Карри

То, что меня не убьёт…-1

В КАЖДОЙ ШУТКЕ ЕСТЬ ДОЛЯ ШУТКИ.

(Известное изречение.)

… А В КАЖДОЙ ВЫДУМКЕ — ДОЛЯ ВЫДУМКИ…

Странное время

* * * Ребёнок лежал в колыбели и изумлённо взирал на огромные лица, склонившиеся над ним. Лиц было два, они сдержанно сияли любовью и нежностью, тихие голоса обсуждали что-то, ещё недоступное пониманию ребёнка, зато малышка видела то, чего не могли видеть взрослые, и тянула свои непослушные ручки, пытаясь схватить чудесное мягкое сияние, окутывавшее этих гигантов. Её собственные ручки и ножки тоже сияли и малышка не оставляла попыток ухватить и их, но то и дело промахивалась, возмущённо вскрикивала… В общем, она весь день была очень занята — всегда, когда не спала.

А спят малыши много. И сон их мало отличается от яви, удваивая тягучее время младенчества. Во сне, как и наяву, мир наполнен яркими красками, тёмные пятна затягивают его, неясные образы нависают порой над колыбелью, всматриваясь не столько в лицо, сколько в душу ребёнка… Диво ли, что девочка часто кричала, призывая мать.

Никаким страхам не коснуться малыша, укрытого, как щитом, её тёплыми объятиями, пусть мать и не видит ни щита, ни сияния…

…В том, что окружающие действительно ничего не замечают, девочка с удивлением убедилась, наблюдая, как бесцеремонно они пересекают пространство комнат, заполненное толпами теней, которые спешат посторониться. И что бывает, когда тени не успевают убраться, а что — когда они убираться и не собираются… От неё самой они, кстати, старательно отстранялись, и девочка перестала их замечать.

Малышке дали длинное непонятное имя, как и полагалось старшей наследнице древнего рода, но, так как пока она была всего лишь милой крохой, то постепенно от имени остался только один слог — Миль, а с лёгкой руки отца все дома звали её — Милька. В год она научилась ходить и говорить, чисто выговаривая все звуки, и на лепет заботливого соседа, просюсюкавшего над ней:

— Ты, детка, туда не ходи, а то в ямку — бух, головка бо-бо будет! — ребёнок, повернувшись к родителям, вопросил:

— Дядя — дурак? — чем несказанно порадовал присутствующих. И немедленно нажил если и не врага, то недоброжелателя: дураки — народ крайне опасный и зачастую — злопамятный, жить и без них непросто, но годовалому несмышлёнышу не втолкуешь, что не всё очевидное подлежит огласке. Да и «дяде» было всего лет двенадцать, можно было надеяться, что всё обойдётся.

Мир покуда был добр, населён ласковыми великанами, раскрашен яркими красками. Но!

Потолки в каждом помещении парили на недосягаемой высоте, любую мебель требовалось брать штурмом — просто так не заберёшься, лестницы громоздились всегда длинные и крутые, их приходилось преодолевать долго и осторожно, предлагаемая еда, часто вообще несъедобная, то и дело не лезла в рот, и ещё эти запахи… и звуки! Сколько непереносимых звуков неслось со всех сторон! И ничего не объяснить этим гигантам, привыкшим жить именно в таком мире — и теперь старательно приучавшим жить в нём любимое чадо, нравится это ему или нет.

И сам Мир словно присматривался к малышке, испытывая, изучая внимательно и пристрастно. Разглядывал глазами птиц, кошек, собак, ощупывал лапками севшей на руку бабочки, ревниво следя при этом: оценила ли милость? Трогал круглые щёчки ладонью ветра, задумчиво перебирал тонкие пока волосы. Подставлял крапиву и смотрел: ну, как? Запомнишь? Но зато и хвастал красотами и богатством, расстилая почти у самых детских глазёнок невероятно зелёную, высокую траву, всю усыпанную драгоценно сверкающей росой — смотри, запоминай! — и зимние снежные ковры, что переливались бесчисленными ослепительно-острыми искрами, и озорничал, добавляя капельку хмеля в пьяняще-морозный, вкусный воздух — а отведай-ка, надышись, напитайся!..

…Странное время — детство. Из-за того, что мало кто его помнит, взрослым оно кажется «золотым», «безоблачным». И на детей смотрят, как на инопланетян или на ангелов, большинство даже не считает нужным их стесняться — мол, всё равно они ничего не понимают и всё забудут. А если не забудут?

Детские психологи и сексопатологи могли бы многое вам поведать о том, откуда у проблем ноги растут, господа взрослые… Может быть, люди оттого так плохо и помнят своё детство, что его, и правда, лучше забыть… Даже тем, у кого оно было.

У малышки Мильки, например, всё, вроде бы, складывалось отлично: дом, любящая семья, куча игрушек — чего ж ещё-то? Мама, посреди бела дня кувыркающаяся с папочкой в смятой постели? Или необязательно даже с папочкой… Неприятно… но, наверное, правильно? Лучше не думать об этом. И о том, как бурно дышала прижатая папой к стенке в сумрачном коридоре красивая тётя из соседней квартиры, и как смешно при этом дёргал папа голой почему-то попой. Тем более что папочка на вопрос: «А что вы делаете?» — сказал: «Играем. Иди гулять». Зачем помнить о том, что у дедушки под исподним — смешная розовая сосиска, сморщенная и толстая, он спокойно её достаёт на глазах у моющей руки в ванной Мильки, а потом почему-то краснеет, когда внучка рассказывает об увиденном во дворе или за столом. Ведь в угол носом поставили всё равно не дедушку, наверное, потому, что он старенький и у него ножки болят. И не бабулю, спрятавшую в свою шкатулку мамины золотые с красным глазком серёжки и колечко — чтобы внучка не потеряла, ясное дело. И не стоило требовать у бабушки свою сверкающую брошь-полумесяц, пусть бабушка поносит, а у Мильки её могут отнять соседские дети, видевшие, как она эту брошь из земли выкопала… «Поноси пока вот сломанную пластмассовую брошку, её-то точно никто не отнимет… Ты её подарила подружке?! Как ты могла?!»

Мильке многое пришлось загнать поглубже, постараться не замечать, не помнить, хотя бы днём.

Она скоро поняла, что не следует спрашивать взрослых, не страшно ли им, когда мебель в комнатах двигается сама собой, и что отвечать голосам, окликающим её по имени, когда дома — никого. И можно ли заглядывать в те складки и щели, которые иногда открываются под кроватью, в углах или за шкафами. И следует ли здороваться со всеми незнакомыми, шныряющими за спинами родных, ведь эти незнакомцы — они порой такие… такие…

Она усвоила, что не стоит тащить в дом всё интересное, что находишь на улице — не только прекрасных жуков и красивые камушки и стёклышки, но и те штуки, на которые никто не обращает внимания, пока Милька не возьмёт их в руки. (Например, хоть та же брошь полумесяцем или янтарный мундштук, который, само собой, перекочевал к дедушке… А ведь были и другие вещи, не похожие вообще ни на что знакомое…) Что бесполезно доказывать маме, что никуда не уходила, а стояла вот здесь, за углом, и смотрела, как колышутся на ветру красные и жёлтые тюльпаны — до самого неба… Что? Это называется «горизонт»? Значит, отсюда и до самого горизонта… Как — нет никаких тюльпанов, только автобусная остановка? Жалко, ведь только что были… И уже не добавляла, что запах всё ещё доносится — чудный аромат, а не противные духи от той тёти, не то мать скажет, что тюльпаны вообще не пахнут.

Несмотря ни на что, Миль любила своих родных, ведь и те любили её, как умели, — такую, как есть, со всеми странностями и заморочками. Она тосковала, когда вдруг умерла бабушка, а вскоре — сразу сдавший после её смерти дед. И только потом её сердечко нехорошо ёкнуло при виде матери, потерянно перебирающей бабушкины украшения: брошка в виде усыпанного мелкими сверкающими камешками полумесяца всё ещё лежала в шкатулке, призывно сияя в уголке. Мать потянулась взять её, но Милька быстро накрыла брошь ладошкой, и мать, встретив неожиданно строгий взгляд ясных детских глаз, молча уступила. Наверное, можно было отдать вещь маме — из рук в руки, добровольно, но Мильке было только два года, она ни в чём не была уверена и не собиралась рисковать. Полумесяц, уколов напоследок глаз яркой искрой, канул в мягкую, рыхлую огородную землю, как в воду. «Прости», — с сожалением шепнула ему малышка, прихлопывая почву.

Немного погодя весь двор, посмеиваясь, исподтишка наблюдал, как соседский пацан, ранее ни разу не замеченный в избытке трудолюбия, перекапывает огород. Ладно бы перекапывал — но он же его только что не просеивал. Хорошо хоть, огород примыкал к дому и, значит, был невелик — и то пацан рыл, что называется, носом до самых сумерек, прежде, чем понял, что ничего, кроме месяца в вечереющем небе ему, увы, не светит. И чем отчётливей он это понимал, тем больше рос его счёт к мелкой мерзавке из квартиры напротив.

А «мерзавку» в это время укладывали спать — со скандалом и капризами: всё, что ребёнок прятал от себя днём, обрушивалось обратно, стоило заснуть. Девочка не жаловалась на кошмары, она и слова-то такого не знала, думая, что все видят во сне скелеты, чертей, покойников, пожары, смерть родителей, собственную смерть, нападения, удушения, утопления… и прочее в том же духе в различных сочетаниях. Спать в её понимании значило постоянно сражаться за свою жизнь с полчищами всяких гадов — в мире, где правила менялись на ходу, а полагаться можно было только на себя, ведь даже мама там то бросала дочку, то оборачивалась кем-то чужим, а то и сама нападала на неё…

Поэтому Мильке, чтобы как-то выжить, пришлось научиться летать — и это было единственное, что мирило её с необходимостью спать, но только ночью! Не хватало ещё окунаться в эту жуть и днём тоже. Минувшей ночью, например, Миль почти весь сон просидела, вжавшись в угол и с головой накрывшись одеялом — только так можно было спрятаться от чёрных негнущихся плоских теней овальной формы; высокие, вроде бы невесомые, они тяжело вразнобой прыгали по комнате — бух! бух! бух! — ожидая, когда же на них кто-нибудь посмотрит, и вот тут-то они и набросятся на проснувшегося… но все мирно спали, а несчастная Милька ловко притворялась почти до самого утра, пока тени не ускакали охотиться на кого-то другого. Тогда она расслабилась и смогла просто поспать. И снилось ей, в который уже раз, что надо куда-то идти, что-то делать — а она до смерти хочет спать, просто коленки подгибаются и глаза закрываются. Ну и зачем сопротивляться…

Ещё бывало здорово, когда родители отлучались в гости или сами устраивали застолье. Если не мозолить глаза, то взрослые про дочь скоро забывали, думая, что ребёнок спит (наивные!), и можно было далеко заполночь явиться в родительскую постель, забраться верхом на папину грудь и долго-долго слушать удивительные истории, сказки, стихи, рассказанные артистично, на голоса… а потом и заснуть было уже не страшно, прямо на папочке. Ах, эти истории… Миль запомнила их на всю жизнь, некоторые иногда даже снились ей, вытесняя кошмары.

Петух, мышка, упавшая куртка…

…Отец был единственным, кто никогда не обрывал её рассказы, не смеялся над её

страхами, а если мать, сердясь на обоих, ворчала, что он не должен поощрять эти глупые выдумки, спокойно возражал, что не находит их глупыми и не уверен, что всё это — выдумки. Мама заводилась ещё больше и, повышая голос, спрашивала, что он имеет в виду, отец отвечал: «А ты?» Дальше они обычно вспоминали, что ребёнок их внимательно слушает, Мильку выставляли за дверь, и начинали сперва шипеть, а затем безобразно орать друг на друга… Слышать это было невыносимо, хотя и очень информативно, и, зная, что скандал вскоре сменится шорохами и стонами, а потом родители выйдут растрёпанные, но довольные, Милька спокойно уходила куда-нибудь побродить, благо, что соседи в двухэтажном бревенчатом доме жили дружно и двери квартир, по случаю жаркой погоды распахнутые настежь, прикрывали лишь символические тюлевые занавески — и те от мух, так что гуляй — не хочу.

И Милька гуляла. В одной квартире её напоили молоком, в другой она помогла достать из-под кровати закатившийся напёрсток, а в третьей у стенки сидел на стуле тот самый дядя двенадцати… ах, простите, уже тринадцати лет — с приспущенными спереди штанами и маялся со своим писуном. На законный вопрос — а что же это он делает, дядя ответил, что у него болит и он так лечится, а потом его осенило — а не поможет ли ему Милька? Всегда готовая оказать посильную помощь, девочка честно пыталась, но двухлетний малыш может далеко не всё и слишком быстро устаёт. Поэтому дядя придумал другую игру. Он привёл маленькую соседку в тесный застеклённый не то чулан, не то что-то вроде балкона. Там, кроме разного хлама, имелась какая-то лежанка, на которую он и уложил Мильку, снял с неё трусишки и… Из дальнейших событий её память удержала немногое: было солнечно, очень жарко и скучно, дядя долго возился над ней, сопел, сердился. Потом, наконец, одел её, обозвал почему-то дурой, и Милька убежала играть.

Кто-то из соседей с первого этажа отсыпал ей горсть чёрных мелких семечек. Вкусные, конечно, но уж очень долгое дело — выковыривать их из скорлупок. Терпения Мильке не хватило, а по двору как раз гуляли замечательные белые куры во главе с красавцем петухом. Было так здорово подзывать их, рассыпая по зелёной траве угощение… Что уж там не понравилось петуху, кто его знает, но только он закококал грозно и стал, кося оранжевым глазом, боком-боком наступать на девочку. Будучи ростом чуть выше того петуха, Миль отлично видела его грозный глаз, яростный и бессмысленный. Сначала она медленно отступала, а потом повернулась и со всех ног помчалась домой, да где там! Пару раз взмахнув крыльями, петух на лету догнал её, вскочил на спину, и от красного сарафанчика только клочки полетели…

Ух, как было больно! Хорошо ещё, что она не обернулась, не то пернатый гад добрался бы до глаз. Петуха, конечно, отогнали, но с того дня проходу он Мильке не давал. Стоило ей появиться во дворе, история повторялась. И почему безмозглая птица из всего населения дома взъелась именно на неё, осталось тайной, которую петух унёс с собой… в суп. Когда топор, коротко тюкнув, отделил его голову от шеи, безголовый петух ещё довольно долго бегал, поливая зелень травы красной кровью, а Миль смотрела, как затягивается тусклой плёнкой оранжевый птичий глаз, и не испытывала жалости.

Гораздо больше ей было жаль мышку — та пришла к ней сама прямо в кухню, где мама занималась стиркой, а Милька, которую из-за лёгкой простуды не пустили гулять, скучала в уголке со своими игрушками. Маленькая, серая, мягкая мышка незаметно оказалась рядом и доверчиво залезла в подставленную ладошку, легонько щекоча её махонькими лапками, поводя усатым носиком и глядя на Миль чёрными блестящими бисерными глазками. Они играли вместе и так увлеклись, что мама застала их врасплох — как раз, когда Милька хохотала оттого, что мышь забралась ей на голову.

— Это что такое?! — раздалось над ней, и обе — мышь и девочка — замерли.

— Мы играли, — безмятежно ответила Миль, бережно беря подружку в руки. — А кушать скоро будем? Я есть хочу, и мышка — тоже.

— Дай-ка сюда! — Мышь взяли за хвостик, кликнули кошку… Та схватила подарок и выскочила за дверь.

— Зачем отдала мою мышку?! — осознав потерю, завопила Миль, но поздно. Бессовестная кошка вернулась одна и очень довольная. Миль долго на неё сердилась. И больше никогда не играла с мышами.

Она вообще часто играла одна — старшим детям было не до малышей, младшие в друзья и вовсе не годились, а с ровесниками у неё не ладилось чаще, чем нужно для поддержания отношений. Милька искренне не понимала, почему она должна делать то, что от неё хотят: водить с глупыми песнями нудный хоровод для подружкиной мамы, без конца нянчить пластмассового младенца, заверять подружкиных кукол, что они — красавицы, хотя и кошке понятно, что они все в хозяйку, и доверять свои игрушки всем желающим их испортить. Ещё скучнее было, когда им в компанию навязывали совсем маленьких: младенцев ещё ладно, они хоть никуда не лезли, спали себе, похожие на больших пупсов, или принимались плакать и тогда их сразу забирали, но вот если приводили тех, которые уже ходили и всё хватали, а сдачи им давать было неудобно, а взрослые на всё это лишь умилённо улыбались… это уже не игра. С мальчиками же все игры рано или поздно сводились к их неистребимому интересу к различиям полов. Лучше всего было, когда играли всем двором, а самыми мелкими занимались их родители — но такое случалось редко.

Поэтому Милька чаще играла одна и её это не угнетало: мир всё ещё изумлял её, хотя порой и очень жестоко. Как-то ночью она встала и, протирая глаза, побрела сквозь темноту в поисках горшка. Тогда она не боялась темноты, тем более домашней, знакомой и уютной, шла уверенно. И вот при входе в кухню справа, из угла, выскочил кто-то мохнатый и чёрный, темнее ночи, и заступил ей дорогу. Милька различила, что ростом он чуть выше неё, тулово округлое, головка небольшая, без шеи… мгновение она смотрела в светящиеся глаза, а потом он качнулся вперёд и шумнул на девочку:

— ХХУ! — и тогда она завизжала от накатившего страха, поднимая на ноги весь дом.

Видимо, она сумела что-то внятно рассказать, сидя в безопасности на руках у мамы, потому что ей долго доказывали, что ей помстилось, что это всего лишь куртка упала на неё с вешалки, вот она, куртка, такое бывает, а вот выскочить из этого угла никто не мог, потому что угол-то совсем маленький и никто в нём не поместится, и вообще, домовых не бывает…

Угол действительно был не шире ладони, но вешалка находилась настолько дальше, что никак Миль не могла её задеть — она до неё просто не дошла. А если бы и дошла, то куртка могла упасть только сверху вниз, а не выскочить сбоку, была гладкая, а не мохнатая, у неё не было светящихся глаз — никаких вообще глаз не было — и, кроме того, куртки не разговаривают. И успокаивали родители не столько ребёнка, сколько себя. И очень просили никому ничего не рассказывать… о том, как упала куртка. У их маленькой дочки и так уже была репутация странной девочки. Будешь тут странной, когда половины того, что ты видишь каждый день, оказывается, не существует.

Если верить взрослым. Мильке уже исполнилось три и она всё чаще сомневалась, что они правы. Похоже было, что они просто не в курсе. Потому что она видела: маленькие, меньше Мильки, дети иногда определённо что-то такое наблюдают, с чем-то таким играют и общаются, только сказать об этом не умеют, позже начинают всего этого бояться, предпочитают не видеть, отказываются замечать — и в результате становятся такими, как все, живут спокойно, напрочь забыв, что когда-то умели намного больше. Что ж, возможно, они поступают верно. Мильке было только три, но и она начинала догадываться, что на многое из окружающего её лучше не смотреть — прямо, во всяком случае. Не смотреть, не видеть, не признавать — не допускать в свою жизнь.

И уж точно не стоит об этом всем рассказывать.

Родительские проблемы

Гораздо лучше об этом рисовать. Не так давно Милька открыла для себя, что её отец не только лучше всех рассказывает сказки, но и здорово рисует. Простой серый карандаш в его руках, словно волшебная палочка, прямо на глазах создавал на бумаге всё, что Милька попросит. А потом папочка торжественно вручил это чудо дочке. И оказалось, что карандаш надо ещё правильно держать, наклонять, нажимать… Но оно того стоило! Родители обнаружили в ребёнке и силу воли, и упорство, и усидчивость, и умение добиваться цели, но не знали, радоваться или кричать караул: девочка училась рисовать так, будто от этого зависела её жизнь. Карандаши поначалу постоянно ломались и, если поблизости не оказывалось взрослых, она пыталась точить их сама. Порезанные руки её не отвратили, поэтому, прибрав подальше ножи, родители срочно накупили побольше карандашей и пару надёжных точилок, а до кучи — стирашек, тетрадей, альбомов, а также несколько рулонов уценённых бумажных обоев: всё равно в доме уже было исчеркано всё, до чего ребёнок мог дотянуться — стены, печка, мебель. Однажды, увлёкшись, Милька не смогла вовремя остановиться. Зато теперь она знала: по стеклу карандаш не рисует, по ткани — с трудом, по металлу тоже лучше не надо, собственные руки и ноги от рисунков краше не станут, а отмывать их долго.

Бедные родители, а ведь впереди ещё маячило знакомство с углём, красками и пластилином! С ножницами, иглами, спицами, нитками… Однако, против ожиданий, с острыми предметами Миль была осторожна и на удивление ловка, со спичками лояльна, к книгам относилась с нежностью. Более того — она настойчиво и планомерно заставляла родителей показывать ей буквы и быстро научилась читать. Пришёл черёд дедушкиной библиотеки. А мама задумчиво сказала:

— Не отдать ли нам её в детский сад? На работу пойду…

Папа покосился и ничего не сказал. Что тут скажешь? Права была мама в своём желании выйти на работу. Вот только в садик Милька ходила две недели, а потом заявила:

— Я туда больше не пойду.

И всё. Никто не смог с четырёхлетней соплюхой сладить. В утешение расстроенной маме она сказала:

— Ты, мамочка, не беспокойся. Оставь мне покушать и иди. Я буду хорошо себя вести до самой школы. Тётя Клава за мной присмотрит, и баба Галя, и другие тёти…

И ведь слово сдержала. Женщины всего двора по очереди присматривали за ней, а отчего нет, когда девочка сама могла за ними приглядывать: кому поможет грядки полоть, с кем у телевизора посидит, с кем в магазин сходит, а чаще сидит то с книжкой, то с альбомом дома. Мать работала в магазине на той же улице и на обед прибегала домой. Даже когда Милька болела, проблем было — уколы проколоть, горчичники поставить, микстурами пропоить.

Настоящие проблемы назревали как раз у родителей… а значит, и у неё: к сожалению, не бывает таких родительских проблем, которые не задевали бы их детей — что бы там взрослые себе по этому поводу ни воображали. Милькины родители были молоды и красивы — красивая пара, как часто она с гордостью слышала им вслед. Милька их обожала, особенно папочку… как и многие другие женщины, что совсем её не удивляло, но нисколько не радовало маму, для которой не были большим секретом похождения муженька. Немало мужчин ведут себя в браке точно так же, оправдываясь своей якобы полигамностью. И немало женщин мстит им тем же, рискуя своим здоровьем, браком и самой жизнью… И там, где, возможно, и была любовь, расцветает ненависть. Тем более, что, пометавшись, постарев и, если и не поумнев, то хотя бы утомившись, каждый обычно обнаруживает: везде всё то же самое, все хотят, чтобы их любили и хранили верность.

К красоте далеко не всегда прилагается мудрость, зато гонор идёт в нагрузку, и Милькины родители увлечённо мстили другу другу дома и на рабочем месте: отец, мастер по починке телевизоров, имел для этого массу возможностей, мама, продавщица в винном отделе, где товар часто бьётся при перевозке-разгрузке, а затем посуда списывается, а жидкость — употребляется… тоже, в общем. Только женщина при этом незаметно для себя самой привыкает к выпивке, а если в человеке наличествует страсть к халяве, то результат, увы, предсказуем. Мать стала делать ошибки, привлекать на свою сторону дочь, чтобы с её помощью ловчее выкручиваться… Как мучительно было врать любимому отцу! Неудивительно, что он не верил.

Пытаясь как-то переломить ситуацию, родители сменили место жительства, умудрившись переехать в центр города, потеряв, правда, при этом в площади: теперь они втроём обитали в одной комнате средних размеров. Какое-то время всё шло хорошо, ссоры прекратились, родители словно вновь разглядели друг друга, и Милька очень надеялась, что обойдётся, и мужественно зажимала по ночам уши, лёжа тихо-тихо, не шевелясь. Поэтому по утрам она теперь спала долго, просыпаясь намного позже, чем родители. Перекусив чем-нибудь, перемерив мамины юбки-туфли-брошки, Милька вешала на шею прочную тонкую бечеву с двумя ключами — от общей двери и от своей — и отправлялась исследовать улицы и дворы, неизменно являясь домой к обеду, чтобы провести час с родителями. Если её спрашивали, где она была, отвечала, что в соседнем дворе, у одной подружки. Или у другой. Родители не проверяли, так ли это, не до того им было.

Скоро Милька уже знала новый район лучше, чем родители. То ли Бог хранил её, то ли ей просто везло, но никто ни разу её серьёзно не обидел. Времена были относительно спокойные, люди тоже. Порой она наведывалась на работу то к матери, то к отцу, — правда, его застать можно было не всегда. Зато всегда ей были рады, усаживали пить чай с чем-нибудь вкусным. Милька прихлёбывала из большой папиной кружки, болтала ногами и с удовольствием разглядывала тесное помещение с длинными стеллажами, заставленными разнокалиберными телевизорами и другими интересными вещами. Сильно пахло разогретой канифолью, пластмассой, пылью и немножко табачным дымом: народ здесь работал курящий, но при ребёнке не курили, выходили на улицу, а летом в хорошую погоду и вовсе дверь не закрывали, и по мастерской гулял ветерок. Несколько теликов всегда негромко работали, светились диоды и лампочки, мерцали экраны… Мильке мерещилось какое-то шевеление в телевизорных домиках, куда ей раз и навсегда строго-настрого запретили лезть. Она и не лезла. Увлекательней было другое: Милька пристраивалась у кого-нибудь за плечом и даже дышать старалась так, чтобы не мешать этим ловким уверенным рукам, словно танцующим с инструментом. На её глазах тонким электрическим потрошкам возвращали жизнь, совершая подлинное чудо. И даже сам мастер, мурлыкавший за работой невразумительный мотивчик, не замечал света, стекавшего с его прокуренных, не раз обожжённых пальцев. Этот свет надолго сохранялся на починенных агрегатах, по оттенкам и яркости его Милька различала, кто из мастеров и как давно чинил капризную электронную игрушку.

На работе у мамочки было далеко не так интересно, лезть никуда особенно и не запрещали, но как-то и не хотелось никуда. Скучней всего было сидеть и ждать, когда мама освободится, и они смогут отправиться домой. Обычно Милька долго сидела в подсобке, вдыхала запахи картона, фанерных ящиков, штемпельной краски, обёрточной бумаги… противно пахло вином, приторным печеньем и чем-то ещё малоприятным. Если ей не забывали оставить карандаш, Милька рисовала, а потом они с усталой мамой шли вдвоём по вечерним улицам, и мама ворчала:

— Иди быстрее. Поднимай ноги! Что ты шаркаешь подошвами?!

Милька старательно прибавляла шаг, поднимала сандалии повыше, но надолго её не хватало, она начинала отставать, переходила на бег, но вскоре всё равно отставала. Мама злилась, тянула дочку за руку, поторапливая, и никак не хотела понять, почему ж она всё выдёргивает у неё ладошку. Ну как было объяснить маме, что от её руки в серединке Милькиной ладошки свербит просто невыносимо — словно горячая монетка прилипла! Милька терпела, сколько могла, а потом ладонь приходилось отнимать, чтобы передохнуть. И всё равно — идти вместе с мамочкой по городу было так замечательно!

Лучше было — только гулять всем вместе, втроём, и смотреть, как мама и папа разговаривают друг с другом, смотрят друг на друга, прикасаются друг к другу, оказывают один другому мелкие, но приятные услуги… Милька старалась стать незаметной и прямо-таки таяла от счастья, видя их ВМЕСТЕ. Не в красивой книжке, а прямо здесь и сейчас сбывалась сказка — про неё, Мильку, про прекрасную королеву Маму и весёлого волшебника Папу; город сиял весёлыми разноцветными огнями, фонари убегали вдаль праздничными гирляндами, асфальт ежесекундно менял цвета, спокойно и тепло светились далёкие и близкие окна, светофоры успокаивающе подмигивали: всё — будет — хорошо — хорошо… машины пробегали по своим дорогам, как деловитые жуки с яркими глазами, люди все шли добрые и симпатичные… Милька скакала вокруг родителей, когда те смеялись, нежно льнула к родным рукам, когда молчали, и не приставала ни с какими просьбами — лишь бы продлить волшебство, лишь бы они не ссорились. Заметив, что Милька зевает, папа брал дочку на ручки, где она и дремала всю дорогу, изредка открывая глаза, чтобы убедиться: всё в порядке, ОНИ ВМЕСТЕ. И никакие кошмары ей не снились.

Кошмары начались потом. Отца отправили в командировку, затем в другую. Сначала он не возражал, потом начал отказываться, потому что обстановка в семье угрожающе напоминала недоброй памяти известный анекдот, который маленьким детям не рассказывают. Мильке его, хихикая, поведали во дворе новые подруги. Глядя на их возбуждённо-довольные, хитрые мордочки, Милька серьёзно старалась понять, над чем они смеются, ведь людям из этого жуткого анекдота было явно не до смеха, а эти дурочки веселятся. А потом до неё дошло: эти большие, почти взрослые школьницы специально рассказали этот анекдот — ей, чтобы посмотреть, как ЕЙ будет больно. И, взглянув на них другим взглядом, вдруг увидела, что они вовсе не взрослые, всего-то второклашки, глупенькие, по-детски жестокие, никогда не страдавшие из-за настоящего горя, уверенные, что уж с ними-то ничего подобного случиться не может, что Миль сама во всём виновата, и пусть теперь поплачет…

Милька на них даже не обиделась. Только сказала:

— А если ваши родители поссорятся? Вам тоже будет смешно?

Папа номер раз, папа номер два…

…Милька больше не ходила в магазин, где работала мама. Ей не нравилось, как смотрели на неё мамины сослуживцы. Они все ЗНАЛИ. И в папину мастерскую она тоже не приходила — по той же причине. Встав чуть свет, Милька смотрела, как спят родители — в одной постели, но всё равно будто порознь — горько вздыхала и уходила во двор, где и пережидала, когда они уйдут на работу, папа пораньше, не завтракая, на ходу целуя Мильку, мама чуть попозже — она готовила завтрак: невзирая на размолвки с мужем, семью надо было кормить. Милька составляла маме компанию за столом. Маму было жалко. Папу тоже. В своей мести оба зашли слишком далеко и уже не знали, как вернуться… Милька понимала, что они, наверное, разведутся — эта тема частенько обсуждалась во дворе за её спиной, и уже смирилась с перспективой ходить в гости к папе, потому что «ребёнка, скорее всего, отдадут матери» — так говорили всё те же сплетники во дворе. Но никаким сплетникам в их буйных фантазиях не мерещилось то, как распорядились своей судьбой Милькины родители…

Мильки не было дома, когда они поцапались — и слава Богу! Отец так уделал маму, что «снять побои» труда не составило. Милька вернулась, увидела маму в бинтах и пластыре и посмотрела на отца с таким ужасом, что он, и без того нетрезвый, пошёл к соседу и напился просто вдрызг. После чего наряду милиции, явившемуся арестовывать дебошира, осталось его только упаковать. На суд Мильку, естественно, не пригласили, так что отца она больше не видела. Никогда.

Дали ему всего год — опять же со слов дворовых информаторов. Мама отчего-то объясняться с дочерью нужным не сочла. Но во дворе девочке растолковали, что год — это совсем немного, будет вести себя хорошо — а он будет, он же не дурак — и его отпустят намного раньше. А если мама сможет простить его, то, может быть, семья ещё сохранится.

Милька не стала выяснять у мамы, так ли это. Разобравшись с мужем, мать вовсю пользовалась свободой. На неё косились даже соседи. В доме появлялись чужие мужчины, и всякий раз мама, сияя, объявляла дочери:

— Это твой новый папа. Он будет жить с нами, — и тревожно заглядывала дочке в глаза.

Милька только молча кивала — она вообще теперь почти не разговаривала. Мама улыбалась, целовала дочку, задаривала её шикарными игрушками и сладостями… И какое-то время даже казалась если и не счастливой, то довольной. Но вскоре между взрослыми начинались ссоры, иногда перераставшие в драку, и «новый папа» сменялся следующим… Милька писала отцу печатными буквами письма, рисовала для него картинки и просила маму отослать их. От папы приходили конверты, нарисованные вручную открытки к праздникам, но Милька не знала, отвечала ли ему мама… Милька бережно хранила эти открытки, нравившиеся ей куда больше купленных на почте, и удивлялась, как мастерски они сделаны — ведь на почте их принимали без возражений.

Новых «отцов» было столько, что Милька сбилась со счёта. Некоторые из них были вполне приличные люди и неплохо относились к девочке, другим она была вполне безразлична. И только с последним всем крупно не повезло. У мамы не было к нему других претензий, кроме его повышенной… сексуальности. Они вместе встретили Новый год, поставив маленькую настольную ёлочку.

Милька грустно смотрела на пластмассовый островок праздника и вспоминала ёлки, которые в прежней квартире всегда ставил папочка — высокие, обязательно до потолка, увитые самодельной гирляндой разноцветных лампочек, украшенные старинными, «фамильными» игрушками, с непременной звездой на макушке… Куда делись те игрушки…

Новый год со всеми спектаклями, ёлками, подарками миновал, как яркий фильм. Мама «загремела в больницу с очередным абортом», как доступно разъяснили Мильке во дворе. Отчим ходил мрачный и молчал. Милька тоже: молча жарила ему яичницу, заваривала чай, мыла посуду.

Когда мама выписалась, Милька стала свидетельницей очередного скандала. Такого, какого при ней ещё не было. Выражений взрослые не выбирали, чувств ничьих не щадили. Билась посуда, рушилась мебель, летали предметы. Милька сжалась в комок в углу за шкафом, достаточно массивным, чтобы его нельзя было перевернуть с налёту, и не рискнула высунуться, пока не раздался чей — то последний сдавленный возглас и не наступила тишина. В тишине плыл запах, тяжёлый, тошнотворный… слышалось неровное, прерывистое дыхание, частое хлюпанье, иногда — глухое «туп, туп, тюк!»…

Тогда она осторожно выглянула из-за шкафа и не узнала комнаты: разгром был такой полный, что не воспринимался взглядом. А посреди разгрома стояла высокая худая фигура отчима в полном соответствии с канонами жанра — с обломанным по рукоятку ножом в опущеной руке. С рукояти капала кровь, красная-красная. Милька сперва решила, что он поранился, а потом опустила взгляд туда, куда стекала эта кровь. И сначала не поняла, что такое там лежит.

ЭТО не имело отношения к жизни. И ЭТО не имело отношения к маме. Уже нет.

Отчим отвёл взгляд от окровавленной груды у своих ног, посмотрел на девочку. Выпустил обломок ножа и шагнул к ней…

…Мильке удалось закричать — и это её спасло, как ей потом сказали. Соседи, привыкшие к скандалам и шуму за стеной, впервые услышали, чтобы ТАК кричала обычно молчаливая малышка. Хотя и не с первого удара, но выломали дверь, добрались через обломки и хлам до копошившегося в углу мужчины, хрипевшего: «Молчи… молчи…» — и отбросили его от неподвижного маленького тела. Всё вокруг было в крови, и люди не могли понять, жива ли девочка — о её матери речь уже не шла.

Кто-то вызвал «скорую» и милицию, у кого-то хватило самообладания не дать толпе разъярённых мужчин и женщин разорвать безучастного ко всему убийцу, которого позже признали действовавшим в состоянии аффекта — что потом стоило жизни и ему, и Милькиному отцу: освободившись, отец сумел добраться до убийцы, прошедшего курс лечения, и заставил того заплатить жизнью за жизнь. Отца тут же осудили вновь, и он так и не увидел больше ни свободы, ни дочери, сгинув где-то в недрах системы исполнения наказаний. Весть о его смерти догнала Миль много лет спустя, ничего не изменив в её жизни.

Одна

…Врачам досталось полузадушенное неравномерно синее тельце, едва помнившее, как это — жить. Повреждения ли горла или шок были тому причиной, но это существо не могло нормально есть, пропуская внутрь лишь немного воды, не издавало ни звука и не спало: в какое бы время к ней ни подходил медперсонал — его встречал неотрывный пустой взгляд. Ни слёз, ни жалоб, ни просьб, ни возражений. …Стены палаты, словно сами собой, постепенно украсились воздушными шариками, яркими цветными картинками, мягкими игрушками. Кормили искусственно, осторожно. Усыпляли медикаментами. Наблюдали круглосуточно. Массировали, когда стало можно. Тайком пели колыбельные, хотя доктор и не велел. Радовались, когда стало возможным отключение аппарата искусственного дыхания… когда её тело сделало первый рефлекторный глоток — и не отвергло проглоченное… когда удалили катетеры и зонды…

Хорошо, что сама Милька при этом не присутствовала. Где уж там блуждала эти долгие месяцы её душа, она так никому и не поведала, но однажды нянечка, пришедшая её кормить, присела рядом — и чуть не выронила ложку, встретив прямой и ясный взгляд маленькой пациентки. Мягко улыбнувшись, женщина тихо сказала медсестре, готовившейся сделать девочке очередную инъекцию:

— Зови доктора. Она смотрит.

— Она всегда смотрит, не суетись, — рассеянно ответила та.

— Да не таращится, а смотрит! Сама глянь!

Медсестра глянула — и исчезла вместе со шприцем. Правда, ненадолго. Вскоре в палате стало тесно от людей в белом. И все улыбались Мильке. Впрочем, нет, не Мильке. Больше никто никогда не звал её так — просто некому было. К ней пробовали обращаться по- разному. На полное имя она не отзывалась, потому что не помнила его, да и не шло оно на язык при виде неё, так что как-то незаметно привилось: Миль.

Миль так и не заговорила, как ни бились специалисты. Она успешно восстанавливалась: набирала вес, терпела все предписанные процедуры, покорно принимала любое лекарство. Очень скоро начала ходить и беспрепятственно бродила по всей территории комплекса, опекая менее подвижных пациентов, и охотно помогая по мере сил младшему и среднему персоналу.

Но никому, кроме массажистов и медсестёр во время процедур, не позволяла себя касаться. Сама купалась, вытиралась, одевалась, причесывала отрастающие волосы. Не то, чтоб патологически не могла выдержать — отнюдь, терпела, если приходилось, но никаких поглаживаний, объятий, усаживаний на колени, вождения за руку. Единственная инициатива с её стороны — это, если она чувствовала себя виноватой: короткое прикосновение-поглаживание-взгляд в глаза и — немедленное отдёргивание руки за спину.

Её держали в отделении столько, сколько могли. Справили пятый день рожденья, надарив игрушек, бантиков, книг — за книги девочка благодарила, как могла. Так выяснили, что она умеет читать и писать, правда, коряво, печатными буквами, порой переворачивая буквы. Тут же кто-то принёс ей несколько блокнотов и карандаши, с которыми она больше не расставалась. Иногда вместо надписи девочка обходилась рисунком, выполняя его быстро и легко — и эти рисунки занимали взрослых больше, чем её писанина.

* * *

Потом был реабилитационный специнтернат для дошколят, больше всего походивший на круглосуточный детский садик. Как Миль поняла гораздо позже — образцово-показательный, курируемый местной верхушкой власти. С добрыми симпатичными воспитательницами, заботливыми нянями и очень любознательными врачами, которых интересовало буквально всё — и как Миль спит, и как ест, и с кем играет, и что, а главное — какими цветами — она рисует. Миль терпела их расспросы, понимая, что это у них работа такая. Иногда, если очень просили, рисовала простым карандашом дом в виде квадрата с треугольной крышей и трубой, из трубы — кудрявый дым, над домом — круглое солнце с лучами, в доме — девочку, а возле дома — холмик с крестом, холмик подписывала «мама». После чего её долго не просили ничего рисовать.

На деликатные расспросы о её снах Миль честно отвечала, что спит хорошо, и это была абсолютная правда: когда удавалось заснуть, Миль видела прекрасные, яркие и добрые сны, живых и весёлых родителей, старый деревянный дом, деда и бабушку, кошку Машку, полёты в тёплом синем небе… После страшной маминой смерти кошмары как отрезало. Вот наяву они Миль иногда накрывали — если, задумавшись, она неосторожно впадала в воспоминания, то, откуда ни возьмись, наплывал противный запах, перед глазами вставал высокий силуэт мужчины с рукоятью от ножа в опущенной руке, медленно оборачивался… а дальше сорвавшееся с цепи воображение прокручивало то, чего девочка не наблюдала, но что имело место: убийца наклонялся и начинал кромсать тело матери так, что брызги крови и кусочки плоти летели во все стороны. Этого Миль перенести не могла и пыталась кричать, как и тогда, но на самом деле только сипела, задыхаясь, и билась в судорогах, пока милосердное беспамятство не выключало измученное сознание. Часто приступ заканчивался и мокрыми штанишками, что было особенно неприятно в присутствии посторонних.

С течением времени Миль научилась переключаться, отвлекаться от опасных воспоминаний, а пока её пытались лечить и учить вместе с кучей других требующих коррекции и особой заботы ребятишек. …Миль вела себя спокойно, никого зря не обижала, была послушна и держалась в стороне от прочих воспитанников. Такое благолепие настораживало взрослых больше, чем вполне ожидаемые в её случае истерики, которых Миль вдоволь насмотрелась от окружающих. Истерики эти её, надо сказать, страшно раздражали, и она всячески старалась их избежать. А если избежать не удавалось, пресекала их быстро и решительно. На зависть взрослым, которые не могли себе этого позволить. Она считала, что плохое здоровье не повод для плохого поведения и действовала круто. Вскоре даже самые бестолковые усвоили, что не стоит давать волю нервам, если в пределах прямой видимости маячит эта молчунья с такими твёрдыми кулаками и беспощадным взглядом.

«Кармашки»

А вообще-то из пределов видимости она частенько пропадала. Бедные воспитатели, обязанные держать всех воспитанников в поле зрения, то и дело недосчитывались одного ребёнка и поначалу пугались, а потом поняли: Миль где-то здесь, просто её не видно, но достаточно позвать — и она тотчас объявится. Причём объявится так внезапно, что не хочешь, да вздрогнешь:

— Да где ж ты прячешься?!

Вопрос всякий раз звучал риторически, девочка ни разу не раскрыла секрета, только ангельски улыбалась, склонив головку набок. И от неё отстали, нашлась — и прекрасно…

Она и сама не знала, где пряталась. Но иногда от постоянного мельтешения людей вокруг становилось совсем невмоготу. И тогда предметы вдруг словно теряли объём и выпуклость и отбрасывали уже не плоские тени, а как будто складки, мантии… в которые Миль не рисковала соваться, когда у неё были родители, но куда привыкла нырять, оставшись одна. Там всегда было так «покойно», как говаривала бабушка. Звуки из обычного пространства не достигали этого места, пока кто-нибудь не начинал звать Миль по имени; было как-то особенно тихо, но, если посидеть подольше, слышались отголоски, отзвуки, на них можно было идти, и через несколько шагов мир вокруг начинал меняться, приобретать предметность, осязаемость… оставаясь, в то же время, небольшим и замкнутым, подобным кораблику в стеклянной бутылке, который Миль однажды видела, будучи в гостях. В этом мирке отсутствовала перспектива, чётко выглядел только центр, края расплывались, свет — рассеянный, теплый — падал неизвестно откуда, не давая теней, в нём, вперемешку с золотыми пылинками, медленно плыли редкие белые пёрышки, непрерывно, плавно опускаясь и опускаясь… и никогда не скапливаясь ни на выложенном плиткой полу устремлённой ввысь круглой каменной беседки, ни на каменных же перилах, ограждавших низкую круговую скамью. Высокие тонкие колонны соединяла ажурная решётка, оплетённая вьющимися плетьми незнакомого растения — листочки его, стоило их задеть, пахли пряно и нежно…

Больше всего это походило на чьё-то воспоминание, на кадр из фильма, старинную фотографию… Миль называла просто — «кармашек». Сидеть в «кармашке» можно было сколь угодно долго, время в нём не ощущалось, но рано или поздно из далёкого далека долетал голос воспитательницы, и приходилось возвращаться. Миль удивляло, что путь в «кармашек» занимал минуты, а чтобы вернуться, стоило сделать всего три-четыре шага — и вот ты выпадаешь в суету и шум, и толкотню, и от тебя чего-то требуют…

На территории корпуса был только один «кармашек», с беседкой. В него можно было попасть с любого конца здания, а также с улицы и той части прилегающей местности, до которой Миль удавалось добраться во время прогулок. Если её звали, Миль шла на голос и выходила из «кармашка» туда, куда звали. А если не звали, выходила там же, где вошла. Иногда детей водили на экскурсии — в кино, в парк. Миль не упустила момента и узнала, что «кармашки» есть и в других местах. А однажды вместо тёмной «складки» Миль попалась светлая «щель», из которой вместе со светом сочился свежий, смутно знакомый аромат. Помедлив, Миль шагнула к нему… и её, подхватив, словно сухой листочек сквознячком, потянуло и внесло на широкий луг, густо заросший красно-жёлтыми тюльпанами — или очень похожими на них цветами. Те самые цветы, на которые Миль как-то уже натыкалась, мама тогда ещё ругалась, что Милька куда-то ушла… Не сознавая, что делает, Миль протянула руку и прикоснулась к ближайшему цветку. Тяжёлая головка качнулась, тугой гладкий стебель прильнул к ладони…

И тут пронзительный голос воспитательницы хлестнул по нервам, рука дёрнулась, пальцы сжались на прохладном стебле… Миль шагнула назад, повернулась… и оказалась лицом не то чтобы к лицу… а, скорее, к юбке взволнованной ЛюбовьПалны, отшатнувшейся от неожиданности.

— Где ты была?! — взвизгнула женщина, хватая девчонку за плечи и встряхивая её, как куклу. — Мы полчаса тебя уже ищем! Почему ты всё время пропадаешь?!

Миль подняла к ней лицо и воспитательница осеклась, вспомнив, что она — воспитательница и отвечает за всё, что с случается с подопечными. Голос её сразу изменился, она присела на корточки, заглянула в несчастные глаза потеряшки:

— Ты плачешь? Тебя обидели? Кто? Что сделали?! — а руки уже ощупывали, глаза оглядывали… и заметили, наконец, огромный «тюльпан», мотающийся в кулачке. — Откуда такое чудо? Ладно, пойдём, потом разберёмся.

Подхватив девочку на руки, ЛюбовьПална, не вредная, в общем-то, тётка, побежала к сбившимся в кучку детям, скучавшим под надзором воспитателей.

А Миль и не знала, что плачет…

Разбирательство было короче некуда: никогда не видевшие эту девочку плакавшей воспитатели больше были озабочены тем, чтобы успокоить её, нежели наказать. Ограничились угрозой не брать её в город — на что Миль с готовностью кивнула, очень обрадованная перспективой оказаться вне толпы. Взрослые только руками развели.

…«Тюльпан» в качестве трофея достался ЛюбовьПалне. Он всё цвёл и цвёл в красивой стеклянной вазе на её столе, потом выпустил упругие белые корешки. Совершенно очарованная ЛюбовьПална определила его в горшочек с землёй и очень боялась, что её «чудо» завянет, но оно не вяло — не в последнюю очередь оттого, что Миль в бессонные ночи приходила составить ему компанию и, нежно касаясь, молча с ним беседовала, просила прощения за то, что нечаянно сорвала, лишив его, таким образом, родного мира. Цветок тоже молчал, но запах его в эти ночи становился сильнее, он наполнял всю комнату, Миль пропитывалась густым тяжёлым ароматом, как духами. Спустя какое-то время цветок стал раскрываться и благоухать, едва только Миль входила в комнату… В которой ей, вообще-то, ночью делать было нечего, а днём туда и вовсе было не попасть. Разве что нашкодить как-нибудь так, чтобы определили не просто в угол, а под присмотр директрисы, но это было не про Миль: её в угол не ставили и не усаживали на стул — только по первости, когда ещё не знали, что в углу её очень скоро не окажется, а применение грубой силы в этом спецучреждении не практиковалось.

Дети всё время передвигались взависимости от динамики их состояния. Успешно развивающихся поощряли, для них определяли особые программы, игрушки, книги, помещения. Иногда их возвращали в семьи — если таковые имелись — либо находили им новых родителей. Из менее удачно восстанавливающихся составлялись другие группы, над которыми трудились ещё плотнее: из них любой ценой старались вырастить социально адаптированных самостоятельных граждан, которые должны были уметь жить и работать хоть как-то сами. Иначе они попадали в разряд тех, кого просто кормили-умывали-выгуливали. Были ещё те, кого приходилось постоянно держать в больничном изоляторе. Миль их видела мельком, попадая на прививки в то крыло.

Лучше б не видела… И не слышала…

Благополучно поправившихся по достижении семи лет переводили в обычные детдома. Миль из-за дисфункции речи при нормальном общем развитии долго не могли определить в подходящее учреждение, приёмная семья ей тоже не светила, что нисколько её не огорчало: не могла девочка поверить, что кто-то чужой станет ей мамой, папой… С чего бы вдруг? Были у неё уже как-то несколько «пап»… Так что она без зависти наблюдала радостное возбуждение редких «везунчиков», вдруг обретших родителей, только скептически улыбалась одним уголком рта, когда они прибегали к ней со своей новостью — к ней почему-то многие приходили со своими переживаниями — и тем более грустной становилась её улыбка, если «везунчик» возвращался. А это, увы, тоже порой случалось. Тогда долгую горькую ночь Миль сидела с неудачником, просто сидела рядом, пока он не засыпал, и ещё немного после. А утром, преодолев свою нелюбовь к прикосновениям, брала за руку и водила весь день — на завтрак, на прогулку, на занятия… Пока не понимала: всё, можно отпустить, дальше он сам.

Поэтому она сильно забеспокоилась, уловив признаки особого внимания к своей персоне: изучающие взгляды, брошенные как бы случайно, вскользь сказанные туманные обрывки фраз, оборванные на середине при её появлении, многозначительное молчание, переглядывание поверх её головы… Скверные признаки. Знакомые. Насторожившись, она стала пропадать из виду намного чаще, надеясь, что раздражённые ожиданием приёмные родители согласятся на другую кандидатуру, ведь хороших вариантов вокруг было достаточно много… Хитрость не помогла.

Другая бабушка

Однажды утром, во время занятий, на пороге появилась секретарша директрисы, пошепталась с воспитательницей, поманила Миль, и, крепко держа её за руку, отвела в знакомый кабинет с цветущим на самом солнечном месте «тюльпаном». Цветок сейчас же повернул чашечку и начал медленно раскрывать яркие лепестки, по комнате поплыл чарующий аромат… Миль выпростала ладошку из руки секретарши, подошла к цветку, коснулась его нежно… напрочь игнорируя присутствующих взрослых и повернувшись ко всем спиной.

Это не значило, что она их не рассмотрела. В помещении, кроме ЛюбовьПалны, находилась высокая немолодая женщина в тёмной одежде, крепко сжимающая в руках блестящую чёрную сумку. Краем глаза Миль видела, что эта особа пристально, даже жадно, её разглядывает.

ЛюбовьПална прокашлялась и позвала:

— Миль, подойди к нам, пожалуйста.

Решительный тон не оставлял выбора, и Миль подошла, встала боком, глаза в пол. Вообще-то для приёмной матери эта женщина была старовата. Крупные морщинистые руки нервно тискали сумку, вздрагивая, будто желая вспорхнуть.

ЛюбовьПална опять кашлянула, вздохнула и продолжила:

— Ты ведь знаешь, что у человека бывает по две бабушки? Вот, познакомься, девочка: эта дама — твоя вторая бабушка, она мама… твоей мамы.

Миль глянула недоверчиво. Папина мама была маленькая, хрупкая, седая. Эта, новая бабушка, совсем другая. Плотная, высокая, волосы почти без седины, глаза тёмные, тревожные… и очень похожи на мамины.

— Бабушка живёт далеко, она не знала, что случилось с твоими родителями. Мы долго её искали, нашли недавно, она сразу приехала и теперь очень хочет, чтобы ты жила с ней… — она говорила что-то ещё, но Миль перестала её слышать, словно в комнате остались лишь они с бабушкой… Потом повисла полная тишина, только часы на стене тикали громко и деловито, и бабушка сказала:

— Вылитый отец, — а глаза её умоляли, и Миль, неожиданно для себя, шагнула к ней и обняла, прижавшись к мягкому плечу…

* * *

Звали новую бабушку Мария Семёновна, и была она ласкова и сурова, нежна и требовательна. Совсем ещё не старая, она имела поклонника — а может, и не одного, но Миль ни разу не сталкивалась ни с одним из них. Жила она не так уж, кстати, и далеко — двенадцать часов на поезде.

…Поездка в мягком вагоне превратилась для Миль в путешествие с массой новых впечатлений. Ещё бы: ты заселяешься, пусть на время, в новый дом, не похожий на все другие, и он, дом, сам едет туда, куда тебе нужно; ты ешь, спишь, смотришь в окно, а за ним мчится мимо весь мир. Встанешь среди ночи, глянешь в окно — а мир всё едет, всё мелькает, поворачивается то тем краем, то этим, будто хвалится; люди выходят и пропадают навсегда, но на их место селятся друге, тоже добрые и хорошие, к кому ни подойди. Проводницы приносят чай в стаканах с красивыми подстаканниками, сахар в нарядных упаковках, вообще — всё, что попросишь, и, даже если не просишь, тебя всё равно все стараются угостить. Миль так понравилось ехать в поезде, что она не могла уснуть вовремя, только под утро глаза слиплись… а вот уже и солнышко над сияющими голубоватыми сугробами встаёт, и весь вагон насквозь пронизан косыми лучами, поезд изгибается, входя в поворот, в окне видны соседние вагоны и бегущая рядом синяя тень, люди снуют по проходу с полотенцами и зубными щётками…

Кто-то сказал:

— Подъезжаем.

И бабушкин голос:

— Миль, иди сюда, пора собираться.

Вещей у Миль оказалось довольно много, но бабушка отправила их почтой, и ехали они почти налегке, у Миль с собой была только небольшая сумка с блокнотом, книжкой да тем гостинцем, что положила ей на дорогу ЛюбовьПална. Но в вагоне ей ничего не пригодилось, даже блокнот: предупреждённая ЛюбовьПалной, бабушка была внимательна и вовремя задавала наводящие вопросы, Миль оставалось только кивать — да или нет. А читать или рисовать при вагонном освещении и постоянном покачивании оказалось малоприятно. Так что собираться пришлось, в основном, бабушке. Миль полагалось быть рядом и не потеряться.

Вокзал был огромен, напоминая небольшое такое государство, кишел скоплениями человеческих масс, высоченные потолки гулко перемешивали людской говор и топот множества ног… вот где легко было бы заблудиться. Бабушка велела держаться за ручку сумки, и Миль крепко держалась, мечтая поскорее выбраться наружу из этой мешанины.

Город встретил морозом, солнцем, шумом и вонью автомобильного потока, хлопаньем крыльев птичьих стай, звонким их чириканьем и воркованьем… и постоянно спешашими толпами людей.

Ничего, в общем, особенного. До дому добирались довольно долго — или уж Миль так показалось. Троллейбусом, автобусом, пешком, снова автобусом… От езды девочку тошнило, пару раз им пришлось выходить, чтобы её не вырвало, опять ждать свой номер… Зато район, где предстояло теперь ей жить, находился почти на окраине, рядом начинались ухоженные частные домики, окружённые огородами и садиками, из окна третьего этажа бабушкиной квартиры виднелся тёмной волной близкий лес, теряющийся за горизонтом. Миль нравилось то, что открывалось взгляду из окна комнаты, нравился заросший деревьями заснеженный двор с качелями и песочницами. Во дворе играли дети — много детей разных возрастов. В открытую форточку доносились их крики и смех.

Подошла бабушка, встала за спиной внучки и долго смотрела вместе с Миль, как они играют, потом сказала тихо:

— Каникулы. Хочешь пойти погулять?

Погулять? Вот так сразу — в незнакомую компанию?

Бабушка поняла её сомнения. Сказала:

— Знаешь что? Мы с тобой пойдём голубей кормить. Где-то у меня сухари оставались… — она отправилась на кухню — Миль, конечно, следом — и заглянула в духовку. Там, на чёрном противне, и правда нашлось несколько кусков сухого хлеба. Бабушка сложила их в большую синюю эмалированную чашку, залила водой и пояснила:

— Скоро они набухнут, и мы их на крышку люка вывалим. У нас все так делают, у кого хлеб остаётся. Иди пока одевайся.

Голуби явно уже ждали: они нехотя разлетелись, уступая дорогу, и немедленно вернулись, едва бабушка шагнула назад. Их было много, они толкались и клевались, отнимая у зазевавшихся приглянувшиеся куски. «В кругу друзей клювом не щёлкают,» — вспомнила Миль папино наставление по схожему поводу, только теперь уяснив его происхождение. И чуть шевельнула уголком рта, обозначив улыбку. Движение это не ускользнуло от внимания бабушки, и понято было ею по-своему: отныне, если в доме оказывались сухари, кормить прожорливых птиц выходила именно внучка. Миль не возражала, это было действительно занятно. Да и прогуляться лишний повод. А то бабуля предпочитала всюду таскать внучку с собой. Чтобы проводить с ней больше времени,

она уволилась с постоянной работы и нашла необременительную вечернюю — устроилась мыть полы на молочной кухне. Внучку она при этом приводила и усаживала в уголок: посиди пока.

Миль сидела и смотрела, как круглится бабушкина плотная сильная спина, пружинят крепкие ноги, умело управляются с толстой серой тряпкой ловкие руки, как затоптанный пол начинает умыто блестеть, как, словно сами собой, расставляются по местам стулья и прочая мелочь, как, наконец, бабушка моет руки и, вытирая их, улыбается внучке из зеркала, сдувая со вспотевшего лба прилипшую прядь:

— Сейчас пойдём домой. Только вот посижу немного… — и она усаживалась, а Миль подходила и обнимала, чувствуя тепло её мягкого тела, и почти болезненную нежность и жалость к ней, такой большой и взрослой… и одинокой. Одинокость её Миль чувствовала постоянно, не понимая, но стараясь заполнить, утолить её собой, своей любовью и заботой. Поэтому она послушно ходила с бабулей по магазинам и рынкам, в поликлинику и собес, в контору ЖКХ и паспортный стол, а ещё в кино, в цирк и в театры — кукольный и драматический, в оперу, на балет, в музеи и просто в парк… Бабушка словно спешила отдать ей как можно больше и как можно скорее.

Порой, когда спиной, когда боком, девочка ощущала на себе её пристальный взгляд. Бабушка всматривалась во внучку жадно, вопрошающе, с надеждой и непонятной мольбой. И смущённо улыбалась, застигнутая за этим рассматриванием, спрашивала о чём-то, подходящем к случаю. Ну, Миль-то знала: взрослые часто ведут себя странно, и спокойно ждала, что когда-нибудь всё это разъяснится само собой.

Они с бабулей прекрасно ладили. Вместе готовили, убирались в квартире, смотрели маленький чёрно-белый телевизор… то есть, бабуля понемножку учила внучку всем этим премудростям, а ещё знакомила со спицами, нитками, иглой. Даже доверила ей свою швейную машинку.

Нашлось время и для занятий счётом и письмом. Но, когда Миль научилась выводить свои первые строчки, бабушка отчего-то вдруг заплакала, и Миль долго гладила её по вздрагивавшему плечу. Ну, странные же эти взрослые. Над каракулями плачут, а темноты, например, не боятся.

У Миль с темнотой отношения были сложные. В интернате темнота её не пугала, а вот тут, в бабушкиной квартире, девочка не могла войти в тёмное помещение: темнота на глазах густела, наливалась угрозой, становилась плотной, ожидающей. Но ведь в туалет-то идти ведь надо?! Бабушку, что ли, будить?! Каждый раз, да?

А тьма меж тем смелела, клубилась в дверном проёме и вползала в комнату. Миль отступала шаг за шагом, вот уже упёрлась спиной в столик, руки прижались к краю стола… и нащупали что-то холодное, твёрдое… металл рыбкой скользнул в ладонь… ножнички, маникюрные! Вторая ладонь схватила что-то длинное, тоже железное, острое… Пилка.

Удивительно, но ползущая тьма дрогнула! Остановилась и поползла назад! Миль ощутила, как отпускает давившая сердце тяжесть, сжавшаяся было душа расслабляется, наполняется торжеством и ликованием. Закрепляя успех, она выставила острые ножницы вперёд и вошла в темноту. И ничего не случилось! …

Она даже не стала включать свет в туалете. Но положила чудесные железки у ног. Прижав их тапочком.

Больше никогда темнота не смела пугать её.

Правда, и Миль всегда держала под рукой что-нибудь металлическое. И острое.

Если бабушка исподтишка наблюдала за внучкой, то и Миль не оставалась в долгу. Отчасти потому, что прекрасно понимала, как непрочно счастье — или даже видимость его, особенно, когда человек не очень молод, хотя ещё и крепок, как её бабуля, и не хотела терять ни минуты из отпущенного им обеим. А отчасти потому, что за бабушкой было очень любопытно наблюдать, она совсем не походила на всю прежнюю семью Миль.

Вставала бабуля рано, и принималась расчёсывать свою густую, длинную, тёмную, без седины, косу. Заплетала её и тяжёлой улиткой укладывала на затылке, закалывая шпильками. Миль смотрела во все глаза на этот фокус: попервости ей казалось, что бабушка втыкает шпильки прямо в голову и почему-то не морщится от боли! Это потом она разобралась, в чём секрет, а тогда просто удивлялась. Дальше бабушка отправлялась на кухню, зажигала газ и предавала огню клубочек выпавших при расчёсывании волос. Миль всегда сбегала куда-нибудь на это время, хотя волосы сгорали интересно — потрескивая и посверкивая синими искрами — но они при этом так противно воняли! А бабушка стояла над огнём и что-то бормотала себе под нос. Миль очень хотелось знать — что, но бабушка бормотала тихо, а вонь была отвратительна… Да и почему-то Миль казалось, что ничего ей бабуля не скажет.

На кухне открывалась форточка, вонь быстро вытягивало, Миль отправляли в ванную, а бабуля уходила в комнату, где в уголке серванта стояла маленькая, с ладошку, картинка с красивой печальной дамой, державшей на коленях малыша. Бабушка с этой дамой о чём-то недолго разговаривала, Миль не слышала, о чём. Когда бабули не было дома, Миль однажды отодвинула стекло серванта и, не беря в руки, внимательно эту даму рассмотрела. Дама показалась ей какой-то странной, как и её ребёнок. Трогать руками картинку не хотелось, Миль задвинула стекло на место и потеряла к ней интерес. Иногда, проходя мимо, Миль встречала взгляд дамы и кивала в ответ. Не самый неприятный был взгляд. Миль попадались портреты с гораздо более настырными глазами, которые пристально следили за ней из любого угла комнаты, и, несмотря на их улыбающиеся лица, хорошего от них ждать не приходилось.

Бабушка вообще часто что-то бормотала. Бывало, станет вечером карты раскладывать — обязательно шепотком приговаривает, а что — не разобрать. Или идёт по дому со свечой и видно, что губами шевелит — но, опять же, беззвучно. Бабушка любила свечи. И внучке они нравились. Комната приобретала особенный вид, незнакомый и притягательно милый. Тени на стенах не пугали, а забавляли своей игрой, быстрой сменой размеров, неожиданными очертаниями. И на пламя смотреть можно было бесконечно… Правда, бабуля этого не разрешала, опасаясь за зрение внучки. Ворчала, что, мол, насмотришься — ещё станет всякое лишнее мерещиться.

Поэтому Миль не сказала ей, что в огне то и дело мелькают и кружатся… девочка не знала, как назвать… то ли картинки, то ли обрывки снов… когда целиком, когда — кусочки. Миль замучилась бы писать об этом в том блокноте, в котором объяснялась с бабушкой. Проще было что-то такое нарисовать. Однако бабушку эти рисунки надолго озадачивали, она начинала волноваться, расспрашивать внучку, о чём это, да где она такое видела… В общем, рисовать-то Миль рисовала — невозможно было держать впечатления в себе, но от бабушки свои картинки стала прятать — то изорвёт, а то исчеркает так, чтоб ничего стало не разобрать. Зато бабуля глянет, покрутит в руках — и отложит. Без вопросов и без паники.

Как все

…В пушистых белых мехах, усыпанная сверкающими драгоценностями, Зима царственно шествовала по своим покоям, неторопливо меняя интерьеры и колориты, развешивая кисею снегопадов и хрусталь сосулек, взбивая перины сугробов в гостевых палатах и расстилая лучшие ковры; слуги сбивались с ног, полируя ледяные полы в бальных залах — Зима была идеальной хозяйкой и щедрой, хотя и строгой, госпожой, в её владениях всегда и всё подчинялось тонкому вкусу, и не было места другому критерию, кроме Совершенства. Бесчисленные фрейлины под бесконечную пентатонику придворных свирелей и флейт терпеливо расшивали пайетками и блёстками тончайшие вуали и шелка, которыми затем Зима приказывала затягивать окна…

Большую часть зимы Миль провела дома — бабушка, боясь простуд, редко выводила её гулять, а одну отпускать и вовсе не хотела — и всё же, неведомо как, Миль заболела. В одно, что называется, прекрасное утро, подойдя к зеркалу, девочка очень удивилась: всё лицо, шея, руки и ноги оказались покрыты россыпью красных точек. Задранная майка явила взору ту же картину, и восхищённая зрелищем Миль весело поскакала на кухню, чтобы порадовать такой красотой бабулю. Но бабушка почему-то вовсе даже не обрадовалась, а, всплеснув руками, велела немедленно вернуться в постель и не вставать без разрешения.

И потянулись долгие скучные дни в постели, живо напомнившие больницу. Таблетки, микстуры, перемежаемые отварами трав, иногда противными, иногда — нет, непонятные процедуры и уколы. Миль не возражала — лишь бы исчезло из бабулиных глаз это беспокойство, этот страх.

Временами комната начинала как бы плыть, и снова, и опять… со стен стекала вверх полутьма и укутывала потолок, на нём появлялись пятна, складывались в картины, нудные, бессмысленые, в них возникали незнакомые люди, ходили, что-то говорили, передвигались на стены, уходили в углы, выходили из углов, делали что-то непонятное и ненужное, приставали с расспросами… Миль силилась им ответить и, казалось, ей это даже удавалось… А потом открывала глаза, видела перед собой бабушкино лицо, ощущала даруемую её руками прохладу на своём пылающем теле, смутно понимала: «Болею»… но вновь наплывала бессмыслица, казавшаяся очень важной, и Миль опять пыталась в ней разобраться и очень от этого уставала…

Разобраться, где бред, а где — явь, было непросто. Бред, отчего-то отчётливый, выпуклый, запоминался ясно, тогда как явь выглядела серой и необязательной, какой-то стёртой. Люди, возникавшие возле её постели, большей частью — женщины, немолодые-нестарые, одетые неприметно, с обычной, неброской внешностью — Миль бы потом их вряд ли узнала б при встрече — склонялись над нею, задавали вопросы, да так, что на них очень хотелось ответить, и Миль так старалась это сделать, что ей становилось плохо, хотя, казалось, куда уж хуже. Тут обычно появлялась бабушка, комната вся вздрагивала, люди в тёмном разлетались, как стая тёмных птиц, как сухие листья. Бабушкина ладонь опускалась на раскалывающийся от боли и жара лоб внучки, и девочка блаженно засыпала… Но сон скоро опять переходил в бред, в комнате опять темнело, и, непонятно откуда, опять слетались к её постели люди в тёмных одеждах, люди-тени.

— Кыш, проклятые! — от бабушкиного крика вздрагивал, казалось, весь мир. — Ей нечего вам сказать! Оставьте нас в покое!

И тени отступали, расступались, расползались по углам. Бабушка подносила к губам внучки горячее питьё:

— Пей осторожно, это надо выпить горячим.

И Миль послушно прихлёбывала, а бабушка, по обыкновению, что-то приговаривала, Миль даже почти разобрала — что, но — заснула. Позже, просыпаясь, она видела: бабушка дремлет, заслоняя её собой, прикрывая руками, а если люди-тени сходились опять, бабушка вскидывала голову, и от её безмолвного крика по комнате пробегала волна удара. И тени отступили. В комнате то и дело ещё темнело по углам, но никто из них больше уже не выходил.

Наконец настало самое обычное утро, серенькое, пасмурное, комнату наполнял полумрак — но какой это был замечательный, правильный полумрак! Какое отличное, заурядно, уютно пасмурное утро! Какие восхитительные, безобидные тени!

В дверь заглянула бабушка, улыбнулась:

— Ну, вот и мы! Кушать будем?

Миль улыбнулась в ответ, попыталась отрицательно качнуть головой — комната сейчас же поплыла. Бабушка тут же оказалась рядом, накрыла ей ладонью лоб. Головокружение прекратилось. Поддерживая, бабушка определила Миль на горшок, потом — обратно. Сама Миль сделать этого бы, к своему стыду, не смогла. Пока бабушка меняла ей постель, Миль с удивлением разглядывала свои руки и ноги и не узнавала их. Тоненькие, бессильные. Никогда её не называли пышкой, но чтоб так отощать?

… Вывернув голову, она взглянула в окно. По стеклу стучали капли. Дождь?!

Бабушка проследила за её взглядом.

— Кончилась зима, пока ты болела, детка. Так что кушать тебе теперь придётся много, чтобы поправиться, а то не сможешь гулять своими ножками. А на улице хорошо, снег растаял, птички прилетели…

Слушая её, Миль покорно открывала рот и глотала кашу, пока не заснула. А когда проснулась, бабуля уже держала наготове следующую порцию.

…Нескоро Миль смогла сама добраться до кухни и туалета. Держась за стену, она словно плыла под лёгкий писк в голове, и ей казалось, что голова её парит где-то под потолком, а ноги — они такие тонкие, длинные и далеко-далеко внизу. Было так странно наблюдать, как они, ноги, сами собой перебирают тапочками по полосатым домотканным половичкам. Зато отныне она и бабушка ели вместе, празднично восседая за накрытым красивой скатертью столом на уютной кухне.

Миль, осознав, что бабушка права, и есть надо, крепла быстро, несмотря на то, что в голове у неё теперь часто, почти постоянно, шумело. То волнами, то писком, то звоном шум как фон присутствовал днём, а если не спалось, то и ночью. Иногда это сильно доставало. Но учиться почти не мешало, стоило погрузиться в чтение — и все шумы, как внутренние, так и внешние, переставали для неё существовать. Учебники для начальной школы — всякие там «Природоведение», «Родную речь» — Миль проглатывала, как и интересные книжки со сказками, с удовольствием листала яркие странички «Букваря» и «Математики» с забавно крупными буквами — из всей этой премудрой науки Миль быстро освоила четыре действия арифметики и теперь без особого напряжения, не торопясь и не застревая, осваивала дроби — не очень понимая, зачем ей это надо, но, чтобы доставить удовольствие бабушке, не спорила. Подумаешь, дроби… Гораздо труднее оказалось разобраться с часами, но бабушка сказала, что ничего страшного, всё ещё впереди. Ну, впереди так впереди, ей виднее…

Хотелось на улицу — за окошком теперь всё чаще было солнечно, дожди отплакали, наконец, своё. С высоты окна деревья казались окутанными светло-зелёной дымкой, землю устилал изумрудный ковёр молодой травки, призывно желтел свежепривезённый песок на детской площадке. Весёлые рабочие в заляпанных краской одёжках быстро и весело раскрасили качели- карусели в разные весёлые цвета. Весело орали воробьи, пели синицы. Мелькали бабочки. Люди одевались легко и пёстро. В две смены носилась неутомимая ребятня. А Миль смотрела на всё это из окна.

Но вот и ей разрешили прогулки. Бабушка за руку сводила внучку вниз, где Миль и сидела с ней на скамеечке, болтая ногами и жмурясь на солнышке, как котёнок — в этом поначалу и состояла вся прогулка. Даже подняться после неё на их третий этаж девчонке было нелегко. Потом бабушка стала водить Миль по двору, а количество прогулок увеличила до двух. А вскоре Миль уже бегала сама, как и положено здоровому ребёнку, — но оставаясь на глазах у бабушки. Это не только не стесняло свободолюбивую Миль. Ей нравилось чувствовать, что бабуля рядом, что можно всегда видеть её спокойную фигуру на скамейке — только оглянись — и в любой момент есть возможность подбежать и обнять её, такую родную, такую мягкую… такую уязвимую.

От её внимания не ускользнуло, что гуляют они с бабулей в основном тогда, когда у подъезда на скамейках не сидят соседки, и бабушка, достав вязанье, располагалась на скамейке одна. Если же там уже кто-нибудь сидел, бабушка коротко здоровалась и быстро проходила мимо, крепче обычного сжимая девочке руку. Миль недоумённо вскидывала голову, но бабушка ничего не объясняла. Миль и не настаивала, торопилась на площадку — там уже появились знакомые, которым не особенно мешала немота новой подружки. Людям достаточно знать, что их слушают, малыши не исключение. А старшие дети в песочницу пока не заглядывали. Бабуля устраивалась рядышком — и это было хорошо, ещё и потому, что никто в песочнице не мог прочесть слов, которые Миль писала на песке. Не потому, что Миль написала их плохо, а просто потому, что никто не умел читать! В лучшем случае пара-тройка детей знала отдельные буквы. Заметив удивление внучки, бабушка поманила её к себе и предупредила:

— Хочешь, чтобы с тобой охотно играли — будь как все, не выделяйся. Лучше пусть они думают, что в чём-то лучше, сильнее, умнее — или хотя бы так же умны и сильны. Поверь, девочка, — голос её погрустнел, — люди — а дети особенно — не прощают странности тем, кто кажутся им странными, не такими, как они сами. Поняла?

Миль смотрела в упор, напряжённо. Бабушка вздохнула:

— Вижу, вижу, что не согласна. Несправедливо, да. А в жизни вообще нет справедливости, для каждого она — своя.

«Это как?» — написала Миль на песке у самых бабушкиных ног.

— Ну, как… — вздохнула бабушка. — Вот волк в лесу хватает зайку и ест. Несправедливо?

«Ещё как!» — с готовностью согласилась Миль.

Бабушка усмехнулась:

— Это для зайца несправедливо. Ему жить хочется. А для волка несправедливо будет, если он не съест зайца и умрёт от голода. А ему тоже жить надо. И волчатам его — тоже. Теперь понятно?

Теперь было понятно. Про волков Миль читала, что они необходимы в природе, как и хищники вообще. Волку даже хуже, чем зайцу — он непременно должен сожрать кого-нибудь живого, это для зайцев еда сама растёт повсюду. Но признавать это очень не хотелось. Миль надулась, повесила голову.

Бабушка наблюдала за ней, тихонько посмеиваясь. Вот внучка упрямо тряхнула чёлкой и написала на песке:

«Что, и у людей так?»

— Иди сюда! — обняла её бабуля. — У людей, лапушка моя, существует только та справедливость, которую они согласны сделать друг для друга. Ну, беги играй.

Миль отлепилась от бабушки, пошла было, но вернулась, вновь принялась царапать на песке.

«А я что — странная, да?»

Бабушка прочла, стёрла всё, что они понаписали.

— Для меня — нет. Для меня ты — самая лучшая и любимая на свете. Я люблю в тебе всё. Но обычно детей не учат читать и писать до семи лет. А ты научилась читать сама и задолго до положенного срока. Это не значит, что ты странная. Но что способная — точно. Способней, чем многие дети. Не лучше, не хуже, чем они. Просто — другая. В чём-то — сильнее, но в чём-то и слабее.

Миль подумала: «Ну, точно, как волк: сильный — и слабый.» И кивнула.

Бабушка, внимательно глядя ей в глаза, наклонилась к самому её лицу и сказала тихо и чётко: — Только не надо, чтобы об этом знали, иначе жить тебе будет трудно. Очень.

Миль кивнула так же серьёзно, подумав: «Ага. А пока это мне ещё ничего жилось, значит. Круто.»

День рожденья

…На шестой день рожденья бабушка испекла для Миль огромный, роскошный торт — куда там магазинным тортам! — и кучу самых разных пирожков. Торты Миль всегда обожала. Но есть такую красоту вдвоём при наличии большого количества друзей-приятелей было неприлично, а дома все бы просто не поместились. Денёк обещал быть ясным, и бабушка предложила:

— А давай вынесем угощение на улицу и пригласим всех-всех! Вот увидишь, как здорово получится! Да такого дня рождения никто ещё не устраивал!

Миль запрыгала, в ладошки захлопала. Бабушка вручила ей большую яркую скатерть из клеёнки и корзину с пирожками — сколько поместилось. Усомнилась:

— Тяжеловато. Донесёшь ли?

Миль покачала корзину на весу и решила, что справится. В крайнем случае, поставит на землю и отдохнёт — вот так. Бабушка согласилась:

— Правильно, неси с передышками.

Бабушка шла плавно, торжественно неся торт на подносе. А Миль ею любовалась. Бабушка ради праздника уложила свою косу по-особому, заколов её не всегдашними чёрными шпильками, незаметными в её волосах, а крупным затейливым гребнем со сверкающими вставками, вдела в уши серьги-висюльки с камушками, на плечи накинула узорчатую шаль с длинной бахромой — такую большую, что эта бахрома своими кончиками шикарно касалась земли. И только туфель бабуля не надела. Сказала, что это домашний, детский праздник, и, сколько Миль ни спорила, надела… тапочки. Правда, новые. Теперь эти тапочки мелькали, задорно выглядывая из-под длинного бабушкиного подола. И всё равно бабуля была — красавица всем на загляденье.

Обычно за этим столом под деревьями собирались пенсионеры со своим домино, но сегодня им предложили поискать другое место: стол накрыли новой цветастой клеёнкой, посередине водрузили высокий уступчатый торт с шестью маленькими свечечками, по бокам поставили два блюда с пирогами. А пенсионерам в утешение было обещано по пирожку, если помогут. Дедки не стали вредничать, и скоро из ближайшего окна по ветвям перекинули удлинитель, к столу добавили ещё два, на одном засопел самовар, на другом — чайник, звенела расставляемая посуда, чей-то старинный патефон крутил пластинки с вальсами и не модными, но милыми песенками и романсами, на столы натащили конфет, фруктов — кто что смог. Кто-то поодаль уже танцевал, как умеют только старшие — в своём, времён их молодости, стиле, но так душевно, так красиво, сразу скинув чёрт знает сколько лет.

Когда с робким любопытством рядом замаячили ребятишки, со своего места поднялась бабушка и, потянув за руку, подняла Миль. Та встала, краснея от понятного смущения, и помахала ребятам рукой — идите, идите сюда! Музыку приглушили, и бабушка громко сказала:

— Ребятки, пожалуйста, позовите всех детей, кого сможете, и приходите сюда, мы вас давно ждём! У моей внучки сегодня день рожденья, вот этот стол — для вас! Одна просьба — прихватите с собой чашки-ложки-бдюдца, чтоб было из чего чай хлебать и торт есть!

— День рожденья… — протянул шестиклассник из второго подъезда их с бабулей дома. — Подарок же надо…

— Лучшим подарком будет… — начала бабушка.

— Знаю! Книга! — вставил кто-то сведущий.

— Книга, конечно, это всегда прекрасно… Но! — бабушка подняла палец. — Посмотрите на именинницу — ей всего шесть лет. Да и вы пока в лучшем случае ходите в школу — откуда у вас могут быть средства на подарок? И вообще, это не тот день рожденья, когда предупреждают заранее и у гостей есть время подготовиться. Поэтому лучшим подарком будет наша с Милочкой радость, если вы все-все придёте! Ну, если очень хочется, подарите нам… песенку! Стихи! Картинку красивую-красивую. Карандашик самый яркий — один! Бусинку — одну!

— Почему это — одну? — удивился кто-то.

— Ну, сами подумайте — вас так много, куда мы подарки денем, если их будет куча? А так всё поместится!

Ребята засмеялись.

— Давайте, бегите, зовите всех!

Старшие дети разбежались — а младшие заботами пенсионеров уже сидели за столами и нажимали, конечно, больше на конфеты, поэтому наелись несколько раньше, чем собирались, и за столами не задержались. Вот старшие — школьники — отдали должное и торту, и пирожкам, и фруктам и прочему угощению, которое бабушка неутомимо подкладывала и подкладывала. Это потом Миль узнала, что бабушка к этому дню готовилась долго, откладывала деньги, делала запасы конфет и варенья. А сейчас, сидя в сшитом бабушкой чудесном новом платьице — белом с чёрными цветами по подолу — девочка чувствовала и себя тоже новой и очень красивой. И обмирала радостно, встречая весёлые, дружелюбные и чуточку любопытные взгляды, и розовела, когда кто-то вставал и, произнеся пожелания, читал наизусть то, что помнил, а если спотыкался, все дружно ему помогали и конец под общий смех произносили хором, и громко хлопали раскла- нивавшемуся исполнителю. Большая девочка, в этом году заканчивающая музыкалку, принесла свою прекрасную, сверкающую оранжевым лаком скрипку, и это было самое лучшее, что Миль слышала, несмотря на посещения концертов. Ей, как имениннице, было позволено благоговейно прикоснуться к священному телу скрипки, и Миль, не дыша, водила пальчиками по гладким тёплым изгибам певучего чуда, по напряжённым трепетным струнам… пока хозяйка, ласково улыбнувшись, не закрыла футляр. И Миль долго не могла решить для себя, кто из них красивее — скрипка или её хозяйка.

Потом вдруг поняла — да они же одно целое! Красота одной отражалась в красоте другой, хотя, если смотреть объективно, девочка как девочка. И ест, как все, и хохочет так же, и скачет от радости, как другие, и имя у неё обычное — Таня. И всё же светится изнутри не всякому заметным светом.

Впрочем, нет, кое-кто заметил… кое-кто все глаза проглядел, любуясь скрипачкой, — чуточку ревниво отметила про себя Миль, оценивая заглядевшегося мальчишку. А тот, поймав её взгляд, подмигнул и поднялся, прихватывая с тарелки яблоки, и сам себя объявил:

— А теперь — мои поздравления имениннице! — из-за стола встал, ловко перекинув ноги через скамейку, сделал кувырок — мелькнули фуболка-шорты-кеды — и уже идёт, пританцовывая, а яблоки взлетают и падают точно ему в руки и тут же снова летят вверх, одно за другим, по кругу, по кругу, и непонятно, сколько же их. Публика, что называется, неистовствовала, подбадривала, выкрикивала:

— Давай, Витёк! Ещё, ещё!

И Витёк «давал». Повернулся вокруг себя, вот сейчас яблоки упадут… Ан нет, все летают! Подбрасывая их одной рукой, с помощью другой — принялся поедать одно из яблок, доев, опять сделал кувырок — ну, теперь-то точно посыплются!.. А вот не посыпались!

А под конец принялся по одному разбрасывать яблоки зрителям, и не его вина, если не все сумели поймать — он посылал точно в руки. Закончил «колесом», встал, раскинув руки, на одно колено, поднялся, бросил взгляд туда, на Таню, и кивнул отдельно ей. Миль, требовательно подёргав скрипачку за рукав, указала подбородком на жонглёра. Он заслуживал поощрения. Таня, подняв бровь, кивнула и послала жонглёру воздушный поцелуй. Поцелуй был «пойман» в обе ладошки, а когда ладони раскрылись, в них сверкнуло под солнцем что-то маленькое. Зрители восторженно завопили и захлопали, а Витёк, ещё раз поклонившись, побежал к Миль и приколол ей к воротничку значок:

— С днём рожденья! — и попросил сидевших рядом с Миль: — Ребята, подвиньтесь, я проголодался!

Разумеется, место ему освободили без звука, и поплыли по рукам его чашка, ложка, блюдце, ища хозяина. Миль тихо улыбалась, кладя ему торт, конфеты, фрукты. С другой стороны стола, по правую руку от именинницы, сидела и так же тихо улыбалась Таня. Миль мешала ложечкой в чашке и думала, что этот день рожденья запомнится надолго не только ей, именнинице…

…Миль не помнила, сколько раз они с бабушкой ходили туда-сюда, принося еду и воду для чая. Народу понравилось праздновать на улице, подтянулись родители с работы, и каждый уже сам тащил что-нибудь к столу, понимая, что на всех иначе не напасёшься. В сумерках зажглись фонари, музыка гремела самая разная и в разных уголках двора. Удивительно, что никто не испортил праздника, не притащил выпивку. Хотя Миль своими глазами видела вытянувшиеся лица то одного, то другого набулькавшего себе и друзьям из знакомой бутылки…

Случайно оглянувшись на бабулю, заметила её быстрый, мрачный взгляд, брошенный на настойчивых любителей горячительного, оптимистично открывающих очередную тару, мимолётную гримаску боли на бабушкином лице, а следом — дружный разочарованный мужской вопль:

— Ну ё-моё! Опять! — и далее по теме. На столе ровной шеренгой уже теснились несколько полупустых бутылок. Приставив к ним ещё одну, мужчины переглянулись и, медленно поворотясь, воззрились на подошедшую к их столу бабушку именинницы.

— Это что такое, я вас спрашиваю? — сказала она. — Дети же вокруг! Вы какой пример им подаёте? Взрослые ведь люди!

— Что вы-что вы, Мария Семёновна, о чём речь, это ж водичка, мы из дому принесли, у вас же тут только чай да газировка, а нам пить хочется, вечер-то жаркий! — затарахтели мужики.

— Да? — усомнилась она.

— Сами попробуйте, убедитесь!

С непонятной надеждой мужики пристально следили, как женщина подносит к лицу одну из бутылок, нюхает, пробует… и с удивлением ставит назад.

— Действительно, чистая вода.

Кто-то из мужиков не выдержал и взвыл. Женщина глянула на него, повернулась уходить и спросила через плечо:

— А чего ж в такой таре-то?

Мужики опять переглянулись, и один угрюмо ответил:

— Ну извини, какая есть!

Сделав пару шагов, Мария Семёновна приостановилась и бросила, опять же через плечо:

— Шли бы вы, мужики… От греха…

И удалилась.

Мужчины, посидев и попереглядывавшись ещё минуту, молча встали и тоже — ушли.

И только Миль заметила лёгкую усмешку, осветившую на миг усталое лицо её ненаглядной, самой лучшей на свете бабушки. Подбежав, девочка обняла бабушкины ноги — выше не доставала, запрокинула к ней лицо.

— Притомилась? — спросила бабушка. Миль закивала. — А пойдём-ка мы домой, да, моя хорошая?

И они пошли домой.

Но на этом вечер не закончился.

Анна

У подъезда на скамеечках сидели женщины. Постарше и помоложе. Кто мог — семечки лузгали, прочие сидели просто так. Тихо беседовали, наслаждаясь теплом светлых, почти летних сумерек. Пересказывали слухи и новости, внуками хвастались, на молодёжь сетовали.

Бабушка, ведя Миль за руку, пожелала всем:

— Вечер добрый, — и хотела пройти, но из общего хора голосов, поздоровавшихся в ответ, выделился один, как-то недобро поинтересовавшийся:

— А и кто это с тобой, Мария?

По напрягшейся бабушкиной ладони Миль поняла, что ожидаются неприятности, и даже — что ждать их надо от вопрошавшей. В сумерках её лица среди других чётко было не разглядеть.

Бабушка поставила Миль перед собой, положила ей на плечики обе ладони и представила её:

— Моя внучка, Миль. Ей сегодня шесть лет. Поздоровайся, Миль.

Миль, задрав голову, взглянула на бабушку, бабушка кивнула ей. Тогда девочка чуть склонила головку набок, сделала лёгкий книксен. И спряталась за длинную бабушкину юбку.

В ответ раздалось с усмешкой:

— Миль? И что за имечко-то — Миль?

Бабушка пожала плечами:

— Какое родители дали, такое и есть.

— Это что ж, Валентинина, что ли? — продолжала любопытствовать соседка.

— Да, — голос бабушки был ровен.

— Ага, ага. А чего ж она с тобой, а не с матерью?

— Валентина погибла, у девочки есть только я. Ты узнала всё, что хотела? Тогда спокойной ночи, нам спать пора.

Бабушка решительно направилась к дверям подъезда, а за спиной приглушённо, но так, чтоб было всё же слышно, прошипели:

— Ай-яй, бедняжка, никого нет, кроме одной старой ведьмы, вот ведь как судьба-то наказала, не иначе — за бабкины грехи, да и мать была та ещё штучка, все знают…

— Анька, ты что!.. — шёпотом ахнул кто-то. — Мария всегда помогала всем, и тебе — тоже! Ты что!

— А что, я правду говорю, что ли нет?! Скажи, Петровна! — продолжала шипеть Анна. — Валька еёная во сколько лет из дому слиняла? И не одна, а с кем?…

Миль понимала, что эта женщина, Анна, говоря гадости о её маме, хочет сделать больно ей, а через неё — бабуле. Но зачем?

Мария Семёновна замедлила шаги, остановилась. Не замечая этого, Анна разливалась, не обращая внимания на старания соседок урезонить её и на то, что скамейки стремительно пустеют.

— Да неизвестно ещё, что из этой-то теперь получится! Там просто не знали, кому ребёнка доверили. А может, и не зря Валька-то от неё сбежала, вы знаете, сколько лет этой ведьме, а почему она не стареет?! Потому! Теперь из внучки будет здоровье тянуть, ага!..

Миль с ужасом слушала, цепляясь за бабушкину ладонь. Наконец, бабушка повернулась к злобствующей бабе:

— Ну, хватит, добрая ты наша. Прикуси уже язычок.

Анна замолчала, но ненадолго. Глаза её прицельно впились в спокойное лицо Марии Семёновны, жадно ловя проявления какого-нибудь чувства, но не тут-то было: бабушка и бровью не повела. Девочка, глядя на бабушку, — тоже. Это, видимо, бесило Анну ещё больше, и её понесло:

— Хоть сперва спросили бы кого, что ли, прежде чем кому ни попадя отдавать ребёнка!..

«Кому ни попадя?!» Миль показалось, что сумерки густеют как-то очень уж быстро. На скамейке возле шипящей Анны стало совсем пусто, но та всё не могла угомониться. Миль тоже начала сердиться — это её-то бабуля «кто ни попадя»?! Но бабушка успокаивающе похлопала её по плечу:

— Всё хорошо, моя маленькая, не бойся. А ты, Анна, уймись, я сказала.

— Ты сказала! Она, видите ли, сказала! Она мне рот затыкать будет! — Миль с изумлением увидела, как от толстого тела Анны, кроме собственно злости, во все стороны отлетают и возвращаются обратно тёмные — темнее сумерек — лоскуты и лоскутики. Они были разного размера, мелькали быстро-быстро, как язычок змеи и, вроде бы, не доставали до них с бабушкой, но всё равно это было очень неприятно, и хотелось отодвинуться подальше от склочной бабы, которая орала, уже не сдерживаясь: — Нет, вы слышали — всякая гадина мне рот затыкает. Ведьма!..

Миль чуть не задохнулась от возмущения и — мысленно, конечно, — потребовала:

«Тебе же сказано — прикуси язык!» — и тут что-то изменилось. Сумерки вздрогнули.

Бабушка ахнула, схватила Миль на руки и горячо зашептала ей в ухо:

— Нет! Нет, девочка, не надо! Ни в коем случае! Прости её, дуру! Ну, пожалуйста, ради меня!

Миль испуганно закивала и оглянулась на замолчавшую вдруг соседку — та двумя руками зажимала себе рот, а по её рукам текло что-то тёмное.

Вокруг стало тихо-тихо, только вдалеке, под деревьями, ещё слышалась музыка и весёлые голоса. Бабушка удовлетворённо кивнула внучке, поставила её на асфальт:

— Постой здесь, подожди меня, хорошо? — и подошла к Анне, которая зажмурилась и втянула голову в плечи, но рук ото рта не отняла. — Посмотри на меня, Анна. Посмотри, я сказала. Так. Теперь ответь: тебе больно? Больно. Хочешь, чтобы стало не больно? Чтобы я помогла? Хочешь. Ты меня об этом просишь? Да? Да. Все слышали? Анна попросила, чтобы я ей помогла, и я сделаю, как она просит. Но, если ты не перестанешь гадить людям, в другой раз тебе никто не поможет. Поняла? …Теперь иди домой и ложись спать, к утру всё пройдёт.

Миль не видела, что делала бабуля с Анной. Вроде бы и ничего. Анна вскоре подхватилась со скамейки и потрюхала в свой подъезд. А от кустов, растущих за скамейками, в сумеречное небо вспорхнули и унеслись прочь чёрные… птицы не птицы, бабочки не бабочки… И как будто воздух посвежел, задышалось легче, в ночь лёгкими струйками вплелись ароматы цветов.

Мария Семёновна проводила улетевших взглядом, постояла, взяв Миль за руку, и спросила:

— Ну, что? Пойдём и мы спать?

И они пошли.

Правда

«Анна сказала правду, бабуля?» — этот вопрос мучил Миль несколько дней. Бабушка происшествие у подъезда не вспоминала, надеясь, видимо, что внучка забудет, заиграется, не придаст значения — то есть поведёт себя, как и всякий шестилетний несмышлёныш. Миль готова была забыть тёмные струйки, пробивавшиеся изо рта соседки через прижатые к губам пухлые пальцы, или не придать значения устремившимся в ночь чёрным силуэтам — в конце-то концов, и не такое повидала в жизни. И вроде бы Анна не поведала ничего конкретного, Миль всё равно ни на миг не усомнилась в бабуле, в её доброте и любви… и от мамы, зная мамин нрав, чего-то подобного ожидать было можно… но почему так нехорошо на душе? И о чём задумалась бабушка, опустив голову?

— Правду? — глядя куда-то в другую версию мира, проговорила Мария Семёновна. — Да пожалуй, правду. Но только свою правду, понимаешь?

Она перевела взгляд своих больших тёмных глаз на внучку, и Миль ответила ей серьёзным, неуступчивым взглядом. Потом взяла блокнот и вывела:

«Значит, правда, как и справедливость, тоже — у каждого своя?»

И бабушка печально кивнула:

— Я говорила, что ты у меня умница? Мне надо объяснить или сама разберёшься? — Миль уже уловила смысл, но ей хотелось получить бабушкины разъяснения, чтобы не осталось никаких сомнений и неточностей. Поэтому она указала пальчиком на бабулю.

— Ну, хорошо. То, что каждый человек на каждое событие смотрит со своей стороны и видит не всю правду, а только свою часть — понятно? Понятно. А, значит, что? — А то, что он поэтому знает и может понять не всю правду, а лишь кусочек. А кусочек правды — это уже и не совсем правда, так ведь?

Миль задумалась: часть правды — это правда или нет? Пожалуй, не совсем. А не совсем правда — это, пожалуй, что и… совсем даже не правда. Но это же…!

Она схватила блокнот:

«Получается — никто не может знать всю правду?»

Бабушка кивнула:

— И мне так кажется.

«Но тогда, значит, правды вовсе нет?» — в панике написала девочка.

— Ну, что ты, что ты… — бабушка прижала внучку к себе. — Считай, что, как я уже сказала, правда у каждого своя — если это понимать, с этим вполне можно жить. Надо просто быть поосторожней. Повнимательней. Различать, где кончается твоя правда и начинается чужая. И уметь эту чужую правду уважать. Или хотя бы принимать во внимание. — Тут бабушка тяжело вздохнула. — Непонятно? Ну, тогда хоть запомни пока, потом поймёшь…

Миль слушала-слушала, а потом не вытерпела и спросила:

«И всё-таки, если правды — нет, то что же есть?»

Бабушка покачала головой:

— Что есть? Чудо ты моё… Есть — ложь. И вот это, девочка — чистая правда. Да не думай ты об этом, просто живи! А вот я тебе расскажу одну старую историю про слона и четверых слепцов…

И Миль жила. Радовалась наступившему лету, осваивала дворовые игры, училась вести себя со сверстниками и со взрослыми, быть понятной и понятливой. Подравнивала свои странности так, чтобы походить на остальных, и худо-бедно ей это удавалось. Было здорово играть в прятки и не попадаться. Весь двор хохотал, когда она однажды спряталась от водящего… за столб, стоя от него буквально в нескольких шагах, причём все остальные её прекрасно видели. Растерянный водящий делал шаг вправо — Миль делала шаг влево и опять оказывалась заслонённой столбом. Тут весь фокус был в том, чтобы столб всё время был между ними до тех пор, пока водящего не удалось увести подальше от того дерева, об которое следовало «застукаться». А там пришлось мчаться со всех ног, опережая водящего. Понятно, что такой номер удалось отколоть лишь однажды — зато всем было весело, ну, кроме водящего. И, как он ни злился, а пришлось ему водить снова.

…Лето было полно солнечных пятен, пробивавшихся сквозь ажурные тени деревьев, медового запаха просыпавшихся поутру цветов, тесными компаниями растущих у подъездов, тёплого песка, из которого так хорошо получались дома и дворцы, торты и пирожные. Большой двор целый день дружелюбно перебрасывал от стены к стене эхо звонких ударов по мячу и наизусть знал все до единой детские считалки, и иногда даже незаметно подсказывал забывшееся словечко.

Двор участвовал в детских играх и берёг ребят в меру дозволенного, не допуская их в опасные лабиринты подвалов и на ненадёжные чердаки. А по вечерам, медленно наполняясь сиреневыми сумерками, снисходительно выслушивал все их пугалки и страшилки, и развлекался порой, в нужный момент виртуозно дополняя напряжённую атмосферу точно дозированными шумовыми эффектами: шорохами, потрескиванием, поскрипыванием, птичьим вскриком… И когда, напугав себя до мурашек на спине, ребята вскакивали и с визгом разбегались, он гнал их до самых дверей, дыша холодком в затылки и топоча прямо у них за плечами, пока они не вламывались в тепло и тесноту безопасных, уютных прихожих.

Ну, конечно, не всё и не всегда складывалось так уж безоблачно. Случались и обиды, и неизбежные среди девчонок интриги, науськивания и подговаривания, обзывание и зависть — слишком ненатуральные и претенциозные, чтобы отвечать на них, слишком ненужные, чтобы тратить на них драгоценное время, когда можно было просто жить и радоваться. Миль никогда никому ничего не доказывала — при её немоте это было неудобно. Любителям подраться она только раз продемонстрировала, во что им это обойдётся, после чего их родители посоветовали своим чадам не связываться с «этой ненормальной». Надо думать, немалую роль тут сыграла и репутация Марии Семёновны, к которой люди нет-нет, да и обращались время от времени, не афишируя эти обращения. Бабушка в её отношения со сверстниками никогда не вмешивалась — потому ещё, что девочка ей никогда и не жаловалась, полагая, что и сама отлично справится. Бабуля только раз попросила:

— Не обращай на их глупости внимания, пусть живут, как умеют. Их слова не могут достать тебя, а вот твоё слово, да ещё брошенное в гневе… помнишь, что стало с Анной? — Миль виновато опустила голову. — Это ведь не я на неё разгневалась, я только прикрыла ТВОЙ гнев. Хорошо ещё, что ты сумела её простить, и мне удалось всё исправить… почти всё.

«Почти?» — испугалась Миль. Бабушка одобрительно кивнула:

— Правильно испугалась. Анна до сих пор страдает, и лечение ей помогает плохо. Наверное, ты не до конца простила её.

Теперь Миль припомнила, что давно не видела толстую тётку Анну, прежде не пропускавшую ни одной посиделки у подъезда. Другие соседки понемножку перестали опасаться неприятностей и, что ни вечер, устраивались на скамеечках — пусть там и присутствовала Мария Семёновна. Но Анна даже не мелькала на улице.

Бабушка продолжала заниматься пирожками, а Миль потеряла покой. Немножко весны и целое лето — столько времени прошло с того дня, дня рождения Миль, и всё это время Миль была счастлива, а злополучная тётка…

На столе был слой муки, и Миль вывела на нём пальцем:

«А что с ней?»

— Рана зажила быстро, но боли не проходят. Ей выписывают обезболивающие, но они мало помогают. Давай испечём пирожков и отнесём ей немножко? Правда, с болью во рту есть она не может…

Миль нацарапала на столе: «Я сама». Бабуля подумала и кивнула.

И вот Миль вошла в соседний подъезд, поднялась на несколько ступенек и остановилась перед обычной деревянной дверью. Следовало постучать — до звонка всё равно не дотянуться, — но руки ни в какую не хотели отцепляться от корзинки. Было стыдно и страшно взглянуть в лицо человеку, наказанному ею — нечаянно, да! — но наказанному за пустяковую, в общем-то, вину. Человек страдал — Миль даже отсюда, с лестничной площадки, чувствовала боль и отчаяние, выпирающее сквозь стены. И не решалась приблизиться к этой боли, топталась на коврике бездарной пародией на Красную Шапочку, пока за дверью не послышался приглушённый голос:

— Ну, я пошёл, Ань, я скоро!

Дверь открылась. Шагнувший на порог немолодой мужчина в светлом летнем костюме сделал глубокий долгий вдох, словно выныривая из-под воды, и, заметив перед собой ребёнка, замер.

Потом выдохнул и спросил:

— Ты к нам? — Миль, не отрывая взгляда от его больших плетёных сандалий, кивнула. Он посторонился, пропуская её, крикнул в глубину квартиры: — Ань, тут к тебе пришли! — и, такое сложилось впечатление, сбежал.

Деться стало некуда, Миль вошла в прихожую, медленно погружаясь в наполненную болью и мукой тишину, миновала дверной проём и вступила в комнату, обставленную так же, как и большинство подобных комнат. У стены скучал сервант, рядом — работающий без звука телевизор, напротив — диван, пара кресел, журнальный столик. Анну Миль узнала не сразу.

Это была не та, знакомая Анна; в кресле… не сидела, нет, — обитала совершенно другая женщина. Тощая, бледная, измученная тень прежней Анны. Кожа, ранее обтягивающая её по причине избытка полноты, теперь обтягивала её костяк. Рядом с ней в кресле ныне могли бы поместиться, пожалуй, ещё две таких же… тени, — не называть же это существо женщиной.

Анна узнала девочку, вжалась в кресло, пытаясь стать незаметной. Глаза, и без того на худом лице огромные, расширились ещё больше. Ощущение боли стало невыносимым и Миль, выпустив корзинку из рук, заплакала — тихо, как только и могла.

Анну этот плач крайне удивил, а, удивившись, она перестала бояться, и Миль смогла к ней подойти.

Сначала Миль осмелилась прикоснуться только к её руке — и пальцы словно сами отпрянули от худой кисти Анны, такой мучительной показалась её боль. Анна же, ощутив облегчение, изумилась ещё больше и уже с надеждой взглянула в полные слёз серые глаза странной своей гостьи.

Второе касание тоже пронзило руку болью, но Миль смогла вытерпеть её и даже погладила сухую костлявую щёку. Анна блаженно прикрыла глаза и чуть улыбнулась, а затем посмотрела на девочку с благодарностью, и воспалённые глаза её заблестели.

Дальше стало легче обеим — Миль гладила щёки Анны, её тусклые волосы, повторяя про себя:

«Прости, прости меня, Анна, прости меня…» И казалось, Анна слышит и молит девочку о том же…

Наконец, Миль отняла руки и принялась кормить Анну супом — на кухне стояла целая кастрюля. Анна сперва отказывалась, опасаясь по привычке боли, и всё пыталась прижаться к детской руке щекой — то ли из благодарности, то ли эгоистично «подсев» на ощущение блаженства. Но боли не было, был голод, и супчик пошёл на «ура», пришлось даже пожурить Анну, прежде, чем она поняла: много сейчас нельзя, а то станет плохо.

Скоро Анна уснула. Миль оставила на кухне свои пирожки и тихо ушла.

За дверью её, уставшую, подхватила на руки бабушка, и Миль ничуть не удивилась, что та не оставила внучку одну. Урок уроком, но без подстраховки в таком деле никак нельзя. Миль бы, например, тоже ни за что бы бабулю одну не оставила. Мысли путались, глаза закрывались… Миль поняла, что засыпает, и, опять же, не удивилась, увидев вокруг них с бабулей мельтешение чёрных не то листьев, не то птиц, не то бабочек…

Дожди

В общем, никто её во дворе уже давненько не задевал, а если кому-то из ровесниц вдруг вожжа под хвост попадала, Миль поворачивалась и уходила к ребятам постарше — не больно-то ей и интересно было торчать среди пяти-восьмилеток. А если и там ей не находилось местечка — бывает же так, что малыши мешают подросткам — то она прекрасно обходилась вовсе безо всякого общества.

Только было немного жаль, что некому показать свои «секретики», они тогда как раз вошли в моду у них во дворе… Ах, вы не знаете, что такое эти «секретики»? О, это такая игра, в которую играли и девочки, и — конечно, тайком — мальчики тоже, из тех, что помладше: в укромном местечке в земле выкапывалась неглубокая ямка, в которую укладывалось что-нибудь красивое или интересное, но не очень ценное — вдруг кто-то подсмотрит или случайно наткнётся на этот клад, — всё накрывалось небольшим стёклышком и засыпалось землёй. Потом можно было привести к «секретику» самого-самого лучшего друга и под большим секретом, как свидетельство искреннего доверия, в только вам известном месте поковырять пальцем слой почвы, а из-под него как бы вдруг появлялось в земле окошечко с красотой. Было в этом появлении что-то такое, что сближало смотрящих ещё больше, у них появлялась общая тайна и общая обязанность беречь её и о ней заботиться. Одновременно ты становился уязвимым: ведь если ваша «дружба навеки» распадалась — а такое дело не редкость, не правда ли? — сохранность «секретика» зависела только от степени порядочности того, кому ты доверился. Опять же, никакого удовольствия — сделать пусть даже самый прекрасный «секретик», если тебе не с кем им поделиться. Почему-то он тогда не представлял собой никакой ценности…

Особенно хорошо было гулять в дождь. Лето в тот год выдалось ясное, дожди шли редко — по пальцам одной руки перечесть, но уж если выпадал дождь, так это был настоящий ливень, на весь день. Начавшись бурно, с пыльного ветра, хлопавшего неприкрытыми форточками и порой выбивавшего стёкла окон, он брался с грохотом перетаскивать по небу тяжёлые тёмные тучи, полные воды, а потом, то ли осердясь, что никто не помогает, то ли из озорства, опрокидывал их и принимался носиться по лужам и трепать кроны деревьев…

Миль ему радовалась и страшно завидовала. Ей нравился прохладный влажный воздух, пахнущий поначалу так вкусно и дразняще, нравилась прозрачная вода, стоящая озерцами, в которых утонувшая трава качалась, как водоросли, нравились разнокалиберные круги повсюду и смешные крупные пузыри, нравилось скакать по пузырящимся лужам, расплёскивая их фонтанами, нравилось кружиться, подняв лицо, чтобы дождь легонько лупил по щекам и опущеным векам… Она обожала слепящие вспышки и оглушающий грохот с небес, от которого вздрагивало всё вокруг и внутри неё — тоже — ещё, ещё, ещё!!!

А ещё нравилось, что все остальные сидят в это время по домам и вся эта радость — только для неё одной, не надо думать ни о ком, некого опасаться, не надо сдерживаться и, если тебя распирает такой восторг — то хоть взорвись!

Когда она сбежала под грозу в первый раз, бабушка перепугалась и помчалась её вылавливать. Она отругала внучку, объяснила, как опасна гроза, прополоскала под тёплым душем, укутала пушистым пледом и, напоив горячим чаем, с тревогой ждала последствий. Миль послушно глотала вкусный чай с малиновым вареньем, листала какую-то книжку и зачарованно смотрела в заливаемое извивающимися струями окно. Последствий бабушка не дождалась, гроза отгремела, погода установилась солнечная, и бабушка забыла о тревоге.

До следующего дождя. Который выдался просто водопадом, без грозы. Но, не найдя внучки дома, Мария Семёновна выглянула в окно — и сразу обнаружила Миль, благонравно гуляющую там под большим бабушкиным зонтом и в резиновых сапожках. Для гарантии — тоже в бабушкиных. Поманив негодницу пальцем, получила отказ и, разведя руками, отправилась извлекать девчонку из-под дождя босяком. На этот раз последствия были: бабушка лечилась чаем с малиновым вареньем, а Миль доблестно стояла в углу.

Дождь оказался не последним, и, хватившись внучки в очередной раз, бабушка нашла на двери не то, чтобы записку — транспарант: «Бабуля, ну не боюсь я грозы. Не выходи под дождь, простудишься. Скоро приду. Люблю тебя. Миль». И пониже, мельче: «Ну, куда я денусь?»

Бабушка всё-таки вышла, постояла на крылечке, дожидаясь Миль. Присутствие бабушки на сей раз лишило грозу половины удовольствия, и скоро девочка встала возле бабушки и взяла её за руку мокрой прохладной ладошкой. — Заболеешь ведь! — испугалась бабуля. Девочка досадливо поморщилась и потянула бабушку домой.

— Ну вот зачем тебе этот дождь? — пытала её бабушка, вытирая мохнатым полотенцем.

Миль пожала плечами, потом написала на доске, повешенной на стене в прихожей:

«Не знаю, как объяснить. Мне это нужно. Мне от него как-то очень хорошо. Понимаешь?»

— Нет, — честно призналась бабушка. — Но раз это тебе так уж необходимо… ладно. Только… понимаешь, люди ведь смотрят. Давай хоть не подолгу, хорошо?

«Постараюсь».

Итак, право на прогулки под дождём было отспорено. Бабуля, скрепя сердце, терпеливо их пережидала, но всякий раз, встречая внучку после очередного «вымокательства», обнаруживала, что волновалась зря, простужаться Миль не собиралась. Однако успокаиваться бабушка не спешила: впереди маячила осень, и уж осенью-то прогулки придётся прекратить. «Посмотрим», — заявила девчонка. Для неё осень была — где-то… когда-то…

А пока было — Лето. Замечательно жаркое, выбегаешь утром из прохладного сонного подъезда и окунаешься в тёплый воздух, как в волну, что обнимает тебя, подхватывает и несёт, несёт через весь нескончаемо долгий день, наполненный светом, цветом, запахами цветов и пыли, трав и ветра, мельтешением насекомых, шелестом листвы над головой — густым, неумолкающим, бормочущим, лепечущим, поющим о чём-то… сколь ни вслушивалась, Миль никак не могла разобрать, что шепчет листва. Но всё равно очень любила слушать, особенно — лёжа на качелях: качелей было три штуки, трёх размеров, железные, окрашенные по весне в разные цвета и хорошо смазанные, они не скрипели и редко пустовали. Самые низенькие предназначались для малышей несознательного возраста, имели огороженное сиденьице вроде стула для кормления и мало кого интересовали, кроме мамаш и бабок, выгуливавших бестолковых ещё наследников. А вот средние и большие качели были, как правило, заняты, и Миль с них частенько гоняли, потому что она, улёгшись на горячее от солнца сиденье, закрывала глаза и забывала, что рядом может быть ещё кто-то. Шелестела листва, качели словно плыли сквозь океан света и тепла…

Сквозь сомкнутые веки, наполняя их алым, пробивалось солнце. Если смотреть на него вот так, через веки, достаточно долго, а потом открыть глаза, то всё вокруг казалось нереально голубым, никаких других цветов — только оттенки голубого. Лица голубые, земля голубая, листва голубая… Всё то же самое — но будто не здешнее, а не то лунное, не то марсианское. И очень нескоро, несмело проявлялись понемногу оттенки других цветов…

Хорошо, что на неё мало кто обращал внимание, все были заняты собой и друг другом, а то вид у Миль был, надо думать, довольно странный. Она же, как обычно, просто играла сама с собой, и старалась получше запомнить увиденное, чтобы потом попытаться нарисовать. Получалось не всегда — увиденное не совпадало с нарисованным, беспокоило, бередило, дразнило… Во сне иногда снилось, что всё получилось отлично, так, как хотелось. Тем большая досада охватывала по пробуждении, и тогда клочки рисунков летели во все стороны. Приходила бабушка, подняв бровь, оглядывала рукотворные сугробы и уходила, не сказав ни слова. Но, поскольку девочка очень уж расстраивалась, вплоть до потери аппетита, бабушка, наблюдая за уборкой клочков, спросила, что Миль хочет нарисовать, а когда та не смогла выразить внятно свои терзания, развела руками и посетовала:

— Ну уж тут я тебе ничем помочь не смогу, солнышко. В нашем роду художников не было, это в тебе от твоего отца. Вот подрастёшь, сможешь пойти в школу… хотя до этого ещё далеко… — она подумала, глядя на исчезающие в мусорном ведре обрывки, и добавила: — А давай-ка мы с тобой в один магазинчик сходим, купим новый альбом, краски, ещё что-нибудь нужное.

И, с трудом увернувшись от веника, наперевес с которым внучка кинулась обнимать бабулю, продолжила, укрыв девочку руками, как крыльями: — Только знаешь, что… — Миль вскинула лицо — «Что?» — Если у тебя и в следующий раз что-то не получится, ты не злись, ладно? Потому что не всегда и не всё получается сразу даже у взрослых и знаменитых художников. Если что-то не выходит сразу, значит, не надо пока это делать на бумаге, иногда лучше отложить задачу в память, — бабушка коснулась виска Миль, — подождать, обдумать её, как следует, и тогда она созреет и в нужный момент упадёт в руки.

Бабушка присела и заглянула Миль в глаза:

— Понимаешь?

Миль задумчиво кивнула, но бабушка ещё не закончила:

— В конце-то концов, у тебя, кнопочка моя, может не получаться просто потому, что ты сейчас ещё ма-а-ленькая, — она легонько нажала Миль на кончик носа, — ничему не училась, не знаешь, какими средствами можно и нужно пользоваться, — а вдруг то, что ты хочешь нарисовать, надо делать вовсе не красками? У художников много всяких рисовальных хитростей, о которых другие люди и не знают, только видят — о, вот это здорово, и я бы так нарисовал, если б умел!

Девочка улыбнулась.

— А что ты думаешь? — вопросила бабуля. — Художники, чтоб ты знала, для того и существуют, чтобы показывать всем ту красоту, которая живёт в душе у каждого, даже если он сам рисовать нисколечки не умеет.

Баба Яга

Может быть, бабушка была права. Наверняка — права. Да только Миль не было дела до той невыраженной красоты, что живёт в чужих душах. Ей бы разобраться с тем, что переполняло её саму: с одной стороны, нарисованное переставало так давить изнутри и одновременно становилось как будто понятнее… реальнее… а с другой стороны — не было уверенности, что хранимое глубоко внутри безопасно переносить на бумагу. И имелись сильные сомнения, что её впечатления совпадут с общепринятой картиной мира. Даже у бабушки возникнут неприятные вопросы, на которые Миль отвечать совсем не хотелось. Поэтому она продолжала попытки нарисовать то, что мог увидеть каждый — мир в голубом, мир в закате, поля тюльпанов, круглую беседку с колоннами, засыпанную белым пухом… А мир, заслонённый чёрными крылатыми силуэтами, портреты с бегающими глазами, стелящуюся по потолку и стенам черноту… это она, нарисовав, сразу рвала на мелкие-мелкие кусочки. Тем более, что такие вещи хорошо и быстро получались одним простым карандашом, усиленным углём.

А ещё можно было рисовать прутиком на песке, мелом и кирпичным осколком — на асфальте. И, если не попадаться, — на стенах и заборах. Но тут уже хватало конкурентов, народ самовыражался и просто… выражался. Настолько просто и непосредственно, что становилось противно. И ещё иногда кто-то так же незатейливо портил рисунок. Это удивило Миль и сократило для неё поле деятельности — не хотелось соучаствовать — а заодно отучило рисовать на заборах и стенах.

Зато асфальт был доступен всегда. На нём рисовали, играли, объяснялись — росли и взрослели. Девчонки гоняли по начерченным мелом «классикам» баночки из-под крема, набитые для тяжести песком, когда к соседнему подъезду, громко сигналя, медленно подъехал грузовик. Водитель хлопнул дверцей, обошёл машину и, посоветовав идти прыгать в другое место, стал, лязгая металлическими затворами, откидывать задний борт. А из подъезда несколько мужчин уже несли диван. За диваном последовали сервант, шифоньер, кровать, кресла и прочая мебель. Потом в кузов понесли большие и маленькие коробки… тряпичные узлы… свёртки…

Народ заинтересованно наблюдал, как быстро и ловко рабочие наполняли кузов, пока тот, наконец, не оказался набит плотно. Вот подняли и закрыли задний борт. Из подъезда быстро вышли и шмыгнули в кабину двое людей: закутанная в платок женщина и заботливо поддерживающий её мужчина. Один из грузчиков подошёл к кабине, о чём-то негромко заговорил…

За спиной Миль кто-то тихонько присвистнул и мальчишечий голос со смешком воскликнул:

— Ребята! Да это ж Баба-Яга уезжает!

— Точно! Она! — ответил ему другой. — А я смотрю и узнать не могу. Она!

Миль обалдело обернулась и вытаращилась на мальчишек: Бабу-Ягу она себе представляла иначе… А народу-то собралось много, и все засмеялись, когда на её недоумение обратили внимание:

— Вы гляньте, эта мелочь думает, что там, в машине, настоящая Баба-Яга сидит! Ой, не могу!

— Что, боишься? — потешались над ней мальчишки. — Счас вылезет и ка-ак… съест!

— А что, эта может!

— Ладно, хватит маленьких пугать, — это Таня-скрипачка положила руку на плечо Миль. — Не бойся, это у нас так тётку Анну прозвали, за характер. А давненько я её не видела… Это точно она?

— Ну, раньше-то она потолще была… Но мужик в машину сел — её муж. А сама в платок прячется — одни глаза торчат. Но похожа. Я сгоняю, узнаю!

Пацан сбегал в подъезд, где ему выдали полные сведения: всё верно, уезжают Анна с мужем.

Пока они обсуждали новость, Миль обошла машину, взглянула на сидящих в кабине, и опять не враз узнала Анну. Выглядела та теперь намного лучше, поправилась даже. Но — в её глазах много перестрадавшего человека жил затаённый страх, неуверенность… тяжело было смотреть в эти глаза. Миль отступила на обочину и кивнула, здороваясь. Анна вжалась лбом в стекло, впилась взглядом в полные сочувствия глаза, неосознанно ощупывая стекло руками, шевеля губами… И Миль вдруг поняла, что Анна тоже не может говорить.

Машина тронулась. Анна заволновалась, толкая мужа, требуя чего-то, затеребила шофёра… Машина встала было, но муж Анны качнул головой, что-то произнёс коротко, и грузовик вновь двинулся, медленно выехал со двора, влился в поток машин и растворился в нём.

Миль перевела дыхание и поняла, что боялась, боялась, что Анна выйдет из машины, подойдёт, дотронется… А теперь она уехала и не вернётся. Ни-ког-да! Вместе с ней уехала вина Миль, её грех. Или нет?!..

Если бы Миль могла, она бы криком кричала, несясь к подъезду, взбегая по лестницам, толкая дверь квартиры. Бабушка! БАБУШКА!!

— Что такое? Да что случилось? — бабушка ухватила Миль за плечи и внимательно осмотрела. — За тобой что — гнались?

Миль замотала головой, схватила мел и, всё ещё часто дыша, написала: «Анна уехала, я рада, но она не говорит!» Она не могла сообразить, как объяснить бабушке про свою вину, про то, что теперь никогда не сможет выпросить у Анны прощения…

Но бабушка поняла сама.

— Тихо, тихо, горюшко моё… — на руках у бабушки плакалось легче, тяжесть, сдавившая сердце, стала отпускать. Не таким непоправивым показалось горе, когда бабулины тёплые, мягкие руки уютно и крепко обхватили вздрагивавшее худенькое тело с торчащими угловатыми лопатками и архипелагом позвонков.

— Надо различать свой грех и чужой, слышишь? — Миль кивала, не отрываясь от бабушки. — Не думаешь ли ты, что Анна ни в чём не виновата? Она ведь тоже провинилась? Согласна? Ну вот. Ты ей помогла? Помогла, и она это знает. А ты её простила? Знаю-знаю, конечно, да. А теперь, — бабушка поставила внучку перед собой и посмотрела ей в заплаканные глаза: — а теперь ты должна простить СЕБЯ. И жить дальше. Нельзя, знаешь ли, мучиться вечно. Ну, было, ну, страшно, да, и стыдно, и тяжело. Но — это уже прошло. Главное теперь — не сделать такое снова. Ты ведь постараешься не наступить на эти грабли ещё раз?

«Грабли?» Миль уже не плакала. «Грабли?»

— Ты что, никогда не видела грабли? — спросила бабушка. Миль растопырила пальцы. — Ага, значит, видела. Так вот, иногда на их зубцы наступают. Представила, что бывает? Точно так, обычно — по лбу. Ну, со всяким может случиться, уж поверь! Но! — бабушка подняла указательный палец. — Считается, что только дурак наступает на них снова…

Миль фыркала носом. Она так смеялась.

Поползновения

… Весёлая, нарядная, влюблённая и щедрая, она, смеясь, кружилась в танце, и её огненно-рыжие кудри соперничали с парчой и шелками её одежд, которые она обожала менять и перешивать, затейливо украшая гладью и ришелье, бисером рос и бусинами ягод…

Как-то незаметно зелень листвы и трав присыпало позолотой и кармином, каждый листочек ежедневно пробовал на себе новые оттенки, служа Осени палитрой, на которой она подбирала сочетания и контрасты, тут же вывешивая свои эскизы на всеобщее обозрение, чтобы на другой же день добавить несколько новых мазков или, задумав новую тему, нетерпеливо и решительно сорвать и разбросать повсюду прежние этюды, и заняться новым мотивом. Она работала в мозаике и витраже, в лепке и чеканке, в живописи и графике, расписывала и вышивала ткани, гранила самоцветы и хрусталь, отливала стекло, составляла духи и варила зелья, она смешивала техники и стили, драгоценности и бижутерию, создавала декорации и ставила пьесы, а потом, то ли устав, то ли усомнившись, что-то захандрила, затосковала, может, обидевшись на

чью-то критику, а может быть — разочаровавшись в любви… Но только яркие декорации пропали, а взамен обнажилось пыльное неуютное закулисье, голые стены, на фоне которых хорошо было репетировать расставание, одиночество и ожидание… И Осень ждала, и плакала подолгу, и пела печальные мелодии без слов, наигрывала то на флейтах, то на гобоях, выводила соло на саксофоне; она куталась в шали, в задумчивости теребила перед зеркалами жечужные ожерелья, примеряла хрустальные бусы, в отчаяньи рвала их и отшвыривала, прятала заплаканное лицо под туманными вуалям и бродила, вороша опавшую бурую листву, словно потеряв в ней что-то… И однажды, всё бросив, она просто ушла и не вернулась. В её владениях долго было пусто и бестолково. Пока, наконец, в них не появилась новая хозяйка. Вошла неторопливо, огляделалась. Покачала головой и занялась уборкой. Пронизывающими ветрами вымела хлам, высушила сырость, выбелила серость. Занялась подбором ковров и обоев. Рука у новой владелицы оказалась крепкой и уверенной…

С началом учебного года бабушка принялась водить Миль по местным врачам — не особо надеясь на успех, но так требовали органы опеки. Как ухватила Миль из разговоров, полное восстановление ей не светило, но «состояние психики удалось стабилизировать». Врачам понравилось, что Миль хорошо подросла, охотно шла на контакт, замечательно умела себя обслуживать и нормально усваивала школьную программу. Настолько нормально, что они рекомендовали посещение обычной общеобразовательной школы — на следующий год, после контрольного обследования, а пока велено было походить в какие-нибудь кружки — «для дальнейшей социальной адаптации.» Бабушка не стала возражать — впереди почти целый год. Миль — тем более. Все расстались вполне довольные друг другом.

Они с бабушкой возвращались с последней из этих комиссий, и бабушка вслух рассуждала, куда, в какой кружок или секцию пристроить внучку во исполнение предписания, а Миль просто шла рядом и жмурилась, наслаждаясь осенним солнышком, и загребала ногами, чтобы опавшие листья шуршали как можно громче и пахли как можно сильнее. Они пахли упоительно, пряно, печально и сладостно, корицей, кориандром и свежим арбузом… Бабушка, заметив, наконец, что вещает для собственного удовольствия, умолкла и присоединилась к прогулке.

Они забрели в сквер с дорожками и скамейками, усыпанными листьями всех оттенков янтаря — свежеопавших, ещё не верящих в окончание полёта и всё пытающихся взлететь, и смирившихся, побуревших, подсохших, снисходительно позволяющих шалуну-ветру шевелить себя, шелестя при этом сонно и задумчиво. Солнечный свет, и без того золотой, цедясь сквозь жёлтые кроны, становился и вовсе пронзительным и в то же время рассеяным, падая словно ниоткуда в никуда, он отражался от ковра опавших жёлтых же листьев и зависал в ароматном воздухе, забыв о времени… и тонким флёром оседал в душе…

Бабушка присела на скамью. Миль тотчас натаскала ей самых красивых листьев, а сама вернулась в золотой свет, на золотой ковёр — кружиться вместе с листопадом. Кружилась, дышала и не могла надышаться этим золотым ветром, не могла наглядеться на этот необыкновенный свет…

И думала, что нарисовать это чудо у неё, скорее всего, опять не получится.

Домой шли не торопясь, входя в сиреневые сумерки, расцвеченные огнями загоравшихся фонарей. Зашли в столовую, перекусили горячими пирожками — невозможно было пройти мимо, особенно на пустой желудок, запах разливался на пол-квартала, а вблизи просто разил наповал. Бабушка что-то напевала, задумавшись, Миль плелась рядом, держась за бабулину сумку — она, как всегда, по возможности избегала непосредственных прикосновений, хотя и научилась их терпеть, ничем — ни мимикой, ни телодвижением, ни жестом — себя не выдавая. Да и как иначе? Люди, особенно родные, постоянно друг друга касаются, это часть повседневности, а бабуля, хоть и знала о такой особенности внучки, решила, видимо, что со временем у девочки эта странность прошла сама собой, организм перерос её наравне со многими другими перекосами, и забыла о ней. Хорошо ещё, что не все прикосновения (например, бабулины) вызывали… отторжение. И что общество приучено соблюдать дистанцию — если условия позволяют, люди друг к другу не подходят ближе, чем на полметра и не дотрагиваются один до другого без причины. Причём, что особенно приятно, чисто инстинктивно. И это правильно — могла бы добавить Миль. Ей трудно было бы объяснить, почему не следует ни гладить её по голове, ни класть ей на плечо руку, ни держать её «за ручку». И вообще вызывала раздражение необходимость объясняться. В некоторых случаях, как, например, с мамой, не спасала даже варежка — Миль до сих пор помнила напряжение в середине ладошки, нарастающее до полной невозможности контакта. Наверное, если тренироваться, это можно научиться переносить — как боль, как щекотку. Но тогда уж очень похоже на пытку…

Мама, кстати, тоже не очень любила «нежности». Заботилась, была рядом, защищала, наряжала, баловала… Шоколад, лучшие конфеты, игрушки, нарядные платьица и бантики, новогодние костюмы и туфельки, умывания, купания, стрижки, книжки — это всё мамочка. Чистое бельё, вышитые салфеточки, занавесочки, кружева — это тоже она. А вот сказка перед сном, с теневым театром, когда на стене бьёт крыльями тень петуха, пробегает тень волка, проходит вразвалку медведь, плавно пролетает птица, скачет ушастый зайчик… весёлая баталия в игрушечном уголке, скачки — верхом на сильных широких плечах, высокая, в потолок, ёлка в ярких огоньках, катанье на санках с горки, рисование вперемаз, рыбалка в камышах, обучение плаванью с писком и визгом, езда на велосипеде — это всё папочка… и почему-то — никакого свербения в ладони, никакого напряжения.

Совсем стемнело. До дома уже недалеко. Зашли в гастроном, бабуля прикупила что-то нужное. Пока она рассчитывалась, Миль стояла у громадного магазинного окна и глядела в расцвеченную огнями темноту. Собственно, какая уж такая темнота в большом-то городе? Фонари — горят, окна — светятся, реклама — сияет, витрины — тоже свой вклад вносят. Это на совсем уж окраине, где и фонари через два на третий горят, да и то едва, там да, ночь темна. А здесь — вон, всё и всех отлично видно. Прохожие туда-сюда снуют, одежда на них цветная, пёстрая, «в этом сезоне особо модны оттенки беж и сочетания тёплой гаммы». Листва на деревьях от такой подсветки ещё желтее кажется… А вот эти про моду, видать, не думают, хотя на старух не похожи. Монашки, не монашки — тени тенями, лица бледные, будто полустёртые, какие-то никакие. В толпе разноцветно одетых горожан глаз выделяет их сразу. Если эти люди хотели быть незаметными, то эффекта добились. Противоположного. О, рассосались куда-то…

Подошла бабуля с потяжелевшей сумкой, и сквозь густеющий людской поток они отправились домой. Прохожих прибавилось — стояли последние погожие осенние денёчки, и после работы сидеть дома соглашались немногие. Можно было бы и ошибиться… Миль оглянулась раз и другой, но эти фигуры в тёмных одеждах тут же растворялись в толпе, стоило к ним присмотреться. Тогда Миль стала смотреть искоса, не прямым взглядом, и вот боковым зрением их стало видно довольно хорошо. Они следовали в ту же сторону, что и Миль с бабушкой, шли и справа, и слева, и впереди, и, кажется, сзади тоже. Стараясь не попадаться на глаза, они то и дело терялись среди прохожих, но не отставали насовсем. И они… как бы тянулись к Миль, словно желая и не смея дотронуться до девочки… не руками, нет — то ли колышущимися, плывущими по воздуху нитями… то ли лентами… Прозрачные, тёмные лоскуты эти извивались, нервно подрагивали и выглядели очень неприятно — не то липкими, не то грязными…

Неосознанно ища защиты, Миль взялась за бабушкину ладонь, и бабушка сейчас же взглянула на неё:

— Что, солнышко?

Миль бросила взгляды по сторонам — но тёмные фигуры уже пропали из виду. Миль беспомощно посмотрела бабуле в лицо и развела ладошками. Что делать, бабуля их не заметила, но хорошо уже и то, что ОНИ бабулю опасаются. А её, Миль, кажется, не очень. Вот, опять сквозь толпу пробиваются, сплетаясь, их… эти… В одной взрослой книжке, которую Миль как-то пробовала читать, ей встретилось выражение «грязные поползновения». Книжка оказалась непонятной, и Миль её так и не прочитала, но выражение запомнилось, так вот оно очень подходило к этому извивающемуся безобразию.

Которое, кстати, как Миль ни жалась к бабуле, уже подобралось настолько близко, что, того и гляди, дотянется… Бабуля споткнулась, потому что Миль совсем заступила ей дорогу, и удивилась:

— Миль, ты что?! — глянула туда, куда следовало, и наконец-то увидела. Поставила сумку. Упёрлась руками в бока и зловеще протянула: — Та-ак…

Но тут уже Миль не вытерпела, зажмурилась и беззвучно ЗАКРИЧАЛА. А когда умолкла и открыла глаза, никаких «поползновений» не осталось. И людей поблизости не наблюдалось. Ни в тёмных, ни в цветных одеждах. Только бабушка стояла очень бледная даже в свете фонарей и держалась за голову.

— Домой. Быстро.

Бабуля ухватила одной рукой сумку, другой — внучку. И они оказались дома так быстро, как только сумели. Прямо в прихожей, побросав всё, бабушка потребовала:

— Ну? Что это было?

Миль выпросталась из её хватки — потому что бабушка крепко держала Миль за плечи — принесла большой альбом и принялась набрасывать то, что видела. И подписала: «Было страшно и противно, ты их не видела, а потом я крикнула. Тебе плохо?» Бабушка всё ещё была бледна и, видимо, расстроена. Рисунок ей, похоже, не понравился. Миль сбегала за водой и аптечкой, и только тогда бабушка улыбнулась. Проглотила какую-то таблетку, попила водички и стала снимать пальто, туфли…

Миль стояла рядом и вопросительно глядела на неё. Поняв, что просто так внучка не отстанет, Мария Семёновна вздохнула и сказала:

— Мне уже лучше, лучше. Спасибо. Давай раздевайся, руки мой.

Весь вечер бабушка старательно не замечала вопрошающих взглядов внучки. Но перед сном Миль сунула ей под нос свой блокнот с вопросами.

— Ого, — усмехнулась Мария Семёновна. — Целый список. Ну, слышала я твой крик. Ещё бы. Да, голова у меня разболелась от него — ты же кричала ВО ВСЕ стороны. А я ведь тебя предупреждала — поосторожнее. И, кстати, я опять тебя прикрыла, будут думать, что это я на них так наорала. Значит, ТЕБЯ они по-прежнему не опасаются… С одной стороны — хорошо, решат, что ты — обычная. С другой стороны — могут устроить ещё одну проверку. Они упёртые.

И неожиданно наклонилась к Миль и закричала шёпотом ей в лицо:

— Надеюсь, теперь ты будешь осторожной?! Хочешь, чтобы нас разлучили?!

Это было так дико, что Миль отшатнулась и… выпала из событий. Она провалилась в складку угла прихожей спиной вперёд и продолжала пятиться, пятиться… Конечно, это был «кармашек». Из далёкого далека эхом доносился встревоженный голос бабушки, но Миль оставалась в «кармашке», она должна была сперва прийти в себя. Слишком много страшного. Люди-тени, люди-силуэты, тёмные на тёмном, их наглые прикосновения. Панический бабушкин шёпот… Миль бродила по пустому «кармашку» — он походил на покинутую детскую: разбросанные листки с рисунками, игрушки, фантики. Откуда-то сверху падал луч с пляшущими в нём пылинками. Слышалось неспешное тиканье невидимых ходиков. Тишина и покой. Время текло медленно, сонно.

Миль опустилась на тёплый пол. А что, собственно, произошло? От людей-теней, с которыми бабушка, похоже, хорошо знакома, они отбились, и, кажется, не впервые: если во время болезни всё это ещё можно было списать на бред, то сегодня — фигушки. Да и эти ползучие лоскуты подозрительно похожи на что-то такое, летающее… в тот вечер, когда пострадала Анна, они сидели в кустах до последнего — ну точно, подслушивали-подсматривали. И потом, в подъезде, не они ль мелькали? В общем, решила Миль, сегодня бабушка не отвертится. Если, конечно, не хочет, чтобы внучка попадалась на чьи-то провокации.

Ходики всё тикали где-то, баюкая застывшее время. Миль встала, расправила затёкшие от долгого сидения ноги, и пошла к выходу, словно по бегущей дорожке. Вот стал слышен бабушкин голос… Вот уже виден свет, что падает из их прихожей…

Когда Миль покинула «кармашек», бабушка даже соскучиться не успела.

Семейный альбом

Миг — и Миль стоит перед бабушкой и смотрит снизу вверх, как всегда. От неожиданности женщина резко захлопнула рот и отступила на шаг. Целую минуту они смотрели друг на друга. Бабушка нарушила паузу первой — кивнула в сторону кухни:

— Поговорим?

Отчего же не поговорить. Следом за бабушкой Миль проследовала в кухню, села напротив.

Мария Семёновна вглядывалась в знакомые, дорогие черты и чёрточки нежного детского лица, словно пытаясь разглядеть что-то особенное, лишнее, но личико было всё то же, вот только глаза — не так должны смотреть шестилетки. Такой взгляд в упор выдержит не всякий взрослый.

И Мария Семёновна смежила веки, но и сквозь опущенные веки чувствовала беспощадный, требовательный взор внучки — и признавала её право так смотреть. Она сходила в свою комнату, принесла оттуда пухлый, большой фотоальбом, посидела, держа его на коленях и глядя куда-то далеко. Потом положила его на стол, накрыв ладонями, и заговорила — негромко, часто останавливаясь…

— Трое у меня было: Валя — старшая, Юрочка — средний, и Галочка, младшенькая. А осталась только Галя. У неё всё как у людей — семья, детки… От Валечки хоть ты вот есть, а Юрик пропал, как и не было его… Вот, смотри… это они… маленькие… это — в школе… А это вот Галя с семьёй.

Миль перебирала фотографии и слушала.

— Я всё думала — рано тебе всё это знать, но ты сама заставляешь… Может, и правильно… С Валентиной я этот разговор тоже всё откладывала — до самого её совершеннолетия. Но у неё всё проявилось только в последнем классе… ей к экзаменам готовиться надо, а у неё одни мальчики на уме… Но училась она легко, и сдала экзамены тоже легко. Вот она, моя красавица…

Мама в школьном тёмном платье и белом фартучке, с двумя толстыми косичками, в толпе ровесниц и ровесников, все весёлые, глаза счастливые… Мама с подругой… Мама с каким-то молодым человеком…

— Это её первая «любовь», — бабушка голосом выделила своё отношение к пареньку, и пояснила: — В школе она постоянно с кем-нибудь «дружила». В этом и был её основной Дар — привлекать к себе людей. Пока она была девочкой, её чар хватало ненадолго: влюбится мальчик, надоест ей — «любовь» и пройдёт. А вот после школы она поняла, что хочет настоящей любви. А ведь это не простое дело — любовь-то встретить, даже если ты хороша, как день. Проще по привычке — очаровать, увести любого у другой. Самой себе доказать, что все мужчины на свете — её. Поверить, что вот он — судьбой суженый… Короче, приворожить у неё получалось легче, чем потом отвадить. Говорила я ей — не смей, подожди, приглядись. Да где там… В соседнем подъезде жил её «принц»… Она сама поверила, что он — тот самый, Единственный. Дурочка… — с нежностью и болью выговорила бабушка. — Его мать — Анна, да-да, Баба-Яга. Она так и не простила Валентине, что та бросила её сына, когда встретила твоего отца и влюбилась сама… Всю жизнь злобилась. Помнишь её слова — тогда, на скамейке? Лучший способ оболгать человека — это вовремя сказать про него чистую правду…

Следующая фотография… Миль с усилием заставила себя дышать дальше: мама и папа, такие счастливые, такие влюблённые, такие красивые… близко-близко, склонив головы так, что их волосы переплелись. А у них дома, когда папу забрали в милицию, от такой же увеличенной фотографии осталась только мамина половинка. Миль видела её, неровно оторванную.

— В то время здешние веды и попытались прибрать к рукам Валентину. Ещё бы — такой силы Дар… Да только нашла коса на камень. Была бы осторожнее — и вовсе б про неё никто ничего не знал, а так засветилась где-то, выдала себя… Пришлось им с твоим отцом в полчаса из города исчезнуть. Денег я им дала, он не местный был, у неё — паспорт чистый, поженились они уже не здесь. С её даром она от хвоста — ну, от тех, кто её догнать хотели — отделалась запросто… Потеряли их. Вы ведь спокойно жили? — взглянула на Миль бабушка. Миль, подумав, кивнула. В этом смысле всё было спокойно.

— Ну, вот видишь. А я с тех пор мою девочку и не видела… — бабушка плакала без слёз, раскачиваясь взад-вперёд, стиснув сложенные на коленях руки, и такая боль исходила от неё, что девочка начала задыхаться в попытке облегчить ей муку. Мария Семёновна тут же вскинулась:

— Ты что, не надо! — и всё прошло. — Зря всё-таки мы этот разговор затеяли. Рано.

«Нет!» — замотала головой Миль. Ничего не рано.

— Думаешь, не рано? — с сомнением спросила бабушка. — Что ж… продолжать? Да?… Юрочку я тоже потеряла. До сих пор не знаю, где он, что с ним, жив ли, нет… Вышел однажды из дому… и всё. Ему пятнадцать должно было вот-вот… Понимаешь, маленьких обычно не трогают, дают расти и ребёнку, и его Дару спокойно. Иначе от стресса или испуга дитё может задавить в себе Дар. И вернётся он потом или нет — никто сказать не может. А если пытаться Дар… подталкивать, он может начать развиваться бурно, истощая организм, и тогда сгорает ребёнок-носитель, не оставив потомства и не передав свои уникальные гены… Понимаешь, о чём я?

Миль, как ни странно, понимала. И гораздо больше, чем думала Мария Семёновна.

— Раньше до семнадцати лет детей не беспокоили, наблюдали издали. Юрика… — голос у неё сорвался, но она быстро справилась с собой. — Юрика почему-то… В общем, осталась одна Галочка. У неё совсем никакого дара нет. Зато есть муж и трое прекрасных детей, к счастью, совершенно бездарных. Так бывает — если у одарённого рождается обычное потомство, то в этой генетической линии Дар оказывается утрачен безвозвратно. Нас мало. Слишком долго нас боялись и уничтожали. Самые сильные, с самым необычным Даром, гибли первыми. Поэтому у наших детей развилась способность самоподавления — чтобы уцелеть. Так как даже их ровесники, заметив отличия, отторгают не таких, как они сами. Будь, как все или не будь совсем.

Миль кивнула. С этим она уже сталкивалась. Бабушка закрыла альбом, поманила её к себе:

— И за тобой я долго не решалась поехать. Да знала я, знала, где вы живёте, — ответила она на невысказанный вопрос. Прижала девочку к мягкой большой груди, покачала, будто баюкая. — Материнское сердце не вытерпело, вызнала я. И про аборты её всё знаю. И… когда убили её, сразу хотела ехать за тобой, как и удержалась, не помню… Я тебе отсюда помогала, сколь умела… Потом сама отходила от той помощи, ну да это ладно… А потом я боялась, что они за тобой придут, отнимут — я-то сразу тебя разглядела и прикрыла сразу, ещё в детдоме том… Не отдам… костьми лягу — не отдам…

Бабушка прижимала её к себе всё сильнее, сидеть было неудобно, но Миль терпела. Несколько успокоившись, женщина ослабила объятия и продолжила:

— Пока я рядом, то всё, что бы ты ни натворила, будет исходить как бы от меня. Квартиру и весь двор я оплела защитой, больше они не смогут до тебя дотянуться. Но понимаешь, у меня такое впечатление — скоро всех моих сил не хватит, чтобы скрыть твои всплески. С моими возможностями они давно знакомы, поэтому сразу поймут — это ты. Старайся сдерживаться, ладно? Знай — как бы ни страшно было — они тебе ничего плохого не сделают, наоборот, беречь будут. Пугать станут, может быть, угрожать — но ни-че-го не сделают. Так что, — она улыбнулась, — не трусь.

Миль выбралась из её рук, пролистала альбом до сегодняшнего рисунка, перевернула страницу, но бабушка придержала её:

— Погоди-ка. А почему они у тебя тут чёрные?

«А что, они разве не такие?» — спросила Миль.

Бабушка усмехнулась:

— Ну, по сути, наверное, такие… Любопытно. А если я — вот так сделаю, — Миль отступила от неё, потому что бабушка вдруг словно выросла и засветилась, губы её зашевелились и шёпот, становясь видимым, как дыхание на морозе, обернулся вокруг её тела, сияющим шаром собрался на ладонях. Миль восхищённо вздохнула. Бабушка искоса на неё взглянула, улыбнулась:

— Ага, видишь. А теперь… — шар на её ладони заклубился, наливаясь темнотой. — Теперь он — какой?

Миль, не колеблясь, ткнула пальцем в рисунок.

— Что ж, всё правильно, — шар втянулся в бабушкины ладони, потемнела окутывающая её дымка, потекли, извиваясь, дымчатые змейки, потянулись к Миль…

Миль попятилась… и тут дымка рассеялась. Бабушка стала такой, как всегда.

— Успокойся, это всего лишь я. Значит, так это выглядело? — Миль закивала. — Ах, они ж… Но ты у меня молодец. И разглядела их, и разогнала, и не испугалась. И, кажется, даже не устала.

Всё не совсем так, хотела сказать Миль, но бабушка вырвала из альбома рисунок:

— И кое-что ещё, пока я не забыла. Такие картинки, как и разговорные записи об этом, обязательно надо уничтожать сразу. Согласна?

Надо — уничтожим, кивнула Миль. Взяла рисунок и стала рвать на мелкие кусочки. Бумага была плотная. Лист — большой. Рвать пришлось долго. Получилась нехилая кучка обрывков.

Бабуля дождалась, пока Миль закончит. Провела ладонью над обрывками. Клочки зашевелились, поползли… И вот лист уже опять лежит на столе целый и даже не помятый.

Миль ахнула.

— Вот поэтому, детка, — сказала бабушка, — лучше доверить это дело огню. Хоть и говорят, что рукописи не горят. Делается это по-разному. Так… — она щёлкнула пальцами и лист загорелся с правого края. Ещё щелчок — огонь угас.

— Или так, — она дважды провела ладонью: туда и обратно. Лист начал гореть слева и тут же потух.

Миль глядела, открыв рот.

— Или вот так, — бабушка покосилась на лист, и тот вспыхнул весь. Пока он весело полыхал, она пояснила: — Разница, как ты, наверное, поняла, в мастерстве и степени усталости оператора… э, мастера. Все эти глупости, — она указала на догорающий лист, — экономят нам время, конечно, но отнимают силы, как и любая работа. Если есть время, лучше воспользоваться спичками или зажигалкой. Опять же — простой огонь может угаснуть на ветру или если бумага сырая, а мой огонь станет гореть, сколько мне нужно. С другой стороны, свой огонь я должна прикрывать, если не хочу, чтобы меня нашли по выбросу силы… понятно?

Миль закрыла рот и кивнула. Лист догорел. Скатерть при этом, однако, не пострадала.

— Я понимаю, что это всё замечательно и всё такое. Но ты этого делать пока даже не пробуй, ладно? Ну-с, продолжим. От пепла всегда следует избавляться, потому что… — она покрутила над пеплом пальцем — пепел взвился, движение кисти над столом и — пепел улёгся на скатерть, выстилая очертания прямоугольника, посветлел… и вот он, лист с рисунком. — Потому что иногда рукописи действительно не горят. А посему… — бабушка взяла лист, положила его в раковину, подожгла спичкой, а когда многострадальный рисунок стал пеплом, смыла этот пепел водой.

— Оттуда его уже не достанут, — и устало опустилась на табурет.

Миль выдохнула. Как будто это она, а не бабушка расправлялась с листом бумаги. А она-то, глупая, рвала свои почеркушки, пряча их от бабушки…

Мария Семёновна потянула носом — в кухне висела бумажная гарь, витала, оседая на мебели, копоть — и, вздохнув, посетовала:

— А накоптили-то… Проветрить надо бы…

Миль кивнула, полезла на табурет, распахнула форточку. Воздух не спешил освежаться. Бабушка крутанула ладонью, и, направив её к окну, сильно дунула вдоль неё. По кухне пронёсся небольшой смерч, который устремился наружу, унося с собой запах дыма вместе с хлопьями копоти.

— Вот и ладушки, — бабушка поднялась с табурета, бережно прижала к груди свой толстый старый фотоальбом. Глянула на часы: — Заболтались мы с тобой, поздно уж. Зубы почистила? Ну, так чего ждёшь, команды? Не знаю, как ты, а я что-то притомилась. Иди поцелуй свою бабушку… если не боишься старой ведьмы.

Она наклонилась, и Миль нежно коснулась губами её тёплой мягкой щеки.

Изостудия

Бабушка устроила Миль в изостудию при Учебном Центре. В школьные кружки её не взяли, сославшись на слишком юный возраст и неудобный диагноз. Как бабушка ни доказывала, что через год внучке всё равно идти в эту школу, директор отказал наотрез, не желая возиться с проблемным ребёнком:

— Вот через год и приводите. Девочка подрастёт, может, и заговорит ещё. И вообще, для подобных детей существуют особые школы с подготовленными специалистами.

И сколько бабушка ни доказывала, что Миль не доставит хлопот, он даже рисунки смотреть не стал. Миль раньше бабушки поняла: тут ей не светит, и, подёргав бабулю за рукав, решительно потащила её к выходу. Мария Семёновна долго ещё возмущённо ворчала — Миль не прислушивалась, она к такой реакции уже попривыкла. Не каждый может вот так сразу задавить в себе предубеждения и отнестись объективно, дать шанс нестандартному, да что там — инвалиду — вписаться в общество. Инвалид не должен маячить перед глазами. Как будто человек стал инвалидом нарочно, чтобы сидеть на шее у государства, и, раз уж получает пенсию, пусть тихо сидит дома и не выставляет своё убожество напоказ. Словно быть инвалидом неприлично. Словно он, появляясь на люди, колет глаза зрелищем своего увечья, желает вызвать у здоровых чувство вины за то, что они-то — здоровы. Этим, кстати, грамотно пользуются просящие подаяние у церквей

и в других местах… Но Миль на всю жизнь запомнила, как резанул ей по сердцу вид безногого в кресле на колёсах. Чисто и аккуратно одетый, он сидел, прикрыв культи одеялом, и смотрел куда-то спокойно и отрешённо, думая о чём-то своём. Видно было, что находиться ему здесь совсем не в радость, и он ни о чём никого не просил, просто сидел, держа на коленях миску с несколькими монетами. Монет было неприлично мало, и Миль стало обидно за него и стыдно за себя и за всех, проходивших мимо, не дающих вовсе ничего…

А в Учебном Центре имелась целая группа для дошкольников, и Миль взяли в неё чуть ли не слёту, едва просмотрев альбом. Бабушка даже слегка опешила от такой лёгкости, но честно предупредила: имеется одна сложность — девочка немая, нет, со слухом всё слава Богу, с интеллектом тоже, если что — умеет писать…

— Замечательно! — воскликнул педагог. — Значит, изъясняться может письменно. Занятия уже начались, группа сформирована, но одно место я отвоюю — вы только альбомчик мне ненадолго оставьте. Приходите завтра в девять, с собой принесите… я напишу, вот… И заявление о приёме на имя директора, на доске висит образец, там же — расписание. Звать меня Иван Иваныч, занятия — три раза в неделю, лучше, если девочку будут встречать после занятий… Вы и будете? Вот и хорошо. Да, с собой — как в школе, сменную обувь, ещё фартучек и полотенце. Ну, завтра я вас жду!

Он заторопился куда-то вдоль по коридору, высокий, худой, чернявый, а бабушка и Миль посмотрели друг на друга. И бабушка развела руками:

— Ну просто слов нет! — и засмеялась. Миль, фыркая носом, её поддержала.

Кукла

Это было чудесное время. Хотя вставать отныне приходилось пораньше. Расстояние в две остановки — автобусом туда и не спеша, пешочком, обратно — они преодолевали вместе. Уроков было три по полчаса, с переменами по пятнадцать минут, и, пока Миль увлечённо училась работать (так говорил учитель) с самыми разными материалами, бабушка ждала её, сидя в коридоре среди зеленеющих в больших горшках растений. Растения здесь росли прямо под потолок, тоже, знаете ли, не самый низкий, буйно кустились и даже цвели. «Хорошее место», — сказала про них Мария Семёновна, устраиваясь на удобной скамейке, как у себя во дворе, и доставая неизменное вязание.

А Миль, глядя, как её ловкие руки начинают очередное изделие, вдруг задумалась: бабушка вечно сидит со своими спицами и всё вяжет, вяжет. С весьма приличной скоростью и не первый уже месяц. С такой работоспособностью не только они обе должны быть обвязаны с ног до головы, но и ещё пол-города. Между тем, вязаных вещей у обеих в гардеробе — вполне стандартный набор, ну там варежки-носки, свитеры-шапки-шарфы, ничего лишнего и вполне нормальных колеров. Не то, что у бабушки в руках сейчас — диковинного ярко-алого цвета толстая, мохнатая нить. Вяжет бабушка быстро-быстро и… ну точно! Что-то шепчет! А изделие… выползает из-под её рук и… спускается на пол… сползает… и растворяется в воздухе, будто его кто-то глотает или оно проваливается в какую-то норку!

Миль растерянно моргнула, и увидела, что бабушка вяжет обычный длинный шарф. Пригляделась — и снова вязание побежало-поползло, пропадая из виду. Она крепко зажмурилась, помотала головой. Посмотрела на бабушку — а бабушка вдруг хитро улыбнулась ей и подмигнула, продолжая вязать. А клубок, между прочим, всё не убавлялся.

Прозвенел звонок — тоже как в школе, Миль помахала бабушке и побежала к своим карандашам и краскам. Сегодня они рисовали осенний букет. Оказывается, акварелью можно рисовать не только по сухому листу, но и по абсолютно мокрому, если его сначала целиком окунуть в таз с водой и тут же расстелить по столу… страшно увлекательное занятие!

Великое дело — иметь рядом неравнодушного к своей работе педагога, хорошо к тому же знающего предмет. Очень скоро Миль смогла, наконец, изобразить то, что ей виделось. Правда, у окружающих всё равно появлялись вопросы, но Миль, пользуясь своей немотой, мило улыбалась и ничего не объясняла. Её работы выделялись среди работ других детей, Иван Иваныч цвёл и млел, будто это его лично нахваливали, а бабушка строго следила, чтобы на глаза посторонним не попали никакие опасные, с её точки зрения, рисунки — и Миль, если бабушка, заходя в класс после занятий, что-то изымала, только виновато опускала голову: случалось ей в задумчивости наваять нечто, чем оч-чень бы заинтересовался любой грамотный психолог, а возможно, и психиатр. И ладно бы только они…

Иван Иваныч, вдохновлённый тем, как легко Миль усваивала его уроки, стал усложнять для неё задания, но девочке всё было мало: она отказалась от домашних занятий с бабушкой, чтобы и дома пробовать себя в лепке, рисунке, живописи. Всякий раз, начиная осваивать новую технику, она экспериментировала: если тонировать бумагу, то необходимо было перепробовать и соус, и сангину, и пастель, и акварель, и гуашь, и напыление… и ещё чёртову уйму способов и техник. А потом по этой бумаге — кистью, карандашом, губкой, тампоном, трафаретом и ладонью, углём, пальцами и мелками… И ещё, ещё, ещё!..

Бабушка взирала на процесс с тихим ужасом. А внучка просто навёрстывала то, что из-за дрязг с её матерью ей не успел додать её отец. Она впитывала и поглощала, и всё ей казалось мало. Квартира заполнялась рисунками, аппликациями, фигурками в пластилине, в глине, в гипсе, витражами и куклами, мягкой игрушкой и масками… и конца-краю всему этому было не видать.

Даже со стороны стало видно — ребёнок явно утомлён, пропала пухлость щёчек, девочка похудела, заметно вытянулась, но! Глазёнки, ставшие будто ещё больше, обрели особый блеск, движения — порывистость и лёгкость, и вообще — она выглядела явно такой счастливой, что Мария Семёновна махнула рукой и только следила, чтобы юное дарование вовремя ело, вволю спало и время от времени гуляло. Правда, приходилось отдельно и конкретно следить, дабы указанное дарование не манкировало поименованными обязанностями, на что оно, дарование, таки посягало! Всячески усугубляя.

Но тут очень вовремя случились каникулы. Подчиняясь требованиям Минобраза, студия приостановила деятельность. И бабушка решительной рукой пресекла большую часть домашних злоупотреблений. Лично водила внучку на прогулки, как после болезни — за ручку. Где-то через сутки Миль словно сбавила темп, вынырнув в общее течение жизни. И, вдруг вспомнив, спросила, а не научит ли её бабушка вязать?

Мария Семёновна усмехнулась и сказала:

— А давай попробуем. Но предупреждаю: это не так просто, как кажется. Это тебе не карандаш держать.

Оказалось и в самом деле не просто. Зато увлекательно. И попервости не получалось, спицы выскальзывали из рук, нитки путались, петли стягивались тугим узлом… Но если бабушка думала, что девчонка тут же и отступится, то зря: вязание неожиданно увлекло Миль, а поскольку рисование покуда пришлось отложить, то к концу каникулярной недели успехи были налицо. В первый день занятий Миль гордо заявилась в собственноручно связанном шарфике. И пускай он был неровным и по плотности петель, и по кромке, и по ширине, да и цвет выглядел скучновато. Да и внимания на её обновку, если честно, никто не обратил — не сложились пока у Миль ни с кем в группе дружеские отношения, что делать — она всё равно была очень довольна.

Вязанию удалось потеснить рисование: теперь Миль, к удивлению бабушки, чаще брала в руки спицы, чем карандаши и краски, и устраивалась рядышком с бабулей, раз за разом набирая петли и подсовывая ей своё… бабушка, разбираясь с её огрехами и ошибками — а как без них? — снисходительно именовала это — «изделие». И потихоньку-полегоньку их усилия дали результаты: к следующим, новогодним, каникулам Миль уверенно сработала вполне приличные носочки — на четырёх спицах, работая пятой! И даже пятку пришлось переделывать всего трижды на одном носке и дважды — на другом! И ничего, что один из носков оказался чуток длиннее своего братца — ноги тоже бывают разные, правая и левая, как сказала в утешение бабушка. Оставалось найти того, кому эти носки подойдут.

Думаете, это охладило решимость Миль и она забросила вязание?

Бабушка попрятала спицы и нитки, пригрозив, что это навсегда, если внучка не пообещает ей ежедневно выходить на прогулки — до конца каникул. Пришлось такое слово не только дать, но и сдержать. Зато жалеть об этом — не пришлось. Это всё-таки были новогодние каникулы, с ёлочными представлениями, Дедом Морозом, Снегурочкой и подарками. Из невесомой газовой ткани бабушка сшила внучке дивное розовое платьице с крылышками и такой же колпачок с вуалью, расшила всё это блёстками… В таком чудесном наряде любая девочка почувствует себя или феей, или принцессой — никак не меньше. Миль не стала исключением. Она стояла перед огромным, от пола до потолка, зеркалом и едва дышала от восторга, глядя на воздушное создание, отражавшееся в холодной глубине стекла. Она впервые поняла, что — красива. И даже заподозрила, что примерно вот так могут выглядеть сказочные эльфы… От зеркала она отошла уже особой, лёгкой походкой, не столько шла, сколько парила и думала, что теперь знает, каково это — идти, не чуя пола под собой…

Бабушка ввела её в большой зал Дворца Культуры, тихонько улыбаясь — она-то за свою жизнь вырастила не одну красавицу, да и сама ещё помнила свой первый бал. Оглядев пришедших на праздник, она сразу заметила ревнивые и даже злые взгляды, которые наравне с восхищёнными скрестились на её сокровище — верный признак, что бабушка не переоценила красоты своей внучки. И что не напрасно она вышивала на платьице охранные узоры — вон как осыпаются осколки ненамеренного сглаза и порчи, бессильно разбившихся об эту преграду…

Зазвучала усиленная динамиками музыка, медленно померкло освещение, по просторному залу заметались цветные вспышки — представление началось… Мария Семёновна, поставив Миль в хоровод, отступила к стене, к местам для сопровождающих, где в числе других родителей во время действия и стояла в уголке, напряжённо следя, чтобы никто не испортил внучке праздник.

Миль переживала больше за бабушку — чтобы она не огорчилась в случае, если внучке придётся выступить перед Дедом Морозом: все или наскоро читали стишок, или пели. И, как всегда и бывает, когда чего-то опасаешься, это и случилось. Миль сильно толкнули в спину, и она просто вылетела вперёд, оказавшись прямо перед Дедом. Бабушка схватилась за сердце. Миль, увидев это, яростно оглянулась на того, кто выпихнул её из хоровода — мальчишка в костюме зайца поперхнулся и перестал хихикать. Но Миль, твёрдо решив не доставить пакостнику радости — в конце-то концов, он и не знал, что творит — присела перед Дедом в глубоком реверансе, из которого плавно встала на цыпочки — что очень пошло к её костюму феи — и, повернувшись к пианистке, взмахнула рукой. Та, человек опытный, поняла её правильно.

…Где, когда Миль насмотрелась этих плие и батманов, прыжков, вытянутых носочков и изящных поворотов хрупких кистей, этих гордых наклонов головки, скрещений и взмахов, мелких, семенящих шажков, коротких пробежек, внезапных остановок, загадочного замирания и скромно потупленных взглядов, плавных покачиваний, поворотов и полуповоротов… кто научил её этому поклону? Глядя издали в сияющие глаза внучки, Мария Семёновна под дружные аплодисменты зала усомнилась, что правильно выбрала для неё студию.

А Миль, приняв от Деда Мороза приз за выступление — огромную, с неё ростом, куклу — поблагодарила привычным книксеном и, проходя мимо обидчика в костюме зайца, сочла ниже своего достоинства показать ему язык. Просто смерила его взглядом.

… Праздник благополучно завершился. Пока засобиравшиеся домой нарядные дети и их взрослые штурмовали гардероб, Миль с бабушкой нашли тихий уголок в сторонке, где могли спокойно переждать столпотворение. Не было никакого смысла рваться к раздаче пальто, всё равно получишь то, что сдавал, а не обновку, да ещё ноги могут оттоптать, затолкать… Поэтому они с удовольствием угостились конфетами из традиционного «подарка», и теперь внимательно разглядывали подаренную куклу. Не пластмассовую, а с мягким туловищем, прикреплённым к резиновым голове, ручкам и ножкам таким образом, что эти ручки-ножки свободно двигались. Кукла была с длинными кудрявыми локонами, в щёгольской шляпке и длинном, тоже розовом, платье, а также лаковых туфлях и — Миль бесцеремонно заглянула кукле под подол — миленьких кружевных панталончиках. Этакая барышня.

Миль встала, прижала куклу к себе и сделала несколько танцевальных движений вместе с куклой, двигая её руками. Куклины рыжие кудряшки очень естественно развевались и подпрыгивали в такт танцу, платьице обвивалось вокруг ног, мелькали лаковые туфельки… Казалось — танцуют две живые девочки.

Бабушка довольно рассмеялась, глядя на них. И спросила:

— Где ж ты так научилась?

Миль удивилась вопросу и полезла за блокнотиком: бабушка ведь не раз водила её на балет, и по телевизору балерин часто показывают — Миль только повторила, как смогла, стараясь, чтоб вышло похоже и под музыку. Она и дома танцевала так, у телевизора — ты ж, бабуля, видела?

Мария Семёновна припомнила, что и правда, видела, как внучка иногда кружится по комнате, изгибаясь и разводя руками, но она, бабушка, и не думала, что это на что-то похоже… Так — играет себе ребёнок, а вот поди ж ты…

Миль, чтобы доставить бабушке удовольствие, закружилась снова, жалея, что не может при этом напевать, как все делают… И вдруг остановилась. Издалека, с другого конца вестибюля, за ней пристально, с тоской следила худенькая невзрачная девочка. Девочка была на празднике тоже, но не в новогоднем костюме, а в обычном платье. В то время все одевались из одного магазина, носили более-менее однообразную одежду, добротную и вполне приличную, красивую даже и разноцветную, но почему-то всегда хотелось чего-то другого, непонятно чего, чтобы не как все, а как я… Мода, что ли, такая была? Или ткани? Или красители?

Миль никогда об этом не думала, она всегда была довольна тем, как её одевали, вещи были к ней дружелюбны. А если вдруг нет — то и до свиданья, никогда её не заставляли носить колючее или навырост, или ставшее малым, ворчали, правда, порой, что вещи на ней горят — так на кого не ворчали?

А эта вот девочка… Её одевала женщина, торопливо застёгивала, напяливала, завязывала, засовывала… Такая же, как дочка, с попыткой выглядеть нарядно, но — никакая. Девочка безучастно позволяла себя одевать, а сама жадно, неотрывно разглядывала ровесницу в розовом наряде феи, весело кружившуюся в танце, всю такую сверкающую, с удивительной, прекрасной куклой-барышней, такой же весёлой и сказочно красивой…

Миль вдруг разглядела её застиранные, вытянувшиеся на коленках тёплые штаны, уже не раз зашитые, заправленные в сапожки с потёртыми носами, длинноватое тёмно-малинового цвета пальто на вате с коричневым цигейковым воротником, чёрную кроличью шапку, трикотажные шарфик и варежки — разных цветов. И тоскливый, безысходный взгляд.

Этот взгляд что-то сдвинул в душе Миль, вызвал протест — и она сорвалась и побежала догонять ту девочку, которую уже уводили, а она всё оборачивалась, чтобы ещё посмотреть на чужой праздник.

Бабушка ничего не успела сказать, как Миль вернулась и потащила её к гардеробу, возле которого почти никого не осталось. И только получив свои и внучкины одёжки, бабушка хватилась:

— Эй, а кукла твоя где?!

Глядя бабушке в глаза, Миль махнула рукой на входную дверь, в которую как раз, пугливо озираясь, выходила, ведя дочку за руку, женщина в тёмно-зелёном пальто и сером пуховом платке. Мария Семёновна разглядела, что дочка её прижимает к себе что-то яркое, рыжее и розовое… И только руками развела:

— Подарила?! И не жалко было?

Миль улыбнулась и тоже развела руками. Может, и жалко, но что сделано — то сделано. Хорошо, что у неё не было времени подумать, а то бы, глядишь, и передумала. А так — теперь и у той девочки будет праздник, и у неё, Миль, на душе легко и весело! Улыбка никак не помещалась внутри, губы сами разъезжались, и Миль, вместо того, чтобы одеваться, опять закружилась по пустеющему вестибюлю. И по дороге домой она не шла, а вытанцовывала вокруг бабушки. И всё вспоминала, как засияли, сперва робко, потом радостно, глаза той незнакомой девочки, когда прямо ей в руки вложили рыжее чудо в розовом платье…

Калачики

Каникулы были у всех, и у больших, и у маленьких, во дворе опять стало весело и интересно. Поэтому Миль большую часть дня пропадала на улице, что бабушка только приветствовала. Там, посреди двора, возвели высокую деревянную горку, полили скат водой, та в положенный срок замёрзла, и теперь все, плюхаясь на фанерку, с радостным визгом старались уехать как можно дальше, когда кучей-малой, друг на дружке, а в редких случаях — поодиночке. Съехать в одиночку можно было очень далеко и потом гордо пройти мимо барахтавшейся на ледяной дорожке «кучи», но удавалось это редко — кто-нибудь из «кучи» обязательно старался догнать везунчика и, прицепившись, попользоваться удачей, испортив, разумеется, все его достижения. Да и возвращаться после дальней поездки приходилось долго. Так что, увернувшись от «наездников» пару раз, Миль принялась совершенствоваться в езде «кучей». Это было проще, но травматичней, да и от валяния в снегу отделаться не получалось. Состав «кучи» таким образом постоянно обновлялся, а порой переодеться и вернуться не удавалось — родители бдительно следили, чтобы каникулы не перешли в заболевания. И слава Богу, а то ребятня, даже замёрзнув, домой не торопилась. Как-то само собой получалось: подышишь на варежку, тепло проникнет внутрь, пальцы на время согреются — вот и здорово, играем дальше, и как забавно было стучать обледеневшими варежками одной об другую, как пасхальными яйцами! Замёрзшие ноги согревались, если затеять игру в «пинашки» — водящий, пиная твёрдый кусок снега или льдину, должен был попасть по чьим-нибудь ногам. Пятнадцать минут таких прыжков и уворачиваний — и согреваешься в любом случае, как бы ни озяб. Ещё можно было сесть на очень удачно обломанный участок палисадника — так, чтобы замёрзшие ноги болтались свободно — и энергично дрыгать ими до тех пор, пока не согреются. И они согреются обязательно!

А после — снова плюхаться в сугроб на спину и делать «снежную бабочку» и «ангела», как называют их в других дворах. Или, если шёл снег, стараться поймать ртом самую крупную снежинку. Или строить из твёрдых обломков снега крепость и бросаться через неё снежками. И обязательно пососать вкуснющую сосульку — не говорите мне, что вы не пробовали! И не ели чистого свежего снега, только что выпавшего, выбирая, где, по вашему мнению, почище!

Если погода была тёплая, катали снеговиков и остро завидовали тем, кому позволили вынести из дому акварель, чтобы расписать своих снегурочек и зайчиков. Миль в таком конкурсе участвовала только один раз — ей было очень жаль свою красивую снегурочку, которую тут же, глупо ухмыляясь, разбил, то ли из зависти, то ли пытаясь таким неуклюжим способом познакомиться, какой-то неумеха-неудачник…

Катали наперегонки друг дружку в санках — по одному и «паровозиком»- кто увезёт больше и быстрее. Пели при этом песни… Особым шиком среди, конечно, старших ребят было катание на снегокатах — сваренных из толстых железных изогнутых прутьев, с поперечиной для ног. Надо было одной ногой встать на эту подставку, а другой отталкиваться от дороги — как на самокатах, а руками следовало держаться за гнутую ручку — она была прямо перед тобой, как у коляски. Это было совсем не трудно, железные полозья скользили легко, развивая большую скорость. Вот, видимо, из-за скорости младшим детям и дали прокатиться всего по разу и только по двору. А потом умчались кататься по городским тротуарам.

Двумя перекрёстками дальше имелась небольшая площадь, с одной стороны ограниченная несколькими магазинами, с другой — длинной решёткой Летнего сада, с третьей стояли жилые дома, а четвёртая представляла собой широкий цветник, зимой засыпанный снегом. И на этой площадке городские власти ставили высокую ёлку, самую обычную, зелёную и колючую. На макушке у неё горела большая красная звезда, по ветвям вилась гирлянда из разноцветных лампочек — точно таких, как у всех дома светили с потолка, только покрашенных, но на ели они смотрелись очень даже. А вместо обычных картонно-бумажных игрушек, сделанных учениками ближайшей школы на уроках труда, развесили настоящих кукол и надувных зверюшек. Нижние ветки заблаговременно срезали на высоту человеческого роста, залезть на ель было нельзя, да и висели игрушки на самых концах веток, прикрученные, как следует — за всю зиму на глазах Миль ветер только однажды сорвал куклу, и досталась она какой-то тётке, которую катал на саночках, как маленькую, её дядька. Миль долго недоумевала, зачем кукла такой взрослой тёте, когда кругом бегало полно ребятишек. Но тётка кукле всерьёз обрадовалась. Может, она была не такой уж взрослой, какой показалась?

Миль с бабушкой часто бывала на этой площади и успела не по разу облазать все тамошние чудеса. И стоявшие но углам четыре расписных фанерных домика, внутри которых вдоль стен имелись ледяные скамеечки, а под окошками — столики. Удобно в домиках было только детям, а прочие туда не помещались, да и дверные проёмы были низкие. Наверное, поэтому в них никто не гадил.

И ледяные скульптуры: под ёлкой по кругу, как на карусели, шли парами коричневые медведи, серые волки, оранжевые лисы и стоявшие столбиками белые зайцы ростом с Миль. Все эти звери словно шествовали за ледяными санями с упряжкой белых лошадей, которыми правил, стоя в санях, сам ледяной Дед Мороз. На пустой скамейке за его спиной мог сколько угодно сидеть любой желающий. Хоть он примёрзни.

А на углу вдоль ограды Летнего парка затылком к площади сооружали огромную ледяную голову в шлеме. Рот у Головы был широко раскрыт, и, если взобраться в него по ступеням, что располагались со стороны затылка, то можно было скатиться по бороде далеко-далеко, до самых ларьков, закрытых на зиму. Разумеется, в весёлой компании…

Бабушка неоднократно водила туда Миль и ни в какую не хотела отпускать её туда одну или вместе с соседскими ребятами. Приходила и сидела где-нибудь в сторонке. Как она ухитрялась вязать на таком морозе, пусть даже и в перчатках, уму непостижимо…

Чуть в стороне от площади с ёлкой, в старом одноэтажном здании, располагался хлебозавод. Окна его выходили прямо на тротуар. В сиреневых, морозных сумерках поспевала вечерняя выпечка, и добрый хлебный дух плыл в морозном воздухе надо всей округой — такой густой, что хоть ножом режь, да с маслом ешь. Ребята по пути домой неизменно сворачивали к широким окнам, светящимся тёплым, жёлтым светом. За окнами сновали женщины в высоких, белых колпаках, одетые в белые же лёгкие, с короткими рукавами, одежды, и дети, прильнув носами к стеклу, внимательно следили за выемкой хлеба, булочек, батонов, калачей… Бурчали их голодные желудки…

И часто им везло, кто-то из работавших в цехе женщин не выдерживал, створка окна сдвигалась вверх, в клубах пара появлялась одна из этих хлебных богинь, и из её пухлых рук под дружное, восхищённое: «Спаси-и-ибо!» — ребятам совершенно бесплатно доставалась пара изумительных золотистых калачиков. Калачики всегда делились на всех — и никто не мог отказаться.

А вы бы отказались?!

Мелочи

Почему-то всё хорошее всегда кончается быстрее, чем плохое — зато и помнится дольше. Кончились и каникулы — а ведь поначалу казалось, что никогда не кончатся. Но вот пролетели, оставшись в памяти, как один большо-о-ой шар-сувенир, в котором, если его встряхнуть, идёт снег. Можно встряхнуть — и, как наяву, увидеть свой танец в розовом платьице, и счастливые глаза девочки с куклой… Встряхнёшь ещё раз — и катишься с горки, подскакивая на ухабах… А вот бабушка примеряет связанные внучкой варежки и смеётся — красивые варежки, нарядные, только обе — на левую руку… А вот они с бабулей пекут лепёшки, и бабушка своим, особым, способом выгоняет из кухни чад, потому что Миль зазевалась… А вот — голуби слетелись на угощение… И ещё — мокрые валенки сохнут на батарее, а Миль с бабушкой, закутавшись одним пледом, пьют на диване горячий чай с малиновым вареньем, и прогулки на сегодня закончены — нечего было по сугробам лазать…

Мелочи… Милые сердцу, тёплые, уютные, драгоценные только для тебя. Согревающие и спасающие душу всю жизнь — назло любым гадостям. Богатство, которого не потеряешь и которого никому не отнять. Лекарство от пустоты одиночества и шанс выжить, когда прижмёт…

А от других мелочей — когда порежешься, или разобьёшься в кровь, или когда кто-то обзовёт незаслуженно и обидно — бабушкино утешение:

— Это всё мелочи и глупости, от этого не умирают, так ведь? — не умирают, кивала Миль. — Ну, а раз так и это тебя не убьёт — терпи и делай выводы, станешь сильнее.

«Но она сказала, что я — … Даже написать не могу, что она сказала. И это не впервые».

— Ну и что — это правда?… Нет. Так почему же это тебя задело? Ладно бы — я тебе такое сказала, пусть и не всерьёз — вот от меня это было бы обидно, потому что по-настоящему могут ранить только свои. А так — какая-то свиристелка насвиристела, подумаешь! И вообще — умные люди не обижаются. Они делают — что? Правильно: вы-во-ды. Ну, так какие выводы ты делаешь из её… э… слов?

Миль покусала кончик ручки, склонилась над блокнотом:

«Что эта дура мне не подружка и что, если не перестанет нарываться, то получит».

Бабушка поцокала языком, качая головой:

— Первый вывод правильный. По поводу второго… А если она окажется сильнее и не она, а ты от неё получишь?

Миль пожала плечами:

«Знаешь, побеждает не тот, кто круче. А тот, кто себя не жалеет и кому терять нечего. И даже если она мне наваляет, то и ей тоже достанется, и в следующий раз она крепко подумает, прежде чем со мной связываться. А то ей кажется, что она — самая-самая и всё для …»

Дописать она не успела — бабушка читала через плечо и тут же спросила:

— Ух ты, как всё серьёзно-то. И откуда такое глубокое знание вопроса?

«Сама удивляюсь, бабуль, почему у меня всё не как у людей. Считаешь, я не права?»

Мария Семёновна стояла за её спиной, и девочка не видела слёз, вдруг наполнивших бабушкины глаза. Но голос, ответивший ей, был спокоен и ровен, обнявшая рука не дрогнула:

— Я сейчас скажу совершенно непедагогичную вещь. Ты права. Но. Можно ведь обойтись и без побоища? Предупредить её на первый раз?

«Интересно, как? Она неграмотная! Но наглая!»

Бабушка незаметно вытерла глаза и предложила:

— Может быть, мне с ней поговорить? Она всего лишь маленькая глупая девочка. Обычная. Злая и несчастная. А тебе потом будет стыдно.

Миль опять пожала плечиком:

«А ты не можешь. Вообще-то такое бывает каждый раз на новом месте. Ты не волнуйся, я помню Анну и… всё помню. Просто иногда надо учить таких, как эта. Пока они ещё маленькие и глупые».

Подумала и дописала: «Ладно, не бойся, я её предупрежу». И добавила: «Ты не приходи больше в студию, хорошо? Не надо».

Чем, несомненно, очень «успокоила» бабушку. Но поделать Мария Семёновна не могла ничего.

Потому что Миль действительно была права — кто-то должен был объяснить местной «королеве» то, что не сумели родители. Миль с этим отлично справилась — у неё был нехилый опыт. Сначала она проигнорировала брошенные ей слова. Но «королеву» это только раззадорило. Следующие фразы вышли из её розовеньких уст ещё более хлёсткими и обидными. Миль в ответ медленно обернулась, погрозила пальчиком и укоризненно покачала головой. «Королева» издевательски засмеялась, передразнивая её. Некоторые дети в студии тоже засмеялись, не понимая, впрочем, над чем, — так, чтобы поддержать веселье. У детей такое случается.

Следующих слов, брошенных «королевой», не понял, надо полагать, никто, в том числе, и она сама. Зато понял подходивший к студии учитель — девочка произнесла их звонко, с выражением, явно копируя кого-то. Учитель сбился с шага и приостановился, краснея и оглядываясь — не слышал ли кто ещё. Но в коридоре он после звонка был один.

А потом он помчался в свою студию бегом, потому что оттуда послышались совершенно недвусмысленные звуки битвы. Вернее, избиения.

Бедный Иван Иванович застал совершенно безобразную сцену: Миль с разбегу повалила обидчицу на пол, обхватила ногами, уцепилась за светлые локоны и стала методично хлестать её по лицу, стараясь разбить в кровь, но при этом, памятуя бабушкины наставления, не изуродовать и не выбить противнице зубов. Одновременно она била «королеву» головой об пол и выдирала столько волос, сколько могла. Попутно она драла на ней платье и плевала на неё.

Остальные дети, сбившись в кучку, испуганно, но с интересом наблюдали за процессом.

Оторвать Миль от визжащей «королевы» удалось не сразу и с большим трудом — лишь с помощью сбежавшихся на крики взрослых из других аудиторий. После чего Миль, враз успокоившись, вырвалась из их рук и отошла в сторону, поправляя на себе одежду, потирая собственные синяки и с удовлетворением глядя, как медсестра оказывает первую помощь совершенно деморализованной «королеве», лишившейся не только всей своей красоты и почти всех волос, но, надо полагать, и большей части своих амбиций. Взамен приобретя некоторый, весьма ценный, личный опыт. Доставшийся ей, кстати, не так уж и дорого, как считала Миль.

Правда, родители избитой «королевы», примчавшиеся забирать воющее чадо, с ней бы, конечно, ни за что не согласились. Хорошо, что их не допустили к «бандитке» и «хулиганке», так отделавшей их ненаглядную доченьку. Они так орали, что администрация сочла за благо пообещать, что «дефективная социопатка» из студии будет исключена. Бабушка, пришедшая за внучкой, такому решению, как могла, сопротивлялась, но переломить ситуацию было не в её силах — пострадавшая сторона бушевала тем больше, чем упорнее ей доказывали, что решение неправомерно, что в драке участвовали две стороны и надо ещё разобраться, кто спровоцировал конфликт… Мать «королевы» принялась визжать почище своей дочки, требуя уволить допустившего избиение педагога, и Миль, тревожась за Ивана Иваныча, стала дёргать бабушку за руку и тянуть её к двери…

Тут на неё вдруг посмотрели все присутствующие, и стало относительно тихо. Потом кто-то из учителей сказал:

— Удивительно, как эта мелкая, хрупкая… особа могла сделать такое с более высокой и крепкой девочкой?

— И при этом почти не пострадать? — добавил кто-то.

— И любопытно было бы узнать всё-таки, за что она её так?

— Ах, и вам любопытно?! — взвизгнула мать драной «королевы». — Вот пусть скажет, за что! Ну, отвечай, за что ты, гадина, чуть не убила мою Линочку?! Ты же её изуродовала, дрянь такая! Ты мне ещё ответишь!.. Хотя нет, ты не умеешь, ты ж дефективная инвалидка!

Миль увидела, как резко побледнела бабушка, и перепугавшись — только сейчас! — затормошила, руками поворачивая к себе её лицо и мотая головой — не надо, не надо! И Мария Семёновна кивнула ей, успокаивая:

— Всё, всё, не бойся, я-то сдержусь… Давай-ка пойдём домой.

Но Миль подбежала к доске, и, метнув в полное накрашенное лицо кричавшей на неё женщины яростный взгляд, схватила мел и принялась писать. И стало совсем тихо. Только мелок, осыпаясь, постукивал по доске. Все, вытягивая шеи, старались разглядеть, что там пишет, привставая на цыпочки, виновница скандала.

«Она ответила за те слова, которым вы её научили. Все слышали, что она тут сказала. За такие слова надо отвечать — и теперь она это знает.»

Взгляды присутствующих обратились к Ивану Иванычу. Иван Иваныч кивнул, чувствуя, что опять краснеет и ничего не может с этим поделать.

Миль положила мел на полочку, подошла к бабушке, и они ушли.

Выводы

На этом занятия в студии для Миль, к её великому сожалению, закончились. Но и для «королевы» Лины они закончились тоже: ещё долго она не смела выходить из дому просто потому, что не могла предъявить людям приличную внешность, а не то что красоту, хотя синяки вскоре сошли, да и волосы постепенно отрастали.

В первый же выходной в дверь позвонили, и на пороге возникла высокая худощавая фигура в зимней куртке, вязаных шапке, шарфе и перчатках, в джинсах, заправленных в тёплые полусапожки. Фигура поздоровалась простуженным голосом, и только тогда Миль узнала любимого педагога, которого прежде ни разу не видела в верхней одежде. Ухватив за край шарфа, Миль потащила его к вешалке, а потом — на кухню, к бабушке.

Иван Иваныч сконфуженно поздоровался. Миль, прижавшись сбоку, лукаво посматривала на взрослых. Бабушка, как всегда, выглядевшая очень нарядной в своём вышитом фартуке, указала учителю на табурет возле батареи:

— И вам не болеть, молодой человек, — присмотрелась и добавила: — Ай-яй, где ж вы так простыли-то? Миль, неси гостю чашку, будем его чаем лечебным поить, вы ведь выпьете с нами чайку, юноша?

Не дожидаясь его согласия, налила ему чаю, и, на секунду отвернувшись — Миль отлично видела! — капнула в чай ещё что-то из стоявшей на полочке бутылочки тёмного стекла. Над чашкой всплыла и растаяла светлая дымка, и только после этого Мария Семёновна поставила чай перед гостем. Миль тем временем достала из холодильника малиновое варенье, лимон, принялась нарезать фрукт дольками. Бабушка поставила на стол вазу с домашним печеньем.

И вот уже все трое сидят и пьют чай из расписных объёмистых чашек — бабушка всегда любила большие чашки. И от вкусного чая и приятного общества лица их румяны, глаза блестят, а из голоса учителя вдруг пропала простудная надсада и охриплость. И Миль заметила, до чего, оказывается, молод её учитель. В самом деле — юноша. А прежде всегда казался таким взрослым, солидным…

— Я взял на себя смелость забрать ваши документы в тот же день. Оказалось — вовремя. Наутро мать Лины пришла выяснять, правда ли вы исключены из студии. Как я понял, только это её и удовлетворило, иначе она намеревалась жаловаться в милицию, но теперь у них нет вашего адреса… Миль, ты уж и правда обошлась с бедняжкой жестоко… Нельзя так. Её пожалеть бы надо — представь, каково ей в такой семье расти… — Тут он опять покраснел, что при его чёрных волосах выглядело очень контрастно. — Вот, — он выложил на стол тонкую картонную папку. — И ещё…

Иван Иваныч принёс на дом документы Миль и программу на оставшееся полугодие, растолковал, что за чем и как, велел работать самостоятельно и не отчаиваться:

— Будешь заниматься сама, читать литературу по списку, приносить свои работы и участвовать в выставках. Отметок у нас не ставят. Так что студию ты всё-таки как бы окончишь, а там будет новый учебный год, может, всё и забудется… Особенно, если мать Лины не станет скандалить и не приведёт свою дочь снова. В общем, перспективы есть. Было бы желание.

Миль ему весело улыбалась и кивала, с удовольствием рассматривала программу занятий и проводила гостя до порога. Закрыв за ним дверь, бабушка повернулась к ней и сказала:

— Ну как? Сделала выводы?

Миль, не переставая улыбаться, кивнула.

Бабушка с сомнением посмотрела на неё и добавила:

— Хотелось бы, чтобы это были правильные выводы, а не та чушь, которая бродит в твоей глупой бестолковке сейчас. Надеюсь, что это была последняя такая выходка с твоей стороны. Потому что теперь мы не можем рассчитывать на положительную характеристику из Учебного центра, а для поступления в обычную школу она бы нам совсем не помешала. Учись игнорировать нападки, брань на вороту не виснет, в конце-то концов. Знаю, — отмела она все возражения, — сдержаться порой трудно. Но надо. Потому хотя бы, что то, что сойдёт с рук здоровому ребёнку, не сойдёт тебе. Ещё и навесят диагноз, да запрут в психиатрии. А это уже метка на всю жизнь. Теперь можешь делать выводы.

И пошла на кухню готовить. А Миль как-то расхотелось улыбаться.

Вечером она положила перед бабушкой свой блокнот — приглашение к диалогу.

Бабушка посмотрела на блокнот, потом на внучку. Вздохнула:

— Ладно, давай спрашивай.

«Научи меня».

Мария Семёновна не спросила — чему. Она покачала головой.

— Солнышко, этому не учат. Это не арифметика. Это либо есть, либо его нет. В любом случае, ты ещё слишком мала, можешь не справиться. Я и так-то боюсь, что однажды тебя понесёт…

«И что тогда?» — нацарапала Миль.

Мария Семёновна прижала руки ко рту, долго не отвечала. Миль терпеливо ждала — когда надо было, она умела быть терпеливой.

Наконец, бабушка ответила:

— По-разному бывает, девочка моя. Иногда, я ведь тебе уже рассказывала, ребёнок начинает развиваться лавинообразно и не может остановиться, пока не сгорит, буквально за несколько дней. И не всегда его удаётся… притормозить, он сопротивляется изо всех сил, а силы у него в тот момент немалые — понимаешь, наступает эйфория, упоение открывшимися способностями, кажущимся всемогуществом… да и не всегда оно кажущееся, часто с ним никто и не может справиться-то… Если он зол на кого — хана тому на месте, прости за выражение. Но и хватает малыша ненадолго — сердечко, почки, надпочечники, гипофиз, сетчатка, сосуды — всё изнашивается за три-четыре дня, реже — за неделю. Никакой родитель не позволит сделать такое со своим дитятком…

«А если он сирота?»

Бабушка схватилась за сердце и глотнула воздуха, как рыбка. Ответить смогла не сразу.

— Господи, как же ты догадалась-то… Если он… сирота… то ему цены нет как оружию. Его воспитывают бережно, с особой любовью, добиваясь его привязанности и преданности… Чтобы использовать, когда необходимо. Вот ты для меня на что готова?… — бабушка посмотрела Миль в глаза, и та кивнула — на всё. — Ты поняла. Со временем ребёнок становится более устойчив, не так склонен к взрывному выбросу всех возможностей, он уже не универсал, а узкий специалист. Совершенствуется в чём-то, но не он выбирает специализацию, в нём усиливается то, к чему его организм более всего приспособлен от рождения — и угадать этого не может никто. Но когда в нём только просыпаются изменения, его можно поддержать, направить, подсказать ему что-то… стать ему нужным… привязать к себе и к своим. Воспитать из него члена команды, братства, стаи… чтобы он стал готов сражаться за своих, стал защитником, бойцом… что ты пишешь?… Правильно.

«Оружием», — написала Миль.

— Его учат смотреть на людей свысока, считать себя лучше, выше… Конечно, легко потерять голову, почувствовав себя особенным, сверхчеловеком… Когда он набивает шишки и понимает истину — если успевает понять — бывает слишком поздно… Что?

«А кто мы, бабуля?»

Бабушка печально улыбнулась.

— Люди зовут нас колдунами, ведьмами, волшебниками, магами… А сами мы зовём себя — веды. Мы тоже люди, девочка. Изменившиеся, да. Изменение в нужный момент — необходимое условие выживания любого вида. Ты же читала? Ну, вот: если бы живое существо не изменялось, приспосабливаясь к изменениям окружающей среды, жизнь бы давно вымерла. Это называется мутацией. Мы — мутанты, резерв на всякий случай, наша задача — выжить, сохраниться. И лучше всего нам это удастся, если мы не будем… как ты это сказала недавно?

«Нарываться?»

— Как-то так. Живи сам и дай жить другим. Не высовывайся. Потому что люди всё же не совсем животные — те бы просто спаривались с более сильными особями, чтобы дать жизнь более удачному потомству. Если бы люди поступали так же, человечество давно бы уже стало другим. Сильнее, здоровее, долговечнее, умнее, в конце-то концов. Но они на нас охотились и, вероятно, охотиться будут. …Что?

«Почему?» — написала Миль.

— Боятся, завидуют. Люди всегда боятся того, чего не понимают. Боятся и ненавидят… Но стараются использовать. Да и мы были хороши — сидели бы себе тихо, так ведь нет, вечно неймётся. Силы-то, они ведь наружу прут, их применять хочется, вот как тебе — рисовать, танцевать… ведь так?

Миль кивнула, а как же. Бабушка развела руками:

— А тут ещё наши вечно играют в «Царя горы», выясняя, кто у нас самый крутой. И такие, как ты, для них — оружие и бойцы, наложницы и подданные. То есть «цари» тем самым подтверждают, что от людей наш народец отличается самую малость. Ну, умеет что-то лучше, но так же все хотят быть сыты, обуты, одеты, хотят быть любимыми, хотят иметь детей и чтобы эти дети были успешными, здоровыми, счастливыми и не забыли своих родителей, когда вырастут… Вот только, имея самое лучшее, нам приходится выглядеть такими же, как люди. У людей есть желание приспособить нас себе на службу и есть способы нас отловить и заставить работать на них. Поэтому каждый из нас изо всех сил притворяется обычным человеком, даже если играет в какие-то глупые Игры.

«А ты, бабуля? Ты ведь не поддаёшься игрокам?»

Бабуля опять улыбнулась.

— Руки у них коротки — правила мне навязывать. Не все веды играют в их Игры, слава Богу. Есть вполне нормальные люди, живущие вполне нормальной жизнью. Но такие живут разобщённо, всяк сам по себе. И, если нас обижают, то пожаловаться в милицию мы не можем. Когда у меня украли Юрочку, я даже заявить не могла, что он пропал. Он где-то рос, потому что если бы «сгорел», тело бы кремировали, оформив всё, как положено, мне прислали бы документ. Военкомат его тоже не разыскивал, за такими делами у нас тщательно следят. Значит, живёт где-то, служит бойцом, играет… Меня, поди, забыл…

Она на минуту прижала руки к лицу, но, когда отняла их, не было на лице её слёз. И на новый вопрос внучки взглянула она вполне спокойно:

— Почему они играют? Ну, почему… Потому что они хоть и веды, а всё равно — люди. А люди в большинстве своём хотят одного и того же: любви, славы, денег, власти. Причём, как говорят, власть — самая сильная страсть, её желают больше всего другого. Не знаю. Никогда этого не понимала. Видишь ли, где власть, там и ответственность, а мне всегда хотелось просто спокойно жить, жизнь — сама по себе хороша и интересна, а если ты веда, то скучать и вовсе не приходится. Опять же, простые люди во мне постоянно нуждаются, что бы они ни говорили… К тому же в этих их Играх иногда жертвуют как пешками, так и фигурами, иначе, видимо, им неинтересно. А с другой стороны, я их могу понять — чем ещё заниматься сильному веду, когда у него есть всё, чего ни пожелает — не на работу же ему ходить, в самом-то деле? Для счастливой жизни мало уметь метать молнии или проходить сквозь стены, надо уметь делать что-то, чем ты будешь заниматься с удовольствием и — чтобы это твоё дело было нужно людям. И ещё — чтобы это дело можно было отложить до утра и вернуться домой, а дома тебя чтобы очень ждали и были тебе рады… Так просто.

«А ты не боишься, помогая им? Ведь они могут про тебя милиции рассказать?»

Бабушка рассмеялась:

— Ну, расскажут. Во-первых, кто им поверит? Об этом мы заботимся постоянно, искореняя суеверия совместно с государством. Во-вторых, когда припрёт, милиционер тоже придёт ко мне, и постесняется об этом болтать, а если станет — смотри пункт первый. В-третьих, ну придут они ко мне с вопросами и упрёками, а я им: виновата, дурила наивных граждан с целью наживы, простите, больше не повторится. В-четвёртых — всегда были мы, к кому люди приходили в случае нужды, они привыкли, мы — часть их мира, им, как детям, и чуточку страшно, и любопытно, а потому они нас берегут, как реликвию своего прошлого, и это правильно, это уже в генах. Потому что мы действительно их защищаем, тебе ли не знать?

«Значит, ты не станешь меня учить».

Бабушка опять засмеялась, на этот раз весело, будто солнечные зайчики по кухне разлетелись.

— Ты невнимательно меня слушала? НЕЛЬЗЯ ничему научить. Каждый учится сам. Ты же, к примеру, не научишь меня исчезать и появляться? Научи, я буду очень стараться.

Миль растерялась. Действительно. Как объяснить бабушке, что надо дождаться, когда тени станут выпуклыми, а остальное — стёртым, и нырнуть в складку тени?

Она кивнула. Бабушка тоже.

— Вот. Сделаем так: смотри и пробуй, я буду рассказывать, что и как я чувствую и делаю, а ты примеряй к себе и прислушивайся, не ответит ли что-то внутри тебя, не шевельнётся ли. Так ты узнаешь о себе, на что ты способна, на что — нет. Судя по всему, с тобой самоподавления не произойдёт. Да, моя хорошая?

Макраме и другие ниточки

Если что и шевелилось, так волосы на затылке. От восторга. Сколько Миль ни присматривалась, как ни вслушивалась в себя, основной реакцией на бабулины чудеса были мурашки вдоль спины, холодок в груди да замирающее дыхание.

— Это ещё не значит, что в тебе нет Дара — просто во мне нет того, что спит в тебе. Как способности к рисованию, понимаешь?

Миль понимала. Но так хотелось зажечь огонь щелчком пальцев или создать заклинание из переплетений красивых ниток. Зато обе с удивлением обнаружили, что банальная яичница-глазунья, приготовленная внучкой, иногда оказывается настолько вкусной, что бабуля не может от неё оторваться, а на следующий раз — поролон поролоном, разве что подсоленый. Многочисленные пробы показали, что, если Миль хочет, то и голубей с размоченного ею хлеба согнать невозможно, хоть пинками расшвыривай — вплоть до потери обожравшимися птахами способности к полёту. Миль долго фыркала, глядя на их нахохлившиеся тушки, сонно таращившиеся на неё своими маленькими глазками. Потом вмешалась бабушка. Птиц пришлось собрать и временно разместить на чердаке — самим бы им ни в какую было не взлететь, а оставлять на радость дворовым кошкам стало жаль. На чердак же кошкам являться запретила бабушка, а её запрет пушистым охотникам нипочём было не одолеть.

И вот когда она творила этот запрет, у Миль на миг закружилась голова. Но и только.

— А и достаточно для начала, — объявила бабушка. — У всех это начинается по-разному. Главное, что хоть что-то как-то. Впрочем, — задумалась она, — может и ничем закончиться. Будем двигаться дальше.

И они двинулись. Как сказала бабушка — методом научного тыка. Двигались и зиму, и весну, и лето. Без особых успехов.

— Зато ты вязать учишься, — поддержала внучку Мария Семёновна, разглядывая её очередную попытку сплести заклинание. И записала Миль в кружок макраме: макраме как раз вошло в моду, оно мелькало всюду в виде кашпо, штор и салфеток, представительницы, в основном, прекрасного пола носили его как украшение и — Миль только глазами вслед хлопала — вполне легальные амулеты и обереги. Бабушка в ответ на её удивление многозначительно улыбалась и пожимала плечами:

— Да, вроде бы не верят. Но носят. И обрати внимание — некоторые из их висюлек вполне действенны. Потому что выполнены компетентным человеком не ради красоты, а пользы для. А спроси мастера, что это за «колыбель для кошки» или «клятва цыганки» — пополнишь свой культурный багаж сведениями об элементах народного творчества.

И Миль, хоть и не очень хорошо, но освоила несколько простых узлов и могла предъявить всем желающим ажурный поясок из грубой серой бечёвки, изготовленный-таки ею лично. Попутно научилась навскидку определять замеченные у встречных модников вплетённые в кулоны и браслеты «узы верности», «везунчика», «отскочь», «утоли печаль», «отразику», (он же «щит»), «семижилье», «недотрогу», «сети судьбы», «подорожную грамоту»… Самой ей сплести подобные узлы пока не удавалось. Симпатичная полненькая преподавательница этого искусства хитроплетения, ведущая занятия в местном Доме Культуры, утешала неумех уверениями, что на всё нужно время, терпение и старание.

— И капельку таланта, — со скромной улыбкой добавляла она, каждый раз при этом кому-то подмигивая. Её ученицы — дамы всех возрастов — переглядывались, недоумевая, кому это.

Бабушка, в последнее время повеселевшая, хохотала, сжигая рассказ внучки:

— Знаю я, кому она мигает! На ней заклятие — выявлять наделённых Даром и сообщать, срабатывает каждый раз, как она подмигнёт! Самой-то Дара только и хватает узлы правильно вязать. Вот ей и помогли, только всё зря, я тебя давно от таких сюрпризов прячу. Так что учись как следует — лучше неё узлы никто в городе не вяжет.

Миль старалась и даже получила от администрации желанную характеристику — тетрадный листок, исписанный с одной стороны размашистым почерком, внизу скреплённый подписями директора Дома Культуры и руководительницы кружка, а также фиолетовой круглой печатью. Миль, само собой, характеристику прочла и узнала, что, оказывается, у неё «трудный характер, девочка требует особого подхода, но трудолюбива и упорна в достижении результата, любит ласку».

Бабушка была тоже удивлена.

— Кто бы мог подумать, что эта Марина Егоровна столь проницательна. За характеристику ей, впрочем, спасибо, сойдёт — у нас теперь есть с чем явиться на комиссию, а что касается характера… так у кого он в вашем поколении не трудный.

Неподатливые узлы пришлось зарисовывать, а вот бабушкины комментарии к ним — запоминать, потому что встречались среди названий «последний вздох», «покаяние», «обет», «поводок», «удавка» — вещи настолько серьёзные, что Миль бы не рисковала учиться им, если б не одна их особенность: как ни вывязывай такой узел, как ни соблюдай все условия, а без наличия, во-первых, Дара, а во-вторых, действительного намерения узел останется не более, чем красивым наглядным пособием и просто не сработает. Например, «последний вздох» следовало начинать только в том случае, если не было никакого другого способа донести до людей свою волю — и только находясь на пороге смерти. При этом послание необязательно было проговаривать вслух, достаточно, вывязывая, о нём думать, но, закончив, непременно полагалось смочить его в своей крови. Тогда тот, кто первым коснётся узла после смерти автора, становится выразителем его воли, а если ещё и исполнителем, то и наследником всего, что умерший ему оставлял в благодарность… Поэтому второе название узла — «завещание»…

Сложно? А то. А в «бумеранг», к примеру, требовалось вплести волосок того, кого ты задумал лишить жизни, но не стоило забывать, что умрут непременно оба — и, если жертва окажется сильнее и как-то выкрутится, то автор узла обречён. Бабушка в ответ на недоумение Миль сказала, что иногда люди шли на такое, как на последнюю возможность уничтожить врага.

— Но «бумеранг» хотя бы обратим, — успокоила бабушка, видя испуг девочки. — Если предполагаемая жертва ещё жива, а убийца одумался, он должен сжечь узел на своей ладони… или на другом участке тела. Тем самым он останавливает заклятие. В истории были и такие случаи.

И Миль поняла, почему Марина Егоровна, показывая эти узлы, вскользь заметила, что их рекомендуется выполнять только из шёлка, на худой конец — из хлопка. Не поняла лишь, зачем вообще учат такому всех подряд.

— Разве всех? — повела бровью бабушка. — Припомни-ка, у скольких человек хоть что-то получилось?

И Миль припомнила, что из всего кружка эти узлы удалось запомнить только ей. И не только запомнить, но и зарисовать. Остальные в это время занимались кто чем: кашпо довязывали, штору, поясок, бусины в кулон вплетали, болтая впоголоса… А Марина Егоровна, тем не менее, всё распиналась, вздыхая временами. И не замечала, что Миль старательно следует её инструкциям, с каждым занятием совершенствуя свои навыки.

— Для неё ты просто посредственная, но старательная девочка, у которой мало что получается. Она рассказывает всё, что знает, в надежде, что у кого-то проснутся скрытые способности, и он спросит её о запретном, выдав себя — а кто-то хоть заикнулся?

Миль отрицательно качнула головой.

— Ну, вот видишь. Учись спокойно. Она хорошо учит тех, кто к этому стремится.

«Почему не ты?»

— Она в этом сильнее. А учиться надо у лучших. Посмотри-ка, сколько ты от неё уже переняла всего за пару месяцев, а у меня чему научилась? Носки вязать. Правда, хорошие.

Миновал седьмой день рожденья Миль. Этот день они с бабушкой отметили тихо, без застолья и гостей. То есть пироги и варенье на всякий случай были в доме всегда, бабушка озаботилась и большим тортом для возможных гостей, но вообще-то они вдвоём весь этот день гуляли по городу, обойдя столько кафе и выставок, сколько смогли, благо, день выдался замечательно ясный и тёплый. И никто им его не испортил, никто не мелькал в толпе, ускользая от прямого взгляда — чего Миль втайне опасалась.

Бабушка, разгадав её беспокойство, тихо посмеивалась, ковыряя ложечкой мороженое:

— Глупышка, ты ж столько охранных узлов навязала, что от тебя теперь все их чары просто отскакивают. Да всяким недоброжелателям рядом с тобой и находиться-то невмоготу!

«Но я думала, что у меня ничего не получилось!» — нацарапала Миль в блокноте.

Бабушка фыркнула и расхохоталась звонко, как девчонка. Просмеялась и спросила:

— А чего ты ждала — что твои узлы начнут извиваться и сыпать искрами?! — и опять захохотала.

На них оглядывались, но по-доброму, с улыбкой. Мужчины посматривали на бабушку заинтересованно, но никто не подходил, видимо, останавливало присутствие ребёнка. И Миль задумалась: а сколько, собственно, лет Марии Семёновне? Это она, Миль, знает, что эта женщина — её бабушка, а если об этом забыть или не знать — на сколько она выглядит? Особенно, когда вот так веселится, когда сверкают её тёмные глаза, розовеют от смеха щёки (на которых, кстати, ни одной морщинки), вьётся по спине тёмная прядь, выбившаяся из тугой косы (без седины), сильные прямые плечи гордо несут изящный изгиб шеи, чью длину подчёркивают, покачиваясь, ажурные серьги… Когда она, смеясь, запрокидывает утяжелённую косой голову и видны ровные белые подковки зубов… Не девочка, нет, но — зрелая красивая женщина.

«Плевать, не хочу знать, сколько ей лет. Она прекрасна. Пожалуй, даже красивей мамы», — на какой-то миг эта мысль кольнула угрызеньем — мама всегда была вне конкурса — но Миль тут же отбросила всякие угрызения и продолжала любоваться своей бабушкой. Мама… её нет и никогда уже не будет… а бабуля — рядом, и надо жить и радоваться. Миль не виновата, что хочет жить. Разве это плохо? И Миль не забыла маму, хотя помнить её — больно.

Апокриф(Тайнопись)

Вечером Миль перебрала свои узлы, встроенные в разные вещицы и вывязанные отдельно, тщательно их рассмотрела, чуть ли не обнюхала — ничего особенного, нитки как нитки. Наверное, она не так смотрит. Заглянула в свой альбом, где на первой странице крупно было написано: «Макраме». Задумчиво перевернула было страницу… и торопливо вернулась к началу: надпись была сделана как бы поверх другой, и эта другая надпись гласила: «Узлы Власти. Способы изготовления. Условия применения».

Ничего подобного Миль не писала! Она потому и заучивала наизусть все инструкции, что боялась: найдёт кто-нибудь непосвящённый, наплетёт чёрт-те чего и будет всем «счастье»! Но Марина Егоровна диктовала именно это. И написано будто рукой самой Миль…

Сердце у девочки ёкнуло и провалилось не в пятки, а до самых кончиков пальцев на ногах. Обмирая, она перевернула страницу. Вот рисунок узла. Вот надпись: «Узы верности.» Всё как и было.

А вот чего не было — проступающих из-под рисунка слов: «Вяжется из простых узлов и любых ниток. Если эффект требуется постоянный, нить следует брать прочную, можно проволоку или полимер. Нить пропитывается любой субстанцией суггеренда. Обратим. Способ обращения стандартный…»

Миль обомлела. Она этого не писала!

Торопливо пролистав, обнаружила, что подобное безобразие творится на каждой странице, и, схватив альбом, побежала, естественно, к бабуле. Не то разбираться, не то за утешением.

— Ну, и что случилось? — сразу же спросила бабушка, едва увидев перекошенное личико любимой внучки. — Твой рабочий альбом? Что с ним не так? Ну-ка, ну-ка… И что? Говори толком, — и сунула Миль в руку подвернувшийся карандаш.

Миль недоверчиво смотрела на бабушку, переводившую взгляд с внучки на страницы нашкодившего альбома, и до неё медленно доходило, что бабушка ничего криминального не видит.

Бабушка подождала, листая страницы, ещё минуту, а потом потребовала объяснений. Миль, понимая, что если сейчас ничего не расскажет, то у неё появится тайна от бабушки, тянула время, обдумывая такую возможность, а потом всё-таки призналась. Теперь паузу взяла бабушка.

Рассмотрела альбом внимательнее, ещё внимательней рассмотрела внучку. И, наконец, задумчиво сказала:

— Слышала я про такое, но ни разу не встречала. Так говоришь, здесь надпись проступает? А ты её не делала? О-очень интересно… Если не ошибаюсь, такое называется… не помню… тайнопись, или апокриф, что ли, или как-то вроде. Редкое явление. И очень удобное, если необходимо сохранить написанное от постороннего взгляда. Кстати, я знаю, как дать её прочесть тому, кому хочешь. Просто покажи, желая, чтобы он увидел. А почему лицо такое кислое?… Брось, девочка, это же здорово!

Здорово, согласилась Миль. Открыла альбом, поманила бабушку и провела над страницей ладошкой, словно сметая что-то: смотри! Бабушка посмотрела без особого интереса — ну что она там могла увидеть нового? — и вдруг ахнула. Миль, взглянув туда же, закашлялась.

Узел, нарисованный когда-то простым карандашом, теперь выглядел объёмным, он висел над страницей и его можно было рассматривать с разных сторон. Миль, припоминая стадии, провела ладошкой ещё раз — узел развернулся в кусок пряжи и начал завязываться вновь, медленно, участок за участком, останавливаясь на каждом этапе.

— И после этого ты будешь сомневаться, что твои узлы работают? — спросила Мария Семёновна.

Не-ет, пожалуй, не стоит, покачала головой Миль. А вот быть повнимательнее при работе с узлами придётся. И она ещё раз проверила связанные образцы. Часть из них, подумав, распустила. От греха подальше.

Картинки с выставки

В студии закончился учебный год, и Иван Иваныч потребовал от Миль отчёта по пройденному материалу — для итоговой выставки. Миль, которая, если честно, рисованием несколько пренебрегала, принялась спешно навёрстывать. Плюс пригодились несколько старых работ — в общем, выкрутилась. И хорошо, а то перед Иван Иванычем было бы неловко, он за Миль так переживал из-за той истории с дракой, а Миль о ней как-то уже подзабыла — как будто для неё прошло гораздо больше времени, чем на самом деле. Она с некоторым даже трудом заставила себя вновь погрузиться в отработанную для неё ситуацию, вспомнить пережитые эмоции. Словно примерила старое платье, из которого выросла.

Поделилась с бабушкой — та оценивающе взглянула на внучку, кивнула задумчиво:

— И так бывает. Это называется — взрослеешь. К выставке готова?

Миль была готова настолько, насколько позволяли способности. Не желая сложностей с родителями побитой Лины, она — зря, что ли, училась! — потратила вечер на вывязывание «недотроги», добавив к нему для декора красивую крупную бусину, подаренную кем-то в прошлый день рождения. Бусина, кроме украшения, служила ещё и взглядоотводом. Как поняла Миль из объяснений бабушки, охранный амулет необязательно носить на себе — достаточно того, что он ЕСТЬ. Но было спокойнее иметь его в кармане, всё-таки первая сознательная попытка. Мало ли что, вдруг накосячила чего-нибудь. Тогда на месте и поправим. И вообще — он вполне может ведь и не пригодиться, правда?

Выставку устроили в фойе Учебного Центра. Стены от этого сразу стали разноцветными и нарядными, даже воздух наполнился молчаливой радостью, запереливался, взгляды весёлыми птичками перепархивали от работы к работе. Играла негромкая музыка, дополняя шарканье ног и сдержанные голоса.

Миль с бабушкой нарочно пришли попозже, чтобы незаметно слиться с толпой. Они видели, как директор, стоя рядом с взволнованным Иван Иванычем, что-то с важным видом говорил не то собравшимся, не то самому себе, делая мягкими ручками округлые жесты, временами прижимая руки к своему светло-серому пиджаку. Потом в микрофон говорил Иван Иваныч. Миль не вслушивалась в их благоглупости — на всех подобных выставках говорили почти то же самое. Она смотрела на лица людей, посетителей и участников, надеясь, что не встретит сегодня, кого не надо. Бабушка, стоя вплотную за её спиной, занималась, похоже, тем же. И, конечно, толпа раздалась, и, прямо напротив, в просвете возникла монументальная фигура в нарядном тёмном платье, увенчанная широкополой шляпкой. Из-под полей сверкали голубые глазки, щедро подведённые тушью. А чуть подальше, подчёркивая голубизну глаз, из-под шляпки с двух сторон тяжело свисали на полную шею крупные золотые серьги с бирюзой. Малиновый бантик губ на пару с носом-картошечкой торчал среди пухлых щёк, плавно переходивших в шею, которая незаметно становилась бюстом, строптиво выпирающим из изящного выреза платья. С изяществом выреза спорило массивное золотое колье всё с той же бирюзой…

Не заметить всего этого великолепия, почти барокко, неотвратимо приближавшегося под перестук каблучков, не было бы никакой возможности даже у слепого. Уже на подходе дама эта оповещала всех о своём присутствии ароматом шикарных французских духов, чтобы ни у кого не возникало сомнений, что у неё эти духи — есть, и она на них — не экономит.

А в кильватере за ней плелось унылое коротко стриженое дитя, наряженое по мере сил. Лина. Волосики её более-менее отросли, прочие следы поединка благополучно рассосались, удачная стрижка вкупе с симпатичным костюмчиком создавали очень милое впечатление, которое слегка портила некоторая угрюмость девочки. Лина почти не смотрела по сторонам, а если и бросала взгляд, то от неё сразу хотелось отойти подальше.

Мать Лины, глядя поверх голов, ледоколом надвигалась сквозь расступавшуюся толпу, и Миль ощутила плечом, как твердеет на нём бабушкина ладонь: столкновения было не избежать через три… две… одну… секунды прошли, и широкополая шляпа проплыла мимо них, как мимо утёса, обдав шлейфом аромата. Лина, проходя мимо, подняла взгляд от пола, посмотрела Миль прямо в глаза, приостановилась… резкий окрик матери подстегнул её, девочка дёрнулась, нагнала мать и потащилась следом.

Ой-ёй-ёй, бедная Линка, сколько же тоски-то в глазёнках, сколько безнадёги… И ведь, в отличие от мамашки, смогла увидеть Миль, несмотря на наличие «недотроги» с глазоотводом — значит, дурного к ней не имеет, и это после такой-то взбучки!

Миль вообразила, что это она сама сутками находится возле этой женщины… что эта женщина — её мама… и ещё имеется тот мужчина, он — её папа… и это на неё, Миль, эта «мама» вот так орёт и на людях, и дома, и ТЕМИ словами… Миль передёрнуло, она и не заметила, как сжала кулаки. И в накатившей бессильной злости от всего сердца пожалела избитую ею девчонку, а, вспомнив слова Иван Иваныча, и устыдилась содеянного.

— Что, припекло? — услышала она над собой бабушкин голос и покаянно кивнула в ответ. — А я ведь, если припоминаешь, просила тебя этого не делать. Ну, раз припекает, значит, ты и вправду взрослеешь. …Э… здравствуйте, молодой человек.

— Всё в порядке? — это Иван Иваныч пробился к ним через толпу — перед ним она почему-то не подумала расступиться. — Я сразу, как увидел Ситниковых, попытался к вам подойти, но… не получилось как-то…

— О, да всё чудесно. Ситникова, — бабушка покосилась на Миль, — нас отчего-то не замечает. А вы сегодня такой нарядный! Знаете, вам очень идёт этот костюм. По-моему, выставка удалась, не находите?

— Ну, я-то — лицо пристрастное, но хотелось бы думать, что да, удалась, — он немного нервно рассмеялся.

— Столько народу!

— Да, я, если честно, надеялся, что люди придут, но чтобы столько!..

Миль потихоньку оставила их, было всё-таки интересно взглянуть на экспозицию, ведь многие вещи выполнялись уже без неё. Вот эти куклы, например… да и вообще — выставленные рядом, даже знакомые работы смотрелись как-то иначе.

Она понемногу продвигалась от работы к работе и вдруг заметила, что толпа вокруг неё рассеивается, народ куда-то уходит. Она огляделась: люди собирались возле той части, где Миль уже побывала и, не заинтересовавшись, отошла прочь — ведь не особенно интересно смотреть на свои собственные рисунки. Удивлённая, она подошла тоже и попыталась понять, что они там нашли. Люди стояли редко, Миль спокойно прошла между ними, проследила за их взглядами…

Очень странно, подумалось ей. Они все смотрят на её последние работы. Те, что она сделала второпях, чтобы успеть сдать Иван Иванычу.

Как-то странно они стоят, эти люди…

— Ты о чём думала, когда это рисовала?! — прошипела за её спиной бабушка.

Миль пожала плечом — не помню… о чём-то, наверное, думала. А что? Она удивлённо взглянула на бабушку.

— Не туда смотришь! — всё также шёпотом прошипела та и повернула внучку лицом к вывешенным картинкам.

Миль взглянула на свои последние творения. «Снегири», «Зимняя рябина», «Сумерки», «Окна», «Снегопад», «Снеговик»… «Сосульки», «Крыши», «Голуби», «Ручеёк», «Одуванчики», «Птицы», «Лучи», «Тени»… «Лошадки», «Классики», «Мячик»… И всё прочее тоже на месте.

Иван Иваныч вывесил всё. И что? Рисунки как рисунки. Или…

Миль вытащила неразлучный свой блокнотик. «Я что, опять чего-то не замечаю?»

— Именно, — прошептала бабушка. И на этот раз её шёпот был уместен как никогда, потому что в фойе стало тихо, как во время уроков. Миль в недоумении вглядывалась в лица окружающих. Стоят, смотрят, на лицах — покой и умиротворённость. «О чём же я думала?» — попыталась Миль сообразить. И вспомнила. Всякий раз, выполняя задуманное, она погружалась в состояние радостной удовлетворённости, почти счастья, от которого её ничто не отвлекало, на время работы она уходила в рисунок, как в другой мир, который она сама создавала, и вокруг царила тишина и покой… Помнится ещё, бабушка, стоя в дверях комнаты, всё никак не могла её дозваться к обеду…

Усиленный динамиком, тишину фойе разбил громкий щелчок, и голос директора пригласил всех в зал — воспитанники других творческих студий готовы были показать небольшой отчётный концерт. Люди вокруг задвигались, закашляли, заговорили и дружно двинулись занимать места в зале. Скоро в фойе остались только Миль с бабушкой. Переглянувшись, обе устремились к рисункам — поскорее снять. А когда сняли, за их спинами кто-то кашлянул, а затем Иван Иваныч смущённо, будто это его застали за не очень хорошим делом, сказал:

— Простите… конечно, это ваше право… но я надеялся, что работы ещё повисят.

— Думаю, они провисели достаточно, — бабушка сложила рисунки аккуратной стопкой. — У вас не найдётся, во что их упаковать?

— Найдётся. А…

— Да?

— Можно мне на память… хотя бы одну? Мне почему-то кажется, что в следующем году мы с вами в этой студии не встретимся.

Бабушка дождалась кивка Миль и ответила:

— Любую на ваш выбор — из тех, что висят. Или хоть все сразу. Да? — повернулась она к Миль, и та с готовностью кивнула.

— Ну… спасибо и за это. Эти тоже хороши.

И тут позади них раздался ещё один мужской голос, от которого у Миль не просто мурашки по спине побежали — показалось, что вся кожа вздыбилась иглами, как у ежа, и стало нехорошо:

— Если можно, я бы тоже попросил для себя что-нибудь, раз вам не жаль.

Бабушка, не оборачиваясь, схватила руку застывшей Миль, и бросила через плечо:

— Спрашивайте у нового владельца.

— Мм… а что-нибудь из тех работ, что вы сняли с экспозиции? Я бы заплатил.

— Эти не продаются, — резковато ответила бабушка и обратилась к Иван Иванычу: — Вы не передумали принимать эти работы?

— Э… нет, не передумал, — решительно сказал Иван Иваныч. — Беру всю коллекцию.

— Ну и хорошо, тогда оставляю её на вас, дома всё равно хранить негде. Вы обещали нам помочь с упаковкой, — напомнила она.

— А, да. Можете пройти в нашу студию, там прямо на моём столе есть всё, что нужно.

— Благодарю, — и подтолкнула Миль вперёд. Сама она всё время держалась между внучкой и неприятным незнакомцем за спиной.

Войдя в студию, она быстро закрыла дверь и, привалившись к ней, заперла. Потом метнулась к рабочему столу учителя, хотела было заняться упаковкой рисунков и вдруг передумала. Повернулась к Миль и зашептала:

— Слушай, тебе очень дороги эти работы? Понимаешь, их лучше… сжечь. Надо, понимаешь?

Миль не очень понимала, но бабушке виднее. А работы… хорошие, конечно, их жаль, но… раз надо. Ей было очень не по себе.

— Девочка моя, ты их нечаянно… закодировала. Ну, заколдовала. Расколдовать — можешь?

Вот тут Миль напряглась. Это вам не шутки. Как и Узлы Власти. Хотя ничего плохого рисунки в себе и не несут, она не знает, как их расколдовать. Поэтому…

Поэтому она кивнула бабушке — жги. Новые нарисую.

Скованность постепенно отпускала. Стало теплее.

Рисунки они жгли тут же, в одной из раковин умывальной комнаты. В пламени бабулиного огня бумага, корчась, горела жарко и быстро, дым они выгнали в открытое окно. Пепел смыли.

И только потом бабушка немного расслабилась, села, обняла внучку.

— Хорошо у вас тут, весело, ярко, — сказала она девочке. — Тебе ведь нравилось ходить сюда, да? Ну что ж, жизнь состоит из потерь. И обретений. Посмотри, попрощайся — с хорошими местами надо прощаться. Прав твой учитель — больше ты сюда ходить не станешь. И вообще рисовать… тише-тише, рисовать сможешь, но очень осторожно, а то задумаешься и опять — готово, закодировала. Внимательнее быть придётся. Нам обеим. Представь, что рисуешь не оттого, что тебе хорошо, а оттого, что ты печалишься, страдаешь, злишься. Что за рисунок выйдет? Как будет на людей влиять? Во-от…

Мел был под рукой, и Миль спросила:

«Ты испугалась. Кто это был?»

Бабушке очень не хотелось отвечать, но она ответила:

— Главный Игрок нашего города. И это очень плохо. Остальное — дома. Отойди от двери.

Закрыв глаза, она повернулась лицом к двери и — Миль это почувствовала — ПОСМОТРЕЛА В ФОЙЕ. Удовлетворённо кивнула, открыла глаза:

— Никого нет. Можем идти. Но теперь нам с тобой придётся быть ЕЩЁ осторожнее. Сам он никогда не занимался новобранцами. Или он тут был случайно, или пришёл посмотреть специально на тебя. Но знаешь… Я в такие случайности не верю.

«Почему он вообще смог войти в Центр? Разве здесь нет твоих заклинаний?»

— Есть, конечно, — улыбнулась бабушка. — Но эти заклинания как, кстати, и твой амулет, защищают тебя только от злых намерений и злонамеренных чар… по которым он, конечно, великий спец, но сегодня, видимо, явился просто взглянуть на тебя. Иначе бы он не вошёл.

«Ты узнала его по голосу?»

— Да, узнала. Трудно было бы не узнать… Так, стирай всё и пошли.

На крылечке одиноко прохаживался Иван Иваныч. Мария Семёновна протянула ему руку:

— Спасибо за всё, Иван. Вы правы — Миль больше не сможет посещать ваши занятия. Но вам будут всегда рады в нашем доме, так что — милости просим. Всего вам доброго.

— Спасибо за приглашение. А… где же рисунки? Неужели…

— Да, пришлось.

— Как жаль.

— До свидания, Иван.

— До свидания.

Миль сделала ему на прощанье пальчиками, он помахал рукой. Всю дорогу домой она думала — неужели нельзя как-то раскодировать рисунок? Дома первым делом спросила об этом у бабушки. Причём сделала это не так, как всегда — зря, что ли, голову ломала? Положила перед бабулей блокнот — та отмахнулась:

— Минутку обожди, ладно?

Миль покладисто кивнула и провела над чистой страницей ладонью. Страница покрылась надписью. Бабушка, моргнув, прочитала:

«Да хоть час. Я только хотела тебе это показать».

Следующее движение ладонью стёрло эти фразы, и Мария Семёновна теперь, простите, пялилась на пустой лист. Недолго. После чего посмотрела на внучку. Спросила:

— Наверное, очень трудно было уничтожать те рисунки, да? — Миль покивала. — Прости меня, пожалуйста, мне тоже было их жаль, они были… особенно хороши. Такие светлые, душевные… Прости, ладно?

Миль понимала. Потянулась к блокноту:

«Не винись. Им всё равно было не уцелеть». — И тут же очистила лист. Бабушка этот листок ухватила и вырвала его из блока. Положила поодаль. Сходила и принесла другой блокнот, совсем новенький. Положила его ещё дальше от старого и от вырванного листка. Пошевелила пальцами. Тряхнула кистями. Пробормотала:

— Ну те-с, посмотрим… — и, опустив руки к столу, провела ими по воздуху сначала над новым блокнотом, потом — над старым, а напоследок — над отделённым листком.

Миль, наблюдавшая внимательнейше, заметила, что от листка её руки едва не отбросило.

— Ага, — сказала бабушка. — Видела, да? Фонит, как я и думала. Сумеешь повторить?

Миль фыркнула. Встала с другой стороны от стола и воспроизвела бабушкины манипуляции. Новый блокнотик вёл себя смирно. Над старым воздух был слегка наэлектризован. А над листом чувствовалось некое сопротивление, он отталкивал ладонь, как при игре с магнитами отталкиваются одинаковые полюсы.

Она вопросительно посмотрела на бабушку. Та ответила:

— Любое воздействие оставляет следы, видимые или невидимые. Ты можешь стереть надпись, но приложенная сила изменяет структуру вещества, вещество это помнит. Ведающий человек сумеет спросить и получит ответ. С помощью своего умения ты можешь писать и рисовать на чём угодно, а потом стереть всё. Но останется след. Отпечаток. По нему можно многое узнать о том, кто его оставил. Но этому надо учиться, — бабушка легонько нажала на кончик внучкиного носика, — кнопочка моя. А листок всё равно придётся сжечь, как и рисунки… Эй, ты здесь? Я к тебе обращаюсь!

Миль кивнула, подняв пальчик и глядя в сторону. Взглянула на бабушку — а в глазёнках пляшут бесенята. И вдруг, развернувшись, мазнула рукой воздух, будто по стеклу провела… Вслед за её ладонью протянулись прямо в воздухе крупные радужные буквы:

НА ЧЁМ УГОДНО? — и сами медленно угасли. Миль запрыгала, хлопая в ладошки, потискала бабушку и опять взмахнула рукой:

БА, Я МОЛОДЕЦ? ТЕПЕРЬ МНЕ НЕ НАДО ПИСАТЬ НА БУМАГЕ!

— Молодец, — пролепетала бабушка. — Девочка моя, ты меня пугаешь… а без бумаги всё равно не обойтись.

ПОЧЕМУ? — эти буквы оказались чёрными. Бабушка покачала головой, тревожно следя за внучкой:

— Сядь и постарайся успокоиться. Кому сказала! Помнишь, что я рассказывала о взрывном развитии? Так вот — у тебя эйфория! Первый признак!

НЕТ! — пританцовывала и подпрыгивала Миль.

— Докажи! Уйми восторг и прекрати фонтанировать! Второй признак — фокусы, следующие один за другим, каждый последующий сложнее предыдущего! Третьим будет неповиновение и полный пофигизм. А потом тебя понесёт так, что ты уже ничего не сможешь контролировать и начнёшь творить такие чудеса, что от этого дома ничего не останется — кроме воронки на пол-района, не говоря уже о людях.

Миль дышала глубоко и часто, голова приятно кружилась, веселье подкатывало бурлящей волной… В воздухе сверкали искорки — целая метель, застилающая весь мир, так здорово!

— Слушай мой голос, Миль. Я хочу, чтобы ты уцелела! Задержи дыхание. И медленно выдохни. Ещё раз. Представь, что ты смотришь на воду — большое прохладное озеро, спокойное, гладкое, вода в нём прохладная, зелёная, тяжёлая… Вдо-о-ох… Вы-ы-ыдох… Вдо-ох… задержи… Вы-ы-дох… Сердце бьётся медленнее, спокойнее, голова тяжёлая, веки опускаются… Вдох… выдох…

Миль чувствовала, что бабушка поднимает её на руки, покачивает, дует в лоб…

— Вот и хорошо, вот и умница, — напевала бабушка. — А теперь спи, детка моя могучая…

Лечиться будем

Миль открыла глаза. В окно вливался свет, чирикали в кроне дерева птицы, шелестела молодая листва. Бабушка дремала, привалившись к спинке дивана, на котором спала Миль. Стоило ей пошевелиться, и бабушка открыла глаза. Беспокойная ночь оставила на её лице тени и бледность, но вот она улыбнулась, наклонилась поцеловать внучку…

— Как дела? — спросила она тихо, всматриваясь в лицо девочки. Миль протянула ладошки, коснулась бабушкиного лба, век, провела пальчиками по щекам… И довольно улыбнулась — на бабулино лицо вернулись краски, заблестели глаза, разгладились морщинки…

Небрежно махнув рукой, высветила в воздухе надпись:

СПАСИБО, ТВОИМИ МОЛИТВАМИ ВСЁ ХОРОШО.

Бабушка ахнула, прикрыла рот руками.

— А я-то надеялась… Ты так меня напугала…

Я ВСЁ ПОМНЮ. НО ПОЧЕМУ Я ДОЛЖНА ОТКАЗЫВАТЬСЯ ОТ ТОГО, ЧЕМУ НАУЧИЛАСЬ?

— Не отказывайся. Но воздерживайся от частого использования — нагрузка слишком велика для твоих семи лет, пожалей себя… Или меня, если себя не жаль.

«Почему?» — подняла бровки девочка. Предъявила бабушке палец и, шевельнув этим пальцем, вызвала к жизни играющую радугой надпись:

С КАЖДЫМ РАЗОМ ЭТО ПОЛУЧАЕТСЯ ВСЁ ЛЕГЧЕ. А чтобы надпись исчезла, лишь повела бровью.

— По той же причине, по которой, к примеру, я пользуюсь спичками вместо собственного огня. А ещё — каждое применение оставляет след. От квартиры уже и так здорово фонит. Однажды фон станет настолько велик, что возникнет аномальная зона. Начнутся непредсказуемые искажения реальности. Знаешь, что это такое? А это когда ты садишься на унитаз, а он тебе откусывает, сколько успеет.

Миль вытаращила глаза — ПРАВДА?!!

— Ну, сама я ничего подобного не видела, но в справочниках такие случаи описаны. Давай не будем проверять на себе? Договорились?

НУ, БА, НУ, ОСТАВЬ МНЕ ХОТЬ ПРАВО ПИСАТЬ ВОТ ТАК. И показала бабушке ладошку, на которой светились буквы: Я МОГУ ИСПОЛЬЗОВАТЬ СВОЮ КОЖУ, ТОГДА ВЕСЬ ФОН ОСТАНЕТСЯ ПРИ МНЕ.

— И станешь ходячей аномалией. Хотя ты и так — аномалия. Как «почему»?! А у кого ещё есть такая девочка? — Бабушка пощекотала ей шею. — С такими ручками? — пощекотала подмышки. — С такими рёбрышками? — Миль фыркала и извивалась, слабо отбиваясь. — А с такими ножками?

И тут Миль пискнула. Обе замерли.

— Повтори, — потребовала бабушка. — Или ещё пощекотать?

Миль пискнула снова. За последние годы это были первые звуки, которые ей удалось издать.

— Сегодня выходной, — объявила бабушка, — но завтра же мы идём к доктору.

Визит к специалисту порадовал бабушку. Миль хождения по процедурам, просвечивания и прослушивания достали ещё в раннем детстве, в том, до интерната, но бабушка очень надеялась, что внучка когда-нибудь заговорит, и Миль терпела ежедневные упражнения, полоскания, какие-то новейшие методы, последние достижения — бабушка требовала, чтобы для её девочки было сделано всё, что можно. В клиниках и санаториях она провела всё лето, но, как в стихотворной сказке про брадобрея, оказалось, что «стрижка только началась»… С началом учебного года Миль начала посещать занятия по месту лечения — учителя приходили и занимались с несколькими маленькими пациентами по отдельной программе для каждого ученика, потому что дети были разных возрастов. Миль занималась со средним и старшим классами. Всю эту «Географию», «Биологию», «Литературу» она читала круглые сутки и на ночь глядя просто, чтобы отвлечься от грустной больничной действительности, интереснее и занимательнее была «История», влёт шли немецкий и английский, тем более, что от неё не могли потребовать разговорной речи, а только её перевод; на что всерьёз уходило время, так на физику, химию, да математику с геометрией. Рисование и черчение Миль вообще обожала. Вне её внимания осталась астрономия — потому, что её изучали в последнем классе, а среди пациентов не нашлось школьников старше восьмого класса. Ну, как «вне внимания» — Миль попросила учебник и прочитала его, задала физику несколько вопросов (он уже знал маленькую ученицу и не был удивлён) и оставила другие непонятности на будущее. Кто-то подкинул ей детективы и фантастику отечественного производства, потом попали переводные издания и ей это чтиво настолько понравилось, что учёбе пришлось потесниться — и никто Миль не упрекнул в нерадивости, потому что приходящим педагогам было не того, у них и без больничных учеников забот хватало. Перед ними и так в конце года маячил вопрос — по какому классу аттестовать Миль, настолько неровными были её знания, а требовать большего от неё никто просто не смел: семилетний ребёнок порой выполнял домашние задания, вытирая капавшие на тетрадь слёзы — процедуры бывали болезненными — но ни разу Миль не попросила обезболивания. Уроки же её от боли отвлекали.

Бабушка всё это время находилась поблизости, правдами и неправдами устраиваясь на работу туда же, куда поступала на лечение Миль. А если не удавалось устроиться, она просто сидела в приёмном покое днём и ночью с пряжей и спицами, с книгой и просто так. Уходила ненадолго в город и возвращалась с покупками, иногда с ней отпускали погулять и внучку.

Сколько раз хотела Миль всё бросить! От боли и прочих неприятных аспектов лечения она потеряла в весе, потому что пропал аппетит. Часто она плакала тайком, не от боли, а оттого, что ненавидела такую жизнь. И оттого, что вокруг было слишком много чужой боли. Она перестала улыбаться, не говоря уж о смехе. И Марии Семёновне стоило чудовищных усилий, чтобы совладать с собой и не забрать внучку из очередного медучереждения.

Результатом этих жертв стал голос. К Новому году удалось добиться его стабильного звучания, Миль могла — совсем негромко — смеяться и плакать, даже немножко петь. Худо-бедно, но связки заработали. С языком же пока ничего не получалось, он оставался почти неподвижным. О речи, таким образом, оставалось только мечтать. Следующие полгода ушли на закрепление достигнутого, разработку связок до исчезновения боли, и всё же иногда горло перехватывало так, что о звуке даже думать было больно. Справляться с этим пришлось учиться отдельно…

Старенький профессор-фонолог, выписывая Миль, наказал ежедневно работать дома по привычной схеме, каждый квартал посещать местного специалиста для контроля, «а через полгодика добро пожаловать на обследование и поддерживающий курс лечения, потому что всё ещё есть надежда.» Кроме того, следовало избегать простуд, волнений, исключить мороженое и почему-то семечки.

Миль сидела и кивала, как заведённая. И пообещала себе, что ни за что сюда не вернётся. Начхать, проживёт без речи.

С этой решимостью она вместе с бабушкой покинула осточертевшие пределы лечилища.

Опять дома

Стояло лето. Там, где её лечили, лето было тоже, но для Миль то была другая жизнь, где не имело значения наличие времён года — независимо от них там всегда царило время лечения и страданий, расписанное по часам. Она даже отказалась там отмечать день рождения. Вместо неба там был потолок, вместо солнца — лампы дневного света, холодные и безжизненные. И никакие прогулки в прилегающем парке не могли этого исправить: всё равно это был только побег, даже если тебя водили на прогулку в город. Новый год там тоже выглядел настолько натужным и искусственным, что лучше бы его не устраивали вовсе. Миль не могла там даже смотреть телевизор в холле. Поначалу даже читать не могла, потом втянулась и в учёбу, и в чтение. После процедур приходила в палату и лежала, закрыв глаза, чтобы думали, что она спит. Приходила бабушка, сидела рядом. Но и её словно не было. Наверное, это всё от медикаментов. Только спустя месяц Миль смогла заставить себя вернуться к реальности — ради бабушки. Брала её за руку, прислонялась к ней, обнимала. Чтобы бабушке не было так одиноко.

Мучило, что нельзя было рисовать. Что писать приходилось исключительно на бумаге. Что нельзя никому помочь, а вокруг так много страдающих людей. Что внутри бродила сила, которой нельзя было давать выхода. Что всегда вокруг кто-то был. Что постоянно где-нибудь жужжали механизмы и бубнили голоса. Доставали шаркающие шаги, фигуры в пижамах и халатах. Запахи в процедурных. Запахи в палатах. Запахи в коридорах. Не говоря уже о запахах в туалетах. И еда, которую есть невозможно, потому что это невыполнимо. Миль заталкивала в себя что-нибудь, преимущественно жидкое, понимая, что иначе будет хуже.

И ведь ничего особенно страшного с ней там не делали. И бабуля была рядом — а другие дети лежали одни и жили себе вполне весело.

Она почти не осознала дорогу. Просто вот была клиника — а вот родная прихожая. Она разулась, уронила на пол сумку, прошла в свою комнату, легла на диван… а когда проснулась, то увидела: она — дома. Тишина. И ни-ко-го вокруг нет. За открытым окном дышит лето. Она ещё полежала, а потом поднялась, поправила постель. Удивилась: не помнила, чтобы раздевалась. Значит, бабушка её раздела. Повела носом — в доме пахло едой. В желудке сейчас же засосало.

Как была, в майке и трусиках, прошлёпала на кухню. Бабушка повернулась и посмотрела на внучку. Родная, милая, хорошая бабуля… Миль подошла и прижалась к ней. И руки бабушки, как два тёплых крыла, укрыли её.

— Руки моем и садимся обедать, — постановила бабушка, что и было выполнено без промедлений. А потом она услышала:

— А давай ты будешь спать в постели? — оказывается, она опять заснула, прямо за столом.

И ещё два дня Миль спала с перерывом на обед. Бабушка не возражала — она, если честно, без слёз смотреть не могла на отощавшую внучку, которая ещё, к тому же, и сильно вытянулась. Потому Миль дрыхла, сколько влезет, а влезло немало, дня на три, если не поболе.

И только после этого поняла: жизнь продолжается. О чём и известила бабушку, рискуя навлечь на себя её неудовольствие. Извещение проплыло по воздуху, изящно обернулось вокруг сдвинувшей брови бабушки и растаяло.

— Что опять за фокусы?!.. — возмутилась бабушка… и замолчала: вслед за первым феноменом к ней подплыл другой — заверение в любви в виде алого пульсирующего сердечка. Сердечко превратилось в воздушный поцелуй, который, как Мария Семёновна ни отмахивалась от него, юркнул между её руками и приник к щеке. Повернувшись к зеркалу, бабушка, ахнув, попыталась стереть его с лица, но у неё ничего не вышло. Негромкое хихиканье, донёсшееся из коридора, выдало шалунью с головой, и бабушкино возмущение растаяло: как ни старалась она сохранить на лице сердитое выражение, Миль ей не поверила. Но поцелуйчик стёрла.

— Что ты творишь, я тебя спрашиваю?! — негодовала бабушка, и получила ответ на ладошке:

«Поправляю аномальный фон нашей квартиры, а то он за год как-то повыветрился». — Миль, сердечко моё… — начала бабушка, но внучка пальчиком прикрыла ей рот, чмокнула в щёку и вывесила посреди комнаты надпись:

«Не пугай меня зубастым унитазом. И пусть только Игрок обозначится — ещё поглядим, чьи козыри пики».

— А с чего это, интересно, мы такие смелые?

«А ты проверь, насколько повысился фон от моих последних сообщений. Я подожду. Проверила?»

Мария Семёновна проверяла снова и снова. Фон был самый заурядный, поубавился даже тот, который был прежде.

— Впечатление такое, что тут живём не мы с тобой, а вполне себе обычные люди. Как ты это делаешь?

Миль пожала плечом:

«Это ведь моя сила. Я эту энергию выделяю, я же её втягиваю обратно. И твою могу. Думаю, можешь и ты. Вопрос — может ли Игрок».

Мария Семёновна внимательно вгляделась в свою внучку и подумала, что минувший год дался, видимо, девочке тяжелее, чем казалось. И повзрослела она не на год.

— Миль… — начала бабушка. — Там, в клинике…

«Мне постоянно приходилось сдерживать себя. И защищаться от всего, что давило со всех сторон. На мне теперь наросла такая… кожура. Ты сказала — каждый учится сам. Я училась. Знаешь, что я там поняла: нельзя помочь всем, не хватит меня на всех. А если пытаешься одному — очень скоро он перестаёт бороться сам и начинает ждать только твоей помощи, они это чувствуют, присасываются. Я научилась от них закрываться, прятаться. Притворяться, что меня вообще нет. Что я — камень. Пустое место. Ну, ты, наверное, сама знаешь».

Бабушка смотрела молча. Долго. Попыталась сказать что-то, но смогла не сразу. Губы её подрагивали.

Миль взмахнула рукой, стирая надпись и вывешивая новую, и, предоставив бабушке читать, подошла и обняла её.

«Да брось, бабуль, не плачь, мы это переживём. Раз всё это было — значит, оно было необходимо. Зато я такому научилась! И потом: всё, как ты тогда сказала — я от этого не умерла. А раз оно меня не убило, значит, сделало сильнее. Да ещё как!»

— Это не я сказала, это Ницше сказал, — ровным голосом, несмотря на слёзы, поправила бабушка.

Миль, не глядя, махнула рукой:

«Да всё равно, кто. Только давай мы туда больше не поедем, хорошо?»

На сколько бы, как казалось бабушке, ни повзрослела Миль, по двору она носилась, как все. И домой было не загнать, и с царапинами являлась, и одежду не берегла, и не было такого забора в округе, на котором бы она не побывала. А уж ежели случалась гроза, то, извините, сидите дома сами — я тебя, бабушка, предупреждала. Зато окрепла, загорела и выглядела довольной и весёлой. Ещё бы — лето стояло ясное-прекрасное, компания во дворе подобралась дружная, дни катились как под горку — радостно, кувырком, а вечерами, заслонив окна, они с бабушкой БАЛОВАЛИСЬ.

А что прикажете делать — читать надоело, рисовать нельзя, по телевизору смотреть нечего, не в «дурачка» же с бабушкой резаться, в самом-то деле. Тем более, что и карты в их с бабулей руках вели себя непредсказуемо, откуда-то брались и брались козыри, короли подмигивали дамам, дамы строили глазки валетам, валеты бросали взгляды на играющих, простые карты как хотели, меняли масть и номинал…

Порой, запасшись вкусненьким, зажигали свечи, забирались на диван и, обложившись книгами, читали друг дружке стихи. Или устраивали вечер танцев: бабушка учила внучку вальсу и танго, или Миль надевала то, розовое и воздушное, расставленное бабушкой для таких вечеров платьице, и танцевала для бабушки, подмурлыкивая пластинке со «Щелкунчиком»…

По очереди изобретали из обычного набора продуктов что-нибудь эдакое, и требовалось угадать ингредиенты. Бабушка регулярно уличала внучку в мухлёже, потому что по условиям договора запрещалось использование особых возможностей — что не мешало обеим уплетать спорное угощение до последней крошки.

Хорошо, в общем, проводили время.

А когда впереди замаячил сентябрь, бабушка отнесла документы Миль в соседнюю школу, в ту самую, в которой их отказались принять пару лет назад. Теперь у директора не было ни единого шанса отказать: имелись все врачебные рекомендации, предписания, направление и аттестат за пятый класс — с отметками от «хорошо» до «отлично».

«Ба, а как же насчёт «не высовывайся» и «будь, как все»? Ведь не бывает восьмилетних шестиклассниц?»

— А ты хочешь скучать на уроках во втором? Кстати, в какую подгруппу тебя записать — в немецкую или английскую? Ладно, не робей. Конечно, попервости тебе придётся им что-то доказывать, но драк, я надеюсь, ты больше не допустишь?

Миль криво улыбнулась.

«Ничего не выйдет, им со мной драться будет стыдно. Это с ровесниками — запросто было бы. А как будет с физрой?»

— Учителя очень не любят таких сокращений, изволь исключить их… — и тут бабушка поняла, что Миль её просто поддевает. — Да, с физкультурой надо решать. Программу шестого по «физре», — выделила она, — ты точно не потянешь. А ходить на уроки к второклашкам… М-да… сделать тебе освобождение?

«Сделай мне «библиотечный час», я об этом в клинике от ребят слышала».

— Постараюсь.

Первый раз в шестой класс

Школа находилась рядом — перейти через дорогу, в середине соседнего двора. Бабушка потому и обратилась в прошлый раз в эту школу, что она была ближайшая.

Вместе с бабушкой они сходили познакомиться со зданием и учителями, и Миль изо всех сил вела себя идеально и постаралась произвести хорошее впечатление. В целом было похоже, что это ей удалось, не считая директора школы, отказавшего им в первый раз: во-первых, никакой начальник не любит, когда что-то решают через его голову — а так и получилось, школу обязали принять нестандартного ребёнка, да ещё аттестованного экстерном, создавай теперь для него особые условия! — и особенно, когда этот начальник — мужчина: как же, вторглись на его территорию. Во-вторых, никто не любит признавать своих ошибок — навязанный ребёнок оказался вовсе не ущербным, как директор дал понять в их первую встречу, а вроде бы как бы даже совсем напротив. И, в-третьих, обидевший всегда испытывает в глубине души чувство вины перед пострадавшим — и за это его, как ни странно, ненавидит. Тем сильнее ненавидит, чем несправедливей нанесённая обида. И уж куда как хорошо, когда обидчик — взрослый, сильный мужик при должности, а потерпевший — маленькая больная девочка.

В общем, посмотрели они с бабушкой на директора, переглянулись и вздохнули. С него ведь станется невзлюбить и регулярно отыгрываться.

— Ладно, — утешила бабушка, — Бог не выдаст, свинья не съест. Зато мы с учителями познакомились и школу посмотрели. Ты запомнила, где туалет, столовая и… эй, ты чего? — Миль тихо смеялась, заливаясь маленьким колокольчиком: сравнение со свиньёй, а точнее, с кабаном, шло директору один в один, он был высокий, жирный, с маленькими глазками, выглядывающими из-под крутого лба, начинавшегося от редких бровок и заканчивавшегося на шее — лыс был, короче, безупречно и сияюще. Имел манеру, вставая из-за начальственного полированного стола, наклоняться и нависать над собеседником, опираясь о столешницу кулаками. Подобно упомянутому животному, не был обделён и умом — кабан, как известно, зверь далеко неглупый.

Продолжая хихикать, протянула бабушке ладонь, по которой бежали слова:

«Уж этому Бог точно не выдаст. Неужели ты во мне сомневаешься? Всё будет хорошо, вот увидишь!»

И Мария Семёновна поверила — да, будет. Повеселела и предложила:

— А пошли по городу погуляем? Форму тебе выберем, портфельчик, в кафешку зайдём!

И они пошли гулять. Школьные базары торговали весь август, но народу не убавлялось. Всякую мелочь вроде канцелярии можно было найти и поближе к дому, а с формой вышла незадача: не нравилась Миль ткань, коричневая шерсть, из которой шились школьные платьица. Всё время она казалась ей колючей.

— Возьмём другую ткань и сошьём сами, — решила бабушка. — Почему ты должна мучиться, раз тебе колет?

— Подумаешь, какая принцесса, колет ей! — фыркнула продавщица, вешая на место очередное примеренное платье. — Никому не колет, а ей колет! Между прочим, в школе могут быть нарекания по поводу неположенного материала.

— Возможно, — спокойно ответила бабуля. — Но это не ваше, девушка, дело.

И вместо портфеля они купили спортивную сумку с ремнём, чтобы носить её через плечо.

— Учебники ты таскать не будешь, только тетради. У них кабинетная система, учебники хранятся в каждом классе…

Похоже было, что бабушке самой страшно нравилось делать эти покупки. Миль снисходительно позволяла ей выбирать линейки и ручки, обложки для учебников, бантики и гольфики. Накупили столько, что едва донесли всё это до дому. Несколько следующих дней бабушка увлечённо шила платье и два фартучка, чёрный и белый. И очень беспокоилась, чтобы не испортилась погода к первому сентября. Потом вдруг всполошилась, что у них нет цветов, и понеслась на рынок выбирать букет. Выбрала шикарные гладиолусы, каждый день меняла им воду в вазе…

На торжественную линейку они явились, конечно же, вместе. Миль с бантом больше головы, в белом передничке и белых гольфах едва виднелась из-за огромного букета малиновых гладиолусов, издали казалось — идёт букет на тонких ножках. При подходе к школе перестроились: впереди пошла бабушка, Миль — за ней, не то её затолкали бы в толпе возбуждённых ребят и их родителей, заполнивших широкий школьный двор. Солидные старшеклассники приветствовали друг друга ломким баском, хлопали подходивших приятелей по пиджачным плечам и спинам, жали протянутые ладони; старшеклассницы с завитыми локонами и бантами походили на больших кукол, почти так же хлопая подкрашенными ресницами, и воланчатые лямочки нарядных передников очень красиво лежали у них на созревшей груди… Ребята помладше носились без стеснения — им не надо было строить из себя взрослых парней и девушек, они могли себе позволить просто радоваться. Младшие школьники кучковались возле своих учительниц. Всюду мелькали белые фартучки и банты вперемешку с цветами и воздушными шариками.

Бабушка спросила у пробегавшего мальчика, где найти шестой «В». Мальчишка, пропустивший вопрос мимо ушей, махнул рукой в сторону крыльца:

— Первоклашки — там! — и исчез.

…Когда они нашли, наконец, свой шестой «В», линейка уже началась, пришлось молча пристроиться рядом и дождаться конца. Девочка, возле которой они стояли, долго косилась на них, потом прошептала:

— Ваши все вон там!

— Спасибо, — шепнула ей Мария Семёновна. — Мы уже знаем!

После линейки все принялись фотографироваться. Миль ещё раз попытались сплавить к первоклашкам, но тут уж Мария Семёновна поставила свою внучку прямо по центру первого ряда построившихся на ступеньках крыльца двенадцатилеток и заявила:

— Ничего не выйдет. Эта девочка будет учиться с вами. Где ваш педагог? — обсуждавшая что-то с фотографом стройная молодая учительница в элегантном сером костюмчике обернулась, сверкнув дымчатыми стёклышками очков, подбежала, звонко цокая высокими каблучками, и затарахтела на ходу:

— Да-да-да! Простите, совсем забыла! Ребята, ребята! Такая удивительная ситуация — эта манькая девочка с сегодняшнего дня действительно ваша одноклассница! Я видела её аттестат — там только хорошие оценки! Ещё один нюанс… — но тут её перебила бабушка.

— Извините, давайте мы сами, вы позволите, Лидия Сергеевна?

— А… Ну хорошо, пожалуйста, — сдалась учительница, поглядывая то на ребят, то на новенькую ученицу.

— Её зовут Мила. Милочка долго болела, лежала в больнице, там было очень скучно, много лишнего времени, поэтому она всё время читала и училась, а когда проверили её знания, оказалось, что она прочитала все учебники, какие были под рукой, тогда её стали навещать учителя и учили, учили… Пока её не выписали из больницы. Поэтому ей пришлось учиться очень хорошо: ведь нельзя было ни бегать, ни гулять, ни болтать с подружками. Оставалось только заниматься. Ну, так получилось, понимаете? Не сидеть же ей теперь во втором классе и по новой учить таблицу умножения?

Шестиклассники молча разглядывали Миль. Миль, в свою очередь, разглядывала их.

— А чего она всё молчит-то? Немая, что ли? — хохотнул кто-то из мальчишек во втором ряду.

Бабушка повернулась к нему, кивнула:

— Именно. Мила немая. Она не может говорить, но прекрасно вас слышит. Доктора сделали всё, что могли, но они не волшебники. Отвечать вам она может письменно. Ну, я надеюсь, Мила вам не помешает, и вы не станете обижать мою внучку?

— Такую малявку? — удивился тот же голос. — Да пусть учится, если сможет. Но если нечаянно затопчут, пусть мамочке не жалуется!

И засмеялся беззаботно. Класс его нестройно поддержал.

— Не мамочке! — повысила голос бабушка, перекрывая смех. — Мне. У Милы нет родителей. — Смех смолк. — Но есть характер. И, я повторюсь, надеюсь, вы уживётесь. Лидия Сергеевна, прошу вас…

— Так, ребята, сейчас все зайдите в вестибюль, там вывешено расписание на первую неделю! Потом подойдите ко мне те, у кого дома нет учебников для шестого класса, мы запишем вас в школьную библиотеку, вам выдадут недостающие…

В школе всё ещё заметно пахло краской, лаком. Блестели, как мокрые, крашеные деревянные полы. Во всех классах на учительских столах стояли цветы. День был как бы не совсем рабочий, это давало право вести себя немножко несерьёзно, учителя шутили, дети шалили, никто ни на кого не сердился, по школьной связи крутили музыку.

Шестой «В» занял свой кабинет (за каждым классом закреплялся кабинет его классного руководителя, который украшали к праздникам, в нём проводились классные и родительские собрания, его дежурные драили после уроков и его же генералили всем классом по санитарным дням раз в четверть), чтобы решить, кто с кем и за какой партой будет сидеть, назначить дежурных, выбрать старосту, редколлегию… Это называлось — классный час.

Миль, как самой маленькой, отвели место за первой партой (партами по традиции назывались столы в комплекте со стульями), и оттуда она весь классный час, развернувшись, с интересом наблюдала, как каждый старается отвертеться от назначения на любую предложенную должность. Ей никто ничего не предлагал, и хорошо. Ближе к концу урока она приустала, отвернулась к окну и тут обнаружила, что и за ней тоже наблюдают: сосед по парте, тот самый, что так неловко пошутил, посматривал на неё, когда она этого не видела.

Подняв брови, Миль кивнула ему снизу вверх — что? Он наклонился и шепнул:

— Извини за глупую шутку… про твоих родителей.

Миль махнула рукой — да ладно. Но он смотрел серьёзно, виновато, и она полезла в кармашек за маленьким блокнотом с карандашиком на цепочке, и написала: «Это было давно. Я привыкла».

— А я до сих пор не могу… У тебя хоть бабушка есть, это здорово.

Миль растерялась и спросила:

«А где же ты живёшь?»

Тот хмыкнул:

— В детдоме, где же ещё. Наших тут половина, потому что эта школа к нашему детдому ближе всего, в половине квартала. Ты что, не знала, что ли?

«Не знала», — качнула головой Миль, и только теперь сообразила, почему ей кажутся такими похожими вон те девочки: у них одинаковые стрижки — каре, одна модель на всех девочек, и школьные платья только размерами отличаются. И то ли кажется теперь, после сказанного, то ли и в самом деле есть в их глазах что-то общее, особенно выраженное в мальчишечьих взглядах. Да ну, не может быть, это ты себе уже навнушала…

Она торопливо опустила глаза, пряча подкатившую жалость. Если всё читанное ею правда… да если хоть треть — правда… то при всём уважении к правительству, содержащему этих детей, её жалость имела право на существование. Вон, пожалуйста — одни эти дурацкие типовые причёски о многом говорят. И взглядов таких у счастливых ребят не встречается.

А ведь её саму от детдома отделяет только бабуля. Случись с ней что — и Миль сделают такую же бездарную стрижку, и никто уже не спросит, а не колет ли ей платье…

Несмотря на отказ от его услуг, сосед по парте повадился провожать Миль из школы. Плёлся позади них с бабушкой шагах в пяти до самого подъезда, потом проходил мимо с независимым видом и следовал дальше, до своего детдома. Он бы и утром за ней заходил, но был связан режимом, выйти раньше никак не успевал. Звали его Серёгой, учился он средне — скорее, чтобы не быть среди первых, с них всегда спрос больше. И он, если пробегает и не сделает уроки, не стеснялся списывать у своей маленькой соседки. Ему единственному она это позволяла. Прочим желающим однажды твёрдо объяснила, чтобы и не надеялись. А когда они решили как-то, что её саму можно и не особо спрашивать, и, подкараулив в подвале, где размещалась раздевалка, вытрясли её сумку, то ничего там не нашли — тетрадки оказались пусты, как новые. Удивились, конечно, но на уроке злорадно переглядывались, ожидая, что вот сейчас Миль сдаст пустую тетрадь и наконец-то получит «единицу»… Разумеется, они были разочарованы и злы, фокус был им

продемонстрирован ещё трижды, а потом они напоролись на внимание Сергея, хотя Миль просила его не вмешиваться — ей было очень весело видеть их недоумение. Серёга объяснил, что ребята уже здорово задеты, и Миль может пострадать. Не объяснять же ему, что никто ей ничего плохого не сделает, и не потому, что она для их злости ростом маловата.

Объяснения Серёги подействовали. Пацаны отстали. Но теперь на Миль стали коситься девочки. Уразумев, что они ревнуют к ней такого большого мальчика, Миль слегка обалдела: ведь в таком возрасте разница в четыре-пять лет это почти пропасть. Сергей, узнав о проделках одноклассниц, слегка смутился, но взял на себя переговоры с девчонками. А Миль сказал, что она напоминает ему сестрёнку.

И всё же подвал ещё не раз стал свидетелем девчачьих разборок — некоторым людям не нужно никаких особых причин, чтобы сорвать на ком-то зло. А тут такой повод — новенькая попала в центр внимания, когда там привыкла находиться местная «королева». Миль с сожалением вспомнила Линку и данное бабушке слово никого не обижать, а потом вспомнила, как жалко было ей эту самую побитую Линку после, как было стыдно, что так отлупила и без того несчастную девчонку… и признала, что бабушка опять права.

Здешнюю «королеву» звали Ольга Никитина, и красотой она не поражала: широко расставленные голубые глазки смотрели зло из-под прикрытого косой светлой чёлкой выпуклого лба, широкая переносица переходила в высоко посаженный короткий нос с как бы всегда раздутыми ноздрями, под прямой линией небольшого пухлого рта, отделённый ямкой, сглаженно круглел маленький подбородок, округлые щёки завершали овал лица. Если бы не это всегдашнее выражение злобы, её лицо не казалось бы отталкивающим. Но Ольга всегда смотрела если не зло, то сонно. Миль постоянно хотелось её ударить, потому что та постоянно кого-нибудь терроризировала. Не в силах добраться до новенькой, Никитина портила её вещи — то курточку истопчет, то в сапожки написает, то сиденье чем-нибудь измажет. Могла обозвать Миль, начеркать на доске гадость, уничтожить тетрадку, сочинить и прокричать дразнилку. Миль было наплевать. До дому недалеко, хоть в тапочках, да добежишь. Другим перепадало круче. А от её спокойствия Ольга

злилась куда больше, вот Миль и отказалась отвечать на её нападки.

И куда-то пропала жалость, испытанная в первый день учёбы. Жалеть этих детей можно было только в теории. А здесь царил естественный отбор.

И у Ольги Никитиной не было шансов на внимание со стороны Серёги, несмотря на её успехи в спорте и учёбе. Поэтому она не оставляла таких шансов и другим, более красивым девочкам. Уяснив это, Миль попыталась оценить Серёгу на предмет привлекательности, и нашла, что девчонки, пожалуй, правы, проявляя к нему интерес: хорошего для своих лет роста, неглупый, нормально развитый, с чёткой позицией в жизни, даже симпатичный, — что девочки, пока не поумнеют, в мужчинах ценят. Бабушка же ей объяснила, что четыре года разницы перестанут быть препятствием, когда оба повзрослеют. Но вот не ёкнуло у Миль сердечко ни сразу, ни позже, а значит, как бы ни было лестно внимание парнишки, будет честно не морочить ему голову. Тем более что изучать эту науку не хотелось совершенно. Больше бы пригодилось искусство отшивать. И лучше бы он оставался ей другом…

— Знаешь, мужчины оставляют дружбу себе, а женщинам отводят другую роль, — вздохнула бабушка. — Не верю я в такую дружбу, она природой не предусмотрена.

«Будет совсем невмоготу, сплету «отразику», — решила Миль, а бабушка поправила:

— Тут больше подойдёт отворот, но будем надеяться, что до этого не дойдёт.

Зеркала

Пролетела первая четверть. Миль, подражая соседу по парте, всю четверть старалась, чтобы её оценки не превысили некую черту, за которой твёрдый хорошист рискует стать отличником, и ей это удалось, несмотря на огорчение учителей. Зато бабушка её похвалила:

— А молодец. Захочешь — всегда исправишь, а так у одноклассников хоть какое-то место для самоуважения остаётся. Ну-у, что делаем вечером? — загадочно протянула она.

И Миль радостно пискнула, вывесив через всю комнату:

«БАЛУЕМСЯ!»

БАЛОВАЛИСЬ они обычно в комнате бабушки, и Миль там очень нравилось. Нравились тяжёлые плюшевые шторы с бахромой и кисточками, туалетный столик-трюмо со всякими пузырьками, флакончиками, баночками, коробочками, которые так интересно было перебирать, открывать их крышечки и принюхиваться к обитающим внутри ароматам… Нравился большой резной шкаф глубокого красного оттенка с овальным зеркалом во всю створку, ревниво сберегающий в своих пахучих глубинах толпу бабушкиных нарядов, посверкивающих и шуршащих — это их духами наполнена была его темнота. Нравился пузатый четырёхэтажный комод под салфеточкой, украшенной «ришелье». Стоящая в уголке швейная зингеровская машинка с чугунной ступенькой но-

жного привода нравилась особо — такая же была когда-то у другой её бабушки, Тони, от которой Мильке не раз попадало за качание на этой ступеньке. Чудесные старинные книги в кожаных и коленкоровых переплётах с золочёными корешками, выстроившиеся на высоких, под потолок, стеллажах были постоянным предметом восхищения. Бабушка изредка доставала их с полок, выкладывала на круглый стол, накрытый плюшевой, тоже с бахрамой, скатертью, и бережно листала похрустывающие страницы, в некоторых книгах — желтоватые, а в других — глянцево-белые, с иллюстрациями, переложенными полупрозрачными листами кальки. В корешки этих книг были вшиты тонкие закладки, шёлковые или витые шнурочком. Миль, обожающая всё нюхать, обязательно совала в их страницы свой нос и наслаждалась тонким, пряным запахом… И удобное, мягкое кресло она тоже любила, и толстый, мохнатый ковёр с затейливым узором, устилавший пол от стены до стены, и старую лампу под красивым оранжевым абажуром, стоявшую на маленьком фигурном столике с выгнутыми ножками, и другой абажур, висящий наверху, опять же, с бахромой, похожий на даму в пышном кринолине… Но лучше всех этих добрых и милых вещей был широкий бабушкин диван, до того удобный и ласковый, что слезать с него ни за что не хотелось.

На этот раз бабушка приготовила кое-что новенькое — для внучки новенькое, разумеется. Когда занавесили шторами и прикрыли бабушкиным запретом окна, внучке было велено принести из кухни круглый цветастый поднос, на который обычно выкладывали торт, и большую кружку воды. Поднос возложили на середину стола, и бабушка медленно вылила в него воду — так, чтобы прикрыть дно.

Миль внимательно смотрела. Бабушка покосилась на неё, сдержала улыбку и, прикусив согнутый палец, задумалась:

— Мм… Пожалуй, чего-то недостаёт… А, расставь-ка свечи!

«Какие?»

— Любые!

Миль бросилась расставлять белые, они всегда имелись под рукой. Бабушка молча одобряла их расположение. Наконец кивнула:

— Достаточно. Итак… — щелчок пальцев — все свечи зажглись, и атмосфера в комнате сразу стала другой. Изменилось и лицо склонившейся над водой женщины, чьи глаза светились — или это огоньки свечей отражались в них?

Вода в подносе теперь казалась тёмной и непрозрачной, будто это и не поднос вовсе, а глубокий колодец. Женщина подула на воду — по поверхности пробежала, светлея, мелкая рябь, а когда рябь разгладилась, поверхность осветилась изнутри и стала зеркалом, отражая преобразившийся лик… бабушки? Миль, оробев, не смела шевельнуться. Но тут женщина напротив подняла на неё сияющие очи, улыбнулась… и у Миль отлегло.

— Испугалась? Не бойся, мышка-трусишка, это же я, твоя бабушка. А это, — она кивнула на сияние из подноса, — всего лишь зеркало. Но! — подняла она палец, — зеркало, конечно же, не простое. Ты можешь просто посмотреться в него. А можешь спросить. Или попросить.

«О чём?» — глазёнки у девочки распахнулись в пол-лица.

— Видела б ты себя, — усмехнулась бабушка и указала на «зеркало». — А кстати — посмотрись. Вот только не надо так глазки таращить, не то сама себя испугаешься.

Миль заглянула в «зеркало»… и улыбнулась, до того перепуганным выглядело её отражение.

— Ну, то ли дело! — одобрила бабушка. — Теперь спрашивай… ну, можно мысленно. Сказку помнишь? «Свет мой, зеркальце, скажи… Да всю правду доложи…» Что ты хочешь знать?

Миль посмотрела на бабушку… И поняла, что ни о чём не хочет спрашивать. Она покачала головой. Бабушка приподняла бровь, обошла вокруг стола, села рядом с внучкой:

— Не желаешь знать будущего? Надо же… а как насчёт настоящего?

Миль пожала плечами — да ну его!

— И никого не хочешь видеть? — лукаво прищурилась бабушка. — Никого-никого?

Миль задумалась… поверхность затуманилась… прояснилась… Миль ничего не успела увидеть — бабушка вскрикнула и дунула на воду, изображение пропало, поверхность выровнялась и вновь засияла.

Бабушка притянула внучку к себе. Миль слышала, как успокаивается её сердце.

— Ты прости меня, моя маленькая, я не хотела тебе говорить… Нет его, давно нет… Я думала, раз ты не спрашиваешь, значит, забыла… Зачем напоминать. А ты помнишь, думаешь… Ждёшь… Прости, ладно?

Миль терпеливо пережидала, когда в груди перестанет ныть. Нет. Давно нет. А ведь могла бы понять — бабушка дважды при посторонних сказала, что у Миль нет родителей. А Миль услышала только то, что хотела — что их нет здесь, рядом. Неосознанно врала себе самой, оставляла лазейку для надежды, стараясь даже не думать об этом. Прятала от себя правду. Что ж, давай, признай это: больше ждать не надо. Никогда. Некого.

Есть только бабуля, которая ни в чём не виновата, которой тоже больно. Вот кого надо пожалеть. А не себя.

И Миль погладила бабушкину руку.

«Расскажешь мне, как?»

— Я не знаю, как. Знаю лишь, что где-то в тюрьме. Неужели ты хочешь это… знать?

На краткий миг Миль позволила себе опять увидеть внутренним взором кровавую кучу дымящейся плоти, в ноздри ударил тошнотворный запах горячей крови и дерьма… Она задохнулась, выгибаясь в руках перепуганной бабушки…

И — вытолкнула это из себя, из здесь и сейчас: НЕТ!!! Этого ничего больше нет. И никогда больше не будет! И она не хочет знать, как… умер отец. Да: он умер, умер, умер, умер…

Странно: повторение уносило смысл, заодно притупляя остроту события. Боль в груди притихла, перестала грызть, словно лишилась зубов, и теперь могла только сосать сердце. Стало легче.

И Миль высветила в воздухе:

«Нет, я не хочу этого знать».

Мария Семёновна держала на руках наконец-то отдышавшуюся внучку, а та пыталась понять, сухие ли у неё штанишки, потому что это был первый приступ, закончившийся без удушья.

Оказалось — сухие. Просто вся одежда промокла от пота. Бабушка принялась переодевать Миль, лежавшую после приступа пластом, а на столе светилось позабытое «зеркало».

Что ж такое там появилось, что так испугало бабушку?

А впрочем, нет, не надо. Вон бабуля идёт, какое-то питьё несёт. Будем лечиться.

…Поставив пустую чашку на столик, бабушка закутала внучку в плед и обняла её, как большую куклу.

«Ба, ты использовала воду в подносе. Всегда так надо?»

Бабушка вздохнула:

— А я думала, ты заснёшь… Нет, не всегда. Можно смотреть хоть в пруд, хоть в речку, но ведь там вода редко бывает спокойной, а какое же тогда получится зеркало, если волны или ветер… Поэтому лучше, если жидкость заключена в сосуд… Да, практически годится любая жидкость, содержащая воду — если сумеешь с ней работать: примеси осложняют процесс… А вообще-то гораздо проще пользоваться готовым зеркалом, воду я тебе показала потому, что она почти всегда под рукой… и ещё потому, что это красиво. Ведь было красиво?

Миль согласилась — да, так загадочно и таинственно… пока она сама всё не испортила. Но всё равно, сказочная атмосфера всё ещё витала в комнате, «зеркало» продолжало слегка светиться, свечи горели ровно…

«Ба, а свечи… если на улице… или…»

Мария Семёновна фыркнула и тихонько захихикала:

— Так и знала, что спросишь! Ну люблю я свечи, ты же знаешь! Так что свечи — просто атрибут для антуража… ну, для создания обстановки. Знаешь что, ты всё-таки давай спи. Спи-спи, спи-поспи… Тише носиком сопи… — она поцеловала девочку в лобик, подула ей в глаза, дождалась, покачивая, пока они сонно закроются, а носик ровно засопит, переложила её на диван, а затем подошла к столу и тихо сказала:

— Ну что, давай показывай… нет, это не надо, покажи мне мою внучку через год… А теперь ещё через год… И что это значит? — она придавленно ахнула, стиснула кулаки. — Покажи того, кто будет с ней рядом… Ну, это хоть что-то… А вот скажи-ка… эй, куда?! — она дохнула на воду, но поверхность, стремительно темнея, погасла. Мария Семёновна оглянулась на спящую внучку. Прикрыла лицо руками и длинно, прерывисто всхлипнула: — Год. Всего год. Или полтора. А ребёнок-то умнее меня — не захотела моя детка знать будущее…

Постояла, опершись руками на стол и опустив голову. Выпрямилась. Взяла поднос и понесла его на кухню, выливать воду: ничего ей зеркало больше сегодня не покажет.

На другое утро обе выглядели не лучшим образом, но если Миль с каждой минутой набирала очки, то бабушка явно была не в своей тарелке: сидела задумчивая и какая-то потерянная, не сразу отзывалась, когда к ней обращались, почти не ела и всё роняла. Миль собрала посуду, помыла, расставила. Села напротив, уставилась на бабушку… Та обратила на неё внимание только минут через десять, поморгала, глядя ей в глаза, и сказала:

— Ну, чего мы ждём? Завтракать будем?

Миль подняла брови, но не возразила. По новой приготовила и разлила по чашкам чай, выставила на стол варенье, пирожки, поставила на огонь свовородку, спросила, сколько яиц разбить…

Бабушка сказала, что два, а сама всё помешивала ложечкой остывший чай. Потом поковыряла вилкой глазунью… и съела, потому что Миль приготовила для неё ОСОБО вкусную — ту, от которой трудно оторваться. И чай выпила. С вареньем. Миль опять всё прибрала и села смотреть на бабушку. А когда та в третий раз предложила позавтракать, девочка, склонив головку к плечу, посмотрела так выразительно, что женщина, наконец, очнулась и спросила:

— А что?! — и — Миль слегка испугалась — покраснела! Потому что вспомнила, что уже дважды завтракала.

«Расскажешь, что случилось, пока я спала?» — спросила внучка. Бабушка покачала головой.

— Нет. Извини мою рассеянность, всё хорошо. Ну, раз мы позавтракали, — она заставила себя улыбнуться, — а погода… — взгляд в окно: — …нелётная…

Миль вылила на стол немного воды, глянула на бабушку исподлобья, дохнула на лужицу — вода мигом помутнела, прояснилась и в столе будто дырка образовалась. Оцепенев, Мария Семёновна увидела в ней себя, испуганно отшатнувшуюся от «зеркала».

Глотнув водички из той же чашки, бабушка поморщилась и сказала:

— Однако, как быстро ты учишься… Ну, да, получила я вчера неприятное известие. Но пусть оно не испортит нам настроенья, ладно? Значит, так: если зеркало не защищено, за тобой могут наблюдать с той стороны, но не каждый сумеет наладить связь вот так же скоро, как ты, поэтому у тебя есть время установить блокаду на всё твоё окружение, после чего тебя могут вызвать на связь только с твоего согласия… О, не сомневайся, ты не пропустишь, если это случится! Вызов действителен только для вызываемого, если он того желает. Далее… за тобой не могут наблюдать, если ты носишь соответствующий амулет или… если ты настолько сильнее наблюдателя, что у него просто ничего не выйдет.

«Поэтому Игрок прибыл лично на меня посмотреть?»

Бабушка хмыкнула:

— Несомненно. Тем более, что и все твои фотографии всегда получаются настолько плохо, что тебя там просто не узнать. И ещё о зеркале… процесс довольно утомительный, картинка часто «уплывает», надо постоянно помнить о ней, иначе пропадёт.

«Да?» — удивилась Миль. И посмотрела на лужицу: вода как вода, никаких картинок. И правда — всё исчезло.

— Да. Это тебе не телевизор, само работать не будет. Неси тряпку, надо вытереть.

«Ба, а наблюдатель может смотреть…» — она замялась, слишком старательно вытирая стол.

— На того, кто пошёл в туалет? — улыбнулась бабушка. — Человек не совсем животное. Навыки чистоплотности и скромности в нас воспитываются с младенчества, поэтому, например, взрослого человека практически невозможно заставить сознательно наделать в штаны. По той же причине он старается уединиться, чтобы справить нужду. И только от него зависит, насколько он не желает быть при этом увиденным. Так что, если наблюдателю нравится, он может попытаться на это посмотреть, а что у него получится… — бабушка пожала плечами. — Люди вообще часто бессознательно выставляют довольно мощные блоки, никакими особыми способностями не обладая. Телекамеру это не остановит, а вот для чар является серьёзным препятствием. Ну как, я тебя успокоила?

Миль смущённо улыбнулась.

«Звонок»

Эти каникулы превратились в сплошную учёбу. Бабушка, прежде не спешившая поделиться с внучкой тайными знаниями, теперь словно перешагнула через какую-то черту, и отвечала на любой заданный и незаданный вопрос — кроме того, о котором просила её не расспрашивать. Миль жадно училась, но иногда тревожно думала, что неспроста это. Зеркало, если его об этом спрашивали, просто темнело и больше в этот день работать не желало. Миль не стала упорствовать, в конце концов, каждый имеет право на некие секреты. Но в зеркало теперь смотрелась чаще. И даже не столько смотрелась, сколько смотрела, разглядывая симметрию отражения. Мир в зазеркалье так походил на оригинал, что хотелось в него шагнуть, посмотреть на него вблизи, потрогать. Стоило что-то сместить ЗДЕСЬ — и одновременно менялось его подобие ТАМ. А вдруг и здесь что-то изменено воздействием оттуда? Было ли больно её отражению, когда Миль случалось порезаться? Сколько раз Миль всматривалась в глаза своего отражения и боялась задать вопрос — вдруг ответит, ведь грань так тонка…

— Не стоит так пристально всматриваться в бездну, — сказала бабушка, застав её за этим занятием. — Не то бездна может начать всматриваться в тебя. Ницше, верно, знал, о чём говорил. Ты с одним зеркалом никак не наиграешься, а представь, что можно сделать с системой зеркал. Там и заблудиться немудрено, такие бывают лабиринты…

«Ба, ты только посмотри!» — было похоже, что зеркало замерзает: от периферии к середине быстро надвигался светлый фронт изморози, секунда, вторая… и вот зеркало уже белое, матовое и ничего не отражает. Одновременно Миль пронзило холодом, её кожа словно встопорщилась, перехватило и заперло дыхание. Она попятилась и продолжала пятиться, пока не уткнулась спиной в бабушку и смогла сделать долгий вдох.

— А вот это и есть приглашение к разговору, — пояснила бабушка. И с тревогой посмотрела на внучку: — Ты ответишь?

«Ещё чего! — надпись вспыхнула ярко и тут же почернела. — Стану я с ним говорить!»

— Тогда блокируем вызов, — бабушка подошла к зеркалу, взмахнула ладонью, словно отбрасывая что-то. Изморось тут же испарилась, на поверхность зеркала вернулось отражение. И только тогда бабушка спросила: — А кто бы это мог быть?

«Как «кто»? Судя по таким же неприятным ощущениям, как и в прошлый раз, это был Игрок».

Помолчав, бабушка потребовала:

— Поподробнее, пожалуйста. О каких ощущениях речь?

«На выставке. Он стоял позади и спросил про картинки. Ты даже не обернулась, но ты его узнала. Мне было очень неприятно его присутствие. Всю кожу свело, так мерзко стало. Плохо. Я подумала, что тебе также нехорошо от него. Ты ведь сказала, что узнала его».

— А потом, едва ли не сразу, тебя понесло… Вот гад! Это же он тебя инициировал! …Э-э… подтолкнул.

«Да, я поняла. А сейчас он что пытался сделать? Я чуть не задохнулась».

— Полагаю, он не подозревает, как пагубно действует на тебя. Значит, надо учиться преодолевать его влияние. В чём оно выражено сильнее всего?

«Холод. И кожа вся сжимается. Ещё дышать не могу — пока не отойду подальше».

— Вот: это — самое опасное. Значит, ты должна: не паниковать и заставить себя дышать. Ты это можешь. Всегда помни: ты это можешь. Второе: не каменей, расслабь тело — и дыхание восстановится, холод отступит, он не настоящий.

Бабушка ходила по комнате, поглядывая на Миль, а Миль следила за ней и видела, что она думает, думает и думает о чём-то своём. Но говорила она об очень интересных вещах.

— Лучше всего будет, если ты обратишься к скрытому в тебе огню, — продолжала Мария Семёновна. — Понимаешь? Чтобы одолеть холод, нужно что?

«Тепло. Жар. Пламя».

— Точно! И в тебе есть это пламя. Ясное и жгучее — если ты захочешь. Представь, что оно горит перед тобой, высокое, светлое… Никакой холод не достанет.

«Это блок? Как и камень?»

Бабушка медленно кивнула.

— Блок у каждого свой. Ты уже умеешь блокироваться, прятаться за каменной стеной, исчезать, теперь научись пресекать, отражать и нападать. Причём так, чтобы это получалось само собой, не задумываясь, раньше, чем ты успеешь испугаться.

«А если я нападу на того, кто не желает мне зла?»

— Сначала блокируй и обезвредь, и тогда у тебя появится время понять, что он имел в виду. Когда на тебя выскакивает собака, почему ты должна думать, а чего она, собственно, хочет — загрызть тебя или поиграть с тобой? Пусть между вами встанет преграда, а там посмотришь, почесать её за ухом или пристрелить. Ну, поставь стену, дохни огнём, отрази или набрось сеть, но не стой столбом, озадачь его! Кстати, друг нападать ведь не станет, не так ли? Значит, раз нападает, то это…?

«Враг».

— И не сомневайся. А с врагом не надо драться. Врага надо бить. Помнишь, как-то осенью, два года назад… Что ты сделала, когда нас спровоцировали?

«Закричала?»

Бабушка кивнула, села в своё большое кресло, устроилась поуютнее.

— Это было… убедительно. Тебе было всего шесть, но ответила ты абсолютно правильно. Тем более, что… Наше с тобой время на исходе. Игрок не дурак, девочка. Думаю, он уже понял, что я не зря тебя прячу. И боюсь, что… он начал партию. И уже сделал первый ход. Так что давай поработаем.

Бабушка гоняла её до выпадения в осадок. Миль не уступала ей в рвении, ни на что другое не отвлекаясь, но время не растянешь и не вырастишь в цветочном горшке на подоконнике.

Неделя каникул вжикнула и уступила место новой четверти. Миль училась без интереса, её письменные ответы утратили индивидуальность, которою отличались прежде, когда она выкладывала больше, чем предлагал учебник, потому что рылась в словарях и энциклопедиях. Разочарованные учителя вынужденно ставили ей пятёрки, придраться было не к чему — тема раскрывалась от и до, с примерами и обобщениями, но и только.

— Это просто изложение! — не выдержал однажды географ, пробежав глазами ответ Миль. Тогда она протянула ему другой листок всего с несколькими словами, прочитав которые, учитель слегка порозовел и спрятал бумажку в карман.

«А надо было кандидатскую написать? — значилось на листочке. — Или мне сдать предмет экстерном?»

Класс с любопытством следил за переговорами. Серёга не выдержал и спросил, в чём дело: он-то, сидя рядом, видел, что соседка написала всё честно, не подглядывая в учебник, значит, урок знала.

«Да ну их, — сердито ответила Миль. — Сама виновата, разбаловала, ждут теперь от меня творческого подхода к учёбе. А я вообще в школу хожу, чтобы бабушку не огорчать, да чтоб врачи не приставали».

— Тебе в школе совсем не нравится? — шепнул он.

Миль глянула на него недоверчиво, ответила:

«Шутишь? Столько народу вокруг! Мне хорошо только наедине с собой да возле бабули. А эти алгебра с физикой — думаешь, они мне когда-нибудь в жизни пригодятся? Так, учу для полноты понимания общей картины мира. Бабушка сказала — надо аттестат получить, без него не поступить никуда. Представляешь — и после школы ещё лет пять учёбы! Или няней в детский садик, полы мыть».

— Ну, может, ты в кино сниматься будешь. А что, ты красивая.

И мужественно выдержал её удивлённый взгляд. В ответ получил:

«Допустим, но немое кино давно не в моде. Да и на актрису тоже надо учиться».

Раздражённый географ, подойдя сзади, выдернул у Серёги из рук блокнот, ничего, кроме почеркушек, там не нашёл, и вернул со словами:

— Не отвлекайся, Барков. А если есть, что сказать — прошу к доске. Нет? Ну, то-то. Послушай товарища. Продолжай, Рычков.

И Рычков, в чьём взоре погасла вспыхнувшая было надежда, вздохнул и продолжил, запинаясь и повторяясь, лепетать что-то об эрозии почвы. Миль, глядя на его мучения, думала, что вот для этого пацан, видимо, и ходит в школу: чтобы научиться говорить перед публикой, и вообще — связно выражаться. Ведь, хоть и коряво, но как-то излагает содержание параграфа. И давно бы уже закончил, если б не эти его запинки…

Миль передёрнула плечами, ощутив затылком и спиной знакомый прицельный взгляд. Не было необходимости оглядываться, чтобы проверить, чей: Никитиной опять приспичило сорвать на ком-то зло, и первая кандидатура, конечно, она, Миль. Никитина ненавидела её люто, с первого же дня, как та появилась на линейке первого сентября, и Серёга сел рядом с Миль, а не с ней, Ольгой, как всегда было раньше. Попросить его, что ли, пересесть к Никитиной? Пусть её провожает. Хоть ребята от неё страдать не будут, а чаще — девочки. Надо же, какая поганка…

Посмотрела на соседа, прикинула… нет, не согласится. И ведь ничего сделать нельзя, бабуля не велела. Ей виднее, она, как не раз убеждалась Миль, всегда оказывается права…

Домой. Бабуля уже, верно, ждёт в вестибюле. Обогнув Никитину, вставшую на дороге, Миль помчалась на первый этаж, чувствуя, как сверлит ей спину ненавидящий взгляд. И вдруг спине полегчало, Миль обернулась — так точно, Серёга, перекрыв Никитиной обзор, спешил следом за мелькающим впереди белым бантом в подпрыгивающей косичке.

И снова Никитина

На этот раз бабуля дождалась, когда провожальщик поравняется с подъездом и окликнула его:

— Простите, вы ведь Сергей Барков?

Сергей споткнулся, притормаживая, он-то собирался быстро пройти мимо. Но выровнялся и ответил:

— Да, я… Барков. А что?

— Вы не торопитесь? Если у вас найдётся несколько минут, приглашаю вас на чашку чая. А то мне как-то неудобно: видимся каждый день, а практически незнакомы. Я, кстати, Мария Семёновна.

Серёжка кивнул, он просто не знал, как ему себя вести — руку пожать, так ему её не протягивали. Поэтому сказал:

— Очень приятно. Только, если вам надо поговорить, то лучше здесь… на нейтральной территории.

— Как угодно. Миль, поднимайся одна, хорошо? Мы тут побеседуем.

Раз бабушка сказала, значит, так надо. Из окна кухни Миль с минуту понаблюдала, как они, присев на скамейку, начали разговор (причём, бабуля внимательно присматривалась к мальчику), а потом занялась своими делами. Когда бабушка вернулась, у Миль уже были готовы письменные домашние задания и закипал чайник. Видя её задумчивость, девочка не теребила бабушку: заварила чай, как бабушка любила — с мятой, накрыла стол в кухне, наполнила чашки… Потом сидела, играя ложечкой в горячем чае, сквозь пар посматривала на рассеянно-сосредоточенное выражение любимого лица, корчила рожи растянутым искажённым отражениям на посуде и смиренно ждала, когда и до неё дойдёт очередь.

Она уже расставляла вымытую посуду по местам, когда бабушка сказала:

— Как ни жаль вмешиваться, но с этой Олей надо что-то делать, она становится проблемой.

«И даже не столько для меня одной, ба. Она портит кровь всему классу».

— Неудивительно, девочка очень страдает от неразделёного чувства. И ей кажется, что причина — ты.

«Ба, ты про Серёгу? Да мне же всего восемь, а ему — двенадцать. Ему по определению должны нравиться девушки с грудью и растительностью, где следует».

— Ну, ему, положим, четырнадцать, а к тебе у него чисто братские чувства. Пока что.

«Тем более Никитиной переживать не о чём!» Потом до неё дошло и она спросила: «Ему — сколько?»

— Он дважды оставался на второй год. В первый раз проболел пол-года, а во второй из-за аварии и гибели всей семьи. У него была младшая сестра.

«Да, он вроде упоминал как-то вскользь… Так чего Никитина бесится? Уж она-то про него всё знает!»

Бабушка вздохнула:

— Натура такая, собственническая. Её предмет должен принадлежать только ей и никак иначе. Возможно, повзрослеет, станет мудрей, а пока она как мачеха из сказки про Золушку: мужчина ей нужен, а дитё при нём — это лишнее.

«Да, мачеха из Никитиной получилась бы классическая!» — хихикнула Миль.

— В общем, придётся тебе принять меры.

«А может, мне перевестись в параллельный класс? Или в другую школу? Или… за другую парту пересесть?»

Бабушка покачала головой:

— Поздно, это не решит проблему, потому что его сердце уже удочерило тебя. Хорошее у паренька сердечко… намается он с ним… — она встала и направилась в свою комнату, внучка поплелась следом, устроилась в уголке дивана. Бабушка села напротив, чтобы видеть её лицо.

«Зато оно у него есть».

— Да, но ведь и у таких, как Никитина Оля, оно есть тоже.

«Каменное, что ли?» — подумала Миль, а бабушке написала:

«Только они это очень тщательно скрывают».

— Пусть так, но ты ей должна быть благодарна, как любому, у кого учишься. А учиться надо постоянно, что бы с тобой ни происходило, из всего делать выводы, во всём искать смысл. И, уж если не можешь её полюбить, то хотя бы пожалей.

«Уже. Но тех, кого она лупит в подвале и за школой, мне жаль как-то больше».

— Таким образом, проблема назрела. И есть лишь три решения: смириться с ней, разобраться с ней, и — рехнуться. Чего хохочешь? А впрочем, хорошо, что тебе весело.

«Извини. Как я могу с ней разобраться? Она уже очень-очень на меня зла. И чем больше я её игнорирую, тем злей она становится», — пожаловалась девочка.

— О, да. Её злоба уже стала силой. Ещё недостаточной для чудес, но уже вполне заметной.

«Я даже издалека чувствую, когда она мне в спину смотрит. Глянь, в платье ещё нет дырки? Амулеты отводят её злобу, но как же достаётся тем, в кого она попадает!»

— Ага, ты заметила, что это практически разряд! Теперь представь, что амулетов больше нет.

«Набросится и порвёт». — Это не вызывало никаких сомнений.

— А коли не достанет, то может сглазить или проклясть — в том случае, если она сильнее тебя. Или если ты ей позволишь. Но ты же не позволишь? Ведь это всего лишь сила, энергия. Которую можно отразить, направить, переключить. Понимаешь?

«Не очень». Догадка брезжила, но неясная. Бабушка пояснила:

— Ты долго растила в ней её злобу. Собственно, это ты её дала. Теперь можешь отнять. Можешь-можешь, не сомневайся. Мы с тобой не зря столько тренировались. Уж раз ты теперь умеешь защищаться, различаешь ауру, которую и я-то не всегда распознаю, то в твоих силах и подключаться к потокам чужой энергии. В идеале — вообще к любому источнику, но с людей снимать излишки проще всего. Поверь мне, — бабушка наклонилась к лицу внучки, — это не причинит ей никакого вреда. Ты ведь не собираешься опустошить её, да пока и не сумеешь. Напротив, ей станет легче жить без её злобы. Хотя поначалу будет, наверное, чего-то недоставать.

Миль чувствовала себя так, будто её подвесили в воздухе. Неуверенно она спросила:

«Может быть, ты это сделаешь?»

— Ну, не-ет! — рассмеялась бабушка. — Свой страх каждый преодолевает сам.

«А… технически как это выглядит?»

— Ну, как… — бабушка глянула искоса, пряча улыбку. — Она должна находиться недалеко, в пределах прямой видимости. Лучше всего, если она будет зла до крайности, тогда сброс энергии наиболее эффективен. Если она будет спокойна, то ты подключишься к её общему полю, а в состоянии ярости она отдаст именно злость — всю, до капельки. И ещё не скоро сумеет вообще как-нибудь рассердиться.

«А я? — испугалась Миль. — Я стану злобной? Буду всех ненавидеть, да? Как настоящая ведьма?»

Бабушка расхохоталась. Миль нравилось, когда она так хохотала, это было очень красиво.

Просмеявшись, Мария Семёновна вытерла выступившие слёзы. Покачала головой:

— Всё забываю, что ты у меня совсем ещё ребёнок, мышка-трусишка! Нет, конечно, ну, с чего бы тебе стать злобной? Это у неё злоба, оставшись без энергии, сотрётся напрочь, пока она не сумеет отрастить себе новую — если захочет, разумеется. Правда, при её условиях жизни поводов у неё будет достаточно. И надеюсь, что не ты их ей дашь.

Посерьёзнев, бабушка продолжала:

— Обычно люди не склонны распылять энергию, и все их эмоциональные наработки накапливаются, утрамбовываясь, превращаются в образ мысли, образ жизни, влияют на выбор, на желания, привычки… Но в момент эмоциональной встряски происходит мощный выброс энергии, многие паразитные образования сгорают, сбрасываются, человек чувствует облегчение и бодрость. Основная психоструктура очищается, получает подпитку. В такое время люди открыты и уязвимы, конечно, но могут быть и опасны, особенно в толпе. Зато в миг сброса так легко принять их лишнюю энергию — и не приходится никого заставлять, они это делают сами и с удовольствием. Смекаешь, где такое происходит? Подсказать?

«На футболе?»

Бабушка кивнула:

— Ещё.

«На концертах… Во время игр… соревнований… в кино и в театре…»

— И во время скандала и ссор тоже. Ну, суть ты уловила. Это безопасные и незаметные способы. Спровоцировал человека — и получил энергию. Особенно, если они кричат.

«Какие же безопасные — во время ссор-то? Давление же подскакивает?» — удивилась Миль.

Бабушка подняла бровь и уточнила:

— Я и не говорила, что безопасно для человека. Имелась в виду наша безопасность.

Миль словно водой в лицо плеснули. А бабушка строго сказала:

— Не забывай, кто ты. Никогда. Так… на чём я… А, да: не всегда у человека есть излишки. Но и спокойное биополе может отдать энергию — как часть, так и всю, что приводит к коме и скорой смерти, а потому под запретом, как убийство. Далеко не всякий способен на такое воздействие, в нашей среде таких единицы — как и тех, кто способен не только брать, но и отдавать. Ты правильно заметила, что на приток энергии люди мигом подсаживаются, как на наркотик, поэтому будь крайне осторожна: тебя тоже можно опустошить до дна. Большинство наших только отнимают. В прежние века на нас охотились ещё и потому, что слабаки отнимали энергию человека, пытая его до смерти. Представляешь величину потока и его напряжение?

Миль представила. Получалось что-то кошмарное. Вспомнилась смерть мамы, и на миг Миль тряхнуло так, что вокруг потемнело. Всё тут же прекратилось, но бабушка уже держала её за плечи:

— Прости, я не должна была напоминать, но я и сама… Как, легче?

Миль обняла её, погладила по плечу, по спине, отстранила и спросила:

«Раньше всё было иначе, никакой встряски. Почему сейчас меня как будто ударило?»

— Тебя именно ударило. Энергия, высвободившаяся в момент насильственной смерти не просто человека, а такой силы мутанта, да ещё твоей родной матери… — она трудно глотнула, но продолжила: — …была чудовищна. И никуда не исчезла — ты, единственное подходящее для неё вместилище, оказавшееся рядом, приняла всё до капли. Этим объясняются многие твои… отличия в развитии. Ты не могла не измениться. Но могла не выжить. А почему ударило только сейчас… Ты растёшь, развиваешься. Заключённая в тебе энергия не имела канала для выхода. Теперь ты знаешь, что такой канал прорезался. Может быть, это мой рассказ повлиял на тебя… ты ведь примеряла на себя всё, о чём я говорила?

Миль покивала — примеряла, как же иначе. Допримерялась.

— Эй, не кори себя — ты то, что ты есть, не меньше, не больше, — подбодрила её бабушка.

«Так может, в свете последних событий, ты сделаешь ЭТО?»

Бабушка отрицательно покачала пальцем:

— Нет-нет-нет, даже не думай! Ты должна приобрести опыт, не я. А единственный опыт, который чего-то стоит — это твой личный опыт. Так что завтра же ты пойдёшь в школу, встретишь там Олю, взведёшь её в боевое состояние, всмотришься в её ауру и потянешь на себя, совсем легонько. Дальше само пойдёт, главное — вовремя остановиться. Ты сама увидишь, когда. И лучше это проделать где-нибудь без свидетелей.

«Ба, я всё понимаю. Но, может, ну её, школу? Вообще. В смысле — нафиг.»

— Давай вот только без этого малодушия? Тебе трудно учиться?

«Скучно. Нудно. А главное — ни к чему. И там всё время такая толкотня!»

— Пойми, надо. А это всё пустяки. Зато у тебя будет нормальная жизнь, поверь, это великое счастье — жить нормальной жизнью, любить и быть любимой, каждый день заниматься любимым делом, видеть, что оно нужно людям — обыкновенным, да, но они такие замечательные, так умеют любить и радоваться! Ты знаешь, что большинство из нас женятся на нормальных? Хотя бы раз в жизни каждый связывает свою судьбу с человеком обычным, и чем он обычней, тем лучше.

«Ты тоже?»

— Трое моих детей все — от разных отцов. В чём-то мне повезло, я любила всех троих. Последний мой муж был обычным, нормальным парнем. Я знаю, о чём говорю. И ведь тебе вроде нравится, как мы с тобой живём?

«Ба, я не спорю. Ладно, убедила. А почему теперь ты…»

— Пожалуйста, не спрашивай меня. Я не готова сейчас об этом говорить. Знаешь, всё ещё больно…

Миль пожала плечами:

«Ладно. А говоришь — любила».

— Да, и могу это повторить, — бабушка протянула руку и легонько нажала на пуговку внучкиного носа. — Любила. Только понимаешь, какая странная штука эта любовь… Без неё — пусто. А когда любишь, то это больно. Но это такая боль, без которой ещё больнее.

«Тогда я не хочу любить. Страшный ужас какой-то. И чего о ней все так мечтают? «Ах, любовь!» — и Миль закатила глаза и, положив руку на грудь, вздохнула.

Бабушка улыбнулась, покачала головой.

— Давай немножко подрастём, хорошо? Тогда и поговорим.

Девчонка соскочила с дивана и, продолжая дурачиться, поскакала из комнаты.

Утром она была собранна и внимательно слушала бабушку. Впрочем, бабушка говорила мало. Всё, что нужно, обсудили вчера. Повторять — только забивать внимание. Миль пришла пораньше, чтобы занять позицию в раздевалке и не пропустить появление Никитиной. Та не заставила себя ждать и влетела в подвал уже на взводе, чем сильно облегчила задачу для Миль — не пришлось придумывать, как её разозлить. Увидев ненавистную малявку, Никитина так явно обрадовалась, что у Миль пропали последние угрызения и сомнения. И страх, который, чего греха таить, всегда проникал в душу при виде Никитиной, пропал тоже, уступив, наконец, место здоровой боевой злости.

Быстро повернувшись, Никитина вытолкала из раздевалки пришедших с ней вместе:

— Посмотрите, чтобы нам не мешали! — и, закрыв дверь, повернулась к Миль. — Что, попалась, да? Наша отличница-приличница, гордость школы, любимица учителей! Чего ты припёрлась в нашу школу? Она для нормальных! Катись, откуда взялась! — на самом деле не было в Ольге той уверенности в своём праве, которое она тут демонстрировала, и что сумеет она хоть что-то сделать этой такой маленькой и противной девчонке, Ольга тоже уверена не была, но очень уж хотелось ей хоть напугать, заставить плакать, довести как-нибудь — хоть на этот раз! — Ишь, пришла, села рядом с Барковым. У-у, уродина! — Ольга сжала кулаки, размахнулась… если бы не амулеты — давно бы Миль получила. Светлые голубые глазки с острыми точками зрачков, заряженные ненавистью до предела, двустволкой нацелились на неё, как на мишень…

Миль слегка отступила, что лучше видеть Ольгино поле, ауру, как называла это бабуля. Да, аура светилась отменно. И — да, Ольга в этот момент была совершенно открыта, подходи и бери.

— Что, страшно? — по-своему расценила отступление Ольга, голубые глазки сузились, кулаки пошли вперёд…

Миль улыбнулась ей и, мысленно подцепив её ауру, сделала медленный, глубокий вдох. Хотела тоже мысленный, а получилось вместе с обычным. Но дело сделала: почти воочию увидела, как собирается жгутом, стягивается и вливается в неё Ольгина раскалённая сила. Ещё вдох… Энергия текла и распределялась по телу, поглощаясь и усваиваясь. Миль глядела в голубые растерянные глаза и чувствовала удовлетворение, даже удовольствие, как от чего-то вкусного, и ещё тепло, как от летнего солнца, и уверенность в себе… Много-много силы, приподнятость, почти полёт… Очень было хорошо. И — оно того стоило. Стоило терпеть столько времени все Ольгины выкрутасы и нападки, её заскоки и выходки.

Ольга всё ещё стояла с отстранённым и беспомощным видом, теперь слегка покачиваясь и часто моргая. Она тяжело дышала, лоб покрылся испариной. Осмотрев её поле, Миль более не обнаружила и следов ненависти и злобы. Поле ещё взвихрялось остаточными возмущениями, но это, похоже, уже из-за перераспределения напряжений. Миль подняла руки, ощутила плотное, с провалами, сопротивление и несколькими движениями выровняла поле, привела его в равновесие.

Нет, как же всё-таки хорошо-то! Миль потянулась и тихонько замурлыкала…

Взглянув на Ольгу, которая прислонилась к стене и, желая что-то сказать, открывала и закрывала рот, Миль почувствовала к ней благодарность и жалость. И сделала то, о чём вчера и подумать бы не могла: погладила Ольгу по светлым волосам и мысленно ей сказала: «Теперь всё будет хорошо.»

Мимо переминавшихся за дверью девчонок она прошла, также мурлыча. В вестибюле взглянула на большие круглые часы и удивилась: до звонка-то куча времени! Вся процедура, оказывается, заняла считанные минуты — ребята только начали сходиться в школу. А вот и бабушка! Ждёт, стоя у тёмного окна, и её отражение улыбается внучке из синевы сумерек.

— Вижу, вижу, всё получилось. А теперь взглянем на донора… — Ольга, ведомая подружками, как раз поднималась из подвала. На них с бабушкой девчонки поглядывали с недоумением и опаской. Ольгу, не отрывавшую взгляда от крашенного пола, провели куда-то вглубь коридоров.

— Ну, совсем хорошо. За исключением ма-аленькой дамской неприятности. Зато у неё теперь есть оправдание перед подружками, почему она тебя не загрызла, — бабушка перевела взор на внучку. — Медкабинет ведь там?

Миль не помнила, поэтому пожала плечом и спросила, высветив надпись на тёмном стекле:

«Она что, описалась?»

— Не совсем. Месячные у девочки начались. Впервые. И, кажется, болезненные.

«Это что, из-за меня?!» — Миль ощутила неловкость.

— Ну, точно не скажу, но возможно. От уроков её на сегодня-завтра освободят, а это для неё, думаю, хорошо. И прекрати переживать по этому поводу. Я тобой довольна. А как сама? Попробуй только соврать, что тебе не понравилось. А? Ну? — она наклонилась к девочке.

Миль против воли улыбнулась. Бабуля кивнула с заговорщицким видом.

— Дальше совершенствуйся самостоятельно, но не увлекайся. Ладно, сейчас тебе пора. И у меня есть кое-какие дела. После уроков, если хочешь, отметим.

Расцеловавшись, они разошлись. Точнее, это бабуля степенно удалилась. А Миль козой ускакала: у неё внутри всё бурлило и пузырилось, и тянуло если не подвиги, то на приключения. Пришлось прикладывать усилия, чтобы не видеть переливы ауры постоянно, это здорово отвлекало. И видок у Миль был при этом заметно неадекватный. Настолько, что учитель поинтересовался, а не больна ли она. И не лучше ли ей вернуться домой и вызвать врача. Миль поспешно отнекалась — мало ли какие планы у бабули. Сказано — после уроков, значит, так и будет. Учёба ей, правда, сегодня на ум и вовсе не шла, но скучно не было точно. Серёжка посматривал озадаченно, но Миль сидела с довольным видом и на вопросы не отвечала, только прикладывала пальчик к губам: тихо, мол. И отмахивалась — не приставай. Удивлённый, он отстал, а Миль, как и велела бабушка, продолжала совершенствоваться.

Не видеть ауру было даже сложнее, чем увидеть её впервые, и довольно долго Миль занималась тем, что безжалостно переключала себя с «видеть» на «не видеть» и обратно. От этого, в конце концов, заболела голова, но тут очень кстати случилась перемена, пришлось переходить в следующий кабинет. Миль отвлеклась, да и было, на что: в большом количестве окружённых полями людей постоянно происходили невольные взаимодействия, не все люди хорошо это переносили, энергополя порой конфликтовали до полной непереносимости, люди в таких случаях интуитивно пытались отодвинуться, а когда — и довольно часто — это не получалось, обстановка накалялась, закипали страсти, вспыхивали ссоры, среди детей — особенно легко и быстро. Миль обнаружила поля повреждённые, с участками, разрушенными до полного оголения, их носители

отличались плохим настроением, агрессивным поведением. Такие старались кого-нибудь расстроить, обидеть, даже ударить. И Миль поначалу с огромным интересом наблюдала, как поле обиженного выплёскивает на обидчика сияющие протуберанцы, временно залечивающие провалы его ущербного энергополя, и, чем раздражённее был обиженный, тем мощнее следовал выброс. А ведь не ответить бывает так трудно! Зато как злился агрессор, если ему не удавалось получить желанного ответа! Точно как Никитина до экзекуции в раздевалке. «Зло обладает только той силой, которую мы даём ему», — вспомнилась цитата, которую заставила запомнить бабуля. А дальше значилось: — «Я не даю тебе ничего. Я беру».

На втором уроке Серёга спросил, где это сегодня Никитина.

«Вроде приболела, — написала в ответ Миль. — Спроси у девчонок, кажется, они её в медпункт провожали».

— Да ну её, нет — и хорошо, никто не бузит, а то уже так притомила! — безо всяких сожалений ответил он. — И тут маячит, и в детдоме проходу не даёт.

«А поговорить с ней не пробовал?»

— Почему же, пробовал. Только без толку. Лучше бы и не пробовал.

…Он вызвал одноклассницу на заднее крыльцо детдома, куда бегали курить все, кто курил. Туда же ходили и целоваться — скрипучая дверь не давала никого застать врасплох. Неизвестно, о чём осмелилась мечтать девочка, получив приглашение поговорить. Но можно представить её разочарование и обиду, когда она услышала совсем не то, на что надеялась.

Серёга не мог передать, какую бурю негодования вызвали его простые и понятные слова:

— Слушай, Никитина, отстань от меня. И девчонку оставь в покое, она маленькая, и ничего тебе не сделала, — по-хорошему попросил он.

— Мы всегда с тобой вместе сидели! Пока она не пришла! — взывала к прошлому Ольга. — Кто она такая?!

— Она на мою сестру похожа, — попытался достучаться до понимания мальчик.

— Она не твоя сестра! Это мы — твоя семья! Все наши! А она — родительская!

— Никитина, ты дура? Ты к ней меня ревнуешь? Влюбилась, да? — пустил он в ход тяжёлую артиллерию.

— А если и так?! — не сробела она.

На что он резонно ответил:

— Ну, я-то тебе ничего не обещал. Ты мне тоже как сестра. Но она — маленькая.

— Предатель! — возмутилась она. Он тоже разозлился:

— Да кого я предал?! Сказал — отвяжись, влюбись в кого-нибудь другого! Мне ты не нужна!

— Я не могу в другого! Не могу! — доказывала она, теряя надежду. Он отрезал:

— А я в тебя не могу! И не указывай мне, как мне жить! Я тебе ничего не должен!

— Ненавижу! Ты ещё пожалеешь! Я её убью! — отчаялась она.

— Дура! Точно — дура! — подытожил он. И ушёл, хлопнув дверью.

В общем, очень содержательно побеседовали. Как глухой со слепым. Столь же гордая, сколь и ревнивая, Ольга не позволила себе заплакать, пока не осталась одна, а тогда, думая, что никто не слышит, ревела на том крыльце до самого отбоя. И что характерно, курить в тот вечер никому не приспичило.

Воспоминание было столь живо, что Серёга бормотнул:

— Никогда не женюсь. Они все дуры.

Миль фыркнула.

И оба схлопотали по замечанию.

«Процесс пошёл»

Никитина не приходила на уроки ещё несколько дней. В классе стало спокойно, насколько это возможно для школы.

У Миль успеваемость снизилась, как никогда. Учителя, жаловавшиеся появлявшейся каждый день в школе Марии Семёновне, получали один ответ:

— Надо подождать. У девочки трудный период, но скоро все наладится.

Миль, конечно, пыталась слушать учителей и выполняла домашние задания — для экономии времени прямо на уроке или уж, на худой конец, на перемене. А всё остальное время у неё уходило на привыкание и тренинг. Существовало словно два мира: в одном жили люди как люди, просто разговаривали, ели-пили, дружили и ссорились, ходили туда-сюда, что-то делали — и всё было правильно и привычно; и во втором жили-были точно те же самые люди и занимались тем же самым… и ещё кое-чем, о чём даже не подозревали. Где-то в книгах мелькали ответы на незаданные ими вопросы, лежали намёки на невостребованные ими знания, избыточные, экзотичные, непривычные, трудные и ненужные. А Миль, давно отвыкшей замечать суету старавшихся оставаться незамеченными ею теней, пришлось снова привыкать их видеть, как в далёком младенчестве. Теперь они не вводили её в панику, скорее забавляли своим смущением оттого, что не успели скрыться с её глаз — ведь и для них оказаться у кого-то на виду было странно и неловко. Бабушка их, кстати, постоянно, как внучка, не наблюдала, ей для этого приходилось усилием перестраивать восприятие. А девочка приобрела привычку смотреть в пол, или поверх голов, или закрывать глаза и слушать — последнее, кстати, не очень помогало: с закрытыми глазами ярче становились свечения энергополей и явственнее — тот постоянный шум, что сопутствовал ей с недавних пор повсюду, кроме стен родной квартиры. Болели и глаза, и голова, которая ещё и кружилась, сводило живот.

Единственным спасением было умение отгораживаться от всей этой суеты, словно каменеть и внутри, и снаружи. Тогда становилось тихо-тихо, спокойно, даже если вокруг бушевала спартакиада или большая перемена. Но вечно жить, заблокировавшись, было нельзя: бабушка сказала, что эти муки необходимы, чтобы окрепнуть, привыкнуть к ним настолько, чтобы их почти не замечать. И, как всегда, бабушка оказалась права: Миль чувствовала, что где-то в ней что-то меняется, сдвигается, уплотняется и растягивается, и вот уже не слепят сетчатку сполохи аур… Не давят на мозги, закладывая уши, постоянные гул и бормотание от присутствия большого количества народу… Не сжимается сердце и не выворачивается желудок, когда приходится сидеть в очереди к врачу… «Процесс пошёл», — заметила бабуля, пичкая внучку какими-то лекарствами домашнего приготовления. От них ли или по причине выматывающих «процессов» девочка засыпала, едва добравшись до своего диванчика, а иногда и на уроках. Поскольку сидела она на первой парте, не замечать этого учителя не могли, но, в нарушение всех правил, маленькую ученицу не будили. А возмущённым одноклассникам было сказано, что, если они смогут, как она, проснувшись, ответить урок и повторить то, о чём говорилось в классе во время их сна, то им позволят даже носить с собой подушку, а не то, что спать на уроке. Популярности такая привилегия ей не добавляла, но эти провалы в сон на уроках бывали краткими, минут по десять-пятнадцать, и одноклассники не всегда, в отличие от учителей, были в курсе. Серёга на претензии только молча хмурился, и связываться с ним никому не хотелось.

За всей этой адаптацией Миль и не заметила возвращения в класс Никитиной. Так, почуяла появление дополнительной ауры в привычной палитре класса, оглянулась — о, кто пришёл! Ольга на взгляд кивнула — небывалое дело, поздоровалась по-человечески! Миль ответила, и тем их контакты и ограничились. Предложения подружек устроить привычную пакость энтузиазма у Ольги не вызвали, те поудивлялись, но достойной замены атаманше не выдвинули и постепенно к её новому поведению привыкли. Приближался очередной Новый год, конец полугодия, проверочные и контрольные, исправления отметок, подготовка к маскараду — забот у всех был полон рот.

Миль тоже ждала каникул с нетерпением — чтобы посидеть дома с бабулей, на любимом уютном диване и просто побездельничать… И чтобы вокруг — никого… И не надо было беспокоиться, а действительно ли Никитина угомонилась или только затаилась и надо за ней приглядывать… Школа её на этот раз вымотала. Да и выглядела она и в самом деле плохо.

И вот, наконец, классный час, Лидия Сергеевна объявляет полугодовые отметки по всем предметам, жужжит о чём-то ещё… Миль на отметки наплевать. Она сидит и слушает, где кто поблизости есть живой, это забавно: в шкафу мелкое множественное шевеление — скорее всего, тараканы. За соседней стеной скучилась плотная масса крупной мыслящей живности, там, в шестом «А», тоже классный час. За другой стеной… возле окна… много небольших тел… Да это же воробьи греются — там в плохо заделанную щель теплом несёт из класса. Ну, выше тоже люди… Ниже… так, ниже пусто. Если не считать нескольких живых комочков покрупнее таракана, но поменьше воробья… кто такие? Мыши, не иначе. Всю школу как улей рассматривать не будем, не то затошнит ещё… А, чтоб тебя!..

Миль вскочила, зажала рот, и помчалась прочь из класса, под негодующий вопль Лидии Сергеевны:

— Ты куда это?!

И спокойный голос Серёги:

— Ой, Лидия Сергеевна, да лучше пусть бежит, а то наблюёт тут опять, как в прошлый раз…

— Ах, какая неприятность, бедная девочка! — Классная руководительница обвела класс очами, прикрытыми дымчатыми линзами очков. — Надо бы кого-то отправить присмотреть за ней.

— А она у нас не беременная? А то очень похоже, — ехидно сказал кто-то из девчонок. Пацаны глупо заржали. Девочки скромно улыбались.

— Вот сходи и спроси, — предложил Серёга. — Если уж такая опытная.

Намёк был прозрачный и злой, девчонка залилась краской так, что слёзы выступили.

Лидия Сергеевна возмутилась:

— Как недостойно так глупо шутить! Малышка проходит курс лечения, от лекарств у неё тошнота и боли, и множество неприятных побочных эффектов, всё время хочется спать… А она вполне прилично, хотя и не идеально, закончила полугодие. В отличие от вас, простите, здоровых лбов, которым по половине предметов натянули тройки. Только попробуйте мне сейчас что-нибудь возразить! — хлопнула учительница рукой по столу. — Кто вякнет — получит пару по поведению и ни на какую ёлку не поедет!

Учительница знала, о чём говорила. Тишина воцарилась немедленно. На городскую ёлку детдомовским ребятам в двенадцать-то лет всё-таки хотелось.

…Красочные стенгазеты по всем коридорам и классам, усыпанный конфетти пол, классные доски, покрытые поздравлениями с Новым годом и рисунками на ту же тему, сделанные цветным мелом, запах ёлки в столовой, превращённой в праздничный зал, увешанный серпантином и мишурой, мигающие лампочки по всем стенам, высокая-высокая, нарядная-нарядная сама ёлка, разгоняющие полумрак танцевального пространства блуждающие цветные огни, громкая музыка из динамиков, что стоят на сцене, жмущиеся к стенам мальчики и девочки из средних классов и не особенно хорошо, но решительно танцующие старшеклассники и их ОЧЕНЬ нарядные сверстницы, танцующие друг с другом и, если повезло и пригласили — с юношами. Бдительные педагоги, следящие, чтобы не курили или, если уж курят, то в положенном месте. Пустые тёмные классы, где мебель — горами по углам, в которых так удобно целоваться, если их уже никто не занял, смешные ребята в своих полукарнавальных нарядах, вволю бегающие по гулким коридорам, пахнущим апельсинами и усеянным фантиками от конфет…

Всё это прошло мимо Миль. Она наслаждалась спокойной тишиной безлюдного их жилища, нежной заботой бабули и возможностью полностью расслабиться. Она даже голубей кормить не выходила. Даже в магазин. Даже с дивана вставала как можно реже. И в полной мере оценила усилия бабушки по превращению квартиры в непроницаемое убежище: в квартиру не проникал никакой шум, мира за её пределами словно не существовало. Бабушка позволила ей такую расслабуху на целую неделю! А через неделю отправила кормить голубей:

— Ты отдохнула, раны, образно говоря, уже должны были успеть зарубцеваться, теперь пора убедиться, что всё не так страшно, как тебе запомнилось. Даже после операции на третий день заставляют ходить, так что вперёд! — и вручила внучке миску с размоченным хлебом.

И Миль, внутренне сжавшись и задержав дыхание, шагнула за порог. Постояла на площадке.

Ничего не случилось. Небо на голову не рухнуло, пол не обвалился. Ну, чувствовалось вокруг присутствие людей (и не только), ну, имелся некий шумовой фон. Но, если слегка уплотнить собственное поле, то и ничего не слышно, не видно, не давит, не мешает. Жить можно! И Миль поскакала вниз по ступенькам…

Бабушка, внимательно прислушивавшаяся к её реакции, гордо улыбнулась. Нет, какова всё же скорость адаптации у малышки! Какие резервы организма! Мария Семёновна не призналась внучке, что по-хорошему на такую работу над собой взрослому веду отводится год, а то и больше, за два же месяца, как Миль, программу не проходил никто, даже она сама, будучи ещё Машенькой, надеждой клана Аххар… Но у Машеньки времени было сколько угодно, а у Миль и её бабушки жалкие месяцы. Поэтому пусть девочка бабушку когда-нибудь простит…

… и «Кольцо Немезиды»…

И опять водила бабушка внучку по театрам и музеям, на концерты и выставки — благо в дни школьных каникул доступ туда был расширен и по цене умеренн. Но больше всего обеим нравилось проводить время дома, вдвоём — для прогулок зима выдалась очень уж морозной.

И напрасно мёрз во дворе Серёга, надеясь встретить Миль. И Ольга, тайком следовавшая за ним, мёрзла уж и вовсе ни за что. А спроси — ни один из них толком бы и не объяснил, что с ними происходит, чего ждёт он, и на что надеется она…

С началом третьей четверти отношения в классе вступили в новую фазу. Нет, со стороны Ольги не было никаких выпадов: она действительно изменилась, да и урок усвоила с первого раза, хотя и не могла ничего рассказать подружкам. Ну что бы она им поведала? Как страшно было стоять и чувствовать, что из тебя стремительно что-то вытягивали, а ты, слабея, только моргать и могла? И как хорошо и легко стало потом, а это вот существо, которое сидит с Барковым за одной партой, и пальцем не тронуло грозную Никитину, а даже пожалело? И что ни за какие коврижки Ольга и не подумает плохо в ту сторону, где находится эта полудохлая, но странно сильная девчонка? И другим не посоветует. Но разве они послушают?

Так что девочки-детдомовки творили пакости вдохновенно и на свой страх и риск. То есть, они-то за себя были спокойны, считая, что плохо будет кому угодно, но не им. И пакостили в своих лучших традициях. Начали с того, что по-старинке намазали стул клеем. А когда Миль на этот стул не села, но, взглянув прямо на ту девочку, которая и испортила мебель, предупреждающе покачала головой, в следующий раз выстлали сиденье острыми кнопками… Кнопки заметил Серёга. Миль, вошедшая чуть позже, застала его усаживавшим на те кнопки одну из любительниц йоги. Это была не совсем та, кого следовало усадить на них, но тоже не без вины.

Весь день Миль проявляла особую бдительность, а когда пришла бабушка, спросила, что ей делать? До неё самой злые шутки не добираются, а те, кому они достаются, ни в чём не виноваты.

— А что делает Ольга? — спросила бабушка.

«С интересом наблюдает. Я что, до конца школы с ними воевать должна? Так ведь я и разозлиться могу».

— Ладно, я тебя опять прикрою. Покажи мне твои узлы.

Миль откопала в шкафу коробку со своим забытым рукоделием и отыскала мешочек с вывязанными узлами. Бабушка осторожно разложила готовые вещицы и, указав на некоторые из них, попросила передать их ей из рук в руки, мысленно разрешая добавить к ним свою волю:

— И не забудь в конце добавить — «на благо мне».

Миль, отчего-то оробев, взяла указанные амулеты, и вложила в бабушкины ладони, старательно повторяя: «Возьми их и добавь к ним волю твою на благо мне». Посерьёзневшая Мария Семёновна подержала внучкины узлы, кивнула и сказала:

— Остальное со стола убери. Теперь смотри: это соединяем с этим… видишь, да? Это кладём на это — вот так, вверх ногами, это крепим вслед за этим… читаешь? Нет? Вспоминай! Ты же это знаешь! А теперь дай мне небольшой, с полметра, кусок шнура или нитки, лучше красного цвета. Пропускаем через каждый узел последовательно… и соединяем — чем?

«Кольцом Немезиды?» Зачем, бабушка?»

— Затем, — слегка рассердилась Мария Семёновна. — Могла бы и сама догадаться! В будущем сочинять такие заклятья изволь сама — все ингредиенты тебе знакомы, из них можно составить что угодно… почти что угодно, от послания до приговора. «Кольцом» я объединила действие всех шести узлов, обернула их на злодея и исключила твоё вмешательство в работу заклятия — во благо твоё, чтобы ты не передумала. Теперь ты можешь сделать для твоих глупых одноклассниц только одно: предупреди их, что отныне пострадает каждый, намеренно делающий тебе зло. Они не поверят сразу, поэтому укрепи своё сердце: тебе станет их жаль. Но это заклятье ты не обратишь, я его спрячу от тебя. Вот так: …

Нитки в руках бабушки знакомо поползли, побежали, растворяясь в воздухе… Вот уже и нет ничего.

— Чтобы найти его, тебе надо ещё многому научиться. А мне на какое-то время станет спокойнее.

Бабушка знала свою внучку: одноклассниц стало действительно жаль. Миль с самого утра предприняла попытку уберечь их от глупостей — до прихода учителя написала на доске:

«Может, хватит меня доставать? Я ведь никому из вас ничего не сделала. Предлагаю мир. По-хорошему». Потом подумала, что, скорее всего, зря старается, и подстраховалась.

Когда пришла Никитина, Миль протянула ей записку: «Ты лучше всех знаешь, что я права. Пожалуйста, поддержи меня.» И встала возле доски. Так, чтоб обратили внимание.

Девчонки влетали в класс, занимали свои места, выкладывали учебники и прочую канцелярию… И рано или поздно замечали необычную позицию Миль. Вот собрались в кружок, обсудили. Скоро звонок, учитель вот-вот придёт… Похоже, бабушка и тут права, всё зря, её попытку расценили как проявление слабости. Глазёнки посверкивают зло и непримиримо, губы сжаты и искривлены нехорошими улыбочками… Полетели в Миль и отскочили от неё несколько скомканных бумажек. Вот вошёл и поздоровался Серёга — он всегда приходит последним, носит его где-то. Прочёл. Спросил:

— И как? — На её отрицательное движение кивнул: — Кто бы сомневался. Не бойся, я с тобой.

Миль ему улыбнулась. Защитник, ёлки… За него и попадает.

Однако! Ольга сделала свой ход — подошла к своим, те тотчас стянулись к ней, выслушали… И отошли с упрямым выражением на лицах. Ольга повернулась к Миль, встретила её взгляд и развела руками. Миль ей благодарно кивнула. Так…

Хлопнула в ладоши — очень громко, есть такое положение ладоней, при котором хлопок звучит почти как выстрел — весь класс повернулся к ней. Не оборачиваясь, махнула рукой, меняя надпись на доске. По лицам увидела, что эффект достигнут: класс оторопело прочёл:

«Как хотите. Не говорите потом, что вас не предупреждали: всякий, кто попытается причинить мне зло, пострадает сам. Выбор за вами».

Грянул звонок, за дверьми послышались шаги учителя. Миль улыбнулась, щёлкнула пальцами — надпись на доске растаяла. К приходу учителя в классе было так тихо, что педагог спросил:

— А что случилось?

Конечно, они не могли сдаться вот так просто, атаки последовали сразу. Серёга напрягся, но Миль только качнула головой — не надо. Она не разбиралась, кто из них что отмочил — ответ всякий раз следовал незамедлительно: кого поразила головная боль, кого — боль в животе, одна из девчонок за минуту покрылась огромными прыщами, на другую напали и покрыли её сплошь рыжие тараканы — она визжала до обморока. Мальчишки, в травле не участвовавшие, тихо радовались своему счастью.

Миль смотрела на этот кошмар печально. Переглядываясь с Ольгой, пожимала плечами — ничем не могу помочь. На другой день ей намазали стул чем-то чёрным и жирным, но не доверять школьной мебели вошло у неё в привычку, а отмывать стул пришлось дежурным — и это были единственные пострадавшие за глупую выходку. Попытка подставить ей ножку привела к перелому ноги, попытка толкнуть на лестнице — к двум переломам, и хорошо, что не шеи, а лишь конечностей. Когда её облили спиртом и поднесли спичку, ожоги получили сразу трое: их форма вспыхнула разом, а у Миль попозже мирно высохла на батарее. При попытке ткнуть в неё шилом нападавшая проткнула себе руку и потеряла много крови…

Бабушка забирала и приводила внучку на уроки с каменным выражением лица. Только раз горько сказала ей:

— И это — дети. Современные дети. Представляешь, что творилось в средние века?

«Мы с тобой нарушили правила. Наверное, не надо было светиться?»

Бабушка подняла бровь:

— Наверное. Но иначе они выжили бы тебя из школы. А за что? Лестница, огонь, шило… Это что — детские шуточки? Заметь, более-менее невинные выходки повлекли адекватные наказания. Попытки убить приведут к соответствующим мерам. Если они этого не понимают — что ж… Это их выбор.

«Ба, да фиг с этой школой! Обойдусь!»

— Нет, не обойдёшься! По законам этого государства каждый ребёнок должен учиться, если он нормальный — в нормальной школе, а если недоумок — в школе для недоумков. И родные обязаны обеспечить ему такую возможность, а если не могут — у них отнимают ребёнка и он всё равно будет учиться, потому что государству нужны грамотные люди, которые могут работать и создавать те или иные ценности. Идиотов государство содержит, но ты ведь не идиотка? Хочешь всю жизнь прожить под надзором с таким клеймом и соответствующим отношением? У них, знаешь ли, права имеются только на бумаге, а на деле у тебя будет столько прав, сколько тебе дадут… А насчёт правил… Есть хорошая английская поговорка: если правила не позволяют выигрывать, надо менять правила. Кроме того, я же не настаиваю, чтобы ты училась на одни пятёрки.

И Миль ходила на уроки, как по приговору суда. Результат заклятия уже бросался в глаза — в классе стало свободнее. Никто пока не погиб, но Миль, лопатками ощущая ненавидящие взгляды, с ужасом ожидала продолжения.

Расстроенная, она попала под ноги какому-то торопыге-старшекласснику, и он сбил её с ног. Сидя на полу, она потирала ссадину на коленке, чувствуя, как выступает кровь. Серёга проталкивался к ней, но сбивший её подросток уже ухватил девочку, поднял и потащил в медпункт, расстроенно выговаривая ей по пути:

— Ну вот где были твои глаза? Мелочь пузатая! Надо же смотреть, куда прёшь, люди же везде! …Больно, да?

Было, конечно, больно, но Миль улыбалась ему так радостно, что он растерялся. А как же не радоваться — нормальный человек встретился, ушиб — и переживает. И ничего ему за это не сделалось!

Одноклассники задумались.

Директор, наконец, обратил внимание на высокий травматизм в одном конкретном классе, в школе ввели уроки по основам безопасности. Объясняли, как хрупок человеческий организм, как интересно устроен, как легко его повредить, как уникальна каждая жизнь и как бережно надо относиться друг к другу. Умереть нетрудно, но это так страшно, больно и окончательно… Думаете, вы бессмертные?

Половина девчонок отсутствовала.

А половина присутствующих сидела в бинтах и зелёнке и на бессмертных как-то не тянула.

К концу января нападения пошли на убыль.

Наконец, наступил и прошёл день, когда никто не напал на Миль — и, соответственно, никто и не пострадал. И на другой день не нашлось камикадзе. И на следующий.

Учителя вздохнули с облегчением.

Дети кое-чему научились.

Если бы кто-нибудь год назад сказал Миль, что ей расхочется учиться, она бы весело посмеялась. А вот поди ж ты — мысль о школе вызывала отвращение. Вот просто ноги не шли, и всё тут. И никто уже вроде бы ей не грозил, не гадил в тапочки, не плевался жёваной бумагой, не дёргал за косу, даже в спину злобно никто не смотрел. Попытались было бойкот объявить, но надолго их не хватило, потому что Миль давно было всё равно, как они к ней относятся, и относятся ли как-нибудь вообще.

Наступило что-то вроде равновесия. Девчонки ждали, как она себя поведёт теперь, после их полного разгрома. А Миль просто приходила в школу, как-то училась, уходила домой — жила себе, как ни в чём не бывало. И девчонкам надоело быть в готовности, их жизнь тоже вернулась в русло.

Февраль стоял морозный и солнечный, к концу первой смены солнце заливало классы своим сиянием, как горячей водой, все сидели на уроках развалившись, с трудом вникая в тему. Миль любовалась узорами на оконном стекле… И вдруг внизу живота зародилась и выросла боль. От неожиданности Миль как вдохнула, так и не выдыхала, пока приступ не прошёл, а уж потом, когда чуть полегчало, сообразила: это не у неё болит, это у кого-то позади. И мигом заблокировалась. Однако… Кто же это так мается? В молчаливой готовности терпеть было что-то знакомое…

Миль обернулась. Ну, конечно. Позеленевшее, застывшее лицо с невидящим, обращённым в себя светло-голубым взглядом… Ага, вот глаза сфокусировались на Миль.

Звонок сорвал с мест и вынес из класса большую часть учеников прежде, чем учитель успел их остановить — перемена была большая, каждый торопился кто пообедать, кто ещё куда.

— Запишите домашнее задание, — объявил учитель…

Миль положила перед Ольгой свой блокнот:

«Хочешь отлежаться или помочь тебе?» — значилось на странице.

Ольга сосредоточилась на вопросе, прочла и спросила:

— Что-нибудь из своих лекарств предлагаешь?

Миль улыбнулась, качнула головой — нет. Дописала под вопросом:

«Никакой анальгетик не будет работать весь цикл. Привыкнешь — и перестанет помогать. Да и посадишь сердце. Так что? Хочешь слинять с уроков?»

— Да не очень… — Ольгу опять скрючило. Миль поморщилась. Серёга тревожно наблюдал со стороны. Поглядывали и другие ребята: они, понятно, думали, что Никитина потеряла страх и наехала на новенькую, за что и страдает.

Миль исподлобья глянула на любопытствующих — одноклассники потянулись из кабинета, но те, кто оглянулся, успели увидеть, как Миль, зайдя Ольге за спину, кладёт одну свою руку на её бледный и потный лоб, а другую… тут они отвели взгляды… Другая рука Миль легла на низ Ольгиного живота. Выходящий последним Серёга увидел, что лицо у Никитиной расслабилось, глаза закрылись…

Миль отошла от Ольги, занялась своими тетрадками.

— Спасибо, — услышала она и, не оборачиваясь, кивнула. А вот от её попытки благодарно коснуться — увернулась. На выражение искреннего Ольгиного недоумения отписалась:

«Я только что сняла твою боль. Нельзя сейчас меня касаться — боль может вернуться обратно. Тебе это надо?» Неподдельный испуг Никитиной вполне устроил Миль. Что поделать, не соври она сейчас — и Никитина будет пытаться дотронуться до неё снова и снова. А так побоится.

Серёга ждал прямо за дверью. Перехватил сумку и спросил, что это было. Миль покачала головой. Он не настаивал. Но вышедшую следом Ольгу девчонки окружили тотчас. Миль, проходя мимо, приложила пальчик к губам. Ольга понятливо кивнула. Можно было не сомневаться, что от неё-то никто правды не услышит…

Но правда — вещь с высокой плавучестью, как ни прячь, а всё равно однажды выплывет. И терпеть чужую боль ничуть не легче, чем собственную. Банальное растяжение, когда оно свеженькое, причиняет много неприятностей. Мальчик страдал молча, пока его осматривала школьная медсестра, но до прихода «скорой» он своим героизмом доконал бы Миль. Поэтому она боком-боком придвинулась к страдальцу и даже не коснулась его — просто посидела рядом. С другого конца спортзала на неё понимающе смотрела Ольга. Миль сделала вид, что она тут совершенно ни при чём, и что мальчишка сам молодец, и Никитина пожала плечами — как скажешь.

Браслет с «везунчиком»

Хорошо всё-таки, что каникулы в школе бывают аж четыре раза в год.

Миль свела к минимуму контакты с одноклассниками: входила в класс последней, выходила первой. На переменах занимала позицию в углу, по возможности ставя между собой и народом Серёгу. На физкультуру вообще не являлась, проводя два часа в библиотеке за стеллажами, успевая сделать домашнее задание — по расписанию физру обычно ставили в конец смены. А с приходом весны старалась выскочить на улицу, там спрятаться ото всех было ещё легче. И, так как бабушка на отличной успеваемости не настаивала, стала иногда просто сбегать с уроков. Конечно, учителя непременно требовали от неё ответа на следующем же уроке, полагая наказать за пропуск и иметь возможность назидательно сказать: «Вот ви-идишь, как важно присутствовать на уроке…» Но Миль отлично знала, с каких уроков сбегать, с каких — не стоит, и на объяснении новой темы сидела тут как тут, а также и на контрольных. Оценок у неё всё равно было больше, чем у любого другого в классе — а почему не опрашивать её каждый урок, если для этого нужно просто положить перед ней листок с вопросом или примерами, и выслушивать остальных учеников, пока Миль себе строчит ответ в развёрнутом виде. Так что годовые отметки у неё вышли бы и автоматом. Но Миль всё равно явилась на все контрольные, с которых ушла, как только всё сделала — и лишь на диктанте пришлось сидеть и тупо писать под диктовку, как всем.

За аттестатом можно было б и не являться, но невозможно было не попрощаться с Серёгой — детдомовцев на всё лето вывозили отдыхать куда-то далеко, и они бы не увиделись до самой осени. Уж Серёга-то никак не заслуживал свинского отношения, хотя ни на чём не настаивал и даже ни на что не намекал… На его пятнадцатый день рождения Миль сплела для него «везунчика». Подумала и посоветовалась с бабушкой, а не добавить ли «лёгкое сердце».

Бабушка на такой простой вопрос ответила не сразу. Наконец, решила:

— Добавь. Пусть его последнее лето детства будет весёлым и беззаботным.

И Миль вспомнила: на следующий год ему исполнится шестнадцать, он выпускается из детдома и собирается поступать куда-то. Выходит, детство его и впрямь закончится.

— Только второй узел с первым не сплетай и не вручай ему, оставь здесь где-нибудь, целее будет.

Бабушка сказала — значит, надо слушать, она знает лучше.

И Сергей получил браслет, связанный из тонких цветных проводов. У молодёжи как раз вошли в моду пояса и браслеты, набранные из обрезков такого материала, так что Серёжкина обновка получилась в тему.

— Почему из проволоки? — спросила бабушка, провожая внучку в школу.

«Он же мальчик. Вдруг застесняется носить вязанье из ниток. Да и прочнее».

Бабушка улыбнулась.

— Ты права, желая ему железного везения. Оно ему пригодится. Давай беги, звонок уже…

Миль влетела в класс, когда звонок ещё не смолк, но всё равно опоздала: все сидели на местах, учительница тоже. Но Миль увидела только Серёгу — как он поднял голову и его хмурое лицо осветилось мягкой улыбкой. Плюхнувшись на стул, Миль так радостно заулыбалась учительнице, собравшейся разворчаться, что та передумала и сказала:

— Ну, лучше поздно, чем никогда. Теперь все в сборе, начнём. Сегодня последний в этом году классный час, и нам надо…

Миль тронула Серёгу за руку, чего ни разу не делала за весь год, и показала ему разноцветное украшение. И то ли отражения засветились в его глазах, то ли радость полыхнула…

— Мне?! — шёпотом спросил он. «Ага», — довольно кивнула Миль. Написала в его дневнике — на обложке: «Носи на удачу». И, завершая заклятье, сама надела ему на руку, соединив концы: теперь, если даже браслет украдут или владелец его потеряет иным способом, работать «везунчик» будет только на него — пока цел узел.

…Став взрослым, Сергей Барков, удачливый предприниматель, не раз вспоминал это лето в лагере. Про заплыв на озере, куда им строго-настрого запрещено было ходить без воспитателей, и не зря: вода была тёплой и спокойной только у берега, а посередине со дна били холодные ключи, и сильное течение уносило самонадеянных пловцов совсем не туда, куда они собирались. Они с пацанами поспорили на три желания: кто первым ступит на другой берег, тот и выиграл. И только когда судорогой свело ноги сразу у двоих, все повернули обратно — а Серёга доплыл и вернулся. Это после, на берегу, его затрясло и он несколько дней потом позорно хлюпал носом, а там, в воде, он чувствовал, что ему хорошо и тепло, а холодная вода только придавала сил. Он ещё подумал тогда, что вот так же, наверное, чувствуют себя киты и касатки в ледяных водах Антарктики. Только у китов от этого не бывает таких соплей…

…Про ночные шутки, когда вылезали из окна и бегали мазать зубной пастой и зелёнкой девчонок из соседнего коттеджа, а Серёга «на слабо» слазил в комнату вожатых и вымазал воспитателей… За это ему причитались ещё три желания, и на него стали косо посматривать: три желания — это капитал, а шесть — уже угроза окружающим.

…Про свидания, назначенные самым красивым девочкам в лагере, вспоминать не хотелось: в мальчишечьей стае считалось подозрительным не попытаться привлечь внимание дам, но никто не объяснял, как потом от них отделаться, если всё удалось — не одна Никитина «положила глаз» на симпатичного, почти взрослого паренька. Зато, как ни выспрашивали, пацаны ни разу не сумели раскрутить Серёгу на подробности свиданий, до которых они, пацаны, большие охотники. Серёга сказал, что обсуждать своих женщин с друзьями недостойно настоящего мужчины. Фразу он вычитал в каком-то французском романе, сначала не понял, а когда пригодилась — оценил. Пацаны сразу отстали: у них-то самих с «женщинами» даже за ручку подержаться пока не получалось.

…Про работу в шефском колхозе, куда старшеклассников возили всё лето: сперва сажать, потом полоть, потом помогать убирать то, что выросло, и даже заплатили в конце сезона небольшие, но настоящие деньги. В руки их, правда, не дали, но честно положили на сберкнижки, что было даже лучше: хоть какой-то заработок, и ни потерять его, ни украсть, ни профукать бездарно. А к заработку прилагался ещё один приятный момент: во время сбора урожая ребятам разрешалось лопать его, сколько влезет — и уж они не стеснялись. Всё равно и яблок, и клубники, и огурцов на полях как будто и не убавлялось…

…Хорошее было лето. Будто и не в соседней области пожили, а в другом государстве. И не три месяца, а год-другой. Серёга шёл по городу, привыкая к нему заново: вроде всё так же, да не так. И люди — ну, те же самые, а всё-таки как-то изменились… И он не мог понять, в чём дело, пока не встретил в детдоме свою классную руководительницу. Лидия Сергеевна с завучем стояли в коридоре первого этажа, у окна, и о чём-то беседовали. Он поздоровался, проходя мимо, ему ответили в два голоса:

— Здравствуй, Серёжа.

И, уже миновав их, он услышал за спиной:

— Надо же, как Барков-то вырос! Надеюсь, ему не будут тесны наши парты.

Он сделал ещё пару шагов, а потом остановился: до него дошло, почему все встречные кажутся ему какими-то… маленькими. Он просто здорово вырос: класснуха, с которой он весной был почти одного роста, теперь разговаривала с ним, глядя вверх! Он перерос её на целую голову!

Это было так… интересно. А потом он понял, что не особенно: ему стали коротки все брюки и рубашки, футболки резали подмышками, все ботинки жали.

Только браслет словно вырос с ним вместе, сидел на запястье, как ни в чём не бывало.

И Серёга впервые вспомнил о своей маленькой соседке по парте. За всё лето — впервые. Ну, не то, чтобы он совсем о ней не думал в лагере. Думал, особенно поначалу. А потом закружило лето; глянет на браслет, вспомнит серые озорные глазёнки, белый бантик в косичке — и опять летние дела замотают-затянут… А ведь скоро первое сентября! Она, наверное, тоже подросла — маленькие быстро растут, особенно летом. Можно сбегать в её двор, посмотреть, может, гуляет возле дома… Его так и потянуло туда…

Но всех старших вызвали к завхозу — разгружать машину с новой формой, и он таскал-таскал бесконечные мягкие тюки и коробки с обувью, а завхоз стоял над душой и пересчитывал, переписывал, заносил в реестр или куда уж там… А потом стемнело, и стало поздно куда-то идти, даже если пропустить ужин. А утром стали эту форму и прочее выдавать… А и в самом деле, подумал он, куда я собрался в таком виде, вот сейчас получу обновки, переоденусь, стану на человека походить… Но тут всем велели не расходиться: пришёл парикмахер и, если кто не желает быть оболваненным под машинку старшим воспитателем, то пусть займёт очередь…

Тут Серёгино терпение лопнуло. Разогнав малышню, он пробился к зеркалу. Но там уже выросла своя очередь — из старших и самых старших. Серёга посмотрел на эту рослую компанию… да, этих так просто не разгонишь. Потом прикинул, сколько времени он тут потеряет… получалось, что ну их на фиг.

И, тряхнув отросшими волосами, в очередной раз нарушил режим — через щель в ограде, которую вместе с пацанами и проделали ещё по весне, совместными усилиями расшатав и выгнув толстый железный прут. Пока завхоз не обнаружил этот непорядок, можно лазать в любое время, не отмечаясь на посту и не отпрашиваясь у воспиток. Ага, можно… но уже с большим, надо признать, трудом. Во всяком случае, на этот раз пролез и не порвал новую одёжку. Придётся попозже поработать ещё и над соседним прутом… Свобода этого стоит.

Вот знакомый двор. Вот её подъезд. Вот и тётки у подъезда — знакомые, почти свои. На эту сторону выходит окно кухни. Что за чёрт… окон много, но нужное найти никак не получается. Всё время взгляд обсчитывается, уплывает, на глаза лезут какие-то чужие окна… Всё, глаза уже слезятся, солнце, что ли, слепит… Так, надо дать глазам отдохнуть. Помнится ведь — на третьем этаже, второе от подъезда… или третье? Или первое…

Серёга потряс головой. Раньше, ещё зимой, он иногда обходил вокруг дома и изредка видел её силуэт на шторах… Но сейчас — он это чувствовал — ему не найти тех окон. Если уж подъездные окна для него больше не ориентир, то тех он и вовсе не различит. Надо же, всего за три месяца забыть такие простые вещи…

А во дворе её точно нет, он бы сразу узнал. Хотя теперь он уже не был так уверен… Маленькая, русоволосая, косичка с бантиком, тонкие ручки-ножки, глаза большие, серые, взгляд в упор. Очень точные приметы. У половины девчонок такие же. Да что ж это, блин, такое! Глаза уже не просто слезятся — болят, сколько можно всматриваться! И голова болит. Заболел, что ли? Очень удачно, как раз к школе…

Он ещё посидел, покачался на качелях. Что он тут делает? В груди было пусто, сосуще пусто. Просидев до сумерек, он понёс эту пустоту с собой в детдом. Он снова потерял сестрёнку.

Полегче с желаниями…

Говорят, если хочешь узнать, что такое счастье — заведи в комнате козла, а потом избавься от него.

Миль знала, что устала от всего, связанного со школой. Но насколько — это она поняла, только когда школа закончилась. Если б ещё навсегда! Легкомысленно поделилась этим желанием с бабушкой и услышала в ответ мрачноватое:

— Полегче с желаниями, не то ещё сбудутся — есть у них такая подлая особенность.

«Да здорово же, если сбывается!» — удивилась Миль.

— Да? У судьбы или у Бога — у того, в общем, кто там заведует исполнением наших желаний — так вот у него очень своеобразное чувство юмора. И, когда мечта сбывается, то вдруг оказывается, что всё не совсем так и даже совсем не так, как нам хотелось. Поверь своей бабушке — так оно и есть.

«Не может быть!» — поразилась Миль. Возможно, у бабушки просто плохое настроение? Она в последнее время частенько бывала хмурой.

— Ещё как может. А вообще, если изводишься от сильного желания, самое мудрое это отказаться от него. Вот увидишь — сразу полегчает. Человеку, знаешь ли, часто кажется, что он ну такой несча-а-астный, а на самом деле он просто не знает, какой он счастливый. У каждого уже и так есть всё, что ему нужно, понимаешь? Надо только это понять. Ну, не должно быть абсолютного счастья, для осознания надо, чтобы было с чем сравнить — так понятнее? Это как условие задачи — необходимо и достаточно. Дошло?

«Может, и пример приведёшь?» — улыбнулась Миль.

Бабушка повернулась, долго смотрела на внучку — та даже поёжилась. Наконец сказала:

— Хочешь пример? Изволь: когда ты родилась, я часто смотрела, как ты растёшь. И страстно мечтала воспитывать тебя, видеть каждый день, держать на руках… — Лицо её исказилось, горло перехватило. Миль испуганно обняла её за талию, прижалась. Она уже поняла. — Как видишь, моя мечта сбылась. Но… такой страшной ценой! Да что бы я ни сделала… чтобы всё было, как прежде… Так что я знаю, о чём говорю.

«Бабуленька, милая… ты же не виновата! Я и так порой боюсь… что всё слишком хорошо. И что всё вот-вот закончится… Придут и скажут: пора платить».

— Ты даже не знаешь, как ты права. — Миль вскинула к ней лицо — глазища виноватые: — Всё однажды заканчивается. Но знаешь, что: следом обязательно начинается что-нибудь другое. И надо уметь расстаться с прошлым и жить дальше.

«Всё равно жестоко!» — Миль ещё крепче прижалась к бабушке. Та ласково взлохматила ей чёлку и улыбнулась, хоть и печально:

— А истина всегда жестока.

«Да к чёрту такую истину!» — упрямо тряхнула косой внучка. На что бабушка усмехнулась:

— Да сколько угодно. Только оттого, что ты её не признаёшь, ей ни жарко, ни холодно.

«А в школу всё равно не хочу», — подумала Миль, но утаила эту крамолу от бабули, мурлыча под её тёплыми ладонями.

Ночные прогулки

Но до школы ещё было далеко, впереди ярким ковром-самолётом раскинулось целое лето. Замечательное, тёплое, доброе, оно ластилось к ногам травами, манило песчаными пляжами, обнимало вечерними сумерками, хохотало грозовыми раскатами… Бабушка больше не запрещала внучке бегать под дождём, только смотрела со стороны, как она прыгает и кружится в отблесках молний. Соседи тоже смотрели, но ни один не решился сделать замечание. Часто после таких водных процедур в доме мигали лампочки, воздух потрескивал и пах свежестью… Бабушка выключала свет и зажигала свечи.

А в полнолуние они, ступая легко и бесшумно, часто гуляли по ночному городу, потому что Миль всё равно не могла спать, и лежать в постели было не только бесполезно, но и мучительно. Бабушка призналась, что и ей в последнее время не спится. Закутав плечи любимым цветастым платом с кисточками — огромным, как плед — она набрасывала один из углов на внучку, и обе окунались в летнюю полночь.

Ночь мягко дышала теплом, светлые, невесомые лунные сумерки преображали знакомые дома и улицы в брошенные декорации, придавая им вид нереальный, нездешний… Дремлющие кроны кустов и деревьев чуть лепетали во сне… Луна, загадочная и мудрая, величаво вершила свой путь, без интереса поглядывая вниз. Её отражение золотой рыбкой качалось в тёмных аквариумах спящих окон…

В лохматой траве вдоль бордюров смутно белели чашечки забывшихся до утра цветов. Их ароматы, заплутав в ночи, неуверенными призраками всплывали навстречу и таяли…

Откуда-то вылетали чёрные крылатые существа и угловато метались в тёплом сиянии луны, чеканя свои силуэты на фоне её туманного диска. Полёт их, то стремительный, то порхающий, с резкой сменой направлений, не походил на птичий, не так летали и бабочки… а размерами они были с воробья…

— Надо же, летучие мыши, — удивилась бабушка. — Не думала, что они тут ещё водятся.

Изредка мимо молча пробегали, осторожно шурша, одинокие машины с горящими глазами…

Было тихо и пустынно. Окружённые бестолковыми поклонниками-мотыльками, напрасно пыжились фонари, соперничая с луной. Кое-где уютно золотились редкие окна. Ночные сумерки плавно превращались в утренние, неугасающие отсветы вечерней зари перетекали, прячась за горизонтом, к востоку, ветер менял направление, роса оседала на травах; возясь в листве, подавали голоса первые птицы…

Но город ещё спал и полностью принадлежал им двоим. А когда, наконец, восточный берег неба накалялся ярче, обещая вот-вот разродиться юным солнцем, и окна становились зеркалами для его сиятельного величия, бабушка и внучка уходили домой, уступая улицы людям и механизмам…

…Лето дозревало, приближаясь к осени, и готово было со дня на день спелым яблоком упасть в её золотые ладони. Ночи стали прохладнее, но зато и длиннее, и темный бархат небес сплошь покрылся частой вышивкой из звёзд, отдельные стежки всё ещё наносились на незаконченную работу. Луна, оборачивая свой лик к земле, словно наклонялась, всматриваясь во что-то — может, искала оброненную звёздочку с вышивки…

Спать в полнолуние по-прежнему было невозможно. Непонятное беспокойство гнало неведомо куда, Миль металась по квартире, пока бабушка не вздыхала тяжко:

— Ох, избалую я тебя, как же ты потом жить-то будешь… Ну, одеваемся уже.

Пискнув, Миль повисала у бабушки на шее, дрыгая ногами.

— А ну брысь! — сердито прогоняла её бабушка, однако же, обнимая на миг. — Тяжеленная стала — сил моих дамских нет!

И вновь обе вступали в ночь, как в сказку, и город до утра делился с ними тайнами и предоставлял все свои удобные уголки, чтобы они спокойно могли поведать секреты друг дружке. Или просто помолчать.

…Не одни они бродили по городу. Случалось им заметить и других ценителей ночного покоя. Тех, кто при встрече замолкали и, отодвинувшись один от другого, делали вид, что гуляют по отдельности. В свете фонарей было заметно, как темнеют от румянца их щёки. Было же время… Люди умели краснеть… И не боялись гулять по ночам.

Но их вид напомнил Миль, что кое о чём они с бабулей как-то однажды не договорили… Она стала поглядывать на бабушку, ломая голову, как бы это ей так спросить, чтобы не расстроить… И вздрогнула, вдруг услышав:

— Просто спроси, — бабушка, склонив голову, смотрела на неё сверху вниз. И на выраженное удивление ответила: — А то я не знаю, как ты выглядишь, когда у тебя свербит. Давай, спрашивай. Всё равно лучшего способа получить ответ не существует.

Оглянувшись на удалившуюся пару, Миль вывела на ладошке:

«У тебя было трое мужей. Как случилось, что ты одна?» — Надпись тут же пропала.

— Судьбе, видимо, так было угодно, чтобы сейчас мы с тобой были вместе. Но ты ведь не о том, да, да… — бабушка с заметным усилием заставила себя собраться и ответить, но вдруг передумала: — Знаешь что, история-то длинная и не для чужих ушей. Пойдём домой, а?

Ушли они недалеко, так что вернулись скоро. Миль кинулась было поставить чайник, но бабуля покачала головой:

— Давай обойдёмся. Лучше зажги свечи. И шторы раздвинь…

И вот на полу лежат косые прямоугольники лунного света, а по всей комнате трепещут живые огоньки свечей. И они с бабулей — рядышком, на любимом диване. Открыт тот самый старый бабушкин альбом, распухший от фотографий. Миль рассматривала его много раз, но вот этих снимков не замечала.

— Узнаёшь? — улыбается бабушка.

Миль всматривается в милое юное лицо девушки-подростка, обрамлённое длинными тёмными волосами… Знакомый прищур глаз… Похожа на маму, но… Бабуля!

— Я, конечно. Мне тут пятнадцать. И я невеста. Вот и твой дед, он на два года был старше меня. Красив, правда? — с гордостью погладила она лицо на снимке. — Выгодный брак, обе семьи были довольны — старшие дети двух кланов, слияние двух родов… А мы просто любили друг друга. Нам повезло, считали мы. Иногда детей женят по необходимости, из-за выгоды… Всё, как и встарь. Он ещё учился, а я получила инициацию и образование дома, родители сочли, что мне следовало начать адаптацию в обществе чуть пораньше, вот мы и оказались в одной группе. На тот момент мне не было равных! Я быстро догнала своих, а потом они догоняли меня… Когда они сдавали основные дисциплины, я уже натаскивала новичков, у меня была своя группа. А всё свободное время мы проводили вместе, я и Гриша, Горигор-хиз-Грай.

Да мы никого вокруг не замечали! Но оказывается, нельзя быть слишком счастливыми, кто-нибудь да позавидует, может, и не намеренно, но накличет беду. Кто-то завидует красоте, кто-то — молодости, кто-то — таланту… А уж чужому счастью трудно не обзавидоваться. Люди есть люди, даже самые сильные, и мутанты — не исключение. Сильному даже труднее признать, что он в чём-то несостоятелен. Гордыня, знаешь ли, самый непобедимый из грехов… Что?

А, ну да, отвлеклась я. Недолго мы вместе прожили. Я преподавала в нашем Лицее, а Горке предложили назначение в дружину к Самому. Мы тогда его чуть ли не боготворили, ещё бы — непобедимый Ксанд Владар, за последние четверть века не потерял в битвах ни одного бойца… Если он звал, ему не отказывали. Это уж потом стало известно, что бойцов он не теряет потому, что не экономит на разведке, и вот там-то у него текучка кадров…

Сначала Гриша был курьером, всё время в разъездах, мотался туда-сюда. Только приедет, гляжу — опять за ним прислали. Скучала я страшно. А потом его перевели в разведку, а это уже другой статус, если попался, то попался. Другие города, чужие кланы. Если главы договорятся — выменяют назад, а не договорятся — могут делать, что хотят, например, выставить как бойца со своей стороны, и будет солдатик рубиться с собственными братьями… Однажды он не вернулся. А я Валенькой беременная… Метнулась я к Владару. Принял ласково, пообещал всё сделать, что в силах. Сам часто заходил, справлялся, как у меня дела, фрукты присылал, деньги, как вдове…

Не вернулся Горка. И дочку не повидал, без него росла… Не сразу, но всё чаще стал Владар на глаза попадаться. То в лицее зайдёт на занятия, то на улице подойдёт, вроде случайно. То девочку на руки возьмёт, поиграет с ней, а матери же всегда приятно доброе отношение к её ребёнку… тем более, искреннее. Хочешь приручить львицу — приручи сперва её львёнка. Валентинка моя ласковая была, весёлая, а уж до чего хорошенькая! Её все баловали. Потянулась она ко Ксанду. Дети всегда чуют, когда их любят, а он и меня любил, и дочку… Долго рассказывать не буду. Нашлось в моём сердце место для другой любви. Родила Юрика. Врать не стану — счастлива была, по-другому, не так, как в пятнадцать. Полнее, глубже было моё счастье, детей двое, муж на руках носил. Как ни крути, он до сих пор меня любит.

Но правду я не от него узнала. Как всегда, нашлись доброжелатели… Не знаю, что он с ними потом сделал, но что не остался в долгу — за это могу ручаться. Не из тех он, кто одалживается. Кто знает, если бы тогда, приехав в город, я его, а не Гришу первым повстречала, то, может, и иначе бы всё сложилось. Горка бы жив был, любил бы другую… А так света я не взвидела. Схватила ребят в охапку и ушла. Юрик его не помнил, как и Валентина — своего отца.

И не пропали мы. С чего бы. Но могу сказать, что больно мне было. Хорошо, что дети были не из ранних и ничего не замечали… А? Вале — четыре, Юрашке — два… Я ночами выла в подушку… как не рехнулась… Не могла я его простить! И разлюбить не могла, не тогда. Позже ярость сменилась ненавистью. Знаешь, женщина может многое простить любимому, но не то, что она любила недостойного, подлеца… Это убивает всякую любовь.

И потом ещё долго никому не веришь. Николая я выбрала, наверное, потому, что ничего из себя не корчил, ничего не обещал, только всегда оказывался рядом, когда был нужен, всегда видел, что мне плохо, просто приходил и делал то, что необходимо мне или детям. Я вышла за него, ещё не любя, любовь пришла потом, а сначала были только нежность и доверие, и благодарность… Он и красив-то не был, обычный такой, работяга, двух слов за день не скажет. Но не приведи Бог никому, даже Ксанду, встать у него на пути, когда он защищал свою семью. Да когда за спиной у него — разъярённая ведьма. Они и не вставали.

Хорошо мы жили, дружно. Я только в этом браке поняла, что это значит, когда ты — ЗА мужем. То есть, когда между всем миром и тобой стоит он, муж, и это об его грудь разбиваются все непогоды, все проблемы, а ты его поддерживаешь… Галочка родилась, спокойная такая, улыбчивая. Ребята за Колей хвостом ходили, Юрашка на нём вообще верхом ездил, пока не вырос… Сколько я за Николашу Бога благодарила… Почему ты думаешь, что нельзя? Потому что я — ведьма?

Бабушка засмеялась и смеялась долго, прижимая внучку к боку. Отсмеялась и сказала:

— Не старайся выглядеть глупее, чем ты есть. Ничто в мире не появляется без Его ведома, мы, изменённые, веды, тоже часть Его плана. Говорят: рождение каждого человека — это ему подарок от Бога. А вот прожитая человеком жизнь — это его подарок Богу. И что уж это будет за подарок — зависит от человека. А слова «ведьма» и «ведун» происходят от слов «ведать», «ведает», а ещё — «ведёт». Не находишь? Ведёт тот, кому ведомо, куда.

И вообще — почему это я должна переживать и стыдиться того, что Бог создал меня такою, как есть? Это значило бы противиться Его воле. Наоборот — я благодарна Ему… за всё. Он простит свою глупую дочь, что роптала и плакала, Он знает, что по-другому мы не умеем, и что в конце концов всё поймём.

Дальше что? Валентина сразу после школы сбежала с твоим отцом, восемнадцати ей ещё не было, Юрик пропал в то же время, почти вслед за ней, остались мы с Николашей да Галочкой-семиклассницей… Он переживал за ребят, будто сам их родил. И за меня страдал. Да всё молча, молча… А ведь и постарше меня был. Как я его ни берегла, но у каждого на земле свой срок. Году не прошло, похоронили мы его. Галочку я одна подняла, выучила, замуж выдала. Всё у неё слава Богу. Только дома редко бывают, всё по заграницам что-то строят, вот и сейчас они там…

Так что не могла я Ксанда не узнать. Даже стоя к нему спиной.

…Луна давно уплыла на запад, свечи оплавились, и длинные языки их пламени неспокойно метались от врывавшегося в открытое окно предутреннего ветра — того и гляди, погаснут. В комнате стало почти светло. Всходящее солнце подожгло и расплавило глядевшие на восток окна городской окраины, казалось — в них бушует пожар…

— А не пора ли уже и вздремнуть немного? — предложила бабушка и подула в слипающиеся глаза внучки. — Спи, спи, спи-поспи, крепкий сон к тебе приди…

Укрыв заснувшую девочку своей шалью, Мария Семёновна… Марийса-хиз-Аххар медленно шла от свечи к свече, собирая пламя в ладонь. Спать? Не сегодня. Сон для неё — немыслимая роскошь.

Проходя мимо зеркала, она бросила взгляд на отражение и поправила наведённый облик, чтобы у внучки не возникло вопросов по поводу бабушкиного самочувствия. Как и не были, пропали и бледность, и тени вокруг глаз, и впалые щёки округлились и налились ровным румянцем… И лишь глаза смотрели тревожно и сумрачно.

Чистая поверхность зеркала затянулась туманной дымкой, сквозь неё потянуло — теперь и Марийса ощущала это — неприятной, до мурашек по коже, стынью. Как она раньше не замечала, до чего мерзко ЕГО присутствие… Махнув рукой, она отказалась от разговора, и зеркало вновь засияло чистотой. Всё сказано, Ксанд, всё сделано, ничего не вернуть, не исправить.

Бархатное платье и проклятье

Приближался сентябрь, и повсюду открылись школьные базары. Бабушка водила туда внучку не столько за покупками, сколько для тренинга, потому что страсти у прилавков кипели порой нешуточные: вроде бы в продаже было всё, что необходимо, но почему-то всем и всего не хватало. Энергии выплёскивалось в пространство немеряно, и тёмной, и светлой, о чём Миль и высказалась, вертя головой по сторонам.

Бабушка рассеянно поправила её, идя вдоль стендов с образцами тканей и проводя по ним кончиками пальцев:

— Ошибаешься. Не бывает энергии злой или доброй. Есть только она сама — у добрых и у злых, они используют её для того или другого. Отними у злодея силу — что от него останется? Пшик. Отними силу у доброго — что он сможет? Ничего. Солнце, знаешь, светит всем поровну. А какая силища! И, раз человек разбрасывается силой, значит, это избыток, и дать ей раствориться в пространстве — расточительство. Приходила ко мне горюющая женщина, втайне от себя самой желавшая умереть. Я отняла силу у её горя — она смогла жить. Правда, мне пришлось немножко подтолкнуть её, надоумить, но зато она выкарабкалась. Я же не виновата, что они приходят ко мне, только когда им плохо. Я не вмешиваюсь, когда они сходят с ума от счастья. Хотя это тоже не идёт им на пользу. Но если я буду поблизости — не откажусь принять от щедрот.

«Почему же мне их сила кажется тёмной и светлой, ба?» — недоумевала Миль. И пробовала ткань на колючесть, проводя её краешком по шее.

Бабушка улыбалась:

— Красота — в глазах смотрящего. Ты видишь их волю — добрую или злую, и относишься к ней неравнодушно. А если взглянуть непредвзято? Разгневаться и обрадоваться способен любой. Для твоих целей неважен источник, важен продукт. Они всё равно будут переживать по любому поводу и без повода, по-другому не бывает. На то и люди. И тебе тоже хватит собственных проблем, чтобы заниматься ещё и чужими. Поэтому — никогда ничего не делай, не говори и не думай, если тебя об этом не просят. И даже если попросят — сперва посмотри, а надо ли.

«Это как?» — дешёвые ткани не подходили, и они с бабулей перешли к стойкам с дорогими. Продавщица с недоумением посматривала на разборчивых покупательниц. Бабушка пояснила:

— Ну, поменьше вмешивайся в их дела. Тогда никто, в том числе ты сама, не скажет, что всё из-за тебя. Совсем, ясное дело, отстраниться не получится, но всё же хотя бы постарайся свести своё участие к минимуму. Поверь, так будет правильней.

Мария Семёновна посмотрела на озадаченное лицо внучки и вздохнула:

— Ну, уж если и так тебе непонятно, значит — опять просто запоминай. Вспомнишь, когда ткнёшься в проблему носом…

«Да нет, тут как раз всё понятно. Люди и правда всегда стараются обвинять кого угодно, лишь бы их самих совесть не мучила… и это при условии, что она у них есть». — Надпись пробежала по разглядываемому ценнику и растаяла прежде, чем продавщица потеряла терпение и спросила:

— Так вы берёте эту ткань?

Бабушка ещё раз погладила край ткани и решила:

— А берём! Думается, я ещё успею сшить тебе приличную форму.

У продавщицы вытянулось лицо — это где же носят форму из бархата?

А у Миль возник было вопрос, почему бы не успеть, ведь до начала занятий ещё недели полторы, но бабушка уже продолжала:

— И ещё нам нужны новые нитки, и другие пуговички… а лучше «молнию». Есть у вас пластмассовые «молнии»? И кружева на воротнички… нет, пошире, пожалуйста… А на фартучки…

Миль с любопытством наблюдала, забыв о вопросе. Конечно, если перешивать всё, то времени осталось не так уж и много. Скорее даже наоборот.

И вот ткани куплены и доставлены, Миль стоит и хихикает — бабушка вертит её, обмеряя; большие портняжные ножницы щёлкают и сверкают, разрезая большие куски материи на маленькие со звуком: «Хррт, хрррт…» Стучит швейная машинка, покачивается её большая чугунная педаль и крутятся колёса, проворачивая тугой ремень передачи… Вот уже непонятные лоскуты смётаны белыми нитками и можно что-то примерить, и бабушка напевает себе под нос, а иголки и булавки в её ловких длинных пальцах так и мелькают туда-сюда, и уже удалены белые нитки, и бабушка вешает на плечики коричневое платье, простенькое, но такое ладное, что глаз не отвести. Миль робко касается его и поглаживает, и ей мерещится, конечно, что платье льнёт к её пальцам… А бабушка, поглядывая, прячет улыбку и бормочет:

— Определённо не хватает кружев… — и в руках её словно вскипает белая пена. Посверкивая серебром, мелькает тонкая игла, стремительно исполняется короткое балетное па ножниц… и вот из-под бабушкиных пальцев вспархивает и оседает на воротничке и рукавах платья нечто такое невесомое и ажурное, на которое только и любоваться, не дыша, чтобы не растаяло.

Какое-то время бабушка и внучка, обнявшись, тем и занимаются — сидят и смотрят на янтарно- золотистые мягкие переливы бархата и оттеняющую его снежную белизну кружев. Плечики с платьем висят на витой ручке дверцы бабушкиного гардероба, на фоне овального зеркала. По зеркалу курсивом выткалась кучерявая надпись: «Волшебство, а не платье. Как я в таком чуде пойду в эту занудную школу?»

— Да, — задумалась бабушка, — этого я не учла. Там же половина детдомовских… Не зря же правительством утверждена эта убогая форма, что всех уравнивает… Ну не умею я шить так гениально, как требуется по уставу. Зато я умею кое-что другое! Займись-ка чаем, ладно?

И, пока внучка накрывала на кухне стол и заваривала чай, бабуля успела сделать на плече платья маленькую нашивку золотой тесьмой.

— Ведьма я или нет, в конце-то концов? — сказала она, гордо разглядывая свою работу.

«Натуральная ведьма», — подтвердила Миль. Бабуля сплела из золотой тесьмы «Перевёртыш», иначе говоря, «Золушку» — несложный узел, благодаря которому бархатное платье казалось, когда нужно, обычной школьной формой. Выглядел же узел изящным украшением — если его не прикрывала широкая лямка фартука.

«Ба, а можно мне его сейчас же примерить? Ну, пожалуйста!» — надпись обвилась вокруг обновки и, сползя на пол, попыталась забраться на бабушкины тапочки. Бабушка рефлекторно подняла ноги над полом и засмеялась:

— Да надевай, конечно! А то для кого я его сочиняла, спрашивается? Эй, кышь! — это уже относилось к приставучей надписи, которую Миль, бросившись наряжаться, позабыла стереть.

Прохладный материал платья гладко скользнул по коже и, тут же став тёплым, приник к телу.

«Ой, как хорошо! — бархат был ласковым, платью явно нравилась его хозяйка. — Бабуля, спасии-и-бо!»

Миль подпрыгнула и поцеловала бабушкину щёку. Бабушка, поймав внучку, понесла её в кухню, где их ждал чай:

— Это ещё не всё! Помнишь, как называется этот узелок? Это очень хитрый узелок. Благодаря ему платье… — Бабушка вдруг замолчала и, поставив внучку на пол, задвинула её себе за спину.

Миль ничего не понимала, пока не услышала чужой мужской голос. Весёлый такой, молодой:

— Действительно, очень милое платье. А это и есть, наверное, моя племяшка?

Бабушка стояла молча и как-то так напряжённо, что Миль испугалась и поняла: беда. Не зная, что делать, она съёжилась за бабушкиной спиной и замерла.

— Сынок. Пришёл. Живой… — бабушкин голос звучал странно, сипло, придушенно.

— Да, живой. Здравствуй, мама.

Миль отважилась одним глазком выглянуть из-за бабушки и снова спряталась: молодой человек, стоявший у входа в кухню, был очень красив, буйно, агрессивно. И уже знакомые щупальца-ленты клубились вокруг него, подёргиваясь и извиваясь. Судя по ним, добра от него ждать было бы глупо, но он, видимо, не знал, что разоблачён, а может, ему на это было наплевать. Миль перестроилась и теперь, минуя бабушкину защиту, ощущала его поле — сильное, да, но — не сильнее бабушкиного, к которому он и подступиться не мог, так и топтался там, в коридорчике, понемногу сдавая назад.

— Десять лет. Ни строчки. Мы с отцом извелись… — бабушкин голос звучал уже нормально.

— Твой человеческий муж мне не отец. Я — хиз-Владар… — холодно начал он, но бабушка прервала его таким тоном, что вся его спесь мигом сдулась:

— Поведала бы я тебе, кто ты, но не при детях будь сказано. Зачем ты пришёл? А впрочем, и так ясно — Ксанд верен себе… А ты, значит, ему.

— Это, между прочим, по-прежнему и мой дом тоже, — Юрий побрякал связкой ключей на кольце и вдруг, вскрикнув, выронил их. Ключи упали на пол и лежали там, светясь красным и дымясь. В воздухе запахло палёным. Юрий шипел и тряс обожжёной рукой. Все его тёмные щупальца стянулись к нему, обвив его фигуру.

— Как видишь, мальчик, — улыбнулась ему Марийса, — больше уже нет. А вот эти ожоги останутся тебе на память незаживающими на всю твою жизнь, чтобы ты помнил о своём предательстве. Они не заживут до тех пор, пока ты не научишься благодарности, любви, добру, чести и верности. Это моё право — наложить на сына материнское проклятие, и никто да не снимет его с тебя. С каждым твоим бесчестным поступком раны твои будут расти. Даже если ты отрубишь руку по плечо. Даже если ты от них погибнешь. Да будет так. А теперь пошёл прочь. Вон, я сказала! — впервые повысила она голос.

Боль заметно мучила его, но он преодолел её и сказал, отступая к порогу:

— Мама, отец просил передать, чтобы ты поговорила с ним…

— Поздно, сынок, — голос её был теперь странно ласков. — Поздно для меня. А у тебя ещё есть вся жизнь… чтобы стать моей гордостью. Прощай.

Его тёмный силуэт исчез за дверью. И тогда бабушка начала оседать. Медленно, кренясь, как большой корабль. Оплывая, как свеча. Глаза её не отрывались от взгляда внучки, не мигали, светясь нежностью и печалью.

— Слушай меня, моя девочка. Твоё полное имя — Мильгаррад-хиз-Грай-хиз-Аххар. Это — твой дом, твоё гнездо. Я передаю тебе с моей любовью всё, чем владела по праву. Владар десять лет пытался сделать из Юрки своё подобие. Он знал, что добром наша с Юркой встреча не закончится и всё-таки послал его… Теперь ты одна. Не держи зла на моего сына, я дала ему второй шанс стать человеком, дай и ты. Прости меня, девочка…

Бабушка уже не походила на себя, став чем-то бесформенным, и только взгляд странным образом оставался её взглядом, он не отрывался от глаз внучки, не отпускал её, хотя уже угасал… угас.

Отпустило.

Миль шевельнулась, посмотрела на то, что было бабушкой… На полу лежало что-то серое, быстро теряющее очертания… Вот уже осталась лишь тень. Вот и тень растворилась. И нет больше ничего. Только тишина. На столе стоят две чашки с чаем, пар ещё идёт.

Горит свет.

Жужжит холодильник.

Тикают часы.

Как страшно и пусто.

Пустое время

Какое-то время Миль не помнила себя. Потом увидела, что сидит на полу в коридоре. Попыталась встать, но ничего не вышло. Только ткнулась лицом в пол и так лежала, не помня, сколько. Вокруг становилось то темнее, то светлее. Повернулась на бок. В поле зрения попала рука. Когда рука шевельнулась, Миль поняла, что это её рука. Показалось забавным, что вот лежит её рука и шевелит пальцами. Откуда-то появилась вторая рука, потрогала первую. Значит, их у меня две. И обе зачем-то двигаются. А что ещё у меня есть? Что-то есть…

… Глаза опять открылись. А, руки. Привет. Вы ещё шевелитесь? А я — нет. Я — лежу. А чего лежу? Всё отлежала уже. Повернёмся? Господи, слабость-то какая…

… Я ещё тут. Кажется, что-то надо делать? Что? Как?…

— И сколько ты будешь лежать?

Кто это говорит? Бабуль, ты? А что, пора вставать?

— Если ты не встанешь, то тут и останешься. Поднимайся, девочка. Надо жить!

Бабушка, милая! Ты где? Встать не встала, но уже ползу. Где это я? Ой, не туда…

— На кухню, там есть вода. Тебе надо попить. Сначала — попить. Сюда, сюда, правильно!

…Ага, это — кухня. Вода бывает: в раковине… нет, это слишком далеко. Стол ближе. Но на него не залезть. Скатерть. Берём и тянем. Всё будет на полу… Ой, что скажет бабушкаа…

Чашки звонко разлетелись на куски. Любимая бабулина чашка! Чайник свалился тоже, но в нём воды очень много, вся не выльется. Присосавшись к чайнику, Миль сделала несколько глотков, после чего забылась прямо в лужице, в обнимку с чайником. Проснувшись, первым делом напилась ещё, как следует и… села прямо. Голова кружилась и звенела, как после болезни, все жилочки в теле подрагивали и тряслись, в глазах периодически темнело… слово какое смешное — пе-ри-о-ди-чески! Сидела и глупо хихикала, пока не поняла, как это глупо.

Желудок свело жестоким спазмом. Что тут можно съесть? По всему полу валялись пирожки, твёрдые, как булыжники. Нет, их всё равно уже есть нельзя. А вот кусочкам сахара ничего не сделалось. Сахар и вода… ммм, как вкусно! Но мало.

Холодильник! Кормилец! Отковыряв, наконец, дверцу, уставилась на полки. Рай, наверное, выглядит примерно так.

Бульон из супа она хлебала жадно, но осторожно, чтобы не лишиться доступной еды. Поварёшка казалась очень тяжёлой и неудобной, всё норовила вывернуться из рук… Задвинув кастрюлю подальше на полку, закрыла дверцу, с тоской прикидывая, что вот в следующий раз опять придётся её отковыривать… И заснула возле кормильца, крепко сжимая поварёшку.

В следующее пробуждение она уже смогла встать. Налив воды, вскипятила чай. Собрала с пола следы катастрофы, старательно не думая, где здесь лежало, испаряясь, то… что было бабушкой. Потом удивилась — ничего нет. Совсем!

Не сейчас. Ещё будет время подумать и погоревать. Сейчас надо жить дальше. Сходить в туалет, умыться. Суп разогреть.

В зеркале она узнала только платье. Ему не повредили ни долгое путешествие ползком по квартире, ни валяние в луже чая, ни несколько дней непрерывной носки, когда Миль и спала в нём, не раздеваясь. Она только и делала поначалу, что спала и немного ела. Супа и других запасов хватило непривычно надолго. Придя в себя, она с ужасом вспомнила то странное состояние сразу после бабушкиной… бабушкиного… исчезновения, когда её самой как бы и не было. А что было — она не могла сказать.

Она долго не заходила в бабушкину комнату. Потом всё же переступила порог. Постояла, посмотрела. На открытой машинке всё ещё лежала ткань, нитки, остатки кружев и всё прочее. Как будто бабушка отошла на минутку и вот сейчас вернётся… Поймав себя на том, что уже давно стоит тут и плачет, вышла. В следующее посещение решила всё прибрать — бабушка не одобрила бы такого непорядка. И прибрала. Странно, после этого заходить в её комнату стало легче.

Несколько раз зеркало на дверце гардероба мутнело. Миль равнодушно проходила мимо.

За окном сменялись дни. Пожелтели-покраснели листья на дворовых деревьях. Зачастили дожди, тихие, без гроз. Включилось отопление. По двору часто проходили школьники с портфелями. Миль всё это было безразлично. Она листала старинные бабушкины книги, вязала то носки, то варежки. Рисовать не тянуло. Открыв свой альбом по макраме, она обнаружила, что не видит тех потайных записей, которые проступали сквозь зарисовки. Попыталась сделать надпись в воздухе и потерпела неудачу. Внутри, там, где живёт душа, ничто не шевелилось, не горело.

Ничего не хотелось. Ничего и не моглось. Впервые ничего не снилось — так, пустое мельтешение обрывков чего-то невзрачного, вроде серой половой тряпки, лохмотья, клочки, грязь, пыль. Спать ложиться приходилось через силу. Тем более что часто заснуть и вовсе не удавалось.

«Это что со мной?» — мысль не вызвала никаких чувств. Жить было скучно. Но бабушка сказала, что надо. И Миль жила. Как-то. Зачем-то.

В конце концов, закончились продукты.

Деньги у неё были — то есть, раньше они были у бабушки, Миль знала, где. Составив список, подсчитала, сколько ей нужно, и взяла требуемую сумму. В прихожей долго таращилась на вешалку с одеждой, прежде чем поняла, что не так: вещи висели ещё летние, а на улице давно сентябрь. Наконец, собралась, взяла большую сумку, ключ, шагнула через порог, спустилась на один пролёт… Вспомнила, что не взяла бидон для молока, вернулась…

Двери в квартиру не было. Вот так — не было, и всё тут. Вот двадцать третья квартира, вон — двадцать четвёртая. Двадцать второй нет. Гладкая стена. Пока она тупо пялилась на крашеную зелёной краской поверхность, глаза начали отворачиваться направо-налево, слезиться…

Эй, я точно помню: вот здесь была дверь в нашу с бабушкой квартиру. В мою квартиру, ясно?!

На миг дверь вроде проступила… нет. Никакой двери. И что теперь делать? Родной дом её не признаёт. Это вызвало лёгкое недоумение, но не разбило сковавшего душу безразличия.

Повернувшись к отрёкшейся от неё квартире спиной, Миль зашагала вниз, вниз, вниз… Прочь.

В сентябрь. В дождь. В никуда. В куда придётся…

– --------------------------------------------------------------------

В е д а

Бродяжка

Не вовремя она оказалась на улице. Хотя это никогда не бывает вовремя. Родной дом не должен отрекаться от своих. Что-то тут было не так…

Днём ещё туда-сюда, магазины, поликлиники, библиотеки, почтамт, вокзалы. Много мест, где никто не обратит внимания на одинокого ребёнка, если вести себя правильно и прилично выглядеть. Миль их варьировала, чтобы не примелькаться. Денег при ней было немного, но пришлось потратиться на расчёску, мыло, зубные щётку и пасту и полотенце — всё самое дешёвое. Туалеты были доступны почти везде, там можно было и зубы почистить по-быстрому. Но причёсываться приходилось там же, где проснёшься. Миль уже обдумывала, не расстаться ли с косой, уж больно много она требовала ухода, но пока не решилась. Каждый вечер вставала проблема ночлега — на чердаках спать было слишком холодно и неудобно, хотя почти всегда там находился подходящий угол и что-нибудь для устройства лежака. Да и очень уж непросто было после такой ночёвки выглядеть чистой. Куртка из голубой скоро станет серой. Несколько раз Миль удавалось спрятаться перед закрытием в библиотечном туалете и поспать в тепле, но тут проблемой было не проспать и незаметно выйти обратно. В другие ночи она ухитрялась затаиться в среди хлама в подсобке магазина, среди швабр и картонных коробок… пока коробки однажды не исчезли. Если бы комнату красного уголка не запирали, там был бы прекрасный ночлег — мягкие кресла, тепло… Но она почти всегда стояла пустая и запертая.

Неплохо удалось поспать на вокзале — тепло, людно, никто не приглядывается… кроме милиционеров. Поймав на себе их взгляд-другой, надо было исчезать и долго не появляться: внимание у них тренированное, цепкое, приметы и лица — их специальность. Также как и бледность, голодный блеск глаз и общее впечатление неблагополучия.

Да, деньги тают быстрее первого снега. Как их не экономь, они кончаются. Миль присмотрелась к тому, как добывают деньги другие. Ну да, она такая была не одна, а что вас удивляет? Поэтому отдельной заботой Миль было не привлечь к себе внимание не только властей, но и представителей того самого дна общества, которого, по слухам, у нас в стране не существует.

Пьяницы частенько сдавали бутылки, чтобы снова поскорей приобрести что-нибудь жидкое в стеклянной таре. Похмеляться они устраивались в общественно доступных местах, и Миль не мучила совесть, если удавалось стащить у них опустевшую бутылку-другую. А если они не были особо бдительны, то порой оставались и без закуски. Пошарив по паркам и скверам, она обычно набирала ещё две-три бутылки, старательно промывала их в туалете и пыталась сдать, чтобы обеспечить себе еду на день, а то и на два: хлеб, слава Богу, стоил дёшево, а сырок и того дешевле. Если приёмщик был честен и платил, не грабя, удавалось купить и кое-что повкуснее — молоко, сметану, ливерную колбасу. Нечестных приёмщиков она скоро знала в лицо и не подходила к ним, предпочитая сходить в другой район к другому пункту приёма… Приёмщики, кстати, как и продавщицы, были теми людьми, которых не нужно было стесняться, это Миль усвоила быстро.

Можно было зайти в кафе и успеть захватить те остатки еды, которые не доели посетители. Тут важно было, чтобы посетитель не заметил тебя, спокойно поел и ушёл, ни в коем случае не обратив на тебя внимания. Затем хорошо бы, чтоб буфетчица не возмутилась и не прогнала, если увидит. Бывают такие, у которых всё слишком хорошо, начинают возмущаться. Миль часто везло, её не замечали, а заметив, позволяли забрать то, что никому больше не нужно. И отводили взгляды. И не звали милицию. И даже нарочно совали порой что-то съестное.

Другой, правда, очень опасной возможностью добыть еду была кража. Но Миль не сразу дошла до такой необходимости. Хотя и видела, как запросто можно взять и съесть что-то в магазине самообслуживания. Особенно, когда на её глазах крали другие, пряча в карман один пакет конфет и рассчитываясь за другой.

Она научилась не гнушаться поднять с земли брошенную булку — её потом можно отряхнуть и поджарить на костре. Недоеденное яблоко тоже было едой — его можно было помыть и обрезать грязное место. А апельсиновая корка и вовсе являлась деликатесом — если сварить с нею чай, то не надо заварки и даже сахара.

Можно было попрошайничать — Миль видела, как ловко это получается у других детей, так, будто между прочим, подбежать ко взрослому и легко спросить: «Простите, вы не одолжите нам десятик? Обронили вот, теперь не хватает… Ой, спасибо большое!» Редко кто им отказывал… Но у Миль никогда бы так не получилось. Даже умей она говорить. Не с её взглядом. Да и выглядела она теперь плохо.

И отнять деньги или еду силой она тоже не умела. Зато научилась не отдавать своё.

Хуже всего были холода. Днём ещё ничего, но надо где-то провести ночь, а потом другую… и все следующие тоже не становились теплее. Хорошо было ночевать в бетонных колодцах теплотрассы, там от горячих труб было не только тепло, но и душно. Но все такие места оказались давно заняты. Миль приглашали туда, но здравый смысл и обострившееся чутьё подсказывали, что никого там не остановят ни её возраст, ни проблемы.

Она узнала, что газета — отличный теплоизолянт. Если обернуть ею ступни, сверху обмотать полиэтиленом и засунуть ноги в резиновые сапоги, то ногам будет тепло. И спать в картонных коробках намного теплее, чем просто в тряпках. Она привыкла к неприятным запахам, в том числе и от собственного тела — чего она страшно стеснялась, но помыться и сменить бельё никакой возможности не выпадало. Она, наконец, постоянно была простужена, и наверное, не только простужена. Она устроила себе логово в тёплом подвале и замаскировала так, чтобы его ни за что нельзя было обнаружить — при условии, что она будет сидеть в нём более-менее тихо… И приготовилась там зимовать.

Бродяжка и Серёга

Серёга заметил маленькую замарашку на улице. Она тащилась далеко впереди, деловито проверяя все мусорные урны и сторожко зыркая по сторонам — не хотела, надо думать, неприятностей. Народ сновал по своим делам и не обращал на неё внимания, а наткнувшись, брезгливо-виновато отводил взгляд: предполагалось, что у неё есть семья, а что ребёнок такой… Ну, такая, значит, семья. Не жалуется ребёнок — стало быть, любит родичей и такими, и не хочет, чтоб мамку лишили прав. Его выбор. Никому не хотелось думать, что выбора-то никакого у человечка и нет — и никто не желал брать ответ за него на себя. Есть на то у нас соответствующие службы, которые должны этим заниматься, они за это зарплату получают, вот пусть и займутся, а мне некогда, я на работу спешу, у всех, в конце-то концов, своя работа, и надо делать её хорошо!

На миг отведя взгляд, Серёга потерял замарашку из виду. Вот была — а вот уже нет её. Порыскал-порыскал — нет. Пропала. Надо было идти в школу. И он пошёл. Но по городу с тех пор ходил с высоко поднятой головой. И не напрасно, та замарашка попадалась ему часто — но всегда издали, путём не разглядеть, он начинал проталкиваться к ней — и непременно её терял. Он сменил тактику, перестал пытаться приблизиться, высматривал и наблюдал. Она, казалось, почувствовав внимание, однажды посмотрела в его сторону… Он смотрел ей в лицо, пока она не отвернулась и не растворилась в толпе. Бледное худое личико, невыразительное, словно стёртое. Вязаная шапка, светлая. Куртка, вроде, тоже серая, бесформенная такая, ноги тонкие… в чём-то опять же тёмно-сером. И большие… а что это было — сапоги, что ли? Да, ещё сумка — большая, раздутая, на плече висела. И не скажешь, что девочка. А вот знал — точно девчонка.

Он никому не рассказал о ней — а что он мог сказать? Видел неблагополучного ребёнка на улице? Так он, ребёнок, не один там такой. Это никому не интересно.

Уже выпал и установился снег. Первая четверть шла к концу. Серёга с тоской поглядывал на пустое место рядом с собой. Миль не пришла первого сентября и никто из взрослых ничего не мог ему о ней сказать. Классная рассеянно отмахнулась:

— Какая девочка… Не знаю. В списке такой нет.

Завуч и директор отреагировали примерно так же. Директор ещё и вызверился на него, разве что не послал далеко, посоветовав не лезть не в своё дело, а получше учиться.

Девчонки строили ему глазки, но место рядом с Барковым оставалось пустым. В классе о Миль странно быстро позабыли, как и не знали такую.

Однажды пришёл милиционер, показал мутную фотографию и спросил, вздохнув:

— Знаю, что плохое фото, но может, ребята, кто-нибудь из вас видел эту вашу одноклассницу… Как её… Милу Ратникову?

Класс дружно и как-то тупо молчал. Только Никитина смотрела на Баркова кошачьим всезнающим взглядом, пока он не обернулся и не глянул с нехорошим прищуром. Тогда она ему улыбнулась и перевела взгляд на фотографию, которая, казалось, стала за это время ещё хуже.

Серёга моргнул: ничего не показалось, фотка реально поблёкла на глазах. Заметив его слегка обалделый вид, милиционер быстро повернул снимок к себе и — Барков, сидящий ближе всех, мог бы поклясться — придушенно матюкнулся про себя, и тотчас воровато оглянулся на учителя, на учеников…

Барков сделал «голубые глазки».

— Ну, вот, опять! — огорчённо пробормотал милиционер. — Поверите ли, девятая за сегодня. Стоит их только вынуть на свет божий, и пожалуйста — за несколько минут изображение исчезает. Бумага, видимо, засвеченная попалась… Хм, извините за беспокойство. Ежели кто-нибудь что-нибудь вспомнит, все знаете, куда обращаться, так? Ну, всего доброго.

В неприкрытую дверь Серёге было видно, как в коридоре к нему подошли двое, что называется, в штатском, аккуратно приняли из его рук пакет с «засвеченными» фотографиями и ушли. Тот чётко козырнул им и долго задумчиво смотрел вслед.

Задумался и Серёга. Куда всё же делась Миль? Если вот и милиция её ищет? И исчезла даже их квартира? Почему в школе о Миль помнят только он да Ольга? Вопросы были не из тех, на которые можно получить ответы хоть когда-нибудь. И точно из тех, которые лучше не задавать. А фотографии… Он улыбнулся. Было в их засветке что-то характерное для Миль, словно привет от неё. «Так вам и надо», — подумал он злорадно и как-то не очень логично, ведь вот же люди вроде пытаются сделать то, что нужно — найти Миль. Но будь он проклят, если скажет им хоть словечко о ней. Думается, она бы этого не хотела.

… Девочка-бродяжка шла впереди не так далеко, как всегда. Ещё немного, и она свернёт туда, куда обычно исчезает. Пожалуй, если окликнуть, она услышит. Но как окликнуть, если не знаешь имени? Ещё напугаешь… Она что, кашляет? Кашляет. Застарелый кашель. Больна, конечно.

…А вроде — знакомый кашель.

Не может быть. Миль?! Да нет…

— Миль! — заорал он. — Милка, это я! Барков!

Девочка не ответила, не вздрогнула, не ускорила и не замедлила шага — как шла, так и ушла в ту нору, куда всегда уходила. Не она. А если она? Просто подросла. Вытянулась. Ничего же не понять из-за этой нелепой кучи одежды, намотанной на неё.

И он рискнул. Свернул приблизительно туда же, но через несколько шагов оказался в темноте. Остановился, прислушался. Позади шумела улица. Впереди было тише и… как-то нехорошо. Темнота не была равнодушной. Она смотрела и поджидала, сторожила каждое движение и обещала неприятности.

— Уходиии, — шептала она. — Пока мо-ожешшшь…

Серёга удивился. Он же никогда не боялся темноты. А затем и рассердился. На себя. На темноту. Где-то здесь, возможно, его маленькая сестра прячется от мира, как раненый зверёк, одинокий и голодный, а его пытается напугать и прогнать — что? Отсутствие света? Я здесь по праву!

Глаза ли привыкли или темнота рассеялась, но проступили очертания высокого забора и щели в нём, к щели вела протоптанная в неглубоком снежном налёте тропка. Он протиснулся в эту щель: глухая стена панельного дома, выступающие из-под снега очертания всякого хлама, тропка огибает этот хлам. Он прошел по тропе, тропа свернула за угол и нырнула в тёмный провал… На ступенях, занесённых снегом, следы… подвал? Да, похоже. Вот прямоугольник двери. Он потянул за сохранившуюся ручку — дверь довольно легко открылась, значит, ею пользуются. Внутри ещё темнее, воздух затхлый, сырой… но довольно тёплый. Надо было фонарик взять! Или хоть спички! Единственный парень в детдоме, кто не курит — это ты, Серёга. Вот так. Что ты тут найдёшь в такой тьме? Если тут вообще кто-нибудь есть. Ага, ты ещё покричи, как идиот из зарубежной киношки — хэлло, тут кто-нибудь есть? Придётся вернуться за фонарём…

Минуту. Что за звуки? Нет, не кошки. И не привидения. Тише, не вспугни… Ближе, ближе… Кашель это, точно. Детский, тихий. Где-то здесь.

Он пошёл назад, шаг за шагом, нащупывая путь спиной. Если сейчас двинуть на голос, он в темноте обязательно нашумит и вспугнёт девочку. Она убежит — он бы так точно сбежал. Ищи её потом. Нет, сейчас — за фонариком. И сразу обратно.

Когда её окликнули по имени там, на улице, Миль не отозвалась, потому что не отнесла имя к себе. Забыла, что её могут позвать, да ещё по имени. Привыкла, что её не замечают или бросают ей: «Эй, ты!» Или как-нибудь ещё, похлеще. За последнее время она такого наслушалась в свой адрес… Так что тот оклик был просто шумом, голосом, одним из прочих. Мало ли кого позвали на улице. Да и шумело у неё в голове в тот вечер… штормило, знаете ли. Температура там, давление. С ней такое бывало.

В её подвале было привычно тихо и главное — тепло-о… Пробравшись в свой закуток, она старательно закупорила за собой все щели, свернулась клубком и поела, запивая сладкой, ещё тёплой водой из бутылки. Глотать было больно, еда казалась безвкусной, но поесть было надо, поэтому она жевала и глотала, жевала и глотала. Потом всю оставшуюся еду упаковала в жестяную коробку — отличная попалась как-то коробка, чистая, даже не ржавая! С картинками на боках. Внутри сладко пахло. Наверное, из-под конфет. Как можно было такую прелесть выкинуть, она не понимала, но спасибо, а то в чём бы она сейчас еду от крыс прятала? Коробку поставила в головах. Рядом, под руку, пристроила большой острый нож. От них же, от крыс. Она их не боялась, но научилась уважать. На всякий случай всегда держала близко пропитанный бензином тряпочный факел в упаковке — фонарик фонариком, но если крысы сбрендят и бросятся, чирк спичкой — и фиг вам! Спичек у неё вообще — во всех карманах по коробку. Так. Теперь таблетки: парацетамол, анальгин, аспирин. Всё. Можно спать. Если бы не кашель, давно бы спала. Таблетки пора, пора менять, уже совсем не помогают… Чего-нибудь бы от кашля, бабушка всегда травки заваривала, чай с малиной, мёдом… во, вспомнила — с липовым цветом…

Ей стали сниться сны, это было большой радостью. Раньше спать было так же противно, как и бодрствовать. А теперь — хорошо: то бабушка приснится и начнёт пенять — ты чего ушла от меня, глупенькая, мне одной скучно, приходи… то бал во дворце, музыка, и она танцует и даже летает… то школа приснится — совершенно пустая, только мальчик какой-то на учительском месте сидит и ставит всем пропуски в журнале… а бабушка заглядывает в дверь и говорит — уроки уже закончились, чего сидишь, пойдём домой…

Серёга купил фонарик и батарейки в ближайшем универмаге, успел перед самым закрытием. И рванул назад, в подвал. Торопился медленно: не хотелось сломать себе что-нибудь в таком неподходящем месте, где тебя не найдёт никто… кроме крыс. В свете фонарика подвал казался ещё гаже, чем был. Крысы смотрели без особого страха, их глазки вспыхивали рубинами из темноты. Грязно было, сыро… как в подвале. Пахло землёй, гнилью, мочой… гадостью пахло. Воняло. Звуки были разные, негромкие, невнятные. И везде — трубы-трубы-вентили-трубы-вентили-трубы… И ещё какие-то загородки, перегородки, закутки, тупики… Кашля не слышно. А как найти без кашля? «Ну, покашляй!» — умолял он про себя. И вслушивался, всматривался, ступал тихо, осторожно. Фонарик выхватывал из темноты что угодно, но не то, что хотелось увидеть. Как тут

можно жить? А ведь живут. Будто и нет кругом людей, совсем рядом, над головой, в светлых красивых жилищах, с удобной мебелью и телевизорами, с поцелуями перед сном и сказками на ночь… Нет, вокруг — каменные пещеры с чудовищами, хищники крадутся, выслеживая добычу, сильный получает лучший кусок, слабого прогоняют из пещеры в непогоду: выживет — хорошо, а нет — ещё лучше…

Он бы её, наверное, так и не нашёл, но она не выключила фонарик, потом разметалась и что-то сдвинула в своей оболочке из картона и тряпок. В щель пробился наружу луч, его-то Серёга и заметил. Расширил щель, заглянул… и сперва отшатнулся — в нос шибануло тяжёлым, спёртым воздухом. Он раскидал «скорлупу», посветил фонариком в лицо девочке, но она не проснулась. Не могла. Скорее всего, уже никогда бы не проснулась.

Серёга надеялся, что это она, но узнал её не сразу, хотя и видел: нашёл именно ту, что весь прошлый год сидела рядом с ним за партой. Он выволок её из того логова на улицу, почти не заметив веса обмотанного гнусными тряпками тела. Постоял, не зная, куда теперь. В голове будто ветром повымело — никаких мыслей. Зато в груди было горячо и больно, наверное, от тепла её тела, которое он прижимал к себе — явно у девчонки температура.

И тут его ослепил яркий свет, окружили люди и тело с его рук забрали, хоть он и не отпускал:

— Ты молодец, мальчик. Ты её нашёл, теперь мы о ней позаботимся, не волнуйся. Можешь поехать с ней. Хочешь? — он кивнул и его посадили в освещённое тёплое нутро фургона рядом с… Миль? Он её всё ещё не признавал, она была не такая. Её уже освободили от хлама, в который она куталась, и оказалось, что она очень худая и грязная, это особенно бросалось в глаза на фоне белых простыней, которыми её укрыли.

Фургон куда-то долго ехал, люди в белом занимались Миль, без суеты и очень эффективно: вот она уже более-менее чистая и походит на человека, но такого истощённого и так оклеенного какими-то кружочками с проводками, что смотреть неприятно; в венах обеих рук торчат толстые иглы, в рот и нос вставлены тонкие трубочки, на голове тоже путаница проводов… Всё это пугало ещё больше. Окон фургон не имел, вместо них все стены занимали приборы — и все они работали, мигая огоньками, гудя и попискивая.

Переднюю перегородку прикрыли неплотно, оттуда, оборачиваясь, встревоженно посматривал человек, так упакованный в тёмную одежду, что видны были только его глаза и рот. Наконец, суета вокруг Миль поутихла, и человеку с переднего сиденья сказали:

— Состояние стабильное, — на что он кивнул, и оборачиваться стал реже.

Серёга сидел тихо-тихо, слушал непонятные переговоры, приглушённо доносившиеся из переднего отсека, и терзался: с одной стороны, хорошо, что Милке оказали помощь и теперь она выздоровеет и больше не будет бродяжить, а с другой — она ведь не зря от всех пряталась, наверное, а он, получается, сам её сдал. Выследил, нашёл и отдал. Он был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, что не виноват, его пасли профессионалы, и никуда бы он от них не делся, но всё равно было противно…

Фургон встал, медики быстро унесли Миль и часть приборов, Серёга двинул было следом, но его ловко развернули и оказалось, что он идёт в другом направлении в сопровождении высоких тёмных фигур, которые двигались так тихо, что казалось — они часть ночи. Серёге даже стало неудобно за свой топот, и он постарался ступать аккуратнее, но тут же стал отставать, его взяли за плечо и посоветовали:

— Шевелись, парень. Потом отдыхать будешь.

Они вошли в свет, Серёга прикрыл глаза, а когда проморгался, обнаружил, что остался один. Впрочем, нет, не совсем: в дальнем от мальчика проёме двери стоял, прислонившись к косяку, хорошо одетый пожилой мужчина. Судя по всему, он ждал, пока глаза у Сергея адаптируются. Дождавшись, слегка кивнул и сказал:

— Пойдём, поговорим, — повернулся и неспеша зашагал, уверенный, что мальчик последует за ним. Не оборачиваясь, мужчина представился: — Звать меня Петром Даниловичем. Не отставай.

Серёге ничего другого и не оставалось, он плёлся, любуясь покроем пиджака и интерьерами помещений, по которым проходил. Провожатый открыл перед ним одну из дверей:

— Заходи. Эта комната — твоя, пока ты у нас гостишь. Я взял на себя смелость выбрать для тебя ужин. Полагаю, ты голоден?

И Серёга понял, что, несмотря на все события — да, он-таки голоден!

— Ну так не стесняйся! — провожатый улыбнулся и приглашающе повёл рукой. — Направо — санузел. Можешь повесить куртку сюда и переобуться. Затем мой руки и за стол. Я подожду здесь.

Он с удобством расположился в одном из двух кресел, имевшихся в комнате, а Серёга, стараясь, чтобы челюсть отвисала не очень сильно, осмотрелся, пристроил куртку на вешалку, сменил ботинки на тапочки и прошёл, куда указали.

Санузел был в лучших традициях плановой застройки — совмещённым, но на этом и заканчивалось сходство со всем, что Серёга привык видеть в подобных местах. Возможно, он провёл там несколько больше времени, чем рассчитывал, но зато успел немного прийти в себя и к столу вышел уже вполне спокойным, относительно чистым и даже причёсанным — на полочке под зеркалом нашлось всё, что требовалось.

Провожатый одобрительно взглянул на него поверх журнала и спросил:

— Сам разберёшься? — это он про ужин, накрытый металлическим колпаком. Хорошо всё-таки иногда смотреть иностранные кинофильмы — такой колпак Серёга видел в кино, поэтому знал, что с ним делать. Однако количество блюд и размеры порций его всё же удивили, и он не смог утаить удивления.

— Да садись уже, лопай, — усмехнулся Пётр Данилович. — А то и так, боюсь, всё остыло.

— Это что — всё мне одному? — спросил Серёга, устраиваясь за столом и вдыхая аромат блюд.

— Я уже ужинал, так что налегай. Меня в пятнадцать лет дважды упрашивать не приходилось. Давай, не разочаровывай меня, — и он опять открыл свой журнал.

Серёга, пропустивший и обед, и полдник, и ужин, принялся энергично навёрстывать и управился довольно быстро, не замечая, с каким удовольствием посматривает на него Пётр Данилович.

— Составь все тарелки обратно на поднос, и выкати столик в коридор. Завтракать будешь в столовой, но сегодня ты гость.

И вот столик уже в коридоре, а Серёга и Петр Данилович сидят напротив друг друга, и старший с интересом рассматривает младшего, а тот отвечает взаимностью.

— Ты ведь понимаешь, где находишься, Сергей? — спросил, наконец, Пётр Данилович.

— Приблизительно, — ответил Серёга. — И из-за кого я тут, тоже знаю. Из-за Ратниковой. Не понимаю только, почему. Она что — шпионка или инопланетянка?

Пётр Данилович усмехнулся:

— А сам-то как думаешь?

— Я думаю, что она девочка, которой в жизни очень не повезло.

— Да? Ну-ка, ну-ка, что ты об этом знаешь? — заинтересовался собеседник.

— Немного. Знаю то же, что и все — родителей у неё нет, а теперь, кажется, и бабушки не стало. Иначе Милка бы не оказалась на улице. Так?

— Ну… допустим. А почему же она в милицию-то не пришла? Или к тебе?

— Ко мне… Меня в городе не было, нас на всё лето увозят в колхоз. Я приехал поздно. А в милицию… ну, она, наверное, боялась… Думала, что во что-то вляпалась… Не знаю.

— Думала или вляпалась? — уточнил Пётр Данилович.

— Понимаете, Милка — она хорошая. По своей воле в дерьмо не полезет, — подумал и добавил:

— Зуб даю. Но бывают обстоятельства, когда от человека мало что зависит. Тем более, от ребёнка. А ей всего девять.

— Умный ты мальчик, Серёжа, — поднял бровь Пётр Данилович. — А вот скажи…

Серёга отчего-то внутренне напрягся, и не зря… Пётр Данилович продолжил:

— Ты за ней ничего… не совсем обычного не замечал?

Теперь Серёга изобразил улыбку:

— Да ведь сами знаете, она вообще очень необычный человек, как ни посмотри. Немая. Учится хоть и без желания, но здорово. Ну, некомпанейская она… Но я бы её не стал за это винить.

— Я бы тоже, — согласился Пётр Данилович. — И что, это всё?

— А что — этого мало? — удивился мальчик. — Ну, тогда я не знаю. Может, я что-то пропустил… понимаете, она… она мне нравится. На сестрёнку мою похожа… была похожа в прошлом году…

Серёга искренне загрустил. Вспомнил обтянутые блёклой кожей косточки, выпирающие даже из-под простыней, ввалившиеся глаза, спутанные, серые от грязи волосы. Спросил сипло:

— Скажите, Пётр Данилович, её ведь здесь вылечат? У вас же самые лучшие врачи… Или это всё враки?

Мужчина с сочувствием поглядел на него:

— Да вылечим, конечно… Хорошо, что ты её сегодня нашёл. Как тебе это удалось, кстати?

Серёга пожал плечами:

— Не знаю… Я всё время как бы искал её, смотрел на людей, а хотел увидеть её. Но я не знал, что это она. Когда увидел впервые, просто поразился — такая маленькая и на улице. Почему другие-то внимания на неё не обращали, вот скажите? Видно же, что ребёнок пропадает! Это же не бичара какой-нибудь — девочка, она не может быть сама виновата, что с ней всё это случилось! Я хочу сказать, взрослые решают сами, как им жить, и за нас тоже решают! Так что я не знаю… Там, в подвале, я до последнего не был уверен, Милка это или нет. Как это могло с ней случиться, Пётр Данилович?

Он выдохся, замолчал, разглядывая свои руки, потом глянул исподлобья:

— А вы ведь за мной следили, да?

— Следили, Серёжа, — кивнул Петр Данилович. — Девочку надо было найти. Теперь её уже лечат. А вот её бабушку не нашли до сих пор.

Серёга помолчал. Потом сказал:

— Жалко. Хорошая была тётка… женщина. Милка переживать будет.

— Полагаешь, она ещё не знает?

Мальчик взглянул удивлённо:

— Мне-то откуда знать. А… Пётр Данилович…

— Да?

— Мне можно будет её навестить?

— Почему же нет — когда придёт в себя. Ты ведь поживёшь здесь до тех пор?

— А меня в детдоме не потеряют?

— Думаю, это мы уладим. Ну, — он встал, — на сегодня достаточно. Ложись спать, Сергей. Спокойной ночи.

И вышел. А Серёга раздевался, чистил зубы, укладывался в постель и всё думал, думал… Он думал — не наговорил ли чего лишнего. Не навредил ли непонятно во что вляпавшейся Милке. И не аукнется ли ему то, о чём он умолчал. И удастся ли вообще отсюда убраться…

А в другой комнате множество людей анализировало запись разговора на предмет его искренности, выуживая то, чего не знал и не мог знать сам мальчик, и выстраивая стратегию использования отношений между двумя детьми на предмет возможности влиять на девочку. И Пётр Данилович тёр руками усталое лицо, рассматривал вещи, имевшие отношение к девочке, и саму девочку, прикидывал, не опоздали ль они все, не тянут ли пустышку, и старался придумать, как бы всей большой и дружной компанией не сесть в очередную лужу.

В «гостях»

Доктора воевали с пациенткой. Пётр Данилович долго смотрел из соседней комнаты сквозь зеркальное окно на их возню, не понимая, что они делают, наконец, вошёл и спросил:

— Кто-нибудь может мне объяснить, что происходит?!

Медики вытянулись, как рядовые на плацу, и отпустили пациентку, которая, не приходя в сознание, сейчас же повернулась на бок и подтянула к себе руки и ноги.

— Вот… — указал на это один из врачей, поправляя на себе растрепавшуюся форму. — Извольте видеть.

— Ну и что? — не понял Пётр Данилович.

— А как нам аппараты подсоединять?! — возмутился медик. — Они рассчитаны на горизонтально-фронтальное положение пациента!

Пётр Данилович подумал, глядя на свернувшуюся клубком девочку.

— Я правильно помню, все ваши приборы так или иначе дублируют друг друга?

— Да, но…

— Значит, в этом случае подключайте только те, которые возможно. Она же дышит сама? Пульс уверенный? Если опасаетесь, придайте сиделку, пусть глаз не сводит.

— А капельницу как?

— Хорошо, одну руку привяжите.

Миль просыпалась и засыпала снова. Чувствовала, как её то и дело переворачивают, колют то пальцы, то плечо, то спину, то ягодицы, обтирают, заворачивают, вливают в рот маленькими порциями жидкости… Но не просыпалась.

А потом проснулась окончательно и убедилась: не приснилось, она точно в больнице. Без интереса посмотрела на людей в привычных белых одеждах. Немного странным показалось, что в белое они затянуты целиком, на руках — перчатки, даже на лицах маски, правда, прозрачные. И приборов столько сразу она раньше не видела. Потом поняла, что все эти приборы сейчас обслуживают её одну, и это её тоже не обрадовало. Значит, ей было совсем плохо. Она попыталась оценить своё состояние, но кроме полной беспомощности ничего не поняла. Кашля вроде нет. Температура… ага, могла бы быть и повыше. А вот и головокружение… Так, вставать не разрешат.

Она закрыла глаза, полежала, соображая. Подвал она помнила, крыс тоже… Как же она тут-то очутилась?

Кто-то рядом прочистил горло, явно привлекая внимание. Ну-ка, кто к нам пришёл?

Пришёл немолодой дядечка в белом халате поверх серого костюма. Сел возле постели, так, чтоб его хорошо было видно. В руках держит блокнот. Стало быть, всё о ней знают, и как звать, и всё остальное. Милиция, что ли?

Миль ему кивнула. Дядечка улыбнулся:

— С пробуждением, спящая красавица. Я — Пётр Данилович. А ты у нас Мила Ратникова. Девяти лет. Живёшь с бабушкой в Талицком переулке, в доме номер шесть, в квартире двадцать второй. Должна была явиться на учёбу в седьмой «В» класс восемьдесят восьмой средней школы, но не явилась. Расскажешь, что случилось?

Он положил ей на живот блокнот с ручкой. Миль блокнот приняла. Держать его было непривычно трудно. Ручка норовила выскользнуть из рук. С каких это пор милиция занимается нерадивыми школьницами? Нет, не милиционер это.

«Бабушка нашлась?» — написала она. Пётр Данилович прочёл и дрогнул лицом — Миль показалось, что хотел усмехнуться, но сдержался.

— Нет, не нашлась, — ответил он. — Почему ты не пришла в милицию?

Миль пожала плечом. Валим всё на бабушку, она бы простила.

«Надеялась найти бабушку. А милиционеры отдали бы меня в детдом, я туда не хотела».

— Неужели пропадать с голоду, ночуя по подвалам, было лучше?

«Не знаю. Детдомовские такие противные, злые… И я хотела быть свободной».

— Что, все они такие уж злые? — недоверчиво поднял он брови.

«У меня был только один друг из детдомовских. Остальные — враги».

— Этот друг — Барков Сергей? — спросил он вроде бы между прочим.

Миль кивнула, и он сказал:

— Он тебе и правда друг. Это он тебя спас — нашёл в подвале и вытащил оттуда. Хочешь с ним увидеться?

Он ещё спрашивает! Серёга, вот как, ведь надо же — нашёл. Не милиция, не эти.

Серёжка встал на пороге и не решался подойти. Переживает, чудак. Миль приподняла руку, махнула ему — иди сюда. Он подошёл, неловко встал с другой стороны постели. Пётр Данилович с интересом наблюдал.

Миль потянула Сергея за халат — наклонись. Он послушно пригнулся, Миль его легонько чмокнула в щёку. И написала в блокноте:

«Ты молодец, братик. Спасибо тебе. Мы, наверное, больше не увидимся, ты не грусти, ладно? Бабушка не нашлась, но у меня есть другие родственники, они заберут меня. Не торчи ты в этой больнице, не пропускай учёбу. Хватит того, что я недоучка. Бабушка мне сказала — надо жить. Я живу. И ты живи. Понял?»

Вырвала лист и отдала ему. Пётр Данилович проводил листок цепким взглядом. Несомненно, он отнимет его у Серёжки. В любом случае, прочтёт. Ничего страшного, лишь бы и Серёга прочёл. И посидел ещё немного, прежде чем уйти навсегда.

«Расскажи мне, где ты был всё лето?» — попросила она, заставив его сесть на край постели, раз для него не приготовили стула. Он начал рассказывать. Они оба так явно игнорировали Петра Даниловича, что тот где-то посередине извинился и ушёл, что Миль только приветствовала.

«Не надейся, он нас всё равно слушает. Работа у него такая», — написала она.

— Кто бы сомневался, — ответил он, и оба засмеялись. То есть Сергей засмеялся, а Миль лишь поулыбалась — откуда силы смеяться. Веки у неё вскоре потяжелели, стали закрываться, и Сергей, заметив это, решил прощаться.

«Посиди, покуда я не засну, ладно?» — попросила его Миль, прикоснувшись к его рукаву там, где, она знала, под рубашкой обнимал запястье плетёный браслет. И Сергей сидел, пока её рука не соскользнула на постель, свидетельствуя об окончании визита. Но, поскольку его никто не гнал, не ушёл. Укрыл Миль до подбородка и тихонько замычал… колыбельную. Ту, которую напевал когда-то сестре.

Из-за прозрачного зеркала на них смотрели глазки камер и глаза людей.

Сергей вернулся в детдом тем же вечером. В конце концов, он всегда был под рукой, окажись он вдруг нужен. Организации, занимавшейся сейчас Миль, нужна была только девочка. В тех редких случаях, когда удавалось вычислить маленьких ведов, с ними обращались насколько могли бережно, всячески развивая их способности. К сожалению, это случалось слишком редко, и дети, поначалу так радовавшие проявлениями невероятных сил, начинали вдруг буянить и затем быстро гибли. Или впадали в другую крайность и теряли способности напрочь. Количество выявленных и выловленных ведов было слишком невелико для накопления статистических данных, а объяснить, в чём тут дело, было некому — изменённые, хотя и грызлись друг с другом, но властям своих не сдавали. Более того — за каждого ребёнка вставали грудью, объединяясь по мере надобности с кланами даже и из других городов. Каким-то образом рано или поздно они всегда пронюхивали, и что кто-то из них в плену, и где он находится. И спецслужбы при всей своей мощи предпочитали не обострять отношений: рассеянные среди населения, веды жили тихо-мирно, пока их не трогали, но вмиг становились серьёзной проблемой, почуяв угрозу своему будущему. Их можно было понять: к человечеству у них накопился немаленький счёт.

Но и у них случалось рыльце в пушку. Потому главы кланов предпочитали улаживать конфликты по возможности миром. И лишь в редких случаях, чтобы привести заигравшиеся власти в чувство, веды демонстрировали зубки. А то и клыки.

Представители всех основных кланов были на учёте, их потомство тоже. И, стоило родственникам зазеваться, дети попадали на такие же полигоны, что и Миль. Но уверенностью, что у девочки есть особые способности, эти любознательные люди, называвшие себя специалистами по изучению паранормальных возможностей человека, похвастать не могли. Бабушка была права: все отклонения от нормы, замеченные вокруг них обеих, числились за ней. Миль рассматривали только как вероятную носительницу, и сейчас нетерпеливо сучили ногами в ожидании, когда же ребёнок поправится настолько, чтобы с ним стало можно «работать».

Миль их понимала и не льстила себя надеждой, что ей понравится то, что с ней будут делать. Особенно учитывая, что, скорее всего, ничем она их не порадует, а значит, станет бесполезной. На улицу не выкинут, но избавиться — избавятся. В детдоме всегда найдётся место ещё для одного неудачника. А может, и детдом не понадобится. Может, понадобится интернат. Для инвалидов.

Начались тесты, которых Миль не понимала: сначала её просто рассматривали, просвечивали, прослушивали, замеряли — так сказать, инвентаризировали. Это почти не доставляло особых неудобств, если не считать того, что ей искололи все пальцы и вены, беря кровь. Зачем им столько крови, вяло удивлялась Миль. Однажды попытались заставить проглотить зонд на противной резиновой трубке. Миль подумала и отказалась. Врачи, если это были врачи, удивились и стали настаивать. Миль упёрлась. Никакие уговоры не помогли. Ни с чем остались и гинеколог с проктологом. На вопрос, почему она противится, Миль с трудом — болели исколотые пальцы — накорябала, что ей это осточертело, а врачи обойдутся, и кровь сдавать она тоже больше не станет: хватит им и того, что взяли прежде. Вылечили — пусть отправляют её в детдом. Здесь ей надоело, в школе и то веселей.

Петру Даниловичу, пытавшемуся её уболтать, она показала сразу две фиги. И больше не прикоснулась к пишущим принадлежностям.

Тогда её накормили транквилизаторами и продолжали своё «развёрнутое исследование». То есть попытались продолжить. В лабораториях, в боксах, в жилом комплексе, в казармах — всюду начались неприятности. Мелкие случайности. Падали сосульки с крыш, да так неудачно — прямо на голову гематолога. Посланный взять кровь на анализ лаборант запнулся об собственную ногу и сломал себе несколько пальцев. Другой, ворча, принялся менять постель мирно спящей пациентки, в раздражении дёрнул простынь сильней, чем следовало, и получил растяжение связок.

Никакой препарат не действует бесконечно, она однажды проснулась и обнаружила себя связанной. Как раз, когда ей пытались ввести следующую дозу. Несмотря на отрицательное движение головы пациентки, шприц был наполнен и поднесён к тонкой детской руке… Но иглу не удалось ввести: медик выронил шприц аккуратно себе на ногу, взвыл и осел рядом с кроватью. Всё содержимое шприца досталось ему.

Персонал начал нервничать и уклоняться от визитов в палату-бокс. Но с начальством не поспоришь, кому-то всё равно приходилось выполнять работу. Взрослые, сильные, здоровые люди умели заставить себя подчиниться приказу. Но не умели подчинить себе свой страх перед неведомым и ненавидели его, тем самым только замыкая круг. Чем больше странного происходило вокруг Миль, тем больше рос интерес к ней со стороны учёных от разведки: за много лет им впервые достался действующий экземпляр. Но и неприятности перерастали в бедствие: низший состав, понимая, что начальство не отступит и будет жертвовать исполнителями ради результата, от всей души желал маленькой пленнице поскорее загнуться. Так что катастрофа приближалась неотвратимо.

Элементарные короткие замыкания, приводя в негодность всё, что работало на электричестве, повторялись раз за разом, чтобы испортить только что починенное или вновь установленное запасное оборудование. Заедало всё, что могло заесть — дверные замки, «молнии» на одежде, затворы на автоматах. Не осталось ни одного нетравмированного медика или охранника. Портилась, травя людей, пища. Лопались трубы. Билось стекло.

И только в боксе, где смирно лежала привязанная к кровати Миль, непонятным образом горел свет, было тепло и спокойно. Уцелело даже зеркальное окно, через которое за ней присматривали-подглядывали.

Уцелел и Пётр Данилович. Но отсутствие с его стороны негативных намерений и чувств объяснялось просто: он не желал и не мог желать плохого любимому объекту исследований, которым посвятил всю свою жизнь. Он и лягушек когда-то препарировал с нежностью, стараясь, чтобы они в его руках испытывали только те страдания, которых было никак не избежать. Сделать что-либо этой девочке он просто не успел.

Он без страха вошёл в бокс и уселся возле постели. Отчаянно скучавшая Миль с любопытством уставилась на блокнот в его руках: определённо явился поговорить. Ну-ну.

— Привет, маленькая ведьмочка. Буяним? — даже как-то весело поприветствовал он её. — Зачем же ты людей-то обижаешь? Ну, не можем мы тебя отпустить, очень ты нам интересна. Поговорим, а?

Надо же, открытым текстом. Миль кивнула.

Пётр Данилович склонил голову набок и спросил:

— Если я развяжу твои руки, ты ответишь?

Миль посмотрела на свои пальцы: мелкие уколы уже зажили. Она кивнула. Пётр Данилович отстегнул ремни, удерживающие её руки, и вручил ей блокнот и ручку. Миль потёрла запястья и не стала ждать вопросов:

«А что тут у вас происходит? И почему вы обозвали меня ведьмой? Только потому, что я не желаю обследоваться? Так я сразу предупредила: не надо во мне копаться, я не игрушка».

Пётр Данилович прочёл, высоко подняв брови:

— Хочешь сказать, ты непричастна к неприятностям на базе?

Миль кивнула и написала:

«Если бы я хоть что-то могла, я бы, конечно, тоже не была паинькой. Но сами подумайте: будь я такой сильной ведьмой, жила бы я в том подвале? Или вам кажется — мне там нравилось? Да и никогда бы вы меня не получили!»

Пётр Данилович помолчал, обдумывая её возражения. Походило на правду.

— Так что же творится на базе? Ты ведь не станешь отрицать, что это связано с тобой?

Миль весело улыбнулась, быстро черкая в блокноте. Пётр Данилович в нетерпении вытянул шею, как школьник, подглядывающий в тетрадку к отличнику.

«Связано, конечно. Это работает защита, установленная моей бабушкой. А уж она-то ведьмой была настоящей!»

— Была? — ухватился Пётр Данилович. — Её больше нет?

Миль помрачнела и так долго не отвечала, что мужчина заёрзал в кресле и тихо окликнул девочку:

— Мила… Что с ней случилось?

Миль ответила вопросом:

«Вы ведь потому и стали меня искать, что пропала моя бабуля? Так?»

Пётр Данилович не должен был отвечать, но мысленно плюнул на инструкции — контакт с объектом был важнее и в конце концов, это он вёл проект, ему и решать.

— Да, так. С тобой всё ещё неясно — ведьма ты или нет, а за ней мы присматривали постоянно, не плотно, конечно… В общем, когда она не пришла за очередной пенсией, агент сообщил об этом и мы стали проверять. Мы не нашли даже вашей квартиры.

Миль кивнула:

«Я тоже. Вышла в магазин за продуктами, вернулась — а квартиры нет. Я посидела, подождала у подъезда и пошла искать бабушку по городу. Не нашла. Деньги быстро кончились. В детдом я не хотела — мне бы там всё равно жизни не было. Если бы бабуля была жива, она бы меня давно разыскала. Значит, её нет. А теперь отправьте меня в детдом, хватит издеваться».

— Не так быстро, девочка. Базу мы восстановим…

Ммм… — выходит, всё так плохо? Миль против воли улыбнулась. Молодец, бабуля. Возможно, твоя защита ещё спасёт меня.

Петр Данилович эту улыбочку заметил:

— Это ведь не последняя такая база, перевезти тебя — невелик труд, — «…В самом деле, — подумалось ему, — неплохая идея, что зря время терять. Пожалуй, так и сделаем.» А объекту сказал: — Мы с тобой, Мила, ещё не закончили. Ты расскажешь нам о твоей бабушке? Нет? Отчего же? Прости, конечно, но её ведь всё равно уже нет?

«Её, может, и нет. Но остались другие. И пусть у меня нет Дара, но совесть-то есть».

— Другие? Где они — другие? Твой народ бросил тебя. Это мы тебя искали! Мы тебя отмыли и вылечили!

«Меня не бросили, а потеряли. А вы меня не столько нашли, сколько украли! Вы же знаете все кланы! Почему не сообщили моим родственникам, не вернули? Мало вам неприятностей? Будет ещё хуже!»

Он прочёл, скомкал страницу, склонился почти к самому её лицу и прошипел:

— А как тебе понравится, девочка, если рядом с тобой, на соседнем столе, окажется твой почти брат, Сергей?

Миль вздрогнула, чуть отодвинулась, плюнула ему в глаза… и попала! Пока он утирался, набросала:

«Эффект будет тот же, а может, круче: я буду страдать за него сильнее, чем за себя, а вы пострадаете за всё, от чего буду страдать я!» И запустила в него блокнотом, поставив во вдвойне неловкое положение — на глазах у подчинённых он был вынужден подбирать разлетевшиеся страницы.

Призыв

Заклятие почему-то усилилось, больше не удавалось ни сделать Миль укол, ни подсунуть ей что-нибудь с едой или питьём. Ей не могли причинить даже ненамеренного зла, через вторые-третьи лица: страдала вся цепочка.

Жить было нестерпимо скучно. Помещение, где её содержали, не имело окон, кроме того, зеркального, прозрачного с изнанки. В закутке, лишённом двери, стоял унитаз, рядом с ним висела раковина с краном. Низенькая, девочке по пояс, перегородка отделяла от унитаза душевую. Свет никогда не гас. Как она поняла, это была мелкая, но изощрённая месть Пётра Даниловича. Люди к ней не заходили. Раз в несколько дней, пока Миль была в душе или на унитазе, дверной проём в санузел неожиданно закрывался минут на пять-семь, а когда открывался, пол в комнате оказывался влажным и чистым, а постель — перестеленной. На постели ожидал свежий комплект: бельё, пижама, полотенце. Рулон бумаги в санузле обновлялся сам собой.

Ей не оставили ни блокнота, ни ручки, и она не могла попросить учебники, карандаши, пряжу со спицами — что-нибудь, чтобы скрасить сводящее с ума безделье. Не было ни телевизора, ни радио: мстительность Петра Даниловича ещё не была утолена. В помещении стояла почти полная тишина, каждый звук являлся событием. От тишины в голове начинало звенеть, мерещились голоса, отзвуки… Понимая, что её намеренно сводят с ума, раскачивают психику, Миль устраивала себе вечера… или что там по распорядку дня… воспоминаний. Вызывала перед мысленным взором образ бабушки, воспроизводила их разговоры, перебирала в памяти прогулки, упражнения в блокировке и обнаружении ауры… Мысленно же плела Узлы Власти, воспроизводя этап за этапом. Оказалось, ей есть что вспомнить. А если прокручивать спектакли, фильмы и музыку — сцену за сценой, с голосами и интонациями актёров, как наяву, то время проходило не впустую.

Очень мучила мысль — что же стряслось, почему ничего не получается, даже то, что умела с самого рождения, не выходит. Внутри поселилась пустота, та самая, возникшая в момент… даже мысленно трудно было произнести это… В момент бабушкиной смерти — заставила она себя сказать. И повторила это столько раз, сколько ей было нужно, чтобы признать факт и смириться с ним. Чтобы не обманывать себя. Не надеяться на невозможное. Смерть — это окончательно. Это необратимо.

«Я ещё вижу тебя, закрыв глаза. Слышу твой смех. Чувствую тепло твоих ладоней на моих плечах. Но мы больше никогда не встретимся.

Ты ушла. А я теперь — немощная и пустая. Хоть бы что-нибудь шевельнулось внутри, засветилась бы хоть чья-нибудь аура…»

Там, дома, когда зеркало мутнело, она ведь видела эти вызовы. Теперь она в таком дерьмовом положении, что готова рассмотреть практически любое предложение. Однако она никого не интересует! А самой ей отсюда не выбраться.

«Бабушка, спасибо тебе! Если б не твоё заклятие, от меня б давно остались только рожки да ножки. Прямо так и вижу, как этот Пётр Данилович просто локти себе сгрыз от злости. Сколько он мог бы дать силы… Явно ведь созрел…»

Так думала Миль, рассеянно размазывая по столу маленькую лужицу пролитого чая. Живо вспомнились бабушкины уроки, и Миль просто так, не ожидая никакого эффекта, дохнула на чай. По поверхности пробежала мелкая рябь… И — показалось, конечно — на миг лужица помутнела… Нет, опять прозрачная. Миль замерла, задержав дыхание. Оглянулась на зеркальное окно. И попробовала ещё раз. Лужица помутнела! А пока она не прояснилась, Миль отчаянно позвала — мысленно, как же иначе:

«Помогите!! Я здесь!!» — первое, что пришло в голову.

Она повторяла призыв, пока хватало сил заставлять воду мутнеть. А хватило их, надо признать, совсем ненадолго. Да и поднос с посудой у неё вскоре забрали, и стол уехал в стену. Её так кормили: в стене открывалась ниша, из неё выдвигалась плоскость-стол, на котором и стоял поднос с едой. Через двадцать минут поднос скрывался в нише вместе со столом, ниша закрывалась. Хочешь — ешь, не хочешь — не ешь. Одно время Миль всерьёз обдумывала, не отказаться ли от еды: ну её на фиг, такую жизнь. Но пришла к выводу, что не дадут, станут кормить принудительно, что не только малоприятно, но и унизительно. И даже бабушкино заклятье будет в этом случае на их стороне.

Она понуро сидела на стуле, глядя в одну точку, когда краешком глаза уловила какое-то движение на периферии зрения. Медленно, боясь поверить, повернула голову — зеркало-шпион затягивалось белой пеленой.

Миль дёрнулась и чуть было не вскочила, чудом сдержав порыв. Не спешить. Не привлекать внимания наблюдателей. Встаём плавно. Идём со скучающим видом. «Смотримся» в ставшее матовым зеркало. И задумчиво проводим по нему пальцем…

Пелена растаяла. С той стороны на неё смотрел Юрий. Человека, подошедшего к нему откуда-то из глубины сумрачного зала, Миль видела впервые. Но ошибиться не смогла бы и в полной темноте: кожу по всему её телу немедленно вздыбило, за дыхание пришлось бороться, как учила бабушка — я это могу — вдох! Ещё вдох! Не сразу, но помогло. Она всё же отступила на шаг от зеркала — так было легче. Холод ещё пробегал судорогами по телу, но она уже могла его выдержать.

От Ксанда не укрылась её реакция на него, и он не счёл нужным скрывать своё удивление, но от вопросов воздержался. Просто кивнул ей учтиво, не отводя заинтересованного взгляда.

Юрий очень тихо сказал:

— Держись, племяшка. Помощь в пути.

И всё. Миль опять смотрела на себя. И ей не особенно нравилось то, что она видела.

Если до этого сеанса связи время для неё тянулось медленно, то теперь оно и вовсе сдохло. Путь, которым следовала обещанная помощь, был, видимо, не близок. Оставалось завязаться узлом и ждать, доверившись двоим людям, которым доверять хотелось меньше всего. И при этом не проявлять естественного в данном случае нетерпения, не менять поведения — другими словами, не напрашиваться на неприятности, чтобы не волновать своих гостеприимных хозяев, способных от избытка заботливости перепрятать гостью.

Сколько времени ждать? Дни? Недели? Никаких указаний. Значит, надо жить так, как будто никакого сеанса связи и не было, иначе свихнёшься. Спать. Есть. Мыться. Смотреть в потолок. Бродить по палате. Расплетать и заплетать косу. Опять спать, и побольше, так легче ждать…

И вот однажды её забыли покормить. Не то, чтобы ей нравилась здешняя кормёжка, но всё же хоть какое-то развлечение. А тут кормление точно пропустили. Насторожившись, она на всякий случай спряталась в душевой, за перегородкой, завернувшись в одеяло.

Мигнув, погас свет. И снова загорелся, но тускло, в полнакала. Мелко завибрировал пол.

Чутьё не подвело — сквозь стены в палату, где всегда царила гнетущая тишина, стали проникать звуки. Учитывая звукоизоляцию, за стенами, должно быть, ОЧЕНЬ шумели. Распознать характер шума не удавалось — девочка никогда не слышала звуков стрельбы и разрушений — но источник его явно приближался. Миль предусмотрительно сжалась в комок, подобрав ноги…

Внезапно заслонка ниши, в которую обычно подавалась еда, отлетела, и в её узкий проём заглянули весёлые молодые глаза. Звонкий озорной голос спросил:

— Кто-кто в теремочке живёт? Эй, малышка, ты где?

Миль робко выглянула из-за перегородки. Её тут же заметили:

— Ага, — и крикнули куда-то в сторону: — Есть! — а потом опять ей: — Па-аберегись!..

Миль нырнула обратно за перегородку. С грохотом разлетелась на куски дверная панель, и всё помещение наполнилось клубами пыли и обломками. Миль засыпало мелким мусором. Скрипя по осколкам, кто-то прошёл в душевую и остановился над ней.

— Не задело? — спросил тот же голос. — Пойдём домой, дитя из рода Аххар.

Миль подняла голову, сквозь облака пыли разглядела протянутые к ней руки. И потянулась навстречу.

Родственники

Кажется, в последний раз её брал на ручки отец. Она бы пошла и сама, но её не очень-то спрашивали — подхватили и понесли. Она не знала никого из пришедших за ней, но почему-то доверчиво ехала на чужих руках… или не совсем чужих? Ехала и в мечущемся свете ручных фонарей с удовольствием любовалась учинённым разгромом. Судя по всему, эту базу тоже придётся восстанавливать. А может, проще будет разобрать хлам и построить новую. И — господа, обратите внимание — самой Миль для этого даже не пришлось напрягаться. Хотя она была бы и очень не прочь приложить руки.

А вот и уцелевшие… Согнанный в стайку персонал, сцепив руки на голове, смирнёхонько сидел во дворе на куче мусора, который при наличии доли воображения опознавался как бывшее оружие. Под надзором всего одного очень хмурого мальчика-подростка, на вид лет шестнадцати, не больше. Заметив выносимую из развалин девочку, мальчик улыбнулся ей и кивнул. Миль нерешительно ответила. Мальчик снова повернулся к подопечным и посмурнел. Руки свои он держал как-то несколько на отлёте от тела, растопыренными пальцами вниз. И сидевшие к нему поближе в его сторону старались даже не глядеть. Они вообще все глядели в землю. Кроме… надо же, опять он выжил!

Пётр Данилович цепко, как в прицел, смотрел на уплывшую из его рук добычу. Хотя, кажется, радовался бы, что избавился: толку от неё — ноль, одна головная боль и убытки. Проезжая мимо, Миль сложила руки пистолетиком и имитировала выстрел. Криво улыбнувшись, он ответил ей: отнял ладони от макушки и на секунду поднял их над головой — «сдаюсь». Умеет проигрывать.

Мальчик-конвойный вступил в пантомиму, вопросительно кивнув на него — а хочешь, я это сделаю? Как ни зла была Миль на своего тюремщика, но испуганно помотала головой — нет! Мальчик снисходительно-понимающе усмехнулся — как хочешь.

А Пётр Данилович побелел, как штукатурка на его костюме.

А на улице-то почти лето! Светлая ночь конца весны, наполненная запахами почвы и зелени. С примесью гари и дыма. Разлитого бензина и отработанного топлива. И здорового мужского пота. И светло не только от луны, а ещё от горящих зданий и света автомобильных фар.

Миль поставили босыми ногами на тёплую крышку капота, в скрещенье лучей фар. И представили:

— Вот она, ребята. Прошу любить и жаловать. Внучка Марийсы, та, которую мы искали с августа. И, как оказалось, не мы одни.

Свет фар слепил глаза, Миль только угадывала большое количество народа. Стоять перед всеми в одной пижаме было не очень-то уютно, но, как и полагалось в таких случаях, она изобразила лёгкий книксен.

— Ну точно, школа Марийсы! — сказал кто-то, и за стеной света раздался дружный смех. Миль стояла, как на витрине, прикрывая глаза от бьющего в лицо света и старалась не рассердиться… как вдруг в спину ей словно сквозняком подуло. Резко обернувшись, она попятилась и свалилась бы, не успей её подхватить чьи-то руки.

— Вот и Владаров тоже не любит, — прокомментировал тот же голос, вызвав новый взрыв смеха. — Натуральная хиз-Аххар. А вы, как всегда, поспели вовремя, Ксанд.

Ксанд вышел из темноты на свет, подошёл к остряку и ответил с медленной улыбкой, не одному шутнику отбившей охоту веселиться насчёт Владара:

— Ваша наглость делает честь вашей смелости, юноша, — и с надеждой спросил: — Хотите что-нибудь добавить? — это был почти вызов, на который за много лет отважились ответить редкие единицы. — Нет? Искренне жаль… Ну, если нет, то я благодарю всех, кто успел прибыть сюда раньше. Думаю, пленница высоко оценила каждый миг свободы, подаренный ей вами.

Он полуобернулся к Миль и та, прижав к груди руки, поклонилась так признательно, как сумела. Сидя на чьих-то руках, это делать не очень удобно, но никто не усомнился: уж она оценила.

Ксанд развернулся к присутствующим:

— А теперь, думаю, нам пора доставить девочку к целителям. Лучшие из них сейчас в городе. Это неблизко, поэтому лучше поспешить. Юрий…

Стоявший до этого в тени Юрий подошёл к человеку, державшему Миль, и поманил её:

— Пошли?

Но тот прижал к себе девочку и отвернулся со словами:

— Минуточку. С какой стати у нас отнимают ребёнка нашего рода? Она — хиз-Аххар, и поедет домой, с нами! У нас есть свои целители, они и займутся ею!

Ксанд повернулся и неторопливо двинулся к нему, рассуждая на ходу:

— Хиз-Аххар она только по бабке. По деду она — хиз-Грай. Её родню по отцу рассматривать не стоит, так как он не из наших. А вот по присутствующему здесь брату её матери она — хиз-Владар, и его кровное родство — теперь самое близкое, — с каждым его неспешным шагом Миль всё сильней цепенела и боролась за дыхание. Заметив это, хиз-Аххар стал отступать, пока не упёрся в борт машины. Ксанд продолжал: — Будем спорить с Законом или передадим ребёнка под опеку дяди? И потом… никто ведь не запрещает родственникам навещать девочку или даже приглашать её погостить. Так?

— Так, — ответил хиз-Аххар. — Вот только как быть с тем, что она тебя не переносит, Владар?

Ксанд резко остановился. Отошёл на пару шагов. Миль вздохнула облегчённо.

— Да, действительно. Любопытный феномен, не правда ли. Ну, воспитывать её станет дядя, а я постараюсь не подходить на опасно близкое расстояние… шагов в пять, скажем, пока она не привыкнет. Уверяю вас, господа, места в нашем доме достаточно, чтобы не доставлять неудобства друг другу. И я всегда рад вас в нём принять. Как родственников моей двоюродной внучки. Если с этим всё…

Юрий вновь протянул к ней руки, и Миль теперь увидела, что одна ладонь у него в перчатке. Бабушка, вспомнила она, просила дать ему второй шанс. Слово бабушки — закон. И, хоть и очень не хотелось, Миль позволила дяде забрать себя у хиз-Аххара, помахав родичу на прощанье рукой.

Оказалось — ничего страшного. Неприятным эффектом обладал только Ксанд, а его сын был просто сильным молодым мужчиной, здоровым и красивым, со склонностью хорошо одеваться. Вынужденно обнимая его за шею, Миль чувствовала исходящий от него сложный аромат. Пахло довольно непривычно, но приятно — немножко мужским парфюмом, немножко кожаной одеждой, в которую он был затянут от шеи до сапог, немножко бензином. Но в основном он пах свежим ветром и чем-то ещё, таким неуловимым… тем, что сразу, как и при первой встрече с бабушкой, давало понять: это свой. Он ей улыбнулся. …И Миль против воли ответила тем же.

— На машине любишь кататься? — спросил он. И удивился: — Нет? А что так?

Миль изобразила, что её тошнит. Он засмеялся:

— А, укачивает! Ничего не поделаешь, придётся добираться на машине. Я бы довёз тебя и на мотоцикле, но ты почти раздета, а на мотоцикле знаешь, как продувает. Ладно, мы поедем поаккуратнее. Доберёмся потихоньку.

Машина, в недра которой он её поместил, удивила размерами и, на её взгляд, лишними сиденьями. Миль в ней не понравилось. Слишком просторно и неуютно. Кроме того, в салоне стоял тот самый неистребимый автомобильный запах, от которого её всегда начинало подташнивать. Рядом сел Юрий, а потом в салон набилось ещё несколько человек. Видя её недовольство, он истолковал его по-своему и объяснил:

— Это охрана. Ехать далеко, мало ли что. Владар не хочет рисковать. Это, кстати, его машина.

Любопытно. Охрана. Вместе с водителем и Юрием — девять человек. Если вспомнить мальчика-конвойного и разгромленную базу, можно было пожалеть идиота, который рискнул бы сейчас напасть.

…Ехали долго, несколько раз останавливаясь, потому что Миль тошнило. На очередной остановке их догнала группа мотоциклистов и три других экипажа, в одном из которых Миль безошибочно почуяла присутствие Ксанда, что не добавило ей здоровья. Глядя, как её в очередной раз выворачивает у обочины, Юрий спросил:

— А туда тебя везли с такими же остановками?

Отплевавшись, Миль прижала к щеке сложенные вместе ладошки — я спала.

— Ну, конечно! — хлопнул себя по бедру её дядя. — Слушай, если позволишь, я бы мог попросить Вовчика усыпить тебя. Зачем так страдать-то?

Замучившаяся Миль кивнула. Подышав свежим воздухом, она опять нехотя забралась в салон и, следуя инструкциям, постаралась расслабиться. Юноша, представленный ей как полевой целитель, пересел поближе к Миль, потёр свои ладони и поднёс их к голове девочки. Миль ощутила исходящее от них приятное тепло и… всё. Целитель мягко завалился набок и сладко засопел. Миль тяжело вздохнула. Похоже, придётся мучиться до конца маршрута.

— Это что такое?! — удивился Юрий. — Это ты его вырубила? А зачем?!

Миль покачала головой — не я. Блокнота ей не предложили, а объяснить было надо. Взглянув на родственника, она указала пальцем на его ладонь в перчатке. Сначала он не понял. А потом до него дошло: глаза расширились, лицо застыло.

— Та-ак… — протянул он. — Заклятье защиты? Мамино, да?

Он задумался, покусал сгиб указательного пальца. (Миль резануло по сердцу: бабулина привычка!) Вылез из машины и принялся расстёгивать свою куртку.

Наблюдавшей за ним охране пояснил:

— Нечего мучить девчонку. Поедет у меня на закорках. Давай, племяшка, забирайся мне на спину. И держись руками и ногами, как и положено потомку обезьян, — а на смех приятелей ответил: — Хватит ржать, помогайте! А то сутки до города не доберёмся!

Он был крупный, Миль еле-еле его обхватила. Сверху на них обоих натянули его кожаную куртку, замок с некоторым трудом, но застегнули. А дальше он оседлал мотоцикл, и под рёв мотора оба понеслись вперёд. Следом ревел моторами эскорт.

Воздух сразу стал тугим и плотным, мотоцикл с железным упорством рассекал его упругий поток, пытавшийся сбросить седока. Отдельные холодные струйки забивались под куртку, но Миль только крепче прижималась к горячей жесткой спине дяди. И никакой тебе тошноты!

«Вырасту — обязательно заведу такой же!» — пообещала она себе, с восторгом глядя на проносящиеся мимо пригороды…

Насколько долго добирались в машине, настолько же быстро домчались верхом. Замелькав, пронёсся мимо город, и вот вся процессия въехала на огороженную территорию с невысокими зданиями, стоящими среди густой зелени насаждений. Юрий сбросил скорость, мотоцикл затарахтел и, въехав в высокие ворота, остановился на вымощенном плиткой дворе перед большим, в три этажа, зданием с затейливым фасадом, далеко протянувшимся как направо, так и налево. После рёва мотора тишина двора оглушила.

Юрий снял шлем, повесил его на руль и спросил:

— Эй, мартышка, не уснула? — Миль за «мартышку» лягнула его в бок. — Ага, не спишь. Ак-ку-рат-но… — он перекинул ногу, покидая седло, и, придерживая ношу, пошёл в дом. В просторном солнечном вестибюле расстегнул куртку и стряхнул племянницу на пол.

— Таким вот образом… добро пожаловать в родовое гнездо Владаров, племянница. Всё моё в этом доме — твоё.

Миль, понимая, что это ритуал, присела в глубоком реверансе… что в пижаме выглядело, в общем-то, глупо. Но от смешков воздержалась.

От двери повеяло стужей, и не из-за погоды. Ксанд, неслышно войдя следом, снял перчатки и поддержал сына:

— Не смущайся неподходящего наряда, дитя. Этому дому доводилось принимать родственников и в более плачевном состоянии, — он слегка поклонился и произнёс: — Добро пожаловать, внучка. Твоё появление принесло радость в дом. Всё моё здесь — твоё.

Ещё один реверанс. Босые ноги в присутствии Ксанда начали мёрзнуть, несмотря на толстый ворс ковра. Юрий с наслаждением потянулся и объявил, улыбаясь:

— Ну, раз с формальностями покончено… Пойдём, покажу твои покои.

Подхватив племянницу под мышки, дядя бегом преодолел ступени, ведущие на второй этаж, и только затем предоставил ей идти самой.

— Моя дверь — следующая по коридору. Обед в час. Столовая на первом этаже. Зайти за тобой?

Дома

И вот Миль одна в предоставленных ей покоях. Услышав это слово от дяди, она сначала решила, что он опять шутит. Оказалось — никаких шуток: комнат было несколько и они ничем не походили на то, что Миль привыкла называть жильём. Прежде, видя такое в музеях и на экране, она никогда не понимала, как в таких местах можно жить. А вот, значит, можно. И этими мозаичными полами полагается не только любоваться — по ним можно и нужно ходить, а антикварную мебель красного дерева, картины в золочёных рамах и бархатные шторы не только можно трогать — ими следует пользоваться по назначению. И эти мягкие ковры постелены не для форса, а для красоты и удобства жильца. Задрав голову, Миль полюбовалась росписью потолков, совершенно не представляя, а как туда забираются, скажем, хотя бы для того, чтобы поменять лампочки. Зато, оценила она, сколько воздуха под такими потолками! Надо же — вспомнилось — а ведь когда-то такими же высокими казались ей обычные потолки в старой дедушкиной квартире…

В гостиную выходили двери нескольких комнат: справа то, что звалось, видимо, кабинетом, по центру — спальня с примыкающей гардеробной, и слева — то, что здесь являлось ванной. Назначения доброй половины оборудования ванной Миль не знала, но с душем разобралась, как и с моющими средствами, благо, на них имелись надписи. Пахло всё это изумительно, и Миль с удовольствием потратила некоторое время на то, чтоб рассмотреть все флакончики и баночки с красивыми этикетками и перенюхать крышечки. После долгих месяцев стерильно-безликого бокса с никогда не гаснущим светом, голыми стенами и полом и неподвижным безвкусным воздухом запахи казались цветными и осязаемыми, а краски — звучными.

Однако, всё приедается, а надо было ещё высушить и причесать волосы… А потом где-то внизу найти столовую… которая, надо думать, тоже не похожа на забегаловку с соседней улицы, где они с бабулей как-то перекусили горячими пирожками… А силы на исходе, как поняла Миль, когда присела на минутку перед зеркалом, а подняться не смогла.

«Отдохну немножко», — решила она, кутаясь в пушистый халат. И, выронив расчёску, заснула, опустив голову на подзеркальный столик.

Спала и не слышала ни стука в дверь, ни того, как дядя, потоптавшись возле, догадался-таки перенести племянницу в постель, а потом сидел рядом, разглядывая свою вдруг переставшую болеть ладонь, обычно затянутую в перчатку: за долгие месяцы он привык к этой боли, которая если и становилась порой слабее, то ненамного — а теперь не болела совсем! Как и предсказала мать, ожог не удавалось залечить никакими средствами, лучшие целители клана разводили руками. Хорошо ещё, что рана не увеличивалась — значит, он не был такой уж свиньёй — но ведь и не уменьшалась… А тут перестала ныть. Только оттого, судя по всему, что ладошка спящей девочки случайно легла на его ладонь.

Ах, мама, мама…

Ну, как ни хорошо, а нельзя же сидеть здесь вечно.

Стараясь не потревожить, он осторожно прикоснулся губами к детским пальчикам, снял их со своей ладони и вышел. Отец ждал к обеду.

Ждал обоих, но не удивился, увидев, что сын пришёл один. Дорога была долгой и далась девочке нелегко, да и привезли её не то чтоб из санатория.

— Это даже хорошо, что она сейчас спит. Быстрее придёт в себя, — заметил Ксанд. — А ты-то почему плохо ешь?

Сам он ел с аппетитом и пребывал в отличном настроении. Юрий понимал, почему. Годы и годы, всю свою жизнь Ксанд воевал. Можно спорить о его методах и потерях среди его бойцов, но нельзя не признавать его заслуг. Выиграв Приз и встав во главе рода в двадцать лет, он правил твёрдой рукой, и то, что изменённые сегодня не боялись жить среди нормальных и могли ходить по земле, не оглядываясь на каждом шагу — во многом и его заслуга. И что битвы с кланами других городов перестали быть смертельными побоищами, а превратились в подобие Олимпийских Игр — пусть и не всегда бескровных, но не на поголовное истребление, а всего лишь с возможным смертельным риском среди игроков-неудачников. И медленно, но верно возрастающий процент прироста населения мутантов стал возможен не без его заботы о каждом ребёнке и взрослом. Да, иногда его забота плотнее, чем кажется разумным, но, как показывает исторический анализ, его решения чаще поздно, нежели рано оказываются единственно верными из всех. И всё же как тяжело бывает подчиняться его воле!

И сколь редко случается, что интересы рода совпадают с его собственными настолько, чтобы Ксанд был тоже счастлив — просто, по-человечески, счастлив. Марийса была моложе него на — Боже мой, на тридцать лет! Но она оказалась той единственной за всю его жизнь, которую ждало его сердце. Влюблённая в другого девочка-подросток, она и не воспринимала его никак иначе, чем Великий Владар, не то человек, не то монумент, но не мужчина с душой и сердцем. Что ж, он-то умел ждать. Можно, конечно, сказать, что он подстроил провал её мужу. Что нарочно не выкупил его у соперников. А можно — что женская любовь, как часто бывает, оказалась сильнее мужской. И Горигор, если бы очень хотел вернуться, нашёл бы и силы, и способ, а не остался бы в чужом роду улучшать породу. Только об этом доброжелатели почему-то не поведали юной жене Великого Владара. И сам он не смог разбить её сердце ещё раз, рассказав ей, как живётся её первой любви в не таком уж и далёком городке, и сколько на самом деле сестёр и братьев у её дочки Валентины… Всё, что он позволил себе, когда она ушла от него, разрываясь от горя и любви — попросил присматривать за ней и детьми обязанного ему человека. Ксанд нашёл в себе достаточно сил не мешать ей жить так, как она решила. И даже горько радовался за неё, видя, что и она, и Николай смогли привязаться друг к другу. Только иногда не выдерживал и приходил посмотреть со стороны, как растёт его сын. Не его вина, что Юрик начал развиваться чуть раньше и сам почуял в наблюдавшем за ним мужчине родную кровь — как и Миль почуяла её в бабушке и в дяде. А может, это Ксанд, обладающий очень сильным Даром, его неосознанно инициировал. Так или иначе, но из дома в пятнадцать лет Юрий ушёл сам. Оставил матери письмо. Малодушно поступил? Возможно. Но не более малодушно, чем нашедший письмо Николай, который целый год мучился и помер, но так и не передал его Марийсе…

И Марийса так и считала Ксанда подлецом, а Горигора — погибшим, Юрия — пропавшим, а Николая — мужественным и святым.

В результате Юрий, всё же явившийся, чтобы попытаться примирить любимых родителей между собой, схлопотал мощное проклятие, прекрасная Марийса рассталась с жизнью, а Миль едва уцелела, но попала-таки в руки Ксанда Владара.

Воистину, хочешь повеселить Господа Бога — расскажи Ему о своих планах…

Так что почему же теперь Ксанду, столь долго издалека присматривавшемуся к внучке Марийсы, не радоваться?

И с чего особенно ликовать Юрию, ломающему голову, как бы так рассказать племяннице ту часть правды, которой не знала её обожаемая бабушка, чтобы правда эта не выглядела враньём и попыткой оправдаться.

Обед пропустить ей позволили, но к ужину явиться следовало по-любому. Тем более, что и есть уже хотелось нешуточно: в последний раз поесть удалось… она с трудом припоминала тот раз, но давненько — задолго до штурма базы.

В гостиной, пока она спала, кто-то побывал и оставил пополнение к её гардеробу в виде стойки на колёсиках, увешанной плечиками с разнообразной одеждой. Возле стены громоздилась гора коробок и пакетов. Просмотрев содержимое, Миль осознала, что ей действительно предстоит жить теперь здесь, а не где-то ещё: столько белья, обуви и одежды по сезону у неё прежде не было никогда. Бабушка не забивала шкафы избытком вещей, просто заменяя их по мере износа, а здесь одних летних туфель было больше, чем Миль могла надеяться сносить. Наверное, надо было разобрать эту кучу и разместить по полкам, но шкафы и полки ещё предстояло отыскать, а до ужина времени оставалось всего ничего.

Просмотрев одежду, Миль хмыкнула: подбор явно случайный, рюшечно-оборочный, платьица подчёркнуто детские, ярко-пёстро-кукольные. Бабушка ей такое не покупала даже в первые годы, когда Миль была совсем маленькой. Если не находила ничего подходящего — шила сама, это она любила и умела.

Стоп-стоп, а это что… Померещилось, что ли… Ага!

Последним на вешалке застенчиво висело то самое скромное платьице коричневого бархата, что бабуля успела сшить напоследок. Откуда оно здесь?! Миль прижалась к нему лицом. От платья исходил незнакомый запах, и Миль напомнила себе, при каких обстоятельствах и как давно утратила эту вещь. Получалось…

…А какой сейчас месяц? Число? День? Сколько же прошло времени? Именно прошло — мимо неё, без радости и пользы, просто кануло в небытие… Украдено. Убито.

И платье, наверное, уже мало. А повесили его сюда, видимо, чтобы у неё осталось что-нибудь от того времени, когда её жизнь текла нормально, когда была бабуля, дом, и… и… В носу защипало.

«Спасибо. За эту малость — старое платье, за ниточку, связавшую с прошлой жизнью, за чуткость… Не знаю, кому, но — спасибо…»

Не удержавшись, она всё-таки попыталась натянуть на себя настоящую СВОЮ вещь… И, против ожиданий, ей это удалось. Не утративший мягкости бархат прохладой скользнул по коже и знакомо прильнул к телу, согревая. Вжикнув замком, Миль повернулась к зеркалу: платье сидело, как влитое. Рукава, линия плеч, линия талии, длина подола — всё по росту, по размеру. Ткань всё так же отливает янтарём, кружева воротника и манжет всё так же белоснежны и легки, будто и не таскалась хозяйка в этом платье по непотребным местам, собирая на себя всю мыслимую грязь… Минуточку… оно же было только до колен. А теперь почти скрывает туфли. Чудеса…

У плеча золотистыми искорками блеснула нашивка: тот самый «несложный» узел. Работает бабушкин подарок!

Что ж, сказала себе Миль, если не врёт отражение, надо признать, что девочка перед зеркалом всё-таки существует. Даже если внутри у тебя с момента смерти бабушки поселилась предательская слабость и чего-то отчаянно не хватает рядом с сердцем — сама ты существуешь на самом деле, а не умерла вместе с ней, и надо жить, а не притворяться живой. Жизнь продолжается. А то, что было — прошло, перелистни, наконец, страницу и живи дальше!

Первый бал

Лестницы, ведущие вниз, хороши тем, что по ним совершенно необходимо сбегать вприпрыжку, а ещё лучше — съезжать по перилам. Эта лестница была как раз, какой надо: широкая, витая, с толстыми гладкими перилами. Как не съехать. Миль и съехала, придерживая подол. Набрала немалую скорость, приготовилась финишировать на площадке перед лестницей, выехала из поворота… и увидела внизу целую толпу незнакомых людей, смотревших прямо на неё.

Ой-ёй-ёй… Как неудобно. Вот Ксанд рассердится…

Соскакивать прежде времени было бы нетехнично, и Миль решительно доехала до конца. Правда, притормозить, чтобы приземлиться поизящнее, времени не оставалось, к тому же прямо на финише кто-то стоял… И тут этот кто-то быстро обернулся, поймал девочку в полёте, поставил её рядом с собой и… поклонился. Миль не оставалось ничего другого, кроме как ответить книксеном.

В толпе послышался смех и раздались аплодисменты, будто им показали отрепетированный заранее номер. Вставая, Миль подняла голову к спасителю — дядя, улыбаясь, подал ей руку.

Аплодисменты стихли, и голос Ксанда, стоявшего у противоположной стены гостиной, погасил остатки шума:

— Очаровательно. Господа, представляю вам мою двоюродную внучку и племянницу моего сына: Миль-хиз-Грай-хиз-Аххар-хиз-Владар. В миру — Мила Ратникова, прошу любить и жаловать. А все эти люди, внучка, (в той или иной степени твои) твои более или менее родственники: клан Владаров.

Миль опять присела в реверансе. Каждый присутствующий в ответ вежливо поклонился.

— Что ж, пора ужинать. Прошу всех к столу.

В дальней стене распахнулись высокие створки, и толпа под негромкую музыку потекла в открывшийся широкий проём.

Что за странная склонность к избыточности, думала Миль, ведомая дядей к столу. Ксанд занял место во главе стола, на другом от неё конце — старательно держал дистанцию. Остальные стали усаживаться по обе стороны длиннющего сервированного стола. Миль посадили рядом с Юрием, точно напротив Ксанда.

«Ну, если у него такая большая семья, то размеры дома и ширина проёмов понятны. И высота потолков объяснима — народу нужен воздух. Но зачем всё-таки такие высокие двери? Или раньше среди Владаров рождались великаны? Тогда они и меняли лампочки!» — представив себе великанов за этим занятием, она тихонько фыркнула. Юрий и сидящие рядом покосились на неё. Сделав серьёзное лицо, она прислушалась к речи: Ксанд вещал о чём-то. В почтительной тишине отчётливо раздалось громкое бурчание желудка Миль. Ксанд услышал и сказал:

— Прошу прощенья? — и не выдержал, усмехнулся. — Виноват, господа. Устами… в данном случае — желудком ребёнка глаголет истина. Проблемы обсудим позже. Ваше здоровье, родичи!

И, взяв бокал, поднял его, а потом и отпил. Только тогда клан приступил к еде. На Миль поглядывали с улыбками. Не то чтоб это очень мешало ей есть, но могли бы так не пялиться.

— Не обращай внимания, ешь, пока горячее, — Юрий пододвинул к ней тарелку с чем-то овощным. — И прости меня, мне следовало подумать заранее о небольшом полднике для тебя.

«И ещё о блокноте», — сердито подумала Миль. Даже на той дурацкой базе ей перво-наперво сразу принесли блокнот! Как же неудобно быть немой среди недогадливых! А ещё опекун! Но досада не отбивала ей аппетита. Да много ли можно съесть, даже при хорошей кухне? Скоро Миль была уже сыта и с сожалением смотрела на оставшееся изобилие, не в состоянии проглотить больше ни крошки. Остальные, видимо, не столь проголодавшиеся, ели неторопливо, явно продлевая удовольствие, негромко вели приятные беседы. И ужин, похоже, обещал затянуться.

Вот что прикажете делать — сидеть и смотреть на чужие лица?

— А ещё десерт будет, — сдерживая улыбку, подлил масла в огонь Юрий. — И танцы.

Миль дёрнулась встать, но Юрий удержал:

— Ку-уда? Если ты сейчас вскочишь — поднимется весь стол. Ты — хозяйка вечера, сиди и мило улыбайся. Вечер устроен в твою честь, так что терпи, хиз-Владар.

В самом деле, вспомнила Миль, кавалеры встают, если дама поднимается. Можно, конечно, извиниться и выйти на несколько минут… Только если не ты хозяйка дома. И если ты можешь извиниться вслух. Вот же блин!

— Кстати, ты очень эффектно появилась, — Юрий уже не таил улыбку. — Я впечатлён. Мне как-то не приходило в голову так использовать перила. Обязательно надо попробовать.

Издевается, решила Миль. Но подумав, поняла: развлекает, как может. Старается сделать вечер если не приятным, то терпимым. И благодарно улыбнулась.

Ксанд наблюдал за ними со своего конца стола, поигрывая бокалом. Заметив её взгляд, отсалютовал сверкнувшим хрусталём. Миль тоже приподняла бокал. Ксанд одобрительно кивнул.

— Что хочешь на десерт — мороженое, суфле… — начал Юрий. Миль махнула рукой — всё равно.

Юрий щёлкнул пальцами — перед Миль поставили вазочку с чем-то розовым. Пахло оно привлекательно-сладко. Миль ковырнула соблазнительную массу ложечкой, с сожалением думая, что в неё больше ничего не влезет, положила в рот… И остановилась, лишь когда вазочка опустела.

— Приятно видеть, что нам нравится одно и тоже, — дядя заканчивал свою порцию. — Ну, теперь дадим доесть остальным, — он демонстративно промокнул губы салфеткой, и Миль последовала его подсказке, — и перейдём к веселью. Ты как, встать сможешь? А то нам ещё бал открывать. Да, а ты как думала? Первый танец — наш. Не робей, достаточно просто красиво выйти на середину зала.

Ксанд кивнул Юрию. Тот встал, подал руку Миль, чтобы она тоже поднялась, и объявил:

— Вечер ещё не закончен, всех желающих потанцевать прошу в бальный зал!

Стул за спиной Миль убрали, оба развернулись… Миль думала, что они все вернутся в гостиную, но нет: открылись двери в другой стене, оттуда хлынула громкая музыка — какой-то вальс — и под этот вальс Юрий ввёл племянницу в ОЧЕНЬ просторное помещение с огороженой баллюстрадой по второму этажу. Где-то высоко-высоко наверху переливались огоньками огромные хрустальные люстры, отражаясь в зеркальном полу — и это всё, что Миль смогла разглядеть прежде, чем дядя вывел её в центр зала и поклонился. Едва успев ответить медленным реверансом, Миль была подхвачена за талию и вовлечена в танец… всё вокруг замелькало…

Надо отдать ему должное — вёл он прекрасно, Миль наконец расслабилась и перестала бояться. С лица дяди некоторое время не сходило удивление — пока она не показала ему язык, и тогда он засмеялся и сказал:

— Так мне и надо, племяшка!

Вскоре вокруг закружились другие пары. А когда вальс закончился, дядя вывел племянницу из круга танцующих и усадил в сторонке:

— Не устала? Вообще-то все приличия соблюдены, теперь, если хочешь, можешь и улизнуть.

Ага, счас. Вот теперь, когда можно просто понаблюдать, не будучи мишенью для любопытных взглядов. Там, за столом, Миль почти ничего и никого не видела от неловкости, ни этих огромных букетов в напольных вазах, ни красивых дам в причудливых туалетах, ни их нарядных красавцев-кавалеров… А по всем стенам и колоннам, оказывается, непонятным образом размещены мерцающие свечи. И повсюду — зеркала, зеркала, большие и маленькие, овальные и фигурные, и такие большие, что сначала и не понять, что это тоже зеркала… пока не упрёшься. Пространство зала, и без того немалое, от этого кажется и вовсе безграничным, совершенно невозможно понять, где стены, а где — проходы между колоннами и бархатными занавесами… И сколько

в зале людей, тоже не понять, как и то, кто сейчас рядом с тобой, а кто — далеко…

Юрий ругнулся сквозь зубы, наклонился, протягивая племяннице вазочку с каким-то угощением и быстро прошептал:

— Умоляю, пригласи меня на следующий танец!

Миль удивлённо подняла к нему лицо: дядя ей приятно улыбался, делая вид, что никого и ничего, кроме неё, не видит. Миль кивнула… и тут вид зала загородило чьё-то струящееся платье. Высокий женский голос непринуждённо прощебетал:

— О, Юрий, вы не потанцуете со мной? — дама немного нервно оглянулась, и за её спиной Миль разглядела ещё несколько симпатичных молодых дам, с явной досадой на милых лицах.

— Сожалею, моя прекрасная госпожа, — слегка поклонился Юрий, — но сегодня вечером я танцую только со своей племянницей, — и с поклоном подал руку Миль. Та вручила разочарованной даме свою вазочку, приняла его руку и — делать нечего — пошла танцевать. Танец был ей незнаком (бабушка успела научить её только вальсу и танго), но она знала, что Юрий проблем не допустит. Не надо быть победительницей конкурса танцев, достаточно любить движение и попадать в ритм — остальное дело партнёра. И партнёр не подвёл. Но, поскольку с лица племянницы не сходило ожидание, объясниться ему пришлось:

— Понимаешь, племяшка, я холост, а у Владаров много незамужних дам, имеющих на меня виды, и не являющихся моими кровными родственницами. Ну, как ты не являешься прямой роднёй некоторым другим хиз-Владарам из побочных ветвей рода. А я не горю желанием жениться ни на одной из них.

«А что так?» — подняла брови Миль, следуя за ним в пируэте.

— Погоди, вот годика через четыре-пять тобой начнут интересоваться мальчики, тогда ты меня поймёшь. Кстати, я надеюсь, ты тут меня не бросишь на съедение этим озабоченным снобкам? — и, видя её незнание, пояснил: — Ну, они бы могли выйти и за хороших парней из других родов, да и из нашего тоже, так ведь? Вот, ты соображаешь. А они хотят за сына Ксанда. А я у него один. И он тоже хотел бы уже внуков… может, теперь он отстанет от меня ненадолго, раз у нас уже есть ты?… Знаю, знаю, — ответил он на её усмешку, — ты не его крови, это мы с тобой — прямые кровные родичи. Но так хочется надеяться…

Сверху, с галереи, на них доброжелательно посматривала не одна пара внимательных глаз, не исключая Ксанда. Когда, наконец, все неотложные вопросы были рассмотрены, а решения приняты, и появилось время просто посидеть и пообщаться, один из старейшин как бы вскользь заметил:

— Девочка неплохо держится. Удачное пополнение, Ксанд. Поздравляю.

Ксанд молча улыбнулся и кивнул.

— Да, — подхватил тему его сосед, — а вы обратили внимание, как быстро они с Юрием нашли общий язык? И не скажешь, что лишь вчера познакомились.

— Вчера? — возразили ему. — Суток не прошло!

— Родная кровь, что вы хотите.

— А действуют, как команда! Только взгляните, как ловко они отшивают ваших невест! — засмеялся самый молодой из старейшин. — О! Ещё один заход… спорим — опять мимо!

Все стоявшие у перил наклонились, наблюдая. Общий смех подтвердил, что пари выиграно.

Ксанд и старший из собеседников остались на месте. И старик спросил:

— Ты ещё не думал о подходящей партии для неё?

— Помилуйте, о какой партии может идти речь? Я и Юрку-то не могу уговорить жениться! А тут совсем дитя, — усмехнулся Ксанд.

— Дитя или нет, это твоя обязанность, Владар.

— Давайте не будем учить друг друга исполнять свои обязанности, хиз-Владар.

— Мои извинения, Ксанд. И тем не менее…?

— Не стоит загадывать. Пусть девочка вырастет. Кроме того, у неё в родне ещё два клана, и, если честно, их притязания на неё более чем обоснованы.

— И ты позволишь ей ускользнуть? — не отставал старик.

Ксанд откинулся в кресле, свёл кончики пальцев и сосредоточенно на них уставился. Помолчал. И, наконец, ответил:

— Не уверен, что решение будет за мной. Если припоминаете, женщины её крови всегда были весьма своенравны.

— О, я припоминаю. И я также отлично помню, чем это всегда заканчивалось!

Ксанд стремительно наклонился к собеседнику — тот от неожиданности отшатнулся — и прорычал ему в лицо:

— Вы полагаете, я забыл?! — он встал, нависая над старейшиной. — И полагаете, у кого-то есть право ковыряться в моих ранах?!

Рык его почему-то перекрыл и смех, и все голоса в зале, и громкую музыку, и шарканье ног — весь шум бала. Все замолчали, остановился оркестр. Наступила тишина. Лица запрокинулись к галерее.

Ксанд опомнился, подошёл к перилам и прижал руку к груди:

— Прошу прощения, господа. Продолжайте, пожалуйста. Оркестр! — по взмаху его руки музыка зазвучала вновь. — Танцуйте, танцуйте! Не так часто мы встречаемся — пусть же праздник продолжается!

Ксанд поклонился, после чего развернулся и покинул совет клана.

Люди внизу неуверенно вернулись к танцам и флирту, возобновился шум, послышался смех. Бал постепенно вновь набирал веселье и яркость.

И только на галерее надолго воцарилась неловкость.

Ксанд

…Юрий хохотал, сидя на высоком табурете у стойки. Миль сидела на самой стойке и болтала ногами. Оба наконец отбились от последнего приглашения на танец и смогли добраться до бара — спокойно поесть мороженого.

— О-ой… — простонал дядя. — Видела их рожи… прости, лица? Давно так не хохотал… Спасибо, племяшка. Что, ещё по порции? Нет? А я маленьким очень любил мороженое, всё никак не мог наесться. Думал, вот вырасту, буду есть его каждый день — на завтрак! На обед! И на ужин! Ну вот, вырос. И уже совсем не хочется. Так, осилю иногда порцию-другую по старой памяти. Да… Хорошо бы всё получать вовремя.

Миль к мороженому относилась спокойно, и даже одну свою порцию всё никак не могла доесть. Может, порции были рассчитаны на взрослых, недополучивших сладкого в детстве?

В бальном зале, поначалу прохладном, очень быстро стало тепло. Натанцевавшись, что называется, до упаду, люди расходились по укромным уголкам, таким, как этот бар. Миль бы охотнее вышла на улицу, да кто бы её отпустил. С трудом найдя этот пустой бар, они тут и устроили себе отдых, надеясь, что их здесь не найдут.

Когда кто-то вошёл в их полутёмное убежище, Юрий первым увидел его в зеркале и напрягся было, но тут же расслабился:

— Это ты, брат… Слава богу, а я думал — опять по мою душу.

— Мороженым злоупотребляете? — голос был юношеский.

— Да нет, так — балуемся. Присоединяйся.

— Спасибо. Сперва представь меня своей даме, — он остановился за чертой света от стойки.

— А, да, извини. Миль, позволь представить тебе нашего с тобой родственника — Игхар-хиз-Владар, старший сын младшей ветви рода. Для посторониих — Игорь Харитов. И, кстати… холост. Надеюсь, ты здесь не в поисках невесты? — пошутил Юрий.

Игхар вступил, наконец, в более освещённый участок, и Миль его рассмотрела. Тот самый парнишка, участвовавший в атаке на базу! Это он тогда караулил пленных. Она сразу бросила заинтересованный взгляд на его руки, но он держал их в карманах. Впрочем, кланяясь, он их из карманов вынул. Миль вежливо кивнула, не собираясь покидать удобную позицию на стойке.

— Почему бы и нет? — глядя на Миль, ответил он Юрию. Юрий тут же поперхнулся мороженым.

Игхар заботливо наподдал ему по спине:

— Успокойся, брат. Но в следующий раз шути аккуратнее. А то ведь я могу и посвататься.

Вот именно, ткнула Миль пальцем в сторону дяди, соглашаясь: поаккуратнее бы!

— Прости, племянница, что-то я расслабился. И про «четыре-пять лет» я тоже… промахнулся.

— Ну, раз замуж звать вас ещё не время, — сказал Игхар, — то как насчёт танца?

Вообще-то Миль уже натанцевалась. Но на один танец ещё была способна.

— Э, нет, брат, — воспротивился дядя. — Миль — моя дама на весь вечер. Понимаешь, если я останусь без её прикрытия, то мне сегодня точно несдобровать.

— Да, я видел, бедные девицы до сих пор рыдают от разочарования. Жестоко.

— Спасибо, мы старались.

— Миль, а вы уже определились с учёбой? — с интересом спросил мальчик.

Миль подняла брови — и здесь учёба? Дядя счёл нужным оправдаться:

— Брат, её ещё и целители не осматривали. Ну, так получилось, — развёл он руками в ответ на его неодобрение. — Времени не было. Сперва ей дали выспаться с дороги, а тут уже и народ съехался, пришлось спешно представлять её Клану. Вот — сидим, ждём, когда отец позовёт…

Они болтали, Миль сначала внимательно слушала. Потом заёрзала.

Ей стало неуютно. По коже сыпануло мурашками — она выпрямилась, напрягшись в нехорошем предчувствии. Сползла со стойки. И двинулась к выходу.

— Миль, ты куда? Случилось что? — Юрий в два шага догнал, заглянул сверху в лицо девочке.

И тут по всему залу поползла стужа. Миль обхватила себя за плечи… Голос Ксанда грянул, как с неба, сотрясая воздух и стены, посыпалась морозная пыль, холодом свело горло. Дышать, напомнила она себе — вдо-ох, вы-ыдох, вдо-ох…

Пламя, жаркое, высокое выросло перед мысленным взором, отсекая холод. Дыхание выровнялось. Но в груди остался острый осколок льда, он причинял боль, обжигая сердце.

Ксанд, взглянув на гостей сверху, извинился и ушёл. Вступил оркестр. Вокруг задвигались, заговорили люди. Рядом, отвернувшись к зеркалу, какая-то молодая дама, поглядывая на Юрия, торопливо подкрашивала губы. Миль шагнула к ней, отняла помаду (дама опешила, замерев в нелепой позе) и написала прямо на зеркале:

«Ему больно! Скорее!» — она требовательно смотрела на дядю снизу вверх, пока он читал. А потом махнула рукой, ожидая, что надпись исчезнет. И очень удивилась, когда этого не произошло. Юрий, приняв её взмах за команду, размазал надпись сам.

— Отец? — тихо спросил он, вытирая руку платком. — За мной.

Он шёл быстро, Миль не поспевала, и он потащил её за руку. Если бы не это, она бы точно потерялась в коридорах. И нашла бы Ксанда сама, по усиливающейся в груди боли — нашла бы. Но возможно, что и слишком поздно.

Боль была невыносимой. Миль запнулась. Юрий легко поднял её и побежал.

В покои Ксанда он вломился без стука — Ксанд вскинул голову и уставился на них.

— Сын? Что… — сказал он, испуганно вставая навстречу.

— Стой там, — велел ему сын. Поставил Миль на ноги и отступил назад, куда она показала.

Ксанд был близко. Ближе, чем она могла перенести. Но выхода не было — его боль сдавливала ей сердце, останавливала дыхание. Он не продержится долго.

И она двинулась вперёд, наклонившись, преодолевая напор стужи. С каждым шагом немело лицо, ныли, остывая, руки, ломило ноги. И воздух, став острым и твёрдым, резал в горле и в груди. Пламя, вспомнила она. Огонь. Жар от костра… Воздух оттаял, потёк в лёгкие… Вдох был как глоток обжигающе-горячего чая, выдох — мог испепелить.

Отсюда она уже могла его достать. Господи, как же он живёт-то с такой болью…

Сложив горячие губы трубочкой, Миль пригубила его боль, вдохнула — и, тая, боль потекла к ней. Ещё, ещё, до последнего осколочка, сюда, отдай мне всё! Пламя внутри неё от этого только разгоралось, взвивалось выше, сияло ярче. Замерзавшие руки и ноги отошли и теперь их покалывало, как и лицо — щёки просто горели румянцем.

…А теперь хватит. Остатки растаявшей боли стекали по лицу Ксанда. Это хорошо, пусть…

С некоторой опаской — сила привычки! — Миль подошла ещё на шаг, протянула руки, успокаивая возмущения в потревоженной ауре Ксанда, выравнивая напряжения. Сейчас им обоим было хорошо, и ничего, что Ксанд ощущал слабость и дезориентацию, заставившие его не то чтобы сесть — рухнуть в подвернувшееся кресло. Зато в его сердце стало светло и пусто, как в заснеженном поле ясным зимним днём. И так же тихо. А он и сам не знал, какая боль жила в нём, пока она не оставила его…

Подняв непослушную руку, Ксанд, сперва промазав, провёл-таки по лицу. Лицо было мокрым. И — он лизнул руку — солёным. Слёзы? Он что, плакал?!

Юрий нежно вытер ему лицо, дал напиться. Некоторое время оба молча глядели друг на друга, а потом, не сговариваясь, оглянулись… но в покоях они остались вдвоём.

Шёпотом — на другое сил сейчас не хватало — Ксанд попросил сына:

— Найди её, сынок. У неё будут вопросы… много вопросов. Ты знаешь. Пора ответить.

Юрий кивнул. Он знал.

В этих коридорах и анфиладах было почти пусто, и слава Богу — Миль не готова была сейчас к встречам с людьми. Несмотря на радость от вернувшихся… почти вернувшихся сил, в душе царил полный разброд, неуверенность в правильности сделанного точила сердце. Оказывается, вот что за холод носил в себе Ксанд — подавленную любовь, незаслуженное презрение… или заслуженное? Бабушка не могла ему простить именно это: подлость во имя любви. Но Миль, отнимая у Ксанда его леденящую тоску, не могла не заметить, что чувство его было чистым, без малейшего признака вины. Такое возможно в единственном случае: Ксанд не сделал ничего, за что Марийса могла бы его презирать. А она презирала и страдала от этого, потому что любила. Любила! Сколько бы ни убеждала сама себя и внучку, что полюбила Николая, то была лишь благодарность и нежелание ещё раз обжечься.

До последнего вздоха она изводила себя за то, что любит подлеца. Ей бы простить, но она не знала, как такое можно прощать. Ах, бабуля, бабуля, ну вот что бы тебе было не попытаться? Ты наказала за «смерть» Горигора не только Ксанда, но и себя, и детей. И даже меня. Сама говорила — у всех есть сердце, у всех оно страдает, а страдание меняет человека. Я на миг прикоснулась к его сердцу, бабуля, я знаю… Ты любила достойного.

Так значит, я поступила верно, не дав ему умереть? Или не надо было вмешиваться? Вроде бы бабуля говорила: ничего не делай, если тебя об этом не просят. Он не просил. Он бы сдох, но не попросил! И кто бы встал у руля? Юрка?

Она бродила по дому, уворачиваясь от встреч. Это получалось легко: люди не только топали, болтали, смеялись — они ещё и выдавали себя свечением своих полей, пульсацией своих живых тел и тем особым фоном, который свойственен только мыслящим.

В конце концов, забрела в совершенно пустые места. Коридор за коридором, комната за комнатой… Здесь на полу даже лежала пыль. И здесь действительно жила только тишина… и что-то неопределённое, ускальзающее, как уже знакомые пугливые тени. Уважая их нежелание быть обнаруженными, Миль не стала всматриваться, сделала вид, что ничего не замечает. Пусть себе прячутся. Она ведь занимается точно тем же, и они её не беспокоят…

А сколько, собственно, этажей в этом здании? И по коридорам Миль прошла явно не один километр, и, пожалуй, даже и не два… Полумрак этих пустых просторов и темнота закоулков не пугали, а успокаивали: входи, мы тебя не выдадим. А пространства обширных залов, прорезанные косыми призмами лунных лучей, казались ярко освещёнными, на их полах украшениями лежали тени затейливых оконных переплётов с цветными вставками витражей. Вот где праздник, вот где бал. Если бы сейчас немножко музыки…

Какое-то из окон наверняка не было прикрыто, иначе почему бы качнулись, зазвенев, хрустальные подвески люстр и откуда бы, пришёптывая, запосвистывал сквозняк? А вот, поворачиваясь, запели оконные петли. Не задетые же её туфельками тугие лунные лучи отозвались напряжёнными струнами?

Ну, точно, сквозит: пронесло через весь зал и взвихрило у самых ног пыльный смерчик. Какого ещё приглашения будем ждать? Лёгкий поклон и — … — … — …

Мешает стук каблучков? Снять их — и босяком по прохладным гладким плитам…

— Ми-и-иль! Племя-янница-а! Дочь моей сестры-ы! — протяжным шёпотом бросил Юрий клич вдоль коридора. И прислушался. Не ушами, сердцем — иначе в таком огромном доме малышку не найти. Только кровная связь приведёт к цели, тем более, когда дом полон людей.

Ближайшее зеркало на поиск не сработало, Миль, видимо, не желала никого видеть. А вот призыв, отправленный в недра дома, пометавшись, определился и, натянувшись поводком, повлёк Юрия за собой. Он не повторял её метания, а сразу повёл туда, где Миль находилась сейчас: куда-то наверх.

Юрий забеспокоился: помещения третьего этажа давно стояли запертыми. Даже для сегодняшнего бала с избытком хватало первых двух этажей. Но для кровной наследницы, да ещё признанной Хозяином Дома и Главой рода, запретов быть не могло — дом выполнит всё, чего бы она ни пожелала. Несмотря на её возраст и некомпетентность. Лучше поторопиться.

И Юрий наддал. Поводок уверенно привёл на винтовую лестницу. Точно, дверь приотворена. И на пыльном полу давно пустующего вестибюля чётким свидетельством правильного направления — следы маленьких туфелек. Цепочка их вела и вела Юрия за собой, и, насмотря на бег, он вскоре ощутил изменившуюся атмосферу запущенных покоев. Но задерживаться, чтобы разобраться в том, что происходит, не мог. Только отметил, что бежит что-то уже слишком долго для размеров дома. Не мог дом быть ТАКИМ большим.

Тишина, нарушаемая до этого только его шагами и дыханием, всколыхнулась, воздух пришёл в движение. Юрий постарался умерить дыхание, пошёл почти бесшумно… и уловил — далеко впереди — отголоски чего-то, похожего на музыку: перезвон колокольчиков… дыхание свирелей… и вроде бы — перебор струн.

Зал за залом — сколько их он пересёк прежде, чем музыка стала чётче? И всё же маленькие следы, кружа, всё ещё уводили за собой… Пока в одном из залов он не споткнулся о пару туфелек. Дальше убегали следы босых ножек.

Он поднял туфли, они поместились в одном кармане. Присмотрелся к следам. По наитию повторил движение маленьких ног. Шаг левой, поворот, шаг правой, поворот…

«Она же танцует!» — дошло до него, и он засмеялся тихонько, входя в ритм и размер танца. И тогда сумрачно-освещённое пространство зала, повернувшись вокруг него, сложилось в новый узор: изогнувшись в пируэте, Миль вышла из-за лунного света и оказалась прямо перед ним. Он перехватил её опускавшуюся ладонь и, проведя племянницу вокруг себя, закончил танец поклоном.

И вот — они стоят и смотрят друг другу в глаза.

— Я принёс твои туфли, — сказал он. — И ответы на твои вопросы.

Лицей

— Не переживай, — утешал её по дороге Игхар. — Говорят, ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным. А в Лицее тебе ещё понравится, вот увидишь. Это ведь не средняя школа, и, тем более, не детдом. Двоек у нас не ставят.

— Нет, если ты хочешь вернуться в школу, это можно устроить… — Юрий бросил на неё взгляд через переднее смотровое зеркало. — Не хочешь? Ну, слава богу. Не кисни, тебя там никто не обидит. По крайней мере, ты попадёшь туда вовремя, не то, что я, например. Нынешние дети к пятнадцати годам уже столько всего умеют! Акселераты… взять хоть Игорька.

— Эй, полегче, сударь. От акселерата слышу. В вашем роду это вообще, похоже, наследственное. А впрочем, да, в новом наборе есть совсем малыши.

— Вот и я слышал. Занятно, правда?…

Они продолжали трёп, а Миль смотрела в окно. И вовсе она не кисла. И против учёбы ничего не имела. Просто, как сказал ослик Иа: «Все же не могут»…

Ксанд, обнаружив, что является для Миль фактором постоянного риска, счёл, что ему не стоит находиться рядом с ней, пока она не окрепнет и не научится сопротивляться его провоцирующему воздействию. Холодом от него больше не разило, но было в нём что-то, на что её организм отвечал мобилизацией всех ресурсов. А ведь Ксанд ещё даже не оправился после её вмешательства.

Нельзя сказать, что Миль не радовало возвращение Дара, но вернулось, и с лихвой, и её неприятие чужих прикосновений. Одних людей она не переносила больше, других — меньше. С некоторыми не могла находиться рядом. Были и такие, с которыми не было желания оказаться в одном помещении. Люди? Она имела в виду, в основном, мутантов — с людьми всё же было полегче. В присутствии мутантов ей почти постоянно приходилось ломать себя.

Ей позволили оставаться дома до окончания торжества, то есть три дня. Как только гости разъехались, пришлось отправляться и ей. Целители к тому времени её уже осмотрели, и решение Ксанда нашло у них единогласную поддержку.

И вот дядя вёз её в Лицей. Это оказалось недалеко, на той же загородной территории, обустроенной мутантами для себя — в самой её середине.

Миль уже при подъезде пришлось зажимать в себе что-то, ощущавшее живое на расстоянии, чтобы не шарахаться от вышедших навстречу прибывшим людей. Встречали не только её с дядей, целая ватага подростков выскочила с радостными воплями и обступила Игхара… которого никто здесь так не звал:

— Игорёха!

— Игоряша!

— Игорёк!

Вот что звучало вперемешку с дружескими тычками и шлепками. Он улыбался, но всё оглядывался на Юрия с племянницей, которых уводили в здание взрослые.

— Слушай, как всё прошло? Расскажи!

— Дайте ему дорогу, не тут же рассказывать! Пошли все в дом!

— А правда, что от базы осталась кучка с муравейник?

— А наши все вернулись?…

— Говорят, ты на семейном балу развлекался? Девчонки там хоть ничего были?

— Ну, кто про что, а Дима про баню…

— Эй, ты кого это вшивым назвал!

— Не вшивым, а бабником, Димон!

— Да? Ладно, живи пока…

Отголоски их смеха ещё долго летели вслед, отражаясь от высоких сводчатых потолков. Ребятам действительно было здесь хорошо. Их проблемы адаптации остались в прошлом.

— Племяшка, не грусти. Ты тоже привыкнешь. Хочешь, я приеду, заберу тебя на выходной?

Миль покачала головой. Это уже обсудили — привыкать так привыкать. Она справится. Справилась же в первый раз?

Сопровождавший постучал в дверь и распахнул перед Юрием высокую, украшенную резьбой створку. Дядя подождал, пока Миль не пройдёт вперед, и вошёл следом. Это была только приёмная. Секретарь директора — пожилая делового вида дама в сером брючном костюме — подняла очки с остренького носа на высокий лоб, прикрытый седыми кудряшками, подкрашенными в сиреневый тон, и строго сказала:

— Добрый день. Изволите опаздывать, господа Владары. Проходите, директор ждёт.

Миль взглянула на дядю, тот повёл бровями на дверь. Миль толкнула её, удивившись необычной толщине и тяжести, вошла и встала у входа, разглядывая обширный, но заставленный множеством интересных предметов несколько сумрачный кабинет. Взгляд просто потерялся в этом разнообразии, и Миль не смогла сразу разглядеть того, с кем тут следовало поздороваться. Тем более, что голос хозяина кабинета раздался откуда-то сверху:

— Очень рад опять видеть в наших стенах Владаров. Проходите, располагайтесь, я сейчас…

Задрав голову, Миль увидела, что кабинет, располагавшийся, по-видимому, в башне, имеет высоту, по меньшей мере, в два этажа, и на второй этаж ведёт, блестя лаковыми перилами, плавно изогнутая вдоль закруглённых стен деревянная лестница. Выше всё терялось в полумраке, в котором угадывались какие-то неопределённые очертания, но Миль они ни о чём не говорили, всматривайся ни всматривайся. Опустив голову, она обнаружила, что Юрий занят вовсе не разглядыванием кабинета, нет — свободно разместившись на кожаном диванчике, он с лёгкой улыбкой наблюдал за племянницей.

— Ты походи, посмотри. Только по возможности ничего не трогай. Он этого не любит.

— Совершенно правильное замечание, — донеслось сверху.

Одновременно сверху сползли-слетели то-онкие, дли-инные, тёмные лоскуты-сгустки и, подрагивая, заизвивались, нащупывая Миль. Отскочив к двери, девочка глянула на дядю — тот по-прежнему лежал на диване. Он их не видел! На прыжок племянницы внимание обратил, но не понял, в чём дело.

Тогда, перед бабулиной смертью, Юрия окутывали такие же щупальца. И, если он теперь не видит их, значит, это не намеренно созданный продукт, а только проекция намерений. Ах, скажите, пожалуйста! Вы, значит, не любите, когда трогают ваши вещи! А себе позволяете вот такое!

— Миль, что случилось? — Юрий уже не валялся на диванчике, он успел вскочить и оглядывался, пытаясь определить, отчего накаляется обстановка. И, даже пересекая, не замечал, не чувствовал тычущихся-отдёргивающихся тёмных волокон, наполняющих объём кабинета.

Впрочем, с интересом заметила Миль, вокруг дяди начинают клубиться его собственные проекции, стало быть, состояние племянницы его волнует всерьёз, он уже на боевом взводе и готов биться, хоть пока и не знает, с кем или с чем.

Сделав дяде знак — всё хорошо — Миль позволила своему раздражению вырваться наружу, но так, чтобы дядю не задело.

Шшшухх! Пробежав по не успевшим втянуться щупам, вспышка спалила всю эту извивавшуюся дрянь, сползавшую сверху, и наверху раздался чей-то короткий вскрик. Миль сразу полегчало. А Юрий ничего не понял и громко спросил:

— Господин директор, с вами всё в порядке? Может, нам попозже зайти?

— Нет-нет, я уже иду, — был ответ, и по лестнице начал быстро спускаться мужчина. Если бы Миль не знала, что это живой человек, она приняла бы его за тень: худощавый, смуглый (или загорелый), с прямыми чёрными волосами, собранными на затылке в длинный «хвост», одетый во всё чёрное, он шёл совершенно бесшумно, казалось даже — плыл над ступенями, складки его хламиды развевались за ним по воздуху. И вот он стоит у основания лестницы и, держась одной рукой за голову, пристально всматривается тёмными, глубоко посаженными глазами в гостей. Точнее, в гостью, потому что Юрий его явно не интересует. А зря — поведение директора бьёт все рекорды неучтивости. И ни мертвенная бледность его лица, ни следы крови у ноздрей неучтивости этой совершенно не оправдывают. Миль отвечает ему твёрдым неприязненным взглядом, чтобы у него не осталось уже ни малейших сомнений в авторстве нанесённого удара, и сожалеет, что бабуля не видит, она бы оценила результат.

Юрий делает шаг вперёд, заслоняя племянницу, и спрашивает:

— Директор, а я вам не очень тут мешаю?

Директор вздрагивает и с учтивым полупоклоном произносит глухим голосом:

— Я прошу прощения, маленькая госпожа хиз-Владар, это было ненамеренно.

Миль слегка кивнула, принимая извинения. Юрий взглядом пообещал ей, что ещё потребует объяснений, и протянул директору тонкую папку:

— Вот наши документы и поручительства. От себя хочу добавить: будьте осторожны с девочкой.

— Да… я уже некоторым образом… в курсе. Надеюсь только, этот… инцидент не испортит наших отношений.

— Я бы тоже хотел на это надеяться… Что, Миль? — обернулся он на подёргивание своего рукава. — Конечно, подожди меня за дверью… раз вы уже познакомились.

Миль с удовольствием вышла в приёмную под бдительно-неодобрительный присмотр секретаря, но, пока не прикрыла тяжёлую дверь, успела расслышать неразборчиво-угрожающие интонации в приглушённом голосе дяди.

Когда он вышел, то был уже спокоен, но Миль отчётливо разглядела возмущения его ауры по периферии, лёгкие, сходящие на нет.

— Не провожайте меня, я знаю дорогу, — бросил он через плечо и захлопнул дверь. При почти банковской её толщине это вызвало лёгкое сотрясение прилегающих помещений и осыпание пыли. Приобнял племянницу за плечи (Миль съёжилась, но стерпела) и повёл её к выходу, вежливо кивнув на прощанье секретарю.

Выйдя в коридор, он объяснил, неторопливо ступая по цветным плиткам пола:

— Он и правда не ожидал, что его стандартное заклинание будет обнаружено и отражено абитуриенткой. Очень извинялся. А что ты сделала?

«Рассердилась, — вывела на стене Миль. — Я вообще-то тоже не ожидала, что буду атакована. Почему не сработала бабушкина защита?»

— А-а, вот это правильный вопрос! — улыбнулся Юрий. — На территории Лицея никакие ранее установленные чары не действуют, так как вся территория имеет собственную защиту, направленную в обе стороны.

" Ну, мне это кажется разумным. Вот только я теперь должна буду сама защищаться?»

— Конечно. На то и учёба.

" Юр, а при такой скученности одарённых бывают взрывные инициации?»

— Мама рассказала? Бывают, но без трагедий — на то и защита: она замедляет их. Начинающие вообще находятся под постоянным присмотром, мало ли что. …А вот и твой жилой корпус.

Дядя провёл её по всем нужным местам — столовая, библиотека, учебные классы, игровые, студии и всё прочее, но Миль мало что запомнила, слишком много нового, слишком много людей вокруг.

— Ничего, это только поначалу кажется путаницей. Скоро привыкнешь. И на это время вы ни на минуту не останетесь одни. О, всё, нам обоим пора, — в воздухе возник и поплыл низкий вибрирующий звук. — Это гонг, сигнал на ужин. Все собираются и идут в столовую. Не смею просить о поцелуе, но давай обнимемся?…

И вот дядин силуэт смешался с другими и пропал. Народ, посуетившись, втянулся в широкий светлый переход, ведущий в столовую. Пошла и Миль.

В столовую выходили несколько переходов, в том числе и на уровне второго-третьего этажей. Высоко вверху помещение накрывал стеклянный купол, каждый этаж, огороженный галереей, нёс высокие же стрельчатые окна с витражами — в общем, света хватало в течение всего дня и при любой погоде, а вечером либо ночью темноту разгоняло множество настенных и настольных светильников. Надо полагать, столовая использовалась и как актовый зал для общих собраний и праздников. В центре, под куполом, стояли большим квадратом длинные столы под красивыми белыми скатертями, уже накрытые к ужину. А у окон вдоль стен, за рядом колонн, подпирающих галереи второго этажа, стояли ещё ненакрытые маленькие квадратные столы, как в кафе. Однако и здесь, как и в доме Владаров, не наблюдалось никакого пластика и прочих примет совбыта: скатерти с кружевами и вышивкой, столовые приборы сияли мягким блеском, посуду хотелось вертеть и рассматривать — так занятно она была выполнена и украшена.

Хорошо ещё, мрачно подумалось Миль, что у тарелок разложен не весь полагающийся набор вилок, ложек и ножей. А то она как-то не была уверена, что сумеет справиться с предписаниями этикета.

Зато предложенное меню притягивало взгляд: центр стола занимали большие общие ёмкости, наполненные исходящей аппетитным паром едой — тушёные овощи, мясо, курятина лежали горками, супницы под крышками тоже обещали что-то вкусненькое, рядом радовали взор фрукты, искрились прозрачные кувшины с прохладным питьём и бликовали растянутыми отражениями кофейники и чайники.

Миль, стоя в сторонке, не смущаясь, разглядывала и зал, и столы, и рассаживавшихся за ними людей, совсем позабыв, что и ей полагается где-то здесь сидеть. Но ей вскоре напомнили: рядом раздался приятный женский голос:

— Ага, вот и наша хиз-Владар. Ты последняя из моих новичков.

Женщина средних лет в длинном синем с золотым шитьём платье и в чём-то вроде лёгкого халата поверх него остановилась рядом, пряча руки в широких рукавах. Слегка наклонившись, заглянула Миль в лицо и спросила с мягкой иронией:

— Или следует обращаться к тебе на «вы»?

Миль улыбнулась и покачала головой.

— Вот и хорошо. Пойдём за стол.

Миль последовала за ней, уловив лёгкий, приятный аромат её духов.

За столом, к которому её подвели, было ещё довольно свободных мест. Стало быть, вот эти, минуточку… восемь человек и есть весь первый курс?

— Устраивайся, — предложила женщина, дождалась, пока Миль сядет, и объявила: — Вы — мой класс новичков, меня зовут Ингелен-хиз-Дин, по документам — Инга Ленская. Для вас я буду решением всех вопросов в любое время дня и ночи. Ну же, — она указала на еду, — смелее, это всё для вас. Обслуживайте себя сами, старшие — позаботьтесь о младших. Приятного аппетита… Столовая, кстати, работает круглосуточно. Если вам не спится, можете прийти сюда когда угодно, как и дома. И запомните: если меня нет поблизости, обращайтесь к тому взрослому, которого встретите. От вас ждут, что вы будете дружелюбны к окружающим, поймите — здесь нет чужих, только свои.

Миль попыталась на глазок определить количество присутствующих на ужине «своих». Получалось не очень много, даже если учесть, что отсутствует ночная смена — должна же быть какая-то охрана или нечто вроде. Либо зал был сделан с больши-им запасом, либо раньше просто было побольше «своих». А может, верно и то, и другое. Так или иначе, но большая часть мест пустовала. Отчего-то это наблюдение навевало грусть. Триста лет, вспомнила она. Триста лет охоты на ведьм.

Но потомки выживших весело работали ложками, то и дело звучал смех. Жизнь продолжалась, и её правила следовало соблюдать. Миль потянулась к большому блюду — Инга одобрительно кивнула.

— Ешьте, ребятки, как следует, потому что с завтрашнего утра сил вам потребуется много.

После ужина Миль, задумавшись, попыталась унести посуду на кухню, но едва она встала с тарелкой в руках, как Инга спросила:

— Что ты делаешь, Миль? — Миль тут же поставила тарелку на место, но было поздно — одноклассники уже развеселились: кто прыснул, кто фыркнул, кто заржал в голос, те, что были постарше, снисходительно улыбались. Чувствуя неловкость, Миль вывесила над столом:

«Извините мою рассеянность, вы сказали — как дома, а у нас дома слуг не было».

— И здесь их нет, Миль. Посуда очищается вот так, — Инга встала и, вытянув руку, провела ладонью над тарелкой сперва справа налево, а затем — слева направо. Её прибор окутался на миг туманом и засиял чистотой. — И занимаются этим работники кухни.

Миль в сомнении качнула головой этак вбок:

«Здорово. Вряд ли у меня получится. Мы с бабушкой мыли посуду сами».

— Ты ж хиз-Владар! Я видел ваш особняк! Хочешь сказать — Владары сами занимаются уборкой? — изумился нарядный, как картинка, хорошенький мальчик лет семи, сидевший напротив неё, и захлопал длинными ресницами.

Миль пожала плечами. Она понятия не имела, как содержится дом Владаров, там просто всегда было чисто. Оказывается, всё совсем непросто.

Другой мальчик, постарше нарядного малыша, одетый в школьную форму, спросил подозрительно:

— А чего это ты всё тут вывешиваешь транспаранты какие-то? По-человечески сказать нельзя? Или ты немая?

Миль возвела очи горе: дежа вю. Но ответила:

" Я-то — да, немая. А ты что — читать не умеешь?» — нарядный малыш, видимо, научился чтению недавно: читая, он шептал вслух прочитанное. Видя, как напряжённо вслушивается в его шёпот более старший сосед, Миль поняла, что этот такой большой мальчик читать и в самом деле не умеет. Повернувшись к учительнице, она только руками развела и написала ей одной: «Дислексия? Но ведь это вроде бы лечится?»

Ингелен приложила к губам палец, Миль и сама не собиралась выставлять мальчишку на позор, но остальные дети тоже идиотами не являлись — пацан, что называется, сам нарвался. Все, кроме Миль, отвели от него взгляды, чтобы не видеть, как мучительно он краснеет, как сжимаются его кулаки…

Инга, пытаясь избежать скандала и дать мальчику шанс успокоиться, заговорила:

— Так, все поели, встаём и отправляемся за мной, я покажу вам ваши спальни, если вы их ещё не видели… Егор, ты с нами?

И все дружно встали… кроме него, Егора. Потому что он взвился с места и попытался, перескочив через стол, наброситься на Миль. А поскольку та ждала от него чего-то в этом роде, то сделала единственное, что могла: вытянула губы трубочкой и потянула на себя его злость. Уже взлетевший над столом Егор вдруг обмяк и рухнул среди тарелок, разбрасывая куски еды, вилки и бокалы. Он лежал, тяжело дыша, и смотрел в потолок, а Миль спокойно довела дело до завершения и только потом оглянулась вокруг. И увидела, что в зале стоит оглушительная тишина, и все смотрят на неё. Что за соседним столом сидит Игхар, а за дальним — директор и другие взрослые, видимо, учителя.

В тишине раздался саркастический голос:

— Прекрасная иллюстрация к моим словам о дружелюбии, — умница Инга выручала свою ученицу. — Запомните то, что вы сейчас видели. Завтра на первом уроке мы это обсудим. А сейчас ты, Стас, и ты, Алекс, помогите Егору добраться до спальни.

Двое старших, лет по пятнадцати, ребят стащили Егора со стола и поставили на ноги. Он уже приходил в себя, потому, видимо, что вспышка его злости была мгновенной и не отняла много сил.

— Минуту, — Инга направилась было к нему, чтобы привести возмущённое поле Егора в норму, но опоздала — Миль занялась этим сама. Инга подняла бровь и предоставила ей закончить, внимательно проследив за процессом.

— Ну, что ж, отлично. Кто с тобой работал, девочка? — осведомилась она. — А, помню, конечно же, бабушка. Класс, — повернулась она к ученикам, — кто понял то, что вы видели? Как, никто? Жаль… ну, что ж, не у всякого жена Марья… Прошу всех за мной.

Она круто развернулась — взметнулись её сине-золотые одежды — и быстро зашагала к переходу. Первокурсники потянулись за ней, как птенцы за наседкой.

Люди в столовой вернулись к своим разговорам и еде. Увиденное минуту назад вовсе не было здесь чем-то особенным — с учениками подобные неожиданности случались сплошь да рядом, на то она и учёба.

Вернулись к еде и сидевшие за соседним столом Игхар с однокурсниками.

— Игорёк, кого это Инга имела в виду под «женой Марьей»? — спросил, набивая рот, один из приятелей Игхара.

— Догони и спроси, Димон, — отмахнулся Игхар.

— Ну, ты же знаешь, ты этой новенькой вроде как родич? Это что, секрет? Кого, Игорь?

— Бабушку этой новенькой.

— А кто у нас бабушка? — не отставал тот.

— Марийса-хиз-Аххар-хиз-Грай-хиз-Владар.

И Димон подавился. А прокашлявшись, просипел:

— Предупреждать же надо…

Конечно, Миль ошибалась: первокурсников было намного больше, просто их разбили на классы примерно по десять человек, закрепив каждый класс за одним из профессоров. Набор проводился постоянно, дети поступали тогда, когда дозревали до инициации, а значит — каждый в свой час. Поэтому в каждом классе ученики были разновозрастные, каждый обучался по индивидуальной программе и переходил с этапа на этап, покидая один класс и попадая в более продвинутый по мере достижения успехов. К концу обучения ученики постепенно оказывались в классах с общим профилем программы: класс пирокинетиков, класс телепатов, класс целителей…

Никто не освобождал их и от базовой школьной программы. А ещё предлагались танцы, вокал, музыка во всех ипостасях — был бы талант — изобразительное мастерство… Проще назвать, чему не учили: тому, к чему не было способностей. В основе же всего обучения лежала наука выживания.

Был и несомненный плюс: на дом почти ничего не задавалось. Да и попробуй найди время для чего-то ещё, когда у тебя уроки — весь день, а в остальное время — тренинг за тренингом. Целители только успевали назначать то одному, то другому ученику «день покоя», когда ему не только запрещалось делать хоть что-нибудь, а и просто предписывалось активное безделье под бдительным присмотром целителя-старшеклассника, водившего своего подопечного и в столовую, и на прогулку, и спать его укладывавшего. В тяжёлых случаях назначалась «неделя покоя». А буде он упорствовал — учёба прерывалась для него на месяц и более. Бедолагу вывозили с территории лицея в дом клана или ещё куда — недалеко, но надёжно, потому что прикреплённый целитель следовал тенью и блокировал все попытки заняться чем-либо, кроме отдыха. Изменённые дорожили каждым.

Просторная, светлая, с высоким потолком спальня на двадцать пять кроватей и столько же тумбочек уходила вдаль — таким было первое впечатление. Потом взгляд отметил приятные оттенки покрывал и острые углы белых наволочек на парусниками стоящих подушках, цветные, косо падающие лучи из нарядных витражных окон — в лицее всюду были витражи, куда ни глянь — и их пёстрые проекции на застеленном пушистыми дорожками наборном паркетном полу. Тяжёлые, мягкие шторы, обрамлявшие окна, казались бархатными, и, скорее всего, таковыми и являлись, напомнила себе Миль. Золотисто-бежевый оттенок обоев дополнял тёплую цветовую гамму помещения, смягчая огромные размеры спальни. Правый от входа глухой простенок занимали зеркала в тяжёлых резных рамах, их растительному орнаменту с завитушками вторил декор светильников, развешанных над кроватями. Соседнюю комнату, гардеробную, занимали шкафы всё с тем же узором и вмонтированные в стену подъёмные гладильные доски со стоящими на полках утюгами и другими инструментами для работы над одеждой.

Кое-где на постелях и тумбочках красовались нарядные куклы и пушистые мишки-зайки. Но, как вскоре убедилась Миль, скорее для красоты и ещё чтобы было что в постель взять. Для игры с ними времени просто не было. В спальню девочки приходили… иногда — приползали… именно спать. И дежурный целитель строго следил, чтобы так оно и было, и свет гасили бы вовремя. А то, как ни странно, попадались жадные до учёбы ученики, находившие силы для занятий и ночью.

Восемь-девять уроков с утра, два-три вечером. Отбой в одиннадцать. Подъём в семь. Тяжело, особенно поначалу. Но страшно интересно! И тем интереснее, чем скорее изучение теории давало практический результат. У всех новичков начало было одинаковое: сперва они спешили понять, что умеют, затем учились этим управлять, потом специализировались и совершенствовались.

Миль, получившая начальное образование дома, быстро справилась с адаптацией. Всё-таки веды, в отличие от остальных людей, имели понятие о взаимодействии биополей и знали, как важно для общего комфорта уметь сдерживать проявления своих эмоций, даже если это не всегда и не у всех получалось. Одним из первых прививаемых им навыков был навык блокировки. Вроде простейшее упражнение, но как по-разному его усваивали ученики! Для Миль, например, стала откровением продемонстрированная ей возможность использовать блок для отведения чар поиска. Знай она об этом в день приезда, бедный директор не пострадал бы от её контратаки, не говоря уже о том, сколько сил она сама сэкономила бы на этом. И всё же, признавая неадекватность своего ответа на тот момент, в глубине души Миль сохраняла уверенность, что поступила тогда правильно. Несмотря на энергозатраты.

Это теперь, заметив рыскающие псевдоподии чьей-то злобности, она наловчилась притворяться пустым местом и оставалась необнаруженной. Или, если было настроение, отправляла по тем же опрометчиво раскинутым сенсорам какой-нибудь приказ. Как она выяснила, во всём Лицее никто так и не сподобился догадаться, что злобные намерения так чётко кем-то читаются. Пока она оставалась в классе Инги, тот же Егорка то и дело пытался ей мелко подгадить. Бабулино заклинание здесь не работало, но Егора выдавали оставленные им следы — Миль воочию их наблюдала. Однажды она их закольцевала, и пацану опять досталось: небольшие, но досадные неприятности преследовали его до тех пор, пока он не раскаялся — и в тот же миг кольцо распалось. А целители понять не могли, отчего это мальчик так часто травмируется: никаких чар вроде ведь не было. Это потом, когда он признался в попытке навести сглаз, стало ясно, что ему его вернули.

Забавно было видеть работающие заклинания, иногда они принимали видимые формы, все эти сообщения, приглашения, напоминания, сновавшие по коридорам и классам в виде птиц, бабочек, зайчиков, лент…

Первый семестр превратился для Миль в ряд контрольных тестов по начальной адаптации, первичной специализации, истории сосуществования видов, основам выживания в обществе. В начала адаптации входило обретение навыков самоконтроля и блокировки, а искусство обнаружения ауры и обращения с ней преподавали на старших курсах, как и биолокацию и основы целительства, потому что эти дисциплины требовали более зрелых организмов и более зрелой психики, с чем Миль, прекрасно помнившая, как её трепало при знакомстве с ними, в целом была согласна.

Игхар оказался прав: Миль скоро привыкла к Лицею. Как выяснилось, это было не самое плохое место на земле. На переменах, если закрыть глаза и прислушаться, так и вовсе напоминало обычную школу — шум, гам, визг и смех, топот множества ног. С открытыми глазами принять Лицей за среднюю школу уже бы не получилось: смеялись над неудачными попытками неловких иллюзионистов принять чей-либо облик, бубнили вслух заклинания и порядок действий при вывязывании Узлов Власти… зубрили состав зелий, визжали, уворачиваясь от крошечных файерболов, которыми перебрасывались в порядке дополнительной тренировки старшекурсники — крошечные-то они крошечные, но ожоги от них получались, тем не менее, очень болезненные. Хорошо ещё, что даже самый умелый старшекурсник был в силах создать только такой файер — с горошину. Миль завистливо вздыхала — у неё сотворение живого огня по-прежнему не получалось, несмотря на все старания и бесчисленные тренировки… Зато никто лучше неё не умел начертить на полу такие прекрасные ровные «классики», которые не стирались при «заступах» и бесследно пропадали сами собой при звонке на урок… Да, представьте себе:

эти наследники ведьм и будущие маги обожали те же игры, что и их однолетки из средних школ — классики, прятки, жмурки, вышибалы, догоняшки и «третий лишний».

С небольшими модификациями и способами предохранения от несчастных случаев. Полы и стены в учебных корпусах на всякий случай были только из несгораемых материалов, а рядом с обязательными огнетушителями висели средства борьбы с неплановыми проявленими всех прочих стихий, а также аптечки с антидотами и средствами оказания простой и магической первой помощи…

Условно магической, конечно. Потому что никакой магии не существует — как доступно объясняли всем первокурсникам на самом первом уроке. Только в людских сказках можно подслушать и затем использовать «волшебное» словцо, на самом деле в любое заклинание, чтобы оно работало, нужно ого-го как вложиться — и работать оно станет только на автора. И выглядеть оно может как угодно — вербальная формула обычно служит лишь маркировкой, реже — упаковкой, иногда — запалом и спусковым крючком. Если человек способен заставлять летать предметы тяжелее воздуха или добывать огонь, или совершать массовое убийство себе подобных за тысячи километров от своего дома — это ещё не есть Волшебство. Хотя по сравнению с каким-нибудь мирным пигмеем такой тип выглядит и могучим, и великаном. Да только на любую хитрую гайку есть ведь свой болт с крутой резьбой… И если кто-то умеет добывать огонь ДРУГИМ способом — это ещё не магия, а только лишь ещё одно свойство человека условно разумного. Тем более, что такого умельца вполне возможно на им же добытом огне вполне успешно сжечь — что история нам не раз и подтверждала… А посему ко второму уроку извольте прочесть параграфы по Истории Сосуществования Видов с первого по третий, включая статистику выживаемости ведов с девятого по двадцатый века, выучить Правила проживания в населённой среде с первого по пятое — со своими комментариями… а подготовит доклад по итогам процесса Салемских ведьм у нааас… есть желающие?

И знаете — от желающих отбоя не было. Правила Выживания (так называли их дети) — отскакивали от зубов даже ночью спросонья. И Историю Сосуществования читали взахлёб, далеко опережая указанные параграфы — и прочитывали от корки до корки, как детектив, несмотря на обилие статистики и таблиц. То ли потому, что интересно было. А то ли потому, что кто-то умеет зажигать огонь взглядом, а кто-то — учить и преподавать так, чтобы хотелось учиться.

Учитель входил в аудиторию, ученики вставали, приветствуя, он отвечал, усаживал класс — и с этого момента и до звонка внимание детей было приковано к педагогу, всё, что говорилось и делалось в классе, оказывалось прочно впечатано в их память, как и содержание учебников. Таким образом даже у самого неспособного и нерадивого ученика не оставалось никаких шансов плохо усваивать теорию.

Другое дело — практика. Способности — свойства врождённые, их можно направлять, корректировать, совершенствовать, развивать, подавлять, даже утрачивать… при условии, что они всё-таки есть. Если у вас нет, скажем, ушей, бесполезно учиться ими шевелить. А если не нравится врождённый цвет волос, то вы можете их перекрасить, сбрить… или дождаться, пока они поседеют либо выпадут. Однако вам не удастся стать блондином, коли уж вы рождены брюнетом.

Но ежели вам хочется танцевать, то при желании вы сможете этому научиться — пусть только сидя, даже лёжа, двигая одной лишь головой… Мысленно, в конце концов. Потому что сам танец — это, прежде всего, движение души. Примой в Большом театре вы, скорее всего, не станете, но ведь это вовсе не главное, если подумать.

— В каждом из вас есть потенциал, позволяющий зажечь огонь. Пусть самую мелкую искорку. Начнём с малого — с повышения температуры, к которому прибегает ваш организм, чтобы выжечь изнутри заразу во время болезни. На это способен каждый. Второй шаг — добиться, чтобы температура повышалась не внутри вас, а рядом с вами… Нет-нет, не вокруг — хотя и такой вариант мы рассмотрим позже — а в том месте, где вам угодно: на ладони, к примеру… На кончике пальца… Так удобнее концентрировать температуру. Нагнетаем… Оп!

Класс благоговейно созерцал устойчивый жёлтый лепесток пламени, безотказно появлявшийся над кончиком учительского ногтя. Учитель с довольным видом оглядывал аудиторию и с сожалением гасил огонёк:

— Сказать по правде, друзья мои, погасить его намного труднее, чем зажечь, хотя бы потому, что он мне очень нравится, и мне совсем не хочется этого делать, но… дисциплина прежде всего! — И учитель, врождённый пирокинетик, делал приглашающий жест: — Что же вы? Пробуем, друзья мои, дерзаем!

Миль только расстраивалась — возжигание огня продвигалось у неё хуже всех в классе — но послушно принималась повышать собственную температуру, стараясь сконцентрировать её вне себя, между ладошками. Стоявший в сторонке дежурный целитель придвинулся поближе: до сегодняшнего дня наследнице Владаров вполне успешно удавалось прогреться до критических величин — но вот сбивать затем температуру до нормальных значений приходилось ему.

Ученики стояли посередине аудитории, выстроившись по кругу редкой цепочкой, лицом наружу — во избежание ожогов в случае удачи. За их спинами, в центре круга, прохаживались, бдительно следя за успехами, педагог и пара целителей. В первом, втором и даже ещё в третьем семестре особых достижений никто от студентов не ждал, но старшие всё-таки были начеку, и через каждые пять шагов по краям арены красовались огнетушители и аптечки, а ученики и педагоги непременно облачались в длинные жаростойкие мантии с капюшонами.

Да, вот уже три семестра Миль с глупым видом (по крайней мере, ей так казалось, а одноклассники не спешили её разубеждать) пыжилась изо всех силёнок, краснела и потела — но ни разу не запалила хотя бы дохленький дымок. Завтра — итоговая сессия по пирокинезу, это последняя консультация профессора. И уже нет смысла разубеждать себя — всем остальным и так давно это ясно — что бесполезно продолжать попытки…

Единственное, что у неё получилось — короткий стишок:

Огня лепесток я заставлю цвести,

И взгляд от него не могу отвести —

Он плавно танцует, колышась слегка,

И радует взор, как полёт мотылька…

Но стихи ничуть не помогли ей в возжигании Пламени, хотя и очень походили на классическое заклинание… Чего-то недоставало или что-то она делала не так…

Слева и справа от Миль с небольшим интервалом раздались соответственно возглас и радостный писк, запахло дымом: соседям удалось в первом случае поджечь, а во втором — заставить тлеть бумажные заготовки. Зачёт этим двоим обеспечен.

Покосившись на возбуждённо подпрыгивавших одноклассников, Миль уставилась на пространство между своими растопыренными ладошками, покачала их: воздух между ладонями слегка пружинил, ладони отталкивали одна другую… Да, потенциал в руках имеется — но это целительский потенциал. Миль почти видела напряжение, разводившее её руки в стороны. Если бы между ними сейчас находился пациент, руки заскользили бы вдоль его полей, отыскивая провалы и выпирания, выправляя неправильности…

В груди затеплело, на лбу выступил пот, по пальцам разбежалось покалывание, ритм дыхания сбился, Миль перестала слышать голоса за спиной. Прикрыла глаза… Так и видела: меж ладоней висит бело-серебристый шар, упругий, горячий, послушный… Открыв глаза, удивилась: шар действительно был! Еле заметный, но вполне ощутимый, размером с крупный апельсин. Неудобный размер.

Она слегка сжала полусогнутые ладони, сминая шар, как снежок, и он неохотно съёжился до размеров куриного яйца, стал заметнее, горячее… Теперь он помещался в клетке между пальцев одной руки. «Хороший мой, — погладила его пальчиком Миль. Почти погладила — он всё-таки отталкивал, не давался. — Красивый…»

Сзади кто-то деликатно покашлял. Миль замерла. Скосила наверх глаза.

— Вот так и стой, не надо ничего делать, — очень спокойно сказал профессор, нависая над ней. — Медленно разожми пальцы… Разведи ладони и выпусти его из рук.

Две большие руки появились справа и слева от ладошек Миль, дублируя её позицию. Пальцы учителя заметно подрагивали — Миль видела его поле, ловящее её шарик. Зачем, хотелось ей сказать, не надо, он же хороший, он мой!

— Да, мне тоже его жаль, — понял её профессор, — но это похоже на шаровую молнию.

«Нет, это не молния»! — хотела она возразить, но, ясное дело, не могла.

— Похоже, говорю, — голос его стал напряжённым, — но я не уверен. А молнии очень нестабильны и очень опасны! Как ты его удерживала?!.. Короче, сейчас ты присядь и откатись в сторону, поняла? И беги отсюда! К выходу! Давай!

Миль выскользнула из-под его рук, отскочила в сторону… и оглянулась.

Профессор оттолкнул висящий перед ним шар, придав ему ускорение, и прыгнул на зазевавшуюся ученицу, повалив её на каменный пол арены. Его тяжёлое тело навалилось сверху, а потом пол дрогнул, что-то грохнуло, профессор зашевелился, и Миль смогла сесть.

В воздухе клубилась густая пыль и пахло озоном и гарью. Нормально пахло, в общем. Для этой аудитории — вполне нормально.

Пыль ещё не успела осесть, а в круглое помещение, ступенями уходящее к потолку, уже набился народ: кто-то занимался делом, помогая прийти в себя профессору и ученице, кто-то пытался навести порядок, очистить воздух и убрать мусор, а прочие просто глазели и галдели. Вокруг Миль, которая совсем не пострадала, только испачкалась в пыли, столпились одноклассники, задавали какие-то бессмысленные вопросы.

Профессору повезло меньше, возле него хлопотали целители, но он отмахивался:

— Цел я, всё в порядке, отстаньте!

— Этого вы не можете утверждать, профессор! Я настаиваю, чтобы вы оба немедленно отправились в лазарет — и не своим ходом! И не смейте со мной спорить!

В общем, оба действительно вскоре оказались в лазарете. И обоих, осмотрев, вскоре же и отпустили.

Не получилось у Миль возжечь огонь. И зачёта по пирокинезу она не получила.

* * *

У неё как-то вообще всё получалось не так, как следовало. Приученная бабушкой таить свои особенности от окружающих, она усвоила этот навык, как инстинкт, и таилась ото всех — включая родственников — до последнего, пока обстоятельства не заставляли приоткрыться. И даже тогда делала всё, чтобы сгладить впечатление, свести его на нет. В основном ей это удавалось. Единственное, в чём можно было не сдерживаться — школьная программа. Здесь все проходили её ускоренно — по сравнению с нормальными сверстниками, конечно — поэтому большинство управлялось с полным курсом и, не задерживаясь, двигалось дальше — чтобы к 17–18 годам стать вровень со взрослыми ведами и самим заботиться о себе, решая, станут ли они жить как обычные горожане, вписавшись в человеческое общество, устроившись на какую-нибудь работу, службу, обретя счастье в простых человеческих радостях — семья, дом, дети, работа… Либо всё то же самое — среди своих, где не нужно прятаться, можно открыто пользоваться всем, чем наградила природа, жить на охраняемой, безопасной территории, но тогда придётся нести часть общей ноши — участвовать в Игре.

Игра… Необходимость её, как поведали на уроках, диктовалась многими причинами, среди которых немаловажная роль отводилась выявлению сильнейшего, как и говорила бабуля. Победителем стать было мало того, что почётно — так ему ещё и принадлежало право выбора: он мог забрать с собой, в свой клан, пожизненно или на время, любого из побеждённых — да хоть всех, если одолеет их лично. Ещё он мог требовать себе брачного

партнёра из проигравшего клана… И если игрока-неудачника можно было потом попытаться выкупить, обменять, отыграть, то невеста или жених оставались в чужом клане навсегда. Порой судьба подшучивала над Победителем (или Победительницей) — затребованный партнёр оказывался с ним в близком родстве — и, как Победитель ни кусал локти, а тот также получал право выбора: инцеста не одобряли никогда. В редких браках изменённых и нормальных дети частенько рождались без намёка на Дар. При невысокой рождаемости среди изменённых влюблённым случалось обнаружить, что они двоюродные брат и сестра… или дядя и племянница… Поэтому так тщательно велись родословные. По которым Игхар, к примеру, мог считаться допустимой партией для Миль. И даже Ксанд — мог. Несмотря на возраст.

Узнав об этом на уроке генеалогии, Миль сперва похлопала глазами, потом прыснула, пофыркала носом — и прочно о том забыла. Даже если не считать, что Ксанд ей почти родной дед, она ведь моложе него на… ого, на шестьдесят семь лет!

Преподаватель молча посмотрел, как она забавляется, но ничего не сказал. В конце-то концов, девочке всего двенадцать, пусть пока веселится…

Да, ей исполнилось двенадцать, шёл к концу второй год обучения в Лицее, и конец четвёртого семестра не обещал неприятностей — можно было радоваться в предвкушении лета, солнца, зелени… Особенно согревало, что скоро предстоит вынырнуть из этого плотного потока дней, наполненных бесконечной учёбой и вечной толчеёй вокруг. Если разобраться, то больше всего напрягала не учёба даже, а именно необходимость постоянно жить в такой вот скученности. Но дед в прошлые каникулы внятно растолковал, почему это необходимо ей, Миль, как никому другому: под постоянным давлением чужих полей её Дар упражняется в самосдерживании и укрепляется, делая девочку всё сильнее и повышая общую сопротивляемость организма и личности… Накрутил, короче. Миль понимала, что всё правильно, но как же она устала всё время сдерживаться и сопротивляться…

Однако самое противное, что дед, как обычно, оказался полностью и бесповоротно прав! Трудно было не признать это: ведь теперь она спокойно могла находиться возле него! Ну… почти спокойно. Некоторые усилия прикладывать приходилось — но то были сущие пустяки по сравнению с тем, как её плющило рядом с ним прежде. Ныне Миль просто всегда знала, где Ксанд находится — близко или далеко, справа или слева, впереди или за спиной… В некоторых пределах, разумеется. Это было даже удобно, когда хотелось, например, залезть туда, куда запрещали, либо спрятаться так, чтобы точно не нашли! Более того, прятаться приходилось всё чаще: то ли пытаясь женить сына, то ли ещё почему, но Ксанд устраивал приёмы и балы столь часто, что Миль, приезжая домой на каникулы, непременно попадала на эти мероприятия, надоевшие вконец и воспринимавшиеся уже не праздниками, а только и именно как нудная обязаловка.

Скучая на таком приёме рядом с дядей — а иной раз, когда тот по делам отсутствовал, рядом с дедом — Миль в полной мере сочувствовала Юрию, прожившему в подобной атмосфере двенадцать лет. Хорошо ещё, что, учитывая неразговорчивость наследницы Владаров и её нежный возраст, Миль не заставляли развлекать гостей, как то полагалось хозяйке. Но всю официальную часть и начало танцев приходилось высиживать на видном месте, демонстрируя хорошие манеры и правильную осанку.

В последнее время программы праздников сильно изменились, на них стали привозить детей и подростков, и у Миль осталось меньше поводов отказаться от приглашения на танец или участия в играх. Появились новые лица — кланы Аххар и Грай не преминули припомнить Владару обещанное приглашение, и Миль, встречая гостей, поёживалась под откровенно изучающими взглядами родственников, улыбалась, кивала, прямо-таки по ходу дела ощущая, как стремительно нарастает, твердея, её защитная скорлупа, отражая вольные и невольные атаки родственных чувств…

Так что каждый такой «праздник» становился очередным тренингом по выживанию среди своих. И ученицей Миль была хорошей. Настолько, что порой дядя и дед не могли найти её вовсе — и бал проходил-таки без неё. Потом, разумеется, следовал неприятный разговор с неприятными последствиями… но, стоило в доме запахнуть торжеством — и, улучив момент, наследница надёжно растворялась в путанице залов, переходов и гостевых покоев… И даже старший Хозяин Дома со всем своим приоритетом приказов не мог её отыскать — Миль удалось наладить с Домом какие-то свои отношения, и тот, не отказывая Хозяину в подчинении, всё-таки не выдавал ему девчонку.

Юрий, будучи немножко в курсе этих её отношений, тоже не сдавал племянницу отцу, поэтому, если Ксанду было необходимо заполучить внучку на приём, он принимал меры заранее: запиской, через зеркало, через персонал — либо вызывал её к себе и оповещал, что такого-то во столько-то ей надлежит быть дома в качестве хозяйки бала… и всё, после этого Миль уже не смела заявить, что её не предупреждали. Подвести деда, банально его обманув, Миль не могла, и, таким образом, на большинстве мероприятий присутствовать ей всё же пришлось.

И вот семестр окончен. Ученики разъезжаются по домам. Устроившись на заднем сиденьи дедовой машины, Миль откинулась на спинку и приготовилась к небольшому, но неприятному путешествию — любая поездка по-прежнему вызывала тошноту — и тут водитель обернулся и протянул ей конверт. О-о… опять?! Это то, что я думаю?!

Услышав её стон, водитель улыбнулся и сказал, не оборачиваясь:

— Ваш дед просил уведомить вас, госпожа хиз-Владар, что бал состоится завтра в семь вечера.

Миль затолкала конверт в карман, непочтительно смяв его. Отвертеться не выйдет.

Прочесть придётся, конечно, но, раз устное уведомление получено, то можно сделать это и потом, а во время езды читать вредно — и усиливает тошноту. Проверено.

Водитель плавненько притормозил у парадного, вышел, собираясь помочь Миль покинуть салон, однако не успел — дверцу распахнул Юрий. Подав руку, дядя извлёк племянницу на свежий воздух, чмокнул в бледную щечку и повёл в дом, сообщив по пути, что намечается очередное увеселение и чтобы она не вздумала оное пропустить:

— Не горюй, веселиться будем, на этот раз, вместе — отец и меня предупредил, причём, за две недели. А сегодня утром напомнил ещё раз — и обязал проследить, чтобы тебя не угораздило потеряться перед праздником. Там тебе прислали кое-что на выбор, займись…

Да, похоже, дед настроен серьёзно — три извещения подряд… И — Миль присвистнула, входя в свои покои — он действительно чем-то озабочен: гостиная напоминала филиал модного салона и ювелирного магазина одновременно.

Едва успев снять лицейское облачение, Миль услышала стук в дверь и, набросив халатик, поспешила открыть. За дверью обнаружился незнакомый вед, полноватый, пожилой и доброжелательный, в неброском и неновом, но очень хорошо пошитом светлом летнем костюме, туфлях в тон, и обременённый небольшим саквояжем. Сверкнув наметившейся лысинкой, мужчина поклонился и представился:

— Нефёдов, Павел Дмитриевич, портной. Ваш дедушка, барышня, просил меня заглянуть к вам и помочь подготовить наряд к завтрашнему вечеру. Вы уже определились с платьем?

«Нет», — развела руками Миль. Когда бы она успела.

— Так, барышня, вы мне только укажите, какая ткань вам понравилась и какой фасон предпочитаете, а я уж не задержу вас надолго…

Зачем деду понадобилось озабочиваться новым нарядом — их и так полно в гардеробе…

Но ткани были предоставлены — и ткани отличные… просто глаза разбегаются.

Портной понимающе улыбнулся:

— Позвольте вам помочь? — Миль кивнула, и он, отставив в сторонку саквояж, соединил перед собой ладони и попросил: — Будьте любезны повернуться… ещё разок… Так-с, ну, оч-чень хорошо. Предпочитаете лёгкие ткани? Во-от этот цвет, я думаю. А? — он откинул в сторону край ткани с рулона, приложил его к плечу Миль и продолжил ворковать: — Да, несомненно, глазки сразу заиграют, и ваши чудные волосы будут так замечательно оттенены… Как вам, нравится? Вырез при вашей шейке сделаем вот такой формы… И к этому цвету — вон то колье. Или хотите кулончик? Ушки у вас не проколоты? Жаль, жаль… Что ж… Причёску украсим этой диадемкой… И тогда на платье — вот это шитьё…

Миль покорно поворачивалась влево и вправо, поднимала и опускала руки, кивала и отказывалась… И даже не заметила, как на манекене возник набросок длинного, в пол, бального платья, обрёл форму… блеск… В какой-то момент портной махнул рукой, отпуская её, и сел за машинку. Осторожно попятившись, Миль скрылась в спальне, оттуда перебралась в ванную… потом к туалетному столику… Где-то между сушкой волос и расчёсыванием она уловила присутствие деда, а когда выглянула в гостиную, то Павел Дмитриевич как раз складывал свой инструмент в саквояж, рядом стоял одетый по-домашнему Ксанд и душевно благодарил его.

Портной довольно улыбался и благосклонно кивал. Платье висело на манекене… Миль ахнула. Это было действительно Бальное Платье… И ведь сшитое практически без примерок! Миль откуда-то знала, что оно придётся ей впору, никакие перекосы и дефекты просто невозможны!

Мужчины обернулись.

— А вот и барышня! — Павел Дмитриевич опять сложил ладони вместе. — Что ж, желаете примерить?

Надпись проплыла между ним и «барышней»:

" Очень желаю — но боюсь примять или испачкать. Что-то мне подсказывает, что этот шедевр нет нужды примерять — его следует сразу надевать и отправляться на бал. Спасибо! Вы кудесник!»

Портной прочёл — и расцвёл, лысинка при поклоне засияла ярче:

— Радость клиентки — лучшая благодарность мастеру! А теперь позвольте откланяться.

— Жду вас на бал, Павел Дмитриевич.

Закрыв за ним дверь, Ксанд, заложив руки за спину, обошёл манекен с платьем, повернулся к внучке и осведомился:

— Ну-с? А меня поблагодарят? Или не угодил?

Показалось или в его голосе тень вины? Миль насторожилась.

Пожала плечами и ответила, высветив надпись на зеркале:

" Спасибо. И за прекрасное платье. И за целых три приглашения на бал», — не утерпела, чтобы не съехидничать.

— Всего три? — удивился Ксанд. — Я вообще-то просил передать его каждого, кто тебя встретит. Письменного ты, надо думать, не прочла?

Миль развела ладошками, растягивая между ними ответ:

" А надо было?»

Ксанд повёл рукой в сторону кресел:

— Давай присядем. Я отлично знаю, девочка, что ты не любишь балы, но я просто вынужден обеспечивать твоё присутствие на них. Если ты ещё не догадалась, то поясню, почему: все кланы, заинтересованные в том, чтобы ты принадлежала им, расценивают тебя как возможную невесту и надеются, что ты выберешь кого-то из их сыновей — это только одна из причин. Вторая — твои родные хотят видеть, что ты живёшь в подходящих условиях, которые я и стараюсь тебе обеспечивать. И они очень надеются, что рано или поздно я не сумею этого сделать.

«Ну, до сих пор ты неплохо справлялся, не так ли?» — когда Миль не озорничала, слова появлялись прямо перед собеседником.

Ксанд улыбнулся, изобразил полупоклон:

— Благодарю. Надеюсь, это так.

" А я надеюсь, что всё так и останется.»

— Кланы Аххар и Грай не раз настаивали, чтобы ты пожила у них на каникулах.

Миль подскочила в кресле:

" Никуда не хочу! — строчки прямо-таки пламенели. — Я что — мячик, перекидывать меня туда-сюда?! Только-только всё как-то утряслось.»

Лицо её вдруг скривилось:

" Я с дядей хочу… ну сколько можно…» — надпись дёргалась, мигала.

Ксанд успокаивающе поднял руки:

— Тихо, девочка, тихо. Я так и объяснил — и целители меня поддержали. Я напомнил твоим родственникам, что обещал не препятствовать им навещать тебя или приглашать погостить. От приглашений ты, как я понимаю, отказываешься? Ну вот, а навещать тебя они могут сколько угодно… что они и делают.

Миль покачала головой:

" Надо было сразу мне всё объяснить, Ксанд. Я бы не стала…»

Она смешалась, не зная, как продолжить.

— Не стала бы отлынивать от встреч с любящими родственниками? — с улыбкой подсказал Ксанд. — Забудь. Договоримся, что отныне ты этого делать не станешь — и всё.

" Не стану», — мрачно пообещала Миль.

— Вот и зам-ме-чат-тельно… — задумчиво протянул Ксанд, глядя на новое платье, покусал губу…

Миль склонила голову набок — определённо это было ещё не всё.

Почувствовав, что за ним наблюдают, Ксанд поднял взгляд на девочку и несколько

секунд смотрел ей в глаза, что-то обдумывая. Наконец решился:

— Ты помнишь, что у тебя ещё один дед?

Миль кивнула.

— С тех пор, как ты появилась в этом городе и попала в поле моего зрения, я чувствую, что к тебе проявляет интерес кто-то ещё. Но этот «кто-то» хорошо прятался от моего внимания. Очень хорошо, должен признать. Я думал, что… после… смерти Марийсы… он от тебя отстанет, но этого не произошло. Скажи, ты ничего такого не замечала, живя с

бабушкой?

Миль качнула головой вбок.

«Только твоё внимание».

Ксанд улыбнулся:

— Моё? Это вряд ли. Я не приближался к вам до той встречи на выставке. Ни лично, ни опосредованно.

Брови у Миль поползли вверх, на лице отразилось недоверие.

— Могу поклясться, Миль.

Она уже знала, что он может это сделать — и клятве придётся поверить, так как его клятва не оставит ему возможности солгать и остаться невредимым. Это вам не «честное пионерское».

Значит, не врёт. Он вообще не унизился бы до вранья, это уж она так, от растерянности… Но ведь были же те, в тёмных одеждах, были и чёрные щупальца намерений, и следящие заклинания, как становится ясно теперь.

«А бабушка думала, что это ты… твои посланцы и слежка… Давно, ещё когда я маленькая заболела, бредила… приходили и спрашивали. Бабушка их прогоняла, они возвращались и опять спрашивали о чём-то, непонятно.»

— Вот уроды! — Ксанд пристукнул кулаком по подлокотнику. — Ты ответила?!

«Нет. Я же не могла.»

— А они об этом не знали, — констатировал он. — Я натыкался на остатки их заклинаний… время от времени… И Мари, я чуял, нервничала…

" А если не ты — то кто это был?»

Ксанд медленно поднял на неё взгляд.

Миль вдруг поняла и прикрыла рот ладонью. Ксанд подтвердил:

— Твой дед. Горигор-хиз-Грай.

Миль долго «молчала», потом спросила:

" А зачем он это делал?»

— Делает, — поправил Ксанд. — Его интерес не стал меньше. Более того — он запросил Визу на посещение своей внучки. Я желал бы ему отказать. Но я ведь дал слово. Короче, завтра он приезжает. Я хотел, чтобы ты была в курсе.

Миль кивнула:

«Спасибо. Но ты не ответил — зачем он это делает? Он может забрать меня?»

Ксанд приподнял бровь:

— Мог бы. Если бы не было других прямых родственников.

«Тебя и Юрия?» — уточнила Миль.

— Юрия. Я лишь его отец. Юридически я могу быть твоим опекуном. Но Юрик — твой родной дядя по крови. А Гор — отец твоей матери и после Юрки тебе ближе всех.

Миль поёжилась:

" Как-то не хочется это признавать. И ты опять не ответил.»

— Почему же не ответить… Выявив, кто так настойчиво тобой интересуется, я, в свою очередь, навёл справки о Горигоре. И выяснилась одна любопытная вещь… — Ксанд улыбнулся криво и невесело и взглянул на девочку. — Как тебе известно, он женат. И дети у него есть. Но все его дети от того брака — нормальны. А он, хотя и пришёл со стороны, претендует ни много ни мало — на пост Главы Клана. И вот, чтобы подтвердить, что не его вина в рождении бездарных детей, и сменить жену, ему нужен хотя бы один одарённый потомок, каковым ты и являешься.

«Похоже, Бог-то всё-таки есть,» — не удержалась от замечания Миль.

Ксанд, прочтя, хмыкнул. Поднялся:

— Ну, если тебя это утешает, можешь позлорадствовать.

Он уже взялся за дверную ручку, но полотно двери пересекла надпись:

" А могу я вообще отказаться выходить замуж — чтобы отстали?»

— Можешь, — ответил Ксанд. — Когда вырастешь. Или можешь выйти замуж формально — уже сейчас. Тогда все заботы о тебе лягут на твоего мужа или его родню, если он окажется слишком молод. А фактически станешь женой по достижении совершеннолетия — либо разведёшься. Но там уже есть другие нюансы…

У Миль голова пошла кругом.

" Чего-чего? — возмутилась она… и тут же сдержалась. Ксанд ведь не из прихоти это говорит. — И что, больше никакого выхода у меня нет?»

Ксанд постоял, посмотрел на неё с сочувствием.

— Не надо так расстраиваться, внучка. Я ведь пока жив и твоими заботами здоров, не так ли? А со мной справиться им будет, смею надеяться, совсем непросто. Ужинать придёшь?

Миль пожала плечами. В момент угнетённого настроения аппетит у неё обычно пропадал напрочь…

— И что — ты вот так запросто позволишь ему влиять на тебя? Он ещё не приехал, а ты уже есть не можешь?

…а вот от злости — напротив, разыгрывался.

— Значит, придёшь, — правильно понял её гримасу Ксанд. — Вот и хорошо.

Ужин прошёл невесело, каждый молча ковырялся в своей тарелке. Миль оценила старания деда накормить её: они ужинали по-семейному, в малой столовой, за небольшим столом, сидя напротив друг друга и самостоятельно управляясь с блюдами — Ксанд действительно делал всё, чтобы девочка чувствовала себя комфортно, а та не любила церемонных трапезных и присутствия прислуги.

Да, дом всегда был полон народу. Издержки высокого положения, как объяснил Ксанд. Поначалу его это тоже напрягало… Только было это о-о-чень давно, пятьдесят девять лет тому. Теперь желание людей служить ему и его семье он принимал как должное. Тем более, что желание это было искренним и добровольным, люди даже конкурировали за такую возможность…

Так что Миль, раз уж пришла, ела как следует.

Степенно стучали большие напольные часы, слегка позвякивали приборы, издалека, со стороны кухни, слышались приглушённые расстоянием голоса и смех людей: Клан готовился к предстоящему балу.

Но Миль, похоже, ничего не слышала; сидя с отсутствующим видом, она механически поглощала пищу, вряд ли замечая, что ест, смотрела куда-то в сторону, и в глазах её мелькало порою оч-чень нехорошее выражение… В сочетании с прикушенной вилкой это смотрелось довольно зловеще.

Юрий выглядел ненамного веселее. И почти ничего не ел — ведь он ничего не обещал отцу.

Ксанд смотрел на них весь вечер, потом сказал:

— Глядя на вас, можно подумать, ребятки, что завтра вам предстоит не бал, а порка на площади.

— Ты не далёк от истины, отец, — отозвался Юрий. — Опять толпы озабоченных девиц с голодным блеском в глазах… Я всё время опасаюсь, что кто-нибудь из них меня покусает.

— Я бы сам тебя покусал! …Если бы это помогло.

— Отец, я видел всех возможных невест. Если бы кто-то мне приглянулся, ты бы узнал об этом первым. Может, уже хватит выставлять меня на всеобщее обозрение, как товар на витрину?

— На меня давят Старейшины родов.

— Сочувствую. Мы ведь это не раз обсуждали, отец. При всём моём к тебе уважении — я не женюсь ни на одной из их самочек. Меня не тянет даже просто их обрюхатить. Ты знаешь, что с прошлого бала я запираюсь, входя в свои покои? — Он хохотнул. — Ночью ко мне кто-то ломился, представляешь? Завтра я намерен запереть свою дверь, уходя на бал. Во избежание чьих-то нездоровых фантазий. Не только ключом, но и заклинанием. Если кто-нибудь пострадает — я предупреждал.

Ксанд усмехнулся и качнул головой:

— У меня уже спрашивали, не предпочитаешь ли ты мальчиков.

— Серьёзно?

— Увы.

Оба рассмеялись. Тема действительно обсуждалась не раз.

— Пусть спросят у меня лично. Я всегда готов дать пояснения.

Ксанд небрежно взмахнул рукой:

— Не вызывать же мне его не дуэль. Но на завтрашнем балу не будет того, кто спросил, как и никого из его рода.

— Спасибо, воздух будет свежее.

" Вряд ли, если приедет Горигор-хиз-Грай».

Чёрная, как сажа, надпись повисла над столом.

Юрий присвистнул и вопрошающе взглянул на отца. Тот кивнул, разведя руками:

— Я как раз собирался рассказать тебе.

Юрий посерьёзнел.

— Усилим охрану?

— Не более, чем всегда.

— Ты ему так веришь?

— Не более, чем всегда. Он ничего не сможет — с миссией по Визе.

Миль понимающе кивнула: на уроках Права они проходили, что Виза — это круто, почти так же, как клятва, оформляется с использованием крови, предоставленной получателем добровольно. Гость с Визой должен быть очень осторожен в поступках и намерениях, а хозяева — в выражении недоверия гостю: Виза, как всякое охранное заклятие, активизируется при любом намёке на опасность оберегаемому и способна остановить злодея в очень краткий миг. Именно остановить, а не просто убить, потому что навредить можно как действием, так и бездействием, а также собственной смертью… А вот после разрешения ситуации в пользу хозяина гостя с полным основанием дозволялось и убить, что Виза, при необходимости, проделывала безупречно.

Юрий слегка расслабился и проворчал:

— Надеюсь, он составил завещание…

— А я надеюсь, что до этого не дойдёт. Нашему роду ни к чему война накануне Игры. И вообще — ни к чему. Ну, птенчики, доброй ночи.

Юрий, несмотря на возраст, не упускал возможности проявить нежность к отцу — наклонился и поцеловал, пусть и на ходу. Миль отделалась книксеном. Ну не могла она без крайних причин приближаться к деду.

А Ксанд засиделся в задумчивости. И только деликатное покашливание за спиной

вернуло его к реальности.

— Можно убирать?

— Да, Саша, спасибо, — Ксанд встал, бросил на стол салфетку.

— Рад служить своему роду, Ксанд.

Оба раскланялись с искренней симпатией. В столовой зазвенела убираемая посуда — и слегка зазвенел от бытовых заклинаний воздух. Но ещё долго после того, как люди разошлись по комнатам, и в доме всё стихло, в кабинете Владара горел свет.

Потушив везде свет, Миль улеглась в постель и долго ворочалась, честно стараясь ни о чём не думать. В свете последних новостей это было непросто, но, наверное, в конце концов удалось, потому что всё тело сковала тяжёлая неподвижность — ни рукой шевельнуть, ни ногой… Глаза, однако, не смыкались… Или это уже снилось — темнота в спальне стала заметно гуще, особенно по углам, в ней мерещилось… или действительно наблюдалось нехорошее шевеление.

Миль вытаращила глаза: шевеление стало сползаться в центр, формируясь в куцую и мохнатую человекоподобную фигуру, там, где должна быть голова, вспыхнули два ярко светящихся глаза, фигура бесшумно приблизилась, гоня перед собой волну страха, сдавившего грудь, заморозившего губы… Страх был таков, что мог остановить испуганно замершее сердце…

…Если бы не впечатление чего-то очень знакомого. Губы он ей сковал, надо же — усмехнулась Миль и ехидно подумала:

" А железякой если по лбу? — и мстительно добавила: — Холодной. "

Мохнатый ужастик растерянно остановился, страх отступил и пропал вовсе. Прошла и скованность.

— Чего сразу железякой-то… — обиженно проворчал утробный, глухой голос. — Не по правилам это…

" А пугать по правилам? Зачем такой ужас нагнал? Сердце же чуть не остановилось.»

— А вот это — по правилам, — сердито пробурчал голос. И осторожно спросил: — Правда что ли — напугал?

" Ещё как! А померла бы если? "

Светящиеся глаза мигнули и сощурились. Голос довольно смягчился:

— Эт да, могло быть… Ну, давай спрашивай.

«Чего спрашивать?»

— Чего-чего… — опять осерчал голос из глубин мохнатой кучи. — Как положено: к худу иль к добру. Ещё учить тебя?!

" А чего спрашивать-то… — вздохнула Миль. — Сама знаю, что ничего хорошего завтра меня не ждёт… И вообще не ждёт. Ой, судьбинушка, доля горькая, сиротская… Всяк обидеть норовит… Даже ты вон… "

Тот засопел, закряхтел. Мигнул глазищами. Проскрипел виновато:

— А я что… я ничего…

" Ну да — работа такая. " Миль улыбнулась в подушку.

— Ага! — обрадовался мохнатый. — Понимаешь ведь! "

" Понимаю, — опять вздохнула Миль. — Я-то всё понимаю. Помочь не поможешь, а вот как напугать бедного ребёнка — это пожалуйста. А я чуть не описалась.»

— Да я что ж, — вконец смутился собеседник. — Чем же я-то помогу… Раз ты и сама всё знаешь.

" А ты скажи мне то, чего я не знаю и сама бы не узнала.»

— Не положено! — посуровел мохнатый.

" Тогда чего припёрся?! — возмутилась Миль и запустила подушкой. — Проваливай! А то ходят тут всякие! Только спать не дают!»

Мохнатый аж подскочил на месте. В него отродясь подушкой не кидывались.

Девочка отвернулась к стене и плечики её завздрагивали под одеялом.

Мохнатый силуэт засопел, затоптался… И вдруг оказался на кровати, присевшим с краешку. Засопел громче…

— Слышь… — позвал он. Прокашлялся и повторил: — Слышь, хозяйка…

Миль затихла, вытерла лицо о подушку.

— Помочь я тебе не могу, конечно. Но раз ты спрашивать не стала… ладно. Скажу. А то ведь и правда — где тебе узнать… — Он помолчал, а когда заговорил, то совсем другим голосом, глубоким и ясным, в такт его словам по пространству пробегали, как круги по воде, отголоски: — Разное тебе выпадет — и не всё доброе, долог путь твой будет — да всё непрост, многих встретишь — а чаще одна будешь, бить-ломать тебя станет — да не сгубит, потеряешь многое — а найдёшь ещё больше, и чем больше будешь отдавать — тем больше получишь… А конца твоего я не вижу, уж прости, — ворчливо закончил он своим обычным, глухим голосом.

Миль, в начале его пророчества вжавшаяся в угол и обнявшая подушку, отлепилась от стены, выглянула из-за подушки и робко спросила:

" И… что мне с этим делать?»

— Что-что… не знаю, что… Что хочешь, то и делай!

Миль подумала.

" Вообще-то я на такой долгий прогноз не рассчитывала. Мне бы узнать, как с завтрашней проблемой разобраться.»

— Хех! — крякнул мохнатый. — Тоже мне проблема… — он помялся, но махнул лапой и продолжил: — Куда деваться, раз уже наболтал лишнего… Прямо я тебе ничего сказать не могу, понятно? Догадывайся сама! Значится, так, хозяйка: ты — прямая объявленная наследница своей бабки, и тебе принадлежит всё, что она тебе оставила.

" А чего тогда меня домой не пустили? Или об этом тебе тоже нельзя?»

— Это не будущее и не настоящее, об этом можно, — пробурчал мохнатый и заёрзал. — Чего ж я тут-то ещё, а? Вроде ведь всё сказал уже… Стал быть, не всё… А не признал тебя дом потому, что не вступила ты ещё в наследство. Пока была внутри, он тебя терпел, а как вышла — свернулся и стал ждать…

" Чего ждать-то?»

— Когда в возраст войдёшь. Тогда в права и вступишь… — он длинно, облегчённо вздохнул и стал таять в темноте.

" Эй! А когда войду-то?» — торопливо бросила Миль ему вслед. Из темноты долетел затихающий утробный смешок:

— Уж не сомневайся — ты этого не пропустишь…

Против обыкновения, никто не разбудил её спозаранку, и завтрак Миль благополучно проспала. Зато выспалась. Полежала, блаженно жмурясь и сладко потягиваясь, попыталась вспомнить, что видела во сне. Вспоминалось что-то странное, тёмное и… смешное. Какое-то пророчество. А если то был не сон, то на полу должна быть одна из подушек.

Миль резко подскочила. Подушка лежала на полу у дальней стены, укоризненно светясь

в утреннем полумраке спальни бело-голубоватым сугробом. Если бы просто упала, лежала бы рядом с кроватью, а так…

А так это значит, что пророчество было истинным. И верхом легкомыслия будет его забыть. Что же такое сказал этот мохнатый…

Миль спрыгнула с кровати и, подбежав к столу, принялась искать бумагу, ручку… Плюнула и написала прямо на стене так, как умела только она: " Разное дано, да не всё доброе…» Или нет, не дано, а выпадет… Да, точно — выпадет.

" Путь будет долгим, да не простым.» Тут вроде всё правильно.

" Многих встречу, но чаще буду одна.» Что-то ещё…

" Многое потеряю, а ещё больше найду…или обрету?»

" Испытывать… нет. Бить-ломать станет — но не сломает.» Как-то не так… но пусть пока.

И последнее… нет, предпоследнее:

" Чем больше отдам… отдавать буду, тем больше получу.»

А вот теперь последнее:

" Конца твоего я не вижу», — так он сказал. Какого конца? Почему не увидел?

Она нашла-таки ручку и тетрадь, покрутила фразы так и этак, изгрызла колпачок ручки, но получила то, что слышала ночью. Стерев надпись со стены, вырвала листок и спрятала его в стол. Маловразумительно, с разбегу не осилить. Надо будет после как-нибудь поразгадывать.

Путаясь в длинном подоле ночной сорочки, выбрела на балкон, вдохнула сладкий — не надышишься — живительный, с голубой дымкой, прохладный воздух, полюбопытствовала, что за стук разносится поутру. Внизу был внутренний дворик с кучей кругляков — дров. Особняк имел и печи, и камины, которые топились время от времени, по желанию хозяев и гостей, для чего вдоль стен под навесами хранились дрова в поленнице. Миль иногда встречала на первом этаже хозяйственных големов, тупо тащивших куда-то охапки дров, но впервые видела, как эти дрова кто-то колет: внизу, на мощеном каменном дне двора, в крепких руках мелькал, тупо тукая, колун и летели прочь полешки. Какое-то время Миль с удовольствием наблюдала за работой полуодетых мужчин: первый ловко, с одного удара, разбивает дерево на поленья, второй их подхватывает и передаёт другому, тот — третьему… и последние в цепочке укладывают поленья в ровные, аккуратные рядки.

Вот тот, что махал колуном, установил очередную чурку на колоду, случайно взглянул наверх… И Миль узнала Ксанда. Он мельком кивнул ей и продолжил работу. Стоявший рядом — тот, что первым подбирал поленья, тоже глянул наверх и с улыбкой помахал ей рукой. Юрий. А вслед так или иначе приветствовала её и вся цепочка работавших. Миль помахала всем в ответ и ушла с балкона — чего светиться в одной тонюсенькой сорочке.

Но каков Ксанд! Восемь без малого десятков лет — и на тебе, если бы не знала, что так и есть, не поверила бы. Странно, что Юрий у него единственный ребёнок…

Стук топора ещё долго раздавался в утреннем воздухе, а потом вместо него со двора вдруг донеслись гитарные переборы и молодой мужской голос, изредка поддерживаемый взрывами хохота, запел — Миль узнала собственные строки, адаптированные под мужское исполнение:

Опять роскошествует синь

Над светом белым.

— Ах, не минуй, ах, не покинь —

Молю несмело…

А в небе мечется стрелок,

И тратит стрелы…

Хоть уголь дайте, хоть мелок,

Ведь худо дело:

Учили плохо паренька

Стрелять из лука,

И глаз подводит, и рука…

Иль просто — скука,

И он сорвался в эту даль —

И вот, порхает,

Он сам не знает, а туда ль

Он попадает…

Я забираюсь высоко —

И даже выше,

Машу с балконов, из окон,

Сигналю с крыши,

Все стрелы мимо, как назло —

И не задело,

И угля нет — не повезло —

И нету мела.

Я знаешь ли, стараюсь быть

Пушисто-белым,

Наследство древнее забыть

Оставить дело,

И пусть пылится помело

В углу прихожей —

Я всё отдам, чтоб повезло,

Чтоб стать хорошим…

Здесь воют ветры без конца…

Догнать — пол-дела.

Я отниму у сорванца

И лук, и стрелы.

А чтоб учился, я ему

Тунику — вздыблю

И образумлю по уму…

Точнее — всыплю.

Учись, как следует, стрелять,

Стрелок поганый!

А то уже устал я ждать

Заветной раны!

И вот когтями на груди —

Да тем, что было —

Мишень рисую — на, гляди!

Стреляй, мазила!

Но, если ты не попадёшь

В мишень ни разу —

То непременно обретёшь

Фингал под глазом…

Миль ревниво, но с удовольствием дослушала: а что, неплохо вышло. И мелодию кто-то ведь подобрал подходящую. Интересно только, как они этот текст добыли — Миль его только Юрке показывала, а потом куда-то дела да и забыла… А, так это он его, стало быть, и прибрал к рукам! Миль не стала сердиться: сама бы она эти стихи в люди не выпустила, сочтя посредственными, а теперь прислушивается — да вроде вполне, вполне… Может, это оттого, что они на хорошую музыку положены?

Со двора послышались аплодисменты и крики:

— Автора! Автора!

Миль осторожно выглянула — аплодисменты усилились. А когда стихли, Юрий поклонился:

— Я прощён?

Ладно уж, смущённо улыбнулась Миль, и послала ему воздушный поцелуй… В точности, как когда-то бабушке — алым лепестком поцелуйчик, кружась, спустился к земле и впечатался дядьке в щёку…

Дом сиял чистотой, любовался своими отражениями в многочисленных зеркалах и опрокидывался, отражаясь в зеркальных полах, как в озёрной глади. Переливались огоньками и позвякивали хрусталём люстры, мягкие драпировки и складчатые шторы таили что-то в своих недрах, напольные вазы гордились ароматными, в росинках, цветочными композициями, мебель замерла в ожидании гостей. Члены семьи и клана Владаров любили балы и ждали бала с нетерпеливым волнением — что и само по себе уже было праздником. Последние усилия, нюансы — дом затих в ожидании вечера.

" Бал, вообще-то, дело приятное, — признавалась себе Миль, рассеянно намазывая масло на булку. — Даже если народу много. Если бы удалось просто расслабиться и не думать о том, что тебя-то сюда поместили не развлекаться, а развлекать… Просто бы потанцевать, порадоваться… Это было бы весело. Может быть, когда-нибудь так и будет… Или не будет? Как там мне предсказано? …Выпадет разное, путь долгим будет, многих встречу, и ломать, и бить меня станет, и потеряю многое, и отдам много, и конца этому не видно. Ха.

Весело… Так что мне — какой-то бал!»

Рассуждая таким образом, она полагала, что спокойна… но, судя по тому, что свежайшая булка с замечательным маслом в рот, тем не менее, не полезла, это истине никак не соответствовало. И Миль призналась себе, что нервничает.

Прихлёбывая кофеёк, она оставила в покое булку. Надо разобраться, почему предстоящий визит ненавистного родственника так напрягает, иначе собраться и достойно его встретить не получится — проверено. Ну, не рада ему Миль, и не может быть рада. Так ведь Ксанд объяснил, что непосредственной опасности нет. Даже не согласись Гор на Визу, он всё равно ничем не мог ей навредить — бабулино заклятье за пределами Лицея работало по-прежнему. Да и не собирался Гор вредить своей единственной одарённой внучке, она ему нужна живой-здоровой и неповреждённой.

Кофе неожиданно встал поперёк горла. Миль отставила чашку.

Но ведь Юрке Гор тоже не сможет ничем нагадить?! Виза же на нём?!

Сейчас — на нём, ответила сама себе Миль. А после бала?!

В коридоре послышались знакомые голоса и в столовую вошли оба Владара, потные, весёлые и довольные. Миль не успела ни отвернуться, ни исправить выражение лица. Старший ни о чём не спросил — он только опустил на миг веки, и Миль убедилась, что догадка её правильна. А вот Юрий поднял брови и поинтересовался:

— Что, кто-то умер? Или кофе настолько невкусный?

Миль не смогла ничего ответить — выбежала из столовой и помчалась по нарядным покоям и коридорам… Остановилась она, только налетев на кого-то, и этот кто-то крепко обхватил её, прижимая к себе, и не отпустил, пока девочка не перестала дёргаться. Даже не глядя, Миль узнала, кто держит её. И поразилась, что не испытывает никакого дискомфорта от объятий Ксанда, а только совершенно нелогичное ощущение защищённости и надёжности.

— Я работаю над этим, Миль, — тихо сказал Ксанд. — Я всё время над этим работаю. Ты ведь не думаешь, что я отдам ему Юрку? Или тебя?!

Позже Миль разобралась, каким образом Ксанд сумел её остановить: она-то в панике летела, не разбирая дороги, наталкиваясь на людей и мебель, сворачивая, где придётся, не ведая, чего ей, собственно, нужно — а он, хорошо зная здание, просчитал, куда вынесет расстроенную девчонку бестолковое метание и, пройдя коротким путём, просто подождал её там и перехватил, пока она не набила себе совершенно лишние в свете предстоящего бала синяки и шишки. И почему она сбежала из столовой, он знал тоже куда лучше неё самой: девочка не вынесла осознания мнимой своей вины за возможную гибель дяди, являющегося единственной помехой, не позволяющей Гору стать опекуном внучки.

Успокаивая Миль, Ксанд не лгал, он действительно уже разрабатывал варианты насыщения волков при сохранении поголовья овец. Но варианты эти не могли устроить всех одинаково, чьи-то интересы страдали в любом случае. Убедить Гора отказаться от его намерения, скорее всего, не получится… но Ксанд попытается. Потому что альтернативой станут очень неприятные последствия, и, зная Гора, следовало опасаться за жизнь Юрия — теперь, практически уже стоя одной ногой на подножии трона, Гор не побоится испортить отношения с совсем неслабым союзом кланов соседнего города, который усилиями Ксанда много лет не воевал с себе подобными (Игры не в счёт — в них потери были минимальны). Может быть, Гор и не станет напрямую охотиться на младшего Владара, но на носу Игра… а там возможно всякое, вплоть до дуэли. А отказаться от участия Юрия не уговорить: это его первая Игра, он ждал её всю свою взрослую жизнь, готовился, он уже пропустил пару прошлых Игр — а следующая нескоро — и, кроме того, он не желал отказом позорить отца.

Ксанду было глубоко плевать на «позор» — за свои шестьдесят лет у власти он, если считал нужным, и не такие традиции нарушал, создавая тем самым новые правила и законы, тем более, что никто бы и не осудил отца единственного сына, но Юрий упёрся, заявляя, что «Владар не имеет права требовать от других соблюдения законов, если не следует им сам». И Ксанд уступил. Но теперь вставал вопрос свободы внучки. Что могло грозить ей при переезде в другой город, в чужой клан, под руку Горигора-хиз-Грая? Вряд ли что-то страшное… Кроме неизбежного брака с тем, кого укажет Гор. Что для её неуступчивой и своенравной натуры неприемлемо и чревато, но, надо думать, вряд ли фатально, хотя гарантии здесь Ксанд бы не давал. Уж наверное, даже при всей подлости своей натуры, дед не приневолит родную внучку к браку с неподходящим партнёром… Новый стресс от смены привычной среды она, несомненно, перенесёт благополучно. А вот чего она не сможет перенести — это насилия над её волеизъявлением и необходимости жить под одной крышей с человеком, погубившим её обожаемую бабулю…

Нет, сказал себе Ксанд, из этого точно ничего хорошего не выйдет — уж настолько-то он успел узнать свою двоюродную внучатую племянницу. Непременно сорвётся и учудит что-нибудь такое, что улаживать придётся всем кланом… или даже всем городом… Никакой закон ей, несовершеннолетней, не указ. И осуждать её он лично за это бы не стал.

Ой-ёй, говоря её же словами…

Удочерить её при таком количестве родственников тоже нереально.

Остался последний вариант: срочно условно выдать её замуж. Такой брак хорош тем, что позволяет девочке спокойно дожить до совершеннолетия, а там она, уже юридически дееспособная, сможет сама распорядиться своей свободой. В женихах у неё недостатка нет, даже при некоторых дефектах здоровья отбоя не будет от предложений — Ксанд Владар просто не сообщал внучке, что на повестке каждого Совета ему первым пунктом приходится рассматривать и вежливо отклонять сразу по нескольку таковых: необычная её одарённость привлекает к ней внимание каждой семьи города и остаётся незамеченной, кажется, только самой потенциальной невестой…

Так вот о невесте… Владар тяжело вздохнул: первая пробная беседа на эту тему его не порадовала — Миль замуж не хотела категорически, и Ксанд ей сочувствовал всей душой. Да только другого выхода у девочки нет, и ей придётся всерьёз озаботиться выбором жениха. Не зря Совет обязал его, Ксанда, устраивать балы столь часто… И похоже, вовсе не случайно на них в последнее время собирается столько народу, что куда там яблоку упасть…

Ксанд хмыкнул. Ничего бы у Совета не вышло, если бы не присущая женщинам её рода жертвенность и верность своим любимым.

И уж в чём-в чём, а во внучкиной привязанности к себе и Юрию — особенно к Юрию — Ксанд не сомневался. Так что быть ей замужем — хоть и формально.

" Кто же тут сгодится нам в женихи?» — Ксанд вздохнул ещё раз и зашуршал длинным, свёрнутым в рулон, Списком Кандидатов.

Естественно, поставленная перед фактами, Миль разозлилась, перебила немало посуды и зеркал, подожгла кабинет Ксанда, в котором происходил разговор, но… в конце концов выдохлась и сдалась. Ксанд вызвал целителей, ремонтников и увёл внучку в свою гостиную.

— Ну вот, а мне говорили, что в пирокинезе ты не сильна, — говорил он, обрабатывая до прихода целителей несколько ссадин, полученных ею в процессе буйства. — А ты вон — весь кабинет мне разнесла.

Миль упорно дулась, смотрела в сторону, не отвечала и вообще всячески демонстрировала деду свою обиду и несогласие. Ксанд прекрасно понимал, что злится она не на него, и нахулиганила просто от бессилия и из чувства несправедливости. Да, всё это было очень несправедливо по отношению к ней. И Миль остро завидовала бабуле, не пожелавшей подчиняться правилам такой жизни — и сумевшей из них вырваться. А вот у неё, Миль, такой возможности уже не было. Или она, условно либо нет, выйдет замуж — или Юрий раньше либо позже окажется под ударом. Ещё можно было отправиться жить в клан Горигора-хиз-Грая — что называется, добровольно и с песней. Но и там её со временем обязательно выдадут замуж — Гору ведь нужно упрочивать связи и всё такое…

Ксанд оценил, как отчаянно внучка стискивает исцарапанные кулачки и зло щурит глаза, и подумал, что если раньше она Гора просто недолюбливала, то уж теперь, пожалуй, от души ненавидит. И, Бог свидетель, есть за что. Надо будет поплотнее за ней присматривать на балу. Во избежание. А не то Гору не удастся вернуться домой — объясняйся потом перед соседями…

А Миль и вправду обдумывала, как пришибить прямого предка по материнской линии. Визу, что ли, спровоцировать…

Ксанд укоризненно поцокал языком.

— Не вздумай, ясно? — предупредил он. — За его безопасность отвечаю лично я. Если он пострадает необоснованно — пострадаю и я. Увы! — кивнул он в ответ на её недоумевающий взгляд. — Твои намерения читаются по твоему лицу яснее, чем транспарант на первомайской демонстрации. Да! — обернулся он на деликатный стук в дверь — целители, наконец-то, явились. — Прошу вас, господа мои, займитесь делом — и чтобы к балу она была готова!

После чего повернулся к насупившейся девочке:

— А вы, сударыня, извольте пока ознакомиться вот с этим перечнем — авось и встретите знакомое имя, которое не вызовет у вас негативных эмоций. Или ты передумала?

В комнате стало очень тихо — и даже целители замерли в ожидании.

" Откажись, — требовали её инстинкты, — и будешь свободна.»

" Откажись! — мысленно молил Ксанд, — Чтобы замолчала моя совесть!»

Но Миль подняла взгляд и качнула головой: «Нет.»

И взялась за Список.

Список, да… Список был длинен, как перечень грехов старой девы и столь же скучен. Во всяком случае, сейчас Миль просто не могла на нём сосредоточиться, и Ксанд это понял.

— Хорошо, отложим это пока.

Лица у целителей вытянулись: они-то рассчитывали, что Миль примет решение сразу, и они будут первыми, кто узнает имя жениха.

— Ничего страшного, — сказал им Ксанд. — Главное — девочка, наконец, согласна, что уже прогресс. И вот об этом мы сможем объявить хоть на сегодняшнем балу, а Гор сможет хоть прямо сегодня начать кусать локти. Не так ли, девочка?

И он подмигнул двоюродной внучке, которая от этой мысли несколько повеселела.

Стараниями целителей она хорошела на глазах, ни синяков, ни царапин как не бывало. Дождавшись окончания сеанса, Ксанд было отпустил всех присутствующих, но вдруг произвёл в воздухе сложное движение кистями обеих рук и в спины уходящим донеслось:

— Одну минутку, друзья мои. Надеюсь, всем ясно, что распространяться о любых событиях, которым вы стали свидетелями в этих стенах, не следует? У моей внучки есть право передумать в любое время, и я бы не хотел иметь причины для гнева и наказания.

Тот из вас, кто не уверен в себе, может сейчас подойти сюда, и я избавлю его от ненужных воспоминаний быстро и безболезненно.

Целители переглянулись, поклонились и вышли. Память корректировать не придётся: наброшенное Ксандом заклятие Печати Молчания пусть и временное, но шутить с ним не стоило.

Миль с уважением покосилась на деда: на занятиях им уже рассказывали, какого уровня должен достичь тот, кто смеет оперировать чужой памятью. И какая энергия задействована в только что запущенном, несложном с виду, заклятии Молчания, Миль тоже представляла. Ксанд не скупился. И предупреждение сделано им не зря: Целители тоже народ не хилый, от некоторых заклятий легко могут избавиться самостоятельно и не дожидаясь окончания срока его действия. Правда, вряд ли они станут болтать после такого предупреждения. Может, и сами бы догадались не трепаться, но кто знает… Ксанд подстраховался. Он всегда просчитывал последствия на много ходов вперёд. Не зря он тогда лично явился на раздолбанную базу выручать внучку Марийсы, догадалась Миль, уж после его визита выживший персонал ничего интересного поведать никому не смог… Не пригодилась, похоже, Петру Даниловичу его везучесть…

— Как я сказал — ты можешь передумать в любой момент, пока я не объявлю на балу, что ты выходишь замуж.

Миль сжалась от неприятия этих слов. Как всё-таки неестественно в двенадцать лет думать о замужестве! Ксанд смотрел с сочувствием, но продолжил:

— Привыкай, Невеста.

Ух, как она дёрнулась! Подскочила, оскалив зубы, и несколько мгновений Ксанд даже думал, что она его ударит. Нет, обошлось, хотя он бы стерпел.

Зато тяжеленной створкой высокой двери хлопнула так, что откуда-то целое облако пыли взметнулось…

Пожалуй, эдак она и на бал не явится… Да нет, придёт. Помирать станет от злости, но притащится.

Ну, разумеется, она явилась. При полном параде, с причёской и украшениями. Вплыла в зал, опираясь на руку дяди, приветствовала деда, приветствовала собравшихся, устроилась в кресле и углубилась в Список… Если бы не выражение лица, с которым она это проделывала, то всё было бы прилично: не лицо, а застывшая маска, бледная от злости и решимости. В остальном праздничный вечер разворачивался по привычному сценарию. Тем более, что ожидаемая делегация запаздывала… Естественно, люди зашушукались.

За столом она не уделила ни малейшего внимания никому и ничему — только Списку. Убрав прибор, разложила свиток, и знай себе шуршала, вычёркивая позицию за позицией.

" И то, — подумал Ксанд, не поведя и бровью на такое вопиющее нарушение этикета. — Длинноват Список-то. Следовало мне самому его подсократить… Так что пусть. "

После ужина позволила отвести себя в бальный зал, где заняла своё место в одном из трёх кресел, полукругом стоящих на низеньком подиуме, и продолжила работать толстым красным карандашом, пристроив Список на подлокотнике. Непринуждённо распределившаяся перед креслами элегантная охрана деликатно пресекала все попытки приглашений на танец, и вскоре до народа дошло, что этим вечером Владары не танцуют… Ксанд время от времени давал девочке пояснения, она кивала и вычёркивала, вычёркивала, вычёркивала… Юрий, которого уже посвятили в суть дела, молча скучал рядом, время от времени поглаживая свою руку в перчатке: давно уже не беспокоившая, сегодня она отчего-то разболелась. Ему могло бы помочь единственное прикосновение племянницы, но та сидела по другую сторону, слева от отца, и они оба были очень заняты…

Даже члены Совета к подиуму допущены не были: Ксанд просто извинился и попросил его сегодня не беспокоить.

Люди поглядывали издали и развлекались, как могли. Танец следовал за танцем, иногда прерываясь для запланированных случайностей — выступлений приглашённых артистов, певцов, акробатов, фокусников… Выступали в этом последнем жанре и свои дарования, чьи навыки, возможно, и уступали по техничности профессионалам, но зато были не в пример натуральнее.

Редкий случай — наследники Владара в сборе и при официозе. И оба — крайне серьёзные. Разумеется, клан отлично знал, кого ожидают с визитом, и состояние младшей наследницы списывали на волнение от предстоящей встречи. Но вот этот её шелестящий Список — ставил народ в тупик.

Значит, никто не проболтался…

…Имея в виду развод, лучше удалить всех, кто может возразить — значит, в этом роду всех кандидатов, в этом — одни младенцы в женихах… даже смешно, но — через шесть лет им ещё будет не до жены, можно оставить… Ровесники тоже опасны, уже сейчас поглядывают с интересом, вон из Списка!.. А здесь совсем нехорошо — очень зрелые особи, с такими придётся спорить за свободу… нафиг вас, уважаемые!.. С каждым вычёркиванием Список незаметно уменьшался в объёме.

Миль так углубилась в прореживание имён, что не сразу обратила внимание на установившуюся в зале тишину. Только когда Ксанд неторопливо встал, приветствуя гостей, подняла голову: …

От дальних дверей через расступавшуюся толпу медленно шествовала группа людей. Одеты они были нарядно, как и большинство собравшихся в зале, но Миль отчего-то видела их в чёрном… Знакомом таком чёрном. Чернота клубилась вокруг них, обвивала их тела… она плескалась в их глазах, тянулась следом, пачкая полированные гладкие плиты… Лишь одно яркое пятно на груди каждого из них нарушало эту черноту: в такт сердцам на них пульсировала алая Виза… И с каждым её тактом чернота вспухала и опадала…

Ксанд испугался, что Миль потеряет сознание — так усилилась её бледность. За спиной девочки тотчас возникли сразу два Целителя. Миль на миг оглянулась на подошедших, а когда снова повернулась к делегатам, те уже выглядели обычно, никакой черноты не наблюдалось. И Визу видеть было никак нельзя: она вообще не имела материального воплощения, являясь лишь заклятием на крови. Люди как люди, только взгляды их былочень уж нехороши, насмешливы и откровенно презрительны.

Стоявшие поблизости хиз-Владары невольно пятились, встречаясь с гостями взглядом…

Ксанд деликатно кашлянул… И разом пропало наваждение. Отступившие смутились, глядели на гостей неприязненно, устыдившись и разозлившись.

Последовавшие поклоны напоминали состязание в воспитанности и изяществе…

Миль и не подумала встать. Не ответила на поклон. Сидела и глядела на Гора чуть исподлобья. О да, она сразу его узнала. Он мало изменился со своих семнадцати лет, только заматерел, окреп, налился силой. И стал ещё красивее — с неприязнью отметила Миль. Мужчина не должен быть столь хорош. Но теперь она лучше понимала свою бабушку… да и ту женщину, которая не отпустила от себя попавшего в плен Гора — тоже. Хотя на её, Миль, взгляд, Горигор красив не был. Вот не был, и всё тут! Его красота представляла собой лишь тонкий слой, из-под которого выпирала его неприглядная натура. И выпирала просто угрожающе.

Зато стало ясно, от кого Валентине, её матери, достался дар обаяния: несомненно, от Гора, причём, он своим даром пользуется тоже неосознанно. Большинство молодых дам уже почти влюблены в высокого гостя…

Гор смотрел только на девочку в кресле. Ксанд не вмешивался, не говоря уже обо всех прочих. Молчание затягивалось.

Да, Миль чувствовала родственную связь с Гором. Но не испытывала и тени того притяжения и доверия, которое сразу же, с первого мига связало её с бабушкой и с дядей.

Да Ксанд при первой их встрече — и тот имел больше шансов на взаимопонимание с её стороны! Гор явно пытался дотянуться до внучки напрямую, и даже Виза здесь бы не помешала, но… все попытки увядали, не встретив надлежащего ответа.

Миль с любопытством наблюдала, как быстро иссякает у Гора запас того добра, которым он прикрывал свою суть в надежде понравиться маленькой родственнице. Ничего подобного прежде ей видеть не приходилось. Оказывается, можно и вот так, как делает это Гор. Ай да лицемер. Ай да… Игрок! Вот какое слово подходило ему больше всего. Ему — а не Ксанду! Понимание этого принесло Миль ясность и облегчение: она успокоилась и перестала бояться. Почувствовала уверенность в себе и силу, такую силу, какой прежде не подозревала за собой.

И улыбнулась. Такой мудрой и всепроникающей улыбкой, что Гор понял: проиграл.

Во взгляде его мелькнула злоба. Он перестал притворяться. Но… На груди его опять полыхнуло алое пятно, и он сдержал все свои порывы. Да, владеть собой он умел, в этом ему отказать было нельзя. А вот свита Гора таким самообладанием похвастать не могла:

один из сопровождавших его молодых мужчин затрясся мелко, шагнул вперёд… и замер, схватив себя за грудь… Из-под пальцев его разливалось алое свечение.

Гор досадливо дёрнул уголком рта. Вежливо поклонился и тихо произнёс:

— Приношу извинения за несдержанность моего друга, господа Владары.

— Что вы, Горигор, — мягко ответил Ксанд, делая знак охране. — Мои соболезнования.

Застывшее тело подхватили под руки и быстро удалили из зала. Ещё один знак — и возле подиума появилось несколько кресел.

— Не присядете ли, господа? Нам ведь нужно кое-что обсудить?

— Да, благодарю.

Гости расположились в креслах, расставленных на некотором расстоянии от подиума, что не мешало, однако, вести беседу.

— Надеюсь, вы хорошо добрались? Позволите ли предложить вам что-нибудь — выпить, может быть, желаете перекусить?

Гор с кислой миной кивнул:

— Спасибо, Владар, не помешает. В горле что-то пересохло.

— Тут сегодня несколько душновато. Бал, знаете ли. Если желаете, помещение проветрят.

— Не стоит беспокоиться, мне вполне комфортно.

Возле каждого гостя незамедлительно возникли столики. Гор взял бокал, прочие гости к угощениям не притронулись. После неудачного дебюта свита Гора смотрела только в пол, а руки держала на коленях или сложенными на животе.

Миль наконец оставила свой Список в покое: ситуация перестала её тревожить, напротив — теперь ей было интересно и почти весело. Закинув ногу на ногу, она переплела пальцы рук и постаралась припомнить предсказание и подсказку ночного гостя. Решения у неё ещё не родилось, но кое-какие догадки и идеи уже забрезжили…

Ксанд посматривал на неё с некоторым удивлением и одобрением. Гор — тоже с удивлением и настороженностью. И только Юрий выглядел мрачным — мрачнее Гора.

— Как вы, наверное, уже поняли, Гор, это мои наследники: мой сын — Юрий, — Ксанд наклоном головы указал на сына, — и моя внучатая двоюродная племянница — Миль-хиз Аххар-хиз-Грай-хиз-Владар, — такой же кивок в сторону Миль.

Если Юрий чуть кивнул, изображая поклон, то Миль и этого не сделала. Игнорировав укоризненный взгляд Ксанда, она, покачивая носком атласной бальной туфельки, в упор разглядывала отца своей матери.

С ней что-то происходило, что-то, похожее на взрывную инициацию — внутри, требуя выхода, бродила и пузырилась сила… «Канал, — вспомнила Миль, — бабушка говорила, что теперь у меня есть канал… Нельзя позволить силе выплеснуться, а то беда…» Девочка принялась успокаивать себя, как учила бабуля: вдооох… выыыдоох… Вода — тяжёлая, холодная… Неожиданно вызываемый образ воды стремительно покрылся прочным сверкающим льдом — но под ним продолжал бурлить поток… Почувствовав волну тепла, покосилась вправо — встретила улыбку Ксанда, поняла: это его подсказка, его помощь.

Благодарно, одними глазами, улыбнулась, он в ответ тоже прикрыл на миг глаза.

А затем они оба обратили взгляды к гостям — и обнаружили, что их маленькая пантомима не осталась незамеченной. Гор смотрел с лютой злобой и завистью.

И Миль вновь ощутила, как где-то рядом крутится какая-то идея… Отвлекла неожиданная мысль: а что, если эту злобу — отнять? Не-е-ет… у этого, пожалуй, не отнимешь, а сам — не отдаст… Да и Виза может среагировать неадекватно…

Гость решил, что пора приступить к решению проблемы, ради которой он сюда и явился.

— Собственно, я приехал, чтобы пригласить вас, моя прелесть, влиться в мою семью, — обратился к девочке Гор.

Миль отрицательно покачала головой. Встала и, подойдя к дяде, обняла его сзади, положив голову ему на плечо. Юрий слегка обомлел: Миль впервые так поступила, вообще-то он всегда чувствовал её сдержанность в прикосновениях, — но расплылся в улыбке и накрыл ладонью её сцепленные замком руки. Миль, забирая его боль, поняла, почему он был так мрачен весь вечер, укорила себя за невнимательность… И — ухватила, наконец, ту самую ускользавшую идею! Отличную, замечательную идею! Вот только теперь надо было эту идею как-то воплотить…

Миль на минутку спрятала взгляд, даже зажмурилась, чтобы не выдать вспыхнувшую надежду блеском глаз.

А Ксанд тем временем объяснял Горигору, почему желание гостя на этот раз невыполнимо. Гор уже и так знал, что никто ему девочку не отдаст — ни по-хорошему, ни по-плохому — ни по-какому. Все доводы Владара можно было получить и по почте, но это если бы интерес к проблеме был невелик. А вот ежели решить проблему хотелось, то и делать это следовало лично, потому что на практике всегда возможны варианты, случайности, лазейки… Шансы возрастали, если рискнуть.

Очень вовремя устранилась Марийса… Будь она жива — шансов бы не было вообще. А так… лишь мальчишка-опекун… Непохоже, что он доставит слишком много хлопот.

Гор улыбнулся Юрию.

А Ксанд — это вообще другая кровь. Противник он серьёзный, но… Никаких прав на девчонку у него нет…

Гор улыбнулся и Ксанду.

Ксанд, от которого не укрылся ни один нюанс размышлений гостя, улыбнулся в ответ — мягко, почти нежно. На его взгляд, выбирая Гора в правители, соседи сильно ошиблись.

Но не зря говорят, что всякий народ имеет такого правителя, какого заслуживает… А жизнь, как обычно, сама всё поправит и расставит по местам…

Гор принялся рассказывать внучке о своей семье, доме, о клане, о городе, об их собственном местном Лицее… Это было даже интересно. Миль, делая вид, что слушает, медленно ходила меж кресел, рассматривая гостей. Лишь один отважился поднять голову и встретиться с ней взглядом — на миг, на большее его не хватило. Их ауры рассказали ей больше, чем хотели бы сами обладатели.

Такая хорошая идея… Если всё получится, Горигор больше никогда — в этом Миль была уверена — никогда не встанет у неё на пути. И замуж так скоропалительно выходить ей не придётся.

Она легко развернулась, чтобы вернуться на своё место… И замерла от резкой боли в животе. Это было так неожиданно, что она глухо вскрикнула. И застыла на месте, беспомощно ловя взгляды. Мужчины… одни мужчины вокруг.

Ксанд угрожающе воздвигся из кресла, но все Визы бездействовали. Гор, прервавшись на полуслове, вопросительно смотрел снизу вверх на ставшего вдруг очень страшным хозяина дома.

Первыми подоспели правильно оценившие ситуацию целители. Отпихнув охрану, сразу несколько их просочилось из толпы и, присоединившись к тем двоим, что уже находились

рядом с девочкой, полностью перекрыли доступ к ней. Ни дядя, ни сам Ксанд допущены не были.

Каждое движение причиняло ей острую боль, поэтому она не шевелилась. И полностью доверилась сильным тёплым рукам, осторожно уложившим её на что-то мягкое, укутавшим мало что не с головой… Потом её плавно понесли по знакомым коридорам и покоям, пока она не оказалась в своей постели, где её напоили чем-то и посоветовали уснуть… А чтобы она не нервничала напрасно, с ней оставили женщину-целительницу, удалив всех мужчин. Её доброе лицо и было тем последним, что Миль видела, засыпая…

Растерянным Ксанду и Юрию пришлось объяснять гостям и членам клана, что всё в порядке, причин для беспокойства нет. Бал продолжался. Гостям предложили либо присоединиться, либо отдохнуть с дороги — если, конечно, их дела здесь не закончены и они не хотят вернуться восвояси.

Гор, который далеко не был удовлетворён переговорами, решил, разумеется, остаться.

Его свита, напутствованная должным образом, растворилась среди танцующих, а сам он составил компанию старшему Владару — младший под шумок сумел улизнуть.

— Женщины… — ворчал Гор, посасывая через соломинку коктейль. — Вечно у них заморочки… Сколько живу — столько радуюсь, что я мужик…

Ксанд усмехнулся. В чём-в чём, а в этом вопросе он мог только присоединиться.

Само собой, Миль поняла, что случилось, ведь она снимала подобный приступ боли ещё в школе, у одноклассницы. Но у той боль была вовсе не такая… хотя точно в том же месте. А тут — …!!! Ничего подобного Миль просто не ожидала. И что — теперь так будет каждый месяц?! Плюс к тому болят её небольшие тугие грудки — их вообще не задень, всегда отвечают болью, особенно болезненны стали соски, пришлось заказать специальный бюстгальтер с резервом места, чтобы сосков вообще ничто не касалось, даже бельё.

Заметив, что девочка не спит, дежурившая целительница велела ей полежать неподвижно, а сама принялась водить над закутанным в одеяло худеньким тельцем обеими руками, словно ощупывая что-то в воздухе… Миль не возражала. Пусть сканирует.

Осмотр целительницу успокоил, и она разрешила пациентке встать. Против ожиданий, движения боли уже не причиняли. Неприятных ощущений вообще больше не было…

Целительница с довольной улыбкой проследила за сменой выражений на лице девочки:

— Ну как? Жалобы и пожелания есть?

" Да — чтобы этого кошмара больше никогда не было!» — от души возжелала Миль.

Женщина усмехнулась:

— Совсем избавить тебя от месячных, извини, нельзя, иначе ты не станешь женщиной, а будешь пустышкой. Но таких диких болей, как вчера, у тебя не будет отныне и впредь, это я гарантирую. Хорошо, кстати, что мы застали первые проявления — и тут же взяли их под контроль. Скажи-ка, а у твоей мамы всё было так же мучительно?

" Не знаю. Мне было всего четыре и я не обращала внимания на такие детали. Мама всегда выглядела… достойно.»

Целительница осознала невольную бестактность и принялась извиняться, но Миль прервала извинения взмахом руки. Напоминание о маминой смерти её совершенно не задело, лишь вызвало лёгкую тень печали на душе.

— Тогда пойдём со мной, я расскажу тебе немало интересного…

Лекция была короткой, но познавательной. Ничего не поделаешь, против природы не попрёшь… Слушая наставницу, Миль невольно посочувствовала обычным женщинам, у которых не было такой возможности свести свои неприятные эффекты в минимуму, как у вед. Да и средств гигиены, кроме примитивной марли с ватой, у советских женщин не было практически никаких… Любая веда в данной ситуации оказывалась в выигрыше — хотя бы в умении заставить своё тело управляться с процессом за пару-тройку дней, а то и менее. Миль этому ещё предстоит научиться. Но бал ей в этот раз придётся пропустить.

" Э, нет! Только не этот бал! " — как наставница ни спорила, а пришлось ей уступить.

— Ну, раз ты так любишь балы… — целительница развела руками. — Но не вздумай прыгать, бегать, и не больше одного-двух медленных — я подчёркиваю — танцев.

Миль усмехнулась. Это она-то — любительница балов. И пообещала вести себя смирно.

Целительница посмотрела с сомнением.

— Я всё-таки буду рядом! — предупредила она.

Да уж будьте, пожалуйста, поклонилась Миль. Мне и нужен-то всего один разговор.

Танцы были назначены, как обычно, на вечер. А делегации родичей ей пришлось принимать весь день. Первыми явились, разумеется, оба Владара — со Списком. Рукой Ксанда в нём были сделаны все возможные поправки и удаления, Миль оставалось только одобрить его работу. Стараясь выглядеть естественно заинтересованной, она пробежала глазами оставшиеся имена, где знакомых было — раз-два и обчёлся. Ксанд со своей обычной наблюдательностью ей не особенно поверил, но убедил себя, что это из-за недомогания у девочки такой вид, будто ей всё пофигу, напомнил, что она всё ещё может отказаться, и ушёл по делам.

Юрий же привычно протянул болевшую ладонь — Миль с жалостью приняла его боль. Показалось ли или действительно сегодня исцеление далось странно легко — просто влёт? Но повеселевший дядька завладел одной из подушек, взгромоздился на постель у Миль в ногах и до полудня вежливо отшивал делегатов вместо неё, (надо было видеть их огорошенные лица, когда они, рассчитывая на приватную беседу, обнаруживали такую подставу), развлекал племяшку песнями и анекдотами, а затем и вовсе объявил тихий час и запретил посещения до самого бала. И не ушёл, а так и остался лежать, прикрыв лицо ладонью в перчатке… Спал он или нет — Миль просто разглядывала его руку, прикидывала варианты и повороты развития событий и давала себе обещания, что уж с сегодняшнего бала кое-кто без подарка ни за что не уедет… И молила всех своих предков уговорить судьбу быть к ней снисходительной — хотя бы сегодня…

Часы пробили шесть. Юрий потянулся, сел, потёр лицо руками. В дверь постучали, а затем она приоткрылась и впустила знакомую целительницу.

— Вам, молодой человек, пора оставить нас. Если госпожа хиз-Владар не раздумала идти на бал — нет?… тогда надо бы встать, умыться, одеться и прочая, прочая, прочая…

Целительница, подталкивая в спину, выпроводила Юрия, и, прежде чем позволить девочке встать, внимательно её просканировала, не нашла причин отменить разрешение и принялась помогать и наставлять… Миль терпеливо слушала и кивала, опять соглашаясь не бегать, не прыгать, не делать резких движений… А когда настал черёд выбирать платье, остановила выбор на стареньком бархатном платьице — том самом, бабулиной работы: вдруг подумалось, что сегодня ей может понадобиться вся возможная поддержка, пусть и чисто моральная… Платье приятно скользнуло по коже и ласково облегло тело, прикрыв ноги до самых туфелек, блеснула на плече нашивка с исправно работающим золотым плетением. Миль довольно оглядела себя в зеркале и повернулась к целительнице.

Удивлённая целительница комментировать не стала — не её это было дело. С причёской Миль решила тоже не мудрить и просто заплела косу. Правда, ради праздника — чтобы Ксанд не краснел перед гостями — вплела в неё длинную нить мелкого жемчуга и уложила на затылке узлом. Как делала это бабушка…

Узел сразу утяжелил голову, движения приобрели плавность и величавость, осанка стала горделивой. Целительница довольно кивнула — в таком виде особо не поскачешь — открыла массивную дверь, пропуская девочку вперёд и пристроилась позади, то ли эскорт, то ли охрана…

Что ж, Миль не возражала. Всё равно кто-нибудь станет её опекать. Одной целительницей больше…

Брошенный небрежной рукой, забытый Список женихов сиротливо белел в тёмном углу под кроватью…

В зале вовсю танцевали, так что они вошли незаметно, Миль даже в кресле удалось возникнуть неожиданно: вот кресло пустовало, а вот оно уже занято — но только не для охраны, разумеется. Делегация Горигора во главе с ним самим располагалась сегодня несколько поодаль от подиума, ненавязчиво отделённого от толпы вроде бы ничем, кроме развлечений, и не занимающейся охраной. Делегаты даже танцевали и пользовались определённым успехом у дам клана Владаров… Горигор сидел в одиночестве и тянул что-то из бокала.

Ксанд, который как будто и глазом не повёл на кресло внучки, вдруг сказал негромко:

— Рад приветствовать. Как самочувствие?

Миль кивнула: «Спасибо, сносно.» О Списке он и не заикнулся, значит, времени у неё пока достаточно. Балы бывают длинными, не день и не два…

Ксанд кивнул в ответ. Юрий наклонился и со своего места сделал ей ручкой. Он блаженствовал, хотя бы потому, что ни одна молодая дама не смела приглашать его сегодня на танец — более того: они даже глазок ему не строили!

Однако долго так продолжаться не могло. Гор высосал достаточно, и скоро явно решится на какие-то действия… Вон глазами-то как прожигает…

Миль оставила кресло, подошла к дяде и сделала реверанс. Оркестр тотчас сменил ритм, зная, видимо, что быстрых танцев маленькая хиз-Владар сегодня не танцует.

Юрий не заставил себя упрашивать. Проходя мимо Ксанда, Миль послала ему долгий взгляд, тот понял правильно, насторожился. Незаметный знак охране, на который та никак, казалось, не отреагировала…

Целительница с недовольным лицом подошла поближе к Владару, но тот не соизволил обернуться — значит, следовало оставаться на месте.

Юные наследники Владара танцевали. И внимание зала понемногу сосредоточивалось только на них. Она — маленькая и хрупкая, слегка ещё угловатая, но в танце грациозная и уже женственная, он — высокий и по-мужски красивый и сильный (дамская половина присутствующих глаз не сводила), она — доверчиво полагающаяся на него, он — надёжный и заботливый… Оба — как два лепестка одного пламени, две стороны одной монеты, два крыла одной птицы, противоположности, дополняющие друг друга, как свет и тень, день и ночь… Брат и сестра…

Конечно, Гор не вытерпел.

— Разрешите, Юрий, пригласить вашу даму? — Гор не сомневался в результате, Миль по этикету не имела права ему отказывать. Но она ответила, вывесив надпись прямо перед Гором:

" Я не могу танцевать с тем, кому не доверяю. Да и бабушка моя этого бы не одобрила.»

И он купился! Потрогал висевшую в воздухе надпись, посмотрел с любопытством на свой палец и спросил:

— Ты не доверяешь своему родному деду, девочка? Я всё-таки твой родной дед.

" Бабушка считала вас мёртвым. Иначе получается, что вы её предали. Как же я могу доверять предавшему?»

Гор потемнел лицом и с угрозой проскрежетал:

— По крайней мере, меня она не проклинала, как того, кому ты доверяешь! — Что интересно, Виза на такое не среагировала.

Миль, всё ещё державшаяся за ладонь дяди — ту, что в перчатке, написала:

" Это давно уже только ожог, и он заживает! Юрий, покажи!»

Юрий, недоумевая, нехотя подчинился, расстегнул перчатку… и поражённо уставился на свою ладонь: ожог, и правда, затягивался на глазах. Люди вокруг придвинулись к нему, пытаясь рассмотреть, что там у него…

Гор вдруг шагнул вперёд и схватил младшего Владара за руку, вглядываясь в его ладонь: материнские проклятия просто так не проходят! А выполнить его условия — непросто, ой как непросто…

Миль улыбнулась уголком рта: у неё получилось! И даже насилия применять не пришлось.

А Гор тем временем заорал и затряс в воздухе кистью руки. Люди отшатнулись, свита, наоборот, кинулась к своему правителю, Визы на них предупреждающе затлели…

— Что это?! — орал Гор. — Что ты со мной сделала?!! Маленькая ведьма!!

Миль стояла неподвижно, а над ней, огромные и пламенеющие, развернулись буквы, в наступившей тишине бесплотный, но отчётливый женский голос (Владар вздрогнул и резко побелел) зачитывал их с мукой и словно бы доносясь издалека:

" Мильгаррад-хиз-Аххар-хиз-Грай-хиз-Владар, полноправная объявленная наследница своей бабки, Марийсы-хиз-Аххар-хиз-Грай-хиз-Владар, вступает в свои права, чтобы унаследовать по праву всё, завещанное ей с любовью. И сим заявляю, что Марийса ошиблась: её проклятие предназначено истинному предателю и сегодня оно его настигло! Ты, Горигор-хиз-Грай, предавший однажды и предающий вновь, отныне не сможешь забыть о своём предательстве, эти раны останутся у тебя на всю жизнь незаживающими до тех пор, пока ты не научишься благодарности, любви, добру, чести и верности. Проклятие наложено на тебя по праву и никто да не снимет его с тебя. С каждым твоим бесчестным поступком раны твои будут расти. Даже если ты отрубишь свою руку по плечо. Даже если ты от них погибнешь. Да будет так.»

Надпись пламенела в воздухе, огромные её буквы подавляли… Горигор взвыл, осознав масштаб постигшей его катастрофы.

Юрий подал ему свою старую перчатку:

— Подарить? На первое время сгодится.

Но Гор подарка не принял, швырнул перчатку в лицо Юрию — и промазал: тот легко, с улыбкой, увернулся.

А Миль быстро нагнулась, подняла и крепко сжала, комкая: нельзя быть таким беспечным и разбрасываться материалом. Как раз перед каникулами они проходили наведение порчи… В её руках перчатка зашевелилась, распадаясь на кусочки… которые Миль бросила прямо на пол — и отряхнула руки, наблюдая, как пол принимает в себя остатки: Дом окончательно признал её как Хозяйку.

Гор тоже пронаблюдал это и прошипел, пока ему перевязывали ладонь:

— Ведьма!

Миль в ответ мило улыбнулась, сделала ему книксен и, повернувшись спиной, покинула зал.

Она больше не собиралась спорить с судьбой. Ведьма так ведьма.

…В её спальне, где-то под кроватью, рассыпался пылью злосчастный Список…

13 октября 2011года.

Вне игры

Сквозь путаницу дней ломлюсь вперёд упрямо,

но, чуя за спиной родимое тепло,

миную на пути все рытвины и ямы:

открыта дверь моя — и мне идти светло.

Казалось — я всегда смогу туда вернуться,

но, словно книжный том, сквозняк захлопнул дверь.

И я совсем одна. И страшно обернуться.

И холодно спине: я крайняя теперь.

Как ёжится душа — испуганный подросток!

Сбивая ноги в кровь, я убегаю в ночь… —

Но выпадаю вновь на тот же перекрёсток:

пора уже решать, и некому помочь.

Да, этот выбор — мой, плохой или хороший.

Ну, хочешь — кости брось… А в спину мне сквозит:

— Не бойся, я с тобой. Уж я тебя — не брошу…

Чего ты так дрожишь? — Используй реквизит.

Всё зная наперёд — какой же это выбор…

Да хоть глаза закрой — а всё предрешено:

зелёные глаза. Наследственности глыба.

Родимое клеймо — родимое пятно…

Мне станет скоро мил нарядец твой неброский.

Я молча соглашусь: а может, повезло?

…И чёрное крыло уютно, по-отцовски,

укутало меня. И стало так тепло…

Завалившись на кровать, Юрий бренчал на гитаре. Нет, ноги он, конечно, свесил, чтобы не пачкать постель. Стало быть, как он считал, криминала никакого — ну, примнёт он немного покрывало, подумаешь. Ну и что? На то и кровать, чтобы человеку было удобно жить, как ему хочется. Почему в своём доме надо вести себя как-то так, а не иначе?

Но Миль, застав его на «лежбище», непременно начинала «ворчать» и швыряться разными предметами, не всегда мягкими. Поэтому Юрий предпочитал не нарываться. Тем более, что он прекрасно понимал, что причиной её плохому настроению вовсе не примятая постель, которую Дом непременно поправит, стоит с неё встать. Девочка переживает за него, непутёвого своего дядьку. Завтра Игра, отговоры ни к чему не привели, убеждения не подействовали. Вот и снимает племянница стресс, как умеет. И это ещё она по-божески буйствует, в руках себя держит…

Ладно бы это первая его Игра, так ведь нет же. Но девчонка нервничает… И Юрий её, в общем-то, даже понимает. Слишком много девочка потеряла за свои неполные семнадцать годочков. Слишком многих, если точнее… Только и остались — он, Юрий, да его отец, девочке — двоюродный, почти родной, дед.

Не считать же роднёй Горигора… Проклятого Грая, как зовут его за глаза собственные подданные…

Да, как ни странно, Гор получил-таки трон. Одарённая наследница у него имелась, пусть и не под его опекой — и свидетели тому были. Люди мотивировали свой выбор тем, что Проклятый по определению не сможет быть подлецом и они, таким образом, получат лучшего правителя в истории… Как хохотал Ксанд, узрев в зеркале лицо Горигора, узнавшего результат выборов! На недоумение внучки и сына он ответил:

— Даже самый лучший и честнейший правитель оказывается время от времени перед дилеммой: совершить то, чего требует его совесть или то, чего требует благо подданных, — и, покосившись на Миль, добавил: — Если Гор не совсем дурак, он откажется от трона.

И все трое внимательно следили за тем, как мнётся на глазах сотен людей Горигор-хиз-Грай, разрываясь между жаждой власти и желанием жить. Какое-то время Ксанд даже думал, что ошибся, что Гор устоит перед соблазном и не переоценит своих сил и способностей… Но Ксанд слишком редко ошибался в таких вопросах.

— Стало быть, — констатировал он, наблюдая коронацию, — ты у нас теперь практически Мёртвый Грай… Или Жадный Грай… Или Глупый Грай — что было бы точнее всего…

В том, что каждый из этих эпитетов верен, Миль, как и все изменённые, могла убедиться в течение следующих пяти с лишним лет: Проклятый Грай всё реже появлялся на публике, а если и появлялся, то со свитой целителей и в неизменной кожаной куртке — даже в летнюю жару… Кожа почему-то лучше всего прочего помогала переносить боль Проклятья… Которое прогрессивно увеличивало площадь ожога. Сперва это была перчатка. Которая вскоре стала высокой, до локтя… А потом и до плеча… В последнее время Гор везде являлся свету только в куртке с высоким воротником. И выглядел он при этих выходах — … Очень бледно, скажем так. Ни один обычный человек не протянул бы столько времени с такими ожогами…

— Мда… — протянул как-то за завтраком Юрий, наблюдая в зеркале измученное лицо Горигора. — Я почти готов ему посочувствовать…

Миль смотрела на мучения Гора совершенно спокойно. Даже не переставая наслаждаться свежим чаем. Когда У НЕЁ появлялись подобные сомнения, она вспоминала, как умирала бабушка… Как загибалась она сама — в грязном подвале с крысами… И все сомнения тут же отступали.

— Честно, мне его почти жаль, — взглянув на неё, повторил Юрий.

" А мне — нет, " — твёрдо ответила она. Неспешно допила чай, аккуратно поставила чашку, встала, и, изящно поклонившись родственникам, покинула столовую.

Юрий обратил взор к отцу. Ксанд развёл руками:

— Никогда не обижай женщину, сынок. Особенно, если она — ведьма.

И задумчиво проводил взглядом фигурку уходящей. Совсем неплохая фигурка…

Только очень … как бы это поточнее… небольшая она. Мелкая какая-то, что ли…

Вот ведь странно: почти восемнадцать девчонке, а выглядит всё подростком. В кого только? Все в семье — высокие, ну, более или менее, даже по линии её отца… разве что бабка по отцу не так чтоб рослая была. Может, в неё?

Одна надежда, что ещё подрастёт…

С того самого дня, как прокляла Грая, Миль больше не ходила на балы. И Совет ничего не мог поделать: Список был не просто бумажкой — а являлся Контрактом. Миль, хотя и по наитию, поступала совершенно правильно, вычёркивая из него имена: последнее из оставшихся в Списке стало бы именем Жениха, достаточно было лишь добровольно и без принуждения поставить под ним обе подписи — и брак становился реальностью. Но Список растаял, значит, согласия Невесты на брак больше не было. Совет остался с большим носом… В свете её близившегося совершеннолетия клан рисковал потерять девочку вообще: реши она, что желает самостоятельности — так и будет, никто не вправе возразить. Уйдёт в мир, станет жить по законам людей. Захочет выйти замуж за нормального человека — и выйдет. И тогда бабка надвое сказала, будут ли её дети одарёнными… Крепко подгадил клану тот вынужденный брак. Даже не состоявшийся. Ну — за что боролись…

Так что Миль появлялась в начале любого бала вместе с дедом и дядей, делала общий поклон, после чего разворачивалась и уходила. И никто уже не трындел ей про обязанности хозяйки бала. Считали за лучшее не травить девочке душу: как она ни храбрись, а нельзя быть очень довольной собою, навесив на пусть и самого большого негодяя даже абсолютно точно заслуженное им проклятие — если только ты не точно такой же негодяй, конечно. Марийса, например, прокляв сына, этого не перенесла…

Да и Миль, взгоромоздив на себя этакую вину, лишь на людях несла её совершенно невозмутимо — а в своих покоях поставила такую блокаду от любого подсматривания, что даже нимало нелюбопытных големов, занимавшихся уборкой в коридоре, от её дверей и стен натурально отшвыривало…

Нет, если она о чём и сожалела — то лишь о том, что никто не предупредил её заранее о реактивных свойствах любого проклятия: чем оно, проклятие, мощнее — тем больней бьёт отдачей… Особенно, если проклинаешь родного человека… Правда, знание этого закона

не спасло бы Гора от наказания, но хоть дало бы Миль возможность защититься… А так ей пришлось постигать способы защиты постфактум и ускоренным курсом. Спасибо ещё, основную часть отдачи приняла на себя Марийса… А остаточные явления в виде кошмаров по ночам да некоторых угрызений совести днём Миль научилась переносить довольно легко — тем более, что со временем они сходили на нет. Основным же средством лечения больной совести был старый бабулин постулат: «Умей отделять свои грехи от чужих — научись прощать себя — и живи дальше.»

Да это всё казалось ей теперь таким далёким и неважным по сравнению с предстоящей Игрой, в которой Юрий твёрдо вознамерился принять участие. Говорят, Игра затягивала.

Правила предписывали принять в ней участие каждому совершеннолетнему и закончившему обучение Изменённому мужского пола не меньше трёх раз в течение жизни. Если, конечно, он не являлся Главой клана, у тех во время Игры обязанности были иные. Да и обычно они к моменту коронации успевали не по разу принять в Игре участие, а некоторые и попадали на трон благодаря Игре… Женщин участвовать не обязывали — они всего лишь имели на это право. Но зато всякая незамужняя Веда, не участвующая в Игре и не обременённая потомством либо другими обязательствами, взамен участвовала в Лотерее, и призёры Игры могли потребовать её в качестве невесты.

Совет не зря нервничал: Миль твёрдо вознамерилась покинуть юридическое пространство клана и получить всю свободу, на какую могла претендовать. Надоело быть разменной монеткой в чужих… или, как в её случае — да пусть хоть и в родных руках.

Вот только дождётся, когда дядька вернётся с очередной своей забавы…

Миль нисколько не утешало, что эта Игра — уже вторая для Юрия. Она слишком хорошо знала, как любят подшучивать над людьми дядюшка Случай да тётушка Оказия… А уж Изменённые, Веды — были для этой шкодливой парочки излюбленным объектом для издевательств. Если могла с ними произойти какая-нибудь гадость — она непременно происходила.

Игры проводились в три этапа. Первый, общий — в условиях населённого города, и был относительно несложным. Основными требованиями для продвижения на следующий этап было не столько достичь заметных успехов, сколько: первое — не засветиться, второе — уцелеть, и третье — в зачётное время, не используя транспорта с двигателем, добраться до назначенного пункта. Горожан при этом разрешалось морочить как угодно, но — ни один человек не должен был пострадать никаким образом. Вот где игроки отрывались! Образовывая временные союзы и гордо путешествуя в одиночку, устраивая ловушки и уворачиваясь как от милиции, так и от соплеменников, попадая под удары боевых заклинаний и амулетов, используя всё, чему научились в Лицее и от родственников, они стремились донести на другую окраину города собственный жетон — и, по мере сил, лишить такой возможности соперников. Разумное ограничение запрещало применять любое оружие и убивать друг друга. Но никто не мог запретить неудачнику погибнуть случайно, от собственной глупости или неуклюжести…

За каждым шагом игроков будет следить множество глаз — зеркала позволяли видеть любой нюанс Игры, делались ставки. Ксанда не было дома уже с утра — как и другие Главы кланов, он являлся судьёй, и занимался подготовкой города к Игре. Завтра, с рассветом, Юрий будет стоять на окраине вместе со всеми желающими принять участие в Игре… А Миль останется… ну, не совсем уж одна — в доме полно народу и достаточно зеркал, хочешь, следи за Игрой у себя в покоях, хочешь — в тёплой дружеской компании под чаёк… вот именно: алкоголя изменённые не употребляли. Нет, не из принципа, а просто ни пиво, ни другие спиртосодержащие жидкости сознания им не туманили и удовольствия не доставляли, так — пойло и пойло. Их сообщество производило кое-что получше, и безо всякой абстиненции, неизбежной после надираловки. Зелья сразу после приёма приводили сначала к усилению Дара, а затем, довольно скоро, к ослаблению оного — и сопровождалось всё это взлётом и падением эйфории… Ничего не напоминает? Правильно, картина взрывной инициации, только в малом масштабе. Последующая слабость в сочетании с плохим настроением сделала бы приём эйфориака нежелательным — но эффект был нестоек и быстро проходил. Поэтому у зелья имелись свои поклонники. Другой состав выпускался в виде курительных смесей, с более длительным, но менее выраженным действием, так, лёгкое приятное головокружение в сочетании с яркими видениями — без отрыва от реальности… Но эти смеси портили лёгкие ничуть не хуже табака, а стоили дорого ввиду сложности производства, и основные компоненты целители предпочитали беречь для лечения особо сложных случаев, а не для баловства… Различались оба вида продукции дозировкой активного вещества, составами добавок и особыми авторскими примочками в рецептах, придающими конечному продукту очень разные свойства, от запаха и послевкусия до длительности воздействия на организм…

В общем, во время Игры атмосфера в большой гостиной оставалась чистой, но накалённой, надо было следить за ставками, а ситуация в игровой зоне менялась порой очень быстро.

Миль даже при своей нелюбви к сборищам сидела в кресле среди возбуждённо галдящих сородичей, стиснув кулачки. Зеркала здесь наличествовали в большом количестве, по всем стенам, да и у каждого в кармане обязательно водилось маленькое зеркальце, но сейчас все столпились перед огромным, во всю стену, заслуженным старинным стеклом в золочёной узорной раме: там, за стеклянной поверхностью — казалось, протяни руку и дотронешься — в предрассветных сумерках игроки по очереди подходили и получали из рук судьи жетон на цепочке — пока ещё гладкую пластинку. Вот и Юрий вешает на шею свой жетон, тот коротко вспыхивает, становясь именным, и угасает: имя игрока теперь словно всегда там было выгравировано.

Получившие жетон отходят в сторонку, где новички позёвывают, нервно переминаются, поглядывая друг на друга с любопытством и вызовом, а ветераны стоят, спокойно глядя на горизонт. День занимался как по заказу — не подумайте плохого, для Игры никаких воздействий на климат не допускалось: напротив, зрителям и хотелось бы, чтобы условия были как можно жёстче, да правилами принимались лишь естественные проявления погоды…

Едва светило обозначает своё присутствие, игроки молча начинают движение к ещё спящему городу. Ни тебе стартового выстрела, ни наставлений, ни торжественных речей… Всем всё известно. Кто-то устремляется бегом, кто-то просто идёт, вроде и не торопясь.

Вот пустеет щетинящийся прошлогодней травой пустырь, пересечённый асфальтированным шоссе, и судья тоже оправляется в путь, к домикам окраины.

У первых деревянных домов, окружённых дощатыми заборами и штакетником, толпа игроков рассыпается и всасывается в город. Теперь они — в игровой зоне… Не зевай — или останешься самое малое без жетона.

Особо желторотые теряли жетон, не успев даже понять, что выбыли из Игры: кто-нибудь шустрый просто срывал его у них с шеи. Или брал безжетонника в «рабство»: жетон ему оставляли, но взамен требовали лезть всюду вперёд «хозяина». Призрачный шанс уцелеть у таких «рабов», конечно, оставался — но уж очень он был призрачен… «Рабами» можно было откупаться, меняться, заслоняться в битве… Популярности такой малопочтенный и неприятный, хоть и временный, статус недотёпам не прибавлял, но… Правилами это не запрещалось. Немногие соглашались остаться в Игре на таких условиях.

Проще всего было двигаться именно сейчас, по пустынным ещё улицам, на которых почти любое движение означало, что это игрок… или милиция — горожане появлялись обычно чуть позже. Сонный город выглядел декорацией. Гасли фонари, шмыгали кошки, просыпались птицы… Игроки старались уйти вперёд как можно дальше. Кто-то угонял неосторожно забытый в подъезде велосипед. Даже детский самокат, украденный с балкона второго этажа, не считалось зазорным использовать — по пустынным улицам он давал какую-никакую, а скорость.

Правда, и магических ловушек на этом этапе оказалось понатыкано немало. Въехать в них на самокате или велике было очень просто и неприятно. Не сумеешь выбраться — будешь болтаться, как муха в паутине, до самого конца Игры. И не надейся, что помогут: горожане тебя просто не увидят, а остальным некогда.

Кажется — до заката уйма времени. Но ведь и город не так чтоб самый маленький, пробеги-ка до его окраины на своих двоих, да отыщи там финишный контрольный пункт… Это тебе не Люксембург и не княжество Монако.

Зрители разошлись по гостиной, каждый следил за своим игроком. Миль перехватила управление большим зеркалом, и теперь оно показывало вид города сверху. Повинуясь желанию, давало приближение выбранного участка. Юрий пока двигался в группе молодых хиз-Владаров из младших родов, Игхар держался рядом с ним.

Кое-где уже случались локальные схватки с применением Дара: сверху отлично просматривались бледные в свете встающего солнца вспышки. Миль поначалу с интересом наблюдала за переплетением намерений сражающихся сторон — у всех они были тёмные, а какими ещё они должны быть, когда хочешь если не убить, так хоть прибить немного прыткого соперника. И скоро уже могла указать до завершения атаки, кто пострадает — тем точнее, чем дольше наблюдала. Затем пришлось закрыть глаза, так как начинались какие-то неправильные впечатления: место ещё пустовало, а намерения на нём уже возникали и даже принимались сражаться… Но спустя пару-тройку минут Миль разобралась в том, что видит. Потому что через короткое время игроки являлись как раз туда, где незадолго перед их приходом Миль мерещились боевые действия, и делали точно то, что ей привиделось… Причём, эти, ещё неслучившиеся, события двоились и троились, но какие-то из них всегда выглядели ярче других — они в конце концов и реализовывались.

Она покосилась на азартно переживающих за своих игроков сородичей, и усмехнулась про себя: хорошо, что она не в Игре, а то ей не нашлось бы равных на поле боя, что было бы нечестно. Но смотреть на Игру стало интереснее — ведь теперь она не столько следила за игроками, сколько проверяла себя. Она даже отвлеклась на некоторое время от того, как Юрий проходит маршрут. А когда спохватилась, то не нашла его на игровом поле.

Зеркало исправно показывало городские улицы и передвигавшихся игроков, среди которых Юрия не было! Миль вгляделась внимательнее — в ответ на её волю зеркало показало лица игроков и вновь принялось отслеживать, смещаясь, какие-то пустые участки… И до Миль дошло! Она даже почти беззвучно рассмеялась: Юрий просто отвёл всем глаза — всем, кроме зеркала, которое по природе своей было всевидящим и всезнающим.

Да, поддержание отвода требовало концентрации, зато давало возможность идти вперёд, не отвлекаясь на глупые атаки остальных игроков, которым просто нравилось сражаться, хоть и не до смерти. Пусть играют, тратя время. Солнце неторопливо-неумолимо двигалось своим путём и уже подбиралось к полудню.

Улицы города, охваченные игровой зоной, для игроков стали неузнаваемы. И ни повернуть назад, ни выйти из Игры они не могли, пока жетоны оставались при них. Но и без помощи не оставался ни один пострадавший: только что на глазах зрителей эвакуировали очередного попавшего в ловушку, он влетел в неё с разбегу и у него был выбор — попытаться выбраться, если хватит умения, надеяться на выручку других игроков или снять и бросить жетон… Самому не удалось, другим он оказался не нужен, висеть в ловушке до заката ему не улыбалось, так что скоро его жетон, коротко звякнув об асфальт, замигал маячком, на который и поспешили спасатели. Следующий бедолага банально подвернул ногу и тоже выбыл… Не скакать же до окраины на одной ножке.

Впрочем, неудачники огорчали лишь тех, кто за них болел.

Миль, улыбаясь, смотрела в зеркало. Она несколько успокоилась. Юрий не позволит себе попасть в ловушку, ввязаться в глупую драчку и уж постарается не подвернуть ногу… Не сегодня. Его намерения — светлые, он просто хочет дойти до финиша. И — Миль проследила его путь — пройти осталось немного. Он доберётся задолго до заката.

…Ха — а не слишком ли быстро для пешего он движется?…

Уже перед самым контрольным пунктом Юрий отменил заклинание отвода глаз. Игхар, поддерживая, помог ему аккуратно сойти с кентавра, после чего тоже отменил своё — и здоровенный кентавр распался, став тем, чем и являлся: группой тяжело дышавших, мокрых от пота молодых мужчин в спортивных трусах и майках. Хиз-Владары переглянулись — и усмехнулись. А что было делать, если именно Юрий так глупо и бездарно оступился и потянул связки в самом начале маршрута. Целители за пять минут и воспоминаний не оставят о такой мелочи — но до целителей ещё надо добраться… А эти спортивные ребята всё равно вышли на пробежку… И воспоминания об этой пробежке у них останутся самые тёплые. Так что — все довольны, все смеются… А главное — всё в пределах Правил.

И оба молодых хиз-Владара направились, поддерживая один другого, к контрольному пункту… где их ещё никто так рано и не ждал.

А Миль, раз уж с её дядей всё оказалось в порядке, а Игра ещё не закончилась, спокойно развлекалась: она обнаружила, что вероятные намерения, которые ей только что удалось научиться видеть, можно поправлять… направлять… изменять… Даже вот так — посредством зеркала. Только она никак не могла решиться вмешаться в события. Рука не поднималась влиять на жизнь живых людей там, где всё должен был решить случай — и их собственная воля вкупе с усилиями. Что-то удерживало её, какое-то предчувствие ли, инстинкт ли… Тем более, что больших изменений сделать было нельзя. Можно было лишь добавить энергии тому либо другому варианту развития ситуации. Тогда события, следуя поправке, либо уходили в сторону и следовали новым путём, либо, пройдя точку поправки, продолжались прежней линией, но по благополучному варианту — без синяков, например.

Для пробы, увидев, что через минуту игрок собирается свернуть направо и попасть в огненную ловушку, а рядом ветвятся бледные возможные варианты его намерений идти прямо и ввязаться в схватку и проиграть (отказаться он не намеревался бы ни за что) и намерения пойти влево, где путь был пока свободен, Миль перераспределила немножко энергии в «левый» вариант, но увидев, что там его через пару минут ожидает встреча с мотоциклом, тут же отозвала ту добавку, плюнула мысленно — и не стала вмешиваться. В итоге игрок влип-таки в ловушку, но, вовремя выставив защиту, отделался лёгкими ожогами и продолжил путь!

Какие выводы должна была сделать Миль? Верно: не лезь, куда не просят, без тебя обойдутся! Или уже решайся на изменения и не мечись туда-сюда! Судьба же вот не мечется, а гнёт свою линию… если человек не очень упрямится.

Или для удачного изменения надо быть рядом с местом событий? Ведь тогда и энергии, наверное, уйдёт меньше? Хотя — находясь в эпицентре, разве можно увидеть общий план? В этом случае на события будет накладываться и твоя линия? Этак можно и своими вероятностями управлять? А надо ли? Прошлого-то всё равно не поправишь, а будущее столь изменчиво, вдруг подтолкнёшь — да не туда?

И зеркало потеряло для Миль всякую привлекательность. Собственная реальность так или иначе зависит от наших решений. Хотя бы в мелочах мы решаем, как её изменить, ежесекундно. Или у нас есть такая иллюзия. Соблазн был велик. И Миль принялась играть с вероятностями.

Где больше всего событий? Где никто не обратит внимания на её игры? Там, где больше людей, где изменения и так происходят то и дело — и никого это не удивляет. Давай, не робей!

Например, чайник закипит только в то время, в которое ему положено закипеть, тут менять что-то не стоит, это будет заметно. А вот если фартук у повара развяжется пять раз подряд — это да, смешно и сойдёт за чью-то шутку… Или огонь спички может упорно гаснуть хоть семь… восемь раз подряд — плохие спички попадаются иногда и целым коробком. Попутно спасаем тарелку, которой сегодня неминуемо быть бы разбитой… И пальчик девушки, нарезавшей хлеб, убережём от неизбежного пореза…

Миль сидела с чашкой неостывающего чая в кухне, где обычно редко проводила больше минуты, и щёки её горели от удовольствия, глаза весело поблёскивали, а совесть ну ни капельки не мучила за вмешательство в естественный ход событий… Главное — чтобы никто так и не узнал, чему она научилась. Почему-то в этом Миль была совершенно уверена…

Юрию и Игхару за досрочное завершение маршрута начислили дополнительные баллы, чем они оба вскоре вдохновенно хвастались домочадцам за очень плотным не то обедом, не то ужином. На вопрос — а как им это, собственно, удалось, ни тот, ни другой не отвечали, лишь весело переглядывались, как смешливые первоклашки. И выглядели при этом очень довольными. И вместе со всеми досматривали финиш основной группы игроков — из которых половина также догадалась использовать в качестве транспортного средства бедных горожан, тех, что помоложе. То ли игоркам сил не хватало на большее, то ли знаний, а может, просто не повезло — но прибывали они, оседлав одну человеческую особь, редко кто вёл за собой «заводного». Надо ли упоминать, в каком мыле падали на финишную черту эти «кони», ведь бежать их заставляли со скоростью, заметно превышавшей их естественные возможности. Целители «лошадок», конечно, немедленно приводили в нормальное состояние, но судьи, сочтя нанесённый здоровью людей вред значительным, по нескольку баллов с таких игроков сняли, хотя и поставили им «зачёт». Кое-кто из наездников даже догадался сойти с «коней», не доезжая до финиша… Однако, поскольку судьи следили за каждым вздохом игроков, с таких догадливых баллов сняли ещё больше — за оставление человека в опасности… Хотя зачёт в Лицее сдавали по этой теме все, значительными целительскими способностями обладал далеко не всякий Изменённый. Наверное, поэтому игроки не оказывали людям помощи по окончании использования — берегли силы для себя.

День давался игрокам на восстановление, а послезавтра им предстоял второй этап. Финалисты забрасывались куда-то в дикую местность, куда — никто заранее не знал, и предлагалось не только там выжить, но и найти некий артефакт, а потом доставить его в конкретное место. Пешком, разумеется. Ну или верхом на ком-то, как на первом этапе. Настоящий Артефакт был один, остальные — пустышки. Активированный боевой Артефакт давал в бою значительное преимущество, экономя силы владельца, тут тебе и неограниченное количество файерболов, и защита от чужих боевых заклинаний… Очень полезная штука. Но попробуй отличи оригинал от пустышек, активировать-то его можно был лишь для участия в третьем этапе… Да даже и пустышку найти было непросто. Поэтому участники второго этапа старались захватить и доставить все подвернувшиеся под руку артефакты, в том числе и найденные другими игроками. А те, утратив добычу, могли уже не напрягаться более и спокойно выходить из Игры. Зато на этом этапе у них ещё имелась возможность вернуться домой.

Сегодняшние союзники послезавтра становились соперниками… И это к лучшему, потому что на третьем этапе все дрались против всех в условиях полигона. Побеждённые на третьем этапе принадлежали победителю — он мог их отпустить; мог натурализовать в своём клане на правах младшего рода. А мог и основать свой собственный клан. Это была его добыча, и добыча неплохая: даже проигравшие в финале сначала ведь должны были до него ещё добраться, значит, это были очень сильные изменённые, с хорошим набором генов.

В финале сражались только двое.

В Призёры выходил лишь один.

И Приз того стоил.

Юрий, кстати, в прошлой Игре срезался именно при прохождении второго этапа. Найденный артефакт он благополучно утопил при форсировании болотца — а тот, как назло, оказался тем самым, единственным настоящим. Утонуть самому Юрию не дали, но из Игры он выбыл. И, таким образом, третий этап прошёл без него — и без Артефакта… Что заметно выхолостило итог Игры, ведь финалисты остались без ферзей в эндшпиле. Финал в тот раз сильно напоминал обычную разборку старшекурсников. Судьям пришлось назначать дополнительное время, чтобы выявить победителя, и с кислыми минами долго следить, как выдохшиеся финалисты сначала файерами, а потом и кулаками примитивно мутузили друг друга на потеху помиравшим со смеху у своих зеркал зрителям… А когда ни у одного финалиста не достало сил, чтобы в течение одной минуты встать и победно хотя бы пнуть противника — судьи согласились, что ни один из них не достоин Приза, и впервые в истории Игры объявили позорную ничью…

Ка-а-ак же приподнялись в тот раз букмекеры!..

Но что поделать — Судьба своенравна, и далеко не всегда в финал попадают лучшие…

А среди домочадцев после той, провальной для младшего Владара, Игры на некоторое время стала очень популярной некая песенка, которую они довольно долго принимались слегка издевательски мурлыкать, едва завидев неудачливого игрока:

Вот солнышко скрылось за край,

И месяц плывёт — баю-бай…

Лежит под ногами Земля —

И горы на ней, и поля… —

Огромною хлебной горбушкой —

И давит Слонам на макушки…

Что давят без горя и страха

На панцирь Большой Черепахи,

А та, в черепаший черёд,

По дивному морю плывёт…

А море бурлит оттого,

Что нету под ним ничего…

Ну, разве — земля, как лепёшка…

Да звёздочек целая плошка…

И там, на высокой горе,

Приз выиграв в главной Игре,

Сидит и тоскует Герой,

И звёзды срывает порой,

Как будто цветка лепестки…

Зубами скрипя от тоски…

Спи, папин любимый Герой,

И землю копытцем не рой…

Если вы думаете, что Юрий, прекрасно догадывавшийся, кто автор этих строк, злился, так вы ошиблись: он всегда задерживался, чтобы, дирижируя исполнителю, непременно дослушать песенку до конца, а то и подпеть и похлопать — а после благодарно раскланяться. Иногда он даже просил исполнить песню на бис… И делал это так часто (а отказать ему было нелегко), что энтузиазм певцов стал угасать, а постепенно и вовсе сошёл на нет…

Куда попадут игроки на этот раз, знали лишь устроители и судьи, а они, связанные не только совестью, но и Присягой, болтливостью не отличались. Может, у кого-то из судей и возник бы соблазн помочь игроку из своего Клана — всё же, хоть и изменённые, но тоже люди — да после принятия Присяги сжульничать они, при всём желании, просто не имели возможности: Присяга не Виза, убивала на месте. То есть, могла бы убить — за всю историю существования Игры ни один судья не захотел проверять на себе её действенность…

Так что в период Игры ни одного Главу Клана нельзя было застать дома: все они занимались Игрой. А следом попропадали из дому и большинство игроков, особенно с приближением начала второго этапа. Просто он проводился весьма далеко от людных мест, и всех игроков накануне собирали вместе — чтобы утром они были уже на дистанции.

Потому Миль нервно ёрзала перед зеркалом, а оба нынешних её опекуна отсутствовали. Но дядьку она хотя бы могла видеть. Что, правда, не облегчало её переживаний: путь его вовсе не был ни простым, ни лёгким. Помучившись пару часов наедине с зеркалом, Миль запустила в ни в чём не повинное стекло подвернувшимся под руку тяжёлым пресс-папье, но, к счастью, промазала… и, выскочив из своих покоев, покинула особняк. Ну не было больше у неё сил сдерживаться и не попытаться вмешаться в Игру наперекор естественному течению событий! Упёртый её дядька нипочём не соглашался отказаться от участия в Игре — так и пусть будет, как ему хотелось, пусть всё складывается по воле случая! Дался ему этот Приз…

И Миль решила, что больше не подойдёт ни к одному зеркалу. По крайней мере, до завершения второго этапа. Какой смысл изводиться, наиграется — и вернётся домой ненаглядный Юрочка… А шаг за шагом следить, как он набивает себе шишки и неизвестно зачем рискует жизнью — слишком мучительно.

Сказано — сделано. Миль оставалась в парке до вечера. Не передать, как скучно и маетно ей было слоняться по дорожкам да аллейкам. Но зато удалось перемочь желание допросить ближайшее зеркало на предмет дядиных похождений. Минуя столовую, она отправилась в постель и, как ни странно, крепко уснула…

Утром, за завтраком, у неё уже не осталось никакой возможности пребывать в неведении относительно результатов второго этапа. Дядя прошёл в финал. Новость эта совсем не обрадовала Миль. Уж лучше бы проиграл, как и в прошлый раз, и был бы уже сегодня дома, но что толку мечтать…

Из оживлённых разговоров родичей она уяснила, что артефакт Юрию не достался, что в третий этап вышли совсем немногие, но очень сильные игроки, ей весело сообщили и каковы ставки на них, и что уже известно, где будет проводиться финал. Старый, предназначенный к сносу комплекс заводских зданий — чем не полигон…

Тут на Миль вдруг накатила дурнота, воздух вокруг стал твёрдым и запер горло…

Кофейная чашка выпала из рук… Уютная кухня отодвинулась, утратив чёткость и материальность, а взамен перед глазами проступили очертания захламлённого просторного двора с грязным бетонным покрытием, серым и потрескавшимся, с нездорового вида полусухими травинками, прозябающими в трещинах… Ветер мотал эти травинки, тащил пыль и песок по пятнистому старому бетону, и пыль прилипала к поверхности пятен — подсыхающих, вязких, исчерна-бурых… страшных…

Воздух в лёгких закончился, Миль с мучительным стоном принудила себя вздохнуть…

…Она по-прежнему сидела на кухне в окружении множества почти родных людей, которые не шевелились и все как один пристально смотрели на неё… И в кухне стояла просто небывалая тишина. Не рассеивался поднявшийся над осколками чашки пар, зависли взметнувшиеся занавески… крупинки сахара замерли белой дорожкой между ложечкой и чаем…

Миль кашлянула, и тишина разбилась, задвигались люди, подходя поближе.

— Что ты увидела, девочка? — настойчиво спросила сидевшая напротив пожилая женщина с внимательными тёмными глазами, и осторожно, чтобы не брякнуть, отложила чайную ложечку.

Миль пожала плечами и написала на столе:

«Не знаю. Какой-то двор. Но почему-то мне кажется, что там было что-то…»

Она суеверно не дописала фразу, но каждый понял её правильно. Люди помрачнели, веселье словно сквозняком выветрилось из кухни, а следом — и из всего дома… Младшей наследнице Владаров ниспослана весть — смутная, но недобрая. И кого бы из троих она ни касалась — одинаково плохо…

Конечно, Ксанду о событии на кухне доложили. Но он занимался обеспечением Игры и вернуться домой не мог. Разговор через зеркало мало чем помог: ничего угрожающего в видении как будто и не было. Пятна? Да, похожие на кровь. Но чья кровь? Атмосфера? Да, как будто недобрая. Но недобрая для кого? У Миль это был первый случай такого рода, и она не знала, как всё понимать. Следует подождать, посоветовал Ксанд — если весть являлась определяющей для неё, вероятен был повтор.

И повтор состоялся… Миль видела этот двор и наяву — видения повторялись ещё дважды в течение дня — и во сне, в ночь перед самым стартом третьего этапа. С каждым разом двор являлся ей всё более подробно, наполняясь деталями и мелочами. Миль успела рассмотреть стоящие по периметру двора серые-бурые различной этажности развалюхи непонятного назначения, окружающую двор полурассыпавшуюся бетонную ограду с торчащей из неё там и тут ржавой арматурой и вид за оградой — то есть отсутствие такового: вокруг ограды до самого неба (следуя местной тенденции — тоже серого, с расплавленной кляксой солнца в самом зените) дрожало бесцветное марево, и было ли там что или нет — понять не представлялось возможным, взгляд соскальзывал и уплывал куда угодно… С той стороны марева вид, надо думать, был таким же.

Но лучше всего рассмотреть удалось близлежащую площадку. Ту самую, бетонную, растрескавшуюся и с мотавшимся под ветром травянистым сухостоем. А ещё лучше — пятна. С каждым разом они становились всё… ээ… свежее. Ночью они уже выглядели алыми и даже дымились местами, как будто кровь пролилась только что… Видеть это было так жутко, что Миль резко проснулась и вскочила, вся мокрая от пота. Подбежала к окну, распахнула его настежь, отбросила прочь влажную, липшую к телу сорочку и блаженствовала нагишом в прохладных потоках свежего ночного воздуха, пока не замёрзла и не то, чтоб успокоилась, но как-то отвлеклась… задышала ровно.

Прямо напротив стояла в небе полная яркая луна и смотрела круглым ликом своим гипнотически, пристально-равнодушно. Свет её не столько помогал, сколько мешал взгляду, засвечивая взор, а не освещая ночной пейзаж. И одновременно будоражил тело, наполняя его мелкой дрожью и вызывая стремление куда-то двигаться, что-то делать… Дрожь становилась всё крупнее и сильней, перерождаясь в ломоту… боль… Комната тоже вибрировала, смазывались очертания предметов, скруглялись углы… И тишина при этом стояла оглушающая, а воздух густел…

Миль зажмурилась, тряхнула головой и… и усилием воли прекратила разрывающую тело пляску дрожи. Плюнула в сторону бессмысленно-яростной луны, скорчила ей рожу, пулей метнулась в постель. Поёрзала, устраиваясь… и вновь заснула.

Ближе к утру Миль сквозь сон то ли послышалось, то ли впрямь кто-то ходил вокруг кровати, скрипя паркетинами… присаживался в ногах, наваливаясь на одеяло, вздыхал, ворчал что-то глухо себе под нос, стонал жалобно, утробно, дышал холодом то в затылок, то, найдя щёлку, задувал под одеяло… трогал за косу… а когда Миль натянула одеяло на голову — щекотал чем-то ледяным оголившуюся ступню…

Но Миль, хоть и удивилась во сне, но не проснулась до самого рассвета. А проснувшись, пожалела, что не открыла глаз и не спросила, чего он приходил, о чём хотел предупредить младшую хозяйку. Впрочем, на фоне неприятных сновидений — вряд ли о чём-то хорошем…

Посетив ванную, Миль, зевая, уселась перед трюмо, взялась за щётку, собираясь прибрать косу и заплестись, глянула в зеркало… и выронила щётку: коса была заплетена, да как! Волоски лежали один к одному, плотно, ровно, пробор пересекал голову от макушки до лба чёткой, как по линеечке, линией, видимая в зеркале часть волос даже в сумерках спальни сияла и переливалась, словно обработанная каким-то лаком, а ведь — Миль коснулась волос — никакого покрытия на голове не ощущалось, волосы ласкали руку, как шёлк! А дальше — Миль неверяще ощупала причёску — коса была как-то затейливо и очень хитро заплетена во множество косичек, уложенных красивым, даже на ощупь, узором… Хм, а узорчик-то напоминал что-то знакомое…

Как было не попытаться разглядеть эту красоту?! Миль никогда в жизни не проводила у зеркала столько времени… молча благодаря того, кто ничего больше сделать для неё не мог, как она догадалась, но уж что мог — сделал отменно и от души! Или что там у него…

Перебирая в гардеробе одёжку, вдруг вспомнила — и не смогла пройти мимо сто лет не надёванного своего старенького, коричневого бархата, с золотым шитьём на плече платьица, сшитого ещё светлой памяти бабулей. Оно по-прежнему выглядело новым, по-прежнему подстраивалось под нужную длину и развивающуюся фигуру, его по-прежнему не было нужды стирать или штопать — и оно, по-прежнему, оставалось самым любимым. И всё так же знакомо-ласково прильнуло к телу, даря ощущение защиты и заботы… Словно привет от бабули передало.

Нежно погладив надетое платье по рукаву, Миль сунула ноги в самые удобные, пусть и не парадные, туфельки и сочла себя готовой. «К чему готовой?!» — вдруг шарахнула мысль. А и в самом-то деле — спросила себя Миль. К чему это ты готовишься? И почему? А потому, ответила она сама себе.

«Уж не знаю, почему, но сегодня мне хочется быть во всеоружии.»

И горько усмехнулась: хорошо же «всеоружие» — старое платье, старые туфли… да причёска.

Она уже выходила и потому не видела, как в самом тёмном углу показалось что-то ещё более тёмное, мохнатое… вздохнуло, взмахнуло чем-то и пропало…

А в глубине зеркала, словно в ответ тому, тёмному, тоже вздохнуло и пропало чьё-то отражение…

Миль шла по коридорам в сторону кухни и удивлялась: дом был полон народу, лица мелькали всё больше знакомые, но и незнакомых хватало. Странно. Торжеств никаких вроде не предвидится, и никаких приказов от деда как будто не поступало… впрочем, надо спросить у старшей распорядительницы, возможно, всё изменилось за ночь. Что — неужели Юрка выиграл финал?! Хотя — когда бы он успел, солнце только недавно взошло. Да и радости на лицах не наблюдается…

Напротив — младшую из Владаров встречают настороженными взглядами, словно спросить о чём-то хотят, но взгляды тут же отводят… Да что такое происходит, в конце-то концов?!

С этим вопросом она и вошла в кухню… и остановилась на пороге: в кухне, в малой столовой, да и — она сделала шаг назад, изогнулась, бросив взгляд назад, в широченный дверной проём — в малой гостиной тоже люди сидели плотно, занимая все кресла, стулья, диваны… Складывалось такое впечатление, что присутствовал ВЕСЬ клан хиз-Владаров, со всеми побочными ветвями и младшими родами.

— Чего стоишь — проходи, сестрёнка! — раздался над плечом знакомый голос и в спину её легонько подтолкнули. Миль оглянулась — глядя сверху вниз, ей во весь рот улыбался Игхар. Какой же он стал здоровенный! Наблюдая за его похождениями в зеркале, она как-то этого не находила… наверное, потому, что там он всегда был возле Юрия, а с тем в росте мало кто мог соперничать. — Ну, что таращимся, родичи? — продолжал Игхар, обращаясь к окружающим. — Быстренько подвинулись и освободили одно посадочное место! А лучше — два! — он устроился рядом, потирая ладони в предвкушении, и потянулся за тарелкой с бутербродами. — Не знаю, как ты, а я с утра всегда голодный!..

— Если б только с утра! — фыркнула девушка напротив, и люди вокруг сдержанно заулыбались.

— Мне что — голодать тебе в угоду?! Я же ещё расту! — возмутился Игхар, отправляя в рот бутерброд — в смысле, весь сразу, как паровоз в депо.

— Ага, растёшь, только в последнее время как-то больше вширь! — заметила девушка, подмигивая Миль. За столом грохнули уже в открытую. Заулыбалась и Миль.

— А я виноват?! — не сдавался Игхар, не забывая подтягивать поближе очередную тарелку с едой. — Мне мышечную массу надо как-то наращивать или нет? Я же не девица, чтобы иметь 90-60-90 при моём-то росте! — он манерно растопырил ладони, отставив мизинцы, и, чуть приподнявшись, повилял задом, изображая нижние 90.

Девушка вдруг быстро перегнулась через стол и достала Игхара ложкой по лбу:

— Сколь раз говорено — не крутись за столом, неслух!

Игхар, не успевший увернуться, мужественно потёр пострадавшее место и развёл руками:

— Вот так и живём… Миль, позволь представить тебе мою старшую сестру, Алку!

— Ты уж представишь… — проворчала девушка, сверкнув глазами на брата.

— Извиняюсь: Аллара-хиз-Владар-хиз-Грай. Младшая из моих старших сестёр.

Миль подняла брови: двойное родство! Кивнула, испытующе глядя на родственницу.

Та тоже поклонилась и ответила не менее внимательным взглядом.

— Я предпочитаю отзываться на Лару, если уж некоторым не удаётся выговорить моё полное имя. И не имею претензий за наложенное проклятье — если тебя это волнует. Он его заслужил. Да и родство моё с хиз-Граями почти символическое… Брат, ты сестру кормить намерен или так и будешь набивать только собственное брюхо?

Ну, это она уже напрасно: чашка перед Миль была полна и исходила ароматным паром,

а дотянуться до любого блюда не трудно и самой… Просто ей не хотелось есть. Чему в этом случае могло иметься лишь две причины: либо она была нездорова, либо крайне расстроена. Со здоровьем проблем никаких, стало быть…

— Хорошо, кстати, выглядишь! — это, продолевая баррикады еды во рту, Игхар адресовал уже опять ей. Миль посмотрела на него и встретила вполне серьёзный взгляд. — Только чего такая мрачная?

Видимо, она помрачнела ещё больше, потому что он перестал жевать, с усилием проглотил всё, что было во рту, и спросил тихо-тихо:

— Что, так плохо? — Миль только плечиком пожала и опустила глаза. Наверное, да, если уж и со стороны это так заметно. Взгляд её зацепил чашку с остывающим кофе… вернее, отражение на его поверхности. Что-то с ним было не так. Откуда там взяться качающимся сухим былинкам?…

Миль тут же зажмурилась, и быстро вышла из-за стола, не отвечая на вопросы, стараясь отогнать видение, и оно как будто отступило… но изобретательно рассыпалось на множество фрагментов и принялось коварно настигать свою жертву, появляясь всюду, куда ни падал её взор: на гладких изогнутых боках стаканов и плоских лезвиях ножей, в чистых оконных стёклах, в блестящих пуговицах, в глазах встречных людей, в натёртых до зеркального блеска паркетных и каменных полах, не говоря уже о самих зеркалах… недостатка в которых, как уже упоминалось, в доме не было.

И Миль, поняв, что увильнуть не получится, смирилась…

На этот раз она увидела не только пустой двор с пятнами крови — она увидела и того, кому эта кровь принадлежала. В самой большой луже крови неподвижной чёрной грудой, скорчившись в комок, на грязном бетоне лежал её дядька, обожжёный, обезображенный, почти спёкшийся. Он был трудноузнаваем, но ей ли не узнать своё, родное, драгоценное… На этот раз видение было озвучено: кто-то, с трудом выталкивая из груди воздух, мучительно, жутко выл…

И, вынырнув из видения, прежде чем вырубиться, Миль поняла, что это воет она сама…

В себя она пришла почти сразу — её даже поднять не успели. Решительно высвободившись из рук целителей, она потребовала встречи с дедом, но вспомнила, что ни дед, ни дядя сейчас недоступны, и повернулась вокруг себя, разыскивая зеркало.

Чем бы важным Ксанд ни был занят, ему придётся принять послание. Но в игровую зону нет доступа и ему. Судя по состоянию тела, парня сожгли не простым файером, не двумя и даже не тремя… Тем более, что сначала он потерял столько крови, что был не в состоянии ни нападать, ни защищаться. Значит, его не просто вывели из Игры — его долго и старательно убивали, а потом подожгли. И никакой артефакт тут ни при чём — он на такой расклад, насколько известно Миль, не настроен. Так что это не один из игроков.

Это может быть только кто-то из судей. Лишь они могут вмешиваться в ход Игры. Но судью же за такое убьёт на месте Присяга! Значит, всё-таки сумасшедший игрок? А каким образом? В сговоре с судьёй? Зачем?!

Миль окончательно запуталась. Там, в сновидении, солнце стояло высоко над двором, значит, какое-то время у неё ещё есть, но совсем не так много, чтобы поспеть на место самой, проникнуть за периметр Игры, найти Юрку, убедить и вывести из игровой зоны.

Тем более, что никто не знает, где эта зона расположена. Нет. Работать придётся отсюда.

Как работать и что она вообще может сделать — об этом Миль думать себе запретила.

Раз видение послано ей — значит, касается не только Юрки, и что-то изменить она может. Первым делом — найти и предупредить Ксанда. Вот только сначала выпровожу отсюда всех родственничков…

Зеркало долго не желало леденеть, но всё же уступило настойчивости и явило взору Ксанда. Очень усталого и недовольного. Молча кивнув в приветствии, он прочёл послание, изменился в лице, подозвал кого-то со стороны. Незнакомец представился как главный судья, пробежал глазами надпись, спросил, сколько раз юная госпожа имела видения, случалось ли с ней раньше что-нибудь подобное и задумался.

Миль ждала, чувствуя сердцем, как утекает время. Наконец собеседник кивнул:

— Примем априори, что видение истинное, и кто-то угрожает смертью одному из игроков. Судя по мощности атаки, это не игрок. Допустим, кто-то из судей, сейчас неважно, как, сумел обойти Присягу. Или ему на неё наплевать. Кто это может быть? Вы, случаем, не догадываетесь? — обратился он к Владару.

Ксанд страдальчески заломил бровь и закрыл глаза. Он не догадывался, он знал.

Миль тоже.

— Уже хорошо, — правильно понял их Главный судья. — Теперь нам остаётся только определить его на местности и удалить из игровой зоны. Времени у нас, — он взглянул на Миль, — примерно до полудня?

Та кивнула.

— Надо полагать, будущий преступник держится неподалёку от предполагаемой жертвы, — в лёгкой задумчивости произнёс он, разворачивая к себе одно из зеркал на подставке и начиная поиск. Как Миль была ему благодарна за это маленькое уточнение!

— Ага, это ваш сын, Ксанд?

Ксанд впился взглядом в изображение и подтвердил. Юрка шёл по какому-то тёмному коридору, подсвечивая себе с ладони маленьким файером. Миль, чувствуя, что вспотела, всмотрелась в его спокойно-сосредоточенное лицо… Но тут рядом с первым засияло ещё одно, точно такое же, зеркало, и на его ясной поверхности Миль увидела закутанную в чёрный судейский балахон неподвижную фигуру Горигора.

— А вот и второй персонаж. Ну что ж, начнём? — переглянулся он с Владаром. — Но прежде… Госпожа хиз-Владар, каким бы ни был исход, поверьте, мы сделаем всё, что в наших силах. Но не советую вам наблюдать сейчас за Игрой… Учитывая ваш прогноз.

— Миль, он прав. Если у нас не получится… Не смотри на это, девочка моя.

Миль прижала к бледному лицу ладошки лодочкой, глядя в зеркало поверх пальцев. Оба — главный судья и Ксанд — поднесли к губам маленькие карманные зеркальца, дохнули на гладкие стёклышки, активируя, и что-то тихо в них забормотали. Картинки в тех зеркалах, что стояли на подставках перед ними, начали стремительно смещаться, уследить за ними было невозможно, и Миль предпочла активировать собственное и следить за Проклятым Граем.

Он стоял, как статуя, избегая любых движений, каждое из которых, судя по всему — причиняло страдания. Хотя он наверняка живёт на обезболивающих контрзаклятиях. И так пять лет. Вам ведь тоже приходилось переносить ожоги, пусть и небольшие? Тогда вы можете приблизительно представить себе, что значит пять лет жить в обожжённом теле, когда ожоги не заживают, а лишь увеличиваются и увеличиваются… Миль содрогнулась.

И почувствовала-таки, несмотря на ненависть, жалость к этому когда-то красивому мужчине…

А уж пять лет обезболивания… Никому, надо думать не приходилось испытать такое.

Боль-то они гасят — но что при этом происходит с психикой? Что снится, когда всё время поступает столько энергии, — если человек вообще может спать? Снова и снова применяя сонные чары? Какие мысли приходят в голову, можно ли строить планы, мечтать — и о чём? А каково видеть своё отражение? И помнить, каким оно было прежде? И что можно чувствовать, встречая в лучшем случае равнодушные взгляды молодых, красивых женщин?…

Пять лет назад Миль запретила себе об этом думать. Но теперь Проклятый Грай, затянутый под просторным балахоном в чёрную заговорённую кожу буквально с ног и до головы, живым — пока ещё — укором смотрел на неё с холодной поверхности зеркала сквозь прорези маски. И пусть не её и не дядькина вина, что Гор не сумел обуздать свою подлость — если он убьёт Юрку, мукой станет и её жизнь тоже…

А ведь он уж постарается. Вон как клубятся, раскидываясь далеко в стороны, щупальца его намерений — чёрные, как его душа… Тянутся, сплетая силки и сети, затянули всё пространство вокруг него. Ой, не зря он тут стоит…

Миль изменила масштаб, словно взмыв на игровой зоной… Гор стоял на том самом дворе в центре гигантской сети заклинаний… Юрий, который был на подходе, непременно влетит в неё со всей дури. Да и любой, кто приблизится, влетит тоже. Те, кто попытаются предотвратить убийство и нейтрализовать хорошо подготовившегося Грая, конечно, тоже далеко не первокурсники, но жертв, конечно же, всё равно будет больше одной… предполагаемой, как сказал Главный судья. И ведь они, похоже, не успевают… Что, опять же, хорошо для них, но плохо для Юрия!

Солнце уже почти заняло ту, предсказанную позицию. И Юрий почти добрался до того, грозящего ему гибелью двора… А команды нейтрализаторов не видать.

Ну всё, больше ждать было нельзя.

Миль мысленно попросила неведомо у кого прощения и вступила в партию.

Первым делом она попыталась выправить дядину дорогу, обесточив вероятность его благополучного выхода на поверхность из того канализационного канала, по которому он в данный момент пробирался. Затем, чтобы занять его ещё на некоторое время, подстроила ему встречу с конкурентом. В вонючем подземелье завязался бой, в котором оба игрока увязли надолго. Пусть тратят силы здесь. А когда исход этого боя станет яснее, Миль решит, что делать дальше.

А пока займёмся Проклятым… Оп-па! А им уже есть кому заняться! Да только он неплохо экипировался! Мало того, что прямо искрится от заготовленных заклинаний и амулетов, так он и традиционным оружием не пренебрёг! И холодным — клинки так и сверкают! И огнестрельным… первые жертвы уже на земле, корчатся от боли… Ну, теперь-то у Совета Устроителей отпадут последние сомнения в преступности намерений Проклятого!

Кстати, о намерениях… Большинство намерений Горигора Проклятого Грая оказались спутаны, ловушки разряжены… Но не все, не все… Атакованный Грай понял, что его планы раскрыты, и намеченная жертва может ускользнуть, поэтому усиленно ищет Юрия, а тот у нас всё ещё сражается в подземелье… Или уже нет?! Ах, ты ж, шустрый, как быстро управился!

Ну вот куда ж ты лезешь?!

Плита, прикрывавшая выход из канализации, казавшаяся такой прочной, вдруг начинает сыпаться… понемножку, сперва с краешку… но очень недвусмысленно… Умничка, дядечка Юрочка, намёк уловил, предпочёл из-под возможной осыпи убраться… Вглубь подземелья, вот так! Ничего, там ответвлений много, поброди пока…

А вот это уже лишнее!

Миль обнаружила даалекооо протянувшееся поисковое заклинание Горигора, едва не нащупавшее богохранимого дядьку. И едва успела прикрыть отход последнего. Подставившись непонятно каким образом под удар деда. Тот, нащупав совсем не ту, но тоже оч-ч-чень желанную цель, мигом насторожился и сменил приоритет поиска. Теперь его заклинания жадно, даже лихорадочно метались вокруг места последнего столкновения энергий, не то что чернея от злобы, а просто-таки уже раскаляясь докрасна…

А ведь надо спасаться! Юрий — она проверила — из горизонта событий надёжно выпал. А Гор оказался сверхчуток к ментальным проявлениям. Миль едва не пожалела, что вплела свою волю в узор, выплетавшийся Гором с попустительства Судьбы. Значит, вот как! Изымая из уравнения одну жертву, придётся вставить в него другую?! Принимается!!

Разъярённая Миль отбросила опасения и дала Гору понять, с кем он имеет дело. На миг тот замер. И тотчас удвоил усилия. Он желал добраться до внучки! Юрий его интересовал только как промежуточное звено. Если на крючке вместо него окажется гадкая девчонка, сломавшая не только его планы, но исковеркавшая всю его жизнь — тем лучше!!

Ой-ёй, Милька, куда ж ты вляпалась… Это же не просто партнёр по спаррингу — это полноправный Глава Клана со всеми полномочиями и при регалиях — пока их с него никто не снимал, он, даже Проклятый, в такой силе, что тебя, девочка, размажет тонким слоем…

Уж он не пожалеет ни тебя, ни себя…

А посмотрим!

Сначала пусть отмашется от команды нейтрализаторов, в которой тоже не дети, включая Ксанда Владара. Который ещё не знает, что сын уже в безопасности, а вот двоюродная внучка, которая вроде бы за чёрт-те сколько километров от места схватки — не совсем.

" Вот же зараза этот Гор… — думала между тем Миль, пытаясь выпутать свои связи из паутины его заклятий. — Как же он сумел меня так плотно втянуть…»

Пару ударов она уже пропустила и теперь не очень чётко представляла своё место в пространстве. Комната, откуда она вела бой, то и дело теряла материальность, затягиваясь цветными всполохами таких оттенков, которые не встретишь наяву. Размерность меняла полярность, и комната то увеличивалась, теряясь в перспективе, то пыталась сдавить Миль со всех сторон. Отбив эту атаку, Миль приходилось приводить к покорности вязкость материи, когда предметы пытались просочиться внутрь её тела или завалить алмазно твёрдыми и тяжёлыми кусками воздуха… А в следующий момент каждая часть комнаты начинала выворачиваться наружу и одновременно проваливаться внутрь себя, а затем предметы без предупреждения принимались дробиться на маленькие дрожащие фрагменты, сохраняя при этом изначальные цвета и положение, но поражая слух невыносимо мерзкой какафонией звуков, постоянно ворча, жужжа, бормоча и выкрикивая что-то жутко нудное…

Благо, что Гор ничего пока не мог сделать с ней самой.

А вот Миль почувствовала, что может попытаться взять всё это безобразие в целом — и выпихнуть, свалить на него самого! Пусть попробует собственного угощения! Учитывая, что одномоментно ему приходилось отбиваться от внешней атаки бывших коллег и соплеменников, а так же тот факт, что по настоянию Суда Изменённых собственный Клан заочно лишил его своей поддержки, а вместе с ней — и большей части энергии, Гор неплохо справился. Но заклинания его больше не работали, амулеты он уже израсходовал, боезапас тоже, у него оставалось лишь холодное оружие в виде пары страшных, с зазубринами чёрных ножей, некоторое количество силы для нескольких атак, да пара собственных рук.

Но и Миль порядком ослабла и утратила ориентацию. Да и вообще не вполне понимала, как ей удаётся что-то делать… Такое было чувство, что кто-то поправляет её действия, подсказывая по ходу… Ничему подобному их в Лицее точно не обучали… Во всяком случае, комната вокруг неё совершенно не походила на старую добрую гостиную… и вообще на комнату.

Миль даже не была уверена, сидит ли, стоит или висит: ни глаза, ни слух, ни вестибулярный аппарат ничего не подсказывали, мир словно распался в отместку за издевательство над собой. Ни звуки, ни запахи, ни тепло или холод не желали подсказать, что происходит вокруг … Зато внутри себя она обнаружила нечто определённо чуждое, как будто кто-то вошёл тайком и теперь, прячась, крался по закоулкам её сознания, осматриваясь, пробираясь от границ к сердцевине её самости. Вот и прикосновения — жадные, похотливые, нащупывающие самое сокровенное, беззащитное, неприкосновенное…

Содрогаясь и передёргиваясь от гадливости, Миль, ломая, скомкала чужака и выплюнула, выдавила, изгнала из себя, вышвырнула его прочь на пределе сил, не очень соображая, что делает, но не в состоянии сдержаться …

…Горигор Проклятый Грай, изуродованный, изломанный, обожжённый и почти разъятый, всё же умудрился напоследок ударить противницу всем своим погибающим существом, остатками смертельно уязвлённой души, ненавистью, скопившейся и возросшей за минувшие пять лет, всей своей неслабой изначально сутью Изменённого… всем, что оставалось в нём ещё живого…

И столь мощным был этот выброс, что почти настиг цель. Если бы ещё Гор был прав в своей ненависти — Судьба непременно подарила бы ему эту последнюю злую победу. Но за девочку вступилась воля, вплетённая в маленькую золотистую нашивку на её плече…

И ещё что-то, вложенное в непростой узор затейливой причёски одним из Хранителей рода, да и сражалась Миль на своей территории, а дома, как известно, и стены помогают. На этот раз — в прямом смысле. Где было выстоять Проклятому против Проклятия да Благословения…

Однако приложенная обоими противниками сила не могла пропасть впустую, не обошлось и без отдачи: в результате поединка разнесло на камушки половину левого крыла и серьёзно помяло нескольких человек, стоявших первыми в тесном защитном кольце вокруг злосчастной малой гостиной, откуда Миль совсем не зря выгнала перед сеансом всех родичей, включая Игхара.

…Там, на старом заводском дворе, от Проклятого Грая осталось несколько окровавленных лоскутков чёрной заговорённой кожи и два искорёженных чёрных ножа с зазубринами, совершенно более ни на что путное не годных.

А от младшей наследницы Владаров, Мильгаррад-хиз-Грай-хиз-Аххар-хиз-Владар, найти не удалось ничего. То есть абсолютно. Что позволяло хотя бы надеяться: если здесь от неё ничего нет, то где-то она всё же есть — вся, целиком…

Конец первой книги.

Content

Карри
То, что меня не убьёт…-1

Странное время

Петух, мышка, упавшая куртка…

Родительские проблемы

Папа номер раз, папа номер два…

Одна

Другая бабушка

Как все

День рожденья

Анна

Правда

Дожди

Баба Яга

Поползновения

Семейный альбом

Изостудия

Кукла

Калачики

Мелочи

Выводы

Макраме и другие ниточки

Апокриф(Тайнопись)

Картинки с выставки

Лечиться будем

Опять дома

Первый раз в шестой класс

Зеркала

«Звонок»

И снова Никитина

«Процесс пошёл»

… и «Кольцо Немезиды»…

Браслет с «везунчиком»

Полегче с желаниями…

Ночные прогулки

Бархатное платье и проклятье

Пустое время

В е д а

Бродяжка и Серёга

В «гостях»

Призыв

Родственники

Дома

Первый бал

Ксанд

Лицей

Вне игры