Крюкова Елена Николаевна

Тибетское Евангелие

самое время!

Олегу Ермакову, с радостью и благодарностью

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ

Мальчик стоял посреди рынка, и рынок гудел вокруг. Вспыхивал огнями апельсинов. Золотыми кувшинами дынь. Россыпями топазов-изюмов. Вился дымными усами благовоний. Пестрел дикими коврами. Вихрился солнечными цветными шелками, привезенными из звездной Индии, из страны Офир, из Тира и Сидона.

У мальчика пересохли губы: он хотел пить.

У него было с собой несколько монет, и он мог купить на них себе вкусного питья — хорошего сладкого синего дамасского вина, и разбавить его холодной водой, и так пить; или свежевыжатого сока померанцев, или сока тыквы, смешанного с пахтой и крепким зеленым чаем, — кочевники зовут такой напиток «хурч», а еще они добавляют в него коровьего масла, — но мальчик хотел, перетерпя жажду, на невеликие деньги свои купить матери своей удовольствие: украшение, или моток шерсти для вязанья, или малую птичку.

Он стоял посреди рынка, и к нему подошел, жадно перебирая пальцами в воздухе, торговец птицами. Птицы сидели в клетках за спиной торговца; птицы сидели у него на плечах; птицы вцеплялись коготочками ему в волосы, и торговец смеялся от щекотки.

— Ах, чудо, чудо! — зазывно запел торговец, подойдя к мальчику. — Ах, великое чудо!

И, вторя завыванью торговца, разом запели все птицы: у него за лопатками, у него на плечах, у него на голове.

Мальчик поглядел на торговца. Он увидел его затылок. Он был выше птичника ростом.

— Ах, чудесный мальчик! — сладко завывал коротышка— птичник. — Купи, купи птичку! Птички драгоценные! Птички роскошные! Птички — загляденье! А поют! Заслушаешься! Царь Соломон, в блеске и славе своей, слыша моих птичек на золотом троне своем, засмеялся бы от радости и счастья!

Мальчик засунул руку в карман холщового серого плаща. День жаркий, а голова мальчика непокрыта: ни белого платка с черной перевязью, ни полосатой накидки, ни тюрбана. Птицы пели, заливались. Мальчик вытащил из кармана руку и разжал ладонь. Торговец по-птичьи изогнул шею и рассмотрел монеты. Два ассария. Всего-то?!

Нищего улещает. Тьфу. А одет чисто! Мать, должно быть, заботится. Или жена.

Молод для жены? И в тринадцать лет в пустыне женят. А мальцу на вид все пятнадцать.

— Дай мне белую птичку, — тихо попросил мальчик. — Вон ту.

И указал пальцем, какую.

Птичка сидела на темечке у торговца и пела громче всех.

— Белую, а-а-а! — запел торговец и широко развел руками, не сводя глаз с монет на ладони мальчика. — Два ассария! Всего два ассария! Как раз два! Угадал! Два всего лишь!

Мальчик протянул руку. Птичник схватил монеты с ладони острыми пальцами, как птичьим клювом.

— Бери! Бери смело! Не улетит! Ручная!

Мальчик робко поднял руки и осторожно снял с головы торговца маленькую белую птичку. Птичка испуганно чирикнула. Мальчик нежно посадил ее за пазуху, под плащ. Шептал ласково: не бойся, не бойся. Птичник изучающе проколол раз, другой иголками зрачков лицо мальчика. Загорелое, сожженное пустынным солнцем и песчаными ветрами лицо птичника, похожее на горелую корку пресного хлеба, смялось подобострастной, корявой улыбкой. Из растрескавшейся губы потекла на подбородок темная кровь.

— Еще эту возьми! Эту! Синюю! Цветом как сапфир царя Соломона, да счастливо ему живется там, за облаками, в виду Всемогущего!

— У меня больше нет денег, — сказал мальчик. Птичка высовывала белую головку из-под холщовой теплой складки.

— Нет денег?! Нет дене-е-е-ег! А-а-а-а-а! — запел торговец громче, выразительней. — А-а-а-а-а! Не поверю! Никогда не поверю! Никогда не поверю, что у такого богатого славного благородного юноши нет денег, а-а-а-а!

За спиной мальчика закачалась тень и заслонила его голову от жестокого солнца.

— Кто тут обижает кого?! Бьет?!

— Никто никого обижает и не бьет, господин! — Птичник согнул спину в поклоне, и птицы в клетках у него на загорбке громко заверещали. — Мальчик купил у меня птичку, господин!

Мальчик обернулся. Перед ним стоял рослый широкоплечий человек в розовом шелковом тюрбане. Надо лбом в тюрбан вставлен крупный, странный красный камень — мальчик таких никогда не видал ни на рынке в ювелирных рядах, ни в ушах и на шеях ночных продажных женщин из Храмового квартала. Гладкий камень, старательно обточенный, с неровными краями; будто вознеслась красная прозрачная морская волна на закате — и застыла.

Черные густые брови человека срослись над переносицей. Он говорил по-арамейски.

— Ты правда купил птицу?

— Правда.

Мальчик отогнул ворот плаща. Птичка вертела головой, косила черным зерном глаза.

— Как тебя зовут?

— Исса.

— Хочешь есть?

— Я не голоден, — улыбнулся мальчик.

— Хочешь поглядеть на красоту?

— Хочу.

Густобровый человек в розовом тюрбане протянул мальчику руку, и мальчик доверчиво взял ее. И так, рука в руке, они двинулись через весь рынок, и рынок гомонил вокруг них, идущих, и птичник пристально, жадно смотрел им вслед, и по лбу птичника из-под полосатой накидки катился мелкий соленый пот, и птицы, помолчав, снова запели в клетках, сплетенных из высохших прутьев иорданской ивы, у него за спиной.

Человек в розовом тюрбане подвел мальчика к прилавкам на самом краю обширного рынка. На грубо сколоченных столах и на земле, в пыли возле, лежали узорчатые ковры, длинные кривые ножи и короткие кинжалы в богато изукрашенных болотной яшмой, тусклыми глазами рубинов и мелким жемчужным пшеном, серебряных и стальных ножнах. В широкой и глубокой чаше навалены синие, цвета зимнего неба, камни величиной с перепелиное яйцо. Мальчик зачарованно смотрел на бирюзу. Перевел взгляд на искусно выточенную из черного обсидиана кошку. Глаза кошки горели зеленью. Два изумруда.

— Египетские копи, — горделиво сказал купец в розовом тюрбане и потрогал кончиком пальца кошачьи глаза. — Слава мастеру, что сделал. Гляди! Такого нигде не увидишь!

Мальчик погладил каменную кошку по холодной голове. Птичка за пазухой чвиркнула раз, другой.

— Вы это все продаете?

Улыбка кошачьим хвостом мазнула по губам купца.

— Все на свете продается и покупается, отрок! — Снисхождение звучало в голосе. — Ты разве об этом не знаешь?

— Не все, — тихо сказал мальчик, а ясные глаза смотрели прямо в лицо мужчине, смело, достойно.

Купец отвел взгляд. Розовый румянец взбежал ему на широкие смуглые скулы.

— Я поспорю с тобой!

— Ты не поспоришь со мной. — Голос мальчика был тих и весел. — Разве ты никогда не дарил подарки? Тем, кого любишь?

Краска стыда на щеках купца потемнела. Солнце поднималось выше, пекло нещаднее.

— Ты без накидки, — смущенно, ворчливо сказал купец. — На! Держи!

Сдернул с торгового стола серую накидку из верблюжьей шерсти — бишт, протянул мальчику. Мальчик, улыбаясь, принял; надел.

Из-за стола на них глядели три пары веселых глаз. Белки пылали синим светом, катались под бровями не хуже бирюзы. На грубых пальцах, и толстых и худых, горели под солнцем перстни. Крупные богатые камни сверкали с вызовом. Шелковые тюрбаны, под стать струистым атласным халатам, кричали о довольстве и веселии хозяев.

— Мы с друзьями давно торгуем и, как видишь, радуемся жизни! — Купец в розовом тюрбане широко повел в воздухе загорелой рукой, и на его безымянном пальце тоже сверкнул особо драгоценный перстень: камень, с куриное яйцо, странного серо-лилового, зловещего цвета, остро вспыхивал изнутри алыми пожарищными огнями. — Мы знаем вкус жизни, цвет ее и радость! Мы знаем вкус и пользу денег! А также вкус земных наслаждений знаем мы! На заработанные торговлей деньги мы все можем купить! Все, что пожелаем! Лучших, красивейших женщин! Не только шлюх, но и изысканных гетайр! Лучшую еду! Лучших коней! А гляди, какие у нас верблюды! — Смуглый жесткий, деревянный палец гордо указал на громадных, длинношеих, опушенных вислой шелковистой, золотистой шерстью, и впрямь роскошных верблюдов, крепко привязанных перевитыми веревками к заостренному столбу; сбруя, расшитая мелкими перлами, искрилась на солнце. — Не бедствуем мы! Радуемся мы! Чего ж еще желать?

Мальчик погладил по головке и спинке птичку, совсем вылезшую из-за пазухи. Птичка медленно, цепляясь коготками, переместилась из-под плаща на плечо.

— Прав ты, — сказал мальчик, — желать больше нечего.

Улыбка жгла ему губы.

И купец в розовом тюрбане понял: в сердце прокралась тревога.

Тревожно стало ему от этой улыбки, горько, больно. С чего бы?

Хотел замахнуться. Прогнать насмешника, негодяя!

Еще и накидку ему пожаловал!

— А вы издалека привозите красоту? — вдруг спросил мальчик, блеснув глазами. — Путешествуете?

Купец видел, видел свет, что загорелся на дне широко расставленных юных глаз.

Свет любопытства. Жажда простора.

И купец, вместо пощечины злой, улыбнулся отроку в ответ.

И я, Ангел Господень, видел из-под купола чистых и жарких небес, как мальчик и купец обменялись немногими, но важными словами; обменялись записками на тонких и узких полосках пергамента из нежной козьей кожи, прибитых к кедровым дощечкам; как на прощанье улыбнулись друг другу, уже без насмешки и страха, и глубоко заглянул розовый от волненья купец в глаза непонятного отрока, широко, как у молодого бычка, расставленные подо лбом; и долго глядел ему, уходящему с птичкой за пазухой, вослед.

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ОРГАННЫЙ КОНЦЕРТ

Очень маленький человек, а казался себе непомерно большим. Много горя пережил.

У него на одиноком медном крючке в коридоре висел странный такой тулуп овечий, самосшитый, не помнит уже, кто сшил ему: то ли мать покойная, то ли тетка покойная, а покойная жена звала одежонку по старинке — зипун, так и он его стал называть: сверху серо-грязное плотное сукно, из такого шинели военным шили, снизу белая курчавая овчина к сукну пришита; за длинную жизнь протерся до дыр на локтях, моль побила толщь армейского сукна и мездру, но лишь кусок вывернутого внутрь, к теплу тела, старого овечьего меха спасал его в морозы.

Лютые морозы, стальные морозы.

Накрывался зипуном поверх одеяла. Ноги к подбородку поджимал. Дрожал. Согревался. И мерз опять.

Синие искры и стрелы мороза бежали по стеклу слепого окна, слагались в узоры и надгробные цветы. А он все не хотел умирать.

Он не хотел умирать, хоть смерть ему назначили безусловную и скорую. Никто не знает часа своего, это так, а он знал, ему — сказали.

Непомерно огромная жизнь прошла. Вся уместилась на ладони.

Ладонь твердая, кожа наждачная, мозоли у основанья пальцев, ближе к ладони, будто от весел. Будто б он всю жизнь работал гребцом. Что он делал руками? Ну да, работал.

Работали руки на всяких работах, изломались в костях, устали. Он ушел от всех работ, уволился отовсюду. «Как ты будешь жить?» — спрашивали его чужие, хриплые голоса. «Никак», — пожимал плечами, смеялся. «Никак — это значит не жить?» — тоскливо уточняли голоса и сливались в один серый волчий, меховой шорох. Наоборот, усмехался, только сейчас жить и начну.

Собирал пустые бутылки на задах заснеженных дворов, по оврагам, по пустырям, около бензинных гаражей; пел над бутылками песню, когда домой приносил и раскутывал, как дитяток, бережно вынимая из рваного заплечного мешка, притворявшегося ранцем.

Ел скудно. Жалкие деньги вырывались из кулаков ветхими сухими листьями, серебряными голыми рыбками. Уплывали. Вот бы и мне уплыть, подумал однажды чисто, беззлобно.

Куда уйти? Куда исчезнуть? О, исчезнуть от людей, вот счастье.

Ведь нужен Путь, и высчитать надо время, что пробудет в Пути.

И дойдет куда? Кто в объятья примет его? Кто простит?

У него в каморке висели две родовые, древние, избяные, лубяные, первобытные иконы. На одной горело темным, страшным золотом лицо Женщины, она крепко прижимала к груди Ребенка. А иной раз ему казалось — Старика. С другой пронзительно, беспощадно глядел Старик. Глядел сквозь его живую грудь. Сквозь стену. Сквозь ночную метель глядел, и зрачки его упирались в ледяную жесть крыш и в мертвые звезды. Если долго глядеть на Старика, он становился Ребенком.

И тогда он путал возрасты и времена.

И себя путал с кем-то другим, Иным, ему неподобным.

На столе торжественно и робко расставлял снедь: испеченную в печке, в жарко-синих и розовых углях, гнилую картошку, хрустальную старинную солонку с крупной серой солью, толсто нарезанный ржаной хлеб. Чай наливал в граненый стакан, стакан робко дрожал-колыхался в медном кривом подстаканнике — велик был подстаканник стакану, и велика была ему его жизнь: сшили кому-то чужому на вырост, а вот ему — по ошибке — досталась.

И только отщипывал от хлеба и клал черную пахучую, вкусную мякоть в рот, — в дверь звонили либо стучали, и он тихо, мелким шепотком, матерился.

Друзья приходили внезапно, крикливо и надоедливо. Все меньше их становилось. Он не знал, куда себя спрятать от них. Кипятил воду не в чайнике — у чайника носик отвалился давно, — в старой сожженной кастрюле; заваривал гостям чай прямо в чашках, и чашек год от года становилось все меньше. Расползались чашки, как тараканы. «Эх, Вася-Василек, — усмехались друзья, прихлебывая чай безо всякого там сахара или варенья, — эх, дружище, совсем обеднял ты! Жениться б тебе надо, а?» Он пожимал плечами: одно плечо торчало выше, другое ниже, такой сутулый был он, почти горбатый.

Один его дружок, наибольший надоеда, длинный как жердь-слега, он звал его Петрович, вот так однажды пил— пил пустой его зеленый чай — да и раскололся: вытянул из кармана книжечку без начала и конца, да ведь и без обложки, с обгорелыми страницами.

— В печке, что ли, сожгли! — беззлобно он воскликнул, помешивая ложечкой в граненом стакане невидимый, сказочный сахар.

А Петрович вооружился очками с разными стеклами: одно увеличивало глаз, другое уменьшало, и два глаза мерцали под заляпанными жирными стеклами, как куриное яйцо и перепелиное яичко, — развернул книжку, будто носовой платок, сейчас сморкнется! — и прочитал ему медленно, важно:

— «Когда он пересек Страну Пяти Рек и Раджпутану, поклонники бога Джайны просили его поселиться среди них. Но он покинул заблуждавшихся поклонников Джайны и отправился в Джаггернаут в землях Ориссы, где покоятся смертные останки Вьясы-Кришны и где белые жрецы Брахмы оказали ему радушный прием. Они научили его читать и толковать Веды, исцелять молитвами, разъяснять народу Священные Писанья и изгонять злых духов из тел человеков, возвращая им здравие». А? Каково?

Он ничего не говорил, обдумывая услышанное. Ложечка звенела в стакане. На миг ему почудилось — в стакане стоит маленький человечек, похожий на него, только очень старый, совсем старик; белые волосы игрушечного старичка треплет невидимый ветер, и старик вцепился сухими крючьями пальцев в край стакана, как в закраину лодки.

— Это сказка? — спросил он, вынув ложку из стакана. Поднес ложечку к губам и осторожно, по-зверьи, снял с нее губами невидимую святую сладость, и проглотил, и улыбнулся.

— Нет, не сказка это! — обиженно сказал приятель и поправил на носу очки, и толстое стекло сверкнуло дальней зарницей. — Это правда! Это про путешествие какого-то, едрить его, Иссы по разным экзотическим странам, вот это что! Слушай, классная книга! Я прочитаю — и тебе дам! Обязательно!

— Дай, Петрович. Пожалуйста, — наклонил он голову и потер ладонью мохнатую щеку.

— А может, тебе бритву подарить? — Голос Петровича сверкал шуткой, голодом и весельем. — А у тебя пожрать-то чего есть, окромя хлебца и картохи?

— Однако есть.

Он сел на корточки и полез в старый шкаф. Дверца заскрипела, посуда загремела, чашки и тарелки, из которых уже никто и никогда не ел и не пил, обреченно свалились друг на друга внутри шкафной фанерной коробки.

— Ну и музыка! — прокричал Петрович сквозь посудный грохот. — Ты че там шаришь, Василек? Да ну ее в задницу, еду эту! Это я просто так сболтнул, прости!

Он поймал в руки тарелки, как скользких, бьющихся живых рыб, втолкнул обратно — грудью, животом, — а живыми крючками дрожащих пальцев вынул из шкафа сверток. Разогнулся, шагнул к столу. На столешнице медленно, важно разворачивал промасленную желто-серую бумагу. Запахло солью и слезами.

— Блин, Васька, ты прям как бабу раздеваешь, — хохотнул дружок. — А чо у тебя ручонки трясутся-то так сильно? Пить надо меньше! Пить… надо… меньше… — кивнул на водочные, пивные бутылки в углу.

Пальцы разворачивали бумагу дальше, витки манускрипта вились и отваливались, наконец, свиток развернулся весь, и обнажилась, сверкнув коричнево-серебряной старушьей чешуей, длинная, как сабля, рыбина.

— Сколько она у тебя тут лежала?.. ах, накормишь щас… блевать буду… червяки, поди, уж в ней… Ах, хар-роший омулек, рыбочка, ры-ы-ы-ыбочка…

Он глядел на рыбу, как на старинный драгоценный меч, вынутый из ножен. И правда, видом она была чисто меч: узкая острая башка, плоское брюхо, стройный, клинком, ножевой хвост. Он взял ее в руки, как ребенка, и шумно, с наслажденьем нюхнул.

— Ну чо, под рыбку-т надоть ить водочки?

Петрович подмигнул ему обоими глазами — куриным и перепелиным яйцом, и он захохотал — сначала тихо и дробно, потом все сильнее и раскатистее. Он давно не смеялся.

— Есть у меня. Берёг, — тихо сказал.

Вытащил из-за печки, из-под кровати, бутылку. Она початая была. Зубами затычку сдернул. Крикнул Петровичу зло и весело: допивай чай, быстро! Петрович испуганно выхлебнул из чашки весь чай, чуть не поперхнулся. Он разлил водку — всю: Петровичу в чашку, себе в стакан. Прежде чем разрезать рыбину, еще повертел ее в руках, еще понюхал, будто бы помолился ей. Потом взрезал омуля — грамотно, ловко, быстро, даром что рыбина от долго лежанья в шкафу затвердела, как доска.

Они выпили водку, всю сразу, до дна, и сначала нюхали рыбу и скрипло крякали, потом долго, радостно, как звери, грызли. Столетней давности омуль оказался вкусным и терпким, соль щипала язык, от водки велась вбок и вверх, танцевала и крутилась, загоралась огнем голова, горячела грудь, там, где сердце.

Когда взвеселевший Петрович собрался восвояси, он, пьяненький и добрый, на радостях оставил Василию, сунул в руки, как поленце, чтобы печь растопил, размахренную, обожженную книжицу: на вот, пес с ней, возьми, развлекись, ночи-то все равно долгие у тебя, а за свет ты платишь? «Не плачу», — мотнул он кудлатой сивой, тяжелой как гиря головой, а внутри ему отзвучало: «Не плачу».

В больничке, где он лежал, больные в палате не церемонились, сказали ему ясно и просто: да, батька, ты ж весь изранен напрочь, ну ты смотри на все философски, тебе ведь немного осталось, так что пей-гуляй в свое удовольствие! А врачи тебе уж ничем не помогут, ничем! «Ничего тебе, Василий-царь, не вырежут и ничего не вставят, — прокряхтел врач, сидя возле него на краю его койки на последнем, перед выпиской, обходе, — ну вот совсем ничегошеньки! Прострелен ведь насквозь, искорежен, живого места нет… Да тело б ладно… Башка у тебя… Я б тебе никогда не сказал, да жаль мне тебя, уйдешь отсюда без правды! Правда — ведь она лучше обманки?» Врач сделал такое движение ртом и рукой, будто курил. Наверное, хочет закурить, подумал он. Пошарил под матрацем, вытащил пачку папирос. Вот, курите, молча, вежливо сказали его рука и глаза. Врач замахал толстенькой мягкой лапкой, будто муху отгонял: «Что вы, что вы! Папиросы! Да я их… сто лет назад… Все уж сейчас сигареты!.. а вы…» Он повел кривым ртом вбок и упрятал пачку обратно под матрац. «А у меня на сигареты денег нет».

Пустой дом ожег его пустыми глазами окон. Стекла шкафов хохотали. Чашки скалились щербатыми фарфоровыми ртами. Он схватил со стола чашку и швырнул ее об стену. Звон отрезвил его, и он тихо, нежно, неслышно заплакал над собой, над приговором своим. Он оплакивал свою смерть, будто б она была живая и вот умерла, и вот лежит перед ним в гробу.

Всю ночь он пролежал, глядя в затянутый паутиной потолок. Совсем один, вот ведь штука!

А сколько в целом мире людей совсем одних?

Утром встал, оделся, надел свой старенький овчинный зипунчик, шапку напялил по самые брови — и вышел из дома, лишь бы идти, перебирать ногами. Деньги в кармане водились: звякала мелочь, шуршали бумажки — вчера он сдал найденную стеклотару. Он искал бутылки в оврагах и на задворках, как грибы. И они сами его находили. Поэтому он сегодня был богатый, очень богатый. И сам себе завидовал. И шел вперед. И слезились глаза. И дрожали в улыбке губы.

Родной холодный город на берегу ледяной зеленой реки, где он прожил всю жизнь, сыпал ему в глаза, в лицо куревом и фонарями, руганью и звоном трамваев, смехом и блеском наглых витрин, искусной резьбой деревянных наличников и дрожащими над головой проводами, облепленными искрами куржака. И ветки деревьев тоже были обваляны в сахарном куржаке; куржак свисал с ветвей старинным кержацким кружевом, плыл перед лицом царицыным лунным покрывалом, осыпался призраком мертвой свадьбы, мертвых крестин, мертвых похорон. И он шел по городу, не зная, не чувствуя, идет ли; а может, уже летит, а может, он уже умер!

«Я живой, я живой, — шептал он себе заледеневшими, жесткими губами, — я еще живой, нет, врешь, гадина, живой».

Перед глазами вымахнула и растаяла в метели яркая красная бабочка афиши. Он остановился, вернулся, чтобы рассмотреть. «ЛИДИЯ ЯНОВСКАЯ. ОРГАННЫЙ КОНЦЕРТ. ПРОГРАММА: ИОГАНН СЕБАСТЬЯН БАХ. ПРЕЛЮДИЯ И ФУГА СОЛЬ-МАЖОР. ФАНТАЗИЯ И ФУГА СОЛЬ-МИНОР. ПАССАКАЛЬЯ ДО-МИНОР. ТОККАТА И ФУГА РЕ-МИНОР. НАЧАЛО В 18 ЧАСОВ. БИЛЕТЫ ПРОДАЮТСЯ».

А-а, сказал он себе под нос, ага! Музыка! Музычка, концертики, играют всякие Лидочки…

У первого же прохожего спросил: не знаете, где тут у нас на органе играют? Прохожий сначала осклабился: на органе или на органе?! — но, поймав злой высверк его маленьких зверьих, из-под бровей, глаз, осекся: «Да напротив Крестовоздвиженской церкви старый польский костел, там органный концертный зал, вот туда и идите». И окинул его ледяным, поганым ушатом пошлого взгляда: интересно, чего это тебе, лахудренок замызганный, в органном-то зале филармонии понадобилось? Или, может, милостыньку поклянчить желаешь? Так там и храм рядом, все путем.

Он вошел в костел и долго, мучительно отряхивал зипун, плечи, рукава, шапку от снега — разъярилась метель, а он до самого вечера все бродил по городу, изредка заходя погреться в кафе или в пельменные. Так до концерта и добрел. Гардеробщица с сомненьем ощупала его, бедняка, и одяшку, барсучьими глазами; он молча, церемонно показал ей купленный в кассе билет. Денег на билет хватило, и еще осталось, завтра еще он купит еду, завтра не умрет. Вместе со всеми, с гомонящей живой публикой он, приговоренный и уже почти неживой, негнущимися ногами поднялся по маленькой лестнице и вошел, вплыл в темный, как озеро, зал, прозрачный, холодный, мрачный.

Люди плыли призрачно и медленно, как рыбы, в полумраке, расплывались по рядам, искали свои места, рассаживались, гомонили, пересмеивались, умолкали. Умолкала жизнь. Умолкало слово. «Сейчас будет музыка», — радостно и страшно подумал он, и иглы священного мороза мгновенно, больно искололи его горбатый позвоночник.

Сцена слепила желтыми плахами половиц, будто бы, как в избе, наскобленных ножом до золотого света, натертых вонючей мастикой до скользкости льда. На высоких каблуках пошла по желтому льду из-за кулис высокая тонкая женщина, нет, девчонка совсем, или издали девчонкой казалась. Он вскинул больные, набрякшие красным огнем веки — и зажмурился: серебряные органные трубы пронзили потолок, развернулись веером, и солнечные люстры щедро кинули снопы и связки лучей в гладкий металл, и трубы вспыхнули, звуча лишь светом, лишь тишиной.

Тишина. Она еще стояла, как синяя, мрачная вода в заливе. Под звездами. В виду острых, как топоры, грубых, как рыбацкие скулы, скал.

Тонкая девочка в блестящем синем платье, видимо, расшитом настоящими ночными звездами, дошла до органа, ловко села, рыбкой скользнула на скамью, и он увидел, как за ее спиной вырос такой же тонкий, как она, мальчик. «Зачем тут мальчишка?» — яростно спросил он себя; он уже не хотел, чтобы рядом с музыкантшей кто-то чужой и лишний мотался. Мальчик в черном строгом костюмчике быстро, один за другим, выдернул из органной панели штифты, быстро развернул на пульте ноты, длинные, как древний свиток, быстро поправил над головой у органистки узкое, как омуль, зеркальце. «Блин, как в машине зеркало, а куда ж она поедет-то?»

И музыка навалилась сразу, огромным рыбьим ли, нерпичьим брюхом.

И подмяла под себя. И он задохнулся.

Гремели снега. Выли метели. С ног его сбивал ветер, и он грозил ветру кулаком, и падал на колени, и валялся в снегу, катался, и катил его ветер по снегу, по насту, как пустой бочонок, — и он поднимался, и он шел, все-таки шел! Он шел между деревьев, между толстых рыжих стволов огромных кедров, над головой мотались бешеные ветки, хлестали иглами щеки, — и, отодвинув рукой в голице колючую черную марь, он увидел эту широкую синь. Это серебро. Эту волю и свет.

И шагнул из тьмы — на свет, на свободу.

Боже мой, Озеро! Вода! Мой дом! Вот ты какой.

Тебя зовут Байкал, я знаю. Я это знал давно.

Ты синий дом, ты ледяной окоем. Ты изогнут лазуритовой ложкой, и я ем из тебя, ты питаешь меня. Ты пытаешь меня простором, ибо я маленький и конечный, а ты — необъятный и бесконечный. Ты искривлен саблей, и ты вздымаешься над шеей предателя и слабака. Ты любишь сильных, не маленьких; и я пришел к тебе, видишь, я долго шел и пришел.

Музыка ветра, греми! Звените, кедровые иглы! Бухайтесь оземь, о серебряный наст, шишки величиной с голову ребенка! Я свободен, я бросил все, я все разбил, предал и пропил, все продал и все прокутил, и я бегу к тебе! Гудят кедры. Гудит вода под ветром. Как, Байкал, ты еще не застыл?! Ну да, все в снегу, на дворе декабрь, а лед обнимет тебя только в январе, когда уже индиговая, медная вода не выдержит звездных морозов. Байкал, вот я весь перед тобой, перед музыкой твоею; прими меня и прости меня, ибо я ведь к тебе, только к тебе и шел всю жизнь. Я занимался черт-те чем; я волынил, зарабатывал, пропивал, кувыркался с бабами в теплых и утлых постелях, женился, расставался, хоронил, дрался, жрал, пил и спал. Я — жил. Я — жил?! Если это жизнь, тогда, Байкал, ты — что же?!

То, что я творил, это не жизнь. Это игра в жизнь.

Я перед тобой, бездонная музыка моя; перед тобою, бездна. Ты — бездна! В синей бездне твоей погребется, пропадет все наносное, все недужное, все роскошное и мишурное, ибо ты прост и прозрачен, и гигантским, длинным, как рыба твоя омуль, синим кривым зеркалом ты отражаешь небо. Байкал, ты — колыбель! Ты — выгиб нимба земной, земляной иконы, брови коей — увалы и хребты, глаза — реки текучие, шея, коса и руки — отроги, лощины да золотая, чермная тайга, а уста — брусника кислая, терпкая, желанная. Цвета неба, цвета царского изумруда светящийся нимб, ореол! Выгиб крыла ангелицы; выгиб руки, а в руке я лежу, маленький, смертный, несчастный. Бай-Кель, Белая Вода! Дай глотнуть. Глотну — не умру. Как оглушительно гудят твои кедры! Как поют твои птицы! Как ветер твой свистит в ушах! Дай мне жизнь, прошу тебя. Дай мне жить. Я ж не жил еще. Дай мне прибрести на берег, ближе к тебе, еще ближе. Встать на колени. Нагнуться, чтоб шея заныла. Губами к воде припасть. Вхлебнуть синюю ледяную влагу. Поцеловать тебя.

И тогда уж — бери меня, Владыко.

Женщина за органом, похожая на обряженную в церемонное дамское платье озорную школьницу, нажимала черные клавиши, раскачивала корпусом взад-вперед, помогая пальцам всем телом извлекать из инструмента вой и плач, стон и пожар. Музыка была так горяча, что воздух во тьме костела накалился, и ноздрям больно было вдыхать жар. Пламя смерти колыхалось рядом. Он смутно подумал: вот как можно умереть, в огне музыки, и хорошо будет это, — но мысль исчезла, утонула в накатившей ледяной, прозрачной волне.

Он ясно видел сквозь воду. На дне глубокой музыки он рассматривал круглые мощные камни. Россыпи гладкой синей, сердоликовой гальки. Вот рыбы проскользнули. Он затаил дыханье. Он видел рыбьи спины. Рыбы шли медленно и тихо, боясь растревожить сонную синюю воду.

И скользнула — за огромными — малая рыбка одна. Он закрыл глаза: с закрытыми глазами он ее лучше видел. Золотая! Прозрачная вся… Скелет сквозь масло тельца видать… Будто слепленная из топленого масла или из прозрачного бурятского меда, плыла почти по дну Озера крошечная, как жизнь, рыбка, и он чуть не закричал: какая ты красивая! Лучше всех! Иди ко мне! Протянул руки. Руки наткнулись на спинку кресла. Слепые пальцы случайно цапнули чужую голую шею, чужое ожерелье. Возмущенное шипенье ожгло его: «Эй, там, вы что! С ума сошли! Дайте послушать!» Он смущенно опустил руки. Теперь уже широко открытыми, настежь распахнутыми глазами он ловил движенья органистки: вот она взмахнула руками, вот колено подняла, вот куда-то уперлась ногами, себя и все свое рыбье, гибкое тело из-за органа, со скамьи прочь выталкивая, — а орган в это время взвыл оглушительно, страшно, хоть уши затыкай.

Как она там, вблизи, выдерживает мощь этих звуков, подумал он растерянно, как же не оглохнет, бедная, — и взгляд поймал совсем уж стыдное, манящее: пола ее расшитого люрексом платья откинулась вбок, и он увидел голую ногу музыкантши, обтянутую черным чулком, — как у проститутки белье черное, подивился, — нога поползла вбок, широко расставила женщина ноги, как бы нарочно для мужчины, раздвинула, и носок ее туфельки уперся, он рассмотрел это, в деревянную громадную, как топорище, клавишу у нее под ногами. И пальцы ее в это время впились в ночь клавиш, будто когти совы! У, колдунья. Он глядел уже жадно, во все глаза. Прикрыл рукой ширинку, как деревенский парень. У него очень давно не было женщины — с тех пор, как похоронил вторую жену, он с бабами не спал. Все, завязал, а тут-то что?!

Обнять. Исцеловать всю. Зацеловать и там, между раздвинутыми белыми омулевыми ногами. И пусть закричит, завоет от счастья, как эта музыка.

Он шумно выдохнул, и опять в соседнем кресле заворчали: Господи, что за публика сегодня, дышит ведь как паровоз!.. послушать не дает!.. — и тут случилось необъяснимое.

Его руки стали ее руками. Его ноги стали ее ногами. Его лицо стало ее лицом. Его пальцы стали ее пальцами — и вонзились, вклеились, не разорвать, в липкость и обжигающую лаву черных и белых, костяных клавиш. Клавиши скалились: белые зубы в черной пасти. Его грудь стала, о ужас, ее грудью: двумя выпуклостями, двумя пупырышками, да что там, почти школьница, а туда же, в бабий лифчик детские сиськи запихивает! И, что всего ужаснее было, там, где у него восстал, пожелав за много лет красивую женщину, твердый, истекающий соком уд, вдруг образовалась позорная полость, дикая и душная пустота, будто шар перекатывался внутри, внизу его живота, полый и яркий, ярче солнца, жаркий шар, и шар этот дрогнул, в такт музыке, раз, другой, а потом задрожал все мощнее, все чаще, дрожь музыки передалась наверх, по ксилофону ребер до серебряной трубы горла, до медных литавр безумных щек, до туго натянутого барабана черепа, и под жестяным, деревянным, кожаным куполом вспыхнул ослепительный свет, заставивший его — нет, ее! — еще сильнее, напряженней вытянуть вбок ногу, достать до самой крайней басовой педали, поймать огненный воздух ртом, и — да, и это ужасней всего — закричать, в полный голос закричать от забытого счастья под готическими сводами старого костела, под потолком рушащейся жизни.

Она — или он? — нет, она уже, она, да! — стала чудовищной, космически круглой жемчужиной, и жемчужина эта катилась, чуть поблескивала и набухала в разымчивости багряных, малиново-сырых лепестков, в слоях красной, кровавой, живой и жидкой слизи, росла и круглилась и влажно сверкала, и язык огня лизал ее, и она чувствовала, что это не она в мире, а мир — внутри нее; она дышала, пульсировала, и дух реял не над зимней землей, а внутри нее; она теплела и алела, горела и светилась изнутри, и она была — всей ныне умирающей плотью всего на свете, что пожарищной жизнью еще билось, еще мерцало.

Она, женщина, была Байкалом; он, мужчина, Байкал, гремящий на земле и в небесах, теперь женщиной стал, о чудо! И как теперь звался он? Белая Вода? Синяя Тьма? Золотая Рыба?

Руки, слабые женские пальцы играли, ласкали весь сущий под Солнцем и Луною мир, всех зимних птиц, все улицы и набережные, заметенные снегом, все утонувшие в метели села на берегу Байкала; и зеленый лед Ангары ласкали они, и белые столбы дыма — как твердые белые валенки — на морозе — из кирпичных труб; и повязанных шалями от мороза детей; и укрытых шубами — от мороза — чтобы не замерзли, идя в последний путь — в гробах — в открытых кузовах грузовиков — мертвых стариков; и орущих в роддомах рожениц, их истеричные, потные пальцы, рвущие простыню; и дворников, скребущих лопатами слежалую снежную соль; и омуля, светлую до слез серебряную рыбу в обледенелом ведре, что продавала старуха на городской площади, дырявой попоной накрыв, — а любопытным показывала, попону откинув: «Ох, и рыбочка вкусна!.. Ох, и рыбочка тут у меня!.. Купи, однако, не пожалеешь!.. Сам засолишь — пальчики оближешь… да что там… ум отъешь…»

Матка, в сердцевине которой зарождался мир, плотно, жадно приклеившись к ее прозрачной, горячей тонкой стенке, отделяющей жизнь от смерти, надулась, будто вздохнула, расширилась, вглотнула последний вздрог цветного Сиянья — и опала, выдохнула боль, замерла, застыла. Замерзла.

Органистка оторвала руки от клавиш. Мальчик в черном костюме аккуратно и бойко вдвинул обратно в органный короб штифты. Языки предвечного огня свернулись в клубок. Василий беспомощно озирался — или это она оглядывалась вокруг? «Что вы орете! — злобно крикнули ему из задних рядов. — Выкиньте вон этого идиота!»

Она стояла в круге света, совсем одна. И он стоял совсем один. Да, он стоял, он встал с кресла и стоял, как солдат на карауле, и его дергали за полу кургузого штопаного пиджака: да сядьте вы, что вы вскочили!.. — а потом все стали вставать и хлопать музыкантше стоя, беря с него пример.

И так весь зал встал вслед за ним и аплодировал стоя белокурой органистке, а она кланялась неумело, будто бычок, воздух лбом бодала, а у него лицо все было залито слезами, и он хлопал в ладоши, хлопал до боли, до судорог в мышцах, все хлопал и хлопал, и он видел, как несут ей на сцену букеты, и ловил шепот рядом: да, Бах!.. да, Себастьян!.. да, это ж надо так постичь Старика!.. да, молодец, Лидочка, да, талант!.. — и ладони у него пожаром зажглись, таежным, страшным пожаром, и он испугался себя, что вот сейчас перемахнет через кресла одним диким, волчьим прыжком, ринется к сцене, схватит ее, девочку свою, на руки, притиснет к себе что есть сил — и вон с ней, на улицу, под звезды, в мороз, с ней, полуголой, родной, чужой навсегда.

И он, расталкивая коленями чужие колени, пробрался через чужие смешки, подолы, брючины, животы, запястья, вылетел из гремящего, как погремушка, зала, и орган блеснул в него последним серебряным жадным огнем, ожег ему затылок, шею, и он, схватив зипунчик свой из рук надменной, как царица, гардеробщицы, сумасшедшим колобком выкатился на железную от мороза улицу, под длинные иглы звезд, в зеленую, изумрудную, дикую ночь.

Не шел домой — катился клубком, мохнатым домовым, бабаем. «Да, я бабай, я волчок-серенький-бочок, я уже не я, а кто же?!» Еле попал ключом в замочную скважину. Отпрянул, войдя, от своей тени.

— Эх, Васька, — вслух сказал себе, и голос крепко ударился о замызганную печку, разрисованную сажей вдоль и поперек, — что ж теперь делать-то?

Голос повис в пустоте, замотался бельем на веревке. Лицо девочки-музыкантши синей луной плыло, качалось перед ним. За расписанным ледяными папоротниками и хвощами окном вспыхивал, гас и опять загорался одинокий фонарь. Он подошел к столу, придвинул с грохотом стул, сел; взгромоздил на стол локти, как две гири; стал думать — и с ужасом обнаружил, что мыслей не стало в голове.

Пустота. У него под черепом зияла пустота.

Странная и прекрасная. Это не была пустота страшной ночи и бесконечной тьмы. Она мерцала, возгоралась и опалесцировала тусклым, занебесным белесым, нежным светом, и ему хотелось ощупать этот свет губами, как давеча — исцеловать голые ноги искусной органистки. Пустота освобождала. Пустота звала. Пустота наполнялась его собственным дыханьем, просвечивалась им насквозь.

Он встал, потрясенный, и шагнул вперед.

Он шагнул в пропасть. В пустоту. Еле устоял на ногах.

— Ах ты, — бормотнул, — что ж ты будешь делать… что…

Ухватился руками за край стола. Стол под руками поплыл, как льдина. Он цеплялся за черный лед и молился: Господи, не покинь! Что со мной! Куда я! Куда…

А пустоту внезапно, грозно и плотно, туго и тесно стал наполнять живой мир, и он чуть не упал под натиском грозно катящейся жизни! Они все бились, вонзались, влетали и клекотали, врывались, разрывая его сосуды и обрывая себе перья из крыльев и шерсть с боков и из хвостов — все живые, все не хотящие смерти: и быки, и коровы, и свиньи с кольцами в носу, и белки, и черные искристые соболя, и куницы, и горностаи, и медведи, что дико ревели, разевая красную смрадную пасть, и волки с капающей с клыков серебряной слюной, рвущейся нитями на горьком ветру, и голуби, и вороны, и собаки, и воробьи, и росомахи, и раскосые, как хитрые монголки, рыжие рыси, а вот и люди повалили, о, да как же много вас, куда вы претесь такой дикой толпой?! остановитесь, вы не поместитесь в моей пустоте все, я не вмещу вас, моя голова не для вас, моя грудь…

Он выставил прямо перед собой ладони, защищаясь от войска зверей и людей, — напрасно! Они вползали и вбегали в него, пробивали пустоту головами, разбивали кулаками и локтями, и все плотнее, все тесней и горше набивались ему под череп, и распирало изнутри бедные кости, и настал миг, и — крак! — лопнули костяные извилистые швы, треснула, как кедровый орех, голова, и свободно хлынули наружу, вон из тюрьмы пустоты, его народы, его зверье, его моря и земли, что так стосковались по нему, по нему одному, пока он был — человеком.

Разрушилась, рухнула невидимая перегородка в его мозгу, раньше разделявшая его и мир. И он в одночасье стал зверем; стал птицей; стал каждым из мертвых и живущих; стал богом; стал свободным. И губы разлепились. Голос вышел наружу — он тоже был свободен теперь.

— Спасибо, музыка, — сказал ему, глухому, его голос, — я свободен!

Глаза огляделись. Пора собираться. Ногти почесали старый грубый рубец, шрам поперек губы. Руки сняли штаны, натянули на ноги теплые подштанники и вязаные старые, без пяток, шерстяные носки. Вторая, покойная жена его, именем тоже Лида, как и нынешняя музыкантша, штопала ему носки, напяливая их на смешной деревянный гриб. Когда Лида умерла, он сжег гриб в печке.

Руки старательно, заботливо поддели под рубаху теплый собачий жилет, пошитый его первой женой, Раисой. С Раей он разошелся — у них родился мертвый ребенок, Рая очень плакала, выплакала себе все глаза и все лицо и стала страшная, как осенняя ночь, и с тоски изменила ему с его дружком Петровичем. А потом ушла: и от Петровича, и от него. Он Петровича потом простил. Они распили на двоих три бутылки водки, сильно опьянели, переколотили в доме много посуды и целовались пьяными, мокрыми губами, склеивались солеными мокрыми лицами. Молочные братья. Муж и любовник.

Жилет он не выбросил со зла, сохранил, собачий мех спасал его зимой. Он думал — Райка живет, обитает где-то, а потом ему в трамвае случайно сказал незнакомый знакомец, что Райка умерла.

Ну вот, да, кажется, все. Всунуть ноги в подшитые свиной кожей валенки. На голову шапку нахлобучить, вроде как живого волчонка насадить. Вцепись когтями мне в лысину и в загривок, зверек! Вперед!

— Прощай, моя жизнь, — сказал он сам себе — или уже не он.

А кто это сказал?

Он боялся глянуть напоследок в старое, битое зеркало, висящее близ печки. Боялся: знал, кого там увидит. Сердце знало. Крепко билось.

И все же глянул. И все же изумился.

Зеркало будто внезапно удлинилось, вымахнуло ввысь и вниз.

И рассмотрел себя — всего, подробно, жадно, жарко, во весь рост.

Из зеркала на него глядел нежный высокий юноша, мальчик почти. Длинные шелковистые волосы до плеч, русая паутина. Морозный, инистый пушок над губой. Широко, как у нерпы, расставленные, почти под висками горящие, узкие длинные, два малька, вроде как бурятские глаза. Бородка чуть пробивается. Брови над переносьем золотой травою срослись. Странный плащ, наподобье холщовой хламиды, а может, раскроенный надвое грязный мешок из-под картошки, висел вдоль сильного, это чуялось под холстом, крепкого молодого тела. Текли, падали холщовые серые складки. На груди висел, на тонком ремешке, кисет из тончайшей телячьей кожи. А может, то была кожа нерожденного теленка. Убитого гадкими жестокими мясниками в утробе матери-коровы. И мастер сшил из него мешочек, а женская рука насыпала туда мелких нефритов и янтарей — на радость, на смертную память.

Еще на груди, на ремешке чуть потолще, висела маленькая нэцкэ из моржовой кости. А за плечами, на спине, мотался маленький узел дорожный. И он хорошо знал, что там, внутри, за поклажа: охотничий нож в кожаном самосшитом чехле, баночка с солью, жестяная коробочка с китайским чаем люйча, железная фляга с крепким напитком, который пьют лишь мертвые скифы одни в целом мире, и никто больше, — и еще, о да, еще там лежали вата и бинт, на случай внезапной раны, а еще — кусок вяленого мяса бастурмы, на случай внезапного голода, а еще — там лежала маленькая тонкая дудочка, о, должно быть, флейта, а может, она называлась авлос, а может, она называлась сякухати, — выточенная из кости древнего дикого зверя, с шестью крохотными отверстиями, похожими на ноздри или на черные зрачки: всегда глядят, всегда дышат, звучат — всегда.

И он знал, что умеет на ней играть.

Поправил ремень на плече. Эка, одежка-то легкая, легче пуха, в пути долгом задрогнешь, паря! Еще раз поглядел на себя, молодого, дико и странно одетого. Краем сознанья прошло черное крыло прежней, мертвой мысли: если это не я, то кто же? И еще: доктор прав, опухоль выросла, перекрыла мне воздух мира, и я сошел с ума.

— Василий, — тихо, мрачно сказал сам себе и потрогал себя за нежную, пушистую юную бородку, — Васька, это ты, что ли? Или ты спишь?

И красивый насмешливый юноша из зеркальной озерной глуби медленно ответил ему, и он услышал, и его непослушные горячие губы повторили, как заклинанье:

— Меня зовут Исса, и я лучший из сынов человеческих.

— Мне все обрыдло! — заполошно крикнул он. — Ухожу! От всего ухожу! Сам от себя! Убегаю! Пусть свалюсь в дороге, на вокзале, под лавку… и чужие люди похоронят!..

— Ухожу в дальний путь, — весело, счастливо, громко сказал мальчик с губою в пушку в битом зеркале с облезлой, как чешуя, амальгамой, — ибо хочу увидеть мир большой и прекрасный, и иные страны, и людей иных, и исцелять их, если хворают они, и спорить о Божественном, и беседовать с царями, и ласкать и кормить нищих, и прощать преступников, и научить их любви.

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: ПЕСНЯ ЦАРЕЙ

Гляжу на затылки людей. Они склонились над походным очагом. Людей немного. Считаю их, как коров, по головам: один, два, три, четыре человека. И пятый с ними — мой господин, Исса Пресветлый.

Волосы одного падают длинными лохмами в котел с едой, огонь в очаге подпаливает прядь, и в душном воздухе палатки из овечьих шкур пахнет горько, прогоркло, жженым козьим рогом. Другой, ростом повыше и в плечах пошире, в ярко-розовом, расшитом тусклым желтым жемчугом тюрбане, раскладывает на кожаном полу палатки войлок, овчины и грубые одеяла, связанные иерусалимскими женщинами из шерсти белых тонкорунных баранов. Третий осторожно снимает с потной головы надоевший тюрбан, чешет виски и темечко отросшими за время долгого перехода ногтями, гладит смоляную, в крутых завитках, бороду, нежно ласкает бок длинногорлого кувшина. Кувшин лежит на коленях у него. Так гладят, томясь и глубоко, пьяно дыша, женскую ягодицу, женскую круглую грудь. А не мертвую глину. Вижу, он хочет выпить вина. Жадно дрожит. Он истомлен долгим путем.

Четвертый, уже свернувшись в клубок наподобье старого кота, подложив руки под щеку, спит на расстеленной кошме. Он сладко спит и раскатисто храпит. Блестит золотая серьга в его грязном смуглом ухе. Его шерстяной головной платок цвета ощипанной мертвой курицы валяется подле. Конец платка досягает до огня. Тот, кто гладит кувшин, отодвигает платок ногой, чтобы не воспламенился.

Что делает пятый? Он стоит на коленях перед горящим очагом, сложил руки на груди. Молится усердно, погружен в молитву. Так ведро погружается в глубокий колодец. Я вижу сверху его нежный пробор и тускло блестящую, светлую медь волос; вижу сгорбленную в поклоне спину и одновременно — грудь, облеченную в холщовый плащ. Гибкая хорда позвоночника чуть выпирает из-под живых, льющихся складок плаща. На его лице и руках дорожная пыль. Пальцы вздрагивают, губы шевелятся, веки набухают слезами — он молится.

И я, Ангел Господень Незримый, вижу и слышу его молитву.

Ибо это мой мальчик и мой Господь; и я послан хранить его и наблюдать за ним.

Он не видит меня, ибо я невидимо лечу над ним, стою над ним, как столб теплого воздуха; иной раз он меня чувствует и поднимает ко мне лицо, и я вижу с высоты, какая у него тонкая кожа лица: видно, как в мочках ушей ритмично бьется кровь, толкаемая сердцем, как переливаются двумя громадными розовыми опалами гладкие, безволосые щеки.

Смешной пух уже пробивается у него под подбородком. Это признак того, что завтра мальчик станет мужчиной.

Я же Ангел, реющий над питомцем моим веселой стрекозой в пустом и чистом, раскаленном небе, под сводами разбитых в степи и в горах шатров, я — не мужчина и не женщина; я та сущность, что может, для людей, стать и мужчиной и женщиной, как они того захотят, внезапно, в ночи, увидя пламенного меня и в страхе Господнем беседуя со мной.

Четверо путников — иерусалимские купцы; они идут на Восток, торговать и процвесть благодаря удачному торгу, и отрок увязался вместе с ними; снаряжен маленький караван, всего семь верблюдов, это не так много, гораздо больше караваны на Востоке бывают: до ста верблюдов — ханский караван, двести верблюдов — караван Великого Могола Раджниша, раджи роскошного Кашмира.

Купцы взяли с собою мальчика, они пожалели его: мальчик прибежал к ним в слезах, жаловался: «Меня женить хотят, и чтобы хозяйством я занялся, и чтобы детей моих жена моя мне рождала! Я же хочу иного!» — «Что же ты хочешь?» — спросили его купцы. «Я хочу видеть священные звезды! — дрожа голосом, ответил отрок. — Я хочу взойти на высокую святую гору, как на крышу храма, и оттуда трогать плащ Бога моего голой рукою и обращать прямо к Нему речь мою!» А кто ты такой, чтобы обращать речь свою к Богу нашему, строго спросили купцы. «Я сын бедной Марьям и старого Иосифа, и я один знаю, что я сын Бога моего!» — дерзко выкрикнул юноша. Купцы склонили друг к другу головы в цветных тюрбанах и сбивчиво, ворчливо зашептались: а, этой Марьям?.. этой, что забеременела на стороне и понесла, а от позора спас ее святой старец… это ее первенец?.. да, дерзкий мальчишка… но как глаза горят у него!.. возьмем, братья, авось он поможет нам в пути, ведь он молодой и сильный, как молодой горный баран… будет мешки таскать с товаром, будет поить верблюдов на постоялых дворах…

Я слышал их шепот. Я видел, согласно наклонили головы свои они, и безусый мальчик радостно засмеялся: взяли! Взяли его в дальнюю, святую дорогу!

И видел я, что матери своей Марьям он не сказал ничего. Не прощаясь, он ушел из родного дома своего; собрал нужные в дороге вещи в маленькую котомку, гребенку не забыл, головку чеснока зачем-то, понюхав, в котому сунул; а еще на тонком вервии сохла под потолком засоленная намедни домовитой Марьям длинная, как сабля, рыба; и ее мальчик с веревочки сдернул, и, полюбовавшись ею, как охотничьим ножом, тоже бросил в дорожный узелок.

Красные отблески огня прыгают по лицам, рукам. Лижут алые, кровавые отсветы стены палатки, из козьих и бараньих шкур сшитой. Трое нагнулись над горячей пищей, четвертый спит; пятый все молится. Трое терпеливо ждут, когда мальчик кончит молиться. Его молитва бесконечна. Молитвой Богу своему он сыт и пьян.

Не выдерживает купец в розовом, как морская заря, пышном тюрбане; помешивая ложкой варево, он тихо зовет: «Исса! Благородный Исса! Ужин готов!» Рыжие волосы мальчика флагом струятся на плечи. Грудь и живот слегка приподнимают холстину хитона — он часто, как в простуде, дышит. Прервали его молитву, и я вижу, как огорчен он. По склоненной шее катятся капли пота. Он вспотел, будто дрова рубил. Отирает пот с шеи твердой, крепкой маленькой рукой.

«О да! Господин, прости меня! Трапеза наша…»

Он глядит на кувшин с вином, что любовно обнимает чернобородый купец. Улыбается. Подставляет руки, пригоршню. Черная Борода глядит непонятливо. Мальчик смеется:

«В руки мне вина плесни!»

Борода возмущенно трясет головою: еще чего выдумал, озорник!.. а только сейчас возносил Богу смиренную молитву!.. — но мальчик продолжает пристально смотреть, и глаза Черной Бороды прилипают к глазам мальчика. Угли в очаге переливаются кроваво, шуршат, резко вспыхивают. «А коли горячего ему сейчас в ладони из котла плесну!» — запальчиво кричит, сидя на корточках и обернув к Иссе и Бороде лохматую голову, тот, кто варит вечернюю похлебку.

Ложка брошена в котел. Черная Борода, неотрывно глядя в глаза мальчика и не глядя на кувшин, льет, льет красное сладкое вино в подставленные руки. Старик на кошме зычно храпит. Розовый Тюрбан резко встает, отдергивает полог палатки. За вонючими шкурами — белое вихренье. Белые жуки летят. Белая мука изобильно, страшно сыплется из дырявого сита небесного. Снег.

«Сне-е-е-е-ег!» — кричит мальчик и вскакивает на обе ноги, с вином в пригоршне. Вино капает ему на подол плаща, на сандальи, заливает шипящие угли. Слышен звон колокольчиков. «Караван идет!» — кричит Розовый Тюрбан, голову наружу высовывает. Исса медленно, стараясь не расплескать вино, идет к двери палатки, его нога, обвязанная тонкими ремнями старой сандальи, ступает в россыпь белых гусиных перьев.

Снег. И правда снег. Исса выходит из палатки под снег и ветер, и Розовый Тюрбан жадно, откинув холодной рукою шкуры, следит за ним, а Черная Борода цедит ругань сквозь зубы, а Длинные Космы греет руки над очагом, кладя их в пар, идущий от котла, как в мех адского серого зверя с двумя головами, живущего далеко на севере, в Гиперборее.

Исса — на ветру. Он — на просторе. Он видит: вдали горная цепь, за спиной — тучи, налетающие с близкого моря. Всего три верблюда, о нет, и четвертый поодаль; такой же маленький караван, как и их. Кто они? Ты знаешь, кто эти путники, о Исса. Ты ступаешь к ним ближе, шаг, еще шаг, еще шаг по свежему, мятному снегу, — о, донеси вино, не расплескай.

Красные капли падают на снег. Исса подходит к первому верблюду, животное уже встало на колени, чтобы хозяин мог свободно сойти на землю. Перед Иссой — старик, снег бороды летит над золотом, медью, изумрудной парчою царских одежд; и на могучем, как шелковый стог, тюрбане — малютка— корона, выкованная из чистого золота. Исса дышит хрипло, я слышу его дыханье. Я слышу дыханье старика-царя.

Откуда сей царский поезд? Куда бредут? Двое спутников важно сидят, не слезая с верблюдов, меж мохнатых, изукрашенных самоцветами горбов. Драгоценные камни вплетены в зверью шерсть. От толстых верблюжьих губ пахнет молоком, слюной, солью, ветром. Третий верблюд стоит вдали, словно бы боясь приблизиться к царской свите. Исса, сощурившись, видит: сидящий на нем черен лицом — эфиоп, а может, туарег, а может, нубиец.

Царь, укутанный в жесткую, как сталь, негнущуюся парчу, делает шаг к мальчику. И мальчик поднимает ладони с налитым в них вином — он донес его, донес! — и выливает, подняв высоко руки, на голову степного чужака-царя, на его корону, на тюрбан, и кровь течет по лбу, и кровь плачет, стекая по щекам, и кровь вспыхивает и горит на сусальном золоте парчи, и царь ловит ее в ладонь и окунает в кровь губы.

«Мальчик мой, — шепчет царь, и я слышу его шепот, — я увидел тебя! Какой ты стал большой и красивый! Мать хорошо кормила тебя. Ты ведь ничем не болеешь? Здоров ты?»

Руки Иссы в винной крови. Он вытирает себе красными ладонями лицо.

«Я здоров, хвала и слава Богу моему».

«Мы идем в пустыню, чтобы там, среди песков, под звездным небом, предать души наши в руки Бога нашего, Царя Царей».

«Хорошо. Идите. Я буду молиться за вас. Мы все будем молиться».

Царь чужой далекой земли приближает лицо свое к лицу Иссы и крепко целует его. И тут же начинают звенеть все до единого колокольцы, привязанные к шеям и хвостам верблюдов, и чернокожий принц, что поодаль сидит на темном как ночь верблюде своем, улыбается, и зубы его вспыхивают ярче белой молнии, озаряя ночь, и снег, и тучи, и двух царей земли — молодого и старого, целующего его.

И горная долина, усыпанная сумасшедшим снегом, слышит громкую песню — это путники поют Иссе хвалу:

«Славься, святой отрок Исса! Славься, поем радость тебе! Легко иди горящими стопами по ледяной земле! Руками горящими лед сердец отогревай! Славься во веки веков, Исса, сияющий Царь, Сын Человеческий! Ты Сын Божий, и колокола бьют тебе, и систры и тимпаны звенят, и цимбалы, арфы и наблы музыку к звездам возносят! Радуйся, Исса великий, ты увидел тех, кто у колыбели твоей пел зимнюю песню тебе! И вот снова зима, и прощальную песню поем! Иди в далекий, великий путь! Путник ты, Исса, и вечно путешествие твое! Не остановишься никогда! Ноги по земле ступают, ноги по небу летят! Ангел с тобою в дороге, слава, слава, слава тебе!»

Я услыхал, как цари далеких земель запели про меня, и по моей незримой спине побежал невидимый пот, крупные капли; и закапал тот соленый пот на землю, снег прожигая, и капли попали на лицо Иссы, на ладонь Золотого Царя и на ноздри верблюда. Верблюд повел ушами, яростно завертел хвостом, копнул ногою наметенный снег — и, оттопырив губу, плюнул в сторону палатки! И попал слюною в нос хитрого дозорного, Розового Тюрбана, что башку круглую, атласную, розовую как лотос, выставил в ночь, ветер и снег, чудеса наблюдая!

А они, все пятеро, пели: пел Исса во все горло, весело и заливисто; пел Золотой Царь, дрожащим, надтреснутым, как старый кувшин, ветхим голосом; пели два чужедальних царя, восседающих на двугорбых смирных верблюдах; пел, и голос доносился издали сквозь белохвостую метель, чернокожий принц, и я, Ангел Господень, один знал его имя: его звали Таор, принц Мангалурский, и родом он был из Южной Индии, из Джаггернаута, из земли Ориссы. Потому и кожа его черна была и гладка, как смоляное варево для лютой казни, когда в горло бедняге льют расплавленную смолу; как у священного Бога Вьясы-Кришны, кожа лица, рук и всего тела была у него, и на лбу у него сиял крупный, величиной с лягушку, изумруд, а под горлом, в яремной ямке, — огромный кровавый рубин, цвета свадебного сладкого вина.

И пели так они, слаженно, громко:

— Ангел в небесах, славься!

Крылатый дух бесплотный, славься!

Всякий человек одинок,

И если нет жены — Ангелу молись!

Ангел укроет овечьей попоной,

Ангел укроет чистым снегом.

Ангел укроет черной землей,

Да только не сегодня, не сейчас!

За спиной моей летит Ангел,

Над головой моей летит Ангел!

Ангел, благослови Царя на любовь!

Ангел, благослови!

Возьми, Ангел, сладкий изюм,

Возьми, Счастливый, игрушку на нитке!

Ты, мой Ангел, ты небесный ребенок,

И хочешь ты играть и смеяться!

Возьми, Любимый, наши подарки,

Возьми, Радостный, наши жизни!

Смерть не сейчас, не сегодня,

Смерть еще за поворотом,

А за нею — чистое небо!

Так пели они все! Колокольцы звенели! Снег летел и дымился во мраке! Очаг догорал!

Золотой Царь высыпал Иссе в ладонь изюм. Мой господин поднял ладонь к небу: мне, мне синий изюм протягивал!

«Ужин остыл! — беспомощно, жалко крикнул из палатки в святую ночь Розовый Тюрбан. — А вы всё поете!»

Да, они всё пели, и, счастливое, светилось храмовой свечою в ночи лицо Иссы, и холод налетал черными тучами с севера, и знал я, Ангел Господень: еще долгий путь в снегах и раскаленных песках ждет, еще тысячу раз скажется торопливая, пылкая молитва, еще сто тысяч раз полетит стрелой, острым гибельным камнем проклятье тому, кто несет под ребрами, под ветхой одеждой дорожной — любовь.

В того, кто несет любовь, всегда бросают камни. Звените, колокольцы. Мотайте башками, верблюды. Мы готовим ужин в путевой палатке на полдороге между Иерусалимом и Дамаском, а с небес идет снег, и вдали — тайга, и за хребтом — соболя спят в дуплах могучих, как столбы храма Иерусалимского, железных кедров, и никакие врачи и палачи тебя уже не поймают, святой мой мальчик, не изувечат, и волки, поджимая хвосты, подходят к пустому зимовью, и далеко, далеко еще Святое Озеро, Синий Глаз Земли, холодно и одиноко глядящий в черное звездное небо.

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ИРКУТСКИЙ ВОКЗАЛ

Холщовый плащ бил по ногам. Это зипун был века назад? Он не помнил. Кто купил, когда, надел ли на плечи из жалости.

Бежал, чуть под трамвай не попал. Услышал резкий, пронзительный звон, будто ребенок грудной, в помойку брошенный, крикнул. Хотел в трамвай впрыгнуть — поскользнулся, на рельсах растянулся. Добрые люди подбежали, под руки подхватили, выволокли из-под колес, из-под визга смерти.

Улыбнулся им:

— Спасибо, родные. Умер бы, не жалко.

— Дык уж пошти шта помер! Колеса-ти уж возля шеи вижжали! — крикнула баба, его руку на снег брезгливо швыряя. А другую руку бросил мужик, что из-под гремящей, как бубен, железной повозки его тащил, и только выдохнул:

— Э-э-э-э-эх!..

Так и брел пешим. Озирался. Шапку волчью на макушке поправлял. Эх, думал, вот странно-то — сам иду в плаще, по пяткам холстина бьет, а на башке шапка мужичья; несоответствие это. Морозец-то слабенький сегодня. А ну ее! Сорвал. Далеко в сугроб зашвырнул. Галки, вороны слетелись, думали — еда. Клюют шапку, а это ж мех старый, повылезший, в дырках мездра! Волосы, освобожденные, ветер зацеловал.

— Эх, птички, птички, галочки-скакалочки… голодно вам зимой. И мне — тоже!

Пораздумал. Вернулся. Шапку из сугроба вынул. Опять напялил.

А вдруг мороз завернет? Уши деревянные… щеки оловянные…

Ноги сами принесли на вокзал. Старинный дом, будто вдовий; будто — графские развалины. Будто бы шкатулка была палехская, расписная, а солдат наступил сапогом, расстрелял из пистолета. Война есть война. На войне никто никого не щадит. Рядом, на путях, громыхали поезда, стальные мешки, набитые не картошкой, а булыжниками.

Люди, вы не булыжники! Люди… люди…

На миг слепо вообразил: опять на рельсы падает, и голову его колесо бешено мчащегося поезда отрезает быстро и весело, как кухонный тесак — голову вяленой рыбы.

— Нет уж, нет уж… Такой смерти — не надо…

Осторожно, боязливо в вокзал вошел. Бросилось в глаза: скамьи ожидальные, грязи полно, и чистое синее небо, как вода, плещет в распахнутых в зиму дверях, а на самой дальней скамейке — скрючилась в три погибели, сидит-спит старуха. Вся платками многими обвязана, чисто капуста! Голос гудит над головами, бьется под сводами, будто вечная дорожная служба в путевом храме идет:

— Поезд Москва — Владивосток прибывает на третий путь! Поезд Москва — Владивосток…

Озирался. Решил к мохнатой этой, в тысяче платков, старухе подгрести. Она-то уж точно подскажет, как Иссе дальше идти!

Плащ развевался весело, когда к старухе приближался. Каменные грязные вокзальные плиты царским мрамором ложились под босые ноги. Это всем только кажется, что он в валенках! Он идет босиком, и это как по воздуху, по облакам!

Подошел. Холодным кулаком в плечо бабку толкнул. Она подняла голову, очнулась от дремы, и Исса увидел: не бабка, а девчонка!

— О-ей, девчонка… Эх ты, и правда девка… Ты извини…

Хотел отойти. Девка сбросила резким, грубым жестом сразу все платки с головы, и на волю выпрыгнули, вылились на цигейковый воротник шубейки рыжие, мелкокудрявые волосы. Усмехнулась, и он увидел, что во рту у нее многих зубов недостает: и спереди, и снизу.

Беззубый рот смеялся, а она была еще молодая. Очень молодая. Может, даже младше его, юноши Иссы.

Хотел уйти. Повернулся. Не мог смотреть на пустой оскал. Девка ловко, будто рыбу в ручье ловила, цапнула его за голую, без голицы, руку.

— Эй! Чо те надо?! Чо разбудил?!

Встала; грудь выпятила. Живот от крошек отряхнула. Видно, недавно сухарь грызла, в крошках вся шубейка. Вокзальный голубь приблудный, увидя хлебные крохи, слетел из-под потолка, где капустными кочанами торчали страшные зеленые плафоны.

— Разбудил, а теперь на попятную?! Не-е-е-ет, ты уж садись, голубок! Садись, садись, не бойся! Не съем! — Подумала миг. — А может, и съем!

Сел. Рассматривал ее. Руки с ногтями обгрызенными. На пальцах бородавки. На щеке, он подумал сначала, чернильное, школьное пятно; потом разглядел — родимое, густолиловое. Потом еще сощурился, покраснел: эх, да ведь это того… засос…

Губы оттопыренные наружу, толстые, пухлые, влажные; смеются нагло; глазенки маленькие, да горят огоньками, как гирлянды на елке, — вон, вон она, елка вокзальная, а, ну да, декабрь, Новый год скоро. Морозы грянут! А Байкал, верно, еще не встал. Нет еще на нем льда.

Дед Мороз под елкой тупо, деревянно взмахивал резиновой автоматической рукой, и смешная, шарманочная заморская музыка занудно играла, хрипло разливалась в вокзальном ярмарочном зале дешевым, паленым вином.

Глядел на девку, а девка во все глазенки-лампочки нахально глядела на него.

— Ты ваще кто? — спросила и острым кошачьим клыком нервно куснула ноготь. — Чо тут бродишь? Своровать каво-то хочешь? У меня лично ничо нет. Ну вот нет ничо, и все!

Жрала, грызла его глазами, как сушку, пряник, сухарь. Размачивала языком, сладкой слюной. Крошила жесткой, острой, ножевой улыбкой.

— Я не вор. Никогда вором не был.

— Ну уж вижу! Дерьмо ты такое!

— Не обижай меня, — вышептал горько, слабо.

— Как звать-то тя, человечек? — выцедила, сплюнула. Пошарила в кармане, выволокла пачку папирос. — У тя огонь— ка-то нет?

Потрясла перед его носом папиросой. На колени ей, на подол шубейки сыпался из папиросины мелкий, желтый, вонючий табак.

— Нет огонька, — развел руками. — Звать меня Исса.

— Как, как?! О-хо-хо-ха-ха! Писса?! А-ха-ха! Может, давай лучше… Писька?! у-ха-ха-ха!..

— Нет, — тихо, и твердо, и терпеливо, и ласково сказал он, и повторил, желая втолковать: — Исса. Я Исса. Это имя такое. Имя.

Девка затихла, с любопытством, исподлобья, как бычок, рассматривая его. Потом вздохнула:

— Ну черт с тобой. Исса, на хрен. Понадают имечек маманьки. Я вот — хорошо!.. плод высрала — и выкинула на хрен в мусорник! Ну в контейнер! Мне плевать. Подберут — подберут! Помрет — значит, туда и дорога! Еще и называть! Еще и кормить! Чем кормить-то б я стала, скажи?!

Он не мог ничего сказать. Молчал. Сидел перед нею, как подсудимый перед судьей. Видел, как лицо ее вдруг стало масленым, преображенно-умильным, из грубого и наглого — нежным и тонким, заманивающим. Даже беззубая, дикая и горькая улыбка помстилась ему сладкой, виноградной, мятной. За стенами вокзального дворца глухо и торжественно грохотали поезда. Иногда они тягуче, тоскливо гудели, будто жаловались; будто корова ревела в стойле одна, без быка. И теленочка на убой увезли, на зимний рынок.

— Ты, это, Исса! — Рыжая голова вся внезапно осветилась, осиялась будто неземным светом — это мимо вокзальных окон по первому пути медленно, призрачно проехал тепловоз и хищными фарами выхватил из тьмы девкино веснушчатое, голодное лицо с чернильным пятном на щеке. — Ты это, при бабле чувак? Знаешь что! Идем со мной!

— Куда идем? — спросил он и закрыл глаза, и с закрытыми глазами вся жизнь во тьме светлой молнией выблеснула. Потом опять открыл. Мир был все тот же, а он был иной. — У меня свой путь.

— Брешешь, паря! — выкрикнула девка и сделала из трех пальцев увесистую фигу. — Меня встренул — значит, никакого твоего путя уже нет! А есть только наш совместный!

Дико, будто давилась хлебом или костью, захохотала, и что— то перекатывалось у нее в горле, звенело железом о железо, хлюпало, квакало. Она раздавила папиросу в детских пальцах, и он глядел, как медленно падают на солдатский мрамор вокзальных плит искрошенные в пыль табачные листья.

— А тебя-то как зовут?

— Меня-то? Манька. Манька с мыльного завода!

Он погладил ее по искусанной, исцарапанной, в синяках, руке. Она дернулась, как под током. Приблизила к нему лицо, и он услышал странный, ладанный тонкий запах, исходивший от ее волос, от цигейки воротника.

— Ты… Исса или как там тебя. Ну, перепихнемся. Я недорого беру. Всего пейсят. Ну это ж копье. Нет проблем! Давай, валим… ну пейсят-то у тебя ж всяко-разно есть… валим на пути, там товарняк давно стоит… я там приноровилась… там солома внутри, мешки всякие… удобно, ё…

Встала, схватила его за руку — крепко, не вырвешься. Он поправил на груди кожаный мешочек с россыпями нефрита, с мелкой росой янтаря. Тащит куда-то, и сильно, будто лошадь — плуг! Он нащупал ремень на плече: поклажа его с ним, все в порядке. Они оба, взявшись за руки, как дети, пробежали через весь зал, где кто спал, кто тоскливо пялился в морозное окно, кто играл в карты, кто жевал сало со ржаным хлебом; а кто-то и железнодорожную курицу ел и закусывал соленым помидором; а кто-то и водочку втихаря хлебал из горла, согревался, даром что потеплело, да к ночи опять может колотун завернуть.

Сибирь все ж таки, ядрена вошь. Не Сирия.

Они вылетели, две железные стрекозы, на грязный привокзальный снег, и девка ловко, увертливо поволокла Иссу сначала вдоль фешенебельных, синих и гладких, как дельфины, намытых-начищенных вагонов, потом наклонилась, больно ударила его по спине: нагнись, мол, тоже! — и под вагоном юрко проползла, как ласка; извернулась, протянула ему руку, будто вытаскивая из проруби. Из иордани.

— Чо копаешься! И со мной так же будешь ковыряться?! Ну-у-у, старичо-о-о-ок…

Сгибались, и ныряли, разгибались и бежали опять. Девка сновала средь вагонов как челнок, она была тут своя. Внезапно врылась ногами в снег — перед распахнутой деревянной дверью сколоченного из черных досок товарного вагонишки.

— Лезь! — прошипела. Захохотала хрипло, грудь под платками студнем затряслась. — Прибыли!

Он влез первым, она за ним. Грубо вздернула подол пальтишка и выцветший ветхий салат юбки. Платки упали на затянутый льдом и заваленный рубленой соломой пол вагона.

— Давай, жми, паря, — прохрипела, как пропела. Так стояла — с вывернутыми листьями юбок, с голым животом, с приспущенными с ног дырявыми колготками. — Чо пялис-ся? Действуй!

Исса стоял и глядел ей не на живот — в глаза. Девка придвинулась ближе, обдала его табачным дыханьем и низко, басом выдавила:

— У тя чо, денег ваще нет? Чо зыришь? Или — не стоит?

Он положил руку Маньке на плечо. Одну. Потом положил другую. Тяжелую. Обе его руки, как чугунные рельсины, придавили книзу Манькины плечи. Ее лицо, бледное, с обмороженными, видать, много раз щеками, обсыпанное разбрызганной грязью веснушек, напомнило ему старый чайник с отбитым носиком, в нем заваривал он китайский чай в доме, откуда сегодня ушел навсегда.

— Ты чо?..

Он приблизил лицо свое к Манькиному лицу. Она думала, он ее поцелует. А он выдохнул из губ своих кроху теплого воздуха, и она долетела до ее губ — и тихо, печально их обласкала. А потом он отпрянул. И опять смотрел. И так стояли.

— О-о-о-о-о… — сказала девка. Личико ее сморщилось, как гармошка, и Исса понял — она сейчас заплачет.

И она заплакала. Легкие слезы лились. Губы втягивали золотую, теплую соль. Губы шептали сначала, а потом молчали. Исса вытер большим пальцем светлую влагу с ее рта, с подбородка, с пестрого яйца голодной скулы.

— Есть хочешь? У меня вяленый омуль в мешке.

— Хочу! — шепотом крикнула Манька.

Он сильнее надавил ей кулаками на плечи, и девка села на солому. Исса сел рядом. Скинул с плеч котомку. Нашарил рыбину, вынул за хвост. Девка громко втянула слюну.

— О-о, — изумленно возвел он глаза на Маньку, пускающую слюни, — да тут у меня… ого!.. откуда?..

Рука, трясясь, вытянула из мешка круг ржаного; кус масла, завернутого в вощеную бумагу; шмат сала; еще поискала на дне котомы — и вытащила алый огонь крепких, упругих соленых помидорин вперемешку с нефритовой зеленью соленых огурцов; еще пошукала — и вынула последнее, главное чудо — бутылку!

— Водка «Сто-лич-на-я», — прочитала девка по складам, как в первом классе. — Ну ты и мужик! Класс! А чо ж говном прикидывался! Вижу, вижу жопу рыжу! Не промах! Погуляем?!

Подмигнула ему, наблюдая так много прекрасной, как сказка, еды. Исса сгреб всю пищу у себя с колен и переложил на колени Маньке. Так сидела она, обхватив руками яства, держа их у груди, как живые. Рот ее смеялся, а слезы по лицу маслом лились. Исса поймал слезинку на ее щеке губами, и девка ойкнула. Он взял бутылку и зубами оторвал жестяную затычку. Глотнул сначала сам. Девке протянул.

— Угощайся, Манька…

Девка вздернула бутылку кверху дном, задрала рыжую голову, наклонила над сложенным в трубочку жадным ртом стеклянное горлышко. Хлебала живую ледяную ртуть крупно, жадно, со знанием дела, как мужик. Исса считал глотки: раз… два… три! Засмеялся.

— Запьянеешь!

— Не, ты чо? Я ж задрогла до костей! — Кровь помидорины всосала, втянула. Развернула сало, впилась в него зубами, как соболь в добычу. Исса поднатужился и разломил надвое хлебный круг. Глазенки-свечки девки горели, искрились.

— Эх, хорошо!

— Да, хорошо…

Они вместе ели, в промерзлом товарном вагоне, на соломе сидя, чудесную пищу земную; а может, две ледяные стрекозы человечьи, в небесах уже летели. Так хорошо, сладко было им.

Девка пила водку, жевала сало, а Исса хотел нащупать в мешке нож свой — и разрезать соленую древнюю рыбу, но сила, сильнее его, остановила его. Он глядел на стального от мороза, сабельно-стройного омуля, разлегшегося на коленях у Маньки вольготно и нагло, блестя то старым серебром, то церковным золотом, и восторженный страх заползал внутрь него, под ходуном ходящие ребра.

«Оставить рыбу эту жить. Зачем? Она и так мертва. Оставить! Она священна. Она…»

Пробормотал себе под нос, и сам не услышал себя: «Она поведет меня. Укажет мне Путь».

Манька сделала большой глоток, как удав, с жадной силой в себя ком пищи протолкнула — и взмахнула руками, будто ловила сорванное ветром с веревки белье:

— Ах ты, красотища! Оно ж и лучше, чем это… это…

Хотела непотребство выкричать, да смолчала.

И вдруг непонятно, с силой запела, и голос был не противный, приятный, хоть и с табачной хрипотцой, с простудным присвистом:

— Я девчонка-красотка,

Я в Сибири живу!

Хлеб да водка-селедка —

И держусь на плаву!

Ах вы, дикие горы,

Ах ты, мама-тайга!

Я любовница вора,

Костяная нога!

Мы по разику-разу,

А потом по второй…

Нету правого глаза —

А зато есть другой!

Под телячьим вагоном

Ночью воют волки…

А протез мой картонный —

Вместо левой руки!

Ах вы, лютые горы!

Я накрою на стол!

Я любовница вора —

С пятой ходки пришел…

И сама себя оборвала, заголосила по-другому, мелко, визгливо, разухабисто, яростно, чуть не плюясь, вот-вот вскочит да запляшет:

— Во все стороны тайга!

Во все стороны пурга!

Я марушка боевая,

Хоть не выше сапога… а-а-а-а!

— А ты это, что… — тихо спросил Исса и осторожно коснулся ее локтя, и едва тайком, из любопытства, руку не пощупал, — у тебя, что, рука и правда картонная? И нога — костяная?

Девка округлила глаза, бросила петь, отломила ржаного, откусила сала. Помотала головой, как собака, отгоняющая блох.

— Чо, всему на слово сразу веришь?! Ну ты даешь…

Он хотел сказать: «Не верю», — а вместо этого улыбнулся и тихо выдохнул:

— Верю.

Манька прижала ладони к жующему рту и затряслась вся, забулькала, закачалась: это она так хохотала.

— А ты, — с набитым ртом, сипло дыша забитым простудой носом, прогудела Манька, — ваще куда пресся-то? Бомж ты с виду! А в гондоне у тя — классная жрачка, однако! Чо, омулька-то бум? Или не бум?

И он услышал голос свой опять будто сверху, с небес, со стороны, из-под дощатого потолка конского вагона:

— Я пустился в далекий путь, чтобы встретиться с великим Буддой, носителем мудрости.

— Ёб твою ж мать! — промямлила девка и на миг прекратила жевать. — С кем, с кем?! С будой?! С будом?! Ах ты ж черт ты лысый! Ты знаешь чо?! Это слово… буд… ха, ха, ха!.. по-чеченски значит — пизда! Вот чо! Ах-ха!

— Ты чеченка? — тихо спросил.

— Я-то? А пес меня знает! Не, я гуранка! Козлиха сибирская, местная, ваще! А с чичом я с одним тут перепихнулась! Так он меня трясет… и все вопит: буд, бу-у-у-уд! Я думала, ё-о, в вокзале будет слыхать! Так орал! Ну, с рыбкой-то чо? Взрежем?

И тут за распахнутой в сизый иней и дрожь куржака дверью послышалось детское, слезное:

— Мама-а-а-а! Мама-а-а-а!

Девка глянула кругло, растерянно. Исса встал с соломы, выглянул в холод и железные ущелья мертво стоящих на приколе поездов. Далеко, через два или три пути, сдвинулся, гугукнул, пошел, набирая скорость, лязгая стальными скелетами колес, поезд. Рядом с вагоном, где трапезничали Исса и Манька, стоял мальчик, хорошо и странно одетый. Он держал в руках костяную шкатулку. Он плакал тихо и тонко, канючил, уже без слез — слезы все кончились, а может, застыли на морозе под веками: «Мама-а-а-а! Мама-а-а-а!»

— Ё-о, — Манька воззрилась на дивную картину, — это чудище еще откудова?! Только детского сада не хватало!

Исса спрыгнул из вагона на снег. Рельсина блеснула, как бок его святого омуля.

— Ты кто?

— Я потерялся-а-а-а! Я потерялся-а-а-а!

Исса видел: мальчик дрожит всем телом под темно-вишневым бархатным кафтанчиком, а кафтанчик надет на тонкое, длинное, из хорошего мягкого драпа, почти девчоночье пальтецо; оно бьет его по пяткам; а на голове у мальчонки бархатный берет, и он расшит крупным розовым жемчугом, да брось ты, наверняка стразами поддельными. Как крепко, отчаянно прижимает он к себе костяную шкатулку! Может, там деньги? Золото, может?

…или — бабочка высохшая, тропическая, коллекционная, густо-синяя, как небо над морем. Цвета Великого Озера, куда его путь неведомый лежит.

Он положил руку мальчику на голову, и бархат берета под его пальцами, пахнущими водкой и салом, заструился, разгорелся костром.

— Найдем мы твою маму. — Пересохло в пьяном горле. — Откуда ехали вы? Это город Иркутск. А вы на каком поезде ехали? Уехала мать? Без тебя? Ты… погулять вышел?

— Дай, пацанчик, шкатулочку сюда-а-а-а! — вкрадчиво, лисой запела Манька, наполовину высунувшись из вагона, протягивая к мальчонке жадные руки, пальцами пошевеливая, соблазняя. — Я пока подержу-у-у-у!

— Это не шкатулочка. — Мальчик слегка приподнял круглый костяной ящичек. — Это черепаха! Моя!

Исса глядел на мальчика, на черепаху, на подводное мерцанье розового безумного жемчуга, рассыпанного по швам багряного мягкого берета. Лицо у мальчика светилось бумажным елочным фонариком — нежно, изнутри. Носик кнопочкой. Ротик куриной попочкой. Маленький весь, и черепашка маленькая! Оба маленькие, а жизнь… тоже ведь маленькая… «Может, ты не мальчик, а старичок? Тогда кто же я?»

— Черепаха?..

— Черепаха! — сквозь неутешные слезы подтвердил бархатный малютка. — Моя-а-а-а!

Манька копной вывалилась на снег. Втянула вокзальную гарь сопливым носом. Шагнула к мальчику с черепахой.

— Чо мяукаешь?! А еще мужик! Черепаха, вишь ли! Дай сюда!

Она выбросила вперед руки, ухватилась за спящую черепаху и резко рванула ее к себе. Мальчик завопил, захныкал: «А-а— а-а! А-а-а-а!» — вцепился изо всех силенок, не выпускал родного зверя своего. Мать потерял, так хоть черепаха осталась!

Она и станет ему матерью! Манька орала, мальчонка визжал, они рвали друг у друга из рук несчастную черепаху, Исса стоял над ними недвижно, как вокзальный фонарный столб, и тут из-под вагона соседнего состава, казалось, такого мертвого, такого гробового, выметнулись два, три, о, уже четыре человека в синей форме, и две собаки бегут перед ними, ярятся, тянут поводки, ошейники душат хрипло лающие горла и пушистые загривки, и дергают люди из кобуры табельное оружие, и подбегают все ближе, а один — вот неуклюжий медведь! — падает на снег и ползет к ним по снегу, как лазутчик военный!

— Ё-о! — ослепительно визгнула Манька. Выпустила черепаху. Оттолкнула от себя мальчика, и он упал в испятнанный мазутом снег, пачкая красивенький бархатный кафтан. — Вот те и черепаха!

Мальчик лежал на снегу, глядел круглыми, покорными глазами юной нерпы. Черепаха лежала рядом с ним, как мертвая. На самом деле она была живая, просто спала. Манька заслонилась рукой от бегущих к ней людей, будто ей в глаза ударил мощный сноп белого, допросного света. Собаки лаяли на Маньку оглушительно. Рвались к ней. Вцепиться зубами ей в ляжку хотели. А может, и в глотку.

— Менты-и-и-и-и!

Тот, кто первым к ним бежал, наставил на Маньку пистолет. Прямо в лицо ей.

— Стоя-а-а-ать! Нашли-и-и-и! Она-а-а-а!

Манька развернулась, как боксер, и сильно, больно толкнула в плечо, в грудь Иссу обоими кулаками.

— Исса! Беги!

Мальчик перевернулся со спины на живот и накрыл телом, животом любимую черепаху. Состав, стоявший рядом на путях, тронулся. Прогрохотали мимо вагоны. Освободился путь. Ножево, омулево горели под морозным солнцем рельсы. Пустые рельсы. Чистые рельсы.

— Беги, Манька!

Она побежала. Она бежала вдоль рыбин-рельсов, убегала, а эти начали стрелять. Хлоп! Хлоп! Сухо щелкал челюстями смерти чистый и светлый морозный воздух. Хлоп! Мимо! Эх, Манька, многоножка-тараканька! Беги, не догонят! Жаль, сальце не доела! Всё всегда на свете белом жаль!

Грохот накатил, надвинулся ниоткуда, будто изнутри земли. Грохот придвинулся незаметно, оттуда, откуда никто не ждал. Заглушил захлебный лай овчарок. Не учуяли грохота. Не увидели тьмы. Запоздалый, предостерегающий крик чуть не разорвал ему молчащее горло: «Маня-а-а! Наза-а-ад!» — когда Манька, пытаясь перебежать пути, перепрыгнуть козой через рельсы, зацепилась носком разношенного, каши просил, верно со свалки, сапога своего за белую молнию рельса — и упала на рельсы животом, плашмя, и заорала от ужаса, а поезд уже накатывал, мчался, и нельзя было толкнуть его в фары, в грудь, в железную морду двумя бессильными кулаками.

Исса видел, как колеса переехали Маньку, перерезали ее пополам. Смерть прогрохотала, и он увидел ту половину, где недавно было Манькино живое лицо, руки, хватавшие перченое сало, рот, что жадно кусал алый терпкий помидор. Он смотрел на вздрагивающую плоть и на живую еще кровь. Кровь. Помидор. Флаг. Костер. Красный бархат кафтана; багряный бархат берета; розовый, бешеный, бегущий краем пропасти, живой жемчуг. Манькины ноги елозили по земле, они бежали, еще бежали. Вздрагивали. Уродливо вытягивались. Мальчик лежал животом на своей милой, родной черепахе, и он тоже видел разрезанную надвое тетю, и язык у него отнялся от страха и тошноты. Мальчика бурно вырвало на черный снег. Он лежал на снегу и корчился в приступах неодолимой рвоты.

— Не смотри, — сказал ему Исса тихо.

Стрелявшие в Маньку люди заталкивали оружие обратно в кожаные чехлы. На их лицах застыли ненависть, недоумение, отвращение.

— Что она сделала вам? — тихо, нежно и печально спросил Исса людей.

— Она убила человека! Шесть часов назад! Переспала с ним, убила и ограбила! — злобно выпалил синий милиционер, молодой совсем парень. Овчарка взлаяла хрипло раз, другой. — И вас бы вот тоже! Перестань, Манька! Фу! Сидеть! Чей ребенок?!

— Мой ребенок, — сказал Исса, наклонился и поднял мальчика, под мышки ухватив, с черной наледи.

— Чо так одеваете ребенка! Как на маскарад!

Парень в синей форме поглядел на расшитый жемчугами берет, потом на босые ноги Иссы. К голым загорелым ступням бежала, прожигая снег, наледь и наст, темная Маньки— на кровь. Кровь выжигала в снегу глубокие, змеиные трещины.

— Сам-то в катанках подшитых ходит! А дитенок в шапчонке тряпочной щеголяет! Тьфу! Бога благодари, мужик, что жить остался! Мы ее давно уж ловим! Да вот… судьба сама поймала!

Люди в мертвецки синей, казенной одежде побежали прочь, опять вдоль рельсов. Собаки снова натянули поводки. Две половины Маньки перестали вздрагивать. Не будешь ты отныне, светлых небес царица, носить собачье имя. Солнце сверкало царем на коронации. Забивало белые гвозди в живое, рыдающее горло. Исса вытер мальчику рот своею ладонью. Снял с себя холщовый плащ, ухватился за капюшон, не раз спасавший его от пустынной жары, и резко оторвал его, и хрустели, разрываясь, древние нити. Надел капюшон на голову мальчика, на кровавый берет.

— Вот. Тебе теперь не холодно будет.

— Дядя, а ты правда мой папа? — спросил мальчик, глубже насовывая на головенку старую волчью ушанку. — У меня мама актриса! У меня уже пап было много! Ты — новый!

Повернулся Исса. Пошагал прочь от мальчика с черепахой, от людей с пистолетами, от сладкого запаха крови. Мороз обжигал голову. Будто водку на голову выливали. Он отдал мальчику шапку, а надо было жизнь отдать.

ДНЕВНИК ИССЫ. ДАМАСК И ПАЛЬМИРА

палимпсест

писано на арамейском языке поверх греческого текста койнэ

Мати Света, тихая Мати! Там, где три бога, (там) боги. Там, где два или один, (Ты) с ним. Многие (стоят) перед вратами; но единственные войдут в Брачный Чертог.

Тихая Мати, прими!

Сделай двоих одним. Внутреннее (как) внешнее. Верхнее сделай как нижнее. Мужчину и женщину сделай (одним). Пресуществи мужчину в мужчину и женщину, а женщину — в женщину и мужчину. Сделай ГЛАЗ вместо глаза. РУКУ (вместо) руки.

НОГУ вместо (ноги). ОБРАЗ вместо образа. И, зрячего, идущего, (обретшего) Свет, за руку мою (введи) меня в Царствие.

Мати Света! Тихая Мати.

…сегодня Дамаск. Крыши…

…дошли. Вода — верблюду песня. Тихий воздух. Хлебы, на Солнце сушеные. Мешки…

Иные идут праведно. Иные вязнут во грехе.

…и тайны Мира Иного. Нахожусь (среди) живых во образе ребенка.

…палатки. Купцы вышли под звезды вознести молитву. Хотел (вместе с) ними вознести. Крыши (Дамаска) ладонями к небу (вздымались). Дышал тяжело. Воздух полон звона гор.

…звезд звона. Иду на Восток, я ребенок, хочу увидеть живого боевого слона. Отдыхаем (в виду) Дамаска. Хочу купить кинжал из твердой стали: зачем он? Хочу вступить (в беседу) с купцами — (они) сидят в благочестивом внимании и слушают (меня). И один говорю. И одинок.

Нынче стояла большая жара, и от жара (лопнула кожа) у меня на пятках, и стало больно идти. И сел на верблюда. Животное (снизошло) до меня. Мы почитаем зверей ниже себя, но может быть так, что они не ниже, а выше нас.

…Дамаске. Улицы полны красивых женщин и бедных, нищих стариков. Скоро умрут (старики). А красавица будет наряжаться, пока красива.

Жители Дамаска едят длинные плоские (похожие) на рыб лепешки. Напоминают иудейский хлеб. Мягче. Шел по улице и видел: в ряд сидят дети, юноши, зрелые мужи, (женщины) и старцы, и все ломают хлеб (между) пальцев и вкушают в молчании.

Подошел к ним и обратился: ЛЮДИ! ВКУШАЕТЕ ХЛЕБ ВАШ! ХЛЕБ МУДРОСТИ (ВКУСИТЕ) СКОРО!

Я стал смеяться и смеялся долго. И спросили меня старцы: Чему смеешься, мальчик? Слишком (молод) ты, чтобы над старостью смеяться! Ответил: Не над старостью вашей (смеюсь). От радости (смеюсь), что вы еще не знаете, но узнаете (меня).

Тогда женщины (сказали): Отведай с нами хлеба нашего!

И взял я из рук дамасских женщин (хлеб), и ел его.

И продолжал смеяться.

…юноши: Видим, что (чужой) ты! Чужого (нам) не надо! Ответил: Я иду своим путем.

…дети (спросили): Болят у путника ноги? Они почувствовали на стопах моих трещины мои. Я сел и вытянул (ноги) перед ними. Дети принесли теплой воды в тазу и (омыли) мне ноги. Возрадовался. Исчезла боль. И сказал: Иду на Восток, ибо надлежит мне (свидеться с) Великими Мудрецами, живущими на восходе Солнца! (Спросили) дети: Так будешь ли прославлен? (Снова) засмеялся. Ответил: Когда Жених выйдет из Чертога Брачного, тогда пусть (они) постятся и пусть молятся!

…это поток. Вышний Владыка — (это) река. Вышний Царь — (это) море; омывает ноги (ваши) внизу, а небо целокупно (отражается в) нем.

…из Дамаска в Пальмиру. Роскошь города Великого Сифа! (Они) говорят мне: Ты сын Господа Бога нашего. (На что) говорю: купцы, речи мои слушали ли внимательно? Отвечают: (Вознесем тебе) благодарственную песнь! Смеются (их губы), розовеют на солнце их лица. Говорю: Никому из тех, кто живет (здесь и сейчас), не дано (узнать) в лицо меня.

…узнает?

…обнял его, и с головы его скатился розовый (тюрбан? шерстяной платок?). Говорит: ты с нами в виде ребенка, а может, ты не (Вышний), а колдун? Вылечил захворавшего верблюда, а (хотели) прибить скотину.

…постиг солнечный (удар), и его вылечил. А (отправлялся) к праотцам.

…смеялись (сначала, потом) стали впадать в ярость и в (гнев). Вскочили и хотели бить (палками). Встал. Руки раскинул и стал похож видом на (крест). Не буду есть вашу еду! — сказал. Пока вы не поймете, что (Тот), Кто внутри вас, руководит вами! Если внутри вас (Вышний) — разве подобает вам бить и убивать? Подобает ли кричать по-скотьи, (визжать) как свиньи? Человек (сошел) с неба. Его же (принижают) все время. Помните: вы не земляная персть. Ваше жилище над вами, в (мире горнем).

…тогда они (закричали): Покажи, где жилище наше! Введи нас (туда)!

…не могу. Ибо не (Вышний) поселил гнев и ужас под ребрами вашими. А тот, с кем и я (сражаюсь). Вдохните глубже воздух, а потом отдайте дыхание. Пусть оно выйдет (вон). Очиститесь. Пусть первый, кто усмирит (…) в себе, станет напротив меня и скажет мне: Вот я, брат мой! Прости, люблю (тебя)!

…и (встал) передо мной. И сказал: Прости! Люблю!

…обнял его. Увидел: в черной бороде его блестели (слезы). И я (заплакал) вместе с ним от (…).

…(остальные) отвернулись. И сказал: Все сильны лишь слабостью своею, и никогда не отворачивает от (брата) своего лицо свое. И, плача, он все равно отвернул от (меня) лицо (свое). И сказал: Роскошь златого града Пальмиры превосходит все, виденное мною доселе! Но все сокровища (града сего не отдам за) один взгляд твой, брат мой, глаза (в глаза).

…плача, поглядел мне (в глаза). И поглядел ему (в глаза).

…глядели друг на друга.

…(глаза) глубже тысячи морей, глубже тысячи тысяч гладко обточенных (…), смарагдов и (…). Ярче хризопразовой (колонны) храма Соломона сияли (глаза) его! И сказал ему: Брат мой, понял ты, любовь правит миром?

…(но) смеялись, хоть и кивали (головами).

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ

Нынче подошли путники совсем близко к Дамаску, его же жители пустынь именуют Дамашк. Благословенный град аш-Шам, сиречь Дамаск, воссиял из гор и марева пустыни, земной Эдем!

Мой господин, нежный мой мальчик! Не знаешь, что разбили купцы твои палатку свою близ деревеньки Бейт-Лахья, где жила праматерь Хева. Я знаю, я.

У Хевы был красивый сад; она разбила его в память об Эдеме, откуда изгнана была вместе с мужем своим, грешным Адамом. Красные яблоки прятались в темно-зеленой, мрачной листве. Пылали померанцы скифским золотом. Сладкие сливы таяли диким медом на языке. Крупные, тяжелые виноградные гроздья свешивались с гибкой подсохшей лозы, и цветом были: чистый аметист, синий лазурит, прозрачно-зеленый хризопраз! Драгоценности — плоды земные, и плоды земли — самоцветы. И те и другие праматерь Хева любила. Однажды сын ее младший, Авель несчастный, в подарок ей гроздь густо-алых гранатов принес. Замерло сердце у Хевы. Почуяла кровь.

Помолилась за сына! Да поздно.

Все мы чуем кровь всегда и везде! Загодя чуем! Да не умеем читать земли знаки.

А вот мальчик мой, Господь мой, умеет!

Разожгли купцы костер на свежем воздухе. Жарили мясо, косулю у охотников задешево купили. Освежевали. На вертел насадили; ярко, гордо горел одинокий огонь. Жир капал в костер, шипел, маслом в огонь с раскаленных небес капали звезды.

Сидел Исса слишком близко к огню, красные когти огня вонзились в подол его плаща. Обнял огонь Иссу. Вмиг плащ его стал красным и золотым!

Я ахнул. Думал — он закричит и заплачет!

Нет. Так не вышло. Ни крика, ни стона. Встал над костром. Руки к огню протянул.

Купцы заорали недуром, надрывая глотки: «Ты горишь! Горишь, Исса! Скорей беги к реке! Там — река!» И пальцами в кромешную тьму тыкали: беги, мол, туда! Скорей!

Не шелохнулся. Огонь взлизывал до ладоней, до дрожащего подбородка.

Стоял над костром. Горел. Морщины мгновенно и страшно изрезали лоб.

И я видел, как мгновенно, быстро седеет одна, потом другая рыже-русая прядь.

Белым снегом, инеем морозным голова покрывалась.

Первый огонь, который усмирить, полюбить было надо.

Если дикому зверю положить руки в зубы, зверь пасть на живой плоти сомкнет, и человек рук лишится.

Если голову укротитель в бешеном, веселом и пыльном цирке, на арене, засыпанной опилками, на виду у всего амфитеатра, у толпы всей, дико вопящей, зверю в разверстую пасть засунет — хищник, лишь тонкую паутину человечьей слабости почуя, немедленно человека растерзает; и голова его, с мозгом мягким и сладким, лучшим лакомством для зверя будет.

А что же огонь? И огонь — зверь. Хищна, необорима его природа. Владеть ею нельзя. Приказывать — напрасно. И лишь только любовью…

Они кричали: «Беги! Беги! Скорей! К реке!»

А реки-то и не было. Не было реки рядом.

Лишь тьма, тьма жаркая, пустынная — черной мертвой водой вокруг стояла, черным колесом катилась по ободу времени.

И купцы увидали. И я увидал, из поднебесья своего. Медленно, медленно сползло пламя с Господнего хитона. Медленно стали сворачиваться в красные кольца, опадать на землю алыми, бронзовыми листьями лепестки, языки огня. Из алых они становились — голубыми. Из золотых — синими. Из кровавых — небесными.

Мальчик мой весь стоял теперь в объятиях синего, мощного света!

Да, света; а не огня.

Он весь горел; и синее пламя пробивалось наружу у него изнутри, из-под ребер, из-за ключиц; и улыбка тихо светилась на золотом, нежном, почти младенческом сейчас лице его; и тихо, тихо опустил он руки перед покоренным костром, и тихо улеглись возле его ног, как укрощенные красные волчата, львята играющие, опасные, гибельные пламена.

А сам он стоял в пламенах целебных, непонятных; бессильных что-либо сделать его коже, его одежде, его глазным яблокам и всей остальной его плоти — пяткам и ляжкам, ресницам и волосам, мышцам и костям.

Он горел на глазах у друзей его! И вот огонь отступил.

Он умирал! И вот он жив.

И даже следа ожогов, волдырей, к коим нельзя прикоснуться, а также сажи, в кою превратился край одежды его, не отыскать нигде на нем.

И в круге синего, ярчайшего света стоит он, и купцы, сев на землю от изумленья и ужаса, глядят, глядят на него безотрывно, ибо не знают, опасен ли голубой огонь, внутри же него Исса пребывает; и как долго синее пламя будет обнимать спутника их; и нужно ли звать на помощь, да и кого в пустыне звать?

Разве дикий кот прибежит, напуганный криками, полосатой, пятнистой тенью под ноги шарахнется, и не успеет Черная Борода сдернуть с плеча колчан и выдернуть стрелу.

«Эй, Исса, — робко, вмиг охрипшим, осипшим голосом позвал его, молча стоявшего, Розовый Тюрбан, — цел ли ты? В воздухе мясом горелым не пахнет. Как исцелился ты? Кто помог тебе?»

Замолчал; и все услышали звуки теплой ночи.

Пах пряный чабрец. Доносился нежный, еле слышный треск — трещали крупные, как поросята, жирные цикады, а иной раз в чернично-черном воздухе просверкивала серебряным призрачным крестом железно гремящая стрекоза. Огромные стрекозы летали взад и вперед, натыкаясь то на морды верблюдов, то на скулы людей или тюрбаны их. Жара, доверху наполнившая, как вскипяченное на огне буйволиное молоко, весь долгий, будто заунывная песня, день, к полночи превратилась в сладкий, вязнущий на зубах, медленно текущий в сонное горло рахат-лукум: жару можно было кромсать ножом, кусать, смаковать, наслаждаться ею, а не страдать от нее.

И в томной, пряной ночи услыхали купцы голос мальчика, неподвижно у догорающего костра стоял он, объятый нежно-струистым, бирюзово-синим светом:

«Не бойтесь. Никогда ничего не бойтесь. Люди боятся огня. Боятся злого разбойника. Голода. Неразделенной любви. Боятся ступать стопой в новые земли. Боятся смерти. Да, главное, самое верное — смерти они боятся».

«А ты?! Разве ты не человек?!» — крикнул Черная Борода.

«Я человек, — тихо сказал Исса, — и вы тоже люди».

«Ты горишь светом геенны!» — положив ладонь себе на горло, хрипло воскликнул старик, лицо коего было похоже на старый, высохший инжир.

«Вы видите свет. Я тоже вижу свет, — сказал мальчик, мой господин, спокойно и весело. — Возблагодарим же Бога за свет».

Он поднял руки над костром вверх, к звездному небу. И запел тихую молитву. О Матери Света пел он. Этой молитвы купцы не знали, но послушно подпевали ему. Черная Борода плакал от страха и радости. Длинные Космы дышал тяжело. Старый Инжир улыбался беззубо, шамкал молитву черной пропастью рта.

И только Розовый Тюрбан, глядя на синий торжественный свет, в коем стоял мой Господь, чуял ноздрями запах хвои и брусники, чувствовал за спиною шелест кедровых игл, воронки колючей леденистой вьюги, укрытые белой парчой скаты громадных увалов к густо-синей, полной памяти и смерти зимней воде, и спина его, не глаза его, содрогаясь, видела валы диких волн, яростно грызущих хлебный белый берег; видела восставшие мужской любовной плотью ледяные торосы, перевернутую лодку, привязанную к деревянному колу тяжелой чугунной черной цепью; видела россыпи и вспышки огней в черном зените, безумных числом, яростных богатством, равнодушных ослепленьем, посмертных сокровищ холодных.

А назавтра четыре купца, и Царь мой с ними, и семь их покорных верблюдов снялись с места ночлега — и шли весь день, и на закате солнца подошли к достославному граду аш-Шаму, он же Дамаск, и вошли в город.

И я летел над ними, сложив ладони свои прозрачные над головой мальчика моего маленькой живой шапочкой, чтобы светила лучи не напекли ему русое нежное темя.

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. БАНДИТЫ

Он залез в холодную пустую электричку, и долго сидел там, и очень замерз.

Настало время, и электричка тихо стронулась с места, и поехала, и колеса застучали.

А Иссе казалось, что это стучат его родные цимбалы, деревянные ложечки, сухие косточки: цок-цок, цок-цок! Дерево, звени! Кость, стучи! Время, стучи сухими костяшками! Прямо мне в сердце стучи.

Понемногу набирался народ в электричку. Она недолго стояла на станциях. Со змеиным шипом открывались и закрывались двери. Исса сидел, прижавшись плечом к замерзшей плахе окна, подобрав под себя ноги в катанках. Холодно было его голой голове.

Он с удовольствием глядел в дырку, продышанную жарким ртом того, кто ехал здесь прежде него: в прозрачную линзу видны были фонари и рельсы, огни и крыши, иные города и дальние страны. Наконец электричка остановилась, резко и грубо, звякнув всем железным скелетом, и Исса, пошатываясь, встал, разминая ноги и спину.

— Всё! Конечная! — провыл в ухо мужской волчий голос. — Давай, гололобый, вытряхивайся, однако! Все уж вышли!

Снизу вверх взглянул на кричащего Исса. Не хотелось ему отвечать. Спать хотелось.

— Куда приехали? — разлепились губы.

— А куда ты, батя, однако, ехал?! Ну ты даешь! Пить надо меньше! Черемхово это! Давай, давай!

Встал Исса. Улыбнулся лучезарно. Чем бы наградить заботливого попутчика? Сунул руку за пазуху. Вытащил из— под холстины плаща, из-под нежно-тканого хитона — там карман у него был потайной, — брошку интересную, в виде синего жука-скарабея.

— Бери, — протянул ладонь, и жук лежал на ладони смирно, не страшный совсем. — Чистейший лазурит. Из священных копей Та-Кемт. Всю жизнь у сердца берег. Любимым не подарил. Тебе дарю.

Мужчина в мощном, как перевернутая пирамида, овчинном треухе взял в руки безделку, повертел, ухмыльнулся. Верхняя челюсть мужика розовела совсем без зубов.

— Хах! Чо это ты, батя! Охерел, чо ли! Может, тебе самому… — Быстро сунул синего каменного жука в карман. Быстро подумал: «Продам, однако… Толкну Кешке-Сутяге за тыщу… и выпью… один — в хлам напьюсь…» — Ну давай! Выйдем отседа, чо ли, а то щас лепестричка уедет! И мы, ядрить, обратно в Иркутск! А оттеда — сюда! По шпалам! По шпалам!

Вышли из вагона. Мужик в треухе с сомненьем поглядел на восставшие под ледяным ветром седые волосенки Иссы.

— Да-а-а, плохо те, дед, без шапки! А знаешь чо! — Размотал с шеи шарф, навертел на голову Иссе, вроде как тюрбан. Засмеялся: работой остался доволен. — Вот и не отморозишь ухи! Пойдем щас со мной! Тебе, — толкнул локтем Иссу в бок, — согреться не помешает!

Исса шел по снегу босыми ногами. Легко шел, ступал радостно.

По снегу, как по облакам.

Так и шли по Черемхову: Исса в тюрбане, мужик в треухе. Косился мужик на Иссу: ну чем тут поживиться? Нечем тут и полакомиться! Хилая добыча! Однако вел к себе на хату, в низкий, плоский, в землю мертвой черепахой вросший, срубовой чернобревенный дом. Каменные дома сменились деревянными, внезапно повалил густой и дикий снег, и глаза Иссы ослепли от белизны, метущей адской метлой с сажевого, угольного неба. И пахло углем, гарь легко входила в ворота груди и царапала когтями легкие и грудную кость.

Мужик, переходя дорогу, крепко взял Иссу за руку: чего доброго, зазевается, машина собьет дурака! Исса вроде обрадовался, руку живую крепко сжал. Так и шли, рука в руке, как дети малые, до самого дома.

Черные бревна плыли в белом кружеве черными кашалотами. Мужик забабахал в дверь сапогом. Им открыл человек, и не было глаза у него, и черная повязка на слепом глазу, и бежала черная лента через лоб. Мужик в треухе выдохнул:

— Шуня, вот гостя привел! Примешь?

Названный Шуней молча пожал плечами. Рукой махнул.

Мужик сдернул треух и оказался под треухом смешной, маленький: рожа колобком, на лбу нотопись морщин, волосенки пухом цыплячьим, скулы горят малиной, ручонки, как у младенца в колыбели, воздух стригут, так быстро, нелепо машет ими! Пока в комнату шел, с себя сбрасывал треух, тулуп, все тряпье на пол летело, и Исса подумал: ах ты неряха. Одноглазый кивнул на стол. Исса обернулся, воззрился. Стол был снедью уставлен, и богатой. Глаза разбежались. Алые крупные рубины икры на хлеб с маслом щедро навалены; черная, осетровая запрещенная икра — в фарфоровой вазочке посреди стола; пук черемши пахучей — прямо из литровой банки торчит, на всю столешницу чесночный, могучий дух изливая; на жестяном подносе — зажаренная до красноты курица беспомощно, жалко растопыривает бабьи ножонки; в блюдах, в тарелках, в мисках алюминиевых, грязных, непотребных — куски мяса, ломти сыра со слезой, жаркие апельсины, колкие ананасы, жар и огонь мандаринов, мощь круглых громадных яблок, а вот и виноград свешивает гроздья, синие, сизые, еще от мороза не отошедшие, через край позолоченной — ах, краденой — вазы!

«Украдено, все это украдено, все это не на свои деньги куплено», — кровью билось, стучало в голове.

— Жри! — крикнул Колобок и вымахнул вбок крабьей ручонкой. — Лопай! Радуйся, Шуня угощает! Шуня сегодня добрый!

Одноглазый подошел вразвалку. Взял Иссу за шиворот. Ростом он был выше Иссы. Шире в плечах. Приподнял Иссу над полом за шкирку, как котенка. Исса уловил запах гнили и коньяка из презрительной щели рта.

— Да, я добрый, — процедил. — Но не всегда.

На пол опустил. Толкнул Иссу в спину. Исса отупело сел на табурет, за стол, на снедь глупо таращился.

— Ешь! — страшно крикнул Шуня и сложил пальцы в похожий на тыкву кулак.

Исса наклонил голову, мелко задрожал, придвинул к себе миску с жареным мясом, банку с черемшой, от мяса откусил, рванул из банки черемшу, зажевал, как бык — сено. Руки сами подволокли ближе вазочку с черной икрой. Осетровой икры он так давно не едал, что и забыл ее вкус. Ниже опустил лицо. Икру понюхал. Пальцем — зачерпнул. Палец облизал.

Шуня стоял и сипло хохотал.

— Ешь, ешь, ешь! Да ты ложку возьми! Чудо гороховое! — Обернулся к Колобку. — Где подцепил? Зачем приволок?

— Он нам это… — Колобок шмыгнул носом. — Ну, это… На стреме постоит…

— Постои-и-и-ит! — передразнил мужичонку Шуня. — Держи карман шире!

— Ну, если ты ему покажешь, как надо…

— Не «как надо» я ему покажу, а ствол! — хохотнул Шуня — и вытащил из кармана широких, как флажные полотнища, брюк аккуратный револьвер.

И Исса смотрел на оружие и думал: а как из него стреляют?

И больше ни о чем, в виду роскошной и царской еды, не мог думать он.

Снова наклонил к черной икре голову. Замерзшие руки отогревались. Пальцы ломали хлеб. Чистили мандарин. Он ел икру и мандарин разом, сошедши от счастья с ума. Зубы вгрызались в душистое сочное мясо, и он чувствовал себя ласковым, прикормленным зверем. Наслажденье оборвал Шуня. Он поднес дуло к виску едящего Иссы и тихо, зверски выдохнул:

— Ты. Ешь-то ешь, да не зарывайся. Пора и честь знать. Обед, знаешь, надо отработать.

Исса утер рот ладонью. Поднял светлые, ясные глаза к Шуне.

— Как? Что?

Он на миг оглох от радости и изобилья еды. От тепла и чуда приюта.

Шуня вытащил из кармана бумажный пакетик, отсыпал что-то из пакетика себе на ладонь, закинул вверх лицо и сыпанул в нос белый странный порошок. Единственный глаз Шуни, выкаченный, как у старого рака, потеплел, наполнился сладким, сиропным сияньем.

— Что слышал. Ведь не глухой? Давай выпьем! А то ты все жрешь, а пить-то когда будем?

Шуня налил в две длинные, узкие, как рыбины, рюмки серебряной водки, и рюмки вмиг запотели — ледяная водка была. Исса понял, что сидит за столом и ест во всей амуниции — не сняв дорожного плаща, не развязав ремни сандалий, не стянув со спины походного узелка. Стыдно! Хотел встать и раздеться. Властная рука пригнула его плечо к столу. Рюмка жалобно зазвенела о рюмку.

— Пей!

Исса поднял рюмку и, дрожа, вылил водку себе в рот. Шуня щедро захватил столовой ложкой икры и всунул ложку в зубы Иссе, и Исса чуть не подавился. Глотал, как рыба, немо и затравленно глядя на Шуню, а Шуня ржал бешеным конем, не унимался. Снова наливал водки; и снова пили, и Исса едва пригубил, а Шуня жадно вхлюпнул водку в себя, а тут и Колобок вертелся, и резал, и уносил-приносил блюда со снедью, и подавал, и подливал; тут и коньяк объявился, в пузатой арбузной бутыли, оплетенной сухим красноталом; и еще люди вошли, имен их Исса не знал, но все до одного бандитского вида были они, а он был уже чуть пьян и потому их не испугался.

Чьи-то кулаки посунулись к столу, чьи-то руки хватали и терзали еду, глотки смеялись и выталкивали ругательства, кудри вились, в коньячные бокалы окунали носы, кто-то вылил коньяк себе на затылок, за шиворот, зубы блестели хищно, волчино, и Исса увидел — на костяшках чужих пальцев, на наглых руках, грязных, может, в вокзальном мазуте, протянутых к полному жратвы столу, запеклось красное, горячее, страшное. Кровь.

Еда вперемешку с кровью. Коньяк и белый порошок, от которого дуреют навсегда. Револьвер валялся около вазы с виноградом. Колобок внес кастрюлю с гранатовыми друзами красной свежей икры — только что сам взрезал кету, сам серой солью икру густо усолил, — и взгромоздил на стол. Стол был корабль, нагруженный награбленным добром, он шел, проламывая волны снега и времени, и не тонул. Он не потонет никогда.

Воры, убийцы, разбойники, вы живы всегда, а что вам силы жить дает? Неужели чужая боль, чужая смерть вам радость и счастье несет? Чужие деньги берете, чтобы едою столы завалить, брюхо свое потешить, а если у вас — украдут? Если жизнь свою — отдадите?

И отдадим. И не страшно. И плевать!

Лысый дядька, щеки до переносья в синей щетине, разинул мохнатый рот, золотая серьга блеснула в кривой коричневой ракушке уха. Он заорал и оглушил Иссу, и Исса не сразу понял, что это была песня.

Ах, востро-востро у пчелки жалко!

Перышко, ты режешь ли каво?!

Наплевать на жись, ее не жалко!

А жалко тольки поцалуя тваяво!

И все бандиты за громадным столом-кораблем навалились на рюмки и стаканы, как гребцы на весла, и яростно, вразнобой, зубами сверкая, грохнули:

А жалко тольки поцалуя тваяво!

Шуня размахивал вилкой. Дядька с синими колючими щеками повернул мощную голову к ночному окну, под люстрой мигнула серьга золотым птичьим глазом.

Седня я вас, овцы, перережу,

Седня поработаю скобой!

Мене сломает ребры ветер свежий,

А все жа поцалуюсь я с табой!

Хор диких мужиков, похожих на оборотней, напяливших на башки волчьи и медвежьи шкуры, грянул на всю хату:

Мене сломает ребры ветер свежий,

А все жа поцалуюсь я с табой!

— Ты чо прискакал-то в Черемхово, конь педальный? — под гром голосов спросил Иссу Шуня и влил в рот еще бокал коньяка. Коньяк он пил залпом, как водку, и это было нехорошо. — Чо ты тут потерял?

— Ничего. — Исса глядел Шуне прямо в глаза. — Меня зовут Исса, и я пустился в дорогу, чтобы найти на земле Мудрых, сесть перед Ними на снег и говорить с Ними.

— Мудрых?! Это мудаков, блядь?! — взвыл Шуня и свирепо захохотал, затрясся весь, как холодец, и колыхался жирный живот его, и мощные плечи, и бульдожьи щеки. — Ну ты сам мудер, мудак! Мудозвон ты, я погляжу! Ты вот что! — Рванул со стола револьвер. Взвел курок. Опять нацелил на Иссу, в лоб ему. — Понял ты все, кто мы тут?! Да-а-а-а?!

— Понял, — кивнул Исса.

Бандиты пели хором:

Кровью ты мене не запугаишь!

Сам чужую кровушку люблю!

А узнаю, если изменяишь —

Сам табе богатый гроб куплю!

— А если понял, то, елки, работать на нас будешь! Не всю жизнь, конечно! Не всю, нет! А так, немного! Отработаешь трапезу — и отпустим тебя! Муда-а-а-а-ак!

— Что я сделаю для вас? — тихо спросил Исса, и нежно блеснули в свете старинной рогатой, замызганной люстры, висящей над растерзанным, забросанным мандаринными шкурками и алыми панцирями раков, источающим тысячу запахов мощным столом, юные, шелковые длинные волосы его. И кончиками пальцев, как бы в ободренье себе, он незаметно висящую на груди на тонком ремешке маленькую нэцкэ пощупал.

— А ничо особенного! Постоишь ноченьку на морозе! По сторонам позыришь! И все! И гуля-а-а-ай!

— Последишь, ты, мудак, когда мы хазу одну чистить будем, понятно? — выстрелил Иссе в ухо дробным шепотком Колобок.

— Ну что?! Сегодня идем?! Сейчас!

Грохот голоса Шуни оглушил на миг Иссу. Улыбка, светлее ясной, розово горящей в ночи бурятской луны, взошла на лик его. И так он сказал:

— Идем.

Темень густела, пласталась слоями. Крыши осыпались крошевом, кусками старой жести. На зубах хрустел мороз. Лица метались и вспыхивали, голоса летали от лица к лицу, как тугие, ржавые ледяные снежки. Шли тихо, тише волков. Окна горели белесо, плева мороза медленно, неотвратимо затягивала их. Воры умели красться; Исса же не умел. Он шел, наступая на снег всей тяжелой босой ступней, и снег, громко скрипя, обжигал ему пятки. Тюрбан, сделанный из шерстяного дырявого шарфа Колобка, давил ему на лоб, на темя зимней короной. И знал он, что он Царь; и тихо нес это в себе, как несут тонкую свечу у груди.

Подошли к дому. Хруст снега под ногами. Идите тише! Да мы и так тише мышей. Двое встали у темного озера окна; еще один уперся руками в подоконник; еще один, ловкий, как черная обезьяна, закарабкался по его спине, по лопаткам, встал ему на плечи — и дотянулся до форточки. Белые черви пальцев ползли по обшарпанной оконной раме. Форточка открылась. Колобок просунул в нее голову. Потом вдвинул плечи. Пополз, и вот уже тощий его зад скрылся за тускло, лунно блеснувшим стеклом.

— Молодец, — прошептал Шуня, — молодец.

Оконные створки распахнулись изнутри. Люди посыпались в квартиру черной чечевицей. Они внезапно стали крошечными, мелкими, черными зернами, бисеринами черной прощальной икры. Что они делали в чужом ночном жилище? Черная людская дробь раскатилась по углам. Из тьмы раздались придушенные крики. Вопль прорезал черный воздух. Исса стоял бледнее снега. Он молился.

— Ты! На стреме! — прорычала, высунувшись из окна, голова. — Следи! Не то!..

Блеснул черный ствол револьвера. Вот они все уже снова на синем снегу, перед ним. В руках чемоданы. Узлы. Кто-то за пазуху толкает шуршащее, жесткое, бумажное. Кто — дышит тяжело, и запах несет на себе, на одежде, соленый. Исса ноздри раздул. Кровь! Кровью пахнет.

Не севрюгой, не балыком, не соленой семгой, а кровью.

А может, и севрюгой, и белугой, и осетром, и икрой, и балыком?!

И это только сон, и он сейчас проснется у костра, и обведет глазами верблюдов, и ветер отдует воловью шкуру от входа в палатку, и далеко в ночи, на крепостной городской стене, разнесется клич третьей стражи: «Оэ-э-э-э! Оэ-э-э-э-э!»

Нет. Не сон. Жизнь. Все слишком настоящее.

— Валим! Пора! Ты! В Багдаде все спокойно?! Или как?!

Ствол уперся Иссе в бок. Он отвел рукой черное железо.

— Нет, — сказал он спокойно. — Не спокойно. Неспокойно в Багдаде.

— Что ты мелешь! — Лицо Шуни стало вспучиваться мелкими подкожными рисинами, будто на глазах — прыщами покрываться. — Что…

И тут Исса сказал медленно и внятно, и громко, чтобы все слышали:

— Вы никогда больше не будете воровать. Вы никогда больше не будете убивать.

— Что-о-о-о-о?! — Шуня выше поднял револьвер. — Вы все слы-ы-ы-ы-ы…

— Вы сейчас внесете обратно в дом все вещи и деньги. Вы вынесете из дома вон, на снег, людей, которых вы сейчас убили. Вы положите их на снег лицом к небу, — продолжал Исса. — Вы вытащите на снег из дома старый шкаф, разломаете его на доски и из досок сколотите мертвым гробы. И вы понесете мертвых в гробах на кладбище, оно здесь у вас совсем рядом. И я пойду с вами. И вы будете копать мертвецам могилы. И похороните их. И встанете на снег на колени и помолитесь за них. И больше никогда, никогда не убьете. И не украдете. Никогда. Никогда.

— Идио-о-о-о-от! — шепотом крикнул Шуня. Револьвер в его руке прыгал. — Сам моли-и-и-ись! Перед сме-е-е-е…

Шуня озирался по сторонам. Творилось непонятное. Напарники белели хуже снега. Прозрачными, призрачными становились лица их. Иной человек валился боком на снег, будто кто отравил его. Корчился в кашле. Слюна тянулась изо ртов белыми плетями. Кто-то бил себя по голове, будто бил в барабан. Катались по снегу. Живые бочонки. Пустые коньячные бутылки. Пустые банки из-под красной, черной икры. Пустые кости и кожа, а под ними — впервые освобожденный дух; и очень больно это оказалось. Кто-то вскочил со снега. Пьяно, жутко смеялся. Кто-то уже пауком полез обратно в окно. И оконная створка слюдяным, серебряным флагом дергалась на ветру, моталась.

— Черт! — крикнул Шуня и выстрелил в воздух. — Куда!

Не слушали его. Не слышали. Глядели только в лицо Иссе. Пятились. Ползли по снегу, протягивая руки к ногам Иссы, трогали крючьями пальцев его ноги. Его нищие, грубо подшитые войлоком и свиной кожей катанки.

И уже тащили, выталкивали из окна минуту назад убитых людей — маленькую девочку и, верно, ее мать, длинноволосую молодую женщину с лошадино-длинным лицом, и голые, худые ребра женщины меж клочьев изодранной в последней борьбе рубахи сверкали в лунном свете деревяшками ксилофона, а труп девочки испуганно, грубо, как собачий мосол, бросили на снег, и вокруг мертвого ребенка образовалась белая, чистая пустота.

И так лежала убитая девочка в круге снега, как в круге света.

И убитая мать ее валялась рядом, в квадратной гробовой тени от навеса крыши.

И уже громоздко, угрюмо валился, падал из орущей немой пасти окна старый шифоньер, и сапоги и руки жестоко, будто опять убивали, разламывали на доски, как и было приказано, старое дерево, старую фанеру, старую березу и ель. И стучали молотки. И визжали пилы. Разыскали, на то они и воры, инструменты в кладовке. Мужчины в доме не было, он умер или ушел, а инструменты остались.

Шуня стоял с револьвером в руке. Тряслись, как у верблюда, что хочет плюнуть да не может, губы его. Черная повязка надвое рассекала лицо. Будто черный шрам или полоска черной, запекшейся крови.

— Что вы творите! Эй! Гады! Дряни! Я ж вас кормил! Поил! Это все… он!

Он давно догадался, кого тут надо убить.

— Этот приблуда во всем виноват!

Колобок поднял молоток, чтобы глубже заколотить гвоздь в самодельный гроб, и не опустил руку. Из шкафа, из ребра— стых досок выпала кукла. Фарфоровое личико; рыжие мочальные космы. Платье в горошек. Резиновые голые ноги. Кукла упала на снег перед коленями Колобка и хрипло сказала:

— Мам-ма!

Колобок заплакал. Из рук у него выхватили молоток. Гвозди входили в дерево на лютом морозе, как в масло. Шуня наставил револьвер в грудь Иссе и выстрелил.

Он выстрелил, и пуля, вылетев из дула, описала в морозном звездном воздухе огромный круг и снова влетела в черный круглый железный рот револьвера. Изумленно глядел Шуня на револьвер в своей руке. Перевел глаза на Иссу. Исса стоял смирно и тихо, босыми ногами на синем снегу, и грубую холстину плаща полночный ветер мотал, вил у него за спиной. А вокруг затылка Иссы вставало нежное, чуть видное сиянье. Как вокруг Луны в сильный, неистовый мороз, когда и дышать нельзя, и плакать тоже: слезы на морозе застывают. Все стынет: и кровь, и масло. Глаза стынут в орбитах.

— Так вот ты кто, — потрясенно сказал Шуня, и смех поздней, страшной догадки покривил его одноглазое лицо.

Трещины пошли по лицу его, как по разбитой яичной скорлупе. — А я-то…

— Брось револьвер, — просто сказал Исса.

— Ты мудреца искал, чтобы поговорить! А может, со мной поговорить бы надо!

— Говорю с тобой.

— Говоришь! Да, говоришь! А говорить-то о чем?! Говорить-то больше не о чем! Все уж сказано! Сказали всё! И я! Всё! Сказал!

Исса видел, как ходит ходуном его рука, сжимающая оружие. Шуня размахнулся, чтобы бросить револьвер на снег, Исса это видел. Да будто толкнули Шуню под локоть. Он криво развернул руку, выставил углом локоть, ветер отпахнул полу его могучего толстого тулупа, он, будто пацан — леденец, засунул дуло себе в рот и нажал курок.

Исса стоял над мертвым Шуней, а воры заканчивали мастерить сумасшедшие гробы.

Когда они прекратили бить и колотить — осторожно, аккуратно положили в корявые гробы, из нафталинного шифоньера сработанные, убитых мать и дочь, и накрыли крышками, и забили гвоздями. Вскинули на плечи.

Исса сопровождал воров, с гробами на плечах, на кладбище. Они прошли мимо всех могил и оград к самому краю, туда, где погост незаметно переходил в таежный бурелом.

«Он все сказал, — билось внутри Иссы солнечным, ясным светом, — он все сказал. И все речи уж все давно сказали. Уже не слушают речь. Да, это он мудро, хорошо сказал. Никто уже не слушает слова; и речь становится мусором, швалью, грубой подстилкой, плевком площадным. Слова не услышат, так, может, хоть свет увидят? Ангел мой! Дай мне света! Больше ни о чем не прошу».

В пустой и открытой, только ветер гулял между стен, каптерке могильщиков взяли, схитили лопаты. Долго копали на морозе яму. Хотели две могилы, да осилили только одну. Вечная мерзлота звенела под лопатами, летела ввысь мелкими алмазными осколками. Люди положили в яму сначала мать, на нее — маленький гроб: дочку. Засыпали землей. Забросали снегом. Потом, как и просил их Исса, встали в снег на колени, и каждый, как мог, молился.

Исса повернулся, пошел, глубоко вдавливая следы свои в чистый снег. Он еще слышал, как плакал Колобок. Над головой Иссы падали с небес, прочерчивая небо полосами белой крови, крупные синие, как дареный Иссой Колобку круглый саянский лазурит, владычный скарабей, драгоценные звезды.

Звезды падали и умирали. Исса шел и молился.

Он шел краем кладбища, потом краем тайги, потом краем смерти.

ДНЕВНИК ИССЫ. РАЗБОЙНИКИ

палимпсест

Я бросил огонь в мир, и вот я (охраняю) его, пока (он) не запылает.

…стерегу костер. Разжег его.

Кто заговорит на моем (языке)? Когда?

…говорит на языке своем. Я всех понимаю. Меня никто не (…).

Еще услышат. Изменятся? (Все) умрут, неизменные.

(Или — не) все умрут? Да, не все (умрут). (Но) все изменятся.

…нет ничего неизменного в мире, под (мертвой?) луною.

Мы прошли Пальмиру и (дивовались) на богатый город. Но и бедные (кварталы) в нем тоже есть.

…напали разбойники. Подошли к нам на бедной (улице) и приставили (ножи) к нашим горлам.

Сказал: Что вы (хотите) от нас? Наши жизни? Сказал: Возьмите их.

Молчали, смеялись. Тогда (сказал): Дайте мне (нож).

…из разбойников, растерявшись, протянул мне нож.

Взял я нож, взмахнул им и (разрезал), на глазах у (разбойников и купцов), руку (свою), запястье (свое). Полилась кровь. И смотрели люди (на кровь), будто впервые видели (ее).

Сказал так: Люди! Видите кровь? Кровь (течет). Если вытечет вся — станет (человек), как пустой бурдюк, и, будто в мешке, будут (перекатываться?) под кожей кости его. Так может стать с каждым из вас. Знаете ли вы, что такое (смерть)?

Молчали. Видел, как пот (течет) по лбу купца по имени Розовый Тюрбан.

И Черная Борода (помотал) головой: Нет, не знаем мы, (…), что такое смерть! Как может живой это знать?

Разбойники молчали. И видел, как лица их (становились) мрачными, страшными.

…не знали, что сказать. Ибо никто из них тоже не знал, (что такое) смерть.

Сказал так, голос (возвысив): я иду! Я в дороге! В пустыне (подстерегает дикий) зверь, хищный кот. В горах — снежный барс. В городах — грабители. На дорогах — война между племенем (и племенем). Стрела, огонь, петля, нож всюду (стерегут) меня. И, однако, не думаю об этом, а просто иду. Так знаю ли (я сам), что такое смерть?

…молчали и слушали.

И сказал тогда: Узнаю и я (о ней) в свой черед!

Никто не знает часа смерти своей, сказал (купец) Длинные Космы.

И сказал тогда: если б (узнал) час смерти своей, как бы (жить стал)?

И сказал (первый) разбойник: Жил бы, как (жил) доселе!

И второй: Не пожалел бы ни о чем?

Третий сказал, и голос его был (еле слышен): Я бы сначала начал жизнь. (Жил бы) по-иному. Все бы (исправил) непоправимое. Отказался бы от соблазнов. Стал бы (человеком), а не скотом!

И крикнул ему: А сейчас ты скот?!

И стоял (он) тихо. И (я) видел, как медленно текут слезы по лицу (его).

…разбойники сложили (ножи) свои к ногам моим и тихо (удалились) прочь.

Купцы хотели (подобрать) ножи, но сказал им: Не копошитесь в пыли улицы! Не нагибайтесь за пройденным! Не (присваивайте?) то, чем убивали; лучше родите то, что жить будет. И сказал им: Блажен тот, кто был до того, как (возник). И еще сказал: Блажен тот, кто знает Свет.

И сказали: Покажи нам (место), где Свет, ибо нам необходимо найти его!

И сказал: Тот, кто имеет уши, (да слышит)! Есть Свет внутри человека Света, и он освещает весь мир. Если он не освещает, то (тьма).

И наклонили (головы свои) в тюрбанах. И молчали, и в молчании (был) Свет.

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ТАНГО НА РЫНКЕ

Сегодня я вспомнил, что меня когда-то звали Василий.

Это открытие не изумило, не потрясло меня. Я подумал: да, верно, да, давно, — и все. И больше ни о чем не думал. Василий так Василий. Все равно.

Теперь-то я Исса; и мое имя отнимут у меня только вместе со мной.

Шел и шел, переступал ногами. Ночь умирала, лопались белые икринки звезд.

Наступило ясное, морозное утро, лиловые сумерки разрезал нож первого, ярко-малинового солнечного луча, и я обнаружил себя медленно, петушино-важно подходящим к странному многолюдному торжищу. А, да это ж рынок, быстренько догадался я, и продуктовый, и толкучка в одном флаконе! Вот, подумал быстро и жадно, рынок — это же жратва, надо направлять туда лыжи, ибо внезапно живот стал терзать изнутри страшный зверий рык, и я, ковыляя по обледенелой улице, даже положил на живот себе, на хитон, под холщовый плащ, руку — чтоб ладонью утихомирить зверя.

А напрасно! Скосив глаза вниз, я обнаружил, что вовсе ни в каком не в хитоне и не в плаще, а в своем драненьком иркутском зипунишке иду; и до того смешно мне стало, а потом страшно.

Я перешел липкую незримую трясину страха по тонкой, по снежной нитке. Рынок гомонил уже вблизи, я поедал глазами торговок, лотки, рассыпанную по мерзлым доскам снедь, баб с мешками, торчащими прямо из сугробов — из мешков они ловко выдергивали сапоги, валенки, расшитые самодельные унты и, зазывно тряся ими в воздухе, как черной ржавой ложкой — в прозрачном стакане мороза, бойко продавали. Шла торговля, и на меня тут глядели как на настоящего покупателя.

«Я Исса или не Исса?» — спросил я себя и внимательно к себе прислушался — что сердце ответит. Оно молчало и только тяжко, редко билось. Спасибо, что еще бьешься, весело сказал я ему. И пошел меж рыночных рядов.

Вокруг черемховского рынка ограды не было, он свободно, как цыганский табор, развалился на ледяной круглой тарелке неведомой мне площади. Женщины мерзли за прилавками по-разному: кто радостно и громко выхваливал товар, кто скучно, мрачно глядел исподлобья, глубже запрятывая красные, деревянные, в цыпках, руки в варежки, в муфты, под жирный фартук, грея их теплом большого живота. Я зырил на товары: всякой твари по паре тут было. И бабьи духи! И вязаные носки и овечьи рукавицы! И густо-синими пирамидками наваленная жимолость! И россыпи кровавой клюквы! Да нет, это гранаты выковыряли из прибайкальской скалы — розовые, черно-вишневые, пламенно-алые — и разбросали тут, на деревянной плахе, на показ, на погляд!

А там, там, дальше, я сглотнул слюну, голову задурили запахи и краски, — ломти розового, как крылышки фламинго, сала, грубые булыжники сырных голов, яркие мячи апельсинов… батюшки, а дальше-то!.. рыбы, рыбы, сколько рыб! Господи, и золотые, с парчовой жатой шкуркой, копченые, и инистые бревна замороженной, свежей, а вон и осетры лежат, драконы енисейские, с торчащими костяными шипами, и ельцы серебрятся, а что это под гладким стеклом валяется?! это нежные ленки, а вон и толстый как поросенок чир, и спинка у него жирная трясется, даже отсюда вижу… и рядом с чиром — длинненькие такие, стройненькие… сабли казацкие… рельсы узкие… красавцы мои, омули!

— Омуля! Омуля! — заверещала торговка в высокой, как поповская митра, шапке, подметив мой неотрывный взгляд. — Омуля свеженькаи! Только што с Байкала!

— Их же запрещено в открытую продавать, тетка, — внятно сказал я, подшагнув ближе. И рукой в цыпках обтер рот от текущей, как у зверя, слюны.

— Это где в другом месте запрещено! — Торговка пыхнула в меня паром изо рта, как клубом табачного крепкого дымка. Я уловил запах водки. — В Иркутске — запрещено! А у нас — разрешено!

Но быстренько оглянувшись по сторонам: зырк-зырк! — накинула на омулей клетчатый шерстяной платок. Словно спящих пледом укрыла.

— А чо, — присунулась ко мне, а я стоял очень с нею рядом, и все сильней слышал от нее сладко-горький тошнотный дух самогона, — а ты, дедок, как нащет омулечка? Щас взвешу, сговоримся!

Я весело глядел на ее чересчур румяное, кирпично-бордовое лицо. И она так же радостно таращилась на меня.

Я незаметно вывернул руку назад и попытался нащупать на спине дорожный мой узелок. Там, я помнил, лежал мой драгоценный вяленый омуль, перед уходом навсегда из дома в скитальную торбу засунутый. Рука встретила пустоту. Я растерялся. Краснолицая торговка мгновенно пой мала изменение в моем лице. И углы ее губ скорбно опустились.

— Бомж, ну да, конешно, — сказала тихо, самой себе. И громко уже — мне:

— Шатаетесь тут! Слямзить бы каво только!

Я все стоял, стоял около чудесных рыб и напряженно думал о том, где я потерял узелок.

— Нет, я не…

Бабенка не слушала.

— Пшел вон!

Мои глаза не отрывались от ее глаз. Будто серебряная паучиная пряжа дрожала в морозном сизом мареве, соединяла наши пульсирующие зрачки. Внезапно что-то невидимое легко вышло из меня, и я увидел себя и бабу как бы со стороны. Немного сверху… с высоты. С небольшой высоты; так, в два человеческих роста примерно.

Я видел свое тело, стоящее перед лотком и орущей торговкой; видел разложенных на прилавке и под стеклом, подсвеченным лампами и, вот чудо, еще и двумя свечами, настоящими огарками, дивных царей-осетров, богатыря-чира, моих милых омулей; видел соседнюю с нами торговку, она торговала копченой и соленой рыбой, и радужно-нефтяно, тускло-восково блестели срезы толстых, мощных рыб в призрачном свете раннего утра, на лютом морозе, в свечной допотопной подсветке. «Свечи зажигают, как при царе Горохе», — подумала моя веселая душа, на миг выйдя из жалкого, дрожащего тела.

— Эй ты! В тюрбане! Ты! — крикнула торговочка копчушками, она помоложе была и покрасивей, чем товарка. Шапочку кокетливо сдвинула на затылок — мол, мороза не боюсь! В мочках ушей нагло посверкивали в лучах фонарей, заставляя вообразить себе не черемховский рынок, а бал в дворянском собрании, маленькие алмазные горошины. — Да, ты, давай греби сюда!

Я видел сверху, как тело мое сделало один, другой нетвердый шаг к бойкой бабенке. И мысль была: «Ударит? Оскорбит? Упрашивать начнет, чтоб ее рыбину купил?»

Тело по имени Василий, я это помнил, тихо подошло к торговке. Бабенка глядела на голодные глаза, вставленные под желтый, смертный свод чужого черепа, под наверченный из битого молью чужого шарфа клоунский тюрбан.

И, я это видел сверху и не умопомрачился от счастья и чуда, — бабенка эта, молоденькая, в алмазных сережках, схватила вдруг с прилавка своего, из-под стекла, где горели, как на елке, свечные огарки, рыбину, омуля соленого — и протянула мне, далекому и слабому от голодухи телу моему! Я видел, как мои руки схватили омуля и, жирного, прекрасного, прижали к груди.

— Польто жиром обляпашь, дурак! — крикнула алмазная торговочка. — Жри! Лопай!

И я видел сверху и сбоку, паря над покрытыми инеем рыночными навесами, как тело мое стояло и на морозе, причмокивая жадно, ело дареного серебряного омуля. И я, если бы мог, заплакал бы от радости. Да стыдно мне было: мудрецы пламенны, они не плачут, было так сказано в той рваной книжке Петровича без начала и конца.

— Да-а, — длинно, протяжно вздохнула первая торговка, стерегущая осетров и свежих омулей, и зычно, трубно высморкалась в необъятный носовой платок. — Сколько щас этих, ну, этих развелось! И ведь не прикажешь ему работать!

Вишь, слабый да старый! Свое — отработал! А пеньсия… ну стыд сказать ведь, што у нас за пеньсия в Расеи…

Зубы мои жевали омуля. Кажется, мололи даже кости. Рот плюнул особо острую кость, нос втянул тонкий, солено-терпкий, нежный запах.

И синий призрачный плащ далекого Байкала, где, я знал, живет мой единственный Свет, плеснул в мое тело с небес, и досягнул моей души, и напомнил: не стой на месте, о путник, иди, всегда иди вперед, чтобы достигнуть того, чего желаешь ты и что суждено тебе небесами.

Иди скорей ко мне, сказал мне налетевшим ветром Байкал, я твой царь и владыка; пока тут ешь рыбу мою, я подожду. Отдохни, пожуй маленько. Но долго не тяни кота за хвост. Ты должен дойти. Дойти в Тибет. Ты, о Исса, сквозь пустыни Кандагара и долины Кашмира, через священные реки Азии Инд, Ганг, Амударью, Амур, Ангару, Янцзы и Селенгу должен дойти в Тибет; и синий щит Тибета — Байкал, и глаз его — синий Свет, и глядит он внутрь тебя, видя позор твоих потрохов и усилья твоего робкого духа.

— Вкусно?! — оглушительно крикнула мне в ухо молодушка в алмазиках.

И рухнул я с небес, и опять вошел в тело мое! Сам не заметил, как это стряслось.

— Очень, — вылепил одно лишь слово дрожащими обсоленными губами, больше не смог.

И тут как рявкнет, как вжарит музыка из-за рядов! Аж клюква на снег у седой бурятки покатилась, запрыгала испуганно, разлетелась красной кетовой икрой.

— Утомленное сол-нце… нежно с морем проща-алось!.. В этот час ты призна-а-алась… что нет!.. любви…

И, еще дрожа мелкой дрожью от внезапного снова все— ленья в уже было навек покинутое, я так думал, нищее тело мое, я увидел с изумленьем — ох, ёшкин же кот, сказал я себе потрясенно, и недоеденный хвост омуля выпал из рук на снег, — как из-за угла, из-за рыбного ряда выскользнула на вольное, свободное от народа место женщина в ватнике, из-под ватника — короткая юбчонка, еле прикрывает стройные колени; вся такая складная, справная, ну просто статуэточка. Видел я однажды у Петровича в гостях такую статуэточку. Египетскую. Из дерева черного выточенную; а внизу позолотой было начертано: «ЕГИПТЯНКА». Петрович мне сказал: «Вот, на двадцать третье февраля подарили». Я тогда взял статуэтку и отчего-то слегка подышал на нее, как на стекло, чтобы она запотела. Такое гладкое, сладкое светилось шоколадное дерево. «Ебеновое», — со знанием дела сказал Петрович. «Не матерись», — сказал я.

Женщина на снегу кружилась под музыку. Гибко наклонялась туда-сюда. Ее руки взвились, будто бы упали кому— то на плечи. Но никто не танцевал с ней. Она танцевала с пустотой. А люди стояли и, скалясь, глядели на этот цирк. Солнце вставало. Лучи брызгали на белую, бензинную, мазутную, ледяную землю, на сковородку рыночной площади подсолнечным дешевым маслом без запаха.

— Мне немного взгрустну-у-улось… без тоски, без печали!.. в этот час прозвуча-а-а-али-и-и-и… сло-ва!.. твои…

Юбочка била по коленкам, взвивалась легкой цветастой шелковой тучкой — да, я не ослеп, эта женщина под ватник надела юбочку в мелкий полевой цветочек, а может, это было забытое летнее платье. Ватник на ней был расстегнут, и я рассмотрел, что да, платье, и ворот расстегнут тоже, и видно, как золотой голомянкой проблескивает на груди крестик, когда она поворачивается — резко так: раз, два! — а потом откидывается назад, едва не касаясь затылком прилавка с рыбами. Рыбы, кажется, тоже застыли в изумлении. Музыка! Мороз! Торговля бойкая! Утро! И эта баба, чуть ли не в довоенных ситцах, упоенно танцует! Да она никого не видит, не слышит! Только — музыку!

— Ра-а-асстаемся, я не в си-лах злии-и-и-иться!.. Ви-и-и— иноваты в этом ты-и-и и я-а-а…

Я глаз не сводил с танцующей. Тот, чья музыка была, крутанул ручку магнитофона. Включил громкость до отказа. На полную мощность.

— Утомленное со-о-о-лнце!.. нежно с мо…

И тут я не знаю, что со мной сделалось. Я не робкого десятка был всегда, но и на рожон не лез. «Не просят — не лезь!» — вот был мой девиз. А тут меня как шатнуло! Я и не думал больше, кто я такой: Исса или Василий. И сколько мне осталось жить.

Я вошел в снежный круг, где костром горел ее танец. Женщина так танцевала, что руки мои сами подхватили ее. Просунулись под расстегнутый ватник, ущупали гибкую, клонящуюся взад-вперед нервную, слишком тонкую, как у осы, талию. Большие мои пальцы ощутили женские ребра. Ладонь легла на женский копчик.

Мое лицо оказалось напротив ее лица, и я увидел, что у женщины раскосые глаза, поднятые к вискам, и смуглая складка нависает над верхним веком, — так розовый выгиб раковины скрывает умную, прозорливую, зрячую мякоть улитки. Я прижал танцорку к себе, полы ватника разошлись, и через мохнатый свой зипун я животом ощутил ее живот, жаркий и близкий, почти голый под невесомым ситцем в меленький синий, скромный цветочек.

— Нежно с мо… нежно с мо… нежно с мо… нежно с морем проща-а-а-алось!..

— Эка как танцуют-то тангу! Ловко!

— Ой-ей, тетьки-и-и-и… Глядитя-а-а-а… Исчо один шамашедший!.. Во, все, заметано! Люська нашла себе пару!

— Ай да пара, ёксель! Гусь да гагара!

— И ведь как шпарят, блин, как чертеж чертят! Танцы, блин, со звездами!

— Люська!.. Люська!.. Наддай!.. Сделай тройной тулуп!.. Сделай ты этого воробья, не видишь, он те в подметки не годицца!..

Я, прижимаясь щекой к горячей, румяной, широкой миске ее раскосого лица, выдохнул вопрос:

— Зачем… тут танцуешь?

Мазнул глазами по глазам; блеск узкого лезвия резанул мне по зрачкам, и я чуть не закричал от боли. Вот Чингисханка, подумал. Особо резко, черечур грубо, ну так получилось, я не виноват, крутанул ее за руку, и она завертелась дикой юлой у меня под рукой, и я держал ее только за кончики приподнятых, прозрачных на морозе пальцев.

— А ты?

Музыка снова завела бесконечную шарманку: «Утомленное со-о-о-олнце-е-е-е!..» Там и слов-то больше других не было, только вот эти. Играй не хочу, пой до посиненья.

Моя морозная монгольская тангера в ситчике так смугло, густо разрумянилась, что я понял — на сковороде ее лица можно выпекать оладьи. Скулы торчат, ушки маленькие, прижаты, как у охотящейся рыси. Я однажды рысь в тайге видел. Она на дереве сидела. Затаилась. А я на лыжах шел. Это я еще женат тогда на Рае был, на первой своей. И еще мертворожденного младенчика мы не похоронили. Казалось тогда — жизнь сладка и бесконечна! И я пошел в тайгу, поехал на автобусе к Листвянке поближе, и тайгой пошел по накатанной охотниками лыжне к Байкалу, мимо Листвянки к Голоустному, к Котам, сезон был разрешен, а я, молодой, стрелял хорошо, и хотел Райке дичь подстрелить. Так, о звере особенно не думал: думал о птице, и еще думал так — что подвернется. Иду, а эта рысь — надо мной — на ветке сидит! На лиственничной… хвоя на всех елях-кедрах, а лиственница-то — голая… как голая баба… И рысь, кошка рыжая, вся на виду. И я ее вижу. И она меня видит. И медленно, медленно ружье снимаю. И вдруг потом всего ошпарило: не буду! Не буду стрелять, язви ее, рысь эту! Потому что она мне тогда — на миг — женщиной показалась… сидит бабенка сивенькая, веснушчатая, вроде моей Райки, на ветке, и ногами машет…

Да, ушки… Рысьи ушки. Чингисханьи глаза. Аратские прямые плечи. Нет, это не бурятский прищур. Она монголка. Монголка, косорылка!

Красавица…

Танго лилось коричневым медом. Рынок глазел на нас — и торжники, и покупатели. А мы всё танцевали. И я уж подумывал: ну и танец, едрить его, и я туда же, старая солонка, с молодой бабой среди зимы, на рынке заштатном, растанцевался! очумел совсем, видать, от опухоли своей этой в сердцевине башки! — как нам разом оборвали музыку, и мы с монголкой остановились так быстро, что не удержались на ногах — и упали в натоптанный снег.

И, когда лежали на снегу, а она хохотала, будто б я ее щекотал, хохотала как припадочная, — я скосил глаза, повел ими вбок, прямо по голым, в капроновых чулках, струнам ее ног — и повел зрачки донизу, до самых ступней, и, елки, ножки-то у моей монгольской царевны были в черные лодочки на шпильках обуты! В мороз-то!

Да, танцы… шманцы…

Я закрыл ладонью ее хохочущий рот.

— Хватит ржать, — выцедил грубо. — Хватит! Вставай!

И сам со снега начал поднимать ее, тягать вверх.

А она не давалась, обнимала меня, валила на себя, роняла вниз мое рвущееся вверх, облаченное в неповоротливый зипун, неуклюжее старое тело — эх, Васька, где твои семнадцать лет?!.. ё!.. на Большом Каретном… На Байкале они остались, вот где! А если точнее — в Тибете. Да я ж в Тибет— то и иду! А разве в Тибете танго на морозе танцуют?!

И танго танцуют, и еще бог знает что вытворяют… эти, великие, будды…

Я крепче ухватил монгольскую танцорку за плечи и рванул вверх, будто она была флаг, выпавший из рук у солдата при атаке.

А ведь и я был солдат когда-то! И я армию прошел. И я стрелял отменно! А армия моя была не где-нибудь — сперва на Северном Урале, северней Воркуты, где морозяки такие, что Бурятии да Хакасии и не снились, а потом — в таком плохом месте, что и вспоминать его не хочу: не могу. И вместо двух положенных лет у меня получилось три года.

Потому что в том плохом месте, в проклятом, в госпитале пролежал я черт знает сколько недель-месяцев в коме, ну это состоянье такое, когда полная отключка, в бессознанке человек, ничего не чует — не видит, а потом меня доктора на ноги поднимали, как из комы той вышел, а потом… Хирург там был такой отличный. В госпитале в том. В Кабуле. Юра Махалов его звали. Майор. Это он меня по частям из костей собрал. Я там, на войне той чужой, на мине подорвался. Многие наши ребята там остались. Мы ночами друг другу орали: нет, ты! Нет, ты! Ты! Ты скажи, зачем мы тут?!

И мы друг другу тогда ничего не могли ответить. А, да что вспоминать.

Есть вещи, которые вспоминать на земле нельзя. Есть такие, которые — надо, и как можно чаще. А войну — что ее, суку, вспоминать? Я раньше, если расвпоминаюсь, шел и бутылку покупал. И так за бутылкой сидел, один. А жены мои, и Рая и Лида, терпели этот мой скрежет зубовный. Потому что мне этот ужас нет-нет да и приснится. Как подрываюсь. И как лечу — лечу, странно легкий, бестелесный, куда-то ввысь, вверх и вбок, и земля вроде надо мной, а небо — подо мной.

Вот был танец так танец. Я его… не дотанцевал.

Рванул, короче, раскосую красотку — да и кинул себе на руки! Эх, думаю, елки, а я еще сильный. Так стою с раскосой шалавой на руках, и знаю только, что ее зовут Люська!

И все вокруг гомонят: «Жених и невеста! Соленое тесто!.. Первое место танцорам!.. Приз!.. Первый приз!..» И гляжу — уже бабы какие-то, смеясь во все горло и все зубы показывая, на подносе черном жостовском, расписанном красными как кровь цветами, приз наш волокут — три апельсина, четыре мандарина, бутылку сладкого да бутылку беленькой! И еще, ох бабы молодцы, кус ветчины, да приличный! Не пожадничали!

И поднос на снег ставят; и призы наши хватают, нам в карманы суют. Оттопыриваются карманы. Горлышки бутылок из карманов торчат. Я беру бутылку красного, мне услужливо чья-то рука штопор сует. Долгое ли дело! Протягиваю бутылку Люське.

— За твой танец!

Она подмигивает мне озорно, хищно рысьим, зелено-черным, антрацитовым глазом. Беззастенчиво пьет, жадно, как ребенок — компот, темное адское вино.

Сладкое, спрашиваю? «Еще какое сладкое!» — кричат мне узкие, ползущие по лицу как змеи, дикие глаза. И танец наш дикий. И вино неприрученное. И что будет в следующий момент, я не знаю! И не боюсь! Ибо вся жизнь — это путешествие! Ибо счастлив лишь путник! И не знает он, что ждет его за углом дома, в густом лесу, в ледяных, метельных горах!

И сказал я себе: Исса, вот прошел ты пути своего немного совсем. Еще не взобрался на вершину! Но уже победил мороз, воспел Солнце неистовым, последним танцем своим! В эту суровую, страшную жизни пору, на этой полной народу площади, чужой и полной богатств и воровства, ветер и снег вступили в битву с твоей ветхой одеждой. Со старым, обветшалым сердцем твоим.

Монголка глотнула еще раз, другой, я глядел на ее движущееся в глотании горло, на перемычки гортани под кожей, и вспомнил Маньку, и как ее переехал поезд. Стоп! Это тоже нельзя вспоминать. Как войну.

— Хочешь, песню спою? — Танцорка подмигнула мне, и без того узкий глаз ее склеился совсем. — Хорошую! Лучше не бывает!

Выставила ногу из-под цветастой юбчонки. Голосок у нее оказался хрупкий и тонкий, временами, на высоких нотах, переходящий в поросячий визг, в мышье верещанье; она пела смешно и грустно, и слова такие странные, нежные на морозе плыли:

Я не знаю, что со мною,

Я тебя люблю!

Я метелью за тобою

Белою пылю!

Обниму тебе я ноги,

Руки обовью…

Я танцую при дороге

Молодость мою!

Бабы примолкли, слушали. Люська начала тихонько, медленно кружиться на снегу, держа бутылку обеими руками, как держат партнера за талию. В бутылке булькала красная, темная кровь. «Все выпьет — и бутылка пустая. Опустеет жизнь. Некому будет снегом обвивать руки-ноги».

Можешь ты меня отведать

Сладким пирожком.

Можешь ты меня изрезать

На куски ножом.

Но тебя я не забуду,

Потому что ты…

Так танцуешь… просто чудо,

Чудо красоты!

Я не выдержал, засмеялся. Оборвал смех: а вдруг обидится?

Голосок вился и лился красной, тонкой струйкой из темно-зеленой дешевой бутылки в милые губки, в птичье горло.

Жизнь такая невеличка —

Раз, и сбили влет…

Жизнь такая кроха-птичка —

Раз… и упорхнет!

Милый мой, пока мы живы,

Я прошу опять —

На снегу таком красивом…

Будем… тан-це-вать!

Торговки захлопали в ладоши и заквакали, захрипели: «Бис-бис! Люська! Бра-ва!» Они хлопали долго, чтобы согреться.

Женщина протянула мне бутылку. Сказала: «Спасибо, теперь ты». Я тоже отпил. Держал бутылку в левой руке. Вино было слишком приторное, жутко сладкое — я такие вина не люблю. Мужику водку подавай.

Рука моя правая все лежала на талии монголки, в тепле, рука угрелась и не хотела покидать счастья. Женщина ударила меня по руке и отпрыгнула. Я пролил немного вина на снег. Оно прожгло в снегу глубокие раны, и раны задымились.

— Люська, ты кто такая? — Я пытался говорить спокойно, но у меня не получалось.

— А ты кто?! — грубо крикнула она и выхватила у меня бутылку. — Я — жена одного тут придурка! Всю жизнь сбежать от него хочу! Старше он меня втрое! А может, вчетверо! Вообще человек другого мира! Я его мир — не понимаю!

А он — мой! А вот ты понял! Ты — со мной станцевал! А я его сколько просила, он ни в какую!

Ко мне бочком-бочком, перебирая крабьими кривыми, рахитичными ножонками по примятому снегу, подкатилась бабенка с алмазиками в поросячье-розовых ушах.

— Ты это… — и цапнула меня за рукав зипуна. — Ты уж ее прости, а? Это тут наша, рыночная Люська. Она жена — нарошно не придумаешь, кого!.. зэка бывшего одного… Он раньше был директором этого рынка! А потом с политическими связался. Ну, это, загребли его… Посадили… Люська тогда была еще красивая. Как игрушечка! По рукам пошла… точнее, по ногам… мужичьим… А тут переделка. Все разрезали. Перекроили. Ресторанчики всякие пооткрывали!.. Бары! Казино… Она в варьете плясала… Голая… И — стриптизершей работала… Жрать-то мало-мало надо было… А муженек— то сидел… и отсидел. Приходит из лагеря — а женка-то!.. Маму вашу за ногу… Черемховская знаменитость… Он ее на снег ночью выволок… ночью… в Новый год… самого тридцать первого декабря его отпустили… вытащил… бросил… и давай мутузить… измочалил всю, в красную тряпку превратил… так избил… Ногами бил… кишки отбил… голову разбил… А потом, блядь, на руки взял — и так, на руках, с ней в лазарет и поплелся… а кровь на снег кап… кап… Этот путь, как он Люську нес, потом все Черемхово видело… по кровище вычислило… Ну что?.. его обратно посадили, за хулиганство… Люську — лечить… сращивать… Срастили. Да беда!.. спятила она на танцах, как из больницы вышла, магнитофон купила, все ее богатство… и стала танцевать танго… только танго… здесь, на рынке… Танго!.. обалдеть!.. да все и балдели сначала… гнали ее, шпыняли… ржали… камнями швыряли…

а она все равно приходит, магнитофон врубает — и танцует… Привыкли… Где и приласкаем… и покормим…

— А муж-то… после второй ходки… вернулся?

Так тихо спросил, что себя не услышал.

— А то! — Торговочка сильней пригнула мою голову к своему быстро бормочущему рту. — Вернулся! Да вон он, вон… сидит… глянь туда… головенку-то разверни, однако…

Я покосился — и, да, увидел его.

Он сидел на спиленном пне, возле лотка с застылыми кругами молока, в странной для наших морозных краев, круглой шапчонке, будто бы кайзеровском шлеме, только кожаном. Сизый клок волос, попугайский вихор, взвивался из-под кожаного шлема, а лоб был так изрезан морщинами, что они казались шрамами. Его плечи и спину обнимала кудлатая медвежья шуба, и он сам казался медведем — громадным, лютым шатуном: вот-вот навалится, махнет лапой, сорвет скальп, брюхо раздерет.

Монголка пила сладкое вино, пила взахлеб, сейчас все выпьет до дна, никому не оставит. Я шагнул к медведю— шатуну. Ах, звери, медведь да рысь. А я кто? Охотник?!

— Здрассте, — вежливо сказал. — Вы меня извините, я потанцевал немного с вашей женой.

Угрюмо, дико выкинул из глаз два зрачка, как две гранаты. Да я не подорвался. Я бывалый. Люди в мире меньше страшат меня, чем люди на войне. На войне — все предатели. А в мире? Разве не все?

Не все.

— С моей женой многие танцевали, — криво, дико оскалился углом рта.

— Простите, — еще раз попросил я прощенья.

И тогда медведь встал на дыбы. Я даже не думал, что человек может быть так страшен. Вернее, я в долгой мирной жизни после войны забыл это. Я почувствовал себя там, на минном поле. И смерть, кудлатая и бурая, мохнатая, звериная, шла ко мне, переваливалась на задних лапах, дышала вонючей пастью, высовывала кровавый язык.

— Ее по правде зовут Эрдени, — прохрипел шатун.

— Эрдени, — эхом повторил я.

Что надо сделать? Уйти? Путнику надо всегда уйти. Мне надо в Тибет мой, а что ж я тут-то делаю? Сейчас медведь загрызет, и конец мне!

Бывший зэк, муж танцорки, крепко облапил меня, схватил в железные клещи рук, и я почуял, как бугрятся каменные мышцы, ходят чудовищными рыбами под тьмой шубы и жаром кожи.

Он приставил лицо свое к моему лицу.

И что это все они тут же хотели мне исповедаться! Посвятить меня, Иссу, в тайны свои!

— Я, между прочим… не последний тут человечек был, ты, старикашка занюханный. Я этот городок вот где!.. — кулак показал, — держал, и все только попискивали, если я кашлял! А я — чхал на всех! Проштрафился… да… проигрался… Жизнь — игра. Игра, а не сопли! Надо уметь играть. Если играть не умеешь — тебя сделают! Сделаю-у-у-ут! И баста. Сначала я всех сделал. Потом сделали меня. А я ведь, мужик, я-а-а-а… из лагеря-то… бежал.

Дух перевел. Дышал громко, натужно, в груди у него пищало.

— Два раза. И меня возвращали! Ты даже ведь не знаешь, что такое, когда ты бежишь, а тебе в спину стреляют! И собаки лают! И — надо развернуться, пусть в грудь, суки, палят! Так я и сделал. Промазали! А ведь если б не промазали — орден бы им дали, сучатам, солдатикам вшивым! Убит, типа, при попытке к бегству. Срок еще приклепали! И я, я… пока сидел, слышишь… состарился! И стал старым медведем, черным! Седым стал! Говном стал! Навозом! А она… — Мотнул головой в немецкой кожаной каске на свою Люську, звавшуюся прежде Эрдени. — Она — представь!.. нет, ты не можешь этого понять!.. она — помолодела!

Я воззрился на монголку. Она допила бутылку красного до дна и хулигански, повертев в воздухе, швырнула ее в снег, далеко, за головы торговок.

— Да, молодая, — выдавил я. Ничего не понимал, и правда.

— Ты! — Зэк сжал мои плечи, и кости чуть хрупнули. — Ты погляди! Врубись! Она же — мо-ло-да-я! А я — старик! Стари-и-и-ик!

— За что тебя посадили? — спросил я его, вдруг перейдя на ты. Так мне было легче.

Он оценил мой вопрос. Обмяк как-то сразу. Заискрил глазами. Опухшие щетинистые щеки стекали на медвежий, обсосанный морозом и временем воротник. Один резец внутри злой улыбки сиял белый, другой — зиял черный, съеденный лагерной цингой.

— За все хорошее. Властям не угодил. Разбогател как черт! И не делился. Знаешь ведь, у них завет один: «Крадите и делитесь». Я — не поделился! С ними! И они меня…

— Может, еще за что-то?

Мы оба медленно, держа друг друга за руки, как кровные братья, будто слепые, поддерживая друг друга на шатком висячем мосту через горную реку, сели: он — на свой косо спиленный пень, я понял, на пне рубили мясо, распил пе стрел порезами от ударов топоров рыночных рубщиков, — я — на снег около его ног. И задрал голову. И так слушал его, его страшный рассказ.

— Сделал я свой бизнес, мужик. Рыночный бизнес! Рынками владел: двумя здесь, в Черемхове, еще на паях с ребятами — в Ангарске, еще хотели объединиться с друзьями и замутить дела… ну, словом, на Иркутск замахнуться! А тут смена царской власти. Опять сыщики оживились! Я любил в ресторанах сидеть. И слова говорить не боялся! Особенно за водкой хорошей. Водка, слышь, мужик, ты ж знаешь, бывает хорошей или очень хорошей! Плохой… не бывает… Никогда не стеснялся в адрес владык солененькие шуточки отпускать. Срать я на них хотел! А тут — подарок судьбы! Кровник мой, племянник, в Москве к нефтяной кормушке проник! Ну и меня за собой позвал. Умненький мальчик такой, живенький… Подписал я бумаги. Один из всего нашего села — нефтяным магнатом заделался, уф! Много о себе возомнил тогда… В Монголию отдохнуть поехал… Кумыс попить… жареного барана поесть… на конях поскакать, я ж когда-то верхом скакал… Вот — ее встретил…

Люська стояла, продавливая черными лодочками блесткий, радужный на разгоревшемся солнце снежок. Рынок гомонил, гудел, высыпал вокруг Люськи помидоры и гранаты, треску и селедку, стылые круги золотых сливок и собольи шкурки, кедровые орешки в раззявленных, из серой крупитчатой холстины, мешках — и варенье из таежных яблочек— кислушек, все драгоценности сыпал, а она не видела их. Ничего она не видела. Стояла слепая. Закрыв глаза.

— Ну и что? Да ништо… Вот представь, мужик: вчера мы с Люськой поженились, а сегодня твой дом расстреливают из пулемета, и ты с молодой женой еле спасаешься от смерти… от огня… убегаешь, на попутках — машину твою к шутам сожгли — в деревню к друзьям… а назавтра тебя, мурзика, в той деревне все равно находят — и под дулом, да, под дулом, а иначе бы ты никак не пошел, ведут тебя, сажают в машину… и везут, везут… везут!.. и ты понимаешь, куда тебя везут.

Я спиной чуял горячий, раскосый, дикий взгляд Люськи. Она разрезала глазами мою спину под зипуном, прокалывала зрачками — насквозь — мои лопатки.

— Ну привезли… Ментовка, думашь?! Обычная, думаешь, ментовка?! Хера с два. Необычная! С чего начали? Думаешь, пытки на Лубянке все закончились?! В блаженное сталинское время?! — Он так заорал, что у меня уши заложило. — Они мне… делали… «ласточку»! Скуют наручниками руки за спиной… пропустят под цепью стальной прут… висишь, ноги пола не касаются… а эти, шкыдлы, бьют дубинками… по почкам… Страшная бо-о-оль! — Он говорил без передыху, а мой зад примерзал к земле. — Потом меня клали на пол… веревкой подтягивали ноги к рукам, а руки — в наручниках… Плечо вывихнули! Я орал как резаный баран! Кричал им: застрелите меня лучше, ёб вашу мать! Сознание терял. Холодную воду из ведра на меня выливали! Кричали: мы перекрыли все твои счета, сучонок! А я им кричал: так это милиция или нет?! Где я?! А они мне вопят: моя милиция меня бережет! И раз — наручниками — к стулу прикуют! Не пошевелишься. И на голову — раз! — целлофановый пакет. Слышу как сквозь вату. Задыхаюсь! Крикнуть хочу! А мне глотку ремнем перехватят, и я только, как лягва, рот разеваю… А потом, когда всё, кранты, когда смерть зовешь! — развязывают тебя, и за ноги волокут, тащат… по цементному полу… в камеру… в твою камеру… тесную, как, ёб, бочонок из-под пива… и… бросают туда, как падаль… да ты и есть падаль… Ты уже — отброс… Ты! Самый богатый чувак на свете. Знаешь, что я тебе скажу, дед? Ты — счастлив! Ты, блядь, ангел! Ты ж никогда богатым не был! И — не будешь!

— Раньше сажали в тюрьму ни за что. А тебя-то за что?

Я старался очень мягко произнести это. Чтобы не обидеть.

— За деньги, дедок! За деньги! За счастье жить! За красавицу жену! За успех! За…

— Вам позавидовали, — тихо сказал ему я, не зная, что еще тут сказать. Слишком уж страшный его рассказ получился.

И внезапно понял я тут, что мир — это тоже война, что белый свет не делится на войну и на мир, а все на свете есть война; все воюют и сражаются, подсиживают и убивают, пытают и издеваются, и каждый, кто посильней, пытается убить, сгнобить того, кто послабей. Вот, Васька, какие дела— то. Чем бы мне утешить старого битого медведя, подумал я — и поднял лицо свое в тюрбане из старого бандитского шарфа, и выдохнул:

— Это самое, это… Не переживайте. Всё позади. А я, кстати, тоже повидал. Я — на войне был.

Медведь склонил ко мне, сверху вниз, тяжелую, свинцовую голову. И я увидел глаза медведя. Они были маленькие и круглые, в них плескалась не обозримая умом боль. Не вытравить, не вылечить ничем. Глаза зверя побегали по моему лицу, по моим рукам, недоверчиво ощупали — правду ли говорю, — метнулись в сторону, выловили из толпы торговок бьющийся на ветру из-под старого истопницына ватника ситчик в мелкий цветочек.

— На войне? — А сам смотрел на жену, на жену свою.

— На войне.

— Где?

— Не все ли тебе равно? Там меня теперь нет.

— И что? Что скажешь?

— Там тоже смерть. Там тоже человек грызет человека. И спасенья нет.

— Но там есть герои! — Он опять криво оскалился. — Герои! Настоящие! Вы же за что-то умирали, ёб!

Зверьи глаза горели первобытным, тяжелым вожделеньем.

А я бы хотел, я бы желал, чтобы они горели любовью. Но как теперь это сделать, это чудо? Как превратить медведя — в человека?

— Мы не знали, за что умираем. Нам приказали.

— Это меняет дело, — мрачно сказал бывший зэк.

И задушенно крикнул, позвал:

— Эрдени!

И тут же выкрикнул воровато:

— Люська!

И жена его медленно, царственно обернулась. И выставила из-под платья голую ногу в капроновом чулке, потянув за ситцевый подол рукой и обнажив колено. Нога под паутиной капрона алела на морозе. Раскосые безумные глаза, полные ветра солнечных кумысных степей, погладили по лицу меня, Иссу, а медведя — расстреляли.

Девчонка, что ты творишь?! Я не успел крикнуть — крик смерзся в глотке. Монголка танцевальным, раскидистым, шатающимся шагом прошла, плывя лодочками по белой реке рыночного снега, к нам обоим, распахнула ватник, взяла на бечевке крестик с груди, поцеловала его и засмеялась, и стала выталкивать слова из себя, как алые, сладкие, пьяные ягоды:

— Ты любишь меня?!

— Люблю! — взревел медведь.

— Ха-ха-ах! А я тебя — нет! Я вот — его полюбила! Он хорошо танцует! Лучше, чем ты!

Я все еще сидел на снегу, у ног ее мужа, и она положила руку мне на тюрбан, и ее ладонь леденила мне затылок через все слои древней шерсти.

— Слушай меня, муженек! Ты все врешь, что любишь меня! Вот раньше любил так любил! До смерти бил — вот как любил! А теперь что! Теперь — поборись с ним! — Она указала на меня пальцем. — С ним! За меня! На ножичках! Эй, кидай ножи! Надо — два!

— Эй, атас! — донесся через головы и спины хриплый голос. — На, баба! Лови!

Медведь ловко поймал два брошенных длинных ножа. Они сверкнули на солнце омулями.

И один нож полетел мне в грудь. И я поймал его, раскрыв рот, как рыба.

— Давай! — кричала Люська-Эрдени, и ситцы ее мяли и крутили жесткие руки морозного ветра. — Бейся, ты, мужик! Или ты не мужик?! А то уйду к нему!

— Да ты и так уйдешь, — бормотнул Медведь.

Я и оглянуться не успел, как он ринулся на меня с ножом. Все очень быстро потекло, как дикий ледяной ручей в Саянах. Я выставил вперед руку, лезвие лязгнуло о мое железо, и краем глаза я заметил, какие хорошие ножи кинул нам мужик из рыночной толпы — отличные, лезвие наточено так остро, что разрежет и капот автомобиля, конец закруглен и чуть при поднят, как курносый нос — это чтобы удобней было ткнуть в шкуру зверя, поддеть кожу изнутри — и тут же, хакнув, мощно нажав, утвердив нож в ране, располосовать. Да! Верно! Ножи медвежатников! Как я не понял сразу!

Против меня стоял и рубил воздух, пытаясь ножом досягнуть до меня, человек по имени Медведь. У него было богатство, но ничего от него не осталось. У него была любимая жена, да ее сожрали клиенты и сутенеры. У него был мир! А осталась только война.

Как он еще не сошел с ума, не знаю!

И мысль мелькнула, как острый нож: а я-то вот… сошел…

— О! Молодец, тангеро! — завопила Люська. — Классно дерешься! Задай ему жару! Порежь ему морду!

Я глупо, нерасчетливо ринулся вперед — и напоролся, идиот, грудью на вовремя выкинутый Медведем вперед нож, и лезвие легко, как брус масла, разрезало мой зипун. Я ощутил за пазухой странное, сильное тепло, будто мне туда щедро накидали горячих, только что вынутых из печи углей. Будто б это я, сам у себя дома, жарко натопил печь, и стряхнул кочережкой угли на совок, и сам себе, дурень, под рубаху высыпал.

Ослепнув от огня в груди, я маханул всем туловом вперед. Эта женщина хочет, чтобы один победил в битве за нее! Я никогда не дрался за бабу. И за девку никогда не дрался. Хотя все парни дрались, в свое время. А я вот — нет. И вот сподобился.

Народ, стоявший кругом, дружно завизжал. Визжали бабы, ну как водится. Нож мой в моем кулаке сам, без моего согласия, описал широкую дугу, и я не понял, почему передо мной мотается красный наш, старый советский флаг, откуда он-то тут, флаг великой, мертвой Родины нашей?! Зачем?! Кто выбросил его на снег…

Окровавленная морда Медведя поплыла мимо меня, вниз и вкось. Его руки схватили прозрачный лед синего воздуха. Он стал падать. Я услышал запоздалый крик из его хриплой глотки, когда он уже лежал на снегу. Из его разрезанного моим ножом лица обильно текла на снег свежая, слишком красная кровь.

Я прошептал: «Я не хотел», — и тупо, глупо стоял над Медведем со своим охотничьим ножом в руке, и по моему серому, подшитому овечьим мехом зипуну, по груди и животу моему, текло горячее, темно-вишневое, а в воздухе пахло солью, свежими омулями, разломленными гранатами, разрезанными лимонами, сахарным морозом и горьким табаком.

Тангера Люська схватил меня за руку, в которой я не сжимал нож. Подняла мою руку вверх.

— Он победил! Мой тангеро победил! Ах, я счастливая! Я… уйду с ним! От вас ото всех! Навсегда!

А в ушах у меня уже бились кровью свистки, и к нам уже бежали, и нас окружали, и выли сирены машин, и это они, да, они, насмерть перепуганные торговцы, вызвали милицию, «скорую помощь» и что там еще?.. ах, да, психбригаду, это я уж потом понял! Лежащего на снегу Медведя дернули вверх со снега, будто сорванное знамя на древко опять водрузить хотели. Мне — руки за спину, и что-то холодное, как болотная змея, обняло запястья, и резко щелкнуло в воздухе, как выстрел!

Наручники, дошло до меня.

Я много чего понял тогда, в тот миг, на черемховском гулком рынке.

Люди, накрывшие нас собой, как черной тряпкой, меня — вели, Медведя — несли на носилках, и гул стоял вокруг нас, и я понял внезапно: это — органный гул, это красивая женщина Лидочка, тезка моей второй покойной жены, играет на органе, а я сижу в зале и слушаю, и превращаюсь в ветер, в камни, в снег, в поднебесный рокот над ее гибкими змеиными пальцами.

А что, если все это — только музыка, все, что сейчас происходит со мной? И я сижу в органном концертном зале, в старом польском иркутском костеле, и сейчас отзвучит последний, самый отчаянный и торжественный аккорд, он тянется уже вечность, и я проснусь? И надо будет хлопать, нещадно хлопать в ладоши артистке. Пока не вспухнут. Не воспалятся. Пока не загорятся. Не…

— Ножи! Ножи-то возьмитя!

— Отпечатки пальцев… эй!.. ты нож-то, шляпа, за лезвие — ухватывай!

— Граждане милиционеры, вот, улики…

— Ну слава тебе господи! Захапали! Всех сразу! И Люську туда же! Намозолила она всем тут глаза! Теперича отдохнет… отдохне-о-о-от!..

Меня вели, обезрученного, Медведя несли, я скосил глаза и полюбовался, как я ему раскромсал рожу: от уха до скулы, наискосок, будто не ножом медвежатника, а казацкой саблей.

— Этого! Этого! Этого-то, кто ножами торгует! Калеку! Арестуйте! Ить это он ножи-то им швырнул!

Я уже подходил, ведомый под руки ментами, к машине их серой, с голубой противной полоской, когда услышал за собой скрипучий хохот:

— Ах-ха! Хе-хе-ха! Кхек! Не так быстро, братки… не так шибко! Я ж не на ногах иду… а на руках!

Я обернулся через плечо и увидел — безногий калека, человечий обрубок, резво и весело перебирая руками, а в руках зажаты вроде какие-то кирпичики, катит и катит на маленькой тележке, катит по земле вслед за милицией, санитарами «скорой», мною и Люськой, хохочущей и плачущей, и Люська грудь запахивает в ватник, холодно ей, сиротливо, а крошка-калека, отталкиваясь от наледи руками, все катит и катит следом за нами, катит и блажит во все горло:

— Э-э-э-эй! Э-э-э-эй, погодите меня! А меня забыли! Меня-то забыли! Меня-то в тюрягу возьмите! Десятку припаяйте, хоть поживу спокойно! Хоть хавку в санатории дадут! И отопление центральное! Э-э-э-эй!

И услышал я, как плюнули калеке в спину:

— Афганец! Довыделывался ножей-то своих медвежьих! Благо бы охотники их покупали! А то — парни, молодняк, всё брали! А потом друг дружку в подъездах резали! Сколько матерей осиротил, гаденыш… Доигрался!

«Афганец, Афганец», — билось во мне барабаном. Мы подошли к милицейской машине, и орган, звучащий кругом и внутри меня, умолк. Вокруг меня и Люськи восстала пустота, тьма и духота. Сладко пахло бензином. В темноте я нашел Люськину руку и крепко сжал ее. И она руку не выдернула. Колеса зашипели, зашептали. Тряско стало.

— Он тебе правда муж? — бестолково спросил я Люську.

— А то, — устало выдохнула она.

Я все сильнее, от страха, наверное, что вот прервали мой сужденный путь, сжимал ее руку, склеивая ее пальцы, и она ойкнула.

В какую машину затолкали Афганца-калеку, что ножи выделывал и торговал ими на рынке, я не приметил. Их тут три было, я еще на улице понял: ментовоз, «скорая» и повозка психбригады.

В ментовке нас сначала посадили в «обезьянник», и там мы тосковали и томились. Потом пришли важные, дородные дяденьки, похожие на раскормленных, сытых свиней, и долго, нудно нас расспрашивали обо всем, что случилось, и женщина с хитрым лисьим лицом все писала, строчила в широкую, как простыня, тетрадь. Я слышал голоса: «вменяемый, невменяемый, не-вме…» Опустил голову и глянул на свои ноги. Еще недавно они были в моих родных, подшитых кожей валенках. А нынче — снова босые.

И я вдруг вспомнил, что я — Исса.

И так светло и радостно мне стало.

«Никто не остановит меня на моем пути в Тибет», — ясно и весело подумал я. И очистилась душа от накипи. И омылась от крови. Я разрезал морду медведю, и под бурой свалявшейся шерстью навсегда останется кривой, косой шрам. В память о танце на морозе. В память о человечьей любви.

— Гражданин, ваше имя! Да, да, ваше!

— Исса, — сказал я светло и спокойно.

— Как-как? Нам не надо тут кличек ваших бандитских. Я спрашиваю, как вас зовут? По паспорту?

— Исса, — повторил я спокойно и радостно.

Женщина-лиса, пытавшаяся выудить из меня мое мертвое прошлое, тяжело вздохнула и бросила на стол ручку.

— Вы же видите, Павел Герасимыч! Я не могу! Везите его сразу в дурку! Его — и ее! Вы же видите!

Люська сидела, изящно сбросив с плеч ватник. Под ватником она оказалась, как я и представлял, тонкой и хорошенькой, молодой на фигуру, с узкими прямыми плечиками, с высокой и длинной, как стебель водяной лилии, шеей, с узкими, почти мальчишечьими бедрами, а грудь поднималась под цветастым ситцем плотно и пышно, вот только мордочку ее я рассмотрел вблизи, при свете белых милицейских ламп: и морщинки, и седые кудряшки, и сожженные, выпитые временем губки. Поизносилась бубновая когда-то дама. Повытерлась…

— Танго, — выцедила Люська-Эрдени сквозь зубы. — Мое танго! Мое аргентинское, вечное танго! Вы никто не умеете танговать! Подлецы! Ротозеи!

— Леня, бригада еще здесь? Еще стоит машина? Глянь. Если отъехали — набирай номер диспансера! Два, пять, девять, два, девять…

— Вот он — умеет! — крикнула Люська.

И повернула старое красивое лицо ко мне.

И поцеловала меня: не как проститутка — как царица золотой, безбрежной пустыни моей.

И привезли нас с Люськой в дурку, как презрительно назвала эту больницу милицейская секретарша-лиса.

И там я всем терпеливо объяснял, что я Исса, не отрекался от своего истинного имени, и меня особо долго не терзали расспросами, а сразу сняли с меня всё — и зипун, и пиджак, и штаны, и бельецо, подштопанное еще покойной женой, Лидочкой моей, и повели в душ, мыться, и голос за спиной кричал: «Валенки — в прожарку! Остальное — тоже! Бродяга, у него блохи! Вши!» — и я повернулся и сказал спокойнее некуда: это у вас могут быть вши, а у светлого, чистого Иссы их быть никогда не может, — и потом я долго, долго стоял под душем и блаженствовал, и наслаждался, такая была теплая и приятная водичка, просто сладость земная, и отогревался, все же мороз сегодня стоял знатный даже для наших мест, — а потом мне выдали мятую, но чистую полосатую пижаму и спровадили под белы рученьки в огромную, как дворец, палату. Там лежали на койках, сидели на табуретах и стояли у окон и стен люди, с виду такие хорошие, обычные, нормальные люди. Краем разума я соображал, что их всех запичужили сюда по подозрению в том, что они не такие, как все. Вот как я, например.

Люська-танцорка куда-то делась незаметно. Наверное, в женской палате уже отдыхала, так я думал.

Я всех поприветствовал, сказал всем: «Здравствуйте!» — а мне никто не ответил. Тихо, тихо сел я на койку, пружины простонали подо мной, и стал медленно гладить себя по горячим после душа коленям и поджимать под себя босые свои, натруженные ноги. Потом юркнул под одеяло. Оно было вытертым, очень старым. Почти как я. Нет, я еще не стар, если красотка тангера на меня покусилась! Я вытянул под одеялом ноги и закрыл глаза. Минута отдыха. Отдохни, Исса, это тебе заботливо разбили палатку посреди человечьей пустыни. Солнце не бьет в глаза. Мороз не целует пятки. Отдохни. Помолчи.

И я заснул.

Проснулся оттого, что над моим ухом бил, кто-то жестокий бил в медный гонг.

Я разлепил глаза и увидел, что над койкой моей стоит человек с головой журавля и остервенело лупит столовой ложкой в украденную на раздатке кастрюльку. Бом, бом, бом!

Я выбросил из-под ветхого одеяла ноги, сел на койке, потер ладонью лицо и улыбнулся музыканту.

— Неплохо получается, — похвалил его. — Отличный барабанщик! Из оркестра?

Больной швырнул мне в лицо кастрюлю. А ложку швырнул в окно.

Я прижал ладонь к разбитой скуле. Боль тихо текла вверх, к подбитому глазу.

— Исса прощает тебя. Исса любит тебя, — прошептал я ему.

В палату ворвались два санитара, заломили за спину руки музыканту, закутали его в кусок черной длинной ткани, зашнуровали ткань на шее, под лопатками и под тощим задом черными шнурками, положили черное живое бревно на койку, а сестра уже стояла наготове со шприцем, как с белой горящей церковной свечой.

Я наблюдал, как мой обидчик через минуту крепко уснул, громко храпел, пускал слюну на подушку. До меня дошло: и меня скоро будут… вот так же? «Спасайся, Исса, — сказал я себе, — спасайся! Где твой нешвенный хитон? Где плащ твой холщовый, дорожный?»

На соседней койке сидел, крюча спину, старик с лицом, изрытым, как кора мощного кедра, глубокими грубыми морщинами. На вид ему было сто лет, а может, и все пятьсот.

— Я знаю, что ты здоров, — тихо сказал он мне голосом, похожим на дрожь хриплого тувинского хомуза.

— Да ведь и ты, наверное, здоров, — робко предположил я. Ноги мерзли. Я накинул на них одеяло. Щека опухла и заплыла, я, скашивая глаз, сам видел щеку: будто во рту яблоко держал.

— И я здоров, — кивнул старик. Глядел на меня длинным лошадиным лицом. Нежно вился серебряный пух вокруг смуглой лысины. Беззубый рот плыл изогнутой лодкой, плыл по времени, по тусклому сиянью палаты, по волнам ненависти, по слезной воде любви.

— Зачем тебя? — неслышно спросил я.

— За все хорошее, — так же беззвучно ответил старец. — Меня сюда привезли прямо из лагеря. Я в лагере отсидел десять лет. Около Братска. Знаешь Братскую ГЭС? Гиблые, паря, места. Я выжил как-то, видишь. Много наших перемерло. Зимой — померзло. Сидел ни за что. Другой убил, а на меня показали. И — не доказали, что не я. Денег не было на адвоката. А за мной грешки тогда водились. Я против них… ну, сам понимаешь… пошел. Я, это… писатель. Писал то, что… им… не в нос было. Вот они и…

Голос святого старика сошел на нет. Он говорил, шлепал губами, а звука я не слышал. Будто немое кино. Опять я внутри себя услышал музыку. И опять орган, что за колдовство! Старый зэк тихо двигал рукой возле лица — так, будто невидимую трубку курил. И я уже видел эту дымящую трубку, из черного вишневого дерева, и табак чуял — крепкий, болгарский тютюн.

И, однако, не слыша голоса, я все понимал.

— Да, да, брат, говори…

И молча рассказывал старик, а я молча слушал. И восставали красные сосновые стволы и черные пихты в безумной тайге. И звенели, лютуя, морозы. И лопались стекла. И свинцом стыл воздух в глубоком ведре карцера. И ветер, сильный бродяга ветер качал, раскачивал пихты и ели, кедры и лиственницы, и сигали с ветки на ветку соболя, и рычал серый царь волк, и гнался ветер по пятам за таежным слепым пожаром, и обливали водой на морозе мужика, что провинился, матом покрыл вертухая, и стучали ложками о миски зэки в столовке: мяса давай! мяса! мяса! — а сами они, все до единого, были — дешевое, дармовое мясо страны, рабское, с костями, с ребрами, что не прожуешь, с черепами, что в зубах не перемелешь, мясо великой страны, и кто выжил, а кто умер, разве теперь сосчитать? На больничной койке. На лесоповале под падающим деревом. В ледяном карцере. При побеге, и пулю — в спину… с вышки дозорной, часовой, сука, метко стреляет…

Беззвучный рассказ закончился. Я шумно выдохнул.

Старик был старше меня, и я ему, должно быть, молодым казался, потому что он назвал меня: сынок.

— Ты, сынок, вот что. Ты все отрицай. Больше молчи. Говори два слова. Веди себя тихо. Отсюда обратного хода нет. Эти места, дурки, брат, так устроены, что не сможешь, не сможешь…

Толстая санитарка, снежная баба, всунулась краем дородного сдобного тела в дверь палаты и возопила:

— Обе-е-е-ед! Миски-ложки с собо-о-о-ой!

Старец мой тяжело, страдально кряхтя, поднялся с койки, а спина у него так и не разогнулась. Так, скрюченный буквой «Г», он и побрел в коридор, где накрыты были нищенские столы перед телевизором, что давно не работал, и фикусом, что давно засох в старой кадке, — есть. Еду давали. Значит, жизнь еще длилась, шла.

У меня миски не было. Не выдали еще. Зачем Иссе миска? Исса может ладони протянуть, пригоршню подставить. И в нее, в живую пригоршню, нальют больничным черпаком горячего супа. И будет Исса хлебать невольничий суп через край дрожащих рук, вхлебывать жадными, смеющимися губами.

Психи все потянулись обедать, а я, о чудо, остался в палате один. И резво, струисто закопошились, заиграли под черепушкой мелкие золотые мотыльки, солнечные пылинки мыслей. И сделался я весь будто стоящим в столбе мощных лучей, посреди пустыни, одинокий.

«Вот никого нет. И я один. И, чтобы не пришли и не сделали укол, после которого я буду уже не Исса, а просто бык на скотобойне, надо сделать шаг. Сделать шаг! Шаг — это всегда счастье. Сделал же я шаг, чтобы уйти! И — пойти! Потечь в путь! Я и теперь сделаю шаг! Сейчас… вот сейчас…»

Когда я бежал вниз по больничной лестнице, я жалел моего старика. Так я с ним и не поговорил: о себе не рассказал. Когда я прошмыгивал мимо дежурной тетки на первом этаже, я жалел его. Когда я тянул на себя тяжеленную дверь дурки, я его жалел. Когда нос к носу столкнулся на крыльце с курносым пареньком в коротком светло-желтом тулупчике, а он в руке за веревки тяжелый, как видно, ящик держал, волок куда-то, а, я понял, вон, в грузовик, открыта дверца кабины, да ведь это ж шофер! — продолжал я жалеть его; и только мог я, жалкий малый Исса, последний из смертных, помолиться за него. И за то, чтобы обед в дурке ему вкусным, самым вкусным на свете показался.

— Эй, чалдон, помоги! — крикнул мне шофер, не обращая особого внимания на мои больничные полосатые штаны. — Не видишь, еле тяну!

Я даже не спросил, что у него там: бомбы, снаряды, гири, утюги. Ухватил за шпагат с другого конца, и потащили вместе. И дотащили до кузова. И откинул парень доску, чтобы в кузов нам ящик приподнять и положить. И молился я, Исса, всем древним степным богам, и Бурхану и Белой Таре, и Очирдару и Таммузу, и Табити и Ягве, и бессмертному Вьясе-Кришне, он же синекожий смертный Васудева, и великому веселому Вишну, и бешено пляшущему шестирукому Шиве, а пуще всех — Просветленному Сиддхартхе, принцу Гаутаме, несравненному Татхагате, с коим желал я снова беседовать, как вот со стариком моим братским зэком. И забросили мы туда ящик, чуть не надорвав пупы. Я еле отдышался.

— Уф, спасибо, чалдон, — курносый шофер отер пот с лица, — вовремя ты подвернулся! Ну спасибо! Ну ступай, давай валяй! — Он кивнул на крыльцо дурки. — Не пропусти укольчики!

Подмигнул мне — и, будто на коня садился, взлетел в кабину.

Дверца грохнула. Грузовик снялся с места. Покатил медленно. Я глянул на толстые, покрытые грязью и изморозью колеса. Мыслей уже не было. Пуста кастрюля головы была. В пустоте полетели впереди меня мои руки и ноги. Я ухватился за дощатый борт кузова, сильно, резко оттолкнулся ногами от земли. Повис на руках. Машина, вот здорово, ехала медленно, очень медленно, будто никак не могла взять с места в карьер. Это мне помогло. Я поднатужился и закинул колено на стальную закраину кузова. Подтянул другую ногу. Перевалил брюхо через борт. Все, я уже был в лодке, в тряской, трепещущей лодке, в железной повозке, что везла меня, увозила от безумных в долгий, неисходный путь к Далеким Мудрым, в снежные горы, к синему родному, забытому Озеру.

Чихать мне было на то, что замерзну! Грузовик набирал ход. Вот уже весело громыхал по обледенелой трассе. Куда вела дорога? На север? На юг? Горы, горы мои снеговые, монастыри с грозными каменными чортенами, бегущие в состоянии просветленья через хребты и перевалы ламы лунг-гом-па, я еду к вам! Я дойду до вас! Мороз пробирался костлявыми пальцами под пижаму. Я начал дрожать. Зубы стучали. Нет, это алюминиевая столовая ложка стучала о голодную, дырявую кастрюлю.

Огляделся. Вот он и ящик, что же в нем, может, сокровища? Так тяжело весят только драгоценные металлы, самоцветы, впаянные в золото и серебро. Саянский лазурит. Хорезмская бирюза.

А за ящиком по всему кузову были разбросаны, навалены человечьи тряпки! Горы одежды — и верхней, и нательной, и портки и рубахи, и свитера и пиджачишки! Опешил я. А потом догадка, как свечка, зажглась: ба, да это ж вся наша одежда! Больных, то есть! Вон и мой серый зипун, как шкура убитого волка, валяется!

У меня сил не было одеться, да и не смог бы я в тряской машине. Я вполз в гущу одежек и так застыл. Погиб, замер в тряпках, в чужих, густо пахнущих потом лохмотьях.

Шофер выехал из города и покатил по трассе, седой от инея и льда, на запад. Я понял это — заходящее солнце грузно валилось за тайгу, и мы катили к нему, его догоняли. Когда я уже задубел окончательно и подумал невнятно: ну все, каюк… — грузовик резко тормознул, я разодрал слепленные морозом веки и понял — парень остановил машину у придорожного кафе, небось тоже продрог и перекусить захотел.

Я еще слышал, как хлопнула дверца кабины.

Потом не слышал уже ничего — потерял разум.

…очнулся: пощечины сыпались градом на щеки, чужие живые ладони мяли и растирали мертвые мои, и грозно, по— мужичьи, по-родному пахло спиртом, или нет, водкой, да, водкой скорей всего.

Парень-шофер растирал мне щеки, грудь, руки и ноги водкой — он щедро плескал ее из бутылки себе в ладонь, выливал мне на лицо, и втирал, втирал, и тихо матерился.

— Твою ж мать! Чалдон! Свалился ты мне на голову! Чо, свободу украл?! Да?!

— Куда везешь одежду? — тихо спросил я его непослушными губами.

— Одежду! Тю! Да в прожарку! В Залари! Тебя бы вот в печь-то бросил! Со всем тряпьем! Как пирог, тудыть тебя! И испекся бы!

Я повел глазами: обнаружил, что лежу на лавке, и мотается высоко надо мной, в сером плывущем тумане, еще одно человечье, какое-то уж слишком юное личико — ребячье? детское? — да нет, рассмотрел, девчоночка, с кружевной, как куржак, наколкой на взбитых волосах: официантша. И жареным пахнет. Жареным мясом. Мясом из прожарки. Меня чуть не вырвало, но это, наверное, от водки без закуски.

Девочка-то догадалась. Гляжу, на подносике еду мне, значит, к этой дармовой шоферской водке прет, а ручонки-то дрожат, подрагивают. Перепугалась. Лежу полуголый! Она— то думала, может, — мертвяк я уже…

— Еще поживу, — внятно говорю вслух.

А может, думаю; а губы не слушаются.

Официантша лепечет:

— Дяденька, а может, это, ему… капелек?.. Или валидола, у нас в аптечке…

Шофер махнул рукой. Брось, мол, девушка, какой, к лешему, валидол!

— Все, отудобел, ишь, больно-о-о-ой!

— Какой больной? — расширив глаза, тихо спросила девушка.

Парень живо нашелся.

— Да это у меня присказка такая! Ну, я всем говорю: ну ты больно-о-о-ой!

— А-а, понятно. — Буряточка, похожая на соболенка, черненькая, и глазки шустрят и сияют, заправила пальчиками за ухо смоляную прядь. — А я уж хотела…

— Ставь поднос на лавку!

Девчоночка осторожно поставила мне черный, разрисованный красными маками и синими васильками поднос с едою на струганую, покрытую лаком лавку, будто бы я больной царь, а меня тут мой холоп растирает. А она тоже моя холопка, рабыня моя. И гнет спинку юную предо мной.

Устыдился я мыслей своих. Слабо махнул рукой: хватит, мол! И шофер тереть меня перестал. Я все больше приходил в себя и пытался вспомнить, кто я и зачем я здесь. Вспомнил.

Лежа на лавке, исподтишка себя оглядел. О чудо, полосатой дурацкой пижамы уже не было больше на мне! В своем родном нешвенном хитоне возлежал я на лавке; и поверх хитона уже накинут был на меня дорожный, истрепанный ветрами плащ мой, в тебе я и дойду до Тибета. До Озера поднебесного, синего. И синюю царскую корону там наденут на меня. И там, только там я стану царем, человеком и Богом. А пока я лежу здесь на лавке — я никто. Я путник. Странник. Я ученик. Я должен вернуться в лоно, в синее, глубокое, темное, теплое, ледяное, бездонное материнское лоно. Мужчина, Байкал-Бурхан, и Белая Тара, жена его! Вы одним станете в метели, в брачной метели своей. И я, опускаясь на дно жизни, в тот же час поднимусь к ее небесам. Так заповедано. Так будет. Так…

— Все, — сказал курносый шофер, святой спаситель мой, и отшагнул от меня, и бросил пустую бутылку в угол, и она зазвенела. — Давай пожрем, паря! В желтый дом ты не вернешься, ежу понятно! А куда подбросить тебя, не говоришь! Молчишь, как яп-п-п… понский бог, твою через коромысло!

Он протянул мне руку, я уцепился за нее и спустил ноги с лавки, и сел. И шофер поставил поднос с едой мне на колени. Он смеялся. Да ведь и я смеялся тоже.

Мы вместе ели и смеялись вместе. А это — будто плакали вместе. Или вместе молились. Короче, не простая это еда была. И девчонка-соболенка реяла над нами, будто под потолком, в табачном дыму и в бараньих, куриных парах, подымавшихся из кухонных котлов, летала, улыбалась, пальчиком указательным стирала слезинку с черной щетки бурятских ресниц.

— Ну чо? — спросил меня курносый, когда я рот от жира и крошек рукой утер и сказал спасибо. — Куда лыжи-то направишь? У тебя семья-то есть? Или один мыкаешься? Че— ремховский? Так подвезу!

Ну что тут было ему растолковывать? Бессмысленно. От водки и мяса в красной подливке я сидел на лавке пьянее пьяного, кажется, даже раскачивался и напевал. Молчи, Исса, молчи о пути и миссии своей! Но если тебе предлагают помощь — не отказывайся! Редка доброта людская. Чаще скалится собакой охотничья злоба.

— Не местный я, — улыбнулся я. — Мне — на Байкал надо.

— На Байка-а-а-ал? — протянул парень печально. — Тю— у-у, на Байкал! Дак я туда не еду! Я — в Залари! А то мне главврач башку оторвет! Как Джа-ламе, ха-га-а-а-а! И на пику наколет! На Байка-а-а-ал…

И тут явился я свидетелем чуда. Свидетельствую, ибо истинно это было. Округлились глаза у моего шофера, ткнул он кулаком себе в нос, шмыгнул простудно, опалил меня опалами светлых солнечных радужек, проколол остриями зрачков — да и крикнул:

— Эх, мужик! Странный, хороший ты мужик, хоть и больной! А поехали! Поехали — и все!

Я, еще не понимая, глядел. Слишком светлые, светящиеся, сумасшедшие глаза горели под бровями у него. И я не верил ему.

И он мне, как глухому, прокричал еще раз, втолковывая, разъясняя:

— Поехали! Довезу! Довезу я тебя до твоего Байкала!

И разлепил я губы, и облизнул с них бараний жир, и переспросил, ибо не верил еще:

— Довезешь?

— Ну да! Чо зыришь непонятливо! Сказал довезу — значит довезу!

Опустил сивую голову. Русые кудерьки на висках вились, как у ребенка. Да ведь он вчера еще ребенком был. Вчера. А я — очень давно.

— Сам на него… погляжу… давно не видались…

Так и сказал — «не видались», будто бы Байкал живым человеком был, белобородым царем; да ведь так оно и было по правде, однако.

Обувку мне отыскали. Буфетчица, толстая, вся в ямках, как ком теста, подруга официантши-буряточки, своего покойного мужа унты принесла. Теплец, чем катанки, что с меня в дурке сняли. Словно и не снимали, тепло, весело подумал я. В зипун мой меня укутали. Как в ковер, укатали. Чьи-то чужие, родные руки трудились, а я их будто не видел. Обряжали, вертели.

Пахло жареным, вкусным, печеным. Чай пили, на прощанье, за грязными, в крошках, столами, из граненых стаканов, — из таких продают бруснику на рынке. Водку тоже пили, так ведь и согревает знатно она. Я уж совсем ожил. Плохо понимал, но все же понял: мы с курносым шофером едем, едем на Байкал! И это не укладывалось в голове все равно.

Эх, Байкал ты мой, Байкал! Как же давно я бывал, живал близ тебя! Я так помню громады камней, волны твои. Помню гладкую в безветрие воду твою, когда все небо нежным лицом глядится в тебя. Там, именно там я увижу Друга своего и Бога своего; а Бог-то мой — может, это ты и есть, Байкал, да сам я ничего не понимаю, зачем иду; знаю только, что должен идти, ибо я Исса, путник, а все остальные люди на земле — тоже путники, спутники мои.

И сели мы в кабину. И стояла близ кабины, в черных модных сапожках на белом солнечном снегу, хрупкая, как сосулька, буряточка, никогда уже имени ее не узнаю. Махала нам зверьей лапкой. Замелькали в стеклах кабины стройные красные сосны. И сосны кривые, больные замелькали. И грязь придорожная. И разбитые машины в кюветах. И сгущался к вечеру мороз, как сгущается зимний, слишком сладкий мед. И мчался бешеный грузовик, подпрыгивая и грохоча, иногда подвывая короткими и длинными гудками, как зверь. И мы были в кабине два человечьих зверя. Сердца звериные бились в нас.

А Байкал, Человек и Бог, ждал нас в ночи.

И катились мы в ночи по ночной, сиротской, морозной дороге; и это грузовик шел корявыми, кургузыми, резиновыми человечьими ногами, а мы катились вольным колесом по зимнему, усеянному крупной галькой звезд небу, и набегала белая, седая волна, взрывались и умирали за кузовом, вдали, фонари и рекламы, и мотались впереди кровавые фары, и клокотало радио мусором новостей, ужасом дикой звериной музыки, и жили мы двое в кабине, то замерзая, то оживая, в тряской железной кибитке, мужчина и мужчина, зверь и зверь, царь и царь, Бог и Бог.

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: ПРЕДАТЕЛЬСТВО И ПРОЩЕНИЕ

Перед путниками, в голубой бирюзовой дымке, расстилалась земля Вавилонская, знаменитая тем, что здесь заключают преступный брак между снежным барсом, изловленным в снежных горах на кровавый кус человечьего мяса, и юной дочерью Царя Перелетных Птиц.

Купцы, приставляя ладони к глазам, уже различали вдалеке очертания города, и город этот звался Вавилон. Несколько веков назад его звали Баб-илу; еще тысячу лет назад — Акка; еще пять тысяч лет назад — Го-Шум; еще десять тысяч лет назад, я один знал это, его называли люди Есра, и излучение земли, где стояли дома и храмы, славилось и в те времена отравленным, ядовитым красно-лиловым светом, сочащимся из расщелин в скалах, из ущелий в горах.

Все чаще стали встречаться путникам люди с мощными, будто вылитыми из чугуна, черными бородами; кольца волос вились, сердито, воинственно прожигали жаркий сухой воздух угли глаз. Это были воины. Это была земля воинов.

— Здесь много воинов, — радостно сказал Розовый Тюрбан, наклонившись со спины верблюда к голове моего мальчика, — разве это не земля силы мужчины?

И сказал Исса, наклоняясь ответно между горбов верблюда, на котором плыл, колыхался по раскаленной пустыне:

— Страна, кишащая воинами, кишит и извращеньями. Солдаты великой армии не знают, что такое женщина и любовь. Они забывают, что такое мать. Знают лишь кровь и оружие. Знают приказ своего царя. А женщины, оставшись одни в царственном граде, без мужчин предаются любовным утехам друг с дружкой.

— Прав ты, — кивнул Розовый Тюрбан, — и я в свое время думал об этом! Ты подтвердил сомненья мои. А всем кажется, что воинственная земля — лучшая земля!

— Ты не должен отличать победы от пораженья, — сказал мой мальчик и смахнул ладонью пот со щек и переносицы.

И, так беседуя, медленно качаясь на медленных верблюдах, тихо въехали они в землю, где царил сладкий, безумный разврат, где женщины обвивали себе щиколотки и бедра жемчужными ожерельями, поджидая любовников и любовниц на ложах, где чернобородые мужчины, томясь без женщины в диких степях, излавливали коз и овец и, крича от страсти и стыда, под звездами совокуплялись с ними, изливая в них белое жаркое семя. Звери принадлежали людям, а люди принадлежали зверям; но живое соединяло содрогающиеся жадные тела, не души.

Соблазны подстерегали караван на каждом шагу. То купцам предлагали, остановив первого в караване верблюда на окраине Вавилона, послушных немых восьмилетних девочек, хорошеньких, но с выколотыми глазами или с зашитыми суровой ниткой ртами, и совсем дешево, за горсть мелких монет; то выносили на ярких тряпках хлеб и вино, предлагали откушать и испить, в знак дружбы, и Исса спасал купцов от дармового угощенья лишь тем, что, свистнув, подзывал бродячую больную, голодную собаку, и она, жадно заглотав душистый свежий хлебный кус, тут же сдыхала в страшных корчах, в пыли, у ног верблюдов, и в ужасе разбегались ротозеи, собравшиеся поглядеть на бесплатное представленье — как в судорогах погибнут, свалившись с верблюдов, заморские глупые купцы, а хитрые вавилоняне заберут себе караван, поклажу и того, кто останется жив, в навечное рабство.

То свистела стрела возле уха, и еле успевал Черная Борода отвернуть голову от верной, простой и жуткой смерти. То выбегала, пугая верблюда, тряся медным блюдом, на дне которого гремели монеты, девочка с голым животом, и мелко трясся, дрожал, вздрагивал ее круглый голый, цвета коричневого меда, живот в страшном бесконечном танце, — и глаза купцов смотрели только на ее живот, ибо он был страшней и зазывней лица, — а когда, опьяненные, возбужденные, поднимали взоры вверх, кричали в ужасе: вместо лица глядела дикая маска — кожа изрыта червями, складки висят, слюна течет, свисает со щек белыми усами, дыры прошивают кости переносья и надбровные дуги. Лик Веельзевула! Морда льва-людоеда!

И кричал Длинные Космы: «О! А! Что это, люди?!» — а мальчик мой Исса, господин мой, спокойно и твердо отвечал ему:

«Проказа. Не гляди. Не касайся ее. Брось ей кошель. Пусть она проживет часть земного времени, ни в чем не нуждаясь».

И, трясущейся рукою вынув мешок с деньгами из-под халата, Длинные Космы бросал деньги прокаженной, а Исса тем временем заставлял верблюда согнуть ноги, спешивался, делал шаг к несчастной и безбоязненно, радостно прикасался к ней, и улыбался ей.

И, дрожа от страха, глядели купцы, как мой Исса нежно кладет руки на плечи уродке; как, в адском смехе, кажет она ему последние, еще живые, уже мертвые, черные как ночь зубы; как вместе садятся они на лучистый, лучезарный белый песок, в пыль узкой улицы, и как Исса вынимает из-за пазухи свежий хлеб, и горсть лилового изюма, целую сушеную сладкую гроздь, и кусок слезящегося соленого сыра, завернутый в чистую тряпицу, и думали: Господь Царь Всемогущий, откуда у мальчика вся эта еда под плащом?! — и глядели они терпеливо и изумленно, как Исса угощает заразную, вонючую прокаженную хлебом и сыром, и нежно глядит ей в изгрызенное позорной хворью лицо, а потом они едят вместе синий изюм, отщипывая ягоду за ягодой с сухих стеблей впитавшей небо грозди.

Соблазны ждали днем и ночью. Соблазны — дикие звери, что прикидывались ласковыми, домашними, ручными. Бешеная дикая буйволица притворялась дойной коровой, дарящей белую сласть густого молока; кровожадная пантера — нежной кошкой, мяуканье которой исторгает слезы умиленья у старух, проживших жизнь.

И самый большой соблазн ждал путников на берегу великой реки, через которую недавно переправились они на широких плотах, наняв перевозчиков за горсть серебра и один перстень с самаркандским сердоликом, — на берегу древней реки по имени Евфрат, ее же называют скифы — Хора, огнепоклонники — Лему, поклоняющиеся Васудеве — Сарасвати, а узкоглазые народы, живущие между соленой пустыней Гоби и горной цепью Каракорум, верящие в богов пламени, воды, земли, ветра и пещер, — Ханхэ.

И еще тысяча имен у этой реки. И я знаю еще пять тысяч.

И самый первый пророк Земли, тот, в ком воплотился Присносущий впервые, опалив его изнутри красным огнем, знал еще тысячу.

И пришли четверо купцов и мой господин на берег Евфрата.

Спал Вавилон; или делал вид, что спал. Ночью в городе начиналась самая страшная, горько-сладкая на вкус, разгульная жизнь, и оборотная сторона жизни была — смерть, и смерть светилась сквозь ночную тьму тусклым нежнозолотым светом, как бок дорогой золотой монеты из страны за течением Инда, куда направлял стопы и мысли караван.

Ночь обняла их, они разомлели, близкая река издавала шорох и бормотанье, тихую музыку невозвратимого потока. Розовый Тюрбан и Старый Инжир возлегли на каменных ступенях возле статуи богини Иштар; Черная Борода и Длинные Космы легли на животы около самой воды, на песке и мелких, острых, будто битое стекло, искристых камнях. «Здесь песок блестит, как белые ледяные хлопья, летящие с неба, далеко на севере, в стране Гиперборее», — мечтательно, лениво сказал Розовый Тюрбан, песок в ладонях пересыпая. Старый Инжир глядел печально. Думал.

«Помню, как мы еле уносили ноги от стрел гиперборейцев тех. Они летели быстрее их снега», — изронил.

Исса отделился от купцов и ступил в ночную тень. Он был совсем рядом с водой. Вода плакала и шептала Иссе тайны и признанья. Никому больше, только ему могла вода высказать это. Река давно ждала его, и вот дождалась. Мальчик мой сел на корточки перед водой, пригнулся и опустил руки по локоть в теплый, черный, легко серебрящийся ночной поток.

— Река, — сказал он неслышно, — доброй ночи, река. Ты течешь с гор Ковчега. Я омываю руки в тебе.

У него внутри все задрожало. Такое чувство, что он окунал руки не в реку, а ласкал женский живот, женскую грудь; он никогда еще не делал этого в жизни, но уже понимал, как это священно и чисто.

— Почему, — бесслышно спросил он ночь и самого себя, — почему одно и то же деяние перед очами Господа предстает страшным, кровавым насилием — и чистейшей, лебединой любовью? Почему разодрать женщину в подворотне, в переулке, на части, как жареную курицу, насытиться ею и бросить на дорогу, как обглоданную кость, и обнять женщину на брачном ложе, молясь ей и призывая ее к себе, как призывают Святого Духа, Шехину, есть действие одно и то же? Мужчина и женщина, Господи! Для чего Ты сотворил их розными? Не лучше ли стать мужчиной, полюбя мужское и женское? Стать женщиной, озарившись женским и мужским? Две сущности в едином духе! Тело — продолжение духа, как я раньше не понял…

Вода текла сквозь пальцы, утекала. Ночь струилась. Звездный плащ накидывало Иссе на плечи пыльное небо.

И услышал беседу.

Старый Инжир и Розовый Тюрбан мирно уснули на теплых, отдающих дневной жар гранитных ступенях, уходящих в воду, в глубину.

Лежащие на животах близ воды не спали. Они думали, мальчик уснул, раскинулся на камнях, устал, и душа его летит между звезд, — и шептались громко, и низовой ветер нес над водой отчетливый, предательски ясный шепот.

Уши были у Иссы, и он слышал.

— Сколько? Сто? Это много. Очень много! Не верю!

— Я тоже не поверил. Он мне сам показал.

— Показал — еще не дал!

— Он дал мне задаток. Он в моей потайной суме. Под седлом Харата, верблюда.

— Ты скрыл от меня!

— Все говорю сейчас.

— Что нужно?

— Связать его. Заткнуть рот, чтобы не кричал.

— Не жаль его?

— Кто будет жалеть то, что прошло и умерло?

«Это про меня», — холодными губами вышептал сам себе мальчик мой. Острые иглы озноба покатились, как ежи, по влажной спине. Я видел, как деревянно напряглась его шея. Он все еще сидел, окунув руки в воду по локоть. Ноги, согнутые в коленях, затекли. Он не мог встать.

Купцы, двое из четверых, хотели связать его и продать его. Кто на него охотился? Кому он в Вавилоне нужен стал? Ведь его, Иссу, еще никто не знал. И даже первой своей проповеди при народе еще не произнес он охрипшей от волненья глоткой.

Мальчик прислушался. Это было важно — вслушаться в ночь.

— Когда сделаем?

— Сегодня. Сейчас. Должно быть, он уснул на горячих камнях. Вервие я взял. Крепко свяжем запястья и щиколотки. Не шевельнется. Слуга фараона будет доволен.

Мальчик осторожно вынул руки из воды. Ни капли не упало с пальцев в поток, не нарушило тишину.

«Притвориться спящим, — думал он, и сердце буйно колотилось, — или открыться сразу? Встать, раскинуть руки для объятья бедным заблудшим овцам — или покорно дать связать себя, как овцу, несомую на закланье, и пусть унесут, продадут тому неведомому человеку, что возжелал моего тела, моей души, моей жизни? Кто тот человек? Зачем он покупает меня? Да, купцы! Купи-продай! А я их друг. Спутник в тяжелом, далеком пути. Друга — продадут. Спутника — пустят под нож. Любимого — утопят. Единственного — принесут в жертву. Слуга фараона! Увезут в Египет! Мать говорила — наша семья убегала в Египет от злобы царя Ирода, когда царские солдаты убивали всех грудных младенцев в Иудее. Я не помню жаркую землю. Только песок на губах, на зубах. Что, если это не жертва? А просто жадные купцы монетами прельстились?»

Так думал Исса, я знал, и мысль его металась. Он шагнул от воды на гранитную ступень. Стоял в тени, а два купца, задумавшие его предать и продать, — на свету, в голубом холодном свете луны.

Круглолицая луна, хохочущая ночная шлюха, рассыпала по черным углям капли света, разрывала костяными, скелетными пальцами ожерелья, лила густое серебряное молоко из круглых висячих грудей на голодную, жаждущую землю.

Стоял в тени Исса, купцы же поднялись с прибрежных камней и двинулись к Иссе, зная, что он тут, рядом.

Длинные Космы выдернул из кармана халата веревку.

Исса глядел на веревку, глядел неотрывно.

И понял, что веревка эта когда-нибудь порвется.

Закрыл глаза. Увидел.

Поздно останавливать время. Поздно смеяться. Поздно.

Он вышел из тьмы в круг лунного синего света.

— Дорогие мои! Любимые! Так люблю я вас!

Купцы замерли. Длинные Космы накручивал вервие на запястье, наподобие толстого браслета, что носят туарегские женщины. Черная Борода закусил губу до крови.

— Он все слышал…

Длинные Космы бросился. Тело швырнулось вперед само, вне желания и разуменья.

— Руки вяжи!

Черная Борода запрыгнул за спину Иссы. Расставил руки, чтобы схватить Иссу за плечи, за бока и повалить на землю, но облапил лишь воздух.

Длинные Космы сорвал веревочный браслет с бревна запястья. Хотел накинуть веревочную петлю на шею Иссы. Вервие пролетело мимо головы мальчика и, как лягушка, шлепнулось на черно-серебряную воду. Конец веревки Длинные Космы держал крепко. Изругавшись, потянул к себе мокрую веревку.

Веревка врезалась ему в ладони острей ножа. С ужасом глядел Длинные Космы на раненые ладони. Текла черная в лунном свете кровь и тяжелыми каплями звонко падала на кровавый, цвета свежего мяса, гранит.

— О, Иблис! Шайта-а-а-ан…

— Джохар, ты…

Черная Борода пытался обхватить отрока. Напрасный труд. Исса стоял невредимый. Бесполезная, окровавленная веревка валялась под ногами у Длинные Космы. Черная Борода кряхтел, надрываясь, безнадежно стараясь, и страх мелкими морщинами всползал вверх, от подбородка ко лбу, по залитому лунным потом лицу.

Они все поняли тогда, когда Исса, господин мой и Господь мой, залитый лунным голубым молоком, раскинул руки и воскликнул еще раз, ясно и громко:

— Любимые мои! Прощаю вам! Ибо не ведаете вы, что творите!

— Как ты это делаешь?! — заорал Длинные Космы, обернув кровоточащие ладони к Иссе.

И мальчик взял Длинные Космы за руки, взял обе его крючащихся, красных и липких руки в свои руки, поднес к лицу и опустил лицо свое, юное и светлое, прямо в кровавую кашу из лоскутьев живой кожи, разрезанных жил, соленого мяса.

— Не я это делаю. Это делаете вы сами.

В мертвенном лунном свете огляделся Длинные Космы.

Черная Борода бросил обнимать пустой воздух и отчаянно, скаля зубы, озирался по сторонам.

И ничего не увидели они вовне.

— Глядите внутрь себя, — тихо сказал им Исса.

И закрыли они глаза, дрожа, и поглядели внутрь себя.

И там, внутри себя, они увидели горсть жалких монет, и седло, скатившееся со спины убитого кривым ножом верблюда; увидели алчные черные руки и смоляное, жирно блестящее лицо слуги фараона в белом тюрбане из мемфисского тончайшего атласа; увидели свои слезы, свое горе и позор свой; и что-то еще увидел Длинные Космы, потому что сел, бессильно подогнув колени, на кровавый гранит близ воды, и зарыдал, и закричал бессвязно, — а что увидел, никогда никому не сказал.

— Прости нас, — сказал Черная Борода и преклонил колена.

Так пребыли: Длинные Космы сидел и плакал; Черная Борода стоял на коленях; Исса стоял перед ними, руки раскинув.

— Зачем хотели вы продать меня слуге фараона в страну Та-Кемт? — спросил Исса их.

И выдавил из нищего горла Длинные Космы, с ужасом глядя Иссе в лицо, выпачканное, как в темном вине, в его крови:

— Подкрался. Улещал. Говорил, знает, кто ты. Его господину, фараону, пророчица Айя сказала — ты пойдешь через град Вавилон. Ночь предсказала, висячие сады назвала, каменную лестницу, где мы сейчас. Слуга без труда нас нашел. Четверо, и пятый!

— Зачем я фараону? Я — жертва?

— Ты! — Горло Длинные Космы захлестнуло петлей рыданья. — Ты — царь! Он бы сам поклонялся тебе!

— Царей не связывают. Царей не покупают!

— Ты умеешь то, что не умеют смертные! Мы сами это видели! И не раз! Ты не простой мальчик! Ты…

— Я не колдун. Не маг. Не посвященный мистерий. Я не волхвую. Не заклинаю. Не знаю заговоров и причитаний. Я знаю большее.

— Прости нас, если можешь, — прохрипел Черная Борода. Он был похож сейчас на разбойника. На разбойника на коленях перед судией.

Мальчик мой присел на корточки перед ними, чтобы стать одного роста с ними, распростертыми ниже его. Засмеялся хорошо и легко, будто сто колокольчиков зазвенели.

— Луна высоко, — так сказал. — Скоро рассвет. Слуга фараона нас не дождется. Я же не павлин, чтобы меня изжарить! Хвост павлиний изумрудный не обдерете! Не порубите мясо ножами! Не испечете в золе костра. Но я проголодался! Как думаете, друзья, не изловить ли нам рыбы? Вот, есть у нас снасть.

И, смеясь, взял в руки окровавленную веревку, валявшуюся мертвой змеей у ног Длинные Космы.

И лишь луна в огромной ночи древнего града видела, как залилось кровью стыда худое, похожее на кинжал, с впалыми щеками, с лохмами, висящими до плеч, как грязные корабельные канаты, лицо купца, познавшего вкус соблазна, предательства, разоблаченья и прощенья.

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. СОН О ЛИДИИ

Тряска, тряска. Когда трясет, страшно охота спать.

И не хочешь — уснешь.

Парень, шофер, меня в кабину посадил. Теперь я ехал как барин. Не как бревно в кузове катался. А на кожаном сиденьице сидел. В тепле. Бензином слегка воняло; ну да ладно, все можно перетерпеть ради тепла.

Шофер мой сперва ехал весело, свистел сквозь зубы, на— мурлыкивал песенки всякие, ну там разные молодежные, я слов их не знал, — а потом завел-заблажил, и голос забился в стекла кабины:

Ах, мне ехать далеко!

Ах, мне ехать далеко-о-о-о…

Мерзнут ноги, подвело живо-о-о-от!

Я тебя забыл легко,

Так тебя забыл легко —

Долго птичка в клетке не живет!

Вдохнул. Раздул ребра. Заорал во всю мочь:

Ты любимая моя!

Ты любимайа моя-а-а!

Ты любимая моя была когда-то-о-о-о!

А теперь один вот я,

А теперь! Один вот! Я!

И колеса — от рассвета — до заката-а-а-а!

— Ну что ж ты так орешь-то, сынок, — сказал я, и заткнул уши пальцами, и засмеялся, а он меня не слышал, все вопил свое, развеселое, отчаянное:

Мне дорога дорога!

Мне дорога дорога!

Еду-еду-еду день и но-о-о-очь!

А кругом снега, снега,

Распроклятые снега —

Эй, тоска, поди, шалава, прочь!

Повернул ко мне рожу. Подмигнул.

И я ему подмигнул ответно.

— Давай! Подтягивай! — крикнул он, и я подпевал ему, на ходу ловя слова, играя болью, как золотой чайной ложкой в стакане с горячим чаем:

Ты любимая моя!

Ты любимая моя!

Для меня всегда ты догола раздета-а-а-а!

А теперь один вот я,

Да, один волчара я,

И колеса — от заката до рассвета-а-а-а!

Шофер умолк внезапно, и в тишине, в тряской кабине я один смущенно проорал, а потом робко проговорил, заплетаясь, спотыкаясь:

А теперь один вот я!

Да… один волчара… я…

— Ты, чалдон, — парень холодным безжалостным прищуром вонзался вперед, в серое летящее лентие дороги, — ты вот знаешь, что такое любовь? Наша хорошая, правильная жизнь-то, вся, куда ни копни, мужская. Мужицкая. Бабы только портят все. Как с бабой свяжешься — так с горем не развяжешься. А? Как думаешь? Не слышу?

Я молчал. Грузовик подбрасывало, тогда зубы мои лязгали друг о дружку. Я не знал, что ответить шоферу. Обе мои жены уж были на том свете, и что они о любви нашей могли сказать мне с небес? Да и любил ли их я? Да и их ли? Да и любил ли?

Я, Василий, может, никого и не любил еще.

Я, Исса, люблю всех.

— Чо улыбаешься? Ну чо, чо молчишь?.. Больно-о-о-о-ой…

Машину трясло и колыхало, вертело и качало; она вся гремела и звенела непрочными железными сочлененьями, и под этот стук и грюк я стал потихоньку засыпать, задремывать.

И во сне я увидел Лиду.

Не беленькую очаровашку-органистку Лидочку Яновскую; нет, мою покойную жену.

Лида стояла надо мной, горбилась, в руках у нее свисала до полу меховая безрукавка. Вот, вздыхала Лида, обирая с меха нитки, тебе новую безрукавочку пошила, ту-то бабочка всю поела, а зимы год от года холоднее, а ты, Васька, лентяй, окна не заклеиваешь, и глупо это. И почему ты чай без лимона пьешь, так ругалась Лида-покойница, я ж тебе велела всегда зимой с лимоном пить, ведь это ж витамин, в крови-то их зимой никаких нет!

«Нет, да, нет», — соглашался я с ней, вдыхая забытый запах от ее одежд: платье ее пахло полынью, серые валяные тапочки — душицей, а седой пучок — отчего-то манной кашей. А кружевной воротничок на коричневом платье, похожем на старую школьную форму, пах гиацинтом, это Лида всегда душилась гиацинтовыми духами, я вспомнил.

«Райка тебе изменяла, а я тебе всегда верна была. Ты должен это ценить», — проворчала Лида и стала втискивать мои безвольные, сонные руки в дырки меховой жилетки. Напялила. Одернула. Полюбовалась. «И что тебе не нравится?

Все хмуришься да хмуришься. Что на меня зыркаешь, как волк несытый? Я ж для тебя стараюсь. Всегда старалась».

И тут я открыл рот и сказал:

«Лида, ты прости. Лида, я другую полюбил».

Лида отступила от меня на шаг.

«Господи! Зачем ты мне-то это говоришь! Ну люби себе и люби!»

Я видел во сне, как сложились в куриную попку, чтобы не расплыться в позорном плаче, ее тонкие, как ветхие нитки, старые губы.

«Лида, да брось. Ты послушай. Ты не плачь! Не надо. Это… как тебе сказать… ну… и тебя я тоже люблю! И буду любить!»

Я глядел на пожелтевшее кружево старомодного чопорного воротничка. На дрожащую кожу висячего, как бульдожьи брылы, подбородка. На седые, тщательно причесанные волосы за серыми старыми ушами.

«Лида, погоди… Лидусик! Ты для меня всегда молодая будешь! Всегда! Я ту девочку полюбил… ну как тебе сказать… ты не поймешь».

«Куда уж мне!»

Она уже ревела вовсю. Слезы лились непрерывно, изобильно, светло.

«Та девочка… она музыкант. Она сыграла мне… не смейся!.. не реви!.. ну!.. прошу тебя… сыграла мне — меня! Тебя! Всю жизнь нашу! И даже… даже… даже — смерть… твою… и мою… и ее самое…»

Губы Лиды сложились в серую надменную подкову. Глаза тлели тусклым, бессильным гневом.

«Что ты врешь все! И не стыдно! Старый бес! Старый до молодого охоч!»

Я трясся весь. Горел. Горело тело. Пылал лоб. Выпрыгивало из-под ребер сердце. Или это машина тряслась на ледяных ухабах?

«Лида, родная… Лида, послушай! Ведь вот я тебя вижу, ты же ко мне пришла, значит, ты живая! Ты живешь там, куда и я уйду! Значит, все едино! И нет разлуки! А любовь — она же… Лидочка… как птичка! Ее же нельзя… в клетке…»

«А я с тобой, Васька, значит, всю жизнь в клетке и прожила».

Отвернула от меня голову. Я отупело сидел перед ней на табурете в новом меховом жилете. И я был никакой не Исса, а просто дурак муж ее Васька, до водочки охоч и до непонятных девиц молодых, и виноват я был кругом перед ней, и чем оправдаться не знал.

И тогда я встал перед ней в этом нелепом, на живульку сметанном жилете. И сказал:

«Лидка! Я клетку открыл. Ты свободна. Лети!»

Седая прядь выбилась из пучка, удивленно задрожала нежной паутиной.

«Только меня… не забудь…»

И Лидия, покойная жена моя, рванулась ко мне, приникла, притиснулась, обняла меня цепко, крепко, так плотно, жарко прислонилась — не отдерешь, вклеилась, вросла, вонзилась, и я сам не понял в этой сумасшедшей тряске, когда ее старые руки стали моими руками, ее венозные немощные ноги — моими ногами, ее огрузлый живот — моим животом, и когда она слилась со мной и стала мною, странником Иссой, исчезнув и родившись.

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: ВСТРЕЧА С ДАЛЕКИМИ

Я видел, он услышал голос.

Я тоже его услышал.

Стояла глубокая ночь. Купцы спали на широко расстеленных кошмах из белоснежной шерсти тонкорунных баранов.

Вавилон спал. Спали узкогорлые глиняные кувшины у стены. Спали стены глинобитного дома, бедного, да чистого: славная здесь трудилась хозяйка. Спали птицы в огромном саду, разбитом вокруг дома. Спало вино в сосудах. Спала мука в ларях. Спали овцы, бараны и козы в домашнем закуте, вздыхали, дрыгали во сне ногами. Спала яркая, острая звезда в окне. Из окна вплывал в дом сонный теплый воздух. Спали куры, петухи и павлины, бессмертные птицы; и деревянная, выкрашенная черной краской статуя здешнего бога Бэла уснула, закрыла глаза.

Мальчик приподнялся на кошме. Глаза широко раскрыты, так, что загнутые, будто у девушки, ресницы упирались в нижнее веко и в складку надбровья.

— Да? — тихо сказал он, и звук голоса упал в пустоту и сон. — Иду. Слышу тебя и иду.

Выбросил ноги из-под шерстяного покрывала.

Накинул на плечи плащ. Сандальи не стал надевать. Любил ходить босой.

Тихо, не скрипнув дверью, вышел.

В другой половине дома спала хозяйка, одинокая женщина с сединой в смоляных волосах; она одна держала хозяйство на плечах, спала, умаялась. Никто не проснулся.

Пахло кислым молоком и непроделанным молодым сыром.

Господин мой пошел, и я полетел над ним, вслед за ним.

Я опередил его. Знал, куда он идет по пустынным, страшным ночью улицам великого Вавилона. Среди уступчатых башен и кружевных дворцов. Среди висящего из окон белья и гор нечистот, и полчищ мух. Среди садов и каналов, крепостных стен и гранитных парапетов, окаймляющих неуклонный ход, вечный рокот речной воды.

Он, как слепой, ведомый собакой, безошибочно, уверенно шел к зиккурату, и зиккурат вырос перед ним внезапно и мощно, и семь ярусов насчитывал он.

Исса медленно вошел в черную, раскрытую, как орущий рот, ямину двери и медленно стал подниматься по лестнице, освещенной чадящими факелами. Пламя билось над его головой, летало. Я обжег себе крылья.

Мой царь медленно вскидывал ноги, ступени зиккурата были очень крутые, громадные, для великанов. На висках у мальчика проступил пот. Я подумал: почему бы мне не подхватить его под мышки, не приподнять над лестницей — и легко не перенести на самый верх башни?

Незримые руки мои уже протянулись! Остановил я себя.

Сказал: иди, родной мой, сам иди! Наступит время — будешь летать в широком небе; а еще пройдет время — и все люди станут как ты, ты был прав, говоря это купцам у степного костра, охваченный голубым нежным пламенем.

Дошел. Дверь за чугунное кольцо потянул. Скрежет раздался пугающий. Исса переступил порог. Тяжелая, как сама жизнь, дверь тихо закрылась за его спиной.

Мы оказались в комнате под сводами. Глаза отрока медленно привыкали ко тьме. Я же видел во мраке, как кошка. Наконец и Исса мой различил троих: женщину, мужчину и древнего старика.

Борода старика жалко, лучисто серебрилась. Я мог рассмотреть каждый дрожащий волосок. Лысина блестела старой темной медью. Глаза были полузакрыты, прикрыты опухшими веками. Слепой старец протянул вперед руки. Руки дрожали. Женщина в темно-вишневом хитоне шагнула вперед, и мальчик увидел, что перед старцем — огромная каменная чаша, до краев полная воды.

Мужчина обернул к Иссе лицо. Он был горбонос и высок, одного роста с Иссой. Его лицо походило на полоску дубленой овечьей кожи. Исса жадно глядел. Старый человек, прожил большую жизнь. Но белому старцу годится в сыновья. На каком наречье будешь говорить с ними, царь мой, ребенок?

Исса глубоко вздохнул и сказал:

— Мир вам!

Он сказал это на своем родном языке.

Видел: поняли его.

Медлили. Не спешили с ответом. Старый темноликий мужчина, подобно белому старцу, вытянул руки над странной чашей. Вода колыхнулась.

— Мир тебе, — ответил по-арамейски Темноликий.

Женщина вздрогнула. Я видел: дрогнула кожа у нее под лопатками, под невесомыми складками хитона. Она сделала еще шаг вперед, еще, еще. Обошла Иссу по кругу и встала сзади. У него за спиной.

Исса, не я, понял, что эта женщина — его крылья.

Расправил плечи. Грудь горела под грубой холстиной. Белый старец повел из-под век слепыми глазами. Глаза закатились под лоб, и агатово мерцали, слезясь, желтые белки. Он все вытягивал дрожащие руки над водой.

Исса шагнул к чаше. Наклонился. Вода разошлась двумя волнами серебряной парчи. Мальчик увидел дно чаши. Вода внезапно стала густо-синяя, дно углубилось. Глубина пахнула в лицо ужасом. Древней волей. Пронзительной, потусторонней синевой.

«Такова синева духа», — подумал я, и вошел в Иссу, и глаза мои стали глазами Иссы.

Глаза проницали толщу синевы. На огромной, немыслимой глубине светились камни. Ходили, улыбаясь друг другу телами, длинные, гладкие, будто стальные угрюмые рыбы. Качались бурые нити водорослей, расцветая мелкими звездными цветами.

И там, совсем глубоко, в бездонной яме мира — или в его вышине, над головами всех, кто умер, и всех, кто еще не родился? — стояла и плыла, висела и дрожала, вспыхивала и гасла маленькая, величиной с детский мизинец, рыбка.

Глаза рассмотрели: она была без кожи, она сияла! Золотая ложка узкоглазого Царя. Золотая капля любовной слезы…

Скелет, ее кости видели глаза — и плакали над ними. Кости восстанут из могил, если Господь повелит. Рыбка, рыбка, разве по образу и подобию Божию и ты создана?!

Женщина стояла за спиной моего мальчика. Старый мужчина — перед грудью его. Слепой белобородый старик ощупывал пальцами, как стрекозиными крыльями, воздух.

Исса ближе наклонился к воде. Он хотел увидеть свое отраженье.

Вместо юного безбородого лика из бездонной синей чаши на Иссу глядело странное, ужасное лицо. Беззубая впадина рта. Седая трава на земляных висках. Брови, изломанные брошенные ветки. Не кожа — твердая кора, и впору лыко обдирать. Мятый лоб, мятые щеки, измятая, выброшенная память. Износилась, и выбросили. Каким же чистым, сохраненным краем сожженой памяти он помнит и эту прядь, и эту складку губ, и эти слезы, тихо, медленно, как перед казнью, текущие светлой золотой кровью из-под набрякших красных век?

Все было не его. Все было — чужое. Чужая сковорода скул. Чужая речь во рту. Лишь глаза. Эти глаза!

— Базилеос, — произнесли губы дальнее имя.

И слепой старик услышал. И думал: мальчик, которого он не видел, лишь чувствовал, обращается к нему.

— Я не твой царь. Это ты мой царь, — голос белого старца окутал, утешил. — Я долго ждал тебя. Целую жизнь. Мой брат дождался тебя, а ведь он был старше меня. Мои волхвы дождались тебя и сами пришли к тебе. И вот ты здесь. Вот мать твоя и вот отец твой. Погляди на них!

Исса выпрямился над чашей. Зеркало, зеркало старой воды. Вечно юное зеркало. Вода — это память. Вода — это любовь. Вода — это свет. Мы все вернемся однажды в Свет, ибо мы вышли из Света. И все поплывем в нем, нырнем глубоко, и дно станет куполом, и толща воды — чистым воздухом сердца. Оае-охоо!

— Мои мать и отец остались дома, в Иерусалиме!

— Нет, — твердо сказал слепой. Кулаки его сжались. — Это они. Гляди внимательней.

Мальчик мой отшагнул назад и исподлобья поглядел сначала на женщину, потом на мужчину; потом на обоих сразу. Замелькало в глазах. Белые нити, серебряные веретена завертелись, белизна косыми дождями забила вниз и вкось, и в налетевшей белой снежной пелене еле различил Исса, что вишневый богатый хитон Женщины обратился в странную, короткую, до колен, старую шубку из шкурок неведомого зверька — серых, чуть в рыжину, — а длинный гиматий Мужчины стал не менее странным, диковинным серым кафтаном, и полу отогнул ветер, и снег набился под серое солдатское сукно, под истертые кольца бараньей шерсти.

Женщина заправила седые волосы под черный, туго завязанный на затылке платок. Мужчина шумно, глубоко вздохнул — и побил ногой об ногу, отряхивая белый, налипший, сырой сахар снега с непонятной обуви, свалянной все из того же серого овечьего руна. Вытащил из кармана белую хрупкую коробочку. Добыл оттуда крючками красных, замерзших пальцев тонкую белую палочку. Потом вынул еще коробочку, поменьше, вытащил щепочку, чиркнул. Запахло горелым. На конце белой палочки горел алый огонь, а Мужчина держал палочку в зубах, щурился, вытирал рукавицей снег со лба, стряхивал с плеч. Курил.

— Это твои отец и мать, — жестко повторил старец.

— А ты кто же такой?! — крикнул Исса, дрожа.

Изнутри черно-синей воды стало подниматься, разгораться свеченье. Господин мой, любопытствуя, покосился на воду. Вода играла лучами и стрелами, разворачивала павлиньи веера — розовые, алые, изумрудные, лиловые. Струилась и сияла, ласкала и улыбалась. Такое свеченье я, Ангел Господень, видел лишь далеко на севере, в Мангазее, где живут, кутаясь в меха диких убитых зверей, ясноликие косоглазые арктосы, наследники утонувшей в океане Солнечной Земли.

Сполохи и столбы света! Факела и лампады! Праздничные и погребальные свечи! Весь свет мира сейчас вобрала в себя чаша, и стала синим Озером, и любовной молитвой, и посмертной клятвой.

Шар, сгусток света поднялся со дна на поверхность. И под невидящим, плывущим взором слепого старца Исса окунул в чашу руки, взял в ладони Свет и вытащил его из воды наружу. И лежал Свет у него в руках, тихо мерцая. И вздрагивал Свет, как живой.

Плакал Исса от радости, держа Свет на руках, как новорожденного сына.

Как нерожденного своего сына, Свет держал он.

Женщина, что стояла у него за спиной, тихо сказала:

— Смотри, какие ясные глаза у нашего сыночка! Легко я его родила. И грудь берет хорошо! Гляди, он на зверенка похож! Я уж назвала его. Васенькой. Ты не ругаешься, тебя не спросила?

Мужчина ответил:

— Василий — царь! Знатное имя. Я и сам хотел так назвать. А глянь-ка, женка, какие странные глаза у мальца! Раскосые! Стоят широко подо лбом! Уж не от бурятика ли залетного сынка мне родила, сознавайся!

Сказала Женщина, тихо смеясь:

— Выдумал тоже! Верна я тебе. Давно сына ждала. Как хочу, чтоб он счастлив был! Чтоб никогда не видел войны! Крови! Голода… Чтобы не хлебнул горя через край, как мы хлебнули…

Сказал Мужчина:

— Ну корми, мать, корми! А потом пойдем крестить. С церкви, слышишь, звон течет?

И сказала Женщина:

— Это не звон, это Байкал шумит, волны в берег ударяют! Бушует култук!

И сказал Мужчина:

— Не бойся, мать, ветра! Одену тебя потеплее! Ребеночка в верблюжье одеяло завернем! Да и двинемся с Богом! Солнце-то, солнце какое!

И слышал Исса, стоя недвижно, разговор Мужчины и Женщины, будущих отца и матери своих. И в овальное отверстие в куполе зиккурата, прямо над его головой, капала ему на голый затылок ледяная вода смеющихся звезд.

И светились золотом дрожащие старые руки слепца; и горел пламенем лысый морщинистый лоб; и горела в яремной ямке, в зарослях седых волос, золотая священная цепь; и горела на умирающем лице печать мира, что прибывал и откатывался, уходил и нарождался.

ДНЕВНИК ИССЫ. ПЕРСИДСКИЙ ЦАРЬ

палимпсест

Мы шли долго, и жара (усиливалась?). Солнце в небе сменяла (луна), иной раз вместе они по тверди катились, и мы устали (поить) наших верблюдов грязной и теплой (водой), набираемой в колодцах редких оазисов.

…путь — постоянство. Путь — покорность и терпение. Путь перерастает в (любовь), а любовь вырастает из пути. Путь всегда (пролагают) по краю смерти, и главная игра ведется с ней.

…капля воды, когда (умираешь) от жажды. Когда — умираешь.

Так мы шли по пустыне.

Так вдоль гор мы (шли), и делали (переходы) в горах, мучительные и торжественные. Торжество обнимало, когда (на привалах), задыхаясь от солнечной пыли, ловя ноздрями золотую мошку убийственных белых (лучей), (мы) кипятили воду (в котле?), и мои друзья глядели на огонь, а над (огнем) висело и плыло марево, и в плывущих невидимых струях я (различал) далекий светлый лик. Да, друзья, так сказал и повторю: эти люди, (с коими) шел (путь), стали мне друзьями, а может, более чем друзьями.

…забыл, что иные из них (хотели) связать и продать меня. Теперь (это было) неважно. Я смеялся над той ночью Евфрата.

…над купцами, чуть не съеденными тигром (соблазна?), я не смеялся. Смеялся над собой. Неужели я такой драгоценный, как согдийский (зеленый) гранат?

Так шли мы и шли; и вошли в Персию, страну неимоверной (роскоши) и смиренной бедности.

…такою каждую (страну) я мог назвать, встреченную (на пути).

Видели хижины, (похожие) на кошачьи хвосты, и дворцы, (похожие) на сдобные пироги. Видели горе, когда на улице, на камнях (мостовой), в пыли, лежала мертвая убитая мать, а младенец сосал (ее грудь), и вместо молока ему в рот вливалась (струя) крови.

…видели (богатые) носилки, (а в них) несли владычицу, обвешанную с маковки до пят бериллами и турмалинами, хризолитами и ясписом, — и (рука) владычицы, сходная с (лепестком) лотоса, высовывалась из-за покрывала паланкина и (бросала) в толпу горсть мелких, как рыбья чешуя, (монет). Золотых? Медных?

…толпе было все (равно) — люди бросались вперед, ловили (деньги), плакали и смеялись, и грубая ступня чернокожего носильщика (давила) крошечную, как раковая шейка, ножку ребенка.

Города (сменяли) селенья, солдатские лагеря (сменяли) одинокие монастыри в горах, а солнце было все одно, и луна (все одна).

И одна была душа во мне, и в спутниках моих; и к одной (цели) мы шли.

…к одной ли? Разве не к разному мы стремились?

(Я) шел к свету. Они шли к богатству.

Но пока мы (шли) долгим, изнурительным путем, благословенным, обильно политым (нашим) потом, они стали прислушиваться к тому, что я говорю.

На стоянках, когда изможденные переходами (верблюды), медленно подогнув (ноги), валились на горячую землю, ночью, у костра, что рвал красными когтями (тьму), я говорил (купцам) о пути и уповании, о разнице между жадным огнем и чистым, ничего не (требующим?) светом, о воздаянии и прощении. Говорил им о пути по (краю) смерти.

Ибо что такое вся (наша) жизнь, как не путешествие?

Ибо что такое вся наша (жизнь), как не игра со смертью?

Ибо (что такое) смерть, как не рождение в свет?

…слушали меня в ночи у (костра) и начинали понимать.

…понимал себя лучше и чище (вместе с ними), слышал их дыханье, вгрызаясь в сочную жареную, влет подстреленную (дичь). Отпивал (вместе с ними) кислого, кислей лимона, светлого вина из козьего (бурдюка). Ворошил вместе с ними головни (в остывающем) костре.

…угли однажды обгорелой (веткой) и так сказал: Вот так и наша (жизнь) догорит когда-то.

Замолчали. Закрыли (глаза). Каждый (думал) о своем.

…думал так: Еще успею, еще (дойду). Еще (вступлю) в круг Света.

…и, поднявшись утром, препоясались, погрузили поклажу, оседлали (верблюдов) и смиренно пустились (в путь).

…во избежание гибели от (длани?) могучего Солнца, обвязал голову свою и щеки куском белой (материи), милосердно данной мне Розовым Тюрбаном, его же (имя) Юсуф.

Имена спутников моих изучил; (они) звучали степной веселой музыкой, и любил я (обращаться) к ним по именам их.

…вошли в столицу земли той, в град Персеполис. Девочки носят по шестьдесят косичек, а кузнецы куют (мечи) в виде рыб. Там воин может (съесть), вернувшись (домой) с поля брани, барана, зарезанного в честь (победы) и испеченного на горячих углях и названного именем поверженного врага.

…караван (наш) проходил мимо царского (дворца); и из окна дворца нас увидали; и тайной осталось, (кто знающий) увидал, ибо нас узнали.

Из ворот дворца выбежал стражник, остановил нас (мановеньем) секиры.

Крикнул так: Чужестранцы! Остановитесь! Дальше не (ступайте)!

…испугались. Черная Борода бросил камень шепота (мне в) спину: Исса, не замедляй (шаг)! Уйдем! Они не посмеют стрелять в мирный (караван)!

И сказал: Нет, не перечь (сужденному)! Встреча (эта) суждена на Пути.

…спешились купцы. (Я) спешился. Стражник поднял секиру над моей головой, и смеялся я, (представив), что вот ее отрубят.

И сказал стражник: Только он один! (Этот)!

…будем ждать тебя, Исса, здесь, никуда не уйдем без тебя, так сказал Черная (Борода), его же имя Марк.

И верблюд, на нем я (сидел) всегда, сердито плюнул под ноги (стражнику), а на лезвие секиры (попала) слюна.

В (сопровождении) десяти воинов, вооруженных копьями, секирами и тяжелыми короткими (мечами), я вошел (в покои) дворца…сказали, я сейчас (предстану) перед царем.

(Я) сделал шаг вперед и стал (смотреть) на кончик большого пальца ноги. Палец высовывался из сандальи, и я (видел), он (похож) на (дольку) чеснока. Думал, (хорошо бы) искупаться.

…проклятье жарких стран, и моей (родины), оставшейся, как мертвые песчаные крылья, далеко за (спиной), отбрасывало тень, а я все никак не мог встать в тень, в укрытье, под сладкую (сень) виноградной царской листвы, чтобы охладить темнотой и покоем обожженный (яростью солнца лоб).

Стоял долго. Зал пуст. Слуги исчезли.

…стоял тихо и достойно, не тревожа (тишину) ни кашлем, ни тихим пеньем. Факелы в медных желобах (горели) чисто, без чада, с легким треском.

Тихо, тихо вползала (в меня) дремота, превращаясь в истому. Ждал прохлады, а здесь, в царских (покоях), было еще жарче, чем на воле. Поднял голову и (посмотрел на) извитый резьбой, изукрашенный позолоченной лепниной, грубо обработанными самоцветами и гладкими золотыми, серебряными и медными пластинами (царский) трон.

…стоял перед (троном) царя.

…насмешливо подумал: Люди сажают (одного) — надо всеми. Радуются (этому). Довольны.

…голос спросил внутри меня, (как же будет один) управлять многими? Никак иначе, как только воссядет высоко над ними.

Ответил: Как получилось, что именно так, а (не иначе), устроен мир?

…был: Так повелось, тайну разгадывали (многие), безуспешно.

…спросил: А если (разбить) древнее устройство (мира), как разбивают хрупкий сосуд?

Голос явил мне себя: А что ты можешь предложить (взамен)?

…так говорил (с Голосом), двери (проскрипели) фальшивую музыку, живой ветер ворвался в душный (зал), плотные жесткие ткани загремели, как медные литавры, и в зал вошел (царь).

Край его парчовой мантии (несли за ним), сгибаясь (от ее) тяжести, слуги. В правой руке царь (держал) тяжелый золотой шар; левую осторожно (поднимал) перед собой, и на выгнутом запястье сидел орел, впивался (когтями в намазанную) благо— воньями и притираньями старую, прыщавую кожу.

Сделал движенье, чтобы, подобно слугам, согнуться (перед царем), но не согнулся.

Смотрел ему прямо (в лицо). Нашел глазами его (глаза) и так сказал: О, царь! Да будут тишина и чистота (с тобой)!

Ответил, и судорога гнева (пробежала) по подбородку и растаяла: Мне донесли, что сегодня мимо (дворца моего будет) про ходить караван заморских купцов, и в том караване (будет великий) маг и прорицатель, юный годами. Спутники твои бородаты, ты же безбород и молод! Это ты?

Улыбнулся: Много (караванов) во все времена года проходит, о царь, (мимо дворца) твоего. Как ты узнал, что я — это я? Кто (говорил) тебе обо мне?

И так сказал (царь): Моя страна славна пророками. Жрецы Великого Огня, Всепоядающего Бога, мне (сказали). (Указали) на тебя. Я не мог упустить тебя.

Улыбнулся: Но, царь, я же (не дикий зверь), чтобы ловить меня! Свободно иду!

И так сказал (царь): Ты (свободен), но мир вокруг тебя не свободен! Ты идешь босыми стопами (по плитам) тюрьмы! Тебе лишь кажется, (что это) вольный ветер!

Улыбнулся: Если твои жрецы знают меня, то и я узнаю (их)!

Узнай, хитро улыбнулся (царь).

…слишком черна, кудрява, блестит, будто смазана маслом, (его борода). Повел рукой.

Из жаркого марева (выступили) угрюмые люди, обвернутые богатыми, слепящими глаза, испускающими потоки искр (тканями).

Слишком много яхонтов и смарагдов (потрачено) на многослойную вышивку. А что под вышивкой? Бьется ли (сердце)?

Вы жрецы Огня, улыбнулся им. Вы меня предсказали, и кланяюсь (вам)!

…прямо стоял, не поклонился.

…они, что поклон я внутри себя (совершил).

Поняли они, что не (надо все выражать) телом; довольно того, что душа (твоя внутри тебя) изъясняет себя. Имеющие чувство — чувствуют. (Имеющие) Внутреннее — отвечают на происходящее внутри. Внешнее — ничто. Невидимое — (все).

И сказал: Поклонение видимому миру противоречит закону любви.

…сказал: человеку не дозволено видеть образ (Бога), ибо Бог — это Свет, а (кто) лицом к лицу видел Свет? Человек (создал сонмы?) идолов по подобию Предвечного. Но разве Божество (ниже) животного, а Внутреннее — ниже предметов, сделанных человеческими (руками) из камня, дерева и металла?

И сказали жрецы, угрюмо (глядя) на меня, а я (стоял) весело и свободно пред ними: Чем докажешь (ты, что) идолище не выше Божества, а животное ниже (человека)?

…улыбнулся: У зверя есть (душа), так же, как у человека. Но душа человека никогда (не может) вселиться (в тело) зверя. У камня есть душа, (так же как и у) зверя.

Но камень не поймет (зверя), и зверь загрызет птицу, и птица (проглотит) стрекозу, и человек ради (пропитанья своего) убьет их всех. И нет одной души на всех; и есть она, но лишь внутри тебя!

…ты — природа; и природа — ты. Ты — (Бог), и Бог — ты. Нет (другого Бога), кроме Бога твоего. Он с тобой, доколе ты любишь его и (служишь) ему.

Но и когда (ты отвратишься от) него и предашь его, и (заколешь) его мечом, и распнешь его на римском (кресте), он все равно (будет) с тобой, ибо это твой Бог.

И сказали мрачно, не веря (мне): Строгий отец наказывает (непослушных) детей! Мы дети Бога, но что бывает (с теми, кто) не слушает Родителя?

…сказал: Все мы умрем — и звери, и птицы, и люди, (каждый) в свой черед. И после смерти (жить) будем.

Только (Бог знает) после смерти дыхание наше. Умиранье — страшное мученье; смерть — милосердие. Когда умрем, Бог (будет судить) нас по законам милосердия, не по законам ненависти.

…насупили брови, и грозны стали лоснящиеся от еды (лица), и грозно и тихо, громом рокоча, спросили: Значит, не грозен (твой Бог), чужеземец? Как это может быть? Бог повергает (человека ниц)! Он сжигает его дотла! Чтобы ты убедился в мощи Бога, явим тебе могущество его!

И велели принести (жаровню). И развели огонь. И раскалили жаровню докрасна.

И велели (принести) младенца, пяти, может, шести дней от роду; и бросили ребенка на жаровню. И раздалось шипенье жареного (мяса). Крики младенца разодрали густой, плотный воздух. И жрецы (были) молчаливы и надменны. И царь (смотрел) на все это.

…бросился вперед. Погрузил руки в жаровню. Вынул обожженного (младенца), едва не (изжаренного) живьем. Спина и зад ребенка вздувались огромным (волдырем). Уже не плакал, хрипел.

Сорвал (с себя) груботканый плащ. (Сорвал) нежный хитон, обливаясь слезами. Положил хитон на мраморные плиты дворцового (пола). Ребенка положил на живот, и вынул из кармана плаща пузырек с кедровым маслом, и (возлил) масло на обожженную (спинку) дитяти.

Затих маленький человек. Большие люди крепко сжали (рты). Не хотели говорить со мной. Но (и мне) не мешали. Ждали, что я сделаю или (скажу).

…сказал. Голос мой ясно, медленно тек под сводами жаркого, как внутренность огромной (печи), зала: Закон небесный против (принесенья человеческих) жертв идолу или Божеству, (даже если это) Божество — управитель Вселенной.

Все отдано человеку, и человек (не может воспользоваться) ничем! Ибо человек слеп, а Бог зряч. Ибо человек горд, а Бог (смирен). Человек жесток, а Бог — любит.

…плохо любите друг друга, люди! Ибо (вы не любите) себя! Во имя чего вы хотели сжечь ребенка? Во имя торжества (Огня)? Но Огонь торжествует и без напрасного мученья. (Тот, кто похитит?) для бесполезной, жестокой жертвы человека, кормит не Бога. Он кормит великую гордыню (свою)!

И зароптали: Да он богохульник! Гнать его!

…сказал один: Тише, (слушайте) лучше.

И сказал: Тот, кто похитит у Бога чадо (Божье), ответит (на суде) Божьем, представ пред очи Бога своего!

И спросили: Значит, человек — ничто пред Вышним Судией, как зверь — ничто пред человеком?

…ответил (так): Вы сказали! Я же дальше (иду), в путь. И так говорю: зверь, и человек, и Бог — едины внутри единой Души, обнимающей их!

…устроено мироздание. (Колеса мирозданья) вращаются по законам любви и смерти. Жизнь — золотая спица в колесе, и благодаря жизни мир (катится вперед), и благодаря смерти (рождается) новая любовь и память.

…сдвинулись в кучку жрецы, теснее друг к другу. Сдвинули головы. Мрак лег когтистой (лапой на их) лица. Мрак пригнул к земле плечи. Тяжело было им (держать) на плечах и спинах мрак, и все же спросили: О какой Единой Душе (ты говоришь), странник? Разве ты не знаешь, что святой Заратуштра есть единственный и непреложный пророк, (принесший) огонь Бога на землю?

…и улыбка не сходила с лица: Вы говорите: поклоняйтесь Солнцу, а еще Духу (добра) и Духу зла! Я же (говорю вам): Вечный единый Дух — душа всего живого. Нельзя разделять его на Добро и Зло, ибо Дух этот единственно Бог Света.

Дух зла обитает лишь на земле, в сердцах (совращенных) с пути людей, что сеют вокруг (зерна зла) и сами погибают от черноты, разъедающей их Внутреннее.

Ослепить зрячих! Передать заразу (здоровому)! Изжарить младенца живьем! Разве не (ложного Бога) создали вы сами себе?!

И увидел: страшно, пугающе (преобразились) они. Жрецы рассыпались гнилым зерном. Царь едва не скатился (с трона). Воздух загустел, облепил мне лицо и волосы медом.

Стоял, и голый (мой) торс блестел в свете жарких (лампионов) и косматых факелов. Я подумал: вот сейчас за дерзость (убьют) меня!

…не убили. Воин, несущий секиру, в молчании (подошел ко мне) и увел меня в другие (покои) дворца.

…из тронного зала, оглянулся на спасенного мною (младенца). Он лежал животом, (похожим) на розовую раковину, на моем хитоне, попискивал слабо и тонко, как новорожденный козленок.

…подумал: сегодня (он дважды) родился. И подумал еще: не сегодня, так завтра его (убьют)! Что вся жизнь, как не страданье и не (близость) ежечасная смерти?

И шел за брадатым солдатом, и кутал голые плечи в грязный дорожный (плащ). И так думал: это тюрьма моя, и меня не выпустят отсюда, стану игрушкой царя, а как же купцы мои? Ведь (ждут меня) у золотых ворот!

…ночью, когда все (уснули) во дворце, пришли ко мне в покои, где (пребывал) один в тоске и раздумье моем, два чернобородых воина, взяли меня за руки, вывели из дворца, провели за крепостные стены Персеполиса и (оставили) на большой дороге, во тьме, под звездами, думая, что вот я один, беззащитный, и в ночи сделаюсь добычей и (пищей) диких зверей.

И понял: приказ жрецов солдаты исполнили.

…пришли (ко мне) ночью два льва, львица и выводок львяток (с нею); и сели вокруг, и морды (подняли) к звездам, и тихо скулили, будто бы пели; и подходил к ним, и гладил по головам, и (погружал пальцы) в сплетения золотых прядей их густых грив, и молился.

…пел молитву мою, а звери (ложились) около ног моих и терлись головами о мои ноги.

И так (прошла) ночь.

А утром на пыльной дороге зазвенели (колокольцы) каравана. Это явились за мной купцы мои.

Так (проповедовал) впервые.

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: БИТВА И ПОХОРОНЫ

Мой мальчик увидал впервые, как люди убивают людей.

Он оказался внутри битвы; и я, Ангел его бессменный, над ним летящий, должен был созерцать его созерцанье великой смерти.

Кровь лилась; стрелы свистели и впивались в людскую плоть; головы падали, срубленные жестокими тяжелыми мечами. Из месива отрубленных рук и ног вставала богиня войны; я один видел ее.

Видел весь мир сквозь красный призрак ее, на просвет.

Битва случилась между городами Фарах, Кандагар и Кабур, они же назывались здесь старинными, дымными, железными именами, и не в силах мой ангельский язык повторить их.

Мирный караван шел себе и шел, тянулся желтой ниткой через пустыни и горы, и уже слишком загорело, запеклось на лютом, белом, бешеном солнце лицо мальчика, господина моего; и уже в черные головешки превратились лица Длинных Косм и Старого Инжира; и тер сине-смуглые, орехово-иссиня-кирпичные щеки и скулы Черная Борода, и слишком бело, снежно высверкивало лезвие зубов из-под сожженных, в трещинах, как пылающая земля, чуть вывернутых, как у нубийцев, полных его губ.

Лишь Розовый Тюрбан спокойно, как если б он был персидский огнепоклонник, взирал на белый круг Солнца; и я знал, что смотрит он не прямо в лик Солнца, а чуть мимо, вбок, чтобы навсегда не сжечь нежные зрачки.

На головы путешественники густо, плотно накручивали светлые тряпки, защищая темя и затылок от копьеносных лучей; и головы их походили на вздувшееся кислое тесто, на лезущую вон из кувшина опару.

Шел, тянулся караван, и отвисали лохмотья губ у верблюдов; верблюды жаждали, и путники, остановившись в горах в виду чахлого дерева и закатного светила, поили животных из бурдюков теплой, с запахом гнили, водой. Когда жара спадала и небо усеивало белое просо, купцы располагались на привал, кипятили воду, отрезали от огромной сырной головы маленькие скупые ломти, высыпали из мешка на колени друг другу синий и красный изюм. И так ужинали.

А потом спать ложились, если изрядно уставали; или же путь продолжали, под россыпями звезд, под тишиной и чернотой великой ночи.

Ничто не предвещало боли и смерти; и даже я, Ангел Господень, умиротворившись, перестал предчувствовать опасность и только радовался радости Господа моего и молился за него.

Как вдруг однажды, рано утром, в час, когда звезды начинают гаснуть в глубине чистых небес, а снежные вершины гор загораются алым и малиновым радостным светом, рядом с ухом Старого Инжира, сидящего и дремлющего на мерно, плавно покачивающемся верблюде, раздался мерзкий, быстрый свист.

Старый Инжир вздрогнул и качнулся в седле. Горбы верблюда тоже дрогнули, шерсть на них поднялась дыбом. Верблюд издал испуганный, предостерегающий крик; другие верблюды тут же закричали, на разные лады, отчаянно.

Ибо одинокий свист стрелы тут же сменился целой музыкой многих свистов — стрелы летели справа и слева от идущего каравана, на удивленье никого из путников не задевая.

Побледнел мальчик мой. Поднес руку ко рту. Он хотел сказать слово, я видел.

Некогда было говорить. Страшно было молчать.

Кричать было тоже страшно.

Горы, горящие розовым огнем, стояли над их головами, как огромный небесный костер. Исса тихо сказал: «Мужайтесь, друзья! Мы можем умереть».

Обернулся на голос Царя моего Длинные Космы, и зло улыбкой блеснул, и процедил сквозь зубы: «Кто стреляет в нас?! Ни одна стрела нас не задела! Кто так страшно играет с нами?! Может, это сын безумного раджи вышел на охоту, и не подстрелил зверя, и охотится на людей?!»

«Нет, — сказал ему Исса, и я видел, как крепко рука мальчика вцепилась в поводья верблюда: смуглая, побелела. — Неправ ты, Длинные Космы. Это не охота, не забава. Это война».

Побледнел Длинные Космы под пустынным загаром своим; вжал голову в плечи Старый Инжир; Черная Борода поднял руку в молящем, отчаянном жесте, — и только Розовый Тюрбан сидел меж горбов верблюда своего не шелохнувшись и молчал, молчал.

Стрелы прекратили свистеть. Чистое небо наливалось утренней кровью.

И сказал Исса: «Когда-то давно здесь злые люди пролили много крови людей и зверей. И Бог захотел повторить страшный урок свой. Через сто сот лет, повелел Он, здесь будет опять литься кровь. И сами окрестные горы красными станут. Глядите!»

Я видел сверху их затылки. Они оглядывались в страхе. Небо молчало. Горы молчали. Все было залито, от зенита до подошв сандалий, от вершин гор до песка под ногами верблюдов, ярко-красным, багрово-диким светом.

И услышал я первым, а за мною и все они услыхали дробный топот копыт по каменистой дороге. И не успели путники оглянуться, и верблюды не успели отбежать в сторону, как оказался караван в огне жестокой, неподвластной разуму битвы.

Войско на приземистых, маленьких мохнатых лошадках врезалось в гущу войска иного, где воины сидели как влитые на холеных, дородных, шелково блестевших холками и крупами породистых лошадях.

Щиты ударяли о щиты. Звенели копья, летели, пронзая груди и спины.

Иглы стрел находили уязвимые места меж кольчугами и шлемами, в людское тело впивались.

Караван, как заговоренный, посреди битвы невредим стоял!

Исса руки раскинул, сидя меж мохнатых верблюжьих горбов.

Он шептал: я видел, его губы шевелились.

Знал: шепчет молитву.

Повторял вслед за ним: о, сохрани, Господи, неуязвимыми в сердцевине гибели людей твоих, спаси, Господи, от лютой безвременной смерти души твои, сбереги, Господи, для великих и славных дел во имя Твое живые, верные сердца Твои!

А может, это он — за мной — повторял.

И настал миг, и я не ожидал его.

Не ожидал я такого от мальчика моего; и не переставал он во всю свою жизнь, сужденную дальше ему под луной, изумлять меня!

Исса выхватил из-за пояса короткий меч — без оружия нельзя было пускаться в дальнюю дорогу, у всех за поясами мечи, еще в Дамаске купили у лучших златокузнецов, — и выкрикнул громко, высоко, будто лошадь заржала: «Сражайтесь!»

И мечом взмахнул.

Выдернули мечи свои из-за поясов своих купцы; воззрились на Иссу; крикнул Длинные Космы, задыхаясь, зубами зло блестя, и пот катился у него по лицу, и прядями волос по щекам хлестал его внезапно поднявшийся ветер:

«За кого?! За кого сражаться, глупый юнец?! Кто здесь прав?! На чьей стороне истина и победа?!»

Выше воздел Исса меч. Сверкнул в лучах красного солнца гладкий сирийский металл.

Застыл, как изваянный из камня.

Тогда увидали купцы чудо: буря войны обтекала Иссу, как солнечный остров. Воины пускали стрелы, и летели они, да все мимо каравана. Копья вздымались и вонзались, и орали в предсмертии люди, кровь брызгала фонтаном и рушилась алым водопадом из перерезанной грудной жилы, кони ржали, вставая на дыбы, и падали, изгибая в судороге шелковые шеи, — а Исса стоял недвижимый, воздев меч, как памятник вечной войне.

Война шумела алым морем возле его ног.

Повторили купцы жест Иссы. Подняли вверх мечи свои.

И так замерли. Застыли.

И застыл караван.

Сказал Исса одними губами, и все купцы услыхали его:

«Сражаться можно не только оружием! Биться можно сердцем! Разить — мыслью! Бой земной — отражение Боя Небесного! Сейчас идет. Идет всегда! Земля, как зеркало, отражает небо. Невидимы — боритесь! Незримы — побеждайте!»

Что за бой небесный, пробормотал Длинные Космы, что лепечешь ты, мальчишка, ведь бой — настоящий!

Опустил меч Длинные Космы. И тут же меч воина, подскочившего к нему на черной мохнатой лошаденке, взлетел — и разрезал его плечо; кровь потекла мощной струей, вином из бурдюка.

Усмехнулся Исса. «Никогда меч свой не опускай. Никогда! Не спи! Бодрствуй! Тогда невредим пребудешь!»

Стоял; парил, как птица, над схваткой.

Розовый Тюрбан восхищенно глядел на господина моего, Иссу.

И Старый Инжир опустил меч свой, ибо рука устала у него держать тяжелую, как ствол дуба, сталь. Ударил меч иноземного солдата; и молния смерти разрезала надвое, как нож яблоко, старое, изморщенное, жалкое лицо Старого Инжира.

И выдохнул он, валясь наземь с орошенного кровью верблюда: «Нет, нет, друзья мои, милые… нет… не хотел такой смерти!»

«Ты умрешь не здесь», — тихо сказал Исса и тихо повернул верблюда.

Он не опускал меч.

Меч светился над его головой, как месяц в ночи.

Подхватили Розовый Тюрбан и Черная Борода под мышки обвисшего Старого Инжира с липкой, красной маской лица.

И так поддерживали: бок о бок шли их верблюды с верблюдом Старого Инжира.

Тихо, медленно ступал верблюд Иссы по тонкому лезвию песка, по истонченной, усталой нити жизни. Нить вымокла в крови людей и зверей. Ржали кони, умирая, и кричали, умирая, люди. А господин мой шел и вел караван за собой.

Нежно, осторожно ступали верблюды по красным пескам и острым камням, вынося на себе тела хозяев своих из ужасной битвы.

Улыбался мой Исса, и я слышал, как он говорил, и купцы слышали голос его: «Эта битва — не последняя. Битва идет вечно. Бой Небесный неостановим. Кто усомнился в победе, поплатился кровью. Кто отчаялся в любви, поплатился жизнью. В виду смерти не теряйте любви, тогда Господь сохранит вас».

И так, медленно, тихо ступая, вынесли верблюды путников из красного моря великой битвы в горах.

И еще долго, долго шел по пустынной дороге меж гор караван: Исса хотел подальше увести друзей своих от сраженья.

Ему это удалось.

Верблюды шли и шли, сбивая ноги на колких, белых как кости камнях. Розовый Тюрбан и Черная Борода так и ехали, поддерживая под локти Старого Инжира, а тот уже терял разум от боли и крови, ослепившей его и залившей рот красным соленым медом.

Исса махнул рукой. Его верблюд послушно наклонил голову и согнул ноги. Исса спешился и помог сойти с верблюдов купцам.

Все вместе они подняли на руки Старого Инжира. Он умирал.

Исса сказал: «Сюда несите его, мы положим на придорожные камни его».

Положили они старика на камни. Вдали горел призрачным светом неведомый город.

И сказал Исса: «Это Кабур. Раньше его называли иным именем. Сейчас Старый Инжир умрет. Если можете — глядите. Если можете — не глядите. Но молитесь, ибо молитва во время умирания дойдет до Господа напрямую».

Купцы преклонили колени. Исса сложил руки на груди. Сел на корточки, как ребенок, подложил ладонь под затылок Старому Инжиру.

Взял полу плаща и отер старику лицо от крови.

Поднял над лицом умирающего бурдюк с последней водой Черная Борода; и вылил всю драгоценную воду на лицо, на лоб, на губы уходящему навсегда.

«У нас нет больше воды», — сказал Черная Борода сухими губами.

Купцы стояли на коленях и молились.

Улыбнулся Исса, и улыбка долетела до глаз, до лба, до рта Старого Инжира.

И стала улыбка Иссы — улыбкой старика; и стали глаза Иссы — глазами старика; и стало дыханье Иссы — дыханьем старика.

И когда Старый Инжир испустил дух, закрыл Исса глаза.

И так сидел.

Молча молились купцы.

А вдали, за их склоненными затылками и сгорбленными в молитве спинами, горел под солнцем всеми стенами, всеми домами, сложенными из белого и розового туфа, пустынный, жаркий град Кабур. Там жили люди, похожие на волков, и барсы, что были умнее людей, и птицы с хвостами длиной с рыболовную сеть, и золотые рыбы, за одну такую рыбу восточные владыки платили три мешка золота; и воины, что не знали страха, и женщины, что не знали счастья.

И сказал так Исса, мальчик мой золотой:

«Смерть страшна для того, кто умирает. Смерть страшна для тех, кто остается жить. Но для того, кто перешел Реку, смерть не страшна. Ибо он вошел в красную воду и вышел из нее на другом берегу. Он вошел в воду, в нее же входил, когда рождался. Она так же красна и так же солона. Она так же текуча и так же жива. Эта красная вода вечно течет; и вечно люди входят в нее, страшась и дрожа и стеная. Но когда они вступают на берег иной, они уже не помнят скорби! Внемлите: так течет наша душа в гранитном русле времени. Живая река сама торит себе путь в каменистых горах, на широких равнинах. Только и есть: любовь, путь и безбрежная смерть. Внемлите: она не страшна! Она играет с нами, а мы играем с ней. Улыбнитесь ей! Веселитесь вместе с ней! Молитесь, любимые! О единственной жизни. О пути по краю смерти. О великом пути!»

И, плача, закрывая старому другу, торговцу жемчугом, имбирем и дамасской острой сталью, Старому Инжиру ледяные глаза, повторяли про себя купцы простые слова Иссы о жизни и смерти.

ДНЕВНИК ИССЫ. ОКЕАН

палимпсест

…подошли к широкой реке, и (медленно несла она) белые, солнечные воды свои. Оглянулся на купцов. Теперь (четверо) было нас.

И стояли трое, и я с ними; и глядели, (как медленно), важно течет река.

И так сказал: Знаете, (как имя) реки!

Знаем, сказал Розовый Тюрбан, Инд (имя ей)!

Улыбнулся и так сказал: Переправляться (будем)!

И стали переправу готовить. Вытащили из тюков, (привязанных к верблюжьим бокам), ножи и топоры, рубили жесткие, тонкие и хрупкие (стволы) неведомых, длиннорослых деревьев. Связывали веревками.

Из-под рук выходил, выплывал плот. Его (подволокли) ближе к воде.

Верблюды медленно жевали (траву). Трава была свежая, сырая, а солнце (стояло высоко, и в воздухе) плыла незримым кораблем немыслимая жара. Длинные Космы стал (задыхаться). Ловил ртом речной ветер.

Куда мы пришли, тихо спрашивал?

Я улыбался, и ветер (ласково обдувал потное) лицо мое.

Видишь, река большая, Инд зовется! Бхарат (имя земли)! Да будет, так сказал ему.

Да будет, согласно наклонили (головы купцы).

Набрали пресной воды в бурдюки. Ввели на плот верблюдов, сами (впрыгнули). Накренился плот, (и животные и люди) чуть не скатились в реку. Удержались. Черная Борода засмеялся белозубо. У него (на лице) обцелованная солнцем кожа (была) цвета бороды, так загорела.

У берега вода стояла, а на стрежне (течение сильное), мощное, и волокло плот, как послушную игрушку. Я (держал в руке) самодельное короткое весло, срубил его сам из мягкой (древесины) неведомого дерева. Прежде чем срубить толстый сук — попросил прощенья у Господа, Отца всего сущего, что причиняю (боль) дитяти Его.

…плот ткнулся, как собака мокрым носом, в (другой берег). Доплыли!

Не утонули, выдохнул Длинные Космы.

Волосы (его мокры были) от пота и влаги. Веревками вдоль лица свисали.

…протянул руку и заправил ему прядь за ухо.

…засмеялся он, и руку мою не оттолкнул.

Медленно свели на берег (верблюдов), и послушно шагали они.

И так же медленно, осторожно дыша влажной жарою, (испытывая) легкое головокруженье, ступали мы по новой земле, оглядываясь по сторонам, (дивясь) на незнакомые деревья и травы, видя, как разбегаются (из-под ног) сколопендры и скорпионы, наблюдая, как разворачивают пышные яркие (лепестки), краснее и розовей женского лона, огромные, величиною с лодку, цветы в густых зарослях темной (травы), как перепархивают с ветки на ветку диковинные (птицы), меньше мизинца, разноцветные, как россыпи каменьев в женской шкатулке — и слепяще-желто-медовые, и густо-сине-зеленые, и цвета ранней зари над горами, и цвета только что пролитой (крови), — и улыбки удивленья и любованья всходили на (лица наши), и мы понимали: вот он, земной Рай, вот он, сад (Эдем Господа) нашего, вот мы идем по нему! Дошли!

…дышать тяжело в Раю. Стесняет (грудь) жара.

Длинные Космы то и дело флягу из-за пазухи (доставал). Пил и пил, пока не кончилась вода.

Сделали запасы пресной воды; но поберечь воду надо (было), ибо не знали, как долго пойдем мы до первого (жилья);

и глядел, как выливает (последние капли?) из фляги Длинные Космы на затылок себе.

…ничего не сказал.

Так долго шли, уходя от берега реки, называемой Инд.

Шли на юг, в сердцевину жары.

…постепенно свыклись с жарой, а чужая земля дарила (нам подарки), и злые и прекрасные: то Розового Тюрбана змея (укусит), и я, губами отсосав дурную кровь из ранки, туго перевязав ногу выше щиколотки разорванным (на лоскуты головным) платком, читал над ним (целительные) молитвы; то Черная Борода среди камней камень отыщет, с огнями внутри; и чем дольше (глядишь на тот) камень, тем радостней на сердце становится! Волшебный, Черная Борода шепчет. Киваю (согласно).

…волшебства в мире, кроме радости.

Нет колдовства (в мире), кроме любви.

…идя рядом с (путниками моими), молча говорил (им это); и они молча понимали.

Пришли в славный (град) Лахавур, где к небу воздымались каменные башни, похожие на лесные грибы; здесь (их именовали) чортенами. Жители сказали: бессмертному Будде башни посвящены, и в каждой живет дух (великого Просветленного). Я почтил память умерших, помолился (за них). Купцы руки на груди сложили, (молились) вместе со мной.

Солнце пекло все сильнее, жесточе.

…шли на юг, все на юг, всегда на юг.

Почему стремились на юг? Кто (вел нас)? Кто вел меня?

Почему знал о том, что после, потом, я должен повернуть на восток и пересечь (землю), называемую Бхарат, от моря до моря?

Ангел Господень (мне) сказал.

Так сказал; и слушал его.

…слышал многое из того, что никогда (люди не) слышат. Не считал это заслугой своей. Господь мой (так родил) меня; и мечтал, (что все станут), как я.

…не видел пространства и времени, что проляжет от меня, видящего и слышащего, до человека, который всецело повторит меня; до людей, что (будут как я), и забудут (меня), и не вспомнят (меня).

Не хотел, не желал, чтобы вспоминали меня и почитали, и славили меня; однако знал, (что так будет). Страшно и холодно (становилось при мысли этой) горячей голове; и поднимались волосы дыбом; и мерзла, сведенная судорогой предчувствия, жаркая под (хитоном) спина.

Град Лахавур остался за спиной, и ноги, не зная усталости, (мерили пяди) земли.

Когда глядели вниз, под (свои ступни), нам чудилось, что соль на земле от жары (выступает).

…шли на юг, все на юг вдоль медленных, ленивых рек, (вдоль высоких) гор, и горы веяли на нас небесной прохладой, и река давала нам (пищу), ибо закидывали мы в нее сети, и вынимали их, (полные рыбы).

Вода играла и мерцала, и взыгрывала пойманная тяжелая рыба в ячее, и ее (бока сверкали) то червонным золотом, то сирийским серебром, то кабульской медью, то вавилонскими храмовыми свечами.

…тащили мы в сетях сокровища живые (на берег); и смеялись (купцы), хватая рыбу руками; и смеялся, видя, как радуются улову (спутники мои). И чистили мы рыбу длинными ножами на берегу; и разводили костер, и ждали, пока (прогорит он) до угольев.

И разгребали угли, и (клали рыбу) на листья в сердцевину жара и золы.

И вынимали, испеченную; и ели, с улыбкой поднеся (к губам).

…запивали душистое, свежее, белое рыбье мясо чистой речной (водой).

Такова была наша трапеза; и благодарили (за нее) Бога.

…сбивали, идя, ноги в кровь; и сами (плели сандалии) из высохших стеблей гибкой травы, из полосок кожи убитой и освежеванной змеи. И часто шли босиком по мокрой полосе песка вдоль реки, шли и пели песни.

И так ложился наш путь нам под ноги.

…не переставали (удивляться) неожиданностям пути! За поворотом подстерегали добычу, чтобы пропитаться; а за другим — подстерегали (нас), чтобы ограбить (нас) и убить.

…хвала Богу Всемогущему, вместо одного из нас убили верблюда, стрела попала в бок (ему); и всего у нас верблюдов осталось пять, и все же это (был еще хороший) караван.

Разбойные люди убежали, когда Розовый Тюрбан и Длинные Космы с ловкостью обезьян метнули в них (длинные ножи), коими мы чистили (рыбу)! Нож вонзился бегущему под лопатку, и, стеная, упал он животом (вниз). Его напарник поднял его, выдернул нож и с проклятьями (поволок прочь), ибо думал: вот, у них есть еще ножи для метания, и сейчас нас поразят опять!

…стояли недвижно, и молча смотрел на воинственных друзей моих. И, устыдившись (убийства), склонили головы они.

Ты учил нас парить над схваткой, глазами сказал мне Розовый (Тюрбан), а что же вышло?

Молча поднял (руку). Сказал: Не бойтесь (того, что) сделано вами. Вы сделали выбор, когда совершили это.

Человек делает выбор и поступает согласно выбору. (Время) назад не вернуть. (Просите прощенья) у Всемогущего Бога, если чужая кровь будет жечь вас (изнутри), литься болью на вашу радость.

…день, когда мы, (обойдя нагроможденья) серых скал, внезапно (увидели) перед собою Океан.

И так застыли.

…потрясенные, безмолвно.

Океан катил валы (к нашим) ногам. Далеко, в зеленой синеве, в солнечной дымке, валы вздымались до небес, подобно снеговым горам за нашими плечами; но, подкатываясь ближе, усмиряла вода (свой пыл), и (ноги нам волны) лизали тепло и покорно, стелились ковром.

И смеялись, видя щедрость Океана, (ощущая?) величие его.

(Может ли человек) быть так велик, как океан, так спросил меня (Розовый) Тюрбан? И ответил: Да, может! (Только не может) он сам осознать сего!

…еще стояли и любовались.

(Подбежали) к воде девушки, и много (их было). Не считал.

Они (были одеты) в странные одежды, такие женщины не носят ни в Палестине, ни в Иудее, ни в Самарии, ни в Галилее; ни в Да(маске), ни в Кабуре, ни в горах Куньлуня, ни в Равал(пинди) и Лахавуре. Длинный кусок ткани, обертывает (тело), как мокрая простыня.

В особо жаркие летние дни на родине, в Назарете, (мать), я помнил, делала так. Намочит простыню в чане с водой — и (обернет меня), маленького. Мне нравилось, прохладная простыня приятно (прикасалась к телу), и все же я притворно кричал и плакал; а потом (смеялся) от удовольствия. Мать целовала меня в лоб. Брала на руки, завернутого в (мокрую простыню), и клала в деревянную колыбель.

Девушки не видели (нас). Подошли близко (к воде). Стали раздеваться.

…глядел, затаив дыхание.

…(превратились) в мертвые камни. Боялись спугнуть девушек. Они вправду не видали нас — или (притворялись)? Верблюды лежали на песке. Цветные широкие ткани, как флаги, струисто, нежно падали на сырой (песок).

Песок здесь (был) тоже странного цвета — не желтый, как в Галилее у моря Геннисаретского: розовый, белый и черный, как небо, усыпанное тысячью звезд: (лежал) яркими полосами, и (казалось, это) небо сбросило на берег Океана одежды свои.

Девушки постепенно обнажались, и дыханье (мое сделалось) горячим и хриплым.

…впервые так (близко) видел женскую наготу. Живот мой (словно перехватили) грубой толстой веревкой. Затягивали веревку крепко.

Легкие, (ловя воздух), расширялись. Чувствовал себя цветком, раскрывающим жадные (лепестки).

Девушки не стеснялись ни воды, ни неба. Босыми ступнями они медленно, осторожно (подходили) к воде, и жаркий ветер смело (обнимал) их смуглые тела.

Коричневые. Желтые. Розово-белые.

…руки и ноги иных черны от загара, а живот, грудь и ягодицы сияют тайной белизной.

…и жемчуг, я знал это теперь, (переливается светом) их ключиц и животов, их колен и круглых бедер!

Ноздри (мои раздувались): мне казалось, я слышал их запах — запах распаренных под широкими шелковыми (складками сари) юных смуглых тел. Запах ландыша и лаванды. Запах розы и тюльпана. Запах пота под мышками; запах ароматов (и притираний); запах розовой раковины — там, под шелковыми струями черной и русой, нежной травы внизу живота.

…чувствовал: схожу с ума, (и сойду) сейчас.

Розовый Тюрбан глядел на девушек. Длинные Космы глядел на девушек.

А Черная Борода медленно (повернул голову) и поглядел на меня.

Он смерил меня понимающим (взглядом), и я вернул ему взгляд.

У путников так давно не было женщин. (Все они были) еще молодые, если не считать умершего в пути и погребенного близ дороги Старого Инжира.

И девушки эти возрастом были как оставленные на родине (дочери их). Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет (было им). Понимал: они ровесницы мне.

…глядел на меня Черная Борода, и я глядел на него. Край моего гиматия, пропыленного в пути до малой нитки (в шитье), поднимал ветер древней любви.

…жизнь поднималась, восставала над землей.

Земля взяла в нутро свое сонмы живых и живущих; и меня так же возьмет когда-то.

Но сейчас я (стою на земле, и желание жить) рвет на мне путы одежды моей.

…глазами сказал мне Черная Борода: Не взять ли нам (девушек этих), как добычу свою?

…глазами ответил ему: Нет! Чужая юность священна. Женское целомудрие — наш с тобою праздник, и насладись (им издали).

Не все то, что берешь (и присваиваешь, становится) твоим. Не все ягоды, что ты отрываешь от виноградной кисти, донесешь ты до рта.

…не всякий ломоть хлеба, отнятый в бесчестной (драке), пойдет в усладу желудку твоему. Лишь в любви душа отдается (душе).

Тело, соединенное с телом, не значит ничего; разомкнутся объятья, и отпадут (два тела) друг от друга, и проклянут друг друга, (ибо, если нет) согласия души, то нет и любви, и если нет любви — нет и жизни.

Ты хочешь насладиться жизнью? Берегись! Неверный шаг — и смерть насладится тобой!

…глядел на него, и так говорили мои глаза.

И Черная Борода читал мои глаза, как Священную Книгу.

А обнаженные девушки (уже входили) в волны Океана, смеясь и радуясь, и иные визжали и прыгали, омываемые (волнами), а иные хватались (за руки) и двигались в волнах, танцуя!

…они в соленой воде танцевали Священный Танец!

…глядел на мокрые груди их. Глядел на влажные, блестящие животы их.

Глядел на огонь и радость широко открытых (глаз их), (и их радость) передавалась мне, перелетала, как птица, (от них — ко мне).

…и видел: одна девушка плашмя упала животом на воду, и забила руками, и забила (ногами), и поплыла!

Она плыла, как огромная (рыба), переворачивалась в воде, и волна лизала ее щеки и плечи, и девушка (ловила соль?) губами, и Океан обнимал ее.

…плыла, и плыл незримо (рядом с ней)!

Шептал неслышно: О милая, буду с тобой. Когда-нибудь (буду с тобой)! Не сейчас! Не сегодня!

Многие земли пройду. С врагами сражусь. Сполна испытаю земное горе.

Увижу тебя! Радость моя! Счастье! Плыви! Далек, и не (видишь) меня! Но вижу тебя! Благословляю тебя! (Люблю) тебя!

…опустился на колени на мокрый песок. Первая любовь поборола (меня).

…упал на бок, прижав колени (к животу); так младенец спит (в утробе матери), еще не выйдя из тьмы на свет.

Солнце (заливало меня) белым дамасским вином. Был пьян, и смеялся, и плакал.

Черная (Борода), шагнув ближе, стоял (надо мною) и глядел на меня, лежащего на песке.

…девушки плескались и хохотали.

…огромные волны накатывали из бездны и катали девушек, как черный и белый жемчуг, в своих теплых (ладонях), и доверяли (девушки себя) воде, и выплескивал Океан их на берег жизни, заново рождая.

Выходили на берег, голые и смеющиеся. Взмахивали яркими шелками. Одевались, переговариваясь на (незнакомом нам) языке, но я все (понимал).

…лежа на песке, видел: под Солнцем блеснула на груди смуглой и чернокосой девушки золотая цепочка; услышал, как крикнула подруга ей громко: «Радха!»

Обернулась (она). И понял я: (так имя ей).

Повторил губами, солеными от брызг: Радха, Радха.

…песок скрипел (на зубах), черный и розовый, крупный песок.

Солнце палило.

Это (была) земля, (называемая) Палитана.

…позже узнали имя ее.

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. СОН О МАНЬКЕ

Он читал где-то, давно, а может, и слышал, так говорили: сон человеческий длится минуту, ну полминуты. А ты столько всего во сне видишь и слышишь, что во всю жизнь тебе не пережить.

Как так может быть? Исса не понимал. Трясясь в прокуренной кабине, откинувшись на обтянутое изодранным дерматином сиденье, он сладко спал, крепко, и рот его был приоткрыт — одновременно ртом и носом он втягивал душноту кабины, и запах дешевых сигарет от куртки шофера, и дух бензина, пьянящий не хуже водки, и еле слышный аромат сандала — может, официантша, буряточка из придорожной забегаловки, дохнула в кабину сказкой дальних гор, поцеловала молчаньем на прощанье.

Сон Иссы был прекрасен и странен.

Исса во сне был никакой не Исса, а маленькая девочка Мария. У девочки были отец и мать, он, вернее она, видела их ясно, очень близко — и отца с ручищами-крючьями, с безобразным, изрытым до костей дырками и ямками лицом: он работал в шахте, и взорвался метан, и он чудом не погиб, да сильно покалечился, — хлопая себя ладонями по уродливым щекам, хрипел: «Шахтерской оспой переболел!» — и мать, с вечной бутылкой в руке, вечно качающуюся взад-вперед, как старый красный медный маятник на бабкиных часах.

Да, ведь и бабка тоже у девочки была; это бабка первая назвала ее Манькой, да так и пошло: Манька-Манька, в жопу глянь-ка! И дразнили, и кочевряжились, и в бок локтями толкали, а имя так и не отлепили, не отодрали. Намертво приклеилось.

Бабка выпивала тайком стопочку вместе с матерью. Сначала по одной. Потом по единой. Потом еще, эх, да еще! А потом не было никакого «потом», только сейчас.

В этом сейчас Маньку родные руки толкали нежной розовой мордочкой в разлитую по кухонному полу лужу: пей! Пей, говорят тебе, гадюка! Сейчас, вот только что, сию минуту, родные ноги, размахиваясь, носком модного сапога пинали ее под слабые, тощие ребрышки, и родной рот, что целовал ее час назад, натужно орал: я покажу! Я покажу тебе, сучка, где раки зимуют! Будешь, будешь! Будешь у меня еще водочку мою, родненькую, разливать!

«Это не я! Мама, не я!» — напрасно, бесполезно вопила Манька. Родные ноги катали ее по плохо крашенным доскам, лупили и топтали еще долго. Потом Манька переставала видеть, слышать и дышать, и наступало райское блаженство.

Это так бабка говорила, опрокидывая дрожащей лапкой рюмочку в глотку: райское блаженство. Манька думала — райское, это значит, какой-то Райки, а блаженство — какой— то Женьки. Очухивалась в ванне: бабка не мыла ее, а грубо стирала, как белье. Царапала, трясла, мылила, выливала на голову воду из алюминиевого таза. Летом в этом тазу мать варила варенье, а зимой отец парил ноги. Манька изумленно рассматривала свое тело, бедра, живот, локти: она вся была цветная! Как клоун!

«Ничо себе, девчонку расквасили, разукрасили, — скрипела бабка. — Не родители, а ублюдки. Давай спинку потру вехоткой! Вода, Маняшка, она все лечит! А потом напаришься — и выпить дам, а-а-а-а?!»

И подмигивала Маньке кошкиным, желтым глазом.

Манька орала от горячей воды. Синяки вспухали. Подхватив Маньку в полосатое махровое полотенце, бабка шла с ней в спальню, наливала рюмочку ей и себе, и над их мокрыми головами медленно, торжественно, медно и страшно били настенные часы фирмы «Павелъ Буре».

Когда Маньку в очередной раз мать избила до потери сознания, — пьяный отец дрых и храпел оглушительно, пьяная бабка тряслась на кровати, застланной двумя старыми драповыми пальто, и бормотала: «Да разыдутся… да разыдутся врази Яво!..» — в дверь заколошматили соседи, дверь выломали, ворвались, Маньку из-под ног обезумевшей мамашки выдернули, отца с кровати скатили на пол, как бочонок, и тер он спросонья изрытую взрывными оспинами рожу, — милицию вызвали, охали, орали, кудахтали, и Манька, очнувшись, успела увидеть, как мать и отца уводят, и она понимала — куда-то далеко, в снега, навек.

А бабка мелко тряслась, и гладила высохшей рукой драп мертвого пальто, и молилась, и не вытирала мелких жемчужных, живых, как рыбки, слезок.

Маньку привезли в детский дом. Она потом узнала, что этот дом так зовут — Детский; а сперва ей показалось — это тюрьма, даже решетки на окошках. В огромном зале стоял длинный стол, накрытый старой серой скатертью; на стол угрюмые толстые тетки швыряли тарелки с супом, со вторым, да так ловко швыряли, что тарелки не разбивались.

Дети ловили тарелки. Это был злой здешний цирк. Кому— то не доставалось фаянсовой тарелки, а бросали железную миску. «Вкусная кашка, еще!» — кричал маленький, меньше Маньки, мальчик с заячьей губой. Манька сидела молча, не ела. Ложка лежала рядом с тарелкой, а она не ела.

«У, вилкой проткну! Лопай!» — хотела пошутить раздатчица. Взяла вилку и ткнула Маньке в лицо. Манька неудачно дернулась и напоролась щекой на зубья вилки. Врач зашивал рану в травмпункте, ругался так, что Манька краснела: она много ругани слыхала, а такой еще не знала.

В детдоме Манька пробовала сочинять стихи. Однажды сидела на кровати и повторяла про себя: «Стоит в Сибири детский дом на мерзлоте железной… На мерзлоте желез ной… на мерзлоте железной…» Дальше первой строчки дело не пошло. А жаль. Она хотела, чтобы на ее стихи написали песню. И громко распевала бы в телевизоре красивая знаменитая певица с рыжей, как у льва, дикой гривой.

Потихоньку она научилась ловить презрительно прыгающие по столу миски; и есть научилась невкусную еду — водянистый гороховый суп, тухлые котлетки с мышиным рисом. Она учила детей нехорошим словам. Хохотала громче всех, и воспитательши ее невзлюбили.

Однажды ее заволок в детдомовскую кладовку ушастый наглый парень, года на три он был старше Маньки. Рот ей заткнул носовым платком. Манька извивалась, как червяк, а парень ломал ей руки и кряхтел: «Ты! Не ори! Хуже будет». Хуже того, что было, Манька не испытывала никогда.

Она долго плакала ночью на своей кроватке с панцирной сеткой в огромной казенной спальне, засунув голову под подушку, и все повторяла: «Я тебя убью, гад… Я тебя убью…» Это тоже были слова песни, и у нее тоже не было продолжения, хоть тресни.

Никого не убила Манька. Никого не искалечила. Она сама приводила в кладовку мальчишек, сама стаскивала с них портки. Когда разврат обнаружился, детдомовские тетки встали на дыбы. «Изъять! Изолировать!» В больницу Маньку не взяли — признали психически здоровой. Гинеколог осмотрел внимательно. Манька лежала, растопырив тощие ножонки, как дохлый кузнечик, в серебряном жутком кресле, и думала отчаянно: захочу, и этого, доктора гребаного, тоже в кладовку затащу.

Когда ей исполнилось четырнадцать лет, а она сама никогда не знала, лет ей сколько, она убежала из детского дома. Перед Новым годом было дело. Снегу навалило — город смиренно лежал в белой могиле. Выбежала на крыльцо, вздернула руку: остановилась машина, бедная и обсиженная птичками, не иномарка. Манька весело хлопнула дверцей. «Вези куда хошь! Твоя! Только мани-мани дай потом, да?» Мужик за рулем облизнул губы. Поглядел на вывеску: «ИРКУТСКИЙ ДЕТСКИЙ ДОМ № 3». Чо, драпанула, мокро— щелка, подмигнул нахально. А то, выпятила Манька тощую груденку. Мы такие!

«Ну давай… попытаем щастья… Жена к теще за черемшой уехала…»

Пока ехали к мужику на квартиру — пела частушки, высовывая голую голову из окрытого окна машинешки:

Моей милке из лесу

Я подарочек несу!

А и чо я ей несу?

Два яйца и колбасу!

Мужик крутил руль, кусал губы, ржал как конь, покрывался холодным потом: малолетка, срок впаяют! А губки пухленькие. И, может, еще целочка. А корчит из себя опытную. Маленькая… голенькая… у-у-у-ух…

А Манька шпарила дальше — уйму частушек она знала, еще от бабки, да от подружек детдомовских, да от воспитательш, когда те надерутся на кухне самогону, отплясывают и голосят так, что крыша надвое раскалывается:

В магазинах пустота —

Эх, селедочка не та!

Яйца видим только в бане —

С Новым годом, иркутяне!

«Ну ты, малявка! Осторожней… на поворотах!..» — играл глазами мужик, катал под кожей желваки. Манька навалилась на него грудью, пыталась выхватить руль. «Дай поводить… ты, не жмоться!.. я тоже умею… я хочу!..»

Машинешка врезалась в фонарный столб. Мужика вытащили еле-еле — так завязли руки-ноги в железной каше. Маньке не досталось ни царапины. Она сняла с мужика теплую куртку, шапку, всунула ноги в его теплые ботинки, выбралась из машины еще до того, как к ней, вопя, свистя и махая руками, полетели мохнатые зимние бабочки-люди. В этом одеянии она, загребая снег ногами, добралась до железнодорожного вокзала — да так и осела тут, стала тут жить.

Ее сначала гоняли. Потом к ней привыкли. Потом ее били. Потом над ней смеялись. Потом без нее скучно стало: где наша Манька, хулиганка-завлеканька?! Потом перестали замечать.

Потом смотрели сквозь нее, как сквозь тусклую, грязную линзу старых очков.

И что? О чем Манька думала, засыпая на вокзальной лавке? О том, что жизнь идет и пройдет? Так у всех пройдет. О том, что завтра надо жрать, а добычи сегодня не пойма— лось на бабский крючок? Ничего, поголодает, а рыбка завтра сама приплывет.

Она не думала ни о чем. Ни о чем… ни о чем…

Губы ее шевелились во сне. Ей снился странный сон. Будто бы она — не она, а такой отпадный мужичонка, старикашка, в зипуне диком, волосенки торчат, губешки трясутся, а бредит, что он, мол, не старик, а какой-то, ко псам, Исса— Писса! И она, верней сказать, он, до того умом тронутый — всех любит, всех жалеет! Всех готов обнять, расцеловать.

«Сон, прекращай сниться, — шептала себе Манька, — куда ты летишь-то на всех парах, сон?»

И отчего-то во сне уже не одна Манька была, а две: две ее половинки, верх и низ, голова отдельно, а ноги отдельно. «Мухи отдельно, котлеты отдельно», — пробормотали бледные губы, умирая, и все веснушки на носу побелели от ужаса, от того, что ничего не вернуть.

Но странно! Манька вылетела из двух своих залитых кровью половинок, лежащих на рельсах, на путях — и вдали, в черном ничто, уже грохотал поезд ее смерти, — и быстренько, ловко влетела в тело этого безумного, глупого дядьки в старой волчьей шапке, этого Иссы, да небось Ванька он или Васька какой-нибудь, не иначе.

Влетела — и вросла. И кровью по его крови потекла.

И до того это было странно и прекрасно, что она перестала ощущать на губах едкую горечь смерти.

«Смерти нет, — говорил тот, кто стал ею, этот непонятный Исса, — нет смерти, Манька, я тебе точно говорю. Я тебе обещаю. Да ты и сама видишь! Сама. Сама».

И, оглядываясь вокруг, Манька говорила радостно: эх ты, какой счастливый сон!

И, сладко вдыхая бензинный воздух, стонал Исса во сне: «Нет смерти, девочка, слышишь, нет. Тебя все обманывали. Тебя обманули. Нет и никогда не будет».

ДНЕВНИК ИССЫ. ХРАМ И ТИГР

полностью сохранившийся пергамент

Пересекли Страну Пяти Рек и Раджпутану и достигли града Удджайн, где жили джайны, поклонники бога Джайны.

Дома прятались в зелени, как жемчужины в темных женских косах.

Дома маленькие, и надо низко нагибаться, чтобы пройти в дверь и принять участие в трапезе хозяев или в мирной беседе; а храмы в честь Джайны — огромные, и голову приходилось задирать, чтобы рассмотреть купол храма сего.

Богато украшены храмы скульптурами людей, богов и зверей, изваяниями птиц и громадных бабочек. Размах крыльев бабочки сравним с разлетом человеческих рук.

Однажды встал и раскинул руки, выбросил вон из тела, и так стоял, как живой крест.

И смеялись мои купцы: ну, что так стоишь, отрок! В такой позе только разбойников предают позорной, нечестивой казни в Римской империи!

Хвала и слава Богу моему, Отцу моему и всех живых и живущих, в земле Бхарат мы еще не видели, как люди казнят людей.

Думали так: может, это и есть Земля Мира, и еще дальше пройдем — и не увидим войн, и забудем про них?

На главной площади Удджайна обступили меня и друзей моих верующие в бога Джайну.

И спросил их: В чем тайна и святость бога вашего, что так истово молитесь ему?

Ответили: Тайна ученья нашего — в том, что, живя на земле, ты за всю свою жизнь не наносишь вреда никому! Ни единому живому существу не причинишь ты боли и ужаса, и никогда не убьешь никого!

Так заповедал великий Махавира, прежде воин и кшатрий; немало убил он людей и зверей, но раскаялся в смертях, им содеянных, и Джайна принял покаянье его!

Все знать, надо всем владычествовать и пребыть вечно блаженным — вот три ступени, что ведут к полному и всецелому счастью!

И спросил так: Как достигнуть такого счастья?

И ответили: Чтобы стать Джиной, Вечно Живым, надо стать Тиртханкарой. Чтобы стать Тиртханкарой, надо отказаться от соблазнов Сансары. Чтобы отказаться от соблазнов Сансары, надо иметь смелость и силу. Чтобы иметь смелость и силу, надо сначала родить в сердце любовь!

Улыбнулся. Ответил: Понимаю вас! Сам же так мыслю!

Голову солнце пекло. Говорили так: Истинная природа души человека — вот сокровище мира. Ананта дарсан, Ананта джна, Ананта каринта — три ступени, что к истине ведут.

И спросил: Что сие? И ответили: Впитай все, подобно морской губке; познай все, подобно ветру, летающему над всей землей; ступай по земле бережно и осторожно. Тогда достигнешь Дхармы. Тогда вольешь чистую душу в драгоценный сосуд Вселенной.

И сказал: Согласен с вами! Но где же живет бог ваш?

И говорили: Освободись от кармы и стань сиддхой! Лети над землей! Прости всех, кто причинил тебе боль! И сам не причиняй боль никому! Будь благочестив, не кради, не сотвори прелюбы, не стяжай. Живи так, чтобы не только человека не убить — не наступить на скорпиона, не прибить на локте твоем кусающего тебя комара!

Каждая вещь обладает душой. Аджива — мертвая; Джива — живая. Не убей не только тело; прежде всего — душу живую не убей! Тогда очистишься. Войдешь в Храм Света!

Так спросил: где тот Храм Света? Там живет ваш бог?

Пекло солнце все жесточе. Глядел на чалмы, обнимающие головы смуглых бородатых людей. А они глядели на Черную Бороду — может, видели в нем своего родственника, утраченного и вновь найденного.

И опустили головы. И так сказали: Хочешь беседовать с нашим богом Джайной? Его аватар Махавира, еще называемый Вардхаманой. Вон его храм, перед тобой!

И, оставив путников моих, вошел в храм.

Увидел: огромная статуя из светлого песчаника достигала головою купола храма.

Долго глядел на каменного бога, шея заболела, опустил голову. Подумал: вот изваяли люди бога своего из камня, и разве в камне этом живет он?

Решил провести во храме ночь. Думал: может, снизойдет ко мне бог Джайна, и буду говорить с ним.

Люди чужого народа медленно входили во храм и выходили из него, обходя меня стороной.

Настала ночь. Сел на каменном полу опустелого храма. Стал ждать.

Дождался. Высоко под сводами зазвенел колокольчик. Будто сзывали толпу, призывали слугу. Звук усилился. Уже не тонкий колоколец бился в вышине, а горячий, пожарищный гонг. Медные стоны раскатывались по храму: бом-м-м! Бом-м-м!

Утишил дыханье. Слушал. Вот уже мощный, яростный колокол, тяжелый, как тяжкая, полная страданий жизнь, бил, оглушая, гремел, заливал чугунным черным криком пустую храмину.

Боялся: уши слышать перестанут, так силен, неотвратим был подземный звук.

Вскочил с плиты. Статуя ожила. Поднялась каменная рука. Оторопев, глядел, как божество подносит руку к бесстрастному лицу.

Чтобы совладать со страхом, объявшим меня, крикнул: Джайна! Вот я! Вот я здесь. Скажи, в чем тайна твоя?

Разлепился каменный рот. Медленно вытолкнулся из губ, похожих на два банана, каменный воздух:

НЕ УБИЙ ЖИВОЕ.

О, крикнул вверх, о! Не убью живое никогда! А если меня будут убивать?! Что ж, отдать жизнь свою даром?! Не воспротивиться?! Не выбить из рук противника копье или меч?!

И голос плыл надо мной вечным медным, громадным колоколом, голосом неведомых веков:

БОРЬБА БЕСПОЛЕЗНА, ЕСЛИ ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ОБЕ ВАШИ ДУШИ УМРУТ. СОХРАНИ ЖИВУЮ ДУШУ.

Живую душу, крикнул я, живую душу! Но ведь твоя душа умрет вместе с тобой, если убьют тебя!

И голос плыл надо мною, смеясь, звеня медленной медью:

ДУША НЕ УМРЕТ. ДУША ОБЛАДАЕТ ВЕЧНОЙ ЖИЗНЬЮ. ТАЙНА В ТОМ, ЧТОБЫ УБЕРЕЧЬ ДУШУ. УБЕРЕЖЕШЬ ЕЕ ТОГДА, КОГДА НЕ ЗАГРЯЗНИШЬ РУКИ СМЕРТЬЮ ДРУГОГО.

А если тебя будут пытать?! Разрежут на куски?! Распнут на вершине горы?!

Не помня себя, кричал.

Эхо билось о стены ночного храма.

Голос ударил мне в сердце:

УДАРЯТ ТЕБЯ В ЩЕКУ — ОБЕРНИ К ВРАГУ ДРУГУЮ. УДАРЯТ ТЕБЯ В СЕРДЦЕ — РАЗОРВИ НА ГРУДИ РУБАХУ. УДАРЯТ ТЕБЯ В ГЛАЗ — ВЫРВИ ДРУГОЙ И БРОСЬ К НОГАМ ВРАГА: ИБО СЛЕП ТЫ, КАК ЗРЯЧ, И ЗРЯЧ, КАК СЛЕП. САМОЕ ГРОЗНОЕ ОРУЖИЕ — МИР. САМЫЙ ТЯЖЕЛЫЙ МЕЧ — ЛЮБОВЬ.

И повторял, как опьяненный рисовой водкой — тут уже нас ею угощали в тростниковой хижине близ Удджайна: Ударят тебя в щеку — оберни к врагу другую…

И настал день, когда мы возложили на наших пять верблюдов дорожные тюки, и так сказал друзьям моим: Идем на восток, пройдем насквозь всю землю Бхарат, выйдем на берег иного моря.

И согласились купцы со мной, как всегда, как и я во всем соглашался с ними.

Двинулись в путь. Помнил я слова бога Джайны. Огненными письменами врезались в меня они.

Зеленая кошма вставала впереди нас, звенела и свиристела тысячью птиц, рычала тысячью зверьих глоток, и спросил я мимохожего длинноволосого, одетого в грязное рубище отшельника, что навстречу нам шествовал согбенно и жалко: О путник, что это впереди, такая зеленая стена? Преодолима ли она?

И оглянулся отшельник, и махнул рукой, и я увидел, как с трудом, превозмогая судорогу заросших серой бородою щек, улыбнулся он. Это джунгли, о Пресветлый! Так сказал.

И сказал Розовый Тюрбан: Он назвал тебя Пресветлым, отрок! Зачем?

Смолчал. Ибо нечего мне было ответить спутнику моему.

Караван добрел до края леса, Длинные Космы соскочил с верблюда и выхватил меч, чтобы рубить лианы и стволы деревьев, ибо мешали они идти по проторенной в чаще дороге; и, как змеи, падали срубленные лианы к ногам верблюдов.

И так расчищал нам Длинные Космы путь.

И шли мы по пути.

Вокруг нас раздавались шорохи и вскрики, мотались, как толстые корабельные канаты, свисающие с ветвей мощные змеи узорчатой, страшной расцветки; качались алые и лиловые цветы, похожие на хвосты павлинов; шагали павлины, распуская веера хвостов, подобных звездам Акашганги; и солнечные лучи, как золотые пики, ударяли сквозь густоту листвы, и золотые пятна ходили по нашей одежде, по мордам верблюдов, по притороченным к седлам тюкам, и под плотным сводом ветвей и листьев парило, как в бане.

Шли, преодолевая страх и духоту.

Обернулся — увидал в чащобе горящие зеленые глаза; прислушался; услыхал звериный близкий рык.

Полосатый рыжий зверь, огромный и гибкий, легко ступал, идя по анфиладам зеленого дворца, и ясно всем было: это — царь. По золотой, огненной шерсти вниз струились дегтярные полосы. Шерсть лоснилась, блестела. Круглые маленькие уши прядали. Усы топорщились солнечно, хищно.

Кто это, одними глазами спросил я Длинные Космы.

Длинные Космы, путешественник бывалый, одними губами вышептал: Это тигр, Царь Джунглей! Осторожней, не гляди на него! Если посмотришь ему в глаза, ты…

Больше не смотрел на губы Длинных Косм. Посмотрел в золотые, зеленые глаза тигра. В глубину двух горящих, прозрачных зеленых виноградин.

Тигр остановился. Впился глазами в мои глаза.

Так слились два взгляда — человека и зверя.

Стал караван. Замерло все. Умолкли голоса джунглей. Затихли птицы. Колибри перестали порхать с ветки на ветку. Не шуршали, не ползали змеи. Не звенели цикады. Застыли, растопырив крылья и лишь чуть вздрагивая ими, огромные, как банты на атласных нарядах раджини, бирюзовые и малиновые, золотые и малахитовые бабочки.

Джунгли ждали.

Зверь раздвинул круглой огромной головой сплетенья лиан и вышел на дорогу навстречу каравану.

Верблюды захрапели, попятились. Черная Борода огладил верблюда между ушей дрожащей рукой. Видел, боится он.

Тигр сделал еще шаг. Раздался хруст. Верблюд Розового Тюрбана, пятясь, сломал ногой сухую ветку. Тигр оскалил зубы. С его клыков медленно, как мед, капала слюна.

Скатился с верблюда прежде, чем успел подумать о том, что делаю.

Длинные Космы глядел на меня как на безумца!

Слышал, как перестал дышать Черная Борода: такая настала тишина.

Тигр сделал шаг ко мне.

Я сделал шаг к тигру.

Тигр сделал еще шаг. Из его глотки выкатился мохнатый шар влажного, хриплого рыка.

Я еще ближе шагнул.

Зверь мягко наступил лапой вперед.

Я вперед выдвинул ногу.

Еще шаг — его.

Еще шаг — мой.

Мы приближались друг к другу до тех пор, пока я не уловил смрадное дыхание его пасти. Кончики его усов защекотали воздух вокруг меня.

Спиной, лопатками услышал, как беззвучно шепчет Розовый Тюрбан: Господи Вседержитель, помоги мальчику…

Спина моя, по которой катились крупные капли пота, получила ожог его любви. Не думал, что друг мой так любит меня.

Затылок мой почуял Ангела моего надо мной.

Важно было не бояться. Молился так: о, да не убоюсь я зверя Твоего, Господи, ибо Ты сотворил все живое на земле своей, чтобы человек смотрел зверю в глаза с верой и надеждой, и зверь смотрел в глаза человеку с радостью и любовью.

А вместо этого так сделал человек, из века в век убивающий зверя, что сам глядит ему в глаза со страхом и ужасом, а зверь глядит человеку в глаза с лютой тоской, обреченный на верную смерть.

Сломаю твою смерть, сказал тигру глазами. Сломаю свою смерть!

Гляди на меня!

Глядел зелеными виноградинами рыжий раджа джунглей. Входили мои зрачки в его зрачки — так входит плоть мужчины в плоть женщины, когда празднуют они Брачную Вечерю.

Слеплялись огнем глаз; сливались; сочетались.

Встал перед тигром на колени. Тигр не сводил с меня глаз.

Протянул к морде зверя руки, ладонями вперед. Зверь приблизил морду и обнюхал мои ладони.

Вперед подался — руки взметнулись, обняли зверя за шею. Пальцы погрузились в теплоту и прохладу бархатной, струящейся золотым вином шерсти. Видел белые влажные зубы, розовый язык, мокрую кожу широкого носа, черные губы. Слюна свисала у зверя с мохнатого колючего подбородка. На лбу черные полосы образовали странный знак, схожий с древней неведомой буквой.

Еще приблизил лицо. Мое лицо рядом с мордой тигра. Он мог сомкнуть зубы на моем горле. Склонился и припал щекой к белой, пушистой щеке зверя. Крепко прижался.

Так обнимал его за шею и прижимался лицом к морде его.

И руки мои, ладони мои ласкали, гладили горячий костер шерсти его.

Весь, длинной судорогой, дернулся зверь. Вытянувшись, лег к моим ногам.

Сел перед тигром, расставив ноги, так, как садятся ужинать перед горящим костром; и так же, как греет путник руки над вкусным, дразнящим паром, над полным похлебки котлом, так водил я руками по шелковистой полосатой шерсти, по исписанной черными письменами звериной башке, по усам и бровям, по влажному носу и по белому нагруднику под колючим подбородком.

И влажно, тепло стало рукам: это тигр лизал мои руки, вел шершавым парным языком по моим ладоням, а потом морду поднял — и облизал мне щеки, скулы, вылизал лицо, лоб, и губы мои горячий его язык ощутили.

И встал тигр на задние лапы, и передние положил мне на плечи.

И смеялся я от радости. И смеялся тигр, показывая зубы.

И потом опять лег у ног моих; и положил тяжелую голову мне на колени.

Дрожали верблюды мелкой дрожью. Дрожали купцы, сидя на верблюдах. Дрожала, мелко, восторженно и страстно, листва — так дрожит кожа девушки, которую впервые обнимает мужчина.

Оглушительно и счастливо, грянув единым солнечным хором, запели все птицы, закричали звери: славили то, чего на земле не было никогда, со времени пребыванья Адама в Эдеме.

И я глядел в глаза зверя со страхом и радостью.

И зверь глядел в глаза мне с тоской и любовью.

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. СОН О ЛИДОЧКЕ ЯНОВСКОЙ

Старинный польский дом на старой улице Иркутска. Его так и звали — «польский»; в нем полтораста лет назад поселили ссыльных поляков, так они в том доме и жили. Все дома были русские, и даже староверские, а этот — польский; и ненавидели русские поляков за то, что крестились слева направо, по-басурмански, а не справа налево, как заповедано.

Старый дом, старая дверь, старые половицы, старый шкаф. Все старое, а беленькая Лидочка — маленькая.

Любили, баловали. В пробор целовали, в подбородочек, папа даже в шутку задирал платьице и чмокал в смешной толстенький задик, в кружевные трусики. Папа вечерами играл на фисгармонии. Мама сидела за неприбранным столом и слушала, подперев щеку тонкой рукой, и на костлявых пальцах играли два перстенька: алмазный и рубиновый. Мама даже посуду мыла, перстеньки не снимая.

Лидочка влезала на круглый стул и клала ручонки на клавиши. Клавиши теплые, будто живая чужая кожа. Она гладила клавиши, будто спинки живых зверьков. Там — под ними — музыка? Нажимала клавишу. Музыка не звучала. Тишина.

Лидочка плакала, терла кулачонками глаза, бежала к отцу: папа, папа, музыка не играет!

Отец хватал ее на руки, прижимал к себе, свою белочку. «Цуречка, все верно, не играет. Внутри фисгармонии меха. Они должны раздуваться. Воздух делает музыку. Раздуем их знаешь как? На педаль нажмем».

Садился за инструмент. Лидочка глядела, как вверх-вниз двигалась папина ступня.

Музыка лилась. Откуда? Может, с небес?

Задирала голову. Старая люстра свисала с паутинного потолка, из-под виноградной, узорчатой лепнины.

Она быстро научилась играть на фисгармонии. Бабушка Марыля садилась в кресло, вязала, разноцветные клубочки раскатывались по полу, серая сибирская кошка играла с ними, катала мягкими лапами. Кошка-мышеловка. Ловила мышей и приносила хозяевам. Принесет полузадушенную в зубах и на пол положит: вот, любуйтесь, приласкайте меня за службу, наградите. Мама Казимира слушала из кухни: она мыла посуду. Все время мыла посуду. Она старалась, чтобы их столетние фарфоры и фаянсы всегда были чистые, белые.

Отец Андрей клал руку Лидочке на голову. Его только мама звала по-польски: Анджей. Все его звали Андрей Станиславович.

Анджей сказал матери однажды ночью: «Наша цуречка будет музыкантом!» Родители лежали в постели, в спальне, а кроватка Лиды стояла в комнате бабушки Марыли, а все равно Лида все услышала. «Музыкант, музыкант», — забилась в ней, пугая ее, тугая кровь, ударила в уши, под ребра.

Кто такой музыкант? Тот, кто делает музыку? Все в мире звучит. Весь мир — сто звуков. Один большой звук. Мир гудит и дрожит, и звук плывет в небе, соединяя небо и землю.

Музыка оказалась не волшебными небесными облаками. Этюды Черни, этюды Мошковского. Гаммы, упражнения, пассажи, арпеджио. Мама Казимира купила по случаю, с рук, старый рояль. Теперь в доме были две волшебные музыкальные шкатулки. Рояль занял всю гостиную. Обеденный стол потеснили. Гости, приходя на праздник, проталкивались животами через узкую щель между черным боком рояля и белым, хрустально-крахмальным столом.

Лидочка быстро привыкла к музыкальной повинности. Экзерцисы не утомляли ее. Она могла упражняться часами. Соседи осторожно стучали в стену. Анджей прикрывал лицо газетой. Он засыпал в кресле под Лидочкину музыку.

Казимира крошила на кухне салат. Мыла дощечку, смывала с нее укропные и луковые листья — и оба перстенька соскочили с мокрых пальцев, нырнули в сточную трубу.

Мама плакала, сморкаясь в кружевной платок. Перстеньки прабабкины. Матка Боска, Езус Кристус, как жаль, как…

Прабабку Брониславу казнили страшной казнью: за участие в восстании отрубили ей обе руки по локоть. Приказ русского царя. Это было в Варшаве. Варшава тогда была русской. Маленьких детей Брони увезли в Россию, под надзором тетки Изольды. В семье помнили имена всех предков, знали их жизни.

Старыми коричневыми фотографиями полнились пухлые, как Библия, домашние альбомы.

Их и листали, как Библию: святыня.

Лидочка играла сначала на рояле полдня, потом весь вечер на фисгармонии, пытаясь музыкой утешить мать. К полуночи мать плакать перестала. Сидела в кресле с опухшим, лиловым свекольным носом, набрякшие венами руки покорно лежали на мрачном штапеле юбки. Голодная Лидочка оторвала пальцы от черных клавиш фисгармонии и тихо спросила: «Мама, ты больше не плачешь? Мама, у нас есть что поесть? Я сама вымою посуду».

Казимира опять заплакала. Плача, она улыбалась.

Лидочка поступила в музыкальное училище. Она училась на «отлично», и ей выдали красный, как флаг Родины, диплом. После выпускного вечера, слушая на ночь радио, она поняла: распалась на куски страна, где она жила. Отец все шелестел газетами, пытался правду понять. Не было правды. Кто ее спрятал? Где?

Лида не понимала ничего в устройстве государства. Прабабка Броня пострадала за польскую революцию; она, Лида, лучше пусть будет страдать за музыку. И радоваться ей. Пусть движеньями народов занимаются мужчины. Мама Казимира все повторяет: музыка, нет ничего лучше для женщины, такая прелестная женская профессия, пальчики всегда чистенькие, будешь хорошо играть — будут ученики, а значит, и денежки. И опять плакала, и закрывала старое лицо кружевным платочком.

Лидочку после училища сразу взяли солисткой филармонии: шутка ли, собственная органистка, из Москвы выписывать не надо!

Органный зал. И тьма, и запах старых досок. И смолы. И пыли.

И старых нот: от нот на пульте струится легкий аромат ванили, пирогов прабабки Брони. Безрукая прабабка, испеки мне пирог. Пирог с капустой. Пирог с брусникой. Пирог с чесночной, дикой черемшой.

Орган похож на печь. Его надо растапливать. Трудиться, потеть, нагибаться, бросать в красный зев дрова. Дрова — это ее тело. Ее руки, ноги. Играть руками и ногами на органе — все равно что обнимать любимого в постели. Она девочка, и нет у нее любимого! Будет когда-то.

У Брони не стало рук. Обрубки. Культи. Как хорошо — у Лиды руки. Белые пальчики. Они вонзаются в черное дерево клавиш, в слоновую кость. Музыка — кипящее масло. Я на кухне готовлю свадебный пирог! Поминальный пирог. Свечи вокруг. Дуньте на них, загасите. Музыка звучит и во тьме. Музыка любит тьму. Не надо света. Музыка — свет.

Может, Броня тоже играла когда-то на органе в польском костеле. Кошчул, так по-польски. По-польску. Дома давно говорили по-русски. Они все обрусели. Забыли язык. Музыка, вспомни!

Музыка, ты помнишь прежние наши жизни. Ты помнишь свет. Расскажи нам, какой он.

Другие ноты. Другая фантазия. Другая фуга. Фуга, бег. Куда ты бежишь, Лида? За кем? Полночь скоро. Репетиция окончена. Тебе опять придется ловить такси на огромной белой тарелке безлюдной площади. Какое такси в двенадцать ночи? Погрузить носок туфли в густоту гудящей педали. Орган отзывается басом, почти мужским. Так священник басит в русской Крестовоздвиженской церкви. Как это — спать с мужчиной? Зачем, когда музыка есть?

Мужчина, женщина. Все внутри музыки. Играй, ломай пальцы, возрождай душу. Души тех, кто ушел. Они в тебе. А ты в музыке. Так хорошо устроена матрешка мира.

Длинный, долгий как жизнь аккорд повис во тьме пустого зала, и обожгла мысль: меня никто замуж не возьмет, потому что я музыкантша! Кому нужна артистка, бабочка, мотылек, гастролерша! И денег платят мало, потому что незнаменита.

«Кого я встречу? Кто обнимет меня?»

Не думай об этом. Это всего лишь природа. Всего лишь пустота внутри тебя, полость, что жаждет наполниться, и чтобы перелилось через край. Живи в музыке. Живи музыкой. Музыка — одно, что осталось.

Музыка останется на свете, когда свет перестанет быть.

Поэтому играй. Играй. Прабабка Броня с того света слышит тебя. Она крестит себя слева направо обрубком руки, потом целует твою ладонь и шепчет: «Цуречка, Лидуся, ты свеча, ты светишь, и тебя не задует ветер».

Брось, баба Броня. Ветер все свечи задует. Всех. Но не сейчас. Не сейчас.

Огромное озеро Света разлилось под пальцами. Лида оборвала аккорд, будто вырвала с мясом пуговицу на старом мамином пальто. Руки сами упали, висели вдоль тела.

Выползла из-за органа, как мышь из норы, разогнула спину. Устала.

Шубейка. Папка с нотами. Деньги в кармане. Никогда — в кошельке.

Анджей все смеялся: «Что ты таскаешь деньги в кармане, как мужик? Я же дарил тебе кошелечки!»

Зимняя площадь. Синий череп Луны. Мертвая черная наледь. Белые крыши. Они укрыты белым шелком. Это белые гробы, это похороны огня и счастья. Мир вымерз. Звезды сверху сторожат его покой.

Лидочка вышла в изящных, не для мороза, сапожках на середину площади, беспомощно огляделась. Никого. Что, в костеле ночевать? Да, рядом с органом. Шубкой укрыться. Славно и сладко. Сон сойдет, и музыка во сне: спишь рядом с музыкой.

Визг тормозов, ледяной шорох колес. Девушка, вам куда? Глядела испуганно, улыбалась жемчужно. «На Байкальскую!» Далековато. Денег-то хватит? Она вытащила из кармана бумажки. Таксист глядел не на бумажки. На личико беленькой девушки. Смешные кудряшки высунулись из-под вязаной круглой шапки, как белая стружка.

Села; поехали. Лидочка дрожала. Таксист косился на нее. Черный лед бросался им под колеса и выныривал из-под них, невредимый.

Разговор не ладился. Молчание давило. Таксист понимал: вот сейчас довезет эту девочку до подъезда, и делу конец. И никогда больше не увидит. «Вот здесь остановите, проше пана… пожалуйста!»

Какой я пан, что мелешь. Остановил машину. Усмехнулся. Закурил. И она не спешила вылезать. Глядела зверьком, исподлобья.

Глядели друг на друга. Два зверька. Два человека.

Ты кто? А ты кто?

Сейчас, вот сейчас дверца хлопнет. Выстрелит.

И сказал таксист, выпуская бешеный дым из трубы прокуренной глотки: «Ты хорошая. Выходи за меня, а?»

И сказала Лидочка, покрываясь под платьем и шубкой горячим, огненным потом: «Вот так сразу, да?»

И сказал мужчина: «Ну тогда иди. Ступай!»

Сигарета в окно, в снег, полетела. Лидочка выпорхнула из машины. Стояла. Не уходила. Губы ее прыгали, белели на морозе. Кудерьки светились, белые свечки.

И так сказала: «Я вас никогда не забуду. Никогда».

И так сказал: «Беги, девчонка! Я тебя тоже».

И выстонал Исса во сне чудный, мгновенный лепет любимой; и глядел на нее ночными тоскливыми глазами таксиста, встретившего Единственную; и глядел на чужого мужчину глазами белокурой Лидочки, увидевшей, как во тьме вспыхивает и умирает любовь.

Свет глаз мужчины и женщины сошелся, схлестнулся в звездной, лютой сибирской ночи.

«Это Свет», — пробормотал Исса во сне.

И шофер, ведущий грузовик к Байкалу, все ближе и ближе к Байкалу, покосился на бедного старика, что шептал во сне слова любви и боли: эх, бедолага, бредит всю дорогу, бормочет, губами жует, а может, просто есть хочет, проснется — накормлю, вон он, сверток с едой, в бардачке торчит: шницеля и жареная рыба, бутерброды и сосиски, молодец буряточка, черный соболенок, из любимого кафе официант— ша, всего с собой от души насовала.

ДНЕВНИК ИССЫ. МАТЬ ЗВЕРЕЙ

сохранившийся пергамент

Знал, куда идти. Солнце вело нас.

Солнце вставало, и шли мы на солнце, на сверкающий лик его.

Шли через джунгли, и родными становились нам они; шли через горные гряды, и по-родному шуршали камни, разлетаясь у нас из-под ног на горной тропе; переправлялись через великие и малые реки, и теплым молоком пела возле наших ног родная вода, и думал так: земля вся родная человеку?

Человек зря думает о Чужом?

Родные все. Родное всё. Нельзя возвышаться над другим, мысля: я лучше! Негоже убивать другого лишь потому, что он — другой. Представь: он — это ты. Тогда опустится рука твоя, держащая меч.

Земля Бхарат родной нам стала. Уже языки чужие понимали. Уже лица загорели столь, что нас в любом селенье за своих принимали.

Думал так: вот, идем мы на восток, а на западе, что оставлен за спиною, тоже живут люди; и на севере, в далекой Гиперборее, где у людей над затылком сияет маленькая луна, и звезды горят вместо глаз, и где молятся Полярной звезде, и где в черный колодец небес бросает Бог алый шелк ночного Сиянья, — тоже жизнь; и на дальнем юге, на островах, что плывут в Океане осколками прежде сильной и богатой земли Лемурии, тоже люди живут; и всякий надеется, и всякий терпит, и всякий ненавидит, и всякий любит.

И — умирает.

Куда уходит? В ночную тьму? В Сиянье севера над голой головой?

В расступающиеся бездны Океана?

Всяк по-своему хоронит родичей своих, так думал, идя по тропе в джунглях, держа верблюда в поводу.

Кто украшает золотыми подвесками и бирюзовыми скарабеями; кто сгибает усопшему ноги в коленях и мертвые руки под мертвую голову кладет, вроде как ребенок в брюхе матери спит, вроде бы умаявшийся работник лег отдохнуть, подремать под деревом, в тени, в тепле.

Кто — в могилу, закалывая безжалостно, кладет вместе с покойником лошадей и быков, козлов и баранов его; и жалобно, страшно кричат животные, не желая погибать.

А здесь, в земле Бхарат, видали мы, как вослед за мертвым мужем в его погребальный костер вступает молодая, бедная жена его, и разбросаны длинные черные косы вокруг головы, и безумен взгляд, и бледна от страха.

Читаю мысли ее: не хочу умирать! Да обычай таков!

Вот огонь уже кусает, как тигр, ее ноги; взбегает вверх по волосам; золотым кольцом обнимает несчастную голову.

Крикнул тогда: выйди из огня, женщина! Самому отнять у себя жизнь — это грех перед Господом!

Не услышала. Так стояла в костре и сгорала. Слышал ее крик. Понимал: обычай чужой, и никогда он мне родным не станет.

Значит, разные? Никогда не сольемся в семью одну?!

Отчего же все так похожи?

Отчего похожи наши глаза, наши руки, наши улыбки, наши мысли и чувства?

Кого повторяем, Бога нашего?

Если все стали быть по образу и подобию Бога нашего, значит, все когда-нибудь сделаемся, как Он?

Так думал, идя, и лес смыкал надо мною многоголосый, птичий купол свой.

Наблюдал колибри, величиной с земляничину, протягивал им руку, садилась на руку кроха, одному мне пела песню: мелкий жемчуг песни сыпался мне на ладонь из горла ее.

Проходили отрезок пути; виднелось селенье, возвышался каменный кедр поднебесного храма.

Входили во храм. Стыли в вечной тоске каменные статуи; крутились в танце живые танцовщицы. Закрывал глаза и улыбался, ибо знал: похоть так же отличается от любви, как ложь от правды.

А правда, тоже знал это, отличается от Истины.

Чуял Истину. Изъяснить не мог.

Так вошли в селенье. Вместо людей вышли навстречу огромные важные слоны, поднимали хоботы, гибкие, как тела лесных змей, длинные бивни их весело заворачивались вверх, маленькие, похожие на грязные веревки хвосты качались, приветствуя нас.

На загривках слонов сидели смуглые мальчики, в руках они держали золоченые крючья.

Понял: крючьями они понукают слонов, чтобы те бежали быстрей.

Так человек владеет зверем, болью приказывая ему.

За слонами шла черная пантера. Понял: ручная, вреда не причинит. Купцы попятились. Верблюды захрапели.

Подошла пантера, показывая зубы, будто в улыбке, и легла к ногам моим; и чувствовал мягкость тела ее.

Ринулись навстречу, скатывались, сползали с ветвей и лиан полчища веселых обезьян!

Гомонили, пищали, вскрикивали.

Протянул руки. Обезьянка, малышка, прыгнула с ветки мне на плечо, вцепилась пальцами мне в волосы, и вскрикнул, и засмеялся, и протянул ей палец, руку подняв; и схватила обезьянка мой палец, и в рот потянула! Сосала палец, как сладкое лакомство.

Обернулся к путникам и так сказал: Друзья! Пришли в царство зверей!

Согласно купцы наклонили головы: Да, видим!

Молчали; озирались в изумлении.

Ступал по дороге, медленно, тяжело двигался, к нам приближаясь, человек, одетый в дорогой ярко-алый шелк, и золотые бусы в девять рядов обнимали его высокую смуглую шею. За его спиной толпились люди: слуги, челядь, родственники.

Понял: вот славный и богатый раджа сих мест! Надо достойно приветствовать его.

Сложил руки в почтительном приветствии. Наклонил голову.

Прижался сложенными руками сначала ко лбу, потом к устам, потом к груди, там, где билось сердце мое.

Раджа повторил мой жест. Слуги его повалились на колени. Шелк одежд — сари, шальвар, легких головных накидок — закрыл от взоров пыль дороги.

О раджа, да будет благословен дом твой и земля твоя, и люди твои! Так сказал ему.

Мне сказал: О, да будешь благословен ты, великий Путник, прибывший к нам из далекой великой земли!

И раджа, не боясь испачкать в дорожной грязи свои богатые ярко-синие, как полдневное небо, шальвары, встал перед мной на колени.

И сказал так: О великий раджа! Откуда знаешь ты, что я велик? Откуда знаешь, что издалека иду?

Обернулся раджа, показал пальцем на женщину, распростертую на коленях за спиною его: Вот она! Сказала, нынче гость прибудет ко мне! Назвала имя твое!

Немало удивился. Так спросил: Откуда женщина твоя знает, кто я?

Так ответил: Она говорит, ей звери сказали! Ибо она — Мать Зверей!

Сказал: Встань, благородная раджини! Хочу взглянуть в лицо твое!

Женщина встала с земли. Лицо ее, как солнечный лик.

Никогда более не видел на земле столь светлого лица!

Свет воплотился в ней. Светились кожа, запястья под звоном тяжелых браслетов, лоб с красным тавром, щиколотки, видные из-под шелка сари, щеки и скулы, шея и грудь.

Восторг светился двумя огнями в золотых кошачьих глазах.

И сказала так: Радуйся, Путник, долго ждала тебя! Добр мой дом будет для тебя! Останься, отдохни! Я, Мать Зверей, как подобает встречу тебя!

Закричали слуги и служанки, забили музыканты в большие барабаны, окружили люди меня кольцом, и увидел — слона ведут.

Ко мне ведут слона!

И еще одного — царице ведут.

Раджа взбирается в паланкин, лежащий на бамбуковых стеблях на плечах у смуглых слуг, головы их обкручены белыми тюрбанами, живые змеи обвиваются вокруг их черных лоснящихся шей!

Вот, говорит мне раджини, это твой слон, дарю его тебе! Влезь на него! Помогут тебе!

Рослые мужчины присели на корточки и выставили вперед широкие, как лопаты, ладони, чтобы мог встать на ладони их и на слона залезть.

Так сделал.

Мать Зверей сидит на другом слоне, наши головы вровень, наши глаза скрещивают лучи свои.

Глаза ее горячо делают сердцу.

Опускаю глаза вниз: где вы, спутники мои?

Буйволов им подвели, на буйволах сидят, смеются!

Верблюдов наших слуги ведут в поводу, напоить и накормить.

Так сидим с раджини на слонах; глядим друг на друга.

И так говорит: Хочешь ли увидеть детей моих?

Отвечаю: Хочу! Ибо знаю, что тайну зверей знаешь!

Отвечает: Ее знаешь тоже. Потому и предвидела приход твой ко мне.

Ее слон пошел впереди, мой слон ступал ему след в след.

Слышал внизу крики челяди; слышал биение бубнов и барабанов праздничных; видел шевеленье голов, яркие сари, блеск пик и секир.

Так прибыли на слонах во дворец Красного Раджи и раджини его, Матери Зверей.

Спешились. Вкусными яствами угощали меня и друзей моих; пробовали и восхищались.

Слуги вносили подносы с еще более превосходными кушаньями, уносили объедки, грязную посуду; а посуда была золотая, ложки золотые, бокалы из чистого золота, изумруды для красоты впаяны в желтый металл.

Наливали из кувшинов вино; пили, утирая рты ладонями, и веселились.

Так пребывали мы в пиршестве и довольстве во дворце Красного Раджи.

Вкусили мы всех яств, и встала Мать Зверей и так сказала: О Исса великий! Почтил ты присутствием своим дворец мой. Почти же благосклонностью своей детей моих!

И знал: про зверей говорила, детьми называя, ибо была истинная Мать им.

На поляне стоял конь, подрагивал блестящей кожей. Без повода, свободен.

Раджини подошла близко, протянула руку, конь взял губами угощенье с ладони Матери. Тихо заржал. Говорил о любви.

Гладила Мать морду его; целовала коня в доверчивые глаза его.

На поляну, слыша призывное ржанье коня, стали сбираться звери, дети Матери своей.

Выкатывались медведи черными огромными шарами; садились, застывая черными мохнатыми пирамидами.

Выходили, шурша по траве хвостами, синегрудые павлины, и распускали хвосты свои, и горели перья зеленым светом, мерцали и вспыхивали.

Ползли ядовитые змеи.

Выпрыгивали обезьяны, катились к ногам Матери.

Изгибаясь, склоняя пятнистые головы, шли леопарды.

Весело скатывались вниз с деревьев смелые белки.

Медленно влачили панцири угрюмые черепахи, робко высосывая из костяной дыры мертвые, высохшие лики.

Проламывая путь в чащобе, выходили на поляну слоны.

Выбредали на свет из тьмы волки, зеленью смерти наливались зрачки их.

Мать Зверей раскинула руки.

И звери, что вышли навстречу Матери своей, пропели, протрубили, прокричали славу ей!

Такой хор слышал впервые; и уже никогда не услышу.

Видел: черный медведь сидел недвижно, Мать подошла к нему и за шею обняла, лицо к его морде прижала.

Видел: змея обвила ноги Матери, и Мать смеялась, руки к небу воздев.

На кончики пальцев Матери сели колибри, и все десять птиц пели славу Матери своей.

Подошли волки; каждого теребила Мать любовно по шерсти, и лизали волки руки ее, будто верные собаки.

Белки сидели на плечах Матери; леопарды толкали носами ладони Матери; черепахи подползали и ложились рядом со ступнями Матери; обезьяны кувыркались по траве вокруг Матери.

Вышла черная пантера, терлась затылком о колени Матери, и Мать трепала пантеру за холку, ласковые слова говоря.

При этом глядели на меня одного глаза Матери.

Знал: неспроста на меня глядит.

Взглядом отвечал: Да, люблю детей твоих, Мать!

Ибо ты Мать; ибо все мы дети твои.

И улыбалась, видя, что понимаю ее.

И улыбался, видя, что разделяет радость мою.

Так радовались детям Матери мы оба.

Вышла на поляну корова, крикнула громко, Мать призывая.

Служанка поднесла ведро Матери, и стала корова, и обернула голову, на Мать покорно глядя: возьми молоко мое, о Мать!

Поглядела Мать на меня, так сказала: Подойди, о Исса! Научу тебя корову доить!

Так сказал: О, с радостью, Мать!

Подставила Мать Зверей ведро под розовое вымя, взяла мои руки в свои, гладила так нежно, будто пальцами, как губами, руки мои целовала.

И ощутил неведомую дрожь внутри себя.

И так сказала: Так же, как ласкаю я твои руки, Исса, так должен ласкать ты вымя коровы, ибо священна она! Тогда польется молоко из сосцов ее. Тогда отдаст корова тебе дары свои.

Прикоснулся к тяжелому вымени.

Музыкой зазвучали струи молока, падая вниз, о днище ведра разбиваясь!

И смеялся, глядя, как из-под пальцев моих вырываются белые струи, вниз ударяя!

Наполнялось ведро. Смеялась раджини, созерцая, как умело дою корову!

Когда вровень стало густое молоко с краем ведра, положила руки Мать Зверей мне на плечи.

Ощутил жар рук ее. Замер.

Вспомнил мать мою. Там, далеко. В Назарете. Оставленную мною для дальнего путешествия, для жизни иной.

Грудь стеснило. Горло петлей захлестнуло. И не мог говорить.

Мать Зверей так стояла. Ладони ее холстину плаща моего прожигали.

Так сказала: Хорошо ли тебе было доить корову, о Исса?

И не мог говорить.

И так прошептала: Поговори с ней. Корова — раджини всех живущих. Не умеем быть ей благодарными. Поклонись ей. Поцелуй ее.

Поднялся с земли. Руки мои пахли молоком. Встал на колени перед коровой. Человечьи глаза на меня глядели, и человечий вздох из коровьей груди раздался.

Я люблю тебя, корова, так сказал. Благодарю тебя за то, что питаешь и спасаешь человека и дитя его! Ты — наше дитя. Я никогда не убью тебя, спасибо Матери Зверей. Я никогда не принесу тебя в жертву. Никогда не вкушу мяса твоего. Жизнь священна, и вымя твое священно. Будь счастлива и благословенна! Живи! Царствуй!

Встал с колен. Обернулся к Матери Зверей.

Положил руки ей на плечи.

На поляне сидел. Кругом сидели медведи, и был внутри круга.

Черные звери сидели на задних лапах. Глядел на черные морды, на красные глаза.

Сказал медведям: Слышите ли вы меня, понимаете ли?

Медведи наклонили головы и подняли лапы, и видел торчащие из шерсти длинные черные когти их.

Мать протянула мне деревянную дудку. Взял у нее из рук.

О, флейта! Нежная флейта! Никогда на тебе не играл.

Набрать в грудь воздух и дунуть в отверстие, затем в другое; дунуть в пустоту и услышать, как пустота зазвучит.

Гладко обточенное, покрытое душистым лаком дерево холодило горячие губы.

Воздух вышел из меня и вошел в отверстие флейты. Услыхал первый звук.

Держал флейту в дрожащих руках; впервые в жизни играл на ней.

Внимали звери. Застывали, музыку слыша.

Нежно и тонко пела под губами флейта, и превращался в флейту.

Я уже был не я, а флейта; я был не я, а медведь, разевающий горячую красную пасть, впивающий музыку каждым волоском черной шерсти.

Медведи стали сильнее раскачиваться под мою музыку. Сидя, они танцевали.

Потом встали на лапы, танцевали уже открыто, не стыдясь нас, людей.

Танцевали под музыку флейты. Дикие, под небесную музыку. Жестокие, под музыку любви.

Значит, можно ненависть приручить?

Значит, можно страх обратить в любовь?

Видел улыбку Матери Зверей.

Думал так: да, останусь здесь навек!

Еще так думал: невозможно мне быть мужем Матери Зверей, у нее есть Красный Раджа!

А еще думал так: медведи, радуйтесь! Змеи, радуйтесь! Черепахи, радуйтесь! Обезьяны, веселитесь! Пойте, разноцветные птицы! Сегодня ваша Мать показала сокровища свои. И говорит мне: Бери! Владей!

А что скажу ей? Что я Путник, и жизнь моя Путь? Она и так это знает!

Что не хочу любви ее? Хочу, она это видит!

Выпала звучащая флейта у меня из слабых от любви пальцев.

Оборвалась музыка. Погас тонкий, единственный звук.

И медведь подкатился ко мне черным клубком, цапнул флейту когтем, ухватил ловко и подал мне.

Кричали мне глаза зверя: играй! Не прекращай музыки! Музыка не должна прерваться! Музыка должна звучать всегда! И в жизни целой; и близ могилы; и за могилой! Ибо музыка одна — вечный наш свет!

И павлин, важно шагнув ко мне золотым крестом растопыренной лапы, распустил для меня дикий, бешеный веер хвоста своего.

Раджини приказала подать нам слонов для катанья.

Катались на слонах весь день и всю ночь; слоны пришли на берег реки, и сидели верхом на слонах и смеялись, видя теченье реки в ночи: светлым молоком текла она в берегах непроглядной тьмы.

Мать Зверей так сказала: Сегодня святая ночь! Сегодня будем пускать огни по воде!

Что это, так спросил. Вода потушит огонь, царица! Вода сильнее огня!

Засмеялась раджини и так приказала: Слуги мои, несите бумажные цветы! Зажигайте свечи и светильники! Огонь по воде поплывет, и великий Путник увидит, что огонь торжествует над водой и тьмой, и так было и будет всегда!

Слуги и служанки несли царице бумажные розовые, синие и белые цветы, несли на серебряных подносах светильники, плошки с бараньим жиром и свечи темного и светлого воска.

Пахло медом. Пахло свежестью реки и рыбьей чешуей.

Далеко над нами, в ночи, розовели горы.

Слышал шепот воды близ голых ступней своих.

Ночь наполнялась огнями.

И огонь воспылал под ребрами, в сердце.

Огонь и в глазах раджини горел. Огнями взоров прочерчивала она лицо мое, рисуя на нем огненные любви письмена.

Где Красный Раджа?

Может, рядом стоял и видел, как глядим мы с раджини друг на друга; а может, сказался больным, лежал на ковре во дворце, и слезы текли из глаз его.

Опускались слуги на колени перед рекой.

Пускали по воде огонь, и плыл огонь по струящейся тьме, по вечному мраку, и все больше становилось огней в реке, и все больше требовала река огней, и горело пламя в сердцевинах бумажных цветов, и крутило теченье цветы, и, о чудо!

Видел: не бумажные цветы по воде плывут — настоящие лотосы, живые лепестки раскрывая!

Живой огонь горит внутри живого цветка!

Аромат вдоль берега колышется, дышит!

Так изумился чуду, и скинул хитон.

Голый стоял под звездами. В воду вошел.

Медленно, ощупывая ногами камни на дне, пошел. Шел в глубину. Вода обнимала.

Тихо струилась, омывая щиколотки; потом колени; потом бедра.

Шел дальше. Не боялся. Рыбы колени целовали нежными губами.

Вот вошел по шею. Вот уже огни плывут перед глазами, рядом со ртом моим, и ноздри рыбный запах реки вбирают.

Жизнь! Прекрасна ты! Ты великое чудо; а люди еще ждут чудес!

Толпа вопит: чуда, чуда! Вот же оно, чудо! В реке, полной цветов и огней, пламени и звезд, и смерть не страшна!

Плеснула рядом вода, взметнулась волна, брызги обдали затылок и спину, и рядом со мной из воды появилось нагое, смуглое тело Огромной Рыбы.

Лицо женское было у Рыбы; и плескалась рядом со мною она, и видел, как блестит темная, медная чешуя ее.

И сказала Рыба голосом нежным: Не утони! Останься, о, во имя мое! А если хочешь уплыть навсегда — я с тобой уплыву!

И плеснулась ближе; и телом к телу прижалась. Прижалась душою к душе.

И обнял я женское, рыбье тело в реке; и понял: царица сама ко мне приплыла, и приглашает плыть с собой, а куда — в ночь и любовь, или в смерть и забвенье, не знает сама; а мне не все ли равно?

Взметнул руку, ладонью черную гладь реки разрезал.

Тело, плывя, направил за вереницей плывущих в радость огней.

Женщина-Рыба поплыла вместе со мной. Ее голова прижалась к мокрому плечу моему; ее длинные волосы плыли по воде черными водорослями. Мы плыли вместе, вдвоем, соприкасаясь телами тесно, скользко и горячо, а еще теснее соприкасаясь радостью душ. Никогда не испытывал радости столь сильной, как здесь и сейчас, в ночной реке, в окруженье тысячи живых огней!

Запах лотоса овеял мне ноздри.

Запах женского тела ударил в голову сильнее крепкого вина.

Но то было не грубое вожделенье. Все вокруг сияло в ночи, и сами мы сияли, плывя, и огнями горела чистая, омытая душа.

И чувствовал так: священный обряд, огонь любви победил черную воду забвенья и смерти.

Огни счастья рассыпаны по черному покрывалу бедной жизни, по черному крепу сужденной смерти; о, как она далеко!

Далеко ты, смерть, а радость моя — близко! Дай обниму тебя, радость!

Одним гребком подплыл я к женщине-Рыбе; крепко в реке обнял ее, и она обняла меня.

И мои губы нашли ее губы в воде, в черной воде, в ночной воде, в мрачной воде смоляной; а на берегу горели факелы, много факелов, зажженных слугами, и полоскали служанки в реке подолы ярких сари своих, и пускали, все выпускали из рук своих в воду огни, как неистовых птиц, желтых и алых колибри, высыпали, как золотое зерно, обжигая пальцы, глаза, кулаки, веселясь и танцуя на прибрежных камнях, — а мы с Матерью Зверей плыли рядом, и влажные губы ее пели мне о сокровищах мира, о святости женской утробы, о лотосе, внутри него же звездный свет.

И не нужно было нам, плывущим, берега, чтобы выйти на песок и предаться объятьям и ласкам; и не нужно нам было будущего, чтобы неутешно плакать о прошлом; нам нужна была эта ночь, здесь и сейчас, и скользкая теплая черная вода, и огни по воде, и горящие цветы в смоляных небесах.

Пылающий лотос сердца, медленно раскрываются лепестки, и медленно мы целуем друг друга, зная, что только миг длится речной поцелуй, что завтра будет прощанье и путь; дорога поглотит воспоминанье об огненной свадьбе, и лишь две слезы из-под сомкнутых век золотом скорби темные щеки и губы прочертят, когда-то целованные тобою, о Мать Зверей, о женщина— Рыба, смуглая раджини, радость моя.

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ЛЕНКА ШУБИНА

Не помню, вроде бы я задремал. Очнулся оттого, что крепко трясли меня за плечо.

Во сне казалось: зверь когтями в плечо вцепился, лапой трясет и ревет.

В ухо мне ревет, поганец! И разлепил я глаза.

— Все, батя! — орал парень-шофер над моей головой. — Все, прибыли! Байкал! Листвянка! Станция Березай, кому надо вылезай!

Я подумал: как не стыдно трясти ему больно так за худое плечо меня, Иссу-царя, — как перевел глаза на ноги свои, в чьих-то чужих унтах ноги. У, петух мохноногий. И сам устыдился: неблагодарный, люди обули его, а он и спасибо не сказал. Царь!

— Сейчас, сейчас…

Парень стоял внизу, я вывалился из кабины ему на руки, и он поймал меня, как красную девицу. Прыгая, чуть не сбил его с ног, эх я, неуклюжий!

— Ну вот и все, — шофер утер ладонью нос, — живи теперь! Свободный ты, чалдон, как я погляжу, однако!

— Однако, — кивнул я, — свободный!

Еще постояли; подумали на прощанье. Помолчали. Я — руку подал. Парень крепко мне руку пожал, будто клещами сцепил железными.

И все; больше ничего не сказали мы друг другу. Да и что говорить?

Грузовик зачихал, закашлял, колеса завертелись с волчьим рыком, забуксовали на льду. Нет, вырулил, молодец. Вырвался.

Вокруг меня белыми солдатами в маскхалатах стояли сугробы. Великие! Выше роста моего! Я себе совсем маленьким показался. И правда: люди стареют и делаются снова детьми. И детьми в гроб входят.

Деревянный кузов проплыл мимо меня, воздух перед глазами освободился, стал прозрачным и чистым, как грань кристалла, и я — увидел.

Мой Байкал. Вот ты! И я с тобой. Здравствуй!

Чистая синь на полмира. Чистая, нежная зелень. Серебро скорби. Водяная плащаница выткана людскими слезами и рыбьими праздниками. Солнце звенит над синевой бубном! О, нимбом восходит! Господи, я здесь… я — сподобился…

Я встал на колени в снег. По лицу текли слезы и тут же замерзали, и падали стекляшками с ресниц. Знатный морозец стоял. Воздух потрескивал — горели золотые дрова в небесной печи. Я протянул к Байкалу руки.

— Здравствуй на веки веков, колыбель моя… радость моя!

«Могила твоя», — прошептал ветер над головой.

Я сдернул чужую шапку. Распахнул родной зипун. Пусть ветер меня прямо в грудь поцелует. Он пахнет Байкалом. Я ревел и плакал от радости, вопил, как зверь, как бык мирской! Как давно я здесь был, здесь жил. И вот я, Васька малой, сюда пришел. Я, Исса-царь, вижу тебя, мое синее царство!

Встал с колен, весь в снегу. Спотыкаясь, дрожа от счастья, ближе, ближе к воде побрел.

Добрел! Всюду снег, а вода живая, синяя. Солнцем в лицо брызгает, расплавленной платиной!

На корточки сел. Полы зипуна в воде мочатся. Руки в леденющую воду опустил.

Пальцы макаю, руки глубже топлю, вот они под толщей воды, как две белые рыбы, на просвет колышутся, елозят. Жгучий холод обе руки омертвил. Это я два белых факела под водою зажег! И горят под водою! В честь рыб твоих, Байкал! В честь камней твоих и кедров твоих!

Руки застыли вконец, и я их вытащил, две немые кочережки. Вода лилась с них, и я отряхнул ее на снег. Вдали, за спиной, молчало укрытое парчовыми снегами село.

Я чуял: происходит важное со мною. Вмиг при виде Байкала разрушилась последняя перегородка в голове моей бедной, а может, в груди, разделявшая меня и мир. Стоя с мокрыми холодными руками на берегу Байкала, я стал всем, что видел и чего не видел никогда. Стал зверем. Стал богом. Стал — свободным. Я ушел от обрыдлого, тошнотворного, позорного мира, где я был черствая корка, дырявый сапог, никто; обратившись в мальчика Иссу, ушел я от жизни, и вот я, дитя, здесь, в объятьях Отца моего.

Я вытер мокрыми руками лицо. Ты, Тот, Кто за облаками! Дай мне, юноше Иссе, увидеть Тебя и говорить с Тобой!

Я знал: мой последний Будда, мое синее счастье, Учитель жизни всей, последний на земле и самый царственный разговор мой — здесь, рядом. Надо только войти в воду. Надо пройти легким ветром по льдине. Надо…

Солнце шло на закат.

Я растерянно подумал: как же я в воду-то войду, в этих мохнатых унтах?.. снять бы, стащить надо… — как вдруг по ледяной гальке закрипели, зашуршали шаги, шырк-шырк, цок-цок. Много шагов. Обернулся. Онемел: прямо на меня по берегу шагал бык, громадный, как самосвал, сам черный, а рога белые, и больно на солнце блестят, и между рогов — седая шерсть крутыми клубками завивается! А в носу, влажном, на страшную жабу похожем — толстое медное кольцо! А за быком идут коровушки, в сравненье с ним, верзилой, малютки-девочки, я сосчитал: раз, два, три, четыре, — идут, грациозно ножки переставляют, лупоглазо моргают, робкие, служаночки покорные лютого царька!

Бык подходил. Я замер. Мыслей в башке не осталось. Пустота и тишина.

Подошел бык, обнюхал меня всего мокрым, гадким носом — и стал рыть копытом землю; и завертел хвостом.

Мыслей опять не было. Улетели.

Бык взмукнул яростно, гневно! Рассердил я его сильно, видать! Коровы сбились в рогатую кучу, жались друг к дружке ребрастыми боками. Нога быка взрывала морозную гальку, и камни ввысь, в стороны разлетались! Мычал уже оглушительно. У меня уши заложило. Глаза закрыл.

И оказалась внутри меня одна мыслишка, не успела выпорхнуть из-под черепушки:

«Сейчас пропорет рогом, и дух вон!»

Визг раздался за спиной. Неистовый визг! Ввинтился в небо и небо надвое распорол!

Разрезал живую синь!

— Аи-и-и-и-и-и-и!

И рванулось, напрыгнуло сзади живое, бешеное, и колошматили руки, и рыбами бились ноги, и визг все бился, все лился, извергался из луженой, должно быть, глотки! — а бык, ошалев от натиска, попятился, а я видел — чьи-то две тонкие, детские, тощие в запястьях две руки, не ручонки, а спички, щепки-ветки! — ухватились быку за рога, голову набок ему отвернули, с силой, странной, страшной, для ручек тех немыслимой, к земле пригнули! Оп-па!

И тощее, ребячье тельце на рогах бычьих повисло! Флагом повисло, мокрым бельем!

Бык мотнул головой. Раз, другой! Висит на рогах безумный ребенок, рога не отпускает!

Мычат коровы. Топот людской! Бегут к нам!

С рогатиной впереди мужик бежит. Полы тулупа развеваются!

Быку в бок рогатиной — раз, раз!

И крик на весь Байкал:

— Ленка-а-а-а! Ленка-а-а-а! Пусти быка! Пусти дурнова-а-а!

— Не пущу-у-у-у-у! — визг небо ножницами разрезает! Ветер на лоскуты кромсает!

Мужик рогатину к морде бычьей поднес. Бык захрапел возмущенно. Тут этот мальчонка рога отпускает и ко мне оборачивается.

И вижу: не парень, а девка! Девка натуральная, сивые волосенки виснут из-под ушанки!

— Ох, — говорю, — елки ж зеленые…

— Да, мужик, — орет этот, с рогатиной, — в рубашке ты, паря, родился! Если б не Ленка Шубина — отправился б ты в путешествие к дедам-прадедам! Ну, похоронили б тебя по первому разряду, у нас тут в Листвянке церковь недавно отстроили… и батюшка есть… отпели б, конешно!

И хохочет. А зубов во рту ровно половина. Зуб — дыра, зуб — дыра.

— Ленка! Ты ж вроде б как таперя крестная мать ему!

Я стоял тихо и глядел на спасительницу мою. Обычная девчонка, пацанка. Шубка по коленки, заячья, видать. Ушаночка на затылке. Лицо узкое, как рыба-омуль, подбородок острый, глазенки синие, прозрачные, чисто вода байкальская. Румянец на торчащих скулах. Лет пятнадцать дал бы ей. А она оборачивается и кричит в морозную синеву:

— Э-эй! Коська! Не вопи! Щас подойду!

Поглядел, куда кричала она. Коляску увидел. Коляска колыхалась вся, раскачивалась. Ребенок там плакал, пищал, ворочался!

Быку мужик рогатиной шею перехватил, голову его седую, курчавую к земле прижал. Мордой в снег ткнул. Рогатину поднял. Бык колени подогнул, лежал на снегу, тяжело дыша, исходя слюной. Коровенки трясли головами, махали веревками хвостов. Девчонка подбежала к коляске, стоящей поодаль, выхватила из коляски младенчика, укутанного так, что на капустный кочан походил, раз-другой подбросила его в воздух:

— Тра-та-та! Тра-та-та! Мы везем с собой кота!

Опустила в коляску. Пела громко, на весь берег, расстегивая на морозе заячью шубейку:

— Чижика, соба-а-аку! Петьку-забия-а-а-аку!

Выпростала из-под расстегнутой кофты грудь. Опять подхватила на руки ребенка. Стала совать, прилаживать ко рту младенца сосок. Ребеночек взрыдал еще раз-другой — и притих: молоко потекло ему в рот, и счастье жить обняло его.

И мать обнимала его обеими руками, крепко к груди прижимала, смеялась. А зубы белые у нее были, белые, слепящие, как вокруг Байкала снега.

— Обезьяну, попугая… воо-о-от компания какая! Во-от компания! Какая…

Мальчик чмокал. Бык лежал на снегу. Коровы мотали головами. Откуда на морозе легкий звон? А, это у коровы на шее колокольчик! Нет, это с ближней церкви деревянной, одетой в ризу снегов, нежный звон доносится, плавный, тягучий, золотой, коричневый бурятский мед…

Мужик с рогатиной снял шапку, вытер рукавом потный лоб. Оперся на рогатину. Щупал меня взглядом.

— Откуда к нам, дед?

Дедом назвал: и правда, молодой он торчал передо мной, и вовсе даже не мужик, — парнишка. Мужиком из-за широкого в плечах овчинного тулупа гляделся.

— Из Иркутска.

— Как звать-то тя?

Я смолчал. Хотел сказать: «Звать меня Исса, Сын Человеческий!» — да испугался: если не по нраву окажется ему мое царское имя — возьмет, схватит, руки за спиной свяжет и опять в дурку отправит. А я уж попробовал на вкус синюю, сладкую льдинку свободы.

— Не хочешь — не говори. Из тюряги, что ль, драпанул?

— Вроде того, — отвечаю. Тут соврать не мог. Не хотел.

— А-а, — кивнул. Улыбнулся! И все. И нет вопросов у матросов! — Жить-то где собираешься? Нигде? Чо, под лодкой?

Кивнул на Байкал: на воде качалась, колыхалась привязанная цепью к колу черная, насквозь просмоленная лодка. Сощурился, глядя вдаль. Потом поглядел, как бабенка молодая кормит ребенка своего.

— Ну тогда просись, к кому сможешь! Листвянка наша хоть и невелика, а дворов-то все много. Бывай!

Вскинул рогатину на плечи. Пошел. Полы овчинного тулупа били его по коленям.

И тут девчонка эта, с ребенком на руках, подошла. Она уже запрятала розовую, нежную как цветок, грудь под шу бенку. Накормленный младенец жмурился довольно. Солнце лизало ему лицо, как собака, желтым теплым языком.

Я глядел в синие глаза девчонки; девчонка глядела на меня.

И тревожно думал: вот я дед, а ей-то сколько лет? Что, пятнадцать? И чей ребенок? И хорошо, что родила, а не убила в утробе! И такая худая, палка, а дитенок толстый да круглый, еле держит его, гирьку живую, на травинках рук!

Вспомнил, как миг назад она боролась с быком. Запоздалый пот ужаса, восторга ледяной струей потек меж лопаток, по хребту.

— И чо? Так и будем тут стоять, до ночи-полночи? Идем!

И повернулась. И пошел за ней.

Так покорно шли коровы за безумным быком с медным кольцом в носу.

Ленка Шубина привела его к себе в избу. Оставила коляску на крыльце, внесла на руках внутрь избы мальца, поманила Иссу головой: давай, давай, входи, не менжуйся, шевели ножками. Он медленно поднялся по ступеням крыльца, медленно вошел в сени. Пахло сушеной чередой, чесноком, луком — их связки висели повсюду в сенях, свешивались с потолка. Никаких обоев Исса не видел — всюду доски, доски. И деревом приятно, терпко пахло. Лиственница, сообразил Исса, она, родимая. Двести лет дом простоит.

«Две тысячи лет», — опять произнес солнечный, тихий голос внутри.

Девчонка-мать раскутала пацана, свертела с него все умопомрачительные тряпки, шубки, шапочки, платки, шарфики, пинетки. Когда вынула из тряпья — оказался пацан упитанным, крупным, краснощеким, и взгляд смышленый, как у лукавого кота! «Коська, Коська золотой, — припевала молодая мать, обнажая в тепле избы круглый тыквенный животик мальчика, — нагулялись мы с тобой!» Пацан уже не плакал — тихонько, по-котячьи, покряхтывал.

Исса умиленно глядел. Покой вошел в его душу. Свернулся в клубок и замер под ребрами.

— Ну что же ты, — сказала Ленка Шубина, — раздевайся, дед! Сейчас вот мальца переоблачу — и поедим! У меня обед готов! Я хозяйственная!

«Без мужа, что ли, живет?» — только успел подумать Исса, как дверь гостиной открылась, и на пороге, весь в морозном пару, появился мальчик. Тоже, как и Ленка, на вид лет пятнадцати. Быстро сдернул шапку, шубу, сбросил валенки — и стал еще худее, еще беззащитнее. Хрупкий совсем: перегни — переломится!

«Брат?.. Младший?..»

Ленка оставила игры с младенцем и весело шагнула к пареньку. Прыгнула вперед; обняла за шею. Затормошила.

— Шуби-и-и-ин! Прише-о-о-ол! Ура-а-а-а! А я вот гостя привела! А? Не заругаешь?

— Нет! — крикнул паренек и крепко обнял Ленку, и закружил. Они будто вальс в избе танцевали. Малец кряхтел, Исса глядел. Остановились наконец. Переводили дух. Пялились друг на друга, жрали друг друга глазами.

«Э-э, молодожены… Так это Шубин и есть…»

Смешно Иссе стало и тепло, и он засмеялся.

И супруги тоже засмеялись. Так смеялись все трое, не отсмеялись пока.

А когда замолчали, весело, беззубо засмеялся ребенок, подражая взрослым, великим царям.

— Ленка! — вскричал Шубин и ладони потер. — На стол! Ё-о, проголодался ж я!

— Да мы все проголодались! — крикнула Ленка в ответ.

На стол накрыла быстро. Все горело у нее в руках и плавилось. Возгоралась скатерть. Вспыхивали чашки и рюмки. Полыхали бокалы. Огнем пылали ложки, ножи, половники, ухваты. Исса разглядел: в избе была русская печь, еще горячая — видно, знатно натопили утром, — и все в печи Ленка стряпала. Громный чугун взгромоздился на стол. Ленка сняла крышку, и в лицо, в ноздри Иссе пахнуло чудом, забытой любовью, индийскими пряностями, разваренным мясом, черным жемчугом перца, слезным чесноком и веселой морковкой, резанной мелко капустой, золотом пламенного жира, — детством. Ровно такие щи готовила когда-то его мать.

— Мама, — тихо сказал он и закрыл себе рот рукой.

Сидел и плакал без слез.

Ленка разлила половником щи — мужу, себе и гостю. Исса вскинул глаза. В красном углу избы вместо иконы зияла пустота. Полочка для лампадки сохранилась: не отпилили. На полочке лежали два бумажных, как на похороны, рыжих цветка и стоял пузырек с лекарством.

«Ну да, да… Это потом, потом будут писать иконы мои… и вешать их в красные углы, во имя мое… а теперь… а пока… ничего, никого… все выжгли, убили…»

Шубин разлил водку по рюмкам. Вынул мясо из чугуна, и оно лежало на деревянном блюде дымящейся огромной горой. И стало Иссе до безумья жалко убитого зверя. И заплакал он, не стыдясь, сами потекли крупные слезы. «Вот, плачу, будто пьяный уже. А я не пьяный».

Ленка Шубина встала со стула. Рюмку в тощие пальцы взяла. Посмотрела на Иссу.

— За здоровье мужиков! — весело плюнула сквозь белые, снежные зубы. — Что б мы, бабы, без мужиков-то делали!

«Бабы, мужики… Разве не есть божественное, чистое естество наилучшее из всех возможных? Разве пол — это не беда, не первородное проклятье всего сущего? Да, мы рождаемся, когда соединяется двойное! Но какими слезами, горем каким платим мы за разрыв… за разруб!»

— А мы — без баб! — послал Ленке ответный крик юный муженек и опрокинул рюмку над глоткой так стремительно, что Исса не уследил, как Шубин водку проглотил.

И пили, и ели; и щей Ленка подливала, и, чуть запьянев, маслеными, заячьими глазами на Иссу глядела. И отворачивал голову Исса, боясь, что Шубин его к Ленке возревнует.

И постелили Иссе не в избе теплой, а на полу, на матраце старом, полосатом, в летней комнате; тут холодно было, но терпимо — недавно жгли здесь огонь в подтопке, и он еще не успел остыть. Узкая была комната, как Ленкино молодое лицо.

Мышь шуршала за лиственничной стеной. Исса не мог спать. Посреди ночи встал, накинул зипун и вышел босой на крыльцо. Звезды над головой горели священным, последним безумьем, каплями цветной посмертной росы. Ветер поднимался, выл над крышами, в трубах. Выл над Листвянкой. Выл над живой, вышитой отраженными звездами гладью Байкала.

Вот он, Байкал, рядом был: за избой. И далеко ходить не надо. И искать.

Култук, он узнал этот ветер. Он, Исса, узнал култук в лицо — когда он здесь жил, он с ним и воевал, и его проклинал, и ходил против него грудью, себя на прочность испытуя, и валился под напором его в снег, и замерзал под его торжествующую, гудящую песню! И его, замерзшего, умирающего, вытаскивали из снега, в жилье вели, и опять водкой поили, и водкой же растирали.

Зипун не грел. От култука не спасал. Босые ноги мигом превратились в деревянные култышки. Исса засунул руки в рукава зипуна, грел ладони о локти. Дверь стукнула. Голос возник за спиной, белый ангел:

— Что не спишь? Не спится?

Он слушал женский голос и думал: как я стар.

Раздул ноздри, и ему показалось — он уловил дух грудного молока.

— Нет, — вышептал.

Две руки легли ему на плечи. Слегка помяли его плечи через мех зипуна.

И он ополоумел.

— И мне вот не спится.

Он боялся пошевелиться.

— Муж-то спит?

— Спит, куда он денется. — Хохоток прозвенел в ночи под звездами, на ветру, как конский колоколец под дугой. — А ну проснется и выйдет?

Руки с плеч не убирала. Исса перевел дыханье. Звезды мелко сыпались ему в лицо.

— Пусть крепко спит.

— Пусть.

Они сами, вдвоем, превращались в звезды. Исса чувствовал: тело исчезает, тела нет. «Это оттого, что Байкал рядом. Байкал забирает тело и оставляет только дух», — подумалось радостно и обреченно.

Медленно, превозмогая странную боль в сердце и в коленях, он повернулся к Ленке. Поразился нежной, иконописной тишине ее лица. Подбородок стал еще острее. Глаза — еще огромней, великолепнее. Величественно, пьяно плыли мимо Иссы ее глаза, плыли, как две синие, дегтярные лодки, уплывали в бездну, в чистоту Байкала. В снега.

Паруса небесного карбаса… лучи из-за розовых, поросших багульником скал Хамардабана…

— Девочка, — язык не слушался его, плел вензеля. Брось, обеденная водка выветрилась давно! Это ты от мороза пьян, царь Исса, бедный! — Дитятко… мое…

Нежно и легко, легче бабочки, губы коснулись его губ. А может, не коснулись — пролетели мимо! Мимо, все мимо, всегда мимо… ты в пути, Исса, ты в дороге, и ее поцелуй — лишь ледяная печатка на бесконечном круглом перстне Пути…

Он вобрал ее молочное, свежее молодое дыханье. Зипун не грел, а люто холодил сведенные судорогой плечи. Обретенье и потеря, как вас различить?

Он протянул руки — и поймал лишь воздух.

И звезды сыпались на голый затылок, на босые ступни.

А когда возвращался обратно в летнюю выстывшую зимой комнатенку, проходя через сени, услышал: «Чо бродягу в дом пустила! Дура!»

И закрыл чугунными веками слепые от любви глаза.

Еще немного дней пожил Исса в доме у супругов Шубиных. Стеснялся. На Ленку глаз не поднимал. Ходил бочком, по стеночке. За стол звали — отнекивался: мол, в листвянскую столовку сбегал, там поел. В столовке он и правда уж побывал. Там на раздатке стояла широкая, как квашня, тетка, и фартук у нее на животе-подушке взмывал, взлизывал белой пеной кружев, и кружевная наколка на пышно взбитых, пружинно-жестких рыжих волосах вздымалась бешеным весенним торосом. Тетка, завидев Иссу, подманивала его кривым толстым пальцем — и щедро, бесплатно наваливала ему в тарелку бефстроганов с гречневым гарниром, а все это дело сверху обильно посыпала моченой брусникой: «Ешь, бедолажка, пока рот свеж! Пока — я добрая!»

Исса низко, земным поклоном, в пол, кланялся ей: как святой иконе в церкви.

Выдавалась минута, и Исса подсматривал, как Ленка кормит сынка своего Коську. Ленка притискивала младенца к груди вроде бы грубо, а Исса такую нежность чуял, будто б это его, его самого Ленка к груди прижимает. Иногда Ленка пела над младенчиком, мурлыкала, что в голову придет. Пела, не думая о песне. «Ах ты, соболенок мой! Ты здоровенький, живой… Я ведь мама твоя… так люблю я тебя!»

Мальчик сонно чмокал, и в жилы Иссы вливался никогда не испытанный покой. Он ощущал Ленку изнутри. Мог бы побожиться, она его так же чувствовала: ни взгляда в его сторону, ни вздоха, — а токи льются от груди к груди, и внутри невиданный, огромный алый цветок расцветает.

Что это было? Он, старик, на себя уж давно плюнул. Убежало, растаяло мужицкое счастье. А тут? Не только обнять, ткнуться носом, как щенок, в теплое плечо, в куриную тощую, нежную шейку он жаждал. Он, когда она кормила маленького, до дрожи желал почувствовать себя женщиной: каково это — кормить, как это — зачинать и рожать?

А еще Ленка напоминала ему немного органистку Лидочку — такая же беловолосая и смешная; а еще — Маньку с вокзала, но про Маньку он боялся вспоминать: как подумает про нее — так видит ее надвое разрезанную, и мальчика с черепахой, и собак-овчарок в розовыми языками.

И кровь на снегу дымится. Нет, не надо. Не надо.

Ленка бегала-бегала по морозу, выгуливая Коську, да и простудилась: грудь застудила. Исса слышал, как за стеной она плакала, хныкала жалобно, жаловалась мужу: «Болит! Здесь и здесь!» Лицо бледное, по щекам ходят синие тени. Скулы кожей обтянулись. Нос заострился, веснушки гуще повысыпали — золотое, карее просо.

Исса вздыхал. Сердце в нем каменело. Он болел ее болью. Глядел ее глазами. Когда она спала, он видел ее сны.

Шубин все злее косился на Иссу. Ленка уже не ходила — лежала на топчане с горячим, малиновым лицом. Шубин укрыл ее дубленкой. Кричал:

— К врачу надо! Дура!

Уже в выраженьях не стеснялся.

Ленка моргала глазами, как сова. Молчала. Коська заливался диким плачем. У Ленки пропало молоко, она не могла кормить. Разъяренный Шубин, бесполезно потыкав в орущий Коськин рот бутылочкой с резиновой соской, помчался в сельскую больницу. Исса понял: Ленка одна. Вошел в гостиную качающейся тенью. Ленка тихо, медленно повернула к нему растрепанную сивую головенку и прохрипела натужно:

— Эй… поди сюда… погляди…

Откинула исцарапанную собаками старую дубленку. Она под шубой лежала в бязевой ночной рубахе. Ворот рубахи застегивался на пуговицы. Ленка расстегнула пуговицы — одну, другую, третью. Исса втянул ноздрями запах.

Пахло вкусно, как от Ленкиных щей. Грудь была перетянута бинтами. Ленка уцепила бинт мелко дрожащими пальцами, привстала на топчане — и стала развязывать, разматывать, срывать бинты. Исса увидел голую белую кожу. Бинты ползли белыми змеями на пол, отваливалась вата, вместе с ватой — печеный лук. На груди у Ленки, как и по лицу, было рассыпано просо веснушек. Исса положил обе руки ей на обе груди. Груди были твердые, каменные и очень горячие.

— Верни мне молоко, — просипела Ленка. — Ты… можешь.

«Откуда она знает, что я могу?»

Думать было некогда. Исса глубже вдохнул луковый воздух. Крепче притиснул ладони к женской груди, полной до краев неотпитым молоком. Задрал голову. Он давно не брился, еще с Иркутска, и отросла у него борода, и колюче топорщилась.

— Закрой глаза… так…

«Сейчас Шубин придет. И все не так поймет. Надо спешить».

— Великий Бог, родимый Байкал! Бог синий, великий! Дай дух багульника твоего. Дай глоток живой воды твоей! Протяни руку. Коснись меня, как я касаюсь ее! Влей чистое, серебряное молоко матери твоей… осени жизнью грудь кормящую… благослови… дай…

Откуда приходили слова, он не знал. Бормотал, и все.

— Радость, Солнце, великий Бурхан! Ты рождаешься раз в десять тысяч лет! Ты приходишь, когда хочешь… Спаси дочку свою, спаси дочку мою… Я — это она, а она — это я… мы оба твои… я спасу ее, если ты дашь силы мне… дашь свет свой…

В избе стал разгораться странный свет. Будто бы из— под пола сочился. Он был не желтый, а голубой, и, становясь ярче, наливался чистой небесной синевой. Под руками Иссы мгновенно помягчела затверделая грудь юной матери. Между корявых старых пальцев Иссы торчали темные земляничины воспаленных сосков Ленки.

По ладоням, по изогнутым корневищам пальцев, по рукам, по бинтам, по подушкам, по живой груди, по мертвой овчине текло, текло возвращенное молоко.

Текли слезы по щекам Ленки, смывая веснушки.

Текли слезы по морщинам Иссы.

— Господи! — хрипела она. — Я знала, знала!

Бахнула дверь избы. Ленка закусила губу до крови. Исса не убрал рук с Ленкиной груди. Он ничего не слышал, не видел. Он плакал от радости.

В комнату ворвался Шубин, и ребенок в кроватке запищал и завизжал поросеночком: и-и! и-и! Увидел Иссу на коленях перед топчаном, нагую, раскутанную грудь жены. Схватил, что под руку попало — старинную стеклянную четверть с остатками кислого брусничного вина — и швырнул Иссе в голову! Промахнулся! Четверть с ужасным звоном, с великим лязгом, будто гром над избой раскатился, разбилась о бревенчатую стену, разлетелась на тысячу ледяных осколков. Стекло посыпалось на голую Ленкину грудь. Она в страхе натянула на себя овчину, да поздно было! Впились мелкие и крупные стекла в нежную кожу. Кровь на кудрявый мех текла, на сбитые грязные простыни!

— Дрянь! — дико завопил мальчик-муж. — Ты и ребенка не от меня нажила! Я так и знал!

В мелких зимних осколках — лицо Иссы, его руки, не— швенный хитон его. И, о чудо, мотается тут же, на узком ремне, позабытая, утерянная моржовая нэцкэ! И мешочек из кожи нерожденного теленка — тоже тут: нежный крошечный кисетик, и там, внутри, мелкие янтари и нефриты — на счастье, на смертную волю.

Он встал с колен. Струистыми светлыми складками стекал вниз хитон. Он был весь мокрый, будто сейчас из вод Байкала на берег вышел. От лица исходил голубой свет; и из-под босых стоп свет бил вверх, отвесно. Шубин открыл рот да так и не закрывал. Глаза его выкатились из орбит, и стал он похож на лупоглазого рака. И руки, как железные клешни, шевелились медленно, тяжело.

Руки искали — убить, а натыкались на свет.

За щитом синего света стоял Исса. И сам, со стороны, услышал свой голос:

— Я ухожу навсегда. Молоко вернулось. Смой стекла с груди и лица ее! Прижги порезы! Останутся шрамы. Шрамы всегда остаются. На всю жизнь. На душе и на коже. Это не стекло, а снег! Култук снег наслал. Вот она, метель, идет на полнеба! Будьте счастливы! Никогда не ревнуйте! Мужчина — это женщина, а женщина — мужчина. Вас не двое. Вы — одно. Не двое! Не двое! Не два! Одно! Всегда одно!

И с этими словами Исса пятился к двери.

И, наткнувшись спиной на дверь, толкнул ее и вышел на снег — в летящем хитоне, босой, без зипуна и унтов и ушанки.

И лишь когда отошел от ворот избы и на дорогу вышел — вслед ему полетели и зипун, и ушанка, и унты: это Шубин, опомнясь, выбежал на крыльцо и вдогон ему бросил.

Он вышел на берег. Одежку теплую в руках тащил.

Ах ты, опять хитон священный, золотой под серый зипун прятать: а делать нечего, сморозишься, старик.

Оделся. Унты чужие пялил долго. Маловаты они ему были.

Вздернул голову. Потер щеку, и щетина оцарапала ладонь. И правда, култук нагнал с севера толпы туч; тучи шли, и шли, и шли, летели, сбивались в кучу, росли, как серые стога, метались, как лисы, одержимые бешенством, и вились серые, золотые, рыжие, смоляные хвосты. Звери небесные! Звери мои! Растерзаете меня!

Куда теперь?!

А вперед.

«Вперед, к людям моим! К богам моим! Еще не беседовал я с богами моими вслух, не сиживал с ними на валунах близ синей воды! Не рыбалил с ними и водку не пил! Но сегодня, сегодня я важное понял! Не два, никогда не два — лишь одно! Нет вражды! Нет войны! Люди сами придумали борьбу. Нет борьбы, ибо как можно бороться с самим собой?»

Наконец унты натянул, и ушанку поглубже надвинул. Ветер ярился.

Побрел по берегу. Байкал скалился волнами. Начинал гудеть — страшно, протяжно.

«Воет как волк. Из села выйду — так из кедрача волк навстречу мне выйдет. О чем буду говорить с ним? Как со зверем один язык найду? А так и найду. Не двое нас! Мы — одно!»

Байкал разымался, распахивался бездной, синим бурлящим адом. Исса глядел в Байкал, как в пропасть. «Эх, и мне в нем пропасть! Если ближе подойду — так в себя, в глубь, утянет!»

Первобытная, дикая сила восставала из-под земли, рушилась с небес. Гнула, крутила. Зачем мощь природы одолевать? Не два! Одно. Ты и ветер — одно! Ты и волны — одно!

Исса раскинул руки. Захохотал. Смех потонул мгновенно, как топор, кинутый в воду, только мигнул, мелькнул серебряной молнией в навалившейся, клубящейся черноте.

Исса шел сначала по берегу, брел по снегу. Вот он уже у воды, и черно-синяя вода накатывает грозно из бешено гудящей дали. Близь и даль — одно. Буря и покой — одно. Как он раньше этого не знал!

«Жизнь и смерть — одно», — сказал себе Исса израненными сумасшедшим стеклом губами. Ветер давно уже сдул осколки с лица его; кровь еще сочилась, высыхала, замерзала.

«Меня чуть не убили; но, если б и убили, я бы все равно жив был. Ибо я Исса».

Сначала по берегу, по льду, по камням; потом — по тучам.

Исса шел по тучам, по закраине ветра, и смеялся ледяными губами. И раскидывал руки, чтобы на летящих тучах удержаться, на землю не упасть.

— Вот я иду! Иду я, Господи! Я приду к тебе!

И не волк вышел навстречу ему из-за ревущих под ветром, гнущихся могучих, черных кедров, а тоненькая, похожая на девочку музыкантша, та органистка по имени Лидия, что выдернула его жизнь из смерти, как тугой органный штифт.

Музыкантша Лидия протянула к нему белые тонкие руки, они по локоть высовывались из темно-синего, блестящего, расшитого серебряной нитью длинного платья. Ножку на снегу из-под подола выставила. И — раз! — подол откинула. Увидел нагие ноги. Черную сетку колготок увидел. Розовые, под черным, раковины колен. Лидия, пошатываясь на концертных каблуках, близко подошла, дохнула ему в изумленное лицо духами, потом, помадой, свежим запахом юной цветочной плоти.

— Я и ты — одно, — сказала органистка, слизывая с губ сладкий снег и хвойный, дымный ветер, и подняла музыкальные руки ладонями вверх.

В каждой зеркальной ладони он, Исса, отразился.

Из правой ладони глядел на него мужчина; из левой — женщина.

Раздвинулись женские русалочьи ноги, и он вошел в лоно, и руки втекли в ее руки, и живот лег в живот, как монета в копилку.

И глубоко, до дна слабых старых легких, вдохнул Исса музыку, первую бурю свою.

И пьяным, отчаянным стал.

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ОТЧАЯНИЕ

Восстали стволы кедров до неба.

Небо опрокидывало синие, густо-шерстяные тучи на дрожащую землю, на острые, выпяченные вперед, к лаково-блесткой, сизо-черной воде ножи и рубила утесов и скал. Небо выворачивалось наизнанку, с испода сверкали бесстыдные, больно горящие звезды, алые и бирюзовые, сусально-золотые и хлестко-алмазные, их было так много, что сито людского разума не вместило бы изобильного зерна! Заслонялись катышки света безумьем мчащихся туч. С зенита слышался густой и страшный голос ветра, он становился все громче, вот уже ветер кричал, вот уж ветер надсадно орал, и сыпались из прорех между туч крупные ягоды звезд, сыпались вниз, в маслено-тяжелую, густую волну.

Волна вставала под ветром. Так женщина встает с ложа навстречу мужчине, чтоб сильнее, жесточе обнял ее.

Гудел ветер в кедраче. Попрятались в дупла соболя. Птицы забились в снега и дрожали под снегом, удивленно умирая, слегка вздрагивая синими, алыми крыльями.

Жестокий, необоримый ветер прилетел из далекой земли Чу, и назывался он здесь, на безлюдном, покрытом агатом чистейшего льда берегу — Култук; и, налетая из Чу, ветер шел всегда, так века назад повелось, взмахивая кривой саблей монгольского воина, вдоль берега, от скалы до скалы, и людей, кого Култук заставал на берегу Озера, несчастных, не успевших спрятаться от погибели, прокалывал насквозь мощной пикой — и так застывали на морозе, со свистящим ветром в груди, с черным флагом ветра в ледяных руках, в позах вполне живых: кто складывал руки рупором у рта, зовя на помощь, кто поднимал руки к небу, грозя и проклиная его, кто прижимал руки к сердцу, то ли грея их последним дыханьем, то ли молясь последней молитвой.

А звезды вместе с Култуком железным колесом катились по сумасшедшему небу из запредельной, доступной лишь взору Синего Бурхана страны Фу.

В стране Фу жили счастливые люди. Они никогда не подвергались отчаянью. «Фу» означало «счастье» на забытом, почти бессловесном языке.

Язык жителей страны Фу плавно перетекал в музыку, и получалось, что люди страны Фу разговаривали музыкой, сами того не зная.

А люди, жившие на берегу огромного прозрачного, как монгольский аквамарин, синего Озера, полного рыбы и нерпы, говорили грубыми и крепкими словами. И можно было быстро, без труда выучить язык местного люда: махорка да снасти, рыбалка да лодка, водка да омуль, брусника моченая да девка крученая, язви ее, да спички в кармане, да голомянка в море-окияне, да бутылку в море утопил, да бабу свою нынче побил! а потом сызнова полюбил… — вот и весь сказ.

Гудите, кедры! Ярись, Култук! Ты сегодня царь. Сыпь острой, ножевой звездной крупой в голое человечье лицо!

А, да тут, на берегу, в виду огромных, как спины старых нерп-матерей, сизых под бешеной Луною, тяжелых как чугун волн — никого нет?!

«Не-е-е-е-ет… Не-е-е-е-ет…» — выл волк-ветер, царь-волк.

Нет! Есть!

Вон он! Хоронится за лодкой! В три погибели скрючился! На корточки присел! К земле приник!

Дрожит! Боится…

Дуй, Култук, сбивай с ног мощное дерево! Ты — сильнее всех! Ты — сильнее жизни, рассыпанной звездами по черной зиме, и сильнее смерти, смеющейся лунными зубами с черной, шипящей морозом небесной сковородки! Ты — сама смерть! Нет тебе преград! Дуй и гуди, слышу твое завыванье! Срывай шапку с человечка, с малютки, со старца, что жмется к ребру черной просмоленной ветхой лодчонки: пусть серые, серебряные власы его под ветром дыбом воздымутся! Пусть увидит он черный посмертный небосвод в лицо!

Пусть заплачет от радости, что ветер, ветер чистый, сильный, могучий его обнял напоследок!

Верти его за шкирку! Пусть посучит корявыми ногами под зипуном! Пусть заорет: «Спасите! Помогите!»

…помоги, Господи… спаси… сохрани… Бурхан-Байкал, спаси-помоги-сохрани-упрячь-укрой…

…нет норы! Нет укрытья! Под лодку, дурак, полезай!

Гуд. Гул. Горе небу и миру. Золотом звезд слезы сыплют с небес за шиворот, в скуластую рожу, в кулак. Култук дал мне в морду кулаком, а я — дать сдачи не могу! Ибо Култук сильнее меня! Ибо Бурхан сильнее меня!

Кедры воют, как волки. Волки дрожат, как побитые бабы в разодранных ногтями подушках, и снежные перья устилают пол избы, мерзлую землю, береговую, в сизой шерсти инея, гальку. Берег, берег дрожит и плывет под ногами. Вот он, последний мира день! Вот гибель мира! Не война. Не на— сланье лютых болезней. Не обман и предательство. Не вы— рожденье.

А этот бесконечно идущий с северо-востока, гудящий, губящий ветер лишь.

И встал человечек, трясясь, как в пляске на пирушке, и вымахнул вперед обмороженными руками, и перевернул лодку, и волосенки поднялись серебряным, жалким огнем к железным звездам, заплясали, задергались на ветру, туда-сюда, ну чисто белые пламена свечек в сельской деревянной церквушке, что свернулась желтою рысью меж кедров и пихт здесь, за ближней скалой, — собирая последние силы, вцепился в китовый черный смоляной бок лодки, перекатил лодку набок, а потом и кверху днищем перевернул — и, кряхтя от натуги, спиной, плечом ее приподнимая, полез под нее, думая меховыми, рваными, дымными обрывками мыслей: вот уж тут Култук меня не настигнет, тут-то я и схоронюсь, и бурю пережду, и упокоюсь.

Замерзну. Согреюсь. Музыку смерти — из-под черной перевернутой лодки — услышу.

Мир мой перевернулся. Я его сам перевернул. Я — перевертыш. Я — уже не я. Я — соболь, под музыку бури спящий в дупле. Я — сойка, ветром подстреленная. Я звезда, и падаю я на землю, и падаю в Озеро, в живую ледяную синь его, и все упасть не могу.

И восстали с небес до земли огромные, как мраморные и золотые столбы, торосы ночного страшного Сиянья. Торосы развернули сначала белые чистые больничные простыни белого потустороннего света, потом — внезапно — яркие до безумья, сладкие леденцы павлиньих царских хвостов; и Сиянье стало играть и кувыркаться в обезумевшем дегтярном небе, прыгали и танцевали рыбы Сиянья, катались и валялись и кусали друг друга звери Сиянья, порхали и били крыльями птицы Сиянья, и вдруг вся всемирная пляска дышащего и живого застывала последним, остро звенящим льдом! Вставало в полный рост Сиянье, глядело на мертвую землю свою.

И восстали от земли до небес мощные, красные, густозолотые стволы раскидистых кедров; и ветер налетел, стал гнуть кедры и ломать, а они не давались, сопротивлялись неизбежной смерти. И радостью последней гудел Култук. И последним восторгом наливались стволы стариков-кедров и колючие руки их: хватали иглы серебряный воздух, прокалывали ночь, ласкали последней лаской белое лицо смерти.

И человечек, схоронившийся под рыбачьей лодкой, дрожал, оглаживая деревянными пальцами лицо, царапая стальными ногтями жестяные щеки, и думал: я не умер, я еще не умер, я живу еще, живу.

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: КРИШНА ВАСУДЕВА

Мать Зверей учила моего господина кататься на слоне. Привели двух слонов. Один густо-серого цвета, другой почти белый, бивни сверкали белее снеговых гор. Мать Зверей взобралась на белого слона; Исса, мальчик мой, — на серого. К боку слона приставили узкую лесенку, и царь мой влез на огромного смирного зверя, и уселся, и страха не было в его глазах. Глядел с любопытством.

Слон качнул тяжелой головой, вздернул кверху хобот. Затрубил. Исса вздрогнул и рассмеялся.

Мать Зверей протянула ему руку, сидя на белом слоне.

Исса взял руку женщины, и так держал.

Так, на двух слонах, смеясь от радости, сидели они.

И я, Ангел Господень, рея над их затылками в вышине, так подумал: может, мой царь захочет остаться тут, рядом с Матерью Зверей, ясноокой раджини? Но ведь у нее есть муж; кто будет при ней господин мой? Ее слугою? Игрушкой ее? Ее драгоценным анкасом, что безжалостно всаживает она в шею слона, погоняя смиренного зверя?

Слоны пошли вперед, нежно и ласково переступая ногами— столбами, слегка покачиваясь, качая хоботами. Исса чуть не свалился со слона, удержался, упал на живот и крепко обнял слоновью складчатую шею.

Мать Зверей и мой господин доехали на слонах до опушки; дальше начинались джунгли. Стайка колибри спорхнула с ветвей, птицы, похожие на бабочек, облепили плечи и руки людей. Ярко-алая колибри с золотой грудкой клевала Иссу в ухо.

Купцы, друзья Иссы, сидели на слонах ростом поменьше — может, это были дети слонов. Ноги купцов, свешиваясь, достигали земли. А раджини и господин мой сидели высоко, высоко.

Так долго катались, и свежий ветер овевал их; и, пришедши домой, во дворец, возлегли в бассейн из чистого нефрита.

Молоко буйволиц им с поклонами поднесли.

Исса пил молоко из глиняного кувшина и смотрел на раджини. Она лежала в бассейне голая перед ним, и он перед нею голый лежал, прозрачная вода колыхалась вокруг них, лучи солнца ударяли в толщу воды, солнечные пятна бродили по их смуглым телам, но ни капли вожделенья друг к другу не испытывали они.

Целомудрие было им солнечным покровом.

Когда стемнело, раджини повела Иссу и купцов в храм бога Вишну, стоящий близ дворца на запад солнца. Я летел над головою моего мальчика и первым влетел в широкие храмовые двери.

Всюду горели светильники, о, сколько огней! Я видел: Исса задрал голову и жадно разглядывал фрески на стенах.

Вишну в виде рыбы, с рыбьим изогнутым хвостом, и плывет, и ныряет! На голове тюрбан, а чешуя сверкает серебром! Вишну стоит на черепахе; черепаха медленно плывет в Океане, и две рыбы играют в воде, и белая пена вздымается — это молочный Океан, и рыбы пахтают молоко, чтобы из молока родилась новая царственная жизнь.

Близ алтаря в храме стояли, мычали коровы. Их рога были убраны гирляндами цветов. Раджини подходила и целовала каждую корову в нос, в лоб. Коровы хвостами крутили, приветствовали любимую госпожу.

Хлопнула Мать Зверей в ладоши. Выбежали из-за каменных колонн танцовщицы! Нагие круглые груди торчали. Чернели сосцы. Мощные бедра вертелись. Женщины были без одежд, только на бедрах золотели тонкие цепочки, и тонкие талии перехватывали золотые пояса. Браслеты на ногах, на локтях. Красная тилака меж бровей пылает змеиным укусом.

Стали так танцевать, что купцы со лба пот отирали. Дрожали.

Исса глядел бесстрастно. Улыбался.

Мать Зверей сорвала с себя алое сари — и выбежала в круг, и танцевала вместе с девицами!

Откуда доносилась музыка, лилась горячей лавой? Я не видел, хоть реял высоко, под расписанным яркими красками потолком. Словно из стен вылетали ритмичные звуки; словно сам камень пел и гудел. Тревога обнимала сердце.

Навстречу девицам из-за колонн выбежали нагие мужчины, стали плясать вместе с ними. Обнимали маслеными, мускулистыми руками.

И я увидел чудо. Женщины отдавались мужчинам. То, что совершалось у всех людей в тишине и тайне, здесь открыто явилось взору.

Женские ноги раздвигались, и это был танец.

Сила мужчин подымалась, и это был танец.

Мужчина поднимал девушку в воздух, подхватывая под мышки, а она обнимала его ногами, и другой мужчина целовал ее затылок и обнимал ее сзади, и так они оба обнимали царицу свою, и это был танец.

Две девушки ласкали лик царя своего, а третья садилась верхом на него, на потного, блестящего золотою кожей коня, и это был танец.

Люди сплетались и расплетались. Люди клялись и предавали. Люди распахивались настежь и закрывались плотнее шкатулок. Люди, живые, текли как реки, взмахивали, как птицы, крыльями.

Слоны нежно касались хоботами плеч и ягодиц. Змеи обвивали сложенные, как для молитвы, руки.

Что это было? Сладострастие или молитва? Грех или милосердие?

В тревоге глядел я сверху и видел, как в свете лампионов блестят гладко расчесанные волосы царя моего, блестят его голые сильные плечи: мальчик возмужал, идя через пустыни и горы.

Он встал. Прекрасная раджини видела его в полный рост. Видела мощь его и юную силу его.

Отвернулся он от нагих сплетающихся тел; протянул руку к друзьям.

— Идем отсюда! — негромко сказал. — Пора!

Опьяненные невиданной пляской купцы глядели на Иссу слепыми глазами.

Они не желали уходить. Хотели остаться тут навсегда.

— Мы, — разлепил губы Длинные Космы, — мы… остаемся…

Раджини, Мать Зверей, шагнула к Иссе. А может, это движенье танца было?

А он не глядел на нее.

Он уже шел вон из храма.

Купцы, спотыкаясь, на трясущихся ногах догнали его.

— Куда ты! — крикнула Мать Зверей.

И я увидел, как дрожит она: всем телом.

Понял: не хотела, чтобы мальчик мой уходил.

Резко остановился близ выхода Исса. Медленно, будто во сне, повернулся к царице.

— Ухожу и их увожу. Иначе они утонут. Растают в роскоши твоей… бирюзой, рубинами подавятся… Погибнут, ибо наслажденье есть смерть, если выпить чашу до дна. Они не умеют смаковать вино: хотят опьянеть раз и навсегда. Кто выпил твоего вина, раджини, тот не жилец! Тот станет…

Протянула к нему руки. Я видел, как льются по круглым плечам торфяные, змеиные косы.

— Зверем твоим…

Исса вышел из храма под звездное небо. Огромные, крупные звезды висели, качались, мерцали, падали, умирали и рождались. Купцы торопливо бежали за ним — быстро он шел. Не поспевали.

Исса не успел и десяти шагов от храма отойти, как сзади него раздался рык.

Купцы испугались, сбились плотней друг к другу.

— Зверь, Исса, там, во тьме, зверь! Уйдем!

— Мы уйдем навсегда, — скупо изронил Исса.

Подошли к дворцу раджи. Раджа спал, и вся челядь спала. Ни огня не светилось в окнах. Исса первым отвязал от кола своего верблюда. Купцы, кряхтя, на верблюдов садились. Поднимались верблюды с земли, медленно, покорно. Снова в путь. Доколе?

Уселись. Звякнул колоколец на шее верблюда Иссы. Нежно погладил его мальчик мой между ушей. Научила его любви к зверям пылкая раджини. Или это он научил ее?

Побрели. В ночной тишине только звездные дожди прочерчивали небо слепящими стрелами. Джунгли дышали прохладой. Земля звенела под копытами вьючной скотины.

Я глядел сверху на горбы верблюдов, на рыжую свалявшуюся шерсть у них за ушами, на грязные космы на задних ногах: старые, милые, усталые, сколько еще, звери, пройдете?

— Не пойдем через джунгли, — спокойно молвил Исса, — пойдем через степь.

И потянулись через равнину.

Небо опрокинулось над ними черным ковшом, полным доверху крупных серебряных ягод. Гуляли древние, жаркие ветры. Мальчик мой песню напевал без слов. Розовый Тюрбан дремал, сидя меж мохнатыми горбами верблюда, качаясь, как на молитве. Все есть молитва, Господи, и этот ночной путь под яркими звездами — тоже.

Исса натянул поводья. Остановил скотину.

— Пить хочу, — сказал, обернувшись к купцам, — вон ручей!

Спешился. Пошел к ручью. Тонкая лента воды розовым серебром блестела в густых, черных зарослях. Исса раздвинул камыши. Раздался шорох. Купцы видели, как исчезла в высокой траве голова Иссы. Черная Борода закричал:

— Э-эй! Э-эй! Мальчик!

И тебе он тоже сыном стал, горько и счастливо подумал я.

Я сверху видел все. Огромная, ярко-желтая тигрица прыгнула на Иссу.

Полосатая шерсть светилась во мраке. Она взбросила лапы на плечи мальчику.

Исса развернулся, обнял шею тигрицы. Она жарко дышала ему в лицо.

Волосы Иссы, длинные, отросшие за время пути, взметнулись и легли на глаза тигрицы, заслонив ей мир. Зарычала страшно, напружинила мышцы, повалила Иссу наземь.

Обняли друг друга крепко. По земле стали кататься. Я следил за борьбой и молился.

Исса внезапно разжал руки. Тигрица на четырех лапах стояла над ним, с ее языка на грудь отрока капала слюна. Глаза светились бешенством и болью.

— Это ты, я узнал тебя, — тихо сказал Исса. — Пытаешься остановить меня? Отомстить мне? Отнять свободу? Можешь загрызть меня. Я не вернусь все равно.

И я видел, легла рыжая, золотая тигрица всей тяжестью крупного полосатого тела на тело Иссы, вытянутое на земле. Прижалась к нему.

Положила голову между плечом и головою Иссы.

И видел я: из глаз зверя крупные слезы текли.

Плакала тигрица о несбывшемся; плакала о том, что она одна, и он один.

Сказал тихо Исса, царь мой:

— Не плачь, великая женщина. Пребудешь великой, о Мать Зверей. Плачешь о том, что нас двое и розно пойдут наши жизни? Не плачь! Ни я, ни ты. Ни то, ни это. Ни любовь, ни ненависть. Не двое. Не два. Одно. Мы одно. Ухожу и остаюсь. Остаешься и уходишь. Мужчина, женщина? Нет мужчины и женщины, ибо есть они лишь друг в друге. И, съединившись, образуют круг, и в круге — пустота. И в пустоте, далеко, горит звезда. Я уйду — подними голову! Погляди на звезду! И увидишь меня.

Обнял, погрузил с лаской и любовью руки в рыжую, полосатую шерсть.

И обняла его лапами, и лизала лицо ему.

И падали на них обоих, что стали навеки одним, золотые, рыжие, красные, синие звезды.

Исса и спутники его упаслись от диких зверей; избегли грабежа и насилия; всегда сыты были и не испытывали жажды, пока пребывали в пути, и наконец достигли славного града, называемого Джаганнатх, на берегу великого чужого моря.

Бесконечно молясь за них и за благополучие их, летел я над ними, и иногда легкий плеск моих небесных крыл достигал ушей Иссы. Тогда мальчик поднимал голову и пристально глядел вверх. Он видел над собой то раскаленное светило; то ночную густую, как черный мед, тьму; то весело несущиеся по небосводу облака; то летящих птиц, кричащих тоскливо и протяжно. Иной раз Иссе на голову садились громадные стрекозы, и он отгонял их рукой и смеялся.

Я знал: он видит меня, слышит меня.

Не глазами и ушами — сердцем.

И спокоен я был.

Джаганнатхом правил злой, слепой от яда злобы, старый раджа. Жители ждали его смерти и не могли дождаться. Купцы попросились на постой в маленький белый домик у моря: там жила семья — старуха-ткачиха, ее угрюмая дочь, ее молчаливый зять, трое внуков, мальчики, что кричали и кувыркались за десятерых.

Путникам постелили на веранде, показали, где очаг, где посуда для готовки пищи. Море шумело рядом — голову поверни. Исса жадно, жадней, чем на женщину, глядел на море. Первое, что сделал он, когда они все отдохнули после долгого перехода и поели печеной рыбы, — побежал к белой улыбке прибоя.

Море, море! Вода! Синяя, нежная! Плывя в воде, ощущаешь себя в утробе матери, возвращаешься к истоку своему. Не дано увидеть исход, и пусть!

Исса сбросил на песок истрепавшиеся одежды. Нужны новый хитон, и новые сандальи, и новая налобная повязка! Наг и свободен. Вошел в воду. Синь обняла щиколотки, защекотала.

Входил в воду, улыбаясь. Цветные рыбки приплыли, покусывали икры и колени его.

Он лег в воде на живот и поплыл, медленно взмахивая руками. Сильное загорелое тело резало воду живым лезвием.

Далеко заплыл, берег качался в тумане, в розовом мареве; лег на спину.

Так лежал в соленой, как слезы, чистейшей, как Соломонов сапфир, воде, раскинув руки. Вода, счастье! Обладаешь памятью. Все помнишь. Помнишь все, что было до меня и что придет после меня.

А разве будет время после меня? Разве умру?

Перевернулся в воде, подобно дельфину. Нырнул.

Под водой раскрыл широко глаза. Длинные волосы взвились вверх, мотались над затылком, как водоросли. Погружался глубже. Видел дно. Что за мир! Ярче звездного неба!

По дну, среди гладких желтых и серых камней, ползали, оранжево, красно мерцая, ленивые морские звезды. Торопливо, боком перебегали крохотные крабы. Огромные раковины, розовые, с зубцами, будто цари в коронах, и темные на розовом пятна: леопарды морские! Длинные извилистые ленты красных и изумрудных водрослей, и между ними… о, что за рыбки! Никогда не видал таких! Плоские, будто золота лист… а по золоту — черно-синие полосы, а глаз в алом ободе! Таращится дико!

«Я не рыбак, в сеть тебя не поймаю».

Воздух кончался в груди. Исса выпустил изо рта изобильные пузыри, они полетели вверх, к поверхности воды. Хотел уже вынырнуть — взгляд упал на раскрытые зазывно створы круглой, как сковорода, черной раковины. Чернота, а внутри — белое мясо жизни, а в дышащих лепестках — свет: розовая жемчужина!

Задержал дыханье. К раковине подплыл.

Я нырнул вместе с ним. Подплыл вместе с ним. Вместе глядели.

Взял моллюск в пальцы. Я понял, он помолился: «Отдай! Зла не причиню!»

Нежно пальцы вошли в белую, скользкую мякоть. Вынули розовый жемчуг.

Исса взял его в рот, как брали добытый жемчуг в зубы тысячи ныряльщиков, ловцов жемчуга, здесь, в южных морях.

Вверх! Вверх! Воздуха! Воздуха!

Когда он глотнул воздух, вылетев из глубины, я вдохнул вместе с ним.

Выходил из моря, вода с тела стекала. Волосы текли; струи текли.

Солнце палило, и по песку шел.

На берегу сидел юноша. Черно-синяя кожа, запястья обкручены перлами и яшмой. Ночные глаза черной бабочкой вспархивают, улетают.

Исса, отжав соленую влагу из волос, сел рядом с юношей на песок. Жемчужину держал в зубах. Зубы блестели. Жемчуг горел на солнце. Соленые капли текли с подбородка, с локтей. Черный юнец протянул ладонь. Исса выплюнул на его ладонь добычу.

— Большое чудо — достать со дна моря жемчужину Бхарати.

Улыбка скрестилась с улыбкой.

— Смотри! Красива? Хочешь, возьми! Твоя!

Синекожий юноша ожег Иссу веселыми глазами.

— Ты мудрец!

— В этом мире нам ничего не принадлежит. Ни война, ни мир.

— Как твое имя?

— Исса. А твое?

— Кришна.

Так беседовали.

Кришна катал розовый жемчуг на ладони. Жемчужина переливалась, бросала отблески на лица юношей. Я, незримый меж ними, радовался беседе их.

— Издалека идешь?

— Износил семь пар сандалий.

— Возьми мои!

— Твоя страна жаркая, здесь и босиком ходить радость. Ноги чувствуют землю.

— Твои ноги чувствуют ли небо?

— О Кришна! — Исса рассмеялся, блестел зубами. — Мое небо внутри меня. Твое небо внутри тебя! Снаружи нас — наше небо! Мы всегда идем по облакам, даже когда спим.

Кришна легко ударил Иссу черной рукой по плечу.

— Я черный. Ты белый. Не боишься, разные мы? Един ли человек?

— Если Бог един, то и человек един. Тот, кто создал все, не забывал: множественное — в едином.

Исса глядел на черные ноги Кришны: его лодыжки были обхвачены браслетами, в ушах мотались бирюзовые серьги.

— Что смотришь?

— В моей стране так щедро украшаются лишь женщины.

— В моей стране мужчины ценят свою красоту! Но я ее не ценю! Я украсил себя… — Кивнул вбок головой, и черные кудри выбились из-под повязки, взметнулись по горячему ветру. — Для них! Они все любят меня! Хотят плавать и танцевать со мной! А я — хочу лишь с одной танцевать!

Исса обернулся, и я вместе с ним; из моего крыла упало невидимое золотое перо.

К мирно беседующим отрокам по берегу девушки шли.

Улыбками сияли. Черными, русыми волосами блестели!

Монистами звенят, пестрые юбки летят, ярко-синие сари падают наземь.

Окружили девушки юношей, черного и белого, стали водить хоровод!

Исса смеялся. Кришна смеялся. Руки протянул. Крикнул:

— Радха!

Вздрогнул господин мой. Поглядел, куда Кришна руки тянул.

Девушка шла, чуть покачивая бедрами, изящно, как слониха. Глаза опущены. Красная юбка, черный лиф. Груди, две дыни, их сладость ощущают жадными губами. На миг пожалел я, что я Ангел!

Прибой рассыпался мелкими теплыми брызгами. Кришна вскочил на ноги. Всунул жемчужину в кулак Иссы. Радха подбежала к нему, он ухватил ее за руку.

Танцевали оба. Так легко танцевала она, на песке следов не оставляла.

Исса бледен был. Следил за танцующими.

Ждал, пока кончится танец; а танец не кончался.

«Все на свете есть танец; все танцуют. Танцуют, пока не умрут».

Опустил голову. Девушки бежали и смеялись в безумном хороводе. Мой господин рассматривал розовую каплю, что лежала у него на ладони.

— Я хотел тебе ее подарить, Радха.

Выпрямил спину. Поднялся с песка. Размахнулся, с силой бросил в воду.

«Она вернулась домой. А я не вернулся. Вернусь ли?»

Кришна, вертясь в хороводе, подскочил к Иссе и потянул его за руку.

— Танцуй! Что печалишься! Наибольший мудрец, кто веселится! Земные дни сочтены, друг, но нас ждут небесные века!

Крепко сжал Исса ладонь Кришны; полетели в неистовом хороводе, вместе с девушками, что одеты были в шелковые сари и холщовые, крашенные хной юбки.

Чуял Исса пот и жар ладоней девичьих; слышал звон бубенцов — это паслись овцы и буйволы поодаль, и священные нежные коровы.

Ибо девушки эти пляшущие были пастушки; и пасли они коз своих и овец своих, буйволиц своих и коров своих. В стаде пасся черный бык; все его боялись, а девушки не боялись: они умели его усмирять, пели ему тихие песни, оплетали убийственные рога пышными цветами, подносили к мокрому носу его, похожему на уродливую болотную жабу, лепешку, посыпанную солью, и бык ел, тряся седой кудрявой башкой, и наклонял рога, а девушки хватались за рога, взбирались быку на спину, садились на холку и так распевали песни свои, сидя верхом на быке. А иные и танцевали на спине у грозного быка, вздергивая ногами! Хребет зверя выпирал из-под черной кожи, резал девушкам пятки и ступни больнее ножа. Оводы и слепни гроздьями висели на нем.

И так, пока танцевали на берегу моря пастушки, Радха, Кришна и Исса, черный бык успел покрыть в стаде трех коров; и зачали коровы священных телят, и раздвинулись морские волны, чтобы выпустить из глубины играющих дельфинов.

Дельфины мощно, сильно прыгали вверх! Вставали над водой, живые синие свечи!

А в это время, пока веселились юнцы и пастушки, купцы, спутники Иссы, занялись сбором плодов с деревьев, росших в лесу у океана — и, набрав полные корзины, понесли продавать плоды на рынок.

Пока несли, сами ели, и сок тек по подбородкам на грудь, по пальцам на локти, под рукава халатов.

Сладкое манго! Сладкая дыня! Сладкий померанец! Сладчайший ананас! Сладкое лакомство хитрых обезьян, изогнутый сладострастно банан!

Пока брели с корзинами на рынок, объелись, и животы заболели.

Торговали, стояли, мучась, перемогаясь, над собой хохоча во все горло!

Животы ладонями терли!

Денег много наторговали: три кисета холщовых величиной с голову кота.

И не знал, не ведал мальчик мой Исса, что истинный Кришна Васудева, нагой веселый человек, с бирюзой в ушах и огнем в глазах, с браслетами на черных руках и лишь в белой повязке на черных узких бедрах, уже давным-давно на берегу здешнего моря в земле мертвый лежит!

Хотел сказать господину моему: «Еще увидишь могилу его», — и не смог.

Пусть танцует! Смеется пусть! Еще ожжет лоб гранитом надгробья. Еще прошепчет посмертную хвалу и славу.

А с кем же тогда пляшет Исса мой на берегу золотого, горячего моря?

С богом Кришной пляшет и смеется, и беседует он.

И так господь Исса господа Кришну спросил: «Хочу знать, кто ты на самом деле! Велико ли могущество твое! Смирен ли ты и весел, как ты проповедуешь, или тайное горе точит сердце твое!»

Улыбался Исса, говоря это.

Улыбнулся Кришна в ответ; положил черную руку на плечо Иссы.

«Увидишь меня не раз. Увидишь слуг моих. Я — это ты. Ты — это я. Пройдут века, и люди разделят нас, и те, кто будет служить нам потом, позже, врагами сделают нас. Но сегодня — живи, радуйся!»

И сказал мой господин господу Кришне: «Радуйся!»

И пошел Исса в город; и шел улицами Джаганнатха, улыбаясь светло; и явился в дом служителей господа Кришны.

Открыл дверь и вошел. Дым от курильниц восходил к потолку и белыми змеями выползал в открытые окна. На беленных известью стенах важно восседали черные скорпионы с кривыми хвостами. Жрецы господа Кришны варили рис. Они варили его в большом медном котле, и женщины в синих и жарко-желтых сари, смиренно наклоняясь, под— кладывали хворосту в очаг. Вода кипела и бурлила, рис разбухал; седобородый смуглый жрец в густо-малиновом тюрбане и оранжевой, до пят, хламиде помешивал рис деревянной ложкой с длинной ручкой.

Когда рис сварился, жрецы взяли котел за медные уши, перевернули, вылили воду в таз, а сваренный рис вывалили на огромную доску, лежащую на полу. Потом подошел другой жрец, в ярко-синем, цвета моря в солнечный день, тюрбане, заколотом крупным алмазом; он сделал ямку в горке риса и вылил туда растопленное на огне масло. Третий жрец, безбородый юноша, в тюрбане нежно-лиловом, улыбаясь, смешал масло и рис голой рукою, тонкими смуглыми пальцами, и разбросал по масленому рису проваренные в сахаре плоды: абрикосы, сливы, кусочки персика.

Исса глядел на все это.

Жрецы зажгли факелы. На улице жара, а в доме еще и огонь пылает!

Взялись жрецы за руки, хороводом пошли вокруг доски со священным кушаньем. Исса слушал, что поют.

«Харе, Кришна, харе, Кришна! Кришна, Кришна, харе, харе! Харе, Рама, харе, Рама… Рама, Рама! Харе! Харе!»

«Хайре, — прошептал Исса неслышно, — радуйся, господь Кришна! Радость тебе, хвалу поют!»

Музыка зазвучала. Из мерцанья и жаркого марева доносились нежнейшие звуки флейты.

Опять флейта! Тонкая дудка, голос тоски и любви.

Осторожно, чуть слышно невидимый музыкант щипал струны ситара. Круглый деревянный шар, воловьи жилы натянуты, и воздух звучит, дышит любовью и плачет о любви.

«Все есть любовь, — я слышал, шептал мой мальчик, — все есть любовь и радость! Тогда отчего же люди убивают друг друга? Отчего ненавидят? И так будет всегда? Любовь пойдет рядом с кровью и враждой?»

Я раскрыл незримые крылья над головой моего господина. Шептал ему, задыхаясь: «Ты же видел битву. Ты видел — твои купцы предать тебя хотели. А Кришна, в беседе с другом своим, однажды показал ему жестокую мощь мира: открыл рот, и вместо зубов и языка друг его, Арджуна, увидал во рту его черный небосвод, и костры планет, и катящиеся по ободу Вселенной, убивающие беспощадным огнем звезды, и крики гибнущих в пламени услыхал, и лязг железных челюстей страшной, неистовой Дурги-Кали, истребляющей все живое в свой срок. И поднялись волосы дыбом на теле Арджуны! И вскричал он в испуге: „О, не убивай меня, прошу, Кришна! Ты — бог! Я — жалок и слаб! Пощади!“ И закрыл рот Кришна. И все стало, как раньше. Сидели рядом два друга, и улыбались, и ели вареный рис со сладкими фруктами. Мир жесток, в нем всегда идет война! А ты, милый, любимый мальчик мой, ты пришел на землю, чтобы сказать всем с улыбкой: мир — не война, милые! Мир — радость!»

Поднял голову Исса. Услышал меня.

«Да, говорю: мир — радость. Люди убьют меня за это».

Жрецы, закончив танцы вокруг священного риса, уселись в круг. Женщины внесли вино и воду в узкогорлых кувшинах. Началась трапеза и возлияния. Жрецы оглянулись на Иссу, сидевшего в углу, и миролюбиво сказали: «Откушай с нами святой еды, о путник!»

Исса встал и подсел к трапезе. Брал рис руками, отправлял в рот. Облизывал пальцы. Смеялся. Женщина в черном сари, по подолу вышитом крупными шелковыми звездами, наливала ему в глиняную пиалу вина, высоко поднимая кувшин, и винная кровь лилась перевитой струей.

Исса благодарил женщину улыбкой. Почему ты в траурной одежде, спросил. И женщина улыбнулась, сложила руки на груди и ответила: «Это не траур, господин; я — Ночь, так имя мое».

Ночь хлопнула в ладоши, и из полутьмы вышел в свет факелов музыкант, и флейта дрожала у него в руках.

«Сыграй нам песню, что любил господь Кришна!» — велела Ночь.

Музыкант поднес флейту к губам. Выдохнул в дырочку воздух, а Иссе показалось — вдохнул.

«Выдох и вдох, где разница между вами? Вдох — жизнь, выдох — смерть. Ха — бытие; тха — тьма. Но ведь когда бог ваш Брахма выдыхает воздух Вселенной из необъятной груди своей, мир оживает, живет! А когда Брахма делает вдох — все умирает, во мрак погрузившись. Так где же различье? Смерть — жизнь, жизнь — смерть. Не два! Не два! Одно!»

Мелодия флейты парила, тонким лучом пронзала грудь, проходила сквозь сердце. Живой кровью текла, стекала. Вытекала из сосуда сладким, обжигающим вином. Втекала в чашу минуты, как втекает семя в йони, в женское лоно. Грудь — чаша. Ладони сложенные — чаша. Живот рождающий — чаша; и человек в нем спит до поры, пока плод, почуяв смерть, не устремится наружу, в тесное темное, костяное кровавое горло, в узкую щель между мирами.

Рождаясь, мы умираем!

Умирая — рождаемся.

Флейта пела о жизни и смерти, и улыбался Исса, и две дороги слез пролегали по лицу его. Остывал у ног его промасленный рис. Горели оранжевыми огнями на белизне отборного зерна сахарные плоды. Трещали факелы. Исса встал меж огней.

«Мудрецы, — тихо сказал, и все услыхали. — Сегодня буду говорить народу на берегу моря. Хочу говорить, даже если не услышат меня».

И встал старый длиннобородый жрец господа Кришны, в малиновом тюрбане, и одежда огнем упала с колен его до каменного пола, и сказал:

«Иди и говори, да услышат тебя».

В высоком чистом небе загорались лампады первых звезд. Прибой ласкал песок. Безветрие и покой, и волн бормотанье, и шелест пальмовых листьев. Рыбаки уплывали в лодках далеко в море и там закидывали сети, и тащили оловянную, живую тяжесть изобильной рыбы. Дети играли, возились в песке. Женщины в маленьком заливе стирали белье, низко склоняясь над корзинами, выставив обтянутые цветным шелком ягодицы. Девочки прыгали возле их ног, озорно звенели колокольчиками на коричневых запястьях. Вечер шел мягкой стопой по притихшему миру.

Так было; так будет всегда.

Будет, пока мир.

А потом Брахма вдохнет, и мира не будет.

Что же станет тогда? Чем мы станем тогда?

Мы есть, и нас нет. Мы сегодня, а завтра где?

Исса в развевающемся хитоне подошел к самой воде. Я знал — мальчику моему не надо кричать. Его услышат отовсюду, все и всегда.

— Люди! — так сказал, и головы всех обернулись к нему, и взоры всех на него обратились. — Имеющий уши да слышит!

К нему потянулись. Подходили, садились рядом с ним, стоящим, на сырой песок.

— Так много путей прошел, чтобы вернуться к источнику. Он чист — пейте из него! Так долго блуждал в пустыне, и вот вернулся к морю. Зачем идти во тьму, когда ты от света рожден? Рожденный в свете в свет вернуться должен! Вы все родились в свете, зачем тогда идете во тьму и боитесь ее?

Маленькая смугленькая девочка, позванивая браслетами, подбежала к нему и стала танцевать и прыгать вокруг него, как если бы Господь мой был горящий костер.

Продолжал Исса:

— Хижина да станет вашим первым и последним жильем! Хижина — дворец ваш, ибо дворцы сгорят в пламени войн, а хижина останется невредима. Река спокойно течет, цветы цветут! Вы искали истину? Истина рядом. Тому, кто не привязан, нечего бояться, что перережут веревку! Вода изумрудна, синеет гора, и я вижу то, что растет, и то, что увядает!

Пляшущая девочка крикнула ему:

— Харе, харе!

Исса простер руку над ее головой, и девочка умолкла.

— Босоногий и безо всякой накидки на плечах, я смешался с людьми мира. Мои одежды изношены и пыльны, а я как никогда счастлив! Я больше не трачу сил, чтобы продлить свою жизнь; теперь для меня деревья стали живыми. И камни живыми стали! И вода! Вода, матерь мира…

Люди подходили, садились, слушали стоя.

Люди собирались и собирались, и все больше людей вокруг Иссы становилось, и я видел: радуется он, что люди слушают его.

Никто не задавал вопросов. На Востоке не принято задавать вопросов. На Востоке не принято перебивать говорящего.

Исса глубоко вздохнул и сказал:

— Что таится за воротами моими, не узнает и тысяча мудрецов. Красота моего сада невидима. Зачем пытаться увидеть невидимое? Зачем искать на земле следы богов? Я иду на базар с бутылкой — и возвращаюсь домой со своим посохом. Я хожу на базар, хожу в винную лавку, я иду к морю, чтобы в воде омыться от грязи прошлых лет, и каждый, на кого я взгляну, становится Солнцем. Всякий носит Солнце в себе, не зная об этом! Знайте же! Приветствую рассвет в груди вашей! Солнце садится сегодня; а завтра солнце встает!

Старик в рубище, сидящий у ног Иссы, положил трясущиеся худые руки себе на грудь. Завтра ему умирать, подумал я, а сегодня он полон радости. Ибо смерти для него сегодня не стало. Ибо смерти нет; об этом проповедь.

Небо синело гуще, наливалось лиловым; будто темное вино наливали в фаянсовый кувшин. Девочка перестала прыгать и звенеть браслетами, села на корточки возле ног Иссы.

— У вас, у каждого, умирал родственник. Друг. Любимый. Вы сидели у изголовья умирающего, держали холодеющую руку и молились. Вы боялись смерти, видя, как непостижна она! Вы дрожали и волновались. В минуты смерти того, кого вы сильно любите, смерть проникает в вас. Вы видите: человек уходит, и он уходит от вас навсегда. Вы плачете: вся жизнь предстает перед вами призраком, углями сгоревшего костра!

Молчали люди. Слушали люди. Никто и никогда не говорил им таких вещей на берегу вечернего тихого моря.

— Любая кровать — смертный одр, ибо никто из вас не знает часа своего. И вы молитесь: о, отведи от меня сегодня чашу смерти! Завтра, не сейчас лучше умру! Смерть когда— нибудь придет, о, это надо понять. Но не бойтесь! Как только вы впустили в себя смерть, вы начали поиски вечного.

Тихо шуршал теплый прибой. Кто-то в толпе, далеко, тихо заплакал. Это была женщина.

— Жизнь не знает смерти. Она проходит через много смертей, как через много дверей. Каждая смерть — очищение. Каждая смерть — снятие с плеч тяжелой ноши. Вы сняли ношу, и вы отдохнете. Завтра вы оживете для новых битв; для новой любви. Жизнь никогда не умирает! Умираем только мы. В миг смерти мы расстаемся с собой; Бог, что нас истребляет на земле, с небес тянет к нам руки, ибо Он — любящий отец, и благ Он. Смерть — это источник. Это исток. Вы возвращаетесь, входя в смерть. Вы вернулись. Вы дома, чего вам еще желать?

Кудрявый, как молодой баран, юноша распростерся на песке у ног Иссы, протянул по песку руки, воздавал Иссе молчаливую хвалу и молитву.

Иные слушали настороженно. Не понимали. Не хотели понять и принять.

— Ваши ноги так много прошли по земле! А вы еще не видели Света. Не ищите Свет над морем. Не ищите Свет над садом. Не ищите его над водопадом, над озером, в снежных горах. Не ищите его среди факелов на крепостной стене, среди светильников во храме. Свет — внутри вас; он делает вас бессмертным в сердцевине смерти самой. Ибо Свет — это единственное бессмертное в вас! Имеющий уши да слышит!

Исса уже стоял в плотном живом кольце, и люди всё прибывали.

Люди притекали живым прибоем, бились о его босые ноги.

И, шатаясь, ловя губами соленый нежный ветер, он стоял.

— Реки текут в океан. Они не останавливаются никогда. Лотос цветет и цветет, и неостановимо его цветенье: отцветает цветок, зацветает другой. И это один и тот же цветок, разве не видите? Бог в течении реки: Он течет. Бог в цветении лотоса — Он цветет. Бог сразу во всех, кто умирает, и во всех, кто рождается в тот же миг. Бог — это Свет; и не погасить его. Свет во тьме светит; и мрак не обнимет его!

Лица, обращенные к Иссе, плакали и смеялись, улыбались и негодовали.

Лица, лица, лица.

Лица идут, как дождь; сыплются с небес, как звезды; текут, как реки.

Исса — океан, и людские реки впадают в него, а он — один, и он всех вбирает, обо всех молится, всех понимает, всем посылает любовь.

— Бог — не невидим! Вы увидите Его. Вы видите Его каждый день, возжигая Свет прежде в груди своей, потом уже в лампаде, в лампионе, в плошке с жиром! Когда вы смотрите на другого, в лицо другому — вы видите Его. Бог рядом с вами, ибо вы сотворены по образу и подобию Божию; Бог — это тот, кого любите вы, это тот, кого ненавидите вы! Бог — это вы! И вы — живы!

Уже стемнело. Ночь царила.

Ночь сияла и переливалась над головами молчащих людей тысячью огней.

Огнями горело и вспыхивало море — светились рыбы, пылали крохотные рачки, мерцали, всплывая на поверхность, огненнокрылые морские звезды.

— Когда Бог входит в лес, мертвые деревья оживают, а те, что уже отцвели, вновь начинают цвести! Будьте живы, и все оживет вокруг вас! Мертвы будете — и вокруг вас ляжет пустыня! Так все просто!

Я видел сверху, с небес, как он устал. Как тяжело дышит.

Никто из слушавших его не шелохнулся в густой, синей приморской ночи.

— Не говорите «нет». Скажите всему: «Да!» Скажите «да» горю и радости. Базару и сраженью. Винной лавке и храмовой кумирне. Брачному ложу и разрытой могиле! Скажите «да» всему, что вас окружает, что встретили вы на великом пути через жизнь — в смерть! И тогда смерть устами Бога вам улыбнется. И тогда жизнь после смерти примет вас в объятья! Скажите: «Да». Скажите… «да»!

И вся толпа, все люди, в ночи у моря слушавшие проповедь Иссы, вскочили, стали тянуть руки к звездному небу, прыгать, и танцевать, и кататься по песку; и прорвали занавес молчанья, и неистово, звонко и хрипло закричали:

— Да! Да! Да, да… да!

Я видел: Исса, подогнув колени, как измученный переходом верблюд, опустился на песок. Он был бледен, и пот катился по челу его.

Я подлетел и незримой рукою стер пот со лба его.

Исса улыбнулся, сложил руки лодочкой и сотворил намастей — так, как это делают тут, в земле Бхарат. Я понял: он благодарил меня.

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ЛОДКА И ЛИДИЯ

Я долго лежал под лодкой. Пока не закончилась буря.

Черный ветер ворчал негромко, да злобно. Уже не рушил кедры. Не выворачивал сосны с корнем. Я вжимался животом в холодные прибрежные камни, надо мной висело черное, просмоленное деревянное крыло. Я был деревянный ангел с одним деревянным крылом; другое отпилили.

Утихал, умирал ветер. Я захотел увидеть улыбку неба. С натугой приподнял плечом лодочный борт. Глаз выглянул в мир.

Небо и земля перемешаны в каменном котле. Рвутся тучи, расходятся мохнатые черные края. Горит в разрывах черного покрова ярко-синее ночное небо. Я опустил глаза. Точно таким небесным светом горели у меня под щекой кругляши ледяной гальки.

«Все едино, — сказал я себе радостно, — все одно».

Выполз из-под лодки. Уключина оцарапала мне шею. Стоял на берегу, задрал голову. Следил бешеный бег облаков, скорбный свет одиноких звезд.

«Ночь. Всегда ночь. Родишься ночью. Умрешь ночью. Никто не знает дня своей смерти; и не празднует его, как день рожденья. А ведь это тоже — праздник».

Вскинул глаза.

Призрак!

Нет; явь.

Прямо по берегу Озера ко мне шла девушка в длинном черном, в пол, с блестками, концертном платье. В туфлях на каблучках. И подкашивались, подламывались на острых и гладких камнях ее неумелые детские ноги.

Она. Органистка. Лидия.

— Лидия, — выдохнул я, и парок завился у меня изо рта, — ты мне снишься!

Она молчала и все шла, и близко, рядом уже дышала.

И у нее в руках — палочка странная.

Ближе, еще ближе.

Она подошла и протянула мне флейту.

— Я не могу, — голос вспыхнул и погас, — я руку-то протяну, а ты меня… с собой утащишь…

— Не бойся, — смех похож на мяуканье котенка, — я не погублю тебя.

Я повернул обе руки ладонями вверх.

— Ну давай! Только не жалей потом ни о чем…

— Я никогда ни о чем не жалею, — еле слышно, нежно шепнула она, и шепот осыпался из воздуха мне под ноги голубыми осколками льда.

Флейта ожгла мне голые руки.

— Да ты совсем замерз.

Снова смеется; и снова сердце дрожит.

Что такое сон? А явь что такое?

Обернулась. Лодку черную увидала.

— О, лодка! Чудо! Значит, мы можем…

Не договорила. Я понял.

Шагнул к ней пьяный от радости, шагнул по тучам!

Если б мог — и по воде бы…

А что… и могу…

Попятилась. Отступила.

Я — еще шаг.

И еще на шаг дальше она.

— Ну так что ты… Переверни… К воде подтяни…

Я делал все так, как приказывала она.

Тяжеленная лодка — перед бурей едва приподнял, чтобы подлезть — внезапно тяжесть утратила. Легкое перышко. И сам я легкий, бестелесный. Счастье.

Нос лодки вошел в ночную воду. Изумрудом, болотной смертной тоской отсвечивала гладь. В небесах буря не унялась еще, а Байкал — гладкое бабье зеркало. Зеленое зерцало воли и веры моей. Обернулся я к Лидии. Холодно ж ей на ветру в платьишке-то одном!

— Прыгай!

Лидия сделала шаг, еще шаг, утопила длинный концертный каблук в галечной россыпи. Нагло, беззастенчиво задрала юбку, чтобы ловчей в лодку запрыгнуть. Вот она в лодке уже. Смеется. Лицо белое. Кудряшки смешные. Юница совсем. Даже страшно такую обнять старику. Да и не смогу. Я ее просто покатаю. Такая ночь.

— Эх ты! А весел-то и нет!

Я закинул ногу. Вот я в лодке, рядом с мечтой моей. Вот, думаю, хороший сон мне снится, подольше бы не просыпаться.

— И цепь! Гляди! Толстая… чугунная!

Глядел, как избитый людьми бык, тупо, исподлобья, ревниво, на черную цепь: ах ты, лодка-то на цепи, как собака злая, а я и не приметил.

Слышишь, старикан Василий! Ты же мальчик Исса на самом-то деле!

Хоть я и Исса, а мальчик еще, я взглядом такую крепкую цепь не разобью.

— Пес с ней, с цепью, — сказал я. Совсем рядом были белые щеки, и белые зубы, и белые светлые кудерьки. Нежнейший запах женщины, девушки. Девочки, что еще не была с мужчиной, еще не рожала. «Я дам тебе это все. Я». — Нам она не помеха.

Руки сами сдернули с плеч зипун. Руки закутали ее, дрожащую на ветру, в тепло, в овечью шкуру. Притиснули курячьи хрупкие косточки к груди.

«Ух ты, какая тонкая, нежная. Да я ж ее раздавлю, если грубо».

Чуть ослабил хватку.

И тогда она сама, белая Лидия, обхватила меня белыми, голыми по локоть, торчащими из черных звездных рукавов тонкими руками за ствол кедровой, смолистой, старой шеи.

Единое в двух, и двое в одном. Это мои губы играют на флейте? Я утратил «я», и это верно. Правильно это. Так надо. Мы всё делали правильно, я знал. Что-то тайное, пугающее происходило. Объятья объятьями, но мы будто все более отдалялись друг от друга телесно. А внутренним, напротив, крепко сцеплялись; пропитывались друг другом, как кусок хлеба вином.

Я набирал в грудь воздух — и выдыхал ей в рот. Дышал в нее. Входил в нее дыханьем: ха, ха… ха-а-а… И она раскрывала губешки и вбирала дыханье мое в себя. А потом отдавала мне опять: ха-а-а… ха-а-а… Так грелись мы? Так мы любили.

Чем дольше я дышал над нею, изо рта в рот — тем больше усиливалось чудесное, страшное и светлое.

С каждым выдохом я становился ею. Лидией.

И с каждым принятым от нее выдохом, что моим же вдохом звучал, она становилась Иссой. Мной.

«Не бойся. Не пугайся. Продолжай. Так надо. Не в объятьях дело всегда. Не в мужском отвердении и не в женском черном омуте. Поплавок ловит иную рыбу. Дрожит не на воде, а в небесах. Это опыт иной. Смело иди. Вперед».

Чем жарче, ближе и горячей я дышал в нее, тем быстрее становился ею.

И в один момент все перевернулось.

Я увидел свое лицо над собою. Будто в зеркало гляделся.

И оттуда, сверху, я женским своим лицом, разрумяненным, анисово-белым, освещенным розовой свечой тихой улыбки, глядел на нее, что мгновенно и бесповоротно стала — мной; и мужское мое лицо медленно, тихо плыло подо мной, и оно было — ее, только ее, ее и ничье больше.

Перевертыш. Двойная звезда. Зеркало в зеркале.

«Это Байкал всего лишь отражает звезды. Купает в себе, ледяном, зимнее небо».

Ноги мои пошевелились. Я будто играл на органе. Играла?

«Да, я играю, и я женщина, я стану женщиной лишь сейчас, — тогда, когда я стала мужчиной, и замкнулось кольцо любви».

Ноги нащупали жесткие деревянные выступы. Клавиши, длинные и короткие, ножная клавиатура. Тяжелая, неповоротливая педаль. Вжать. Вмять. Нашарить стопой, носком или пяткой дно. Вот! Я думал, это дно; я думала, это высь.

Тягучий, густой, гулкий звук внезапно взвился внутри, разросся, заполнил собой два соединенных одним дыханьем тела — и распался на тысячи золотых зерен-искр.

Жар дыхания, что крепко сшило нас, усилился и мгновенно выжег на наших лицах, ставших одним лицом, клеймо счастья.

Мы оба закричали. Закричала я! Я закричал!

Крик — это первая музыка мира, и второй не дано.

Ноги и руки, вы ищете игры, вы ищете — обнять, сыграть, обласкать. Ласка — залог рожденья. Ласка — музыка. Мы оба испытали не наслажденье, а счастье рожденья. В любви рождается один человек. Зачатие не только для младенца.

Зачатие — для тех двоих, что корчатся в лодке от радости и страха, и дышат, дышат друг другу в румяные лица.

— Лида! Я… играю… музыка… слышишь?!

Играть на органе. Играть на стволах черных кедров. На мчащихся тучах. На ледяных синих сколах. На торосах и скалах. Вся земля — огромный орган; я твой музыкант, я, я музыкантша твоя.

— Музыка… она… выходит из меня…

Женщина раздвинула ноги. Живот напрягся. Живот сначала стал жестким и твердым, ледяным, потом белым и мягким, пушистее и нежнее сугроба; и то, что шевельнулось внутри нежного снега, запылало костром. Жаркий комок. Неистовый звук. Протяжный, долгий крик. Кто кричит?! Женщина. Мужчина. Тот, кто был когда-то одним. Кто одним снова стал.

Ком огня раздирает живую плоть. Земную, ледяную плоть. Огонь и лед одно. От них, если прикоснуться, одна и та же боль. Любовь это боль, а боль — любовь. Ты хочешь родить?! Я рожаю уже. Вот! Гляди! Прими!

Рождение не плоти! Души.

Выгнулось коромыслом тело. Застыло в судороге плача. Лонные кости женщины разошлись в стороны легко и красиво — так расходятся птичьи крылья в полете. Роды — полет. Надо лететь, даже если ты умираешь. Сияющий красный круг нового солнца показался над берегом. Над отхлынувшей тьмой вечной воды. Круг торил себе дорогу. Круг рвал и разрывал лоскутья, охвостья кровавых, дырявых туч. Круг поднимался. Круг брызгал алым светом! Алый, захлебывающийся крик!

Кто кричит?! Я кричу?!

— Я люблю… тебя-а-а-а-а!

Рожденный не умирает.

Так же, как мы рождаемся на свет, мы рождаемся в смерть.

Ресницы разлепились. Вода плавно, тяжело колыхала лодку. Цепь тихо шуршала по гальке. То, что было одним, стало распадаться, делиться надвое. И вот это было очень больно. Я ничего не понимал, только чуял нестерпимую боль. И Лидия тоже. Ее белое, как булочка, смешное личико покривилось. Я поцеловал потные кудряшки на крутом лбу. Она еще дышала размеренно, старательно, выдыхая мне в рот весь воздух из своих легких. Ее легкие, легкие, как два лепестка. Ее рот, похожий на красную раковинку. Женщина. Это женщина. И я обнимаю ее. И я снова мужчина.

— Милая. — Слово вытолкнулось из губ, родилось. — Милая. Я с тобой. Я немного побыл тобой. Я теперь знаю.

— Что?

Не услышал: догадался по губам.

— Как чувствует женщина. Как она… счастлива… в любви. Как она зачинает… и рожает.

— Как… рожает?..

Засмеялась тихо.

— Я же… ну, как была, так и…

— Ты хочешь сказать, — губы мои щекотали ее губы, — ты как была девочка, так девочка и осталась?

— Да… да…

— Но ты же сейчас стала женщиной? Со мной?

— Да. С тобой. Я счастливейшая женщина. На всей земле.

И, как только я услышал эти слова, я сам не свой стал.

Глаза, лоб, сознанье черные рваные тучи затянули. А потом разорвались разом, с треском, как ветхое лоскутное одеяло. Кулак света ударил в меня, в живой бубен.

На днище лодки, под нашими вытянутыми в радости телами, под измятым моим зипуном лежала тонкая деревянная флейта.

У органа тоже есть трубы и дудки; и он умеет не только громом греметь, но и петь флейтой.

Я вытащил из-под зипуна флейту, и Лидия взяла ее в руку и поцеловала.

А потом дунула в отверстие, и над Озером поплыл звук, первый и последний.

И я шептал, все шептал себе, обнимая Лидию, целуя ее в голое плечико, выпроставшееся из-под черной концертной ткани: побудь со мной, мой сон, мое безумье, побудь, не уходи, пожалуйста, не уходи.

ДНЕВНИК ИССЫ. ИССА И ВЕЛИКИЙ АВАТАР

палимпсест

Брахманы учили меня, как жить и как (умирать); а я, улыбаясь, учил (их).

Так беседовали.

(Понял) их; они же меня не поняли.

Купцы (мои меня) понимали. Улыбнусь им — они улыбнутся мне в ответ. Лишь улыбка улыбке (нужна). Так от человека тянется золотая нить к (человеку?).

…в улыбке — любовь.

…учил (брахманов): возможно улыбаться внутри.

Внутренняя улыбка (согревает) не только тебя. (От тебя идет внутреннее) тепло вовне, в мир. Кто попадает (в круг) твоего тепла и радости твоей — не враждует с тобой, а любит тебя.

…мало любви в мире? Не можем (улыбаться) внутри себя.

Говорю: улыбнитесь! Говорю: (дарите) радость! Так мало в мире (радости, если) печаль внутри вас. Воистину мир состоит из радости, только воинственный человек, скорбный воин, (не видит) этого, (не слышит).

Радость есть музыка. Слушайте (музыку) радости!

…учил, и склоняли (брахманы) головы в тюрбанах, будто тюльпаны в (каплях) росы. Яркие цветы колыхались вокруг.

И улыбался, видя (цветение) мира.

…из Джаганнатха (двинулись) в Калькутту, идя по берегу моря.

Ночевали под открытым (небом), не боясь скорпионов и змей.

Море шумело, песню нам пел (прибой).

Полюбили эту теплую (землю) и ее добрых людей.

(Злые) люди есть везде. Злом одержимы.

…не будет зла в мире, как отличим мы добро?

Калькутта (встретила) приветливо. Говорил на площадях, и люди собирались вокруг меня и (слушали меня).

Розовый Тюрбан оберегал меня от опасностей. Он (стал мне как) отец.

Длинные Космы (по-разному глядел) на меня.

…недоверчиво, и мрак мелькал в его (глазах), мрак непониманья и вражды.

Порой ясно и радостно.

…понимал: (он уже) научился улыбаться (внутри) и смеяться.

Черная Борода, когда мы пребывали в Калькутте, захотел вспомнить умершего (в пути Старого Инжира). Разожгли костер, принесли (бескровную жертву): разломили лепешку и бросили в огонь, также бросили (в пламя) горсть зерна. Еще вылили (в костер) вина из глиняной чаши. Из чаши отпил, потом по кругу (чашу) передал.

Черная Борода омочил усы (в вине, и вино) по бороде потекло.

Длинные Космы (глядел) темно. Печалился: Старика вспоминал.

…Тюрбан встал над (костром).

…сказал: Пусть другу нашему светло будет на небесах!

И сказал: Аминь.

И мои друзья (руки) сложили и (хором) произнесли: Аминь.

Долго сидели на берегу. Видел крыши (домов и храмов) Калькутты.

…думал так: века пройдут по лику Земли, будут (так же сидеть) кругом огня люди, и поминать усопших, и думать о будущем?

Живы, и не мыслим (о смерти).

Поминая мертвого — о смерти не мыслим.

Она придет; и мыслить не будем. Что будем чувствовать?

…хотел бы умереть, чтобы понять, как восстану.

Поклонился в Калькутте (всем богам земли) Бхарат.

Могучему Джайне. Великому черному Бон. Богатырю Гессару.

Громоподобному Шиве, (в танце раскинул он) руки.

Нежному Вишну, да будет (благословен он, жизнь) дающий, рыбой (в море) плывущий.

Черному веселому (Кришне, ибо беседовал) с ним, живым, а он под гранитом в могиле лежал; так доказал мне (могущество свое).

Спокойному Брахме, ледяному владыке (гор) и морей, звезд и (планет). Ибо нынче выдох (Брахмы), и, несомые ветром выдоха его, на свете живем.

Безумной царице Дурге-Кали, да пребудет (время ее), время огня и разрушенья.

Счастливому Индре, с трезубцем (летящему) под облаками.

Всесущему (Агни), ибо костер (на земле) и звезда в небесах — его дети!

…еще поклонился тому, к кому (шел).

Гаутаме Будде, великому Сиддхартхе, (отшельнику) Шакьямуни поклонился.

К нему шел; к нему иду. Знаю, он в горах, ближе (к небу).

Знаю: ждет меня, и дождется.

И беседовать (будем).

…все, кому поклонялся, есть (Будды)!

…явится Будда Майтрейя; и раскинет руки для объятья новому миру.

Тогда забудут, что (говорил); что Будда говорил; чему Джайна и Кришна (учили).

Будут слышать и видеть (Будду Будущего), Майтрейю.

…где Майтрейя живет? Знаю (имя тайной) страны.

Высоко в снеговых горах та страна, в нагорьях Тибета, на ледяных уступах Гималаев.

Гималаи — вот место обиталища Будды Гаутамы и Будды Майтрейи. Они — одно. Встретившись с одним, я увижу другого. Ибо все на свете создано так, чтобы пребыть — всем.

…в землю Раджагриху пришли. В Магадху (вошли).

Святой (град). Каменные ступы кричат о мощи (богов) и людей. Монахи, отшельники Магадхи живут (в пещерах).

Меня к пещерам святые люди (повели). Предупредили: (ступай) осторожно, ибо пещеры охраняются Великой (Силой). Разгневаешь Силу — Она остановит тебя, может убить, если увидит твое зло изнутри.

…понял так: должен быть чист, как полдневные небеса, тогда (пустят).

Купцы остались в хижине, в семье, что нас пустила (под кров свой). Идти побоялись.

Держал за руку лысого (монаха), ступал осторожно, след в след. Как два тигра (по джунглям), шли.

…монах обернулся, размахнулся палкой своей — и (крепко ударил) по темени меня!

Не удивился. Ушиб ладонью не потер. Весело (глядел) на монаха, и он — на меня.

Засмеялся; и монах (засмеялся). Его смуглая лысина (блестела) под солнцем.

Хвалю, сказал мне монах, Сила (пустит) тебя!

Это (палка узнала) твоя? Так, смеясь, спросил.

Это ты сам узнал, о Невозмутимый, (отвечал так).

И снова шли. Солнце пекло. Через подошвы сандалий (камни обжигали) стопу.

…куда идем?

К горе Вебхара, (ответил).

К горе подошли. Высока (гора). Голову закинул, чтобы (увидеть) вершину.

На вершину не пойдем, (молвил поводырь), подойдем к пещерам и послушаем, что скажет (Сила).

Руку мою не выпускал, держал (крепко), будто то была птица и (вот-вот улетит).

…камни осыпались (под ногами). Слово скажешь — звенит эхо. Черные зевы (пещер зияли) близко уже.

Сделал шаг за монахом. Остановился, обожженный (болью). Так стоял! (Слушал) боль в себе. Превозмогая боль, внутри себя (улыбнулся).

Монах внутреннюю (улыбку мою) увидел.

…увидел, что и он внутри себя (улыбнулся).

Как только внутренние улыбки скрестились, боль (исчезла).

Видишь, Сила изучила тебя, так (сказал монах).

Больше ничего (не сказал). Крепка, горяча была рука.

Перешли черту.

Ноги легче (воздуха). Вместо щек облака.

…свет вдыхал свет и выдыхал свет.

…на руки, на ноги свои (поглядел). Тела (не было). Плоти (не было). Вместо ног сиял свет. Вместо рук сиял свет.

Страха не было. Вместо (страха и) боли — свет и радость.

Продолжай любить, прошептал (монах), ты первый, кто…

Не договорил.

…вместо монаха в грязном рубище рядом со мною (шел Свет).

Я есмь (Свет), и шел, и Свет хранил (в себе).

…пещера. Вошли. Монах, держа (мою руку), шел вперед (во тьме), тьму собой освещая. Факелов не (надо было). Тьма расступалась (перед нами).

Пещера Сантапарна, тихо сказал Свет, впереди идущий, ее (еще называют) Чета.

…тихо. Увидишь Великого Аватара. Услышишь.

Имеющий уши да слышит, (сказал я), Свет, беззвучно.

…сели, поджав ноги. Сердце билось.

В груди монаха, под огненными (ребрами), я увидел сердце огня.

Под черепом (монаха светился) тысячелистый лотос.

Раздался (звон), (будто шли) сто верблюдов и (звенели) тысячью колокольчиков.

…тьма вокруг задрожала. Закрыл глаза. И с закрытыми глазами (видел Свет).

Голос раздался: Отвори веки. Должен видеть.

Открыл (глаза). Тьма расступилась.

…сидел нагой человек. Маленький и (худой?); не великан. Кожа и кости. Колени раздвинуты, ладони на (коленях). Борода так длинна, что покрывает грудную кость, падает на (живот), спускается на чресла и дальше ползет, как (змея, обвивая колени) и голени.

…говорит? Рот его сомкнут. Слышу внутри себя его голос.

…вижу.

…мой рот сжат. Говорим (изнутри) сердцами.

— …мир сумасшедший. Ушел от мира. Человек един с Богом. Бог внутри. Свет и тьма одно; рассеки их мечом мысли, и ты увидишь двоих. Не верь (миру). Мир (говорит) сказки. Верь Богу: в Боге истина. Бог есть…

…Свет!

Тихо мерцали стены (пещеры). Во мраке, за (головой) Аватара, метались летучие мыши.

…тот, кто видит Свет, сходит с ума. Мудрейший — безумец. Великий — последний нищий. Свет — Тьма. Тьма — Свет. Ты понял?

…я понял, о Аватар.

Глаза отшельника (закрыты). Тяжело, медленно поднял (веки)…посвящаю тебя в Свет. Встань.

…встал и подошел.

…ближе!

Шагнул еще раз. Крыло страха (прошелестело).

…ближе!

Еще ближе (шагнул).

…ближе!

Подумал: сейчас шагну и наступлю (ногою на ногу) Аватара, и боль причиню, и раздавлю его стопу.

…ближе!

Закрыл глаза и шагнул.

Свет (вошел) в Свет.

Мое сердце (легло) на его сердце. Мои руки (вошли) в его руки. Мои ноги (вошли) в его ноги. Моя голова (вошла) в его голову. Мой живот (вошел) в его живот. Мои чресла (стали) его чреслами. Мой Свет (слился) с его Светом и не находил никакого зазора.

И (ушел) страх.

Страх вышел и исчез во мраке.

…ты в круге Света, услышал я голос, ты со мной; ты во мне; ты с собой; ты в себе. В огненную купель (вступил). Огнем крестился. (Свет) не узришь: сам Им стал. Идолам не молись: все идолы ничто (перед Светом). Посвящаю тебя в себя. Стал собой! Пришел к себе. Ты — Человек. Ты — Бог. Ты — жизнь. Ты — (смерть). Вдох. Молчанье.

…ты — Свет!

Понял: это я сам говорил. Голос свой слышал.

Где Аватар? Где монах мой, (поводырь)?

Один, и тьма вокруг. (Никогда не вернусь) больше в мир людей.

Не боялся. Если так суждено — пусть так будет.

…не выйдешь из круга Света, но унесешь Свет (с собой). Излечи Светом (болящих)! (Прости) Светом осужденных! Обними Светом (лишенных) любви!

Помни: любовь — в ненависти, а ненависть — в любви.

Тьмы не бойся: Тьму (побеждаешь Светом), ибо Свет (пронизывает) Тьму и без нее не может жить.

Брахма выдохнет и снова вдохнет. Явится (вечный мрак). И ты вновь Свет родишь.

И крикнешь на (всю Тьму): да станет Свет!

…дрожал. Или Свет, излучаемый мною, дрожал?

Таково было мое посвященье.

Не помнил, как выбрался (из пещеры). Держал ли опять за руку (монаха)? Как шли? Заблудились (в горах)? Жгли ли костер, чтобы замерзшие (в ночи руки) погреть?

Ночь обнимала, и шли. Запомнил лишь (тропу). Стелилась под ноги.

Змеей с высоких гор ниспадала, уходила в долину.

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ПЕСНЯ ИССЫ

Она все-таки ушла, Лидия моя. Ушел мой ясный сон.

Ушла белая девочка моя, легко по воде ступая.

А я, счастливый такой, сидел на берегу, и губы мои дрожали в ожидании песни.

А почему бы не спеть? Никого тут нет. Никто меня не услышит. Разве что кедры. И белки.

Я пел одинокую песню и вспоминал время, когда я жил тут, на Байкале.

Тут родила меня мать моя. Деревня наша называлась Коты. Коты и Коты, и должно было жить тут много котов и кошек! И жили; и в морозы пушились, на снегу сидели, серые, рыжие колобки.

Мать работала в сельмаге. Отец рыбалил. Потом устроился на железную дорогу. Приходил домой — от одежд несся, настигал меня страшный, мрачный запах мазута. Нюхал отцовскую робу и рукавицы и видел рельсы, и синие огни в черной ночи, и покрытые ледяными хвощами окна вагонов.

И слышал дальние крики; и видел кровь на рельсах, и яркий свет в глаза, и успокаивал себя: это рабочие красное вино пили, на рельсы, на снег разлили.

Потом отец бросил это дело, железнодорожное, устал быть обходчиком, и залезать с фонарем под вагоны, и железкой стучать по колесам и буферам, и подался в заповедник: рядом с Котами, на берегу Байкала, был тогда заповедник, заказник обширный, и водились там лоси и медведи, соболя и росомахи. А в Байкале по льдинам, между весенних торосов, прыгали веселые нерпы с большими глазами.

Такие огромные, как у нерп, глазищи я, малек, видел только в церкви на иконах.

Мои мать и отец неверующие были. Вместо иконы у нас в красном углу картина висела: усатый дядька во френче, с трубкой в зубах. А на избе, на коньке крыши, отец в праздники вывешивал красный флаг.

Красный флаг меня пугал. Мне чудилось: птицу в небе ранили, и она летит, а ее кровь по ветру летит за ней.

Я любил глядеть на Байкал. Смышленый я парнишка был. Если б выучился — ох, иная судьба ждала бы! Да те, кто ждал меня в обнимку с судьбой там, давно, не дождутся уже.

В заказнике отец помогал лесничему. За тайгой надзирал. Любил он тайгу, и зверье в ней любил. Мне это все передалось. Не могу зверя видеть спокойно. Родство с ним чувствую. Вот и сюда пришел-вернулся… зачем? Может, надоело мне быть человеком, и Иссой быть надоело, и зверем хочу стать, в зверя вернуться, на шею, на холку черную медвежью шкуру, серую волчью — примерить?

Отец умел стрелять. И убивать умел. Но не убивал зверье. Не стрелял во птичек.

Он погиб в заказнике страшно и глупо: его задрал медведь-шатун, а у него не было при себе ружья.

Мать плакала в голос. Как пела.

Валялась на гробе, на снегу стоящем, и длинные седые волосы свисали, снег мели.

А гроб красным флагом укрыли. Ярко-красная отцова домовина так и стоит перед слепыми глазами.

Отец, ты погоди меня! Скоро приду. Обожди чуток!

Мать, и ты не плачь. Я скоро. Вот он я.

И так я пел, и обжигало дыхание мое мне на морозе губы:

Звери и птицы, птицы мои!

Вы мое чудо! Чудо любви!

Как же мне больно, больно мне жить —

Как же мне горько на свете быть!

Боль, исчезай! Боль, уходи!

Серого волка прижму ко груди!

Черный медведюшка, ты не серчай —

Ждет нас с тобою Господень Рай!

В том-то Раю — птицы поют!

В том-то Раю — кедры растут!

Ласковый соболь сидит на руках!

Нерпа ныряет в синих волнах!

Я-то старик, да я старичок —

Жизнь лишь шажочек, пятка-носок!

Только оставил след на снегу!

Только к любимым, милым бегу!

Перевел дух. Облизнул рот. Руки мерзли, коченели. Поднимался ветер. Поземка обвивала ноги. Босые, загорелые ноги мальчика Иссы. Мотала край нешвенного хитона его.

На берегу пришел постоять.

Я на Байкал пришел умирать!

Милые звери, рыбы мои,

Птицы мои, люди мои…

Вы мои люди, люди мои…

Вы мои люди… люди мои…

ДНЕВНИК ИССЫ. ПТИЦА ГАРУДА

сохранившийся пергамент

Мы вступили в землю Варанаси, где весной на вспаханном поле приносят в жертву богу плодородия маленького несчастного ребенка; где корову увенчивают золоченой короной и связкой алых крупных цветов, а по небу летают птицы величиною с лодку-долбленку, а на спине той птицы могут свободно уместиться мальчик и девочка.

И видели мы летающих в синем небе птиц; и сидели дети на спинах их и смеялись.

Еще земля эта знаменита тем, что здесь заключали тайный и преступный брак между ирбисом, снежным барсом, и юной дочерью Царя Перелетных Птиц.

Восьмилетнюю девочку наряжали в красное шелковое платье и в зеленый головной убор, украшенный серебряными и золотыми подвесками. Разрисовывали ей личико хной. Потом усаживали на золотой трон, и все люди шли и поклонялись царевне.

А потом ловили в горах ирбиса, и приводили во дворец, и запирали на всю ночь ирбиса с девочкой в царских покоях.

Если наутро в покоях находили кровавые кости ребенка, а снежный барс лежал, облизываясь, и сыто урчал — его убивали, как преступника, на досках распиная; и вырывали из-под ребер у него, еще живого, сердце; и жрец Индры съедал сердце зверя, вставая лицом на восход.

Если же утром из покоев выходила бледная царевна, и у ног ее, мягко, неслышно ступая, шел голубой барс, и рука царевны на пушистой холке зверя лежала, а на красном платье царевны не было видно алых пятен страшной любви, — вся дворцовая челядь и сам Царь Перелетных Птиц ложились на пол к ее ногам, и так стояла девочка рядом со зверем, и царствовать ей было назначено теперь восемь лет — ровно столько, сколько ей лет.

Проходили сужденные годы. Юную девушку ночью тайком из дворца уводили, увозили в далекий, неприступный монастырь в горах; там она сначала молилась Господу Будде, потом солнцерогому Оленю, потом Снежному Барсу. Когда ей исполнялось пять раз по восемь лет, монахини ее сбрасывали со скалы. Тело разбивалось на тысячу кусков, и ночные звери приходили и питались мясом и костями. А душа царевны к белым облакам улетала.

А может, в Беловодье. Верили, есть такая земля.

Еще в земле Варанаси поклонялись Духу Охоты — ребенку Господа Шивы Натараджи, ибо Шива в земле Варанаси был лучшим, единственным богом.

Воин снаряжался и шел на охоту; колчан со стрелами у него за плечами, грудь защищает кольчуга, колени — в наколенниках медных. Охота на желтого тигра, охота на смоляную пантеру! На дикого медведя охота, с пастью как жаркая печь, с когтями как острия пик бесстрашных кшатриев.

Только прицелится, а ребенок Шивы прыг! — и не падает на землю, виснет между добычей и стрелой. Плывут земля и небо в глазах охотника. Молится Господу Кришне; молится Господу Вишну; а Шива ждет молитвы себе, и смеется то ли ребенок, то ли старик, страшно, блаженно паря в зеленом жарком, влажном воздухе леса.

Стреляет стрелок! Падает зверь, а кричит человек. Это ребенок Шивы над тобой подшутил. Смех раздается под пологом леса. Смех и стоны. Умирая, засмейся. Закричи, как ребенок рождающийся. Может, Шива услышит тебя.

Мы вошли в град Варанаси в полночь. Вышли на берег реки.

Священная Ганга несла к океану воды свои.

Луна освещала островерхие и плоские крыши. Крыши, похожие на круглые померанцы; и крыши, похожие на ежовые иглы. Сколь изощренны строители! Века пройдут, пылью станут дома.

Розовая лунная дорожка бежала по черной масленой воде.

Огни по реке плыли: в обители Матери Зверей я уже видел праздник такой.

Сегодня святая ночь Депавали, Ночь Великих Огней. Весь Варанаси празднует Депавали. Люди к Ганге идут, совершить омовенье и познать чистого бога в себе.

Старики, юнцы, девочки, молодые матери с детьми в корзинках — за плечами и на животе; тощие как сушеная рыба йоги, дородные жрецы храмов Варанаси в высоких тюрбанах и митрах величиною с дом, нищие, в лохмотьях, шудры — все идут, спускаются к священной Ганге.

Ганга стекает с гор Гималаев. Мне сказали: Гималаи самые высокие горы на земле, выше Гималаев — только звезды.

Еще сказали так: в Гималаях дивная страна. Шамбала имя ее.

Улыбнулся. Положил руку на грудь. Прислушался.

Голубая страна сияла во мне. Сердце Шамбалы билось во мне.

Смолчал. Ничего не сказал. Как передать: святая Шамбала — во мне?

Ганга с гор стекает, святая. Как сказать, что священная Ганга во мне течет, а я — в ней?

Густое лиловое варево ночи. Люди идут и идут к Ганге. Люди входят в воду, окунаются по плечи, водят мокрой ладонью по животу и груди. Зачерпывают воду в пригоршню и выливают себе на затылок.

Иные ныряют с головой; пропадают из виду. Чем дышат они там, под водой?

Не вода. Черный свет ночи.

По черноте плывут огни. Огненные цветы плывут.

Ганга несет огни на руках: огни дети Ганги, она мать им.

Закрыл глаза. Мать увидел. Как ходит она. Как смеется. Как лепешки печет.

Уходил, с ней не простился. Посылаю ей любовь свою, и она знает — вернусь.

Людей на берегу Ганги много — берег пестрит тюрбанами, сари, сброшенными на камни набедренными повязками. Голые входят люди в воду.

Голыми рождаемся; нагими умираем. Мы наги. Мы змеи.

Выползаем из утробы матери, из вечной пещеры; и вползаем в утробу Тьмы, зная: там посмертный Свет.

Оставил купцов моих на берегу. Они хотели совершить омовенье вместе с жителями Варанаси.

Один пошел в храм: увидел открытые двери.

В храм не вошел — сел на ступенях. Отсюда видна была река. Плыли на стрежне огни. Смеялись и плакали люди, в воду входя, выходя из воды. Людская река текла, впадала в Гангу земную. Ганга впадала в Небесную Гангу, во звездную ночь.

Раздался шорох. Некто шел вниз по ступеням.

Голос за спиной. Я не обернулся.

Видел подходящего ко мне спиною, затылком.

— Здравствуй, Исса. Ты не боишься?

— Чего я должен бояться?

Знал, что ответит.

— Не боишься мой танец увидеть?

Обернулся. Глаза широко раскрыты.

Смотрел на Господа Шиву.

Руки Шивы чуть дрожали, поднятые вверх; все десять пальцев растопырены, расставлены. Я уже знал язык жестов. Мудра «священный лотос». Две руки — два лотоса. Шиве люди издавна дарили лотос, ублажая его тонким запахом огненного цветка.

— Увижу, и что?

Улыбался ответно.

И его губы улыбались.

Мороз легко пробежал меж лопаток. Взвился подол одеяния Шивы. Наземь плащ полетел. Наг и велик, блестя бронзовой кожей, стоял Шива передо мной на ступенях. Мускулы вздувались, белки глаз пылали зеленью и синью. Присел на одно колено, другую ногу приподнял; руки заметались.

Дикая, давняя метель заметалась. Вьюга запела. Синее озеро лед сковал; танцевал пьяный бог на синем гладком льду, и звезды во льду отражались, и изнутри льда огни вспыхивали и гасли.

Пока танцевал Шива, я прожил тысячу жизней. И еще тысячу. А дальше уже не считал.

Пока танцевал, раскидывая дикие руки, я пребывал и зверем, и птицей, и ребенком, у которого убили мать, и стариком, стоящим на краю родной могилы. Я жил в снежной, метельной земле, где жил когда-то давно и буду жить еще. Я перейду горы времени! Сам станцую тебе — себя!

Протянул руки. Запомнил мелодию танца.

Били гонги. Текла Ганга.

Втекали людские жизни в огненную реку великой смерти.

— Ты все понял?

Шива стоял передо мной. Мудру иную пальцами сложил. Я прочитал: левая рука — Патака, флаг, правая — Ардха Чандра, половина Луны.

Подними флаг свой и неси перед собой, и никогда не опускай. Донесешь до вершины своей. Когда взойдет над твоей головой молодой месяц — тогда выше флаг подними: молодая Луна увидит усердье твое, с небес улыбнется тебе.

Мы оба сели на ступени. Я и он.

— Путник ты, и ноги твои устали.

Чувствовал запах пота, исходящий от плеч и лица Шивы.

— В лесах и полях мира сего я раздвигаю бесконечно высокие заросли. Я ищу.

— Что же ты ищешь, о путник? Кто пропал у тебя, пастуха?

— Ищу быка в камышах. Ищу рыбу в воде. Ищу вечно живое, оно от меня уплывает.

— Разве ты сам не живой? Разве не вечен? Потерял силы и надежду?

— Я полон сил. Я танцевал с тобой. Ты же видел.

— Да, это так. Никто из смертных не танцевал со мной. Сейчас покину тебя, и что будешь делать? Дальше живое искать? Зверя ловить арканом? Рыбу — сетью? Станешь ловец человеков?

— Стану ловец человеков и богов.

Изумился ответу. Долго молчал.

Оба молчали и глядели вниз на огни, что плыли по Ганге.

— Слышишь стрекот цикад? Овца никогда не терялась. Бык не терялся. Корова уже в стойле. Рыба печется в костре, и еще рыбы плещутся в заводи. Зачем искать? Не теряй связи с природой своей. Тогда боги снизойдут к тебе.

— Я не потерял; и, видишь, ты снизошел.

На это нечего было ответить.

— Ты видел следы зверя твоего?

— Я видел след быка. Видел след волка. Видел след тигра. Я видел в черной воде светящийся след играющей рыбы. Видел след Бога в небесах. След стопы Бога видел на вершинах снежных гор. Люблю тебя, Шива. Твой след больше не ускользнет от меня: ведь мой взор направлен прямо в твое небо.

Он вскочил на ноги. Я сидел на ступенях, он стоял передо мной.

— Знаешь, могу тебя уничтожить мановеньем руки. Я — Истребитель.

Тогда я тоже встал. Теплый камень лег под мои босые ноги. Мне казалось: стою на плывущей рыбе. Вытянул руку вперед и посмотрел Шиве в глаза.

— Ты — Истребитель, а я — Рождающий. Ты убиваешь, я рождаю. Мы друзья.

Его огромные глаза завращались в орбитах. Плыли по темному лицу, как голубые, зеленые огни по течению Ганги. Молчал. Пальцы в третьей мудре сложил. Мизинец и безымянный подняты, средний, указательный и большой сложены в щепоть, в троеперстие. Два лебедя. Плывут навстречу друг другу.

Я кивнул.

— Еще проплывут тысячу лет, — мне бесслышно шепнул.

Я кивнул: да, еще тысячу тысяч лет. Пока одна кальпа не сменит другую.

— Встретятся — клювы их поцелуют друг друга, и крылья вострепещут. Свет разольется. А до той поры — война, и черный дым, и страшный танец, разрушающий мир.

— Воистину.

Повернулся спиной. Пошел прочь от меня.

Колокольцы звенели, привязанные к рогам коров, к хоботам слонов. Ганга принимала в черное лоно молящихся. Плыли, плыли огни по реке.

Спустился по каменным ступеням к воде священной Ганги. В ноги мне бросилась женщина в грязном, жиром испачканном сари.

Крикнула так: Ты всемогущий, о Исса, о тебе слава идет как о великом пророке! Свергни с трона раджу Варанаси, ибо нечестивец и злодей!

Положил руку на голову ее. Так сказал: Злодей сам умертвит себя. Зло — змея, и кусает свой хвост. Если убьешь зло, породишь зло, ибо уже убил. Предоставь злу самому убить себя; ибо злой человек — ядовитый скорпион, и он сам в гневе поражает себя ядом своим.

И другая женщина бросилась мне под ноги из ночной тьмы.

Плакала, кричала: О господин, о Владыка Исса! Пришел сюда и скоро уйдешь. Слух о тебе идет, что все можешь! Я бедна и нища, и нет мне богатства и счастья! Дай мне счастье, Исса! Дай самое дорогое, что видела в жизни! Укради мне алую шпинель с тюрбана злого, богатого раджи Варанаси!

Взял бедную женщину за руку; и плакала она.

Спустился с ней к Ганге. На берегу присел, зачерпнул воды в ладонь. Глядел на воду, вода стекала сквозь пальцы. Женщина плакала и на меня глядела. Обернулся к ней и так сказал: Вот самая большая драгоценность, какая только есть на земле. Вода! Испей. Окунись. Помолись.

Женщина сделала, как сказал. В сари в воду вошла, и намокло сари. Облепила мокрая ткань ее тело, и увидел, что молода. Стояла в воде, омываемая струями, закрыла глаза. Отдавалась ласке воды. Подумал так: еще полюбишь, еще родишь дитя. Вода, чистая вода спасет тебя.

Ночь минула. Мы собрались, снарядили верблюдов и двинулись по дороге в Капилавасту.

В Капилавасту, мне так сказали в граде Варанаси, родился Господь Будда.

Хотел почтить память земли, где родился Свет.

В Капилавасту синее небо и холодный ветер.

В Капилавасту высокие горы, они близко.

Тишина стоит в Капилавасту; люди тут молчаливы. Кто живет в домах, а кто и в юртах.

Раскосые люди в юртах живут. Женщины из юрт выходят, при дороге садятся, пряжу прядут. Прялки у них смешные: короткие палки, на конце — крестовина. Быстро дергают пальцами из комка черной ячьей шерсти нить, перевивают в пальцах, а рука прялку крутит, крутит. Обматывает пряжа крестовину.

Крест — небесный знак Огня. Из сердцевины бьют лучи. Римляне на кресте людей распинают. Если человека на открытом солнце оставить — раскинет руки и ноги, пронзится лучами. Убьет его Истребитель.

Зашел в юрту. С потолка свешивались синие, черные ковры, стреляли малиновыми, оранжевыми искрами цветных нитей.

Свисали, качались на ниточках, на пряже овечьей и ячьей крохотные куклы. Глаза, носы и рты углем на холстине нарисованы. Ручки торчат, крючатся тряпичные ножки. Есть и запеленутые куклы: младенцы.

На полу юрты, на кошме, лежал ребенок. Туго спеленут, да живой, не кукла. Тонко пищал. Лицо круглое, смуглое, глаза узкие. Сел на корточки перед ребенком, погладил его по щеке. Он затих.

Мать сидела перед очагом. Переворачивала на жаровне лепешки. Дух печеного теста проник в ноздри. Я умел побороть голод.

Мать, так сказал, зачем куколки? Рукой наверх показал.

Так сказала: Сие есть Духи продолжения рода, господин!

Их много, так сказал.

И сказала: Верно, много онгонов должно качаться над колыбелью младенца! Чем больше онгонов — тем больше буду рожать. Род должен продолжаться всегда! Даже и во время великой войны. Во время великой Битвы Небесной.

Мать говорила не о земном сраженье — о небесном, и удивился немало знанью ее.

Так сказала: Если высоко в горы пойдешь, господин, а потом свернешь на тайную тропу и пойдешь на север, на Полярную Звезду, найдешь мохнатую медвежью царскую юрту с Золотой Бабой! Женщина — вот могущество земного рода. Мужчины об этом забыли. Женщина землю спасет в Последней Битве.

И поверил ей, ибо знал: истину говорит.

Странный, летящий, крутящийся снег вился вокруг щек моих и лба, садился белыми птицами на плечи. Белые птицы, птицы! Откуда прилетели? О чем молча напомнили?

О брошенной, старой, усталой земле? О родных деревянных домах на берегу Синего Озера, все вокруг укрыто белым пологом снега и льда, а вода у ног — живая, и радужно плещется? О драгоценной родной соленой рыбе, о ее терпком, кровяном запахе, о зубах, что жадно сдирали сладкое, соленое мясо с хребта и ребер? О маленькой деревянной фигурке, — теплы на ощупь лоб и живот и блестит темный вишневый застывший лак, о смешной крошечной нэцкэ, на тонком и ветхом ремне?

О безумье моем, о священном безумье, что вело через грады и веси, через поля и отроги, через холодную буреломную тайгу — к взрыву чистого света, к плеску воды, к празднику воли, к Синему Озеру, Глазу Земли?

Озеро то — зародыш будущего Океана. Когда-нибудь приду и встану на берегу свободы, что еще не родилась. В мешочке из кожи нерожденного теленка будут перекатываться, шуршать янтари и нефриты.

И ветер, резкий ледяной ветер с далеких сверкающих гор, поросших кедром и багульником, пахнет мне в лицо, обожжет скулы, последней щепотью покрестит.

Сидел под деревом, под коим царица Махамайя рожала сына своего, царевича Гаутаму. Сухая кора, плетенья высохшей кожи.

Старое дерево, старая земля. Трещины по земле змеятся от жары. Зимою холод тут наступает. Лютый мороз ударить может. Тогда веселы, в черной шерсти своей, только круторогие яки. Застынут в стойлах, греются изнутри, жуют сухие ветки. Трудно здешним крестьянам якам на зиму травы насушить. На вес золота здесь трава.

И як на вес золота. Черное животное жизнь человека тут спасает.

Все дает: теплую шерсть, сладкое молоко, творог, сыр. Одежду и пищу.

Кто оденет меня в бессмертье мое? Кто даст мне вкусить смерть мою?

Сидел недвижно, трогал кору ладонью. Дерево! Живое.

Зад мой, бедра мои, пятки мои плотно к земле прижаты. Земля живая.

Ощущал: переливает в меня земля тепло свое.

И так сказал: Земля, настанет день — в тебя лягу. Раскроешь яму. Последний дворец мой. Последняя хижина.

Давно ветер гуляет в руинах дворца, где жили отец и мать великого Гаутамы Будды. Ветер перевивает пыль. Блестят на солнце осколки камней. Лианы, белые корни обвивают развалины. Строение человека смертно. Сам человек, как и зверь, смертен.

Где же ты гнездишься, душа, птица? Где обитаешь?

Почему ты одна ты летишь вольно? Никто не остановит.

Так сидел и размышлял и внезапно над деревом услышал хлопанье мощных крыльев. Огромная птица, так подумал, — и передо мной на сухую землю легла от крыльев тень.

Вот так размах! В полнеба!

Поднял голову. Летящее существо солнце мне заслонило.

Так сказал: Птица, кто бы ты ни была, сядь подле меня.

Шорох: крылья задевают ветви. Огромная птица слетела, распласталась в пыли. Раскинула крылья. Смотрел изумленно. Никогда не видел таких.

Широкие серые перья, а по невзрачной краске — огни и сполохи! Красные круги и золотые кольца. Зеленые узоры и слепяще-синие шары. На гордой голове — узор в виде золотого обода с алыми зубцами. Птица, да ты царица!

Повернула голову. Блеснул острый, чуть загнутый книзу клюв.

И так услышал: Человек, не бойся. Я птица Гаруда. Не ко всем прилетаю. Лишь к одиноким, к нетленным царям. Ты — Царь, вижу. Садись на меня!

И так ответил: Не боюсь тебя, птица; но как поднимешь в воздух ты меня?

И видел: огромна, как ковер, у ног расстеленный.

Лег на живот на спину ее. Обхватил ее шею руками.

Когда легко, будто не отяжеленная человеком, взмыла в небо, — засмеялся от радости.

И так летели! Земля сверкала под нами. Проносились, мелькали озера; чисто переливались, ясно и прозрачно, синие, голубые, серые жилы широких и узких рек. Вспыхивали леса осенним огнем. Вершины гор слепили васильковыми сколами. Ковер земли внизу; и я на птице; и наш полет.

Только подумал: снится мне это, — как обернула в полете голову, увенчанную короной, чудная птица, и голос услышал: Не снится, нет! Воистину летишь!

Благодарю тебя, птица Гаруда, так сказал. Крепче шею ее обхватил.

Будто к щеке матери, к теплым перьям щекой прижался.

Ускорился полет. Ветер засвистел в ушах. Земля быстрей побежала под размахом громадных крыльев, и реки, моря, озера, леса, поля и горы слились в единый цветной ветер, бушующий под поджатыми к брюху лапами птицы.

Куда летим, птица Гаруда, так крикнул. Куда?!

Клянусь, услышал я смех! Она смеялась, как женщина, моя птица!

Волосы холодный ветер мне развевал.

И так крикнула: разве спрашиваешь ты ноги свои, куда идут?! Разве мысль свою спрашиваешь, куда летит?!

Засмеялся в ответ. Крепче шею обхватил! Косилась на меня холодным, веселым жарким глазом в красном, золотом ободе. Вытянутые ноги мои чуяли, как топорщатся жесткие перья ее хвоста.

Когда земля моя внизу, под брюхом летящей птицы, стала сизой и далекой, как сизый дым пастушьего костра в горах, на высоком перевале, сердце мое замерло. Застонало. Боль почувствовал. Будто прощаюсь.

Больно, спросила меня птица моя Гаруда, больно тебе, Путник?

Больно, так сказал, и губы сами нашли теплые, сладкие на ветру перья.

Летел и целовал птицу в шею. И смеялась она.

Больно, думаешь, что не вернемся?! — крикнула так.

И клекот ее птичий стал, не человечий.

И все понял я.

Понял: улетаем, и навсегда.

И крикнул во все горло: Стой, птица! Повремени! Рано еще!

А уже лютый синий холод подзвездного простора начал руки, ноги мои обнимать.

Рано, кричит, рано?! Испугался?! Зачем тогда радовался мне, зачем полетел со мной?!

И так кричу, а ветер крик заглушает: Потому что лететь захотел! Полет — свобода! Свобода — небо! Небо — дом Бога моего!

И так кричит мне: Так летим! Покинь все! Забудь землю! Будем в небе царить! Ты — Царь, я — царица Гаруда! Вечно между звезд летать будем!

Нет, кричу, нет! Люди! Люди!

Что люди, кричит?!

Люди мои, кричу ей! Люди, на земле оставленные! Хочу им помочь! Хочу показать Свет!

И так кричит мне: Как жили во тьме, так жить и будут!

И тогда крепче обнял птицу за шею. Обхватил ее спину ногами. Слился с ней.

И тихо сказал, прошептал: Люблю тебя. Люблю живое. За живое — умру. И воскресну.

И услышала меня.

Крылья махать перестали. Сильное тело заскользило по волне ветра вниз.

И видел, как навстречу мне летит земля моя — горы и долины, пустыни и водоемы.

И слышал уже, как шелестит на ветру малая сухая травинка, былинка при дороге.

Глаза закрыты. И с закрытыми — вижу.

Только не видел, как лапами птица Гаруда в землю вцепилась. Как крылья сложила.

Не помнил, как со спины птичьей наземь скатился.

И так лежал. Долго. Долго.

А очнулся — под деревом Будды лежу. Под деревом царицы Махамайи.

Солнце. Пыль лезет в ноздри. Около глаза зрячего трещина по земле.

Из трещины земной червь вылезает, ползет. Живой.

Живой и я пребыл. Не утонул в небесах.

На спину перекатился. Голову закинул, затылком землю чуял.

Облака медленно, важно шли надо мной. Смыкали прозрачные руки. Хоровод водили. Истончались, испарялись. Исчезали навек. Густая синева лилась на меня, обливала всего холодом, святостью, волей.

Где ты, парчовая, сине-алая, шелковая моя птица Гаруда? Где глаз твой и клюв твой? Где тепло летящей спины твоей? Птица… царица… женщина…

Из глаз по вискам на выжженную землю горячие слезы лились.

На другое утро так сказал купцам: Друзья, любимые. Дальше идем. Совершаем еще переход. Алмазные горы встанут. Жесткие камни осыпятся из-под ног в пропасть. Бодритесь, не спите, молитесь. В путь!

И услышал, как Розовый Тюрбан тихо прошептал, неслышно: Доколе идти? Мучиться, спать при дороге? Дорогая плата за встречу с Царственным Светом!

И понял он: я — его — услыхал.

И красными стали щеки его. И опустил голову.

Так сказал, тоже очень тихо, ему одному: Друг, не жалей ни о чем.

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. БАЙКАЛЬСКАЯ МОЛИТВА

Старый рыбак сидел в просмоленной долбленке и видел: старик, его ровесник, подошел близко к воде и встал на колени перед Озером.

Рыбак закурил чинарик, смолил, вдыхал острый веселящий дым, думал о жизни.

Думал о рыбе.

О жене сердитой, толстощекой визгунье, думал. Матюгами плюется, красоту потеряла, за что любить? О внуках, что в городе пьют-гуляют.

Очень надо думать о мимохожем старике, бродяге, что на колени, дурак, перед Озером встал!

Лучше бы в церковь взошел помолиться.

Нет, точно, придурок. Вместо шапки башка обвязана бабьим платком, навроде тюрбана. Баба, жалеючи, со своей головы стянула, ему подарила, дура, от чистого сердца. Чтобы уши не отморозил.

Экая жизнь! Кого в ней не навидаешься. Таких вот охламонов тоже. Да их сейчас стало пруд пруди. Жизнь тяжелеет, души не выдерживают ужаса. Человек создан радоваться, а его носом, носом в горе, как щенка в дерьмецо.

Эх ты, горемыка! Милый ты, милый. Ну что ты там себе под нос бормочешь! Кто тебя услышит! Думаешь, тебя Бог услышит? Нужен ты Ему очень, козявка, малявка.

Сегодня стоишь тут на коленках, мерзнешь на култуке; а завтра застынешь, заледенеешь, и люди не похоронят как надо, и собаки съедят тебя, рыбы косточки обсосут.

Рыбак загасил окурок о борт лодки, бросил на дно. В Байкал бросать не стал. Берёг Озеро свое.

Ну хватит зенки вылуплять на бедолагу! Что он дался-то тебе, а, скажи!

Смиренно стоял на коленях на берегу, на камнях Исса, и култук трепал седые космы. Руки сложил, как две долбленки: борт к борту.

Старый рыбак не слышал, что шептал Исса под ветром.

Ветер губы его целовал, целовал щеки.

И так молился Исса, и глаза, запавшие глубоко под лоб, горели тускло, безумно, радостно, нежно:

Свет мой, Свет!

Один на все ответ!

Светить… пылать…

Свет! У тебя есть мать.

У всех у нас есть мать! Была когда-то.

Мы все матери нашей волчата, щенята!

Войну видел. Смерть видел. А ты во мне жила.

Мати Света, молюсь тебе! Спасибо, что Свет родила!

На пороге меня поджидаешь.

Плачешь, плачешь много лет.

Мати Света! Байкал обнимаешь. Жизни моей без тебя нет!

ДНЕВНИК ИССЫ. МИНГ ТИ

сохранившийся пергамент

Мати Света, тихая Мати! Помню тебя. Тихая песня моя — тебе.

Вечером, в чужих горах, при яростном ветре, когда он ломает колеса повозок, рвет шкуры кибиток и гривы выносливых горских лошадей, пою песню тебе.

Сидишь у прозрачного Озера, пряжу прядешь. Синева неба и синева Озера в твоих глазах.

Мати Света, я уже почти дошел до святого места, где обитаешь. Мне совсем немного осталось. Только две горы, три перевала и четыре пропасти, и через них — четыре моста, сплетенных из прутьев, шатких моста.

Мати! Помолись за меня. Я за тебя уж молюсь.

Мы уже в Гималаях. Совершаем переход от Капилавасту до Лхасы.

Скалы громоздятся, утесы разрезают небо над головами. Длинные Космы задыхается, ловит ртом воздух. Боюсь, он оставит караван и сляжет, попросив убежища в любой нищей горской хижине.

Медленно идут лошади. Давно уж поменяли мы верблюдов на лошадей: шесть лет назад, после Кабура. Плечи сечет мокрый снег. В темноте нащупываем тропу, чтобы не свалиться в пропасть.

Пропасть рядом. Она всегда рядом. Нет шага по земле, по тонкой натянутой нити жизни, чтобы не ощутил ее близость.

Чем ближе пропасть — тем неистовей любовь твоя к жизни.

Ибо смерть у тебя за плечами, у тебя под ногами; и переходишь смерть свою по горному шаткому, плетенному из ивовых прутьев висячему мосту, и колеблется мост под тяжестью тела твоего, и понимаешь: душа твоя — вот единственно дорогое, а вовсе не тело твое.

И идешь, качаясь; и дождь и снег бьют, как в барабан, в щеки твои; и это Гималаи твои, это Тибет твой, вот он, впереди, уже совсем немного осталось до высокогорной обители светлого Будды.

Огни в горах. Огни на небесах. Спустились по горной тропе, одежда вся вымокла, и гладкие крупы коней мокро блестели в лунном далеком, призрачном свете.

Свет струился из окна горской хижины.

Вел коня в поводу. Спутники сидели на лошадях своих верхом. Лошади тяжело дышали. Потные бока их поднимались и опускались. Лошади хотели пить и есть. А мы были счастливы: добрались до жилья.

Подошел к двери и постучал в дверь.

Услышал за дверью шаги. Изнутри подошли к двери.

Голос за дверью спросил: Кто вы и откуда вы? Ночь на дворе, и страшно мне!

Сказал, вложив в голос свет и добро, улыбался мокрыми от дождя губами: Мирные путники! Караван торговый, и прошли из Джаггернаута в Калькутту, а оттуда в Раджагриху, а оттуда в Варанаси, а оттуда в Капилавасту, на родину великого Учителя Будды; а оттуда идем в священную Лхасу, и путь наш лежит мимо Божией горы Джомолунгмы, мимо занебесных монастырей, так же отшельники живут, с волосами, текущими с макушки до пят. А из Лхасы пойдем мы к святой горе Кайлас, вечной обители Будды, и там я буду говорить с ним.

Стоящий за дверью выслушал меня, и ему понравились речи мои. Он открыл дверь.

Это была женщина. На ее голове крылатая, в виде птицы, шерстяная шапка, а на плечах — вышитые золотой нитью холщовые полотенца. На шее у женщины висела связка тяжелой бирюзы. В мочках ушей качались подвешенные на рыболовную бечеву тяжелые камни.

В руках женщина держала плошку с бараньим жиром, и огонь горел, и горький запах забивал ноздри. Женщина, я видел это по глазам ее, поняла все, что я говорил ей.

Говорила мне в ответ, и понимал ее, ибо научился говорить на языке жителей гор, и Черная Борода тоже понимал ее, ибо научился языку гор еще в Варанаси; а Розовый Тюрбан не понимал ее, ибо не знал языка гор, а Старый Инжир не слышал ни ее, ни меня, ибо умер он по дороге, еще на пути из Кандагара в Кабур, и там, при дороге, под раскидистым сухим деревом со стволом толщиною в связанные хвосты десяти крокодилов похоронили мы его и прочитали над придорожной могилой светлые молитвы, дабы упокоилась душа его с миром.

И спросил: Женщина, далеко ли до горы по имени Джомолунгма?

И сказала: Погоди, сейчас мужей позову!

Шагнули из тьмы жилища трое мужчин.

Жители гор были одеты в длинные серые, с виду грязные хламиды и такие же, как у женщины, жены их, черные шапки с отогнутыми полями, напоминающими крылья летящей птицы.

Один муж держал в руках флейту. Другой держал конскую сбрую. У третьего руки были пусты, и он улыбался.

И сказал: Радуйтесь, мужья женщины сей! Наш путь лежит к горе, что касается головой чистых небес.

И меня поняли. Один, у кого в руках была флейта, шагнул ко мне, без боязни взял меня за руку и так, рука в руке, вышел со мной на крыльцо. Дождь прекратил лить, не небе звезды. Муж крылатой женщины указал пальцем на северо-восток и радостно сказал так: Вот, гляди! Вершина Джомолунгмы закрывает белизной красную Звезду Лэ.

И, сказав так, поднес деревянную флейту к губам и заиграл тихо и нежно.

Глядел. Сердце взыграло от радости во мне. Скоро, скоро увижу обитель богов! И синее Озеро Учителя Будды; и с живым Буддой, сидящим на берегу бездонного Озера, беседовать буду.

Спутники мои устали, им надо есть и спать, так сказал мужьям крылатой женщины. Господь да возблагодарит вас за доброту вашу!

Вошли в дом женщины той. И муж ее, что держал в руках лошадиную сбрую, постелил нам черные шкуры яков на каменных плитах пола. И муж ее, что стоял с пустыми руками и улыбался, принес нам, усталым и промокшим, чистую и сухую одежду. И переоблачились мы.

Женщина, улыбаясь еще радостнее, чем третий ее муж, принесла нам свежего молока яков, и молоко плескалось в широкогорлом кувшине и в свете светильника с жиром отсвечивало голубым, розовым и синим. На вид вкусное, манящее, молоко источало сладкий запах.

Припадали к кувшину поочередно. Пили жадными, большими глотками, однако думая о друге и оставляя молока друг другу.

Так выпили все молоко из кувшина.

Ложитесь и отдыхайте, сказала нам женщина с золотыми полотенцами на плечах, в крылатой шапке, завтра с восходом солнца встанете рано и снова пуститесь в путь. Путь вам сужден. Путь ваша жизнь. Не свернете с пути.

Удивился знанью ее, и так спросил: Минг Ти, откуда знаешь наше Внутреннее?

И ответила: Откуда знаешь имя мое?

И сказал: Если знаешь Внутреннее мое, знаешь, откуда и я узнал имя твое.

Женщина встала на колени. Сняла с головы крылатую шапку. Ее густые рыжие волосы хлынули, потекли вниз, по плечам ее, по груди, по спине, до каменного пола.

Да, знаю, кто ты, тихо сказала.

И еще тише сказал: Если знаешь, кто я, пойдешь с нами? Оставишь мужей своих? Покажешь мне дорогу в Обитель богов? Узришь вместе со мной синие снега Джомолунгмы? Будешь мо литься святой горе Кайлас, ее же своими руками выстроили древние люди, ростом с погребальный чортен? Преклонишь со мною колена в виду священной Лхасы? Ведь там, именно там, ждет меня синее прозрачное Озеро, глубины великой, тишины бездонной.

И в Озере том, глубоко, видно сквозь толщу воды, плывет золотая рыбка величиною с твой, о женщина, мизинец; и скелет просвечивает сквозь ее нежное восковое тело, и сквозь кости скелета сияет ее малое, нежное сердце. Эта голая рыбка — ты.

Но не поймаю тебя в ладони свои. Выпущу тебя навсегда. Мне нужно только, чтобы ты, именно ты, встретившая меня на пороге Великих Гималаев, пошла туда со мной.

Разделишь ли, пусть на время, жажду мою? Утишишь ли горе мое? Возвеселишься ли радостью моей? У тебя три мужа, я знаю. Это обычай твоей страны. И я не муж тебе. Но я хочу пить из рук твоих не только жирное молоко черных яков, но и простую холодную воду. И, если ты омоешься в горном ручье, рассмеюсь, видя чистую, невинную красоту твою.

Женщина стояла передо мной на коленях. Волосы тихо бежали с ее плеч на пол. Из угла в угол хижины тихо шли мыши, сверкали бусинами глаз. Тускло горел красный огонь в очаге, догорал. Купцы уже спали на расстеленных шкурах, тепло и сладко было им.

Положил руку на голову женщины. Ощутил, как тепла, горяча ее голова под густыми рыжими волосами.

Я пойду с тобой, Путник, так сказала.

Меня зовут Исса, сказал.

И сказала мне: Я знаю, господин. Я видела сон. Сегодня утром дикая птица прилетела с реки Ганги, ее шея была обвязана низкой алых кораллов. И поняла, что придет ко мне родная кровь.

Тихо встал перед ней на колени.

Купцы спали, мужья Минг Ти притворялись, что спят, на деле их уши вращались, как у диких зверей, пытаясь услышать, о чем бессонный путник беседует с их женой.

Рядом, близко стояли на коленях, соприкасаясь руками и бедрами. Чувствовал, как женщина дрожит.

Есть ли у тебя дети, спросил ее.

Знал ответ. Спросил, чтобы она сказала сама.

У меня родился ребенок, он прожил на свете три года и умер, утонул в горной реке, тихо сказала.

И сказал так: Иди со мной в Страну Снегов, к священному Синему Озеру Будды, Глазу Неба, и очистишься там. И Владыка Озера, великий бог снегов, подарит тебе еще ребенка. И еще много детей. И еще много мужей. Ибо счастье женщины — в чадородии, и радость ее — в том, как весело, царственно отдается она любимым мужчинам своим.

А есть ли тот, кто любим сильнее всего, тихо спросила, локтем моего локтя касаясь.

Это тебе решать, тихо ответил, и увидел, как свет глаз моих упал на каменные плиты, и очертил на камнях яркий круг, и в круге света стояла женщина на коленях перед мной, и улыбалась, и плакала, и молилась, и хотела любви.

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: ПРОПАСТЬ

Тяжело брести в горах по узкой тропе.

Так тяжело, что от близости смерти наполняется веселой пустотой медный котел головы.

Ты можешь оступиться, свалиться в пропасть, распяливая рот в крике, каждый миг.

Но каждый следующий миг ты делаешь шаг. Еще один шаг.

Они шли медленно, выверяя шаги и соразмеряя их длину, в связке — каждый обвязался грубой веревкой вокруг пояса, и все соединились одним вервием, как одной кровеносной жилой.

Далеко позади остался Капилавасту, там мой господин сидел под деревом, под ним же в священной роще царица Махамайя родила чудесного младенца Гаутаму; а также под деревом, под ним же в рубище спал последний бродяга, обритый тибетским ножом-пурба, муни, безумец, что глаголил на дорогах равнодушным прохожим о страдании и избавлении от них: великий Будда.

Купцы говорили мальчику моему: Будда здесь родился, может, здесь и остался жить его дух? Нет, отвечал им царь мой, Исса, нет и нет. Нет его тут. Я найду его высоко в горах Тибета. У синего Озера.

Как имя Озеру тому, спрашивали его купцы.

Купцы ли? Они только притворялись купцами — кто стал бы развязывать поклажу, притороченную к бокам вьючных лошадок, и разглядывать, что там: хорезмская бирюза или кабульские финики, скифские меха или сирийские кинжалы? Они давно уже перестали быть купцами — прибыв с караваном в Равалпинди, они распродали все товары, что уцелели после нападенья разбойников близ Кандагара, и, зачарованные речами и нежным светом, исходившим от высокого лба моего мальчика, от его ясных, широко расставленных глаз, — глаза его обнимали все, что было впереди, и все, что находилось сзади; все, что пребывало внизу, и все, что мерцало наверху, — опьяненные светом от чела и рук человека, еще не знавшего, кто он есть и кем будет, навек простились с торговой стезей и обратились просто в странников, каких много течет, медленно перебирая ногами, по длящимся, как витые шерстяные нити, нескончаемым дорогам Азии.

Как имя Озеру тому, вопрошали они Иссу осторожно, боясь, что на излишнее любопытство рассердится он.

А он поднимал плечи вверх, потом опускал вниз, поднимал лицо к солнцу и беззвучно смеялся.

И отступали купцы с расспросами.

А теперь они медленно, рассчитывая нетвердые шаги, брели по узкой, уже брюшка стрекозы, горной тропе. По каменной нити, соединяющей жизни и смерти.

Там, внизу, на дне пропасти, — скелеты упавших со скал путников, кости лошадей и яков, белые черепа собак и ирбисов. Надо сжать зубы и преодолеть подъем. Вот осыпался вниз камень; надо чуть подвинуть ногу к серой плоти скалы, чтобы не заскользила стопа по плоским, гладким как монеты камням, иначе они, весело шурша, увлекут и тебя за собой: и ты полетишь в невесомом танце, раскидывая руки и ноги, не веря, что через минуту умрешь.

— Эй! — тихо сказал Исса, он шел первым, и обернулся. — Эй, Юсуф! Стой!

Розовый Тюрбан, шедший вслед за Иссой, покачнулся и встал.

Встали и остальные путники.

Вслед за ними послушно встали низкорослые, широкозадые, с мохнатыми ногами, тибетские лошадки.

— Что? — так же тихо, чтобы от звука голоса не посыпались вниз камни, произнес Розовый Тюрбан. — Что ты увидел, друг?

— Я увидел ее, — сказал Исса, и голос его был полон солнечной радости.

Длинные Космы, шумно сопя, обливаясь потом, вгляделся вперед, куда безотрывно смотрел Исса. Фыркали лошади. Здесь, в горах, не было надоедливых мух и слепней, не дававших житья животным в долине.

— Что, что? — воскликнул Черная Борода, идущий в связке последним.

— Тише говори, Марк! — прошипел Длинные Космы, перегнув обвязанную холщовым платком голову через простреленное стрелой кочевника плечо. Кровь давно запеклась под повязкой, Исса повязку менял на привалах, но все равно рана загноилась, и в ней, когда Исса обнажал ее, копошились белые, как снег, черви. — Скала обвалится!

Розовый Тюрбан прищурился и поднес ладонь к глазам. Солнце било в глаза острыми копьями лучей.

— Кого ты видишь, Исса?

— Ее, — голос Иссы был весел и тверд. — Она идет. Она ведет нас. Зовет нас! Неужели вы не видите?

Я видел, я. Тонкая белая, будто сотканная из чистейшего метельного, снежного полотна, женская тень скользила, струилась водопадом по отвесной страшной скале. Парила над обрывом. Перелетала над пропастью.

Вздрогнул: родная! — понял: ангелица, — и спросил себя: чью душу хранит, мертвую или живую? — и видел, как лицо Иссы преисполняется счастьем. Мальчик глядел на Ту, что ведет мужчину к цели, чтобы не оступился он, не погиб, не разбился.

Ветер высушил его губы. Золотой шелк юной смешной бородки занавесил обгоревшие на солнце щеки. Черная, обветренная кожа и парчовое золото бороды. Мощная, слепящая синь глаз, два горных озера на живом лице, и тихая улыбка нежностью соперничает с женской, с детской.

Прекрасный мой мальчик все глядел вперед, и я видел то, что видел он.

Белая снежная тень взметнулась. Рванулся на ветру подол платья. По краю подола вспыхнули, заструились огни. Женщина, идущая впереди, подняла руку. Она махала путникам. Приглашала: сюда, сюда! За мной!

Исса опять оглянулся на купцов.

— Эй, неужели не видите ее?

— Я вижу! — медленно, раздельно сказал Розовый Тюрбан. — Вижу!

Солнце пекло, а они все дрожали от холода. Исса вчера рассказывал им, как тибетские монахи побеждают холод внутренним теплом тумо. Садятся, скрестив ноги, голые, лишь шкура чресла прикрывает, на снегу и на ветру, ночью, под звездами. Руки на колени кладут. И так сидят. Вызывают мыслью внутри себя огонь. Разжигают внутри, под ребрами, огромный костер. И греются в могучем пламени незримого костра.

Знают: пламя может вырваться наружу, когда злой час придет! Спасти. Или погубить. Третьего не дано.

— И я тоже вижу! — тихо молвил Длинные Космы. — Вижу!

Черная Борода долго, мучая суженные светом зрачки, вглядывался в резкие тени, в синий и розовый снег, в непроглядную черноту ущелий, в голубые друзы ледников. И его губы раскрылись. И он выдохнул смущенно:

— И я вижу! Вижу!

— Веди нас! — Глаза Иссы светились, переливались радостью и любовью. Я видел, сейчас он весь превратился в любовь. Он любил белый призрак в горах, как не любил еще никогда никакую живую женщину на земле. И полюбит ли так? — Идем вослед тебе!

Розовый Тюрбан крепко схватился за веревку, висящую в воздухе, идущую от спины Иссы. Черная Борода вздернул бороду вверх. Мохноногая лошадь заржала. Зазвенел камень, в пропасть катясь.

Исса сделал шаг по тропе.

И только я, я один знал, что никто из купцов на самом деле не увидел никакой женщины в мареве гор.

И только Длинные Космы сделал первый шаг вслед за Розовым Тюрбаном, как нога его подвернулась, колени подкосились, руки не удержали веревку, схватили ветер и пустоту, ступни вывернулись и вверх взлетели, а тело, охваченное отчаяньем, как огнем, полетело вниз, только вниз, все вниз и вниз! И заорал Розовый Тюрбан, надсаживая глотку, и пытался ухватиться за рвущуюся, ненадежную веревку.

И оборвалась веревка именно в том месте, где истончилась более всего.

Длинные Космы освободился. Он летел вниз один, свободный от пут, забывший свой путь, и конечности его молотили, били промороженный дотла воздух, и длинные космы его летели по ветру черным флагом, и его рана, с белыми, цвета льда, червями в ней тоже летела, стремительно летела к земле вместе с ним, со всей его необъятной, последней жизнью.

И когда он долетел до самого низа и разбился об острые безмолвные камни на дне ущелья, Исса поднял руку над пропастью, левую руку, от сердца, ладонью вниз; и, словно лицо, смотрела голая ладонь на распростертое далеко внизу бедное тело, и из ладони ударил вниз пучок яркого света, достиг еще теплой, еще содрогающейся плоти и поцеловал ее, опахнул ее, закрыл ее плотным парчовым погребальным покрывалом.

И я, зависнув в воздухе над теменем господина моего Иссы, сжав невидимые руки в жесте боли и сожаленья, плакал незримыми слезами о маленькой человечьей смерти; еще много таких смертей увидит мой мальчик, идя по земле своей. Еще много слез прольет. Много еще благословений даст. Ладонь его устанет свет струить. Губы — слова любви шептать. И только сердце его не устанет жить, ибо я, я один знаю: это сердце бессмертно.

— Господи, прими душу…

Розовый Тюрбан плакал в голос, не стыдясь. Над путниками пролетела птица. Ледяные крылья, ледяной клюв. Прощай, белая птица. Снежная крупка ударила в лица, разбилась. Черная Борода плотнее затянул веревку на животе. Сложил руки, помолился. Одна моя небесная слеза упала Иссе на затылок. Он вздернул голову. Дернулся, как от ожога. Я видел, как глубоководным, изумрудным страшным светом, странно-радостным, жестоким в виду смерти, горят изнутри его широко, как у быка, неподвижно под куполом— лбом стоящие глаза.

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ВЫСТРЕЛ ОХОТНИКА

Ноги, идите. Ноги, бредите. Вы же такие выносливые, ноги.

И Озеро рядом. Оно дает мне силу.

Исса добрел до поселка. Вон его крыши. Двери все плотно закрыты. Исход зимы; излом весны. Бури еще будут, еще потреплют тебя и твой зипун. Ах, нет, мой солнечный плащ потреплют, мой нежнотканый хитон.

В поселке живут люди. Люди, люди. Не звери же! А хоть и звери. Люди — звери, а звери — люди. Так часто бывает. В деревне без коровы, без быка, без лошади нельзя. Молодые вместо лошади заводят машину. Смеются: молоко мы и в магазине купим! Из картонной коробочки попьем!

Один мир сменяется другим. Живое — железным. Истинное — поддельным.

Исса шел и шел, и легок был его шаг. Так казалось ему.

А со стороны глянуть — ну идет старый мужик, ноги переставляет через силу; может, выпил, а может, спину прострелило. Люди! Люди! Это Исса идет. Что ж вы Иссу не встречаете?

Тишина. Солнце брызгает на крыши. Черные бревна вросших в землю домов тяжелы и огромны. Как люди те чугунные бревна таскали? На канатах из тайги волокли? На санках возили? Самая крепкая древесина — у лиственницы. Никакой жук за столетья бревно не проточит, не прогрызет.

Исса сделал шаг, еще шаг, и тут под ноги ему выкатился белый пес. Лайка. Охотничья собака.

Башку вздернула! Залаяла заливисто!

— Ах ты батюшки, — разлепил Исса застывшие губы, — ах ты собаченька…

Руку протянул. Лайка разинула пасть. Розовый язык мотался. Собака улыбалась.

Улыбнулся Исса.

— Гуляешь?

Лайка вильнула хвостом-кренделем. Заскрипели по снегу шаги.

— Чо со псом моим заигрывашь?! Отзынь! Бродяга!

Исса поднял голову. Охотник, в коротком полушубке, винтовка за плечами, борода лопатой, громоздил друг на дружку кудлатые брови. Сердился. Что этот приблуда творит тут? Откуда старый журавель перелетный?!

— А ну прочь пошел! Чо вылупился! Давай! Шуруй!

Замахнулся. Дубленый локоть выставил. Морда злая.

У собаки добрее.

Исса втянул носом воздух. От бороды охотника тянуло табаком. Дуло винтовки возвышалось у него над головой, как черного воска свеча.

— Зачем гонишь? Я не сделаю зла. Ни тебе. Никому.

Волосяная лопата дрогнула. Сердитый прищур заискрился. Исса видел: охотник услышал, что он сказал.

— Зла… Зло… Шатаетеся тут! Всякия! Старикан ведь. Чо, старуха, што ль, померла?

— Померла, — тихо сказал Исса и наклонил голову.

— А-а. — Грубые крючья мужичьих пальцев напряглись, рука скользнула в карман, видать, искала там табак и бумагу для самокрутки. Не нашла: карман пустой был. Наружу выгребла рука две пуговицы и пару стреляных гильз. — Ну тада понятно дело. Однако! И чо? — Воззрился на Иссу все равно буравяще, дотошно. — Чо те в поселке-то робить? Ты давай вот каво. Двигай, двигай. Дале, дале. У нас — не застревай.

— Я не застряну, — в улыбке растянулись холодные губы Иссы. — Я — только — ну, отдохну… поем…

— А чо, на жратву деньги есть?! Или надеешься — кто угостит?!

— Ни на что я не надеюсь. Прости, мужик, если я…

Обернулся, чтобы идти прочь. «Старовер, что ли? Или угрюмец такой, злюка?» Сделал шаг. Другой. И повернулся опять к охотнику. И улыбнулся еще раз:

— Я — Исса.

— Фью-у-у-у!

А вокруг них обоих — незаметно — непонятно, как — неслышно, невидно — собралась, толклась черной меховой мошкарой, на морозе двигалась и шевелилась многоруко-многоного, уже стояла толпа: и когда сельчане прибежали? — и откуда их двоих увидали, из каких таких окон, плотно-наплотно закрытых ставнями? — и зачем накинули кто что, кто дубленки, кто пальтишки, кто кофтенки, кто сапоги, кто катанки, кто тапки на босу ногу — и сюда, сюда, на солнечный пригорок, и пригревает солнце, и ползет талый снег под босыми ногами Иссы, под сапожищами громилы-охотника синей, серой слюдой!

Вокруг них люди. Люди переминаются с ноги на ногу. Люди пялятся на них. На Иссу. Чем Исса странен им? Да всем. Видят они его зипун? Нет! Видят они его светлый, тресветлый, на солнце горящий плащ.

— Эй! — крикнул парень, рожа в конопушках, ушанка на затылке. — Интересный ты какой, дядь, а! Ты это, какой-то не наш! Весь прям ты светисся!

Старухи молчали грозно. Мужики курили. Дым развеивал легкий ветерок, теплый шелонник. Теплый будет нынче денек. Зверям в лесу — ох радостно. Весну почуют.

— Я издалека к вам, — сказал Исса тихо, и его вся толпа услышала.

— И чо? — выкрикнула баба в белой шали с кистями. Баба стремительно, жадно и ловко лузгала кедровые орешки: раз-раз, засовывала меж щербатых беличьих зубов — мякоть разжевывала — и шкурку далеко в сугроб плевала. — Ну издаля. А чо ты и правда сияшь?!

Слышал Исса вокруг шепоты, переругиванья, вскрики, взлеты голосов: «Эй, глянь… мужик-то светится!.. черт, как лимон на блюде… весь, блин, золотой… да не, ребята, это солнышко седня!.. нет, прикинь, старик-то не прост… да, не прост… чо-то тут неладно!.. а чо это он вроде сперва в зипуне был… а щас вроде как в плаще?.. а ты спроси его… спроси… ты!.. давай!.. не робей!..»

Из толпы выступил высокий мужик. Куртка нараспашку. Шапку на затылок ладонью смущенно сдвинул.

— Каво-то тут, братцы, неладно. Отчего мы здесь все? — Людей глазами обвел. — Чо мы сюда-то прибегли? Чо мы, бродяг никогда не видали? А?!

Толпа молчала.

Исса не опускал головы.

— Ты! — крикнул рослый мужик, и при крике ушанка с его головы свалилась в снег. — Чо ты горишь весь?! Чо мы к тебе сюда собрались, а?! Ну ты, давай объясняй! Кто ты такой, ё-кэ-лэ-мэ-нэ!

И тогда Исса сделал шаг вперед.

Только один шаг.

И вся толпа, как по команде, отступила на шаг.

— Я? — Он облизнул сухие губы. Шелонник нежно дул ему в лицо. — Я Исса. Я мальчик. Я многого не знаю. Не понимаю. Я пустился в путь, чтобы найти Свет. И обнять его.

Люди угрюмо молчали. Потом веснушчатый парень хрипло крикнул:

— Чо, чо?! Свет?! Ну ты даешь!

Баба в платке с кистями смачно плюнула в снег ореховую шелуху. Зубы ее работали резво и быстро, зубодробильня молола безотказно, пунцовые круглые, толстые щеки горели красными пожарными лампами.

— Да. Свет. В мире есть место, где живет Свет. Он… — Исса робко глянул себе через плечо. — Он живет, думаю так, в Озере. Не думаю. А знаю.

— В Байкале, што ль?! — крикнул охотник. Он уже вовсю дымил самокруткой. Кто-то добрый отсыпал ему махры. Щеки его румянились на ветру, уши топырились, кончик носа трясся возмущенно, в узких глазах прыгала, как росомаха с ветки на ветку, рьяная, плохая насмешка. — В нашем, што ль, Байкале?! Ух ты! Во загнул!

Толпа хотела расхохотаться, расколыхаться в гудящем хохоте и гоготе — и не смогла.

Стояли молча.

Исса понял — надо говорить.

Еще он понял: они все готовятся к чему-то, собираются, подбираются, как зверь перед прыжком. Руки-ноги к себе жмут. Подбородки вздергивают. Зубы стискивают.

«Надо успеть, прежде чем они…»

— Вся наша жизнь не такая! Мы ее просаживаем… прокуриваем! Мы воюем. Убиваем! Мы даже любить не умеем!

Мужик в бабу себя всаживает… пыхтит… а есть любовь другая! Другая!

— А ты чо, знашь таку любовь?!

Баба взвизгнула, лайка взлаяла.

А может, это собака крикнула человечьим голосом?

— Главное на свете — Свет! Только никто из вас, слышите, никто не задумался, отчего — Свет! Где — он! Зачем — он! Так всю жизнь и колготитесь, шуршите… шарахаетесь… во тьме! А ведь это так просто: Свет! Если тебе он залил лицо — улыбнись ему! Если он вспыхнул под ребрами — пойди, куда он поведет! Человек — скот, Свет — пастух!

— Эй ты! Человек не скот! — пронзительно крикнул конопатый парень.

— Скот — не ругань. Скот — святой! Корова — святая! Лошадь — святая! Вы машинами, железяками дворы забили! Вы жизнь — забыли! Мы тоже скот! И мы идем за Поводырем! Глядите!

Исса выбросил руку в сторону Байкала. Солнце свободно гуляло, ходило и играло по его гладкому зимнему водяному стеклу. Солнце плясало и веселилось, просвечивало воды насквозь, и каждый имел возможность видеть, как изнутри, со дна Байкала, тянутся, протягиваются широкие световые полотнища к летящим из зенита солнечным стрелам; битва неба и воды, и нет в ней победителя.

А люди стояли ровно посреди двух миров и не понимали, кто они, зачем они тут, зачем родились на свет и отбывают срок жизни как повинность, как тюрьму, как наказанье.

Народ глядел. Сначала на Байкал. Потом на Иссу. Исса улыбался торжествующе. Все видели его беззубый рот.

Ближе подступила толпа. Теснее смыкалось кольцо.

«Сейчас бить будут. Рядом с жилищем Света! Я для них — больной, опасный».

Обе руки Исса поднял. В последний раз. В последний раз…

— Ладьте лодки! Плывите к Свету! Не бойтесь его! Вы еще успеете. Важно — успеть! Успеть! Ус-петь! Слышите… Не бойтесь…

Круглая галька ударила ему в грудь. Он шатнулся.

— Меня…

И тут толпа как с цепи сорвалась. Распоясалась враз. Озверела. Зубы оскалились. На Иссу побежали, крича и вереща, навалились люди, повалили его на снег; били; били кулаками, палками, мальчишки, набрав за пазуху прибрежной гальки, с восторгом бросали в него камнями. Мужики пинали сапогами в бока. Его сияющий плащ обратился опять в обтерханный зипун — иначе плохо пришлось бы ему, крепкие чугунные ноги ребра б ему все отбили, почки— печенки.

И когда люди стали его бить-лупить — странным образом свет, исходящий от него, исчез. Пропал. Растаял.

Отпрянул народ. Поняли: бьют простого, бедного, несчастного мужика. Старика. Бродягу. Эх, люди! Он вам про любовь, а вы его — ногами…

Лежал на холодной земле. Лицом к небу. Лицо обросло бороденкой. Безумное, радостное. Чему радуешься, старик, ведь отдубасили тебя почем зря!

Опять все кругом стояли. Черным молчащим кругом. Чего ждали?

Молчали. Угасли крики. Кто растерян. Кто мрачен. Кто — думку гоняет: вот побили мужика, и ведь ни за что.

Перекатился Исса со спины на бок. Встал. Медленно. Вы— стонал боль. Устыдился стона своего. Губу закусил. Упер ладони в согнутые колени. Так стоял, сгорбился.

— Божечки, Божечки… и каво ж это мы…

Голос слабый, истонченный, старушечий, над набыченными головами.

Бороденка Иссы дрожала. Вот и побит он камнями. Галькой милой, гладкой, байкальской. За что? А ни за что. Так водится меж людьми.

Еще радостнее высветился лик.

Пуля вжикнула над ухом.

Охотник! Он выстрелил в него.

Не так, чтобы попасть; чтобы попугать.

«Зима-лето-попугай, наше лето не пугай… наше… лето…»

— Не стреляй! Не стре…

Выпрямился Исса. Прямо стоял, железный гвоздь. Глаза яснели, ярчели.

— …ляй!

Еще выстрел раскатился. Грохнуло эхо вдалеке. Под ветром загудел, зашатался черный кедрач. Синяя вода Озера бесстрастна, молчалива, гладко горит под солнцем, и мороз, мороз.

Легкий, чистый, звонкий, ласковый морозец. Не закусает. Не загрызет.

Ах, зверь…

«Звери. Люди — звери. Люди — звери?!»

Выстрел! И — мимо. Да что он мимо-то все стреляет, ублюдок?! Зачем?! Плохая я дичь, выходит, так?!

Исса улыбнулся, ворот на груди рванул.

На глазах у толпы зипун в светлоструящийся плащ обратился.

Или так ему, ему одному, упорно, упрямо казалось?

— Пошел отсюда!

Хриплый, полупьяный бас ударил его в грудь, как увесистый булыжник. Пошатнулся. Вода тоже шатнулась. Стала набок, наискось, будто синее зеркало в старом доме перекривилось, со стены поползло.

— Ты, слышал, нет?!

Исса поднял руки. Они тряслись.

— Зачем вы… так…

«Ты знаешь, зачем они так. Знаешь, зачем!»

Повернулся. Пошел. Нога за ногу. Качался. Ловил воздух руками.

— Ба, люди, — из-за щербатых зубов бабы, лузгающей орешки, выпал орех злой и гнилой, — да он надрался, однако! А он, это! Ну, видать! Больной заразный! Гони его, — обернулась, кисти платка метелью махнули, — Иван Семеныч!

«Три раза стрельнул. Больше не будет».

Исса шел по берегу. Галька плыла, осыпалась под ногами. Небо плыло и падало. Байкал наваливался тяжестью. Он слеп. Опять прозревал. Шел. Знал: в спину не выстрелят.

Охотник стоял, не опустив ружье. Руки занемели. Спина идущего, уходящего вдоль по берегу так и моталась на мушке. Плюнул изо рта самокрутный окурок. Полы полушубка мотал ветер. Эх, тепло, даром что зима. Эх, мороз, мороз, не морозь меня!

Идет зверь. Уйдет. Человек, что ты, это ж человек!

Беззащитный. Вы все выгнали его. Ты — в него — стрелял.

Стрелял, да промазал.

А он бы — стрелял в тебя?! Ровесник, видать, твой. А может, вы с ним… когда-то… ребятками… снежный городок брали?! Белок — в тайге — первых — били…

Уходит. Уходит.

И до того тоска выкрутила, как тряпку, сердце охотника, что застонал он, кинул ружье на снег, сел на корточки, поднял лицо к небу и завыл, завыл страшно, волчино, длинно.

— У-у-у-у… оу-у-у-у!..

— Будя, Семеныч. — Баба в платке с кистями плюнула наземь ореховую шкурку. — Позабавились, и будя! — Плюнула смачно, вослед идущему. — Проваливай! Смуту навел! Семеныч, — в кармане дубленки поковырялась серьезно, вдумчиво, — орешков хошь?

Выловила горсть орехов. Разжала руку. На ладони охотнику протянула.

Охотник обдал ее ледяной водой ненавидящего взгляда.

— Грызи сама свои орехи, Дашка. Уходит он. Уходит!

— А ты пойди, — хохоток крапивой обжег кривые обветренные губы бабы, — догони!

Охотник наклонился, будто Богу кланялся, поднял ружье.

Исса шел, шел по берегу. Уходил. Они прогнали его. Он не их. Он чужой. Нет ему среди них места. Пусть найдет себе другой шалаш. Логово. Яму в тайге разроет. Заляжет, как зверь. Человек — зверь. Зверь человек, ты слышишь?!

Новую цигарку дрожащими пальцами Семеныч скрутил. Толпа медленно расходилась. Кто весело шел, кто понуро. Потехе конец. А время не кончается. Тянется время, горит на солнце синей водой.

Так стояли: баба лузгала орешки, охотник держал ружье в руках, будто рыбину тяжелую, деревянную, железную, а люди шли и шли, обтекали их, недвижных, как белая вода обтекает угрюмый остров.

Ночь навалилась чугунной плахой. Пригнула к земле. Холод опять взял права. Зима одной левой поборола призрак весны. Ночь и холод, звезды и тьма. Один. Опять один. Люди его не понимают. Люди — гонят его. Это то, зачем он шел сюда, к Озеру?!

— Ты, — тихо и хрипло спросил сам себя, — зачем сюда шел? Ведь ты же к Байкалу пришел. Ведь ты же, бродяга, к Байкалу-то пришел! Мечта-то… ах… сбылась!

Зашелся в кашле. Долго кашлял, согнувшись кочергой. «Я старая, ржавая кочерга, из печи мною, проржавленным и пьяным от тоски, уж никогда не вытащат ни дрова, ни пепел».

Ночная ледяная вода отражала звезды. Спокойное Озеро было еще страшнее, чем Озеро в бурю. Он видел и слышал бурю; теперь пусть увидит и услышит великий покой.

«Ты сам упокоишься скоро. Вот ты идешь; а через минуту не будешь идти. Свалишься. Все мы свалимся. Все застынем горой на берегу безлюдном. А хорошо, должно быть, умирать среди людей! Куда один, один-то прусь?!»

Ему казалось — он видит серебряных рыб, идущих косяками в толще черной воды. Рыбы играли гибкими, почти женскими телами, свивались в клубок, вспыхивали и гасли. То сливались в сплошную яркую стрелу, и она летела в сердце подводной тьмы; то распадалась рыбья стая на множество легких веселых осколков, и ледяные осколки разлетались, разбрасывались по огромному мраку, и мрак поджигался радостью бессчетных живых искр. Вот он Свет. Вот он, там, в глубине. Что ж я делаю здесь, на поверхности железного, ледяного мира?

Шел и шел. Неостановимо. Ноги уже не гнулись, а он все шел. Как заведенный. Ноги деревянные, ноги стальные. Костяные. Идти — вот последнее, что осталось.

Надо идти всю ночь, так и идти по берегу, а то замерзнешь.

Только не садись. Не ложись. Не сворачивайся в клубок старым котом.

Ты не кочерга. Ты не сапог. Ты не кот. Ты не зверь. Ты человек.

Ноги ступали по снегу. По самому краю окостеневшего от мороза берега. Ноги ступали по воде. Уже по ночной шуге ступали. «Я умею ходить по воде. Я могу ходить по воде! Я только… немного забыл… я вспомню!.. сейчас…»

Ему грезилось — впереди круглобокий карбас. Лениво качается на слабой волне. На борту карбаса люди. Рыбаки. Полушубки новые, катанки крепкие. Мороз не проберет. Курят. Переругиваются. Иные водку пьют, передавая бутыль из рук в руки. Закуски нет: ветром закусывают. Обшлагом занюхивают.

Может, шубой укроют… может, водки глоток дадут… глотнуть — и вообразить, что брусникой моченой закусил… ох, хорошо!..

Жаркий мех зверя. Кислая моченая ягода. Белая, ртутная водка.

Вот все земное счастье.

Все?!

За спиной учуял шаги. Шорох шагов все ближе. Встал. Не оборачивался. Человек по берегу бежал за ним. «Если тот охотник — пусть поохотится. Жизни не жалко! А чего же жаль-то? А вот… ее…»

Встала перед глазами беленькая, кудрявенькая музыкантша, Лидия. Волшебное виденье, брысь. Зачем старику баба? Уже ни за чем. Стреляй, Иван Семеныч! Поскорее охота…

Обернулся! Руки раскинул.

К нему по берегу бежала, спотыкаясь, падая и вставая и опять протягивая вперед руки, сломя голову бежала эта девчонка, эта мамашка молодая, эта зверушка в веснушках, эта растрепа, эта…

— Ленка! Шубина!

И он руки вытянул. И сам потянулся весь, вперед, за руками.

И в снег свалился.

Ленка Шубина подбежала. Дышала тяжело, горячо и с под— хрипом. Обняла его. Затормошила. Поднимать стала. Я тяжелый! Ты легкий, ты же легкий как перышко… Вместе встали. Таращились друг на друга. Глаза двух рыб. Глаза двух соболей.

Весь мир — черный кедр, и мы — два соболя в его колючих ветвях.

— Ты это… Прости их… Ну прости, да?! Они же сами не того… не того… Люди же щас знаешь какие злые стали?! Ничо не понимают люди, ну… Прости, ну!

Исса положил руки Ленке Шубиной на плечи.

— Ты за мной… за этим бежала?

Веснушки на лице-яйце, и рыженькие космы по обе стороны лыжной шапки, и шубка распахнута, и молочком пахнет, и дитем, и зверем, и сосной. Неужели она одна тут, в поселке, человек?

— Ну да… — Шмыгнула носом. — Да, да! И не… не только…

— Ты это… — Ее лицо стало еще ближе. — Домой беги… Уж ночь…

— Ночь, — выдохнула. — Ну и что, ночь! Мы же с тобой ночные. Мы знаешь кто? Мы…

— Не говори. — Положил руку ей на губы. Губы руку обожгли. — Я и сам знаю.

Обнялись. Подошли к черной воде. Улыбнулись друг другу. Тела стали длинными, узкими, вытягивались сонно, медленно, радостно. Руки и ноги исчезали. Остроугольно торчали головы. Белыми, красными жемчугами горели хохочущие глаза. Хвосты вились в крупные кольца. Две серебряные рыбы поползли к воде, нырнули в плотную чернь, закрутились, заюлили: танцевали, обнимались, кружились. Влились в серебряный хоровод омулей и ленков. Два сига? Два ельца?

Два омуля, да, два омуля мы, и нет воды слаще, и нет ночи огромней.

Какой чудный сон, Ленка. Ты моя дочка? Ты жена моя? Ты мать моя?

Я белая рыба твоя. Уплывем. Путь дальний!

Толща темно-синей, густо-зеленой воды раздалась, распалась, распахнулась зевом черной печи, и два омуля, взыграв хвостами, канули в нее, упали, растаяли, исчезли.

ДНЕВНИК ИССЫ. БОГИНЯ ГОРЫ КАЙЛАС

сохранившийся пергамент

Переход наш к Лхасе был тяжелым. Более тяжелого перехода в горах не испытывал.

После гибели Длинных Косм, нашего друга Джохара, больше молчал. Слов не ронял понапрасну.

Чем выше поднимаешься в горы — тем крепче и длиннее молчание.

Человек не разговаривает в горах с человеком, чтобы развлечь себя или другого. В высоких горах мало воздуха. Трудно дышать. Тяжело говорить.

А еще в горах есть Порог.

Он называется Порог Смерти.

Если ты поднимаешься в горы и без разрешения богов переступаешь этот Порог, тебя ждет смерть.

Если ты подходишь к Порогу, и ясно ощущаешь Его, и встаешь перед ним на колени, и просишь соизволения продолжить свой путь, и все равно идешь дальше, — тебя ждет смерть.

Если ты слушаешь и слышишь, что тебе скажут боги, когда ты приблизишься к Порогу, — ты можешь избегнуть смерти.

Горы не желают смерти. Горы не убивают. Горы — перевернутые чаши неба; из них небо пьет силу земли. Это человек, вообразив себя властелином земли, бездумно переступает Порог.

Помолись у Порога. Если тебя не пустят дальше — не ходи.

Если тебя пустят дальше — иди, даже если тебя ждет смерть.

Тогда твоя смерть будет началом новой жизни в небесах, которые ты еще не видел, не знаешь.

Приближались к Лхасе; об этом нам сказали путники.

Встретили на горной тропе караван яков. Мохнатые черные яки шли медленно и важно. Люди, сидя верхом на яках, молчали. И мы молчали. Караван поравнялся с нами, и жестом показал Розовому Тюрбану и Черной Бороде: давай уступим дорогу.

Взобрались на придорожные валуны, и яки медленно, гордо, гладя косматыми брюхами плоские камни, прошли мимо нас. На их спинах покачивались сонные люди и тяжелая поклажа.

И спросил, когда стали видны лишь спины странников: Джомолунгма ли эта гора?

И показал на высокую гору. Снега на ней ярко освещало солнце, и снег мерцал синим и красным цветом.

Последний путник, сидящий на последнем яке, обернулся и громко, раздельно сказал, чтобы услышали его: да, человек, эта гора зовется Джомолунгма, и горе тому, кто захочет взобраться на нее, не помолясь у Порога.

Наклонил голову и громко сказал, чтобы добрый путник услышал: Не переступим Порог. В Лхасу идем. Скоро ли Священный Город?

Путник, удаляясь, качаясь на широкой спине косматого черного яка, крикнул, и еле разобрал я, ветер голос отнес: Скоро! Лхаса скоро! Готовьтесь! Припадите к ее стопам, облобызайте камни ее! Да не отвергнет она вас, скитальцы!

И повторил тихо: Да не отвергнет.

Розовый Тюрбан и Черная Борода сложили ладони на груди и повторили за мной: Да не отвергнет.

И так шли дальше и дальше. Тропа осыпалась под ногами. Камни шептали: держитесь друг за друга, тогда не умрете.

И держались за руки, а иной раз обвязывали крепкими веревками пояса и связывали веревки узлами. И так шли.

Камни — кости земли. В Тибете мало растений и много камней. Они только с виду незыблемые, вечные. Камни выгрызает ветер, их смывают дожди и слизывают ураганы. Их убивает время.

Человек еще более непрочный, чем камень; но человек владеет Словом.

Слово — первый шаг к Свету. Тот, кто осознал Слово, уже повторил Свет внутри себя как молитву, мантру.

Лицо Розового Тюрбана спалило солнце и исцеловал ветер. Борода Черной Бороды превратилась в стог смоляного сена. И у меня, смиренного Иссы, отросла борода; правда, не такая могучая и длинная, как у Черной Бороды, но уже по грудь, ниже ключиц. Я уже мог видеть бороду свою. Она вилась, и отросли волосы мои, и вились за плечами.

И удивлялся Розовый Тюрбан: Как, Исса, вот неделями не моемся мы, ибо омовения наши происходят близ водопадов или близ горных озер, и не меняем одежду, ибо нет у нас смены, а ту, что на себе носим, постирать негде, да и щелока нет у нас; а ты чистый, будто после омовенья, и благоухаешь, будто умащенный розовым маслом, — что это за чудо? Скажи, может, ты святой?

И смеялся, и отвечал так: Милые! Сам не ведаю, но грязи не знаю. Просто молюсь Свету, и все. Не знаем путь. Но Путь — знаем. Жизнь — горы, путь — узкая тропа. Не думай о грязи, и будешь чист. Не думай о Тьме, и будешь светел.

Так подкрепляли себя веселыми разговорами, преодолевая тяжелый перевал.

И однажды Черная Борода сел на землю, и хватал воздух ртом, и хрипло дышал: задыхался. И сказал я: Друг! Помолись, не переступил ли ты Порог?

И ответил так Черная Борода: Где ты, Исса мой, там и я, слуга твой.

И подул с дальнего перевала холодный ветер, и достиг наших лиц, и заклубились тучи, и свежесть пахнула в лицо Черной Бороде, и улыбнулся он, и наполнился силой он, и встал он.

И так пошли мы дальше, ибо каменный гребень пройден был, и тропа спускалась вниз, и вдали, в нежно-синем тумане, уже видели крыши Лхасы.

И еще через день, сбив ноги в кровь, разделив на троих последний кусок черствой горской лепешки, вошли мы в Священный Город.

Мы видели жилье святых людей. Мы наблюдали: монастыри лепятся к скалам, как ульи.

На улицах Лхасы нам кланялись незнакомые люди. Я шел, неся улыбку на лице, чтобы улыбка освещала мой путь и землю у меня под ногами.

Люди видели улыбку, понимали: не разбойник я.

Нищих домов больше, чем богатых. Двери низкие. Гололобые мальчики играют близ домов в пыли, бросают кости, чертят палочками на земле круги и стрелы. Птицы сидят на крышах. Есть крыши черепичные; есть соломенные; а есть каменные.

На каменной крыше монастыря монах, облаченный в густокрасное одеяние, играет на длинной, громадной дудке. Дудка так велика, что он не может держать ее в руках. Раструб дудки лежит на камнях. Монах надувает щеки, они похожи на мячи. Резкий звук разрезает надвое слух.

Хотели есть. Постучались в дверь наугад. Нам открыл дверь старик. Он был горбат и раскос. Лицо его напоминало бубен. Он сразу понял, что мы голодны. Жестом пригласил в дом. Сели за стол. Жена старика подошла к столу и беззастенчиво глядела на нас. Стара, но красива. Ее сморщенную шею обнимали бусы из крупной, гладко обточенной бирюзы.

Будете ли горячее питье, спросила жена старика.

Мы ответили: Да, будем, с радостью!

Красивая гордая старуха быстро приготовила еду, ее здешние жители едят утром, днем и вечером: насыпала в миску муку, налила молока, быстро и ловко смешала смуглыми морщинистыми пальцами молоко с мукой. Порвала тесто на мелкие белые шарики. Катала их в темных ладонях и выкладывала на глиняное блюдо.

Блюдо подвинула к нам. Сказала так: Ешьте! Вам нужны силы, чтобы еще идти.

И сказал, поглощая белые мучные шарики и запивая их горячим зеленым чаем, где плавали куски бараньего жира: Женщина! Откуда знаешь, что нам еще идти надо?

Усмехнулась старуха. Поправила на черепашьей шее бирюзу. Раскосые глаза, я думал, черные, а оказались синие. Небесные.

Так сказала: Знаю все про тебя. В небе тебя увидала. Ты можешь не питаться пищей человеков. Ты знаешь хлеб небесный.

И тогда вскочил со стула. Стул упал. Глядел прямо в глаза старухе. В ее небо глядел.

И так сказал: Ты! Старая женщина! Зачем ты при всех сказала то, что надо таить глубоко в себе?

Не сказал это, а крикнул.

Черная Борода вскочил. Розовый Тюрбан бросился ко мне. Дрожь прошла по моему телу. Хотел говорить и не мог.

Старуха пристально глядела на меня. Старик подошел. Оба они на меня глядели.

И сказал я так: Мать! И сказал так: Отец!

И заплакали они, и красными от слез стали скулы их.

И упал перед ними на колени.

И схватили они меня за руки мои, и поднимали с полу меня. Руки их ощупывали меня. Они не знали мой язык; я едва говорил на их языке. Но я доподлинно знал: это отец мой и мать.

Твой отец в Назарете, так Черная Борода сказал. Твоя мать далеко за горами, за морями, так мне Розовый Тюрбан сказал. Что твой язык плетет узоры, так спросили они.

Молчал. Старик, мой отец, и старуха, моя мать, обнимали меня. Нежными были иссохшие, старые пальцы ее. Красной краской были разрисованы ладони ее. В ушах у нее висели на толстых серебряных нитях тяжелые камни цвета забытого моря.

Старик сказал: Приготовлю тебе омовенье! Тебе и спутникам твоим!

А старуха сказала: Лепешки вам в путь приготовлю.

И мылись в маленьком каменном сарае близ дома; и горяча была вода, и красно светилось распаренное тело мое. И тер пучками влажной травы спины и исхудалые ребра, и твердые плечи, и крепкие зады друзей моих, братьев моих.

И так сказал: Братья! Ибо вы братья мои. Отдыхайте! Долог был путь, но близок конец пути.

И, чистые и розовые, явились в дом; и плясали вместе со стариком и старухой старинную горскую пляску; и плакал я от радости, видя свет старых родных глаз.

Закончилась пляска, поклонился старой матери моей, поцеловал ее в небесные глаза: в один и в другой.

Переночевав в доме стариков, двинулись в путь.

Вышли на улицу — монах стоит перед нами. Желто-шафрановый донгак, вишневая накидка зэн до пят. Слишком нежное лицо. Щеки соком свеклы намазаны. Глаза блестят безумьем!

Сделал шаг — а монах мне подножку. Упал в пыль. Лицо разбил. Лежу в пыли!

Розовый Тюрбан и Черная Борода бросились к монаху. За руки схватили.

Кричат так: Ты! Нечестивец! Нашего друга искалечил!

Засмеялся монах. Зубы белые. Слишком нежная шея. Извернулся. Ногой Черную Бороду в живот ударил. Черная Борода вцепился ему в ворот желтого донгака. Ворот рванул. Донгак по шву разорвал.

И я увидел женскую грудь.

Не монах! Монахиня!

Откуда ты, так спросил.

Запахивала на груди разорванную одежду. Ссутулилась. Видел я: стыдно ей.

Не стыдись, женщина, так сказал. Зачем ты сделала то, что сделала?

Знаю, кто ты, сказала так. Я хотела тебя остановить. Чтобы ты запомнил меня. Ты разбил лицо; у тебя на губе останется шрам. Когда поглядишься в зеркало — увидишь рубец, вспомнишь меня.

И сказал так: Зачем мне помнить тебя? Кто такая ты, чтобы я помнил тебя? Тысячи тысяч людей прошли перед моими глазами.

Монахиня подошла ко мне. Рядом с собой я слышал дыхание ее. Сквозь разорванное полотно видел юную голую грудь ее.

Я богиня горы Кайлас, так сказала. Слушай и запоминай, что скажу. Иди в Ладак. Потом в Лех. Потом в монастырь Хемис. Прими участие в празднике Чам. Проповедуй монахам, ибо они еще звери, а ты уже не человек. Потом, после праздника Чам, иди к Священному Озеру. Там ты увидишь Будду. Там будешь говорить с ним. Так я тебе говорю, богиня горы Кайлас. Я живу здесь, в Лхасе, под видом монахини. Верь мне.

Поднялся, отряхнул плащ от пыли. Друзья стояли рядом. Слышал тяжелое дыхание их. Слышал легкое дыхание сумасшедшей женщины, называющей себя богиней горы Кайлас. И так сказал: Хорошо, богиня. Я изберу твой путь. Он единственный. Другого нет у меня. Другой жизни нет у меня. Она одна. И мы с тобой одно. Не два. Одно. И повторила монахиня: Не два! Одно! И засмеялась радостно, громко. И стояли Розовый Тюрбан и Черная Борода, и горели сначала ненавистью, потом весельем, потом любовью глаза их.

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ЗВЕРИ И ЛЮДИ

Отряхнувшись от подводного сна, он обнаружил себя сидящим в странной, неглубокой яме, заваленной сухими ветками и еловыми лапами. Кажется, он обморозил руки.

Наклонил голову, грел кулаки дыханьем. Разжал кулаки и лизал, кусал ладони.

Когда пальцы начали болеть немилосердно — взвыл собакой, сам себе засмеялся.

Ленка! Шубина! Зачем за мной бежала? Мне приснилось, мы с тобой стали рыбами. Не к добру это. Глядишь, и утону.

Выбрался из ямы. Ясно, не медвежья. А чья же? Барсук роет глубокую и узкую нору. Может, охотничья ловушка? Значится, я в твоем зверьем доме, Иван Семеныч, заночевал. Спасибо тебе, что выкопал яму. Да святится лопата твоя.

Отдышался. Огляделся. Тайга вокруг. Байкал рядом, дышит: слышно.

С рукавов зипуна иголки сухие, ржавые отряхнул.

Солнце! Ясный денек! Нет, зима с весной точно обнялись в этом году.

Раздвигая сухостой, нащупывая твердую землю под стопой, выбрался к берегу. Кедрач уступил место голым, обласканным ветрами валунам. Исса сел около валуна, уже прогретого солнцем, откинул веселую голову, разжал губы и запел.

— О-а-о! О-а-о! Мир любимый, мир родной! О-а-о! Мир в груди моей одной! О-а-о! Слаще жизни — ничего!

Заскакали по веткам черных кедров белки. Черными, блесткими шкурками вспыхивали, дрожали соболя. Все ниже, ниже спускались к поющему Иссе.

Ближе, ближе! Захрустели в чащобе ветки. Кто-то тяжелый, мощный шел, ломая кусты и стволы. Медведь. Черный, громадный! Вышел на берег. Переваливаясь с боку на бок, подбрел, как подтанцевал, к Иссе. Сел на снег. Песню слушал!

И шли, шли, шли из чащобы, из недр кедрача, выходили к поющему Иссе звери — медведи и волки, лисы и зайцы, барсуки и рыси, росомахи и лоси, и вставали кругом вокруг Иссы, и садились перед ним, обвив хвостами лапы, и глядели на него бусинами бесстрастных, а может, сумасшедших глаз; и пел Исса все громче, и слушали звери все любовнее, и наконец почувствовал Исса, как на них, на него и зверей, опустился с небес невидимый светло-голубой, прозрачный купол, вроде охотничьего шалаша, только призрачный, в воздухе, по ветру плывущий, — и купол этот накрыл их всех разом, и, оказавшись под ним, они все внезапно, и человек Исса и все звери, начали понимать друг друга так, как если бы стали друг другом.

Исса даже петь перестал на миг.

— Эх ты… я — волк… я — куница!..

Волк, с серо-желтой шерстью, старый, матерый, ярко-желтыми страшными, веселыми глазами глядел на него.

Нет. Это он, волк, сидел и глядел; и это он поджимал на снегу захолодавшие большие лапы. И он скалил пасть и вываливал на морозе розовый язык, и язык заворачивался в трубочку, и с кончика языка в снег падала серебряная слюна. А желтые глаза все ярче, страшнее горели праздничным, последним огнем.

Снова запел Исса. Засунул обмороженные руки в рукава зипуна.

— Звери, вы лучше, чем люди! Звери, вы радость моя и надежда! Я — вы, а вы — я. Вот и вся наша семья! Семья — мир живой, мир неубитый. Не ешьте еду из корыта! Ловите свободу, любите свободу! Рожайте, умирайте… но есть память рода! В каждом волке — все волки. В каждой кунице — все куницы! Милые, родные, я стал вами, и это не сон мне снится!

Звери придвигались ближе. Шевелили ушами. Блестели их кожаные мокрые носы. Медведь, как и волк-вожак, что сидел ближе всех волков к Иссе, чуть приоткрыл пасть, и Исса видел желтые старые клыки, и темно-розовую плоть, и знал: вот жизнь, они пришла однажды, и она уйдет, но под прозрачным куполом так никогда не будут сидеть человек и зверь, зверь и человек.

— Чудо, — уже хрипло сказал, а не пропел Исса, — чудо настоящее… Я сподобился чуда…

Старый волк лег брюхом на снег, подполз к Иссе. Положил голову ему на колени.

За волком сидела волчица, у ее серого бока со свалявшейся шерстью копошились пятеро волчат. Она сторожко, внимательно поднимала уши. Не шелохнулась. Странно, у волка глаза были слепяще-желтые, а у волчицы — отчего— то зелено-серые, как два гладко обточенных китайских нефрита. «Как у настоящих мужика и бабы. У него — такие, у нее — сякие».

Медведь раскачивался всем телом, на снегу сидя: туда— сюда, туда-сюда.

Откуда в руках у Иссы появился бубен?

Ах да: он наклонился, у валуна брошенный бубен увидал. Должно, шаманский.

Береста и кожа бубна от дождей и ветров повыцвели.

Это подарок, еще один.

Ну, медведь, берегись!

Исса хвать бубен — и вскочил. Звери глядели. Медведь повел тяжелой башкой, жадными глазами водил за вспыхнувшим, зазвеневшим в воздернутом кулаке Иссы странным кожаным, деревянным кругом.

Исса ударил кулаком в бубен. Подпрыгнул. Еще ударил. Еще подпрыгнул.

— Эх! Пляши, мишка! Жаль, нет у меня коврижки! Так бы тебя угостил — а ты б человеку злому все-все простил!

И стали плясать они оба на снегу — медведь и Исса, и Исса бил в старый шаманский бубен все чаще, все крепче, вызывая громкий, то ледяной, то огненный звон, и звенели колокольцы, и гремели колокола, и гудела земля под ногами. Медведь тяжело переваливался с ноги на ногу, все его грузное, черное тело ходуном ходило под густой шерстью, бубен бил чаще, настойчивей, злее, и быстрее двигались ноги медведя, и махал он лапами, пытаясь поймать улетающий звон — не тут-то было! Звенела тайга! Звенел мир! Звенели сугробы, сотрясались в бешеном звоне длинноиглые кедры и черные пихты, похожие на черные длинные копья! Пляши, медведь! Пляши со мной! Никто ведь и никогда так больше не спляшет! Люди пляшут друг с другом — а думают, как лучше, изощренней и больнее друг друга убить. Танец — не для убийства. Танец наш — для всех зверей: они так стосковались по забытой, замученной музыке мира! Да, весь мир — музыка, и мы — ноты в нем! Да, танец весь мир, и мы — танцоры!

Лапы медведя утаптывали снег. Блестели на солнце валуны. Вода светилась изнутри, и звери видели ходящих внутри опасной воды великих рыб. Бубен бил все оглушительней, все яростней. Эх! Да! Горе не беда! Пляши, медведь, а давай реветь! Ревом мир сотрясем! Ревом все из себя повытрясем! Боль… гарь… пыль… сожженые леса… выстрелы… пули… ловчие ямы… капканы… ложь и обман… ложь!.. и обман…

Бубен вывалился из руки Иссы и отлетел далеко. Тощая, голодная лиса подошла, наклонив остроносую хитрую голову, и со всех сторон обнюхала бубен. Глаза ее тоскливо сказали: «Не съешь твою деревяшку с колокольцами, глупый человек».

И тогда Исса раскинул руки и взвопил:

— Звери! Эй! Вы! Все! Вы… Ешьте меня! Съешьте — меня!

Глаза зверей слились в один настороженный, изумленный взгляд.

Его — съесть? Его? Певца? Плясуна?

Медведь хрипло, тяжко дышал, еще не отойдя от бешеной пляски.

— Ну да! Меня! — Исса захохотал хрипло, дико, полоумно. — Я же — еда! Я — еда! И вы хорошо пообедаете! На много дней вперед! Впрок! И запасов хватит! Растащите меня по кусочкам… по косточкам! Ну?! Что?! Давайте! Налетайте!

Звери всё поняли, что он выкрикнул.

Не двинулись с места.

Исса упал на колени. Потом лег животом на снег. Потом перевернулся на спину. Разметаны по камням руки. Живая добыча. Лежит. Прельщает. Сама идет в руки.

Исса крикнул в молчание неба:

— Накормите своих детей!

Слушал ветер. И звери слушали. Никто из зверей не дрогнул ни лапой, ни кончиком уса.

И вдруг топот. Грохот! Ругань! Люди.

— Бегите, — беззвучно вылепили прощальное слово губы Иссы, — это люди… лю…

Звери ринулись в кедрач. Ветки ломали. Бежали усердно. Продирались к жизни, ускользая от смерти.

В минуту берег опустел. К лежащему на камнях Иссе подбежали мужики.

Трое? Четверо? Да, четверо вроде.

Трое вроде взрослых, рослых, а один под ногами у них катается, будто на колесиках, малютка, видом мальчонка.

И узнал он склоненное над ним, искривленное долгой яростью лицо. Узнал длинный, долгий, наискось через лоб и щеки к подбородку, узкий красный шрам.

— Медведь, — выдохнул Исса.

— Черт проклятый! Ты лишил меня последнего! Послед— него-о-о-о-о! — провыл Медведь. — Жену у меня увел! Люську! Соблазнил… аоу-у-у-у! Бросила меня! В глаза мне плюнула! И что я теперь! Кто я — теперь?! Выследил я тебя, дрянь такую! Нашел! Ребята! Бей его!

Исса даже не успел встать и принять оборонительную позу, чтобы встретить побои как должно. «Драки не получится. Изобьют как хотят… убьют».

— Ты! Медведь… ты… только это, слышишь, это не по правилам… четверо на одного… И, это, ты давай… без ножей… Только без ножей, понял?..

Три мужика, спутники Медведя, наверное, рыночные нищие, подрядил он их, подкупил, понятное дело, улестил, одарил, в грузовике попутном их сюда, может, тот же самый курносый шофер и подбросил, что и его, Иссу, примчал, а может, и безногий Афганец-оружейник, человечий обрубок, мотался, болтался на своей доске с колесиками среди них, — уже навалились, уже мутузили и валяли, катали его по снегу, и против четырех он, один, слабак был, хоть и драться умел, хоть и мог помахать кулаками, когда надо это было, — а малявка Афганец, оскалившись, уже выдернул из-за пазухи длинный, ох, должно быть, самый свой обалденный нож!

Кривая молния, усмешка стальная! Насмешка над жизнью! Нож — зарок, данный жизни: если не убью тебя — ты убьешь меня. И весь сказ.

— Афганец! Мы же с тобой!.. там… в горах… хоть бы в память… ребят…

Обрубок захрипел, нож мелькал неуследимо в его черном кулаке:

— К черту горы! Ту войну! Я не забыл! И ты не забыл! А все забыли! Какая память?! Кости в земле сгнили! Вот тебе и память вся!

Иссу били смертным боем. Все лицо расквасили уже. Заплыли глаза. Ребра трещали. Он не кричал. Что толку кричать? Боль — мгновенна. Ножевая сталь — вечна.

— Медведь… ты… прости… скажи Эрдени… ты!..

— Стойте!

Афганец махнул узким омулевым ножом перед рылами дубасящих Иссу мужиков. Они отвалились, как пиявки, что крови насосались. Сверху вниз глядели на калеку. У Афганца горели глаза красным, подземным светом: он снова дрался, воевал. Вытер нос и рот кровавой ладонью. Захохотал, и хохот унес ветер. Он хотел бить и убить.

Исса нашел силы встать с камней. На камнях темно, гранатовым диким соком, блестели разводы крови. Его крови.

Еще живая кровь. Еще живой.

Разлепил разбитые губы. Выплюнул на снег зубы.

— Еще… живой…

Нагой нож молчал, и мужики молчали.

— Скажи Эрдени: я с ней… буду танго танцевать… там!.. когда она ко мне придет…

— Что мелешь?! — Медведь утер ладонью рот. — Гундосишь что?! Спал ведь с ней?! Да?! Куда она к тебе придет?! Говори, лысый придурок!

Исса обернулся к Байкалу и показал на синий, золотой окоем.

— Туда.

Нож дрогнул. Нож задрожал. Нож затрясся. Нож вспыхнул. Нож взлетел. Нож вымахнул. Нож закрыл полнеба. Нож оскалился. Нож заискрился. Нож замахал. Нож заревел. Нож заорал. Нож вспорол. Нож захохотал. Нож ослаб. Нож проклял все. Нож упал.

Нож умер.

А живой Медведь завопил люто, с зубным присвистом, с волчиным подвывом:

— А-а-а-а! Туда! Туда, говоришь, туда! Спал, спал ты с нею, зверь! Не прощу тебя! Никого не прощу, кто спал с ней! Всех убью! И уже двоих убил! Ты — третьим будешь! Убью, башку отрежу… и ей принесу, пущай таращится! Обнимается с кровавой башкой, однако! Я, я один должен был быть у ней в жизни! Я! Один! А была! Куча! Так я ж вас всех, всю кучу…

Исса переступил через сверкающий на камнях самодельный нож Афганца.

Кроткая, безумная улыбка взошла на его вспухшее, посинелое лицо.

— Давай, — прошептал. — Начинай. Бей. И голову отрежь. И ей принеси. И голова моя откроет рот и скажет: меня убил твой муж. А ты ведь ни с кем не спала. Ты — его одного, дурня, любила. А со всеми — лишь танцевала. Танцевала.

Медведь шагнул вперед. Щетина на его щеках сложилась в гармошку, поползла складками ярости. Друганы тоже подобрались поближе. Афганец упирался в землю кулаками. Исса отступил к Байкалу: шаг. И они за ним — шаг. Исса — еще шаг. И они за ним — еще шаг.

Кромка воды. Дальше идти некуда.

«Они меня утопят».

— Вы меня утопите?

— Бей его, братцы! Не щади!

Красная боль заволокла небо. Черные тучи затянули глаза. Слепота — благо, если знаешь, что она последняя. Краем сознанья понимал избиваемый смертным боем Исса: нет, не смогут, понатешатся и бросят, потому что совсем рядом его Байкал, Свет рядом, рядом Свет, он не даст его в обиду, не отдаст на растерзанье. Просто это жертва; надо принести жертву тому, что было да сплыло — тому давнему танцу, рыночному ситцевому безумному танго, красивому раскосому, румяному на морозе личику рядом с твоим веселым, небритым, прозрачным от голода, счастливым лицом.

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: ЧАС ЧЕРНОЙ БОРОДЫ

Они вышли из Лхасы. Чистая одежда на них, волосы заплетены в косички. Выстиранные, яркие тюрбаны на купцах, друзьях и слугах Господа моего. Исса шел с непокрытой головой. Я любовался им сверху. Маслено, как петушьи перья на грудке у рыжего петуха, блестела голова. Глаза, две лампады, горели под сводом высокого лба. Мальчик мой повзрослел за время пути.

Время пути — время жизни. Пройдя огромную землю из конца в конец, он измерил время биением сердца своего.

Они шли, и дорожные мешки мотались у них за плечами, и свернутые в трубочку одеяла из тонкой шерсти высокогорных овец пригибали к земле их спины: это были подарки старухи, которую мой Исса матерью назвал. Ну и пусть. Путнику любая любящая женщина — матерь.

Он не обидел ее. Может, у нее умер сын, и в Иссе она нашла сразу и воспоминание, и жизнь.

Они шли и не знали, что за поворотом подстерегает их. Так же, как не знает этого любой человек.

Купцы не знали; а Исса знал. Но молчал.

Ибо зачем слова, когда на небесах все уже совершилось?

Они вышли из Лхасы, и горы вздымались перед ними, громадные волны каменного моря.

Они видели Джомолунгму: гора сопровождала их, строго следила за ними, они шли под ее сенью, в ее тени, и, задирая головы, вбирали глазами ее сахарный, снежный свет. Джомолунгма была так велика и столь высока, что путники понимали: не так скоро они уйдут от нее, чтобы не видеть ее.

Последние дома Священного Города скрылись за каменным чортеном. Исса оглянулся, чтобы воскликнуть: обойдем чортен слева, как положено в этих краях! — как послышался топот копыт, и налетел на лошади всадник, и захлестнул петлей горло Черной Бороды. Черная Борода успел прохрипеть:

— Исса! За тебя…

Исса вскинул ладони. Розовый Тюрбан упал на колени. Низкорослая тибетская лошадка, на ее спине сидит человек с бесстрастным узкоглазым лицом. Здесь у них у всех узкие бесстрастные глаза. Что такое жизнь? Зачем ее отнимают? По какому праву?

Узкоглазый надменный человек ловко затянул петлю на шее у Черной Бороды, как у заарканенного барана, что предназначен для праздничного жаркого или щедрого жертвоприношения.

Из ладоней Иссы ударял нежный свет. Вечерело, и свет обдавал лошадку и палача, что так странно, глупо, при дороге казнил Черную Бороду.

— Пощади! — крикнул Розовый Тюрбан.

— Я знаю, кто ты! — крикнул Исса всаднику.

Узкоглазый придержал лошадь. Пыльные ноги лошадки, пыльный хвост. Пыль и камни. И ночью грянет мороз. Здесь, в горах, днем жара, ночью холод и звездный сверк.

Всадник засмеялся. Смеялся, не показывая зубов. Растягивая в нитку губы.

Я видел, как мой Господь подошел к нему и лошади его, как возложил руки на холку черной лошадки. Всадник ударил Иссу кулаком по рукам. Исса рук не убрал.

Скрестились их взгляды.

— Ты нас не остановишь, — тихо сказал Исса. — Я все равно дойду.

— Иди! — хохотнул узкоглазый. — Ступай! Не боишься?!

Тело задушенного арканом Черной Бороды лежало на камнях, у ног мальчика моего. Ветер шевелил черную бороду друга; русую — Господа.

— Боящийся не может любить, — тихо сказал Исса, не опуская светящихся ладоней. — Я — люблю.

Черная лошадка попятилась. Всадник свистнул сквозь зубы. Ударил лошадь пятками в бока. Ускакал, подняв на дороге столб серой пыли.

И не мог я ничего сделать, чтобы помочь Господу моему, утешить плачущего, последнего друга его. Розовый Тюрбан прижался лбом к земле. Со стороны казалось — человек молился, бил земные поклоны.

Исса медленно опустил руки. Сжал кулаки. Шагнул к Розовому Тюрбану.

— Юсуф… Юсуф…

Розовый Тюрбан разогнул спину. Его лицо, все в грязи и пыли, мокрое, залитое слезами, молча кричало Иссе: за что?! За что?!

Исса наклонился к другу. Я слышал, как билось сердце Иссы. Исса слышал, как бьется сердце Розового Тюрбана. Оба живых сердца бились в сердце моем.

— Запомни, — твердо сказал Исса Розовому Тюрбану, — смерть всегда приходит ни за что. Просто так. Убил не человек, знаешь это?

— А кто? — Залитое слезами, перемазанное грязью лицо Розового Тюрбана, постаревшее разом на много лет, беспомощно, жалко, доверчиво тянулось к Иссе. — Кто?!

— Если назову имя, легче тебе станет?

Розовый Тюрбан закрыл ладонями лицо.

— Оботри полой плаща лицо свое, — строго сказал Исса. — Вдохни воздух. Нам надо похоронить Марка. Помянуть его. Помолиться за душу его.

— Где ты хочешь похоронить его, Исса?

Розовый Тюрбан тер грязные щеки полой холщового плаща.

— Пр дороге. Здесь. Все, кто погиб при дороге, становятся вечными странниками. Облаками в небе.

— Облаками?

Исса погладил по щеке дрожащего Розового Тюрбана.

— Да. Облаками. А еще ветками деревьев. А еще — ветром. Он всегда будет с нами. Пока мы идем. Пока идем.

Они долго рыли яму обломком доски, найденной поодаль. Я глядел сверху, невидимый мой плащ, вышитый звездами и скарабеями, реял на холодном ветру. Жесткая каменистая земля с трудом раскрывала недра. Наконец вырыли глубокую яму. Взяв Черную Бороду за руки и ноги, Исса и Розовый Тюрбан опустили его в могилу.

— Могила — это не яма, — сказал Исса тихо. — Это утроба. Пещера. Там зарождается новая жизнь. Там происходит прощенье и превращенье. Земля вбирает в свой живот людей и зверей, а потом рождает вновь.

Он отломил от доски щепку, воткнул в насыпь. Поднял руку. Жар, потекший от его пальцев, зажег лучину, ее кончик затлел, потом загорелся. Пламя рвал ночной ветер.

— Нам это не снится? — утирая нос ладонью, вопросил Розовый Тюрбан.

— Юсуф, а где граница между сном и явью? Ты знаешь, где?

Розовый Тюрбан опустил голову. Ничего не ответил.

В синей, ледяной горной ночи его розовый тюрбан горел круглой розовой планетой.

ДНЕВНИК ИССЫ. ЛАДАК И ХЕМИС

палимпсест

Мимо Кайласа. Всегда (мимо) Кайласа.

…чем выше гора — тем страшнее умирать.

Гора — храм. Гора — лодка, и по небу (плывет).

Гора — смерть, а в ней (жизнь), внутри: в синем, ледяном яйце.

Гора — древо, (и украшают его) свечами и орехами, мандаринами и финиками: у горы всегда (праздник), и наверху ее золотая звезда (горит).

Идем мимо (Кайласа), и вспоминаю ту безумицу, что на улице (Лхасы) мне мой путь предрекла.

Остались одни. Я и (Розовый Тюрбан). Ноги (наши) сильны. Мы еще молоды. Мы (дойдем).

(Мы) дойдем к Свету.

Безумная (монахиня) сказала так: Иди! Ты увидишь (Будду) и будешь беседовать с ним.

Но мне не беседа нужна. Я сам (говорить) умею.

Мне не награда нужна. Я не корыстен, к похвальбе (равнодушен), и лакомство со стола богов не (прельщает) меня.

Я иду, чтобы (узнать), кто я.

…в горах, у священного (Озера), я встречусь с собой.

…не сошел с ума. Видел много смертей и с ума (не сошел); и я вчера (похоронил) друга своего, и знаю, что это не последняя (скорбь).

Но я иду (к Свету). И я (дойду) до Света.

Свет — единственное, что есть в жизни (и в смерти). По смерти — и до (рождения).

Мимо Кайласа. Стесанной пирамидой глядит (гора). Поворачивается сколами, хребтами. Земля (не мертвая). Земля живая. И гора Кайлас — живая. И Джомолунгма. (Горы) — груди земли: вздымаются, дышат.

…люди, часто мертвые; и мы ходим, ноги (переставляя), а мы — мертвецы.

Камни — не скелет мира; есть (камни), что ходят вокруг святынь; есть камни, что за века (проходят долгий) путь по земле, и однажды навек (застывают): умирают.

…знаю: все едино. Жизнь и смерть. Мужчина и (женщина). Ужас и красота. Тьма и (свет). Свет и тьма. Всё — одно. Не два. Одно.

…знал давно. Мне мой Ангел-хранитель (сказал).

Воздуха не хватает. Чем меньше (дыханья) в груди — тем яснее свет под (куполом) лба. Блаженны нищие духом: не (вдыхайте) богатство воздуха земного, а лишь выдыхайте (его)… тайну (постигнете). Небо откроется.

Завидев постройки, так крикнул (Розовому Тюрбану): Юсуф! Это Лех. И здесь люди (живут)! (Они) нас приютят!

Так и было: крыша над головою, и (ночлег), и миска с бедной (пищей) на коленях.

…сон, похожий на (молитву). Молитва, похожая на исповедь.

Раскосые люди, всюду (узкие) щели-глаза; и у нас глаза (сузились) от великого, (яркого?) белого Солнца.

Обжились тут, как свои идем по (дорогам Тибета). Здесь ясное ледяное (небо). Здесь голые (монахи) сидят, скрестив ноги, на снегу, (повторяя) про себя: огонь, огонь, во мне огонь и жар, и да будет так. Здесь хранится (тайна моего) Света, и я достигну его окоема, и да буду я допущен (к Нему).

В Лехе переночевали. Двинулись в Ладак.

Скоро, скоро, повторял я (себе).

…знал; улыбался Розовому Тюрбану, подбадривая его (веселой) улыбкой.

Блаженны (плачущие), ибо они утешают и утешатся утешением (своим).

Женщина плачет у крыльца (дома)? Утешу ее, обниму. Старуха (плачет): сын погиб, застрелили! Положу руки (ей) на плечи. Так постоим. И я (поплачу) немного вместе с ней.

Слезы людские! О слезы (людские)! Льетесь, льетесь. Ладони вытирают (вас). Льетесь утром и в ночи, в дыму (битвы) и над каменной гробницей. Льетесь по щекам, по губам, по шее, по груди. Платье, платок (мокры) от слез. Плачет (ребенок). Плачет мать. Плачет старик. (Плачет) сильный и храбрый воин. Все плачут. Никто не избегнет (горя).

Зачем я здесь?! Я, Исса?!

Я должен достигнуть Света, чтобы (понять): есть одно Великое Утешение, и я (увижу) его, и я стану им.

Ладак, перекресток миров. Сколько дорог (сходится) здесь?

Вся земля — кресты (дорог), путей. Путь накладывается на (путь); и в сердцевину креста вбивают самый мощный (гвоздь), чтобы вечно, крепко стояло перекрестье.

Ладак, медный гвоздь (дорожного) пыльного креста. Вот я здесь. Я у тебя.

…сказал так: Юсуф! Рядом с (Ладаком) должен быть монастырь, о нем (говорила безумная) монахиня в Лхасе. Если все правда, что она сказала, мы должны (пойти туда)!

И так спросил Розовый Тюрбан: О Исса! последний ли это (путь, или еще) побредем?

И так (ответил): О Юсуф! еще побредем.

…покорно выслушал речь мою (друг мой), бывший (когда-то богатым) купцом, а нынче ставший всего лишь нищим странником.

И склонил голову, и так сказал: О Исса! да, еще побредем.

И у прохожих меднолицых (людей мы) спросили, в какую сторону (идти), чтобы достигнуть (монастыря) Хемис.

И показали нам люди, куда должно (идти).

И побрели к монастырю, и по дороге я веселил (Розового Тюрбана), рассказывал ему смешные (истории), древние сказки и пел (песни), что в детстве (пела мне моя) мать.

И так скоротали мы долгий (путь); и через три дня и три ночи перед нами показались плоские крыши (монастыря), люди здесь (называли его) Хемис.

…так сказал: Гляди, Юсуф, пристанище наше! Здесь увидим (праздник) Чам, о нем говорила нам богиня (горы) Кайлас!

Так ответил: Какая богиня, она несчастная (монахиня)! Ушла в монастырь потому, что умер у нее (сын), или дочь, или муж, или мать. (Она испугалась) смерти, как боятся ее все люди!

И рассмеялся я, и так сказал: Она (богиня), а мы у цели. Войдем же!

И вошли мы в ворота (монастыря); и (монастырские) палаты глядели на нас настороженно десятками слепых (окон); и (поклонились) мы до земли, и вышли навстречу (нам монахи) в ярко-желтых плащах и вишневых накидках. Головы их, смуглые, голые, масленые, светились на солнце, обритые острою (бритвой). Под тонкой коричневой (кожей) черепов надувались синие жилы, бились в ритме (сердца).

Монахи ответно (поклонились нам) и ничего не спросили: кто мы, откуда. Провели (в покои). Отвели для отдыха келью. (Принесли) медный круглый таз с теплой водой — для омовения (ног).

…сел на скамью. Настоятель опустился (передо мной) на колени, взял мои ноги, опустил в таз (с водой) — я воспротивиться не успел.

Что делаешь, великий затворник, что творишь (так спросил)? Зачем унизился передо мной?

И ответил так: Я не (унизился), а обрадовался. Я не склонился, а (принял) подарок. Я ноги мою не (тебе) — я мою ноги дальнему (Господу) Будде, пришедшему (из дальних) земель, чтобы (встретиться) с моим родным Господом Буддой.

Спросил так, улыбаясь: Разве Будд много?

Будда — Свет, так (ответил) монах-царь и важно поднял вверх указательный (палец). Будда — Мир. Раз в тысячу лет Мир (меняется). Он может погибнуть и возродиться. Он может воплотиться в одном (человеке). Свет не может родиться из ничего и исчезнуть в никуда. Ты явился (для того, чтобы) простить зверя, благословить человека и восславить Бога.

Говоря это все, он мыл (мне) ноги.

…так сказал: Монах-царь! Спасибо тебе. Ты омыл (ноги) мне, а теперь я (омою) ноги тебе.

Так родится великий (обычай), и его будут помнить на земле, пока жива (земля).

И налили (монахи) в таз теплой чистой воды; и мыл я ноги (настоятелю монастыря) сего, радуясь, очищаясь душой, веселясь и любя.

А Розовый Тюрбан (положил руки) на стол, голову на руки и уснул. Он очень устал.

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: ПРАЗДНИК ЧАМ

Сверху видел я все: приготовления к монастырскому празднику Чам, скрещенья сивых, серых дорог меж лиловых гор, черные спины безропотных яков, плоские крыши глинобитных и каменных строений. А еще я видел сверху, отсюда, летая над головой Господа моего, далекое синее Озеро — цель его великого, через всю землю, детского, слезного пути.

Озеро тихо синело, светилось меж гор, меж ущелий и скал: синий перстень Ригден-Джапо, соскочил с руки, укатился далеко, никто не найдет средь камней.

Уже рядом твоя последняя встреча, шептал я, стискивая на груди золотые руки и глядя на затылок Иссы; рядом твой светлый Будда. Ты будешь говорить с ним. Тебя самого здесь все Буддой считают. Каково это — вечно воплощаться?

А монахи старались. Усердно готовились к празднику.

Ярко-желтый янтарный глаз горел в черной маске яка — маску могли поднять лишь два монаха, так тяжела была она.

Из комнат, погруженных во мрак, двигались медленно к полудню, к свету, бьющему из открытых дверей, монахи и послушники, все насельники каменного улья. Каждый шел в маске. Зубы неведомых чудовищ скалились. Дикие лики увенчаны коронами. Цари. Владыки этой голой, жестокой земли. Кого они защищают? Их любимого Будду? От кого?

Разве Богу потребно воинство, чтобы защищать Его?

Шли, шаркая подошвами сандалий по каменным плитам, старики; шли легко и беззвучно налысо обритые мальчики.

Это уже не люди. Каждый, надев маску, обратился в одного из Восьми Ужасных.

Исса и Розовый Тюрбан стояли в коридоре, глядели на молчаливое шествие масок.

Страшная маска Чамсарана, великого Ужасного, первого воина армии Будды, поклонилась гостям.

— Ты наденешь маску Памбы! Будешь плясать с нами!

Исса поднял ладонь. Так он делал всегда, когда хотел молча говорить с человеком, я знал.

Ужасный Чамсаран сделал вид, что не понял Иссу.

В расшитых золотыми травами халатах вперед выступили два монаха; в руках они несли маску, у нее было шестьдесят четыре зуба, четыре глаза — два красных и два синих — и на щеках два выкрашенных золотой краской деревянных скорпиона. Исса усмехнулся. Поднял вторую ладонь. Монахи пошатнулись, встали как вкопанные. Чамсаран взял из рук монахов маску и, задыхаясь, протянул ее Иссе.

— Надень.

Исса молча стоял. Потом вытянул руки, и маска легла в них.

Так стоял со страшной древней маской, и плакал я над участью Господа моего, летая под потолком.

Чамсаран пошел вперед. Монахи за ним. Исса и Розовый Тюрбан двинулись вслед за монахами. Исса прижимал маску к груди и животу. Его улыбка реяла над людьми, что сейчас волей своей обратят себя в зверей и духов.

Вышли во двор монастыря. Солнце убивало лучами. Пронзительно гудели трубы, именем ракдун; их волчий вой, протяжный крик был далеко слышен в прозрачном холодном воздухе. Монах, одетый женщиной-богиней, Белой Тарой, ударил железным трезубцем о меч монаха в маске белобородого старика. Длинная седая борода бежала по ветру языком поземки, завитком метели. Лязг, и еще лязг, и еще звон!

По двору прыгали скелеты.

Внутри скелетов живые люди, я знал; обман был столь велик и страшен, что даже я, Ангел Господень, содрогнулся.

Треугольные флаги с кистями мотались на ветру. Куски шелка, расшитые синими, золотыми, кровавыми нитями. Зубы масок наружу, ухмыляются раззявленные рты. Зубы лиловые и алые, рты горят суриком и кармином — будто человека маска сейчас съела.

Исса стоял у стены. Держал в руках страшную маску.

Розовый Тюрбан сел на корточки. Сложил губы в трубочку. Он так удивлялся.

Восемь Ужасных выходили из дверей монастыря поодиночке и вливались в жуткую подземную пляску скелетов.

Золотые ребра, черная ткань, белая кость черепов.

В прыжках сгибаются суставы. Звенят друг о друга мертвые позвонки.

Танцуй со смертью! Пей с ней. Гуляй с ней. Обнимай ее. Люби ее. Все равно она всех возьмет, и все будут возлюбленные ее.

Яркие шелковые плащи Ужасных — Эрлик-хана, Охин-Тенгри, Цаган-Махакалы, Дурбэн-Нигурту, Чамсарана, Нам— сарая — взвивались в воздух, били танцующих по коленям и животам.

Царь-маска, Махакала, стоял в круге пляшущих.

Синие клыки торчат изо рта до подбородка. Глаза как два облупленных крутых яйца. Вылезают из орбит. Вращаются дико. Клянусь, с зубов Махакалы капала слюна.

Исса, не пляши с ними. Исса, это звери! Не люди! Звери!

Исса услышал сердцем мой крик. Поднял голову. Я увидел его светлые, широко расставленные над смуглыми скулами глаза без дна.

Глазами сказал мне: «Звери чище и лучше. Здесь боги жесточе зверей. Зверю я сыграю на дудке и спою, и он станет человеком».

Держал в руках маску последнего Ужасного, Памбы.

Я видел, как в залитый светом двор, выложенный белыми булыжниками, выходили иные танцоры. Облаченные в маски зверей. О да, вот оно, зверье царство. Где тут человек? Нет места для человека. Только звери и боги! Больше никто!

Мотая головами, вышли люди-лошади. Гривы путались, ветер приклеивал их к зубам Ужасных. Монахи, изображаю щие лошадей, приседали, расставив колени. Рослый монах в маске волка вышел с кнутом, поднял его, взмахнул им, кнут опустился на спины несчастных лошадей, они заржали, забили копытами, попадали на камни.

Выше поднималось над праздником жестокое, равнодушное солнце. Выбежали люди, наряженные в козьи и овечьи шкуры. Они бегали, блеяли, топали, терлись шерстяными белыми, черными боками о локти и колени Ужасных, молили сохранить им жизнь. Человек-волк шагнул, выхватил из-за пояса нож-пурбу, и на камни полилась козья, баранья, овечья кровь.

Овечья? Человечья?! Никто не знал. И я не знал, молясь под небесами.

Прислужники в черных одеждах утащили недвижные конские ли, людские тела. Кровью залиты булыжники. А может, это вино? Или сок целебной ягоды годжи, тибетского барбариса?

Ложь, обман. Представление, лицедейство. Человечий театр, зверий обычай. Зачем мой Господь внимательно, улыбаясь, так спокойно и светло глядит на это?

Гремела музыка. Гудели ракдуны и ганлины. Звон и стон стоял в золотом воздухе. Монахи, что сидели на крыше и стояли вдоль стен внутреннего монастырского двора, дули в дунчены, били в бубны, трещали трещотками, ударяли кулаками в огромные круглые барабаны, обтянутые черной кожей.

Я заметил: иные дудки сработаны из длинных костей. Пригляделся. Берцовые кости человека. И человек сделал из мертвой кости дуду, и дул в нее, и выдувал отчаянную, храбрую, живую музыку.

За лошадьми, которых зарезали пурбой, выбежали черные яки. У яков человечьи ноги. Четыре, шесть, восемь ног. Под черными ячьими шкурами — люди. Вы плохо притворились зверями. Я вижу: вы танцуете и поете, вопите и кричите по-дикому, по-лесному, но вы люди все равно, и вам не потягаться с миром природы, откуда вы родом, но забыли выход из ее лона.

Люди, вы забыли роды свои! Зато вы хорошо запомните смерть свою, когда будете умирать.

За черными яками вышел огромный белый як. А может, это белый бык! Башка — перевернутая пирамида, рога — великанские трубы, из них монахи на крыше монастыря по утрам выдувают крики о помощи равнодушным небесам. Бык горой встал посреди двора. Огромен; выше всех. Человек, одетый белым быком, стоял на ходулях.

Навстречу белому быку медленно, грозно, покачиваясь на нетвердых сухих ногах, вышел черный бык. «Чойджал, Чойджал», — вздымались, вспыхивали вокруг голоса, крики, шепоты. Черный Чойджал подошел к Белому Быку, и они глядели друг другу в глаза, пытаясь побороть друг друга взглядами.

Дикая музыка усилилась. Сейчас начнется сражение. Один бык должен победить другого. Кто одержит верх? Черный? Белый?

Исса улыбнулся, зубы блеснули на солнце.

Глаза сказали: «Победы нет. Пораженья нет».

Умалишенно загремели бубны. Монахи изо всех сил дули в трубы из человечьих костей, их щеки раздувались, вот-вот лопнут. Люди, одетые скелетами, закрутились, закувыркались, ходили колесом. Быки сцепились громадными рогами.

Их тяжелые башки гнулись к земле. Восемь Ужасных плясали хороводом вокруг быков. Ужасные, глядите! Белый победил! Монахи запели:

Вот два быка, два быка,

Явились с гор, издалека,

Тихо, грозно сближаются;

Вот два быка, два быка,

Сила их велика,

До победы сражаются!

Я слышал хриплое дыханье людей, доносившееся из-под кожаных масок быков.

Вот два быка, два царя,

Встают, как заря,

Господин и господин!

Вот два быка, два царя,

Бьются, отвагой горя,

А победит — один!

Белый Бык встал копытом на грудь Чойджала. Резанул по ушам яростный вопль дудок.

Черный напряг мышцы. Напряг волю. Мысль направил стрелой.

Белый упал на камни, в солнечную пыль.

Чойджал, с золотым кольцом в носу, захотел подняться. Ему помогли встать на ходули.

Монах, одетый Чойджалом, торжествующе вскинул руки. В его кулаке появился кусок красной, кровавой ткани, развевался по ветру, забился раненой красной рыбой. Поверженный Белый Бык лежал, не шевелясь. Посеребренные рога утыкались в булыжник. Золотые рога Чойджала нестерпимо сверкали.

Чамсаран подскочил к Чойджалу, рука схватила руку.

Танец Ужасного Чамсарана и Черного Быка затмил все танцы, когда-либо виденные мною из поднебесья на земле.

Вихрились и крутились. Падали и вскакивали. Кувыркались и застывали. Любили и ненавидели. Безмолвно, в пляске сказали всё, о чем люди во все века молчат и плачут.

Посреди бешенства пляски внезапно застыл Чамсаран.

Руку к Иссе протянул.

— Памба! — крикнул сквозь лютые, крашеные зубы. — Где Памба! Не вижу Памбы! Я дал тебе маску — надень и пляши с нами!

Даже я не мог предвидеть, что сделает мой Господь.

Исса размахнулся. Швырнул маску Памбы. Она ударилась о стену и разлетелась на сто глиняных, каменных, картонных кусков.

Шагнул к Чамсарану. Тот не успел опомниться. Исса сорвал с Чамсарана маску и так же, как маску Памбы, отшвырнул ее прочь. И так же тяжело, страшно, со звоном разбилась она.

Пляшущие прекратили плясать. Груди под тканями вздымались. Люди тяжело и хрипло дышали. Люди, переставшие быть богами и зверями, окружали моего Иссу, мальчика моего, как зверя. Брали в кольцо. Подбирались к нему. Кольцо сжималось. Толпа сгущалась. Исса! Они близко! Их много! Они сейчас убьют тебя!

«Исса, радость моя!» — крикнул я и слетел ниже, совсем низко, хоть это было опасно для моего ангельского чина; и Исса, господин мой, услышал отчаянное дыхание мое.

— Тихо, — прошептал он мне, — не бойся! Я усмирю их!

Повернулся к монахам, обряженным в чудовищ.

Поднял вверх руки.

— У меня нет оружия! У меня нет маски! У меня есть только лицо! Живое лицо! Глядите в него! Глядите!

Ошалелая толпа, встав плотным кругом, утихала, застывала, глядела.

Исса понял: можно говорить.

— Бог не нуждается в защите. Бог сам защищает вас. Зверь нуждается в защите человека, а что вы сделали со зверем? Стрижете шерсть? Заколаете на мясо? Звери, птицы, пчелы дают нам пищу. Растения приносят нам себя в каждодневную жертву. Все живое умирает от руки человека, чтобы жил человек. О какой защите и от какого врага ваша громкая песня? Ваш дикий танец?

Поднял руки. Я любил, когда мой мальчик руки ввысь поднимал. Он словно выше ростом становился.

— До тех пор будут сраженья меж человеком и человеком, пока он будет убивать зверя! Есть его мясо! До тех пор ты будешь убивать подобного тебе, доколе ты будешь убивать бессловесного брата своего! Говорите, Будда нуждается в защите? Это костер в горах нуждается в защите от дождя и ветра, а Бог силен и прозрачен, и сквозь Него видно время!

Монахи стояли. Маски бесстрастны. Ягодный сок на камнях. А может, кровь?

— Жизнь есть смерть. Мысль есть безмолвие. Тьма есть Свет!

Вздохнул, как дитя после плача.

— А Свет есть Любовь.

Монах, кто стоял ближе всех к Иссе, в маске барана, с круто закрученными тяжелыми рогами, упал перед Иссой на колени.

И тихо, тихо — Господь мой, я это видел! — опустились, один за другим, перед Иссой на колени монахи. Семь Ужасных. Чамсаран без маски, гололобый, растерянный, пот лицо заливал, полз по бровям на узкие злые глаза. Скелеты в черных платьях. Черный Чойджал. Они все медленно, как во сне, опускались перед Богом моим на колени, и я, я видел это!

— Прости, — тихо сказал налысо обритый монах, прежде бывший Чамсараном. — Я понял. Ты Будда. Ты явился нам, чтобы мы обдумали путь наш. Спасибо тебе.

Чамсаран сложил лодочкой руки на груди. Махакала тоже. Эрлик-хан тоже. Все сложили руки на груди, кроме Белого Быка: он так и лежал на камнях, подставив суровому солнцу белый затылок и мертвую спину.

И монахи запели; и песня эта столь трогала сердце, столь непохожа она была на резкие выкрики костяных страшных дудок, что я, Ангел Господень, в полдневных чужих небесах раскрыл рот и радостно, во все горло, жаль, что не слышал никто, запел вместе с ними.

ДНЕВНИК ИССЫ. ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЯ

палимпсест

Мати Света, тихая (Мати)! Скоро уже, скоро. Скоро разыдутся небеса; расточатся во тьму голоса.

Я ступлю живою (ногой на берег) твоего Света, тихая Мати…пишу (поверх) чужой рукописи.

Чей голос я стер? Чье лицо свежей краской замазал?

Поверх чьей судьбы (свою) смело кладу?

…процарапать (Слово). Единое Слово.

…сердце (больше) слова. Любовь больше манускрипта. Пишу и стираю, пишу и стираю.

Я стираю свои слова, если вижу неправду (в них).

Глядишь на меня, тихая Мати, радостен я и спокоен, долгого пути достоин.

Длинной (жизни) конца не вижу, а Свет все ближе, ближе. Вижу! Слышу! Ты поешь мне, Мати.

…твой поцелуй. Твое объятье.

Твой берег, твоя синева.

Одно. (Не два). Не два.

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: ПРОЩАНИЕ

Из монастыря пустились в путь ранним утром, только встало солнце.

Я знал: этот перевал — последний.

И Исса это знал тоже.

Поэтому так радостно, счастливо горело сквозь грубый загар ясным румянцем его тонкое лицо.

Последние камни. Последняя тропа. Последний ветер. Последний поворот; нет, не последний! За поворотом — еще поворот. За жизнью — еще жизнь. Последняя жизнь! Нет, не последняя.

Розовый Тюрбан шел молча. Взглядывал на веселого Иссу. Сжимал рот тонко, жестко. Я видел — он что-то важное хотел спросить у Иссы. Не решался.

И все же решился.

Тронул рукой идущего Иссу за локоть. Мальчик мой остановился, прищурившись, глядел на друга, а солнце жгло и слепило, и он приставил к глазам ладонь, чтобы защитить зренье.

— Исса, — вымолвил Розовый Тюрбан и весь покраснел, зарозовели его щеки, лоб, подбородок, шея, — Исса, а человек может умереть, если сам того захочет?

Тут и Исса остановился. Брови в нитку свел. Под ноги себе глядел.

Я знал: он знает ответ, сейчас скажет, но медлит.

Исса положил руку на грудь Розовому Тюрбану.

— Может. Здесь, в горах, монахи знают тайну ухода.

— А ты… ее знаешь?

Исса хотел улыбнулся, но улыбнулся не снаружи, а внутри себя.

— Знаю.

Розовый Тюрбан схватил Иссу за локоть.

— Так научи меня!

Исса глядел весело, ясно.

— Ты так хочешь? Зачем? Не окончен твой путь.

— Я чувствую… — Розовый Тюрбан схватился за горло. Звук излетел из него, захрипел и погиб. — Я… знаю… Ты найдешь, что искал… а я… а я…

— Понял тебя, — веселые глаза Иссы стали печальными, он опустил ресницы. — Ты боишься, что я оставлю тебя?

— Да. — Розовый Тюрбан вскинул голову. В лицо Иссе смотрел. Глаза глазами ловил. — Я боюсь, что ты найдешь свое и оставишь меня.

— Разве боится человек новой жизни своей? Разве не расстаются люди на земле?

Розовый Тюрбан сел у ног Иссы. Закинул шею. Глядел на Иссу, как птенец глядит на большую птицу.

— Я не боюсь быть один. Жену, оставленную там, далеко, я забыл давно. Я боюсь остаться… без тебя. Ибо я поверил в тебя.

Исса прикоснулся кончиками пальцев ко лбу Розового Тюрбана.

— Юсуф! Я всегда буду с тобой. Там, где ты вспомнишь обо мне — там я и буду с тобой. И когда не вспомнишь — все равно буду. Ибо Мир Видимый есть отражение Мира Невидимого, а в Мире Невидимом все уже совершилось. Там нет прошлого, настоящего и будущего, там время варится в одном котле. Слышишь меня?

Розовый Тюрбан плакал и не утирал слез. Они капали с его сожженного солнцем лица в дорожную пыль.

— Слышу, слышу. Говори!

— Я хочу видеть моего Будду. Хочу говорить с ним. Люди сказали — он умер много веков назад. Для меня он жив. Ибо он есть Свет, и я хочу вернуться в Свет. Знаю Веды. Знаю улыбку Кришны. Знаю волю Шивы. Знаю огонь Заратуштры. Знаю ярость и страсть Матери Зверей. Знаю длань Ягве. Но тот, кто несет любовь и прощенье целому миру, еще не говорил со мной.

— Я знаю, — сказал Розовый Тюрбан, сидя на земле в пыли и не отирая бегущих по лицу слез, — что ты пойдешь один на встречу со Светом. Без меня. Ибо лишним тебе буду я.

Пальцы Иссы задрожали.

— Да. Я не слукавлю перед тобой. Я хочу идти один. Но прошу тебя, дойди со мной до берега Озера. Оно уже близко.

— Хорошо.

Исса подал Розовому Тюрбану руку, тот уцепился за пальцы Господа моего, и Исса поднял его с земли.

Так пошли дальше, мели подолами плащей камни, ветер рвал истрепанные ткани, щеки обжигал ветер снежных нагорий.

Больше ни о чем не просил Розовый Тюрбан Иссу. И Исса ему ничего не обещал.

Дошли до расселины в скалах.

Узкий путь. Лаз. Черный страх.

Дорога обрывалась, и дальше — лишь эта щель в камнях, рассеченная ветром и временем.

— Лезь, господин, — так Розовый Тюрбан сказал, — а я за тобой.

Обернулся. Онемел.

Исса медленно поднялся в воздух. Стал бестелесным, прозрачным. Смеялся. Взлетел и завис. Розовый Тюрбан видел снизу его босые пятки.

Он висел над расселиной, а Розовый Тюрбан отчаянно втиснул тело свое, истощенное в долгом пути, меж каменных ребер.

Лез. Протискивался. Кряхтел. Стонал. Застрял!

Исса висел в небе, рядом со мной, и не видел меня.

— Я сейчас! — кричал Розовый Тюрбан, обдирая локти, запястья, ребра, икры об острые, как ножи, камни. — Я… сейчас… погоди…

Исса перелетел по воздуху каменную гряду. Думаю, он сам не понял, что произошло с ним. Оказавшись на земле, он снова обрел плотность плоти и яркость одежд, его тело опять стало непрозрачным. Он ощупал себя и крикнул в каменную круговерть:

— Эй! Юсуф! Юсу-у-у-уф!

Молчание. Камни сдвинулись. Плотно, навек закрылась расселина.

Земля сжала человека в каменных ладонях.

Так земля напоследок полюбила его: дала ему смерть, ее же он втайне желал.

— Розовы-ы-ы-ый!.. Тюрба-а-а-ан…

Тишина. Озеро тишины. Озеро плача. Из слез человека по утраченному, по ушедшему можно налить в ладони гор прозрачное соленое озеро. Если бы это было единственное место на свете, где человек мог плакать, преклоняя колени перед неизбежным!

Ни крика. Ни всхлипа. Ни вздоха. Смещение гранита. Смещение песка.

Времен смещенье.

Все на свете продается и покупается. Кроме жизни.

Он не успел купить у смерти свою жизнь, купец в розовом тюрбане.

Друг, прошедший с ним великую землю из конца в конец.

Не успел. Не смог.

— Прощай, — прошептал Исса, приложив сложенные ладони к губам, и добавил, как здесь говорят, в горах: — На— мастей!

И эхо ответило ему с каменной гряды: намастей… мастей… эй…

Шагнул к сомкнувшейся расселине. Под ногами высверк.

Наклонился. Поднял с земли перстень.

Яйцевидный камень, серо-лиловый, с кровавыми искрами внутри. Земля выбросила ему в одинокую ладонь память о друге. Розовый Тюрбан успел с ним попрощаться.

Исса склонился и припал губами к камню. Задыхался. Воздуха мало на высоте.

Блаженны нищие духом… ибо их… ибо их…

«Ибо их есть Царствие. А вы… не смогли».

Надел перстень на безымянный палец — так, как носил его Розовый Тюрбан. Низко поклонился внезапной могиле.

И я опять услышал, как он подумал: «Сколько людей спят в земле. Вся земля сложена из усопших. И я усну. Придет и мой черед. Но Свет! Мой Свет! Ты обещанье мое. Ты оправдание всех!».

Пошел вперед. Я летел за ним, над ним.

Я понимал: близок обрыв витой, ветхой нити пути. Вот сейчас! Вот скоро!

А Озера все не видать было, лишь возвышались везде и всюду острые пики и ржавые топоры казнящих камней.

Синева объявилась внезапно. Обрушилась. Выстрелила тысячью синих стрел. Исса от неожиданности даже упал на колени, а от радости — свалился на бок. Налобная повязка свалилась с его головы. Так, подтянув колени к животу, напоминая плод в утробе, лежал и смеялся.

— Дошел! Дошел!

«Ты дошел», — шептал я ему и ветром гладил его встрепанные волосы.

Озеро было прекрасно. Я никогда не видел таких на земле. Мой господин привел меня показать мне Свет; и я осознавал, что это истинное жилище Света. Глубина? Высота? Что такое глубоко? Что такое далеко? Я не знал расстоянья и часа — я видел радость Господа моего: здесь и сейчас.

— Здесь и сейчас, — сказал Исса и перестал смеяться, — никогда и всегда!

Белая птица, я не знал ее имени, спорхнула ниоткуда. Села на плечо Иссе.

— Птичка, — сказал Исса и погладил ее пальцем по белой головке, — маленькая птичка. Я купил тебя за два ассария. Как ты нашла меня?

Птица клюнула Иссу в мочку уха. Он опять рассмеялся.

— Ну что же, птица! Плыть нам надо. Корабля нет у нас. Лодки нет. Нет даже плота, сколоченного из старых бревен. Как же поплывем мы?

Птица скосила голову набок. Моргала черным глазом в оранжевой оправе.

— Ты хочешь сказать — полетим?

Птица перетела с плеча Иссы ему на грудь и уцепилась лапками за распахнутый ворот рубахи.

— Ты полетишь, а я пойду.

Мой мальчик подошел к берегу. У него на груди сидела птица. Она била крыльями, билась, дрожала, и это было сердце Иссы, вынутое судьбой наружу, в мир, летящее. Ноги босые. Скинуть плащ. Холодно здесь. Ветрено. Зато сколько света!

— Свет, — сказал Исса, — я пришел. Я иду к тебе. Я…

Бесстрашно он ступил ногой на поверхность синей неподвижной воды. Я думал — стопа расколет воду! Вода даже не дрогнула. Исса медленно, разведя руки в стороны, пошел по воде, как по твердому синему зеркалу, чуть отталкиваясь от водяной толщи пятками, и пятки сверкали, как играющие рыбы, и бедная одинокая птица сидела на его груди.

Идти. Идти. Ступать в след Света.

Этим путем ходил Свет.

Этим путем и ты пройдешь.

Я медленно, осторожно, потрясенно парил над ним и видел, как он отражался в чистой глади Озера. По воде шел юноша, полный сил и отваги. Внизу, прямо под ним, шло его отраженье — дряхлый старик, волосы белые, слоновья дряблая кожа свисает с лица и шеи, иссохшие руки дрожат, ищут опоры.

Еще шаг. Еще один. Отраженье старика сменилось отражением женщины. Она шла, головой вниз, вися вверх ногами над прозрачными слоями чистой воды, и золотой росой горели серьги в ушах ее, и золотыми травами обнимали ножные браслеты щиколотки ее.

Еще шаг. Другой.

Ребенок. Мальчик. Только научился ходить. Переваливается с ноги на ногу. Исса идет вперед — младенец не поспевает за ним. Быстрей! Догони!

Ушел. Не догнать. Полы длинной рубахи мотаются на ветру. Серые холщовые флаги.

Сам себе судно. Сам себе лодка. Сам себе мать. Сам себе ребенок. Сам себе семья. Сам себе время. Сам себе смерть.

Нет отраженья.

Нет! Есть!

Внизу, под идущим по Озеру Иссой, в глубине разгорался Свет.

И тогда Исса остановился.

Стоял на воде, и вода держала его на ладони своей.

Свет поднимался из глубины. Свет сочился из туч. Свет охватывал Иссу справа и слева, снизу и сверху. Господин мой стоял внутри Света, и Свет обнимал его.

И тогда сам себе сказал я: «Ну все, любимый мой, Царь мой, ты уже дома».

А еще так спросил я себя: «Это и есть Будда, с коим беседовать будет владыка мой?»

Тишина светлым ячьим молоком стояла в каменных кувшинах гор. Горы испускали нежное сияние, языки ледников походили на спинки горностаев. Прямо над Озером горел белый костер высокой, мощной горы — ни я, ни Исса не знали имени ее.

Конец разговорам. Конец беседам. Конец словам.

Здесь царство молчанья.

Когда Свет так крепко обнял Иссу, что он постепенно сам начал светиться, мерцать, излучать, я понял: надо прощаться, ибо выполнил я долг Хранителя, и теперь мой господин сам стал моим хранителем и Господом моим.

Я слетел ниже. Еще ниже. Еще. Я щекой коснулся щеки Иссы.

— Прощай, мальчик мой. Ты слышишь меня? Я проводил тебя до места твоего Просветленья. Будда говорит с тобой. Ты говоришь с Буддой. Вы понимаете друг друга. Люди никогда этого не поймут. Ты вернешься к людям — и они разделят вас. Растерзают тебя. Но ты не бойся. Свет не уничтожить. Все вышло из Света и вернется в Свет. И ты тоже.

Он услышал меня.

— Я вернулся.

Руки поднял. Руки светились.

— Ты один найдешь дорогу домой?

— Со мной птица. Она укажет мне путь.

Он снова погладил большим пальцем по белоснежной головке маленькую смешную птичку.

— Прощай.

Исса поднял кверху лицо. Оно сияло.

— Прощай!

И я стал медленно подниматься вверх, все вверх и вверх, всегда только вверх и вверх, и людские слезы заливали ангельские щеки мои. Я поднимался вверх и видел, как горит и светится тело Иссы. Это светилась, сквозь клетку плоти, его счастливая душа.

Он поднял руки. Птичка перелетела с его груди на его голову. Так сидела на источающем свет, бросающем ввысь, отвесно, яркие золотые лучи, затылке его.

— Нет! До свиданья!

И уже издали, из-под несущихся под ледяным ветром рваных облаков, уже растворяясь в ветре, снегах, метели, скалах, звездах, боли, любви, я крикнул молча, одними холодными губами:

— До свиданья, Господи!

И Силы Невидимые, Небесное Воинство, что отпустило меня на землю прислуживать Господу моему и оберегать Его, приняло меня в объятья свои.

ПОСЛЕДНЕЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ВЫПИВКА И ЗАКУСКА

Сначала вернулся слух. Стал слышать.

Зренье явилось потом. Позже.

Пришла и мысль. Сумел осознать: себя, воздух в ноздрях, жизнь.

Потом навалилась боль, накатила, раскатала — так хозяйка тесто раскатывает скалкой.

Боль теперь — моя хозяйка. Жена моя.

Я. Что такое «я»? Боль?

Ну пусть боль. Боль не вечна.

И я — не вечный.

Я сейчас кончусь. Скоро.

Я в горах. На войне. На чужой войне, и меня убили.

Нет. Это я очнулся в госпитале. В Кабуле. Контуженный. Железными осколками набитый, как колбаса салом. И хирург Махалов сейчас зашьет, заштопает меня. Все рваные раны сошьет. Все кровавые кости вправит-приставит.

Нет. Нет, нет!

Давно умерла моя война. Сдохла. Кто я? Старик Василий, дурак-иркутянин, из дома убежал, на Байкал прибежал? Избили меня. Смертным боем. Ну и что! Со всяким бывает! Кто выживает. Кто не выживает.

Наплевать.

Повернулся. Плюнул кроваво. Зубов и так мало, последние повыбили. Облегчили рот; теперь улыбайся беззубо, как ребеночек. Младенец.

Я младенчик. Я грудничок. Мамка-земля родила меня. Да болен я, не выживу.

А все один денек на груди мамкиной пожил, ножонками посучил, поулыбался ей голыми деснами. Похватал ртом молочка, водочки, винца, тепла тела родного, тела чужого; губ родных, губ чужих. И все. Сейчас отойду. Уйду.

Шалишь! Живуч я! Сейчас… сейчас…

Исса лежал спиной на камнях. Рядом холодом дышал Байкал. Солнце медленно поднималось к самой высокой вершине неба — чтобы на него, Иссу, белым острым глазом поглядеть, оценить: жилец или не жилец.

А рядом с солнцем в небе висела луна.

Белый круг, в рытвинах и ухабах, в шрамах и морщинах. Белый череп. Луна сразу мертвенькая родилась. Жаль тебя, девочка. И не дышала. И не цвела. Не любила.

Нет, врешь! А солнце-то кто ей?!

Рядом катятся в синеве, парочка, под ручку. Луна и Солнце, Солнце и Луна. Муж и жена. Видишь, Исса, и в небесах— то — мужчина и женщина. А ты что вздумал? Один уйти? И чтобы тебе никто руку не сжал, никто губы к твоему рту целующие не приблизил?!

Ну и что, так получилось. Так вышло.

Но я еще не умираю. Я не умру. Я не…

Он глядел на Луну, она катилась внутри синего бочонка неба, мертвенная, хищная, голый череп палача, намазанная мелом рожа клоуна, небесный мяч, подталый снежок, и кий небесный сейчас ударит и точно, жестко зашлет белый шар прямо в синюю лузу.

Луна, ты вне земли! Вне меня! Все мира! Ты над жизнью.

Обратиться в Луну! Глядеть лунным ледяным, белым, снежным, мертвым ликом! Глядеть сверху на всех, оставшихся в живых! Разве это не счастье!

Стать лунным. Радостным. Светлым. Прозрачным. Без желаний.

Стать полностью, сполна и навсегда, катящимся по синей пустоте скитальцем Иссой.

Покинуть тело. Покинуть боль.

Боль, я уйду от тебя. Я ухожу от тебя.

Я — иду — к радости.

Я Солнце. Я Луна. Я небо. Я вода. Я Байкал.

Байкал, Бурхан мой, я брат твой.

Страшно встать. Невозможно? Возможно. Перекатиться на живот. Стать на колени. Если ты на коленях — значит, ты уже молишься, старик. Да, надо помолиться.

Он прижал руки к груди и стал бормотать разбитыми, в крови, губами неведомые ему самому, далекие как небо слова. Слова текли и вытекали из него, вились в узоры, становились облаками, птицами, последними, рядом с голой Луной, звездами — небесной мошкарой, веселыми бабочками, что живут один день и не знают, что они умирают.

Надо встать с колен. Надо!

Кулаком уперся в землю. Охнул: пальцы сломаны. Руки сапогами растоптаны. Приподнял сначала, как зверь, зад, потом, опираясь искалеченными руками о колени, разогнул спину. Заорал от боли.

Ну что ты орешь, Исса. Разве можно орать! Негоже это. Ты ж не баба, не роженица. Ты мужик еще крепкий.

Кость у тебя крепкая. Двигай ногами, солдат. Двигай. Двигай!

Переставляя ноги, как костыли, побрел.

Пошел. Вперед. К воде.

Как здесь красиво. Как свободно! Я шел, шел и дошел. Куда я пришел?

Бухта. Какая синяя, зеленая бухта. Скалы со всех сторон. Будто зеленый камень в серой стальной оправе. Ах, я женкам моим, Рае и Лиде, никогда украшений этих, бабьих бирюлек, не дарил. А зря. Вот теперь я им, покойным, весь Байкал разом подарю.

Протянул руки. Ощупывал воздух. Воздух, почему ты горяч? Ведь зима. О нет, это весна! Байкал жаром и светом встречает меня; он накрыл синей скатерью огромный стол, и яства на столешнице — все из света, вон они лежат, манят: яркие сгустки масла, густое вино золотое, золотые мандарины и золотые апельсины, золотая облепиха на великанских блюдах. Свет, тебя можно вкусить, ты сладок на зубах и губах! Нет, я не буду тебя есть, грызть. Плоть натешилась сполна. Я буду тебя любить. Просто глядеть на тебя и любить тебя.

Исса, волоча ноги по гальке, подшагал ближе к воде.

Я прошел много дорог и земель, много гор и морей. Я видел дикие скалы и покорных женщин. Звери пели мне песни и слушали песню мою. Я прожил хорошую жизнь. Вот я вышел к самой синей бухте священного Озера Бай-Кель, к последней бухте.

Оглянись! Что видишь? Птичьи горы; Сорочьи горы. Среди них царица — гора Росомаха. Слишком близко подходит она к Белой Воде. Мочит в Байкале подол свой. На горе растут кедры, черные, как шкура хорошего соболя; когда созреют шишки, собираются окрестные мужики и огромным колотом бьют по стволу, и шишки, величиной с голову младенца, со стуком падают наземь. На склонах Росомахи растет жимолость дикая, синяя, черная ягода, а еще лиловый багульник, чьи цветы по весне горят розовым безумным огнем.

Птичьи горы, милые горы! Много золота в недрах ваших, много нефрита и лазурита. На ваших склонах растет и пахучая, бешеная черемша. Если ты смертельно болен и съешь побеги черемши — расставание с жизнью покажется тебе праздником, детской игрушкой, елкой новогодней.

Исса шарил взглядом по склонам Птичьих гор. Ему в глаза ударило странное, горящее как факел дерево. Зима, а оно цветет! И сумасшедшие цветы озаряют все вокруг.

Вода плескалась у самых босых ног, сапоги-то сняли с него те, кто вусмерть избил его, — а он-то думал: почему так легко ногам? Кто рассказывал ему, что здесь, в лесах Птичьих гор, водится зверь, похожий на обезьяну, и у него белые уши и белая шерсть на морде, и снежной шерстью покрыты человечьи руки и ноги, и он ходит на двух ногах, сутулясь и хоркая, и его боятся все другие звери, потому что думают: он человек?

Он не человек. Слухи ходили: для него смерти нет.

Съешь кусочек мяса Белоухого Зверя — и станешь бессмертен, как он.

Рядом ли здесь, близко ли река Ан-Га-Ра? Она вытекает из священного Озера Бай-Кель и далеко отсюда впадает в объятья ледяного старика Енисея.

Все реки вытекают откуда-нибудь и впадают в другие реки, а те впадают в море. А море соединяется с океаном.

А океан? Исса, ты же знаешь, с кем обнимается океан?

Он шагнул к воде еще ближе. Самая прекрасная бухта Байкала, я пред тобой. Как пред синей иконой. Напоследок помолиться. Боль куда-то улетает. Она птица. И она даст мне крылья свои. Как в Индии синей, где был я недавно, говорят: сбросит тебе перья из крыльев своих царица, птица Гаруда.

Уже не чувствовал плоти. Губы разлепились, и охрипшее горло вытолкнуло любовное, нежное:

— Славься…

Небо сливается с землей. Так заповедано. Все движется к небу. Торжество Света! Сейчас, скоро я пойму, что такое Свет. Я доберусь до него. До его жилища. Я дойду. Доползу. Я… доплыву…

Хорошо, что его разули жестокие, последние, воровские люди, убийцы: он чувствовал землю под раздавленными ногами, боль и свободу, гладкую гальку, острые камни. Становилось жарко. Припекало. Снег подтаивал. Заберег тоже чуть подрагивал снеговой шкурой, подавался под напором мощных лучей, покрывался смешными дырками, становясь похожим на белый деревенский сыр. Исса ощутил босой ногой ледяной плеск волны. Отдернул ногу, поджал под себя, как большая больная птица, засмеялся. Смех был похож на хриплый плач.

И шапки на голове нет. И капюшона. А и где сам дорожный, чудесный плащ? А и нету его. Гол как сокол? Остался только последний хитон. Нешвенный хитон: ни одного шва, а Райка врала, что это она, она его не на швейной машинке, на руках сшила — и подарила ему на мужской, военный зимний праздник.

Легкая материя хитона неслышно обвевала свадебным шелонником живот и ключицы, плечи и бедра. Крови не было. Боли не было.

Рядом — колышек, врыт в мерзлую землю. Лодка привязана. Не цепью: толстой веревкой. Рыбак, прости меня, я ведь твой Исса. Подари мне на время лодку. Она отвезет меня к Свету.

Наклонился. Ссутулился. Скрючился. Крючьями сломанных пальцев, зубами еле отвязал веревку от колышка. Лодка дрогнула всем деревянным просмоленным, черным телом. Зашел по колено в ледяную воду и тяжко, медленно перевалился через борт.

Весла. Где тут весла? А, вот, в уключинах. Поленился рыбак в избу весла утащить. Думал, должно быть: да и кто тут лодчонку зимой украдет, кому старая нужна.

Поплыл.

Вот плывет, плывет он в море. Славное море!.. священный… Байкал…

…Бай-Кель, Белая моя Вода, водичка, водиченька… крепче водки, слаще бражки… сейчас вот встану опять на колени — и голову к воде приклоню, приближу, и губы протяну, и губами тебя вберу, отхлебну, как настойку женьшеня… и оживу… оживу…

Весла. Сжать в руках. Исковерканы руки. Да не беда. Еще жмутся, сжимаются в кулаки. Еще могут поднять весла и опустить их на воду: раз-два, раз-два. Плывем?! Плывем.

Плыву в море!

О Бай-Кель, ты мое море, и ты хранишь всю чистую воду мира. Если мир однажды пересохнет — ты утолишь его жажду.

Лодка, нежно, неуклюже покачиваясь на воде, направляла нос прямо в Свет. Исса греб и выгребал в Свет, он хорошо знал, куда плыть. Видел. С закрытыми глазами.

Солнце, и огромный круг прозрачной паутины неба, и солнце и луна висят в паутине, горят каплями занебесной росы. Малый мир, большой мир — какая разница? Нет разницы. Нет различенья.

Солнце, и радость, и ярость, и льдины, густая синева густеет на глазах, становясь синей сметаной, синим дегтем, синим подземным мраком, синей смертью. И кедры, кедры! Черные кедры! Гудят под ветром, гудят на склонах гор! Клонят верхушки, гудят стволами и всеми мохнатыми ветвями!

Высокая защита, моя гора! Небо, щит мой! Небо — синяя гора; на eе вершине растет дерево бессмертия. И река Бессмертия вытекает оттуда. Ты рядом, Ан-Га-Ра! Ты такая же синяя, ярко-зеленая, ярче хризопраза, как твой отец Байкал; и ты течешь так быстро, и такая чистая, что камни видны на дне твоем. Почему ты река Бессмертия? А кто глотнет воды твоей — никогда не умрет.

Плыву на середину Байкала. Дай Бог доплыть. Боли уже нет, боль исчезла, да руки слабеют. Я Исса, я сам Свет, и в Свет вернуться должен. Вплыву в круг Света. Буду жить внутри Света. Всегда. Наш Желтый Предок, великое Солнце, насыщается светом великой черной ночью, ибо нет в бессмертном мире ночи, а всегда день один; а по утрам и в земной полдень Солнце отдает нам Свет, протягивает: берите! — а мы, людишки, не берем. Нос дерем.

Доплыву до Света. Я крепкий. Ноги упираются в днище лодки. Обязательно доплыву, даже и не сомневайтесь, вы, птицы!

Господи… птицы… птицы надо мной в небе.

Волна играла рядом с бортом лодки — цветом как нефрит, крепкий, блестящий и гладкий. Хороший бурятский, монгольский, китайский нефрит, если его держать на ладони под солнцем, играет белыми и зелеными вспышками, а то и всеми цветами. Это камень то мягкий, то твердый, как человек. Боги и духи небес и земли целуют нефрит, когда хотят насытиться.

Чем ты насытишь душу свою? Чем накормишь сердце свое?

Есть на земле камни, люди и звери. Я прошел много государств. Я видел много городов. Видел войны и битвы. Цари плакали, сжимая в руках нефрит: он не предотвратил несчастья. Я шел и шел по моей земле, как зверь, осторожно ступая, видя зрячими ступнями тропу. Я видел богов иных земель. У иных был живот тигра, морда льва, а вместо семи хвостов — семь ядовитых змей. Иные были с виду как бараны, и рога их, закрученные в спираль, по ночам мерцали над моей головой среди сонма звезд. Иные были с виду как пчелы; иные как птицы; иные как утки-мандаринки; и мало, мало среди богов было — людей.

И когда я в путешествии своем видел перед собой бога, похожего на человека, я преклонял перед ним колени и говорил: прости меня, ибо я тоже человек.

И как есть у человека гора Прощания, так есть и гора Возвращения.

Я вернулся к тебе, мое Озеро. Надо мной в вышине летают птицы. Может, это вороны. Я не знаю их людского имени. У них черные головы, белые стрелы на крыльях, розовый клюв и алые лапки. Они кричат надо мной. Я гребу, гребу через силу, изо всех сил вонзаю весла, как два деревянных ножа, в синее тугое масло волны, и зверино прислушиваюсь: что же птицы кричат над моей головой?

Нет! Это не птицы. Это языки огня! Огонь в вышине! Над затылком моим огонь! Бросаю весла. Поднимаю руки. Эх, пламя! Поймать бы тебя! Силенок… нет уже…

Вода — смерть. Вода — жизнь. Вода — мать, и войду в лоно любимой, чтобы выйти наружу из лона матери. Вода — возвращение. Вода — переход. По воде ходить можно, нельзя?! Мне все можно. Все. Даже если нельзя.

Вода — память. Кто ходит по воде — ходит по времени, по границе между временем и безвременьем; между мирами. Небо — перевернутое море. Море — перевернутое небо. Стерты границы. Перемешаны счастья. Так, как в поцелуе, плывя, нераздельны губы.

Рядом с лодкой плывет льдина. Байкал так и не встал в этом году. Нету льда. Не в стальной корке ты, не под крышкой зимней шкатулки. Судьба. Такая судьба.

Ты ждал меня. Дождался. Я могу глядеть в тебя, глубоко, далеко.

И гляжу. И кружится голова. Глубоко, далеко — желтые, золотые и синие камни; качанье длиннохвостых черных водорослей; иная жизнь, от созерцанья ее больно и сладко сердцу. Далеко, глубоко — твое рождение, и ты его забыл. Глубоко, далеко — твоя любовь, и ты забыл имя ее. Ты мужчина, и ты один. Ты одинокий рыбак. Ты поплыл на ловлю Света. Сети на корме. Пусть тебе повезет!

За твоей спиной — гора, похожая на медведя. Ты плясал с ним на берегу, бил в шаманский бубен. Пьяный мужик, надрался в хлам, подумали б сельчане. Охотники бы с ружьями, с рогатинами — на медведя пошли. А ты, Медведь-гора, ты уж давно простила всех охотников! Тебя и копьями кололи, и пулями простреливали, и рогатины в тебя всаживали, а ты жива. И поэтому из пещеры твоей раз в тысячу лет выходит Бог.

И видом тот Бог как человек.

Это — я?! Это — Он?!

Я и Он — одно. Не два. Одно.

Наклонился. Пошарил по днищу лодки кривою рукой. Слепо, радостно нашел гладкое, холодное и тяжелое: початую, крепко заткнутую самодельной пробкой бутылку водки.

Повертел в руках. Подивился. Полюбовался. Беззубый кровавый рот расплылся в нищей улыбке. Вышептал:

— Целая… Почти целая…

Кто-то тихо, незаметно плыл у борта, плыл вместе с лодкой, беззвучно разрезая в глубине черно-синюю воду. Тяжелое, зверье тело. Лодка встала — и зверь встал. Там, на глубине. Исса отковырял пробку и поднес бутылку ко рту. Когда он сделал первый глоток — из глубины стало подниматься на поверхность воды неведомое, живое, серое, гладкое, тяжелое. Вынырнула голова. Усы густые. Огромные, по плошке, глаза. Глазищи. Нерпа.

Нерпа, у тебя глаза неба. Небо в глазах твоих круглых, жалобных, жалких.

Нерпа, я тебя не убью. Я никогда никого не убивал. Я и на моей войне никого не убил. Не успел. Меня, мальчишку, убили. И теперь мне поздно убивать. Погляди, как я водку пью. Извини, тебя не угощаю!

Закинул голову. Задрал так, что затылок коснулся спины. Пил водку из горла, большими глотками, быстро, еще быстрей, жадно, еще жадней, боялся, что кто-то отнимет, что ли?.. — пил, будто пожар внутри заливал; будто наперегонки с кем-то Невидимым пил; пил, как воду пьют, как целуются, как молятся — пил.

Выпил всю бутылку, до дна — в виду льдин и Озера. Размахнулся. Зашвырнул бутылку далеко.

— Далеко, глубоко… Тони, лихом не поминай…

Нерпа плыла рядом с лодкой, глядела женскими, покорными, любящими глазами. Исса сложил пьяные губы трубочкой и чмокнул воздух — раз, другой. Вроде как поцеловал нерпу.

— Душенька… голубушка…

Под ногами, завернутое в старую, изветшалую газету, лежало, кажется, полено. А может, утюг. А может, ружье. А может…

Он, сутулясь, пьяными веселыми руками подгреб к себе то, что завернуто было в газету. Газете сто лет! А может, пятьдесят. А может, вчерашняя. Да нет, отваливается слоями, вислыми лохмотьями. Разворачивай медленно, осторожно… вот так… Пахнет, как пахнет! Солью. Болью. Твердое что-то. Вкусненькое, ах ты! Соскреб ногтями последние бумажные охвостья. Рыба! Рыбина! Длинная! Красивая! Соленая! Солнечная! Серебряная! Прекрасная! Омуль, мой свет! Сколько зим… сколько лет…

Избили меня в кровь, и торбы моей заплечной нет; и где мой омуль колдовской, заговоренный, я ж его из самого Иркутска сюда нес? А то бы что, ожила твоя соленая мумия, коли бы в волну пустил?! Что, поплыл бы иссохший омулек, хочешь сказать?!

Все, кого мы отпускаем когда-то, по волнам любви приплывают к нам.

Кто съел его? Кто им угостился? Неважно. Разве упомнишь. Жизнь велика была, бездонна и безумна.

А вот он к тебе и вернулся. Вот и закусочка поспела. Рыбак неведомый, старик, брат! А может, ты не старик, а юноша, как я. И волосы русые вьются у тебя, брат, по плечам. Спаси тебя Бог, брат.

Он поднес соленого омуля ко рту и запустил в него зубы, а зубов-то и не было, все зубы в великой и далекой жизни повыбили ему, и он куснул сухую соленую, слезную рыбью плоть и поранил, обцарапал раненые десны.

Застонал. Но рыбку не выпустил. Стал сосать. Причмокивать. Хохотать — сам над собой. И так, потихоньку, рыбье мясо стало подаваться, как старый лед, и он высасывал омулевый сок, и грыз омулевую спинку, и насыщался, и блаженствовал, и обсасывал милые, нежные ребрышки, и даже утирал рыбиной нос, и утирал ту влагу, что из-под век весело катилась по его высохшему, как этот старый омуль, лицу.

Хороша закуска! И носик, и гузка! Хороша воблешка… да мала жизнешка!

Глодал и целовал омуля до тех пор, пока от рыбы не остался лишь один влажный, сиротливый скелет. Подержал хребет в дрожащих грязных пальцах; поглядел на рыбью голову. Ах, когда-то ведь, когда зубы во рту стучали, и голову разделывать умел. Отошло времечко. Солнце палит темечко. Прощай, рыба, тебе мое спасибо.

Приставил омулевый скелет к глазам и посмотрел через него, через частокол розовых, прозрачных костей, на просвет — на небо, на берег, на хребет Хамардабан вдали, горящий страшным розовым костром, на синюю плоскую ладонь старика Байкала. Мир, сквозь кости твои я на тебя смотрю! Я смотрю на себя — сквозь кости свои…

Вижу горы свои. Вижу войну свою. Я прошел войну, и меня на войне не убили. А теперь я старик, и должен умереть сам.

Завернул рыбьи кости в лоскутья газеты. Прочитал на промасленной желтой бумаге: «УДОИ МОЛОКА…» Водка, грудное молоко забвенья! Он пьян уже, и счастлив, и некому свое счастье выкричать. Молчи, Исса, молчи! Кто тебя поймет?

Потрогал соленым пальцем шрам на верхней губе.

Взялся за весла. Греби, Исса, греби! Человек гребет и выгребает. Все равно к Свету. Слишком много было тьмы за спиной. Это не нерпа глядит. Это Байкал-Бурхан глядит. Ему в душу глядит, до дна. А что там, на дне души? Камни? Мусор? Кровавые бинты? Чешуя воблы, чебака? Сожженные в печке старые журналы? Пустые бутылки?

Устав грести, он бережно, тихо положил весла. Вода качала лодку, качала его на руках. Ребенок. Он ребенок. Он опять ребенок. Свет, ты — мать! Свет, ты — отец. Значит, ты и мужчина и женщина? Нерпа, где ты? Уплыла… Исса склонился над водой. Тишина. Синева. Перевернутое небо тихо качало его, баюкало.

Рыбы нежно, медленно плыли в глубине, в синеве. Небо кружило голову. Море играло. Исса гляделся в чистую, в слезную воду.

Я вышел отсюда; я вышел из этой воды; я был нерпой, и у меня отросли ласты, и стали у меня руки и ноги, и стал я сначала медведем, потом человеком, потом Иссой. Кем я стану теперь?

Наклонился ниже. Увидел. Странная, совсем прозрачная рыбка, вспыхивая золотой искрой забытой боли, плыла, то всплывала вверх, то бросалась вниз, то шла под водой ровно, чисто, как по струне, — тонула золотой чайной ложкой Ленки Шубиной, золотой сережкой великой музыкантши Лидии, что жизнь и смерть ему открыла, — он видел…

— Голомянка, — выдохнул. — Голая совсем… без кожи… без чешуи…

«И я тоже без кожи! И я теперь навек голый! Душа моя голая! Голое сердце! Голым пришел — голым и ухожу!» — крикнуло все в нем, пока он наблюдал, как похожая на золотую ложечку бескожая прозрачная рыбка взыграла всем телом, мелькнула, сверкнула, ослепила — и канула во тьму.

Все едино. Все одно. Не два. Одно.

Одно.

Он медленно, тяжело, превозмогая тяжесть тянущей книзу и к берегу жизни, перевалился через борт просмоленной лодки, упал, ввалился в воду, распавшуюся перед ним, разостлавшуюся синим ковром, и внезапно, счастливо стал бестелесным, невесомым, прозрачным, как голомянка, стал ее рыбьим братом, стал последним мужем молчаливой женщины-нерпы, стал Байкала царем.

«Я доплыл до Света. Я тону в Свете. Я тону в Свете, чтобы плыть вместе с рыбкой, с моей малюткой-голомянкой, к последней небесной любви».

Медленно опускался. Открыл глаза. Небо было прозрачно. Оно синело густо, зеленело, давило чугунной тяжестью на глаза и надбровья. Раскинул руки. Плыл. Парил. Хотел засмеяться. Вереница серебряных пузырьков поднялась вверх, над затылком. Золотая чайная ложка Ленки Шубиной тонула вместе с ним. В ушах взорвалась музыка. Орган. Это были мощные, тяжелые, как все его чугунное тело, как весь покинутый им чугунный, железный мир, созвучья органа. Органные трубы закричали над ним: «Ты любим! Любим!» — а уши залепило водой, как горячим воском, и он не слышал крика музыки, а лишь видел золотые, рассыпанные по плечам мелкие кудряшки, и тощие плечики, и белую цыплячью шейку, и женщина, похожая на девочку, наклонялась над черно-белыми клавишами, вцепляясь в них еще живыми пальцами, и брала аккорды, один за другим; и в них он тонул, он тонул в музыке, он знал, что выше счастья нет, и что сейчас надо открыть рот и глотнуть, как он водку жадно глотал, пьяный, вечный Свет.

И глотнуть, заглотать все то, что в музыке этой билось и летело: старый дом на окраине Иркутска, в нем живет польская семья, потомки ссыльных поляков, и маленькую белокурую девочку учат играть на хрипатой бабушкиной фисгармонии, а дом сложен из тяжелых, диких черных бревен, они похожи на черных крокодилов, а девочка боится фисгармонии, потому что она кричит и плачет, и любит ее, потому что она смеется, — и старые буфеты, с цветными побитыми витражами, с голодными ножами, со щербатыми чашками и фарфоровыми варшавскими блюдцами — Господи, Варшава в Сибири, мыслимо ли! — и первая, украдкой от взрослых, рюмочка клюквенной наливки, и первый хорал Иоганна Себастьяна Баха, а малышка не умеет по-немецки и читает на обложке по-русски: «ВАСН», — а бабушка всплескивает руками и верещит как лисенок: «Матка Боска, коханя муя!» — и репетиции в костеле, в метельной страшной ночи, когда железный снег прибивает к земле черную крышу неба, как крышку гроба, и девочка, измучив клавиши органа, запахивается в беличью шубку и выходит на мороз, как на эшафот, а на безлюдной площади стоит непонятная, может, в дымину пьяная баба с ведром, из ведра хвосты мороженой рыбы, как сабли, торчат, и зовет баба страшным, хриплым, ведьминым голосом девочку: «Барышня! Омулька! Омулька купи! Задешево продам!..» — а вот мальчик рядом с девочкой, он завтра станет ее мужем, он тоже поляк, и дети у них будут поляки, и внуки поляки, и они никогда не узнают о том, что такое детский дом и что такое тюрьма, что такое война и что такое плаха; и никогда не узнают о том, что жил на земле человек, и он увидел Свет, и он один, из всех, пошел за Светом.

Свет! Озари вокзальную Маньку! Ее надвое переехал поезд! Озари Ленку Шубину — пусть она выкормит младенчика своего, никогда больше не болеет! Озари бедную тангеру Люську, раскосую монголку Эрдени — пусть весь черемховский рынок расступится перед ней, ей вечную музыку на банках, на бутылках да на ножах играет! Бабы, бабенки, женщины, девчонки, да что ж вы сделали-то с ним, зачем вы у него, у мужика, под ногами-то путались… он же к Свету шел, а вы… вы… мешали ему… за полы зипуна его хватали… за полы нешвенного хитона…

Ночная колыбельная песня Ленки Шубиной вспыхнула, залила глаза, нос и рот слепым молоком:

Ты волчонок, мой сынок!

Путь не долог, не далек…

Дай заштопаю штаны —

Лишь бы не было войны…

Вдруг закачались перед ним старые иконы. Эх, жаль, из дома их с собой в Путь не взял. Ни Мать… ни Ребенка… ни Старика…

Старик горел бешено растрепанной, летящей по ветру белой, желтой бородой. Пьяно горели глаза. Горели воздетые пальцы. Горели ладони. Старик весь был костер. Отец! Руки к тебе протяну, погрею.

Женщина тискала, прижимала Ребенка. Груди наливались молоком. Ах, не сгори, молоко… не сгори, сердце мое… напитай… насыть…

Ребенок глядел старыми глазами. Не потухшими — горящими. Да что это все вокруг пылает?! Горит все кругом, полыхает! Ребеночек в огне… душа во мне…

Сам себе Мать. Сам себе Ребенок. Сам себе Старик.

Исса раскинул руки еще шире. Забил ногами. Захлебнулся Светом.

Лидочка взяла на своем органе последний аккорд, он вспыхнул могуче, нестерпимо, — а Исса напоследок подумал: вот я и не старик Василий, и не мальчик Исса, а Свет, и вот я музыка, и вот я вылетаю на волю из серебряных, малиновых и синих органных труб.

Вылетел музыкой. Загорелся над Озером.

И мужики, прислоняя ладонь ко лбу, всматривались в синюю, сверкающую даль, скрипели снежком под сапогом, курили, переругиваясь беззлобно, плевали в сугроб, дергали пальцами усы и бороды, слепли от золота и зелени, от винной, пьяной синевы, и роняли радостно:

— Солнце! Солнце-то нынче какое, однако!

Права

Елена Крюкова

Тибетское Евангелие

FB2-Version: © 2013 Webkniga.

© Елена Крюкова, 2013

© «Время», 2013

Content

Крюкова Елена Николаевна Тибетское Евангелие

самое время!

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ОРГАННЫЙ КОНЦЕРТ

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: ПЕСНЯ ЦАРЕЙ

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ИРКУТСКИЙ ВОКЗАЛ

ДНЕВНИК ИССЫ. ДАМАСК И ПАЛЬМИРА палимпсест писано на арамейском языке поверх греческого текста койнэ

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. БАНДИТЫ

ДНЕВНИК ИССЫ. РАЗБОЙНИКИ палимпсест

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ТАНГО НА РЫНКЕ

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: ПРЕДАТЕЛЬСТВО И ПРОЩЕНИЕ

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. СОН О ЛИДИИ

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: ВСТРЕЧА С ДАЛЕКИМИ

ДНЕВНИК ИССЫ. ПЕРСИДСКИЙ ЦАРЬ палимпсест

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: БИТВА И ПОХОРОНЫ

ДНЕВНИК ИССЫ. ОКЕАН палимпсест

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. СОН О МАНЬКЕ

ДНЕВНИК ИССЫ. ХРАМ И ТИГР полностью сохранившийся пергамент

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. СОН О ЛИДОЧКЕ ЯНОВСКОЙ

ДНЕВНИК ИССЫ. МАТЬ ЗВЕРЕЙ сохранившийся пергамент

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ЛЕНКА ШУБИНА

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ОТЧАЯНИЕ

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: КРИШНА ВАСУДЕВА

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ЛОДКА И ЛИДИЯ

ДНЕВНИК ИССЫ. ИССА И ВЕЛИКИЙ АВАТАР палимпсест

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ПЕСНЯ ИССЫ

ДНЕВНИК ИССЫ. ПТИЦА ГАРУДА сохранившийся пергамент

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. БАЙКАЛЬСКАЯ МОЛИТВА

ДНЕВНИК ИССЫ. МИНГ ТИ сохранившийся пергамент

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: ПРОПАСТЬ

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ВЫСТРЕЛ ОХОТНИКА

ДНЕВНИК ИССЫ. БОГИНЯ ГОРЫ КАЙЛАС сохранившийся пергамент

ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ЗВЕРИ И ЛЮДИ

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: ЧАС ЧЕРНОЙ БОРОДЫ

ДНЕВНИК ИССЫ. ЛАДАК И ХЕМИС палимпсест

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: ПРАЗДНИК ЧАМ

ДНЕВНИК ИССЫ. ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЯ палимпсест

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: ПРОЩАНИЕ

ПОСЛЕДНЕЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ИССЫ. ВЫПИВКА И ЗАКУСКА

Права