похудел — теперь бы никто и не назвал его Кубышкой — щеки запали, живот исчез. И еще медик стал слишком уж часто прикладываться к фляге с вином. Больных пользовал этим лекарством — не стеснялся, добавляя мак и коноплю.

Малыш спал, во сне они с Криспом купались в речке Эск, переплывали поток наперегонки, а потом каким-то чудом очутились в Данубии, река неслась в ущелье белых скал с чудовищным ревом. Мимо по настилу — тому самому, что сооружал сам Малыш и все прочие ребята из их контуберния, — неспешно шествовали всадники, шли легионеры в ярко начищенных лориках. Шли при параде, прицепив на шлемы перья и гребни, вынув щиты из чехлов.

— На помощь! — заорал Малыш, но его никто не услышал, Данубий понес его и Криспа все дальше и дальше, пока Малыш ни увидел, что между волн мелькает еще одна голова, и сразу понял — даже не разглядев еще лица, что это голова Квинта. И тогда он сообразил наконец, что вовсе не Данубий несет его, а ледяной Стикс забирает душу безвозвратно.

Малыш заорал от ужаса и проснулся. Он был весь в поту и дышал тяжело. Кажется, наяву он так не пугался еще, как в этом сне, ощутив себя мертвецом.

Рядом на походной кровати, сооруженной из досок, сидел Приск.

— Плохо? — спросил Приск и протянул Малышу флягу с вином.

Легионер глотнул кислого неразбавленного вина, вернул флягу.

На соседней койке умирал молоденький солдат из вспомогательных войск, метался, теребил ставшими прозрачными пальцами край грязного одеяла. Тошнотворный сладковатый запах, идущий от его койки, говорил, что у парня по телу разлился внутренний огонь.

— Умирает? — спросил Малыш.

— Похоже на то, — кивнул Приск. — Много смертей. Даки напали в нескольких местах. Перебили фуражиров и разведку.

— Наших?

— Только Крисп.

— Можно я к вам? Назад в палатку?

— Идем…

* * *

Вместо восьми их теперь стало пятеро. Малыш вошел, огляделся мрачно и спросил Тиресия:

— Ты что, не мог предупредить?

— О чем?

— Что мы в плен попадем?

— Я не знал.

— Ну да, все всегда знаешь, а тут не знал.

— Я знаю только то, что предопределено, а смутное не вижу. Я даже не вижу, останусь ли я лично жив или умру.

— А я… — спросил Кука.

— Никого не вижу, — ответил Тиресий. — Мы все идем по лезвию, по вершине хребта. Скатимся в одну сторону — умрем. В другую — уцелеем.

* * *

Утром, когда разведчиков Валенса вновь отправили искать дорогу, Кука спросил Приска:

— Запомнил то место, где Малыш угодил в засаду?

— Примерно, — отвечал Приск. — К тому же будет нетрудно найти. Скорее всего, над тем холмом все еще вьется дымок.

— Отлично. Пойдем туда и проверим…

— Что проверять-то? Есть там даки или нет? Хочу тебе напомнить, мы не даков ищем, а…

— Скирон! — перебил его Кука. — Малыш видел Скирона. Ты ведь знаешь, для чего послан этот парень… Раз Малыш удрал, значит, может указать место. Скирон наверняка решит, что мы наведаемся на поляну, оставит нам послание.

— С чего ты взял?

— Я бы оставил.

Приск нехотя кивнул: пожалуй, в словах Куки имелось рациональное зерно. Если римскому лазутчику удастся незаметно вернуться и оставить послание, он так и сделает.

— Пошли, — согласился Приск.

Нужную гору они нашли не сразу. Хотя подобных двойных вершин вокруг было не так уж и много, но поначалу они выбрали совсем другую и долго карабкались наверх, чтобы ничего не найти, кроме нагромождения камней, увенчанных бараньим черепом. Кто это оставил и зачем, было неясно, разрывать то ли могилу, то ли жертвенник легионеры не стали — по виду камней было ясно, что их складывали сотню лет назад.

Потом они увидели дымок, едва различимые завитки серого в прозрачном воздухе, и двинулись на его зов. Не ошиблись. С первого взгляда узнали место — следы сами говорили за себя: сгоревшая хижина, обугленные стволы елей. Судя по всему, язык огня метнулся вниз по склону, но хлынувший дождь загасил пламя, и только рядом с хижиной все еще тлела одна из елей.

Столб, к которому прежде был привязан Крисп, тоже обуглился, а вот на отверстие, где прежде был вкопан столб Малыша, кто-то сдвинул плоский камень. Приск отвалил его. В углублении, наполовину присыпанном землей, что-то лежало. Приск протянул руку и вытащил лоскут плохо обработанной кожи, внутри был свиток коры, перетянутый сыромятным ремешком. Приск развернул. Свиток был густо исписан, но напрасно Приск пытался разбить надпись на слова — ничего не получалось, хотя буквы были латинскими.[139] Единственное, что разобрал Приск ясно, это условный рисунок — была обозначена какая-то долина, река, на ней два кружочка.

— Валенс будет читать! — заявил Кука, отбирая свиток. — Марш отсюда, пока кто-нибудь еще не пожаловал.

Он вновь замотал послание в кожу, стянул ремешком и привесил к себе на пояс. Так, будто он его отыскал. С другой стороны — идея была Кукина, ему и свиток в руки. Что-то Кука не так сделал, но что — Приск в тот момент не понял, а когда сообразил, было поздно.

«Возможно, это письмо указывает, как нам обойти основные силы даков и выйти к столице, — подумал Приск. — Если так, то война может закончиться к осени…»

Они спустились там, где прежде них скатился по склону Малыш, сметая камни и мелкие деревца своим бревном, — тропой даков воспользоваться не решились.

— Надо быстрее выгребать к лагерю! — заявил Кука.

Кто бы спорил! Они двинулись напрямик и тут же уперлись в бегущую с соседнего склона реку. Выглядел этот бурный ручеек хулиганисто, но казался неопасным в силу своей узости. Кука первым ступил в него. И поплатился. Поток ударил его неожиданно, подло, швырнул на камни, перевернул, впрочем, Кука тут же поднялся и в следующий миг был уже на другой стороне.

Перебравшись следом, Приск первым делом глянул на пояс товарища. Свертка, притороченного кожаным ремешком, больше не было, его похитил ручей. Осел! Под тунику надо было прятать находку! Гай, ничего не говоря, дернул за обрывок ремешка.

— Орк! — заорал Кука так, что нимфа Эхо завопила в горах на все лады.

«Орк, Орк, Орк», — понеслось отовсюду. Кажется, где-то зашуршали камни, приходя в движение от этого яростного крика.

— Тише ты! — шикнул на него Приск.

— Надо искать!

Кука скинул и шлем, и волчью шкуру, служившую разведчику плащом, полез в воду, туда, где, по его разумению, оторвался сверток. Но напрасно он плескался в ледяном потоке — свитка не было. Приск ждал на берегу, оглядывая окрестности, нет ли поблизости кого-нибудь из местных. Никого не было. Божество ручья сделало свое дело без помощи человека. Реки и горы были на стороне своих.

Кука выбрался из ручья какой-то серо-синий, спешно оделся.

Отогревшись, Кука двинулся вниз по ручью, но вскоре добрел до небольшого водопада. Ручей рушился вниз, скрывая вход в небольшую пещеру. Приск и Кука спустились по камням, но в чаше, что выбил водопад, падая с высоты, тоже не было Скиронова послания. Приск забрался в пещеру. Здесь, накрытые промасляной кожей, лежали наспех сложенные тюки со шкурами, мешки с беличьими и лисьими мехами, ритуальные мечи с золотыми рукоятями, золотые ритоны и серебряные кубки, накладные пряжки и серебряный, явно ритуальный шлем. Дух ручья вознаградил их за потерю. И, если судить по тому, сколько сокровищ скрывала пещера, послание Скирона было бесценно.

— Прихватим с собой вместо свитка, — предложил Приск. — Унесем, сколько можем, назавтра приведем отряд.

— Ты не скажешь про свиток? — спросил после паузы Кука.

— Тебе решать. Идея искать записку была твоя. Ты нашел — и ты потерял. Я не доношу. Но если хочешь знать мое мнение, я бы сказал Валенсу.

— Зачем? — подозрительно прищурился Кука.

— Не знаю… — Приск пожал плечами, — Мое правило — лучше сказать правду, чем соврать. Во всяком случае, с такими людьми, как Валенс, лучше так. Он простит ошибку, подлость не простит.

Кука нахмурился. От раздумий лоб его морщился так, будто одна волна, набегая, сменялась другой. Приск не мешал ему думать — смотрел на горы сквозь завесь падающей воды.

«Наверное, прежде в этой пещере обитала нимфа ручья», — думал он.

— Нет, не скажу, — вынес свой вердикт Кука. — Ты клянись, что не скажешь.

— Я на своих не доношу. Но может быть…

— Нет, мы не скажем, — отрезал Кука.

Он запихал в мешок с мехами два золотых ритона и отдал поклажу Приску, себе взял тюк потяжелее — что-то вроде кожаного колчана с ритуальным оружием и шлемом.

Они двинулись назад. Им никто не препятствовал, никто не преследовал, никто не нападал. Видимо, все местные покинули эти места.

Или… просто наблюдали?

* * *

Известие, что контуберний из центурии Валенса нашел клад в горах, мгновенно облетело лагерь. Легат Наталис поручил одному из военных трибунов лично заняться извлечением клада.

— Учти, — сказал Валенс, провожая военного трибуна, — даки могли там устроить засаду. Я бы так и сделал.

В ответ послышался нагловатый смех. Видимо, охрана в три сотни бойцов казалась трибуну вполне достаточной. Умом Адриана новый трибун-латиклавий не отличался. Приск и Кука повели отряд к водопаду.

Назад вернулось не больше центурии. Кука был ранен в плечо крючковатой стрелой, правда, похоже, не отравленной. Военному трибуну фальксом отрубили правую руку. На двух телегах везли вместо золота и мехов раненых. За убитыми пришлось отправляться целой когорте. Однако золото римляне добыли — даки не успели перепрятать сокровища, так быстро явились к пещере римляне. Не сумели они и перебить все три центурии — сами полегли прежде.

Две сотни жизней на десять тюков добра — такой счет выставили Дакийские горы.

* * *

Теперь в разведку Приск отправился вместе с Тиресием, пока Кука выздоравливал и валялся сначала в госпитале, а потом в палатке.

Их задача была отыскать выход к Тибуску, где уговорено было соединиться с Траяном. На условной и весьма фантастической карте место это было обозначено четко. А вот как дойти туда, какими дорогами или тропами — было неведомо. Уже трижды приходилось разведчикам возвращаться, так и не отыскав пути, и вновь отправляться на поиски. Теперь, всякий раз, отправляясь в путь, Приск вспоминал о том восторге, какой он испытывал в тот вечер, когда отдавал Адриану нарисованную в горах восточнее Алуты карту. Восторг победителя. Он был уверен в успехе. Как и Адриан. Глаза военного трибуна так и горели. Это была его тессера на выигрыш в игре под названием «Империя». Оказалось, они оба ошиблись, хотя все рассчитали верно.

Или не все?

В полдень разведчики очутились на разделительном гребне. Отсюда короткие и бурные реки текли на север, более длинные и, быть может, лишь чуть-чуть менее бурные — на юг. Хребет напоминал широкую спину огромного монстра, который сотни лет назад залег в спячку в этих горах и теперь никак не мог проснуться. На северо-западе виднелась довольно широкая долина, видимо, туда и должна была спуститься армия наместника Лаберия Максима.

Приск долго вглядывался из-под руки, пытаясь заметить дымки вдалеке — свидетельство того, что Траян подошел к Тибуску.

Но видел лишь горы и лес.

— Гляди, там кто-то едет, — сказал Тиресий и указал объект куда ближе.

Приск вгляделся. Да, теперь и он разглядел группу всадников. Две женщины, с ними два мальчика и двое мужчин пробирались горной тропой, уверенные, что здесь их не настигнут римляне. Мужчины шли пешком. Вся группа двигалась медленно, один из мужчин постоянно спотыкался и один раз упал. Приск с Тиресием без труда успевали выйти им наперерез.

— Кони у них хорошие, — заметил Тиресий. — Но устали. Кобыла под теткой хромает. А дети и вовсе валятся из седел. Один варвар ранен. Давно они идут. Захватим?

— Зачем? — спросил Приск.

— От этих женщин и детей многое зависит. Похоже, эта женщина из знатных, недаром их этой тропкой везут, вдали от прочих.

— Ну и как ты думаешь? Нам выпадет удача?

— Это уже от нас зависит.

— Ну так постараемся!

Разведчики принялись спускаться по склону, цепляясь за деревья, под конец уже бежали. Тиресий вытащил припрятанные в колчане под волчьей шкурой короткие дротики и протянул один Приску.

— Целься в того, что в войлочной шапке, — посоветовал предсказатель Приску. — Я беру на себя второго.

«Ага, раненого — ловко рассудил, — усмехнулся Приск про себя. — Мне вождя отдал!»

Но возражать не стал. И не промахнулся. Знатный дак в войлочной шапке беззвучно вскинул руки и повалился на бок. Тиресий так же безупречно снял второго. Одна женщина и оба мальчика тут же спешились и укрылись за камнями. Та женщина, что осталась в седле, хлестнула кобылу и помчалась, рискуя сломать шею и лошади, и себе. Римляне скатились по склону. Тиресий кинулся к лежащим — проверить, не притворяются ли поверженные даки — такое случалось. Приск вскочил на лошадь одного из мальчишек и пустился в погоню. Гонки на горной тропе — ну это поопасней, чем гонки колесниц в Большом цирке! Приска охватил хмельной восторг. Я сейчас нагоню ее, сейчас! Сейчас! И — покатился вниз. Копыта лошади увязли в горной осыпи. На свое счастье, всадник успел соскочить прежде, чем лошадь опрокинулась. Приск кинулся бегом за женщиной — ее лошадь едва трухала, да и не разгонишься особенно в горах. Приск нагнал беглянку, ухватил узду, рванул на себя. Женщина выхватила из-под плаща кинжал. Но лошадь захрапела, шарахнулась в сторону, женщина нанесла удар в воздух. Приск схватил беглянку за плащ и сдернул с лошади. Она пыталась сопротивляться, кусалась, пришлось ударить ее головой о камень раз, другой, не сильно, но так, чтобы она присмирела. Приск связал ей руки ремнем, перекинул через седло и повел лошадь под уздцы назад.

Когда они вернулись, Тиресий, довольный, уже связал руки пленникам.

— Знаешь, кого мы захватили? — спросил, прищурившись.

Приск отрицательно покачал головой.

— Сестру Децебала.

— Сестра — это та, что у меня, или та, что у тебя?

— У тебя, конечно, — отозвался Тиресий. — Тебе всегда достается самая ценная добыча.

Приск посмотрел на пленницу. У нее были каштановые волосы и узкие серые глаза, широкие скулы и большой чувственный рот. В чертах явно проступало сходство со странной девушкой без имени с перевала Боуты, что разговаривала по ночам с мертвым Луцием.

Приск покачал головой: быть может, Судьба, в самом деле, свела его с царевной.

* * *

После удачи с захватом царской сестры Приска и Тиресия с отрядом отправили к Траяну — сообщить о том, что за птица угодила в силки наместника Лаберия Максима. Отправили без добычи, только с донесением: наместник опасался, что даки попытаются отбить ценную пленницу. Поездка была не самая простая. Приходилось ехать горными тропами, едва не срываясь с кручи, порой — идти пешком, ведя коней в поводу. И главное — найти армию Траяна в лабиринте Дакийских гор, который порой казался запутанней Лабиринта Минотавра. Однако нашли наконец дорогу и добрались.

Траян узнал посланцев.

— А, разведчики! А где же ваш смуглый товарищ? Что ж он не приехал? Ликорма! — обратился император к вольноотпущеннику. — Отведи посланцев к Адриану. Это его прежние сослуживцы по Пятому Македонскому. Племянник будет рад.

И все? Приск и Тиресий двинулись за провожатым, ошарашенные.

— А награда? — изумился Тиресий. — Разве нам не положена награда? — спросил у Ликормы.

Кажется, предсказатель в первый раз ошибся.

— Вас наградят потом, когда будет завершена кампания и одержана победа, — объяснил вольноотпущенник. — Император ничего и никогда не забывает. Но никогда не награждает сразу. Разве что германцам раздает золото и серебро за отрубленные головы. Они радуются этому, как дети. Вы тоже получите свое, будьте уверены.

Вольноотпущенник, которого прежде и Тиресий, и Приск видели во время инспекции лагеря, ставший еще более уверенным в себе и важным, провел друзей в палатку Адриана.

Человек, которому через двадцать (ах нет, уже через пятнадцать) лет была обещана вся империя, занимался разбором посланий Сената. Походный складной стол был завален пергаментами, на сундуке стопкой были сложены запечатанные восковые таблички. Прямо на одном из пергаментов стоял серебряный кувшин с вином. И, если судить по цвету, вино было неразбавленным.

— А, старые друзья… — Адриан поднял руку в приветствии. — Присаживайтесь, если найдете куда сесть.

Друзья отыскали — уселись на походную койку Адриана.

— Что скажешь, прорицатель? — спросил тот насмешливо. — Ты все еще не видишь, на чьей стороне победа?

— Не вижу, — подтвердил Тиресий. — Знаю только, что в этом году до снега нам Сармизегетузы не взять.

Адриан помрачнел.

— Что же, война затянется еще на год?

— Вполне возможно, — подтвердил Тиресий. — Раз мы не пошли дорогой через Алуту. Там нас ждала удача.

— Траян другого мнения, — отрезал Адриан. Прищурился, ехидно глянул на Приска. — Твоя карта не убедила императора.

— Дело не в карте. — Приск был уверен в том, что свою работу он выполнил хорошо.

— Да, дело не в карте, — согласился Адриан. — А в том, что Траян заранее решил, что пойдет путем Теттия Юлиана. Если он что-то решил, то переубедить его невозможно. Надо построить на его пути каменную стену, чтобы его остановить. Или даже две стены с башнями. Пейте. — Он протянул им кувшин. — Я успею набраться позже, за обедом. Траян любит пропустить стаканчик и бывает недоволен, если остальные за его столом трезвы. Если мне придется каждый день обедать с дядюшкой и так надираться, то еще пятнадцать лет я точно не протяну…

Адриан бросил выжидательный взгляд на Тиресия.

Не сразу Приск сообразил, что Адриан пытается выведать: не сократился ли долгий срок ожидания, и, быть может, власть над империей достанется молодому честолюбцу лет через пять-шесть.

Тиресий понял невысказанный вопрос и отрицательно покачал головой.

* * *

На другой день прибыл от царя Децебала посол. Старик с длинными белыми волосами и такой же белой бородой, с темной, выдубленной горными ветрами и горным солнцем кожей. Он был в белой рубахе с узором по низу рукавов и подолу. Старик ехал на белой тихой лошади, с длинной редкой гривой. За послом тянулась свита из двенадцати конных дакийцев. Посланные остановились довольно далеко, а вперед вышел толстенький неуклюжий варвар, ведя в поводу мула. Толстяк вынул из седельной сумки шляпку огромного гриба-трутовика и передал ее Ликорме — предупредительный вольноотпущенник не подпустил посланца к императору.

— Это посол? — спросил Траян, усомнившись. — Он больше похож на жреца.

— По-моему, он несколько опоздал, — заметил Лициний Сура.

— Приехал посол на муле и упал, — засмеялся Ликорма, запуская гулять по миру анекдот, который наверняка понравится в Риме.

Хотя посол ни с какого мула не падал и прискакал на лошади в сопровождении нескольких всадников, а на муле ехал его слуга со странным посланием.

— Прочитай! — приказал Траян переводчику.

— Это латынь, — сообщил тот, пробежав первые слова, вырезанные на трутовике. — Начертано очень коряво.

— Читай, — кивнул, хмурясь, Траян.

— «Император Траян Нерва Август…» — начал переводчик.

— Титулатура неверна! — раздраженно прервал его Траян.

— Варвары! — пожал плечам Ликорма. — Чего от них ждать, если у них нет пергамента для послания, и они шлют письмо на грибах.

Подобострастно-самодовольная улыбка мелькнула на его лице. Сказал он это достаточно громко, чтобы слышали даки.

— Это письмо не для пергамента! — Седой дак надменно выпятил подбородок. Белые космы растрепал ветер. Говорил он на латыни, но с акцентом.

— Кажется, у него акцент все же сильнее, чем у нашего Адриана! — хмыкнул Сура.

В последние годы Адриан старательно выправлял произношение, но анекдот про ужасную варварскую латынь племянника уже сделался достоянием гласности, и теперь спасти репутацию молодого человека уже не могли никакие уроки ораторского искусства. Можно подумать, латынь Траяна лучше!

— Ну, всегда можно чем-то оправдать свое невежество, — сказал, глядя в глаза послу, Ликорма.

Как бывший раб, он знал толк в унижении.

— Продолжай! — Траян небрежно махнул рукой переводчику.

— «…ты нарушил заключенные договоры, — переводчик решил не перечитывать заново так разозливший Траяна титул, — заключенный от имени римского Сената и народа…» — Читавший замолчал и уставился на Траяна, видимо, опять ожидая гневной реплики.

— Продолжай, — бесстрастно кивнул Траян.

— «Децебал предлагает тебе подтвердить мирные соглашения и покинуть пределы Дакии, — видимо, все же чтец кое-что опустил в „грибном“ послании, — а взамен царь Дакии обязуется возместить тебе средства, потраченные на подготовку данного похода…»

Послание было грубым не только в начертании. Надо же так написать — возместить расходы! Как будто Децебал слал письмо к затрапезному соседу и намекал на бедность противника, который явился сюда с одной-единственной целью — поживиться. А ведь он попал точнехонько в цель. Именно так — не покарать, не наказать, не предотвратить. Нет и нет! Римляне явились сюда за добычей. Наверное, это было обиднее, чем выбранный для надписи гриб, чем язвительные шуточки Ликормы в адрес посла.

Траян почувствовал, как краска заливает ему лицо. Уже много-много лет он не краснел. Кажется, со школьных дней. Но тут кровь ударила ему в лицо.

— Он заплатит, — голос императора задрожал от ярости, — но не сейчас, а после моей победы. В десять раз больше, нежели я потратил! Передай своему царю: мои войска только что захватили его сестру и племянников. Надеюсь, это немного остудит пыл Децебала?

— Или его разъярит, — пробормотал Адриан.

Глава VI

Битва при Тапае

Лето — осень 854 года от основания Рима[140]

Дакия

В августе армия Траяна и армия Лаберия Максима встретились в том месте, где вытекающая из ущелья Бистра вливалась в текущий с юга Тибуск. По заранее разработанному плану Траян должен был выйти на левый берег Тибуска, а наместник Лаберий Максим — на правый, в этом была вся изящность штабной задумки. Но, как всегда, планы разошлись с делом, и обе армии встретились на левом берегу. Здесь заложили крепость и начали оборудовать переправу, когда посланные на ту сторону галльские всадники донесли, что, похоже, в ущелье римлян поджидают. Значит, Децебал все же решился дать сражение. Наконец-то! Вопрос теперь был в том, что царь намерен делать — выйти в долину, где Теттий Юлиан семь лет назад сумел разбить дакийскую армию, или попытаться запереться в ущелье, чтобы не пропустить римлян через долину Бистры, не дать им прорваться к Сармизегетузе.

Приближался сентябрь. Времени для наступления просто не оставалось. Римляне не знали, когда в Дакийских горах выпадает снег, но Декстр, приглашенный на совет Адрианом, заявил, что если армия до октября не доберется до стен Децебаловой столицы, то в диких горах, где расположена столица даков, им попросту нечего делать.

Впереди — справа и слева к реке Бистре — подступали горы. Пройти дальше, чтобы подобраться к Сармизегетузе, можно было, если миновать узкий проход в горах, переправиться через верховья реки Стрей и залезть в горы, где пряталась эта самая Сармизегетуза. Таков был замысел, который казался вполне логичным в Риме или в Виминации, но здесь, в Дакийских горах, выглядел почти недостижимым. Было ясно, что римлян Децебал намерен задержать. Теперь каждый день, проведенный на месте, был в пользу Децебала, но против римлян.

— Надо было идти вдоль Алуты, — в который раз напомнил о своем мнении Адриан.

— Главное — выиграть сражение. Тогда Децебал сразу запросит мира, — заявил Траян.

Адриан с сомнением покачал головой…

Римляне все лето добирались сюда, к Бистре, так что одолеть остаток пути прежде, чем выпадет снег, они никак не успевали. Если у Децебала хватит ума (а с этим, кажется, у него все в порядке), дакийский правитель не станет кидаться в сражение, а попросту не позволит римлянам подняться к Сармизегетузе до холодов, и тогда непрошеные гости уйдут сами. Не будет даже намека на успех. Ни одной крупной битвы, ни одной победы, о которой можно кричать на Форуме и в Сенате, ни одного золотого в качестве контрибуции, ни добычи, ни повода для переговоров. Траян хмурился — видимо, и сам этого опасался, понимал: Децебал переиграл императора. А то немногое, что удалось захватить в качестве добычи, никогда не покроет фантастических затрат на кампанию.

— Он будет драться! — заверил дядюшку Адриан. — Не только тебе нужно предъявить победу, как показывают друзьям шкуру убитого льва. Децебал обязан показать ненадежным союзникам и сомнительным друзьям, кто владеет этими горами. Если я что-нибудь понимаю в политике, он вот-вот устроит нам кровавую потеху.

Адриан не ошибся. Он вообще ошибался редко.

* * *

Адриан подошел к построенной в ряд центурии Валенса.

Други! Не может ли кто-либо сам на свое положиться

Смелое сердце и ныне же к гордым дакийцам пробраться

В мраке ночном? Возьмет ли врага он, бродящего с краю?[141]

— Адриан заменил в строке Гомера «троян» на «дакийцев», но, кажется, никто не заметил подмены. Разве что Приск.

— Я пойду! — сказал Малыш.

— Я с ним! — вызвался Кука.

— Я… — начал было Приск.

— Хватит! — Адриан поднял руку. — Если не вернутся первые двое, следующие пойдут на ту сторону. Прошу: не безумствуйте.

Но Адриан зря опасался: Малыш и Кука благополучно возвратились и даже притащили, как было приказано, пленника. Вот только выбить из дака ничего ценного не удалось: он лишь хохотал и кричал, что Децебал перережет всех римлян, как свиней. В конце концов он умер под пыткой.

Во второй раз Валенс отправил на разведку всю свою центурию. Часть разведчиков не вернулась — наверняка новички попались в руки варварам, однако Куке и Приску удалось пройти по горам вдоль реки и уже потом приблизиться к долине ночью. Петляя в черноте ущелья, река отражала оранжевые капли сотен и тысяч костров. Армия царя насчитывала никак не меньше пятидесяти тысяч — если судить по становищу, лагерем это было назвать трудно.

Вернувшись, Приск нарисовал Адриану на куске пергамента увиденное. Тот мрачно кивнул, подарил Приску золотой аурей и ушел докладывать императору. Впрочем, даже Приску было уже ясно: на эту сторону Тибуска даки переправляться не станут. Будут ждать, пока переправу начнут римляне. Траяну придется форсировать реку — не стоять же им здесь, ожидая, пока в воздухе замелькают первые снежинки. Следующий ход в этой войне — за Траяном. И ход один-единственный — переправляться через Тибуск и прорываться вверх по Бистре. Что именно ждет впереди, сказать было трудно — склоны гор покрывали густые леса. Возможно, там прячутся тысячи и тысячи варваров. А может быть — ни одного.

Траян опасался, что Децебал попробует помешать переправе, теперь, когда дорог был каждый день, он сделает все, чтобы не пустить римлян на ту сторону. Посему первым делом префекты фабрума приказали соорудить на берегу настил и выстроить на нем самые мощные баллисты, чтобы обстреливать берег на случай, если Децебал попробует подойти к переправе.

Пока одна часть армии сооружала крепость, вторая наводила мост для переправы. Небольшой отряд даков попытался сделать вылазку, переправившись выше по течению, но стоявшие в охранении галлы отогнали смельчаков. Солнце давно уже миновало зенит, когда римляне навели мост, и армия начала переправляться. Нечего было и думать, чтобы отложить переправу на завтра — ночью Децебал наверняка сделает вылазку, имея под рукой столько народу и прекрасно зная местность. Первыми на ту сторону переправились и принялись развертываться в шеренгу солдаты вспомогательных частей — германские воины, обнаженные по пояс, с огромными, утыканными кабаньими клыками дубинами. За ними двинулся через мост Седьмой Клавдиев легион, он выстроился тремя шеренгами вслед за германцами, после чего на мост вступила кавалерия Лузия Квиета.

В этот момент к переправе бурным горным потоком хлынули даки, причем хлынули не только из ущелья, но и со склонов ближайших гор. Чтобы укрыться от глаз противника, они прятались далеко от реки. Теперь они мчались, будто обезумев, с ревом звериным, потрясая копьями и мечами, чтобы вступить в битву и умереть. Чтобы собственными телами устроить плотины на пути Рима.

— Заряжай! — разом завопили командиры возле баллист и катапульт.

Камни и заостренные бревна полетели через Тибуск. Две огромные деревянные зверюги, гордость префекта лагеря Седьмого Клавдиева, дрожали как живые, настил ходил ходуном, когда пусковые механизмы баллист отправляли камни в полталанта в полет не только через реку, но и через шеренги выстроившихся вдоль берега римлян. Несколько камней разнесли первых атакующих варваров на куски. Огромные камни раскалывали головы, отрывали их, сминали людей в кашу. Почти каждый камень, перелетев реку, находил себе жертву. Но даки этого как будто не замечали.

* * *

Траян вместе с приближенными расположился на площадке у подножия возводимой крепости. Император смотрел на другой берег Тибуска. К счастью, хотя годы отняли у него способность читать мелкий текст на свитках, но видеть вдаль он хуже не стал. Он мог даже различить отдельные фигуры на том берегу — одетые в меховые безрукавки даки казались лесным зверьем, выгнанным пожаром из леса.

Варвары мчались, на бегу пуская стрелу за стрелой, засыпая римлян дротиками, и падали сами под ударами баллист и катапульт.

Птицы граяли над лесом, скликали на пир — то-то будет пожива и воронью, и волкам.

Траян заметил штандарты даков — развевающиеся на древках драконы полоскались на ветру. Сколько их? Десятки? Сотни? Децебал хитер. Варвары нарочно выставили столько знамен, чтобы Траян подумал — их там сотни и сотни тысяч. А сколько на самом деле? Возможно, шестьдесят тысяч, как донес наместник Лаберий Максим, передав якобы верные сведения от верного человека. Не так уж и много, Децебал рассчитывал, что союзников у него будет гораздо больше. Сколько ненадежных племен покинуло дакийского царя, сколько вообще не пришло? Явился ли сам Децебал на поля боя? Скорее всего, да, царь Дакии здесь. Где-то там, в ущелье.

Первые варвары уже добежали до шеренги германцев, пытаясь смешать ряды, но ауксилларии тут же их отшвырнули и сами пошли вперед. После этого римская артиллерия прекратила огонь, опасаясь накрыть своих, лишь две огромные баллисты продолжали метать камни за реку. Теперь с утесов у реки стали стрелять дакийские катапульты — их копья пробили бреши в рядах германцев. А вслед за легкой пехотой уже шли в атаку шеренги вооруженных фальксами даков. Первый ряд был весь в шлемах и чешуйчатых панцирях со щитами.

— Бар-ра! — завопили германцы.

Их низкий крик, похожий на рев, постепенно становился все выше и выше, пока не переходил в пронзительный визг.

Две волны варваров ринулись навстречу друг другу, а следом, соблюдая порядок, шагали легионеры Седьмого Клавдиева. Варварские шеренги сшиблись, вопли и грохот щитов слышны были на другом берегу реки. Траян уже во время своей службы в Верхней Германии старался прикрывать варварским щитом основное ядро легионов. Сейчас он тем более берег основные силы, зная ярость противника.

Обнаженные по пояс германцы яростно дрались с даками, но их оттеснили назад, прижали к легионерам. Седьмой Клавдиев остановился. Фальксы против дубин. Германцы явно проигрывали. Но им некуда было деться — за их спинами легионеры стояли стеной. Обычно римская шеренга в бою двигалась навстречу противнику, но тут германцы подались назад, не давая и шагу ступить Седьмому легиону.

Слева, там, где Бистра петляла как сумасшедшая, успела построиться Паннонская конница, но и она не могла сойти с места — в рыхлом грунте лошади попросту увязли. Опустив копья, всадники лишь обороняли фланг от не в меру ретивых даков. Впрочем, спокойно стоять им тоже не давали — варвары кидались в реку, по воде пытаясь обойти римлян. Тут их встречала артиллерия из-за Тибуска. Машины били по пристреленным местам, одно бревно ложилось рядом с другим, уже вся прибрежная полоса Бистры была утыкана бревнами. Порой одно бревно ударялось в другое с грохотом.

Правый фланг контролировала конница Лузия Квиета. Но опытный араб со своими нумидийскими всадниками не совался вперед, его задача на данный момент — не дать обойти армию с фланга. Исход битвы должен был решиться в центре. Если германцы сумеют продержаться, им повезло, если нет — они падут во славу римского оружия.

— Я знаю, что делать, — вдруг сказал Адриан.

— Что? — Траян продолжал смотреть за реку. Происходящее ему явно не нравилось.

— На катках спускаем баллисты к реке — настил связан веревками и сбит гвоздями, под ними — бревна. Это же настоящие плоты. Тибуск узок в этом месте и сейчас совсем не глубок, мы переправим баллисты на ту сторону, отталкиваясь баграми от дна, обстреляем варваров и отгоним назад, после чего наши продвинутся вперед, и переправится Пятый Македонский.

— Безумный план, — сказал Траян, несколько раз кивнув. — Безумный, но хороший.

* * *

— Слушать команду! Стройся! — там и здесь раздавались приказы центурионов.

Приск спешно надел шлем, затянул ремешок. Их центурия выстроилась в ряд. Третий ряд в построении. Впереди чей-то шлем и плечи. Чей — неведомо. И неважно.

Опять сердце колотится где-то в горле. Отчаянные выкрики центурионов, охрипшие сорванные голоса. Сзади странный звон — а, это палка опциона гуляет по спинам, выравнивая шеренги. Пятый Македонский уже перешел мост. Слева на самом берегу распоряжается Адриан, голые по пояс солдаты вытаскивают на берег очередную баллисту.

Уже штук пятьдесят орудий переправили, теперь они вели заградительный огонь, не давая варварам подвести подкрепления к своим. Кто-то неудачно зарядил баллисту, камень, вращаясь, пролетел над построенными шеренгами и снес голову легионеру в первом ряду.

— Хороший подзатыльник! — клацнул зубами Кука.

— Дрожишь? — спросил Приск.

— Смеюсь! Что, не видно?

— Прекратить стрельбу! — заорал Адриан, даже Приск услышал его крик.

Дакийские стрелы, дротики, камни из пращей и баллист сыпались смертельным дождем на головы легионеров, приходилось высоко поднимать щиты, чтобы закрыться от этого града.

Впереди слышался мерзкий хруст — там бились с даками германцы, и счастье явно было не на стороне союзников Рима. Шеренги стояли плотно, так что у германцев было лишь два пути — убить или быть убитыми, отступать им было некуда. Стоявшие сзади напирали на тех, кто был впереди, пространства между шеренгами практически не осталось. Упавших затаптывали. Внезапно чье-то тело взметнулось над головами дерущихся, сделало несколько нелепых круговых движений руками, будто дак (а это был дак) пытался взлететь, и вновь исчезло среди сражавшихся.

Приск вместе с остальными медленно продвигался вперед. Главное — не разорвать строй. Все ближе и ближе слышались крики, казалось, уже рядом скрежетало оружие. Последние лохматые головы германцев впереди исчезли, и легионеры Седьмого Клавдиева легиона оказались нос к носу с даками.

«Мы — пятьдесят девятая центурия, — подумал Приск. — Мы должны были строиться последними в легионе. Кто же за нами? Кто? Неужели никого? Нет, не может быть. Значит, еще один легион».

Но Приск не смел повернуть головы, чтобы проверить.

Он смотрел вперед. И видел — о, ужас, — что перед ним только две шеренги. А где Седьмой Клавдиев? Отведен на фланги? Или истреблен?

— Запомните: чуть строй разорвете — вас нету. Дак со своим фальксом — страшная сила! — перекрывая крики сражавшихся, долетел голос Валенса.

Сколько раз он им это говорил! Сто раз, наверное! Ну что ж, вот и настало время проверить, как усвоен урок.

— Приготовиться! — раздалась команда. — Огонь!

Первый ряд метнул пилумы. И тут уже пригнулся, прикрывшись щитами.

— Огонь!

Залп пилумов второй шеренги опрокинул еще несколько даков. Третий ряд метнуть пилумы не успел. Даки накатились волной. Прижали стоявших впереди к следующему ряду. Под их напором обе первые шеренги подались назад, и теперь в спину Приску упирался умбон стоявшего позади легионера. Значит, сзади кто-то есть. Это хорошо. Похоже, все четыре шеренги слепились в единую массу. Стоявшие впереди прикрывались щитами с головой. Приск не знал, удавалось ли им наносить удары. Скорее всего — нет. Они просто стояли, пытаясь выдавить назад противника, отшвырнуть от берега. Но варвары (Приск это чувствовал по тому, как колебался строй впереди) набегали все новыми и новыми волнами. Приск с холодным ужасом осознал, что если стоящие перед ним легионеры падут, то уже центурии Валенса стоять перед даками.

Вновь над головами засвистели камни и бревна — римляне перенацелили баллисты и катапульты.

Даки отхлынули — давление на миг ослабло, но этого хватило — тут же под хриплые крики центурионов шеренги перестроились, измотанные первые ряды отошли за спины товарищей. Приск оказался теперь лицом к лицу с врагом. Правда, и строй даков сильно преобразился — уж не было тех перворядных, в доспехах и ярко сверкающих шлемах — на римлян перли варвары в серых рубахах, многие — голые по пояс, вооруженные фальксами, с легкими щитами, а то и вовсе без щитов, лохматые, безумные.

Потрепанная шеренга встала теперь за спиной у свежей. Если кто впереди падет — они обязаны заткнуть пробоину своими телами.

Даки орудовали фальксами, будто Сатурн своим страшным серпом. Их одежда и кожа были в крови. Лица тоже. Сейчас главное — выстоять. Прикрыться щитом, принимая удар, подсесть. Потом, выпрямляясь, работая всем телом, отвести руку со щитом в сторону и нанести колющий удар. Вновь прикрыться щитом. Как учили сотни раз. Просто повторить урок. Получается! Варвары давят уже не так плотно.

— Шаг вперед! — прорычал Валенс.

Приск едва не споткнулся, делая этот такой трудный шаг — под ногами скользкое от крови тело убитого. Свой? Варвар? Неведомо.

Внезапно стало темнеть.

«Неужели вечер?» — изумился Приск, автоматически прикрываясь щитом.

Снова удар по щиту — летят во все стороны щепки. Приск устоял. Соседу справа из соседнего контуберния не повезло. Варвар, держа фалькс двумя руками, рубанул по правой руке римлянина с такой силой, что отсек руку повыше локтя — и металлическая защита не помогла. Брызнула кровь, фалькс дака пронесся дальше, загнутым концом выбил у раненого из рук щит, и тот, кувыркаясь, будто осенний лист, пролетел над варварами и грохнул кого-то в лицо. Безрукий остался стоять, беспомощный и открытый. Приск успел отвернуться, иначе вырванный щит задел бы его. Он не мог выскочить из шеренги и прикрыть раненого своим щитом. Держать строй — святое. Но перед Гаем никого не было — варварский строй давно уже разломался, и бегущий к нему варвар был еще в шагах трех или даже четырех. Дак, отрубивший легионеру руку, вновь поднял фалькс. И в этот момент Приск развернул корпус и, прежде чем дак опустил клинок, всадил тому в живот свой гладиус по самую рукоять. Мгновенно выдернул клинок, струей брызнула кровь.

В следующий миг на Приска набежали сразу двое, Гай успел увидеть их лица, разинутые в крике рты. Прикрылся щитом. Валенс выдернул безрукого из строя и встал на его место. Это справа. А что слева? У Тиресия, что стоял слева, отломилась ручка щита, он успел сблокировать удар мечом, в следующий миг кто-то стоявший сзади рванул Тиресия назад, и легионер из отошедшей в резерв шеренги занял его место. Но на миг — не дольше — в строе возник разрыв, и сбоку на Приска обрушился страшный удар. Хищный клюв фалькса обошел щит, сорвал металлическую пластину лорики, вырвал кожу, распорол мышцы на левом плече.

«Я мертв», — подумал Приск.

Но он почему-то продолжал стоять, только по левой руке побежала кровь. Пальцы стали неметь, еще несколько мгновений, и он выронит щит.

Строй заколебался. Если строй распадется, начнется рубка, поединки. Все, конец. Приск вряд ли сможет орудовать мечом.

— Держись! — прохрипел Валенс.

— Они отступают! Держись!

Приск прикрылся щитом, принял удар. Подсел, как учили. Или потому, что ноги подгибались. Нанес удар в пустоту. Или ему показалось, что нанес. Правая рука сделала какое-то вялое движение. Сил хватало лишь на то, чтобы удерживать меч. Приск сделал шаг вперед. Щит колебался лодкой на волне. Но ударов больше не было.

И тут сверкнула молния. Хлынул дождь, ледяной, пронизывающий. Налетевший ветер ударил в спину. В ослепительном холодном, неживом свете Приск увидел всадников-нумидийцев, они вырывались из тьмы и мчались вперед, рассекая серебряные струи дождя легкими пиками и клинками.

Их гортанные вопли потонули в грохоте грома.

Почва под ногами сразу сделалась зыбкой, вода неслась со склонов и, кипя алой пеной, обмывая ноги, убегала в Тибуск.

— А-а-а! — гортанный крик обрушился вслед за громом.

Варвары дрогнули.

* * *

Валенс снял шлем, он был весь мокрый — по лицу центуриона стекали струи дождя, волосы прядями липли ко лбу.

Приск сидел на земле, которая превратилась в жидкую кашу. Они вновь перестроились — если то, что происходило, можно было назвать маневром, и стоявшие за ними три свежие когорты Пятого Македонского ринулись за отступающими даками. Лучшие, как выяснилось, не дрались, стояли в резерве. Их несчастный контуберний попал под удар вместе с другими новичками пятьдесят девятой центурии. А ведь Цезарь во время Галльской войны никогда не ставил новичков в первые ряды.

Верно, многое с тех пор изменилось.

Остатки тех, кто выдержал главный удар, теперь собирались вокруг своих знаменосцев.

— Наверх! — приказал Валенс. — Река сейчас вздуется.

Приск попытался сделать шаг и не смог. Валенс перекинул его руку себе на плечо, приподнял, провел несколько шагов. К ним подбежал капсарий.

— На ту сторону, в лагерь! — крикнул младший медик. — Пока еще можно перейти Тибуск! Река вот-вот снесет мост.

Приску перевязали руку. Повязка тут же намокла — от крови и дождя. Рядом очутился Кука, повел его к мосту. Пришлось ждать, пока с той стороны перейдет вспомогательная когорта собирать жатву — осматривать тела мертвецов, добивать раненых, вязать пригодных для продажи пленных.

— Куда мы? — спросил Приск у Куки.

— В госпиталь.

— А Тиресий? С ним что?

— Порядок. Чего нельзя сказать о тебе.

Желающих перейти по мосту собралось уже немало. Многих несли на закорках, других волокли на плащах.

Кука вдруг заорал:

— Дорогу! Расступись! Дубовый венок! Расступись!

— Какой венок? О чем ты? — пробормотал Приск.

— Спас римского гражданина — положен венок! Расступись!

Голос Куки стал отдаляться, в уши Приску как будто напихали тряпок, все уплывало, и сам Приск уплывал. Кто-то влепил ему пощечину, и он очнулся. Вокруг лежали раненые, кто прямо на земле, кто на расстеленных поверх нарубленного лапника плащах и одеялах. Дождь все еще лил, правда, ослабевая. Гроза уходила на восток. Струйки воды стекали по запрокинутым лицам, скрюченным от боли телам, обмывали раны, вода то розовая, то красная стекала с небольшого холма и ручьем убегала к Тибуску.

— Он только что спас римского гражданина! Этому парню положен дубовый венок! — принялся твердить совершенно охрипший Кука медику.

Он успел втиснуть на деревянный, мокрый от крови и воды стул Приска, оттеснив парня с отрубленной рукой. Внезапно тучи разошлись, дождь иссяк, косые лучи заходящего солнца осветили походный госпиталь. Складной стул медика чем-то напоминал курульное кресло, на котором сидят, исполненные важности, консулы и преторы Рима. Легионер сидел на своем залитом кровью курульном кресле и смотрел на заходящее солнце, как будто в этот миг повелевал миром. Закатный свет бил в глаза, но Приск не щурился. Сквозь последние капли дождя в разрыве облаков видел он золотые холмы, храмы, статуи, фигуры людей…

«Золотой век…» — прошептал он едва слышно.

Медик снял временную повязку, осмотрел руку.

— Тут дело серьезное. Меч дошел до кости. Разворотил мышцы. Как бы не началось воспаление.

Врач промыл рану сильной струей воды из горного ручья.

— На счастье, вода тут чистая. Я распорядился набрать десятки амфор перед битвой. Правда, ткани у нас почти не осталось. Даже простыни, которые прислал император из своего шатра, уже кончаются.

— Да заткнись ты! — закричал Приск. Или ему показалось, что он кричит?

Все вдруг смолкло. Исчезло, затопленное мраком.

«Неужели смерть?» — не поверил Приск.

* * *

Можно было подумать, что путь к дакийской столице теперь открыт для римлян. Однако путь этот был опасный и трудный. Ущелье, в котором протекала Бистра, все сужалось, ауксилларии постоянно обследовали склоны, ожидая засады. Две крепости, что стерегли проход в долину по берегам реки, оказались только что перестроенными, обзавелись высокими стенами и мощными воротами. Для прохода оставались лишь сам поток и узкие полоски берегов, идти по которым придется под огнем катапульт, установленных наверху.

Штурмовать укрепления осенью было бессмысленно — даки сидели за крепкими стенами, и будто в насмешку полоскался на ветру трофейный римский вексиллум,[142] а рядом скалились на шестах отрубленные головы всадников, угодивших в засаду.

— Похоже, без наших дезертиров тут не обошлось! — заметил Траян, осматривая идеальную кладку укреплений.

В руках он вертел зазубренную дакийскую стрелу — ее вырезали из тела одного из центурионов и преподнесли как трофей сомнительной ценности. Впрочем, в этих горах можно было заняться переоценкой всего на свете и, главное, планов, составленных в претории такого далекого теперь Виминация.

— Может, это вовсе и не дезертиры. А те ребята, которых отослал в Дакию Домициан, чтобы они укрепляли мощь нашего будущего врага, — предположил Адриан.

Говорить ему было трудно — подбородок был завязан, так покойнику подвязывают челюсть, чтобы рот не открывался. Как он получил рану, Адриан не распространялся. Главное, вновь ранение в лицо — и опять в подбородок. Тот, прежний, полученный на охоте рубец теперь перечеркнут шрамом военным.

— Мы не можем оставлять эти крепости в тылу, — сказал очевидную вещь Сура. — Придется взять их или…

— Почему разведка не донесла, что здесь такие укрепления? — спросил Траян у стоявшего неподалеку Декстра.

— Мы доходили только до того места, где Бистра впадает в Тибуск. Что дальше — никто не знал, — отозвался Декстр. — Ведь прежде мы полагали, что пойдем через Боуты.

— Опять все твердят про Боуты, — проговорил Траян, однако без прежнего раздражения.

Если крепости разрушить не удастся (а это не удастся наверняка), этот путь через ущелье Бистры затянется на долгие-долгие дни.

* * *

Из всего «славного контуберния» на ногах остались четверо — Малыш, Тиресий, Кука и Молчун. Они не были даже ранены, если не считать царапин. Не пострадал и Валенс. Приска отправили назад в обозе с ранеными.

Траяну пришлось оставить половину армии для осады крепостей на Бистре. Не потому, что император наделся их взять за несколько дней, но лишь для того, чтобы варвары не вышли из-за стен и не ударили его армии в спину. По долине и ближайшим горам сновали отряды ауксиллариев, выжигали деревни, захватывали пленных — женщин и подростков; мужчин убивали, стариков и маленьких детей оставляли помирать на пепелищах — все равно эти пленники не выдержат тяжелый переход до Данубия. Забирали все — скот и запасы зерна подчистую.

Легионы и вспомогательные когорты небольшими отрядами медленно продвигались по узкой полосе берега, теряя драгоценное время.

Выйдя из долины Бистры в долину Стрея, Траян велел заложить на правом берегу Бистры крепость и оставил здесь гарнизон, дабы стеречь подходы к Сармизегетузе. Двинулись дальше. Мост через Стрей строить было уже некогда, небо хмурилось по-осеннему, похолодало. Да и поток Стрея был хотя быстр, но не глубок. Переходили вброд, сложив вещи на щиты и неся их над головами. Вода была ледяная, течение быстрое, сбивало с ног, волокло по камням. Близко, уже близко столица даков, но впереди встают неприступные мрачно-черные, покрытые лесами горы. Как и где карабкаться вверх — никому не ведомо. Декстр вместе с Малышом, ходили на разведку, но быстро вернулись. Стало ясно, что подняться к Сармизегетузе до начала холодов римляне никак не успеют. Только на то, чтобы вернуться по построенным дорогам, требовалось не меньше пятнадцати дней, причем если в пути не будет помех и засад, а войска будут идти регулярным шагом, чего требовать от измотанных и израненных людей было по меньшей мере глупо. Значит, учитывая усталость и обилие легкораненых — гораздо дольше. Все были измотаны смертельно, Траян вынужден был позволить день отдыха во временном лагере. В этот день впервые пошел снег. Мир переменился мгновенно — черные силуэты заросших еловыми лесами гор покрыли белые царапины летящего наискось снега. Сделалась белой трава, на пушистые еловые лапы легли белые пласты. Потом выглянуло теплое еще солнце, снег заискрился, стал таять, зазвенели ручьи.

На другое утро Траян отдал приказ поворачивать назад.

Вновь пришлось переходить Стрей. Когда шли назад через разоренное ущелье Бистры, там и здесь в прозрачный осенний воздух поднимались столбы дыма над пепелищами. Призраками бродили на развалинах женщины и дети.

Внезапно вновь повалил снег, рыхлый, пушистый, такой видел Кука только на Новый год в Эске. Ветер швырял его в лицо идущим, весь лес по склону оделся в белый наряд, дорога сделалась скользкой. Образовались глубокие лужи, покрытые коркой снега со льдом. Дорога превратилась в кашу из грязи и снега.

Все обледенело — шлемы, чехлы щитов, поклажа, колеса телег. На плечах у воинов образовались настоящие сугробы. Кука разжился меховой безрукавкой, но даже она не спасала в такую погоду. Несколько раз останавливались, чтобы отряхнуть плащи и соскрести снег с поклажи.

Ночью, проснувшись, Кука долго лежал без сна и слушал протяжный заунывный вой — то ли волки выли, то ли ветер завывал на перевалах. Его бил жуткий кашель, он обливался потом, задыхался. Сколько дней до Данубия? Он впервые подумал, что не сможет дойти.

* * *

Наконец непогода стихла, Кука поднялся еще до рассвета. Ночью был изрядный морозец — снег на палатке покрылся настом, остатки бобовой каши в котелке замерзли. Кука развел огонь — нельзя отправляться в путь без горячей пищи. Стало всходить солнце, вмиг позолотило теплым светом горы. Вид открывался потрясающий — густые еловые леса, обсыпанные снегом, ярко-синее небо. Горные вершины ослепительно вспыхивали на солнце.

Неаполитанец вновь закашлялся, сплюнул на снег комок густой мокроты. Поморщился, стал тереть горло. Ему казалось, что по горлу саданули мечом.

— Помрем мы в этих горах, это точно, — пробормотал он.

— Ты не умрешь… — Тиресий подсел к костру, протянул руки.

Остальные тоже вылезли из палатки, смотрели с вожделением, как разогревается бобовая каша, делили остатки сухарей.

— Кто-то идет, — сказал Малыш.

— Адриан, — буркнул Тиресий, не оборачиваясь.

К их костру в самом деле шел Адриан. Издалека Куке показалось, что он несет убитого волка, потом сообразил, что в руках у их бывшего военного трибуна меховой плащ.

— Сидите! — крикнул им Адриан издалека, давая понять, что незачем вскакивать для приветствия.

Кука вновь закашлялся. Губы у него опухли и потрескались, глаза слезились, из носа текло, то есть вид был самый что ни на есть жалкий. Впрочем, бравым из оставшихся четверых никто сейчас не выглядел.

— Как вы? — спросил Адриан и бросил на колени Куке меховой плащ.

Сказать к слову — отличный плащ, с капюшоном, полностью закрывающий тело, с прорезями для рук.

— Крисп погиб, Приск ранен, я болен, остальные держатся, — ответил неаполитанец.

— А что с Приском? Рана тяжелая?

— Не особенно. — Кука не стал уточнять, что он имел в виду под этим «не особенно».

— Вы все понадобитесь на следующий год, — заявил Адриан. — Будет новый поход. И уж тогда мы пойдем через Боуты.

— Но мы же одержали победу! — напомнил Малыш.

— Разумеется! — Адриан не скрывал издевки. — Уже чеканят денарии с девизом: «Великая победа при Тапае!» Но почему мы возвращаемся назад как побитые щенки?!

— Это всегда так: сначала римляне терпят поражение, а потом побеждают, — не желал признавать скромные итоги похода Малыш.

— Когда-нибудь, — предрек Тиресий, — будет только поражение — без победы.

— Но не сейчас! — гневно сверкнул глазами Адриан.

— Не сейчас, — согласился Тиресий.

Автор выражает глубочайшую признательность ст. н. с. д-ру Гергане Кабакчиевой за возможность ознакомиться с ее книгой Oescus. Castra Oescensia. София. Изд-во Альбатрос. 2000 г.

А также за консультации, связанные с раскопками лагеря Пятого Македонского легиона.

Приложения

Лагерь Пятого Македонского легиона при впадении реки Эск (совр. Искыр) в Дунай.

Точками обозначены болота

Карта Дакии (фрагмент).

Пунктиром показано движение римских армий во время первого года Первой Дакийской войны

Глоссарий

Адриан — Публий Элий Траян Адриан, 76—138 гг. н. э., император 117–138 гг. н. э.

Аизис — город в Дакии, современный Фырлюг в Румынии.

Аквила — орел, знамя легиона.

Ала — кавалерийский отряд в триста человек.

Алута — река в Дакии, современный Олт в Румынии.

Амфитеатр Тита — Колизей, в описываемое время назывался амфитеатр Тита или амфитеатр Флавиев.

Амфора — сосуд для хранения вина, масла, зерна. Также мера объема, примерно 26 литров.

Арцидава — город в Дакии, современная Вередия в Румынии.

Асс — медная монета. Четыре асса равны одному сестерцию.

Атрий — зала в римском доме с отверстием на потолке и маленьким бассейном (имплювием) под ним. В атрий открывалась входная дверь и выходили двери боковых комнат. За атрием обычно следовал кабинет хозяина (таблиний).

Ауксилларий — солдат вспомогательных войск. Во вспомогательных войсках служили неграждане. Ветераны-ауксилларии по окончании службы получали бронзовые дипломы о гражданстве, куда заносили членов их семей, в том числе незаконно прижитых в канабе детей, могли занести и жену, но необязательно.

Аурей — золотая монета, равна ста сестерциям.

Бенефециарий — буквально «облагодетельствованный», легионер по особым поручениям.

Берзобис — город в Дакии, современная Берзовия в Румынии.

Бестиарий — гладиатор, сражавшийся с дикими зверями.

Боуты — перевал в долине Олта, где войска Корнелия Фуска попали в засаду и были уничтожены вместе со своим командующим. При этом погиб Пятый легион «Жаворонки» и захвачен орел легиона.

Бруктеры — германское племя, обитавшее в I веке н. э. между р. Липе и верхним течением реки Эмс, по обоим ее берегам.

Брундизий — портовый город в Калабрии (Южная Италия).

Бург — двухъярусная наблюдательная сторожевая башня.

Вексилляция — подразделение, выделенное из состава легиона.

Вексиллум — матерчатое знамя на древке, обычно знамя вспомогательной конной когорты.

Веспасиан — Тит Флавий Веспасиан (9—79 гг. н. э.), римский император 69–79 гг. н. э. Основатель династии Флавиев, выходец из всаднического сословия. В 69 году н. э. восточные легионы провозгласили его императором.

Вестриций Спуринна — родился около 24 г. н. э., был трижды консулом, за свои успехи в Германии был почтен статуей.

Вителлий — Авл Вителлий (12–69 гг. н. э.), римский император 69 г. н. э., командовал рейнскими легионами, которые провозгласили его императором. Погиб в борьбе с Веспасианом.

Витрувий — Марк Витрувий Поллион (около 70–20 гг. до н. э.), римский архитектор и механик.

Военный трибун — старший офицер в легионе. В легионе было шесть военных трибунов. Трибун-латиклавий был кандидатом в сенаторское сословие, обычно занимался штабной работой и был моложе двадцати пяти лет, считался по рангу ниже лишь легата легиона. Остальные пятеро — трибуны-ангустиклавии обычно имели военный опыт, принадлежали к всадническому сословию и получали эту должность в возрасте около тридцати лет.

Всадническое сословие — второе по значимости после сенаторского сословие в Римской империи. Для того чтобы числиться во всадническом сословии, необходимо было состояние в четыреста тысяч сестерциев. Для сенаторского сословия ценз составлял миллион сестерциев.

Вулкан — римский бог огня и кузнечного мастерства, отождествлялся с греческим Гефестом.

Гальба — Сервий Сульпиций Гальба (3 г. до н. э. — 69 г. н. э.), римский император 68–69 гг. н. э., выходец из старинного патрицианского рода. Стал императором после свержения Нерона, 15 января 69 г. н. э. убит в Риме недовольными преторианцами, которые провозгласили императором Отона.

Год четырех императоров — 69 г. н. э. Год после смерти Нерона, когда последовательно четыре императора сменяли друг друга и вели непрерывные войны.

Даки — северофракийское племя, обитавшее в нижнем течении Дуная в стране, в древности именовавшейся Дакией.

Данубий — Дунай. Во времена Античности Дунай в верхнем и среднем течении именовался Данубием, а в нижнем — Петром. Дабы не путать читателя, в романе Дунай всюду назван Данубием, хотя, конечно, возле Эска и ниже Дунай в то время именовался Петром.

Декуманские ворота — задние ворота лагеря, находились с противоположной стороны от преторских.

Декурион — глава городской администрации, обычно из бывших центурионов, вышедших в отставку.

Денарий — серебряная монета. Равен четырем сестерциям.

Децебал — последний царь Дакии.

Диррахий — город в Иллирии, ныне Дуррес.

Диурпаней — предпоследний царь Дакии, дядя Децебала, отказавшийся от власти в пользу своего племянника.

Домициан — Тит Флавий Домициан (51–96 гг. н. э.), римский император 81–96 гг. н. э., младший сын Веспасиана. Убит в 96 году н. э.

Донатива — подарок от императора в честь вступления на престол.

Законы Двенадцати таблиц — первый свод римских законов.

Имагинифер — знаменосец, носивший изображение императора — имаго.

Иммун — ветеран, освобожденный от трудов по лагерю.

Император — во времена республики главнокомандующий, во времена принципата — титул правителя и одновременно личное имя.

Инсула — дословно «остров». Большой многоквартирный городской дом с наемными квартирами. В первом этаже обычно располагались лавки. Во втором — богатые квартиры, выше под самыми крышами ютились бедняки.

Календы — первый день месяца.

Калиги — солдатские башмаки с толстой подметкой, подбитой гвоздями. Верх кроился из одного куска кожи.

Кальдарий — теплое отделение бань.

Канаба — гражданский поселок при лагере.

Капсарий — младший медик, что-то вроде фельдшера.

Каутерий — бронзовый шпатель.

Клавдий — Тиберий Клавдий Нерон Германик (10–54 гг. н. э.), римский император 41–54 гг. н. э., отравлен своей женой Агриппиной, которая делала все, чтобы проложить дорогу к власти своему сыну Нерону.

Когорта — подразделение от шестисот до тысячи человек, в легионе десять когорт, первая когорта в тысячу человек.

Колония Агриппины — современный Кельн.

Консул — высшая выборная должность в республиканском Риме. Во времена империи, хотя консулы не имели прежней власти, эта должность по-прежнему считалась высшей и особо почетной.

Контуберний — подразделение из восьми человек, именно столько помещалось в одной палатке. В центурии было десять контуберниев.

Корникулярий — младший офицер, помощник старшего офицера или заведующий канцелярией. На шлеме у него были небольшие рожки.

Кремона — город в Италии, на северном берегу реки Пад.

Ланиста — хозяин гладиаторской школы или группы гладиаторов. Позорная профессия.

Легат легиона — командир легиона. Принадлежал к сенаторскому сословию и назначался на эту должность императором.

Легион — основная организационная единица в римской армии. Численность примерно 6500 человек. Состоял из десяти когорт тяжеловооруженной пехоты плюс вспомогательные части.

Лектика — парадные носилки.

Ликса — маркитант, снабженец армии.

Лициний Сура — видный государственный деятель, друг Траяна и Адриана.

Лорика — защитный доспех. У легионера лорика из железных, скрепленных друг с другом полос. У центуриона чешуйчатая, посеребренная.

Лупанарий — публичный дом.

Маны — духи мертвых.

Марисос — современная река Муреш в Румынии.

Миля — мера длины, римская миля равна 1480 метрам.

Мурмиллон — гладиатор в шлеме с гребнем в виде рыбы, вооруженный прямым мечом и овальным большим щитом, сражался босиком.

Нерва — Марк Кокцей Нерва (30–98 гг. н. э.), римский император 96–98 гг. н. э.

Нерон — Цезарь Клавдий Нерон (37–68 гг. н. э.), римский император 54–68 гг. н. э., пришедший к власти благодаря интригам своей матери Агриппины. Покончил с собой.

Нижняя Мезия — римская провинция в нижнем течении Дуная.

Номенклатор — раб, который знал имена всех гостей и клиентов хозяина и подсказывал забывчивому патрону имена всякой мелкой сошки.

Овидий — Публий Овидий Назон (43 г. до н. э. — ок. 18 г. н. э.), римский поэт эпохи принципата, был сослан по приказу Августа в город Томы, где и умер.

Орк — в римской мифологии чудовище из царства мертвых, пожирающее тела умерших.

Остия — город в устье Тибра близ Рима, морской порт столицы.

Отон — Марк Сальвий Отон (32–69 гг. н. э.), римский император 69 г. н. э. Будучи наместником Лузитании, организовал заговор преторианцев против Гальбы. Провозглашен гвардией императором. В битве близ Кремоны с германскими легионами Вителлия потерпел поражение и покончил с собой.

Палатин — один из холмов Рима близ Тибра, где находились императорские дворцы.

Патрон — в Риме аристократ и богач, покровитель, к которому шли в клиенты люди свободные, но бедные. Клиентами своего бывшего господина становились вольноотпущенники. Патрон обязан был заботиться о клиентах, клиенты должны были исполнять поручения патрона.

Педагог — раб, сопровождавший детей в школу.

Перистиль — внутренний сад в римском доме.

Пизон — римский аристократ, родился в 38 г. н. э., потомок Гнея Помпея по матери и Марка Красса, был долго в изгнании, возвращен Гальбой, который усыновил его и назначил своим преемником, убит вместе с Гальбой.

Пилум — специальный дротик. При попадании в цель штифт, соединявший металлическую часть с деревянной, ломался, и дротик становился не годным для повторного применения. Длина металлической части пилума в эпоху империи — 65–75 см.

Плиний — Гай Плиний Секунд Младший (64—114 (?) н. э.) — римский писатель и государственный деятель, племянник Плиния Старшего, консул 100 года н. э.

Понт Эвксинский — Черное море.

Понтус — порт и город на берегу Дуная (современное Кладово), примерно напротив современного города Турну-Северин.

Поска — напиток из винного уксуса, воды и яиц.

Преторий — дом легата легиона.

Преторские ворота — главные ворота лагеря.

Префект лагеря — начальник по хозяйственной части в легионе. Он занимался снаряжением легионеров, обозом и т. д. Обычно это бывший примипил, человек в возрасте пятидесяти — шестидесяти лет. По старшинству — третий человек в легионе после легата и трибуна-латиклавия.

Префект претория — префект преторианской гвардии, один из высших военных чинов в римское время. Префект претория нередко становился командующим армией. Всадническая должность. Обычно назначались два префекта претория.

Префект фабрума — командир ремесленников в легионе. Занимался техническим оснащением легиона — «артиллерией», осадными башнями, подкопами.

Приап — италийский бог мужской силы.

Примипил — самый высокий по рангу центурион легиона, стоявший во главе первой центурии первой когорты. По положению — помощник командира легиона, ему была доверена охрана легионного орла.

Принцепс — первый в Сенате. Все императоры Рима носили этот титул. Отсюда термины «принципат», эпоха «принципата».

Принципал — младший офицер.

Принципия — штаб легиона.

Регул — знаменитый доносчик, занимавшийся своей гнусной деятельностью при Нероне и Домициане. Обычно сообщал об оскорблении государя или обвинял в злоумышлении против него. Регул получил от Нерона жречество и семь миллионов в награду.

Ретиарий — вооруженный трезубцем и сетью гладиатор.

Ритон — сосуд для питья из обожженной глины или металла в виде рога животного, завершался скульптурой или украшался рельефами.

Риторская школа — в Древнем Риме третья ступень в обучении юноши, аналог современного университета, где в основном учили ораторскому искусству, умению произносить речи в суде.

Сармизегетуза — столица Дакии. Не путать с построенной впоследствии Траяном Сармизегетузой.

Сатурнова казна (эррарий) — государственная казна. Находилась в Риме при храме Сатурна.

Сенека — Луций Анней Сенека Младший (4 г. до н. э. — 65 г. н. э.) — философ-стоик, ритор, писатель, драматург, воспитатель императора Нерона, долгое время занимался управлением империей, нажил огромное состояние, был обвинен в участии в заговоре против Нерона и по приказу императора вскрыл себе вены.

Сестерций — монета в Римской империи, обычно все расчеты велись в сестерциях, хотя сам он постепенно выходил из употребления. Четыре сестерция равны одному денарию. Солдат во времена Домициана получал 12 тысяч сестерциев в год.

Сигнифер — знаменосец.

Сполиарий — отделение в амфитеатре, куда уносили убитых гладиаторов.

Стиль — остро заточенная бронзовая палочка для письма на воске. С другой стороны ее делали плоской, чтобы разравнивать воск и удалять ненужные записи.

Стола — женское платье.

Тессера — жетон. В Риме во время игр выдавались тессеры на получение бесплатного вина, еды или подарка. На тессерах выдавался также каждодневный пароль караульным в легионе.

Тибуск — река в Дакии, современный Тимиш в Румынии.

Тит (39–81 гг. н. э.) — Тит Флавий Веспасиан, римский император 79–81 гг. н. э., старший сын Веспасиана. С 71 г. соправитель отца.

Тога — одежда римского гражданина. Большой кусок шерстяной ткани, который оборачивался вокруг тела, оставляя правую руку открытой. Неграждане и изгнанники не имели права носить тогу.

Траян — Марк Ульпий Нерва Траян, 53—117 гг. н. э., император 98—117 гг. н. э.

Трирема — основной тип боевого корабля в Средиземноморье. Главным его оружием был таран — продолжение килевого бруса. Длина триремы колебалась от 36,5 до 45 метров, в команду входило 170 гребцов, которые размещались тремя ярусами.

Туника — рубашка, у мужчин — до середины бедер, у женщин — до колен. Иногда надевали две туники — одну на другую.

Турма — кавалерийский отряд в 30 человек.

Центурион — командир центурии. В центурии было 80 человек (10 контуберниев). В легионе имелись центурионы и без центурий. Самый младший центурион — командир 59-й центурии. Самый старший — примипил, командовавший первой центурией первой когорты.

Умбон — металлическая выступающая деталь щита, прикрывал левую руку и позволял наносить удары.

Фалера — наградная медаль, их выдавали комплектом из пяти или семи штук, носили скрепленными цепями.

Фалькс — кривой фракийский меч, клинок, формой напоминающий косу, заточенный с внутренней стороны и загнутый на конце. Рукоять подходит для того, чтобы держать фалькс двумя руками.

Форум — базарная площадь в городе, а также комплекс административных зданий.

Фунт (либра) — весовая единица. Римский фунт равен 327,45 г.

Фут (пес) — мера длины. Римский фут равен 0,296 метра.

Эргастул — тюремное помещение для рабов.

Юлиева базилика — базилика на римском Форуме. Базилика — общественное здание, своего рода деловой центр, где проходили судебные заседания и заключались торговые сделки.

Языги — сарматское племя, обитавшее между Дунаем и Тиссой.

Примечания

1

96 год н. э.

2

Территория современной Болгарии (см. карту в приложении).

3

Филиппополь — современный Пловдив в Болгарии.

4

Когорта — подразделение от шестисот до тысячи человек, в легионе десять когорт, первая — в тысячу человек.

5

Легат легиона — командир легиона.

6

Время в лагере делилось по стражам — четыре стражи ночные, четыре — дневные.

7

Принципия — штаб легиона.

8

Военный трибун — старший офицер в легионе. В I веке н. э. трибун-латиклавий обычно занимался штабной работой. Хотя бывали исключения.

9

Канаба — поселок при лагере. Лагерь Пятого Македонского легиона располагался на правом берегу реки Эск (современный Искыр в Болгарии). Канаба Пятого Македонского легиона располагалась южнее военного лагеря.

10

Классический римский лагерь имел форму прямоугольника.

11

Корникулярий — младший чин, обычно помощник старшего офицера или заведующий канцелярией.

12

76 год н. э.

13

Римский фут — мера длины, примерно 0,296 метра. Рост легионера по разным данным должен был превышать 172 или 175 см.

14

Калиги — солдатские башмаки с толстой подметкой, подбитой гвоздями.

15

Примипил — первый центурион первой когорты, высший чин среди центурионов.

16

Стиль — остро заточенная бронзовая палочка для письма на воске.

17

Асс — медная монета. Основная монета счета в Древнем Риме — сестерций. В это время сестерций чеканился латунный. Один сестерций равен четырем ассам. Четыре сестерция — один денарий. Один аурей (золотой) равен ста сестерциям.

18

Приск означает старый, древний.

19

80 год н. э. Оптимальный возраст для набора в легион — двадцать лет. Набор обычно производили с семнадцати. Но бывали случаи, когда в легион попадали в четырнадцать и даже в тринадцать лет.

20

Седло римского всадника делалось с раздвоенной лукой.

21

Тессера — жетон на получение бесплатного вина, еды или подарка. На тессерах выдавался также каждодневный пароль караульным в легионе.

22

Ликса — маркитант, снабженец армии.

23

Нет текста сноски (Прим. верстальщика fb2).

24

Латрины — уборная.

25

Ланиста — хозяин гладиаторской школы или группы гладиаторов.

26

Лупанарий — бордель.

27

96 год н. э.

28

Pax Romana — Римский мир.

29

Самоварный сосуд — сосуд для нагрева воды.

30

Префект лагеря — начальник по хозяйственной части в легионе.

31

Атрий — помещение в римском доме с отверстием на потолке, приемная зала.

32

Перистиль — внутренний сад.

33

Боуты — перевал на территории современной Румынии, где в 86 или в 87 году н. э. был разбит и погиб префект претория Корнелий Фуск. При этом был уничтожен Пятый легион «Жаворонки» и потерян орел легиона.

34

Публий Овидий Назон. Скорбные элегии. Перевод С. Шервинского.

35

Календы — первый день месяца.

36

96 год н. э.

37

Лорика — панцирь. У легионера она из железных полос, у центуриона — чешуйчатая посеребренная.

38

Фалера — наградной серебряный диск с рельефом, медаль диаметром около десяти-двенадцати сантиметров. Фалеры выдавались комплектом из пяти — семи штук, их носили соединенными цепями.

39

Иммун — ветеран, освобожденный от лагерных работ.

40

Декурион — здесь: глава городской администрации, обычно из бывших центурионов, вышедших в отставку.

41

Фунт — весовая единица 325,45 г.

42

Контуберний — отряд из восьми человек.

43

96 год н. э.

44

Бург — двухъярусная сторожевая башня.

45

Понт Эвксинский — Черное море.

46

Гомер. Илиада. Перевод Н. Гнедича.

47

Преторий — дом легата легиона.

48

Законы Двенадцати таблиц — свод первых римских законов.

49

Пилум — специальный дротик. При попадании в цель штифт, соединявший металлическую часть с деревянной, ломался, и дротик был уже не годен для повторного применения.

50

Капсарий — младший медик, фельдшер.

51

Умбон — металлическая выступающая деталь щита, прикрывал левую руку и позволял наносить удары.

52

Врач смешивал лекарственные травы с клейкими веществами и накладывал полученную мазь на рану без бинтов.

53

Ларий — озеро в Северной Италии, совр. Комо. На берегах его расположен город Комо.

54

Фалькc — дакийский меч с кривым лезвием, заточенным по внутренней стороне. Длина клинка около полутора метров. Рукоять можно держать двумя руками.

55

Ауксилларий — солдат вспомогательных войск.

56

Орк — в римской мифологии чудовище из царства мертвых, пожирающее тела умерших.

57

96 год н. э.

58

Иатролипт — специальный врач-массажист, который занимался долечиванием пациентов с помощью массажа и водных процедур.

59

Принципал — младший офицер. Хотя термин «офицер» по отношению к римской армии весьма условен.

60

Декуманские ворота — задние ворота лагеря, находились с противоположной стороны от преторских.

61

Такая нумерация глав в книге. (Прим. верстальщика fb2).

62

96 год н. э.

63

Бенефициарий — легионер-порученец. Стоял выше простого легионера.

64

Амфитеатр Тита — Колизей или амфитеатр Флавиев.

65

94 год н. э.

66

Юлиева базилика — административное здание на римском Форуме, где обычно в первой половине дня происходили заседания суда — сразу четыре в четырех отделениях базилики.

67

Для того чтобы числиться во всадническом сословии, необходимо было состояние в четыреста тысяч. Для сенаторского сословия — ценз был в миллион сестерциев. Военных трибунов легиона (кроме трибуна-латиклавия) назначали из сословия всадников.

68

Принцепс — первый в сенате. Все властелины Рима носили этот титул.

69

Аргус — стоокий великан из греческой мифологии. Согласно легенде после убийства Аргуса его глаза поместили на хвост павлина, священной птицы Юноны (Геры).

70

Греческий миф о детстве Зевса. Римляне с удовольствием заимствовали истории греческих мифов в своем искусстве, называя греческих богов на свой лад.

71

Таблиний — кабинет, личная комната хозяина, обычно располагался сразу вслед за атрием.

72

Педагог — раб, сопровождавший детей в школу.

73

Риторская школа — в Древнем Риме аналог современного университета, в основном учили ораторскому искусству, умению произносить речи в суде.

74

Мурмиллон — один из типов гладиатора. Был вооружен прямым мечом и большим овальным щитом, носил шлем с гребнем в виде рыбы (отсюда прозвище), сражался босиком. На арене у мурмиллона не было панциря, только защита на правой руке и (возможно) ноге.

75

94 год н. э.

76

Сполиарий — отделение в амфитеатре, куда уносили убитых гладиаторов.

77

Лектика — парадные носилки.

78

94 год н. э.

79

Гладиатор, получая свободу и уходя из гладиаторов, получал деревянный меч как символ своего освобождения.

80

Вулкан — римский бог огня и кузнечного мастерства, Гефест у греков.

81

94 год н. э.

82

Примерно 206 год до н. э.

83

На обеденном ложе помещались три человека. В обычной столовой ставили три ложа. Отсюда название римской столовой — триклиний. У императора, разумеется, столовая была куда более вместительной.

84

Маны — духи мертвых.

85

Стола — женское платье.

86

Инсула — дословно остров. Так называли большие доходные дома в четыре-пять этажей.

87

Палатин — один из холмов Рима, где находились императорские дворцы.

88

Демон у греков и гений у римлян — дух-покровитель, руководящий жизнью человека. Жить праведно — значит угождать своему демону или гению.

89

18 сентября 96 года н. э.

90

Имагинифер — знаменосец, носивший штандарте изображением императора.

91

Каннабис — конопля.

92

96 год н. э.

93

Эргастул — тюремное помещение для рабов.

94

У античного корабля было два кормовых весла и два кормчих.

95

96 год н. э.

96

Так в книге (прим. верстальщика fb2).

97

Осень-зима 96 года н. э.

98

Валенс обыгрывает значение третьего имени Гая Остория «Приск» — старый, древний, старого закала.

99

Кальдарий — теплое отделение бань.

100

97 год н. э.

101

Децимация — казнь каждого десятого. Не во власти центуриона и даже не во власти легата устраивать подобное, только главнокомандующий мог назначить децимацию. К тому же много лет это страшное наказание ни один римский главнокомандующий не применял. Возглас Молчуна — чисто риторический.

102

97 год н. э.

103

Каутерий — бронзовый шпатель.

104

Префект претория — командир преторианской гвардии, обычно их было два, из всаднического сословия.

105

97 год н. э.

106

Сатурнова казна (эррарий) — государственная казна.

107

Для людей эпохи принципата это символы республиканских убеждений.

108

97 год н. э.

109

Номенклатор — раб, который подсказывал хозяину имена знакомых, клиентов и нужных людей.

110

97 год н. э.

111

Весна 98 года н. э.

112

Колония Агриппины — современный Кельн.

113

Аквила — орел.

114

Весна 98 года н. э.

115

Весна 98 года н. э.

116

Лето 98 года н. э.

117

Поска — напиток из винного уксуса, воды и яиц.

118

Лето 98 года н. э.

119

Река Алута — современный Олт.

120

По другой версии — один раз в четыре года.

121

Апеллес — гениальный художник IV века до н. э., личный художник Александра Македонского.

122

Марисос — современная река Муреш.

123

Осень 99 года н. э.

124

Клепсидра — водяные часы, делалась на один час. Поэтому говорили: времени — одна клепсидра, то есть один час.

125

Зима 99 года — весна 100 года н. э.

126

Скалка — здесь, стержень, на который наматывается свиток.

127

101 год н. э.

128

25 марта 101 года н. э.

129

Арвальские бритья — жреческая коллегия.

130

Весна 101 года н. э.

131

Поражение в Тевтобургском лесу — одно из самых страшных во времена империи. В 9 году н. э. три легиона под командованием Квинтилия Вара были полностью уничтожены.

132

Лето 101 года н. э.

133

Ала — кавалерийский отряд в триста человек.

134

Лето 101 года н. э.

135

Река Тибуск — совр. река Тимиш.

136

Римские цифры обозначались буквами, число тысяч при записи больших чисел обозначалось маленьким «m».

137

Турма — отряд всадников в тридцать человек.

138

Лето 101 года н. э.

139

Римляне писали слитно, без интервалов.

140

Лето — осень 101 года н. э.

141

Гомер. Илиада. Перевод Н. Гнедича.

142

Вексиллум — матерчатое знамя на древке, обычно знамя вспомогательной конной когорты.

Content

Александр Старшинов
ЛЕГИОНЕР. ВЕК ТРАЯНА

Книга I Лазутчик

Часть I Пятый Македонский легион

Глава I Новобранцы

Глава II Ликса Кандид

Глава III День первый

Глава IV Центурион Валенс

Глава V Первые ошибки

Глава V Фирмин

Часть II Амфитеатр Тита

Глава I Мевия

Глава II Авл. Эмпроний

Глава III Паук

Глава IV Гай Осторий Старший

Часть III Провинция Нижняя Мезия

Глава I Домициан

Глава II Предсказания сбываются

Глава III Еще один суд

Глава IV Освобождение

Книга II Ave, Imperator!

Часть I Нерва

Глава I Месяц Януса

Глава II Ожидание

Глава III Поездка в Рим

Глава IV Банный день

Глава V Отъезд Адриана

Часть II Траян

Глава I Усадьба Корнелия

Глава II Примавера

Глава III Квинт

Глава IV Дорога в скалах

Глава V Другой берег

Глава VI Траян в Риме

Глава VII Дакия

Часть III Первая Дакийская война

Глава I Накануне

Глава II Начало пути

Глава III Траян на марше

Глава IV Схватка

Глава V Плен

Глава VI Битва при Тапае

Приложения

Глоссарий

Примечания