Барбара Картленд

Люби меня вечно

1

Карета остановилась, подбежал лакей и открыл дверцу. Из глубины кареты герцог властно спросил:

— Почему мы остановились?

— Одна из лошадей захромала, ваша светлость.

— Поскорее замените ее.

— Да, ваша светлость.

— Опустите подножку.

Лакей исполнил приказание, и герцог вышел из кареты.

Стоял тихий летний вечер. Легкий ветерок приятно освежал после жаркого дня. Солнце уже село. Бархатные сумерки окутали все вокруг. В небе между ветвями деревьев замерцали первые звездочки.

Герцог был знатоком лошадей. Для своей личной упряжки он выбрал потомков арабских скакунов. Родовые гербы украшали темно-синие стенки кареты, на лакеях были синие с серебром ливреи и напудренные парики.

Предоставив кучеру возиться с захромавшей лошадью, герцог Мелинкорт направился к лесу.

Немного отойдя, он обернулся, посмотрел на дорогу и с недоумением отметил, что остальных его карет еще не видно. Тяжелые берлины, которые везли багаж и остальных слуг, не поспевали за его запряженной четверкой личной каретой, предназначенной для быстрой езды.

Вскоре его мысли вернулись к разговору с премьер-министром перед отъездом из Лондона.

— Это трудная и опасная игра, Мелинкорт, — сказал ему Питт, — и я не знаю более подходящего человека для нее, чем вы. У них нет причин подозревать вас. Вы никогда не занимались политикой, а ваша репутация... гм... донжуана — достаточный повод для приятной прогулки в Париж.

Да, герцог не интересовался политикой, но он мог в полной мере оценить положение, в котором находилась страна, когда премьером стал Питт-младший. Версальский мир, подписанный в 1783 году, положил конец войне, в которой Британия противостояла всему миру: Франция, Голландия и Испания объединились против нее, чтобы помогать американским колонистам в войне за независимость. Россия, Дания, Швеция, Пруссия и Австрия подписали пакт о нейтралитете.

Британия была экономически истощена и находилась в абсолютной изоляции. Но прошло всего полгода, и Питту удалось наладить торговлю с Соединенными Штатами, возобновить связи с Францией. И это было только начало.

— Испанцы честолюбивы, — говорил Питт. — С ними надо проявлять осторожность. Австрия и Пруссия готовы вцепиться друг другу в глотки. Россия и Швеция соперничают. Чтобы восстановить равновесие сил, нельзя никого упускать из виду.

— Вы поставили перед собой очень трудную задачу, — сухо заметил герцог.

Но Питт, похоже, не слушал его.

— Сейчас Франция не склонна к нападению, — продолжал он. — Война обошлась ей в четырнадцать миллионов франков, но во Франции обожают интриги. Ее министры говорят одно, а имеют в виду нечто иное. Я хотел бы знать, на чьей действительно они стороне?

— И вы считаете, что я могу в этом помочь?

— Я уверен в этом, — ответил Питт, посылая герцогу одну из своих улыбок, которые пробуждали в собеседнике желание служить премьер-министру, чего бы это ни стоило.

В свои тридцать восемь лет герцог Мелинкорт имел репутацию человека жесткого и непростого. Он имел много друзей и не меньше — врагов. Он был богат, могуществен и славился неравнодушием к прекрасному полу. Впрочем, дамы сами были готовы отдать свое сердце высокому, атлетически сложенному красавцу.

— Так скажите точно, чего вы хотите от меня? — спросил он, прямо глядя в глаза собеседнику.

Все это вспомнилось герцогу, пока он стоял под деревом, прислушиваясь к шуму леса. Неподалеку пробежал заяц. Сверху, где-то в ветвях, лесной голубь устраивался на ночлег. Вдалеке ухала сова.

Если бы не эта фантастическая миссия, Мелинкорт сейчас был бы дома, в своем поместье.

Его красивый удобный дом в Мелине был полон старинными произведениями искусства и прочими ценностями, которые собирались много лет и передавались из поколения в поколение. В доме подавались превосходные обеды и изысканные вина, а каждый из гостей мог своим присутствием привнести нечто уникальное, неповторимое.

Питт тоже получил приглашение в Мелин как личность незаурядная. Тогда он занимал пост министра финансов. Его знакомые сомневались, что Себастьян Мелинкорт понравится молодому политику, но у них оказалось много общего. Результатом того визита и стало нынешнее пребывание Мелинкорта во Франции со столь щекотливым поручением.

Премьер-министр вручил герцогу весьма обширный план действий.

— Мне кажется, — сказал ему Питт, — что ваши сообщения будут более объективными, так как вы понятия не имеете об интригах, которые отнимают так много времени у нас, министров.

Все это убедительно звучало на Даунинг-стрит, но сейчас герцог понятия не имел, как добыть нужную Питту информацию. О политике Франции Мелинкорт имел весьма смутное представление.

И все-таки Мелинкорт был полон решимости добиться успеха, потому что вдруг почувствовал, что способен еще на что-то важное для страны, частичкой которой ощущал себя и которую очень любил.

Захромавшую лошадь заменили, и герцог направился к карете, мимоходом заметив неподалеку какую-то высокую стену, которая мрачно темнела на фоне ночного неба, освещенная луной. Над нею поднимались островерхие крыши. Похоже, это был еще один монастырь.

— До Шантийи осталось всего пять миль. Там мы заночуем, ваша светлость, и попытаемся найти кузнеца: подкова разболталась, — сказал форейтор.

Герцог кивнул и поднялся в карету.

Дверцу закрыли, карета тронулась. Мелинкорт откинулся на атласные подушки. Путешествие утомило его. Он предпочитал ездить верхом, но в Париж требовалось прибыть в соответствии с его положением посланца дружественной страны.

Мелинкорт отправил вперед своего кузена Гуго Уолтема, чтобы подыскать и подготовить особняк, где они остановятся. А уж Гуго позаботится о том, чтобы весь Париж знал о выдающемся человеке, который намерен нанести визит столице Франции.

Герцог зевнул. Слава Богу, завтра к вечеру они будут в Париже. И вдруг он ощутил, что не один в карете. Невольно напрягшись каждым мускулом, герцог нащупал в кармане пистолет. Свеча в серебряном плафоне отбрасывала тень на атласные подушки сиденья. На полу лежали пледы, и ему показалось, что под ними кто-то пошевелился. Герцог направил на пледы пистолет и схватил неизвестного.

— Кто вы? Что вы здесь делаете? — И застыл от неожиданности: огромные испуганные глаза смотрели на него с бледного личика, обрамленного блестящими волосами цвета темной меди.

— Кто вы? — немного мягче повторил вопрос герцог.

— Простите, месье! Простите. Я надеялась, что вы не заметите меня. Я только хотела доехать с вами до Шантийи.

— Как вы узнали, куда я направляюсь?

— Я слышала, как ваши слуги говорили об этом. Пока они возились с захромавшей лошадью, я проскользнула в карету.

Нежданная гостья говорила мягко, негромко и абсолютно правильно. Герцог отпустил ее плечо и с улыбкой указал ей место рядом с собой.

Девушка грациозно опустилась на сиденье.

Она оказалась очень юной и красивой. Правильные тонкие черты лица и длинные изящные пальцы говорили об аристократическом происхождении, а манеры — о прекрасном воспитании.

— Буду польщен, если смогу чем-нибудь вам помочь, мадемуазель, — учтиво произнес герцог. — Если вам нужно попасть в Шантийи, моя карета к вашим услугам.

Щеки девушки вспыхнули, а на губах промелькнула улыбка.

— Мерси, месье, вы очень добры. Но вы, вероятно, полагаете, что я немного... немного... нарушаю условности.

— Не мое дело судить, почему вы избрали такой способ путешествия, хотя, признаюсь, я заинтригован.

— Пожалуй, я должна объяснить, — тихо произнесла незнакомка. — Я сбежала из монастыря.

— Вы полагаете, вас будут преследовать?

— Думаю, да, — спокойно ответила девушка.

— Вероятно, нам следует представиться друг другу, мадемуазель. Я герцог Мелинкорт, к вашим услугам.

— Очень приятно, месье. А я Эме.

— Красивое имя, — отозвался герцог. — Это все, что вы намерены мне сообщить?

— Это все, что мне известно. Я знаю только имя. Меня оставили на ступеньках монастыря, когда я была совсем крошкой. Моя мать приколола к рубашечке записку: «Мою дочь крестили именем Эме. Отдавая ее Господу, я отдаю всю свою любовь и последнюю надежду небесному властителю».

Девушка всхлипнула, чем очень тронула герцога.

— Вы провели всю свою жизнь в монастыре? — спросил он, помолчав.

— Да. Я прожила там всю свою жизнь.

— Вы были там несчастливы?

— Очень счастлива. Но сегодня произошло кое-что, что и заставило меня сбежать.

— Я бы хотел узнать, конечно, что вынудило вас принять столь отчаянное решение, но если вы не хотите говорить об этом — не надо.

— О месье, мне так легко разговаривать с вами. Даже не знаю почему. Ведь я никогда прежде не бывала наедине с мужчиной. В монастыре мы видели только священников и отцов послушниц, которые заезжали навестить своих дочерей.

— Так в монастыре есть и другие молодые девушки?

— О да. Сейчас там еще шесть девушек моего возраста. А монахини — очень добрые и милые. Я их очень люблю. Но сегодня я очень-очень рассердилась. Наверное, это большой грех — так гневаться, но я и сейчас считаю, что права. Уверена, вы согласитесь со мной. Ведь вы англичанин.

— Как вы узнали?

— Я слышала, как ваши слуги говорили: «Эти французы меня раздражают», — произнесла девушка по-английски не без иронии.

— Так вы говорите на моем родном языке?

— Да, а еще на итальянском, немецком и испанском. Но английский казался мне самым легким.

— Вы очень хорошо говорите!

— Мерси, месье. Меня учила сестра Маргарет, она сама англичанка.

— Вы так и не сказали, почему сбежали.

— Я собиралась, но вы перебили меня.

— Прошу меня простить, — произнес герцог с улыбкой.

— Ничего, — абсолютно серьезно ответила девушка. — Вы должны понять, месье, что я провела в монастыре семнадцать лет и всегда считала его своим домом. Большинство послушниц покидали монастырь, когда оканчивали курс обучения, кроме одной или двух девушек, которые решили постричься в монахини. Но по правилам окончательное решение можно принять, только когда исполняется восемнадцать лет. Ведь это очень серьезный шаг — посвятить себя Богу. Мне оставалось три месяца до восемнадцатилетия, и я все время думала, что делать дальше. Монахини и моя духовная наставница были единодушны: «Подожди, Эме, если ты нужна Господу, он подаст знак». Я молилась и ждала. А сегодня вдруг меня позвали к настоятельнице. Там были еще два незнакомых мне священника, и один из них, который показался мне ужасно суровым, сказал, что сам кардинал желает, чтобы я принесла обет немедленно. Я была изумлена, но моя нерешительность, похоже, раздражила их. Мне показалось, что я получила приказ, которого не смею ослушаться.

— И вы убежали!

— Ну да! Даже не знаю, как я посмела сделать это.

— А вам известно, какой кардинал распорядился вашей судьбой?

— Ну конечно. Кардинал де Роан — принц Луи де Роан.

— Вы когда-нибудь встречались с ним?

— Нет, никогда. Но наш духовник бывает у него время от времени.

— Полагаете, он говорил о вас с кардиналом?

— Вполне возможно, но отец Пьер всегда внушал мне, что необходимо твердо увериться в своем желании совершить такой ответственный шаг.

— Все это кажется весьма странным, — задумчиво проговорил герцог.

— Сейчас я точно знаю, что хочу посмотреть большой мир, пожить, как обычный человек. А потом, если я все-таки решу, что монашество — моя стезя, я вернусь в монастырь.

— Но вас будут искать, далеко вам не уйти!

— Меня не поймают! — воскликнула Эме. — Если вы довезете меня до Шантийи, там я, возможно, найду кого-нибудь, кто едет в Париж, Реймс или Орлеан. Не важно, в какой именно город.

— Милое дитя, вы не можете путешествовать таким образом, вы слишком красивы.

— Красива? Я красива? В самом деле? — переспросила Эме. — Нам не полагается думать о внешности. Правда, девочки говорили, что у меня опасный цвет волос.

— В большом мире внешность имеет большое значение для женщины. Неужели вы настолько наивны, что не знаете такой простой вещи: если женщина привлекательна, она будит желание в мужчинах.

— Я не стану никого слушать. Но если они будут назойливы, то... У меня есть кинжал, и я буду всегда носить его с собой на случай, если кто-нибудь посмеет оскорбить меня. Раньше кинжал принадлежал одной итальянке. Это старинное семейное оружие. Случалось, что им убивали. Сначала я не хотела его брать, но им было удобно обрезать нитки при вышивании. Зато теперь я смогу за себя постоять. Меня беспокоит только отсутствие одежды. У меня есть только то, что на мне надето: светлая ряса послушницы и темная накидка, которую мы надеваем, если очень холодно. Больше я ничего не успела взять с собой.

— Вы хотите сказать, что решились на это невероятное бегство, только увидев мою карету? — изумленно спросил герцог.

— Ах, как трудно все это объяснить! В монастырском саду растет груша. Иногда мы забирались на нее, чтобы посмотреть, что происходит за стенами обители. И вот я выскользнула в сад, влезла на грушу и увидела вашу карету. Не знаю, что подтолкнуло меня — сама судьба или дьявол, — но я перебралась через стену и подкралась поближе, чтобы слышать, о чем говорят слуги. Никто не заметил меня, а дверца была открыта. Я и сама не поверила бы, что способна на такое, пока не зарылась в груду пледов.

— Очевидно, вы весьма импульсивная леди, — сказал герцог. — С трудом представляю, что будет с вами дальше.

— Я все время думаю об этом. Все очень просто. Я буду повсюду следовать за вами, и это обеспечит мне полную безопасность.

— Невозможно. Я еду в Париж.

— О! Я так давно хочу увидеть Париж! Я не доставлю вам хлопот!

— Послушайте, — строго оборвал ее герцог, — я с удовольствием подвезу вас в Шантийи. Если вы сразу исчезнете, я клянусь, что заявлю перед кем угодно, что никогда не видел вас. И я дам вам денег на одежду. Вы сможете наслаждаться свободой, пока вас не найдут и не вернут в монастырь либо вы сами не решите туда вернуться. Но в Шантийи мы расстанемся, хотя я буду сожалеть о том, что так и не узнаю, что с вами сталось. Вряд ли я могу явиться в Париж со сбежавшей монашкой. Меня, пожалуй, обвинят в совращении. Будет серьезный скандал.

— Но я не монашка. Да и не обязательно всем знать, кто я. Я могу быть вашей служанкой.

— Со мной только слуги-мужчины. Служанок наймут, когда я приеду в Париж.

— Тогда я буду вашим пажом! Разве герцогу не положено иметь пажа?

— У меня уже есть паж, — резко ответил герцог. — В Шантийи вы увидите его, это мой кузен. Во время путешествия через пролив он неимоверно страдал от морской болезни и до сих пор еще неважно себя чувствует.

— Значит, его нужно отправить домой, а пажом стану я, — решительно объявила Эме.

— Послушайте, дитя, — стараясь быть терпеливым, проговорил герцог, — вся ваша затея с начала до конца авантюрна. Чувствую, что стены монастыря тесны для вашего воображения, но это не имеет отношения ко мне. Я помогу вам, насколько это возможно, но ни под каким видом не возьму вас с собой в Париж. Это вам ясно?

— Месье, вы не можете быть так бессердечны! Пожалуйста, помогите мне, — умоляла девушка, — прошу вас!

— Я не могу. Поймите, это абсолютно невозможно.

— Но почему? Обещаю, я буду делать все, что вы скажете, только не покидайте меня в Шантийи. Умоляю, позвольте мне остаться!

Герцог молчал.

— Я не знала, что мужчины так жестоки и неумолимы. Сначала кардинал и те два священника, что распорядились моей судьбой... Ненавижу... ненавижу!.. А теперь — вы! Я думала, вы такой сильный... вы... вы можете... защитить слабых. А еще вы мне показались очень красивым.

Неожиданно герцог рассмеялся. Совсем юная девушка, почти ребенок, льстит ему и умоляет о спасении, держит его за руку! Да, о таком он не помышлял даже в самых дерзких мечтах.

Мелинкорт вспомнил, что ему доводилось встречаться с кардиналом де Роаном.

Это было в опере. Кардинал сидел в ложе напротив Мелинкорта. Кардинальская сутана очень шла де Роану, одному из первых красавцев Франции. Однако в его распутных глазах и остроумно-язвительных речах не было никакой святости.

Герцогу рассказывали, что вместе с кардиналом под видом аббатисы всегда путешествует его любовница.

Ему тогда не понравился князь Луи де Роан. Было в нем что-то чувственно-похотливое. И его порочность не скрывали ни кардинальские одежды, ни напускное благочестие.

Эме — наивное дитя — решилась противопоставить себя столь влиятельной фигуре!

Герцог усмехнулся. Они уже подъезжали к Шантийи. Показались крыши домов. Копыта лошадей стучали по мощенной камнем дороге.

Принимать решение нужно было сейчас! Немедленно!

— Пожалуйста, помогите мне! Возьмите меня с собой. Только вы можете спасти меня! — продолжала умолять Эме.

Карета медленно катилась по дороге. Впереди виднелась гостиница. В дюжине окон горел свет, а хозяин уже вышел встречать знатного гостя.

— Хорошо, — сухо и отрывисто произнес герцог. — Я возьму вас с собой.

2

Герцог заканчивал завтрак.

Кухня в гостинице оказалась великолепной. Омлет, отбивная из только что забитого ягненка, вина из местного погреба. А хорошая еда была для Мелинкорта одним из наслаждений.

Герцог поставил бокал с вином на стол. Пора было собираться и ехать дальше. Впереди ждал Париж. Вставая из-за стола, он услышал стук в дверь.

— Войдите, — произнес он.

Дверь медленно открылась, и на пороге появилась Эме, затворив за собой дверь.

Герцог взглянул на девушку и понял, что не ошибся: она была настоящая красавица.

Ее волосы редкого темно-медного оттенка, как у венецианки, заставляли вспомнить полотна старых мастеров. Большие глаза, прозрачно-голубые, как небо Англии летом, оттенялись длинными темными ресницами. Маленький носик — прямой и изящный. Мягкие губы красиво очерчены. Девушка мило и застенчиво улыбалась, с трудом сдерживая волнение и радость, переполнявшие ее.

Она нетерпеливо заглядывала в глаза герцогу. Мелинкорт внимательно оглядел ее.

Волосы Эме были зачесаны назад и завязаны бантом. На ней был черный бархатный костюм пажа, на шее повязан кружевной галстук. Камзол с серебряными пуговицами застегнут снизу доверху, узкие панталоны у колен перехвачены сверкающими пряжками. Такие же пряжки украшали начищенные до блеска туфли.

— Ну, как вы думаете, все в порядке? — с волнением спросила Эме, не в силах больше вынести молчание герцога. — Это не самый лучший костюм Адриана. Я выбрала его для поездки в Париж. Думаю, он больше подходит мне, чем тот, что для торжественных случаев.

— Разве Адриан уехал?

— Да, час назад. Как сказал ваш камердинер, он был очень рад возвращению домой.

— И он не видел вас?

— Нет, конечно! Меня никто не видел, кроме вашего камердинера, а он мне понравился. Мне показалось, ему можно доверять.

— Долтон служит у меня уже много-много лет. В его преданности можно не сомневаться.

— Да, он не выдаст меня. Но что вы, месье, думаете обо мне?

Герцог улыбнулся.

— Из вас получился очаровательный паж. Вы это хотели услышать?

— Нет! Нет! — нетерпеливо возразила Эме. — Я хочу знать, похожа ли я на пажа. Примут ли меня за вашего пятнадцатилетнего кузена Адриана?

— Ну что ж, давайте поговорим о вас. Вы теперь мой паж и должны вести себя, как подобает пажу, иначе мы оба не доживем до старости.

— Объясните, что я должна делать.

Эме подошла к столу и села рядом с герцогом.

— Во-первых, — строго заметил он, — вы не должны садиться в моем присутствии без разрешения; вы не должны заговаривать первой. Если я обращаюсь к вам, вы должны отвечать, добавляя «ваша светлость».

— Хорошо, я все запомню.

— Вы должны все время помнить, что вы англичанин. Будьте осторожны: француз не заметит мелких оговорок и акцент, но любой англичанин услышит это сразу. И лучше бы вам как следует припудрить волосы. Рыжие волосы и голубые глаза — эти приметы сообщат всем, если будут искать вас. Такое редкое сочетание очень заметно.

— Ну конечно! — воскликнула Эме. — Как я сама не додумалась. Сейчас побегу наверх и попрошу Долтона помочь мне.

— Мы уезжаем через четверть часа. Чем скорее уедем, тем лучше.

Эме вскочила со стула, но вдруг остановилась:

— Ведь вы не уедете без меня, ваша светлость?

— Я же дал слово взять вас с собой в Париж, — заверил Мелинкорт.

— Простите, месье, — тихо сказала Эме. — Сама не знаю, почему задала этот глупый вопрос. Иногда мне кажется, что я грежу. Еще вчера я была в монастыре, а сегодня — с вами, и все совсем по-другому.

— Полагаю, вчера вы находились в более подходящем для вас месте, — сухо заметил герцог.

— Нет, вовсе нет, — возразила Эме. — Никто не имеет права распоряжаться судьбой другого человека.

Она стояла, подняв голову, и в ее манере держаться и говорить было сейчас столько надменности и гордости, что герцог невольно улыбнулся. Эме, несомненно, происходила из знатного рода.

Почувствовав, что теряет драгоценное время, Эме бросилась наверх. Герцог еще несколько секунд смотрел ей вслед.

В минуты покоя лицо его делалось угрюмым. Годы, проведенные в поисках удовольствий, наложили на него свой отпечаток: темные круги под глазами, глубокие морщины, циничный взгляд серо-стальных глаз, презрительный изгиб губ.

В дверь снова постучали, и на пороге возник добродушный толстяк-хозяин гостиницы, пожилой, абсолютно лысый человек. Сейчас толстяк казался явно озабоченным. Комкая фартук в пухлых руках, он подошел поближе к герцогу и заговорил почти шепотом:

— Два джентльмена хотят видеть вашу светлость. Они настаивают на аудиенции, хотя я сказал им, что вы собираетесь вот-вот отбыть.

— Кто они?

— Один из них — священник, ваша светлость, а на другом — мундир кардинальской гвардии. Они спрашивают о некоей особе, сбежавшей из монастыря де ла Круа в Сент-Бени, ваша светлость. Это в пяти милях отсюда по дороге, которой вы ехали вчера вечером.

— И почему эти двое вообразили, что я могу что-то знать об этом?

Хозяин гостиницы снова оглянулся через плечо.

— Они подробно расспрашивали о том, кто прибыл с вашей светлостью вчера. Я сказал, что вы приехали один, а ваши слуги подоспели через час.

— Вы правильно поступили, сказав так, — одобрил герцог. — А вашим людям можно доверять?

— Несомненно, ваша светлость. В доме работают только члены моей семьи. А на конюшне два конюха — местные мальчишки из деревни. Могу поклясться, они ничего не видели, ваша светлость.

— Хорошо. А этим джентльменам известно, что одна из моих карет уже уехала сегодня утром?

— Они видели, как карета выезжала, ваша светлость. Они как раз были во дворе в это время.

— Что ж, можете пригласить гостей.

На секунду хозяин застыл на месте как вкопанный, глядя герцогу в глаза, а потом снова суетливо затеребил фартук.

— Ваша светлость, могу ли я быть уверен, что со мной ничего не случится? Я бедный человек, а кардинал так могуществен.

— С вами не случится ничего плохого, пока будете держать язык за зубами. Вы сказали этим господам, что я приехал один. Я заверю их, что вы сказали правду. А теперь ведите их сюда.

— Да, ваша светлость. Сию минуту, ваша светлость.

Толстяк поспешил к двери, но, открыв ее, издал возглас изумления: господа, о которых шла речь, уже ждали под дверью гостиной. Однако герцог усомнился в том, что они могли что-нибудь услышать: дверь была очень массивной и плотно закрывалась.

Первым в комнату вошел священник, высокий, невероятно худой человек с пронзительным взглядом. За ним последовал молодой человек в великолепно сшитом и богато украшенном мундире кардинальской гвардии.

Герцог легким наклоном головы ответил на их поклоны.

— Вы хотели видеть меня, джентльмены?

— Вы герцог Мелинкорт? — спросил священник.

— Да, это я.

— Я отец Андре, а это — капитан Тев гвардии его высокопреосвященства кардинала де Роана.

— У вас ко мне дело, господа? Я спешу в Париж. Лошади уже запряжены.

— О, мы не задержим вас, ваша светлость. Вы прибыли вчера вечером?

— Именно так.

— В пяти милях отсюда вы проезжали монастырь де ла Круа. Это в двух километрах от деревушки Сент-Бени.

— В самом деле? Боюсь, я не очень знаком с расположением деревень по этой дороге, да и монастырей тоже.

— Не заметили ли вы чего-нибудь необычного на дороге? Никто не просил вас подвезти?

— Нет. — Герцог почти не скрывал своего раздражения.

— Мы только просим вас помочь, ваша светлость!

— Ах вот как! До сих пор вы не упоминали о том, что просите помощи.

— Просто вчера на той дороге особа, которую мы ищем, могла просить подвезти ее или спросить у вас дорогу.

— Я езжу с такой скоростью, что нелегко остановить карету по первому требованию кого бы то ни было из прохожих.

— Да-да, конечно, — согласился священник. — Но вы могли заметить что-то необычное. Вы не останавливались в окрестностях Сент-Бени?

Герцог медленно достал табакерку.

— Вы упомянули Сент-Бени, — сказал он. — Возможно, именно там я вынужден был остановиться, чтобы поменять лошадей. Было уже темно, время шло к ужину, и я был не слишком-то внимателен к окружающему. Хотелось тронуться в путь как можно скорее.

— А пока вы ждали, когда перепрягут лошадей, вы не видели на дороге леди? — подал голос капитан.

— Леди! Какую леди?

Капитан и священник переглянулись.

— Монахиню.

— Монахиню? Нет, я абсолютно уверен, что обратил бы внимание на монахиню на дороге в столь поздний час.

Капитан и священник переглянулись.

— Раз вы никого не видели, — сказал священник, нет необходимости дольше беспокоить вас, ваша светлость. Сожалеем, если наши вопросы показались вам дерзкими или неуместными. Мы выполняем приказ самого кардинала.

— Сожалею, что не могу ничем помочь, — пожал плечами герцог.

Священник уже дошел до двери, но внезапно обернулся.

— Из разговора с хозяином гостиницы я понял, что один из ваших пажей отправился обратно в Англию сегодня утром. Для этого была какая-то особая причина?

— Он заболел. Мой дворецкий просил разрешения отправить мальчика домой. Это ужасно неудобно, потому что я привык держать подле себя двух пажей. А теперь у меня остался только один.

— Сожалеем, ваша светлость, — учтиво произнес священник.

Он поклонился, и дверь за ним и капитаном закрылась. Секунду герцог не двигался с места. Затем быстро спрятал табакерку и подошел к окну.

Священник в темной сутане и широкополой шляпе и капитан, разряженный, как петух, прошли через двор. Послышалось цоканье копыт, и на дорогу выехали шесть гвардейцев кардинала во главе с капитаном. Итак, семеро мужчин отправлены на поиски юной девушки!

Тихий голос прервал размышления герцога:

— Что они сказали? Что они хотели?

Эме с волосами, умело припудренными ловкими руками Долтона, выглядела еще привлекательнее, если только это было возможно. Кожа девушки казалась совсем прозрачной, а глаза сияли еще ярче.

— Уезжаем немедленно, — резко ответил герцог, взглянув на нее. — Нет времени на разговоры. Карета готова?

— Да, все готово, — тихо произнесла Эме. — Багаж уже внизу, и счет оплачен. Хозяин все время улыбается и беспрерывно кланяется.

— Идем сейчас же, — повторил герцог, набрасывая на плечи плащ. — Вы должны подавать мне шляпу и перчатки. Когда выйдем во двор, не забудьте помочь мне сесть в карету. Мало ли кто может наблюдать за нами.

Карета стояла у главного входа в гостиницу. Слуга в голубой с серебром ливрее придерживал открытую дверцу. Эме остановилась у кареты и подала руку герцогу. Он, слегка коснувшись ее пальцев, быстро и с достоинством поднялся по крытым ковром ступенькам, удобно расположился на мягком сиденье по ходу движения, слуга прикрыл ему колени пледом. Только после этого Эме тоже поднялась по ступенькам. Герцог взглядом указал ей место напротив. Дверцу закрыли, карета тронулась.

Выглянув из окна, герцог успел заметить у дверей конюшни в тени человека в черном плаще и широкополой шляпе. Значит, священник остался наблюдать за их отъездом. Он придирчиво осмотрел Эме.

Конечно, теперь она походила на миловидного юношу, но все-таки, пока она не побывает на каком-нибудь приеме, где никто не заподозрит, что это вовсе не паж, герцог не мог быть спокоен. Одежда Адриана Корта прекрасно подошла девушке и чуть расширила ее плечи, что выглядело очень естественно. Однако для мальчика пятнадцати лет она была слишком очаровательна, и герцог не сомневался, что впереди их ждет много опасностей.

Но ему очень хотелось перехитрить мнимого святошу. Впервые в жизни герцог Мелинкорт оказался в роли преследуемого.

— Расскажите, о чем вы говорили с теми людьми, месье, — попросила Эме, как только они покинули пределы Шантийи и покатили по дороге, к которой с обеих сторон подступал густой лес.

Герцог пересказал девушке весь разговор.

— Это был тот же священник, что приходил в монастырь. А человека в пурпурном мундире я никогда не видела прежде.

— Это капитан гвардии кардинала, — пояснил герцог.

— Значит, кардиналу известно о моем побеге! Но откуда?

— Понятия не имею. Должно быть, ему послали письмо еще прошлой ночью. Интересно, когда в монастыре обнаружили, что вы сбежали?

— Я надеялась, что это произойдет не раньше сегодняшнего утра. Конечно, в келью всегда может заглянуть наставница. Судя по всему, так и было. Сестра Мари очень милая, но уже довольно пожилая и нервная. Прошлой ночью она, наверное, приходила посмотреть, сплю ли я. Возможно, преподобная матушка попросила ее сделать это, так как подумала, что визит чужих священников взволновал меня.

— А когда она обнаружила, что вас нет, что она сделала бы?

— Сестра Мари сразу сообщила бы преподобной матушке-настоятельнице, и все начали бы искать меня. Искали бы в спальнях, в капелле, в саду.

— А не найдя, тут же сообщили бы кардиналу?

— Вот этого я не понимаю. Это не похоже на преподобную матушку. О! — неожиданно воскликнула Эме. — Какая же я глупая! Священники остановились на ночлег в доме отца Пьера. Так бывает всегда, когда в монастырь приезжают, например, на Рождество или на Великий пост.

— Теперь все ясно, — сказал герцог. — Преподобная матушка сообщила прибывшим отцам о вашем исчезновении. Тут же отправили нарочного к кардиналу, а кардинал прислал гвардейцев, чтобы помочь в розыске.

— Никак не пойму, почему вокруг меня столько шума?

— Это нам предстоит выяснить, — отозвался герцог. — Тогда мы и узнаем, кто вы и почему сам кардинал так печется о вашем будущем.

Эме вздохнула:

— Как вы думаете, тот священник и капитан что-нибудь заподозрили?

— Пока нельзя сказать с уверенностью.

— Вы, конечно, сумели развеять их подозрения, — не скрывая обожания, произнесла Эме. — Вы так умны по сравнению с ними.

— Надеюсь, — сухо подтвердил герцог. — Но у меня нет опыта в подобных делах.

— Поэтому я и уверена, что никто не заподозрит вас. Никому и в голову не придет, что вы дружески отнеслись к абсолютно незнакомой девушке без гроша в кармане. С какой стати вам возиться со мной?

Глаза Эме были так наивны и чисты. Герцог на секунду задержал на ней взгляд и быстро отвернулся.

— Мне не нравится, когда сильный вмешивается и корежит судьбу слабого и беззащитного.

— Ну конечно. Именно так вы и должны были рассуждать. До Парижа осталось совсем немного. А там мы отправимся в ваш дом. Какой он? Расскажите мне.

— О доме мне известно столько же, сколько и вам. Я отправил кузена Гуго Уолтема, чтобы он все подготовил к моему приезду. Можете не сомневаться, он сумеет выбрать подходящее место для английского герцога, который ищет удовольствий и развлечений.

— Вы за этим едете в Париж?

— Да, конечно. Война окончена, и я желаю повеселиться в самой чудесной столице Европы. Хочу увидеть красивейших женщин, о которых столько слышал.

— И это вам нужно для счастья? — очень тихо спросила Эме.

— Я так не говорил. Я только сказал, что это развлечет меня.

— О! — Последовала небольшая пауза, а затем Эме тихонько произнесла: — Было бы хорошо и мне снова стать женщиной, когда мы приедем в Париж.

— Вам уже надоел мужской костюм?

— Не в этом дело. Но мне бы очень хотелось быть красивой. Я еще никогда в жизни не носила красивых платьев.

— Посмотрим, что тут можно сделать, — сказал герцог.

Эме резко повернулась и заглянула ему в лицо.

— Вы купите мне красивые платья, и вам будет приятно смотреть на меня?

— Я ничего не обещаю, — холодно ответил герцог. — Я вовсе не хотел ввязываться в вашу авантюру. У меня есть и другие дела. Мне никак нельзя ссориться с кардиналом в данный момент. Мы должны быть очень осмотрительны.

Эме вся сжалась и немного отодвинулась от него, а затем вдруг, всхлипнув, заявила:

— Если вы в самом деле думаете, что я причиню вам неприятности, я уйду. Высадите меня в предместье Парижа. Я сама о себе позабочусь. Ведь именно это я и намеревалась сделать, покидая монастырь. Вы были так добры ко мне! Большего я не могу требовать.

— Не будьте смешны, дитя, — воскликнул герцог, но замолчал, увидев, что девушка плачет.

Крупными блестящими бусинами слезы катились по щекам Эме. Личико ее как-то сразу осунулось и побледнело.

— Вы не должны уходить от меня, — произнес герцог.

— Вы действительно так думаете?

Улыбка Эме была похожа на солнечный луч, который прорезал апрельское ненастье.

— Я всегда говорю то, что думаю.

— Спасибо, спасибо, месье! Как чудесно!

Эме наклонилась и неожиданно поцеловала руку Мелинкорта. На миг он застыл, но потом убрал руку и положил ее на плечо девушки.

— Вы напрасно расстроились, — проговорил он.

Эме снова всхлипнула.

— Мне показалось, что я потеряла вас, — пробормотала она.

— Полагаю, в данный момент нам будет очень трудно потерять друг друга, — заметил герцог с циничной улыбкой.

Карета вдруг резко остановилась, ее окружили всадники, слышны были резко отдаваемые приказания. Потом дверца кареты распахнулась.

— Что значит это вторжение? — спросил герцог.

Незнакомец снял шляпу. С чувством облегчения герцог отметил, что на нем был мундир не кардинальской гвардии, а другой — красно-бело-синий с тремя лилиями, вышитыми на груди.

— Прошу прощения, месье, — произнес незнакомец. — Мой господин приглашает вашу светлость к себе. Он не успел отправить вам письмо в гостиницу. Его замок недалеко отсюда. Он просит вас позволить ему оказать вам гостеприимство.

— Кто ваш господин? — спросил герцог.

— Мне приказано молчать, пока вы не встретитесь лично.

— Я не могу принять приглашение неизвестного лица. Передайте мои извинения и скажите, что неотложные дела требуют моего присутствия в Париже.

— Сожалею, ваша светлость, но мой господин дал абсолютно точные указания. Мы здесь, чтобы сопроводить вас в замок.

Карету окружали около тридцати вооруженных пистолетами человек на хороших лошадях.

Герцог понял, что сопротивляться бесполезно. Его сопровождали всего девять человек. Оставалось принять навязчивое предложение.

— Сопровождайте меня к замку своего господина, — распорядился он.

Человек в красно-бело-синем мундире поклонился и закрыл дверцу кареты, вскочил в седло и отдал приказ остальным. Карета тронулась в окружении вооруженного эскорта. Эме крепко сжала руку герцога и прошептала:

— Я так боюсь. Неужели это все из-за меня?

— Не знаю, — мрачно ответил герцог.

Дрожащие пальчики Эме лежали в ладони Мелинкорта.

— Это все из-за меня, — горестно повторила она. — Вам нужно было сразу прогнать меня.

— А вы бы ушли? — спросил герцог, и девушка с удивлением увидела, что он улыбается. — Да, это самое настоящее приключение, Эме. И, черт подери, меня все это даже забавляет, — беззаботно рассмеялся герцог.

3

Замок с трех сторон был окружен дремучим лесом. Его башенки и башни отражались в зеркальной глади искусственного озера.

Через озеро были перекинуты несколько мостов, конструкция которых создавала иллюзию необыкновенной легкости. Однако охрана у ворот была вооружена мушкетами и пистолетами.

— Будьте очень осторожны. Старайтесь оставаться в тени. Держитесь рядом со мной во время приема. Говорите как можно меньше, пока я лично не обращусь к вам, — предупредил герцог Эме, а потом спросил: — Вам страшно?

Девушка гордо вскинула голову.

— Я ничего не боюсь, пока я с вами, месье.

Больше разговаривать им было некогда. От главного входа отошел стражник, открыл дверцу кареты, и герцог вышел. Не глядя по сторонам, он с большим достоинством поднялся по каменной лестнице и вошел в замок.

Дворецкий, возглавлявший целый отряд лакеев в красно-бело-синих ливреях, поклонился гостю и повел его по длинному коридору, стены которого были увешаны полотнами знаменитых мастеров. Повсюду виднелись роскошные гобелены и ковры, в больших вазах стояли гвоздики и белые лилии, наполняя воздух чудесным благоуханием.

Дворецкий прошел через обширный холл и распахнул массивные двери, отделанные красным деревом.

— Его светлость герцог Мелинкорт, — громко объявил он.

Герцог окинул быстрым взглядом залитый солнцем салон. В лучах света сверкали хрустальные люстры, зеркала в золоченых рамах. Повсюду — парча и бархат.

У открытого окна стояла группа людей. Высокий представительный человек в великолепно сшитом модном костюме отделился от нее. На его полном добродушном лице сияла улыбка, но в ней чувствовалось нечто злобное.

— Мой дорогой Мелинкорт! Какая радость!

— Шартр! — воскликнул герцог.

— Так вы помните меня?

— Конечно! Я не забыл великолепный ужин, который вы устроили для меня и моих друзей в Париже пять лет назад.

— Мой дорогой друг, то была безделица. Но как приятно снова повидать вас. Я просто не мог позволить вам миновать мой замок.

— Приглашение было весьма экстравагантным, — заметил Мелинкорт, пытаясь понять, что на самом деле кроется за преувеличенным дружелюбием герцога де Шартра.

Хозяин весьма церемонно представил двух кавалеров и трех прелестнейших молодых дам. Последовал вежливый обмен любезностями. На серебряных подносах принесли бокалы с вином.

Филипп де Шартр, наследник герцога Орлеанского, действительно был не из тех, кого легко забывают. Даже пять лет назад он был опасен.

В его жилах текла королевская кровь. Он происходил из такого же древнего рода, как Людовик XVI. Богатый, могущественный и честолюбивый, он, не колеблясь, противостоял королю во французском парламенте и, естественно, стал лидером всех недовольных королем.

Однако вся его злоба и ненависть были направлены против одной особы — королевы.

Все противники правительства Франции и династии Бурбонов, все, кто хотел свергнуть существующий режим, объединялись под знаменем де Шартра, но для него самого самой главной была битва с Марией Антуанеттой.

Однажды королева глубоко оскорбила невероятно тщеславного де Шартра, воспрепятствовав назначению его на пост Верховного адмирала Франции. С тех пор Пале-Рояль стал местом, где Шартр привечал всех разочарованных и отчаявшихся.

Там собирались либералы, конституционалисты, вольтерьянцы, масоны, а также люди, стесненные в средствах: разорившиеся аристократы, безработные адвокаты, демагоги от журналистики. Никто из них не призывал к прямому свержению трона, но каждый по-своему был против короля, а главное — против королевы!

Хотя Мелинкорт не обращал внимания на эту деятельность де Шартра, дружба с ним казалась герцогу нежелательной.

Потягивая вино, Мелинкорт ни на секунду не забывал об Эме. Она стояла чуть позади и старалась не привлекать к себе внимания. Де Шартр лишь мельком взглянул на пажа, а его друзья, пожалуй, и вовсе не заметили его присутствия.

Все смеялись и разговаривали. Но вот герцог решительно поставил бокал с недопитым вином на столик.

— Благодарю за прием, — сказал он, — но мне, извините, пора ехать. Я должен прибыть в Париж засветло.

Герцог де Шартр рассмеялся.

— Мой дорогой друг, но это невозможно. Мы собирались повеселиться, возможно, неделю. Ваш отъезд нарушит все мои планы.

— Искренне сожалею, но вынужден отказаться от такого заманчивого приглашения, — начал было герцог, но де Шартр нетерпеливым жестом остановил его.

— Нет-нет. Никаких отговорок. Всего пять-шесть дней, мой дорогой Мелинкорт, а потом вы продолжите путешествие.

С того самого момента, как его карету остановили на дороге, Мелинкорт понимал, что стал пленником, и теперь старался понять почему. Но тут одна из дам подняла бокал и сказала с кокетливой улыбкой:

— За герцога, нашего гостя из Англии. Для нас это приятное приобретение, а Парижу придется подождать.

Теперь герцогу все стало ясно. Это был еще один способ унизить королеву. Ведь всякая знатная особа, прибыв во Францию, первым делом наносит визит в Версаль. Гуго Уолтем сообщит послу Великобритании о намерении герцога, посол шепнет Людовику и Марии Антуанетте, и, вне всяких сомнений, герцога по прибытии в Париж будет ждать приглашение ко двору.

Отложить визит в Версаль ради посещения замка заклятого врага королевы? Но и как неофициальное лицо герцог оставался во Франции представителем своей страны. Он оказался в достаточно двусмысленной ситуации. Но сейчас ничего не оставалось, как с достоинством принять ее.

— Вы должны увидеть мой сад с балкона, — говорил тем временем де Шартр. — Розы в этом году великолепны. А свое озеро я считаю шедевром ландшафтного дизайна.

Де Шартр провел гостя на балкон.

— Искренне сожалею, мой дорогой друг, что с вами нет камердинера. Вам будет прислуживать мой человек. Он генуэзец. Никто во Франции не умеет так ловко повязывать галстук, как он. Кроме того, он изобрел особую помаду для волос. Клянусь, это просто гениальная штука.

— Ваша доброта не знает границ, — сказал герцог.

Хозяин дома, похоже, проигнорировал сарказм.

* * *

Герцог и Эме, следовавшая за ним, как тень, поднялись по широкой мраморной лестнице на второй этаж. Апартаменты, в которых они оказались, по всей видимости, находились в самой старой части замка: толстые стены, крохотные окошки, выходившие на озеро. Убежать отсюда было практически невозможно.

Сопровождавший герцога слуга спросил, не нужно ли чего господину, и, получив отрицательный ответ, удалился, поклонившись. Герцог приложил к губам палец, подавая Эме знак молчать. Подойдя к двери, он прислушался, желая удостовериться, что слуга действительно ушел.

— Говорите тихо и по-английски, — велел герцог Эме.

— Что все это значит? — спросила девушка. — Объясните, почему мы здесь и кто все эти люди?

Герцог молча сел в обитое бархатом кресло у камина.

— Все подстроено очень умно, — спокойно произнес он. — Одно могу утверждать с уверенностью, чтобы успокоить вас: вы здесь ни при чем.

— Тогда зачем нас привезли сюда?

— Чтобы оскорбить королеву. Де Шартр — враг Марии Антуанетты. Когда-то парижане обожали свою королеву. Но все переменилось. Мне рассказывали, что однажды толпа встретила ее враждебным молчанием. И повинен в этом один-единственный человек — герцог Филипп де Шартр.

— Но почему? — удивилась Эме.

— Он тщеславен, его трудно понять. В городе распространяются оскорбительные для королевы памфлеты. Их даже продают из-под полы в сомнительных книжных лавках. Ни для кого не секрет, что печатают их в Пале-Рояле, во дворце, который принадлежит де Шартру, либо в Люксембурге.

— Но... но дворянин никогда не опустится до подобной низости! — с жаром воскликнула Эме.

Герцог улыбнулся.

— Когда человека снедает ненависть, он способен на многое.

— Так же, как женщина, которая любит, — тихо произнесла девушка.

— Кто вам это сказал? — удивленно спросил герцог.

— Никто. Думаю, я сама всегда это знала.

Герцог пристально посмотрел на девушку и отошел к окну.

— Нам необходимо выбраться отсюда, но я не имею ни малейшего представления, как это сделать. Мы можем действовать только хитростью. Но я не намерен мириться с поражением.

— Я даже не могу представить, чтобы вы потерпели поражение, — поспешно заметила Эме.

Уголки рта герцога слегка дрогнули в улыбке.

— Вы слишком преувеличиваете мои способности. Я обычный человек и оказался в затруднительных обстоятельствах.

— И вы хотите, чтобы я поверила в это? Вы такой сильный и нисколько не похожи на других. Хозяина замка даже нельзя сравнивать с вами. Вы можете справиться с ним одной рукой.

— К сожалению, это исключительно интеллектуальный поединок, и де Шартр сейчас в более выгодном положении. Пока он неуязвим.

Девушка внимательно осмотрела покои. Окна гостиной и спальни герцога выходили на озеро. Отвесные стены без единого выступа. Дверь из гостиной вела в небольшую комнатку, видимо, предназначенную для нее.

Одно окно выходило в сад, но оно было забрано решеткой из прочных, закрепленных намертво, как в тюрьме, прутьев.

— А он не дурак, — коротко заметил герцог, когда Эме показала ему решетку. — Судя по всему, мы не первые, кого хозяин замка удерживает здесь силой, и, вероятно, не последние. Я предчувствую, что этот неуравновешенный испорченный человек замышляет нечто большее, чем унижение несчастной женщины.

Герцог вернулся в гостиную, оставив Эме одну в маленькой комнатке с зарешеченным окошком. Несколько секунд девушка стояла не шевелясь, глядя вслед герцогу, а затем приложила ладони к пылающим щекам. Здесь или в Париже — не имеет значения, думала она. Лишь бы быть всегда рядом с этим человеком, которого она встретила только вчера, но который так изменил ее жизнь.

Угрожала ли им опасность? Эме не знала. Этот незнакомый мир был выше ее понимания. Но теперь даже при мысли о необходимости снова спускаться вниз и встречаться с де Шартром Эме больше не чувствовала себя такой беспомощной.

Где бы она ни оказалась, ее понятия о нравственных ценностях не менялись. Она точно знала, что хорошо, а что — плохо, кому можно доверять, а кому — нет. Этому ее научили в монастыре.

Сейчас она думала, что ее первое впечатление при встрече с герцогом Мелинкортом навсегда сохранится в ее сердце. Она никогда не забудет правильные черты лица, упрямо сжатые губы, вопросительный взгляд умных серых глаз.

Этот сильный, ко всему готовый человек только слегка удивился, увидев девушку, и Эме с первой секунды почувствовала, что может доверять ему.

Когда она уговорила герцога взять ее с собой в Париж, ей стало казаться, что Мелинкорт, возможно, тот человек, что снился ей. Может быть, человек из снов уже стал частью ее жизни?

Эме медленно опустилась на колени у кровати, закрыла лицо руками и начала молиться с какой-то необъяснимой радостью.

Несколькими минутами позже в комнату вошел герцог. Погруженная в молитву, девушка даже не заметила появления своего покровителя. Он остановился в дверях и некоторое время наблюдал за нею, но затем все-таки заговорил:

— Эме, нам пора спускаться.

Девушка отняла ладони от лица и встала. На ее щеках алел румянец, а глаза блестели. Секунду Эме смотрела на герцога невидящим взглядом, потом вернулась к действительности.

— Я готова, — улыбнулась она. — Надеюсь, я не заставила вас слишком долго ждать?

— Нет, но нам пора спуститься в гостиную. Пусть они не думают, будто мы что-то замышляем. — Поколебавшись, герцог спросил: — Вы молились о себе или о том, чтобы нам выбраться отсюда?

— Я молилась о вас, месье. Я знаю, если вы хотите бежать, то непременно найдете способ, но Бог всегда отзывается на молитвы. Вы это знаете?

— Я ведь не молюсь, — ответил герцог.

— Не молитесь?! — с неподдельным изумлением воскликнула Эме. — Но почему? Впрочем, глупо и спрашивать. Вы не молитесь, потому что не осознаете силу молитвы.

— Вы уверены? — спросил герцог, неожиданно скривив губы.

— Абсолютно уверена, — пылко ответила девушка. — Но, возможно, дело в том, что я не знаю жизни вне стен монастыря. Вероятно, в миру молиться гораздо труднее.

— Да, — коротко согласился герцог и добавил, стыдясь своей неожиданной сентиментальности: — Молитесь и не слушайте никого.

— Я буду всегда молиться о вас, месье, — сказала Эме просто и искренне.

— Спасибо, — серьезно ответил герцог. — А теперь идемте вниз и посмотрим, услышал ли Бог ваши молитвы. Может, он подскажет нам выход?

Эме мягко улыбнулась в ответ и, держась на почтительном расстоянии, последовала за Мелинкортом в гостиную.

Трапеза была долгой и весьма изысканной. Роскошные блюда сменяли одно другое, а вина отличались тонким букетом. Затем все перешли на балкон, куда подали кофе и ликеры.

Герцог с удивлением отметил роскошь и помпезность обстановки. Все словно кричало о богатстве владельца замка.

Герцог, отдавая должное гастрономическим изыскам, думал о том, что главное, чем опасен де Шартр, это его непоколебимая уверенность в собственном всемогуществе.

Его отец, Филипп-старший, четвертый герцог, жил со своей любовницей в Баньоле. Философским беседам он предпочитал азартные игры, а любое серьезное занятие наводило на старика тоску. Его жена, урожденная Луиза Генриетта де Бурбон-Конте, умерла в двадцать три года — как говорили доктора, от чахотки, но все знали, что причиной была неумеренная странность ее натуры.

Филипп был плодом необузданной страсти своих родителей. Все мужчины в роду герцогов Орлеанских были поразительно похожи: мощная комплекция, чрезмерно бурный темперамент в любовных утехах, пристрастие к войне и удовольствиям, невоздержанность во всем, склонность к подагре и кровоизлиянию в мозг.

Герцог Филипп де Шартр следовал наследственным страстям. Он летал на воздушном шаре, спускался в рудники, ввел в моду скачки, сделал своей любовницей гувернантку собственных детей, а страсть к азартным играм и экстравагантным поступкам чуть не привела его к банкротству.

И вот тогда герцогу пришла блестящая идея. Он превратил дворец и сад в Пале-Рояле в огромный центр азартных игр и проституции. Это предприятие имело невероятный финансовый успех, и, когда работа завершилась, де Шартр превратился в самого богатого человека во французском королевстве.

За столом велась остроумная беседа. Говорили и о скандалах при дворе, причем самые грязные и неприглядные истории рассказывались о людях, близких к Версалю и собственно к королевской чете.

В устах людей умных и не лишенных личного обаяния подобные истории производили особо отталкивающее впечатление.

Одна из присутствующих дам, мадемуазель Лавуль, как понял герцог, предназначалась для него. Если бы внимание Мелинкорта не занимали более важные вещи, он изрядно позабавился бы, наблюдая за откровенными авансами мадемуазель.

Она была, несомненно, хороша собой: светлая кожа, роскошные темные волосы, необычный, чуть раскосый разрез глаз, низкий грудной голос, прелестные алые губки, безупречные жемчужинки зубов, стройная фигурка, а кружева вокруг глубокого выреза корсажа, пожалуй, скорее открывали, чем прикрывали грудь.

Герцогу показалось, что заигрывания мадемуазель Лавуль опечалили Эме. Под предлогом поиска носового платка ему удалось рано отправить девушку в свою комнату. Но, к сожалению, поговорить с нею наедине не представилось случая, так как помогать герцогу переодеваться к ужину явился камердинер де Шартра.

Герцог не без удовольствия сменил дорожный костюм на более изысканный. Эме пришлось снова надеть тот же бархатный камзол, в котором она была утром в Шантийи. Сундук Адриана Корта, наверное, уже прибыл в Париж.

Девушка размышляла, что сделают слуги герцога, обнаружив отсутствие хозяина. Герцог думал о том же, но знал, что Гуго вряд ли станет волноваться. Кузен отлично знал, что его вельможный родственник часто меняет свои планы и не любит, когда поднимают лишний шум по этому поводу.

Очаровательная улыбка, страстный взгляд частенько заставляли Мелинкорта отложить отъезд или задержаться в пути.

Камердинер, которого расхваливал де Шартр, оказался сноровистым малым, который действительно ловко повязывал галстук. Причесывая Мелинкорта, он болтал без умолку.

— Я всегда говорил, ваша светлость, что, если бы мой господин стал королем Франции, все бы изменилось. Сейчас народ голодает. А налоги! — Генуэзец воздел руки кверху. — И наши денежки идут на покупку бриллиантов для австриячки да на содержание всех этих пастушков и пастушек в Трианоне. Умерить аппетиты ее величества — это все равно что наполнить Сену золотом.

Герцог слушал, не перебивая, стараясь узнать как можно больше. Вероятно, сплетни такого рода ходили по всему Парижу.

— Есть в Париже некая мадам Роза Бертен, — продолжал словоохотливый камердинер. — Так вот, она получает миллионы франков в год, хотя не всем нравятся наряды, которые она шьет. Весь Париж смеется над ее последним творением. Сколько дураков на свете! Но смех — он ведь ничего не стоит. А капитал мадам Бертен растет и растет. И кто платит? Народ!

Покончив с прической, герцог позвал Эме, ожидавшую в гостиной, и они пошли вниз.

На лестничной площадке, где слуги, стоявшие внизу, видели их, но не могли слышать, о чем они говорят, Эме негромко окликнула герцога:

— Подождите, месье! Пряжка расстегнулась на вашем башмаке.

Герцог остановился и поставил ногу на ступеньку выше. Эме опустилась на колени и тихо проговорила:

— Мадемуазель Лавуль рассказала мне о тайном проходе, которым вы можете воспользоваться, чтобы прийти к ней. Она просила передать вам, что вы сможете получить ключ, если пожелаете навестить ее, но не надо ничего говорить де Шартру.

— Возьмите ключ, — коротко ответил герцог.

И герцогу, и Эме казалось, что этот вечер никогда не кончится. Герцог видел, что ему все время подливают вина, а мадемуазель Лавуль кокетничала вовсю, как, очевидно, и было ей велено.

Когда сели играть в карты, Мелинкорт чувствовал, как мадемуазель Лавуль то и дело как бы невзначай прижимается к нему плечом. Аромат ее экзотических духов окутывал герцога.

На красном лице де Шартра играла двусмысленная улыбка. Время от времени он удовлетворенно потирал руки.

Герцог понимал, что с ним затеяли какую-то игру. Но его настроение значительно улучшилось, когда он вспомнил о потайном ходе: женщина всегда играет по собственным правилам! Что ж, если ему удастся найти вход в комнату мадемуазель Лавуль, значит, он найдет выход из замка.

В два часа ночи де Шартр лично проводил высокого гостя до его апартаментов.

В коридоре дежурили молодые люди весьма внушительного вида. Герцог ядовито заметил:

— Насколько я вижу, шансов вы не оставляете.

Де Шартр уловил сарказм и коротко рассмеялся.

— Вам должны польстить моя забота и внимание ко всем мелочам, дорогой Мелинкорт.

— О да, это так, не сомневайтесь, — ответил герцог.

Они раскланялись, герцог прошел в гостиную и отчетливо услышал, как за его спиной повернулся ключ в замке.

— Спокойной ночи, дорогой друг, — раздался насмешливый голос де Шартра.

Потом послышались удаляющиеся шаги хозяина дома, но слуги явно остались дежурить в коридоре на ночь. Герцог подождал минуту, затем подошел к двери в спальню Эме. Три часа назад он отправил ее спать, резко отдав приказание и повелительно махнув кончиками пальцев.

— Вы внимательны к своему пажу, — тихо заметила мадемуазель Лавуль.

— Этот мальчик — мой кузен, и я обещал его матери быть с ним помягче. Хотя, полагаю, это ошибка. С мальчиками следует обходиться жестко.

— Но не с девочками, не так ли? — кокетливо спросила мадемуазель Лавуль. — И не с женщинами.

— Конечно, — подтвердил герцог, включаясь в игру. — Девочек следует лелеять и защищать. И женщин тоже. А иначе что бы с нами, мужчинами, стало без их нежности, внимания и, конечно, щедрости?

Мадемуазель Лавуль бросила взгляд на хозяина замка и опустила глаза.

— Это не всегда возможно, — прошептала она едва слышно.

— Все возможно для тех, кто дерзает совершить невозможное, — проговорил герцог и заметил, как сверкнули глаза его собеседницы, снова ощутил легкое касание ее плеча.

Придется разбудить Эме, чтобы спросить, узнала ли она что-нибудь еще. Герцог тихонько постучал в дверь ее комнаты, но ответа не последовало. Он открыл дверь, увидел пустую кровать и забеспокоился.

Осмотревшись, он заметил при свете догоравшего в камине огня на медвежьей шкуре перед камином спящую Эме.

Она лежала, свернувшись калачиком, как маленькая девочка. Длинные ресницы отбрасывали тени на порозовевшие щеки. Герцог опустился на одно колено и протянул руку, чтобы тронуть ее за плечо, как вдруг заметил, что девушка плачет. Рядом лежал скомканный, совсем мокрый платок.

Несколько секунд герцог так и стоял на одном колене, потом легонько коснулся ее плеча. Эме проснулась не сразу, а потом радостно улыбнулась.

— Я видела во сне вас, — сказала она.

— Вам пора быть в постели, но сперва расскажите мне о потайном проходе.

— Уже поздно, слишком поздно, чтобы идти куда-то.

— Мадемуазель Лавуль только что отправилась в свою комнату. Что она вам сказала?

— Она сказала... — начала Эме и замолчала. — Ну почему я должна вам это рассказывать? Она хочет заниматься с вами любовью. Я не такая глупая, чтобы не понимать такие вещи, и я не хочу, чтобы вы шли к ней. Она не злая и не вредная, как де Шартр, но глупая. Вы не можете любить такую глупую женщину.

— Я не люблю ее, но если благодаря ей нам удастся убежать, то она сейчас самая важная для нас персона. Расскажите, что она говорила.

Эме колебалась.

— Я приказываю вам, — строго произнес герцог.

Эме побледнела и, комкая платок, заговорила:

— Мадемуазель Лавуль говорила со мной днем, когда де Шартр показывал вам коллекцию табакерок. Она явно боялась, что ее услышат, и говорила очень тихо. «Скажи своему господину, — сказала она, — что, если он захочет увидеть меня наедине, пусть придет в мою комнату сегодня ночью. Это нелегко, но здесь есть тайный ход». А вечером, когда все дамы после ужина перешли в салон, она попросила меня принести ей шаль и спросила, придете ли вы, и я кивнула. Она шепотом объяснила, что потайная дверь за кроватью в вашей спальне, и дала ключ. Этот ключ нужно вставить в розочку, вырезанную на шестой панели снизу. Пройдя по лестнице, вы очутитесь в гостиной, а там будет дверь в спальню мадемуазель. Еще она просила не производить ни малейшего шума. Тут подошла одна из дам. Мадемуазель Лавуль уронила носовой платок, а когда я подняла и подала его ей, она вложила мне в руку ключ.

Эме поднялась, вытащила из кармана маленький золотой ключик и протянула его герцогу, не глядя на него. По щекам девушки опять покатились слезы.

— Возможно, с его помощью нам удастся выбраться отсюда, — сказал он и отправился было в спальню искать заветную дверь, но услышал рыдания позади себя. Герцог вернулся к девушке. В глазах Эме блестели слезы, губы дрожали. Она едва сдерживала всхлипывания. Мелинкорт долго смотрел на нее, а потом тихо сказал:

— Я должен идти к мадемуазель Лавуль, но предпочел бы остаться здесь с тобой. Этого достаточно, глупая, смешная девчонка?

4

Спустя два часа герцог проскользнул обратно через потайную дверь. Эме так и сидела у камина, глядя на языки пламени. Она больше не плакала, только сильно побледнела.

Пожалуй, впервые в жизни герцогу было неловко смотреть в глаза женщине, и поэтому голос его прозвучал очень резко:

— Мы уезжаем немедленно!

Эме встала. Щеки ее окрасились легким румянцем.

— Мы можем уйти отсюда? Вы уверены?

— Похоже, мы в самом деле можем уйти. Сначала я заподозрил, что это ловушка, но мадемуазель Лавуль утверждает, что де Шартр не знает о существовании тайного хода.

— Тогда откуда мадемуазель Лавуль знает о нем?

— Полагаю, она крестница мадам де Монтессон, морганатической жены герцога Орлеанского, отца герцога де Шартра. Комнаты в старой части замка традиционно служили господскими апартаментами. Его жена или любовница занимала более роскошные покои на первом этаже. Тайный ход был при этом весьма полезен. Мадемуазель Лавуль сейчас несколько обижена на де Шартра. Почти год она была его фавориткой, а сейчас это место заняла мадам де Бюффон, актриса из «Комеди Франсез».

— Значит, мадемуазель поможет нам убежать?

Герцог покачал головой.

— Нет, моя дорогая. Настолько я ей не доверяю. Она все еще влюблена в нашего хозяина и просто отомстила мужчине за неверность. — Заметив удивленный взгляд Эме, он поспешил добавить: — Я не должен говорить вам столь циничные вещи. Вы все равно не поймете.

— Одно я поняла очень даже хорошо, — тихо ответила Эме. — Мадемуазель Лавуль увлечена вами.

— Женщин всегда интересуют мужчины, которым они неинтересны, — заметил герцог.

— Но теперь у нее есть основания считать, что это не так. Разве она не очаровательна?

Герцог, тяжело вздохнув, огляделся по сторонам в поисках плаща, положил кошелек и кое-какие ценные мелочи в карман вечернего сюртука. Вернувшись в гостиную, он застал Эме на том же месте, где ее оставил.

Герцог понимал ее состояние, но счел за лучшее не обращать сейчас на это внимания. Он еще раз окинул взглядом комнату, чтобы убедиться, что ничего не забыл, и, положив руку на плечо Эме, негромко сказал:

— Мы вынуждены принять правила этой игры. Тайный ход приведет нас в гостиную, куда выходит дверь спальни мадемуазель Лавуль. Думаю, сейчас она уже крепко спит, но мы должны пересечь гостиную очень тихо. Я отпер окно, которое выходит в сад. Оно находится на высоте около шести футов. Сначала я помогу спрыгнуть вам. Постарайтесь сделать это как можно тише. И ни слова: люди скорее улавливают голоса, чем шорохи и движение. Я спущусь следом, и мы через сад пойдем к лесу. Понятно?

Эме кивнула.

— В коридоре у гостиной стражи нет, — продолжал герцог. — Она в холле внизу. С лестницы ее не видно. Мы должны быть очень осторожны.

— А если нас схватят, что тогда?

Герцог плотно сжал губы.

— Это будет весьма унизительно. Хотя де Шартр и притворяется, что мы его желанные гости, на самом деле мы пленники. Но де Шартра хорошо принимали в Англии, и сам принц Уэльский почтил его своей дружбой. Между де Шартром и мной, гостем из Англии, не может быть открытой вражды.

В глазах Эме читался откровенный страх.

Герцог посмотрел ей в лицо и сказал:

— Когда мы выберемся отсюда, то забудем обо всем, что связано с этим замком.

По тому, как изменилось выражение лица девушки, герцог почувствовал, что она поняла то, что он пытался сказать ей. Его рука все еще лежала на ее плече. Эме вдруг поцеловала его запястье. Мелинкорт почувствовал нежное прикосновение губ и, испытывая стыд и неловкость, отвернулся.

В тайном коридоре было темно и тесно. Пыльные ступеньки немного приглушали звук шагов. Лестница кончилась, и они оказались перед дверью, которую герцог осторожно приоткрыл.

Гостиную окутывала темнота, но на одном из окон шторы были задернуты неплотно и лунный свет проникал сквозь щели.

Эме и герцог на цыпочках прошли через гостиную, где еще витал аромат духов мадемуазель Лавуль. Герцог молча взобрался на подоконник и подал руку Эме. Крепко держа девушку за руки, он спустил ее за окно, затем отпустил и услышал, как она упала на мягкую землю. Быстро поднявшись, девушка подождала, пока спустится герцог. Затем они вместе тихо двинулись через сад. Оказавшись в тени деревьев, Эме с облегчением вздохнула.

В лесу царила почти кромешная тьма. Лунный свет едва пробивался сквозь густые кроны деревьев. Слева виднелась узкая тропинка. Герцог и Эме быстро пошли по ней прочь от замка.

Через некоторое время Эме решилась заговорить:

— Как вы думаете, нас кто-нибудь видел?

— Если бы нас заметили, немедленно подняли бы тревогу либо просто пристрелили, — ответил герцог.

— Куда ведет эта тропинка? — немного запыхавшись, спросила Эме. Поспевать за герцогом ей было нелегко.

— Не имею ни малейшего представления, — отозвался герцог, — но надеюсь — в Париж.

— Но не можем же мы вот так пешком идти до самого Парижа!

— Если нас никто не подвезет, придется идти.

Они шли молча около получаса, и вот лес вдруг стал редеть. Небо посветлело. Мрак ночи уже не казался таким непроглядным.

Герцог все шел и шел вперед. Под ногами шуршали сухие листья, изредка потрескивали ветки, но чаще они ступали по песку или ковру из хвои. Начинали петь птицы. Над головой иногда раздавалось хлопанье крыльев, где-то вдалеке куковала кукушка. Эме устала и еле поспевала за Мелинкортом. Внезапно герцог остановился и стал напряженно прислушиваться. Эме тоже услышала чьи-то голоса, почувствовала запах дыма.

Держа Эме за руку, герцог сделал еще несколько осторожных шагов. Теперь сквозь деревья они увидели на большой поляне повозки с пестрыми палатками. Вокруг костра сидели цыгане, а в большом котелке варилось что-то ароматное.

Эме часто приходилось видеть цыган. Они приходили в монастырь просить милостыню или продать корзины, которые мастерски плели. Матушка-настоятельница всегда хорошо к ним относилась.

— Цыгане, — тихо произнес герцог.

— Они не причинят нам вреда, — шепотом ответила Эме. — Я немного говорю на их языке. Может, попросим у них помощи?

Герцог посмотрел на расписные кибитки, на лошадей, которые паслись неподалеку.

— Хорошо бы купить у них пару лошадей, — сказал он.

— Я спрошу, — предложила Эме.

— А я это сделать не могу?

— Они обычно говорят на смеси немецкого, латинского и венгерского. Когда-то я пыталась выучить их язык и записала много слов. Надеюсь, они меня поймут, а вас — вряд ли.

Пожалуй, эта пара, выходившая из леса в рассветных сумерках, производила странное впечатление: герцог — в темно-синем бархатном, расшитом серебром вечернем сюртуке и в дорожном плаще с сапфировой пряжкой, и Эме — в черном бархатном костюме с серебряными пуговицами.

Дюжина карих глаз уставилась на них, но никто не проронил ни слова. Даже дети затихли. Герцог подошел поближе к костру, снял шляпу и поклонился.

— Приветствую вас, друзья, — сказал он по-французски и оглянулся на Эме.

— Мой господин желает, чтобы я говорил за него, — негромко произнесла Эме. — Я немного знаю ваш язык.

В ответ она услышала одобрительное бормотание. На некоторых чумазых лицах появились улыбки.

Один человек в этой компании явно не был цыганом. Он сидел на почетном месте и был светлокож и светловолос, одет в красный камзол с медными пуговицами и дорогой, но вульгарный дорожный плащ, отделанный медвежьим мехом.

Эме, видимо, с трудом понимала главного в таборе, потому что некоторые слова повторялись по нескольку раз. Наконец она сказала:

— Он просит шесть тысяч франков за двух лошадей. Я ему сказала, что это слишком много, боюсь, он не сбавит цену.

— Мы заплатим столько, сколько он просит, — ответил герцог, — но пусть сперва покажет лошадей.

Эме перевела слова герцога, и цыган, весьма довольный сделкой, повел их к лошадям. Он знал всего несколько слов по-французски, а герцог — столько же по-немецки, но очень скоро мужчины уже прекрасно понимали друг друга.

— А благородный господин знает в лошадях толк, — рассмеялся цыган. — Он умен, очень умен. Его не переспоришь.

— Я возьму вот эту лошадь и ту, — через минуту заявил герцог, указывая на пегую кобылу и гнедого жеребца, который бил землю копытом, словно демонстрируя свое нетерпение умчаться прочь.

— О нет-нет! Месье должен понять: это мои лучшие лошади. Я не могу отдать их так дешево.

Герцог все понял раньше, чем цыган закончил фразу.

Торг начался.

— Девять тысяч.

— Шесть с половиной.

— Восемь тысяч.

— Семь тысяч.

Герцог сдался, достал из кармана кошелек, отсчитал нужную сумму и отдал золото цыгану. В этот момент со стороны костра донесся голос:

— Я бы хотел поговорить с вами, мой господин. — Судя по выговору, незнакомец был немцем.

— В чем дело? — спросил герцог, кладя кошелек в карман.

— Мальчик, который зовет вас господином, — кто он?

— Он мой паж, — коротко ответил герцог и отвернулся, чтобы посмотреть, как цыгане взнуздывают лошадей.

Немец пристально разглядывал Эме. Он был несколько помят и небрит. Вокруг глаз размазана тушь, на лбу — остатки кольдкрема, а на скулах — румян.

— Я Герман Глебер, великий Глебер. Вы слышали обо мне?

Эме отрицательно покачала головой.

— Вы не слышали обо мне? — словно не веря собственным ушам, переспросил Глебер. — Не слышали о лучшем жонглере в Европе? Я выступал перед императором Пруссии, перед русской царицей и императрицей Австрии, перед шведским королем Густавом. Все они мне аплодировали.

— Как интересно, — произнесла Эме.

Она, конечно, слышала о жонглерах, но никогда их не видела.

— Я очень известен, очень, — продолжал герр Глебер. — Вас, возможно, удивляет, что я здесь, но эти люди — мои друзья. Однажды цыгане помогли мне, и теперь, когда я богат, я не забываю о них. Да, у меня доброе сердце. Это вам скажет любой.

— А теперь взнуздайте другую, — обратился герцог к цыгану.

Гнедой уже был взнуздан и оседлан. Герцог направился к Эме, но перед ним неожиданно возник Глебер.

— Я покупаю вашего пажа, — заявил он.

Мелинкорт посмотрел на него, как на насекомое, присевшее на носок башмака.

— Мой паж не продается, — отрезал он.

— Вы не поняли! Вы думаете, я недостаточно богат и не могу заплатить, но, уверяю вас, это не так. У меня есть деньги, много денег, и я вам хорошо заплачу за пажа. Он как раз подходит, чтобы выносить шары, коробки, принимать мой плащ и шляпу. Да, он именно то, что мне нужно.

Его маленькие голубые глазки оценивающе смотрели на Эме. Девушка испугалась и подошла поближе к герцогу.

— Я уже сказал вам, мой паж не продается.

— Я слышал, но то, что вы сказали, не имеет значения. Когда я хочу что-то получить, я получаю. А я очень хочу получить вашего пажа.

Он приблизился к Эме, и девушка инстинктивно сжала кинжал, лежавший в кармане ее костюма. Герцог резко повернулся к Глеберу.

— Я дам вам двадцать тысяч франков за пажа, — не отступал немец.

— Вы ведете себя нелепо. Убедительно прошу: оставьте нас!

— Черт побери! Так разговаривать со мною, великим Глебером, которому рукоплескали великие мира сего! Либо вы продадите мне вашего пажа, либо я заберу его силой!

— Думаю, этого не случится, — спокойно ответил Мелинкорт.

Крики жонглера привлекли внимание цыган, сидевших у костра. Некоторые подошли поближе.

Перепуганная Эме тронула герцога за руку.

— Едем, — сказала она по-английски. — Едем как можно скорее.

Немец понял смысл ее слов и закричал:

— Думаете удрать отсюда? Не выйдет! Никто не смеет обращаться со мной, с великим Глебером, как с презренным попрошайкой или недостойной букашкой!

Его лицо побагровело от гнева, на лбу вздулись жилы. Он не мог спокойно стоять на месте.

Однако Герман Глебер не врал, он действительно был гением своего рода, и это сделало его богачом. Глебер начинал как акробат, затем недолго выступал как борец и только позже понял, в чем его призвание. Он очень ловко жонглировал с тремя шариками, а булавами владел так, что временами казалось, будто к ним привязана тонкая проволока или они двигаются под воздействием какой-то таинственной силы.

С годами уверенность Глебера в невероятной значимости собственной персоны росла. Он начал считать, что способен получить в этой жизни все, чего пожелает.

У него было богатое воображение. Оно и помогало ему придумывать изощренные трюки. И его воображение потрясло появление из леса герцога и Эме.

Когда заговорила Эме, он заинтересовался: мальчик, говорящий от имени своего господина? Глебер прислушался к негромкой внятной речи Эме, ему понравились движения ее маленьких рук, мягкая улыбка. И тут он решил, что это как раз то, что ему нужно: человек, умеющий красиво говорить, пока он, Великий мастер, с достоинством, величаво выходит на арену.

Глебер не сомневался, что продается все. Главное — предложить хорошую цену.

— Цена моего пажа так высока, что вы не сможете заплатить столько. Для этого не хватит всех сокровищ королевской короны.

Среди цыган послышался одобрительный ропот.

На секунду Герман Глебер даже растерялся, его безумные глаза сузились, мозг напряженно работал. Этот человек, видимо, не собирается продавать пажа. Значит, он не француз. Тогда кто же он? Вдруг его осенила догадка. Англичанин! А все англичане — охотники, для англичанина главное — спортивный интерес. Гневный румянец сошел с лица Германа Глебера. Теперь он улыбался.

— Так вы не продадите пажа? — переспросил он. — Тогда будем драться за него. На кулаках. Ведь так дерутся в Англии, да? На кулаках?

У Эме похолодело сердце, а душа ушла в пятки.

Цыгане подошли поближе, образовав круг. Герцог понимал, в какой опасности оказался. Герман Глебер бросил вызов, и им нельзя пренебречь. Теперь невозможно вскочить на лошадей и умчаться прочь. Даже если они попытаются, им не дадут уйти.

Мелинкорт не имел никакого желания драться с сумасшедшим немцем, но другого выхода не было. Выражение окружавших его лиц герцогу было знакомо: перед боем быков в Испании, перед охотой на медведя, на петушиных боях, во время охоты — оно всегда появлялось на лицах зрителей, когда они знали, что будет бой не на жизнь, а на смерть. Сейчас эти люди ждали, ждали, затаив дыхание, и герцог очень медленно снял шляпу, расстегнул пряжку на плаще.

— Будем драться! — Глебер издал вопль триумфа.

К нему подбежали двое цыган, чтобы помочь расстегнуть плащ. Герцог прекрасно понимал, что поставлено на кон. Глебер обучался ремеслу в цирке и дрался в своей жизни много раз.

— Что происходит? Зачем вы на это согласились? — взволнованно спрашивала Эме.

— Не бойтесь, — мягко ответил Мелинкорт, — но если вдруг я проиграю бой, немедленно берите одну из лошадей, что я купил, и возвращайтесь в монастырь. Вы поняли? Немедленно возвращайтесь в монастырь!

Эме посмотрела на него, и герцог увидел в ее глазах что-то такое, чего раньше не видел в глазах ни одной другой женщины. На минуту они оба будто перестали существовать в реальном мире. Люди, голоса, крики Германа Глебера — все пропало. Мелинкорт и Эме были одни. Только двое: он и она.

Эме первая нарушила очарование момента, не выдержав и всхлипнув. Герцог оглянулся. Герман Глебер уже был готов. Его кулаки, пожалуй, превосходили вдвое кулаки среднего человека.

— Вы не можете так поступать! Не можете! — как в горячке, твердила Эме. На ее лице отражался неподдельный ужас. Герцог посмотрел на девушку и нежно улыбнулся.

— А я полагал, вы твердо верите в меня!

— Ну конечно, я верю! Вы сможете сделать все что угодно, — попыталась улыбнуться она.

— Теперь я точно стану победителем, — улыбнулся герцог.

Эме рассмеялась, но по щекам ее текли слезы.

— Я такая глупая, правда? Как можно подумать, что какой-то сумасшедший победит вас? Но... но вдруг он поранит вас!

Герцог отдал плащ и сюртук Эме, а сам остался в тонкой батистовой рубашке, украшенной роскошными кружевами.

Мелинкорт был достаточно крепок и силен. Широкие плечи атлета и рельефные бицепсы вызвали гул одобрения среди цыган. Их главный вышел вперед и дал знак к началу боя.

Герман Глебер, как и предполагал Мелинкорт, решил произвести впечатление на публику: со зверской гримасой, с криком он бросился на противника и провел гениальный удар левой снизу, который мог бы свалить любого.

Но герцога тренировали настоящие мастера своего дела. Когда он был еще совсем мальчишкой, его учил лучший боксер Англии. Повзрослев, герцог по-настоящему полюбил бокс и даже был занесен в список первых учеников школы бокса Джексона на Бонд-стрит. Но со времени его последнего боя прошло десять лет. Он решил, что уже слишком стар для таких забав, а в жизни полно других развлечений.

Сейчас герцог сумел увернуться от удара, который, как надеялся Герман Глебер, выбьет из противника дух. Представление началось. Герцог сохранял хладнокровие и собранность. Он играл с противником, подпуская его так близко, что даже чувствовал его дыхание, но понимал, что у цыган не должно сложиться впечатление, будто он избегает прямого контакта. Крайне важно сохранить необъяснимую поддержку наблюдающей за боем толпы. Тот, кого поддерживают зрители, как правило, выигрывает.

Герман Глебер попытался нанести еще один смертоносный удар, но герцог успел увернуться, и кулак просвистел над ухом. Через секунду немец обхватил его мощными ручищами. Теперь они боролись, крепко обняв друг друга. С трудом дыша, герцог высвободился и слегка отступил. Герман Глебер двинулся на Мелинкорта, предвкушая триумф. Глаза его дико сверкали, а толстые губы кривились в ухмылке.

Вдруг герцог, неожиданно для Глебера, нанес ему серию сильных ударов по ребрам и по голове и ретировался. Удивленный и взбешенный, Глебер выругался. Теперь он действовал осторожнее, выжидая случая отомстить. Герцог умело избегал опасных выпадов, обходя Германа и ловя момент для ответного удара. Немец нанес прямой удар в плечо, но не совсем удачно рассчитал траекторию. Герцог тут же ударил Германа в нос. В этот миг один из цыган что-то сказал, и все громко рассмеялись. Этот смех взбесил Глебера.

Ослепленный яростью, он налетел на Мелинкорта, но герцог, не дав Герману применить ни один из его трюков, нанес ему сокрушительный удар правой в челюсть. Глебер замер на миг. Герцог нанес еще удар левой, и немец рухнул на землю. Зрители подались вперед, глядя на бездыханное тело. Глебер застонал и перевернулся на спину. Это была неоспоримая победа.

Послышались возгласы восхищения, но герцог уже шел к Эме. Она стояла зажмурившись и, похоже, беззвучно шептала молитву. Почувствовав присутствие герцога, девушка посмотрела ему прямо в глаза и тихо спросила:

— Вы победили?

Герцог кивнул.

— Всемилостивый Господь! Благодарю тебя! — произнесла Эме так тихо, что герцог едва расслышал.

— Вы молились за меня? — спросил он, застегивая ворот рубашки.

— Да. Больше я ничем не могла помочь.

Над Германом Глебером склонилась цыганка и чем-то поила его. Эме и Мелинкорт сели на лошадей. Главный показал им дорогу на Париж. Путь лежал через поля к лесу, который виднелся на горизонте.

— Удачи! — пожелали им цыгане.

«Еще один эпизод, который следует забыть», — вдруг подумал герцог. Из ссадин сочилась кровь, челюсть ныла, все тело начинало болеть, но тем не менее Мелинкорт был доволен собой.

Хотя бы потому, что не разрушил веру Эме в него.

5

Благородный Гуго Уолтем сидел в кресле у окна в библиотеке и машинально чинил перо. Сад за окном заливал солнечный свет. Пруд с золотыми рыбками посреди сада окружали мраморные нимфы. В дальнем конце сада роскошно цвели розы. Их чудесный запах разносился повсюду.

Но Гуго Уолтем не замечал ничего вокруг. Выражение его лица было хмурым, как осеннее утро. Гуго, несомненно, был недурен собой, несмотря на несколько длинноватый нос. В нем было обаяние и нечто, что вызывало доверие. Высокий лоб свидетельствовал о незаурядном интеллекте.

К сожалению, умственные способности Гуго приносили только моральное удовлетворение без денежного вознаграждения. В школе он был первым учеником, в Оксфорде — самым способным студентом, однако им с матерью частенько приходилось голодать, пока Гуго случайно не познакомился со своим кузеном, герцогом Мелинкортом.

Герцог как раз отчаялся найти человека, который помогал бы ему вести дела, присматривал за домом, следил за счетами и, главное, которому было бы можно безгранично доверять. Он уже прогнал трех секретарей и двух управляющих, но с появлением Уолтема в замке воцарились мир и покой. Сам Гуго тоже был счастливее, чем когда-либо в жизни.

Теперь он мог позволить себе поселить свою мать в удобном доме в Бате, где она и провела оставшиеся ей три года жизни, у него самого оставалось время для чтения и расширения знаний, полученных в Оксфорде, кроме того, теперь он общался с людьми своего круга. В Мелине часто устраивались званые вечера, к тому же герцог брал с собой кузена, когда отправлялся в гости.

Мелинкорт доверял кузену безоговорочно и полагался на него во всем.

— Я пригласил сегодня на ужин сорок человек, Гуго, — говорил он, точно зная, что и стол, и развлечения, которые последуют за трапезой, будут на высоте.

Иногда Гуго в качестве извинений бормотал:

— Если бы вы дали мне немного больше времени...

Но и тогда герцог крайне редко проявлял недовольство.

Дверь отворилась, и Гуго, обернувшись, увидел прелестное создание в голубом атласном платье с розовыми лентами. Сложная прическа обрамляла милое улыбающееся личико. Прическу увенчивала модная шляпка с перьями и кружевами.

— Он еще не вернулся? — спросило прелестное создание.

— Нет, еще нет, леди Изабелла, — ответил Гуго, вставая.

— Ну что за человек! Мы все здесь сидим как на иголках, а он наверняка любезничает с какой-нибудь кареглазой красавицей.

— Посол прислал второе приглашение, — заметил Гуго.

Изабелла присела на софу, расправив пышные юбки. Она слегка наклонила голову, разглядывая свое отражение в большом зеркале в золоченой раме, которое висело сбоку от камина.

— Я рассчитывала, что Себастьян будет сопровождать меня на ужин у принцессы де Полиньяк сегодня вечером, но, поскольку он так и не вернулся, мне пришлось попросить об этом лорда Руперта Карстерса, а лорд Карстерс повел себя просто чудовищно.

— Руперт терпеть не может официальные ужины, — усмехнулся Уолтем.

— Он этого не пытался скрыть, будьте уверены, — резко сказала леди Изабелла. — Я была просто вне себя, и все это из-за Себастьяна.

— Что-то случилось. Возможно, сломалось колесо кареты, — предположил Гуго, заранее пытаясь оградить герцога от нападок.

— В таком случае его встретили бы на дороге кареты, которые следовали за ним, — логично рассудила леди Изабелла. — Нет, он наверняка нашел себе развлечение. Вы же знаете его привычки.

Гуго не пытался возражать. В присутствии леди Изабеллы Беррингтон он почти терял дар речи. Она тоже была кузиной герцога, но по материнской линии. Поэтому с Гуго в родстве не состояла.

Очень красивая и испорченная, леди Изабелла Беррингтон, как говорили, разбила больше сердец в свой первый лондонский сезон, чем все прежние дебютантки. О ней стали сплетничать, как только девушка покинула классную комнату, и злые языки не умолкали до сих пор.

Изабелла не обращала на это никакого внимания и при этом оставалась самой желанной невестой во всем Лондоне.

Даже брак не повлиял на успех леди Изабеллы. Чарлз Беррингтон был бедный солдат, но из хорошей семьи. Они беззаветно любили друг друга на протяжении трех недель, а потом Чарлз ушел на войну и погиб. Изабелла начала развлекаться задолго до окончания траура, чем вызвала бурю возмущения в свете.

Но хотя Изабелла Беррингтон возмущала и раздражала, ее обожали. Она всегда добивалась своего, а наталкиваясь на отказ, искренне изумлялась. Если Изабелла выбирала кого-то объектом своего сердечного внимания, то шла к цели, не считаясь ни с кем и ни с чем. Сейчас она без обиняков объявила герцогу, что намерена выйти за него замуж.

— Из меня получится великолепная герцогиня, — сказала она. — Кроме того, судя по семейным портретам в галерее Мелина, красота в этом древнем роде будет очень кстати. Ведь мы чудесно ладим.

— Но есть одно препятствие, — лениво возражал Себастьян, — я предпочитаю оставаться неженатым.

Однако леди не отступала и, услышав, что герцог собирается в Париж, отправилась туда несколькими днями раньше. У Изабеллы было много друзей в свете, и она сумела получить приглашения на все балы и ужины, куда был приглашен Мелинкорт. Французы так же легко поддались очарованию прелестницы, как и англичане.

— Я волнуюсь, очень волнуюсь. Что же произошло? — повторял тем временем Гуго, расхаживая по комнате из угла в угол. Изабелла не без удовольствия наблюдала за его стройной изящной фигурой в великолепном серо-стальном костюме. Ей нравился Гуго Уолтем, хотя леди Беррингтон предпочитала менее застенчивых людей.

— Себастьян эгоистичен и невнимателен. Лично я не стану больше переживать из-за него ни единой минутки.

— Я огорчен, моя очаровательная кузина, — послышался голос Мелинкорта. — Как печально слышать это.

Герцог стоял у двери, улыбаясь, к счастью, живой и здоровый, однако его шелковые чулки были изодраны, панталоны в грязи, а руки — в ссадинах и запекшейся крови.

— Себастьян, где вы были? — взволнованно спросил Гуго.

— Она была красивая? — вмешалась Изабелла.

— Меня задержало неожиданное агрессивное гостеприимство одной известной вам обоим персоны.

— Кто? — коротко спросил Гуго.

— Герцог де Шартр вынудил меня завернуть к нему в замок и намеревался продержать там по меньшей мере неделю.

— Де Шартр! — воскликнула Изабелла. — Это ужасный человек! Все в Париже знают, что он мечтает уничтожить королеву. Говорят даже, что он плетет заговор и хочет сам захватить корону.

— Нисколько не удивлюсь, если это действительно его цель, — ответил герцог. — Гуго, я очень хочу пить. Найдется что-нибудь в этих роскошных апартаментах?

— Простите, Себастьян, я так обрадовался, увидев вас, что забыл обо всем на свете. Есть мадера.

— Пожалуйста, стаканчик мадеры, — попросил герцог. — А вы, Изабелла, присоединитесь ко мне?

— О нет, не сейчас. Но продолжайте. Что было дальше, после вашего прибытия в замок де Шартра?

— Он оказался премилым хозяином, но, к сожалению, посадил меня под замок, а я категорически против этого.

— А кто еще там был? Ходит много слухов о том, что его фаворитка — мадам де Бюффон. Но я думаю, есть и другие.

— Мадам де Бюффон не было в замке.

— О Себастьян! — с укором произнесла Изабелла. — Перед вами разворачиваются скандальные события, а вы не даете себе труда разобраться в них.

— Боюсь, я думал только о том, как сбежать.

Герцог отпил немного вина и, глядя прямо в глаза Изабелле, продолжил:

— Поскольку вы здесь, думаю, вы поможете мне разрешить одну задачу, которую я уж было собрался поручить Гуго.

— Вы знаете, Себастьян, я всегда рада помочь вам, — живо откликнулась Изабелла.

— Я собирался попросить Гуго подыскать дуэнью. Я привез с собой в Париж юную леди, и, поскольку она остается здесь, ее должна сопровождать замужняя дама.

— Вот, значит, кто задержал вас в пути! Я же говорила, Гуго, а вы не верили!

— Вы ошибаетесь. Меня действительно задержал де Шартр. Юная леди оказалась в карете волею случая еще раньше, до появления людей де Шартра.

— Кто она? Где вы ее нашли? — волновалась Изабелла.

— Вы слишком торопитесь, Изабелла, но, если вы наберетесь терпения, я отвечу на все ваши вопросы, потому что мне нужна ваша помощь. Гуго, проверьте, нет ли кого за дверью.

Гуго с выражением полного изумления выполнил просьбу герцога. В коридоре, который вел к главному залу, было пусто.

— Хорошо, — кивнул герцог. — Гуго, пожалуйста, еще мадеры.

Гуго наполнил бокал кузена, и Мелинкорт подробно рассказал обо всем, что произошло на дороге.

— И вы думаете, что кардинал устроил за вами слежку? Что он догадывается о вашем участии в исчезновении девушки? — выдохнула Изабелла.

— Не знаю. Один из священников наблюдал за нашим отъездом. Подозреваю, что кардинал сразу вспомнит о моей остановке неподалеку от монастыря, когда услышит, что я появился в Париже с очаровательной воспитанницей.

— Воспитанницей! — вырвалось у Гуго. — Вы собираетесь представить эту девушку как свою воспитанницу?

— Именно так, — подтвердил герцог. — Я ведь должен как-то объяснить ее присутствие. А что может быть более естественным, чем приезд в Париж с воспитанницей в сопровождении моей кузины, леди Беррингтон?

— Я отказываюсь, — воскликнула Изабелла. — Я отказываюсь даже говорить об этом! Вам прекрасно известно, Себастьян, что меня не интересуют ваши друзья женского пола, кем бы они ни были! Эта леди околдовала вас. Она очень красива?

Герцог рассмеялся.

— Ваше любопытство погубит вас, Изабелла. Если вы не согласны мне помочь, тогда покиньте мой дом незамедлительно. Я не позволю вам даже издали взглянуть на эту любительницу приключений.

— Хорошо, Себастьян, я буду сопровождать ее, но обещаю, что превращу вашу жизнь в ад. И ее — тоже.

— Девочке нет еще и восемнадцати, а я уже отпраздновал свой тридцать восьмой день рождения. Вы присылали мне подарок, так что не можете не помнить об этом.

— Воистину, нет большего дурака, чем старый дурак, — печально заметила Изабелла. — Все было бы намного проще, если бы вы женились на мне. Тогда бы я могла сопровождать вашу беглянку и соблюдались бы все приличия.

— Даже ради того, чтобы помочь Эме и бросить вызов кардиналу, — холодно заметил Мелинкорт, — я не готов зайти так далеко.

— Не понимаю, почему вы так упорствуете, — со вздохом произнесла Изабелла. — Но пошлите за ней, Себастьян, я сгораю от нетерпения увидеть вашу протеже.

Герцог кивнул Гуго, и тот позвонил в колокольчик. На звонок немедленно явился дворецкий. Герцог распорядился позвать своего камердинера Долтона.

— Вы просто мастер находить приключения, — заявила Изабелла.

— Вы правы. Себастьян притягивает все необычное и странное. К несчастью, он, похоже, нажил двух весьма могущественных врагов, — поддержал Изабеллу Гуго.

— Полагаю, теперь, когда я в Париже, де Шартр не осмелится преследовать меня. Кардинал — другое дело. Однако не сомневаюсь, что он не станет открыто нападать на того, кто находится под моей опекой.

В этот момент в дверях появился Долтон. Это был аккуратный невысокий человек с седеющими волосами и неизменным выражением беспокойства.

— Добрый день, Долтон, — поздоровался герцог.

— Как приятно снова видеть вашу светлость. — Я очень волновался, когда узнал, что вашей кареты еще нет.

— Со мной все в порядке, — улыбнулся герцог. — Мадемуазель Эме наверху? Я сообщил всем о ее прибытии.

— Я только что говорил с юной леди, ваша светлость, и я распаковал багаж мистера Адриана, но там немного вещей.

— Мадемуазель не потребуются вещи мистера Адриана. Постарайтесь говорить о ней как можно меньше среди слуг. Приготовьте спальню для леди Изабеллы. Она останется в этом доме. Я отдам необходимые распоряжения насчет мадемуазель.

— Хорошо, ваша светлость, — произнес Долтон невозмутимым тоном.

— Если мадемуазель Эме удобно, попросите ее спуститься к нам.

— Да, ваша светлость.

— Вы полагаете, Себастьян, — заметила Изабелла, — что я одолжу вашей подопечной кое-что из своих нарядов, пока она не сможет купить что-нибудь?

— Пока вы не обеспечите ей весь необходимый гардероб! У девочки ничего нет, кроме бархатного костюма Адриана Корта, унылого, слабого здоровьем молодого человека. Прошу, Гуго, никогда больше не навязывайте его мне. Я прекрасно обойдусь без пажа.

— Вы что-то скрываете от нас, Себастьян! Я буквально разрываюсь на части: с одной стороны, я хочу, чтобы эта девчонка из монастыря оказалась серой непривлекательной мышкой. Но с другой — какой интерес сопровождать повсюду особу, обреченную на неуспех в обществе. Думаю, вы правы, бросив вызов кардиналу, но это так невыгодно для меня.

В глазах Изабеллы горело любопытство. И герцог, и Гуго отлично знали, что импульсивная, деятельная, добросердечная Изабелла Беррингтон больше всего на свете любила все неожиданное и непредвиденное. Больше всего герцога волновало, что скажет Изабелла, увидев Эме. В дверь негромко постучали.

— Войдите, — не задумываясь, ответил Гуго.

Дверь открылась, и появилась Эме.

Она переоделась в халат из плотного темно-зеленого шелка с воротником-шалью и манжетами более светлого оттенка. Когда. Долтон передал ей просьбу герцога, она, как была, босиком радостно бросилась вниз по лестнице.

Без пудры и без лент роскошные медные локоны рассыпались по ее плечам, обрамляя милое личико и подчеркивая синеву глаз. Даже не заметив Гуго и Изабеллу, девушка направилась к Мелинкорту.

— Вы посылали за мной, месье?

Эме казалась совсем девочкой, но что-то в ее лице выдавало буйство недетских страстей.

— Эме, я хочу представить вас своим кузине и кузену, — обратился к ней герцог покровительственно-отеческим тоном. — Этот джентльмен Гуго Уолтем, о котором я вам рассказывал.

Эме сделала реверанс.

— А это, — продолжал герцог, — леди Изабелла Беррингтон, которая прибыла сюда, чтобы сопровождать вас.

— О! Это правда, мадам? — спросила Эме, приседая в реверансе. — Но я должна предупредить вас, прежде чем вы решитесь на это. Кардинал — очень могущественный человек, а священники, которые явились в монастырь требовать, чтобы я немедленно принесла обет, сильно напугали меня. Они были похожи на стервятников. Если вы боитесь, не нужно связывать свою жизнь с моей. Я и так уже принесла много хлопот месье. Он такой храбрый, такой невероятно галантный, что не отказал мне в трудную минуту.

Голос ее прервался от волнения. Герцог с удивлением отметил, что Изабелла уже полностью прониклась участием к девочке. Предупредить Изабеллу об опасности значило привлечь ее на свою сторону: она обожала это ощущение.

— Черт бы вас побрал, Себастьян! Девочка — настоящая красавица. Я ревную, я просто зеленею от ревности. А кардинал мне не страшен, как, впрочем, никто другой, — произнесла она, вставая и протягивая руки Эме. — Вы поразите Париж! Но сначала нам нужно подумать о нарядах. Это должны быть красивые, невероятно красивые платья! Себастьян, вам это обойдется в кругленькую сумму.

— Вы уверены, месье, что можете себе это позволить? — наивно спросила Эме, поворачиваясь к герцогу.

Изабелла рассмеялась.

— Да этот человек богат как Крез! Вы разумно поступили, дорогая моя, спрыгнув со стены монастыря в карету миллионера!

— Я все время думаю, как мне повезло, — сказала Эме тихим нежным голосом, — что на моем пути повстречался именно месье!

Голос девушки дрогнул, будто она говорила о чем-то святом или настолько чудесном, что с трудом находила нужные слова.

Изабелла чуть насмешливо взглянула на герцога, но в глазах ее кузена было не свойственное ему выражение. Он словно просил о чем-то. Изабелла обняла Эме за плечи.

— Идемте, дорогая, нам нужно многое сделать. Я пошлю за моими платьями, а потом мы с вами отправимся за покупками. Пригласим сюда портних, парикмахеров и саму мадам Розу Бертен. Только она обладает безупречным вкусом.

Уже почти дойдя до дверей, Эме обернулась и подбежала к герцогу.

— Когда мне можно будет снова спуститься? Вы ведь не уйдете, не повидав меня?

— Вы будете знать о каждом моем шаге, — ответил герцог. — Но моя кузина права: прежде всего надо одеть вас подобающим образом.

Герцог взглянул на босые маленькие пальчики Эме на обюссоновском ковре, на ее нежную белую шейку, которую не скрывал мягкий воротник халата Адриана Корта.

Эме рассмеялась.

— Вы правы, месье, — согласилась она без тени смущения. — Вряд ли можно появиться при дворе в таком виде.

Эме улыбнулась и быстро пошла к выходу, распахнув дверь перед Изабеллой. С порога она оглянулась еще раз и улыбнулась герцогу.

— Послушайте, Себастьян, это противоречит здравому смыслу, — воскликнул Гуго. — Вы с ума сошли — заниматься сейчас подобными вещами?

— Не знаю, о чем вы говорите, — резко возразил герцог.

— Отлично знаете! Вы забыли, что сообщили мне истинную причину вашего приезда в Париж? Я обещал вам помогать и уже договорился о нескольких встречах, которые могут оказаться полезными. Сегодня вы обедаете с графом де Верженном, министром иностранных дел. Завтра вы приглашены на бал в Версаль. Послезавтра у вас состоится частная аудиенция с шведским посланником. Вы играете с огнем, бросая вызов кардиналу де Роану.

— Вы предлагаете бросить Эме на произвол судьбы? — спросил Мелинкорт ледяным тоном.

— Ни в коем случае. Если вам не безразлична судьба этого юного создания, а это, очевидно, так, отправьте ее в Англию. Там она будет в безопасности. Поживет в Мелине до вашего возвращения, а вы потом решите, что делать.

— Вы очень благоразумны Гуго, но, к сожалению, без проблеска воображения, — вздохнул герцог.

— Если воображение необходимо для того, чтобы отказаться от выполнения важной миссии и погрузиться в опасные интриги, тогда я в самом деле лишен воображения. Умоляю, Себастьян, подумайте как следует, прежде чем начинать эту безумную авантюру. Конечно, Эме очень мила. По-моему, это главный аргумент, почему вы не можете отказать ей в помощи. Но вас могут обвинить в совращении беглой монахини. Думаю, вы и сами подумали об этом в первые же минуты встречи с девушкой. Возможно, она протеже кардинала. Что тогда? Вы носите имя славного старинного рода. Ваше положение при дворе ко многому обязывает. Кроме того, вы тайный эмиссар премьер-министра. Забудьте обо всех глупостях, Себастьян, отошлите девушку в Англию и сосредоточьтесь на главной цели поездки.

— Мой дорогой благоразумный Гуго! Вы абсолютно правы, но я неоднократно говорил вам, что попытки держать меня в узде обречены на провал. Я часто называю вас своей совестью, но слушать вас не намерен.

— Очень жаль, — сдержанно ответил Гуго. — В качестве «вашей совести» я могу спросить: вы в самом деле полагаете, что Эме пойдет на пользу появление в свете в качестве вашей воспитанницы? Простите за прямоту, но вы не можете выступать в роли защитника невинной юной девушки. Вы вели беспутную жизнь. В отношении женщин у вас ужасная репутация.

— И что с того? — с вызовом произнес герцог.

Гуго подошел к камину и с минуту молча рассматривал причудливую решетку. Затем медленно произнес:

— Я не люблю бросать слова на ветер, но мне кажется, что эта девочка влюблена в вас.

— Мой дорогой Гуго, я первый мужчина, с которым она беседовала наедине. Она влюбилась в меня через десять минут после нашего знакомства.

— А вы?

— Дерзкий вопрос! Я никогда никого не любил, Гуго. Много лет назад, когда я был юн и глуп, я влюбился в очаровательную женщину. Но моя преданность и обожание были ей только смешны. И тогда я поклялся никогда больше не влюбляться. Поэтому, Гуго, не бойтесь. Я не влюблюсь в девчонку, сбежавшую из монастыря. И соблазнять бедную девочку не стану.

— Тогда зачем вам все это нужно?

— Думаю, только сама Эме сможет ответить на этот вопрос, — сказал герцог, вдруг улыбнувшись. — Надо сказать, она была весьма настойчива.

6

Кардинал де Роан удобно откинулся на подушки кареты.

— Как долго мы едем, — заметил он, обращаясь к своему секретарю, месье Рамону де Карбоньеру.

— Как всегда, ваше высокопреосвященство, — ответил месье Рамон. — Я много раз говорил, что дорогу на Версаль следовало бы расширить.

Вдруг снаружи донесся крик, и карета кардинала резко свернула в сторону, пропуская другую карету, которая неслась с бешеной скоростью.

— О Господи! — воскликнул месье Рамон, перекрестившись. — Кто это так спешит свернуть себе шею?

Кардинал выглянул в окошко. В свете фонарей он разглядел форейторов и всадников в синих с серебром ливреях и легкую маневренную карету.

— Это англичанин, герцог Мелинкорт. Кто же еще будет так мчаться?

— Он, должно быть, сошел с ума, — заметил месье Рамон. — Клянусь, у меня синяк останется на плече.

— Нет, он не сумасшедший, а просто нетерпеливый, — сказал кардинал. — Возможно, кто знает, он не так глуп, как его соотечественники.

Тон кардинала привлек внимание месье Рамона.

— Почему вы так думаете, ваше высокопреосвященство?

— Просто пришло сейчас в голову, — таинственно ответил кардинал.

Карета снова выехала на середину дороги и покатила дальше. Когда они прибыли в королевский дворец, кардинал был мрачен. Его сан обеспечивал ему приглашение на официальные приемы при дворе, но королева никогда не заговаривала с ним. Ее антипатия к де Роану была очевидна.

А в карете, обогнавшей кардинала, на подушках подскакивала изящная тоненькая фигурка. От волнения Эме болтала без умолку.

— Невероятно! Не может быть! — повторяла она в сотый раз. — Не могу поверить, что увижу королеву собственными глазами! И короля тоже. Еще на прошлой неделе я видела только его изображение на монетах.

Герцог рассмеялся.

— Вы заметите поразительное сходство с оригиналом!

Эме коснулась руки Изабеллы.

— Мадам, как мне отблагодарить вас? У меня же не было ни платья, ни перчаток! А волосы! Я даже представить не могла, что с моими волосами можно сотворить такое.

Ее роскошные локоны завил и напудрил Леонар, парикмахер самой королевы. Он трудился над прической три часа.

— Не трогайте, дитя, волосы, — воскликнула Изабелла. — Вы испачкаете перчатки пудрой и можете испортить прическу.

— Все чудесно, но мне страшно пошевелить головой, и туфли немного жмут. А платье слишком тесно в талии.

— Представляете, Себастьян, — с улыбкой заметила Изабелла, — в монастыре, оказывается, не носят корсеты.

— О, сегодня я хочу забыть о монастыре. Сегодня я светская дама.

Изабелла и герцог рассмеялись.

— Пока, моя дорогая, — сказала Изабелла, — вы совсем не похожи на светскую даму. Возьмите себя в руки и успокойтесь. Помните, сейчас модно делать вид, что вы от всего устали.

— Но я ни от чего не устала. Я не знаю, как изобразить скучающий вид, — просто созналась Эме.

— Вы быстро научитесь, — с улыбкой заверила девушку Изабелла. — Не забудьте, что нужно делать реверанс всякий раз, когда вас будут представлять кому-либо, а в присутствии короля и королевы приседайте как можно ниже, но голову держите прямо.

— Я запомню. Сегодня такой чудесный вечер! Но никто, даже король, не может выглядеть так великолепно, как месье! — Эме повернулась к герцогу, и было в ее глазах столько искреннего восхищения и обожания, что Мелинкорт улыбнулся.

Герцог и правда в этот вечер был ослепителен. Голубая лента ордена Подвязки выделялась на шитом золотом камзоле. Ордена сверкали, изумруды и бриллианты переливались на элегантной булавке, которой был заколот галстук, на пуговицах жилетах. Каблуки туфель были усыпаны драгоценными камнями, а под коленом надета сама подвязка. На крышечке табакерки, которую Мелинкорт держал в руке, переливался всеми цветами радуги бриллиант чистейшей воды. Тончайший батистовый платок с широкой каймой из венецианских кружев хранил аромат изысканного парфюма.

Но и он, и Изабелла пристально разглядывали девушку.

— Вы довольны, Себастьян? — спросила Изабелла, очень желая услышать похвалу в свой адрес. Ведь ей пришлось справиться с нелегкой задачей: за двадцать четыре часа превратить Эме из очаровательной простушки в искушенную красавицу, которой нелегко подобрать достойную партию при любом дворе. Но Изабелла превращалась в сгусток энергии, когда решала добиться чего-либо. Случалось, что невероятный запас жизненных сил толкал ее в центр какой-нибудь опасной интриги. В этот день Изабелла носилась по Парижу как ураган, и результат превзошел все ожидания.

Скромно потупившись, присев в реверансе, перед ними стояла Эме. Ее белое платье с широкой юбкой и узкой, затянутой в корсет талией было расшито серебряными блестками. Лиф платья украшали розы. Напудренные волосы подняты надо лбом и убраны в модную прическу с локонами. Один локон переброшен на грудь, еще один лежал на алебастровом обнаженном плече. Тонкое понимание женской натуры и безупречный вкус подсказали Леонару сдержанный стиль для Эме. Белые розы в волосах, такие же, как на платье, были единственным украшением прически девушки.

Эме выглядела совсем юной, и было в ней что-то такое необъяснимо привлекательное, такое свежее и нежное, что у Гуго Уолтема на миг захватило дух, когда он вошел в зал.

Эме показалось, что прошла целая вечность, прежде чем они сели в карету, которая ждала их у главного крыльца. Карета медленно катилась по извилистым мощеным улицам и улочкам города. Наконец они выехали на прямую дорогу на Версаль, и кучер подстегнул лошадей.

По дороге они обогнали целую вереницу карет и вот остановились у мраморных ступеней дворцовой лестницы. Из всех окон лился свет. Факелы освещали площадь перед дворцом. На крыльце стояли лакеи в великолепных красных с золотом ливреях.

— Не глазейте так по сторонам, дорогая, — резко одернула Эме Изабелла. Девушка смотрела на все откровенно изумленным взглядом, пока они проходили через анфиладу роскошных помещений, направляясь в мраморный зал. Следуя за толпой, они ступили на мраморную, пышно украшенную лестницу. По ней поднимались гости в роскошных нарядах.

Среди них было много старых знакомых герцога. Увидев некоторых из них, он останавливался, чтобы обменяться любезностями. Герцог заметно привлекал всеобщее внимание, равно как и Изабелла.

Платье леди Беррингтон было сшито в Лондоне, но ничем не уступало по изяществу кроя и мастерству исполнения нарядам француженок. На голове Изабеллы Леонар среди блестящих локонов поместил маленький британский фрегат с развевающимся флагом.

Но больше всего любопытных и завистливых женских взглядов было устремлено на бриллианты Изабеллы. Для сегодняшнего бала она выбрала самые роскошные фамильные драгоценности.

Маленькая хрупкая фигурка Эме тоже вызывала живой интерес. Многие довольно громко спрашивали друг друга, кто это. Те, кто входил в круг знакомых герцога, подойдя для обмена светскими любезностями, ждали, чтобы их представили незнакомке.

Когда они вошли в так называемую Зеркальную галерею, где, собственно, и проводился прием, Эме хотела рассмотреть зал, о котором столько слышала, но здесь было так много людей, что она видела в огромных зеркалах только отражение огней, сверкающих драгоценностей, обнаженных плеч, улыбок, причудливых причесок.

В золоченом кресле сидел тучный человек. Его грудь украшали многочисленные ордена. Рядом с ним сидела женщина, в которой Эме сразу узнала Марию Антуанетту. Королева не была классической красавицей, но ее великолепный цвет лица, чудесные голубые глаза, грациозность движений производили впечатление и на мужчин, и на женщин.

Английский посол представил герцога королевской чете. Они беседовали в течение нескольких минут. Затем наступил черед Изабеллы и Эме, замершей в глубоком реверансе.

— Мы рады приветствовать вас в Версале в качестве подопечной герцога Мелинкорта, — произнес король несколько напыщенно.

— Благодарю вас, сир, — ответила девушка.

— Это ваш первый визит в Париж? — спросила Мария Антуанетта.

— Да, мадам.

— Надеюсь, вы останетесь довольны, — мило заметила королева.

— Благодарю вас, мадам.

Беседа была окончена. Уже представляли следующего, и Эме отошла в сторону.

— Он точь-в-точь как на монетах, — тихо сказала девушка герцогу. — Он хороший и добрый.

— Вы настроены весьма благожелательно, — заметил герцог. — Не думаю, что кто-нибудь решится возразить вам.

— Не знаю почему, но я уверена, что некоторые не очень любят его.

— А королева? Что вы думаете о ней? — с любопытством спросил герцог.

— Ее величество — самая чудесная женщина, какую я когда-либо встречала, — медленно проговорила девушка. — Но что-то с нею не так. За ее спиной будто тень, и это пугает меня.

— Не понимаю, что вы хотите сказать, — заметила Изабелла.

— Я и сама не очень понимаю. Знаю только, что за ней — темнота, что-то... страшное. О! — Она вдруг вся сжалась и подошла к герцогу поближе.

Мелинкорт тоже заметил приближение де Шартра, который ловко лавировал в толпе придворных, официальных лиц и высокородных дам, которые стремились поговорить с англичанами, которых так мило приняла королевская чета.

— Добрый вечер, Мелинкорт, — громко поздоровался де Шартр. — Приятно снова видеть вас. Весьма сожалею, что вы не смогли задержаться подольше у меня в замке по пути в Париж.

— Поломка кареты вынудила меня свернуть с дороги, — ответил герцог, — но я и не предполагал, что это произошло вблизи замка вашего высочества.

Все стоявшие неподалеку прекрасно поняли смысл сказанного.

— Мы еще встретимся, обязательно встретимся, — с перекошенным злобой лицом прошипел де Шартр.

— Конечно, встретимся, ведь Париж не так велик.

Герцог де Шартр резко повернулся на каблуках и пошел было прочь, но внезапно обернулся.

— По рукам ходит презабавный пасквиль на ваш счет, — сказал он. — Не читали?

Герцог невозмутимо взял щепотку табаку.

— Я никогда не читаю пасквили, — устало ответил он, — как, впрочем, и не пишу их.

Из толпы донеслись смешки. Мало кто из завсегдатаев придворных балов и приемов испытывал симпатию к де Шартру, но, к сожалению, в интеллектуальный поединок с ним никто вступать не решался. Сейчас придворные плотным кольцом окружили герцога, стремясь засвидетельствовать свое почтение человеку, который не побоялся вступить в бой с одним из самых опасных людей Франции.

Но в этот момент герцог заметил, как в Зеркальную галерею вошел человек с красивым правильным лицом, внушительной фигурой и галантными манерами. Его красная шапочка выделялась ярким пятном на фоне шелка и кружев.

— Его высокопреосвященство кардинал де Роан, — произнес чей-то голос. — Он верит во что угодно и в кого угодно, кроме, пожалуй, Бога.

Губы герцога непроизвольно сложились в циничную улыбку. Вместе с Изабеллой и Эме он направился к толпе, окружившей кардинала. Эме дрожала от страха, руки у нее похолодели. Она была готова повернуться и убежать туда, где ждала их карета. Но она не смела. Мелинкорт остановился и заговорил с графом де Верженном, министром иностранных дел, с которым ужинал накануне.

Граф де Верженн, сделав шаг в сторону кардинала, произнес:

— Ваше высокопреосвященство, позвольте представить вам герцога Мелинкорта. — На лице кардинала де Роана появилась улыбка, слишком дружелюбная, чтобы быть естественной.

— Мой дорогой герцог, какая честь для меня. Я слышал о вашем приезде в Париж и намеревался нанести вам визит при первой же возможности. Ваше путешествие было приятным? Путь по морю, надеюсь, не доставил хлопот?

— Была небольшая качка, — ответил герцог, — но мы, англичане, привычны к этому. Позвольте представить вам, ваше высокопреосвященство, мою кузину, леди Изабеллу Беррингтон, и мою воспитанницу, мисс Корт.

Обе дамы присели в реверансе. Кардинал улыбнулся очаровательной Изабелле, затем его взгляд упал на Эме.

— Не знал, что вместе с вами путешествует ваша подопечная, — сказал он с явным раздражением, поскольку ему не доложили об этом.

— Мисс Корт не путешествовала со мной, — ответил герцог.

— Это ваш дебют? — обратился кардинал к Эме.

— Да, ваше высокопреосвященство.

Эме с трудом сдерживала дрожь, но кардинал сказал несколько слов Изабелле и пошел дальше, здороваясь и обмениваясь любезностями со знакомыми. Среди них был высокий, жутковатого вида человек. На лице его выдавался крючковатый нос, а маленькие глазки почти скрывались под кустистыми бровями.

— Кто это? — спросил герцог Изабеллу.

— Вы, конечно, слышали о нем. Это граф де Фремон, ужасный человек, хотя его жену все обожают. Говорят, он вершит внешнюю политику Франции. Полагаю, сам король боится его, и не он один.

Герцог с интересом разглядывал графа де Фремона, но их снова окружила толпа желающих засвидетельствовать свое почтение Мелинкорту и сказать комплименты леди Беррингтон и Эме.

Когда начались танцы, Эме немедленно окружили молодые люди. Но к четырем часам утра Эме созналась, что устала и у нее болят ноги. Изабелла тоже зевала, прикрывая рот ручкой в белой перчатке. Королева покинула бал полчаса назад, зная, что никто не посмеет удалиться раньше нее. С ее уходом весь блеск и роскошь словно потускнели. Гости сразу стали казаться усталыми и измученными.

Изабелла, герцог и Эме наконец добрались до кареты.

— Было так чудесно, чудесно! — воскликнула Эме.

— Детка, вы добились успеха, — сказала Изабелла, — и хотя я должна бы ревновать, но я не ревную вас.

— Но почему вы должны ревновать?

— Потому что впервые в жизни рядом со мной оказалась женщина красивее, чем я. Видимо, я старею, раз меня это не расстраивает. Невероятно, не так ли, Себастьян?

— А почему это должно вас расстраивать? Мне пришлось танцевать с глупыми молодыми людьми, а я так хотела потанцевать с месье.

— Я слишком стар для танцев, — сказал герцог. — А глупые молодые люди, как вы изволили выразиться, гораздо больше подходят вам по возрасту. Как они вам понравились?

— Они говорят такие глупости! Брат короля, граф д'Артуа, все время повторял, что у меня глаза, как звезды. Ну не глупое ли сравнение? Звезды лучистые, а глаза у меня круглые!

— Вы так и сказали ему? — спросила Изабелла.

— Да. А он ответил, что я злая, и наговорил еще много глупостей.

Изабелла заливисто рассмеялась.

— Она сказала это графу д'Артуа! О Себастьян! Хотела бы я видеть выражение его лица в тот момент! Ведь он считает себя великим похитителем дамских сердец.

— Мне он показался смешным. Не люблю мальчиков.

— Мальчиков! Подумать только! — воскликнула Изабелла. — Графу д'Артуа двадцать семь, а вам — семнадцать. Это вполне подходящая разница в возрасте.

— Подходящая — для чего? — спросила Эме.

— Для замужества, конечно!

Лицо Эме выразило тревогу, даже страх. Она бросила отчаянный взгляд на герцога.

— Но вы же не хотите... вы же не думаете... — пролепетала она.

— Нет, конечно, — поспешил ответить герцог. — Никто не собирается выдавать вас замуж насильно. В Англии люди женятся по любви, а не по расчету, как во Франции.

Эме тихонько вздохнула.

— А я вдруг испугалась. Леди Изабелла очень добра, и я очень благодарна ей, но она так быстро все делает, что мне показалось на миг, что она выдаст меня замуж, прежде чем я сама пойму это. Если так случится, то лучше мне вернуться в монастырь. Ни за что не пойду ни за кого из этих глупых мальчишек.

— Себастьян, не поощряйте ребенка к неуважительным высказываниям в адрес Франции, — строго произнесла Изабелла, но смех душил ее.

— Я испытываю уважение только к месье, — ответила Эме. — Я видела, что многие смотрели на месье с восхищением, а одна дама сказала: «Моя дорогая, вот это настоящий мужчина! Жаль, что я слишком стара!» — Эме замолчала на секунду, а потом спросила: — Что она имела в виду, говоря «слишком стара»? Слишком стара, чтобы выйти замуж за вас?

Изабелла снова рассмеялась, а герцог постарался быть строгим.

— Думаю, именно это она и имела в виду. Это был комплимент.

— Конечно, комплимент! Мне так хотелось рассказать, какой вы замечательный.

— Боюсь, у вас преувеличенное представление о моих достоинствах, — холодно ответил герцог. — Поговорите с Гуго, он развеет ваши иллюзии на мой счет.

— Месье Гуго слишком серьезный, но такой милый! Он кажется спокойным, невозмутимым, но душа у него горит ярким пламенем.

— Святые угодники! Откуда вам это известно? — удивленно воскликнула Изабелла.

— У него большое сердце. Он глубоко чувствует. Я уверена в этом.

— А что вы думаете о кардинале де Роане? — спросил герцог.

Он почувствовал, как Эме сжалась, услышав имя кардинала. Потом девушка заговорила тихо и серьезно:

— Я не понимаю. Кардинал принадлежит церкви, и я всегда думала о нем и о других священниках, что они ближе к Богу, чем простые смертные. Отец Пьер — такой. Все его помыслы и деяния чисты и святы. Матушка-настоятельница однажды сказала нам, что глаза — это зеркало души, и каждый может понять, заглянув в глаза отца Пьера, что душа его чиста и невинна, как у ребенка. А кардинал — совсем другой. Есть в нем что-то, от чего меня дрожь пробирает. И не потому, что боюсь за себя. Он представляется мне человеком, который не знает Бога.

— Весьма исчерпывающая характеристика, — заметил герцог. —Скажите, Эме, откуда вы все это знаете?

— Не знаю, — пожала плечами Эме. — Возможно, я ошибаюсь. Но я точно знаю, что герцог де Шартр — это воплощение зла, а месье Гуго добрый, хороший и никогда не причинит никому вреда.

— Я бы не рискнула спрашивать, что вы думаете обо мне: побоялась бы услышать что-нибудь нелестное, — воскликнула Изабелла.

— Ну почему, мадам? Я люблю вас, вы такая добрая... Какое же английское слово подобрать? Вы — добросердечная. Но вы одиноки. Вы все время что-то ищете и никак не можете найти. Возможно, любовь, а может быть, кого-то, кто будет любить вас. Вероятно, вы стали бы гораздо счастливее, если бы полюбили кого-то очень-очень сильно.

— Вот это проницательность! — воскликнула Изабелла и всю оставшуюся дорогу просидела молча с очень серьезным лицом.

Наконец, уставшие, они добрались до дома.

Слуги ждали в холле приезда хозяев. В хрустальных канделябрах горели свечи.

— Выпьем по бокалу вина перед сном, — предложил герцог.

Он прошел в малый салон и удобно устроился в кресле. Комната была убрана в спокойных серо-серебристых тонах. Появился лакей с подносом, уставленным разными напитками. На столике стояли тарелки с закусками, которые привлекли Эме. Изабелла объявила, что ужасно устала и не может проглотить ни крошки.

— Вечер, полагаю, прошел успешно, — сказал герцог. — Уверен, что кардинал понятия не имеет, как выглядит Эме.

— Вряд ли ему придет в голову искать пропавшую послушницу в Версале, — заметила Изабелла.

— Ну, бывали и более странные вещи. Хотелось бы узнать, почему возращение Эме в монастырь так важно для кардинала?

— Все говорили, что я великолепно выгляжу, — сказала Эме. — А как вы думаете, месье, я хорошо выглядела? Вы гордились мной?

Было что-то грустное в этом вопросе, и герцог ответил не сразу.

— Вам мало комплиментов, полученных за вечер? — спросил он. — Граф д'Артуа сказал вам, что ваши глаза сияют, как звезды.

— А еще один глупец заявил, что мои губы напоминают розовый бутон, а уши — морские раковины. Я хочу знать, что думаете вы.

— А если я скажу, что горжусь вами, что тогда?

— Тогда... тогда, думаю, я поцелую вашу руку, месье, потому что я тоже очень, очень горжусь... вами.

Девушка наклонилась и поцеловала руку герцога, а потом, тихо вздохнув, прикоснулась к ней щекой.

— Все было чудесно, — проговорила она, — но только потому, что там были вы.

Изабелла поднялась с кресла.

— По вашей милости, Себастьян, я оказалась в роли третьей лишней, которая мешает двоим! Этим двоим и так хорошо!

— Но, Изабелла, нет необходимости... — начал было герцог.

Но глаза Изабеллы гневно сверкали, губы презрительно кривились.

— Вам очень удобно говорить об Эме, как о ребенке, Себастьян. Но ей почти восемнадцать, она женщина! И она должна научиться вести себя, как женщина. Она должна знать, что нельзя открыто демонстрировать свою любовь к мужчине, особенно своему опекуну!

— Но, мадам, я не хотела сделать ничего плохого, — пробормотала Эме. — Просто я люблю месье очень сильно.

Глаза ее наполнились слезами. Глубоко вздохнув и разрыдавшись, Эме выбежала из комнаты.

Изабелла со страхом посмотрела на герцога.

— О Господи! Я вовсе не хотела расстраивать бедняжку, — воскликнула она. — Нужно пойти утешить ее. Она невероятно чувствительна. И, Себастьян, она в самом деле безумно влюблена в вас.

— Но это просто смешно, — сказал герцог. — Я надеялся, что, встретив молодых людей подходящего возраста, она поймет, что я слишком стар и уныл, чтобы быть объектом такого обожания.

— Она такая нежная и милая, — сказала Изабелла. — А я была так жестока с ней. Это вы виноваты, Себастьян. Нельзя быть таким вызывающе привлекательным.

— Дорогая, вас привлекает одно — мой титул, и я об этом хорошо знаю. Эме права, Изабелла, вы все время ищете объект любви, но еще не нашли его.

— Думаете, я никогда не смогу влюбиться?

— Думаю, мы оба не в состоянии составить чье-либо счастье.

Изабелла удивленно подняла брови.

— Вы... вы влюбились, Себастьян?

— Я, возможно, и стар, Изабелла, но пока не превратился в старого маразматика, — резко ответил герцог.

7

Изабелла медленно прошла в библиотеку, где за столом сидел Гуго Уолтем. Перед ним высилась гора счетов. Изабелла занялась визитными карточками, улыбнувшись вставшему ей навстречу Гуго и жестом предложив ему сесть. В своем утреннем наряде она выглядела очаровательно. На ней было простое муслиновое платье, отороченное венецианскими кружевами. Золотистые локоны, перехваченные темно-синей шелковой лентой, рассыпались по плечам.

Она села у окна, и солнечный свет, пронизывая ее волосы, превратил их в золотистый ореол. Глаза Изабеллы казались особенно яркими и веселыми из-за солнечных зайчиков, которые плясали по ее лицу, отбрасываемые серебряной чернильницей.

— В успехе Эме можно не сомневаться, — радостно сообщила она. — В Париже не осталось ни одного дома, который не спешил бы распахнуть двери перед ней.

— А я очень беспокоюсь, — ответил Гуго. — Если все откроется, они никогда не простят Себастьяна.

— Однако сам он, похоже, не очень волнуется на этот счет.

— Еще год назад я бы, пожалуй, согласился с вами; даже месяц назад. Но, мне кажется, Себастьян изменился.

— Мне показалось то же самое, но я подумала, что это всего лишь мое воображение.

— Не думаю. Он определенно стал более серьезным и ответственным.

— А знаете, Гуго, — сказала Изабелла, помолчав, — не удивлюсь, если все мы несколько изменились. Мне трудно объяснить, но Себастьяну, к примеру, я не могу сказать об этом. Он будет цинично улыбаться, а я — чувствовать себя дурой. Но мне кажется, это Эме так повлияла на нас.

— Но каким образом?

— Возможно, дело в том, что Эме пробуждает лучшее, что есть в людях. Если бы месяц назад вы сказали, что я буду сопровождать девушку, к которой проявляет интерес Себастьян, я бы решила, что вы сошли с ума. И вот я это делаю и совсем не ревную. Это смешно, но правда.

— У вас нет причин для ревности. Она явно влюблена в Себастьяна, но какие чувства испытывает к ней он, лично я не понимаю.

— Я тоже, — ответила Изабелла, — но мы оба признаем, что он переменился. Не в этом дело. Я, молодая и красивая, сопровождаю юное прелестное создание, гораздо более красивое, чем я, и играю при ней вторую скрипку.

— Это неправда, — начал было Гуго, но Изабелла приложила розовый пальчик к его губам, не дав договорить.

— Не нужно проявлять галантность, Гуго. Мы достаточно давно знаем друг друга. В свой первый сезон я была сенсацией в Лондоне, а Эме — в Париже. Она царица бала. За нее поднимают главный тост.

— Никогда не считал комплиментом для женщины застольные речи подвыпивших мужчин в клубах и не считаю достойным и лестным для дамы обсуждать ее красоту в кофейнях и за игровым столом.

Слова Гуго прозвучали так гневно и резко, что Изабелла посмотрела на собеседника в полном изумлении.

Через минуту он заговорил, как всегда, сдержанно:

— Простите меня, если я был груб. То, что я думаю и чувствую, вряд ли интересно вам. Не стоило занимать ваше время.

— Напротив, ваши чувства мне очень интересны. Но я никогда не думала, что сумею вызвать ваше неудовольствие.

— Простите меня. Я не должен был так говорить.

— Почему бы и нет? Мы старые друзья, знаем друг друга с момента вашего приезда в Мелин. Все ваши предшественники были ужасны.

— Поэтому появилась надежда, что я окажусь не хуже, — горько заметил Гуго.

— Я этого не говорила. Мы любим вас таким, какой вы есть, вы мне всегда очень нравились, и сейчас я была удивлена, услышав, как зло вы порицаете меня. Если подвыпившие мужчины и произносили тосты в мою честь, так это не моя вина.

— Не ваша?

— Ну, не совсем. Буду откровенна — мне нравилось, что обо мне повсюду говорят. Даже когда старались найти во мне недостатки или обвинить в грехах, которых я не совершала.

Гуго встал и подошел к камину.

— Я никогда и мысли не допускал, что вы можете совершить что-либо нехорошее. Но мне всегда было жаль, что вы неправильно используете свой талант и скрываете свой ум.

— Господи! Неужели он у меня есть? — воскликнула Изабелла с иронией в голосе.

— Да, есть. Помните наши споры в Мелине в первый год моего пребывания там?

— Тогда я была более юной, — печально ответила Изабелла. — Мне хотелось показать свою образованность, но очень скоро я узнала, что мужчины бегут от умной женщины, как от зачумленной.

— Это так, но я всегда сожалел об этом, — вздохнул Гуго.

— Вы предпочли бы обсуждать со мной греческую мифологию?

— Греческая мифология куда как предпочтительнее, чем игра на скачках в Севеноукс.

Изабелла вскрикнула и закрыла лицо руками:

— Никогда больше не напоминайте мне об этих скачках! Вы нарочно заставляете меня краснеть. Это было опасное предприятие, но тогда оно доставило мне невероятное удовольствие. Теперь можете не беспокоиться: я становлюсь старше, мне уже не хочется совершать скандальные поступки вроде тех, о которых судачили в свете последние два года. Похоже, я уже сделала все, что могла. Неужели я превращаюсь в старуху?

— Просто вы становитесь более здравомыслящей. Попробуйте взяться за чтение для разнообразия. Уверен, вы найдете, что греческая мифология по-прежнему интересна вам.

— Вы странный человек, Гуго. Я всегда считала вас своим искренним обожателем и вдруг обнаружила в вас безжалостного критика.

— Самого обожающего вас критика.

— Но вы не решили мои проблемы, — вздохнула Изабелла. — Видимо, я сама должна их решить. Я должна влюбиться.

— В кого?

— Хотела бы я знать ответ на этот вопрос. Самый очевидный вариант — Себастьян, но это невозможно. Я не могу соперничать с Эме.

— Но вы никогда не были влюблены в него, — возразил Гуго.

Изабелла рассмеялась.

— Отказываюсь признавать вашу правоту на сей раз. Я люблю Себастьяна и хочу выйти за него замуж. Я была бы очаровательной герцогиней, и вы это хорошо знаете.

— Он не женится на вас, — уверенно заявил Гуго. — Полагаю, в душе он весьма сентиментален и желает влюбиться, прежде чем расстаться со свободой.

— Даже в этом случае можно ошибиться, — возразила Изабелла. — Я безумно любила Чарлза, когда выходила за него замуж. Однако я уверена, что, будь он сейчас жив, наш брак нельзя было бы назвать счастливым. У нас было так мало общего.

В этот момент в комнату вошла Эме.

На ней был костюм для верховой езды из синего шелка, а на голове изящная шляпка с пером. Глаза ее сияли, на щеках горел румянец. Она подошла к Изабелле, поцеловала ее, затем протянула руку Гуго.

— Добрый день, мадам. Добрый день, дорогой месье! Как жаль, что вы не поехали с нами. Было замечательно! Мы с месье скакали наперегонки.

— И кто победил? — спросила Изабелла.

— Конечно, месье. О, послушайте, у меня великолепные новости! Мы случайно наткнулись на небольшой замок. Он стоит посреди леса, а вокруг него сад, весь в цветах, а в саду — ручей. Садовник сказал, что замок сдается. Месье поехал все устроить, чтобы этот замок был наш, пока мы в Париже. Мы можем поехать туда в субботу или в воскресенье. И даже остаться там.

— Остаться там? — возмущенно воскликнула Изабелла. — А как же это?

— Что — это? — с любопытством спросила Эме.

— Приглашения на балы, обеды, маскарады, приемы и бог знает еще куда, где вы должны быть почетной гостьей. Вы с герцогом просто сошли с ума!

— О нет, мадам, нет. Прошу вас, не сердитесь. Я просто устала от всех этих праздников и подумала, что нам было бы очень приятно побыть дома.

— «Нам», то есть вам и Себастьяну?

— И вам тоже, мадам. Но мы не собираемся лишать вас удовольствий, если вы желаете посещать балы.

— Вы только послушайте ее, Гуго, — засмеялась Изабелла. — Она не собирается лишать меня удовольствия! Предупреждаю вас, Эме: половина Парижа будет в трауре, если вас не будет на этих празднествах, которые устраиваются в вашу честь.

Эме присела на подлокотник кресла, в котором сидела Изабелла.

— Я не хочу быть неблагодарной, — серьезно сказала девушка, — но я не могу отделаться от мысли, что все, кто так мил и добр со мною сейчас, поведут себя совсем по-другому, когда узнают, кто я.

— Тс-с! Замолчите, дитя! Не произносите вслух ничего подобного! Никогда не знаешь, кто слышит твои слова. В Париже даже у стен есть уши.

— Леди Изабелла права, — подтвердил Гуго. — Не следует говорить о подобных вещах. И не стоит принимать лесть слишком всерьез.

— Месье Гуго всегда так рассудителен, — с восхищением произнесла Эме. — Иногда, когда я возвращаюсь с бала, наслушавшись очаровательных, но довольно глупых комплиментов, я поднимаюсь в свою комнату и отпираю ящик комода, который держу обычно запертым... Там одежда, в которой я сбежала из монастыря. Белое платье и черный плащ.

— Выбросите эти тряпки и забудьте о них, — пожала плечами Изабелла. — Все это в прошлом.

— Нет. Мне нравится иногда вспоминать о прошлом и смотреть на мою одежду послушницы. Это — часть меня, возможно, истинная часть.

— Лучше не задумываться над такими вещами. Нам еще нужно составить план на сегодня.

— У графини де Фремон, — откликнулся Гуго, — сегодня большой званый обед.

— Ах да, конечно, графиня де Фремон... — медленно повторила Изабелла. — Почему-то я совсем не могу представить ее саму, но графа припоминаю: он необычайно скучен.

— И что же, нам необходимо туда идти? — спросила Эме.

— Боюсь, Себастьян будет на этом настаивать, — ответил Гуго. — Он всячески стремится поддерживать с графом хорошие отношения.

— Зачем ему это? Де Фремон такой нудный!

Гуго прекрасно понимал зачем, но счел благоразумным промолчать.

Изабелла взглянула на часы и всплеснула руками.

— Ах, уже почти полдень, а я еще не одета! Леонар будет ждать!

С этими словами она стремительно направилась к двери, оставляя за собой аромат изысканных духов. Гуго открыл перед дамой дверь и в этот момент заметил на полу крошечный кусочек батиста, обрамленный кружевами, в углу которого, под маленькой короной, были вышиты инициалы, — платок Изабеллы!

Он поднял его и мгновение стоял неподвижно, задумчиво глядя на этот хрупкий сувенир.

— Изабелла уронила платок, — зачем-то объяснил Гуго Эме.

— Вы любите ее! — негромко, но уверенно произнесла девушка.

Гуго вздрогнул и залился краской.

— Но вы же не проговоритесь об этом? Вы ничего не скажете ей?

— Разумеется, нет. Ведь это ваш секрет.

— Да, я люблю ее с тех самых пор, как увидел впервые, — вздохнул молодой человек, — но никто не должен об этом знать.

— Леди Изабелла должна гордиться любовью такого человека, как вы, — тихо проговорила Эме.

— Гордиться! — Гуго горько рассмеялся. — Ведь в нее влюблены самые богатые, знатные, могущественные мужчины! В прошлом году она отказала герцогу Севильи, маркизу Стейверли и Ричарду Уардли, наследнику семейных миллионов. Узнай кто-нибудь о моей любви, меня бы подняли на смех.

— Не думаю, что сама леди Изабелла посмеялась бы над вами.

— Не хотелось бы рисковать, проверяя это, поэтому вы должны обещать мне, поклясться всем самым дорогим, что не скажете ей ни слова.

— Обещаю, — коротко ответила девушка. — Однако, месье Гуго, мне кажется, вы не понимаете, что на самом деле леди Изабелла отчаянно ищет любви, но не может найти то, что ей нужно. А вдруг она, сама того не зная, ищет именно вашу любовь?

— Мою любовь! — с горечью воскликнул Гуго. — Что же я могу ей предложить? Ведь кроме тех средств, которые дает мне герцог, у меня нет ровным счетом ничего! Мой отец застрелился после того, как проиграл сто тысяч фунтов, которых у него не было. Уверяю вас, лучше чувствовать себя сиротой, чем знать, что страсть к игре лишила твоего отца воли настолько, что он забыл свою семью, жену и детей.

— Бедный месье Гуго! Как же вы, наверное, страдали!

— Разумеется, я был лишен многих развлечений и удовольствий, обычных для моих сверстников, но никто не мог отнять у меня книги, знания, полученные и в школе, и в университете. Учеба была истинным счастьем для меня. Может быть, боги послали мне Изабеллу, чтобы доказать, что я ничуть не лучше моих пустоголовых друзей.

— Нельзя терять надежду!

— Нельзя потерять то, чего никогда не имел. Я готов издали боготворить ее, ловить каждое ее слово, каждое движение, а потом, в одиночестве, вспоминать их так ясно, словно леди Изабелла со мною рядом.

Иногда она разговаривает со мною так, как сегодня утром, и тогда я на седьмом небе от счастья, так как верю, что, хотя бы на эти насколько минут, могу оказаться ей полезным. Пожалейте меня, Эме! Я так верил, что книг, знаний, ума вполне достаточно для счастливой жизни. И внезапно обнаружил, что жизнь моя пуста, как у самого грубого невежды.

— Но это же не так! — горячо возразила девушка. — Вы страдаете, но ваши страдания подчинены дисциплине ума! И, возможно, в конце концов вы обретете то, что глупый или легкомысленный человек просто не заметил бы!

— Не пытайтесь вселить в меня надежду, — взмолился Гуго, опускаясь в кресло и закрывая лицо руками. — Конечно, я глуп, но не настолько же! Я знаю Изабеллу.

Внезапно Гуго ощутил на своем плече тепло нежной руки, и ласковый печальный голос произнес:

— Я испытываю то же самое, поэтому по крайней мере каждый из нас не одинок...

Гуго поднес руку Эме к губам, она мгновенно выпорхнула из комнаты, и он остался один.

Любовь к Изабелле так долго разъедала его сердце, что он забыл, как можно жить на свете без этой боли. И вот юная девушка разгадала его секрет, и на сердце у него потеплело.

Когда они шли к экипажу, чтобы отправиться в дом фа-фа де Фремона, Изабелла положила ладонь на его руку и сказала:

— Я рада, что вы едете с нами, Гуго. Ведь так нелепо из вечера в вечер сидеть одному дома, без конца складывая цифры и сочиняя все эти бесконечные письма.

— Но кто-то должен писать их, — сдержанно улыбнулся Гуго, хотя его переполняла радость от того, что Изабелла рада его присутствию.

На Эме было новое платье цвета весенней зелени. На груди приколот букетик подснежников. Оно так шло ей, что даже герцог признал его одним из лучших творений мадам Бертен.

— И все же я больше всего хотела бы отправиться сейчас в Буа, месье. Вы мне обещали, что в субботу мы туда обязательно поедем.

— Действительно, обещал, — согласился герцог.

— И, как я полагаю, совсем забыли о том, что графиня де Полиньяк пригласила нас на пикник? — заметила Изабелла.

— Нет, я помню, но все же мы отправимся в лесной домик.

— Себастьян, вы совершенно безнадежны! — воскликнула Изабелла. — Представляю, какие сплетни пойдут об этой поездке.

Герцог предупреждающе взглянул прямо в глаза Изабелле, и ей пришлось подчиниться молчаливому приказу.

— Впрочем, никто ничего не скажет, — торопливо произнесла она, — кроме того, что вы пренебрегаете своими светскими обязанностями. Но это не так уж важно.

— Ну конечно, не важно! — воскликнула Эме. — Все балы похожи один на другой. Единственное, о чем я действительно мечтаю, так это о том времени, когда мы будем возвращаться вместе с вами, месье.

Герцог промолчал, и, что удивительно, даже Изабелла не стала дразнить девушку.

Вскоре карета уже въезжала во двор дома графа Фремона. Войдя в холл, приехавшие увидели перед собой широкую лестницу, которая вела наверх, в парадные комнаты. Гостей встречала сама графиня.

Она была гораздо моложе своего супруга, изысканно одета, волосы искусно причесаны, но казалась истощенной, под глазами темнели круги. Очаровательно улыбнувшись, дама произнесла:

— Я в восторге от встречи с вашей светлостью. Муж говорил о вас.

— Очень мило с вашей стороны было пригласить нас, мадам, — любезно произнес он. — Могу ли я представить мою кузину, леди Изабеллу Беррингтон, мою подопечную, мисс Корт, и моего кузена, мистера Гуго Уолтема?

— Я давно восхищаюсь леди Изабеллой, — проговорила в ответ графиня. — Она истинная красавица, весь Париж говорит о ней.

Изабелла и Эме присели в глубоком реверансе; Гуго поцеловал руку графини. Затем они прошли в комнату, чтобы приветствовать самого графа, который сегодня выглядел еще более сардонически, чем обычно. Тем не менее любезность герцога заставила старика смягчиться. Он даже рассмеялся в ответ на какое-то остроумное замечание и сделал комплимент Изабелле.

Каждый вопрос герцога подтверждал, что он знает об огромном влиянии графа на внешнюю политику Франции. В отличие от других фаворитов де Фремоны были представлены королеве самим королем. Мария Антуанетта сразу отличила графиню среди всех придворных дам и одаривала ее особым вниманием.

Очень скоро графиня стала фрейлиной, а граф занял весьма прочное положение в министерстве иностранных дел. Людовик XVI называл его своим экспертом по международным делам, и, хотя ходили слухи о недовольстве графа де Верженна, не оставалось сомнений, что сам министр иностранных дел не в состоянии вытеснить де Фремона с занятых им позиций.

Герцог с видимым увлечением беседовал с графом, а Эме тем временем разглядывала роскошную гостиную. Украшенная бледно-голубыми гобеленами, с огромными вазами севрского фарфора на инкрустированных столах, она не только создавала исключительно гармоничный фон для шелков и атласа нарядов прекрасных дам, но и выгодно подчеркивала благородный блеск орденов и знаков отличия мужчин.

Графиня и все остальные дамы блистали драгоценностями. Зато Эме напоминала юную нимфу, которая из леса неожиданно впорхнула в этот пышно разукрашенный зал.

Обед почему-то задерживался, но внезапно герцог услышал, как стоявшая рядом Эме судорожно вздохнула.

Он невольно обернулся и увидел, что по лестнице только что поднялся кардинал де Роан. Эме невольно задрожала. Только под взглядом герцога девушка нашла в себе силы любезно заговорить с человеком, которого ей в этот момент представляла Изабелла.

Несколько секунд спустя Эме подал руку сам принц Конде, чтобы вести в столовую. За столом рядом с ней оказались незнакомые молодые люди, которые всячески старались развлечь ее. Но глаза Эме то и дело обращались к герцогу, словно даже взгляд в его сторону придавал ей уверенности.

Гостей оказалось человек тридцать. Меню и сервировка поражали великолепием. За каждым стулом стоял лакей. Разговор велся живой и непринужденный. Постепенно страх Эме стал проходить. В конце концов кардинал раньше никогда не видел ее, а сегодня напудренные волосы скрывали главное, что отличало ее и что герцог назвал «необычным сочетанием рыжих волос и голубых глаз».

Ближе к концу обеда разговор стал общим. Графиня рассказывала об астрологе Белли, с которым, как оказалось, в Париже советовались почти все. Она не скрывала, что он сообщил ей то, о чем она давно мечтала узнать, а также выказал осведомленность в заведомо известных лишь ей одной обстоятельствах.

Один из гостей в ответ стал утверждать, что знает одного провидца, который живет в лачуге на набережной, и тот никогда не ошибается, предсказывая будущее.

Герцог с интересом слушал, зная, что интерес к оккультизму стал модным поветрием, которое захлестнуло весь Париж. Говорили, что герцог де Шартр разделял опасное любопытство своих предков, один из которых даже отличался способностью вызывать самого дьявола. Сам де Шартр постоянно носил амулет, освященный знаменитым еврейским каббалистом Самуилом Яковом Фальком. О кардинале Роане говорили, что он поклонник графа Калиостро. Ходили слухи о странных церемониях, проходивших во дворце кардинала. Вот и сейчас кардинал наклонился к хозяйке дома и спросил:

— Вы когда-нибудь встречались с графом Калиостро?

Графиня покачала головой.

— Нет, монсеньер, но я немало о нем слышала. Рассказывают, что он возвращает молодость старухам и даже воскрешает мертвых. По правде говоря, я склонна думать, что все это обман.

— Уверяю вас, — воскликнул кардинал, — его деяния — сама Истина!

Кардинал протянул руку с папским кольцом на пальце. Огромный бриллиант с выгравированным на нем гербом хозяина украшал это кольцо.

— Это кольцо, — произнес кардинал, — сделал сам граф в своей мастерской. — За столом пронесся шепот изумления. — Он создает даже золото. При мне он выплавил его в количестве, равном примерно пяти или шести тысячам ливров. И он готов изготовить для меня еще, чтобы сделать меня самым богатым человеком в Европе!

— Но монсеньер! — воскликнула графиня. — Неужели мы должны поверить, что это кольцо создано магическими силами?

— Торжественно вас уверяю, что это именно так. Граф — величайший маг из всех, которых знало человечество!

Изумление гостей возрастало. Только герцог, по своему обыкновению, недоверчиво и слегка цинично усмехался. Он словно оставался единственным зрителем пьесы, в которой участвовали остальные.

Кардинал, словно почувствовав его недоверие, протянул к нему через стол руку.

— Вы еще не рассмотрели мое кольцо, дорогой герцог!

— Да, кажется, это действительно выдающееся произведение, — ответил скептик, — однако, ваше преосвященство, вы должны простить меня. Во время пребывания графа в Лондоне он вовсе не имел там успеха. Полагаю, вам это известно.

— Многие англичане — такие скучные скептики! — презрительно процедил кардинал.

— Боюсь, что я тоже отношусь к их числу, — спокойно ответил герцог.

Сдержанное неверие герцога, казалось, несколько охладило пыл гостей.

— Я могу доказать все это, — произнес кардинал. — Почему бы и не сегодня же вечером? Я немедленно пошлю свою карету за графом и попрошу его приехать ко мне во дворец. Как только закончится обед, мы все отправимся туда. Вы сможете увидеть самого графа, и мы попросим его показать хотя бы некоторые из его чудес. И вы, герцог, просто будете вынуждены признать, что ему подвластны высшие силы!

Герцог промолчал. Он увидел волнение и мольбу во взгляде Эме. А потом среди гомона застольной беседы Мелинкорт расслышал голос кардинала:

— Я и сам, дорогая графиня, должен задать графу очень важный вопрос. Из одного из моих монастырей недавно пропала молодая послушница. Вот уже больше десяти дней никто и нигде не может ее найти. Не сомневаюсь, что граф Калиостро ответит, где она может скрываться.

8

— Но что же могло случиться с этой... молодой послушницей? — спросила графиня.

Кардинал окинул хозяйку взглядом, который показался герцогу странным.

— Ну кто же может представить себе женскую логику? Молодая женщина ненадолго пропала, но, разумеется, ее непременно найдут!

— Ведь у этой девочки наверняка нет ни денег, ни одежды, кроме той, в которой она выполняет свое послушание? — спросил кто-то.

Кардинал выразительно пожал плечами.

— Как знать? Может быть, у нее в миру был сообщник? Ей вполне мог помочь какой-нибудь погрязший в грехе благодетель. — Кардинал через стол прямо взглянул на герцога.

— Вы же проезжали как раз в ту ночь мимо монастыря де ла Круа, мой дорогой герцог. Вы не заметили ничего необычного?

— Я менял лошадей на дороге в Шантийи, но, к сожалению, ничем не смог помочь вашим агентам, которые с пристрастием допрашивали меня утром во время завтрака.

— Вас что, подозревали в похищении монашки? — со смехом спросила дама, сидевшая слева от герцога.

— Полагаю, что именно так. Но в то время, о котором меня расспрашивали, я думал только о пропущенном обеде.

— Боже, как это не вяжется с той репутацией, которая прибыла из Лондона еще раньше вас! — кокетливо проговорила дама.

— Нельзя же верить всему, что вы слышите, — отозвался герцог.

— Не сомневаюсь, что граф Калиостро сможет разгадать эту тайну! — повторил кардинал.

— Ах, я надеюсь... надеюсь, — с чувством произнесла графиня. — Подумайте только, что может случиться с бедной девочкой, голодной, без денег и без поддержки в этом мире!

— А она хорошенькая? — поинтересовался кто-то из гостей.

— Это, конечно, весьма существенно, — ответил кардинал. — Но, к сожалению, я ни разу не видел эту послушницу.

— Какое упущение с вашей стороны, монсеньер! — укоризненно воскликнула игривая дама. — А я-то полагала, что вы прилежно исполняете свои обязанности!

Все засмеялись. Кардинал в притворном смущении поднял к лицу руку со сверкающим перстнем. Разговор оживился, все начали высказывать предположения о том, что могло приключиться с послушницей, сумевшей убежать из монастыря.

Герцог краем глаза видел, что краска, которая жарко залила лицо Эме при первых словах кардинала, сменилась странной бледностью, хотя лицо ее было спокойно. Нечеловеческим напряжением воли она даже сумела заставить себя улыбаться, так что любой не слишком проницательный наблюдатель ничего не заметил бы.

Изабелла шутила и смеялась с кавалерами по обе стороны от себя, уверяя обоих, что если бы она оказалась в монастыре, то убежала бы уже через сутки.

— Только подумайте! Мириться с присутствием стольких женщин! — восклицала она. — Уверяю вас, я бы просто умерла от скуки!

Только графиня и Гуго, как заметил герцог, казались серьезными и даже мрачными. Для Гуго это выражение лица было обычным, а графиня с ее, видимо, нежным и мягким сердцем искренне огорчалась, думая об опасностях, которые подстерегали убежавшую девушку.

— Если слуги вашего преосвященства не нашли эту девушку неподалеку от монастыря, логично предположить, что она убежала с разносчиком или каким-то образом перебралась через границу — в Испанию или в Италию, — заметил герцог.

— Но как же она могла убежать с кем-то? Монахини в монастырях не общаются с мужчинами! — пылко откликнулась графиня.

— Разве?

Кардинал слегка нахмурился.

— Монахини монастыря де ла Круа ухаживают за больными и помогают путникам, которые просят приюта. Совершенно непонятно, что можно предположить в данном случае, — уклончиво ответил кардинал.

Графиня откинулась на спинку стула.

— Но это же просто ужасно! Молодая девушка исчезла бесследно! Не понимаю, почему ваше преосвященство сохраняет спокойствие!

— Вовсе нет. Уверяю вас, что этот неприятный случай стоил мне тяжелых размышлений и сомнений. Но теперь, надеюсь, все разрешится!

Герцог не мог не заметить напряжение, даже неприязнь, которые возникли между графиней и кардиналом, и то волнение, с которым графиня отнеслась к судьбе неизвестной ей молодой девушки.

Обратившись к своей соседке слева, которая казалась осведомленной обо всем, что происходило вокруг, он поинтересовался происхождением графини де Фремон. Услышав ее девичью фамилию, герцог вздрогнул от неожиданности.

— Так что же, наша хозяйка — родственница его преосвященства? — переспросил он.

— Ну конечно! Отец графини — двоюродный брат кардинала. Их семья нуждалась, очень нуждалась. Брак с де Фремоном оказался просто великолепной партией. Ведь он унаследовал огромное состояние и лучшие имения в Арденнах.

Графиня поднялась из-за стола, обед закончился. По дороге в гостиную кардинал не переставал превозносить магическую силу графа Калиостро. В другое время все это позабавило бы герцога, который прекрасно знал, сколь холодно этот «маг» был принят в Лондоне. По обвинению в мошенничестве ему пришлось просидеть целый месяц в королевской тюрьме.

Но сейчас Мелинкорт с ужасом представлял, что ожидало его самого и его подопечную. Что, если граф Калиостро действительно укажет на Эме как на ту послушницу, которую разыскивает кардинал?

Уехать и увезти с собой Эме? Но это неизбежно вызовет подозрения, усиленные тем, что его карета в роковую ночь проезжала мимо монастыря. Кардинал и его шпионы могут следить за ними. А тон, которым говорил кардинал за обедом, красноречиво свидетельствовал, что идея участия герцога в похищении Эме не покидает его преосвященство.

Мелинкорт несколько растерялся, но все-таки надеялся, что, если вести себя как можно более естественно и не предпринимать ничего, что могло бы вызвать подозрения, магические способности графа Калиостро окажутся на деле не такими уж всеобъемлющими.

Герцог видел, как тревожится Изабелла. Сделав вид, что у нее расстегнулся браслет, она отвела герцога в сторону, поближе к хрустальному канделябру, наклонилась к нему и прошептала:

— Что же нам делать, Себастьян? Говорят, что этот человек действительно ясновидящий.

— Если мы уйдем сейчас, то подпишем себе приговор, — так же тихо ответил герцог.

— Ну, в таком случае нам придется все выдержать, — решительно произнесла Изабелла.

Герцог только поразился ее мужеству и выдержке, когда, вновь подойдя к толпе гостей, она громко проговорила:

— Благодарю вас, кузен, за то, что помогли мне справиться с браслетом. Мне было бы очень жаль потерять его!

— Ну, граф Калиостро сделал бы вам другой! — утешил ее принц Конде.

— Похоже, что все драгоценности графа предназначены лишь для кардинала, — не растерялась Изабелла.

Раздался общий смех. Герцог улучил минутку, чтобы подойти к Эме. К его изумлению, девушка казалась совершенно спокойной. Ее глаза лучились исходящим из глубины души светом, словно она готовилась к битве, одевшись в невидимую, но прочную броню.

— Не волнуйтесь, — постарался успокоить ее герцог, — я думаю, это не более чем шарлатан.

— Судя по тому, что о нем говорят, — ответила Эме, — он зол и жесток. Но в этом случае он не сможет ничего мне сделать. В этом я вполне уверена.

Герцог не смог скрыть удивления, но сказать ничего не успел. Объявили, что экипажи поданы, и гости стали одеваться.

Дворец кардинала находился недалеко. Но всю дорогу Мелинкорт мечтал, чтобы кареты сломались или случилось что-нибудь непредвиденное.

Дворец кардинала был одним из самых роскошных зданий Парижа. Даже авторы злых памфлетов устали описывать любовь его преосвященства к всевозможным излишествам.

Этот дворец с легкостью мог затмить блеск Версаля. Драгоценные шпалеры, великолепие мраморных залов и арочных переходов, широкая лестница, инкрустированная золотом и хрусталем, на минуту поразили Эме. Она осматривалась с таким явным изумлением, что привлекла к себе внимание самого кардинала.

— Я вижу, ваша подопечная искренне восхищена моим домом, — заметил его преосвященство герцогу. — Как-нибудь в другой раз, когда мы будем располагать временем, вы должны обязательно привезти ее ко мне посмотреть мои картины и коллекции. У меня уникальная коллекция изделий из нефрита и редкая коллекция оружия.

— Ваше преосвященство необычайно любезны, — вежливо ответил герцог.

— Сейчас нам предстоит подняться на самый верх, в специальную комнату, которую я оборудовал для графа Калиостро. Я предлагал графу комнату в парадных покоях дворца, но он выбрал помещение, которое я называю чердаком, потому что якобы оно ближе к звездам.

Если это и был чердак, то весьма роскошный. Длинную узкую комнату со сводчатыми потолками устилали богатые ковры. В одном конце стоял стол, покрытый белой скатертью. На нем — две огромные свечи. Воздух казался напоенным острым экзотическим ароматом. Дышать было трудно, хотелось открыть окно и впустить свежий воздух. Однако окна скрывали тяжелые шторы из лилового бархата. Стены были обиты таким же бархатом.

Прошло не более минуты, и голос в дверях объявил:

— Его превосходительство граф Калиостро!

Великий маг был одет в шерстяной зеленый расшитый золотом сюртук, волосы собраны под золотую сетку, так что их концы торчали сквозь ячейки. Рубины и бриллианты украшали его пальцы, свисали с часовой цепочки. На башмаках сверкали драгоценные пряжки. В руке он держал мушкетерскую шляпу с белыми перьями. Человек среднего роста, смуглый, с широкими ноздрями, короткой толстой шеей и пронзительным, острым взглядом, Калиостро был сыном крещеного сицилийского еврея, и звали его Жозеф Бальзамо. Родился он в Палермо, а обучался в монастыре, где получил свои знания по химии. Путешествовал по Египту. Говорили, что именно там он приобщился к тайнам великих пирамид.

Граф отличался гордой, дерзкой манерой в обращении, которую, как полагал герцог, он выработал специально. Его театральная жестикуляция, хвастовство показались бы смешными любому, если бы не поражали своей искренностью.

— Прошу прощения за то, что прервал ваши труды, граф, — произнес кардинал. — Я лишь хотел, чтобы вы познакомились с моими друзьями и показали им некоторые из своих чудес. Я подробно рассказывал о них, но мои друзья хотели бы увидеть все своими глазами.

— Как мало веры живет в этом мрачном мире! — негромко пробормотал граф. — Так что вам угодно от меня? — спросил он у собравшихся дерзко и высокомерно.

— Мы всего лишь просим продемонстрировать нам ваши магические возможности и ответить на наши вопросы.

— Прекрасно, — устало проговорил граф. — Но если вы хотите, чтобы я предсказывал будущее или открывал скрытое от вас самих, я должен иметь помощника, невинного ребенка.

— Маленькая дочка моей экономки уже однажды работала с вами, если помните, — предложил кардинал.

— Да-да, — коротко ответил граф, — приведите ее.

Кардинал что-то тихо сказал дворецкому, и тот поспешно вышел. Тем временем стулья расставили полукругом по линии, нарисованной на полу, и гости уселись лицом к столу. Перед столом граф поставил маленький золоченый стул, расчерченный какими-то непонятными письменами. Вокруг стула граф нарисовал круг, а на стол положил лист бумаги, исписанный каббалистическими символами и формулами.

На несколько секунд он удалился за занавес и появился в черном шелковом балахоне, расшитом красными узорами. На голове мага красовался украшенный драгоценностями арабский тюрбан; на шее висела тяжелая изумрудная цепь со скарабеями и амулетами, а на красном шелковом кушаке — меч с рукояткой в форме креста.

Привели девочку лет восьми или девяти. Глаза у нее казались совсем заспанными, кроме ночной рубашки, на ней ничего не было. Она то и дело терла глаза кулачками.

Граф за руку подвел девочку к стулу, и она покорно села. Он что-то шепотом сказал ей, а потом втер в волосы и в ладони какое-то вещество из хрустальной бутылочки.

Девочка внимательно посмотрела на свои ладони, заметно побледнела и устало прикрыла глаза. А граф тем временем начал произносить странные, невнятные заклинания, резко пронзавшие повисшую тишину.

— Хелион! Мелион! Тетраграмматон!

Три этих восклицания регулярно повторялись среди других слов, по звучанию напоминавших арабские и еврейские. Маг выкрикивал их с какой-то яростью, одновременно размахивая мечом над головой ребенка, чертя таинственные символы в воздухе.

В мерцании свечей фигура графа казалась гигантской, особенно по сравнению с ребенком, чья головка клонилась все ниже и ниже: девочка явно уснула. Наконец Калиостро спросил:

— Что ты видишь?

— Вижу темного человека... очень благородного... он здесь, — не сразу ответила девочка и указала на герцога Курляндского. — Его руки и ноги закованы в цепи... — продолжала она, — и шея тоже... и при каждом шаге раздается ужасающий хруст.

— Это похоже на правду, — пробормотал старый герцог. — Последние полгода ревматизм совсем меня замучил.

— Что еще ты видишь?

Девочка указала на одну из дам и сказала, что та несчастна, что тот, кого она любит всей душой, уехал далеко-далеко.

— О, это правда! Правда! — воскликнула дама. — А он вернется ко мне?

— Он печален... очень печален. Он зовет вас... но ответа все нет.

— Ты действительно уверена, что он не вернется домой? — зарыдала дама.

— Что-то все время останавливает его, — ответила девочка. — Я не знаю, что это такое... но ему это мешает...

— Ее муж сейчас в экспедиции на юге Африки, — прошептал сосед герцога. — Что-то я очень сомневаюсь, что он вообще когда-нибудь вернется!

Герцогу показалось, что атмосфера сгущается и в комнате становится темнее. Граф Калиостро вновь вынул меч из ножен и, размахивая им, произносил какие-то заклинания.

Блеск меча создавал ощущение, что в темноте позади мага кто-то есть: показалось лицо, огромное прозрачное тело, крыло, рука.

И тут герцог понял, что присутствует на сеансе массового гипноза. Один из его друзей, который много путешествовал по миру, рассказывал ему, как широко применяется гипноз в Индии и Тибете.

— Существует только один способ противостоять этому, — сказал он. — Если вас пытаются загипнотизировать, нужно сконцентрировать все силы души на чем-то другом.

Вспомнив этот разговор, герцог начал упорно повторять про себя первое, что пришло ему в голову, — таблицу умножения.

— Дважды два — четыре, дважды четыре — восемь, — твердил он про себя и вскоре заметил, что странные тени словно бледнеют и уходят. Теперь он видел перед собой только фигуру графа, на лбу которого выступили капли пота, толстые губы шевелились, твердя странные слова.

— Трижды два — шесть, трижды три — девять, трижды четыре — двенадцать.

Одна из дам вскрикнула:

— О, я вижу ангела во всей его силе и славе!

— Дьявол здесь, — бормотал маг, — дьявол, который являлся мне ранее.

— Четырежды четыре — шестнадцать, четырежды пять — двадцать.

Тени вновь были тенями, а сама комната казалась светлее, чем всего несколько секунд назад. Герцог посмотрел на Эме. Ее губы двигались, а из глаз струился свет, который он заметил еще в гостиной графини.

— Пресвятая дева, будь милостива... — смог разобрать герцог, прежде чем граф Калиостро провозгласил:

— С нами вечные силы! С нами великие посредники Иеговы! Нас слушают семь великих ангелов! Что вы хотите, чтобы я спросил у них?

Кардинал, глядя прямо перед собой широко открытыми, но невидящими глазами, произнес:

— Я прошу указать мне, где находится послушница по имени Эме. Десять дней назад она убежала из монастыря де ла Круа в Сент-Бени!

— Говори! — прогремел граф.

Девочка на стуле тихо застонала, а потом тихим, словно сломленным голосом произнесла:

— Я ничего не вижу... там стена... огромная стена...

— Да, да, — сказал кардинал, — стена, это правильно!

— За спиной девочки ангел! — истерически закричала одна из дам. — Я вижу его, но лицо его скрыто!

— Ах, там, в тени, кто-то огромный, он пугает меня! — зарыдал кто-то.

— Тише! — скомандовал граф. — Продолжай, дитя!

— Девушка перелезает через стену... я вижу ее... перелезает через стену, с дерева...

Наступило молчание. Герцог вновь смог разобрать едва слышный шепот Эме:

— ...и благословен плод чрева твоего...

— Говори! Скажи нам! — повторял граф.

— Больше я ничего не вижу, — запротестовала девочка, — между мною и стеной свет... свет спускается с неба... он ослепляет меня...

— Ты увидишь! Я приказываю тебе! Расскажи нам то, что скрыто от неверующих. Я приказываю именем семи великих ангелов!

Девочка лишь громче застонала, и на сей раз закричал кардинал:

— Говори! Говори же!

Потом завопили все хором:

— Говори!

Но ребенок только стонал и прятал лицо.

— Я заставлю тебя говорить! — злобно выкрикнул граф, в эту минуту Эме неожиданно встала, прошла сквозь полукруг, образованный сидевшими гостями, и остановилась рядом с загипнотизированным ребенком. Калиостро в ужасе уставился на нее, потом страшным, леденящим кровь голосом закричал:

— Проклятая, что ты делаешь? Заклинаю именем небес, сядь и не двигайся, а не то погибнешь!

Но Эме голосом чистым и уверенным, словно голос ангела, произнесла:

— Именем Бога я приказываю вам прекратить это злодеяние! Вы опасны! Вы пробуждаете силы Дьявола на потеху этим бедным безумцам. Вы изуродуете этого ребенка, извратите его душу и ввергнете в ад, из которого вышли сами! Именем Иисуса и его святой матери я приказываю вам прекратить грехопадение и позволить всем, кто здесь присутствует, удалиться с миром!

Чары были разрушены. Взоры присутствующих прояснились. Ни ангелов, ни демонов больше не было. Смешной, нелепо одетый, невысокий смуглый человек в арабском тюрбане, казалось, потерял дар речи.

— Как вы смеете? — сердито заговорил кардинал, вставая со своего места. — Как вы осмеливаетесь прерывать сеанс?

Эме медленно перевела на него взгляд. Какое-то время они молча смотрели друг на друга: человек, облеченный высшим церковным саном, и девушка, которой еще не исполнилось и восемнадцати. Наконец Эме спокойно произнесла:

— Вы тоже, монсеньер, поддались слабости и злодейству. Вы, к кому простые люди обращаются за духовным руководством, должны бы понимать, что не следует так легко поддаваться подобному шарлатанству. Пробуждение духов запрещено Церковью, вы не можете этого не знать, но вы поощряли это действо, вы позволили этому человеку одурачить себя и заманить в ловушку. Но ведь именно к вам, ваше преосвященство, мы обращаемся, чтобы научиться отличать добро от зла, пути Господа от путей Нечистого. Вы предали всех, кто доверял вам, вы предали Бога, который призвал вас на служение себе!

Кардинал был настолько ошарашен, что не мог выговорить ни слова. Эме преклонила колени и поцеловала перстень на его пальце.

Потом девушка поднялась и подошла к герцогу.

— Пожалуйста, отвезите меня домой, месье, — попросила она. Лицо ее казалось таким же белым, как скатерть, которая покрывала стол. Герцог обнял ее за плечи и повел к двери.

Граф закричал, ребенок очнулся от гипнотического транса и громко заплакал. С кем-то из дам началась истерика, а все остальные заговорили одновременно. Молчал лишь кардинал.

Герцог вместе с Эме быстро вышел. За ними последовали Изабелла и Гуго. Молча спустились они с лестницы, вызвали свой экипаж и покинули дворец кардинала.

И только когда карета отъехала от подъезда, Эме вздохнула и спрятала лицо на плече своего благодетеля. На минуту она крепко прижалась к герцогу, и тот понял, что девушка плачет.

— Все кончилось, — ласково произнес он. — Конечно, то, что вы сделали, было очень рискованно, но, мне кажется, никто не раскрыл вашей тайны.

Эме не ответила, но все ее тело содрогалось от рыданий. Изабелла наклонилась и погладила руку девушки.

— Не переживайте так, моя милая. Это действительно было тяжкое испытание, поверьте мне. Я не соглашусь пройти через это еще раз и за тысячу гиней.

— Я плачу не потому, что испугалась, — сказала девушка. — Ужасно, что такое зло может существовать, что сам кардинал допускает и поддерживает его.

— Но некоторые кардиналы действительно хорошие, честные и праведные люди. А этот всегда слыл шарлатаном и жуликом. Думайте о нем просто как о человеке, дитя мое, а не как о священнике!

Когда экипаж подъехал к дому герцога, Эме вынула платок и вытерла слезы.

— Мне очень жаль, если я опозорила вас, монсеньер, — произнесла она тихим срывающимся голосом.

— Напротив, вы вели себя чрезвычайно храбро, и я горжусь вами. Именно это должны были сделать все мы, если бы у нас хватило на это мужества, — ответил герцог.

— Это правда, — согласился Гуго. — Непростительная слабость — предоставить девочке прекратить это безобразие.

Эме слабо улыбнулась сквозь еще не высохшие слезы.

— Вы так добры ко мне. Но что же будет теперь?

— Этот вопрос, наверное, все мы задаем себе сейчас, — ответила Изабелла. — Ах, вот наконец мы и дома! Слава Богу!

Они вошли в дом и дружно направились в библиотеку. Герцог велел развести огонь в камине и принести шампанского. Он настоял, чтобы Эме сделала несколько глотков, хотя обычно она совсем не пила.

— Вы же прошли сквозь суровое испытание, — сказал он, — и должен признаться, что сам я ни за что не захотел бы повторить его.

— И я тоже, — согласилась Изабелла. — Никогда больше не буду пытаться узнать будущее. Даже не пойду к этой старой толстой предсказательнице на Бонд-стрит, которая уверяет, что я обязательно выйду замуж за герцога.

Она произнесла все это со смехом, но Эме подняла на своего покровителя глаза, в которых застыл вопрос. Гуго неожиданно поднялся и пригласил Изабеллу:

— Пойдемте в сад. Там спокойно, красиво, вы полюбуетесь на золотых рыбок и забудете все ужасы и нелепые выходки этого мага.

Эме подождала, пока пара скрылась в зелени сада, а затем положила свою руку на руку герцога.

— Монсеньер, умоляю, выслушайте меня. Я думаю, что мне лучше вернуться в монастырь. Я и так уже причинила много волнений и вам, и леди Изабелле! Если я исчезну, обо мне все очень скоро забудут, и возможно, настанет день, когда вы женитесь на леди Изабелле и узнаете истинное счастье!

Герцог крепко сжал ручку своей маленькой подопечной.

— Послушайте, дитя, — заговорил он, — то, что произошло сегодня, лишь укрепило меня в сознании необходимости опекать вас. Что касается женитьбы на леди Изабелле, не стоит придавать этим разговорам никакого значения. Изабелла постоянно дразнит меня, утверждая, что в нашей семье женщины никогда не отличались особенной красотой. Но она не любит меня, а я не люблю ее. И вообще я не собираюсь жениться.

— Так, значит, вы не хотите, чтобы я уехала? — спросила Эме, вся светясь он радости. — Но подумайте, монсеньер! Завтра весь Париж будет говорить о том, что произошло сегодня в доме кардинала! Я боюсь, он выплеснет свою ярость на вас!

— Я же англичанин, Эме, и скоро вернусь к себе на родину. Ни кардинал, ни герцог де Шартр не в состоянии повредить мне. Если за встречу с вами я должен заплатить ссорой с кардиналом, я сделаю это с удовольствием и не стану раскаиваться!

— О монсеньер! Когда вы так говорите, я чувствую себя такой счастливой! — воскликнула девушка, крепко сжимая руку герцога. Не говоря ни слова, он поднялся и высвободил руку.

— Вам пора спать. Завтра мы решим, как лучше действовать. Может, стоит проведать наш домик в лесу?

Эме радостно вскрикнула.

— Вы уже устали от общества? Но не забывайте, вы имели огромный успех, моя дорогая! Если вы покинете Париж, ваше место займет другая дебютантка. О вас забудут все, кроме врагов.

— Неужели вы думаете, что мне важно сохраниться в чьей-то памяти, кроме вашей? — тихо спросила девушка.

Герцог отвернулся, чтобы не видеть в этих голубых глазах открытого обожания.

— Изабелла! — позвал он. — Пора спать!

Рядом с собой он услышал тихий голос:

— Доброй ночи, монсеньер. Я очень люблю вас. Думаю, что с каждым днем все больше и больше.

9

Однако на следующий день план герцога «проведать домик в лесу» был категорически и с ужасом отвергнут леди Изабеллой.

— Это будет выглядеть как бегство! — воскликнула она. — Себастьян, вы же прекрасно понимаете, что сегодня весь Париж будет говорить о вчерашнем происшествии. Те, кто не любит кардинала, начнут превозносить Эме до небес, зато другие будут распространять самые безобразные слухи и самую грязную клевету. Исчезнуть сейчас — значит сыграть им на руку. А кроме того, вы не забыли, какое сегодня число?

— Число? — переспросил герцог. — А что такое?

— Это очень важно. Сегодня двадцать первое июня.

— К сожалению, это мне ничего не говорит, — признался герцог.

— Ну, Себастьян, — со смехом отозвалась Изабелла, — всего два дня назад я говорила вам, что будет сегодня вечером.

— Зато я помню! — воскликнула Эме. — Вечер в честь короля Швеции!

— Именно так. И вы прекрасно знаете, что королева настаивала на нашем присутствии. Вечер начнется с развлечений в театре ее величества, а закончится балом в саду дворца Трианон.

— Представляю, какая будет скука. А что, нам всем обязательно надо туда идти? — спросил герцог.

— Да. Во-первых, игнорировать личное приглашение королевы невероятно грубо, а во-вторых, уехать сейчас в «домик в лесу» с Эме — значит вызвать бесконечные злобные сплетни. К тому же представление наверняка окажется превосходным, поскольку королева намерена произвести впечатление на одного из членов королевской свиты.

— А почему королева желает произвести впечатление на кого-то из шведской королевской свиты? — наивно спросила Эме.

Изабелла рассмеялась.

— Если верить сплетням, то граф Аксель Ферсен — очень красивый молодой человек. Однако сегодня вечером мы все увидим сами. Да, и не забудьте, что все должны быть в белом.

— В белом! — воскликнул герцог. — Словно привидения?

— Возможно, — задумчиво произнесла Эме, — через много-много лет следующие поколения будут представлять нас привидениями, которые бродят среди красот дворца. Другие люди будут здесь жить или приходить сюда, чтобы посмотреть, где мы когда-то танцевали и веселились.

Изабелла слегка поежилась.

— Какие мрачные мысли! А ведь действительно, так легко думать о прошлом, но страшно представить себе будущее, для которого мы сами окажемся далеким прошлым!

— Я уверена, что потомки будут помнить вас, монсеньер. Ваши прапраправнуки вырастут смелыми, сильными и справедливыми, воспитанные на рассказах и воспоминаниях о ваших достойных деяниях, — задумчиво проговорила Эме.

Изабелла насмешливо воскликнула:

— Чепуха! Скорее всего о нем будут вспоминать как о развратном герцоге! Что-то я с трудом представляю себе его светлость святым Себастьяном!

Герцог отвернулся к окну, словно устав от светской болтовни. Однако Эме взволнованно обратилась к Изабелле:

— Мадам, я так люблю вас и так благодарна вам за все, что вы сделали для меня, за вашу доброту, но прошу, не говорите так о монсеньере. Для меня он навсегда останется хорошим и добрым человеком. Он сражался за меня с такой храбростью, на какую мало кто способен. Я почитаю его так же сильно, как люблю!

На какое-то мгновение в комнате воцарилось молчание, а затем Изабелла порывисто обняла и поцеловала Эме.

— Извините меня, дорогая, это действительно бестактно с моей стороны, но я просто дразнила Себастьяна, он это знает.

Дамы покинули комнату, а герцог отправился к Гуго, который полностью согласился, что отъезд герцога и Эме совершенно невозможен.

— Враги королевы и так раздуют пожар из того, что произошло вчера вечером. Не стоит играть им на руку.

— Но при чем тут враги королевы?

— Последователи де Шартра будут просто в восторге. Война между дворцом и Пале-Роялем не прекращается. Вы и сами знаете, Себастьян, что это очень реальная и очень жестокая война.

— Не представляю, как можно повернуть то, что произошло вчера вечером, в пользу сторонников де Шартра. Все знают, что королева упорно не разговаривает с кардиналом де Роаном.

— Но графиня де Фремон — признанная фаворитка ее величества.

— Забыл! — воскликнул герцог. — Да, Изабелла, как всегда, права. Мы должны отправиться на сегодняшний праздник и дать всем понять, что выпад Эме против графа Калиостро и кардинала — вопрос ее личных убеждений и не имеет политической подоплеки.

Этим вечером Эме была так обласкана королевой, что почти лишилась дара речи от удивления и счастья.

Мария Антуанетта была так прелестна, что весь праздник и все гости казались всего лишь оправой для ее живой прелести и грации. Сады Трианона на этот вечер превратились в настоящую страну чудес. Фонари, спрятанные в ветвях, искусно подсвечивали цветущие деревья и кустарники, подчеркивая чудесные оттенки цветов. А за греческим храмом богини любви были выкопаны специальные канавы, заполненные хворостом. Когда его подожгли, казалось, храм парит над огненным морем.

Гости королевы прохаживались среди фонтанов, чьи струи рассыпались блестящими брызгами, любовались статуями богов и богинь, нимф и драконов, которые в мерцающем свете фонарей, казалось, ожили, чтобы тоже участвовать в празднике.

Любое чудо в садах Трианона в этот вечер не показалось бы странным. Одетые в белое гости казались собранием призраков, явившихся из какой-то далекой эпохи.

Ужин, накрытый на маленьких столиках, состоял из сорока восьми блюд и шестидесяти четырех закусок. Ушки ягнят а-ля Провансаль, осетрина, оленина, добытая самим Людовиком XVI, фазаны, бычьи языки и множество других деликатесов.

Все гости ели с большим аппетитом, кроме короля Швеции. Он ограничился жареной барабулькой.

Король Густав полностью пренебрег дворцовым этикетом и явился в Версаль, не сообщив предварительно о времени, когда его можно ожидать. Сам Людовик охотился в Рамбуйе и, получив неожиданное известие о приезде высокого гостя, был вынужден галопом прискакать во дворец. Придворные потом долго посмеивались над тем, что его величество в конце концов появился перед шведским королем в разных башмаках.

Однако короля Густава это ничуть не волновало. Он сам одевался просто, если fie сказать — небрежно, а приезжая в чужую страну, предпочитал не пользоваться экипажем, а разгуливать пешком.

Король был некрасив: удлиненный овал лица, орлиный нос, странно сплющенный с левой стороны лоб, плохой цвет лица. Когда он расхаживал по городу в потертой одежде, горожане, с которыми он любил общаться, часто принимали его за своего и разговаривали с ним таким тоном, что придворные приходили в полное замешательство.

В этот вечер король Густав зевал во время представления прелестной пьесы Мармонтеля и почти заснул, когда ее сменил балет. Продолжение праздника на лоне природы тоже оставило его равнодушным.

Но королеву, казалось, вовсе не обескураживал недостаток монаршего внимания. У нее был свой гость, для которого она и готовила этот праздник. А уж он-то, несомненно, мог в полной мере оценить то чудо, которое она совершила.

Французский двор не видел такого роскошного угощения со времен средневековья. Горничные и лакеи, повара и поварята, шведские и французские гвардейцы, актеры и танцовщики из театра, даже конюхи не были забыты: в соседнем с дворцом павильоне для них были накрыты столы.

Как только королева встала из-за стола и ступила в душистую тень и полумрак сада, рядом с ней появился стройный красивый молодой человек, высокий, подтянутый, с гордой осанкой и благородно посаженной головой, — граф Аксель Ферсен. У него были светлые волосы северянина, а глаза — удивительно теплые, выразительные, темные. Говорили, что в его жилах течет и южная кровь. Безупречный овал лица, чеканный профиль отличались тонкостью линий. Густые темные брови говорили о твердом, но страстном характере, силе и надежности чувств.

Королеве почти не удавалось побеседовать с ним наедине. За каждым их движением следили сотни глаз, сотни ушей ловили каждое слово, и нашлись бы сотни желающих при возможности пересказать, переиначив до неузнаваемости, все, что удалось бы услышать. И все же молодые люди были счастливы, просто прохаживаясь вместе по бархатистой траве.

Может быть, это ощущение счастья вызвало у королевы желание, чтобы рядом с ней в этот вечер была молодая и счастливая женщина. Увидев Эме, она остановилась и с улыбкой обратилась к девушке, опустившейся в глубоком реверансе:

— Вам нравится мой вечер, мисс Корт?

— Я никогда в жизни не видела ничего подобного вашим прекрасным садам, мадам, — ответила Эме.

— Все украшения и огонь за храмом любви я придумала сама, — заметила королева.

— Идея вполне достойна вас, мадам, — неторопливо произнес глубоким голосом граф Аксель.

Мария Антуанетта повернулась к нему, и в ту же секунду в глазах обоих вспыхнул тот свет, который яснее всяких слов выдавал их тайну. Эме тихонько вздохнула. Она понимала, что эти двое влюблены друг в друга, и это нисколько не удивило ее. На короткое время тень, которая так угрожающе нависала над головой королевы, когда Эме впервые увидела ее в Версале, отступила. Сейчас, пусть всего на несколько часов, царили свет, счастье и любовь.

Мария Антуанетта с видимым усилием отвела взгляд от лица молодого шведа.

— Если бы мне досталась хоть малая толика поэтического таланта, я обязательно сочинила бы об этом прекрасном романтическом вечере поэму, и она наверняка оказалась бы не хуже, чем те строки, которые разгуливают по улицам Парижа.

В ее голосе прозвучали горькие нотки.

— Не думайте об этом, мадам, — быстро проговорил Аксель Ферсен, не притворяясь, что не понимает истинного смысла слов королевы. — Я, конечно, не поэт, но вот две строчки, которые сегодня приходят мне на ум:

Вера, надежда, любовь —

Это вечно единый союз.

Взволнованный голос молодого человека прозвучал слегка приглушенно.

— О, прелестно, прелестно! — воскликнула Мария Антуанетта. — Я обязательно это запомню. А вы, мадемуазель, вы вспомните эти слова, когда вернетесь к себе в Англию?

— Я запомню их навсегда, мадам. Вера, надежда, любовь, — это то, о чем каждый из нас может просить, чего мы и должны желать.

— Вы так молоды, а рассуждаете с удивительной убежденностью. Но вера обычно приходит в результате страданий, а любовь — тогда, когда мы ее меньше всего ожидаем.

— Но надежда всегда с нами, — тихо и строго заметила Эме, — от рождения и до могилы.

— Надежда, конечно! Только надежду никто не может отнять у нас.

— В голосе королевы звучало почти отчаяние, но она постаралась не дать ему волю.

— Пойдемте, — пригласила она, — посмотрим, достаточно ли хвороста осталось за храмом любви. Будет дурным знаком, если огонь любви погаснет из-за недостатка топлива.

Королева засмеялась и увлекла Эме за собой, предоставив придворным сплетничать о появлении при дворе новой фаворитки.

Герцог хотел было отправиться следом, но его отвлек английский посол.

— Я хотел бы, если можно, поговорить с вами наедине, где никто нас не сможет услышать, — сказал он.

— Давайте пройдемся до террасы, — предложил герцог. — Там есть скамейка, к которой невозможно подкрасться незаметно.

Вскоре они оказались в укромном уголке парка.

— Если вы не возражаете, я хотел бы услышать вашу версию событий, которые произошли вчера вечером в доме графини де Фремон и во дворце кардинала. Ваша светлость, вероятно, знает, что по Парижу ходят самые невероятные слухи, — произнес посол.

Герцог передал послу суть событий.

— Мисс Корт, должно быть, очень смелая молодая дама! — воскликнул посол.

— Она глубоко верует, поэтому вся сцена показалась ей особенно безобразной и нестерпимой.

— Но она не католичка?

— Моя подопечная — католичка, — коротко ответил герцог. — Вас наверняка уже спрашивали об этом. Я не вижу причины скрывать истинное положение вещей.

— Конечно, конечно, — согласился посол. — Боюсь, однако, что вашей светлости придется отвечать на массу вопросов, большинство которых будет исходить от герцога де Шартра.

— Что может заинтересовать герцога? — удивился Себастьян.

— Ответ на этот вопрос вы знаете. Он просто использует каждую возможность, пусть даже самую маленькую, чтобы досадить королевскому двору. По улицам уже развешаны памфлеты, на которых изображена английская леди, для наглядности украшенная национальным флагом, которая клеймит разврат и упадок нравов во Франции. Причем, как вы прекрасно понимаете, порицает она вовсе не одного кардинала де Роана, но и королеву, и весь королевский двор.

— Но это же просто отвратительно! Неужели это безобразие нельзя прекратить?

— Власти бессильны, — развел руками посол. — Они никак не могут выследить, где печатаются эти грязные пасквили. Конечно, подозревают Пале-Рояль, но распространяются листовки повсюду. И читает их далеко не только нищий сброд. Герцогини просматривают их, принимая ванну, графини читают, одеваясь. Говорят, что один экземпляр обнаружили на балконе самой королевы, а другой оказался в салфетке, которую за обедом развернул король.

Посол явно колебался, не решаясь спросить герцога о чем-то.

— Вас интересует что-то еще? — пришел тот ему на помощь.

— Вопрос мой несколько дерзок, но я надеюсь, что ваша светлость простит меня. Как вы умудрились за столь короткое время пребывания во Франции так настроить против себя герцога де Шартра? Он очень опасный враг!

— А он мой враг? — невинно спросил герцог.

— Разумеется. Разве вы не знаете, что его шпионы следят за каждым вашим шагом? Они стоят напротив вашего дома день и ночь. Больше того, насколько мне известно, у герцога имеются свои люди и в вашем доме. Завтра же утром герцогу доложат о нашей беседе наедине. Надеюсь, они не слышат, о чем мы говорим, но я бы не стал доверять даже каменным плитам у нас под ногами.

— Друг мой, вы вселяете в меня тревогу, — легкомысленно заметил герцог, но посол оставался очень серьезным.

— Во Франции происходят странные вещи, и я даже не хочу притворяться, что понимаю их. Любовь народа к молодой королеве пропала. Ее ненавидят и презирают. Именно ее величество обвиняют во всех страданиях и лишениях бедного люда, и враги королевы с каждым днем набирают силу.

— Вы боитесь революции против монархии? — спросил герцог.

— Молю Бога, чтобы до этого не дошло, но чувствую себя, как на вулкане. Когда вы отправитесь домой, то, надеюсь, не откажетесь захватить с собой мой секретный меморандум премьер-министру. Я дошел уже до того, что не доверяю собственным курьерам.

— Готов с радостью служить всем, чем могу, — ответил Мелинкорт, — а сейчас простите меня, но мне надо поискать свою маленькую подопечную.

— Она вместе с королевой отправилась к храму любви, но сейчас я вижу, что ее величество прогуливается возле фонтанов об руку с графиней де Фремон.

Герцог взглянул поверх балюстрады и увидел Изабеллу, которая отчаянно флиртовала сразу с двумя молодыми людьми, и стоявшего в стороне мрачного и скучающего Гуго.

Простившись с послом, герцог пересек лужайку и направился к кузену.

— Где Эме? — спросил он.

— Я думал, она с вами, — недоуменно ответил Гуго.

— Королева повела ее к храму любви, а потом я потерял ее из виду.

— В такой толпе это немудрено. Пойдемте к храму. Скорее всего Эме там. Я слышал, как она восхищалась его красотой.

— Да, конечно, зрелище чрезвычайно эффектное, но я уверен, что завтра весь город будет возмущен капризом ее величества.

— Я еще никогда не встречал людей, настолько готовых постоянно жаловаться! — воскликнул Гуго. — Когда речь идет о французах, золотой середины просто не существует.

— Я даже сомневаюсь, понимают ли здесь вообще, что это такое.

Гуго засмеялся.

— Себастьян, вы становитесь политиком!

В наступающей темноте в парке прогуливалось немало романтически настроенных хорошеньких женщин. Изысканная белизна их платьев лишь оттеняла нежную прелесть декольте. Однако Эме нигде не было видно. Вместе с Гуго Мелинкорт вернулся туда, где королева вела светскую беседу со своими гостями. Щеки ее пылали, голос весело звенел, а сзади нее с красивым непроницаемым и серьезным лицом стоял молодой граф Аксель Ферсен.

Герцогу нелегко было привлечь внимание королевы к своей персоне, но в конце концов он сумел оказаться рядом с ней. Ее величество вопросительно взглянула на него, и герцог заговорил:

— Мне очень неловко беспокоить вас, мадам, но дело в том, что я нигде не могу найти свою подопечную. Последний раз я видел мисс Корт, когда вы изволили удостоить ее чести, пригласив сопровождать вас к храму любви.

— Но что же может с ней случиться? — воскликнула королева. — Она наверняка где-то здесь!

— Не будете ли вы, мадам, так добры вспомнить, где оставили девочку!

Королева повернулась к графу:

— Сколько времени была вместе с нами мисс Корт?

— Мы зашли за храм, — ответил Аксель Ферсен, — и ваше величество заговорили с людьми, которые поддерживают огонь. В этот момент я заметил, как к мисс Корт подошел какой-то господин и что-то сказал ей. Казалось, она колеблется, но потом, увидев, что ваше величество заняты, она ушла с ним, даже не простившись.

Королева со смехом обратилась к герцогу:

— Ну, я так и знала, что здесь не обошлось без сердечного увлечения! Ваша светлость должны понять и простить. Когда девушка молода, ей так легко неожиданно влюбиться, тем более в такой прекрасный вечер! — Взгляд ее то и дело обращался на графа Ферсена, а в голосе слышалась с трудом сдерживаемая чувственность.

— Благодарю вас, мадам, — произнес герцог, поклонившись.

В толпе его ждал Гуго.

— Ну как? — быстро спросил он. — Узнали что-нибудь?

— Узнал, что Эме развлекается с неизвестным джентльменом, — произнес герцог, с трудом сохраняя самообладание.

— Черт возьми! — воскликнул Гуго.

— Но почему вдруг? — недоумевал герцог. — Девочка казалась такой довольной и счастливой! И это не первый случай, когда она смогла встретиться с молодыми людьми своего возраста.

— Такая возможность была у нее на протяжении почти двух недель, но до сих пор она ни разу не воспользовалась ею. На свете есть лишь один мужчина, который ее интересует. Это вы, Себастьян, и вы сами прекрасно это знаете.

— Мне кажется, вы ошибаетесь. Эта ночь просто создана для любви, а французы столь искусны в сердечных делах!

— Я, конечно, не собираюсь спорить с вами, Себастьян, но я очень встревожен.

Герцог зевнул и вынул из кармана часы.

— А мне просто хочется спать, — безразличным тоном произнес он. — Похоже, я уже стар для таких приключений. Стакан вина и партия в карты — это, пожалуй, лучший способ скоротать время, пока моя незадачливая подопечная не соизволит явиться.

С этими словами он направился во дворец, оставив Гуго в недоумении и растерянности. Но как только высокая элегантная фигура герцога скрылась из виду, молодой человек начал собственные поиски. Не раз он тревожил влюбленные пары, обнимавшиеся в беседках, а потом, когда они вопросительно смотрели на него, молча поворачивался и уходил, не произнося ни извинений, ни оправданий. Он осмотрел все возможные закоулки, но Эме и след простыл.

Тогда Гуго отправился на поиски Изабеллы. Количество поклонников вокруг нее увеличилось. Все они наперебой льстили ей и осыпали комплиментами, а она покоряла их своей живостью и красотой.

Боль и ревность, которые испытывал Гуго, казались почти непереносимыми. Может, поэтому он особенно и властно взял ее за руку.

— Я должен поговорить с вами.

— Гуго! — воскликнула она. — Где же вы пропадали?

— Мне необходимо поговорить с вами, — холодно повторил молодой человек.

— Что-то случилось?

— Да.

Изабелла последовала за ним, даже не взглянув на своих кавалеров.

— Произошло нечто необъяснимое: исчезла Эме, — сказал ей Гуго.

— Как же вы смешны! Она наверняка гуляет где-нибудь с Себастьяном! Его я тоже давно не видела, — рассмеялась Изабелла.

— Он отправился играть в карты, решив, что Эме приняла чьи-то ухаживания. Он уязвлен и обижен, хотя ни за что этого не признает.

— Но девочка на это не способна! Где же она?

— Я уже обыскал буквально все, все! Как вы не понимаете?..

— Так вы подозреваете, что кардинал?..

— Тише! — Гуго приложил палец к губам. — Мы должны что-то делать, но что, я просто ума не приложу!

— Без Себастьяна мы ничего не сделаем. Где же он?

Гуго кивнул на окна дворца, и Изабелла устремилась туда.

Дворец Трианон представлял собой просторную двухэтажную виллу и был построен Людовиком XVI в качестве места уединения и отдыха от сложного придворного этикета Версаля. Залы во дворце располагались анфиладой, и каждый казался еще красивее, чем предыдущий. Но Изабелла не обращала внимания ни на картины, ни на мебель, гобелены, мрамор и бронзу. Наконец она нашла герцога в игорном зале.

За карточными столами сидели солидные гости. Ставки принято было делать высокие, поэтому перед каждым из игроков блестела стопка золотых луидоров. Герцог только что выиграл крупную сумму, и его противник, вне себя от негодования и досады, требовал реванша. Изабелла положила руку на плечо Мелинкорта.

— Себастьян, мне необходимо немедленно с вами поговорить!

— Сожалею, но вынужден отказать вам, Изабелла! Решается вопрос чести. Я обязан предоставить этому джентльмену возможность отыграться!

— К сожалению, ему придется подождать до следующего раза. Я умоляю вас, Себастьян, выслушать меня сию же минуту.

С извинениями, принятыми весьма неохотно, герцог покинул карточный стол и вслед за Изабеллой направился через зимний сад на террасу, где их ждал Гуго.

— Вы исключительно назойливы! — раздраженно заявил Мелинкорт с той высокомерной интонацией, которая всегда служила ему для защиты оскорбленного самолюбия.

— Себастьян, неужели вы не понимаете, что произошло? — с плохо сдерживаемым пылом набросилась на кузена Изабелла.

— Я уже обсуждал это с Гуго, — ледяным тоном отозвался герцог.

— Да, но после этого Гуго обыскал весь парк, девочки нигде нет!

— Вы в этом абсолютно уверены?

— Я действительно искал везде! — подтвердил Гуго.

Герцог с такой силой сжал табакерку, что побелели косточки пальцев.

— Так что же, вы предполагаете...

— Это кардинал, — решительно заявила Изабелла, — он все-таки сумел узнать, кто она такая. Возможно, после того, как мы ушли, сеанс продолжился, и поскольку молитвы Эме уже не препятствовали темным силам, ребенок под гипнозом сказал им правду.

Герцог взглянул на Гуго.

— Я просто не могу поверить, что Эме может так долго обходиться без вас. Ее не видно уже больше часа, — произнес тот.

— Подождите здесь! — распорядился герцог. — Я еще раз поговорю с Ферсеном, но наедине.

Он пошел туда, где вокруг королевы все еще толпились придворные и гости. Их шумное веселье перекрывало звуки оркестра. Граф Ферсен, как всегда, серьезный и собранный, всем своим видом являл резкий контраст безудержному веселью окружающих.

Изабелла видела, как герцог подошел к нему. Они поговорили несколько минут, а затем Себастьян на террасу.

— Что он сказал? Как выглядел человек, разговаривавший с Эме? — не удержалась от расспросов Изабелла.

— Боюсь, что граф не слишком помог нам. Он не рассмотрел кавалера, поскольку тот, как все сегодняшние гости, был в белом. Возможно, это молодой человек, но граф не уверен. Однако незнакомец, бесспорно, сумел убедить Эме пойти с ним.

— Девочку могли просто обмануть. Достаточно было просто сказать: «Герцог хочет немедленно вас видеть, я провожу вас к нему», и она, не раздумывая, пошла бы за этим человеком.

— Но здесь, во дворце, и столь грязная интрига — это уж слишком! Кто способен опуститься до этого? — запротестовал было Гуго.

— Сегодня я услышал кое-что такое, после чего подобные вещи уже не кажутся мне странными, — задумчиво произнес герцог. — Если кардинал действительно сумел захватить девочку, то нам окажется очень трудно доказать, что мы имеем на нее какие-то права.

— Себастьян, но мы же не можем просто так отдать Эме! Если они ее увезли, спрятали, мы должны разыскать ее. Надеюсь, вы это понимаете?

— Я все прекрасно понимаю. Не волнуйтесь, Изабелла, я не оставлю камня на камне, но найду девочку и верну ее. Не знаю как, но обещаю, что так оно и будет.

Его слова прозвучали похоже на клятву. Изабелла негромко вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Бедное дитя! — прошептала она. — Как вы полагаете, Себастьян, они будут плохо с ней обращаться?

— Это зависит от того, кто эти «они».

— Но это наверняка кардинал!

— Возможно, но существует и другая вероятность.

В этот момент герцог заметил, что по ступенькам из сада поднимается английский посол. Герцог быстро подошел к нему и рассказал об исчезновении своей подопечной.

— Вы полагаете, что это месть за то, что случилось прошлой ночью? — с горечью спросил посол.

— Подобная идея приходила нам в голову.

— Думаю, единственное, что я могу предпринять, так это сделать официальный запрос кардиналу. Мисс Корт — британская подданная и находится под вашей защитой. У меня есть все основания полагать, что кардиналу выгодны хорошие отношения с Англией. Поэтому я заявлю ему, что похищение мисс Корт вызовет крайне отрицательный резонанс в Лондоне.

Герцог молчал. Эме вовсе не являлась британской подданной. Он думал о скандале, который разразится, если его ложь откроется.

Мелинкорт понимал это, когда направлялся к английскому послу. Обращение его оказалось официальным, и пути к отступлению не было. Сейчас судьба Эме была важнее его репутации.

— Конечно, я не могу отправиться к его преосвященству прямо сейчас, — предупредил посол, — но завтра же рано утром я буду у него во дворце.

— Я чрезвычайно признателен вам за поддержку, — сдержанно поблагодарил герцог. — Если мисс Корт появится до девяти утра, в посольство немедленно будет направлен курьер с сообщением.

— А если сообщения не будет, я отправлюсь к кардиналу ровно в девять тридцать, — пообещал посол. — И примите мое глубочайшее сочувствие в связи с этим неприятным событием.

— Благодарю вас, — поклонился герцог.

К лестнице, по которой только что поднялся посол, приближалась королева.

— Ее величество уходит, — шепнул посол герцогу. — Слава Богу! По крайней мере теперь мы сможем отправиться спать.

Королева не поднялась, а взлетела по лестнице. Несомненно, в Париже больше никто не умел двигаться так грациозно.

— Спокойной ночи, сэр Чарлз, — обратилась она к послу, а потом протянула руку герцогу. Тот поцеловал августейшие пальчики.

— Ну как, нашли свою питомицу? — поинтересовалась Мария Антуанетта.

— Нет еще, мадам.

— Ну, что-то она совсем расшалилась сегодня, — с улыбкой заметила королева. — Вам придется хорошенько отчитать ее, когда она вернется!

— Непременно последую вашему совету, мадам, как только увижу ее, — с натянутой любезностью согласился герцог, чувствуя на себе любопытные взгляды.

С уходом королевы праздник закончился. Последние влюбленные парочки покидали укромные уголки парка, направляясь во дворец. Огонь за храмом любви догорал. Герцог, Изабелла и Гуго вновь приступили к поискам. Это отняло у них почти целый час, пока они не поняли, что одни бродят между деревьями.

На востоке среди ветвей уже появились первые золотистые проблески зари. Совсем обессилев, потеряв самообладание, бледная, Изабелла зарыдала.

— Она пропала Себастьян, больше нет надежды.

— Я все равно найду ее. Найду и верну даже в том случае, если для этого придется убить всех, кто похитил девочку! — произнес герцог.

10

Эме чувствовала, как лошади тащат экипаж вверх по склону холма. Потом послышалась хриплая команда, и они остановились.

— Произошел несчастный случай, мадемуазель, — прошептал ей на ухо незнакомец, когда она стояла возле храма любви а королева разговаривала с людьми, которые поддерживали огонь. — Его светлость герцог Мелинкорт просит, чтобы вы немедленно отправились со мной, — продолжал он.

Некоторое время Эме раздумывала, не следует ли перед уходом извиниться перед королевой. Но увидев, что ее величество занята, не колеблясь отправилась за неизвестным. Они быстро пошли сквозь заросли кустарника.

Спутник ее был молод, но с лицом совершенно невыразительным и незапоминающимся. К тому же сумерки уже настолько сгустились, что разглядеть что-нибудь не представлялось возможным. Тропинка, по которой они шли, извивалась среди кустов, где казалось особенно темно после ярко освещенных лужаек и аллей парка.

Эме успокаивала себя тем, что сам герцог не мог бы послать за ней, если бы что-то случилось с ним. Но при мысли о том, что несчастье произошло с Изабеллой или с Гуго, сердце девушки замирало от тревоги и неизвестности.

Деревья расступились, и она увидела дорогу, а на ней — потемневшую от времени, обшарпанную карету, запряженную двумя лошадьми.

В голове Эме зародилось сомнение. Эта убогая, грязная карета не могла иметь отношения к герцогу. Но именно в эту минуту ей на голову накинули плащ, причем так резко, что девушка едва удержалась на ногах. Она сопротивлялась и попыталась даже закричать, но тяжелые складки ткани заглушили ее голос, а через мгновение она почувствовала, как сильные руки подняли ее и положили на сиденье кареты.

— Ты знаешь, что нужно делать, — негромко сказал кому-то тот незнакомец. Щелкнул кнут, и карета тронулась.

Девушка отчаянно забилась, но в результате только выбилась из сил, а удар возницы сбросил ее на пол кареты, где она и осталась лежать.

И все-таки Эме не могла заподозрить в своем похищении кардинала. Она не зря провела за стенами монастыря всю свою жизнь. Церковь всегда оставалась убежищем обездоленных, приносящим утешение тем, кто пребывает в печали и боли. Девушка не имела повода усомниться в жертвенности, чести и достоинстве монахинь. А когда монахини и послушницы, встретив в коридорах монастыря мать-настоятельницу, преклоняли колени, чтобы получить ее благословение, они искренне признавали и прямоту ее характера, и аскетизм, и душевное благородство.

Даже опутанный сетями графа Калиостро, кардинал не мог опуститься до обмана и похищения. Чтобы вернуть беглянку в монастырь, ему было бы достаточно прислать к ней священников. По одному их слову она вернулась бы за стены монастыря.

Но тогда кто же?

Эме слышала тяжелое дыхание сидевших впереди людей, время от времени они прочищали горло, плевались, но ни разу не произнесли ни слова. Наконец лошади остановились.

— Ты держи ее, а я пока открою дверь, — тихо сказал кто-то.

— Еще чего! Чтобы половина улицы увидела, чем мы занимаемся?

Сильные руки подхватили ее, перекинули через плечо и вытащили из кареты. Лошади тут же тронулись снова.

Ее грубо швырнули на пол, она ударилась плечом о стену и невольно вскрикнула от боли.

— Убирайся отсюда, — проговорил мужской голос.

— Сначала деньги, — последовал ответ.

— Они здесь.

Послышался звон монет; прозвучало краткое прощание; шаги пересекли комнату и дверь закрылась. Этажом выше заплакал ребенок, и женский голос спросил:

— Франсуа, это ты?

Мужчина тихо выругался.

— Черт побери! А кого ты еще ожидаешь?

— Ты разбудил Жана, — пожаловалась женщина, — а он только что уснул, впервые за всю ночь!

— К черту этого горлопана! Если он и дальше будет так орать, нам и самим не сомкнуть глаз!

Эме слышала, что женщина тщетно пытается успокоить ребенка.

— Спускайся! — грубо приказал Франсуа. — Мне пора на работу, не мешало бы перекусить.

— Но в доме нет ничего, кроме кусочка хлеба, — со слезами в голосе ответила женщина.

Эме услышала, как скрипит деревянная лестница у нее под ногами.

— Иди посмотри, что я тебе принес, — произнес Франсуа не без грубого юмора.

Женщина вскрикнула.

— Кто это?

— Паршивая аристократка! Нам велено держать ее здесь до дальнейших распоряжений.

— Держать здесь? Ты что, спятил? Как мы можем держать кого-то? Пока она не умрет, что ли? Или она уже мертвая?

— Конечно, нет, — сердито ответил Франсуа. — По крайней мере еще несколько минут назад она была вполне живая. Нам приказано пока не давать ей умереть.

С этими словами мужчина пересек комнату и грубо сдернул плащ с головы Эме. Какое-то время девушка, не в силах подняться, только смотрела на склонившиеся над ней странные лица. В комнате было почти темно: только огарок свечи, воткнутый в бутылку, горел слабым, неверным, дрожащим от сквозняка огоньком.

Комната была маленькая и невероятно убогая. Посередине стояли стол и два сломанных стула; в буфете громоздились сковородки и кастрюли, а деревянная лестница вела, вероятно, в мансарду. Лица людей, которые рассматривали Эме, показались ей невероятно грязными и отвратительными.

Тот, кого женщина называла Франсуа, был небрит, с длинными, почти до плеч, грязными черными волосами и с огромным свежим шрамом во всю щеку. Рана придавала его лицу зловещее выражение. У него были толстые влажные губы и тяжелые набрякшие веки.

Его жена, истощенная, с редкими растрепанными волосами вокруг бледного, совершенно бескровного лица, на котором темные глаза казались горящими углями, с гнилыми кривыми зубами, показалась Эме еще не старой, хотя фигура женщины расплылась от частых беременностей и родов.

— Кто вы такие? — спросила Эме. — Зачем вы притащили меня сюда?

— Заткнись, — хрипло произнес Франсуа, сплюнув на пол, — все равно ответа не дождешься.

Эме с трудом поднялась на ноги и нетвердой походкой подошла к столу.

— Умоляю, скажите, зачем меня сюда привезли. Уверяю вас, мой покровитель, герцог Мелинкорт, заплатит за мою свободу любую сумму. Давайте я напишу письмо, и вы отнесете его к нему.

— Я же тебе велел не задавать вопросов, — грубо оборвал Франсуа пленницу. — Мне приказано привезти тебя сюда, и все тут! А никаких денег от твоего герцога мне не нужно! Долой тиранов!

— Тише! — остановила его женщина. — Неизвестно, кто может услышать!

Мужчина отхлебнул из горлышка бутылки и встал.

— Ты права, Рене. Пойду-ка я, пока не наговорил лишнего!

— А что прикажешь мне делать с этой? — Женщина заскорузлым пальцем ткнула в сторону Эме.

— Она тебе не помешает, — ответил Франсуа и достал что-то из шкафа. Эме в ужасе отшатнулась и попятилась, пока не уперлась спиной в стену. Ее мучитель рассмеялся. Дерзкие, жестокие глаза разглядывали испуганное лицо жертвы, ее растрепанные волосы, смятое и разорванное платье.

В руке Франсуа держал тяжелый острый кол, длинной цепью соединенный с коваными кандалами. Тяжелым кирпичом он забил кол в стену почти целиком. Потом он протянул руку и с силой схватил девушку за ногу. От грубого прикосновения его грязной руки ей едва не стало плохо. Она почувствовала сквозь тонкий кружевной чулок ледяной холод железа. Щелкнул ключ, и пленница оказалась на цепи.

— Ну вот, теперь она уж от тебя не сбежит, Рене!

— А что прикажешь делать, если придет кто-нибудь из соседей?

— Не впускай их. Ты знаешь, мы должны подчиняться без разговоров.

— А чем прикажешь ее кормить, если в доме пусто, а денег ты мне не давал с пятницы?

— Кормить ее? Да пусть голодает. Нам приказано держать ее здесь до получения дальнейших распоряжений. Вот и все!

Франсуа снял с гвоздя кепку, напялил ее и, добродушно помахав жене, вышел. Эме медленно сползла на пол и скорчилась у стены, впав в забытье.

Когда она вновь открыла глаза, женщина внимательно смотрела на нее, подперев рукой голову и не обращая внимания на крик ребенка.

— Ты была вечером на празднике? — наконец с любопытством спросила она, и теперь ее голос казался менее враждебным.

— Да, во дворце Трианон.

— На празднике у королевы?

— Да.

Женщина с яростью плюнула на пол, как только что делал ее муж.

Ее враждебность снова вернулась.

— Вся наша нищета — из-за королевы, — заговорила она через некоторое время. — Деньги из государственной казны идут на ее наряды и драгоценности, на украшение ее дворцов, на уход за ее садами. А мы, французы, голодаем! Наши дети умирают с голоду, а она только смеется и покупает все новые драгоценности и наряды. — Несчастная темная женщина словно зазубренный урок повторяла внушенные ей кем-то фразы.

— Ты разговаривала с королевой? — В голосе женщины вновь зазвучало любопытство.

— Да, вчера вечером я разговаривала с ее величеством. И уверяю, она вовсе не такая, как вам рассказали.

— Все знают, какова она, — со злостью отрезала женщина. — Спроси любого, только, конечно, не своих проклятых аристократов. Они тоже наживаются за счет бедных. Ты спроси тех, кто работает, как мой муж, спроси женщин, которые страдают, как я. Они скажут, кто виноват в наших бедах.

Эту минуту крик ребенка наверху стал таким пронзительным, что мать поднялась, вскарабкалась по лестнице и исчезла в темноте мансарды.

Эме заметила, что уже наступило утро. Вставало солнце, сквозь грязные разбитые окна сочился тусклый свет. При утреннем свете комната казалась еще более убогой. Стены потрескались, штукатурка обвалилась, повсюду проступала плесень. Потолок почернел от копоти. От запаха грязи и нечистот было трудно дышать.

Внезапно из темного угла выскочила крыса, подбежала к столу в поисках остатков пищи, а потом исчезла где-то за камином. От страха девушка вскрикнула. Хозяйка через минуту спустилась по лестнице с ребенком на руках.

— Бесполезно кричать, все равно никто тебе не поможет. А если будешь шуметь, то Франсуа, когда вернется, заткнет тебе рот! — грубо предупредила она.

— Но я просто испугалась крысы. Она спряталась вон там, за камином.

— Да, их здесь сотни, — ухмыльнулась хозяйка. — Одна несколько дней назад укусила Жана, когда он лежал возле огня. Может быть, потому он так и плачет. — Впервые на ее лице появилось выражение нежности.

Взглянув на мальчика, Эме увидела, что он очень некрасив, бледен и ужасающе худ. Маленькое личико казалось старческим, словно неживым.

— Сколько он уже болеет?

— Четыре дня. И все это время я никак не могу его накормить.

— Сколько ему?

— Три недели назад исполнился годик.

Для своего возраста ребенок был слишком мал. В монастыре Эме помогала ухаживать за детьми и прекрасно помнила, что большинство из них в год были гораздо крупнее и сильнее Жана. Малыш, не замолкая, кричал.

— Он голоден, — сказала мать. — Я бы сходила и купила ему молока, но должна торчать здесь и стеречь тебя.

— Дайте его мне, — предложила Эме, — я его подержу, пока вы сходите за молоком.

— Как же! Так я тебе и поверила! Только я за порог, ты тут же сбежишь. А Франсуа, вернувшись, задаст мне хорошую трепку!

— Но как же я смогу сбежать? Ваш муж унес ключ от этой цепи. И я дам вам честное слово, что, пока вас не будет, я даже не попытаюсь позвать на помощь.

— Ну ладно, — сурово согласилась Рене, — но учти, если ты сбежишь, Франсуа тебя все равно поймает и тогда уж наверняка убьет.

— Я же обещала. Если хотите, положите малыша в колыбель и поставьте рядом со мной.

Рене так и сделала. Но ребенок не желал лежать в грязных пеленках и кричал, что есть мочи. Мать, не обращая ни малейшего внимания на его протесты, подтащила колыбель поближе к Эме.

— Можешь покачать его, — снисходительно разрешила она, — но лучше не вынимай. Он может закапризничать еще сильнее.

Эме покорно протянула руку и стала покачивать колыбель. Рене накинула на голову темный платок.

— Я быстро, — предупредила она.

Ребенок все плакал, и Эме, вынув его из колыбели, завернула в потрепанное одеяло и начала качать на руках. Он был, что называется, «кожа да кости». Личико желтоватое, восковое, лысая головка и морщины. Беспомощные ручки с синими жилками беспорядочно двигались. У Эме сжалось сердце. Разве ребенок виноват в том, что его родители так бедны и невежественны?

Прижав ребенка к груди и качая его, Эме вспомнила длинные коридоры, чистые, натертые до зеркального блеска полы в монастыре, сытную и достаточно вкусную, хотя и не слишком изысканную пищу. Да, во многих отношениях ее жизнь в монастыре можно было назвать счастливой! Она не знала родительской любви, но монахини ласкали и баловали ее, находя в этом выход своим нереализованным материнским чувствам.

Глядя на несчастного малыша, Эме впервые задумалась, что в жизни может быть что-то еще худшее, чем сиротство. Жан погибал от холода, грязи и голода, а его невежественные родители находили выход своей ненависти и злобе, обвиняя королеву во всех тяготах жизни.

Эме вдруг почувствовала себя совсем маленькой и беспомощной. Что она знает о жизни и о мире? Девушка вновь вспомнила монастырь с его не поддающейся описанию обстановкой отрешенности и покоя. Сам воздух в нем словно был пропитан ароматом духовности, а глубокая вера дарила счастье каждой из его обитательниц — от матери-настоятельницы до маленьких послушниц.

Потом она вспомнила дворец в Париже, в который привез ее герцог: огромные залы с хрустальными канделябрами, мягкие пушистые ковры; роскошная кровать с расшитым пологом, такая мягкая, что девушке казалось, будто она спит на облаке; ванная комната с золочеными кранами, цветущий сад, освещенная солнцем библиотека с дубовыми панелями, в которой работал по утрам Гуго, — все это было прекрасно, и неопытная девушка решила, что за стенами монастыря весь мир выглядит так. А сейчас ей открылась совсем другая сторона жизни, настолько неприглядная, что Эме была готова заплакать от жалости и разочарования.

— Ну тише, тише, мой бедный малыш, — шептала она по-французски.

Согревшись в объятиях новой терпеливой няньки, мальчик замолчал и устало закрыл глаза. Когда минут двадцать спустя Рене вернулась, и пленница, и младенец спали крепким сном. Она замерла на пороге и долго смотрела на аристократку в белом платье, которая сидела на грязном полу, прислонившись обнаженной спиной к холодной обшарпанной стене, склонив голову набок и крепко прижимая к себе уснувшего малыша.

Эме вздрогнула и проснулась, словно почувствовав взгляд Рене.

— Кажется, мы оба спали, — с улыбкой произнесла она. — Вы принесли молоко?

— Только полпинты, да и то плохое. Говорят, в этом году плохо с кормами, поэтому скот очень ослаб. На рынке мне сказали, что королева все корма отослала в Австрию.

— Уверена, что это ложь! А кто это говорил?

— Кажется, он работает в Пале-Рояле.

— Так это слуга герцога де Шартра! — воскликнула Эме. — Тогда можете не сомневаться: все, что он говорил, — это обман!

— Герцог де Шартр — прекрасный человек! — горячо воскликнула Рене. — Говорят, он может стать королем Франции. Вот тогда мы заживем по-другому!

— Герцог — очень плохой человек, — возразила Эме. — Я встречалась с ним и уверена в этом.

— Ты встречалась с герцогом де Шартром! — От изумления глаза Рене стали совсем круглыми. — Надо сказать об этом Франсуа. Он тоже встречался с ним и говорит, что тот — настоящий принц, за которым люди пойдут с готовностью.

Жан проснулся и снова громко заплакал.

— Дай мне его, я напою его молоком! — Рене выхватила ребенка из рук Эме.

Но ребенок сделал несколько глотков, и все вернулось обратно.

— Он болен, — заплакала Рене. Что я буду делать, если мой малыш умрет?

— Он ослаб от недоедания, — попыталась успокоить ее Эме, — но при хорошем уходе он поправится. Я немного разбираюсь в лекарствах. Надо приготовить отвар из липового цвета, цветков апельсина, вязового сиропа и еще двух трав, названия которых я напишу. От него ребенок уснул бы, а потом ему надо было бы дать бульону.

На лице Рене появилось выражение мрачного отчаяния.

— Святая дева! — воскликнула она, — откуда мне взять все это? Лекарства стоят денег, и в доме нет ничего, кроме черствого хлеба.

Эме на минуту задумалась. Украшений на ней не было, а платье вряд ли удалось бы продать в этом районе Парижа. Но тут она вспомнила о пряжках своих туфель. Они были сделаны из испанского хрусталя и у сапожника стоили бы несколько луидоров. Наклонившись, она дернула посильнее и оторвала их.

— Возьмите вот это. Вы сможете их продать и купить лекарства и курицу для бульона.

Рене жадно протянула руку, но тут же отдернула ее.

— А что скажет Франсуа?

— Франсуа совершенно не обязательно об этом знать. Если вы поспешите, то успеете вернуться до его прихода. Я даю их маленькому больному Жану.

— Это может спасти ему жизнь, — пробормотала хозяйка и поспешно, словно опасаясь, как бы девушка не передумала, схватила пряжки.

— Дайте мне какой-нибудь клочок бумаги, — попросила Эме, — я напишу названия трав.

Рене достала из шкафа лист бумаги. Эме с ужасом увидела, что это пасквиль на королеву. Вульгарный и оскорбительный, он был написан умно и напечатан так, что бросался в глаза.

— Откуда это? — спросила она.

— Франсуа зарабатывает тем, что разносит их, — ответила Рене.

— Так ваш Франсуа работает на герцога де Шартра? — спокойно, как бы между прочим, поинтересовалась девушка, закончив писать.

— К сожалению, не постоянно. Иногда он получает задания из Пале-Рояля, и за это ему неплохо платят. Но иногда нам приходится неделями жить на гроши.

— Позаботьтесь, чтобы аптекарь положил травы в разные пакеты, — сказала Эме, подавая ей листок.

Рене повертела листок в руках. Было ясно, что читать она не умеет. Потом, не говоря ни слова и крепко зажав в руке пряжки, она торопливо вышла.

Качая и уговаривая малыша, Эме обдумывала то, что только что случайно узнала. Итак, она похищена герцогом де Шартром! Возможно, в отместку за то, что герцог Мелинкорт сумел перехитрить его. Эме стало так страшно, как никогда еще в жизни. Если бы герцог знал, что с ней приключилось! Она рвалась к нему всей душой. Всегда он приходил ей на помощь. А сейчас она сидела здесь совсем одна.

Что ожидало ее в будущем? Не может не быть какого-то пути к спасению: можно попытаться убежать, а может, герцог все же сумеет найти ее и освободить.

В ее сердце продолжали жить вера в Бога, любовь к герцогу и надежда на счастье. Неужели сейчас они ее подведут?

Не в наказание ли за побег из монастыря судьба послала ей эти испытания? Но Эме тут же решила, что какие бы страдания ни выпали на ее долю, она все равно будет благодарна судьбе, которая свела ее с герцогом и позволила познать любовь. Любовь поистине чистую и святую, бескорыстную, не требующую награды. Эме хотела лишь боготворить человека, которому отдала свое сердце с первого мгновения их встречи.

— Спасибо, Господи, спасибо! Благодарю тебя... — шептала она в молитвенном экстазе, забыв, где находится, не слыша крика ребенка, не ощущая, как затекла закованная нога. Там, куда она воспарила душой, существовал лишь свет, мир и высшая любовь.

На землю Эме вернула Рене. Она влетела в комнату с пылающими от возбуждения щеками и горящими глазами.

— Двести франков! — срывающимся голосом произнесла она. — Мне дали за твои пряжки двести франков!

— Я очень рада, — ответила девушка. — Ты купила лекарство?

— Да, и лекарство, и курицу. Она не очень жирная, поэтому мне ее продали подешевле.

— Отлично. Поставь вариться курицу, а лекарства принеси мне. Мне нужен кипяток и две-три миски.

Оказалось не так просто объяснить Рене, что миски должны быть чистыми, а вода действительно кипеть. Однако Эме все-таки удалось это сделать, и, приготовив отвар, она потребовала чистую ложку и начала сама поить малыша, по капельке вливая душистую водичку в маленький ротик.

От цветков апельсина лекарство приобрело приятный сладковатый привкус, и ребенок с жадностью глотал его, уже после нескольких капель совсем успокоившись.

— Посмотри-ка, ему нравится! — радостно воскликнула Рене. — Он еще никогда такого не пробовал!

— Но это можно давать только тогда, когда ребенок болеет.

Жан уснул уже после дюжины ложек лекарства. Спал он долго, мирным и спокойным сном, а Рене не уставала твердить, что это не что иное, как истинное чудо.

— Когда он проснется, ему сразу нужно дать бульон, — распорядилась Эме и объяснила, как правильно варить курицу. Наверное, более трудной задачи она не выполняла еще ни разу в жизни: прикованная к стене девушка могла лишь давать инструкции, а Рене оказалась на редкость неаккуратной и неумелой. Но все же, покупая курицу, она не забыла луковицу, чеснок и несколько крохотных грибков.

— Ах, если бы мы всегда могли так питаться! — с тоской воскликнула женщина, согнувшись над очагом. — Но что можно купить на одно су, кроме хлеба?

— Вам надо сберечь оставшиеся деньги на еду для маленького Жана. Я не стану говорить вашему мужу, что у вас есть деньги.

Ребенок проснулся, попил немножко бульону и снова уснул. Жар у него явно спадал.

— Никогда бы не подумала, что аристократка вроде тебя умеет нянчить и лечить детей, — призналась Рене.

Франсуа вернулся домой, когда уже стемнело. Жан не просыпался, и мать отнесла его наверх и положила на соломенный матрас, на котором обычно спали они с мужем. Эме отказалась от еды и проглотила только" кусочек хлеба, запив его вином. Пить воду, которую приносили откуда-то с улицы, она побоялась.

Мужу на ужин Рене купила хлеба и кусок колбасы.

Франсуа, однако, явился домой явно сытым и не очень трезвым.

— Убери отсюда эту гадость, — скомандовал он, отшвыривая колбасу в сторону, — у меня есть срочная работа. Видишь, что я принес? Они умные, черти, правда?

Из кармана он вытащил пухлую пачку памфлетов и швырнул их на стол. Потом бросил один Эме. Стоило ей взглянуть на листок, как краска залила ее лицо, а сердце гулко застучало в груди.

В центре свежеотпечатанной листовки была она сама, завернутая в британский флаг. Вокруг в непристойном отвратительном виде были изображены королева, кардинал, герцог, король Швеции, граф Аксель Ферсен.

Девушка яростно скомкала листовку и швырнула на пол.

— Как только не стыдно печатать подобную ложь! — закричала она, вскакивая на ноги. — Все это просто отвратительно! Посмотрите на меня, разве можно поверить, что я на такое способна?

— Кому какое дело? — пожал плечами Франсуа.

— Вам должно быть стыдно заниматься такими делами! — возмущалась Эме. — Вы взрослый человек, у вас жена и ребенок, а вы разносите эту гнусную ложь! Неужели вам не стыдно зарабатывать деньги таким способом?

— Эти аристократы, — обратился к жене Франсуа, — сразу начинают кричать, стоит их задеть! Ну уж сегодня она покричит! Ей конец. Я получил приказ.

Эме словно оцепенела, ей стало очень страшно.

— Какой приказ? — спросила Рене.

— Такой. Она отправится в реку. И знаешь, что ей придется держать в руке?

— Ты что, хочешь сказать, что должен утопить ее?

— Я сказал, что должен кинуть ее в реку. Возможно, она окажется мертвой ещё раньше.

— Я не потерплю убийства, — угрюмо ответила Рене. — Однажды ты доиграешься и сам окажешься на гильотине.

— Сначала пусть меня поймают! Когда надо сделать что-то серьезное, всегда обращаются именно ко мне. Когда ее найдут, все будет выглядеть как самоубийство. И знаешь, из-за чего? Вот забавно! Она покончит с собой из-за этой карикатуры. «Бедная леди, — скажут все, — она так расстроилась, что бросилась в реку!» Ну не смешно ли?

Франсуа откинулся на спинку стула, и его грубый смех долго еще сотрясал стены комнаты.

11

Гуго, как обычно, завтракал в семь. Неожиданно в комнату вошла Изабелла, бледная, с темными кругами под глазами. Он поднялся.

— Ну как я могла спать? — ответила она на невысказанный вопрос Гуго. — Я всю ночь пролежала, раздумывая, что же могло случиться с несчастной девочкой. Горничная сказала мне, что вы уже внизу, а Себастьян вообще не ночевал дома. Где же он может быть?

— Не имею ни малейшего понятия, но не хотите ли присесть и позавтракать?

— Да я просто подавлюсь, если хоть что-нибудь возьму в рот! Но, если это доставит вам удовольствие, можете налить мне кофе.

Гуго позвонил и распорядился, чтобы принесли свежий кофе. Изабелла подошла к окну. Муслиновое платье подчеркивало стройность изящной фигуры, а прозрачная белая накидка не скрывала безупречной красоты плечей и рук. Гуго не мог отвести глаз, но красавица даже не замечала его томления и тоски. Мысли ее витали где-то очень далеко.

— Идите сюда и сядьте, — наконец взмолился Гуго.

Она послушалась и села, подперев рукой подбородок и глядя на него такими несчастными глазами, что молодой человек постарался найти хоть какие-то утешительные слова.

Лакей вошел в комнату с серебряным подносом, на котором в серебряном кофейнике благоухал кофе. Рядом с ним расположились теплые, свежеиспеченные булочки, кубики желтого масла, мисочка изумительной лесной земляники. Но Изабелла сразу отказалась от всего, кроме кофе. Как только лакей вышел, она спросила:

— Где же может быть Себастьян? Вы ведь не думаете, что с ним тоже что-то случилось, правда?

— Конечно, нет! Вчера ночью он отправился к кардиналу. Он пытался добиться аудиенции раньше, но его преосвященство ужинал с друзьями. В полночь наш кузен решил отправиться во дворец и дождаться его возвращения.

— Значит, он все-таки не поверил послу?

— Господи, какая ужасная головоломка! Я страшно боюсь за Эме. Она слишком невинна, нежна и неопытна, чтобы внезапно оказаться одной в этом мире, даже если не думать о худшем.

— Своими страхами вы делу не поможете, — ответил Гуго, — а я просто не в силах видеть вас такой бледной и измученной.

— Я прекрасно знаю, что ужасно выгляжу, незачем мне об этом напоминать!

— Вы, как всегда, прелестны, — внезапно севшим голосом произнес Гуго.

Изабелла взглянула на него с искренним удивлением.

— О Гуго! Это первый настоящий комплимент, который я от вас слышу!

— Обычно вокруг вас толпится достаточно народу, и все твердят, как вы прекрасны. Я не стремлюсь присоединиться к ним.

Губы красавицы дрогнули в слабой улыбке.

— Наконец-то! — воскликнула она. — Я, кажется, начинаю производить на вас хоть какое-то впечатление! Видит Бог, я так старалась!

— Если бы я мог этому поверить! — с горечью заметил Гуго.

— Уверяю вас, это чистая правда!

— Ну да! Каждый, кто оказывается на вашем пути, должен непременно стать вашим верным рабом!

— Ну вот, вы опять грубите! Как вы можете быть таким бесчувственным в этот тяжелый момент? Я так волнуюсь за Эме и провела такую ужасную ночь, что мне грозят ранние морщины и седина!

Ее слезы и искренность тона, казалось, на минуту парализовали Гуго. Его губы шевельнулись, словно готовые извергнуть поток страстных слов. Но прежде чем он успел что-либо произнести, дверь открылась и в комнату вошел герцог.

— Себастьян, наконец-то! — горячо воскликнула Изабелла. — Где вы были? Вы хоть что-нибудь разузнали? Нашли Эме?

Герцог сел за стол и молча покачал головой. В бледном свете раннего утра он выглядел уставшим и опустошенным. И сюртук, и панталоны его измялись, а сапоги покрывал слой грязи. Перехватив удивленный взгляд Гуго, герцог сдержанно заметил:

— Вы должны простить мне мой вид. За ночь я прошел много миль. До этой ночи я и понятия не имел, что такое парижские трущобы.

— Но зачем вы отправились в такие места?

Герцог тяжело вздохнул.

— Это всего лишь история неудачи, — тяжело вздохнул герцог, — но дайте мне сначала хоть что-нибудь съесть и выпить.

Гуго вскочил.

— Извините, Себастьян! — воскликнул он. — Я и забыл, что надо позаботиться о вас самом! Чего вы желаете, вина или кофе?

— Пожалуй, вина. А еду я уже заказал, когда входил в дом. Должен признаться, я очень голоден, потому что таких расстояний я не проходил уже лет пятнадцать!

— Но почему вы шли пешком? — волновалась Изабелла. — Разве нельзя было проехать?

— В тех местах, где я был, карету, запряженную четверкой лошадей, закидали бы камнями. Я был на самом дне Парижа, Изабелла, и увидел такое, что заставило меня испугаться не только за судьбу монархии, но и за любого человека благородного происхождения, «аристо», как зовут нас по всей Франции.

— Вы надеялись найти Эме в таких местах?

— Я просто решил, что это не менее реально, чем все остальное.

— Вы больше не подозреваете кардинала? — спросил Гуго.

— Нет, — покачал головой герцог. — Его преосвященство сказал, что ничего не знает о судьбе девочки, и я ему поверил. Обычно я сразу вижу, если человек лжет, а кардинал к тому же поклялся своим саном, что понятия не имеет, где может находиться Эме.

— А как он вас принял? — поинтересовалась Изабелла.

— Надо отдать ему должное, он принял меня с достоинством и учтивостью, которые делают ему честь. Поначалу мы оба избегали упоминать о том, что произошло в тот вечер, но, когда я уже собирался уходить, кардинал внезапно сказал:

— Надеюсь, ваша подопечная вскоре благополучно вернется. Я много думал о том, что она сказала мне, и пришел к выводу, что, возможно, девочка обладает способностью глубже проникать в суть вещей, чем это дано всем остальным.

Потом, словно пожалев о том, что говорил слишком свободно, он добавил:

— Но я глубоко верю в графа Калиостро. Он относится к числу избранных и посвященных. Его тайны, конечно, не доступны пониманию простых людей, с которыми он вступает в контакт.

У меня не было ни желания, ни времени обсуждать этот вопрос, а потому я просто откланялся. Похоже, что Калиостро просто загипнотизировал кардинала.

— Но если не кардинал похитил Эме, то кто же? — в недоумении произнес Гуго.

— Думаю, ее похитили по приказу герцога де Шартра. Сегодня ночью я многое узнал об этом человеке. И в одном я уверен: герцог привел в движение столь мощный камнепад, под которым наверняка окажется погребен и сам. Идею мне подал сам кардинал, спросив:

— А нет ли у вас или у мисс Корт врага в Париже? — И я сразу вспомнил о де Шартре. То, как я сбежал из его замка, не могло ему понравиться.

— Похищение молодой девушки — весьма причудливая и жестокая месть, — заметил Гуго.

— Согласен. Но этот поступок вполне согласуется с тем, что мы слышали раньше и о нем самом, и о его подчиненных. Из разговоров, которые я вел сегодня ночью, я понял, что имя герцога на самом деле — лишь прикрытие для целой организации людей, куда более опасных, жестоких и изворотливых, чем он сам.

Он тщеславный, самовлюбленный, напыщенный эгоист, однако те, кто предпочитает скрываться в тени его имени, имеют то, что он не купит ни за какие деньги, — мозги. Хитрые, расчетливые, непорядочные и вездесущие, они тем не менее обладают умом, чтобы замышлять и претворять в жизнь свои дьявольские планы. Именно эти люди и представляют реальную угрозу для Франции.

— Но какое же отношение имеет ко всему этому Эме? — озадаченно спросила Изабелла.

— Она последняя сенсация Парижа. Она имела огромный успех в свете, обласкана самой королевой, имя ее у всех на устах. А кроме того, она еще и моя подопечная!

В комнату вошли два лакея, которые несли разнообразные горячие блюда. Себастьян наполнил свою тарелку, налил себе еще вина и, когда слуги вышли, продолжил:

— Все, что я сказал, пока только мое предположение. Но я абсолютно уверен, что правильно понял суть дела. Герцог де Шартр раздражен тем, что мне удалось улизнуть из его ловко подстроенной ловушки. В своем окружении он отзывался обо мне так, что не мог не привлечь внимания к моей персоне и к моей подопечной. А только это и требовалось.

— Вероятно, среди людей, которые работают на герцога, кто-то уже вынашивал идею о похищении девочки. Шартр вполне мог об этом и не догадываться. Но если она и вправду в руках тех, о ком я думаю, то можно только молиться, чтобы смерть поскорее нашла ее!

Герцог едва смог договорить: с трудом сдерживаемые слезы душили его. Наступило тяжелое мрачное молчание. Изабелла сидела, закрыв лицо руками. Молчавший все это время Гуго внезапно стукнул по столу кулаком.

— Боже милостивый, Себастьян! — воскликнул он. — Что такое вы говорите? Как вы можете сидеть здесь, даже думая о подобном?

Герцог резко отодвинул тарелку, встал и отошел к окну. Некоторое время он стоял молча.

— Покинув кардинала, я сразу отправился в Пале-Рояль, — наконец вновь заговорил он. — Там я попытался встретиться с герцогом, но того не оказалось в Париже: уехал в свой замок позавчера, как мне сообщили. Это значит, что он не мог захватить Эме с собой.

Именно в тот момент мне и пришла в голову мысль разузнать о том, что творится в самом Пале-Рояле и в бедных кварталах Парижа. Так я провел остаток ночи, и — поверьте, Гуго — это ад!

Я побывал в задних комнатах книжных магазинов, где продаются памфлеты. Разговаривал с людьми, которые живут исключительно за счет распространения клеветы. Сидел рядом с теми, кто окунает перо в грязь, чтобы нарисовать карикатуру. Беседовал и с негодяями, которые распространяют эту мерзость.

Я был в притонах разврата, которые Шартр устроил в Пале-Рояле, и узнал там от женщин такое, отчего мне, отнюдь не желторотому юнцу, стало дурно. Из Пале-Рояля я отправился на улицы. И теперь я твердо знаю, что Париж прогнил до такой степени, о которой ни я, ни кто другой из нашего круга даже понятия не имеет.

— Но вы так и не смогли найти Эме! — сквозь слезы произнесла Изабелла.

— Не смог. Не смог найти Эме, — с горечью и болью повторил герцог. — И ужас в том, что никого не удивил сам факт ее исчезновения. Преступление в Париже — вполне обыденное явление. Речь может идти лишь о цене.

— Но Себастьян! Мы обязаны найти девочку! Вы не можете вот так просто сдаться!

— Сдаться? — удивился герцог. — Уверяю вас, Изабелла, что я и не думаю отказываться от поисков Эме. Чего бы это ни стоило, я готов разыскивать ее до тех пор, пока не смогу должным образом наказать виновных.

— Бедная, бедная девочка! Ах, Себастьян, как она вас любила!

Губы герцога крепко сжались, словно слова кузины больно задели его.

— Она любила вас до самозабвения. А вы, Себастьян, вы хоть немного ценили ее?

Герцог молчал, и Изабелла продолжила свой горячий монолог:

— Это невыносимо! Она так вас любит, а вы абсолютно к ней безразличны. Это такая высокая, самоотверженная любовь, Себастьян! Всю ночь я думала, что, если бы нам удалось спасти ее, мы все вместе могли бы уехать в Англию! Там вы смогли бы беспрепятственно жениться на ней, и никто не посмел бы помешать — ни кардинал, ни кто бы то ни было еще.

Но прежде чем Себастьян сумел найти в ответ какие-нибудь слова или хотя бы ответить на пожатие руки Изабеллы, дверь в комнату открылась.

Первым увидел Эме Гуго! Она стояла в дверях в помятом, грязном и порванном белом платье, со спутанными, рассыпанными по плечам волосами, но глаза девушки сияли от счастья, губы приоткрылись, словно в невыразимом восторге!

Гуго тщетно пытался выговорить ее имя: слова застревали у него в горле. Именно в этот момент герцог обернулся, и девушка с радостным криком, словно на крыльях, пронеслась через комнату и бросилась в объятия Себастьяна.

— О монсеньер! Монсеньер! — повторяла она дрожащим от радости голосом. — Я вернулась! Я здесь! Я ведь думала, что никогда больше вас не увижу!

Она спрятала лицо у него на груди, а он крепко обнял ее одной рукой, другой не переставая гладить густые спутанные волосы.

— Эме, с вами все в порядке! — воскликнула Изабелла. — О слава Богу, слава Богу!

Она внезапно побледнела, словно теряя сознание, но Гуго обхватил ее за талию и усадил в кресло.

— С вами все в порядке, Эме? — наконец обрел дар речи герцог. Голос его звучал тихо и сдержанно, но Гуго увидел в глазах Себастьяна неожиданную нежность.

— Да, в порядке, монсеньер, — проговорила девушка, все еще крепко прижимаясь к нему. — Я испугалась, страшно испугалась, решила, что уже никогда не увижу свободы, а после моей смерти вы поверите в ту ложь, которую они будут рассказывать обо мне.

— Что они с вами делали? Где вы были? — слабым голосом спросила Изабелла.

Однако, ни Эме, ни герцог не слышали ее вопроса. Они смотрели в глаза друг другу, и несказанное ликующее счастье, изливаясь из глаз девушки, удивительным образом отражалось в глазах Себастьяна.

— Я все время думала о вас, монсеньер, хотела быть такой же смелой. Знала, что вам будет стыдно за меня, начни я умолять о пощаде. Но мне было так страшно! Только постоянные мысли о вас, о вашем благородстве и храбрости не позволили мне опозориться.

— Вам не причинили вреда? — быстро спросил герцог.

— Нет, со мной все хорошо — теперь, когда я снова могу видеть вас! — ответила Эме.

Глаза обоих говорили красноречивее всяких слов. Сердца девушки и мужчины бились в унисон, его сильные руки крепко обнимали ее, а весь окружающий мир просто перестал существовать. И был лишь солнечный свет, более яркий и золотой, чем когда бы то ни было прежде, и счастье, которое опустилось на любящих из какого-то иного, высшего, мира и окутало их нежной волной.

Двое стояли словно зачарованные, и время остановилось для них, мужчины и женщины, соединенных самой мощной в мире силой — силой любви.

— Ваше платье, Эме! — вдруг воскликнула Изабелла. — Надеюсь, вы позволите мне отвести вас наверх и переодеть!

— Давайте все-таки послушаем, что же случилось, — вмешался Гуго, но Изабелла решительно покачала головой.

— Ребенок совершенно измучен. Бедняжку надо переодеть и накормить, а уж потом расспрашивать.

Эме медленно высвободилась из объятий герцога.

— Мне так много предстоит рассказать вам, но за весь вчерашний день у меня во рту не было ничего, кроме маленького кусочка хлеба. По правде говоря, я ужасно голодна!

— Бедняжка! — в ужасе воскликнула Изабелла. — Ну конечно, прежде всего вы должны как следует поесть!

Эме села за стол, но с трудом проглотила несколько кусочков омлета, девушка запила его несколькими глотками кофе. Ее глаза то и дело обращались к герцогу, а он молча сидел напротив, не сводя с девушки восхищенного и слегка растерянного взгляда.

Гуго, переводя взгляд с Эме на Себастьяна и обратно, видел, что вопрос, который задала Изабелла за несколько минут до появления Эме, уже не требовал ответа, облеченного в слова.

Когда Эме отставила чашку, Изабелла проговорила:

— Я сгораю от нетерпения узнать все по порядку!

— А я-то думала, что вы хотите сначала переодеть меня! — лукаво произнесла Эме, но потом быстро добавила:

— Нет-нет, мадам! Я просто дразню вас! Возможно, вы беспокоились за меня!

— Беспокоилась! — воскликнула Изабелла. — Я всю ночь просто погибала, думая о том, что с вами могло случиться. А Себастьян разыскивал вас по всему Парижу. Он и вернулся-то всего несколько минут назад!

— Вы искали меня, месье? Как было бы замечательно, если бы вы и вправду нашли меня!

— Ну, раз вы сами добрались до дома, расскажите же, что произошло?

Эме рассказала обо всем.

— Когда я поняла, что должна умереть, — продолжала она, — я почувствовала, что ужасно боюсь. Самое страшное, что Франсуа и Рене разговаривали так, словно в убийстве не было ничего особенного. Точно так же они могли бы обсуждать, куда деть дохлую кошку.

Потом Франсуа заявил, что идет спать. Рене кивнула головой в мою сторону.

— А что делать с ней?

— На рассвете, — коротко ответил Франсуа и полез в мансарду.

Я слышала, как он шлепнулся на соломенный матрас, а через минуту и Рене задула свечу и последовала за мужем. Меня оставили внизу одну. Только крысы бегали по всей комнате, перелезали через мои ноги.

В монастыре я много думала о смерти, но там она казалась величественной, могучей и желанной, открывающей двери в неведомый дивный и счастливый мир. Я была уверена, что умирать не страшно, что, умирая, буду чувствовать себя счастливой и умиротворенной. Но в той убогой комнате, прикованная к стене, я не ощущала ни мира, ни счастья. Страшно хотелось жить. Хотелось вновь увидеть вас, монсеньер. И главное, казалась совершенно нестерпимой мысль, что, когда мое обезображенное тело вытащат из Сены, вы ничего не узнаете обо мне и о том, что со мной случилось. — Эме протянула руку, и пальцы герцога с силой сжали ее.

— Наверное, на какое-то время ужас парализовал меня, но потом я стала молиться. Я молилась не о спасении, но о том, чтобы в свой последний час найти в себе силы умереть достойно и спокойно. Я молилась долго — может, не один час. И вдруг неожиданно я услышала осторожные шаги: кто-то очень тихо спустился с лестницы и подошел ко мне.

Я едва не закричала, но успела зажать рот рукой. Я не сомневалась, что роковой момент настал. Еще секунда, и я почувствую на своей шее тяжелую грубую руку Франсуа.

— Иисус, будь милостив, — тем не менее молилась я.

Наверное, я все-таки что-то произнесла, потому что тут же услышала:

— Тс-с... — Это оказалась Рене. В темноте она нащупала мою ногу, а через секунду щелкнул ключ. Она аккуратно сняла замок и тихонько положила его на пол. Потом ее рука нашла мою и потянула, помогая встать на ноги. На цыпочках мы прошли через комнату. Половицы скрипели, крысы разбегались во все стороны. Никаких других звуков не было слышно. Хозяйка осторожно открыла дверь, и я ощутила на своем лице свежий ночной воздух.

— Уходи быстрее, — шепнула Рене.

— Спасибо, спасибо! — только и прошептала я.

— Ты помогла моему маленькому Жану, — тоже шепотом ответила Рене. После этого дверь очень тихо закрылась, и я оказалась на улице одна.

Я не имела ни малейшего представления о том, где нахожусь, поэтому побежала наугад и скоро оказалась на набережной. Вокруг сновали люди, мужчины бросали на меня странные взгляды. Они появлялись из тени домов или шатающейся походкой слонялись по тротуару.

Неожиданно я очень испугалась: река текла всего в нескольких шагах. Один сильный толчок — и я в воде. Не обязательно это должна быть рука Франсуа. Я свернула в какую-то боковую улицу. Дома на ней были такими же грязными и жалкими, как жилище Франсуа и Рене.

При одном воспоминании о Франсуа я сразу пускалась бегом. На мне были легкие бальные туфли и бежать по булыжной мостовой было очень больно, но я не обращала на это внимания. Один раз за мной вдруг бросился какой-то человек, но я свернула в один темный переулок, потом в другой, и в конце концов преследователь потерял меня. Я пошла медленнее. Через некоторое время улицы изменились: дома стали выше, чище стал тротуар. Но скоро передо мной выросла городская стена, и я поняла, что все это время шла в противоположном направлении.

Пришлось идти обратно. Через некоторое время я поняла, что время к рассвету, и снова очень испугалась. Я представила, что меня могут арестовать и отправить в Бастилию или в лечебницу для умалишенных.

Я старалась быть как можно осторожнее. Пряталась в подворотнях, а когда видела, что на улице никого нет, опрометью бросалась вперед. Начали появляться хозяйки с корзинками, они спешили на рынок.

Только через несколько часов я увидела знакомую улицу. Как же я обрадовалась, когда оказалась перед зданием Оперы! Теперь-то я точно знала, где нахожусь! Но вокруг уже было полно людей, и все на меня смотрели с любопытством и с недоумением. Пришлось снова пробираться от подворотни до подворотни, боковыми улочками, пока наконец передо мной не оказался наш парадный подъезд!

Только в этот момент я по-настоящему осознала, что все-таки спаслась! И, самое главное, что я вновь увижу вас, монсеньер!

Теперь, когда Эме закончила свой рассказ, на глазах у нее показались слезы. Герцог молча взял обе руки девушки и прижал к губам. Он целовал эти чудесные грязные пальчики, а Эме не отрывала взгляда от его лица.

— Хвала Господу за ваше освобождение! — горячо воскликнула Изабелла. — И, конечно, Себастьян прав: это дело рук герцога де Шартра!

— Так вы поняли это, монсеньер? — спросила Эме.

— Да. После того как кардинал дал мне честное слово, что не замешан в вашем похищении, я сразу решил, что это интриги де Шартра.

— Я тоже сначала думала, что это сделал кардинал, но постепенно уверилась, что служитель церкви не может опуститься до такой низости.

— Вы оказались совершенно правы.

— Наконец-то я дома, — тихо проговорила Эме, — и теперь вовсе не так уж важно, кто в ответе за все случившееся.

— Мы счастливы, что вы вернулись домой, — откликнулась Изабелла, — и мы собираемся в Англию, и как можно быстрее!

— Это правда? — повернулась Эме к герцогу.

— Это мы обсудим немного позже, — ответил тот.

— Срочно в ванну! — приказала Изабелла. — А это нужно немедленно сжечь!

Эме со смехом взяла ее за руку, и дамы удалились наверх.

— Спасибо Господу за ее освобождение. Она в безопасности! — тихо, но значительно произнес Гуго.

— Пока в безопасности, — произнес герцог, вставая.

— Вы полагаете, будет лучше, если мы немедленно покинем Париж? — прямо спросил секретарь.

— Вы забываете, что существует причина моего здесь пребывания, — ответил Мелинкорт.

— Честно говоря, я забыл, — признался Гуго. — Но что делать, если существует опасность повторения случившегося?..

— Возможно, лучшим вариантом может оказаться ваш отъезд в Лондон: вы отвезете туда Изабеллу и Эме, а я пока останусь здесь.

— Сомневаюсь, что девочка согласится уехать без вас.

— Я прикажу ей, — быстро и решительно ответил герцог. Но тут же улыбнулся, словно смягчая свою резкость. — И все-таки она может отказаться, — добавил он, и в выражении его лица промелькнуло что-то непривычно озорное, мальчишеское.

Дверь открылась и показался дворецкий.

— Пришла дама и просит вашу светлость принять ее.

— Дама в столь ранний час? Кто же это?

— Она предпочла не называть своего имени, но сказала, что у нее дело чрезвычайной важности, — бесстрастно ответил дворецкий. — Я попросил ее подождать в серебряном салоне.

— Кто бы это мог быть? — заволновался Гуго. — Может быть, мне пойти посмотреть?

— Нет, я выясню все сам. — Герцог быстро вышел из утренней гостиной и пошел через холл.

У дверей серебряного салона он, однако, остановился, словно раздумывая. Он еще не успел ни переодеться, ни снять грязные сапоги. Показаться в таком виде перед кем-то, кто принадлежит к парижской знати, — значит вызвать нескончаемые пересуды. Герцог знаком подозвал дворецкого.

— Передайте, пожалуйста, даме, что я еще не одет и не готов выйти к ней.

Лишь полчаса спустя герцог не спеша спустился вниз в безупречном сюртуке из ослепительного голубого атласа, модно расшитом жилете и панталонах, которые вызвали бы зависть у любого щеголя.

Дворецкий открыл дверь в серебряный салон, и герцог увидел графиню де Фремон, которая сидела на краешке кресла. Вид у нее был озабоченный и взволнованный.

Едва герцог вошел, она поднялась и протянула ему для поцелуя руку. Ее холодные пальцы дрожали.

— Признаюсь, это весьма неожиданное удовольствие, мадам, — воскликнул герцог. — Прошу прощения за то, что заставил ждать, но, к сожалению, я вовсе не ранняя пташка.

— Да нет, это я должна извиниться за столь неофициальный визит. Но существует нечто, о чем я хочу вас спросить.

— К вашим услугам, мадам, — любезно отозвался герцог.

Графиня внимательно оглядела комнату, словно боясь, что их подслушают.

— Могу я быть уверена, что то, что я сейчас скажу, не окажется пересказанным?

— Если это необходимо, даю вам слово.

— Верю вам, — кивнула графиня, вся дрожа.

Герцог указал ей на кресло.

— Вы кажетесь взволнованной, — проговорил он. — Могу ли я вам помочь?

— Я пришла по поводу вашей воспитанницы, — наконец собралась с духом гостья. — Насколько я понимаю, она пропала.

— Кто вам это сказал? — небрежно поинтересовался герцог.

— Его преосвященство кардинал. Вчера вечером он приехал ко мне и рассказал, что английский посол подозревает похищение. Вы, конечно, помните, что у меня на обеде кардинал упоминал, что исчезла одна из его послушниц. Вчера вечером он признался, что опасается, не существует ли некоего заговора, имеющего целью как-то повредить этим девушкам. Не странно ли: никто не в состоянии найти двух молоденьких девиц.

Голос княгини замер, губы дрожали.

— Да, это действительно кажется невероятным, — согласился герцог, — но чем я могу вам помочь?

— Я подумала... когда вы будете разыскивать свою воспитанницу... то, может быть, вы сможете что-нибудь узнать и о той послушнице?

— Она вас интересует? — прямо спросил герцог.

— Да... — нерешительно призналась графиня, — меня волнует ее судьба.

Наступила пауза. Герцог чувствовал, что графиня мучительно ищет слова, способные передать ее сомнения, страхи, волнения.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетела Эме. На ней уже было новое платье из белого муслина с ярко-голубым поясом, а волосы золотым ореолом обрамляли прелестное юное личико.

— Монсеньер, я спешила, чтобы мы смогли... — начала она и осеклась, заметив, что герцог не один.

— Прошу извинить за вторжение... — начала она.

Но графиня поднялась с кресла со странным, сдавленным восклицанием, прижимая руку к горлу. Лицо ее покрылось пепельной бледностью.

— Кто это? — спросила она, показывая на Эме.

Эме подошла поближе и присела в реверансе.

— Доброе утро, мадам. Только позавчера я присутствовала у вас на обеде. Вы не узнаете меня?

— Кто вы? — повторила графиня каким-то чужим, сдавленным голосом.

— Я Эме. — Как правило, и герцог, и сама девушка избегали называть ее имя.

— Эме! — повторила графиня и медленно опустилась на пол в глубоком обмороке.

12

Герцог поднял даму и положил на софу. Через некоторое время она открыла глаза. Казалось, ее душили рыдания. Эме поднесла к ее губам стакан бренди.

— Выпейте немного, мадам, — настойчиво предложила она.

Графиня повиновалась, и огненная живительная влага вернула ее лицу слабое подобие румянца. Она отвела в сторону руку девушки.

— Достаточно, спасибо. Прошу прощения за свою слабость.

В ее глазах, устремленных на Эме, застыло изумление и невыразимая нежность.

— Боюсь, мадам, что мое появление расстроило вас, — виновато сказала Эме.

— Это ваши волосы, — тихо ответила графиня. — У меня на обеде вы были с напудренными волосами, а сейчас я узнала...

— Узнали — что? — спросил герцог, чувствуя, что ответ ему известен.

Графиня сделала умоляющий жест:

— Поверьте, ваша светлость, я явилась в ваш дом, не подозревая ни в малейшей степени, кого здесь увижу. Я просто надеялась, что вы сможете мне помочь.

— Может быть, вы предпочитаете поговорить со мной наедине?

— Конечно, мадам, я оставлю вас вдвоем, — заверила Эме.

— Нет-нет! — воскликнула графиня. — Я хочу, чтобы вы услышали все, что я скажу.

Она протянула руку к Эме.

— Сядьте рядом со мной, дитя. Вы услышите очень странную историю. Умоляю, постарайтесь понять, что она значит для меня.

— Конечно, мадам, — вежливо ответила Эме, взглянув на герцога, и он понял, что девушка пока совсем не подозревает, в чем дело.

Графиня вынула из кармана крошечный батистовый платочек и прижала его к губам.

— Трудно начать, — вздохнула она. — Мне страшно представить, что вы оба можете подумать обо мне, но я знаю, что должна сказать правду.

— Вы можете полностью довериться монсеньеру, мадам. Он обязательно поможет вам, как помогает всем, кто в этом нуждается. Но если вам тяжело рассказывать, может быть, лучше просто сказать, как вам можно помочь?

В ответ на эту наивную мудрость графиня лишь улыбнулась.

— Я хочу, чтобы вы оба знали все, — ответила она. — Еще в юности я была обручена с младшим братом моего нынешнего супруга. Де Фремоны слыли значительной, богатой семьей, считалось, что мне необычайно повезло. Мои родители были бедны, но благородны. Мать моя с раннего детства дружила с графиней де Фремон, поэтому я и познакомилась с обоими ее сыновьями — Шарлем и Пьером. Я была обручена с Пьером, но за полгода до свадьбы он умер от чахотки.

Родители мои были в отчаянии, но по их понятиям произошло чудо: мне сделал предложение Шарль. Отец и мать понятия не имели, что Шарль влюбился в меня еще до смерти брата. Его чувство не раз ставило меня в неловкое положение, когда я приезжала навещать больного жениха.

Я боялась Шарля, он даже вызывал у меня антипатию. Он был старше меня, вдовец, его суровая, порой даже грубоватая манера общения смутила меня. К тому же я была влюблена в молодого англичанина, который гостил у соседей, поправляясь после ранения, полученного во время охоты на кабанов. Познакомились мы случайно, а потом встречались еще много раз втайне ото всех.

Обычно наши свидания происходили в лесу на границе поместий, где нас вряд ли могли увидеть. Безумное счастье выпало нам. Но с самого начала мы оба знали, что любовь наша обречена.

Как дети, мы тянулись друг к другу, зная, что каждая минута, каждая секунда драгоценна, что то счастье, которое мы испытывали в объятиях друг друга, очень скоро у нас отнимут. Когда родители объявили о моей помолвке с Шарлем де Фремоном, мы оба едва не сошли с ума от горя.

Я рассказала Генри Бьюмонту, так звали моего возлюбленного, что мне не нравится Шарль, что я боюсь его. С тем презрением к трусости, которое свойственно всем англичанам, он умолял меня сказать родителям правду, объяснить, что я не могу выйти замуж за Шарля, что я люблю его, Генри, и что мы должны пожениться.

Мой возлюбленный понятия не имел о тех установлениях, которые существуют во французском обществе. Он не представлял себе, почему я не могу сказать правду. Ему казалось непостижимым, что на мои слова, мои протесты никто не обратит ни малейшего внимания.

Я пыталась объяснить ему свое положение. Но в его присутствии думать о чем-то, кроме нашей любви, было просто невозможно. Наконец он все-таки понял, что я ни за что не откроюсь своим родителям. Но я умоляла и его не пытаться говорить с моим отцом, что он собирался сделать. Тогда Генри решительно заявил, что единственный возможный выход для нас — это бегство.

Он уже выздоровел и собирался возвращаться в Англию.

— Ты поедешь со мной, моя любимая, — сказал он мне. — Нас обвенчает первый же священник, которого мы встретим, и в Англию мы приедем уже мужем и женой. Я не богат, но род мой древний и достойный, а главное, я люблю тебя, люблю всем сердцем!

Глаза графини сияли, губы мечтательно улыбались. Мыслями она унеслась в счастливое время своей ранней юности.

— И вы убежали, мадам! — воскликнула Эме. — Как это романтично и как смело!

— Да, это было смело. Мой отец был тяжелый человек. Он всегда правил нами железной рукой, и я не испытывала к нему нежности — только страх. Мать моя тоже не имела в семье права голоса. Так что однажды ночью, когда все в доме спали, я осторожно спустилась вниз, через окно вылезла в сад и побежала к воротам, где меня ждал Генри.

Он нанял экипаж, и мы проехали пять или шесть миль до какой-то маленькой деревеньки, где была бедная сельская церковь. Генри договорился со священником, что тот нас обвенчает. Я до сих пор помню, как там было холодно и темно. Но мою руку держала рука Генри, и эта рука казалась теплой, сильной и надежной.

После венчания мы отправились в другую деревню, мили за три от первой, где и провели ночь. Эти часы по сей день остаются самыми счастливыми в моей жизни. Мы так и не заснули и до самой зари лежали, крепко обнявшись. А потом встали и оделись, собираясь пораньше отправиться в путь.

В то утро мы все время смеялись, полагая, что никто нас не найдет и не сможет задержать. Но днем отец догнал нас. Его чистокровные лошади были куда быстрее тех, что сумел нанять Генри. Я до сих пор не могу забыть свой ужас при виде отца, выходившего из экипажа.

Мой муж сдержанно и спокойно отвечал на упреки и оскорбления. Но потом отец выхватил шпагу, и я закричала. Однако ни один из них не обратил на меня внимания. Я опустилась на колени на краю дороги, умоляла их остановиться. Так мне было суждено увидеть, как мой возлюбленный погиб от руки моего отца.

Мне даже не позволили проститься с Генри, поцеловать его. Он лежал на траве с закрытыми глазами, кровь заливала рубашку, шпага выпала из руки. Отец силой втолкнул меня в карету и отвез домой.

Со мной случился буйный припадок, но отцу удалось удержать меня. Дальше я не помню ничего: спасительная темнота окутала мое сознание, так что на некоторое время я избавилась даже от собственных страданий. Болела я несколько месяцев, но прежде чем сознание вернулось ко мне, моя мать уже знала, что у меня будет ребенок.

Произнеся это, графиня попыталась гордо поднять голову, но все ее существо выражало лишь бесконечную печаль. Она продолжала, обращаясь уже непосредственно к Эме:

— Я не хочу, чтобы ты думала, что я стыдилась или не хотела иметь ребенка от Генри. Напротив, я гордилась и радовалась. Сознание приближающегося материнства спасло меня от безумия, вернуло душевное и физическое здоровье. Сознание, что ребенок Генри родится и будет жить, придало мне сил.

Однако мои родители решили, что никто не должен догадаться о том, что они называли моим «позором». Под предлогом болезни мать увезла меня в Италию. Там, у моря, в крошечной рыбацкой деревушке, родилась моя дочка. К счастью, у нее оказались такие же огненно-рыжие волосы и голубые глаза, как у отца. В его семье это считалось фамильной чертой.

Эме вскрикнула и прижала руки к сердцу, но через секунду затихла, не сводя глаз с графини.

— Я не в состоянии описать, что я испытывала, держа на руках этого ребенка. Я чувствовала, что вся наша любовь получила новую жизнь в этой малютке.

Но вскоре мать объявила мне, что меня ждет. Мой отец обо всем рассказал кардиналу де Роану, нашему дальнему родственнику.

Оказалось, что кардинал приветствовал предстоящее вступление своей родственницы в семью де Фремонов, которые играли столь значительную роль при дворе. Он обещал помочь. Родители же пообещали, что не допустят ни малейшего сопротивления с моей стороны.

Мне сказали, что ребенка поместят в монастырь де ла Круа в Сент-Бени. Этот монастырь, одно из самых богатых учреждений епархии, кардинал особенно ценил и хорошо знал мать-настоятельницу. Моя мать сухо заметила, что моему ребенку очень повезло. Только благодаря протекции самого кардинала девочку удалось поместить в столь аристократическое место. Я пыталась протестовать, доказывала, что должна сама растить дочку, но меня никто не слушал.

У меня были только две возможности: убить и ребенка, и себя или подчиниться кардиналу. Все было продумано до малейшей детали. О том, что кардинал лично заинтересован в воспитании этой девочки, знала только мать-настоятельница, но даже ей не открыли имена родителей ребенка.

Ребенка должны были оставить у ворот монастыря как подкидыша. В таких случаях младенца обычно передавали в какой-нибудь монастырь попроще. Но моей девочке предстояло остаться в де ла Круа.

Воспитанная в католической вере, я отвергала самоубийство. Мне оставалось лишь подчиниться. В Италии мы прожили еще почти месяц. Я нянчила дочку, и каждая минута, каждый час, проведенные с ней, казались столь же драгоценными, как время, проведенное с ее отцом. Мне даже не хотелось спать, чтобы не потерять ни крупицы этого счастливого времени.

Я провела со своей девочкой двадцать восемь дней — и это все, что осталось мне в жизни. А потом пришло время возвращаться во Францию. Так мы прибыли к монастырю де ла Круа.

В последний раз я поцеловала свою малышку. Тайком от матери я заранее написала маленькую записочку и спрятала ее в одеяльце. Потом я положила ребенка у ворот монастыря, дернула веревку большого колокола, оповещавшего монахинь о приходе посетителей, и уехала прочь.

В этот момент словно что-то умерло во мне. Я больше уже ничего не чувствовала. Не любила, не могла ненавидеть, не испытывала ни счастья, ни горя. Я просто жила в почти нереальном собственном мире, где прошлое казалось более живым, чем настоящее, а будущего не было вовсе.

Через месяц я вышла замуж за Шарля де Фремона. Он действительно любил меня, а я не могла понять, как он не видит, что я не живой человек. Возможно, ему и нужна была послушная, все принимающая жена, поскольку я ни разу не слышала от него жалоб. Родители радовались моей свадьбе, а о том, что ей предшествовало, словно забыли.

Проходили годы, я порой начинала думать, что сама сочинила то короткое счастье, которое выпало мне в жизни.

И вдруг, меньше двух недель назад меня навестил кардинал. Он нередкий гость в нашем доме, поскольку с мужем они обсуждают государственные дела, но на сей раз он спросил меня. Именно тогда он обвинил меня в том, что я прячу собственную дочь!

— Как я могу прятать ее, если она в монастыре? — спросила я.

— Дело в том, — ответил кардинал, — что девочка убежала, и мы никак не можем ее найти.

— Я ее не видела, — сказала я, — но молю Бога, чтобы он вернул ее мне. Вы же знаете, как я тоскую!

Он крайне взволновался и, взяв с меня клятву, что я не выдам себя неосторожным словом, ушел.

Во время того обеда, на котором вы оба присутствовали, он терзал меня, вынуждая делать вид, что я впервые слышу о побеге молодой послушницы. И все же я заметила, что реакция вашей светлости на его рассказ почему-то особенно занимает его.

Когда он сказал, что ваша карета останавливалась в ту самую ночь возле монастыря, я почувствовала, что он подозревает вас в похищении послушницы. Я ощущала настоятельную потребность поговорить с вами, но благоразумие, навязанное мне с детства, взяло верх.

А вчера вечером, когда пропала ваша воспитанница и кардинал сказал мне, что подозревает заговор с целью похищения молодых девушек, я уже забыла об осторожности. Неожиданно в моей душе проснулось мужество, которое я давно уже считала похороненным, как все остальные чувства. И вот... я нашла здесь... то, что искала.

Голос графини сорвался, но в глазах ее не было слез. Лицо казалось нежным и мягким, только дрожащие губы выдавали глубину сердечного волнения. Прошла секунда, а потом Эме порывисто протянула руки к графине.

— Мама! — воскликнула она. — Я никогда не надеялась, что смогу произнести это слово!

Слезы потекли по щекам графини и она — наконец-то — прижала к груди свою девочку. Герцог медленно поднялся и отошел к окну.

— Как я мечтала об этой минуте! — наконец смогла выговорить графиня. — Мечтала обнять тебя! По ночам мне так хотелось полететь к тебе, чтобы рассказать о своей любви, защитить от всякого зла!

— Мне кажется, иногда я чувствовала ваше незримое присутствие. Мне было очень хорошо в монастыре, но в моей комнате царил особенный покой и мир. Я думала, это ангелы прилетают, чтобы охранять меня, но на самом деле это были вы.

— Надеюсь, малышка, что и ангелы не оставляли тебя! Как ты похожа на отца! Подумать только! Позавчера ты была в моем доме, я держала тебя за руку — и не узнала!

— Это к лучшему, иначе кардинал мог бы что-то заподозрить, — сказала Эме.

Слова дочери, казалось, напомнили графине о тех опасностях, которые подстерегали их обеих. Она горестно закрыла лицо руками:

— Я должна идти. Никто не должен знать, что я приезжала сюда.

— Но почему же? — искренне изумилась Эме. — Я так хочу снова увидеть вас!

— Моя дорогая, моя малышка! — прошептала графиня, — я бы отдала все, что имею, за то, чтобы объявить всему миру, что ты моя дочь, и больше с тобой не расставаться! Но я не могу!

Ты же знаешь, ее величество почтила меня своей дружбой. Я провожу с королевой много времени, особенно когда она бывает в Малом Трианоне. Мне часто удается помочь ей преодолеть подводные камни придворной жизни. Но многие завидуют нашей дружбе. Они искренне обрадуются, если я или кто-то еще из друзей ее величества окажется замешанным в скандале. Это может обернуться против королевы.

— Герцог де Шартр! — воскликнула Эме.

— Тише! — предупредила графиня. — Упоминать его имя вовсе не безопасно! Он яростный враг королевы.

— Это знают все, — вступил в разговор герцог, вновь подходя к ним. — Вы абсолютно правы, графиня. Если герцог узнает, что Эме — ваша дочь, он получит новое оружие против трона.

— Я знала, что вы сумеете это понять, — произнесла графиня. — Дело еще в том, что правда разрушит и карьеру мужа!

— Конечно, мы будем осторожны, очень осторожны, но я так счастлива обрести мать! — горячо воскликнула девушка.

Графиня снова поцеловала Эме и повернулась к герцогу.

— Я уверена, что вы позаботитесь о моей дочери. Ведь вы уже рисковали ради нее.

— Мы еще не определили точно планы на будущее, но обещаю, мадам, держать вас в курсе. Постарайтесь только, чтобы кардинал продолжал ощущать ваше беспокойство об Эме.

— Конечно, конечно! И я должна поблагодарить вас, ваша светлость, поблагодарить от всего сердца!

— Никто не мог бы быть так добр и щедр ко мне, как монсеньер, — проговорила Эме.

— Уже поздно. Мне пора отправляться домой, — заторопилась графиня. — Береги себя, моя родная!

Она очень нежно поцеловала Эме, а потом герцог проводил ее к экипажу. Вернувшись в комнату, он застал Эме в глубокой задумчивости. Но стоило герцогу закрыть за собой дверь, как девушка подбежала к нему и крепко сжала его руку.

— Монсеньер, я уже больше не никто! — пылко воскликнула она. — Как чудесно сознавать, что у тебя есть мать, был и родной отец, что ты вовсе не низкого происхождения!

— Это так волновало вас? — удивленно, но с улыбкой спросил герцог, вглядываясь в аристократические черты ее лица и любуясь гордой посадкой головы.

— Нередко я просыпалась ночью и придумывала себе разные истории. Например, представляла себя дочерью принца или искателя приключений, который почему-то не может меня признать. Но иногда на меня нападал страх: а вдруг я дочь сапожника или кузнеца или моя несчастная мать пала так низко, что даже не знает имени своего соблазнителя?

Конечно, беспокоиться о таких вещах не по-христиански. Монахини всегда говорили, что все люди равны перед Богом, но почему-то мне очень хотелось оказаться благородного происхождения!

— Ну вот, теперь вы знаете что это так, и что же изменилось?

— Я больше не стыжусь идти рядом с вами! Иногда я боялась, что вы сочтете меня грубой и вульгарной и скажете мне, что я всего лишь простушка, которой не место в светском обществе.

Бросив взгляд из-под ресниц на своего покровителя, девушка добавила:

— Видите ли, монсеньер, когда очень сильно любишь кого-то, всегда боишься оказаться недостойным этого человека.

— Послушайте, дитя, — заговорил герцог, внезапно утратив обычную невозмутимость, — я ведь гораздо старше вас, я слишком стар!

— Слишком стары для того, чтобы я вас любила? Вы ошибаетесь. И вы забываете, монсеньер, что любовь приходит сама. Мы не властны над ней. Она просто внезапно нисходит на нас!

— Я слишком стар! И я жил жизнью, которая слишком отличается от той, какую представляете вы. Вы молоды, свежи, невинны и чисты. Придет время, вы отвернетесь от меня и пожалеете, что не остались в монастыре!

Герцог почувствовал, что Эме подошла к нему ближе. Он слышал тихий шелест ее платья и чувствовал слабый аромат духов. Очень тихо, почти шепотом, девушка спросила:

— Что вы хотите сказать мне, монсеньер?

Мелинкорт повернулся к ней.

— Я хочу сказать, что люблю вас. Люблю всей силой того, что осталось от моего сердца, моей души, если она существует, в чем до сих пор я очень сомневался. Я люблю вас, Эме, но я очень хорошо понимаю, что мое чувство не принесет вам ничего хорошего. Я вас не стою!

— Монсеньер, монсеньер! — Голос Эме звенел от радости. — Неужели вы не понимаете, что во всем мире для меня существует лишь один человек, что лишь одного мужчину я могу любить и лишь ему одному я могу доверить свою жизнь?

— Вы уверены? — произнес герцог, и голос его дрожал от волнения. — Нет, дитя, прежде чем я дотронусь до вас, позвольте мне сказать кое-что еще. За всю свою жизнь я никого не любил так, как вас. Если вы доверитесь мне, окажете мне честь стать моей женой, я уже никогда больше не отпущу вас. И если когда-нибудь, освоившись в светской жизни, вы встретите более молодого человека и почувствуете влечение к нему, я не отпущу вас.

— Ах, если вам кажется, что я захочу оставить вас, вы просто слепы, — несколько удивленно ответила девушка. — Моя любовь вечна и бесконечна, монсеньер!

Но и я должна кое-что сказать вам. Вы очень значительная персона, монсеньер! В вашей стране вы играете заметную роль. Я люблю вас с той самой минуты, как вы обнаружили меня на полу своей кареты. Все это время я хотела лишь быть рядом, обожать вас и, если возможно, служить вам. И хотя теперь я знаю, что родилась в законном браке, остается огромная пропасть между женщиной, которая не знает своих предков, не имеет ни семьи, ни состояния, ни положения в обществе, ни своего дома, и герцогом Мелинкортом, владельцем огромных поместий, обладающим властью, влиянием. Вам нет необходимости жениться на мне, монсеньер. Я буду совершенно счастлива просто быть с вами, быть вашей воспитанницей, вашим пажом, вашей рабыней, потому что я люблю вас всем сердцем, всей душой, всем своим существом.

— И вы думаете, что нужны мне как воспитанница, паж или рабыня? Моя дорогая! Я люблю вас как женщину и хочу, чтобы эта прекрасная женщина стала моей женой!

Щеки Эме очаровательно порозовели.

— Я впервые в жизни делаю предложение, — признался герцог. — Я не хочу кривить душой, Эме: в моей жизни было много женщин. Но вы совсем иная. Вы поистине священны для меня. Я никогда не думал, что смогу когда-нибудь сказать такие слова, и все же они искренни и идут из самого сердца. Вы святая, и я чувствую, что должен целовать землю, по которой ступали ваши ножки. Я боюсь даже обнять вас!

— Не бойтесь, монсеньер, — очень тихо попросила Эме. И он крепко прижал девушку к себе, а их губы слились в первом в ее жизни поцелуе.

Этот поцелуй сначала был нежен и трепетен, но скоро герцог ощутил, как ее молодое тело пылает ответным огнем, зажженным его страстью. Его поцелуй стал более требовательным и повелительным. И скоро горячая волна восторга любви захватила и понесла их.

— Я люблю тебя, — снова и снова шептал герцог, все крепче обнимая девушку. Казалось, что их тела унеслись в заоблачные дали, что некая высшая сила навеки соединила их.

Голова Эме откинулась назад, и он сверху смотрел на нее. Любовь преобразила девушку. Щеки ее пылали, глаза сияли, а приоткрывшиеся губы слегка дрожали, словно от счастья она задыхалась.

Герцог опустился на одно колено и поцеловал край платья Эме.

13

Ближе к вечеру Эме открыла дверь библиотеки и увидела Гуго у камина с листком бумаги в руке.

— А где монсеньер? — спросила она.

— Монсеньер? — переспросил Гуго. — А-а-а... Себастьян! Я... О! Да, он сказал мне... просил передать вам, что вернется к пяти часам.

Речь его казалась настолько не похожей на обычную, что Эме взглянула на секретаря с искренним удивлением.

— Что случилось, месье Гуго? — с недоумением спросила она.

— Случилось? — повторил он и быстро добавил: — Ничего... ничего не случилось!

Эме плотно закрыла за собой дверь. На ней было платье из белого шифона с легкой пелериной, накинутой на плечи и скрепленной на груди небольшим букетиком цветов. Необыкновенное счастье, которое отражалось на ее лице, говорило о глубине и зрелости чувства, необычных для столь юного создания.

— Леди Изабелла отправила меня наверх и заставила лечь отдохнуть. Я послушалась и, кажется, зря, потому что явно что-то пропустила. Вы расстроены, месье Гуго! Не пытайтесь скрыть это!

— Ничего важного не произошло, — пробормотал Гуго, не отрывая глаз от листка бумаги, который держал в руке.

— Что это? — с любопытством спросила Эме. А потом, заглянув через его плечо, воскликнула: — Да это же лотерейный билет!

— Да, лотерейный билет.

— Вы купили его?

Гуго молча кивнул. Потом, собравшись с духом, наконец заговорил:

— На прошлой неделе во время обеда было предложено всем присутствующим принять участие в новой лотерее хозяина дома. Мне не хотелось тратить деньги, но отказываться показалось неудобно, и я все-таки купил билет. Представляете, Эме, я выиграл!

— Выиграли! Как замечательно! Как интересно! Сколько же?

— Мне даже не верится, но сумма выигрыша — триста тысяч ливров — почти двенадцать тысяч фунтов.

— Но это же прекрасно! Теперь вы богаты!

— Да, богат, — повторил Гуго каким-то бесцветным голосом. А потом, словно не в силах больше скрывать свои истинные чувства, почти закричал: — Что мне от этого? Каждый день я испытывал муки ада, встречая Изабеллу, чувствуя, как при ее приближении сильнее бьется мое сердце, а когда она уходит — вокруг словно становится темно. Но никаких надежд я не имел. Я был беден.

И вот, как вы говорите, я разбогател. Могу жить с комфортом, могу обеспечить жену, если бы нашлась женщина, которая любила бы меня и согласилась бы жить по средствам. Вы, Эме, всегда вселяли в меня надежду, но посмотрите в окно!

Эме повернула голову. В окно библиотеки был виден сад, а в дальнем конце сада, в увитой розами беседке сидела на скамейке Изабелла, а рядом, склонившись к ней, — виконт де Тремор.

Этот молодой человек несколько последних недель особенно пылко и настойчиво ухаживал за Изабеллой. Герцог дразнил ее, она смеялась и отшучивалась, но не отрицала прямо, что поощряет виконта. Гуго терзался ревностью, которую не всегда был способен скрыть, несмотря на свое железное самообладание. Эме так хотелось помочь ему, что она боялась в один прекрасный день нарушить свое слово и все рассказать Изабелле. Девушка не сомневалась, что она не имеет ни малейшего понятия о чувствах Гуго, хотя отзывалась о нем с неизменным восхищением.

Но Гуго был слишком благороден, чтобы предложить свою любовь женщине, не имея ничего, кроме жалованья секретаря герцога. И вот обстоятельства внезапно изменились. Конечно, по меркам высшего света, деньги, свалившиеся на Гуго, были не так уж велики. Но у Изабеллы были свои деньги. Соединив свои состояния, эта пара могла бы жить очень неплохо, если бы каждый из супругов согласился бы чем-то пожертвовать ради другого.

Но пока из сада доносился смех Изабеллы, а рядом, возле камина, тяжело вздыхал бедный Гуго.

— Я сейчас выброшу этот билет, — неожиданно воскликнул он. — Зачем он мне? Деньги мне не нужны. Работа на Себастьяна вполне меня устраивает. Я должен забыть, что располагаю чем-то, кроме собственного мозга, призванного контролировать чувства и держать в узде плоть.

Он смял листок и готов был швырнуть его в огонь, но Эме удержала его руку.

Гуго сверху вниз глянул на нее, и в глазах его промелькнуло раздражение.

— Ну и какое утешение вы можете мне предложить, чтобы заглушить сердечную боль и избавить от чувства унижения?

— Проявите немного мужества. Сейчас ничто не мешает вам сказать Изабелле, что вы любите ее и просите стать вашей женой. Сражение, которое не началось, не может принести ни победы, ни поражения. Леди Изабелла должна услышать ваше предложение и обдумать его. Она ведь может ответить согласием. Так чего же вы так боитесь? Вы сильный человек, вы неизмеримо умнее всех тех, кто шепчет ей на ушко банальности.

— Умнее! Какое это имеет значение? Взгляните на этого француза! Вряд ли у него вообще есть мозги, но Изабелла слушает его! И она улыбается! Он забавляет ее!

— Но ведь она не может слушать вас, поскольку вы с ней не разговариваете! И она не может догадаться, какой огонь сжигает вас, потому что вы всегда так холодны, так корректны и так серьезны!

— Холоден! Боже, если бы она только знала! Если бы догадывалась, что ночами я лежу без сна, заперев дверь, чтобы не броситься к ней и не обрушить на нее всю свою страсть! Иногда я боюсь когда-нибудь не совладать с собой!

— Почему бы вам не отправиться к ней прямо сейчас и, избавившись от этого виконта, сделать предложение?

— Вы искушаете меня, — севшим от волнения голосом возразил Гуго. — Оставьте, неужели вы не видите, какие я испытываю муки? Ни один человек на свете не может помочь мне!

— Я не думала, что англичанин может оказаться трусом! Особенно тот, кому так доверяет и кем так восхищается монсеньер! Я разочарована и расстроена. Вы боитесь! Боитесь и ничтожного виконта, и, главное, саму леди Изабеллу!

Казалось, ее насмешка пробила невидимую броню.

— Я боюсь? — яростно воскликнул Гуго. Сунув смятый лотерейный билет в карман панталон, он стремительно пересек комнату, распахнул французское окно и устремился в сад.

По мощеной дорожке он быстро подошел к беседке. Эме наблюдала за ним. Руки ее нервно сжались, сердце застучало быстрее. Она видела, как молодой человек поклонился Изабелле, а потом что-то сказал виконту.

Произошел обмен репликами, голоса зазвучали громче. Виконт срывался на визг, Гуго отвечал низко и хрипловато. Дальше события развивались весьма стремительно.

Виконт перчатками хлестнул Гуго по лицу. Изабелла, вскрикнув, вскочила со скамейки, а Гуго схватил соперника за отвороты модного сюртука и швырнул в пруд, к золотым рыбкам. Раздался громкий всплеск, столб воды взлетел в воздух, переливаясь на солнце всеми цветами радуги. Ноги виконта в шелковых чулках с минуту нелепо болтались в воздухе, а потом он исчез под широкими темно-зелеными листьями водяных лилий.

Когда он появился вновь, вода лилась с него потоком, краска и пудра на лице раскисли. Эме в восторге захлопала в ладоши, увидев, что Гуго подхватил Изабеллу и заключил ее в объятия.

— Если вы хотите, чтобы вас любили, то дайте это сделать мужчине, а не слюнтяю и простофиле! — выкрикнул он, словно хотел, чтобы его слышал весь мир, и осыпал Изабеллу страстными поцелуями.

Должно быть, Изабелле было просто больно, она, казалось, совсем растерялась от этого яростного натиска.

— Я люблю вас, — наконец произнес Гуго, глядя прямо в ее изумленные, но сияющие глаза. — Да, люблю, и вы уже достаточно мучили и терзали меня.

На мгновение он остановился, а потом сжал любимую в объятиях, так что она чуть не задохнулась.

— Я люблю вас, — снова повторил он.

Он склонился над ней, и Эме увидела, как кружевная накидка соскользнула с плеч Изабеллы, ее нежные руки обхватили голову Гуго, притянули ее к себе, а губы нашли его губы.

Эме в восторге всплеснула руками и запрыгала на месте. В эту минуту в библиотеку вошел герцог.

— Что там такое? Что вас так развеселило? — спросил он.

— О монсеньер! — только выдохнула девушка, бросаясь в его объятия. Он прижал ее к груди с такой нежностью, что было трудно узнать в этом согретом чувством человеке вечного циника с неизменно суровым выражением лица.

— Это самый чудесный, самый замечательный день на свете! — воскликнула Эме. — Посмотрите, монсеньер, вы только взгляните!

К своему удивлению, герцог увидел, что его кузен Гуго Уолтем, человек сухой и рациональный, над чьей сдержанностью и здравым смыслом он не уставал потешаться, страстно прижимает к себе «жемчужину Сент-Джеймского дворца» леди Изабеллу Беррингтон.

Солнце ярко освещало их, и не оставалось сомнения, что Изабелла совсем не склонна сопротивляться. Потом Гуго, не выпуская свою драгоценную ношу, исчез в беседке. Еще раз мелькнули в воздухе кружева, еще раз Эме и герцог увидели Гуго, склонившегося к губам возлюбленной, и пара исчезла с посторонних глаз.

— Ради Бога, — воскликнул ошеломленный герцог, — что же все это означает?

Дрожащим от радостного волнения голосом Эме рассказала ему обо всем, что произошло до его прихода. Он нежно дотронулся до ее щеки и лукаво спросил:

— Так что же, теперь весь мир последует нашему примеру?

— Ах, монсеньер, я так счастлива, что мечтаю о счастье для всех вокруг, и так прекрасно, что оно пришло к нашим друзьям! Они будут очень счастливы, я не сомневаюсь! — воскликнула девушка.

— Готов целиком поверить вам, — согласился герцог. — В моем поместье есть даже дом, где они могут жить, — прекрасный особняк. Он стоит пустой, и Изабелла не устает им восхищаться. Думаю, она не откажется принять его в качестве свадебного подарка. Я вовсе не хочу потерять Гуго. И разве мы оба не хотели бы жить неподалеку от них?

— Уверена, что это будет замечательно, но сейчас я мечтаю лишь об одном: как можно дольше оставаться с вами наедине.

Герцог обнял ее.

— Вы пугаете меня, — признался он. — А вдруг это всего лишь сон? Вдруг я проснусь и обнаружу, что потерял вас!

В ответ Эме закрыла глаза и потянулась к нему. Но прежде чем он успел поцеловать эти нежные губы, дверь открылась и вошел дворецкий. На серебряном подносе он подал герцогу записку.

Герцог пробежал ее глазами и быстро смял.

— Немедленно подайте мой экипаж, — коротко приказал он.

— Будет сделано, ваша светлость!

Дворецкий исчез, а герцог предложил:

— Прочитайте сами.

Я узнала нечто очень важное и должна немедленно рассказать вашей светлости. Если в течение ближайших двух часов вы вместе с Эме сможете приехать ко мне, то застанете меня одну.

Маргарита де Фремон.

— Это от мамы! — воскликнула Эме. — Что же случилось?

— Понятия не имею, — ответил герцог. — Но уверен, что графиня не стала бы писать, не будь в этом настоятельной необходимости. Возьмите шляпу. Мы отправляемся немедленно.

Меньше чем через пятнадцать минут экипаж герцога уже подъезжал к особняку графа де Фремон.

Их пригласили не в большую гостиную на втором этаже, а в комнату поменьше, дверь в которую вела прямо из холла. Деревянные стенные панели, массивный письменный стол, заваленный бумагами, книжные полки с толстыми книгами в кожаных переплетах придавали комнате суровый, деловой вид.

Графиня появилась через несколько секунд и сразу плотно закрыла за собой дверь. Протянув руку герцогу и нежно поцеловав Эме, она заговорила:

— Я приказала проводить вас в кабинет моего мужа, потому что все, что я должна сказать, необходимо сказать быстро, а после этого вам придется сразу уйти. Я распорядилась, чтобы ваш экипаж не стоял в парадном дворе, а завернул за угол, на рю де Руа, где его никто не увидит.

— Так что же произошло, мадам? — спросил герцог.

— Герцог де Шартр наводит справки об Эме. Сегодня утром, вскоре после моего возвращения от вас, он приехал к моему мужу с просьбой передать французскому послу в Англии, чтобы там разузнали все, что можно, о воспитаннице герцога Мелинкорта, некоей мисс Корт, которая пользуется шумным успехом в Париже.

Муж рассказал мне об этом со смехом, добавив, что герцог намерен создать дополнительные трудности вашей светлости. — Графиня, казалось, смутилась. — Он сказал еще что-то относительно вашей репутации. Де Шартр явно намекал, что девушка, которую вы пытаетесь выдать за свою воспитанницу, на самом деле состоит в интимных отношениях с вашей светлостью. Графиня прижала руки к пылающим щекам. — Герцог что-то подозревает, но пока ничего не знает наверняка. Вас принимали при дворе, и королева отметила девочку своим особенным вниманием. Если удастся доказать, что она вовсе не достойна такого внимания, станет ясно, что королева совершила грубую ошибку. Герцог всегда старается обвинить друзей королевы в самых грязных пороках.

Графиня смахнула навернувшиеся на глаза слезы и продолжала:

— Представьте, выясняется, что у герцога Мелинкорта никогда в жизни не было воспитанницы по имени мисс Корт! Де Шартр на этом не успокоится. Рано или поздно он докопается до происхождения девочки, узнает, где она жила, кто ее родители. Тогда он получит действительно сильный козырь против еще одной фаворитки королевы, против меня!

— Вы совершенно понапрасну пугаете себя, мадам. Мы с Эме должны вас кое во что посвятить: мы собираемся пожениться. Все, что вы рассказали, лишь укрепляет мое намерение уехать в Англию как можно скорее, завтра же утром. Пора избавить девочку от этих грязных интриг. В Англии она станет моей женой, и ни один человек не осмелится сказать против нее ни единого слова! А если и осмелится, то будет иметь дело со мной!

— Ваша жена! — воскликнула графиня, улыбаясь сквозь слезы. — Моя маленькая Эме! Я так мечтала для тебя о муже с высоким положением в обществе, который сможет защитить тебя от невзгод жизни.

— Я люблю его, мама, — просто сказала Эме, — и он тоже меня любит.

— Это главное! Но уезжайте быстрее, как можно быстрее! Я очень боюсь герцога де Шартра! На него работают столько людей! Если он почувствует какую-то тайну, то не остановится, пока не раскопает все до самого дна!

— Вы, мадам, должны постараться запастись мужеством. Только спокойствием и хладнокровием мы сможем победить тех, кто желает нам зла.

— Постараюсь, — покорно согласилась графиня, — но королева порой бывает так несчастна от того, что не в силах противиться тому злу, которое непрестанно изливается на нее. Если истина откроется, это принесет большие страдания и мне, и моему мужу, но главное — королеве!

— Мы уедем завтра же, — твердо заверил герцог.

Графиня обняла дочь и крепко прижала ее к груди.

— Моя дорогая малышка! Может быть, когда-нибудь мы с тобой еще встретимся! Я буду неустанно за тебя молиться!

— А я за вас, мама!

За окном внезапно раздался стук копыт. Графиня вздрогнула, выпустила дочь из объятий и подошла к окну.

— Муж вернулся, — в ужасе прошептала она. — Это ужасно! Ведь он поймет, что я передала вам слова де Шартра. Что же делать?

— А спрятаться негде? — быстро спросил герцог.

Сквозь шторы было видно, что граф уже вышел из экипажа. Времени не оставалось даже на то, чтобы пересечь холл и пройти в другую комнату. Но графиня подошла к стене и показала им почти незаметную дверь в дубовой панели.

— Это чулан, — быстро объяснила она. — Муж никогда им не пользуется, поскольку спит наверху. Здесь обычно ночевал его отец: он сильно хромал и не мог подняться по лестнице. Только тише!

Герцог и Эме быстро прошли в дверь, и графиня плотно закрыла ее за ними. Комнатка оказалась очень маленькая, примерно шесть квадратных футов. Свет проходил сквозь узкие окна, на полу лежал ковер, заглушавший шаги.

Герцог и Эме сели на стулья, прислушиваясь к тому, что происходит в кабинете. Там открылась дверь и прозвучал голос графа:

— Я не надеялся застать тебя, дорогая.

— У меня разболелась голова, я не поехала за покупками.

— Сочувствую. Я привез с собой графа де Верженна. Нам необходимо обсудить кое-какие государственные дела.

— О, конечно! Я вас оставлю. Как ваши дела, месье граф? Как поживает ваша супруга? Несколько дней назад она пожаловалась мне, что неважно себя чувствует.

— Моя жена поправилась, благодарю вас, — ответил граф.

— Ну, я покидаю вас. У вас долгий разговор?

— Нет-нет, я задержу графа не дольше четверти часа. В шесть часов у меня встреча в шведском посольстве.

— Рада это слышать. Последнее время Шарль слишком много работает. До свидания, месье.

— До свидания, мадам.

Дверь в кабинет закрылась.

— Мне было необходимо поговорить с вами наедине, — негромко начал гость.

— Полагаю, насчет Испании?

— И насчет Испании, и о нашей политике в отношении других европейских стран.

Герцог напряженно подался вперед, стараясь не пропустить ни слова. Он едва мог поверить свей удаче! Граф де Фремон и граф де Верженн обсуждали именно то, ради чего он приехал во Францию!

— Сегодня вечером я увижу короля, — минут через пятнадцать произнес министр иностранных дел. — Постараюсь получить одобрение его величества тому подходу к решению проблемы, который мы выработали. А завтра, как вы, конечно, помните, прибывает делегация Нидерландов.

Вкратце они обсудили, что предстоит выяснить с гостями, и граф де Верженн поднялся.

— Сожалею, но вынужден откланяться. Мне предстоит договориться о деталях приема их величеств в шведском посольстве.

— Надеюсь, от этой страны можно не ждать неприятностей!

— Надеюсь, Граф Ферсен — самый надежный, пусть и неофициальный, посланник.

— Герцог де Шартр пытается и здесь раздуть скандал.

— Де Шартр изо всех сил старается навредить и герцогу Мелинкорту.

— Я слышал об этом. Ходят какие-то слухи о его воспитаннице, мисс Корт. Надеюсь, это все пустые выдумки?

— Уверен в этом, однако де Шартр просил меня навести о ней справки в Лондоне.

— Что он надеется найти?

— Понятия не имею. Он делал какие-то намеки относительно того, что девушка может оказаться любовницей герцога, но те, кто ее видел, вряд ли в это поверят.

— Надеюсь, что это не окажется правдой. Королева очень полюбила мисс Корт. Говорила она и о своей симпатии к леди Изабелле Беррингтон.

— Не волнуйтесь понапрасну. Де Шартр всегда и везде пытается обнаружить какую-нибудь грязь, чтобы выплеснуть ее на стены Версаля. А может быть, и не столько он, сколько весь тот сброд, который крутится вокруг него!

— Ах, если бы ее величество не была так эмоциональна! Она дарит свои симпатии людям, не зная о них ровным счетом ничего! Самый удачный ее выбор — это ваша очаровательная жена. Она стала королеве надежной и верной подругой.

— Мы оба счастливы служить ее величеству, — заверил хозяин дома.

— Ну, мне пора идти, — заторопился граф де Верженн. — Надеюсь на ваше сотрудничество.

— Как всегда, к вашим услугам, до свидания, дорогой граф. Встретимся во дворце.

Эме и герцог услышали, как закрывается дверь, но через несколько секунд они поняли, что граф остался в кабинете. Последовало томительное ожидание в долгой тишине.

Наконец узники услышали, как открылась дверь и раздался женский голос:

— Шарль! Ты же обещал подняться ко мне, как только уйдет граф!

— Ах, извини, дорогая, я совсем забыл, — виновато ответил супруг. — Я зачем-то тебе нужен? Только что начал важную работу!

— Очень нужен! Ты весь день без перерыва работаешь. А наверху тебя ожидает чашка восхитительного шоколада и очень вкусное печенье, приготовленное специально для тебя. Будь милым, Шарль, оставь, пожалуйста, эти ужасные бумаги до утра!

— Если бы внешняя политика основывалась на женских прихотях, то ее просто не существовало бы, — добродушно заметил граф, послушно поднимаясь.

— Это было бы прекрасно, — заверила его жена. — Мне кажется, что именно благодаря политике развязываются войны.

— Возможно, ты, как всегда, права, и мне не хочется противоречить тебе, — с нежностью в голосе согласился ее муж. — Но. Франция нуждается в твердом положении в Европе и в мире, так что мне предстоит упорная и кропотливая работа.

— Но сначала ты должен выпить чашку шоколада.

— Как всегда, подчиняюсь, моя милая, — отозвался граф.

Герцог и Эме услышали их шаги по мраморному полу холла. Подождав еще немного, герцог открыл дверь, и они с Эме тихо и стремительно направились к входной двери, пересекли двор и вышли на улицу. Повернув налево за угол, они оказались на рю де Руа, где увидели свой экипаж.

Они сели, и, едва кучер тронул, Эме с нежностью прильнула к своему возлюбленному.

— Давайте побыстрее уедем, монсеньер. Я так боялась, что граф обнаружит нас! Это было бы просто ужасно для мамы!

— Да, — согласился герцог, — но завтра мы уедем в Англию, и все плохое останется позади!

— Я хотела бы попросить вас об одном одолжении, монсеньер! Пожалуйста, вот прямо сейчас, отвезите меня в свой домик в лесу. Мы там так и не побывали, и я уверена, что всю жизнь буду сожалеть об этом.

— Неплохая идея! — воскликнул герцог. — Едем прямо сейчас!

Эме на минуту задумалась.

— Только давайте заедем домой и скажем Долтону, чтобы он привез наши вещи. Потом, в другом экипаже. Я хочу, чтобы мы поехали туда вдвоем. Будет очень грубо, если мы попросим леди Изабеллу и месье Гуго приехать вместе с Долтоном?

— Мне кажется, им тоже хочется побыть вдвоем. Распоряжайтесь, как считаете нужным. В последний вечер в Париже это ваше законное право!

— Спасибо, монсеньер! Я не хочу потерять ни одной секунды того времени, что мы могли бы провести в лесу. Поедем как можно быстрее. Когда остановимся возле дома, вы останетесь в экипаже, а я забегу и передам всем, чтобы они ехали с Долтоном. Мы с вами окажемся в пути — вдвоем!

— Ну, — рассмеялся герцог, — думаю, Мелин получит прекрасную хозяйку!

— Я мечтаю увидеть ваш дом и вас среди любимых вещей, среди знакомых людей, на собственной земле!

— Уже через сутки мы будем в пути. Я завершил в Париже все свои дела.

— И вы довольны?

— Доволен? — переспросил герцог. — Я самый счастливый и удачливый человек во всем мире. Мне даже немного страшно.

14

Герцог проснулся от пения птиц в саду. Открыл глаза, но тут же снова зажмурился — так ярко светило солнце в окна спальни, на которых он вчера забыл задернуть шторы. Лежа в постели, он предавался ощущению счастья, которого не знал еще никогда в жизни.

Накануне герцог и Эме допоздна гуляли в саду, пронизанном лунным светом, среди спящих цветов, погруженные в тихое блаженство.

Мелинкорт, который полагал, что знает о любви все, с удивлением понял, что только сейчас узнал, что же это такое. Эме научила его любить. Эме разбудила его сердце и подарила ему чудеса, о которых он раньше не имел понятия.

Ему казалось, что вся она пронизана неземным светом. Чувство поистине преобразило ее. Оно было столь всеобъемлющим, что весь мир вокруг, казалось, склонял голову перед величием этой любви.

— Я всегда представляла себе любовь именно такой, — шептала девушка, когда они стояли, обнявшись, в тени огромных деревьев. — Вот такой прекрасной, совершенной, божественной.

На долю секунды герцог представил себе ту любовь, которую успел познать в жизни.

— Вы не должны ожидать от меня слишком многого, — с трудом выговорил он. — Возможно, настанет день, когда вы почувствуете себя разочарованной.

Эме подняла к нему лицо и заглянула в глаза.

— Вы не хотите понять, — сказала она, — что наша любовь не просто случайно пришла в нашу жизнь. Она существовала в прошлом и точно так же будет существовать в будущем. Она бессмертна.

— Откуда вам знать? — спросил Себастьян. — Как можно такое утверждать? Это ведь все равно, что говорить, будто мы жили всегда и будем жить вечно. А на самом деле мы можем быть уверены только в настоящем.

— Неужели вы и вправду можете так думать? — с ужасом воскликнула девушка. — Ведь это значит — жить без надежды и без веры!

Она неожиданно высвободилась из его объятий и простерла руки, словно обнимая цветы, кустарник и даже огромные развесистые деревья.

— Посмотрите вокруг, и вы увидите, как глупы все наши сомнения и рассуждения. Приходит зима, листья опадают, цветы умирают. Но ведь весной они обязательно вернутся! Тогда почему же нельзя поверить, что так же вечна наша любовь, что мы никогда не потеряем друг друга?

О монсеньер, пожалуйста, поверьте в это! — нежно и умоляюще попросила она.

— Если вы утверждаете, что это правда, я не могу не верить, — произнес он, неотрывно глядя ей в глаза. В следующую секунду он припал к ее губам.

Они долго не могли разомкнуть объятия, а потом Эме вновь взяла своего возлюбленного под руку, и они продолжили ночную прогулку по волшебному саду.

— Расскажите о Мелине, — попросила девушка. — Мне очень интересно, какой он.

И герцог начал рассказывать о своем поместье. Об изысканной архитектуре дома, который построили еще во времена королевы Елизаветы. Об огромном парадном дворе, где хозяйничают белые голуби, и о террасах, по которым гордо разгуливают павлины. Он упомянул о портретах, картинах, скульптурах и фарфоре, способных соперничать с национальными коллекциями.

Главная галерея, банкетный зал на двести персон тоже предстали перед мысленным взором Эме.

— Через несколько дней мы уже будем дома, — говорил герцог, — и я все покажу вам. Все сокровища Мелина станут и вашими, дорогая, а спустя много лет они будут принадлежать нашим детям.

Она на минуту спрятала лицо у него на плече, но Себастьян взял ее за подбородок, заставил посмотреть себе в глаза, а потом вновь поцеловал в губы.

— И еще в Мелине есть семейные драгоценности, которые тоже станут вашими, Эме. После смерти моей матери я часто думал, к кому они перейдут. Но не знал ни одной женщины, которую готов был бы ввести в Мелин как хозяйку. Теперь-то я понимаю, что хранил эти драгоценности для вас!

Там есть великолепная тиара из бело-голубых бриллиантов, а к ней — ожерелье и серьги. И много-много других чудесных украшений с бриллиантами, сапфирами и изумрудами. Когда мы отправимся ко двору или на открытие сессии парламента, вы обязательно наденете их.

— У меня уже есть драгоценность, которую я ценю превыше всех остальных! Это ваша любовь, монсеньер! Я так боялась, что вы не полюбите меня! Но в дальнем уголке моего сердца жила уверенность, что вы обязательно ответите на мое чувство. Я люблю, потому что мы принадлежим друг другу. Случайных встреч на свете не бывает. Все было решено свыше.

— Вам еще предстоит научить меня верить в подобные предназначения! — откликнулся герцог.

— Не думаю, что я способна научить вас чему-то. Вера всегда пребывала с вами, возможно, глубоко спрятанная или забытая. Но она часть вашего существа, потерять ее невозможно.

За обедом, когда они сидели вдвоем в маленькой столовой, Эме сказала, что оставила записочку для леди Изабеллы, в которой просила ее и Гуго приехать не слишком поздно.

— Если Изабелла не забыла о своих обязанностях дуэньи, то она скоро примчится сюда, — рассмеялся герцог.

— Долтон сказал, что вряд ли леди Изабелла и месье Гуго смогут появиться здесь раньше, чем к трем часам утра. Он видел, как они собирались на маскарад в Опере. Им будет очень весело. Они влюблены, и все вокруг покажется им интересной, необычной игрой.

После этих слов герцог неожиданно протянул руку через стол.

— Дайте мне свою руку, — попросил герцог.

Девушка послушалась, хотя в глазах ее читался вопрос.

— Я боюсь вас, — произнес Себастьян. — Вы так мудры и проницательны. Вы понимаете людей гораздо лучше, чем я.

— Это просто потому, монсеньер, что влюбленные лучше понимают, что весь мир стремится к любви, к такой любви, которую уже нашли мы с вами!

— Возможно, вы правы! — согласился герцог, поднося к губам пальцы девушки.

— Несчастная королева любит Акселя Ферсена, — произнесла Эме. — Но они никогда не остаются наедине, не могут открыть друг другу чувство, что с такой силой сжигает их сердца! И поэтому они очень-очень одиноки.

После долгого молчания девушка вдруг неожиданно произнесла:

— Я много думала о страшной тени, которая нависает над королевой! И мне понятно, почему мама так боится за нее.

— Не могу разделить ваших опасений, равно как и страхов графини. Мария Антуанетта имеет репутацию очень веселой, даже фривольной дамы. На празднике в Малом Трианоне она показалась мне вполне удовлетворенной и даже счастливой!

— Хотела бы я точно объяснить то, что чувствую, — вздохнула Эме, — но никак не могу найти подходящие слова. Мама тоже не может объяснить свое ощущение опасности. Но угроза существует, монсеньер!

— Долго еще вы собираетесь называть меня «монсеньер»? — спросил герцог. — У меня ведь есть и другое имя!

— Для меня вы навсегда останетесь монсеньером. Почему-то очень трудно выговорить «Себастьян». Может быть, это потому, что я вас очень уважаю. Вы кажетесь мне таким умным, достойным человеком, рядом с которым я должна вести себя очень скромно.

— Моя дорогая, смешная, любимая! — прошептал герцог, прижав девушку к груди. — Я так серьезно с тобой разговариваю, а ведь ты дитя по сравнению со мной. Но мое счастье ты держишь в своих руках, мое сердце принадлежит тебе, все, что я прошу у жизни, — это возможность обнимать тебя, целовать твои губы!

Охваченный страстью, он стал целовать ее глаза, волосы, шею, губы, чувствуя, как в ответ трепещет и тянется ему навстречу все существо девушки.

— Монсеньер, умоляю! — выдохнула Эме.

— Милая, я напугал тебя? — спросил герцог, тяжело, прерывисто дыша. Глаза его потемнели от возбуждения. Но Эме снова прижалась к нему, и он крепко обнял ее, стараясь быть нежнее и мягче.

Потом они снова бродили по аллеям и лужайкам старого парка и вышли к лесу, где тек ручей и был устроен небольшой грот. Искусно вырубленный в камне, он представлял собой нишу, в которой стояла статуя мадонны, умело выточенная из дерева и с течением времени не потерявшая своей прелести. У ног девы Марии лежали свежие цветы, а в глубине грота горела свеча, защищенная от ветра куском стекла.

Совершенно естественным движением Эме опустилась перед статуей на колени и начала молиться. Герцог молча стоял рядом.

— Мне кажется, — сказала девушка, вставая с колен, — что сегодня в этом саду небеса благословили наш союз: ведь мы случайно вышли к часовне святой девы. — Потом Эме взглянула на небо.

— Уже поздно, монсеньер. Я не хочу сегодня видеть ни леди Изабеллу, ни месье Гуго. Я очень люблю их обоих, но пусть сегодняшний день и вечер полностью принадлежат нам.

— Пойдемте в дом, завтра нам предстоит дальний путь, а вы очень устали.

— Нет, что вы! Я вовсе не устала! Я счастлива! Все мое существо поет от блаженства, от этого чудесного сознания любви!

Они медленно направились к дому. Возле двери Эме остановилась и обвила руками шею возлюбленного.

— Ну скажите же еще раз, что любите меня, монсеньер! Скажите, что будете любить меня вечно!

— Обещаю любить тебя всю жизнь, — ответил герцог. — Но если существует что-то и после жизни, я буду любить тебя вечно. Ты моя, Эме! Я никогда не отпущу тебя!

— Ваша навеки, монсеньер! Люблю вас — сейчас и навсегда!

Она наклонила к себе его голову, чтобы губами достать его губы, и не отпускала долго-долго. А потом вдруг сразу выскользнула из его рук, вошла в дом и закрыла за собой дверь, оставив его одного в саду.

Он слышал, как примерно час спустя приехали Изабелла и Гуго, а потом заснул с улыбкой на губах, чувствуя себя по-мальчишески счастливым.

Проснувшись утром, он сразу подумал, что теперь одна из самых трудных его задач — не дать девушке разочароваться в жизни, которую ей предстоит вести, став его женой.

— Она так верит в меня! Я просто не имею права ее разочаровать!

Неожиданно герцог обнаружил, что произнес эти слова вслух.

На сей раз он окончательно проснулся и, взглянув на часы, с удивлением увидел, что уже девять.

Позвонив, он вызвал камердинера. Долтон явился через несколько минут с кувшином горячей воды для бритья.

— Приготовьте ванну, я сейчас встану.

Приняв ванну и одевшись с необычайной тщательностью, герцог взглянул в зеркало, сам удивившись своему порыву.

— Немедленно прикажите подать мой экипаж, Долтон, — распорядился он. — Если мадемуазель Эме готова, мы выедем сейчас же, а вы можете последовать за нами в другом экипаже. Я полагаю, месье Гуго распорядился насчет багажа.

— Экипаж... вашей светлости?.. — переспросил Долтон. — Но... Ваша светлость... Ваш экипаж... уехал!

— Куда уехал? О чем вы говорите?

— Я думал, что ваша светлость отменили все распоряжения, — пробормотал камердинер. — Рано утром экипаж взяла мадемуазель Эме. Подразумевалось, что это происходит с ведома вашей светлости.

Герцог застыл от неожиданности.

— Мадемуазель Эме уехала сегодня утром? — недоуменно повторил он.

— Да, ваша светлость, именно так, примерно в четыре. Она прислала ко мне свою горничную, передала, что экипаж должен быть готов немедленно, но, чтобы не разбудить леди Изабеллу, она пройдет к конюшне и сядет в него там. Выполняя приказ мадемуазель, я понятия не имел, что делаю что-то не так.

— Она отправилась одна, без горничной?

— Да, ваше сиятельство.

— Пришлите горничную ко мне.

— Хорошо, ваша светлость.

Озадаченный и несчастный, Долтон вышел из комнаты и через несколько секунд вернулся вместе с Нинетт, шустрой молоденькой француженкой, которой Изабелла поручила прислуживать Эме. Девушка была очень молода и явно боялась герцога. Она присела в реверансе, а потом стояла, опустив глаза и нервно теребя уголок передника.

— Насколько я понимаю, ваша госпожа покинула дом ранним утром?

— Да, ваша светлость.

— А она не сказала, куда направляется?

— Нет, ваша светлость.

— Расскажите подробно, что произошло.

— Вчера вечером я ждала, чтобы помочь мадемуазель раздеться. Она сняла платье и сказала:

— Возьми мои часы, Нинетт, и приходи за мной ровно в четыре.

— Я сделала так, как велела мадемуазель. Когда я пришла, она извинилась за то, что не дала мне спать. Она всегда была очень добра.

— Да-да, — нетерпеливо подтвердил герцог, — продолжайте!

— Она послала меня за месье Долтоном, а когда он пришел, отправила спать.

— Это все?

— Она сказала, что, когда вы утром спросите о ней, я должна передать вам вот это.

Все еще трепеща от страха, девушка достала из кармана передника письмо.

Герцог взял письмо из ее дрожащих пальцев и отпустил горничную.

— Вы свободны, — резко произнес он.

Нинетт и Долтон направились к двери, но герцог спросил:

— Что было надето на мадемуазель, когда она уезжала из дома?

— Черный плащ, ваша светлость, — ответила Нинетт, — а под ним — белое платье. Я никогда не видела их раньше.

Герцог присел к туалетному столу, глядя на запечатанное письмо. Лишь через несколько секунд он сломал печать. Буквы плясали перед его глазами. Усилием воли он заставил себя прочитать письмо.

Монсеньер, я люблю вас. Вы это знаете, и все же я должна повторить это снова и снова, чтобы вы ни на минуту не усомнились: я вас люблю. И именно потому, что я так глубоко люблю вас, а вы любите меня, я знаю, что своим счастьем мы не должны приносить страдания другим.

Я боюсь не только за свою мать, но и за королеву. Вчера мы притворились друг перед другом, что сможем легко скрыть, кто я на самом деле, но я не настолько проста и глупа, чтобы не понимать: рано или поздно кто-нибудь все равно откроет правду. Мне нечего стыдиться, но и для мамы, и для королевы это окажется катастрофой. Мы оба хорошо представляем себе, как ужасны окажутся последствия скандала для Франции.

Мы не можем предать любовь, монсеньер, сознавая, что своим счастьем приносим горе, позор и страдания другим. Именно поэтому вчера, когда мы сидели в пыльной кладовке, я решила, что должна вернуться в монастырь. Я приму постриг и останусь в обители до конца своих дней.

Пожалуйста, монсеньер, возвращайтесь в Англию немедленно: не пытайтесь встретиться со мной и разубедить меня в том, что, как мы оба знаем, является единственно правильным.

Как я сказала вам вчера ночью, я люблю вас и буду любить вечно. Берегите себя, мой дорогой монсеньер. Я непрестанно буду за вас молиться: куда бы вы ни направились, что бы ни случилось, моя любовь навсегда останется с вами.

Эме.

Долго-долго герцог сидел, глядя на письмо, а потом закрыл лицо руками. Однако к завтраку он спустился внешне спокойным. Изабелла и Гуго ожидали его, и по их лицам Себастьян понял, что они все знают.

Спокойным бесцветным голосом герцог рассказал, что произошло накануне у графини де Фремон.

— Опять герцог де Шартр! — не сдержал возмущения Гуго.

— Да, опять. И на этот раз он сполна отомстил мне.

Герцог посмотрел на часы:

— Эме уже должна быть в монастыре. Я еду немедленно. Когда вернется экипаж, в котором она уехала, дайте лошадям отдохнуть, а потом следуйте за мной на побережье. Я заеду в монастырь, заберу Эме и направлюсь в Кале. Если вы меня не догоните, встретимся на борту моей яхты.

— Второй экипаж уже ждет. Лошади, конечно, не такие быстрые, как ваши, Себастьян, но тоже вполне хорошие, — заверил Гуго.

Из окна они видели, как он садится в экипаж, а когда тот исчез из виду, оставив за собой лишь облако пыли, Изабелла спросила Гуго:

— Он успеет?

— Надеюсь, — ответил секретарь, но в голосе его не было уверенности.

— Гуго, я боюсь, — призналась Изабелла, прижимаясь к нему, — боюсь, что Эме не послушает Себастьяна. В таком случае мне жаль его всей душой!

Однако герцог, направляясь в Сен-Бени, вовсе не казался достойным жалости. Лицо его было мрачно, губы твердо сжаты. Те, кто его знал, сказали бы, что таков он всегда в решающие минуты своей жизни.

Экипаж подъехал к воротам монастыря, и кучер, соскочив с козел, дернул веревку тяжелого колокола. Герцогу показалось, что пришлось очень долго ждать, пока в середине тяжелой дубовой двери в зарешеченном окошке не показалось чье-то лицо. Голос спросил, что угодно путнику.

— Мне необходимо поговорить с послушницей по имени Эме.

Окошко захлопнулось, а через секунду тяжелая дверь монастыря открылась. Старая монахиня, морщинистая и согнутая, жестом пригласила его войти. Герцог оказался в длинном сводчатом коридоре. Гулко отдавались шаги по каменному полу, а все здание казалось пустынным и холодным, словно погруженным в вечное молчание.

Пожилая монахиня провела герцога через трапезную. Стены ее украшали прекрасные картины, вдоль массивных полированных столов, потемневших от времени, стояли длинные деревянные скамьи.

Выйдя из трапезной, монахиня остановилась и постучала в дубовую дверь. Голос за ней произнес «Войдите», и герцог оказался в квадратной комнате с узкими окнами, побеленными стенами, грубым ковром на полу. Мебели, строгой и простой, было немного. На стене висело распятие. Из-за стола поднялась женщина в белой одежде и направилась навстречу гостю. Она была высока ростом, а лицо поражало невозмутимым спокойствием. Герцог догадался, что перед ним сама мать-настоятельница, и склонил голову.

— Я герцог Мелинкорт.

— Я ожидала вас, — ответила та. — Не угодно ли вашей светлости присесть?

— В этом нет необходимости, — ответил герцог. — Я хотел бы поговорить с послушницей Эме, которая, насколько я понимаю, вернулась сегодня утром.

— Да, это так, — подтвердила монахиня.

Она изучающе смотрела на герцога, а он почти дерзко не отводил взгляда.

— Присядьте, ваша светлость, — вновь повторила настоятельница, и на этот раз он принял приглашение и сел в кресло с высокой спинкой, стоявшее возле стола.

Монахиня тоже села. Солнце, заглянув в окно, осветило ее лицо, подчеркивая его прекрасные точеные черты, гладкую безупречную кожу. Тонкие, с длинными пальцами и слегка проступающими венами руки настоятельницы были сложены на коленях. Герцог не мог не почувствовать умиротворенности и покоя, которые исходили от этой женщины.

— Эме рассказала мне обо всем, что произошло с ней с тех пор, как она покинула монастырь, — спокойно произнесла настоятельница.

— Я приехал, чтобы забрать ее, — отрезал герцог. — Я увезу ее с собой в Англию. Она станет моей женой. И если кому-нибудь придет в голову интересоваться ее происхождением, я пресеку это в корне.

— И вы полагаете, что Эме сможет быть счастлива, зная, что ее счастье таит угрозу для ее матери?

— Я полагаю, что такого не случится. Уверен, что смогу свести на нет все усилия герцога де Шартра.

— Однако помешать слухам не в ваших силах.

— Это не имеет никакого значения!

— Почему же?

Герцог взглянул на настоятельницу с удивлением. Наступило молчание. Молчание, поразительное по своей значительности. Казалось, все будущее зависит от ответа, которому предстояло прозвучать. Медленно, словно с трудом, герцог наконец произнес:

— Потому что я люблю Эме.

Его глаза, в которых остались лишь боль и мольбы, встретились с темными глазами монахини.

— Люблю ее, — повторил герцог, — и надеюсь, что она любит меня. Я недостоин ее любви, но я сделаю для счастья Эме все, что смогу. И этим, надеюсь, искуплю свое прошлое.

Он понимал, что проходит суровое испытание. В какой-то момент ему показалось, что он не выдержал его. Но затем на губах монахини мелькнула едва заметная улыбка.

— Помогите, святая мать! Прошу, помогите! Я отчаянно нуждаюсь в сострадании! — взмолился Себастьян.

Еще ни разу в жизни гордый герцог Мелинкорт не склонял головы, но сейчас его голос был искренен.

— Эме оказалась права, — тихо ответила мать-настоятельница, — и я помогу месье герцогу, поскольку верю, что в вашей любви вы найдете Бога, раскаявшись в прошлых грехах.

— Клянусь вам в этом!

— Никто из нас не способен на большее! Это усилие, которое много значит.

Мать-настоятельница коснулась креста на груди.

— Когда вы вошли, у меня был только тот план, о котором просила Эме: она остается в монастыре и сегодня же вечером принимает постриг.

— Сегодня! — Слово еле слышно слетело с губ герцога, и он смертельно побледнел.

— Все уже готово для таинства. Но сейчас у меня появился другой план. — Она помолчала. — В Часовне лежит тело нашей усопшей сестры. Она была очень стара, родственников у нее нет. Хоронить ее должны завтра, но я еще не давала распоряжений по этому поводу, тем более — письменных.

Лицо герцога неожиданно посветлело и помолодело, словно кто-то в одну минуту снял с него весь груз прожитых лет.

— Мои книги покажут, что молодая послушница по имени Эме, младенцем оставленная матерью у нашего порога, скончалась неожиданно в результате тяжелой пневмонии, — твердо произнесла настоятельница. — Конечно, грешно обманывать кардинала, но еще хуже, если дитя, сердце которого принадлежит иному миру, примет постриг, даже если она готова на это ради спокойствия близких.

— Как мне благодарить вас? — выговорил герцог дрожащим от волнения голосом.

— Сохраните мою Эме в чистоте, не допустите, чтобы ее запятнали зло и разврат, которые, боюсь, скоро уничтожат прекрасную Францию. А теперь, сын мой, вы должны действовать очень быстро. Уезжайте, и уезжайте немедленно!

С этими словами монахиня вышла из комнаты, а через несколько минут вернулась вместе с Эме. На той был черный плащ, но непокрытые золотые волосы сияли. Казалось, строгую суровую келью внезапно залил солнечный свет.

— Эме! — смог лишь промолвить герцог.

— Монсеньер! — Крик радости, словно птица, взлетел к небесам.

Они стояли, глядя друг на друга, а настоятельнице, наблюдавшей за ними, казалось, что их сердца и души беседуют между собой.

— Вам надо уезжать! — Голос монахини разбился о нечто столь прекрасное, что оба обернулись к ней почти с изумлением, словно их свергли с небесных высот, на которые они поднялись вместе.

— Да, мы едем к побережью! — воскликнул герцог.

Он повернулся было к двери, но Эме остановилась перед настоятельницей.

— Прошу вас, святая мать, благословите нас! — с мольбой произнесла она, протянув к старой монахине маленькие руки. Герцог взял девушку за руку, а потом, почувствовав, чего ждет от него любимая, Мелинкорт опустился на колени и впервые с тех пор, как был еще ребенком, начал молиться, чтобы Бог благословил его любовь. Он не сомневался, что она станет путеводной звездой всей его жизни.

Content

Барбара Картленд
Люби меня вечно

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14