Тузы за границей

Под редакцией Джорджа Р. Р. Мартина

Стивен Ли

Привкус ненависти

Пролог

Четверг, 27 ноября 1986 года, Вашингтон

Экран телевизора бросал мерцающие отблески на праздничное блюдо, которым Сара намеревалась отметить День благодарения, – готовый обед из индейки, дымящийся в фольге на кофейном столике. На телеэкране толпа уродливых джокеров маршировала по раскаленным от летнего зноя нью-йоркским улицам; их губы выкрикивали неслышные лозунги и ругательства. Выцветшее зернистое изображение подрагивало, как это бывает с кадрами старой кинохроники. Внимание оператора привлек красивый мужчина чуть за тридцать, в рубашке с закатанными рукавами, небрежно наброшенном на одно плечо пиджаке и болтавшемся на шее галстуке – сенатор Грег Хартманн, каким он был в тысяча девятьсот семьдесят шестом году. Хартманн прошел сквозь полицейское оцепление, сдерживавшее напор джокеров, отмахнулся от своих телохранителей, которые пытались удержать его, что-то крикнул полицейским. И, оказавшись в одиночестве между полицией и приближавшейся толпой джокеров, знаками принялся уговаривать их отступить.

Потом оператор заметил в рядах джокеров какое-то волнение, и камера начала бестолково перескакивать с одного смазанного, расплывчатого лица на другое. В центре давки показалась проститутка-туз по прозвищу Суккуба, чье тело, казалось, состояло из жидкой ртути, так как ее облик ежесекундно изменялся. Вирус дикой карты наделил ее сексуальной эмпатией – Суккуба могла принимать любой образ, который казался наиболее притягательным очередному ее клиенту, но сейчас она явно утратила власть над этой своей способностью. И окружавшие ее мужчины с искаженными от вожделения лицами набросились на нее! Рот Суккубы раскрылся в умоляющем крике: обезумевшая толпа, в которой уже смешались и джокеры, и полицейские, рвала ее на части. В этот миг на экране снова появился сенатор – тот остолбенело смотрел на Суккубу. Ее руки тянулись к Хартманну, умоляющий взгляд был устремлен на него. Потом несколько секунд она была полностью скрыта чужими телами. Затем толпа потрясенно расступилась. Камера последовала за Грегом Хартманном: он протискивался сквозь кольцо окружавших Суккубу людей, сердито расталкивая их по сторонам.

Сара потянулась к пульту дистанционного управления. Она нажала на «паузу», и сцена на экране замерла – мгновение, которое определило всю ее жизнь. По лицу женщины текли обжигающие слезы.

Растерзанное тело Суккубы лежало в луже крови; мертвое лицо было запрокинуто, и Хартманн смотрел на него с ужасом – с тем же ужасом, какой испытывала сейчас и Сара.

Ей был знаком этот облик, который Суккуба, кем бы она ни являлась на самом деле, обрела в последний миг перед смертью. Эти девичьи черты навсегда запечатлелись в памяти Сары. У Суккубы было лицо Андреа Уитмен.

Старшую сестру Сары зверски убили в тысяча девятьсот пятидесятом году в возрасте тринадцати лет.

Сара знала, кто долгие годы хранил в своей памяти облик юной Андреа и кто придал ее черты безгранично податливой Суккубе.

– Скотина, – сдавленным шепотом бросила она сенатору Хартманну. – Поганая скотина. Мало того, что ты убил мою сестру, так еще и после смерти не хочешь оставить ее в покое.

Из дневника Ксавье Десмонда

30 ноября, Джокертаун

Меня зовут Ксавье Десмонд, и я джокер.

Джокеры всюду чужие, даже на той улице, где появились на свет, а этот ко всему прочему еще и собирается пуститься в путешествие по далеким краям. В ближайшие пять месяцев я увижу вельд и горы, Рио и Каир, Хайберский перевал и пролив Гибралтар, австралийские пустыни и Елисейские Поля – словом, мне предстоит забраться довольно далеко для человека, которого нередко именовали мэром Джокертауна. Никакого мэра, разумеется, в Джокертауне нет. Это всего лишь район, даже, если угодно, гетто, а не город. Но Джокертаун – не просто участок на карте Нью-Йорка, но, скорее, образ жизни, состояние души. Возможно, в этом смысле мой титул принадлежит мне по праву.

Я стал джокером с самого начала. Сорок лет назад, 15 сентября 1946 года, когда Джетбой погиб в небесах над Манхэттеном и тем самым открыл вирусу дикой карты дорогу в наш мир, я был преуспевающим двадцатидевятилетним банкиром, мужем прелестной жены и отцом двухлетней дочери. Передо мной лежало прекрасное будущее. Месяц спустя меня выписали из больницы – страшилище с розовым слоновьим хоботом посередине лица, на том самом месте, где у меня когда-то был нос. Мой хобот оканчивается семью в высшей степени функциональными пальцами, и с годами я научился весьма ловко пользоваться этой третьей рукой. Если бы мне вдруг каким-то образом вернули так называемый «человеческий облик», полагаю, я воспринял бы это как ампутацию руки или ноги. Наверное, это забавно, но с хоботом я куда больше, чем человек… и неизмеримо меньше.

Обожаемая и прелестная женушка ушла от меня через две недели после моей выписки из больницы, и приблизительно в то же время из «Чейз Манхэттен» уведомили, что в моих услугах там больше не нуждаются. Девять месяцев спустя я переехал в Джокертаун: из моей квартиры на Риверсайд-драйв меня выселили по «санитарно-гигиеническим причинам». В последний раз я виделся со своей дочерью в тысяча девятьсот сорок восьмом году. В июне шестьдесят четвертого она вышла замуж, в шестьдесят девятом развелась, в июне семьдесят второго снова сочеталась браком. Похоже, июньские свадьбы – ее слабость. Меня ни на одну из них не пригласили. Частный детектив, которого я нанял, сообщил мне, что сейчас она со своим мужем живет в Салеме, штат Орегон, и что у меня есть двое внуков, мальчик и девочка – по одному от каждого из ее браков. Сильно сомневаюсь, чтобы кому-либо из детей было известно о том, что их дед – мэр Джокертауна.

Я – основатель и почетный президент Антидискриминационной лиги джокеров, АДЛД, старейшей и самой крупной организации, которая занимается защитой гражданских прав жертв вируса дикой карты. У АДЛД случались и неудачи, но в целом она достигла больших высот. Кроме того, я – довольно успешный коммерсант. Мне принадлежит один из известнейших и самых изысканных ночных клубов Нью-Йорка – «Дом смеха», где джокеры, натуралы и тузы более двух десятков лет наслаждаются самыми популярными эстрадными номерами в исполнении джокеров. Последние пять лет «Дом смеха» несет убытки, но, кроме меня и моего бухгалтера, об этом никому не известно. Я не закрываю его потому, что это «Дом смеха» и, если бы его не стало, Джокертаун утратил бы часть своего колорита.

В этом месяце мне стукнет семьдесят. Мой врач утверждает, что до своего семьдесят первого дня рождения я не доживу. Раковая опухоль успела дать метастазы еще до того, как ее обнаружили. Даже джокеры упрямо цепляются за жизнь, и я уже полгода прохожу курс химио– и лучевой терапии, но болезнь никак не желает отступать.

Врач говорит, что путешествие, в которое я собираюсь, скорее всего будет стоить мне нескольких месяцев жизни. Я взял с собой все рецепты и буду продолжать послушно принимать таблетки, но, когда переезжаешь с места на место, о лучевой терапии приходится забыть. Я смирился с этим.

Мы с Мэри часто мечтали о поездке вокруг света – еще до дикой карты, когда мы были молоды и любили друг друга. Кто бы мог подумать, что я все-таки соберусь осуществить нашу общую мечту – без жены и на закате своих дней, за государственный счет, как и все остальные члены исследовательской делегации, созданной и финансируемой Сенатом, а именно Комитетом по исследованию возможностей и преступлений тузов при поддержке ООН и ВОЗ. Мы побываем на всех континентах, кроме Антарктиды, посетим тридцать девять различных государств (некоторые – всего на несколько часов), и нашей задачей будет изучить отношение к жертвам вируса дикой карты.

Нас, делегатов, двадцать один человек, и лишь пятеро из них – джокеры. То, что выбор пал в том числе и на меня, я считаю величайшей честью, знаком признания моих заслуг и моего статуса главы нашего сообщества. Полагаю, благодарить за это следует моего доброго друга, доктора Тахиона.

Что и говорить, доктора Тахиона следует благодарить и еще за очень многое.

Привкус ненависти

Часть первая

Понедельник, 1 декабря 1986 года, Сирия

Сухой пронизывающий ветер дул с гор Джабальан-Нисаирия, летел над лавовым плато и каменистой пустыней Бадиет-эш-Шам. Торговцы на рыночной площади кутались в свои мешковатые одеяния, почти не защищавшие от холода. Шальной порыв ветра влетел под соломенную крышу самой большой среди всех глиняных хижин и едва не потушил огонь, на котором стоял эмалированный чайник.

Миниатюрная женщина в традиционной мусульманской одежде разлила чай в две маленькие чашечки. За исключением нитки ярко-голубых бус на голове, никаких украшений на ней не было. Одну чашку она передала невысокому мужчине с волосами цвета воронова крыла. Под одеянием из лазурной парчи кожа у него лучилась мерцающим изумрудным сиянием. От нее веяло жаром, как от растопленной печки.

– Скоро еще похолодает, Наджиб. – Женщина отпила глоток приторно-сладкого чая. – Тебе наконец станет полегче.

Наджиб повел плечами, как будто ее слова ничего не значили. Его губы сжались; горящие черные глаза впились в нее взглядом.

– Это дар Аллаха, – сказал он грубым от привычной надменности голосом. – Ты ни разу не слышала от меня слов жалобы, Майша, даже в летний зной. Я не женщина, чтобы хныкать по пустякам.

Глаза Майши сузились.

Я – кахина, Наджиб, – ответила она с едва уловимой ноткой вызова в голосе. – Мне, провидице, известны многие тайны. Я знаю, что, когда камни пышут жаром, мой брат сожалеет о том, что он Hyp аль-Алла, Свет Аллаха.

От неожиданной оплеухи, которую мужчина отвесил ей тыльной стороной ладони, ее голова мотнулась в сторону. Чай обжег пальцы и запястье, чашка разлетелась вдребезги, когда Майша, выронив ее, распростерлась у ног брата. Женщина знала, что позволила себе слишком много. Не поднимаясь с колен, она подобрала осколки чашки, подолом одеяния вытерла разлитый чай.

– Сайид приходил ко мне сегодня утром. – Наджиб не сводил с нее пронзительно-черных глаз. – Он опять недоволен тобой. Жалуется, что ты плохая жена.

– Сайид – жирный боров, – отозвалась Майша, не поднимая взгляда.

– Он говорит, что через силу заставляет себя делить с тобой ложе.

– Можно подумать, я его об этом прошу.

Наджиб нахмурился.

– Пф! Сайид возглавляет мое войско. Его искусство отбросит неверных обратно в море. Аллах даровал ему тело бога и дух победителя, и он подчиняется мне. Поэтому я отдал ему тебя. Коран учит: «Мужья стоят над женами за то, что Аллах дал одним преимущество перед другими. Порядочные женщины – благоговейны»[1]. Ты превратила дар Нура аль-Аллы в насмешку.

Майша вскинула на него глаза, в которых горел вызов, а ее маленькие ручки стиснули глиняные осколки.

– Мы были вместе в материнском чреве, брат. Такими нас сотворил Аллах. Он осенил тебя Своим светом и Своим голосом, меня же наградил даром Своего видения. Ты – Его уста, Его пророк; я – твое предвидение будущего. Твоя гордыня тебя погубит.

– Так внемли же велению Аллаха и будь послушной. Радуйся, что Сайид не настаивает на том, чтобы ты соблюдала обычай пурда, – он знает, что ты провидица, и потому не заставляет тебя жить в затворничестве. Зря наш отец послал тебя в Дамаск учиться; дурное влияние неверных заразительно. Ублаготвори Сайида, потому что это доставит удовольствие мне. Моя воля – воля Аллаха.

– Лишь временами, брат…

Умолкнув, Майша устремила взгляд куда-то вдаль, пальцы сжались. Она вскрикнула: осколки чашки поранили ей пальцы, из неглубоких порезов потекла алая кровь. Женщина покачнулась, и ее взгляд снова стал осмысленным.

Наджиб шагнул к ней.

– В чем дело? Что ты видела?

Майша прижала порезанную руку к груди; зрачки у нее расширились от боли.

– Для тебя имеет значение только то, что касается тебя самого, Наджиб. Не важно, что я поранилась, что я ненавижу своего мужа и что Наджиб и его сестра Майша растворились в тех предназначениях, которыми Аллах наделил их. Имеет значение лишь то, что провидица может сказать Нуру аль-Алле.

– Женщина… – угрожающе начал Наджиб.

Его голос обрел необоримую глубину, тембр, от которого голова Майши сама собой вскинулась, а рот открылся, чтобы заговорить и повиноваться – не раздумывая. Она задрожала, как будто ее настиг порыв холодного ветра crop.

– Не пытайся испробовать свой дар на мне, Наджиб, – хрипло сказала она. По сравнению с голосом ее брата ее собственный казался грубым и резким. – Я тебе не просительница. Если будешь слишком часто принуждать меня к чему-то голосом Аллаха, в один прекрасный день может оказаться, что я собственными руками лишу тебя Его глаз.

– Тогда будь провидицей, сестра, – ответил Наджиб, но на этот раз своим собственным голосом. Он наблюдал за тем, как она подошла к украшенному мозаикой сундуку, вытащила оттуда чистую тряпицу и медленно перевязала руку. – Расскажи мне о том, что ты видела. Это было видение джихада? Ты снова видела меня с калифским скипетром в руках?

Майша прикрыла глаза, и в ее мозгу снова промелькнул неуловимый образ.

– Нет. Такого еще не было. Мне пригрезился сокол на фоне солнца. Когда птица подлетела ближе, я увидела, что в ее когтях извивается сотня людей. Внизу на горе стоял великан, и в руках у него был лук. Великан выпустил в птицу стрелу, и раненый сокол гневно закричал. И те, кого он держал в когтях, тоже закричали. Великан положил на тетиву вторую стрелу, но лук изогнулся у него в руках, и стрела попала прямо в грудь исполину. Я видела, как он упал… – Она открыла глаза. – И все.

Наджиб нахмурился. Провел по лицу сияющей рукой.

– И что это значит?

– Я не знаю, что это значит. Аллах посылает мне видения, но не всегда – понимание. Возможно, великан – это Сайид…

– Это было твое собственное видение. Аллах здесь ни при чем. – Наджиб отошел от нее, и Майша поняла, что он сердит. – Я – сокол, который держит правоверных, – продолжал он. – Ты – великан, потому что принадлежишь Сайиду, который тоже велик. Аллах посылает тебе предупреждение о том, к чему приводит неповиновение. – Он отвернулся от Майши и закрыл окна ставнями от слепящего пустынного солнца. Снаружи доносился призыв муэдзина с минарета деревенской мечети: «Ашхаду алля иляха иляллах!» – «Аллах велик, и нет Бога, кроме Аллаха».

– Ты только и мечтаешь о завоеваниях, о джихаде. Спишь и видишь, как бы стать вторым Мухаммедом, – съязвила сестра. – Ты не примешь никакого иного толкования.

– На все воля Аллаха. На одних людей Аллах обрушил Свой грозный бич, отразив их грешную суть в их гниющей, уродливой плоти. Других, таких как Сайид, Аллах отметил печатью Своего благоволения. Каждому воздал по заслугам. Он избрал меня вести за собой правоверных. Я лишь делаю то, что должен: у меня есть Сайид, который возглавляет мое войско, и я сражаюсь с подпольщиками вроде аль-Муэдзина. Ты тоже ведешь людей за собой. Ты – Фкиха, та, что направляет женщин. – Свет Аллаха снова повернулся к ней. В полумраке он походил на мерцающий призрак. – А поскольку я исполняю волю Аллаха, ты должна исполнять мою.

Понедельник, 1 декабря 1986 года, Нью-Йорк

На приеме для прессы творилось нечто невообразимое. Грегу Хартманну наконец-то удалось улизнуть в пустой закуток за одной из наряженных елок; его жена Эллен и помощник Джон Верзен последовали примеру сенатора. Он оглядел зал и нахмурился. Потом покачал головой, глядя на туза из министерства юстиции, Билли Рэя, или Карнифекса, как его еще называли, и сотрудника службы безопасности, которые попытались присоединиться к ним. Он сделал им знак оставить его с женой и помощником наедине.

Весь последний час Грег занимался тем, что отражал нападки репортеров, дежурно улыбался в объективы видеокамер и щурился от фотовспышек. Вопросы, которые выкрикивали с мест журналисты, и стрекот «никонов» сливались в оглушающий гул. Из потолочных динамиков лились рождественские мелодии.

Сейчас основная масса журналистов сгрудилась вокруг доктора Тахиона, Кристалис и Соколицы. Рыжие волосы такисианина пламенели в толпе, словно маяк; Соколица и Кристалис, казалось, наперегонки принимали перед камерами самые соблазнительные позы. Рядом с ними стоял Джек Браун – Золотой Мальчик, – которого демонстративно никто не замечал.

После того как подчиненные Хирама Уорчестера из «Козырных тузов» расставили столики с закусками, толпа заметно поредела; некоторые журналисты прочно обосновались вблизи ломящихся от яств подносов.

– Простите, босс, – сказал Джон за спиной у Грега. Помощник сенатора весь взмок, хотя в зале было прохладно. Помаргивающие огоньки рождественских гирлянд отражались в его покрытом испариной лбу: красные сменялись синими, затем зелеными. – Это кто-то в аэропорту дал маху. Такой давки не должно было быть. Я сказал им, что хочу, чтобы представителей прессы впустили уже после того, как вы все рассядетесь. Они задали бы несколько вопросов, а потом… – Он пожал плечами. – Это моя вина. Надо было лично проверить и убедиться, что все сделали как надо.

Эллен бросила на помощника испепеляющий взгляд, но ничего не сказала.

– Если Джон извиняется, помучьте его хорошенько, прежде чем простить. Это просто черт знает что такое!

Эти слова были произнесены шепотом на ухо Грегу – вторая его верная помощница, Эми Соренсон, расхаживала в толпе под видом сотрудницы службы безопасности. Ее двусторонняя рация была напрямую подключена к крошечному беспроводному приемничку в ухе сенатора. Она подсказывала ему имена и снабжала разнообразными сведениями, касавшимися людей, с которыми он сталкивался. Грег не жаловался на память, и все же Эми всегда была готова прийти ему на помощь. С двумя такими ассистентами Грег редко когда оказывался не в состоянии поприветствовать кого-либо из окружающих как своего доброго знакомого.

Страх Джона ярким пурпуром пульсировал в клубке прочих эмоций. Грег различал тусклое равнодушное смирение Эллен, слегка окрашенное раздражением.

– Ничего страшного, Джон, – мягко проговорил Хартманн, хотя внутри у него все клокотало. Та его часть, которую он про себя называл Кукольником, беспокойно ерзала, просилась наружу, жаждала поиграть с эмоциями, через край бьющими в этом зале.

«Половина из них – марионетки, подвластные нам во всем. Вон там, у двери, отец Кальмар пытается отвязаться от назойливой журналистки. Чувствуешь, как ему не по себе, видишь эти тревожные алые волны, которые исходят от него, хотя он улыбается? Ему очень хочется улизнуть, но для этого он слишком хорошо воспитан. Мы могли бы тут поживиться. Всего-то и нужно, что немножко подтолкнуть его…»

Но… здесь собрались тузы, которых вряд ли ему удалось бы превратить в своих кукол, поскольку они обладали собственными ментальными способностями: Золотой Мальчик, Фантазия, Мистраль, Кристалис. И тот, кого он боялся больше всех, – Тахион. Риск слишком велик.

«Закрадись у них хотя бы малейшее подозрение о существовании Кукольника, знай они, что я сделал, чтобы утолить его голод, Тахион напустил бы их на меня всем скопом, как это было тогда с масонами».

Сенатор перевел дух. В воздухе одуряюще пахло еловой хвоей.

– Спасибо, босс, – рассыпался в благодарностях Джон.

Пурпурный страх помощника уже начинал тускнеть. Грег заметил, что отец Кальмар на другом конце зала наконец отделался от журналистки и поковылял к буфету Хирама. В тот же миг репортерша заметила Хартманна и одарила его до странности пронзительным взглядом. Потом решительно направилась к нему.

Эми тоже ее заметила.

– Сара Моргенштерн из «Вашингтон пост», – прошелестел ее голос в ухе у Грега. – В семьдесят шестом году получила Пулитцеровскую премию за освещение событий Великого джокертаунского восстания. Соавтор той мерзкой статейки о СКИВПТе[2] в июльском номере «Ньюсуик». Совсем недавно сменила имидж. Ее теперь и не узнать.

Предупреждение Эми стало для Хартманна неожиданностью – он действительно не узнал женщину. Впрочем, статью он хорошо помнил. С полным правом ее можно было назвать пасквилем из-за намека на то, что Грег и СКИВПТ замешаны в сокрытии факта нападения Прародительницы Роя.

Грег помнил Моргенштерн по многочисленным мероприятиям с участием прессы – всегда с каким-нибудь неудобным вопросом, который она произносила с неприятной ехидцей в голосе. Он мог бы прибавить ее к сонму своих марионеток, просто ей в пику, но журналистка никогда не приближалась к нему. Всякий раз, когда они оказывались на одном и том же мероприятии, женщина старалась держаться от него подальше.

Сейчас, наблюдая, как она приближается, он на миг остолбенел. Сара всегда была по-мальчишески худенькой. Сегодня это особенно бросалось в глаза: журналистка надела узкие черные брючки и облегающую блузку. Волосы она осветлила, накрасилась так, чтобы подчеркнуть выступающие скулы и огромные бледно-голубые глаза. И теперь ее черты казались до боли знакомыми.

Хартманн похолодел.

Кукольник внутри его зарыдал, вспомнив об утрате.

– Грег, тебе нехорошо?

Эллен дотронулась до его плеча. От прикосновения жены Хартманн вздрогнул, тряхнул головой.

– Все в порядке, – сказал он отрывисто. И, натянув на лицо профессиональную улыбку, вышел из своего закутка. Джон и Эллен как по команде двинулись за ним.

– Мисс Моргенштерн, – дружелюбным тоном начал сенатор, протягивая руку и пытаясь придать своему голосу спокойствие, которого не ощущал. – Думаю, с Джоном вы знакомы, а вот с моей женой…

Сара Моргенштерн безучастно кивнула Эллен, но ее взгляд был прикован к сенатору. На лице ее застыла странная, напряженная улыбка, полувызов полуприглашение.

– Надеюсь, сенатор, – сказала она, – вы ждете этой поездки с таким же нетерпением, как и я.

Она пожала его протянутую руку. Кукольник немедленно воспользовался этим контактом. Как и со всеми другими марионетками, он протянул нейронную дорожку в ее мозг, открывая двери, которые впоследствии позволят ему осуществлять доступ на расстоянии. Нащупав запертые врата ее эмоций, за которыми клубились яростные цвета, он жадно, по-собственнически, припал к ним. Потом открыл засовы и распахнул эти врата.

Черно-красная ненависть, хлынувшая на него оттуда, заставила Кукольника отпрянуть. К его полному изумлению, кипящий котел ее эмоций не походил ни на что испытанное им до сих пор. Этот водоворот грозил поглотить его, накрыть с головой. Кукольник ахнул – а Грег заставил себя ничем не выказать своих чувств. Он опустил руку, почувствовав, как застонал у него в голове Кукольник, и страх, который шевельнулся в его душе мгновение назад, скрутил его с удвоенной силой.

«Она похожа на Андреа, на Суккубу – ошеломляющее сходство. Только она ненавидит меня – боже, как она меня ненавидит!»

– Сенатор? – повторила Сара.

– Да, я жду этого с огромным нетерпением, – автоматически отозвался он. – За прошедший год отношение общества к жертвам вируса дикой карты изменилось к худшему. В какой-то степени люди вроде преподобного Лео Барнетта отбрасывают нас назад, к гонениям пятидесятых. В менее цивилизованных странах дела обстоят хуже некуда. Мы можем предложить им понимание, надежду и помощь. И сами кое-чему научимся. Мы с доктором Тахионом с большим оптимизмом смотрим на это турне, в противном случае не стремились бы организовать его.

Слова лились с заученной гладкостью, пока сам Грег приходил в себя. Он слышал собственный дружелюбно-небрежный голос, чувствовал, как растягиваются в гордой полуулыбке губы. Но все это происходило помимо него. Сенатор едва удерживался от того, чтобы во все глаза не смотреть на Сару. На эту женщину, которая так сильно напоминала ему Андреа Уитмен и Суккубу.

«Я любил ее. И не сумел ее спасти».

Журналистка, словно почувствовав его завороженное внимание, вскинула голову все с тем же странным вызовом.

– К тому же не часто выпадает такое развлечение – трехмесячное турне вокруг света за счет налогоплательщиков. С вами будет ваша жена, ваши друзья, например доктор Тахион и Хирам Уорчестер…

Грег чувствовал исходящее от Эллен раздражение. Слишком давно она играла роль жены политика, чтобы ответить на этот выпад, но Кукольник ощутил, как она вдруг насторожилась – ни дать ни взять дикая кошка, поджидающая, когда ее жертва даст слабину. Выбитый из колеи, Грег нахмурился на миг позже, чем следовало.

– Я удивлен, мисс Моргенштерн, как журналистка с вашим опытом может так думать. Эта поездка также означает, что я останусь без отпуска – обычно я возвращаюсь домой на каникулы. Она означает необходимость посещения мест, далеко не все из которых можно с полным правом назвать туристическим раем. Встречи, брифинги, бесконечные пресс-конференции и уйма писанины, без которой я уж точно мог бы обойтись. Уверяю вас, это не увеселительная прогулка.

Темная ненависть опять закипела в женщине, и у него так и зачесались руки пустить в ход свою силу.

«Отдай ее мне. Я притушу этот огонь. Я погашу ее ненависть, и она расскажет тебе все, что знает. Я обезоружу ее».

«Она твоя».

Кукольник вырвался наружу. Грегу уже приходилось сталкиваться с ненавистью, и не раз, но никогда прежде это чувство не было направлено лично на него. Контролировать его оказалось довольно сложно; жгучая неприязнь казалась живым существом.

«Да что она такое скрывает? В чем загвоздка?»

– Вы оправдываетесь, сенатор, – заметила Сара.Кроме того, ни один журналист не сможет не заподозрить, что основная цель этой поездки, в особенности для потенциального кандидата в президенты на выборах восемьдесят восьмого года, заключается в том, чтобы наконец вычеркнуть из памяти избирателей воспоминания десятилетней давности.

Грег едва не ахнул: «Андреа, Суккуба!»

Хищно усмехнувшись, Сара заговорила обманчиво легкомысленным тоном:

– Я бы сказала, что Великое джокертаунское восстание преследует нас обоих, сенатор. Я поняла это, когда работала над статьей об этом событии. Ваше поведение после гибели Суккубы помешало вам тогда занять место кандидата в президенты от демократов. В конце концов, она была просто шлюха – не так ли, сенатор? – и не стоила вашего… вашего маленького срыва.

Хартманн вспыхнул.

– Я готова поручиться, что мы оба с тех пор не можем выбросить из головы этот миг, – продолжала Сара. Прошло уже десять лет, но я все еще помню его.

Кукольник с воем скрылся. Грег пораженно молчал.

«Боже мой, что ей известно? На что она намекает?»

Он не успел придумать ответ. В ухе у него снова послышался голос Эми.

– К вам на крейсерской скорости приближается Проныра Дауне. Он из журнала «Тузы» – это развлекательное чтиво; редкостная дрянь, на мой вкус. Наверное, увидел Моргенштерн и решил послушать профессионала…

– Привет, народ, – вклинился во фразу Эми голос Даунса.

Грег на мгновение отвел взгляд от Сары и увидел перед собой невысокого и бледного молодого человека. Даунс нервно переминался с ноги на ногу и шмыгал носом, как будто подхватил насморк.

– Сара, киска, не возражаешь против еще одного репортера в вашей теплой компании?

Этот писака с его невыносимо грубыми и развязными манерами как будто почуял смятение, владевшее Хартманном. Ухмыляясь, он переводил взгляд с Сары на Грега, совершенно игнорируя спутников сенатора.

– Думаю, я сказала все, что хотела, – на данный момент, – ответила Сара.

Ее бледные глаза цвета морской воды были все так же прикованы к Грегу; лицо, благодаря ухищрениям с макияжем, казалось совсем детским. Потом она развернулась и пошла к Тахиону.

– Чертовски аппетитная крошка, а, сенатор? – Даунс снова кривил губы в наглой усмешке. – О, прошу прощения, миссис Хартманн. Эй, я же не представился! Проныра Даунс из журнала «Тузы». Я буду сопровождать вас в этом маленьком путешествии. Мы все будем, так сказать, в одной лодке.

Грег, провожавший глазами Сару, которая растворилась в собравшейся вокруг Тахиона толпе, понял, что Дауне как-то странно на него смотрит, и с усилием заставил себя отвести взгляд от женщины.

– Очень приятно, – сказал он журналисту.

Улыбка получилась деревянной. У Хартманна даже щеки свело.

Из дневника Ксавье Десмонда

1 декабря, Нью-Йорк

Наше путешествие начинается с дурного предзнаменования. Вот уже час нас держат на взлетной полосе международного аэропорта имени Томлина и все не дают разрешения на взлет. Неполадки, как нам сообщили, не здесь, а там, в Гаване. Поэтому мы ждем.

Нам предоставили «Боинг 747», который пресса уже окрестила «упакованным бортом». Весь центральный салон переоборудовали под наши нужды, и теперь вместо рядов кресел там находится небольшая медицинская лаборатория, зал для корреспондентов газет и журналов и мини-студия для их коллег с телевидения и радио. Самих журналистов разместили в хвосте. Они уже отлично освоились. Я побывал там полчаса назад и обнаружил партию в покер в полном разгаре. Салон бизнес-класса битком набит консультантами, ассистентами, секретарями, пресс-агентами и сотрудниками отдела безопасности. Первый класс предположительно зарезервирован исключительно для делегатов.

Поскольку делегатов всего двадцать один человек, мы болтаемся по салону, как цветы в проруби. Даже здесь мы упорствуем в своем разделении: джокеры держатся вместе с джокерами, натуралы с натуралами, тузы с тузами.

Хартманн – единственный из всех делегатов, который, похоже, чувствует себя как рыба в воде во всех трех группах. На пресс-конференции он тепло поздоровался со мной, а затем в недолгой беседе поделился своими надеждами на эту поездку. Да, этого сенатора трудно не любить. В пору его пребывания на посту мэра Джокертаун обеспечивал ему подавляющее большинство голосов в каждую избирательную кампанию, и неудивительно: ни один из политиков не работал так долго и упорно в области защиты прав джокеров. Хартманн дает мне надежду; он – живое доказательство того, что взаимное доверие и уважение между джокерами и натуралами действительно возможны. Он порядочный и честный человек, а в наши дни, когда фанатики вроде Лео Барнетта вновь раздувают ненависть и предрассудки былых дней, джокерам отчаянно нужны друзья среди власть имущих.

Доктор Тахион и сенатор Хартманн совместно возглавляют делегацию. Тахион прибыл разодетый в пух и прах, как корреспондент из черно-белых классических фильмов: в макинтоше с пряжками, пуговицами и эполетами и фетровой шляпе с крошечными полями, залихватски заломленной на одно ухо. Однако шляпу украшает красное перо длиной в целый фут, и я даже представить не могу, в каком магазине можно приобрести макинтош из жатого бархата кобальтового цвета. Какая жалость, что все те фильмы про иностранных корреспондентов были черно-белыми!

Тахиону хотелось бы думать, что он разделяет непредвзятое отношение Хартманна к джокерам, но это не совсем так. Да, он трудится не покладая рук в своей клинике, и никто не упрекнет его в недостатке сострадания, и сострадания искреннего – многие джокеры совершенно искренне называют его святым, героем, – но все же, когда знаком с доктором такое долгое время, правда, хочешь не хочешь, вылезет наружу. Где-то в глубине души он воспринимает свою самоотверженную работу в Джокертауне как искупление. Он изо всех сил старается скрывать это, но даже спустя столько лет в его глазах видно отвращение. Мы с доктором Тахионом, так сказать, друзья, давно знаем друг друга, и я твердо уверен, что он питает ко мне искреннюю привязанность, – но никогда, ни единой секунды, я не чувствовал, что он считает меня равным себе. Для доктора Тахиона я навсегда останусь джокером. А вот сенатор общается со мной как с человеком, причем я в его глазах – важная персона, он разговаривает со мной так, как мог бы разговаривать с любым другим политическим лидером, от которого зависят голоса его избирателей.

Интересно, чья это трагедия: Тахиона или моя?

Тахиону ничего не известно о моем недуге. Наверное, этот симптом свидетельствует о том, что наша дружба так же больна, как и мое тело. Все может быть… Он уже давно не мой личный врач. Мой врач – джокер, как и мой бухгалтер, мой адвокат, мой брокер, даже мой банкир: с тех пор как «Чейз» избавились от меня, мир изменился, и я как мэр Джокертауна обязан личным примером поддерживать борьбу с дискриминацией, коль скоро я ее и затеял.

Нам только что дали разрешение на взлет. Лихорадочное рассаживание по своим местам закончено, все застегивают ремни. Похоже, мне никуда не деться от Джокертауна, где бы я ни был: рядом со мной сидит Говард Мюллер – кресло специально подгоняли под его девятифутовый рост и немыслимо длинные руки. Он куда лучше известен под прозвищем Тролль и возглавляет отдел безопасности в клинике Тахиона, но я отмечаю, что он не уселся рядом с Тахионом среди тузов. Остальные трое делегатов джокеров: отец Кальмар, Кристалис и поэт Дориан Уайльд – сидят здесь же, в центральной секции салона первого класса. Что это: совпадение, предрассудок или стыд? Что собрало нас здесь, в креслах у окон? Боюсь, жизнь в шкуре джокера сделала нас всех чуточку ненормальными. Политики, наши и ооновские, сбились в кучку справа от нас, тузы – спереди (тузы явные, разумеется) и слева от нас. Но я вынужден прерваться: стюардесса попросила меня поднять откидной столик.

Мы в воздухе. Нью-Йорк и международный аэропорт имени Роберта Томлина остались далеко позади; впереди нас ждет Куба. Судя по тому, что я слышал, пребывание там будет легким и приятным. Гавана – почти такая же Америка, как Лас-Вегас или Майами-Бич, хотя значительно более развращенная. У меня вполне могут оказаться там друзья: очень многие джокеры-артисты, заработав стартовый капитал на подмостках «Дома смеха» или «Хаос-клуба», отправляются в гаванские казино. Однако мне следует держаться подальше от игровых столов: невезение джокеров уже вошло в пословицы.

Как только на табло гаснет призыв «Пристегните ремни», тузы поднимаются в салон первого класса. Я слышу, как сверху доносится их смех: Соколицы, хорошенькой малышки Мистраль, которая похожа на примерную ученицу, если только не облачена в свой летный костюм, громогласного Хирама Уорчестера, Асты Лензер, примы Американского театра балета, которая взяла себе прозвище Фантазия. Теплая компания, в которой ничто и никогда не может пойти не так. Сливки общества, и Тахион тоже вращается в их гуще. Интересно, его привлекают тузы или женщины? Даже моя дорогая Анжела, которая после этих двадцати с лишним лет все еще искренне любит его, признает, что, как только дело касается женщин, Тахион начинает думать исключительно членом.

Но даже среди тузов встречаются белые вороны. Джонс, темнокожий силач из Гарлема (ему, как и Троллю, Хираму Уорчестеру и Соколице, пришлось поставить специальное кресло – обычное не выдержало бы его веса), потягивает пиво и читает «Спорте илластрейтед». Радха О’Рейли тоже уединилась и смотрит в окошко. Вид у нее совсем притихший. Билли Рэй и Джоанна Джефферсон, пара тузов из министерства юстиции, которые возглавляют нашу группу безопасности, не являются делегатами и потому сидят позади всех, во втором салоне.

Есть еще и Джек Браун. Напряжение так и висит вокруг него в воздухе. Большинство делегатов с ним безупречно вежливы, но искреннего дружелюбия не проявляет никто, а некоторые и вовсе открыто избегают его, как, например, Хирам Уорчестер. Для доктора Тахиона Брауна как будто и не существует. Интересно, кому в голову пришла мысль взять его в эту поездку? Определенно не Тахиону, да и для Хартманна подобный шаг был бы слишком рискованным в политическом отношении. Возможно, так попытались умилостивить консерваторов из СКИВПТа? Или есть еще какие-то интересы, которых я не учел?

Время от времени Браун бросает взгляды на лесенку, как будто ему сейчас больше всего хочется присоединиться к веселью наверху, но с места не сходит. Трудно поверить, что этот светловолосый мальчишка с гладким лицом в куртке «сафари» и впрямь печально известный Туз-Иуда из пятидесятых. Он ведь мой ровесник, но выглядит едва ли на двадцать лет… из тех мальчиков, которые вполне могли бы несколько лет назад сопровождать юную красотку Мистраль на выпускной бал.

Один из репортеров, некто Даунс из журнала «Тузы», уже появлялся здесь – пытался уговорить Брауна дать интервью. Он проявил настойчивость, но Браун твердо стоял на своем, и журналист в конце концов был вынужден сдаться. Тогда он раздал нам по экземпляру последнего номера «Тузов» и неторопливо поднялся наверх – вне всякого сомнения, в поисках новой жертвы. Вообще-то я редко читаю «Тузов», но взял экземплярчик и предложил Даунсу подумать над выпуском парного издания, которое называлось бы «Джокеры». Похоже, моя идея не вызвала у него большого восторга.

Гвоздь номера – впечатляющая фотография панциря Черепахи на оранжево алом фоне заката с подписью: «Черепаха: жив или мертв?» на обложке. Черепаху никто не видел с последнего Дня дикой карты, когда его облили напалмом и он рухнул в Гудзон. Искореженные и обгорелые обломки его панциря обнаружили на дне, но тело так и не было найдено. Несколько сотен человек клялись, будто на заре следующего дня видели, как Черепаха летел в своем старом панцире над Джокертауном, но с тех пор он больше нигде не показывался, и кое-кто приписал эти свидетельства истерии и стремлению выдать желаемое за действительное.

Я не знаю, что думать о Черепахе, но мне было бы горько узнать, что он мертв. Многие джокеры верят, будто он один из нас, будто его панцирь скрывает какое-то жуткое уродство. Так это или нет, но он долгие-долгие годы был жителям Джокертауна добрым другом.

Однако у этой поездки есть еще один аспект, о котором никто не говорит, хотя статья Даунса напомнила мне о нем. В смехе, доносящемся сверху, слышатся нервозные нотки, а в том, что эта поездка, о которой говорили так много лет, организовалась за какие-нибудь два месяца, нет никакой случайности. Нас хотят на какое-то время убрать из города, и не только джокеров, но и тузов. В особенности тузов, можно даже сказать и так.

Прошлый День дикой карты стал настоящей катастрофой для города – и для каждой жертвы дикой карты, где бы она ни жила. Волна насилия потрясла всю нацию и выплеснулась в виде заголовков газет по всей стране. Так и не раскрытое убийство Плакальщика, расчленение ребенка-туза в гуще огромной толпы у Могилы Джетбоя, нападение на «Козырные тузы», уничтожение Черепахи (или, во всяком случае, его панциря), массовая резня в Клойстерс, где дюжину человек потом пришлось собирать буквально по кусочкам, предрассветный воздушный бой, озаривший весь Ист-Сайд… Многие дни и даже недели спустя власти так и не могли назвать точное число погибших.

Одного старика обнаружили буквально замурованным в сплошную кирпичную стену, а когда его стали вырезать оттуда, то выяснилось, что невозможно определить границу между его плотью и стеной. Вскрытие обнаружило, что внутренние органы несчастного смешались с камнями.

Фотограф из «Пост» сделал снимок этого старика в стене. У него был такой кроткий и невинный вид! Полиция впоследствии объявила, что этот старик и сам был тузом, и не простым, а очень известным преступником, что на его совести лежат убийства Малыша Динозавра и Плакальщика и попытка убийства Черепахи, нападение на «Козырные тузы», воздушный бой над Ист-ривер, чудовищные кровавые обряды, которые совершались в Клойстерс, и еще множество менее значительных преступлений. Многие тузы выступили в поддержку этого заявления, но общественность это не слишком убедило. Опросы показали, что большинство людей верит в теорию заговора, выдвинутую «Нэшнл информер», – что все эти убийства были совершены независимо друг от друга различными могущественными тузами, известными и неизвестными, которые с полнейшим пренебрежением к закону и общественной безопасности использовали свои сверхчеловеческие способности, чтобы осуществить вендетту, а потом, сговорившись друг с другом и полицией, свалили все свои зверства на одного старого калеку, который весьма кстати погиб, притом явно от рук какого-то туза.

Уже объявлено о выходе нескольких книг, каждая из которых претендует на объяснение того, что в действительности произошло, – беспринципность издателей не знает границ. Кох, который всегда держит нос по ветру, отдал приказ возобновить несколько уже закрытых было дел и еще приказал отделу служебных расследований обратить пристальное внимание на роль полиции во всем этом деле.

Джокеров жалеют и презирают. Тузы обладают огромной силой, и впервые за многие годы значительная часть общества перестала доверять им. Неудивительно, что демагоги вроде Лео Барнетта в последнее время обрели такую власть над общественным мнением.

Поэтому я убежден, что наше турне было организовано не без задней мысли: обелить нашу репутацию, развеять страхи, вернуть утраченное доверие и заставить всех забыть о Дне дикой карты.

Признаюсь, я испытываю смешанные чувства к тузам, кое-кто из которых определенно злоупотребляет своими способностями. Однако, будучи джокером, я отчаянно надеюсь, что наши усилия увенчаются успехом. И отчаянно боюсь последствий в том случае, если этого не произойдет.

Джон Д. Миллер

Вьючные животные

От зависти, ненависти и злобы и от всякого осуждения избави нас, Господи благий.

Литания,

«Книга общественного богослужения»

Его недоразвитые половые органы не функционировали, но его слуги считали его мужчиной, видимо потому, что тщедушное, слабое тело производило впечатление скорее мужского, чем женского. Кем он считал себя сам, оставалось загадкой, так как он никогда не распространялся на этот счет.

Имя у него отсутствовало, и слуги прозвали его Ти Малис[3]; впрочем, его не особенно волновало, как именно к нему обращаются, главное, чтобы было уважительно.

Он любил темноту – его подслеповатые глазки были чрезвычайно чувствительны к свету. Он никогда не ел, потому что у него не было ни зубов, чтобы жевать, ни языка, чтобы чувствовать вкус. Он никогда не пил спиртного из-за особенностей пищеварительной системы. О сексе не могло быть и речи.

Тем не менее он наслаждался самыми изысканными деликатесами, коллекционными винами, дорогими ликерами и всевозможными плотскими радостями. У него были слуги.

И он находился в постоянном поиске новых.

I

Кристалис жила в трущобах Джокертауна, где находился принадлежавший ей бар, поэтому к грязи и нищете ей было не привыкать. Однако Джокертаун был трущобой в самой процветающей стране мира, а Болосса, бедняцкий район, раскинувшейся на морском побережье гаитянской столицы Порт-о Пренса, – в одной из беднейших.

Снаружи больница походила на декорацию для низкопробного фильма ужасов о сумасшедшем доме XVIII века. Стена, ограждавшая ее, обветшала и обвалилась, бетонная дорожка, ведущая к ней, представляла собой одну большую колдобину, само же здание было черным от многолетних наслоений птичьего помета и грязи. Внутри дело обстояло еще хуже. Стены покрывали абстрактные узоры из облупившейся краски и плесени. Голые деревянные полы угрожающе скрипели, а четырехсотпятидесятифутовый туз по прозвищу Гарлемский Молот умудрился наступить на половицу, которая под его тяжестью провалилась. Он неминуемо ухнул бы сквозь пол, если бы не бдительный Хирам Уорчестер, который мгновенно избавил богатыря от девяти десятых его веса. Смрад, стоявший в коридорах, не поддавался никакому описанию, но в основном состоял из разнообразных запахов смерти.

Но хуже всего были пациенты, особенно маленькие. Они безропотно лежали на голых грязных матрасах, от которых разило потом, мочой и плесенью. Кристалис не могла смотреть на их распухшие от недоедания тела, терзаемые недугами, давным-давно искорененными в Америке. Они смотрели на толпу набившихся к ним посетителей бессмысленно и безучастно, и глаза их не выражали ничего, кроме безмятежной безысходности.

«Лучше уж быть джокером», – подумала она, хотя и не могла без отвращения смотреть на то, что вирус дикой карты сделал с ее некогда прекрасным телом.

Кристалис не в силах была дольше видеть эти нескончаемые страдания. После посещения первой же палаты она сбежала из больницы и вернулась к ожидавшему их кортежу автомобилей. Водитель джипа, на котором она путешествовала, с любопытством взглянул на нее, но ничего не сказал. Пока они дожидались остальных, он мурлыкал себе под нос какую-то веселую мелодию, время от времени принимаясь фальшиво напевать по-креольски.

Тропическое солнце яростно палило. Кристалис, с ног до головы закутанная в просторный плащ с капюшоном, чтобы защитить чувствительную кожу от жгучих солнечных лучей, наблюдала за стайкой ребятишек, игравших на другой стороне улицы напротив обветшалой больницы. Пот колючими ручейками струился у нее по спине, и она почти завидовала этим полуголым малышам, которые, казалось, совсем не страдают от жары. Похоже, они пытались что-то выудить из водосточной канавы, тянувшейся вдоль улицы. Кристалис не сразу поняла, чем они заняты, но, когда это до нее дошло, всю зависть как рукой сняло. Они черпали из канавы воду и разливали ее по мятым и ржавым кастрюлям и жестянкам. Время от времени они прерывались, чтобы сделать глоток-другой.

Не оказалась ли вся эта затея Тахиона с путешествием большой ошибкой? Когда такисианин пригласил Кристалис, она воодушевилась. Кого не обрадует возможность прокатиться вокруг света за казенный счет и потереться в обществе важных и влиятельных людей? Не говоря уж о той информации, которую она сможет собрать за это время. Да, тогда идея показалась ей просто замечательной…

– Ну, моя дорогая, если бы я не видел всего этого собственными глазами, то сказал бы, что ты не из тех, кто станет терпеть подобные вещи.

Кристалис невесело улыбалась, наблюдая за тем, как Дориан Уайльд грузно взгромоздился на заднее сиденье джипа рядом с ней. Сейчас она была совсем не расположена выслушивать знаменитые остроты поэта.

– Я определенно не ожидала такого обращения, сказала она, намеренно подчеркивая свой британский акцент.

Ее возмущение было вызвано тем, что доктор Тахион, сенатор Хартманн, Хирам Уорчестер и прочие известные политики и тузы устремились к ждущим их лимузинам, в то время как Кристалис, Уайльд и остальные явные джокеры, которых взяли в турне, вынуждены были довольствоваться помятыми грязными джипами, собравшимися в арьергарде колонны.

– А зря, – отозвался Уайльд.

Он был крупным мужчиной с тонкими чертами лица, которые, впрочем, уже слегка утратили свою привлекательность и обрюзгли. Его мокрый, хоть выжимай, костюм отчаянно нуждался в чистке, а количества вылитого им на себя одеколона вполне хватило, чтобы Кристалис от души порадовалась, что они едут в открытой машине. Во время разговора он томно обмахивался левой рукой, а правую не вынимал из кармана пиджака.

– Ведь джокеры – это негры мира. – Поджав губы, он бросил взгляд на шофера, который, как и девяносто пять процентов всего населения Гаити, был чернокожим. На этом острове подобное утверждение звучит забавно.

Джип с ревом сорвался с места и следом за всей колонной покатил от больницы прочь. Кристалис ухватилась за спинку водительского сиденья, воздух холодил ее лицо, скрытое в складках капюшона, но тело женщины взмокло от пота. Весь тот час, что кортеж петлял по узеньким извилистым улочкам Порт-о Пренса, она рисовала в своем воображении запотевший бокал с каким-нибудь охлажденным напитком, который она будет неторопливо потягивать, и освежающую ванну, которую она примет. Когда они наконец добрались до отеля «Ройял Гаитиан», женщина выскочила из джипа едва ли не раньше, чем он остановился, мечтая о гостеприимной прохладе гостиничного вестибюля, и мгновенно очутилась в море молящих лиц и невнятных возгласов на гаитянском креольском. Кристалис не понимала их языка, но отчаяние в глазах, грязные лохмотья и истощенные тела говорили гораздо красноречивей слов.

Нищие напирали, и Кристалис оказалась прижата к боку джипа, поэтому острый приступ жалости, которую вызвал у нее их несчастный вид, заглушил страх перед этими жалобными просительными голосами и десятками тощих рук, протянутых к ней. Однако не успела она что-либо сказать или сделать, как водитель сунул руку под приборную панель, вытащил тонкую длинную палку, похожую на искривленную ручку от швабры, встал и принялся дубасить попрошаек, что-то быстро и резко крича по-креольски.

Кристалис услышала (и увидела), как первый же удар переломал тощую, похожую на прутик руку мальчишки-подростка. Второй разбил голову старику, а третий пришелся мимо цели: предполагаемая жертва успела увернуться.

Шофер снова занес палку для удара. Кристалис, всегда осторожная и сдержанная, вдруг разъярилась и, повернувшись к нему, закричала:

– Хватит! Прекратите!

От резкого движения капюшон слетел у нее с головы, и попрошайки увидели ее лицо. Вернее, те его части, которые были видимыми.

Кожа и плоть были прозрачными, как шедевр стеклодува, без единого пузырька и изъяна. За исключением мышц, примыкавших к костям черепа и челюстей, видны были только ее губы. Они казались темно-красными подушечками на поблескивающей глади черепа. Глаза, плавающие в глубине костяных глазниц, напоминали своим цветом небо в просветах между облаками.

Водитель уставился на нее, раскрыв рот. Попрошайки, которые уже перестали клянчить и испуганно вопили, разом умолкли, будто незримый спрут одновременно зажал всем рты своими щупальцами. Это безмолвие тянулось несколько секунд, потом один из нищих благоговейно-приглушенным голосом произнес:

– Мадам Бригитта.

Его слова разнеслись по толпе, точно заклинание, и даже те, кто сгрудился вокруг других автомобилей, едва не свернули шеи, чтобы поглазеть на нее. Она прижалась к двери джипа: всеобщее внимание, смесь страха, благоговения и удивления, испугало ее. Эта сцена продолжалась еще мгновение, потом шофер, грубо выкрикнув что-то, взмахнул палкой. Толпа мгновенно бросилась врассыпную – однако кое-какие попрошайки все же не удержались, чтобы напоследок не бросить на прозрачную женщину взгляд, исполненный благоговейного ужаса.

Кристалис обернулась к водителю. Это был высокий тощий негр в мешковатом дешевеньком костюме из синей саржи и рубахе с широким воротом. Он ответил ей угрюмым взглядом поверх солнцезащитных очков, а затем надвинул их так, чтобы не было видно выражения глаз.

– Вы говорите по-английски? – спросила она у него.

– Oui[4]. Немного.

Кристалис различила в его голосе пронзительную нотку страха. Интересно, чем это вызвано?

– Зачем вы их побили?

Он пожал плечами.

– Деревенские олухи собираться в Порт-о Пренс клянчить деньги у добрых людей, как вы. Я сказать им убираться.

– Говори громко и держи в руках большую дубину[5], – сардонически заметил Уайльд.

Кристалис презрительно покосилась на него.

– Благодарю за помощь.

Он зевнул.

– Я придерживаюсь правила никогда не ввязываться в уличные стычки. Это так вульгарно.

Кристалис фыркнула и снова повернулась к водителю.

– Кто такая мадам Бригитта?

Он пожал плечами в неподражаемой галльской манере, тем самым невольно проиллюстрировав культурную связь Гаити со страной, от которой она была политически независима вот уже без малого двести лет.

– Лоа, жена барона Самеди[6].

– Барона Самеди?

– Очень, очень могущественный лоа. Он – владыка и страж кладбища. Хранитель перекрестков.

– Что еще за «лоа»?

Нахмурившись, шофер снова пожал плечами.

– Лоа – это дух, часть бога, очень могущественная.

– И что, я похожа на эту мадам Бригитту?

Ответа не последовало, и женщина, несмотря на тропический зной, ощутила, как по спине у нее побежали мурашки. Она почувствовала себя раздетой, хотя на ней был просторный плащ. Нет, не физически. Вообще говоря, Кристалис привыкла расхаживать на публике полуголой – то был ее своеобразный вызов миру, так она заставляла всех увидеть то же самое, что видела всякий раз, глядясь в зеркало. Но сейчас ею овладело чувство душевной наготы, как будто все, кто глазел на нее, пытались угадать, кто она такая, раскрыть ее тщательно оберегаемые секреты. Ей отчаянно хотелось спрятаться от их жадных глаз, но она не могла позволить себе даже ускорить шаг.

В вестибюле было сумрачно и прохладно. Кристалис ухватилась за высокую спинку стула, у которого был такой вид, словно его сделали лет сто назад, а последний раз вытирали на нем пыль полвека спустя. Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и медленно выдохнула.

– Что случилось?

Она оглянулась через плечо и увидела Соколицу – та обеспокоенно смотрела на нее. Крылатая красавица ехала в лимузине в голове кортежа, но вряд ли от ее внимания ускользнула сцена, разыгравшаяся вокруг джипа Кристалис. Роскошные шелковистые крылья лишь добавляли ее смуглой и гибкой чувственной красоте легкий налет экзотики.

«А ведь ее, наверное, многие не любят», – отчего-то подумала Кристалис. Дикая карта принесла этой женщине популярность, скандальную славу и даже собственную передачу на телевидении. Но ее лицо выражало искреннее участие, непритворную обеспокоенность, а Кристалис сейчас так нуждалась в сочувствии… Но она не могла объяснить Соколице все то, что сама понимала лишь отчасти и смутно, поэтому лишь пожала плечами.

– Пустяки. – Она оглядела фойе, быстро заполнявшееся участниками турне. – Мне не помешало бы немного тишины и покоя. И еще выпить.

– И мне тоже, – раздался мужской голос, прежде чем Соколица успела ответить. – Давайте отыщем бар, и я просвещу вас относительно кое-каких фактов из гаитянской жизни.

Обе женщины обернулись, чтобы взглянуть на говорившего мужчину. Он был высокий – футов примерно шесть – и мускулистый, в льняном, безукоризненно чистом и отутюженном костюме. Вот только лицо… Его черты как будто не вполне подходили друг к другу. Подбородок был слишком длинным, нос – слишком широким. Глаза у него смотрели в разные стороны и казались чересчур яркими. Кристалис знала его только понаслышке. Он был тузом из министерства юстиции и входил в группу безопасности, которую в Вашингтоне приставили к делегации Тахиона. Его звали Билли Рэй. С легкой руки какого-то чересчур образованного остроумца из Минюста к нему приклеилось прозвище Карнифекс[7]. Кстати, оно ему нравилось.

– О каких именно? – спросила Кристалис.

Рэй обвел вестибюль взглядом, и уголок его губ дернулся.

– Давайте отыщем бар и обо всем поговорим. Без лишних ушей.

Кристалис взглянула на Соколицу, и крылатая красавица прочла в ее глазах мольбу.

– Не возражаете, если я присоединюсь к вам? – спросила она.

– Ну что вы, нет, конечно.

Рэй откровенно восхищенным взглядом окинул гибкую загорелую фигуру Соколицы в полосатом черно-белом открытом платье. Женщины обменялись удивленными взглядами.

В гостиничном баре, как обычно в это время дня, народу было немного. Они уселись за столик, окруженный другими такими же свободными столиками, и заказали напитки облаченному в красную униформу официанту, который никак не мог решить, на кого же ему таращиться – на Соколицу или на Кристалис.

Он не заставил их ждать, наконец-то Кристалис сделала хороший глоток амаретто.

– Во всех путеводителях пишут: Гаити – тропический рай, – заметила она тоном, который свидетельствовал о том, что, по ее мнению, все до единого составители путеводителей – лжецы.

– Я покажу тебе рай, детка, – отозвался Рэй.

Кристалис нравилось, когда мужчины обращали на нее внимание. Порой она заводила романы исключительно из тщеславия, ясно сознавая это. Даже Бреннан («Йомен, черт побери, Йомен! Постоянно приходится напоминать себе, что его настоящее имя – тайна, в том числе и для меня») стал ее любовником только потому, что она сама ему навязалась. Наверное, ее привлекало чувство превосходства над мужчинами, власть над ними. Однако, вынуждая мужчин заниматься с ней любовью – Кристалис со своей привычкой к бесконечному самокопанию понимала это, – она просто еще одним способом мстила миру за то отвращение, которое он питал к ней. Но Бреннан (тьфу ты, Йомен) никогда не испытывал к ней отвращения. Он никогда не заставлял ее выключать свет, прежде чем поцеловать ее, и всегда занимался с ней любовью с открытыми глазами – смотрел, как бьется ее сердце, как трепещут легкие, как пресекается за сжатыми зубами дыхание…

Уловив движение под столиком – Рэй проявил свое внимание, – она оторвалась от воспоминаний о прошлом, о том, чего уже не вернуть, и одарила Карнифекса ленивой улыбкой – в переливчатом черепе блеснули белые зубы. В Рэе было что-то такое, отчего становилось не по себе. Он слишком громко разговаривал, слишком много улыбался, и какая-нибудь часть его тела – руки, ноги или губы – постоянно находилась в движении. А еще он прославился своей склонностью к насилию. Нет, не то чтобы Кристалис имела что-то против насилия – до тех пор, пока оно не было направлено непосредственно на нее. Бог ты мой, даже она потеряла счет тем, кого Йомен отправил на тот свет с тех пор, как появился в городе! Но, как ни парадоксально, Бреннан не был склонен к насилию. Рэй же, если верить слухам, имел обыкновение впадать в необузданную ярость. По сравнению с Бреннаном он казался самовлюбленным занудой. Господи, она что, теперь всех мужчин будет сравнивать со своим лучником? Кристалис ощутила подступившую досаду и сожаление.

– Сомневаюсь, малыш, что у тебя хватит сил перенести меня в самую паршивую дыру в самом захудалом квартале Джокертауна, не говоря уж о рае.

Соколица подавила невольную улыбку и отвела глаза. Билли убрал ногу и уперся в Кристалис недобрым тяжелым взглядом. С языка у него уже готова была сорваться какая-то колкость, если бы не доктор Тахион, который плюхнулся на свободный стул рядом с Соколицей. Рэй бросил на Кристалис такой взгляд, что она немедленно поняла: этой реплики он ей не простит никогда.

– Дорогая…

Тахион склонился над рукой Соколицы, поцеловал ее и только потом приветственно кивнул всем остальным. Ни для кого не было секретом, что очаровательная летунья совсем вскружила такисианину голову. Он оказался настолько самоуверен, что упорствовал в своих домогательствах, и настолько тупоголов, что не оставил ее в покое даже после того, как Соколица неоднократно, вежливо, но твердо, давала ему от ворот поворот.

– Как прошла встреча с доктором Тессье? – поинтересовалась Соколица, изящным движением высвободив свои пальцы из руки Тахиона, когда стало понятно, что по собственной воле он их отпускать не намерен.

Такисианин нахмурился – не то от недовольства упорной холодностью красавицы, не то при воспоминании о посещении местного госпиталя.

– Чудовищно, – пробормотал он, – просто чудовищно. – Перехватив взгляд официанта, он жестом подозвал его к себе. – Принесите мне чего-нибудь холодненького, и чтобы побольше рому. – Он обвел взглядом столик. Вы что-нибудь будете?

Кристалис постучала алым ноготком – он походил на лепесток розы, парящий над костью, – по пустому бокалу.

– Да, побольше рому. И еще?..

– Амаретто.

– И еще амаретто для дамы.

Официант бочком подобрался к Кристалис и, не глядя ей в глаза, забрал стоявший перед ней бокал. Женщина ощущала исходивший от него страх. До некоторой степени ее забавляло, что она может вызывать страх, но и злило тоже – почти так же сильно, как виноватое выражение, которое появлялось в глазах Тахиона всякий раз, когда он смотрел на нее.

Доктор театральным жестом взлохматил свои волнистые рыжие волосы.

– Насколько я видел, заболеваемость вирусом дикой карты здесь не очень высока. – Он умолк, порывисто вздохнул. – Да и сам Тессье не слишком этим обеспокоен. Но все остальное… во имя Идеала… все остальное…

– О чем вы? – спросила Соколица.

– Ты же была там! Эта больница переполнена, как какой-нибудь джокертаунский бар в субботу вечером, и антисанитария почти такая же. Тифозные больные лежат вперемешку с туберкулезниками, больными элефантиазом, СПИДом и еще полусотней других болезней, которые во всем цивилизованном мире давным-давно искоренены. Пока я с глазу на глаз беседовал с руководством больницы, дважды отключалось электричество. Я попытался позвонить в гостиницу, но телефоны не работали. Доктор Тессье рассказал мне, что у них не хватает крови, антибиотиков, болеутоляющих да и вообще почти всех медикаментов. К счастью, Тессье и многие другие врачи мастерски умеют использовать целебные свойства местной гаитянской флоры. Тессье показал мне пару препаратов, которые он получил перегонкой из обычных сорняков, – это просто поразительно! Вообще-то следовало бы написать статью о средствах, которые они изобрели. Некоторые здешние открытия вполне заслуживают внимания остального мира. Но, несмотря на все их усилия, на все их рвение, эту борьбу они все же проигрывают.

Подошедший официант поставил перед Тахионом высокий узкий бокал, украшенный ломтиками какого-то свежего плода и бумажным зонтиком. Тахион выкинул фрукт и зонтик и залпом проглотил половину содержимого.

– Никогда не видел такой нищеты и таких страданий.

– Добро пожаловать в третий мир, – заметил Рэй.

– Да уж.

Тахион осушил свой бокал и впился в Кристалис взглядом сиреневых глаз.

– А что это за столкновение произошло у входа в гостиницу?

Кристалис пожала плечами.

– Шофер начал избивать попрошаек палкой…

– Кокомакакесом.

– Прошу прощения? – переспросил Тахион, обращаясь к Рэю.

– Эта палка называется «кокомакакес». Что-то вроде трости, натертой маслом. Она твердая, как железный прут. Действительно грозное оружие. – В тоне Рэя слышалось явное одобрение. – Им вооружены тонтон-макуты.

– Кто? – хором спросили три голоса.

Рэй снисходительно улыбнулся.

– Тонтон-макуты[8]. Так их зовут крестьяне. Значит примерно то же, что и «вурдалак». Официально они именуются «Volontaires de la Securite Nationale» – «Добровольческая национальная охрана». – По-французски Рэй говорил с ужасающим акцентом. – Они – тайные охранники Дювалье, и возглавляет ее некто Шарлемань Каликст. Он черный, как уголь, и страшный, как смертный грех. Однажды его пытались отравить. Он выжил, но после этого на лице у него остались жуткие шрамы. Бэби Док[9] до сих пор у власти только благодаря ему.

– Дювалье отрядил своих тайных агентов нас возить? – поразился Тахион. – Но зачем?

Рэй посмотрел на него как на наивного ребенка.

– Чтобы они могли за нами приглядывать. Они за всеми приглядывают. Работа у них такая. – Внезапно он разразился отрывистым смехом. – Их легко отличить. Они все носят черные очки и темно-синие костюмы. Своего рода визитная карточка. Вон там, видите?

Рэй махнул рукой в дальний угол бара. Агент сидел один за столиком; перед ним стояла бутылка рома и полупустой стакан. Несмотря на царивший в зале полумрак, на нем были черные очки, а его темно-синий костюм по измятости не уступил бы ни одному костюму Дориана Уайльда.

– Сейчас я разберусь с этим! – возмутился Тахион.

Такисианин сделал попытку подняться, но тут же уселся обратно: громадный хмурый мужчина вошел в зал и направился прямиком к их столику.

– Это он, – прошептал Рэй. – Шарлемань Каликст.

Каликст был черным как ночь, а такого великана Кристалис, пожалуй, еще не доводилось видеть среди гаитян – и такого урода тоже. Его короткие кучерявые волосы уже тронула седина, глаза скрывались за темными очками, а всю правую щеку покрывали ужасные рубцы. Его манера держаться и осанка излучали властность, уверенность в себе и бездушие хорошо отлаженной машины.

– Bon jour. – Последовал короткий поклон. Голос у него был низкий и скрежещущий, как будто яд, который разъел ему щеку, затронул и голосовые связки. – Меня зовут Шарлемань Каликст. Пожизненный президент Дювалье поручил мне обеспечивать вашу безопасность на всем протяжении вашего пребывания на нашем острове.

– Присаживайтесь, – предложил ему Тахион, указывая на последний свободный стул.

Каликст покачал головой – так же четко, как прежде поклонился.

– К сожалению, мсье Тахион, не могу. У меня важная встреча. Я просто заглянул к вам, чтобы убедиться, что то прискорбное маленькое происшествие перед входом в гостиницу не имело для вас никаких последствий.

С этими словами он в упор посмотрел на Кристалис.

– Все прекрасно, – заверил его Тахион, прежде чем Кристалис успела произнести хотя бы слово. – Однако мне хотелось бы знать, зачем эти tomtom…

– Тонтон, – поправил его Рэй.

Такисианин взглянул на него.

– Да, конечно. Зачем эти тонтон, как их там… в общем, ваши люди следят за нами?

– Как зачем? Чтобы защитить вас от инцидентов, подобных тому, что произошел сегодня днем.

– Чтобы защитить меня? Он не защищал меня! – возразила Кристалис. – Он избивал нищих.

Каликст пристально посмотрел на нее.

– Может, они и выглядели как нищие, но сейчас наш город наводнили нежелательные элементы. – Он оглядел почти пустой зал, потом просипел еле слышно: – Коммунистические элементы, понимаете? Они недовольны прогрессивным режимом пожизненного президента Дювалье и угрожали свергнуть его правительство. Без сомнения, эти «нищие» были коммунистическими агитаторами, которые пытались спровоцировать столкновение.

Кристалис молчала: она уже поняла, что говорить что-либо бессмысленно. У Тахиона тоже был недовольный вид, но и он решил не развивать эту тему. В конце концов, им предстоит пробыть на Гаити еще один день, а потом они отправятся в Доминиканскую Республику, на другой конец острова.

– Кроме того, – продолжал Каликст с улыбкой столь же уродливой, как и его рубцы, – я должен уведомить вас, что сегодняшний ужин в Пале-Насьональ[10] – это официальный прием.

– А после ужина? – спросил Рэй, откровенно меряя Каликста взглядом.

– Прошу прощения?

– После ужина что-нибудь намечается?

– Разумеется. Мы подготовили несколько развлекательных мероприятий. Сначала прогулка по Марш-де-Фер – Железному рынку, где продаются изделия народных промыслов. Национальный музей будет работать допоздна для тех, кто пожелает ознакомиться с нашим культурным наследием. Знаете, – похвастался Каликст, – среди наших экспонатов есть якорь с «Санта-Марии», который коснулся дна во время первой экспедиции Колумба в Новый Свет. Кроме того, в нескольких наших всемирно известных ночных клубах запланированы празднества. А для тех, кого интересуют более экзотические местные обычаи, мы организовали поездку в унфор.

– В унфор? – переспросила Соколица.

– Oui. Это храм. Церковь. Вудуистская церковь.

– Звучит заманчиво, – заметила Кристалис.

– Это должно быть поинтереснее, чем разглядывать якоря, – беззаботно отозвался Рэй.

Каликст улыбнулся одними губами; ни на что иное эта улыбка не распространялась.

– Как вам будет угодно, мсье. А сейчас мне пора идти.

– Так что с полицейскими? – осведомился Тахион.

– Они продолжат защищать вас, – холодно ответил Каликст и покинул зал.

– Не стоит из-за них беспокоиться, – сказал Рэй, – по крайней мере, пока я рядом.

Он молодцевато подбоченился и стрельнул глазами в сторону Соколицы, которая уткнулась в свой бокал.

Кристалис очень хотелось бы разделять уверенность Рэя. Что-то пугающее было в этом тонтон-макуте, который сидел в углу зала и смотрел на них из-за своих непроницаемых для чужих взглядов очков. Кристалис не верила, что он здесь затем, чтобы защитить их. Ни на единую секунду.

В особенности Ти Малис любил ощущения, связанные с сексом. Обычно, когда ему хотелось испытать их, он присасывался к какой-нибудь женщине, потому что, как правило, женщины, в особенности искушенные в самоудовлетворении, способны поддерживать состояние наслаждения гораздо дольше мужчин. Разумеется, существовали многочисленные оттенки и нюансы сексуальных ощущений – еле уловимые, словно прикосновение шелка к чувствительному соску, или оглушительные, как бурный оргазм, исторгнутый у задыхающегося мужчины, – словом, у каждого были свои излюбленные методы.

Сегодня ему не хотелось ничего особенно экзотического, поэтому он присосался к молодой женщине, обладавшей обостренным тактильным восприятием, и наслаждался тем, как она ублажала сама себя, когда к нему с докладом вошел его слуга.

– Сегодня вечером они все будут присутствовать на ужине, а потом группа разойдется по различным развлекательным мероприятиям. Думаю, нетрудно будет заполучить одного из них. Или даже больше.

Он довольно неплохо понимал речь своих слуг. Ведь это же был их мир, так что Ти Малису пришлось приспособиться к нему, в том числе научиться связывать определенные значения со звуками, которые издавали их губы. Он, разумеется, не мог бы ответить словесно, даже если бы и захотел. Во первых, его губы, язык и небо не были приспособлены для этого, а во вторых, его рот был прикреплен к шее слуги, а узкая полая трубка языка погружена в его сонную артерию.

Но он хорошо знал своих слуг и без труда угадывал все их потребности. Так, у пришедшего с докладом мужчины их было две: его глаза были прикованы к гибкой нагой женщине, которая как ни в чем не бывало продолжала свое занятие, но в то же время он жаждал поцелуя своего господина.

Ти Малис хлопнул тощей бледной рукой, и слуга с готовностью скинул штаны и забрался на женщину. Та протяжно охнула, когда его член вошел в нее.

Ти Малис пропустил по языку струйку слюны в сонную артерию своей служанки, запечатал отверстие в ней, потом, словно хилая бледная обезьянка, перебрался на спину к мужчине, обхватил его за плечи и впился языком в его кожу, чуть пониже обширного рубца на боку шеи.

Слуга замычал от удовольствия, когда язык его господина проник в сонную артерию и принялся перекачивать кровь в свое тщедушное тельце – так Ти Малис добывал кислород и питательные вещества, поддерживавшие его жизнь. Он оседлал мужчину, а тот оседлал женщину, и все трое слились в невыразимом наслаждении.

Даже когда сонная артерия служанки внезапно разорвалась, как это иногда случалось, и обдала всех троих фонтаном теплой и липкой алой крови, они не остановились – настолько процесс оказался в высшей степени захватывающим и восхитительным. Когда все закончилось, Ти Малис понял, что ему будет недоставать этой женщины – у нее была такая немыслимо чувствительная кожа, – но чувство утраты уже заглушалось предвкушением чего-то нового.

Предвкушением новых слуг и тех необычайных способностей, которые у них будут.

II

Пале-Насьональ царил над северной частью огромной открытой площади почти в самом сердце Порт-о Пренса. Архитектор позаимствовал облик здания Конгресса в Вашингтоне, снабдив дворец в точности таким же портиком с колоннадой, длинным белым фасадом и центральным куполом. С южного конца площади напротив него высились строения, которые очень походили на казармы – и на самом деле ими являлись.

Внутреннее убранство дворца являло собой разительный контраст со всем остальным, что Кристалис до сих пор видела на Гаити. Впрочем, для его описания вполне хватало одного слова – «роскошь». Их ноги утопали в пушистых коврах; мебель и безделушки, расставленные вдоль стен коридора, по которому их вели облаченные в яркую униформу гвардейцы, представляли собой подлинные произведения искусства; люстры, свисавшие с высоких сводчатых потолков, были сделаны из превосходного хрусталя.

Пожизненный президент Жан-Клод Дювалье и его супруга, мадам Мишель Дювалье, выстроились в линию вместе с прочими гаитянскими высокопоставленными лицами и чиновниками. Бэби Док Дювалье, который унаследовал Гаити в тысяча девятьсот семьдесят первом году, когда умер его отец, Франсуа Дювалье, походил на толстого мальчишку, втиснутого в не по размеру тугой смокинг. Кристалис нашла, что вид у него скорее наглый, чем умный, скорее жадный, чем хитрый. И как он умудрялся удерживать власть над страной, балансировавшей на грани упадка?

Тахион, который вырядился в нелепый персиковый смокинг из жатого бархата, занял место справа от него и сейчас представлял Дювалье участникам делегации. Когда очередь дошла до Кристалис, Бэби Док сжал ее руку и уставился на нее с таким завороженным видом, с каким ребенок смотрит на новую игрушку. Он что-то пробормотал по-французски и продолжил глазеть на нее, когда она отошла.

Мишель Дювалье с надменным видом стояла рядом с ним – высокая, худая и очень светлокожая. Настоящая супермодель! Ее макияж восхищал безукоризненностью, платье с открытыми плечами представляло собой последний крик моды, а уши, шея и пальцы были унизаны множеством кричащих дорогих украшений. Кристалис не могла не восхититься дороговизной, с которой та одевалась, но отнюдь не вкусом.

Когда Кристалис приблизилась к ней, Мишель Дювалье чуть отступила назад и холодно, едва заметно, кивнула, не подавая руки. Прозрачная женщина изобразила некое подобие реверанса и двинулась дальше, выругавшись про себя: «Стерва!»

Каликст, демонстрируя высокое положение, которое он занимал среди приближенных Дювалье, стоял следующим. Он вообще ничем не выказал, что заметил ее присутствие, но Кристалис все время чувствовала на себе его сверлящий взгляд. Ощущение было в высшей степени неуютное, и женщина получила лишнее подтверждение тому, каким влиянием на людей и какой властью он обладает. Интересно, почему он терпит на президентском посту эту марионетку Дювалье?

Остальные присутствовавшие слились для нее в неразличимую мешанину лиц и рукопожатий, которая заканчивалась у дверей, ведущих в огромную столовую. Скатерти на длинных деревянных столах были льняные, столовые приборы серебряные, в центре столов красовались душистые букеты из орхидей и роз. Когда Кристалис подвели к ее месту, она обнаружила, что ее вместе с остальными джокерами: Ксавье Десмондом, отцом Кальмаром, Троллем и Дорианом Уайльдом – запихнули в самый конец стола. Пробежал слушок, будто мадам Дювалье распорядилась усадить их как можно дальше от нее, чтобы они своим видом не портили ей аппетит.

После того как подали вино и рыбу («пуассон руж», как назвал ее официант, – красный люциан с гарниром из волокнистой фасоли и жареного картофеля), Дориан Уайльд поднялся и разразился импровизированной, нарочито цветистой одой в честь мадам Дювалье, все это время оживленно жестикулируя извивающейся, слизкой массой щупальцев, которую представляла собой его правая рука. Лицо первой леди приобрело зеленоватый оттенок, лишь немногим отличающийся от цвета слизи, которая сочилась со щупальцев Уайльда, и на протяжении всего ужина она практически не притрагивалась к еде. Грег Хартманн, который вместе с остальными высокопоставленными лицами сидел рядом с четой Дювалье, отрядил своего цепного пса, Билли Рэя, отвести Уайльда обратно на место, и ужин продолжился в более спокойной и менее интересной обстановке.

Под конец, когда подали ликеры и гости принялись сбиваться в маленькие группки, Проныра Даунс подобрался к Кристалис и сунул ей свою фотокамеру прямо под нос.

– Эй, а ну-ка улыбочку, Кристалис. Или лучше называть тебя Дебра-Джо? Может, объяснишь моим читателям, отчего это уроженка Талсы, штат Оклахома, говорит с британским акцентом?

Кристалис улыбнулась язвительной улыбкой, тщательно следя за тем, чтобы потрясение и гнев, которые она испытывала, никак не отразились на ее лице. Ему известно, кто она такая! Этот журналюга проник в тайну ее прошлого, раскрыл самый ее тщательно оберегаемый, пусть и не самый роковой, секрет. Как это ему удалось? Что еще он разнюхал? Женщина оглянулась по сторонам, но, похоже, никто вокруг не обращал на них никакого внимания. Ближе всего к ним сидели Билли Рэй и Аста Лензер, туз-балерина по прозвищу Фантазия, но они, похоже, были слишком поглощены пикировкой друг с другом. Рука Билли лежала на ее костлявом боку, и он пытался привлечь ее к себе. Она улыбалась ему ленивой загадочной улыбкой. Кристалис снова обернулась к Проныре, каким-то чудом ухитрившись сделать так, чтобы ее голос не выдал гнева, который ее душил.

– Понятия не имею, о чем вы говорите.

Репортер улыбнулся. Вид у него был какой-то помятый, нездоровый. Кристалис уже приходилось иметь с ним дело, и она знала, что если уж он раскопал какую-то историю, то ни за что от нее не отступится, особенно если новость можно подать в скандальном, сенсационном свете.

– Ну-ну, мисс Джори. Это черным по белому написано в вашем заявлении о выдаче паспорта.

Она могла бы вздохнуть с облегчением, но в ее холодно-неприязненном лице не дрогнул ни один мускул. В заявлении действительно было указано ее настоящее имя, но если это все, что Проныре удалось раскопать, ей ничто не грозит.

Воспоминания о семье отозвались еле заметной болью в сердце. В детстве она была милой крошкой с длинными белокурыми волосами и ангельски невинной улыбкой. Она ни в чем не знала отказа. Пони, куклы, занятия художественной гимнастикой и танцами, уроки игры на фортепиано – отец не жалел на нее денег, которые приносило ему нефтяное месторождение в Оклахоме. Мать водила ее с собой повсюду: и на концерты, и на церковные собрания, и на благотворительные чаепития. Но когда в подростковом возрасте ее поразил вирус и ее кожа и плоть стали невидимыми, а она сама превратилась в ходячее пугало, они заперли ее в правом крыле дома – разумеется, ради ее же собственного блага – и лишили ее пони, детских приятелей и вообще всех связей с внешним миром. Семь лет она провела взаперти, семь лет…

Кристалис решительно подавила ненавистные воспоминания, всколыхнувшиеся в ее памяти. Да, а в этом разговоре с Пронырой она до сих пор находится на зыбкой почве, поняла она вдруг. Надо сосредоточиться только на нем и выкинуть из головы близких, которых она ограбила перед побегом.

– Это конфиденциальная информация, – ледяным тоном заявила она Проныре.

Тот громко расхохотался.

– Уж кто бы говорил о конфиденциальности! – усмехнулся он, потом внезапно посерьезнел под ее полным неукротимой ярости взглядом. – Конечно, может случиться и так, что правдивая история о твоем истинном прошлом не вызовет у моих читателей большого интереса. – Журналист всем своим видом изобразил примирение. – Я знаю, тебе известно обо всем, что происходит в Джокер-тауне. Может, ты знаешь что-нибудь интересненькое о нем? – Проныра дернул подбородком и стрельнул глазами в сторону сенатора Хартманна.

– А что с ним не так?

Хартманн был могущественным и влиятельным политическим деятелем, который сражался за права джокеров, как лев. Он принадлежал к числу тех немногих политиков, которых Кристалис поддерживала финансово – потому, что ей нравилась его позиция, а не для того, чтобы его «подмазать».

– Давайте отойдем в сторонку и обо всем поговорим.

Проныра явно не хотел открыто обсуждать сенатора. Заинтригованная, Кристалис взглянула на старинную брошь-часы, приколотую к лифу ее платья.

– Через десять минут мне нужно уходить. Я собираюсь на вудуистскую церемонию. Возможно, если вы не против пойти со мной, нам удастся выкроить время, обсудить все и прийти к взаимному согласию по поводу того, стоит или нет освещать в прессе мое прошлое.

Проныра улыбнулся.

– Почему бы и нет? Вудуистская церемония, говоришь? Там будут втыкать иголки в восковых кукол и все такое прочее? Может, кого-нибудь даже принесут в жертву?

Кристалис пожала плечами.

– Не знаю. Мне никогда еще не доводилось бывать на подобных церемониях.

– Думаешь, они станут возражать, если я буду фотографировать?

Женщина любезно улыбнулась, отчаянно жалея, что у нее нет никакого оружия, которое можно было бы использовать против этого разносчика сплетен, и одновременно ломая голову над тем, зачем ему понадобился Грег Хартманн.

В приступе сентиментальности Ти Малис остановил выбор на одном из своих старейших слуг, чье тело было почти таким же тщедушным и сморщенным, как его собственное. Несмотря на то что плоть мужчины была стара, разум, заключенный в ней, все еще не утратил своей остроты, а такой сильной воли Ти Малис не встречал еще ни у кого. В сущности, это очень многое говорило о его собственной неукротимой воле, если ему оказалось под силу обуздать старого упрямца. Ментальный поединок, который сопутствовал процессу, сам по себе был в высшей степени приятным ощущением.

Местом встречи он избрал подземную камеру – тихую и уютную клетушку, полную восхитительных картин, запахов и воспоминаний. Здесь царил полумрак, воздух был сырой и прохладный. Повсюду в живописном беспорядке были разбросаны его излюбленные инструменты вперемешку с останками его нескольких последних партнеров, которые разделили с ним это наслаждение. Он заставил своего слугу поднять покрытый засохшей кровью свежевальный нож и испробовать его на собственной заскорузлой ладони, а сам предался приятным мыслям, пока убийственный рев из коридора не возвестил о приближении Торо.

Торо-труа-грэйн[11], как он прозвал своего слугу, был здоровенный самец с телом, напоминавшим груду мышц. Его лицо заросло длинной кустистой бородой, сквозь прорехи в выцветшей рабочей рубахе торчали пучки жестких черных волос. На нем были потрепанные и поношенные джинсы, и в паху ткань топорщилась от безудержной постоянной эрекции.

– У меня есть задание для тебя, – сообщил ему Ти Малис, и Торо, взревев, замотал головой. – На дороге к Петьонвиллю тебя будут ждать новички. Возьми команду зобопов и приведи их ко мне.

– Бабы? – поинтересовался Торо, плотоядно фыркнув.

– Возможно. Но ты не должен их трогать. Может быть, позже.

Торо разочарованно фыркнул, но спорить не стал.

– Будь осторожен, – предостерег его Ти Малис.С ними могут возникнуть затруднения.

Торо издал крик, сотрясший полусгнивший труп, который висел на крюке в нише.

– Я самый сильный!

Он стукнул себя по бычьей груди загрубевшей мозолистой рукой.

– Может, да, а может, и нет. Просто будь осторожен. Я хочу получить всех до единого. – Он помолчал, чтобы его слова, которые он передавал через слугу, дошли до Торо. – Не подведи меня. Не то никогда больше не изведаешь моего поцелуя.

Торо простонал, как бычок, которого тащат на бойню, и попятился прочь из комнаты, истово кланяясь.

Ти Малис и его слуга ждали.

Через мгновение в комнату вошла женщина в белом платье, надетом явно на голое тело. Кожа ее была цвета кофе с молоком, смешанных в равных пропорциях. Волосы, густые и непокорные, ниспадали до талии. Руки у нее были тонкие, груди большие, ноги гибкие и мускулистые. Глаза ее казались черными зрачками, плавающими в красных озерцах. Ти Малис улыбнулся бы при виде ее, если бы мог: то была его любимая служанка.

– Эзилиже-руж, – напевно произнес он губами своего слуги, – тебе пришлось ждать, пока не уйдет Торо, ибо бык не оставил бы тебя в живых.

Она улыбнулась, сверкнув ровными, ослепительно белыми зубами.

– Наверное, это был бы интересный способ умереть.

– Наверное, – согласился Ти Малис. Он никогда еще не пробовал, что такое смерть посредством совокупления. – Но у меня на тебя другие планы. Белые, которые приехали к нам с визитом, богатые и важные. Они живут в Америке и наверняка имеют доступ к множеству захватывающих впечатлений, которые недоступны на нашем бедном острове.

Облизнув алые губы, женщина кивнула.

– Я уже начал осуществлять планы, как сделать кое-кого из этих белых моими, но, чтобы успех был несомненным, мне нужно, чтобы ты отправилась к ним в гостиницу, выбрала кого-нибудь и подготовила его к моему поцелую. Выбери одного из тех, кто наделен силой.

Эзили кивнула.

– Ты возьмешь меня с собой в Америку? – спросила она робко.

Ти Малис заставил своего слугу протянуть дряхлую морщинистую руку и погладить полные крепкие груди Эзили. От этого прикосновения по ее коже побежали мурашки удовольствия.

– Разумеется, моя милая, разумеется.

III

– Лимузин? – с ледяной улыбкой обратилась Кристалис к широко ухмыляющемуся мужчине в черных очках, который распахнул перед ней дверь. – Как мило! Я ожидала что-нибудь с повышенной проходимостью.

Она уселась на заднее сиденье лимузина, Проныра последовал ее примеру.

– На твоем месте я не стал бы жаловаться, – сказал он. – Прессу вообще никуда не пускают. Видела бы ты, на что мне пришлось пойти, чтобы пробраться на обед. По-моему, репортеров не очень любят… в этих краях.

Он плюхнулся на сиденье рядом с Кристалис и осекся, заметив выражение ее лица. Женщина пристально смотрела на тех, кто сидел впереди. Одним из них был Дориан Уайльд, он уже успел от души приложиться к бутылке и поглаживал кокомакакес, очень похожий на тот, что Кристалис видела сегодня днем. Палка определенно принадлежала мужчине, который сидел рядом с ним и разглядывал Кристалис с жуткой застывшей ухмылкой, которая превращала его покрытое рубцами лицо в маску смерти.

– Кристалис, дорогая! – воскликнул Уайльд, а лимузин между тем устремился в ночь. – И прославленный представитель четвертой власти. Ну как, удалось вам за последнее время напасть на какой-нибудь пикантный слушок?

Проныра перевел взгляд с Кристалис на Уайльда, а с него – на его соседа и решил, что самым подходящим ответом будет молчание.

– Фу, какой я невежливый, – как ни в чем не бывало продолжал Уайльд. – Я не представил нашего хозяина. Этот восхитительный человек носит имя Шарлемань Каликст. Полагаю, он полицейский или кто-то в этом роде. Он едет в унфор вместе с нами.

Проныра кивнул, и Каликст склонил голову в четком, нимало не почтительном поклоне.

– Вы последователь вуду, мсье Каликст? – осведомилась Кристалис.

– Это суеверие крестьян, – хриплым голосом, больше похожим на рык, ответил он, задумчиво водя пальцами по рубцу, который покрывал правую сторону его лица. – Хотя глядя на вас, поневоле поверишь в него.

– Как это?

– У вас внешность лоа. Вы могли бы быть мадам Бригиттой, женой барона Самеди.

– Вы же не верите в это, правда? – уточнила женщина.

Каликст расхохотался. Его скрипучий хриплый кашель производил ничуть не более приятное впечатление, чем его улыбка.

– Нет, но я человек образованный. На вашу внешность повлияла болезнь. Я знаю. Я видел других.

– Других джокеров? – со свойственным ему «тактом» встрял Проныра.

– Я не понимаю, о чем вы говорите. Я видел других людей с физическими недостатками. И немало.

Разговаривать не хотелось никому. Проныра продолжал бросать на Кристалис вопросительные взгляды, но она ничего не могла ему сказать; имей она хоть малейшее представление о том, что происходит, женщина все равно едва ли стала бы откровенничать в присутствии Каликста. Уайльд поигрывал шикарной палкой Каликста и умильно поглядывал на бутылку кларена, дешевого белого рома, к которой гаитянин то и дело прикладывался. За двадцать минут Каликст опустошил больше половины бутылки, не сводя с Кристалис пристального взгляда налитых кровью глаз.

В попытке уклониться от его внимания женщина отвернулась к окну и с изумлением поняла, что они выехали из города и мчатся по дороге, которая идет сквозь дремучий лес.

– И куда же мы едем? – спросила она Каликста, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно и бесстрашно.

Сделав большой глоток, тот пожал плечами.

– Мы едем в унфор. Он в Петьонвилле, небольшом пригороде Порт-о Пренса.

– В Порт-о Пренсе нет своего унфора?

Каликст улыбнулся своей жуткой улыбкой.

– Ни одного, где можно было бы увидеть такое.

Снова повисла тишина. Кристалис чувствовала, что неприятности не за горами, но не могла понять, что Каликсту от них нужно. Она ощущала себя пешкой в игре, о которой даже не подозревала. Женщина оглянулась на остальных. У Проныры был ужасно озадаченный вид, а Уайльд… чертов пьяница! В эту минуту Кристалис как никогда сожалела о том, что покинула родной уютный Джокертаун и, поддавшись на уговоры Тахиона, пустилась в столь бессмысленное и безумное путешествие. Как обычно, ей не приходилось рассчитывать ни на кого, кроме себя самой. Так всегда было и всегда будет. Какая-то часть ее сознания нашептывала, что когда-то у нее был Бреннан, но она отказывалась прислушаться к своему внутреннему голосу. Если бы дошло до дела, он оказался бы таким же ненадежным, как и все остальные. Никаких сомнений.

Шофер вдруг остановил машину на обочине и заглушил двигатель. Она выглянула в окно, но почти ничего не увидела. Было темно, а дорогу освещали лишь нечастые проблески луны, которая время от времени проглядывала сквозь просветы между плотными облаками. Похоже, они находились у пересечения дорог, которые слепо петляли по гаитянскому лесу. Каликст открыл дверцу и выбрался из лимузина уверенным плавным движением, несмотря на то что за последние полчаса выпил почти полную бутылку неразбавленного рома. Шофер тоже вышел, прислонился к боку машины и начал выбивать быструю дробь на маленьком остроконечном барабане, который извлек словно бы из ниоткуда.

– Что происходит? – осведомился Проныра.

– Неполадки в двигателе, – лаконично пояснил Каликст и зашвырнул пустую бутылку в лес.

– А шофер вызывает на помощь гаитянский автоклуб, – хохотнул развалившийся на сиденье Уайльд.

Кристалис толкнула Проныру и сделала ему знак выходить. Он повиновался, недоуменно озираясь по сторонам, и она вылезла вслед за ним. Ей не хотелось оказаться запертой на заднем сиденье во время того, что должно было произойти, что бы ни случилось. По крайней мере, у нее будет шанс скрыться, хотя скорее всего она недалеко убежит в платье до пят и на высоченных каблуках. Сквозь джунгли. В кромешной тьме.

– Э э, – подал голос Проныра, внезапно прозревая. Это похищение. Вы не можете на это пойти. Я журналист.

Каликст сунул руку в карман пиджака и вытащил оттуда маленький короткоствольный револьвер. Он небрежно ткнул им в сторону Проныры и велел ему:

– Заткнись.

Дауне благоразумно подчинился.

Им не пришлось долго ждать. С дороги, пересекавшей ту, по которой они приехали, послышался дробный топот. Кристалис обернулась на шум и увидела светляков, которые, покачиваясь вверх-вниз, двигались в их направлении. Не сразу, но она все же поняла, что на самом деле это шеренга марширующих людей. На них были белые одеяния, такие длинные, что волочились по земле. Каждый держал в левой руке длинную и тонкую свечу, кроме того, лоб каждого венчала еще одна такая же свеча, прикрепленная к голове матерчатым ободком, отчего и создавался эффект сходства со светляками. Лица скрывались под масками.

Возглавлял колонну примерно из пятнадцати человек настоящий великан, в облике которого явственно проступало что-то бычье. Он был облачен в дешевую поношенную одежду гаитянского крестьянина. Таких гигантов Кристалис за свою жизнь видеть приходилось нечасто, а он, едва только заметив ее, застыл на месте, глядя на нее маслеными глазами и почесывая ширинку, которая, к неприятному удивлению женщины, заметно топорщилась.

– Боже мой, – пробормотал Проныра. – Мы пропали. Он туз.

Кристалис взглянула на журналиста.

– Откуда вы знаете?

– Ну, он ведь похож на туза, разве нет? Гаитянин похож на человека, пораженного вирусом дикой карты, подумала Кристалис, но это еще не значит, что он непременно туз. Однако, прежде чем она успела задать Проныре еще один вопрос, здоровяк произнес что-то по-креольски, а Каликст гнусаво рявкнул в ответ:

– Non!

Человекобык, казалось, готов был оспаривать явный приказ Каликста, но потом счел за лучшее отступить. Не переставая поедать Кристалис взглядом и теребить свою ширинку, он все так же по-креольски обратился к странно одетым людям, которые сопровождали его.

Трое из них вышли вперед и вытащили из лимузина Дориана Уайльда, не обращая внимания на его протесты. Поэт в замешательстве оглянулся по сторонам, уперся мутным взглядом в великана и захихикал.

Каликст поморщился. Он выхватил из рук Уайльда свой кокомакакес, замахнулся и, процедив:

– Масиси! – опустил его на Дориана.

Удар пришелся поэту между шеей и плечом, и Уайльд со стоном повис на руках державших его мужчин. Те не смогли удержать его, и он упал наземь – в тот же самый миг, как вокруг разразился хаос.

Из зарослей на обочине дороги застрекотало, затрещало и загрохотало стрелковое оружие, и пара человек в странных венцах со свечами упали на землю. Еще несколько бросились бежать, хотя большинство остались стоять на месте. Человекобык в ярости взревел и с шумом бросился в подлесок. Кристалис, которая упала на землю при первых же выстрелах, видела, как пули по меньшей мере дважды попадали в его торс, но он даже не пошатнулся. Он ворвался в заросли, и через миг оттуда понеслись пронзительные крики, сопровождаемые его ревом.

Каликст залег за автомобилем и хладнокровно отстреливался. Проныра, как и Кристалис, съежился на земле, а Уайльд просто лежал и стонал. Прозрачная красавица решила, что настала пора проявить мужество. Она заползла под лимузин, чертыхнувшись, когда ее дорогое платье зацепилось за что-то и треснуло. Каликст бросился за ней. Он ухватил ее за левую ногу, но смог дотянуться лишь до туфли. Кристалис выдернула ногу, туфля слетела, и женщина освободилась. Она вылезла с другой стороны лимузина и юркнула в заросли, подступавшие к самой обочине, по пути сбросив и правую туфлю.

Она быстро перевела дух, потом вскочила на ноги и побежала, пригибаясь и стараясь, где это возможно, держаться под прикрытием. В считаные секунды Кристалис оказалась вдали от места стычки, целая и невредимая, в полном одиночестве и – без всякого представления о том, где находится.

Надо было держаться дороги, выругала она себя, а не нестись сломя голову в чащу. Что и говорить, надо было сделать еще много чего, например, спокойно сидеть в Нью-Йорке, а не отправляться в это безумное турне. Но теперь слишком поздно думать об этом, оставалось лишь двигаться вперед.

Кристалис никогда не думала, что тропический лес может быть столь безжизненным. Она не видела ни единого движения, если не считать трепета листвы на ночном ветру, и не слышала ни единого звука, кроме шелеста все той же листвы на ветру. У человека, привыкшего к городской жизни, окружающая обстановка вызывала лишь одно чувство – страх.

Часы были потеряны, когда она пробиралась под днищем лимузина, поэтому не было никакого иного способа измерения времени, кроме нараставшей боли во всех мышцах и сухости в горле. Наконец Кристалис по чистой случайности набрела на тропинку, узкую и неровную. Значит, человеческое жилье где-то поблизости. Кристалис оставалось лишь пойти по ней, и где-нибудь, когда-нибудь она найдет помощь… Она зашагала по тропинке, слишком поглощенная обдумыванием трудностей своего текущего положения, чтобы отвлекаться на причины, побудившие Каликста завезти их сюда, ломать голову относительно цели этих странно одетых людей со свечами на головах или задумываться о таинственных спасителях, если, конечно, люди, атаковавшие похитителей из засады, действительно намеревались спасти их.

Она шла сквозь тьму.

То был нелегкий путь. Под ногами то и дело попадались палки, камни и прочие острые предметы; Кристалис также ежеминутно проводила ревизию перечня своих несчастий, чтобы точно знать, какой счет выставить Тахиону, если она когда-нибудь вернется обратно в Порт-о Пренс.

Не «если». Когда. Когда. Когда…

Она повторяла про себя это слово, как короткий и отрывистый походный марш, и вдруг поняла, что кто-то приближается к ней по тропе. В неверном свете трудно было судить с уверенностью, но силуэт походил на мужской. Высокий и худой мужчина нес не то лопату, не то еще что-то на плече. Он направлялся прямо к ней.

Кристалис остановилась, прислонилась к дереву и вздохнула с облегчением. На мгновение у нее промелькнуло опасение, как бы он не оказался членом странной шайки Каликста, но, насколько женщина могла разглядеть, он был в обычной крестьянской одежде и нес какую-то сельскохозяйственную утварь. Скорее всего, это кто-нибудь из местных, припозднившийся с работой. Внезапно Кристалис стало страшно – вдруг необычная внешность отпугнет его, прежде чем просьба о помощи будет озвучена, но… незнакомец уже должен был увидеть ее и тем не менее он продолжал уверенно приближаться.

– Bonjour. – Этим словом Кристалис практически исчерпала все свои познания во французском.

Однако мужчина словно бы и не слышал ее. Он как ни в чем не бывало миновал дерево, к которому прижималась беглянка.

– Эй! Вы что, глухой?

Она протянула руку и дернула его за рукав, и при ее прикосновении крестьянин остановился, обернулся и уперся в нее взглядом.

У Кристалис было такое чувство, будто стеклянный осколок впился ей в сердце. По коже у нее побежали мурашки, дыхание перехватило.

Женщина не могла отвести взгляда от его глаз.

Они были широко раскрыты, но – не видели. Лицо незнакомца походило на маску смерти, как, впрочем, и ее собственное. Надбровные дуги, глазницы, скулы, челюсть и подбородок вырисовывались в мельчайших подробностях, как будто между костями и обтягивающей их темной кожей не было плоти. Она могла пересчитать все ребра под лохмотьями его рубахи с такой же легкостью, как кто-то другой мог пересчитать ее собственные ребра. Кристалис смотрела на него, и у нее снова перехватило дыхание, потому что женщине вдруг стало ясно, что незнакомец не дышит. Она непременно завизжала бы, бросилась бежать или сделала еще что-нибудь, но вдруг его впалая грудь едва уловимо поднялась. Прошло секунд двадцать, прежде чем мужчина сделал следующий вдох.

Внезапно Кристалис сообразила, что все еще держит его за рукав, и разжала пальцы. Он секунду или две продолжал смотреть в ее сторону, потом развернулся и зашагал в прежнем направлении.

Прозрачная женщина ошеломленно смотрела ему вслед, дрожа, несмотря на то что ночь была теплой. Она только что видела, разговаривала и прикасалась к зомби. Кристалис жила в Джокертауне, сама принадлежала к джокерам и полагала, что навидалась всякого и привыкла ко всему. Увы, это оказалось заблуждением. Ни разу в жизни ей еще не было так страшно, даже когда она совсем девчонкой открыла отцовский сейф, чтобы финансировать свой побег из тюрьмы, которой стал для нее родной дом.

Она проглотила застрявший в горле ком. Зомби или нет, но он наверняка куда-то шел. Куда-то, где могут быть другие – настоящие люди.

Другого выхода у нее не оставалось, и Кристалис двинулась за странным мужчиной.

Идти оказалось недалеко. Вскоре он свернул на еще более узкую и менее утоптанную тропку, которая вилась по склону крутого холма и скрывалась за ним. Едва они миновали резкий изгиб тропинки, как впереди замаячил огонек. Зомби направлялся именно к нему.

На шесте перед чем-то вроде маленькой обветшалой хижины, прилепившейся к отвесному склону холма, висела ярко горевшая керосиновая лампа. Перед хижиной был разбит крошечный садик, рядом с которым стояла женщина, пристально вглядываясь в темноту.

Она была самой процветающей гаитянкой из всех, кого Кристалис видела за пределами Пале-Насьональ. Ее ситцевое платье, не скрывавшее довольно пышных форм, было чистым и новым на вид, на голове красовался ярко-оранжевый тюрбан. При виде приближавшихся Кристалис и выходца с того света женщина улыбнулась.

– О Марсель, кого это ты к нам привел? – Она хихикнула. – Да это же мадам Бригитта собственной персоной, если не ошибаюсь. – Гаитянка довольно грациозно, несмотря на свою полноту, присела. – Добро пожаловать под мой кров.

Марсель прошел мимо нее, как будто и не заметил, к хижине. Кристалис остановилась перед женщиной, которая смотрела на нее с радушным выражением, сдобренным изрядной долей беззлобного любопытства.

– Благодарю вас, – нерешительно произнесла Кристалис. Она могла бы сказать очень многое, но вопрос, неотступно сверливший ее мозг, требовал ответа. – Я хотела спросить вас… ну… о Марселе.

– Да?

– Он ведь на самом деле не зомби, да?

– Ну разумеется, зомби, дитя мое, ну разумеется. Идем, идем. – Гаитянка поманила ее в дом. – Я должна приказать моим людям прекратить поиски.

Кристалис отпрянула.

– Поиски?

– Мы искали тебя, дитя мое, тебя. – Женщина покачала головой и поцокала языком. – Зачем же ты сбежала? Мы все просто с ног сбились. Боялись, что колонна зобопов снова тебя поймала.

– Зобопов? Каких еще зобопов?

Это слово показалось ей чем-то вроде прозвища любителя джаза. При этой мысли она с трудом удержалась от того, чтобы не залиться истерическим смехом.

– Зобопы – это… – Женщина неопределенно взмахнула руками, как будто пыталась описать простыми словами что-то неимоверно сложное. – Это помощники бокора, злого колдуна, которые продались бокору ради сытой жизни. Они во всем подчиняются его приказам и часто похищают жертв, выбранных бокором.

– По… понятно. А вы, если не секрет, кто такая?

Женщина добродушно засмеялась.

– Нет, дитя мое, это вовсе не секрет. С твоей стороны это весьма похвальная осторожность. Я – Мамбо Джулия, жрица и premiиre reine[12] местного отделения Бизанго. – Заметив непонимающее выражение на лице Кристалис, она громко расхохоталась. – Вы, белые, такие забавные! Воображаете, будто знаете все на свете. Прилетели на Гаити на своем огромном самолете, покрутились здесь один день и уже раздаете чудодейственные советы, которые одним махом избавят нас от всех наших бед. И ведь никто из вас ни разу даже из Порт-о Пренса не выехал! Саркастически фыркнув, Мамбо Джулия продолжила: Вам ничегошеньки не известно о Гаити, о настоящем Гаити. Порт-о Пренс – гигантское узилище, в котором скрываются кровопийцы, высасывающие все соки из тела Гаити. Но сельская местность… о, сельская местность подлинное сердце Гаити. Дитя мое, я расскажу тебе все, что нужно, чтобы приблизиться к пониманию. Все, и даже больше, чем тебе хочется знать. Идем в мою хижину. Отдохни. Утоли жажду. Поешь. И слушай.

Кристалис задумалась над предложением женщины. В эту минуту ее куда больше заботили собственные невзгоды, чем беды Гаити, но приглашение казалось искренним. Ей хотелось дать отдых сбитым ногам и выпить чего-нибудь холодненького. Мысль о еде тоже показалась заманчивой.

– Хорошо, – сказала она и пошла следом за Мамбо Джулией к хижине. Не успели они дойти до двери, как мужчина средних лет, худой, как и большинство гаитян, с роскошной, хотя и преждевременно поседевшей шевелюрой, вышел откуда-то им навстречу.

– Батист! – воскликнула Мамбо Джулия. – Ты покормил зомби? – Мужчина кивнул и вежливо склонил голову в сторону Кристалис. – Молодец. Расскажи остальным, что мадам Бригитта нашла дорогу домой.

Батист снова поклонился, и женщины вошли в хижину.

Здесь оказалось чисто и уютно. Хозяйка усадила гостью за грубо сколоченный стол, спустя мгновение на чистой дощатой столешнице красовались кувшин с водой и блюдо с яркими тропическими фруктами. Большинство из них не были известны Кристалис, но, как выяснилось, отличались отменным вкусом.

За стенами хижины начал выбивать замысловатую дробь барабан. А Мамбо Джулия начала свой рассказ.

В полночь один из слуг Ти Малиса принес сообщение от Эзили. Она успешно справилась с заданием, которое ей поручили. Новый слуга лежал в наркотическом забытьи в номере гостиницы «Ройял Гаитиан», ожидая его первого поцелуя.

Взволнованный, как дитя в рождественское утро, Ти Малис решил, что не станет дожидаться слуг, за которыми он послал Торо. Ему хотелось свежей крови, причем немедленно.

Он перебрался со своего былого фаворита на другую служанку, немногим больше его самого, которая уже ждала в специальном ящике, предназначенном как раз для таких случаев, когда ему приходилось появляться в общественных местах. Размером ящик был с большой чемодан, тесный и неудобный внутри, зато в нем он мог передвигаться без помех.

Это потребовало определенной осторожности, но Ти Малис был благополучно доставлен на третий этаж отеля «Ройял Гаитиан», где в одном из номеров его ждала Эзили, обнаженная, с разметавшимися волосами. Служанка выбралась из ящика, чтобы он мог перебраться с ее груди в более удобное положение – на спину.

Эзили провела его в спальню, где мирно посапывал его новый слуга.

– Он пожелал меня с первого же взгляда, – сообщила женщина. – Несложно было сделать так, чтобы он привел меня сюда, и еще легче – подлить снадобье в его питье после того, как он овладел мной. – Она надула губки, пощипывая выпуклый темный сосок левой груди. – Не очень-то долго это тянулось.

– Попозже, – пообещал Ти Малис устами своей служанки, – ты будешь вознаграждена.

Эзили радостно улыбнулась, а Ти Малис приказал поднести его поближе к кровати. Служанка склонилась над спящим, и Ти Малис быстро перебрался на него. Он притулился на груди мужчины, уткнулся в его шею. Тот пошевелился, простонал что-то во сне. Ти Малис нащупал нужное местечко, впился в кожу острым единственным зубом и ввел в отверстие язык.

Новый слуга застонал, его рука потянулась к шее. Но Ти Малис уже прочно обосновался, его слюна смешалась с кровью слуги, и тот утих, как капризный ребенок, которому приснился страшный сон. Он крепко заснул, а Ти Малис продолжал подчинять его себе.

Превосходный слуга, крепкий и сильный. У него оказалась восхитительно вкусная кровь.

IV

– …Испокон веков существовали два Гаити, – рассказывала Мамбо Джулия. – Город, Порт-о Пренс, где властвует правительство и его закон. И сельская местность, где владычествует бизанго.

– Вы уже произносили это слово. – Кристалис вытерла с подбородка липкий сок какого-то переспелого тропического плода. – Что оно означает?

– Как твой скелет, который я отчетливо вижу, связывает воедино твое тело, так и бизанго превращает сельских жителей в единое целое. Это организация, общество со своими обязанностями и порядком. Не каждый принадлежит к нему, но каждый имеет в нем свое место, и все подчиняются его решениям. Бизанго улаживает разногласия, которые без него разобщили бы нас. Иногда это просто. Иногда, например, когда кого-то приговаривают к обращению в зомби, это сложно.

– Бизанго приговорили Марселя к обращению в зомби?

Мамбо Джулия кивнула.

– Он был скверным человеком. Мы, гаитяне, в некоторых вопросах более терпимы, чем вы, американцы. Марсель был сам не свой до девочек. Конечно, в этом нет ничего такого. Многие мужчины берут себе нескольких женщин. Это нормально, если они могут прокормить их, а также их детей. Но Марселю нравились маленькие девочки. Совсем маленькие. Он не мог остановиться, поэтому бизанго устроили над ним суд и приговорили его к обращению в зомби.

– Они превратили его в зомби?

– Нет, милая. Они судили его. – Лицо Мамбо Джулии утратило выражение добродушной веселости. – А таким сделала его я и поддерживаю это состояние при помощи порошков, которыми кормлю его ежедневно. – Кристалис, внезапно потерявшая всякий аппетит, положила надкушенный плод обратно на блюдо. – Это самое разумное решение. Марсель больше не портит девочек. Теперь он превратился в неутомимого работника на благо всего общества.

– И он навсегда останется зомби?

– Ну, случалось и такое, что те, кого похоронили и потом воскресили как зомби, впоследствии каким-то образом возвращались в мир живых. – Женщина задумчиво пощипала себя за подбородок. – Но они навсегда оставались несколько… неполноценными.

Кристалис сглотнула.

– Я очень благодарна вам за то, что вы для меня сделали. Я… я не знаю точно, что было на уме у Каликста, но уверена, что ничего хорошего… в отношении меня. Но теперь, когда я свободна, мне хотелось бы вернуться в Порт-о Пренс.

– Ну разумеется, тебе этого хочется, дитя мое. И ты вернешься туда. Мы даже рассчитываем на это.

Слова Мамбо Джулии казались радушными, но Кристалис не очень понравился ее тон.

– Что вы имеете в виду?

Гаитянка серьезно взглянула на нее.

– Я тоже не знаю наверняка, какие планы относительно тебя были у Каликста. Знаю только, что он собирал людей вроде тебя. Людей, которые были изменены. И каким-то образом они подпадают под его власть. А затем обделывают для него грязные делишки, от которых отказываются даже тонтон-макуты. И он не дает им сидеть сложа руки, – процедила она. – Шарлемань Каликст наш враг. В Порт-о Пренсе он влиятельное лицо. Отец Жана-Клода Дювалье, Франсуа, в своем роде великий человек. Он не знал жалости и был полон амбиций. Он сам пробился во власть и удерживал ее многие годы. Это он придумал тонтон-макутов, и они помогали ему набивать карманы за счет всей страны. Но Жан-Клод совсем не похож на своего отца. Он недалекий и бесхарактерный. Он позволил Каликсту забрать реальную власть в свои руки, а этот дьявол настолько жаден, что того и гляди высосет из нас всю кровь, как loup-garou[13]. – Она покачала головой. – Его нужно остановить. Нужно ослабить его мертвую хватку, чтобы в жилах Гаити снова заструилась кровь. Но его власть держится не только на ружьях тонтон-макутов. Он или сам могущественный бокор, или держит колдуна у себя на службе. Магия этого бокора очень сильна. Она помогла Каликсту пережить несколько покушений. Впрочем, одно из них, – заметила женщина с удовлетворением в голосе, – хотя бы оставило на нем печать.

– Какое отношение все это имеет ко мне? – спросила Кристалис– Вам следует обратиться в ООН или в прессу. Пусть все узнают вашу историю.

– Мир и так ее знает, – Мамбо Джулия пожала плечами, – но ему все равно. Мы не заслуживаем его внимания, и, пожалуй, даже лучше, что мы вынуждены сами справляться со своими трудностями.

– Но как? – «Хочу ли я знать ответ?»

– В сельской местности бизанго обладает большим влиянием, чем в городе, но у нас есть свои люди и в Порт-о Пренсе. Мы следили за вами, белыми, с самого вашего прибытия, потому что думали, что у него хватит наглости каким-то образом воспользоваться вашим присутствием в своих целях и даже, возможно, попытаться привлечь кого-нибудь из вас на свою сторону. Когда ты прилюдно бросила вызов тонтон-макуту, мы поняли, что Каликст не успокоится, пока не поквитается с тобой. Мы не спускали с тебя глаз и сумели расстроить его попытку похитить тебя. Но ему удалось захватить твоих друзей.

– Они мне не друзья, – отрезала Кристалис, начиная понимать, куда клонит ее собеседница. – Даже если бы они и были моими друзьями, я все равно не смогла бы помочь вам спасти их. – Она подняла руку – кости, оплетенные сетью сухожилий и кровеносных сосудов. – Вот что сделал со мной вирус дикой карты. Он не наделил меня никакими особыми силами или способностями.

Женщина покачала головой.

– Нам нужна ты. Ты – мадам Бригитта, жена барона Самеди.

– Вы в это не верите.

Я нет, – согласилась гаитянка, – но люди из крохотных глухих деревушек, которые не умеют читать и ни разу не видели телевизора, которым ничего не известно о том, что ты называешь вирусом дикой карты, увидят тебя и исполнятся мужества для борьбы. Может, они тоже не до конца верят, но захотят поверить и не будут думать о том, что невозможно одержать победу над бокором и его могущественной магией. И потом, – добавила она как нечто само собой разумеющееся, – ты единственная, кто может стать приманкой. Только тебе удалось ускользнуть от зобопов. Только тебя они впустят в свое узилище.

Эти слова вызвали у Кристалис ужас и гнев одновременно. Ужас, потому что она надеялась никогда больше не видеть Каликста. Гнев, потому что ей не хотелось вникать в их проблемы, жертвовать собственной жизнью ради чего-то такого, о чем она совершенно не имела понятия. Она – владелица бара и торговец информацией. А не какой-нибудь туз, который сует свой нос куда не надо. Вот именно, она никакой не туз.

Кристалис поднялась со скамьи.

– Что ж, мне очень жаль, но я ничем не могу вам помочь. Кроме того, мне известно о том, куда Каликст отвез Проныру и Уайльда, не больше вашего.

– Но мы знаем, где они. – Мамбо Джулия сложила губы в улыбку, в которой не было ни капли веселья. – Хотя тебе удалось ускользнуть от охотников, посланных спасти тебя, нескольким зобопам это оказалось не под силу. Нам пришлось пустить в ход кое-какие средства убеждения, но в конце концов один из них рассказал нам, что опорный пункт Каликста – Форт-Меркреди, разрушенная крепость, выходящая на Порт-о Пренс. Средоточие его магии – там.

Жрица поднялась и открыла дверь. Перед хижиной стояла группа мужчин – худые, мускулистые, в грубой крестьянской одежде. Увидев Кристалис, они принялись изумленно и благоговейно перешептываться. Большинство почтительно склонились перед ней.

– Сегодня, – объявила Мамбо Джулия, – бокор умрет раз и навсегда.

Затем она выкрикнула что-то по-креольски, указывая на Кристалис, и крестьяне ответили ей громко и радостно. Несколько секунд спустя она закрыла дверь и снова с улыбкой обернулась к гостье.

Кристалис вздохнула. Глупо спорить с той, которая обладает подкрепленной доказательствами способностью превращать людей в зомби. Ощущение беспомощности напомнило ей юность. В Нью-Йорке она контролировала все. Здесь, похоже, контролировали ее. И не оставалось ничего иного, как выслушать план Мамбо Джулии.

А план оказался довольно прост. Два охотника бизанго переоденутся в одеяния и маски зобопов, которых они захватили этим вечером, отведут «мадам Бригитту» к крепости Каликста и сообщат ему, что им удалось выследить ее в лесу. Когда представится возможность (Кристалис безрадостно отметила, что в этой части план не отличается определенностью, но сочла за лучшее держать язык за зубами), они впустят внутрь своих товарищей и уничтожат Каликста с его приспешниками.

Этот план не внушал доверия, хотя Мамбо Джулия беспечно уверила Кристалис, что она будет в полной безопасности и лоа не дадут ее в обиду. Для вящей предосторожности («Хотя это совершенно излишне») жрица дала ей небольшой сверток, замотанный в клеенку.

– Здесь очень сильная магия, которая защитит тебя от зла. Если тебе будет что-нибудь угрожать, рассыпь вокруг себя содержимое свертка. Но ни в коем случае не прикасайся к нему! Это сильная магия, очень, очень сильная, и ты можешь использовать ее только таким простым способом.

Их было двенадцать, молодых и постарше. Батист, которого Кристалис уже видела, тоже оказался среди них. Они постоянно болтали и перешучивались, как будто собирались на увеселительную прогулку, а с Кристалис обращались с безмерным почтением и уважением.

Тропинка привела их к ухабистой дороге; на обочине стояла какая-то допотопная колымага, не то микроавтобус, не то фургон. Казалось, она едва ли способна ездить, но двигатель завелся в ту же минуту, едва все уселись. Езда была медленной и тряской; впрочем, стоило им выбраться на более широкую и ровную дорогу, ведущую к Порт-о Пренсу, как машина увеличила скорость.

В городе было тихо, хотя время от времени их обгоняли другие автомобили. Местность за окном показалась Кристалис знакомой, и она вдруг поняла, что автобус едет по Болоссе, трущобному кварталу Порт-о Пренса, в котором располагался госпиталь, где делегация побывала сегодня утром – казалось, это произошло тысячу лет назад.

Мужчины пели песни, болтали, смеялись и рассказывали анекдоты. Трудно было поверить, что они собираются убить самого влиятельного человека в гаитянском правительстве, человека, за которым вдобавок еще и закрепилась слава злого колдуна. Эти мужчины вели себя так, как будто ехали поиграть в мяч. Возможно, то была напускная храбрость, или ее присутствие в роли мадам Бригитты так на них действовало. Что бы ни явилось причиной такого настроения, Кристалис не разделяла его. Она просто оцепенела от страха.

Водитель внезапно затормозил на обочине узкой улочки с обшарпанными домами, махнул рукой, что-то сказал по-креольски, и все умолкли. Охотники начали выходить из автобуса, один из них галантно предложил Кристалис руку. В голове у нее мелькнуло: «Сбегу!» – но она заметила, что Батист не сводит с нее настороженного взгляда, пусть и незаметно для других. Она вздохнула про себя и присоединилась к цепочке мужчин, бесшумно шагавших по мостовой.

Подъем был крутой. Мгновение спустя Кристалис поняла, что они направляются к развалинам крепости, на которую она обратила внимание еще утром, когда проезжала мимо нее. Тогда Форт-Меркреди – так Мамбо Джулия назвала ее – показалась Кристалис живописной. Теперь же мрачные руины зловеще обозначились в ночной темноте.

Отряд остановился в небольшой рощице перед руинами, и двое переоделись в одеяния и маски зобопов. Одним из них был Батист, он любезно пропустил Кристалис вперед; сделав глубокий вдох, женщина приказала своим ногам перестать трястись. Батист ухватил ее за руку повыше локтя, явно для того, чтобы она больше походила на пленницу, но Кристалис была благодарна ему за это теплое прикосновение. Осколок снова вернулся в ее сердце, только теперь он вырос до такой степени, что превратился в темную ледяную завесу, которая туго спеленала грудь.

Крепость окружал пересохший ров, через который был перекинут трухлявый деревянный мостик. Едва они приблизились к нему, как их окликнули по-креольски. Батист коротко ответил, назвав пароль, выпытанный, как предположила Кристалис, у зобопа, попавшего в руки бизанго, и они перешли через мост.

По другому берегу рва прохаживались двое мужчин в синих костюмах тонтон-макутов, их черные очки, против обыкновения, торчали из нагрудных карманов. Батист рассказал им какую-то длинную вымышленную историю, и они, явно попавшись на крючок, пропустили визитеров за внешнюю линию обороны крепости. Во внутреннем дворике их снова окликнули и снова пропустили, только на этот раз внутрь полуразрушенной крепости их провел один из второй пары стражей.

Кристалис не понимала ни слова из того, что говорили вокруг, и это сводило ее с ума. Напряжение все нарастало, сердце холодело, страх сжатой пружиной гнездился в груди. Но женщине не оставалось ничего иного, как терпеть и надеяться – хоть и без всяких на то оснований – на лучшее.

Внутри крепость оказалась в сравнительно сносном состоянии. Освещали ее, как в Средневековье, факелы, укрепленные кое-где в стенных нишах. Стены и пол были из камня, сухого и холодного на ощупь. Коридор оканчивался винтовой лестницей без перил все из того же камня. Тонтон-макут провел их вниз.

В сознании Кристалис одна за другой начали проплывать картины мрачного подземелья. В воздухе потянуло сыростью и запахом плесени. Ступени были скользкими, и женщина с трудом одолевала их в сандалиях из старых автомобильных покрышек, которые Мамбо Джулия дала ей. Факелы отстояли слишком далеко друг от друга, и пятна света, который они отбрасывали, образовывали отдельные островки, так что процессия то и дело погружалась в кромешную тьму.

Лестница привела их в просторный зал с несколькими неудобными на вид деревянными скамейками. Но здесь они не задержались, а проследовали дальше, в одну из смежных с ним комнат. Помещение, двадцати футов в длину, было освещено лучше, чем коридоры, но потолок, углы и кое-какие места у дальней стены утопали во мраке. В колеблющемся свете факелов детали различить было трудно, и, оглядевшись, Кристалис поняла, что это и к лучшему.

Они находились в пыточной камере, стены которой были увешаны старинными инструментами, и, судя по всему, ими не так давно пользовались. Ближе к выходу стояла приоткрытая «железная дева»[14], и шипы у нее внутри были бурыми не то от ржавчины, не то от запекшейся крови. Стол, заваленный всевозможными «приспособлениями» вроде железных прутьев, секачей, скальпелей, ручных и ножных винтов, находился рядом с сооружением, которое Кристалис сочла дыбой. Она не была в этом уверена, поскольку никогда в жизни не видала дыбы, никогда в жизни не думала, что увидит ее, и никогда в жизни не хотела ее видеть.

Женщина отвела взгляд от пыточных орудий и сосредоточилась на группе из полудюжины мужчин, сгрудившихся в дальнем конце комнаты. Двое из них были тонтон-макутами, наслаждавшимися всем происходящим. Остальные – Проныра Даунс, Дориан Уайльд, человекобык, который возглавлял колонну зобопов, и Шарлемань Каликст. Даунс был прикован к стене в нише по соседству с разлагающимся трупом. Внимание всех остальных было обращено на Уайльда.

Из дальней стены под самым потолком торчала крепкая толстая балка, параллельная полу. Через нее была переброшена веревка с воротом, к которому крепился острый железный крюк. На крюке, подвешенный за связанные руки, болтался Дориан Уайльд. Он пытался подтянуться, но мышцы у него были слишком слабыми. Поэт не мог даже толком ухватиться за грубую пеньковую веревку той спутанной массой щупальцев, которую представляла собой его правая рука. Весь взмокший от усилий, с обезумевшими глазами, он отчаянно раскачивался из стороны в сторону, а Каликст вертел маховик, опуская веревку до тех пор, пока подошвы босых ног Уайльда не повисли прямо над раскаленными углями, тлевшими в низенькой медной жаровне, которая стояла под виселицей. Несчастный изо всех сил пытался отдернуть ноги от пышущих жаром углей, Каликст подтягивал его кверху и давал краткую передышку, а затем снова опускал вниз. Он остановился, когда человекобык заметил Кристалис и взревел.

Каликст взглянул на нее, и их глаза встретились. Он улыбнулся и что-то по-креольски сказал своим товарищам, которые бросились к виселице и в два счета стащили с нее Уайльда. Тогда Каликст обратился к Батисту и его спутнику. Ответ, должно быть, удовлетворил его, потому что он кивнул и отпустил их, дернув подбородком в сторону двери.

Они поклонились и пошли к выходу. Кристалис невольно устремилась за ними, и в ту же секунду человекобык оказался перед ней – он шумно дышал и как-то странно смотрел на нее. Его ширинка, заметила она с упавшим сердцем, все так же неукротимо топорщилась.

– Ну вот мы и встретились снова! – рявкнул Каликст по-английски. Он подошел к Кристалис, положил руку на плечо человекобыка и отодвинул его в сторону. – Мы тут пока развлекались понемножку. Белые оскорбили меня, и я решил преподать им урок хороших манер.

Последовал кивок в сторону Уайльда, который ничком лежал на сырых плитах пола, судорожно дыша. Между тем Каликст не сводил с Кристалис глаз, горевших невыразимым возбуждением и удовольствием.

– Ты тоже оказалась крепким орешком. – Он пощипал свою покрытую рубцами щеку, поблескивавшую в свете факелов, как стекло. – Мне кажется, тебя тоже необходимо кое-чему научить. – Похоже, решение принято. – Он получит всех остальных. Думаю, он не станет возражать, если тебя мы используем для своих целей.

Кристалис едва понимала его невнятную речь, хотя он говорил по-английски. Он был или очень пьян, или накачался какими-то наркотиками, или им овладело безумие. Возможно, что все сразу.

«Парни не должны были уходить! – пронеслась у нее в голове отчаянная мысль. – Они должны были убить Каликста!»

Ее сердце бухало быстрее, чем барабаны, которые она слышала в гаитянской ночи. Темный страх, поселившийся в груди, грозил выплеснуться и захлестнуть ее с головой.

– Торо! – Каликст обернулся к человекобыку и произнес несколько слов на креольском.

Мгновение Кристалис балансировала на грани непонимания, а потом Торо шагнул к ней, фыркая и осклабясь, одной рукой расстегивая ширинку джинсов, и женщина поняла, как ей следует поступить.

Отчаянно трясущимися пальцами Кристалис содрала клеенчатую обертку со свертка, который ей дала Мамбо Джулия; внутри находился маленький кожаный мешочек, затянутый шнурком. Она дернула за шнурок и дрожащей рукой швырнула его содержимое в Торо.

Человекобык шагнул прямо в облако мелкой сероватой пыли, она окутала его руки, плечи, грудь и лицо. На мгновение он остановился, фыркнул, затряс головой, потом снова двинулся вперед.

Кристалис всхлипнула, затем развернулась и побежала, в голове у нее метались обрывки мыслей: Мамбо Джулия – коварная мошенница… что ей придется пережить, когда она окажется в вечной власти Каликста… А потом она услышала жуткий вой, от которого застыл каждый нерв, каждый мускул, каждая жилка в ее теле.

Она обернулась.

Торо не шевелился, но все его тело с головы до пят била дрожь. Глаза у него едва не вылезали из орбит, а он все смотрел и смотрел на Кристалис, потом снова закричал – то был жуткий, протяжный вой, даже отдаленно не походивший на человеческий. Пальцы его сжимались и разжимались, затем он принялся драть свое лицо, оставляя на щеках рваные следы от толстых тупых ногтей.

В памяти женщины промелькнуло воспоминание: прохладный полутемный бар, восхитительно вкусный ликер и краткий рассказ Тахиона о гаитянских методах траволечения. В мешочке наверняка находился не магический порошок и не зелье, приготовленное во время какого-нибудь жуткого ритуала, посвященного какому-нибудь темному божеству вуду. Это был просто травяной сбор – какой-то быстродействующий и невероятно эффективный нейротоксин… Так она сказала себе и даже почти в это поверила.

Ужасающая сцена продлилась еще миг, потом Каликст рявкнул что-то двоим тонтон-макутам, изумленно таращившимся на Торо. Один из них выступил вперед и положил человекобыку на плечо руку. Торо развернулся и со стремительностью разъяренной кошки ухватил обидчика за запястье и плечо и оторвал ему руку. Мгновение тонтон-макут смотрел на него непонимающими глазами, потом из плеча у него фонтаном хлынула кровь, и он, всхлипывая, повалился на пол, безуспешно пытаясь унять кровотечение единственной оставшейся рукой.

Торо занес оторванную руку над головой, словно окровавленную дубину, и погрозил ею Кристалис. Кровь забрызгала ее лицо, и она едва подавила тошноту, подступившую к горлу.

Каликст гаркнул что-то по-креольски – Кристалис не поняла, Торо или второму своему человеку, – но тонтон-макут бросился прочь из камеры, а Торо принялся бешено кружиться на одном месте. Его лицо было лицом подвергаемого пытке умалишенного, смуглая кожа потемнела еще сильнее, губы заметно посинели. Прекратив наконец свое кружение, он на нетвердых ногах шагнул к Каликсту, выкрикивая слова, которые – Кристалис чувствовала это, даже не зная языка, на каком они были произнесены, – не имели никакого смысла.

Каликст хладнокровно вытащил пистолет. Он направил его на Торо и снова заговорил. Великан продолжал надвигаться. Раздался выстрел, и пуля угодила ему в левое плечо, но он упрямо продолжал идти. Каликст выстрелил еще трижды, прежде чем разъяренный человекобык преодолел разделявшее их расстояние, и последняя пуля вошла ему точно между глаз.

Но Торо не останавливался. Он отбросил руку, которую держал над головой, словно дубину, схватил Каликста и в последней судороге неимоверной силы швырнул его в дальнюю стену камеры. Каликст закричал. Он попытался ухватиться за веревку, свисавшую с перекладины, но пролетел мимо нее. Мимо веревки, но не мимо крюка.

Крюк угодил ему в живот, разорвал диафрагму и пробил правое легкое. Из него хлынула кровь и ругательства, он раскачивался на крюке, и его тело судорожно подергивалось, ноги молотили в воздухе.

Торо пошатнулся, схватился за простреленный лоб и рухнул в жаровню, прямо на тлеющие угли. Миг спустя его рев оборвался, раздалось тошнотворное шипение, и потянуло сладковатым запахом горелого мяса.

Кристалис вывернуло. Закончив вытирать рот тыльной стороной ладони, она подняла глаза и увидела Уайльда, стоящего перед обмякшим телом Каликста, который покачивался на крюке. Джокер улыбнулся и продекламировал:

Весною пляшут на лугу

Пастуґшки, пастушки,

Порою флейты им поют,

Порой поют смычки.

Но кто б из нас пустился в пляс

Под пение пеньки?[15]

Проныра Даунс бессильно звякнул цепями.

– Эй, кто-нибудь, снимите меня отсюда, – взмолился он.

Кристалис услышала ружейную пальбу где-то на подступах к крепости, но охотники бизанго опоздали. Бокор, покачивавшийся на крюке над полом подземной камеры, был уже мертв.

Всю историю, разумеется, замяли.

Хартманн попросил Кристалис держать язык за зубами, чтобы лишний раз не раздувать страх перед вирусом дикой карты, охватившим всю Америку. Он хотел, чтобы не просочились даже слухи о том, что американские тузы и джокеры вмешались во внешнюю политику. Она согласилась по двум причинам: во первых, таким образом сенатор оказывался перед ней в долгу, а во вторых, Кристалис сама старалась избегать повышенного к себе внимания. Даже Проныра не написал о произошедшем ни словечка. Хотя поначалу он упорствовал – до тех пор, пока Хартманн не пригласил его к себе для разговора с глазу на глаз, после которого Даунс появился довольный, счастливый и необыкновенно молчаливый.

Смерть Шарлеманя Каликста объяснили каким-то внезапным недугом. О дюжине мертвых тел, обнаруженных в Форт-Меркреди, нигде не упоминалось, а волну загадочных смертей и самоубийств, прокатившуюся среди правительственных чиновников в последующую неделю, связать с гибелью Каликста никому даже не пришло в голову.

Жан-Клод Дювалье, у которого внезапно оказалась на руках недовольная обнищавшая страна, требовавшая пристального внимания, был благодарен за отсутствие огласки, однако в ходе этой истории всплыл один факт, необъяснимый и пугающий. Среди найденных в крепости трупов оказалось тело дряхлого-предряхлого старика. Когда Жан-Клод увидел его, он побелел как мел и поспешно приказал похоронить его на кладбище Cimetiиre Extйrieur, ночью, без всякой церемонии, пока никто больше не узнал его и не задался вопросом: как вышло, что Франсуа Дювалье, который уже пятнадцать лет считался мертвым, до недавнего времени был жив?

Человек, который мог дать ответ на этот вопрос, уже покинул Гаити. Он находился на пути в Америку, предвкушая долгую, интересную и плодотворную погоню за новыми волнующими ощущениями.

Из дневника Ксавье Десмонда

8 декабря 1986 года, Мехико

Сегодня вечером у нас очередной официальный ужин, но я отпросился, сославшись на недомогание. Несколько часов свободного времени, чтобы спокойно отдохнуть в своем номере и сделать запись в дневнике, сейчас как нельзя кстати. И мои сожаления были далеки от притворных: боюсь, напряженный график и насыщенная программа нашей поездки начинают брать свое. Меня одолевает тошнота, хотя я и постарался сделать все возможное, чтобы скрыть от окружающих свое состояние. Если Тахион что-нибудь заподозрит, то настоит на обследовании, а как только правда выплывет наружу, меня могут отправить домой.

Я не допущу этого. Мне очень хотелось увидеть все те знаменитые далекие края, о которых мы вдвоем с Мэри когда-то так мечтали, но уже становится ясно, что то, чем мы заняты, куда важнее любой увеселительной поездки.

Куба не имеет ничего общего с Майами-Бич, по крайней мере для тех, кто удосужился заглянуть за пределы Гаваны; на тростниковых полях джокеров умирает куда больше, чем кривляется на сценах кабаре. А Гаити и Доминиканская Республика оказались неизмеримо хуже, как я уже отмечал на этих страницах.

Присутствие джокера, голос, который мог бы во всеуслышание заявить о чаяниях джокеров, – вот что сейчас нам отчаянно необходимо, если мы хотим чего-то добиться. Я не могу позволить себе сойти с дистанции по медицинским причинам. Наши ряды и так уже сократились на одного человека – Дориан Уайльд предпочел не лететь в Мехико, а вернуться в Нью-Йорк. Признаюсь, его решение вызвало у меня противоречивые чувства. Когда мы отправлялись в путь, я не питал особого уважения к «королю поэтов Джокертауна», чей титул столь же сомнителен, как и мое мэрство, хотя и подкреплен вполне весомой Пулитцеровской премией. Похоже, он получает какое-то злорадное, извращенное удовольствие, размахивая своими липкими, слизкими щупальцами перед носом у людей и выставляя напоказ свое уродство в стремлении вызвать определенный отклик. Подозреваю, что это его агрессивное бравирование вызвано тем отвращением к себе, которое побуждает столь многих джокеров скрывать свои лица за масками, а кое-кого подвигло даже на попытку ампутировать изувеченные части тела. Кроме того, одевается он, с его нелепым пристрастием к жеманству и манерности в стиле короля Эдуарда, едва ли не хуже Тахиона, а привычка перебивать запах немытого тела чрезмерным употреблением одеколона делает его общество пыткой для любого, кто не лишен обоняния. Мое, увы, с возрастом совсем не притупилось.

Не достанься ему «Пулитцер», сомневаюсь, чтобы он когда-нибудь мог отправиться в подобную поездку, но не многим джокерам удалось добиться столь высокого, можно даже сказать, мирового признания. Я лично не нахожу в его творчестве ничего особенно заслуживающего восхищения, а его бесконечные заумные вирши кажутся мне отвратительными.

Несмотря на все вышеизложенное, я должен признать, что в определенной степени восхищаюсь его импровизированным выступлением перед семейством Дювалье. Подозреваю, наши политики устроили ему суровую выволочку. Когда мы улетали с Гаити, Хартманн долго разговаривал с «Божественным Уайльдом» с глазу на глаз, после чего вид у Дориана был сильно подавленный.

Хотя я согласен далеко не со всеми утверждениями Уайльда, тем не менее я считаю, что у него должно быть право высказывать свое мнение. Нам его будет не хватать. Хотелось бы мне знать, отчего он уехал? Я задал ему этот вопрос и попытался убедить его остаться – ради всех его собратьев джокеров. В ответ он перечислил несколько довольно оскорбительных мест, куда я, по его мнению, мог бы засунуть свой хобот, оформив свой совет в виде едкого стишка. Занятный тип.

Теперь, в его отсутствие, мы с отцом Кальмаром, похоже, остаемся единственными истинными выразителями взглядов джокеров. Говард М. (в миру Тролль) – весьма колоритная личность: девяти футов ростом, с отливающей зеленью кожей, жесткой и прочной, словно рог. Я успел узнать его как человека исключительно порядочного и сведущего, и притом весьма разумного, но… По характеру он ведомый, а не ведущий, и есть в нем какая-то застенчивость, сдержанность, которая не дает ему высказывать свое мнение. С его огромным ростом он не затеряется ни в одной толпе, но временами мне кажется, что именно таково его самое заветное желание.

Что же до Кристалис, о ней ничего подобного сказать нельзя, эта женщина обладает своим, совершенно неповторимым обаянием. Не спорю, она пользуется уважением в общине и является одним из самых видных (ну вот, получился дурной каламбур) и влиятельных джокеров. И все же я никогда ее не любил. Возможно, отчасти виной тому мой эгоизм. Именно с появлением «Хрустального дворца» начался закат «Дома смеха». Есть и более глубоко скрытые причины. Кристалис обладает значительным влиянием в Джокертауне, но употребляет его исключительно для собственного блага. Она всегда была вызывающе аполитична, тщательно отмежевывалась от АДЛД и любых движений за права джокеров. Когда пришла пора открыто заявить о своих взглядах, решительно выступить на стороне тех, кого она поддерживала, Кристалис продемонстрировала лишь приверженность к своим мундштукам, ликерам, британскому акценту и собственной принадлежности к высшему классу.

Словом, Кристалис говорит только от имени Кристалис, а Тролль в основном молчит, следовательно, говорить от имени джокеров остается нам с отцом Кальмаром. Я с радостью исполню эту роль, но я так устал…

Я задремал и проснулся от шума – мои коллеги возвращались с ужина. Насколько я понял, все прошло лучше некуда. Превосходно. Нам сейчас очень нужны громкие успехи. Говард говорит, Хартманн произнес блестящую речь и совершенно покорил президента; Соколица, судя по рассказам, покорила всех прочих мужчин в зале. Интересно, другие женщины не ревновали? Мистраль стала очень хорошенькой, Фантазия зачаровывает всех, едва стоит ей начать танцевать, да и Радха О’Рейли тоже неотразима – черты индийско-ирландских предков, смешиваясь, придают ее облику неповторимый налет экзотики. Но Соколица затмевает их всех. И что они о ней думают?

Тузы-мужчины определенно относятся к ней одобрительно. «Упакованный борт» – маленькая деревня, и слухи здесь разлетаются очень быстро. Поговаривают, будто доктор Тахион и Джек Браун пытались подъезжать к ней, но оба получили от ворот поворот. Пожалуй, самые близкие отношения связывают Соколицу с ее оператором-натуралом, который летит вместе с остальными журналистами. Она решила сделать об этой поездке документальный фильм.

Хирам тоже находится с Соколицей в приятельских отношениях, но, хотя в их беспрестанное добродушное подтрунивание друг над другом подчас вкрадывается легкий оттенок флирта, эта дружба носит скорее платонический характер. В жизни Уорчестера всегда была и остается лишь одна истинная любовь – еда. Вот уж к чему он питает поистине пылкую страсть! Кажется, ему известны все самые отменные рестораны в каждом городе, где бы ни приземлился наш самолет. Его круглые сутки осаждают местные повара, которые правдами и неправдами пробираются в его номер со своими фирменными блюдами, умоляя уделить им хотя бы минутку, отведать хотя бы кусочек, обронить хотя бы слово одобрения. Хирам ничуть не возражает; напротив, он явно блаженствует.

На Гаити он отыскал где-то одного повара, который так ему понравился, что он не сходя с места нанял его и уговорил Хартманна сделать несколько звонков в Службу иммиграции и натурализации, чтобы добиться визы и разрешения на работу. Мы столкнулись с этим искусным кулинаром в аэропорту Порт-о Пренса – он сражался с огромным сундуком, битком набитым чугунной кухонной утварью. Хирам сделал сундук настолько легким, что его новый подчиненный (он не говорит по-английски, но Хирам утверждает, что специи – универсальный язык) смог нести его на плече. Как рассказал мне Говард, во время сегодняшнего ужина Уорчестер непременно пожелал заглянуть на кухню и узнать, как тамошний шеф-повар готовит цыпленка под соусом «моле», – и за то время, что он там находился, умудрился соорудить какой-то умопомрачительный десерт в честь наших хозяев.

По справедливости, мне следовало бы недолюбливать именно Хирама, который упивается своим положением туза, как ни один другой известный мне человек, но я просто не в состоянии испытывать антипатию к тому, кто так искренне наслаждается жизнью и дарит такое наслаждение окружающим. Кроме того, мне, как никому другому, известно о разнообразных благотворительных акциях, которые он проводит в Джокертауне, хотя он изо всех сил и старается скрыть свою к ним причастность. В окружении моих собратьев Хирам чувствует себя столь же неуютно, как и Тахион, но сердце у него такое же большое, как и все его тело.

Завтра нашей группе снова предстоит разделиться. Сенаторы Хартманн и Лайонс, конгрессмен Рабинович и Эрикссон из ВОЗ встретятся с руководителями ИРП[16], правящей партии Мексики, а Тахион в сопровождении наших медиков посетит клинику, которая объявила, что добилась необычайных успехов в лечении вируса лаетрилом. У наших тузов намечен обед с тремя мексиканскими коллегами. К моей радости, Тролля туда тоже пригласили. В определенных кругах его сверхчеловеческая сила и почти полная неуязвимость позволили причислить его к тузам. Пусть это и небольшой шаг вперед, но все-таки шаг.

Все остальные отправятся на Юкатан и Квинтану Ру на экскурсию по разрушенным городам майя и нескольким местам, где, по сообщениям, были совершены жестокие злодеяния против джокеров. До сельских районов Мексики, в отличие от столицы, Мехико, просвещение еще, похоже, не дошло. Все остальные присоединятся к нам в Чичен-Ице на следующее утро, и наш последний день в Мексике будет полностью посвящен осмотру достопримечательностей.

После этого мы отправимся в Гватемалу… возможно. В газетах только и пишут, что о тамошних волнениях – индейцы подняли восстание против правительства, – и несколько наших журналистов уже махнули туда, почуяв, что там пахнет куда большей сенсацией, чем может принести наше турне. Если положение там станет чересчур взрывоопасным, мы, скорее всего, будем вынуждены пропустить этот пункт нашей программы.

Привкус ненависти

Часть вторая

Вторник, 9 декабря 1986 года, Мексика

«Я нахожусь в Эль Темпло де лос Хагуарес – храме Ягуаров в Чичен-Ице. Жгучее юкатанское солнце освещает величественную арку в виде двух колонн, которым древние камнетесы придали сходство с исполинскими змеями: их громадные стилизованные головы обрамляют вход, переплетенные хвосты поддерживают притолоку.

Тысячу лет назад, как написано в путеводителе, жрецы майя приветствовали отсюда игроков на Эль Хуэго де Пелота, площадке для игры в мяч, расположенной двадцатью пятью футами ниже. Эта игра показалась бы знакомой любому из нас. Игроки отбивали коленями, локтями и бедрами твердый резиновый мяч, который пролетал сквозь кольца, вделанные в длинные каменные стены по сторонам узкого поля. Незатейливое действо посвящалось богу Кецалькоатлю, или Кукулькану[17], как его называли в этих краях.

После игры капитана победившей команды отводили в храм, где проигравший капитан обезглавливал своего противника обсидиановым ножом, тем самым даруя ему вечное блаженство в загробной жизни. Весьма экстравагантная награда за победу – по нашим меркам. Слишком отличающаяся от того, что привычно нам.

Я смотрю на эти древние стены: их камни до сих пор в бурых пятнах крови. Не майя – джокеров. Эпидемия дикой карты разразилась здесь поздно и жестоко. Некоторые ученые выдвинули гипотезу, что склад ума жертвы оказывает влияние на вирус; таким образом, из подростка, увлеченного динозаврами, вы получаете Малыша Динозавра. Из тучного гения кулинарии вроде Хирама Уорчестера – туза, способного управлять гравитацией. Доктор Тахион уклонился от прямого ответа на этот вопрос, поскольку гипотеза предполагает, что изуродованные джокеры каким-то образом наказали самих себя. Подобные умонастроения были бы очень на руку реакционерам вроде проповедника-фундаменталиста Лео Барнетта и фанатичным «пророкам» вроде Нура аль-Аллы.

И все же, пожалуй, нет ничего удивительного в том, что на древней земле майя появилось не менее дюжины пернатых змеев, олицетворений самого Кукулькана. Так что имей люди с индейскими корнями решающий голос, возможно, даже с джокерами обращались бы хорошо, ибо майя издревле считали физические недостатки благословением богов. Но потомки майя в Мексике не у власти.

Всего лишь год назад в Чичен-Ице были убиты более пятидесяти джокеров.

Большинство (хотя и не все) из них были последователями новой религии майя и обожествляли эти руины. Они верили, что вирус ниспослан им свыше как знак возвращения былых времен, они не считали себя жертвами. Боги искалечили их тела, тем самым отличив их от других, наложив на них печать святости.

Но в силу того, что они отличались от остальных, это вызывало страх и ненависть у их соотечественников испанского и европейского происхождения. Ходили слухи о том, что джокеры совершают кровавые обряды, принося в жертву животных и даже людей. Не важно, что ни один из этих слухов не подтвердился; это никогда не бывает важно. Они были другими. И окружавшие их люди объединились, чтобы избавиться от этой пассивной угрозы.

Связанных, умоляющих о пощаде джокеров Чичен-Ицы бросили здесь. Им перерезали глотки в жестокой пародии на ритуалы майя, и хлынувшая кровь окрасила каменных змей багрянцем. Потом тела сбросили вниз, на площадку для игры в мяч. Еще одно зверство, еще одно «столкновение натуралов с джокерами». Старые предрассудки подогрели новые.

И все же то, что совершилось здесь – как это ни ужасно, – ничем не хуже всего того, что происходило и происходит сейчас с джокерами у нас. Я обращаюсь ко всем, кто читает эти строки: мы ничуть не меньше подвержены страху перед другими».

Сара выключила диктофон и положила его на голову змея. Щурясь на слепящее солнце, она различила у храма Бородатого Человека основную группу делегатов; пирамида Кукулькана отбрасывала на траву длинную тень.

– Вам свойственно сострадание, и вы, должно быть, придерживаетесь широких взглядов, не так ли?

По спине у Сары поползли мурашки. Стремительно обернувшись, она очутилась лицом к лицу с сенатором Хартманном, который внимательно ее разглядывал. Она не сразу взяла себя в руки.

– Вы напугали меня, сенатор. Где ваша свита?

Хартманн виновато улыбнулся.

– Прошу прощения, что подкрался к вам незамеченным, мисс Моргенштерн. Я не хотел вас напугать, поверьте. Что же касается остальных, я сказал Хираму, что хочу обсудить с вами одно личное дело. Он верный друг и помог мне улизнуть. – Сенатор слабо усмехнулся, как будто забавляясь над чем-то, известным только ему. Однако Билли Рэй ждет внизу; он бдительный телохранитель.

Сара нахмурилась. Взяла диктофон, спрятала его в сумочку.

– Мне не кажется, что у нас с вами есть какие-то «личные дела», сенатор. Прошу прощения…

Она направилась мимо него ко входу в храм. На мгновение ей показалось, что Хартманн собирается удержать ее, но мужчина учтиво отступил в сторону.

– Я говорил про сострадание совершенно серьезно, произнес он за мгновение до того, как Сара ступила на лестницу. – Я знаю, за что вы меня недолюбливаете. И знаю, почему вы кажетесь мне такой знакомой. Андреа была вашей сестрой.

Каждое слово было для Сары как удар кулака. Она задохнулась от боли.

– Кроме того, я верю, что вы человек порядочный, продолжал Хартманн, как будто вознамерился добить ее. – И если бы вы наконец узнали правду, вам бы стало все ясно.

Женщина издала полувскрик-полувсхлип – он вырвался у нее против воли. Коснувшись рукой шершавого холодного камня, она обернулась. Сочувствие, которое явно читалось в глазах сенатора, испугало ее.

– Оставьте меня в покое.

– В этом путешествии нам с вами никуда друг от друга не деться, мисс Моргенштерн. Глупо считать друг друга врагами, когда для этого нет никаких причин.

Голос у него был ласковый и убеждающий. Лучше бы он обвинил ее, лучше бы попытался купить ее молчание или запугать ее. Тогда она могла бы без труда поставить его на место, упиваться своей яростью. Но Хартманн замер перед ней, опустив руки, и вид у него был… печальный. Таким она его никогда не видела и даже не могла представить.

– Как… – У нее перехватило горло. – Как вы узнали об Андреа?

– После нашего разговора на приеме для прессы я попросил мою ассистентку Эми разузнать о вашем происхождении. Она выяснила, что вы родились в Цинциннати и что до замужества ваша фамилия была Уитмен. Вы жили через две улицы от меня, на Торнвью. Андреа была лет на семь-восемь вас старше, так? Вы очень похожи на нее; вернее, на ту, какой она могла бы стать. – Он сложил руки домиком перед лицом, указательными пальцами потер переносицу. – Я не очень умею лгать и выкручиваться, мисс Моргенштерн. Это мне не свойственно. Судя по вашим резким статьям, то же самое можно сказать и о вас. Мне кажется, я знаю, почему мы с вами никогда не ладили, и знаю, что это ошибка.

– То есть вы считаете, что это моя вина.

– Я никогда не нападал на вас в прессе.

– Я не пишу неправды в своих статьях. Если вы усомнились в каком-либо из приведенных мной фактов, скажите об этом мне, и я предоставлю вам подтверждения.

– Мисс Моргенштерн, – начал сенатор с ноткой раздражения в голосе. Потом вдруг неожиданно запрокинул голову и громко фыркнул. – Господи, ну вот, мы опять начали! Вообще-то я читаю ваши статьи. Я не всегда согласен с вами, но при этом не могу не признать, что все они хорошо написаны и выдают серьезную предварительную подготовку. Я даже думаю, что их автор мог бы мне понравиться, если бы только у нас с вами была возможность поговорить и получше узнать друг друга. – Его серо-голубые глаза впились в ее лицо. – Но между нами стоит призрак вашей сестры.

От этих слов у нее перехватило дыхание. Сара не могла поверить, что он произнес их – так небрежно, с невинной улыбкой – столько лет спустя.

– Ты убил ее, – выдохнула она, сама не сознавая, что слова прозвучали вслух – пока не увидела отразившееся на лице мужчины потрясение. На мгновение его залила бледность. Рот раскрылся, потом губы сомкнулись. Сенатор покачал головой.

– Неужели вы так считаете? Ее убил Роджер Пеллмен. В этом не было никаких сомнений. Этот бедный умственно отсталый мальчик… Я не знаю, как вам об этом рассказать. Он выскочил из леса в чем мать родила и выл так, как будто за ним гнались черти. Все его тело с ног до головы было покрыто кровью Андреа. Он признался, что убил ее.

Лицо Хартманна все еще было бледно. На лбу выступили капельки пота, взгляд казался отрешенным.

– Черт побери, я был там, мисс Моргенштерн. Я стоял во дворе, когда на улице показался Пеллмен. Он побежал к себе домой – на глазах у всех соседей. Мы все слышали, как закричала его мать. Потом приехали полицейские. Сначала они пошли к Пеллменам, потом вместе с Роджером отправились в лес. Я видел, как они выносили оттуда завернутое тело. Моя мама обнимала вашу матушку. Она билась в истерике. Это передалось всем нам. Мы все плакали, все ребятишки, хотя толком не понимали, что происходит. На Роджера надели наручники и увели…

Сара смятенно смотрела в его измученное лицо. Хартманн сжал кулаки.

– Как вы можете говорить, что я убил ее? – спросил он тихо. – Неужели вы не понимаете, что я был в нее влюблен, влюблен по уши со всем пылом одиннадцатилетнего мальчишки. Я никогда не мог бы причинить зло Андреа. Потом мне несколько месяцев снились кошмары. Я был в ярости, когда Роджера Пеллмена отправили в психиатрическую больницу Лонгвью. Я хотел, чтобы его повесили за то, что он сделал, я хотел собственными руками вздернуть его.

«Не может быть». Эти слова неотступно бились в ее мозгу. И все же она взглянула на Хартманна и каким-то образом поняла, что ошибалась. Сомнение притушило жгучую ненависть.

– Суккуба, – проговорила она и почувствовала, как пересохло у нее горло. Она провела языком по губам.Вы были рядом с ней, а у нее было лицо Андреа.

Хартманн судорожно вздохнул. На миг он отвернулся от нее, устремил взгляд на северный храм. Сара проследила за его глазами и увидела, что делегация с «упакованного борта» вошла внутрь. На площадке для игры в мяч было пусто и тихо.

– Я знал Суккубу, – наконец произнес сенатор, по-прежнему не глядя на нее, и она различила в его голосе дрожь. – Я познакомился с ней, когда она уже почти отошла от дел, и мы с ней встречались время от времени. Я тогда еще не был женат, а Суккуба… – Он обернулся к Саре, и она с удивлением заметила, что глаза у него влажно блестят. – Суккуба могла становиться кем угодно, понимаете? Она была идеальной любовницей на любой вкус. Она принимала такой облик, какой ты хотел.

В эту секунду Сара поняла, о чем дальше пойдет речь. И замотала головой.

– Для меня, – продолжил Хартманн, – она нередко становилась Андреа. Знаете, вы были правы, когда сказали, что мы с вами оба одержимы. Андреа и ее смерть преследует нас. Если бы она не погибла, возможно, я бы уже через полгода и думать о ней забыл, как это случается со всеми подростковыми увлечениями. Но благодаря Роджеру Пеллмену Андреа осталась в моей памяти навсегда. Суккуба… она проникала к тебе в голову и использовала то, что там находила. Внутри меня она обнаружила Андреа. Поэтому, когда во время восстания она увидела меня, когда она захотела, чтобы я спас ее от обезумевшей толпы, она приняла тот облик, в котором показывалась мне всегда, – облик Андреа. Я не убивал вашу сестру, мисс Моргенштерн. Я признаю себя виновным в том, что воображал ее в своих мечтах, и больше ни в чем. Ваша сестра была моим идеалом. Я ни за что бы не причинил ей зла. Не смог бы.

«Этого не может быть».

А как же странные факты, которые она собрала за все время после того, как впервые просмотрела видеозапись гибели Суккубы? Прежде она думала, что ей, в отличие от ее родителей, удалось не сделать из памяти Андреа всепоглощающего культа и навсегда оставить убитую сестру в прошлом. Лицо Суккубы не оставило от всего этого камня на камне. Трясущейся рукой она написала статью, которая в конце концов принесла ей Пулитцеровскую премию, думая, что все это ошибка, жестокая насмешка судьбы. Но Хартманн был там!

Она считала, что сенатор появился на свет в Огайо. Лишь потом Сара узнала, что он не просто из Цинциннати, а еще и жил с ними по соседству и учился в одном классе с Андреа. Внезапно исполнившись подозрительности, она предприняла еще одно расследование. Загадочные смерти и проявления насилия, казалось, повсюду преследовали Хартманна: в юридической школе, в муниципальном совете Нью-Йорка, когда он занимал должность мэра, когда он был сенатором… И каждый раз Грег Хартманн оказывался непричастным. Всегда находился кто-то другой, у кого был мотив и желание. И все-таки…

Она принялась копать дальше. И обнаружила, что в тот день, когда погиб Джетбой и над ничего не подозревающим миром развеялся вирус дикой карты, пятилетний Грег с родителями находился в Нью-Йорке – они проводили там отпуск. Им повезло. Ни у кого из них никогда не было замечено никаких признаков заражения. И все же, если Хартманн был скрытым тузом, «тузом в рукаве», как это именовали…

Логическая цепочка была надуманной. Зыбкой. Ее инстинкт журналиста прямо-таки упрекал эмоции в необъективности. Но это не мешало Саре ненавидеть его. Она всегда присутствовала – убежденность, что во всем виноват он. Не Роджер Пеллмен, а Хартманн.

Последние девять лет, если не больше, она верила в это.

И все же Хартманн сейчас не казался ей ни опасным, ни недобрым. Он терпеливо стоял перед ней: гладко выбритое лицо, высокий лоб, лысеющий и покрытый испариной от зноя, намечающиеся изменения в фигуре, связанные с сидячей работой. Мужчина не попытался отвернуться, не дрогнув, встретил ее испытующий взгляд. Сара обнаружила, что просто не может представить себе, как он убивает кого-то или делает кому-то больно. Если человек упивался чужой болью, в ее представлении, это должно было в чем-то сказываться: в жестах, в глазах, в голосе. В Хартманне ничего такого не было. Зато имелась какая-то внутренняя сила, невероятное обаяние, и он не производил впечатления опасного человека.

«Разве он стал бы рассказывать тебе о Суккубе, если бы ему было все равно? Разве убийца стал бы так откровенничать перед совершенно незнакомым человеком, особенно перед враждебно настроенной журналисткой? Разве жизнь каждого человека не сопровождает насилие? Поверь ему».

– Мне… мне надо подумать, – пробормотала она.

– Я больше ни о чем и не прошу, – ответил он негромко. Потом вздохнул, обвел взглядом прокаленные солнцем развалины. – Пожалуй, мне нужно возвращаться к остальным, пока не пошли разговоры. Судя по тому, как Дауне шпионит за мной, он может распустить любые слухи. – Хартманн невесело улыбнулся.

Сенатор двинулся к лестнице. Сара хмуро смотрела на него; в мозгу у нее крутились самые противоречивые мысли. Проходя мимо нее, Хартманн остановился. Его рука коснулась ее плеча, прикосновение было теплым и ласковым, а лицо мужчины – исполнено сочувствия.

– Я придал Суккубе облик Андреа, и мне очень жаль, что это причинило вам боль. Меня это тоже мучает. – Рука соскользнула; он оглядел змеиные головы, обрамлявшие вход. – Андреа убил Пеллмен. И не кто иной. А я попал в вашу историю совершенно случайно. Думаю, нам лучше быть друзьями, чем врагами.

Казалось, он на миг заколебался, словно ждал ответа. Сара смотрела на пирамиду, не решаясь ничего сказать. Все противоречивые чувства, связанные с Андреа, нахлынули на нее разом: ярость, боль утраты, горечь и еще тысяча других. Сара не смотрела на Хартманна – не хотела, чтобы он увидел это.

Когда у нее не осталось сомнений, что он ушел, она опустилась на корточки и прижалась спиной к колонне в виде змея. Уткнулась лбом в колени и дала волю слезам.

У подножия лестницы Грег поднял глаза на храм. Его наполняло мрачное удовлетворение. Под конец он почувствовал, как ненависть Сары растаяла, словно туман в солнечных лучах, оставив после себя лишь слабые отголоски.

«Я сделал это без тебя, – обратился он к дремавшей внутри него силе. – Ее ненависть отбросила тебя, но это ничего не изменило. Она – Суккуба, она – Андреа, я сам заставлю ее прийти ко мне. Она моя. Я не нуждаюсь в твоей помощи, чтобы подчинить ее своей воле».

Кукольник безмолвствовал.

Лианна С. Харпер

Право крови

Юный индеец-лакандон[18] закашлялся: в ноздри проник едкий запах дыма с края только что расчищенного поля. Кому-то надо было остаться и приглядеть за тем, как кусты, которые они вырубили, превращаются в золу – ею потом удобрят землю на мильпе[19]. Огонь горел ровно, и он отошел в сторону от дыма. Все остальные отправились домой вздремнуть, да и на него самого влажное тепло нагоняло дрему. Он расправил на коленях длиннополую белую рубаху и принялся за холодные тамалес[20] – скудный обед.

Юноша прилег в тени; глаза у него начали слипаться, и он снова оказался во власти сновидений. С самого детства сны уносили его в царство богов, но, проснувшись, он, как правило, не помнил, что боги сказали или сделали. Хосе, старый колдун, ужасно бранился по этому поводу.

Однако в последнее время сны с каждым разом становились все отчетливее. Осталось только запомнить достаточно, чтобы произвести впечатление даже на Хосе.

Сон перенес его в Шибальбу[21], владения Ах Пуча, Повелителя мертвых. В Шибальбе всегда пахло дымом и кровью. Он закашлялся: легкие наполнил запах смерти. Кашель разбудил его, и юноша не сразу понял, что уже не в мире мертвых. Утерев слезящиеся глаза, он отодвинулся подальше от костра, от дыма, который ветер гнал прямо на него.

Он поглядел на пламя, уже потихоньку начинавшее угасать, потом опустился на колени перед огнем и пристально посмотрел на него. Хосе все твердил ему, чтобы он полагался на свое чутье и следовал тому, что подсказывает ему внутренний голос. На этот раз, испуганный, но довольный, что никто его не видит, юноша твердо был намерен исполнить наказ.

Обеими руками он заправил за уши волосы, вытащил из кучи срубленных веток покрытый листьями сук и опустил его на землю перед собой. Потом дрожащей левой рукой медленно вытащил из перепачканных кожаных ножен на боку мачете. Согнул правую руку, поднес ее к груди. Стиснул зубы и отвернулся. Пот со лба затекал в глаза, капал с носа. Мачете с силой опустилось на ладонь правой руки.

Молодой человек не издал ни звука, лишь сузились глаза да подбородок дернулся вверх, когда с пальцев на темно-зеленую листву закапала кровь. Наконец ветка пропиталась кровью, он взял ее в левую руку и бросил в огонь. В воздухе опять запахло Шибальбой и древними обрядами предков. Его снова ждал мир мертвых.

Как обычно, юношу приветствовал на древнем языке его народа кролик-писец. Прижимая к пушистой грудке свиток из коры и кисточку, он тихим голосом велел юноше следовать за ним – Ахау Ах Пуч ждет.

Они шли по заброшенному селению – хижины были почти такими же, как в его родной деревушке, только здесь в соломенных крышах там и сям темнели прорехи, дверные проемы зияли, словно рты черепов, а со стен, точно плоть с гниющего трупа, отслаивалась глина.

Кролик вел его меж высоких каменных стен игровой площадки; юноша не помнил, чтобы ему когда-либо доводилось бывать на площадке для игры в мяч, но откуда-то пришло знание, что он играл здесь – и выиграл. Он снова ощутил, как твердый каучуковый мяч ударился о ватную подушечку на локте и по дуге отлетел к каменному кольцу, на котором была высечена обвившая его змея.

Он отвел глаза от змеи и взглянул в лицо Повелителя мертвых, который расположился на тростниковой циновке, застилавшей помост в конце площадки. Глаза Ах Пуча были двумя черными провалами в белой полосе, пересекающей череп. Нос и уста бога были раскрыты навстречу вечности, и от него исходил сильный дух крови и гниющей плоти.

– Хун-Ахпу[22]. Игрок в мяч. Ты вернулся ко мне.

Юноша опустился на колени и прижался лбом к каменной плите, но страха не почувствовал – в этом сновидении он не чувствовал вообще ничего.

– Хун-Ахпу. Сын мой.

Это был голос старухи, раздавшийся слева от него. Иш Чель[23] и ее муж, поджав ноги, сидели на тростниковых циновках в обществе кролика-писца. Их помост держали две исполинские черепахи, похожие друг на друга как две капли воды; если бы не их изредка моргающие глаза, ничто не выдавало бы в них присутствие жизни.

– Круг замыкается, – продолжала богиня. – Для хач виник[24] грядут перемены. Белые люди сами предопределили свое падение. Ты Хун-Ахпу, брат Шбаланке, его провозвестник. Отправляйся в Каминальгую[25], навстречу брату. Путь откроется тебе.

– Не забывай нас, игрок в мяч, – заговорил Ах Пуч, и голос его прозвучал недобро и глухо, как будто он говорил сквозь маску. – Твоя кровь принадлежит нам. Кровь твоих врагов принадлежит нам.

Впервые за все время сквозь оцепенение пробился настоящий страх. Боль в раненой руке запульсировала в такт словам Ах Пуча, но он нашел в себе силы подняться с колен. Его глаза встретили бесконечную черноту глаз Повелителя мертвых.

Он не успел ответить ему и едва уклонился от летевшего в его сторону мяча. Шибальба исчезла, и он снова очутился у догоревшего костра. Вдогонку донеслось всего одно слово древнего бога:

– Помни.

Коренастый рабочий стоял в тени одного из навесов, наблюдая за тем, как последняя группа студентов археологов и их преподавателей заканчивает работу. Они двинулись к палаткам, и он еще глубже спрятался в спасительную тень. Классический профиль майя выдавал в нем чистокровного индейца, что означало принадлежность к самому низшему классу в социальной иерархии Гватемалы; однако здесь, среди светловолосых студентов, это обстоятельство возносило его на невиданную высоту. Нечасто студенткам выпадала возможность переспать с представителем древней расы жрецов и правителей. Рабочий, облаченный в не по размеру большие голубые джинсы и грязную футболку с эмблемой университета Пенсильвании, не считал нужным разубеждать девушек. Но при этом он старался произвести как можно более отталкивающее впечатление и наблюдал за тем, как желание в них мешается с отвращением.

Ему предстояло преодолеть небольшое расстояние, отделявшее палатки от сарая. Все прошло как нельзя лучше; индеец еще раз проверил, что за ним никто не следит, потом взял в руку замок и сунул в скважину отмычку. Он поворачивал отмычку и так и этак, пока замок в конце концов не щелкнул. Сверкнув ослепительно белыми зубами, он оглянулся на преподавательскую палатку. Потом сунул замок в задний карман джинсов, приоткрыл дверь и бочком протиснулся в сарай. Ему, в отличие от археологов, не пришлось пригибаться.

Вор немного подождал, пока глаза привыкнут к темноте, потом вытащил из заднего кармана фонарик. Его стекло было замотано тряпицей, прикрепленной резинкой. Тусклый круг света заметался по помещению и остановился на полке, заваленной предметами, найденными в раскопах вокруг города. Индеец бочком двинулся по узкому центральному проходу, стараясь не задеть горшки, статуэтки и прочие не до конца очищенные от земли находки, заполнявшие полки по обеим сторонам. По пути он прихватил с полдюжины небольших горшочков и миниатюрных статуэток, сложив добычу в холщовую котомку.

Ухмыляясь при виде рядов глиняной посуды и резных нефритовых украшений, он недоумевал, почему эти нортеамерикано клянут древних расхитителей могил, когда сами так поднаторели точно в том же занятии. Крадучись, вор двинулся по проходу обратно, удержал на месте покрытый черно-красной росписью горшок, опасно закачавшийся на краю полки от его движения. Проворные руки подхватили расколотую нефритовую затычку для ушей, и он остановился, еще раз обвел тесный сарай фонарем. Его внимание привлекли две вещи: шип ската и бутылка джина, запертая здесь от рабочих.

Прижимая бутылку и шип к груди, он прислушался, приложив ухо к двери. Все было тихо, если не считать весьма характерных приглушенных женских стонов, доносившихся из соседней палатки. Наверное, их издавала высокая рыжеволосая девица.

Довольный, что никто его не заметил, индеец выскользнул из сарая и запер его на замок.

Бутылку он откупорил не сразу, а только тогда, когда забрался на один из холмов. Преподаватели говорили, что когда-то все эти холмы были храмами. Он видел рисунки, но не поверил тому, что на них было изображено – какие-то огромные дома с остроконечными крышами, раскрашенными в красный и желтый цвета. Однако наибольшее презрение вызвали у него высокие тощие мужчины, нарисованные рядом с этими храмами. Они совсем не походили не только на него, но и вообще на кого-либо из всех известных ему людей, а также на тех, кого можно было увидеть на сохранившихся фресках, но преподаватели сказали, что так выглядели его предки. С этими нортеамерикано всегда так. Но тогда он лишь забрал себе то, что принадлежит ему по праву наследства.

Он повернулся, заслышав какой-то шум, и при движении что-то впилось ему в бок. Ах да, это шип ската. Какая-то из блондинок – нет, это была рыжая – рассказывала ему, что вытворяли древние правители. «Фу-у, какая гадость», – сказала она тогда. Он про себя согласился. Эти бабы-нортеамерикано, с которыми он спал, вечно задавали ему уйму вопросов про обычаи древних. Похоже, они считали, что, раз он индеец, значит, непременно должен знать тайную науку брухо[26]. Ох уж эти грингас![27] Откуда они все знают? К тому же они научили его отличать ценные вещи и – что было куда более важно – вещи, которых немедленно хватятся. У него уже собралась неплохая коллекция. Так что он станет богачом, когда продаст ее в Гватемале.

Джин был хорош. Майя прислонился к удобному древесному стволу и стал смотреть на луну. Иш Чель была старухой. Боги древних уродливы, не то что Дева Мария, Иисус или Господь Бог в той церкви, куда он ходил в детстве.

Юноша вытащил из кармана шип ската – по всей длине его покрывала затейливая резьба, – затем потянулся к бутылке с джином, но промахнулся и упал бы, если бы не успел подставить свободную руку. Он был пьян.

Индеец стянул футболку, довольно небрежно сложил ее и перекинул через правое плечо; в лунном свете его покрытый испариной торс матово поблескивал. Он закрыл глаза, и его повело влево; пришлось открыть глаза и поморгать ими. Потом попытался подтянуть ноги в положение, которое видел на многочисленных фресках, для этого он прислонился спиной к скале и удерживал ноги правой рукой, футболку прижал к плечу подбородком. Уверенным движением, которое никак не вязалось с его опьянением, он поднял шип и проколол себе мочку правого уха.

Боль оказалась сильной, она пронзила его, мгновенно разогнав весь хмель и принеся с собой эйфорию, едва из проколотой мочки на подложенную футболку потекла кровь. От невыносимого блаженства его охватила дрожь. Лучше, чем джин, лучше, чем марихуана, которой баловались студенты, и даже лучше, чем кокаин, который он как-то стянул у одного из преподавателей.

В его затуманенный разум закралось ощущение, что он не один на холме. Юноша открыл глаза – когда он успел их закрыть? На мгновение в лунном свете замерцал храм во всем его былом великолепии. Перед ним на коленях в окружении служителей стояла его жена, сквозь ее язык была протянута веревка с шипами[28]. Тяжелый, богато украшенный убор на голове закрывал ему глаза, и он поднял руку, чтобы поправить его.

Храм был просто грудой камней, поросшей кустарником. Рядом не было ни жены в нефритовом уборе, ни служителей. Он по-прежнему был одет в свои грязные джинсы. Индеец резко замотал головой, чтобы стряхнуть остатки наваждения. Уй-юй, до чего же больно! Должно быть, это все джин и россказни баб-нортеамерикано. Если верить их словам, он что-то напутал в древнем обряде. Сила должна была крыться в горящей крови.

Футболка, насквозь пропитавшаяся кровью, свалилась с его плеча. Юноша немного подумал, потом вытащил зажигалку, украденную у одного из преподавателей, и попытался поджечь ткань. Она была слишком влажной; огонь никак не желал заниматься. Тогда индеец развел маленький костерок из прутиков, которые подобрал поблизости. Когда пламя кое-как разгорелось, он бросил в него футболку. От запаха горящей крови его едва не вывернуло. Шутки ради он уселся перед огнем, протянув одну ногу к пламени, как это делали фигурки на многочисленных виденных им горшках. Удерживать такую позу было очень трудно, а горящий огонь завораживал его.

По его представлениям, Шибальба была обителью тьмы и огня, вроде ада, которым его в детстве стращали святые отцы. Это оказалось не так. Больше всего Шибальба напоминала глухую деревушку – никаких тебе телевизионных антенн, никаких радиоприемников, из которых гремит модный рок-н ролл. Полная тишина. Он не встретил никого, шагая меж крохотной группки хижин, их крыши были крутые, как своды храмовых залов. Все казалось таким знакомым – и ни один из его обычных пьяных снов не был столь отчетливым.

Ритмичный звук «га-по, га-по» привел его на игровую площадку. На помосте, венчавшем стену, восседали три человеческие фигуры. Он узнал Ах Пуча, Ицамну и Иш Чель – верховных божеств майя, эту троицу окружали животные, исполнявшие обязанности писцов и слуг. Опустив взгляд к подножию каменных стен, на саму площадку из утоптанной земли, юноша увидел источник шума. Не удостаивая его своим вниманием, существо, которое представляло собой получеловека-полуягуара, настойчиво пыталось забросить мяч в одно из покрытых замысловатой резьбой каменных колец, вделанных высоко над землей в каменные стены площадки. Существо ни разу не пустило в ход лапы. Вместо этого оно поддавало отлетающий от стены мяч головой, боками, локтями и коленями, под пятнистой шкурой перекатывались бугры мышц. Почему ничто из происходящего не кажется ему странным?

Краешком глаза он заметил летящий на него мяч. Движением, показавшимся ему столь же знакомым, как и деревня, он увернулся, подставил локоть и отправил мяч в ближайшее кольцо. Мяч пролетел сквозь него, зрители ахнули и принялись перешептываться. Он сам изумился ничуть не меньше, но решил, что лучше всего вести себя осмотрительно.

– Неплохо! – крикнул он им по-испански.

Повелитель мертвых покачал головой и сердито взглянул на чету стариков. Ицамна заговорил на чистейшем языке майя – и индеец узнал его, хотя услышал в первый раз, и все понял.

– Добро пожаловать в Шибальбу, Шбаланке. Ты столь же искусный игрок в мяч, как и тот, в чью честь ты был назван.

– Меня зовут не Шбаланке.

– Теперь это твое имя.

Черная маска смерти, лицо Ах Пуча, воззрилась на него с высоты, и он проглотил слова, которые вертелись у него на языке.

– Si[29], это все сон, а я – Шбаланке. – Пожав плечами, он поклонился. – Как скажете.

Ах Пуч отвел взгляд.

– Ты не такой, как все; ты всегда это знал.

Иш Чель улыбнулась ему со своей высоты. То была улыбка крокодила, а не доброй бабушки. Он осклабился ей в лицо и отчаянно пожелал проснуться. Немедленно.

– Ты вор.

Как же выпутаться из этого сна? Древние мифы – настоящие обиталища многочисленных ужасов.

– Ты должен употребить свои способности на то, чтобы обрести власть.

– М м, я так и поступлю. Вы правы. Всенепременно. Вот только вернусь.

Один из кроликов, прислуживавших троице, внимательно смотрел на него, склонив головку набок и подергивая носом. Время от времени он принимался что-то быстро записывать похожей на кисточку ручкой на странном, сложенном в гармошку листе бумаги. Майя вспомнил комикс, который читал в детстве, «Алису в Стране чудес». Там тоже были кролики. А он проголодался.

– Ступай в город, Шбаланке.

Голос у Ицамны был скрипучий, пронзительный – не лучше, чем у его жены.

– Э, а разве где-нибудь тут поблизости нет моего брата?

А он, оказывается, неплохо помнил этот миф.

– Ты найдешь его. Ступай.

Игровая площадка задрожала у него перед глазами, и лапа ягуара отвесила ему подзатыльник.

Шбаланке замычал от боли: его голова соскользнула с камня, который, по всей видимости, служил ему подушкой. Он кое-как уселся, обдирая голую спину о грубый известняк. Сон все еще не отпускал его, и он не мог ни на чем сосредоточиться. Луна между тем спряталась за тучи, и в сгустившейся темноте лишь камни развалин храма рдели своим собственным светом, словно потревоженные в могиле кости. Кости былой славы его народа.

Он наклонился, чтобы подобрать украденные сокровища, и упал на одно колено. Он не смог удержаться, и его вырвало джином и тортильями, которые он съел в обед. Madre de Dios[30], до чего ж ему худо! Опустошенный и едва держащийся на ногах, он с трудом поднялся и начал спуск с холма. Может, это был вещий сон. Надо уйти отсюда, отправиться в Гватемалу. Того, что у него есть, хватит, чтобы некоторое время ни в чем не нуждаться.

Боже, как болит голова! Похмелье и опьянение одновременно. Это нечестно! Он осторожно потянулся к уху и с отвращением ощупал саднящую дырку в мочке. На пальцах осталась кровь. Это уже определенно не сон! Пошатываясь, юноша порылся в карманах, пока не нашел ушную затычку. Он попытался вставить ее в дырку в мочке, но боль была слишком сильной, а затычка не держалась в разорванной плоти. Его едва не стошнило снова.

Шбаланке – оказывается, вот кто он такой – попытался припомнить странный сон, который уже начал изглаживаться из памяти. Ах да, ему посоветовали отправиться в город. Эта мысль показалась ему толковой. Что, если угнать джип и въехать в столицу с шиком? Авось машины никто не хватится. Все равно с такой чугунной головой пешком он далеко не уйдет.

В темной и дымной соломенной хижине Хосе с серьезным видом выслушал рассказ Хун-Ахпу о его видении. Когда он заговорил о своей аудиенции перед богами, колдун кивнул. Закончив, юноша взглянул на старика в ожидании толкования и наставления.

– Твое видение – истинное. – Хосе распрямился и сполз с гамака на земляной пол. Потом встал перед очагом и бросил в огонь горсть ароматной смолы. – Ты должен повиноваться богам, а не то навлечешь на нас всех беду.

– Но куда мне идти? Где эта Каминальгую? – Хун-Ахпу недоуменно пожал плечами. – Я ничего не понимаю. У меня нет брата, одни сестры. И в мяч играть я не умею… Почему я?

– Ты был избран богами и отмечен их печатью. Они видят то, что незримо для нас. – Колдун положил руку на плечо юноши. – Опасно подвергать сомнению их волю. Их легко разгневать. Каминальгую находится близ Гватемалы. Ты должен отправиться туда. Но сначала мы должны подготовить тебя. – Старик устремил взгляд куда-то мимо него. – Ночью тебе нужно хорошо выспаться. А завтра – в путь.

Когда утром он пришел к дому колдуна, большая часть деревни уже была там, чтобы приобщиться к магическому событию. Он попрощался с ними, и Хосе отправился провожать его с каким-то свертком в руках. Едва деревня скрылась из виду, колдун обернул локти и колени Хун-Ахпу ватными подушечками, которые захватил с собой. Старик сказал, что таким он увидел юношу во сне прошлой ночью. Это был еще один знак, что видение было истинным. Хосе предупредил его, чтобы он не открывал цели своего путешествия никому, кроме тех, кому можно доверять, и только таким же, как и он сам, лакандонам. Если ладино[31] что-нибудь пронюхают, они попытаются остановить его.

Хепон был крохотной деревушкой. От силы три десятка разноцветных домиков жались к площади вокруг церкви. Розовая, голубая и желтая краска на них поблекла, и вид у них был такой, как будто они нахохлились под дождем, который зарядил не так давно. Автомобиль подскакивал на ухабах горной дороги, ведущей в деревню, Шбаланке решил двигаться по самым заброшенным дорогам, какие только смог найти на ветхой дорожной карте под водительским сиденьем.

Заметив, к своей радости, бар, молодой человек подъехал к нему, но потом решил оставить машину за углом, подальше от любопытных глаз. Ему показалось странным, что он до сих пор не видел на улицах ни одной живой души, но, возможно, в этом была виновата отвратительная погода.

Подошвы его кроссовок, еще одного подарка от нортеамериканос, прошлепали по деревянным подмосткам перед баром, ведущим к открытой двери. В тишине, нарушаемой лишь шорохом дождя да звоном капель по железной крыше, этот звук показался ему необычно громким.

Даже полумгла снаружи не подготовила его к темноте, которая стояла внутри, запах табачного дыма, годами застаивавшийся в этих тесных стенах, ударил ему в ноздри. С серого потолка свисало несколько изорванных и выцветших транспарантов с надписью «Feliz Navidad»[32].

– Что тебе здесь нужно?

От неприкрытой враждебности, которая сквозила в этом вопросе, у него заломило в висках. На него из-за длинной стойки, тянувшейся вдоль стены слева от него, недобро смотрела согбенная старуха.

– Cerveza[33].

Нимало не интересуясь его предпочтениями, она вытащила из холодильника бутылку и открыла ее. Потом поставила пиво на грязную щербатую стойку. Шбаланке потянулся за напитком, но она обхватила бутылку маленькой узловатой ручкой и повела подбородком. Он вытащил из кармана несколько скомканных купюр и положил их на стойку. Неподалеку что-то грохнуло, и оба вздрогнули. Впервые за все время у него закралась мысль, что столь враждебный прием может не иметь никакого отношения к раннему посетителю. Старуха схватила деньги, точно отрицая свой страх, и сунула их в сумку, висевшую поверх засаленного уипиля[34].

– Что-нибудь поесть у вас будет?

Пиво оказалось вкусным, но сейчас ему было нужнее другое.

– Суп из черных бобов.

Ответ женщины определенно был утверждением, а не приглашением. Его сопровождал грохот, снова раскатившийся по долине.

– А еще что?

Шбаланке огляделся и запоздало сообразил: что-то не так. В подобных местах обычно ошивались несколько старых пьяниц, ожидающих возможности выпить на дармовщину. А женщины, даже такие старые, как эта, редко работали в барах в таких маленьких деревушках.

– Ничего.

Он попытался найти в выражении ее лица ключ к происходящему, но оно было непроницаемо.

Еще один раскат грома превратился в негромкий рев моторов. Шбаланке отступил от стойки и принялся оглядываться в поисках неприметного пути к отступлению. Когда он снова обернулся к старухе, та стояла к нему спиной. Юноша бросился к двери.

Из армейских машин, остановившихся посреди площади, посыпались солдаты в зеленой форме. Спрыгнув на землю, они вскинули автоматы на изготовку, затем часть их, разбившись на пары, отправилась обыскивать дома, окружавшие площадь. Другие двинулись прочь.

Шбаланке скользнул вдоль стены бара в безопасный переулок. Если он сумеет добраться до джипа, у него появится шанс удрать. Он был уже на углу здания, когда один солдат заметил его. Услышав приказ стоять, он выскочил на улицу и, поскользнувшись в грязи, метнулся к джипу.

Фонтанчики грязи, которые автоматная очередь взметнула из земли перед ним, забрызгали его. Шбаланке вскинул руки, чтобы защитить глаза, и упал на колени. Не успел он подняться, как солдат с мрачным лицом ухватил его за локоть и поволок обратно на площадь; он пытался встать, но ноги оскальзывались в густой жиже.

Один из молодых солдат стоял, целясь из «узи» в голову Шбаланке, пока его, уложив лицом в грязь, обыскивали. Свою коллекцию древностей он спрятал в джипе, но солдаты отыскали в его кроссовках тайник с деньгами. Один из них передал ворох банкнот лейтенанту, тот брезгливо поморщился при виде их состояния, но тем не менее сунул себе в карман. Юноша не возражал. Превозмогая боль, которая начала раскалывать его череп, когда он убегал от солдат, он пытался придумать, что бы ему такого сказать, чтобы выкрутиться. Если они узнают, что джип краденый, его песенка спета.

Очередная автоматная очередь заставила его поморщиться. Он чуть приподнял голову; солдат, который держал его, отошел ровно настолько, чтобы ему удалось разглядеть, как из обшарпанной желтой школы на западной стороне площади вытаскивают еще одного человека, вдогонку ему неслись детские крики. Второй пленник тоже был индеец, высокий, в съехавших набок очках на узком лице. Двое конвоиров позволили ему встать на ноги, прежде чем подвести к лейтенанту.

Перед тем как взглянуть в закрытые солнечными очками глаза лейтенанта, учитель поправил свои очки. Шбаланке понял, что ему несдобровать: его соплеменник намеренно пытался разозлить офицера. Это могло привести к еще более плачевному положению, чем то, в котором они уже оказались.

Махнув рукой, лейтенант сбил очки с лица учителя. Когда тот наклонился, чтобы поднять их, последовал удар в висок. Не обращая внимания на кровь, стекавшую по лицу на белую рубаху европейского покроя, учитель вновь надел очки. Правая линза треснула.

Шбаланке начал высматривать путь к побегу – он надеялся, что его конвоир занят сейчас другим. Однако когда он покосился на солдата с «узи», то увидел, что тот не сводит с него глаз.

– Ты коммунист.

Это было утверждение, а не вопрос. Прежде чем учитель успел ответить, лейтенант с досадой посмотрел на здание школы – дети все еще продолжали кричать. Он кивнул стоявшему слева от него солдату, и тот, не целясь, дал очередь по зданию. Зазвенело стекло, посыпалась штукатурка, изнутри донеслось несколько вскриков, потом все стихло.

– Ты – изменник и враг Гватемалы.

Офицер снова ударил учителя в висок. При виде крови Шбаланке вдруг замутило.

– Где остальные изменники?

– Нет никаких других изменников. – Учитель пожал плечами и улыбнулся.

– Фернандес, церковь.

Лейтенант обратился к солдату, который курил сигарету, привалившись к одному из грузовиков. Фернандес выкинул окурок и вскинул толстую трубу, прислоненную к грузовику рядом с ним. Пока он целился, еще один из людей, толпившихся вокруг машин, вложил снаряд в гранатомет.

Обернувшись к старой церквушке в колониальном стиле, Шбаланке впервые за все время увидел деревенского священника, который стоял неподалеку и спорил с одной из поисковых команд: солдаты держали в руках серебряные подсвечники. Гранатомет изрыгнул снаряд, долю секунды спустя раздался взрыв, и церквушка стала оседать. Солдаты, стоявшие рядом с ней, видели, как это произошло, и бросились на землю. Священник упал – от ударной волны или от ран.

Дождь мешался с кровью на лице учителя и, стекая вниз, пятнал рубаху розовым. Шбаланке больше ничего не видел. Боль усилилась и стала такой острой, что он скорчился в грязи, поджимая колени к груди. Что-то происходило. Должно было происходить, потому что никогда еще он не чувствовал такого страха. Он знал, что умрет. Проклятые древние боги привели его сюда на смерть.

Он едва услышал приказ отвести его к школе вместе с учителем. Почему-то тот факт, что офицер даже не удосужился допросить его, показался юноше самым худшим унижением.

Шбаланке стоял, прижимаясь спиной к уже покрытой выбоинами от пуль стене, и его колотило. Солдаты оставили их и отошли прочь, подальше от линии огня. Боль накатывала волнами, изгоняя страх, изгоняя все, кроме невыносимой муки, терзавшей его тело. Он посмотрел сквозь шеренгу солдат, готовившихся к расстрелу, на радугу, которая расцвела между яркими малахитово зелеными горами – вот и солнце выглянуло. Учитель похлопал его по плечу.

– Тебе плохо?

Юноша молчал, пытаясь собраться с силами и не рухнуть наземь.

– Видишь, у бога тоже есть чувство юмора. – Этот ненормальный улыбнулся ему, как плачущему ребенку.

У него нашлись ругательства на языке, который был ему неизвестен до того сна о Шибальбе.

– Мы умираем за наш народ. – Учитель гордо вскинул голову и взглянул прямо в дула ружей, которые нацелили на них.

– Нет. Хватит!

Шбаланке бросился на ружья в тот самый миг, когда они выстрелили. От его рывка учителя бросило на колени. Уже в движении Шбаланке какой-то крошечной частью своего мозга отметил, что страшная боль прошла. Когда пули понеслись навстречу своей цели, он почувствовал себе таким сильным, таким могущественным, каким не чувствовал себя никогда.

Пули ударили в него.

Мгновение он подождал наступления неотвратимой боли и окончательной темноты. Ничего не произошло. Юноша посмотрел на солдат; те таращились на него дикими глазами. Затем часть из них побросали оружие и побежали. Немногие остались на своих местах и продолжали палить, глядя на лейтенанта, который медленно пятился к грузовику и звал Фернандеса.

Подняв с земли камень, он что было силы запустил им в один из грузовиков. Булыжник попал в голову какому-то солдату, раздробил череп и забрызгал спасавшихся бегством людей кровью и мозгами, после чего отлетел к грузовику. Попадание в солдата несколько замедлило его скорость, он угодил в бензобак, и машина взлетела на воздух.

Шбаланке, который в этот момент несся на солдат, остановился и уставился на картину пожара. Охваченные огнем люди – те, что укрылись за грузовиком, – отчаянно кричали. Все напоминало эпизод из какого-нибудь американского фильма, которые он смотрел в городе. Но в фильмах не воняло бензином. И не пахло горящим брезентом и резиной, сквозь которые пробивалась резкая вонь горелой плоти. Юноша попятился.

Откуда-то издалека, словно сквозь толстый слой ваты, он почувствовал, как кто-то схватил его за руку. Шбаланке обернулся, намереваясь ударить противника. Учитель смотрел на него сквозь треснувшие стекла очков.

– Se habla espanol?[35]

Он потянул его с площади на одну из боковых улочек.

– Si, si.

Что происходит? Неужели видение наделило его необыкновенными возможностями? Юноша против воли расслабился и почувствовал, как уходят из него силы. И начал клониться к стене облупленного светло-красного здания.

– Madre de Dios, нам нельзя останавливаться! – Учитель продолжал тащить его. – Они приведут артиллерию. Ты отлично обращаешься с пулями, но сможешь ли отразить снаряды?

– Не знаю…

Он на миг остановился, чтобы подумать об этом.

– Потом выясним. Идем.

Теперь, когда страх смерти отступил, он чувствовал себя так, как будто лишился не только этого странного нового могущества, но и обычных сил. Юноша взглянул на лесистый склон горы в конце улицы, до которого было так далеко!.. Деревья означали безопасность. Солдаты ни за что не сунутся за ними в лес, где их могут поджидать в засаде партизаны.

Учитель потащил его прочь от дома и, поддерживая под мышки, увлек в направлении зеленого убежища. Они срезали путь между двумя маленькими домишками и свернули в сторону, в узкий грязный переулок, который разделял дощатые и оштукатуренные строения. Теперь Шбаланке кое-как передвигался сам, оскальзываясь и оступаясь в предательской коричневой грязи. За садиками переулок превратился в тропку, ведущую по крутому склону вверх, в заросли деревьев. До опушки им предстояло пройти по открытому пространству по меньшей мере пятнадцать метров, где все просматривалось как на ладони.

Он наткнулся на своего спутника – тот резко остановился и заглянул за угол дома слева.

– Чисто. – Учитель по-прежнему не отпускал его руку. – Бежать можешь?

– Si.

После сумасшедшей перебежки юноша рухнул, едва они углубились в лес. Растительность здесь была достаточно густой, чтобы их не заметили, если они будут сидеть тихо и неподвижно. Они слышали, как внизу препираются солдаты, потом подошел сержант и приказал им возвращаться на площадь. Вместо них предстояло умереть кому-то из деревенских. Учитель заметно нервничал. Шбаланке гадал – это из-за человека, ставшего их невольной жертвой, или из-за собственного неожиданного избавления? Пуля в спину – далеко не так романтично, как расстрел.

Учителя звали Эстебан Акабаль, он был пламенный коммунист и борец за свободу. Шбаланке без единого комментария выслушал длинную лекцию о пороках нынешнего правительства и о грядущей революции. Единственное, что его интересовало, – откуда Акабаль берет силы идти дальше. Когда он наконец замедлил шаг, тяжело дыша после очередного отрезка трудного подъема, Шбаланке спросил его, почему он сотрудничает с ладино.

– Необходимо объединиться ради общего блага. Разобщенность между киче и ладино создает и поощряет режим угнетателей. Она искусственна, и как только ее не станет, ничто больше не сможет встать на пути у естественного желания рабочего человека объединиться со своим товарищем-рабочим.

На ровном отрезке пути оба остановились передохнуть.

– Ладино будут использовать нас, и ничто не изменит ни их чувств, ни моих. – Шбаланке покачал головой. – У меня нет желания вступить в твою армию рабочих. Как мне выбраться на дорогу до города?

– Тебе нельзя идти по большой дороге. Солдаты пристрелят тебя, едва увидят. – Акабаль взглянул на ссадины и синяки, которые его спутник заработал во время подъема. – Похоже, твой талант весьма избирателен.

– Думаю, никакой это не талант. – Юноша вытер с джинсов засохшую кровь. – Я видел сон про богов. Там они дали мне имя и силу. После этого сна я смог сделать… то, что сделал в Хепоне.

– Это нортеамерикано дали тебе эти силы. Ты – тот, кого они называют тузом. – Акабаль пристально оглядел его. – Так далеко к югу от Соединенных Штатов их, насколько мне известно, очень немного. На самом деле это болезнь. Один рыжеволосый инопланетянин из космоса занес ее на Землю. Или так они утверждают, поскольку биологическое оружие объявлено вне закона. Большинство из тех, кто заразился ею, погибли. Другие изменились.

– Я видел их среди нищих в городе. Иногда это было ужасное зрелище. – Шбаланке пожал плечами. – Но я не такой.

– Нортеамерикано поклоняются этим тузам. – Учитель покачал головой. – Типичная эксплуатация народных масс фашистскими средствами массовой информации. – Неожиданно он схватил его за руку. – Знаешь, ты можешь оказаться очень полезным для нашей борьбы! Элемент мифологии, связь с прошлым нашего народа. Это может быть полезно, очень полезно.

– Не думаю. Я иду в город. – Юноша вдруг вспомнил о сокровищах, которые оставил в джипе. – После того, как вернусь в Хепон.

– Ты нужен народу. Ты можешь стать великим вождем.

– Я уже это слышал.

Предложение было заманчивым, но ему хотелось стать кем-то большим, нежели вождь народной армии. Теперь, когда у него есть эта сила, он может сделать что-то настоящее, заработать деньги. Но сначала нужно добраться до Гватемалы.

– Позволь мне помочь тебе.

На лице Акабаля застыло напряженное желание, как на лицах студенток, когда им хотелось переспать, как сказала одна из них, с неплохой копией жреца майя. В сочетании с кровью, запекшейся на его лице, оно делало учителя похожим на дьявола во плоти. Шбаланке попятился.

– Нет, спасибо. Я намерен утром вернуться в Хепон, забрать свой джип и уехать. – Он повернулся и зашагал по тропе обратно. Потом, не останавливаясь, бросил через плечо: – Спасибо тебе за помощь.

– Уже темнеет. Ночью ты ни за что не найдешь дороги назад! Мы забрались довольно далеко, они даже с подкреплением не решатся преследовать нас. Сегодня переночуем здесь, а завтра утром двинемся обратно в деревню. Нам ничего не грозит. У лейтенанта уйдет по меньшей мере день на то, чтобы объясниться по поводу потери грузовика и получить подкрепление.

Юноша остановился и обернулся.

– Не будешь больше твердить об армиях?

– Нет, даю слово. – Акабаль улыбнулся.

– У тебя есть что-нибудь съестное? Я очень проголодался.

Шбаланке даже не помнил, чтобы когда-нибудь в жизни ему так хотелось есть, даже в худшие дни его детства.

– Нет. А вот если бы мы были в Нью-Йорке, ты мог бы пойти в ресторан, который называется «Козырные тузы». Он только для таких, как ты…

Пока его спутник расписывал жизнь, которую тузы ведут в Соединенных Штатах, юноша набрал веток, чтобы не замерзнуть на сырой земле, и улегся на них. Заснул он задолго до того, как учитель закончил свою речь.

Утром они спозаранку двинулись в обратный путь. Акабаль набрал немного орехов и кое-каких съедобных растений, но Шбаланке все еще терзали голод и боль. И все же это не помешало им добраться до деревни за куда меньшее время, чем им понадобилось накануне, чтобы взобраться по склону.

Хун-Ахпу обнаружил, что ватные подушечки – вещь неудобная, поэтому свернул их и привязал на спину. День и ночь он шел без сна, и наконец на рассвете впереди замаячила деревушка, которая, судя по всему, была лишь немногим больше его собственной. Хун-Ахпу остановился и обвязался подушечками – как это тогда сделал Хосе.

«Теперь я похож на воина и игрока в мяч», – подумал он и гордо вскинул голову.

На тропинке, которая бежала меж крытых соломой домишек, появился старик. Он приветствовал Хун-Ахпу на языке, который походил на речь его народа, но все же не совсем совпадал с ней. Оказалось, что перед ним т’о’охил – «хранитель деревни». Добрую минуту он в задумчивости смотрел на юношу, прежде чем пригласил его в свой дом, самый большой дом из всех, в которые когда-либо входил Хун-Ахпу.

Пока большинство жителей деревни терпеливо ждали на улице, когда хранитель расскажет им о утреннем госте, двое мужчин, старый и молодой, пили кофе. Поначалу разговаривать было трудно, но вскоре Хун-Ахпу начал понимать произношение старика и смог поведать ему о себе и своей миссии. Когда юноша закончил, т’о’охил откинулся на подушках и позвал к себе трех своих сыновей, они замерли у него за спиной, прислушиваясь к словам отца:

– Я верю, что ты Хун-Ахпу, вернувшийся к нам. Грядет конец света, и боги послали к нам вестника. – Т’о’охил сделал знак одному из своих сыновей, карлику, выйти вперед. – Чан К’ин пойдет с тобой. Как видишь, боги отметили его, и он говорит с ними от нашего имени. Если ты хак, истинный, он поймет это. Если же нет, он тоже поймет.

Карлик, остановившись рядом с ним, оглянулся на отца и кивнул.

– Бол тоже пойдет с вами. – При этих словах самый младший сын сердито посмотрел на отца. – Он терпеть не может наше прошлое и не будет верить вам. Однако он чтит меня и станет защищать брата в ваших странствиях. Бол, возьми ружье и собери все, что тебе понадобится. Чан К’ин, я буду говорить с тобой. Останься. – Старик поднялся. – Я расскажу деревне о твоем видении и о вашем путешествии. Возможно, найдутся те, кто пожелает сопровождать вас.

Хун-Ахпу вышел вместе с ним из дома и стоял молча, пока т’о’охил рассказывал жителям деревни, что их гость идет вслед за видением и к нему следует относиться с почтением. После этого большая часть народу разошлась, но несколько человек остались, и Хун-Ахпу рассказал им о своем поиске. Юноша старался не задерживаться на них взглядом: его несколько пугало и раздражало то, что на них были штаны и рубахи, как у ладино, а не длинные туники лакандонов.

Когда Чан К’ин и Бол, облачившиеся в традиционную деревенскую одежду и нагруженные припасами, пришли за ним, его слушали всего трое мужчин. Увидев сыновей хранителя, троица зашагала прочь, переговариваясь между собой.

Чан К’ин был спокоен. На его лице не отражалось никаких чувств, ни намека на то, что ему не хочется пускаться в путь. Его брата, однако, приказ отца явно злил. Хун-Ахпу задался вопросом, не пустит ли Бол ему при первой же возможности пулю в затылок, чтобы вернуться к прежней жизни. Однако даже это обстоятельство ничего не меняло. У него не было выбора, он должен был продолжать путь, который избрали для него боги. Хотя он, конечно, испытывал дурные предчувствия из-за того, что боги поручили ему находиться в обществе столь кричаще разодетых людей. Яркая вышивка более подходит ладино, настоящие мужчины должны одеваться скромнее, как принято у его народа. Без сомнений, на пути к брату ему предстояло увидеть много такого, чего он не видел прежде. А еще – оставалось надеяться, что уж его-то брат знает толк в одежде.

На спуск с гор ушло куда меньше времени, чем на подъем. После перехода продолжительностью в несколько часов, начатого на заре, Шбаланке и Акабаль снова очутились в Хепоне. На этот раз в городке оказалось полно народу. При взгляде на остатки грузовика на площади молодой человек ощутил прилив гордости. Но слишком поздно он задумался о цене, которую город заплатил за его побег, – когда поймал на себе сердитые взгляды кое-кого из мужчин, когда заметил заплаканные, полные ненависти лица многих женщин. В окружении такого количества народу, под конвоем Акабаля, который крепко держал его за локоть, у него почти не было надежды добраться до джипа и бежать.

Их появление в баре, который сегодня превратился в место сбора горожан, было встречено отнюдь не молчанием: одни требовали его смерти, в то время как другие провозглашали его героем. Шбаланке боялся раскрыть рот. Он стоял в сторонке, прислонившись к стойке, а Акабаль забрался на нее. Учителю пришлось обменяться несколькими взаимными окриками и оскорблениями на языке киче и испанском, чтобы завладеть вниманием всех собравшихся.

Юноша был так поглощен наблюдением за людьми, стремясь уловить признаки готовящегося насилия, что до него не сразу начал доходить смысл эмоционального выступления Акабаля. Речь шла о Шбаланке и его миссии, которую оратор сопоставил с христианским Вторым пришествием и концом света, который предсказали древние жрецы.

«Шбаланке, утренняя звезда, явился как предтеча новой эры, в которую индейцы вернут себе свои исконные земли и станут властвовать над ними, как властвовали столетия назад. Погибель грядет лишь для ладино и нортеамерикано, не для майя, которые унаследуют Землю. Киче не должны больше слушать чужаков, социалистов, коммунистов и демократов. Они должны вернуться к истокам или пропадут навеки. А Шбаланке – это знак свыше. Боги наделили его особой силой…»

Совершенно сбитый с толку, молодой человек вспомнил, как Акабаль объяснял ему, что его способности – результат болезни.

«… Но даже сын божий не может в одиночку победить захватчиков. Он был послан сюда, чтобы собрать последователей, воинов, которые будут сражаться на его стороне, пока не отвоюют все, что ладино и столетия украли у них».

Закончив, Акабаль затащил Шбаланке на стойку и спрыгнул вниз, оставив невысокого юношу в грязной футболке и голубых джинсах в одиночестве над переполненным залом. Учитель повернулся к нему лицом, вскинул кулак и принялся скандировать его имя. Сначала медленно, затем со всевозрастающим пылом, люди в зале подхватили призыв; во вскинутых кулаках многих были зажаты винтовки.

Оказавшись один на один с собственным именем, от которого сотрясался зал, Шбаланке нервно глотнул, разом забыв про голод. Пока что он еще был не готов стать вождем, и это вовсе не так рисовалось ему в воображении. На нем не было щегольской формы, а эти скандирующие люди вовсе не походили на ту вымуштрованную и превосходно управляемую армию, которая должна была привести его к власти и усадить в президентское кресло. Все глаза были устремлены на него, и в них горело выражение, которого ему еще никогда не доводилось видеть. Это было преклонение и доверие. Чувствуя дрожь во всем теле, он медленно поднял кулак и отсалютовал им и богам. А сам вознес безмолвную молитву, чтобы не провалить с треском всю эту затею.

Грязный маленький человечек, он понимал, что теперь стал единственной их надеждой. И, случайное ли порождение болезни нортеамерикано или дитя богов, он поклялся всем божествам, которых признавал, майя и европейским, Иисусу, Марии и Ицамне, что сделает для этих людей все, что может.

Но его брату Хун-Ахпу, наверное, приходится не так тяжко.

Они покинули деревню, и, пока Хун-Ахпу снимал свои ватные доспехи, к ним присоединился еще один попутчик – из тех мужчин, которые слушали его у дома хранителя деревни. Теперь они молча шли по Петенскому[36] лесу, каждый наедине со своими мыслями. Передвижение было медленным из-за Чана К’ина, впрочем, карлик явно привык обходиться без помощи окружающих. В деревушке, где жил Хун-Ахпу, карликов не было, но все знали, что эти маленькие человечки приносят удачу и выражают волю богов. Хосе частенько говорил, что лучше бы Хун-Ахпу родился карликом, раз уж боги отметили его своей печатью.

В полдень они сделали привал. Хун-Ахпу смотрел на солнце, своего тезку, висящее в центре неба, когда услышал чьи-то шаги. Чан К’ин подковылял к нему, его лицо было по-прежнему непроницаемым. Они несколько минут просидели рядом в молчании, потом карлик произнес:

– Завтра, на рассвете, жертвоприношение. Боги желают убедиться, что ты достоин их выбора.

Его огромные черные глаза пристально смотрели на юношу, тот кивнул в знак согласия. Карлик поднялся и зашагал обратно, туда, где сидел его брат. У Бола все еще было такое лицо, как будто он желал Хун-Ахпу смерти.

После полудня они снова пустились в долгий и жаркий путь. Когда они добрались до Яльпины, уже почти стемнело. Первым в деревню отправился Чан К’ин, и спустя некоторое время явился посланный им мальчишка. Старейшины разрешили войти всем остальным.

Ребятишки хихикали и насмехались над ватными доспехами Хун-Ахпу, пока матери не зашикали на них. Обращаясь к собравшимся жителям деревни, юноша заговорил о своем предназначении, которое вело его на поиски брата, с кем на пару ему было предначертано возродить их индейскую культуру. Люди согласно кивали головами – у них тоже были предзнаменования, пятнадцать лет назад здесь родился ребенок в переливчатом оперении лесной птицы.

Девочку по имени Мария вытолкнули из толпы вперед. Она оказалась красавицей, а перья, покрывавшие ее голову вместо волос, лишь усиливали это впечатление. Он взял ее за руку, и девочка встала рядом с ним. Мария сказала, что давно ждет его и Хун-Ахпу именно тот человек.

В тот вечер в доме родителей девочки, где остановились Хун-Ахпу и Чан К’ин, перебывали многие жители деревни – приходили поговорить с ними о будущем. Мария ни на шаг не отходила от Хун-Ахпу, пока они не легли спать у очага.

Перед рассветом карлик разбудил Хун-Ахпу, и они двинулись в лес, оставив Марию дома собираться в путь. Юноша захватил с собой только свой мачете, а Чан К’ин – узкий европейский нож. Взяв у карлика нож, Хун-Ахпу преклонил колени, вытянул руки ладонями вверх. Правая, с уже поджившим шрамом трехдневной давности, дрожала в предвкушении. Не морщась и не колеблясь, он вогнал нож в ладонь правой руки и оставил его там; голова его запрокинулась, тело забилось в экстазе.

Недвижимо, если не считать на миг расширившихся огромных глаз, Чан К’ин смотрел, как юноша ловит ртом воздух, как кровь сочится из его руки. Он оторвался от созерцания лишь затем, чтобы положить на землю под льющуюся кровь домотканую тряпицу. Затем вытянул шею, вглядываясь в широко раскрытые невидящие глаза Хун-Ахпу, словно стараясь увидеть в них его разум.

Через несколько минут юноша ничком упал на землю; Чан К’ин подхватил пропитанную кровью тряпицу и при помощи кремня и кресала развел небольшой костерок. Когда Хун-Ахпу пришел в себя, он подполз к огню и бросил подношение в огонь.

Дым поднимался в небо навстречу встающему солнцу.

– Что ты видел? – Чан К’ин заговорил первым, застывшие черты лица не позволяли прочесть его мысли.

– Боги довольны мной, но мы должны идти быстрее и собрать больше людей. По-моему… я видел Шбаланке во главе армии народа. – Хун-Ахпу кивнул и стиснул ладони. – Такова их воля. Но нам предстоит еще долгий путь и много работы, прежде чем мы добьемся успеха. – Он взглянул на Чана К’ина.

Карлик сидел, широко раскинув коротенькие ножки и подперев подбородок рукой.

– Сейчас мы вернемся в Яльпину и поедим. – Он с трудом поднялся на ноги. – Я видел тут несколько грузовиков. Мы возьмем один – так нам проще будет передвигаться по дорогам.

Их разговор прервала Мария, которая, запыхавшись, вбежала на поляну.

– Кацик[37] хочет говорить с вами! Из соседней деревни явился гонец. Армия прочесывает всю округу в поисках повстанцев. Вы должны немедленно уходить.

Она тряхнула перьями, и они блеснули в первых лучах солнца. Хун-Ахпу кивнул ей.

– Встретимся в деревне. Приготовься идти с нами. Ты будешь знаком для других.

Юноша закрыл глаза, сосредоточиваясь. Деревья за поляной начали превращаться в дома Яльпины. Казалось, деревушка растет навстречу ему. Последнее, что он увидел, было удивленное лицо Чана К’ина и Мария, упавшая на колени.

К тому времени, когда Чан К’ин с Марией вернулись в Яльпину, он уже поджидал их. После завтрака Хун-Ахпу и его товарищи пустились в путь на старом грузовом «фордике», который покатил их на юг по дороге, ведущей в столицу. Кроме Марии к ним присоединилось еще с полдюжины мужчин из Яльпины. Остальные, кто решил поддержать их дело, разошлись по другим индейским деревушкам, в Петен и на север, в Мексику, где ждали десятки тысяч индейцев, изгнанных из родных домов подлыми ладино.

Армия Шбаланке разрасталась по мере того, как он приближался к Гватемале. В точности как история о его деяниях в Хепоне. Когда он хотел пресечь небылицы, Акабаль объяснил ему, как важно, чтобы народ поверил в эти фантастические россказни. Пришлось согласиться с доводами учителя. Однако роль вождя народа не совсем соответствовала его ожиданиям.

Джип вместе с тайничком никто не тронул, и теперь машина возглавляла разномастную колонну старых дребезжащих колымаг. Они уже собрали несколько сотен последователей, каждый из которых был вооружен и рвался в бой. В Хепоне его снабдили местными штанами и рубахой, но в каждом городке и деревушке, мимо которых они проезжали, был свой наряд и свои узоры. Их жители считали своим долгом вместе с мужьями и сыновьями подарить ему одежду, а он чувствовал себя обязанным надевать ее.

Теперь ряды его армии пополнились женщинами. Большинство решили не расставаться со своими мужьями, но были и такие, которые пришли ради борьбы. Шбаланке это не нравилось, но Акабаль оказывал им радушный прием.

Много времени они тратили на то, чтобы раздобыть провизию, их также не оставляли тревожные мысли о том, что случится, когда правительственные войска ударят по ним. И Шбаланке, и Акабаль сходились во мнениях, что они продвинулись слишком далеко и слишком легко.

По дороге на Закуальпу их ожидало неприятное известие – согласно донесениям разведчиков, впереди повстанцев караулили два танка и пять бронетранспортеров, две сотни тяжеловооруженных солдат были готовы остановить продвижение противника при помощи легкой артиллерии и реактивных снарядов.

Шбаланке и Акабаль созвали партизанских командиров, которым уже доводилось участвовать в боевых действиях. Их старые винтовки и дробовики не могли сравниться с армейскими «М 16» и реактивными снарядами. Ничего другого не оставалось, как только использовать опыт партизанской войны. Было принято решение разбить войско на команды и отправить их на холмы, окружавшие Закуальпу. В соседний с Закуальпой городок послали людей привести еще бойцов, но им требовалось время, чтобы кружными путями добраться до города и вернуться обратно. Шбаланке отвели роль вдохновителя. Если он выдержит это испытание, значит, является истинным вождем. Если проиграет, значит, он привел людей на гибель.

Юноша вернулся к своему джипу и вытащил из ящика под водительским сиденьем шип ската. Акабаль предложил отправиться в джунгли вместе с ним, но Шбаланке велел ему остаться. На самом деле он до смерти боялся, что сила не вернется к нему. Ему нужно было время принести еще одну жертву… да что угодно, лишь бы удалось сфокусироваться на силе, которую он ощутил тогда и не чувствовал с тех самых пор.

Шбаланке отыскал крохотную полянку, окруженную кольцом деревьев, и уселся на землю. Он попытался восстановить то ощущение, которое было у него перед предыдущим видением. А вдруг дело в выпивке? Он положил на землю одну из белых хлопчатобумажных рубах, которые ему надарили по пути. Затейливый узор, украшавший ее, был сделан при помощи одной-единственной ярко-красной нити. Где же ему на этот раз взять кровь? Он перебрал в уме список священных частей тела, затем обтер изогнутый шип полой рубахи и выпятил нижнюю губу. Вознося молитвы всем богам, каких только мог вспомнить, он воткнул шип в губу, чуть приподнял его, чувствуя, как колючки рвут плоть, и надавил еще. Потом склонился над рубахой так, чтобы кровь текла по черному шипу на белую рубаху, оставляя на ней новые узоры. Когда на рубаху упали последние капли, он нажал на шип и вытащил его из губы. Рот наполнился тошнотворным медным привкусом крови, к горлу подкатила тошнота. Зажмурившись и сжав кулаки, юноша овладел собой, а потом спустя некоторое время при помощи все той же зажигалки поджег рубаху.

На этот раз он не видел никаких снов о Шибальбе. И вообще никаких снов. Но от дыма и потери крови опять рухнул в обморок. А когда очнулся, луна стояла высоко и больше половины ночи осталось позади. На этот раз его не мучило похмелье, боль не разрывала мышцы, привыкая к новым, бродившим в нем силам.

Он поднялся, прошел по поляне к самому большому дереву и ударил кулаком по стволу, оно взорвалось и опало на землю дождем из щепок и ветвей. Шбаланке поднял лицо к звездам и возблагодарил богов.

Юноша отправился обратно в лагерь, как вдруг на утоптанную тропку вышел незнакомец. На мгновение Шбаланке испугался, но мужчина, оказавшийся часовым, поклонился ему, а затем, держа винтовку наготове, проводил его к джипу.

Остаток ночи шум приготовлений не давал спать всем, кроме самых закаленных ветеранов. Акабаль расхаживал рядом с джипом, прислушиваясь к реву двигателей подтягивавшихся на позиции танков; в горах шуму вторило эхо. Шбаланке некоторое время молча смотрел на него, затем попытался ободрить:

– Я справлюсь с ними. Я чувствую это. Все, что нужно, – просто попасть в них камнями.

– Ты не сможешь защитить всех. Неизвестно даже, сможешь ли ты защитить себя самого. У них снаряды, много снарядов. У них танки. Как ты собираешься справляться с танками?

– Мне говорили, что их слабое место – гусеницы. – Шбаланке пристально посмотрел на учителя. – Акабаль, с нами боги. С вами я.

– С каких это пор ты стал богом?

– Думаю, я всегда это знал. Просто понадобилось время, чтобы другие поняли мое могущество. – Юноша мечтательно возвел глаза к небу. – Утренняя звезда. Это ведь я.

– Матерь божья! Да ты сошел с ума!

Их прервал гонец, приблизившийся со стороны городка, и усилившийся шум внизу.

Партизанские командиры опять собрались на совещание, где Акабаль еще раз озвучил роль Шбаланке в осуществлении плана.

– До моста за тобой поедут пустые грузовики и примут вражеский огонь на себя. Но несколько секунд спустя придется оказать им более активное сопротивление. Дело за тобой. Огонь, который откроешь ты, защитит наших снайперов в горах.

Камни уложили на прочные салазки, которые привязали к джипу. Светало, водители завели двигатели. Акабаль подошел к джипу.

– Постарайся не дать себя убить. Ты нужен нам.

Он протянул руку на прощание.

– Не волнуйся. Все будет отлично. – Шбаланке коснулся плеча учителя. – Уходи в горы.

Юноша поехал вперед, тем самым давая сигнал двигаться колонне, выстроившейся на узкой дороге. Завернув за поворот, он увидел впереди мост и по обеим его сторонам – танки. Их пушки ответили огнем на появление противника; Шбаланке выскочил из джипа и откатился в сторону; его потяжелевшее тело оставило выбоины в дорожном покрытии. Обломки взорвавшегося джипа не причинили ему никакого вреда, и все же он, добираясь до салазок со своими снарядами, инстинктивно пригибал голову к земле. Схватив первый камень, юноша подбросил его в воздух и ударил по нему ладонью; камень со свистом полетел вверх и врезался в склон над войсками. На солдат посыпалась земля, но больше ничего не произошло. Надо лучше прицеливаться! Следующий камень порвал гусеницу танка слева. Еще один заклинил орудийную башню так, что она перестала поворачиваться. Повстанцы открыли огонь, Шбаланке осыпал ряды наступающих градом камней и видел, как падали сраженные им люди. Повсюду кровь, ее было столько, сколько он никогда не видел за всю свою жизнь. И он… продолжал швырять камни так быстро, как только мог.

Пули отскакивали от его тела, Шбаланке отбросил осторожность и встал перед нападавшими в полный рост. Его снаряды-камни наносили определенный ущерб, но все же больше жертв артиллерийского огня насчитывалось в рядах индейцев, оккупировавших горные склоны над солдатами.

Несмотря на всю свою силу, второй танк остановить не удалось. Он бросал камни не под тем углом – ни один из них не смог долететь до танка.

В шум боя вклинился новый звук. Вертолет стремительно пронесся над самым полем сражения. Теперь у вражеской армии появится преимущество в воздухе, из-за которого могут погибнуть его люди. Шбаланке потянулся за камнем и обнаружил, что остались только самые маленькие обломки. Он принялся обшаривать землю в лихорадочной попытке найти что-то такое, что можно бросить; отчаявшись, оторвал кусок искореженного металла от остова джипа и запустил им в вертолет. Попадание оказалось точным, и огненный шар, еще миг назад бывший воздушной машиной, рухнул в ущелье, языки пламени взвились выше моста.

Двигатель уцелевшего танка взвыл, набирая обороты, и эта громадина дала задний ход. Солдаты освободили танку дорогу и тоже начали отступление. Теперь Шбаланке мог без помех прицелиться по бронетранспортерам. Оторвав от джипа еще две железяки, он подбил два из них. И тут он увидел сцену, которая положила конец всем его фантазиям о том, как он станет великим воином. С горы на удалявшийся танк спрыгнул мальчишка. Он распахнул люк и, прежде чем его сразила пуля, успел бросить внутрь гранату. За миг до того, как танк взлетел в воздух, мертвое тело распласталось на отверстии люка, словно флаг поверх гроба. Потом все исчезло в пламени.

С отступлением солдат бой на мосту утих сам собой, и из леса к мосту потянулись индейцы. Тишину нарушали лишь стоны раненых да пение птиц, которые вернулись в свои гнезда вместе с затишьем.

Навстречу Шбаланке выскочил Акабаль, не скрывавший своей радости.

– Мы победили! Получилось! Ты был великолепен.

Учитель сгреб его в охапку и затряс, но затем отпустил, заметив грустное выражение лица.

– Слишком много крови.

Гибель мальчишки мешала радоваться победе.

– Но это кровь ладино. Вот что важно.

– Не вся.

Услышав этот разговор, один из их сподвижников подошел к ним.

– Но достаточно. – Он пристально взглянул на Шбаланке. – Ты ничего подобного раньше не видел, да? Не показывайся людям в таком виде. Ты герой. Это твоя обязанность.

– Древние боги славно попируют сегодня. – Юноша окинул взглядом пролет моста, земля за которым была усеяна мертвыми телами. – Быть может, ничего иного они и не желают.

Журналисты отыскали их раньше армии. Хун-Ахпу, Чан К’ин и Бол стояли у своей палатки, наблюдая за двумя вертолетами, которые показались над горами на юге. Один приземлился на площадке, где прошлой ночью отплясывали и произносили речи. Второй – неподалеку от лошадей. Хун-Ахпу как-то раз видел самолет ладино, но такие странные машины – никогда. Опять эти ладино попрали законы природы в попытке сравняться с богами!

Вокруг вертолетов начала собираться толпа. Лагерь состоял из нескольких палаток и горстки старых, едва не разваливавшихся на ходу грузовиков, но сейчас в нем жили сотни людей, многие из них были отмечены богами и не могли присоединиться к товарищам без посторонней помощи. Видеть столько боли было грустно, и все-таки Хун-Ахпу чувствовал себя сильным и твердо решил пройти путь, предопределенный богами.

Подошла Мария и положила ладонь ему на руку, крохотные перышки, покрывавшие ее, легонько касались его кожи.

– Что им нужно от нас? – с тревогой спросила она.

Ей уже доводилось сталкиваться с тем, как воспринимают ладино отмеченных богами.

– Они хотят согнать нас в один из своих цирков, устроить себе потеху, – сердито ответил Чан К’ин.

– Мы узнаем, что им нужно, Мария. Не бойся их. У них нет ни сил, ни истинных душ. – Хун-Ахпу погладил девушку по плечу. – Останься здесь и успокой людей.

Хун-Ахпу и Чан К’ин направились к тому вертолету, что приземлился в центре лагеря. Бол следовал за ними, столь же молчаливый, как и всегда, с винтовкой в руке, и смотрел на людей с камерами, которые высыпали из странной машины и стояли, разглядывая притихшую толпу индейцев перед ними. Лопасти вертолета остановились, и тишину не нарушал почти никакой шум.

Трое мужчин медленно пробрались сквозь толпу. Они старались не двигаться быстрее, чем их сторонники могли освободить им дорогу. Руки, лапы, крылья, щупальца тянулись к Хун-Ахпу на его пути. Он пытался коснуться каждого, но не мог остановиться, чтобы поговорить с ними, потому что знал – иначе он никогда не доберется до вертолета.

На каждом борту и на брюхе воздушной машины крупными буквами было выведено от руки: «ПРЕССА»; в глазах репортеров читались страх и отвращение. Когда один из отмеченных богами двинулся вперед, они дружно попятились. Откуда им знать, что избранники богов – более истинные люди, чем они сами. Такая слепота к истине была типична для ладино.

– Я Хун-Ахпу. Кто вы такие и зачем здесь?

Он задал вопрос на языке майя, потом повторил его по-испански. Камеры защелкали сразу же, едва его можно стало отличить от толпы.

– Господи Иисусе, да он и впрямь считает себя одним из этих героев близнецов.

Замечание на скверном испанском сделал один из мужчин перед ним.

– Я Хун-Ахпу, – повторил он.

– Том Петерсон, Эн-би-си, центральноамериканское бюро. Мы слышали, что вы здесь затеваете джокерский крестовый поход. Что ж, джокеры и индейцы. По всей видимости, это правда. – Высокий светловолосый мужчина взглянул через плечо Хун-Ахпу на толпу. По-испански он говорил со странным акцентом, медленно и протяжно. – Я так понимаю, вы тут за главного. Мы хотели бы поговорить о ваших планах. Может, где-нибудь здесь есть местечко потише?

– Мы будем говорить с вами здесь.

Чан К’ин снизу верх посмотрел на мужчину, одетого в белый хлопчатобумажный европейский костюм. Петерсон словно и не заметил карлика, стоявшего рядом с Хун-Ахпу. Их глаза встретились, и первым отвел взгляд Петерсон.

– Ладно. Здесь тоже сойдет. Джо, проверь, чтобы со звуком все было нормально.

Между Петерсоном и Хун-Ахпу вклинился еще один человек и ткнул в Петерсона микрофоном, ожидая следующих его слов. Но внимание Хун-Ахпу уже было занято другим. Репортеры из второго вертолета сообразили, чтo происходит на площадке в центре, и принялись проталкиваться сквозь толпу, чтобы добраться до Хун-Ахпу. Тогда он обратился к мужчинам и женщинам, которые держали свое оборудование подальше от его людей с таким видом, как будто переходят вброд реку.

– Остановитесь. – Юноша говорил на языке майя, но его голос привлек внимание как журналистов, так и его сторонников. Все глаза устремились к нему. – Бол, приведи их сюда.

Бол посмотрел на брата, прежде чем двинуться за репортерами. Толпа расступилась перед ним, сначала когда он шел в одну сторону, потом снова, когда он вел журналистов к их коллегам. Перед тем как вернуться к Хун-Ахпу и Чану К’ину, он махнул им винтовкой, требуя остановиться.

Петерсон снова начал задавать вопросы.

– Каково место вашего назначения?

– Мы идем в Каминальгую.

– Это совсем рядом с Гватемалой, да? Почему именно туда?

– Там я встречусь со своим братом.

– И что же вы собираетесь делать, когда встретитесь со своим братом?

Прежде чем Хун-Ахпу успел ответить на этот вопрос, вмешалась одна из женщин со второго вертолета.

– Максина Чен, Си-би-эс. Что вы думаете о победе вашего брата, Шбаланке, над солдатами, которых послали остановить его?

– Шбаланке сражается с армией?

– Вы не знали? Он идет через нагорье и привлекает на свою сторону все существующие индейские повстанческие группировки. Его армия вышла победительницей из всех столкновений с правительственными войсками. На нагорье введено чрезвычайное положение, но даже это не замедлило его продвижения. – Она обвела взглядом его сторонников. – На нагорье за каждым деревом прячется по повстанцу уже много лет. Здесь, в Петене, всегда было тихо. До сих пор. Какие цели вы преследуете?

Ее внимание вновь устремилось на него.

– Когда я увижу моего брата Шбаланке, мы решим, чего мы хотим.

– А тем временем что вы намерены сделать с армией, которую послали остановить вас?

Хун-Ахпу обменялся взглядами с Чаном К’ином.

– Вы что, и об этом не знаете? Господи, да они всего в нескольких часах пути! Почему, как вы думаете, мы так спешили добраться до вас?

Карлик принялся допрашивать Максину Чен.

– Сколько их и где они? – Бесстрастные черные глаза Чана К’ина впились в ее глаза.

– Человек шестьдесят; может, немного больше, здесь нет больших отря…

– Максина! – Петерсон утратил свою журналистскую беспристрастность. – Ради бога, не лезь в это дело. По твоей милости нас всех арестуют.

– Заткнись! Ты не хуже моего знаешь, что здесь многие годы творился геноцид. Эти люди наконец-то решили дать отпор. Тем лучше для них.

Она присела на корточки и начала чертить на земле карту для Хун-Ахпу и Чана К’ина.

– Я сматываю удочки.

Петерсон замахал рукой, и винт вертолета пришел в движение. Репортеры и операторы начали забираться в кабину или бросились к той машине, которая стояла на лугу.

Максина оторвалась от карты и подняла глаза на своего оператора.

– Роберт, оставайся со мной, это будет эксклюзив.

Оператор выхватил звуковую аппаратуру у техника, готового дать деру, и нацепил ее на себя.

– В один прекрасный день меня по твоей милости прихлопнут, и тогда мой призрак вернется и будет тебя преследовать.

Журналистка уже была поглощена картой.

– Но не сегодня же, Роберт? Разве ты видел у правительственных войск тяжелую артиллерию?

Понадобилось совсем немного времени, чтобы выяснить, каким оружием они располагают. У них имелось некоторое количество винтовок и дробовиков, большинство людей были вооружены мачете. Обсуждение дальнейшей стратегии вел Бол, и Хун-Ахпу поразился его опыту.

Предстояло иметь дело всего с несколькими десятками солдат, однако индейцы уступали им в опыте и вооружении. Бол предложил напасть на правительственные отряды, когда те выйдут из каньонов на равнину. Разделив всех людей на две группы, они смогут лучше воспользоваться особенностями местности. И где можно набраться этих познаний? Наверняка тихий и спокойный внешне молодой человек был повстанцем.

Отдав своим людям распоряжения относительно плана защиты, Хун-Ахпу предоставил муштровку Болу и совершил еще один обряд кровопускания. Он надеялся, что искренние молитвы дадут ему силу, в которой он нуждался, чтобы использовать свои богоданные способности и спасти людей. Боги должны быть на их стороне, или все они погибнут.

Вернувшись в лагерь, Хун-Ахпу обнаружил, что половина воинов, которым предстояло лицом к лицу встретиться с армией, уже вскочили в седла. Сев на своего коня, он помог устроиться у себя за спиной Чану К’ину. Потом кратко обратился к ждущим приказа индейским воинам со словами ободрения и велел доблестно сражаться во славу богов.

Увидев скачущих на них всадников, солдаты остановили грузовики прямо перед входом в ущелье и высадились. Высыпав из машин, они попали под огонь снайперов, которых Бол спрятал в зарослях. Атаку Хун-Ахпу встретила редкая цепочка людей. Слева и справа от них снайперские пули косили их товарищей. Лишь немногие, наплевав на смерть и не дрогнув, встретили несущуюся на них шумную толпу. Сержанты кричали на солдат, приказывая «сомкнуть ряды и стрелять по грязным индейцам!».

Всадники Хун-Ахпу не привыкли вести стрельбу, сидя верхом на скачущих конях, поэтому едва держались в седле и удерживали винтовки, целиться при этом у них не получалось. Как только солдаты это поняли, начался методичный расстрел противника. Хун-Ахпу видел, как страх и смятение в рядах правительственных войск испаряются и дисциплина берет свое. Один солдат поднялся и прицелился из своего «узи» прямо Хун-Ахпу в голову. Чан К’ин предостерегающе закричал, и Хун-Ахпу исчез. Карлик остался один на коне, которым теперь никто не управлял, и принял пулю на себя. В тот самый миг, когда выстрел расколол череп Чана К’ина, Хун-Ахпу вновь возник – позади стрелявшего, – полоснул его по горлу обсидиановым клинком, забрызгав кровью других солдат, и вновь исчез.

Прикладом винтовки юноша ударил по шлему солдата с гранатометом, прежде чем тот успел выстрелить по кустам, где скрывались снайперы, а затем, мгновенно перевернув винтовку, застрелил его. Схватив гранатомет, он исчез и почти в тот же миг появился снова, уже без гранатомета. На этот раз он убил сержанта.

Весь в крови, исчезая почти в ту же секунду, как и появлялся, Хун-Ахпу налетал на солдат, как злой дух. Разве можно сражаться с привидением? Куда бы они ни целились, он оказывался совершенно в другом месте. Вознося молитвы Деве Марии и всем святым, чтобы они не оказались следующими, солдаты побросали ружья и опустились на колени. Ни пинки, ни угрозы лейтенанта не заставили их продолжить сражение.

Хун-Ахпу взял тридцать шесть пленных, включая и лейтенанта. Двадцать солдат были убиты. Он сам потерял семнадцать человек и Чана К’ина. Ладино повержены! Оказывается, их можно победить!

В ту ночь, когда его люди праздновали победу, он, надев длинную белую тунику лакандонов, оплакивал Чана К’ина. По словам Бола, его брат знал о своей участи, так как накануне у него было видение. Мертвое тело завернули в белое полотнище, Бол стоял с маленьким свертком на руках и смотрел на усталое и печальное лицо Хун-Ахпу, замершего по другую сторону костра.

– Увидимся в Каминальгую. Мой брат видел меня там, но я все равно пошел бы туда, даже если бы он меня и не видел. Да пройдут наши пути или в мире, или неся погибель нашим врагам.

Несмотря на первые победы, оба брата понесли тяжелые потери на оставшемся пути до Гватемалы. Шбаланке ранили при покушении на него – при этом погибли двое его людей, – но он исцелился со сверхъестественной скоростью. С севера просочились вести, что самолеты гватемальской военной авиации атакуют и бомбят колонны индейцев, которые вышли из лагеря беженцев в мексиканском штате Чьяпас, чтобы присоединиться к своим товарищам в Гватемале. По сообщениям, убитых были сотни, но тысячи продолжали движение.

Прекрасно обученные подразделения полиции и армейские отряды наносили им постоянные удары. Продвижение Шбаланке замедлилось, но множество людей, которые следовали за ним, нельзя было остановить. Во всех перестрелках они собирали оружие убитых и вооружались. Теперь у них были реактивные снаряды и даже один танк, брошенный перепуганным экипажем.

Хун-Ахпу преуспел меньше. Его сподвижники не обладали таким опытом, поэтому каждое столкновение с армией уносило множество жизней. После сражения, в котором ни одна сторона не могла провозгласить себя победителем и которое закончилось, лишь когда он в конце концов определил местонахождение командира и смог телепортироваться и убить его, Хун-Ахпу решил, что неразумно выступать против армии и полиции напрямую. Он рассредоточил свою армию – остаток пути до Каминальгую им предстояло совершить небольшими группами или поодиночке. В противном случае правительственные войска непременно остановят их.

Шбаланке прибыл к столице первым. Было объявлено перемирие. Акабаль направо и налево раздавал интервью, заявляя, что в их цели не входит свержение гватемальского правительства. Столкнувшись с перспективой расспросов прессы и неминуемым появлением делегации ООН в рамках турне дикой карты, ответственный за операцию генерал приказал армии сопровождать Шбаланке и его последователей, но огонь открывать лишь в случае нападения. Глава государства позволил им войти в Каминальгую.

Руины Каминальгую были заполнены сторонниками братьев, они разбили палатки и построили шалаши на невысоких холмах. В лагере уже находились пять тысяч человек, а новые все продолжали стекаться. Кроме гватемальских майя и беженцев из Мексики были еще те, кто проделал путь из Гондураса и Сальвадора.

Весь мир затаил дыхание в ожидании того, что произойдет в Гватемале на это Рождество. Материал, снятый Максиной Чен во время битвы между индейцами и джокерами Хун-Ахпу и гватемальской армией, специальным репортажем показали в «Сиксти минитс». Встречу Героев Близнецов должны были освещать все крупные американские вещательные компании, кабельные и европейские каналы.

Хун-Ахпу с Болом выбрали более длинный, кружной маршрут, чтобы избежать неприятностей, и путь оказался долгим. Никогда еще юноша не видел столько людей, собравшихся в одном месте; по периметру лагерь охраняли солдаты, а также часовые-майя. В отличие от людей с Петена, последователи Шбаланке были облачены в самые разнообразные одежды, яркие и праздничные. Атмосфера торжества показалась Хун-Ахпу неуместной. Неужели эти люди поклонялись богам, которые подготовили им путь и привели их сюда? Они выглядели так, словно пришли поглазеть на карнавал – а некоторые и вовсе словно были участниками этого карнавала.

Юный индеец-лакандон шел по лагерю, и… никто его не узнавал. Солнечные зайчики, игравшие на переливчатом оперении, привлекли его взгляд в тот самый миг, когда Мария обернулась и увидела его. Крикнув: «Хун-Ахпу!», она бросилась ему навстречу. Услышав имя второго Героя-Близнеца, вокруг них начали собираться люди.

Взяв его за руку, Мария задержала ее в своей, глядя на него со счастливой улыбкой.

– Я так беспокоилась. Я боялась…

Девушка опустила глаза и отвела взгляд.

– Боги еще не покончили с нами. – Хун-Ахпу погладил пушок на ее щеке. – И потом, Бол прошел большую часть пути вместе со мной, когда вернулся обратно из деревни.

Мария взглянула на его руку, которую сжимала, и смущенно разжала пальцы.

– Ты, конечно, хочешь увидеть своего брата. Он остановился в доме в центре Каминальгую. – Девушка отступила на шаг и махнула на ряды палаток позади собравшихся людей. – Для меня будет великой честью отвести тебя туда.

Хун-Ахпу зашагал следом за ней; она прокладывала ему дорогу сквозь толпу. Почти сразу их атаковали репортеры. Горели огоньки телекамер, отовсюду неслись вопросы по-английски и по-испански. Хун-Ахпу взглянул на Бола, и тот принялся отгонять тех, кто подошел слишком близко к его подопечному. Они не отвечали на вопросы, и съемочные группы удалились, отщелкав несколько дежурных, как их назвала Максина, кадров.

Большая часть строений в Каминальгую представляла собой шалаши или лачуги, сооруженные из всевозможных обломков, какие только людям удавалось отыскать, однако две большие одинаковые деревянные хижины, возвышавшиеся на площади в центре развалин, выглядели крепкими и внушительными. Крыши их венчали вертикальные коньки, похожие на те, что можно было видеть на развалинах храма, и с них свисали флаги и амулеты.

Когда они достигли открытой площади, толпа, сопровождавшая его, остановилась. Хун-Ахпу слышал стрекотание камер и чувствовал, как журналисты толкаются, чтобы оказаться поближе. Не успел он в сопровождении Бола и Марии приблизиться к левой хижине, как оттуда вышел мужчина, одетый в красно-лиловые одежды Нагорья. Следом за ним показался худой высокий майя в очках и европейской одежде, если не считать яркого пояса.

Хун-Ахпу узнал Шбаланке по своим снам о Шибальбе, но в них брат выглядел моложе. На его запястье блестели европейские часы, а еще он носил кожаные «кроссовки» ладино. Все это нисколько не соответствовало нефритовой затычке в мочке его уха. Затычка заинтересовала Хун-Ахпу. Это боги дали ее ему? Спутник Шбаланке подтолкнул его к брату, тот взял Хун-Ахпу за плечи и развернул к камерам. Потом негромко заговорил с ним на наречии нагорных майя, которое юноша понимал с пятого на десятое.

– Первым делом нам надо раздобыть тебе какую-нибудь настоящую одежду. Помаши камерам. – Шбаланке сам немедленно последовал своему совету. – Потом будем думать, как раздобыть для лагеря еды.

Шбаланке развернул его так, чтобы они оказались лицом друг к другу, и пожал ему руку.

– Постой так, чтобы они могли снять нас в профиль. Знаешь, я уже начинал беспокоиться о тебе.

Хун-Ахпу заглянул в глаза человеку, стоявшему напротив него. У незнакомца, который считался его братом, в глазах таилась тень Шибальбы, которая – он знал это – была и в его собственных глазах. Что и говорить, Шбаланке предстоит еще многое узнать о том, как правильно поклоняться богам, но нет никаких сомнений в том, что он избран, как и Хун-Ахпу, говорить от их имени.

– Идем в дом. Акабаль сделает заявление, что мы выступим с речами позже.

Последние слова Шбаланке произнес на языке майя-лакандонов. Вполне возможно, что этот кецаль[38] с Нагорья окажется ценным соратником. Вспомнив о Марии и Боле, он краешком глаза заметил, как они растворились в толпе. Брат, похоже, прочитал его мысль.

– Настоящая красавица и очень предана тебе, верно? Она позаботится о твоем телохранителе и займет прессу, пока мы не отдохнем. Нам нужно обсудить планы. У Акабаля есть масса замечательных идей, как помочь нашему народу.

Следующие несколько дней братья вели уединенные беседы, заканчивавшиеся далеко затемно. Наутро третьего дня Эстебан Акабаль вышел к журналистам и объявил, что заявление будет зачитано в полдень у строения, в котором держали пленных.

Когда солнце повисло в зените, Шбаланке, Хун-Ахпу и Акабаль вышли из хижины Шбаланке и зашагали к импровизированной тюрьме. Окруженный толпой последователей и журналистов, Хун-Ахпу напрягся, услышав в воздухе шум армейской авиации. От стрекота вертолетов ему всегда становилось не по себе. На площади они некоторое время ждали, когда настроят звуковую аппаратуру. На нескольких техниках были футболки с изображением Героев Близнецов. Акабаль объяснил, что первую часть заявления прочитает Хун-Ахпу, а вторую – Шбаланке. Братья будут говорить на языке майя, а он – переводить их речь на испанский и английский. Хун-Ахпу нервно стиснул свой листок. Акабаль пришел в ужас, узнав, что он не умеет читать, поэтому ему пришлось вызубрить речь, которую написал бывший учитель. Хосе тоже заставлял его затверживать ритуалы и заговоры, так что ему было не привыкать.

– С самых первых своих шагов по нашей земле вы убивали наших детей. Вы пытались уничтожить наши верования. Вы украли нашу землю и наши священные предметы. Вы поработили нас. Вы не позволили нам протестовать, когда разрушали наши дома. Если мы подавали голос, вы угоняли нас, мучили нас и убивали нас за то, что мы вели себя как настоящие люди, а не как послушные дети, каких вы хотели из нас сделать.

Цикл завершился. Мы, хач виник, истинные люди, снова будем вольны жить так, как хотим. От ледяных просторов далекого севера до огненных земель юга мы станем свидетелями наступления нового мира, в котором весь наш народ будет свободным.

Боги смотрят на нас, и они хотят, чтобы им поклонялись как подобает, как встарь. За это они дадут нам силу, которая нам нужна, чтобы одолеть тех, кто попытается снова поработить нас. Мой брат и я – провозвестники наступления этого нового мира.

Хун-Ахпу отступил на шаг назад и услышал свое имя, которое скандировали тысячи майя Каминальгую. Он с гордостью обвел взглядом развалины древнего города, впитывая силу, которую давало ему людское поклонение. Мария подала пример собравшимся последователям. Она воздела руки, восхваляя его, и сотни людей вокруг сделали то же самое. Когда, казалось, все подняли руки, взывая к его помощи, Хун-Ахпу тоже повторил этот жест и уставился на небо. Шум нарастал, наконец он опустил руки и взглянул на огромную толпу. Воцарилась тишина.

Вперед выступил Шбаланке.

– Мы – не ладино. Нам не нужна ни война, ни новые смерти. Мы хотим лишь того, что наше по праву: землю, страну, которая принадлежит нам. Эта земля станет родиной любого американского индейца, не важно, в какой части обеих Америк он появился на свет. Мы намерены встретиться с делегацией ВОЗ, когда она посетит Гватемалу. Мы будем просить их о помощи и поддержке в основании родины хач виник. Те из нас, кто отмечен богами, особенно нуждаются в безотлагательной помощи. Мы больше не просим. Мы приказываем вам. Дайте нам свободу!

Шбаланке вскинул кулак и принялся снова и снова скандировать последнюю фразу на языке лакандонов, пока все до единого индейцы лагеря не подхватили ее. Хун-Ахпу присоединился к мощному хору голосов и снова ощутил, как всколыхнулась внутри его сила. Глядя на Шбаланке, он знал, что его брат испытывает то же самое. Все правильно. Боги на их стороне.

Когда Акабаль и вслед за ним Герои-Близнецы направились обратно к хижине, где им предстояло ждать вестей от делегации ВОЗ, их последователи расступились без единого звука, давая им дорогу, но сомкнулись, прежде чем журналисты успели кинуться за ними.

– Да, в недостатке политической смекалки их обвинить нельзя.

Сенатор Грег Хартманн, поднявшись из кресла, выключил гостиничный телевизор.

– Немного наглости никогда не повредит, Грег. – Хирам Уорчестер подпер голову рукой и взглянул на Хартманна. – Как думаете, каким должен быть наш ответ?

– Ответ! Какой ответ мы вообще можем дать? – В разговор вступила сенатор Лайонс. – Мы здесь для того, чтобы помочь жертвам вируса дикой карты. Я не вижу совершенно никакой связи. Эти… революционеры, или кто они там такие, просто пытаются воспользоваться нами. Мы должны игнорировать их, так как не можем позволить себе оказаться замешанными в какую-то мелкую националистическую распрю!

Лайонс скрестила руки на груди и подошла к окну. Тихая горничная-индианка появилась в номере, чтобы забрать остатки их обеда. Низко опустив голову, она искоса взглянула на каждого из них, прежде чем бесшумно вынести тяжелый поднос. Хартманн покачал головой.

– Я понимаю вашу точку зрения, но вы видели этих людей? Многие из тех, кто следует за этими Героями-Близнецами, джокеры. Разве мы не в ответе за них? – Сенатор опустился обратно в кресло и поерзал, пытаясь найти удобное для спины положение. – Кроме того, мы не можем позволить себе игнорировать их. Если мы сделаем вид, будто этих людей с их бедами не существует, тем самым мы бросим тень на нашу собственную миссию. Они живут в совершенно ином мире, чем тот, который вы привыкли видеть, даже в резервациях. Индейцы страдают начиная с нашествия конкистадоров. Для них вирус дикой карты – всего лишь еще один крест, который надо нести.

– Скажите, сенатор, вы думаете, эти ребята действительно тузы, как утверждают репортеры? – Гарлемский Молот с другого конца комнаты обратился к сенатору от штата Вайоминг. – Должен сказать, я в некотором роде сочувствую тому, что они пытаются делать. Рабство, как бы его здесь ни называли, это неправильно.

– Совершенно очевидно, что мы здесь замешаны, поскольку речь идет о жертвах дикой карты, не говоря уж обо всем прочем. Если встреча с нами поможет им получить помощь, мы обязаны сделать все, что в наших силах, – подал голос из своего кресла Тахион. – С другой стороны, я слышу множество разговоров о родине, но вижу очень мало стремлений к решению практических проблем. Как, например, жалкое существование, которое влачат здесь жертвы дикой карты. Вы же видите, что они нуждаются в медицинской помощи. Как думаешь, Хирам?

– Грег прав. Встречи не избежать. Слишком много шумихи вокруг нее подняли. И потом, мы здесь для того, чтобы увидеть, как с джокерами обращаются в других странах. Судя по тому, что мы видели, немного надавить на здешнее правительство с нашей стороны кажется мне неплохим способом. Мы не обязаны одобрять их действия, просто выразим нашу тревогу.

– Это кажется разумным. Я предоставлю вам разбираться с политикой. Мне нужно посетить больницы. – Такисианин потер висок. – Мне до смерти надоели разговоры с правительством. Я хочу видеть, как обстоят дела.

Дверь номера приоткрылась, и в щелку заглянул Билли Рэй.

– Там телефоны разрываются, а репортеры чуть не по пожарным лестницам лезут. Что им сказать?

Хартманн кивнул Тахиону, прежде чем ответить.

– Те из нас, которые сумеют выкроить время из тщательно распланированных графиков, встретятся с этими… хм, Героями-Близнецами. Но подчеркните, что мы делаем это в интересах жертв дикой карты, а не из политических соображений.

– Отлично. Скоро должны вернуться святой отец, Кристалис и Ксавье. Они поехали посмотреть на лагерь и поговорить с тамошними джокерами. – Предвосхищая следующий вопрос Тахиона, он улыбнулся доктору. – Ваша машина ждет внизу. Но чем скорее вы дадите мне официальное заявление для прессы, тем будет лучше.

– Билли, я скажу помощникам, чтобы немедленно начали составлять его. – Хартманн явно чувствовал себя на знакомой территории. – Вы получите текст в течение часа.

Утром все собрались, похмельные и мутноглазые после ночных празднеств, но готовые отправиться на встречу с делегацией ООН. Едва Хун-Ахпу и Шбаланке вышли из хижины, толпа смолкла. Шбаланке обвел взглядом своих людей. Жаль, что их нельзя взять с собой в город – Акабаль был убежден, что шествие может стать тем предлогом, которого ждет правительство, чтобы открыть огонь. Он вскочил на капот автобуса, который должен был отвезти их в город. Почти полчаса длилась его речь, прежде чем люди согласились, что им следует остаться в Каминальгую.

В «Камино Реал» они добрались без происшествий. Единственной неожиданностью стали толпы индейцев, выстроившиеся вдоль улиц, по которым они проезжали. Люди стояли молча, с бесстрастными лицами, но их присутствие укрепило братьев. Автобус остановился, Герои-Близнецы прошествовали в здание в сопровождении своих охранников и чуть ли не дюжины сотрудников службы безопасности ООН.

Хун-Ахпу и Шбаланке облачились в подобия одеяний древних правителей – хлопковые туники и такие же юбки. Хун-Ахпу привык носить шикуль, тунику длиной до колена, поэтому в этом наряде чувствовал себя вполне комфортно. Шбаланке, стесняясь своих голых ног, все утро пытался поддернуть юбку. С любопытством оглядывая отель, он увидел в зеркале на стене свое отражение. И едва не замер от изумления при виде воина-майя, который смотрел на него оттуда. Шбаланке распрямился и высоко поднял голову, демонстрируя нефритовую затычку в ухе.

Глаза Хун-Ахпу метались из одного угла вестибюля в другой. Он ни разу не видел такого большого здания, такого множества странных украшений и непривычно одетых людей. Толстяк в переливающейся белой рубахе и цветастых кургузых штанах уставился на них. Он ухватил за руку свою жену, одетую в платье из того же материала, что и его штаны, и ткнул в них пальцем. Взглянув на Шбаланке, который гордо шествовал рядом, Хун-Ахпу немного успокоился.

Однако когда они вошли в зал, лишь немногим меньший дома всей его семьи, и двери за ними закрылись без прикосновения человеческих рук, он едва удержался, чтобы не начать молиться богам. Пол под его ногами пришел в движение, и лишь спокойное лицо брата помешало ему решить, что ему конец. Он украдкой бросил взгляд на Акабаля. Майя, одетый в западный костюм, ритмично сжимал и разжимал кулаки. Неужели он молится?

Несмотря на внешнее бесстрастие, Шбаланке первым вышел из раскрывшихся дверей, когда лифт остановился на нужном этаже. Вся группа пошла по устланному ковровой дорожкой коридору к двери, по обеим сторонам которой стояли два солдата ООН. После непродолжительного обсуждения сошлись на том, что после того, как охранники-индейцы осмотрят зал заседаний, они удалятся за дверь до тех пор, пока конференция не будет завершена. Однако Героям-Близнецам позволят оставить при себе ритуальные каменные ножи.

Братья не проронили ни слова, предоставив Акабалю договариваться обо всем. Хун-Ахпу смотрел во все глаза, несмотря на то что пытался держаться как гордый воитель. В замкнутом пространстве ему было не по себе. Он то и дело вопросительно смотрел на Шбаланке.

В зале их уже ждали делегаты ВОЗ. Акабаль заметил оператора Соколицы.

– Выйдите. Никаких камер, никаких диктофонов. – Он обратился к Хартманну:– Таковы были условия.

– Соколица… эта дама с крыльями, одна из нас. Она лишь хочет создать историческую летопись…

– Которую вы сможете редактировать по своему собственному усмотрению. Нет.

Сенатор с улыбкой пожал плечами.

– Возможно, лучше будет…

– Разумеется, никаких проблем. – Соколица лениво захлопала крыльями и велела оператору выйти.

Шбаланке заметил, что Акабаль, похоже, ошарашен той легкостью, с которой он добился своего. Он оглянулся на брата. Хун-Ахпу, кажется, беседовал с самими богами. С одного взгляда становилось ясно – ничто здесь его не интересует. Неплохо бы и ему обрести такую же уверенность в себе.

– Итак, мы собрались здесь, чтобы обсудить… – начал Акабаль заранее заготовленное предисловие, но Хартманн перебил его.

– Давайте обойдемся без формальностей. Прошу всех садиться. Мистер Акабаль, почему бы вам не сесть рядом со мной, раз уж вы у нас за переводчика? – Сенатор уселся во главе стола, который, очевидно, принесли в зал специально для встречи, поскольку вся мебель была придвинута к стенам. – Ваши спутники говорят по-английски?

Шбаланке уже собирался ответить, но перехватил предостерегающий взгляд Акабаля. Вместо ответа он повел Хун-Ахпу к стулу.

– Нет, я буду переводить и для них тоже.

Внимание Хун-Ахпу привлекли священник со щупальцами и мужчина с носом как у Чака, длинноносого бога дождя. Его обрадовало, что вместе с этой группой путешествовали и отмеченные богами, это был добрый знак. Но почему боги столь щедро благословили святого отца? Быть может, в том, чему священники пытались обучить его, крылось нечто большее, чем он полагал раньше? Он поделился своими размышлениями с Акабалем, который по-английски разговаривал с Хартманном.

– У нашего народа жертвы вируса дикой карты считаются любимцами богов. Их почитают, а не подвергают гонениям.

– И именно об этом мы и собираемся поговорить, верно? О вашем народе.

Хартманн не переставал улыбаться с тех самых пор, как вошел в зал. Можно ли доверять человеку, который так долго показывает свои зубы?

Следующим заговорил человек со слоновьим хоботом вместо носа.

– Эта ваша новая страна, она будет открыта всем джокерам?

Шбаланке сделал вид, будто дожидается перевода Акабаля. Ответил он на языке майя, зная, что Акабаль все равно переиначит его слова.

– Эта родина – лишь малая толика того, что у нас украли. Она для детей нашего народа, отмечены они богами или нет. Отмеченные богами ладино могут искать помощи и в других местах.

– Но почему вы считаете, что вам необходима отдельная страна? Мне кажется, что ваша демонстрация политической власти произведет впечатление на гватемальское правительство своей силой. Они будут вынуждены начать реформы, которых вы хотите.

Хартманн снова вернул беседу к Акабалю, что не рассердило Хун-Ахпу. Он ощущал в этом зале враждебность и непонимание. Кем бы они ни были, они еще и ладино. Он взглянул на бывшего учителя, который отвечал на какой-то вопрос нортеамерикано.

– Вы не слушаете! Мы не хотим реформ. Мы хотим получить назад нашу землю. Да к тому же еще лишь малую ее часть. Реформы уже четыреста лет затевались и глохли. Мы устали ждать! – Акабаль был сама горячность. – Вы знаете, что для большинства индейцев вирус дикой карты – всего лишь очередная оспа? Очередная болезнь белых, занесенная к нам, чтобы убить как можно больше людей.

– Это смешно! – Обвинение привело сенатора Лайонс в ярость. – Люди не имеют никакого отношения к вирусу дикой карты.

Затем она решила перейти в оборону.

– Мы здесь затем, чтобы помочь вам. Это единственная наша цель. Чтобы помочь, необходимо сотрудничать с правительством. Мы говорили с генералом. Он намерен развернуть клиники в самых отдаленных провинциях, а тех, у кого самые серьезные случаи, отправлять на лечение сюда, в город.

Братья обменялись взглядами. Обоим было ясно, что эти чужаки с севера не собираются ничего для них делать. Хун-Ахпу начал терять терпение. Слишком многое они могли сделать в Каминальгую.

– Мы не можем изменить прошлое. Нам всем это известно. Так каков смысл? Зачем вы здесь?

Хартманн перестал улыбаться.

– Мы намерены создать индейское государство. Но нам понадобится помощь. – Акабаль говорил твердо. Шбаланке одобрял его решимость не дать увести себя в сторону, хотя и совсем не был уверен в необходимости создания социалистического правительства.

– Вы что, совсем не понимаете, что такое ООН? Не можете же вы ожидать, что мы снабдим вас оружием для вашей войны. – На губах Лайонс от злости выступила пена.

– Нет, не оружием. Но если бы вы поехали и взглянули на наших сторонников, то увидели бы, скольким из них доктора-ладино отказали в лечении в надежде, что они не выживут. И – да, я знаю, что генерал сказал вам. Для начала этим людям понадобится серьезная медицинская помощь. А затем – помощь в строительстве дорог, развитии транспорта, сельского хозяйства, образования, всего, что должно быть в настоящей стране.

– Вы понимаете, что задача нашей поездки – только сбор фактов? Мы не обладаем никакой реальной властью в ООН… да даже в США, если уж на то пошло! – Хартманн откинулся на спинку стула и развел руками. – Сейчас практически все, что мы можем вам предложить, это наше сочувствие.

– Мы не собираемся рисковать нашим положением в международном сообществе ради ваших военных авантюр! – Сенатор Лайонс обвела взглядом троих индейцев.

Она не произвела на Хун-Ахпу никакого впечатления. Принимать серьезные решения – не бабское дело.

– Мы здесь с мирной миссией. Страдания не имеют ничего общего с политикой, и я не желаю смотреть, как вы пытаетесь сделать из вируса дикой карты пешку в своем стремлении добиться внимания, – продолжала она.

– Сомневаюсь, что европейские евреи, ставшие жертвами Холокоста, согласятся с тем, будто страдания вне политики, сенатор. – Акабаль смотрел, как на лице Лайонс отражается досада. – Вирус дикой карты поразил мой народ. Это правда. Мой народ сталкивается с активным геноцидом. Это тоже правда. Если вы не хотите, чтобы вирус дикой карты был с этим связан, это замечательно, но едва ли возможно, не так ли? Чего мы хотим от вас? Всего двух вещей. Гуманитарной помощи и признания. – Впервые за все время оратор, казалось, на миг утратил уверенность в себе. – Очень скоро гватемальское правительство попытается уничтожить нас. Они дождутся, когда вы улетите, вы и репортеры, которые вас сопровождают. Мы не намерены допускать, чтобы им это удалось. У нас есть определенные… преимущества.

– Так это тузы?

Хартманн внезапно стал очень тихим и задумчивым.

Некоторые журналисты употребляли это название, и Акабаль упоминал его, но впервые за все время Шбаланке понял, насколько оно удачно. Да, он ощущал себя тузом. Он и его брат, маленький лакандон, могут побить кого угодно. Они – воплощение жрецов правителей их предков, избранники богов или какого-то чужеземного заболевания. Это не важно. Они поведут свой народ к победе. Он обернулся к Хун-Ахпу и увидел на его лице отражение своих мыслей.

– Они считают, что призваны служить древним богам и стать вестниками новой эры, начала следующего цикла. По нашему календарю это случится в году, который у вас называется две тысячи восьмой. Они здесь, чтобы проложить путь к следующему катуну. – Акабаль взглянул на нортеамерикано. – Да, я верю, что они тузы. Признаки сходятся. Вряд ли считается необычным, когда туз проявляет способности, почерпнутые в его культурном наследии, верно?

В дверь трижды коротко постучали. Шбаланке увидел, как в зал заглянул начальник службы безопасности, тот самый, которого они называли Карнифексом. На миг он задумался, не ловушка ли это.

– Самолет готов, мы должны вылететь в течение часа.

– Спасибо. – Сенатор в задумчивости подпер подбородок рукой. – Мистер Акабаль, почему бы нам с вами не побеседовать наедине?

Тот кивнул, соглашаясь, и предложил:

– Быть может, святой отец хочет пообщаться с Хун-Ахпу и Шбаланке? Братья говорят по-испански, если у вас есть переводчик.

Когда Хартманн и Акабаль вернулись ко всем остальным, Шбаланке обрадовался, так как очень хотел уйти. Слушая речь Хун-Ахпу, обращенную к священнику, он все больше боялся, что его брат начнет взывать к богам прямо здесь и сейчас, у всех на глазах. Не слишком удачная идея.

Когда они уже снова стояли в лифте в сопровождении службы безопасности, Шбаланке спросил Акабаля на языке майя, что сказал ему Хартманн.

– Ничего. Он попытается организовать комитет, чтобы изучить дело. Он говорит как все янки. По крайней мере, они нас видели. Это придает нам законность в глазах мира. Хоть что-то.

– Они не верят, что мы служим воле богов, так ведь?

Хун-Ахпу разозлился куда сильнее, чем мог позволить себе показать. Шбаланке настороженно взглянул на него. Посмотрел брату в глаза.

– Мы покажем им могущество богов. Они еще узнают.

В течение следующих суток половина журналистов отправились дальше с делегацией ООН. А армия подтянула к Каминальгую новые подразделения и, что было более грозным знаком, начала эвакуировать жителей ближайших пригородов. В конце концов в лагерь перестали пускать посетителей. Смысл этих приготовлений был ясен каждому. Никаких гражданских в лагере.

На рассвете и в полдень каждого из трех дней после визита Хартманна и делегации Хун-Ахпу приносил в жертву свою кровь на самом высоком из храмовых холмов города. Последние два дня на рассвете к нему присоединялся Шбаланке. Акабаль взывал к здравому смыслу, но тщетно. Чем напряженней становилась обстановка в Каминальгую, тем сильнее братья замыкались в себе. Они обсуждали свои планы только друг с другом и не появлялись на большинстве совещаний, которые проводили Акабаль и командиры повстанцев. Мария все время, когда не готовила алтарь для жертвоприношения, находилась рядом с Хун-Ахпу. Бол беспрестанно муштровал воинов.

Шбаланке и Хун-Ахпу стояли на вершине разрушенного храма, окруженные своими последователями. Занимался четвертый день. Мария держала между ними богато украшенную чашу. Оба мужчины поднесли к ладоням свои обсидиановые ножи. Когда покажется солнце, они рассекут свою плоть, и их кровь потечет и смешается в чаше, а потом они сожгут ее на подготовленном для ритуала алтаре. Солнце все еще дремало на востоке, за вулканом, который высился над Гватемалой и выбрасывал в воздух клубы дыма, как будто угощая богов священным табаком.

Первые лучи. Полыхнули черные лезвия ножей. Хлынувшая кровь, смешиваясь, наполнила чашу. Руки протянулись к солнцу. Тысячи голосов взвились в согласном приветствии грядущему дню, моля богов о милосердии.

Две соломенные хижины взорвались, едва солнечные лучи коснулись их. Людей осыпало дождем земли и обломков. Те, кто стоял ближе других к хижинам, первые увидели, что реактивный снаряд разнес лачуги на куски. Воины бросились к границам лагеря, чтобы попытаться отразить нападение, а те, кто не мог сражаться, сбились в огромную кучу в центре. Снаряды летели на центральную площадь, где несколько тысяч людей, стоя на коленях, молились или кричали.

Максина Чей была одной из немногих журналистов, которые остались освещать кампанию Героев Близнецов. Вместе со своей съемочной группой она укрылась за одним из храмовых холмов и начала запись репортажа об атаке. Индейская девочка лет семи-восьми выбежала из-за холма прямо на камеру. Ее личико и расшитый белый уипиль покрывала кровь, она плакала на бегу от страха. Максина попыталась перехватить ее, но промахнулась, и девочка убежала.

– Роберт…

Максина взглянула на оператора. Он стащил камеру с плеча и сунул звукооператору – тот едва не выронил ее. Оба они бросились в толпу, начали поднимать людей с колен и направлять к холмам – хоть и ненадежное, но все же укрытие. На краю развалин воины Героев Близнецов стреляли по солдатам, производя среди них некоторое смятение, но почти не нанося никакого вреда.

Преодолевая поток людей, движущийся к центру Каминальгую, Шбаланке и Хун-Ахпу пробились к передовым позициям. Обороняющиеся заметили их и встретили приветственными криками. Выступив на открытое место, Шбаланке принялся швырять в солдат всем, что только мог найти. Это возымело эффект. Войска, на которые была направлена его атака, попытались отступить, но были немедленно остановлены и получили приказ двигаться вперед. Пули отскакивали от Шбаланке, обороняющиеся увидели это и воспрянули духом. Они начали целиться тщательнее, и среди солдат появились жертвы. Но снаряды продолжали рваться, и до оборонявшихся беспрестанно доносились крики людей, попавших в ловушку в центре лагеря.

Хун-Ахпу возникал то здесь, то там, обсидиановым ножом перереза`л горло какому-нибудь ближайшему солдату и вновь появлялся рядом с братом. Он выбирал в основном офицеров, как велел ему Акабаль. Но под напором следующих шеренг войска, сражавшиеся на передовой, не могли отступить, даже когда хотели бежать от этого демона.

У Шбаланке закончился запас снарядов, и он ретировался за один из холмов. К нему присоединились два опытных партизанских командира. Кровавая бойня напугала их. Это было совсем не то что вести войну в джунглях. Кровь и пороховой дым вернули юношу в прошлое, когда он впервые пережил это ощущение.

– Шибальба.

Это слово предназначалось лишь его брату, который только что вернулся к нему.

– Да. – Хун-Ахпу кивнул. – Боги проголодались. Нашей крови оказалось недостаточно. Они хотят еще крови, могущественной крови.

– Как думаешь, они примут кровь генерала? Полководца?

Шбаланке оглянулся через плечо на армию с другой стороны земляного холма.

Партизанские командиры внимательно прислушивались к разговору в надежде услышать что-нибудь обнадеживающее. Оба кивнули при этой мысли. ‘

– Если вы сможете захватить генерала, линия нападения распадется. Здесь призывники, а не добровольцы. – Командир отвел с глаз запыленные черные волосы и пожал плечами. – Я не слышал идеи лучше.

– Где полководец? – Взгляд Хун-Ахпу устремился вдаль. – Я приведу его. Надо сделать это правильно, а не то боги будут недовольны.

– Он должен быть в тылу. Я видел там грузовик с кучей антенн, узел связи. К востоку. – Шбаланке с тревогой посмотрел на брата. С ним явно творилось что-то не то. – Ты хорошо себя чувствуешь?

– Я служу моему народу и моим богам.

Хун-Ахпу прошел несколько шагов и с негромким щелчком исчез.

– Я совсем не уверен, что это была хорошая идея.

– У тебя есть идея получше? Он справится.

Повстанец передернул было плечами, но застыл в такой позе, услышав стрекот вертолетов.

– Шбаланке, ты должен сбить их. Если они ударят с воздуха, нам конец.

Не успел командир договорить, а Шбаланке уже мчался назад, к центру Каминальгую и вертолетам. Когда показались «хьюи»[39], он схватил камень размером с голову и швырнул его вверх. Тот вертолет, что летел слева, охватило пламя. Второй набрал высоту и полетел прочь. Но юноша не учел положения вертолета, который он подбил. Пылающие обломки обрушились на его сбившихся в кучу сторонников и смертей и боли вызвали ничуть не меньше, чем правительственный снаряд.

Шбаланке отвернулся, выругав себя за то, что забыл о своих людях, и увидел на вершине самого высокого холма Хун-Ахпу, у его ног лежало безжизненное тело. Надо идти к брату!

С другой стороны холма его заметил Акабаль. В свалке, которая началась после первого удара миномета, учитель потерял Близнецов Героев. Максина Чей потянула его за руку – лицо у женщины было потным и грязным, ее двое спутников едва держались на ногах.

– Что происходит? – Ей пришлось кричать, чтобы перекрыть шум толпы и орудийный гул. – Кто это с Хун-Ахпу? Шбаланке?

Акабаль покачал головой и начал пробираться дальше, Чей не отставала от него. Когда она увидела, что Акабаль собрался у всех на глазах подняться на холм, они с Робертом поколебались, но все же последовали за ним. Звукооператор остался у основания храма. Мария встретила Шбаланке, и они забрались на холм с другой стороны. Оператор отступил назад и начал съемку, едва все шестеро оказались на вершине.

При виде Шбаланке Хун-Ахпу поднял глаза к небу и затянул песнь. У него больше не было ножа, а засохшая кровь, которая покрывала почти все лицо, походила на ритуальную раскраску. Шбаланке прислушался и покачал головой. Он попытался возразить что-то на древнем языке майя, но Хун-Ахпу продолжал песнь, не обращая внимания на вмешательство Шбаланке. Максина снова обратилась к Акабалю, но тот лишь помотал головой в замешательстве.

Между тем Мария втащила гватемальского генерала на алтарь и принялась стягивать с него форму.

Пушки умолкли в тот самый миг, когда Хун-Ахпу окончил свою песнь и протянул руку Шбаланке. В наступившей тишине Максина зажала уши ладонями. Мария опустилась на колени рядом с генералом, держа жертвенную чашу перед собой. Глядя через плечо брата, Шбаланке увидел, как правительственные танки катятся вперед, сминая ограду и давя индейцев гусеницами.

Пока Шбаланке колебался, генерал очнулся. Обнаружив себя распластанным на алтаре, он чертыхнулся и попытался слезть. Мария затолкала его обратно. Заметив ее перья, он шарахнулся от нее, как от зачумленной. Потом по-испански обратился к Шбаланке и Хун-Ахпу:

– Что это вы затеяли? В Женевской конвенции ясно сказано, что с офицерами-военнопленными следует обращаться достойно и уважительно. А ну-ка отдайте мне мою одежду!

Рев танков и крики людей перекрыли ругань гватемальского офицера. Шбаланке кинул свой обсидиановый нож Хун-Ахпу и схватил генерала за руки.

– Пустите меня! Вы дикари, что вы творите! – Хун-Ахпу занес нож, и глаза офицера едва не выскочили из орбит. – Вы не можете так поступить! Господи, на дворе тысяча девятьсот восемьдесят шестой год. Вы все сошли с ума! Послушайте, я остановлю их, я отзову их. Отпустите меня. Пожалуйста, ради Христа, отпустите меня!

Шбаланке прижал генерала к алтарю и поднял глаза на Хун-Ахпу, который начал опускать нож.

– Радуйся, Мария, полная благода…

Обсидиановое лезвие пронзило плоть и хрящи, обрызгав братьев и Марию кровью. Шбаланке, парализованный ужасом, смотрел, как Хун-Ахпу перерубил ножом хребет и, перерезав несколько последних связок, поднял голову ладино к небесам.

Шбаланке отпустил руки мертвеца и, дрожа, взял у Марии наполненную кровью чашу. Столкнув тело с алтаря, он поджег кровь, пока Мария раскуривала благовонную смолу. Потом запрокинул голову и выкрикнул в небо имена богов. Его крик подхватили люди, собравшиеся у подножия холма, вскинув вверх оружие. Хун-Ахпу возложил голову с широко раскрытыми, смотрящими в Шибальбу глазами на алтарь.

Танки прекратили приближение и обратились в неуклюжее отступление. Пехотинцы побросали оружие и бежали. Некоторые стреляли в офицеров, пытавшихся остановить их, и офицеры присоединились к бегству. Правительственные войска разбредались в смятении, группками и поодиночке возвращались в столицу, бросив снаряжение и оружие.

Максину неудержимо рвало, но оператор нашел в себе силы заснять все. Наконец женщина более-менее успокоилась и, дрожа, спросила Акабаля:

– Ч что происходит?

Он посмотрел на нее широко раскрытыми глазами.

– Настает Четвертая эпоха создания. Рождение Хуракана[40], нашей родины. Боги вернулись к нам! Смерть врагам нашего народа! – Акабаль преклонил колени и простер руки к Героям-Близнецам. – Ведите нас к славе, избранники богов!

В номере пятьсот два в «Камино Реал» турист в цветастых шортах и голубой синтетической рубахе затолкал в чемодан последний сувенирный коврик. Он оглянулся в поисках жены и увидел, что она стоит у окна.

– В следующий раз, Марта, не покупай вещей, которые не влезают в твой чемодан. – Он навалился всем своим немалым весом на крышку кофра и застегнул защелки. – Где носильщик? Мы, наверное, уже полчаса назад звонили. Что там такого интересного?

– Люди, Саймон. Там какая-то процессия. Может, какой-нибудь религиозный праздник?

– А не мятеж? Со всеми этими беспорядками, о которых тут только и говорят, чем скорее мы уберемся отсюда, тем лучше.

– Нет, они, похоже, просто куда-то идут. – Его жена все так же выглядывала на улицу, заполненную мужчинами, женщинами и детьми. – Они все индейцы. По костюмам видно.

– Мы не успеем на самолет! – Он злобно взглянул на часы, как будто они были в чем-то виноваты. – Позвони туда еще раз, ладно? Где его только черти носят?

Из дневника Ксавье Десмонда

15 декабря 1986 года, по пути в Лиму, Перу

Что-то в последнее время я совсем забросил свой дневник – ничего не писал ни вчера, ни позавчера. Остается оправдываться лишь утомлением да подавленным настроением.

Боюсь, Гватемала несколько подорвала мой дух. Мы, разумеется, неукоснительно придерживаемся нейтралитета, но когда я увидел по телевидению репортажи о волнениях и ознакомился с речами, которые приписывают повстанцам-майя, я осмелился надеяться. Когда мы наконец встретились с вождями индейцев, в моей душе на краткий миг даже всколыхнулось ликование. Они сочли мое присутствие в зале добрым знаком и воспринимали меня так же, как Хартманна и Тахиона. Что касается их отношения к собственным джокерам, то оно достойно всяческих похвал. Я воспрял духом.

Да, я старый человек – вернее даже, старый джокер – и вечно хватаюсь за соломинку. Теперь повстанцы-майя провозгласили своей целью создание новой страны, земли американских индейцев, где их джокеры всегда могут рассчитывать на радушие и уважение. Все остальные джокеры могут не беспокоиться. Нет, не то чтобы мне очень хотелось поселиться где-нибудь в джунглях Гватемалы – возникновение здесь автономной колонии джокеров вряд ли вызвало бы в Джокертауне сколько-нибудь заметный отклик, не говоря уж о полномасштабном исходе. И все же в мире так немного мест, где джокерам рады, где мы можем жить спокойно… Чем дальше мы забираемся, тем больше видим и тем больше я убеждаюсь, что Джокертаун – лучшее место для нас, единственный наш дом. Не могу выразить, как огорчает и ужасает меня этот вывод.

Зачем нам непременно нужны эти линии, эти неуловимые различия, эти ярлыки и барьеры, которые нас разобщают? Тузы, натуралы и джокеры, капиталисты и коммунисты, католики и протестанты, арабы и евреи, индейцы и ладино, везде одно и то же, и, разумеется, истинно гуманного отношения заслуживают лишь те, кто находится по нашу сторону барьера, и вот мы уже без зазрения совести притесняем, насилуем и убиваем других, кем бы они ни были.

На борту нашего самолета немало таких, кто обвиняет гватемальцев в том, что они участвовали в сознательном геноциде своего собственного индейского населения, и считает создание этого нового государства благом. А я… не знаю.

Майя считают, что джокеры отмечены богами, несут на себе печать особого их благоволения. Вне всякого сомнения, куда лучше, когда тебя почитают, а не травят за твои многочисленные недостатки и увечья. Вне всякого сомнения.

И все же…

Впереди у нас еще исламские страны – треть всего мира, как сказал мне кто-то. Встречаются мусульмане более терпимые и менее терпимые, но практически все они считают уродство знаком немилости Аллаха. Настоящие фанатики, вроде иранских шиитов и сирийской секты Hyp, в жестокости по отношению к калекам могут посоперничать с Гитлером. Сколько джокеров погибло в резне, когда аятолла сместил шаха? Терпимость, которую шах проявлял по отношению к джокерам и женщинам, в глазах некоторых иранцев стала самым тяжким его грехом.

А мы в своих просвещенных Соединенных Штатах намного ли лучше? Разве не наш соотечественник Лео Барнетт учит, что джокеры расплачиваются за свои прегрешения? Ах да, здесь есть одно различие, как же я мог забыть? Барнетт утверждает, что ненавидит грехи, но любит грешников, и если мы покаемся, уверуем и полюбим Иисуса, то непременно исцелимся.

Нет, боюсь, что Барнетт, аятолла и жрецы майя исповедуют одну и ту же в своей основе философию – наши тела в некотором роде отражают наши души, а некое божественное существо приложило к этому свою руку и изуродовало наши тела, чтобы выразить свою милость (по мнению майя) или немилость (как думает Hyp аль-Алла, аятолла, огнедышащие). Но, что самое главное, все они утверждают, что джокеры – другие.

Моя же философия проста до неприличия: я полагаю, что джокеры, тузы и натуралы – всего лишь мужчины и женщины и обращаться с ними следует исходя именно из этого утверждения. В минуты самого черного отчаяния мне иногда начинает казаться, что я – последний, кто так считает.

Гватемала и майя все еще не идут у меня из головы. Один небольшой штрих, о котором я позабыл упомянуть в прошлый раз, – не могу не отметить, что эту их замечательную революцию возглавляют два туза и натурал. Даже там, где джокеров считают избранниками богов, тузы ведут, а джокеры идут следом.

Несколько дней назад – если не ошибаюсь, это произошло, когда мы посещали Панамский канал, – Проныра Дауне спросил, верю ли я, что когда-нибудь Соединенными Штатами будет управлять президент-джокер. Я ответил, что вполне удовольствуюсь джокером-конгрессменом. (Боюсь, Натан Рабинович, в чей округ входит Джокертаун, услышал мое замечание и принял его за камешек в свой огород.) Затем Проныра захотел знать, верю ли я, что президентом могут избрать туза. Это, должен признать, куда более интересный вопрос. Вид у Даунса вечно сонный, но он куда наблюдательней, чем кажется, хотя ему и не под силу тягаться с некоторыми другими репортерами из команды «упакованного борта», вроде Херрмана из «Ассошиэйтед пресс» или Моргенштерн из «Вашингтон пост».

Я сказал Даунсу, что до последней годовщины Дня дикой карты это было возможно… с натяжкой. Некоторые тузы, например, Черепаха (так и не объявился, как пишут нью-йоркские газеты), Соколица, Циклон и горстка прочих знаменитостей пользуются народной любовью. Какую ее часть возможно перенести на политическую арену и переживет ли она грубую тактику взаимных уступок, без которой невозможна ни одна президентская кампания? Сложно сказать. Слава – товар скоропортящийся.

Джек Браун стоял совсем близко и расслышал как вопрос Проныры, так и мой ответ. Прежде чем я успел договорить – о том, что этот сентябрь все изменил и в число потерь от Дня дикой карты входит также ничтожный шанс на то, что туз сумеет стать жизнеспособным кандидатом в президенты, – парень вмешался в наш разговор.

– Да его разорвали бы в клочья, – сказал он нам.

– Даже если бы это был кто-то, кого все любили? – не унимался Проныра.

– Четверых Тузов же любили, – ответил Браун.

Джек больше не тот изгой, каким он был в начале нашего турне. Тахион по-прежнему отказывается замечать его, Хирам едва здоровается с ним, но прочие тузы или не знают, кто он такой, или это их совершенно не волнует. В Панаме его частенько видели в обществе Фантазии то там, то сям, и до меня доходили слухи об интрижке между Золотым Мальчиком и пресс-секретарем сенатора Лайонс, миленькой молодой блондинкой. Из всех тузов мужского пола Браун, несомненно, наиболее привлекателен в общепринятом смысле этого слова, хотя Молоту тоже не откажешь в своеобразном сумрачном обаянии. Оба они произвели впечатление и на Даунса. По секрету он сообщил мне, что в следующем номере «Тузов» выйдет статья, в которой будут сравниваться Золотой Мальчик и Гарлемский Молот.

Привкус ненависти

Часть третья

Вторник, 23 декабря 1986 года, Рио-де-Жанейро

Сара терпеть не могла Рио. Из окна ее номера в отеле «Луксор» на авеню Атлантика город походил на Майами-Бич: поблескивающая россыпь белых многоэтажных отелей перед широким пляжем, зеленовато-голубая прибрежная полоса, с обеих сторон утопающая в позолоченной солнцем дымке.

Большинство делегатов быстро расправились со своими обязанностями и использовали остановку в Рио, чтобы отдохнуть и развлечься. Тем более что повод имелся – за месяц, проведенный в поездке, большинство из них избавились от розовых очков. Вот почему Хирам Уорчестер пустился в гастрономический загул: пил и ел то в одном, то в другом из несчетных городских ресторанов. Пресса хлынула в местные cervezaria[41] пробовать здешнее пиво. Американские доллары менялись на пригоршни крусадо – все стоило сущие гроши. Те из делегатов, кто обладал свободными средствами, решили поддержать бразильский рынок драгоценных камней, чему способствовало наличие ювелирных магазинов в каждом отеле и едва ли не на каждом углу.

И все же Сара не теряла связи с действительностью, тем более что одни лишь стандартные рекомендации для туристов внушали оторопь: драгоценности на улицу не надевать, в автобусы не садиться, таксистам не доверять, в обществе детей и джокеров держать ухо востро; по улицам в одиночку не ходить (в особенности это касалось женщин), если хотите остаться при своих вещах, держите их под замком или не спускайте с них глаз. В глазах местных бедняков любой турист казался богачом, а пощипать богатого здесь не считалось зазорным.

И действительность не замедлила проявить себя во всей красе, когда отчаянно скучающая из-за своей неприкаянности Сара вышла из отеля, решив посетить Тахиона в местной клинике. Жестом она подозвала один из вездесущих черно-желтых «жуков», на которых раскатывали здешние таксисты. Через два квартала от океана сверкающий Рио потускнел, потемнел, стал гористым, скученным и нищенским. В узких проулках между зданиями мелькала главная достопримечательность – Корковадо с исполинской статуей Иисуса Христа. Крупная вспышка эпидемии дикой карты разразилась в Рио в тысяча девятьсот сорок восьмом году. Город всегда был варварским, и под внешним лоском тлело недовольство угнетенных. Эпидемия дала толчок многомесячной панике и волне насилия. Никто не знал, кто из разгневанных тузов отправился на Корковадо, но однажды утром фигура Христа изменилась, словно восковая статуэтка, оплывшая под лучами восходящего солнца. Христос Искупитель превратился в джокера – одна из простертых рук исчезла, а вторая обвилась вокруг искривленного, бесформенного, согбенного тела. Накануне отец Кальмар отслужил там мессу; двести тысяч человек молились вместе с ним у подножия искореженной статуи.

Сара попросила таксиста отвезти ее в Санта-Тересу, старинный квартал Рио. Его избрали своим местом обитания джокеры – как они сосредоточились в нью-йоркском Джокертауне, – общая беда сплотила их под сенью Корковадо. Санта-Тереса тоже была в списке неблагополучных районов, не рекомендованных к посещению туристами.

На подъезде к Эстрада де Редентор она похлопала водителя по плечу.

– Остановитесь здесь.

Водитель, что-то протараторив по-португальски, покачал головой, но затормозил.

Этот таксист ничем не отличался от прочих своих собратьев. Кстати, она забыла проследить, чтобы парень заново включил счетчик, когда «Фольксваген» отъезжал от гостиницы.

– Quanto custa?

Это было одно из немногих известных ей выражений – «Сколько?». Таксист разразился громкой тирадой, смысл которой, насколько она поняла, заключался в том, что проезд стоит тысячу крусадо – сорок долларов. Сара, которая уже порядком устала от постоянных попыток надувательства, возразила по-английски. В конце концов она швырнула в него сотенной купюрой, которую он явно не заслужил.

«Жук» рванул с места так, что взвизгнули шины.

– Feliz Natal! – с сарказмом крикнул таксист на прощанье. «Счастливого рождества».

Сара показала ему средний палец, вот только от этого не слишком полегчало. Она принялась озираться в поисках клиники.

После обеда пошел дождь – его принес обычный для этого сезона шквалистый ветер – и несколько часов усердно мочил город, а потом вновь как ни в чем не бывало засияло солнце. Но даже дождь не справился с запахом, причиной которого была допотопная канализация.

Как было принято здесь, она шла прямо по центру узкой улицы, отклоняясь влево или вправо, только когда слышала шум машины. Впрочем, ни разу мимо нее не проехал ни один из полицейских патрулей, столь характерных для центральных улиц. Этот квартал в основном населяли джокеры или просто бедняки, которым не по карману было жить где-нибудь в другом месте. Неподалеку проползло существо, больше всего напоминавшее огромного слизня; двухголовая проститутка в ожидании клиентов устало прислонилась к стене дома… Иррациональный страх был частым спутником Сары и в Джокертауне, но ни разу еще он не был столь острым. Там она хотя бы понимала, что говорят голоса вокруг нее, знала, что всего в двух или трех кварталах – относительная безопасность Манхэттена, могла позвонить кому-нибудь из телефонной будки на ближайшем углу. Здесь ничего этого не было. Она весьма смутно представляла себе, где находится. Если с ней что-нибудь случится, ее хватятся только через несколько часов.

Откровенным облегчением было увидеть впереди клинику, и Сара почти вбежала в ее открытые двери.

Ничего здесь не изменилось со вчерашнего дня, когда сюда привозили прессу. Толкучка, хаос, безумие. В коридорах – смесь запахов антисептиков, болезни и скученности. Полы были грязные, оборудование допотопное, вместо удобных кроватей – железные койки с облупившейся краской, поставленные почти впритык друг к другу.

Тахион все еще был здесь и, судя по его виду, никуда не уходил.

– Boatarde, мисс Моргенштерн, – приветствовал он ее.

Закатав до острых локтей рукава халата, он брал кровь у лежащей в коме маленькой девочки с чешуйчатой, как у ящерицы, кожей.

– Пришли поработать или поглазеть?

– Я подумала, что здесь танцуют самбу.

Ответом ей была слабая усталая улыбка.

– Ваша помощь не помешает.

Сара помахала Тахиону и начала пробираться между рядами коек. Добравшись почти до конца палаты, она замерла от удивления и нахмурилась. А потом – у нее перехватило дыхание.

Над одной из коек склонялся Грег Хартманн. Одетый в голубую больничную униформу, он осторожно промывал рану на предплечье джокера, утыканного торчащими колючками, как у дикобраза. Несмотря на ужасный запах – от пациента ощутимо несло псиной – и его не самую благообразную внешность, Сара прочитала на лице сенатора одно лишь сочувствие.

Заметив Сару, Хартманн улыбнулся.

– Мисс Моргенштерн. Рад вас видеть.

– Сенатор.

Он покачал головой.

– Не нужно этих глупых формальностей. Просто Грег. Пожалуйста.

Она различила усталость в морщинках вокруг его глаз, в его севшем голосе; он явно находился здесь довольно давно. После Мексики Сара старательно избегала его общества. Но – украдкой наблюдала за ним, ругая себя за ту смутную симпатию, которую к нему испытывала. Ее интересовало, как он общается с людьми, как откликается на их беды, потому что разум твердил ей о возможной ошибке относительно этого человека.

Он смотрел на нее терпеливым и добрым взглядом. Она машинально поправила прическу и кивнула.

– Хорошо, Грег. А вы тогда зовите меня Сарой. Тахион прислал меня сюда.

– Отлично. Это Марну. Ему сегодня досталось от чьего-то слишком острого ножа.

Грег указал на джокера, который смотрел на нее немигающим, по-звериному напряженным взглядом. Зрачки у него были красноватые, губы обнажали зубы в оскале. Джокер ничего не сказал – то ли не мог, то ли не хотел.

– Наверное, нужно найти себе занятие.

Сара огляделась по сторонам, желая отыскать какой-нибудь предлог, чтобы уйти.

– Мне здесь не помешает пара лишних рук.

«Нет, – хотелось ей сказать. – Я не хочу узнавать тебя. Не хочу признаваться, что была неправа». Сара запоздало покачала головой.

– Э э… ладно. Хорошо. Что мне делать?

Они молча работали бок о бок. Грег намазал длинную рану мазью с антибиотиком, приложил к ней марлю. Сара, придерживая колючие шипы, заметила, что его прикосновение было ласковым, хотя и неуклюжим.

Сенатор наложил повязку и отступил назад.

– Ну вот и все, Мариу.

Хартманн осторожно похлопал джокера по плечу. Колючая голова еле заметно кивнула, и Марну без единого слова пошлепал прочь.

Сара увидела, что Грег смотрит на нее; его лицо покрывала испарина: в клинике было жарко.

– Спасибо.

– Не за что. – Почувствовав себя неуютно, она отступила на шаг. – Вы отлично справились с Мариу.

Мужчина рассмеялся. Он показал ей ладони, и Сара увидела, что они все расцарапаны.

– Пока вы не появились, мне пришлось туго. Но вдвоем из нас с вами вышла неплохая команда. Тахион хотел, чтобы я разгрузил медикаменты; вы ведь не откажетесь мне помочь?

Они какое-то время работали молча, расставляя привезенные коробки и бутылочки по полкам.

– Меньше всего ожидала вас здесь увидеть, – не удержалась Сара, когда они вдвоем втаскивали очередной ящик в кладовую.

– Ведь здесь нет видеокамеры, которая могла бы запечатлеть мои благие деяния, вы хотите сказать? – улыбнулся он. – Эллен отправилась по магазинам с Соколицей. У Джона с Эми накопилась такая груда бумаг, что они хотели запрячь и меня тоже. – Грег развел руками. – Я решил, что принесу гораздо больше пользы здесь. И потом, рвение Тахиона у кого угодно вызовет комплекс вины. Я оставил охране записку, что иду в город. Билли Рэя, наверное, хватил инфаркт. Обещаете, что никому про меня не скажете?

Его лицо приняло такое проказливое выражение, что она не смогла удержаться и рассмеялась. Со смехом улетучилась еще какая-то частица ее хрупкой ненависти.

– Вы постоянно меня удивляете, сенатор.

– Грег, разве забыли?

– Простите. – Ее улыбка померкла. На какое-то мгновение ей так захотелось… прижаться к нему? Она поспешила избавиться от этого чувства.

«Неправда, ты ведь нисколько не стремишься к этому! Просто обратная реакция на долгую ненависть».

Сара оглядела пустые полки кладовой и остервенело рванула картонный бок коробки. Она чувствовала на себе его взгляд.

– Вы все еще не верите тому, что я сказал об Андреа. – Хартманн то ли спрашивал, то ли утверждал. От его слов, которые так точно совпали с ее мыслями, женщину вдруг бросило в жар.

– Я ничего не знаю.

– И вы все еще меня ненавидите.

– Нет. – Она наклонилась к коробке и вдруг порывисто выпалила: – И для меня это еще страшнее!

Собственное признание заставило ее почувствовать себя уязвимой, беззащитной. Сара была рада, что он не видит ее лица, и мысленно выругала себя за откровенность. Сказанные слова подразумевали, что ее влечет к этому человеку; они наводили на мысль о том, что, забыв о своей ненависти к нему, она сменила свои чувства на диаметрально противоположные.

В воздухе повисло напряжение. Грег мог сейчас ранить ее одним словом, убить одним взглядом. То, что он сделал, заставило Сару пожелать о том, чтобы она могла забыть о Суккубе с лицом Андреа и о тех долгих годах, на протяжении которых она питала ненависть к этому человеку.

Грег Хартманн не сделал ничего.

Просто передал ей коробку с бинтами.

– Думаю, это надо положить на верхнюю полку.

Кукольник исходил криком, бился о ментальную решетку, которая удерживала его. Сила внутри Грега отчаянно жаждала вырваться наружу, вломиться в распахнутое сознание Сары и устроить там роскошный пир. Ненависть, которая отшвырнула его прочь тогда в Нью-Йорке, исчезла, и он чувствовал привязанность, которая заняла ее место, ощущал ее солоноватый вкус, словно у крови.

«Так просто! Это будет проще простого! – стонал Кукольник. – Ее эмоции такие глубокие, такие насыщенные. Мы можем превратить их во всесокрушающую волну. Ты сможешь овладеть ей прямо здесь. Она станет умолять тебя об этом, она даст тебе все, чего бы ты от нее ни попросил: боль, покорность, что угодно. Ну же, смелее…»

Грег едва сдерживался. Никогда внутренняя сила не была до такой степени готова хлынуть наружу. Он знал, что так Кукольник создаст ему угрозу. Он нуждался в подпитке – то есть в муках и терзаниях, недобрых черно-красных эмоциях. В Нью-Йорке и Вашингтоне с этим не возникало затруднений. Там у него всегда были под рукой его марионетки, там не составляло труда осторожно подкрасться к жертве, обрушиться на нее и ускользнуть незамеченным.

Но в турне все обстояло иначе. Отлучки бросались в глаза и требовали каких-то объяснений. Приходилось осторожничать; он вынужден был держать свою силу впроголодь. С того дня, когда самолет вылетел из Нью-Йорка, ему удалось насытить ее лишь однажды, в Гватемале.

Кукольник изголодался. Хартманну не удастся долго его сдерживать.

«Попозже, – взмолился Грег. – Помнишь Мариу? Помнишь тот потенциал, который мы почувствовали в нем? Мы прикоснулись к нему, мы раскрыли его. Только попробуй – видишь, ты все еще чувствуешь его, он всего лишь в квартале отсюда. Потерпи еще несколько часов, а потом мы насытимся. Только не трогай Сару. Я не позволил тебе завладеть Андреа и Суккубой; и Сару получить тоже не дам».

«Думаешь, она стала бы любить тебя, узнай она правду? – зубоскалил Кукольник. – Думаешь, она все так же питала бы к тебе теплые чувства, расскажи ты ей обо всем? Думаешь, она стала бы обнимать тебя, целоваться с тобой, позволила бы тебе овладеть ее телом? Если ты и впрямь хочешь, чтобы она любила тебя таким, как ты есть, расскажи ей все начистоту».

«Заткнись! – рявкнул Грег. – Заткнись! Ты получишь Мариу. Сара – моя».

Прошло три часа, прежде чем он смог придумать отговорку, чтобы уйти; Сара решила остаться в клинике. Дрожа от напряжения, которого ему стоило удерживать Кукольника внутри, он вышел на ночную улицу.

Санта-Тереса, как и Джокертаун, не засыпала по ночам, да и сам Рио, казалось, никогда не спит. Грег смотрел на город и видел переливающиеся огненные реки, текущие по долинам между остроконечных гор и чуть не до половины захлестывающие их склоны. Это зрелище было из тех, что заставляют человека на миг остановиться и задуматься о маленьких чудесах, которые человечество, само того не желая, сотворило.

Грег едва замечал эту красоту. Бушующая сила внутри гнала его вперед. Мариу. Ощутить его. Найти его.

Джокер, который привел истекающего кровью Мариу в клинику, чуть-чуть говорил по-английски. Грег краем уха слышал историю, которую он поведал Тахиону. Мариу – дурачок. С тех самых пор, как Кара как-то раз пожалела его, он не дает ей проходу. Муж Кары, Жоао, велел Мариу держаться от нее подальше, обзывал его плохими словами. Обещал убить Мариу, если он не оставит Кару в покое. Мариу не послушал. Он повсюду преследовал Кару, пугал ее. Вот Жоао и пырнул его ножом.

Когда Тахион зашил рану Мариу, Грег предложил перевязать ее, чувствуя, как изводится внутри Кукольник. Он прикоснулся к омерзительному Мариу, позволил своей силе раскрыть его разум и обнажить клокочущий котел эмоций. И мгновенно понял: вот кто ему нужен!

Сенатор, так и не снявший голубой униформы, шел по узким петляющим улочкам. Должно быть, напряжение, владевшее им, накладывало на него какой-то отпечаток, потому что его ни разу не потревожили. Лишь один раз его обступила стайка оборванных ребятишек, принялась дергать его за карманы, но стоило ему глянуть на них, как они умолкли и бросились врассыпную. Он двинулся дальше, все приближаясь и приближаясь к Мариу, пока не увидел его.

Джокер стоял перед обшарпанным трехэтажным домом и смотрел в окно на втором этаже. Хартманн ощутил клокочущую черную ярость и понял, что за окном Жоао. Чувства, которые Мариу испытывал к этому мужчине, были примитивными, животными; к Каре же он относился более сложно: с невольным уважением, отливавшим металлом, и лазурной привязанностью, пронизанной прожилками подспудного желания. У Мариу с его игольчатой кожей, скорее всего, никогда не было женщины, но в его сознании роились смутные фантазии – Грег чувствовал их. «Ну, пожалуйста». Судорожно вздохнув, он опустил решетки. Кукольник расхохотался.

Он собственнически погладил поверхностный слой сознания джокера, негромко приговаривая что-то себе под нос. Затем убрал немногочисленные сдерживающие установки, которые равнодушное общество и церковь внедрили в его сознание. «Да, разозлись, – нашептывал он Мариу. – Исполнись праведного гнева. Он не подпускает тебя к ней. Он оскорбил тебя. Он тебя обидел. Дай выход своей ярости; пусть она затмит собой все, пока не останется ничего, лишь ее ослепительный накал». Джокер беспокойно расхаживал по улице, размахивая руками, как будто спорил сам с собой. Грег наблюдал за ним, а Кукольник раздувал неудовлетворенность, обиду, гнев слабоумного – пока тот с хриплым воплем не бросился в здание. Грег закрыл глаза и прислонился к стене. Он слышал гневные крики на португальском и треск дерева; внезапно ярость вспыхнула в нем с неизведанной доселе силой.

Кукольник насыщался, черпая жизненную силу из перехлестывающих через край эмоций. Мариу и Жоао дрались – Хартманн ощущал где-то в глубине привкус боли. Теперь к их возгласам присоединились женские крики, и по тому, как извивался разум Мариу, Грег понял, что Кара тоже там. Кукольник раздувал гнев Мариу до тех пор, пока его пламя едва не ослепило бедного джокера. Женщина закричала громче; со второго этажа неслись ясно различимые глухие удары.

Грег услышал звон разбитого стекла и вой; он распахнул глаза и увидел, как из окна на крышу стоявшей внизу машины упал человек и грохнулся на мостовую. Тело было изогнуто под неестественным углом – позвоночник явно сломан. Из окна на втором этаже выглянул Мариу.

«О да, это было славно. Очень вкусно. Сейчас будет не менее вкусно».

Мариу скрылся в комнате, и Кукольник медленно притушил владевший джокером гнев. Теперь он принялся играть с чувствами, которые тот питал к Каре. Он приглушил сдерживающее уважение, отодвинул куда-то далеко привязанность.

«Ты ведь знаешь, она никогда тебя не захочет, ты слишком уродлив, ты джокер, покрытый острыми иглами. Ее тело не для тебя. Она будет смеяться над тобой, будет отпускать грубые шуточки. Когда Жоао овладевал ею, она смеялась и повторяла: “Мариу не на что надеяться; никогда он не получит меня”».

Кара закричала. Грег услышал треск рвущейся материи и ощутил необузданную похоть джокера. Его воображение разыгралось – словно наяву он видел, как Мариу грубо валит женщину на пол, не заботясь о том, что его длинные иглы рвут ее беззащитную кожу, стремясь лишь утолить свое желание и упиваясь местью за пренебрежение.

«Довольно, – подумал он спокойно. – Хорошенького понемножку». Но Кукольник лишь расхохотался и не покинул Мариу до тех пор, пока оргазм не погрузил его сознание в хаос. Только тогда он, насытившись, оставил джокера. И залился веселым смехом, когда Мариу пришел в себя и с ужасом воззрился на то, что натворил.

Из дома уже неслись новые крики; где-то вдалеке послышался вой сирен. Грег открыл глаза, хватая ртом воздух, – и пустился наутек.

Внутри его Кукольник уютно устроился в своем логове и спокойно позволил окружить его решетками. Удовлетворенный, он уснул.

Пятница, 26 декабря 1986 года, Сирия

Майша подскочила в постели как ужаленная, вся в холодном поту. Судя по всему, она кричала во сне: Сайид пытался сесть на своей кровати.

– Уаллах[42], женщина! Это еще что?

Сайид был из породы настоящих богатырей, добрых десяти футов ростом и мускулистый, как бог. Спящий, он был великолепен: смуглый египетский великан, оживший миф. Сайид был орудием в руках Нура аль-Аллы; террористы наподобие аль-Муэдзина были его потайными лезвиями. Когда Сайид стоял перед правоверными, возвышаясь над всеми, в лице полководца Нура аль-Аллы они видели символ покровительства Аллаха.

Это острый ум Сайида породил стратегии, которые позволили нанести поражение куда лучше вооруженным и снаряженным израильским войскам на Голанских высотах, когда весь мир считал, что Hyp аль-Алла и его сторонники находятся в безнадежном меньшинстве. Это он подготовил восстание в Дамаске, когда аль-Ассад, управлявший партией Баас, попытался отступить от законов Корана и тем самым позволил секте Hyp заключить союз с суннитами и алавитами. Это он дал Нуру аль-Алле хитроумный совет послать правоверных в Бейрут, когда лидеры христианских друзов грозили свергнуть правящую исламскую партию. Когда в позапрошлом году Прародительница Роя отправила на Землю своих смертоносных отпрысков, это Сайид защитил Нура аль-Аллу и правоверных. Победа стала детищем его ума. Для джихада Аллах даровал Сайиду хикма – божественную мудрость.

То, что богатырский облик Сайида был и его проклятием, держалось в строгом секрете. Hyp аль-Алла объявил всех джокеров грешниками, отмеченными клеймом бога. Они свернули с пути истинного, не подчиняются законам шариата. В лучшем случае их ждала участь рабов истинно правоверных; в худшем они были обречены на уничтожение. Неразумно было бы допустить, чтобы кто-нибудь увидел, что блестящий стратег Нура аль-Аллы – почти калека, что мощные, бугрящиеся мышцами ноги Сайида едва выдерживают сокрушительную тяжесть его тела. Рост его был вдвое больше обычного человеческого, а масса – почти вчетверо.

Сайид всегда тщательно выбирал позу. Если он передвигался, то чрезвычайно медленно. Если у него возникала необходимость преодолеть сколько-нибудь значительное расстояние, он ехал верхом.

Мужчины, которым доводилось видеть Сайида в банях, перешептывались, что Аллах весьма щедро наградил его. Одна лишь Майша знала, что знак его мужского достоинства – такой же калека, как и он сам. В изъянах своей внешности Сайид мог винить одного лишь Аллаха, но не смел. В своей неспособности находиться в возбужденном состоянии больше нескольких секунд он винил Майшу. Сегодня, как это нередко случалось, на ее теле уже появились новые следы его тяжелой руки. Хорошо хоть, побои были недолгими.

– Ничего, – прошептала она. – Просто сон. Я не хотела тебя разбудить.

Сайид протер глаза, уперся в нее мутным взглядом. Он все-таки смог сесть и теперь тяжело отдувался.

– Видение. Hyp аль-Алла сказал…

– Моему брату нужно выспаться, и его полководцу – тоже. Пожалуйста.

– Почему ты вечно мне перечишь, женщина? – Сайид нахмурился, и Майша поняла, что он вспоминает свое прошлое поражение, когда он сорвал на ней свою досаду, ища облегчение в ее боли. – Расскажи мне, – потребовал он. – Я должен знать, может, это что-то важное, о чем нужно рассказать пророку.

«Я – кахина, – очень хотелось ей сказать. – Это меня наградил Аллах. Почему ты должен решать, будить Наджиба или нет? Это же не у тебя было видение». Но она проглотила слова, готовые сорваться с языка, зная, что тогда ей только еще больше достанется, и сказала совсем другое:

– Все было очень запутано. Я видела мужчину, русского, судя по его одежде, который преподнес Нуру аль-Алле многочисленные дары. Потом русский исчез, и другой мужчина – американец – пришел к нему с еще более многочисленными дарами и сложил их к его ногам. – Майша провела языком по пересохшим губам, вспоминая свой сумбурный сон. – Потом не было ничего, только ощущение ужасной опасности. От его длинных пальцев тянулись тончайшие нити, и на каждой из них болтался человек. Одно из его созданий вышло вперед с даром. Дар был предназначен мне, но он страшил меня, и я не решалась открыть сверток. Я разорвала его, и внутри… – Она содрогнулась. – Внутри я увидела только саму себя. Я знаю, у сна должно было быть окончание, но я проснулась. И все же я знаю, что даритель уже приближается. Скоро он будет здесь.

– Американец? – спросил Сайид.

– Да.

– Тогда я уже все знаю. Это еще один сон о самолете, который несет неверных с запада. Пророк готов встретить их. Еще месяц, быть может чуть больше.

Майша кивнула, сделав вид, что успокоилась, хотя недавний ужас все еще не отпускал ее. Американец приближался и с улыбкой протягивал ей свой дар.

– Я все расскажу Нуру аль-Алле утром. Прости, что нарушила твой покой.

– Продолжим, – ответил Сайид.

– Прошу тебя. Мы оба устали.

– Я все равно уже проснулся.

– Сайид, я не хочу снова не оправдать твоих надежд…

Сайид со стоном поднялся на ноги. Затем, шумно дыша от напряжения, направился к ней. Она различила его огромный силуэт у своей постели, темную тень на фоне мрака.

Он скорее упал, чем опустился на нее, и запыхтел:

– На этот раз, на этот раз…

На этот раз тоже ничего не вышло. Чтобы знать о бесполезности его усилий, вовсе не обязательно быть кахиной.

Из дневника Ксавье Десмонда

29 декабря 1986 года, Буэнос-Айрес

«Не плачь по Джеку, Аргентина…»

Злой рок Эвиты вернулся в Буэнос-Айрес. Когда мюзикл начали играть на Бродвее, я всегда гадал – что должен чувствовать Джек Браун, слушая, как Люпон[43] поет о «Четырех тузах»? Теперь этот вопрос приобрел еще большую остроту. Все то время, что мы здесь, Браун воспринимает оказываемый ему прием очень спокойно, почти стоически, но что творится у него внутри?

Перон давно мертв, Эвита – еще давнее, даже от Изабель, третьей сеньоры Перон, остались одни воспоминания, но перонисты до сих пор играют важную роль в политической жизни Аргентины. Они ничего не позабыли. Брауна повсюду подкарауливают плакаты с предложением убираться домой. Он – олицетворение гринго (интересно, в Аргентине в ходу это слово?), ненавистного, но облеченного грозной силой американца, который явился в Аргентину без приглашения и ниспроверг суверенное правительство по той лишь причине, что ему не понравилась его политика. Соединенные Штаты поступают подобным образом столько, сколько существует Латинская Америка, и я не сомневаюсь, что такое же негодование зреет и во многих других местах. Однако Соединенные Штаты и даже наводящие ужас «секретные тузы» ЦРУ – абстрактные понятия, безликие и не имеющие никакого зримого воплощения, тогда как Золотой Мальчик – вот он, собственной персоной, вполне зримый и осязаемый, и к тому же тут, рядом.

Кто-то из персонала гостиницы проболтался о том, в каких номерах нас разместили, и едва стоило Джеку в первый же день показаться на балконе, как его закидали навозом и гнилыми фруктами. После этого он не выходил за порог своего номера кроме как на официальные мероприятия, но даже там его подстерегали неприятности. Вчера вечером, когда мы были на приеме в Каса Росада – президентском дворце, – жена одного профсоюзного лидера, молоденькая красавица со смуглым личиком, обрамленным блестящими черными локонами, с милой улыбкой подошла к нему и плюнула ему в лицо.

Поднялся переполох; насколько я понял, сенаторы Хартманн и Лайонс подали что-то вроде протеста. Однако Браун вел себя поразительно сдержанно, почти галантно. После приема Проныра прямо-таки взял его за горло: он собирался телеграфом отправить в свой журнал заметку об этом происшествии и непременно желал получить комментарий пострадавшего. В конце концов Браун удовлетворил его любопытство.

– Я совершил немало поступков, которыми не стоит гордиться, – сказал он, – но свержение Перона к ним не относится.

– Да-да, конечно, – услышал я слова Проныры. – Но что вы почувствовали, когда она в вас плюнула?

На лице у Джека отразилась досада.

– Я не бью женщин, – только и ответил он. Потом отошел и уселся в уголке.

Репортер обернулся ко мне.

– «Я не бью женщин», – передразнил он, подражая голосу Золотого Мальчика. – Ну и размазня!

Мир всегда готов увидеть трусость во всем, что бы Джек Браун ни сказал и ни сделал, но я подозреваю, что все обстоит куда сложнее. Учитывая юношеский облик Золотого Мальчика, порой нелегко сообразить, сколько ему лет на самом деле – а ведь пора формирования Джека как личности пришлась на Великую депрессию и Вторую мировую войну, и вырос он, слушая «Блу Нетворк»[44], а не пялясь на звезд MTV. Ничего удивительного, что кое-какие его убеждения кажутся вызывающе старомодными.

Во многих отношениях Туз-Иуда производит впечатление почти слабоумного, не слишком уверенно ориентирующегося в мире, который стал слишком сложным для него. Мне кажется, что прием, оказанный ему аргентинцами, обескураживает Джека куда больше, чем он хочет показать. Золотой Мальчик – последнее напоминание об утраченной мечте, которая на краткий миг расцвела на пожарище Второй мировой и погибла в Корее, на заседаниях Комитета по расследованию антиамериканской деятельности и во время холодной войны. Они считали, что впятером могут изменить весь мир – Арчибальд Холмс и его «Четыре туза». Они не испытывали сомнений – как и их страна. Силу, которую даровал им вирус дикой карты, следовало использовать, а они были неколебимо уверены в своей способности определить, кто плохой, а кто хороший. Демократические идеалы и кристальная чистота намерений – таковы оправдания, в которых они нуждались. Для горстки самых первых тузов то был, наверное, золотой век, и вполне естественно, что он породил Золотого Мальчика.

Но всякий золотой век неизбежно сменяется веком упадка, как это известно любому историку, и понемногу это знание становится доступным каждому из нас.

Браун и его коллеги могли делать то, чего до них не мог никто, – они летали, поднимали танки и поглощали человеческие сознания и воспоминания, поэтому и поверили в иллюзию, будто им под силу произвести настоящие изменения в мировом масштабе, а когда эта иллюзия развеялась, им пришлось падать с очень большой высоты. С тех пор ни один другой туз не осмелился вознестись в своих мечтах столь высоко.

Несмотря на все, что им пришлось пережить: тюремное заключение, безумие, опалу и даже смерть, – у «Четырех тузов» имелись успехи, которые до сих пор не померкли, и Аргентина, пожалуй, – самый громкий из них. Каким же горьким, наверное, стало возвращение сюда для Джека Брауна!

Как будто этого было недостаточно – перед самым вылетом из Бразилии нас поймала наша почта, в которой оказался десяток экземпляров последнего номера «Тузов» с обещанной статьей Проныры. На обложке сердито смотрели друг на друга Браун и Джонс, снятые в профиль (это, разумеется, был искусный монтаж; вряд ли эти двое когда-либо встречались друг с другом до той минуты, когда мы все собрались в аэропорту имени Томлина), а под фотографией крупным шрифтом значилось: «Самый сильный человек на свете».

Сама статья представляла собой пространное пережевывание биографий и фактов из общественной жизни обоих, сдобренное многочисленными байками об их похождениях и размышлениями, кто же все-таки из двоих самый сильный человек на свете.

Очерк, похоже, смутил обоих его героев, но Брауна, пожалуй, посильнее. Ни один из них не желает обсуждать его, и в ближайшее время они определенно не собираются пролить свет на главный вопрос статьи. Как я понимаю, опус Даунса всколыхнул новую волну жарких споров в прессе, а кое-кто даже заключил пари (в кои-то веки Проныре удалось заинтересовать своих коллег-журналистов).

Я сказал Даунсу, что его статья необъективна. Он, похоже, удивился.

– Не понимаю – вам-то она чем не угодила?

А мне, что я ему и объяснил, статья не угодила вот чем. Браун с Джонсом далеко не единственные, кто в результате воздействия вируса дикой карты обрел сверхъестественную физическую силу; на самом деле в этой способности нет ничего из ряда вон выходящего – по частоте возникновения она стоит в таблице Тахиона сразу же за телекинезом и телепатией. Насколько я понимаю, это как-то связано с максимизацией сократительной силы мышц. Собственно, к чему я это все: многие выдающиеся джокеры тоже демонстрируют огромную силу – взять вот хотя бы Элмо (карлика-вышибалу из «Хрустального дворца»), Эрни из одноименного гриль-бара, Странность, Квазичеловека… и в особенности Говарда Мюллера. Возможно, Тролль не столь силен, как Золотой Мальчик и Гарлемский Молот, но разница в их силе определенно не столь уж велика. Однако Проныра даже мимоходом не упомянул ни одного из этих джокеров, хотя статья буквально пестрит именами десятка других. Отчего так вышло, хотел бы я знать?

К несчастью, не могу похвастаться, что мне удалось до него достучаться. Когда я закончил, Даунс только глаза закатил и сказал:

– Вы, джокеры, все такие обидчивые.

Он покладисто пообещал, что, если эта статья будет иметь успех, он, быть может, даже напишет продолжение – про самого сильного джокера на свете, но так и не понял, почему эта «уступка» рассердила меня еще больше. И они еще удивляются, отчего это мы, джокеры, все такие обидчивые…

Говард счел весь наш спор крайне забавным. Иногда он меня поражает.

Однако мой приступ негодования не идет ни в какое сравнение с реакцией Билли Рэя, главы нашей службы безопасности. Рэй оказался в числе тузов, мимоходом упомянутых в статье, и его силу отнесли к разряду «не заслуживающей особого внимания». Он разбушевался так, что его рык слышал весь самолет – он предлагал Даунсу «выйти поговорить», раз уж его сила «не заслуживает особого внимания». Проныра предложения не принял. Судя по улыбочке, игравшей на его лице, Рэю теперь еще долго не видать хороших отзывов о себе на страницах «Тузов».

С тех пор старина Билли жалуется на Даунса всем и каждому. Он утверждает, что сила – это еще далеко не все; может, он и не так силен, как Браун или Джонс, но ему ничего не стоит вызвать любого из них на поединок и доказать, на что он способен!

Лично мне эта буря в стакане воды доставила какое-то извращенное удовольствие. Припоминаю одну наглядную демонстрацию в начале семидесятых, когда линкор «Нью-Джерси» проходил переоснащение в Тыловой службе флота в Байонне, штат Нью-Джерси. Тогда Черепаха при помощи своего телекинеза поднял корабль, на несколько футов оторвал его от воды и продержал в воздухе почти полминуты. Браун с Джонсом поднимали танки и жонглировали автомобилями, но ни один из них и близко не подошел к тому, что в тот день продемонстрировал Черепаха.

А правда заключается в том, что сократительную силу человеческих мышц можно увеличить лишь до какого-то предела. Физические возможности ограниченны. Доктор Тахион говорит, что у человеческого духа тоже, скорее всего, существуют свои пределы, но пока их никто еще не достиг.

Если Черепаха и впрямь джокер, как многие полагают, эта шутка кажется мне особенно забавной.

Наверное, в глубине души я ничем не лучше других.

Привкус ненависти

Часть четвертая

Четверг, 1 января 1987 года, Южная Африка

Вечер выдался прохладным. Бугристый пейзаж Бушвелда[45] за широкой верандой отеля казался идиллическим. Последние отблески уходящего дня подсвечивали поросшие травой холмы лавандовым и тускло-оранжевым; медлительные коричневые воды реки Олифант отливали золотом. В зарослях акаций, подступавших к реке, время от времени перекликаясь друг с другом, устраивались на ночь обезьяны.

Сара смотрела на все это, и ей было тошно. Тошно при мысли о том, что такая красота может скрывать такую мерзость.

Им стоило большого труда сохранить делегацию в целости. Запланированное празднование Нового года было подпорчено необходимостью привыкать к разнице в несколько часовых поясов и разнообразными препонами на пути в ЮАР. Когда отец Кальмар, Ксавье Десмонд и Тролль попытались вместе со всеми пообедать в ресторане в Претории, метрдотель отказался впустить их, указав на объявление, текст которого на английском и африкаанс гласил: «Только для белых».

– Мы не обслуживаем черных, цветных и джокеров, – заявил он.

Хартманн, Тахион и еще несколько высокопоставленных членов делегации немедленно заявили протест правительству Боты; в конце концов компромисс был найден. Делегации предоставили в полное распоряжение небольшую гостиницу в заповеднике Лоскоп; вдали от чужих глаз они могли перемешиваться сколько угодно. Правительство дало им понять, что они тоже находят эту идею омерзительной.

Когда в конце концов пробки от шампанского торжественно хлопнули, вино показалось всем кислым.

Делегация провела всю вторую половину дня в захудалом краале, который был немногим лучше какого-нибудь бидонвиля. Они собственными глазами увидели обоюдоострое лезвие предрассудка: новый апартеид. Когда-то эта борьба была двухсторонней: буры с англичанами против черных, цветных и азиатов. Теперь джокеры стали новыми ютландцами; их презирали как белые, так и черные. Тахион, разглядывая грязь и убожество, царившие в местном джокертауне, побелел от ярости; у Грега вид сделался совершенно больной. Все дружно накинулись на чиновников Национальной партии, которые сопровождали их от Претории, и принялись поносить ужасные условия здешней жизни.

Чиновники продолжали упорно гнуть утвержденную линию. Вот поэтому мы и приняли Акт о запрете смешанных браков, заявили они, подчеркнуто игнорируя джокеров, входивших в состав группы. Без строгого разделения рас мы только наплодим новых джокеров, новых цветных, а мы уверены, что никому из нас это не нужно. Вот почему существует Акт об аморальном поведении, Акт о запрете на политическое вмешательство. Позвольте нам действовать так, как мы считаем нужным, и мы сами преодолеем наши трудности. Условия плохие, да, но они улучшаются. Вы наслушались представителей Африкано-джокерского национального конгресса. АДНК объявлен вне закона, его лидер Мандела – всего лишь фанатик, смутьян. АДНК направил вас в самый худший лагерь из всех – если бы доктор, сенаторы и их коллеги придерживались нашего маршрута, вы увидели бы другую сторону монеты.

В общем, начало года получилось веселое.

Сара облокотилась на перила, положила подбородок на сложенные кисти рук и стала смотреть на закат. Здесь бедственное положение видно невооруженным глазом, но в других местах дела обстоят не многим лучше. Везде ужасно, стоит лишь поглубже копнуть.

Она услышала за спиной шаги, но не обернулась. Перила задрожали: кто-то остановился рядом с ней.

– Забавно, не правда ли, как эта страна может быть такой прекрасной. – Голос принадлежал Грегу.

– Я как раз об этом думала.

Сара покосилась на него, его взгляд был устремлен на холмы. На веранде не было ни одной живой души, если не считать Билли Рэя, который находился от них на почтительном расстоянии.

– Порой я жалею, что вирус оказался так милосерден к нам, что он не стер нас с лица земли, чтобы все началось заново, – продолжал сенатор. – Этот поселок, который мы видели сегодня… – Он покачал головой. – Я читал стенограмму статьи, которую вы передали по телефону. И снова увидел все как наяву. И опять пришел в ярость. У вас талант вызывать в людях отклик на то, что вы принимаете близко к сердцу, Сара. В конечном итоге вы добьетесь большего, чем я. Возможно, вам удастся каким-то образом положить конец предрассудкам как здесь, в Африке, так и дома.

– Спасибо. – Его ладонь оказалась совсем близко от ее руки. Она легонько коснулась ее, и пальцы Хартманна завладели ее пальцами. Все переживания этого дня, всего турне грозили захлестнуть ее; слезы щипали глаза. – Грег, – проговорила она совсем тихо, – я не уверена, что мне нравится собственное отношение.

– К тому, что мы видели сегодня? К джокерам?

Она глубоко вздохнула, как перед прыжком. Заходящее солнце ласкало ей лицо.

– И это тоже. – Сара помолчала, гадая, стоит ли продолжать. – И к вам тоже, – добавила она наконец.

Он ничего не сказал. Просто стоял, держа ее руку в своих ладонях, и глядел на то, как опускается ночь.

– Все изменилось так быстро – мое к вам отношение, – продолжила женщина некоторое время спустя. Когда я считала, что вы с Андреа… – Она умолкла, судорожно дыша. – Вы переживаете, у вас болит душа, когда вы видите, как обходятся с людьми. Боже, я ненавидела вас! И все, что бы ни сделал сенатор Хартманн, видела в этом свете. Я считала вас лживым и лишенным сострадания. Теперь это не так, и я смотрю на ваше лицо, когда вы говорите о джокерах и о том, что мы должны сделать, чтобы изменить положение вещей, и…

Она развернула его так, что они оказались лицом к лицу. Подняла на него глаза, не заботясь о том, что в них наверняка блестят слезы.

– Я не привыкла держать все в себе. Я предпочитаю всегда говорить начистоту, так что простите меня, если я сейчас скажу что-нибудь… Мне кажется, я очень уязвима во всем, что касается вас, Грег, и это меня пугает.

– Я не собираюсь причинить вам боль, Сара.

Хартманн осторожно коснулся ее щеки, затем вытер слезы, скопившиеся в уголках глаз.

– Тогда расскажите мне, к чему мы идем – вы и я. Мне нужно знать правила.

– Я… – Он замолчал.

Сара следила за тем, как боролись на его лице противоречивые чувства. Грег склонил голову, и его теплое, легкое дыхание коснулось ее лба. Она позволила ему взять ее за подбородок, приподнять ее лицо, глаза женщины закрылись.

Его поцелуй был легким и очень нежным. Как прикосновение крыла бабочки. Сара отвернулась в сторону, и он привлек ее к себе, прижался к ней всем телом.

– Эллен… – начала Сара.

– Она знает, – прошептал Грег. Его пальцы пробежали по ее волосам. – Я рассказал ей. Она не возражает.

– Я не хотела, чтобы это произошло.

– Но это произошло. Ничего страшного не случилось.

Она отстранилась от него и обрадовалась, когда он беспрекословно отпустил ее.

– И что мы будем делать?

Солнце скрылось за холмами; мужчина превратился в тень, в еле различимый силуэт.

– Это решать вам, Сара. Мы с Эллен всегда заказываем двойной номер; вторую комнату я использую как рабочий кабинет. Сейчас я как раз отправляюсь туда. Если захотите, Билли проводит вас. Можете ему доверять, какие бы слухи о нем ни ходили. Он умеет держать язык за зубами.

На мгновение его пальцы снова коснулись ее щеки. Потом он развернулся и быстро зашагал прочь. Сара видела, как он коротко переговорил о чем-то с Рэем, а потом исчез за дверями, ведущими в вестибюль отеля. Билли остался на веранде.

Сара дождалась, когда на равнину опустилась полная темнота и воздух начал остывать после дневной жары, зная, что уже приняла решение, но не уверенная до конца, что хочет исполнить его. Она ждала, смутно надеясь на то, что африканская ночь подаст ей какой-то знак. Потом подошла к Рэю.

– Я хотела бы подняться в номер.

Из дневника Ксавье Десмонда

16 января, Аддис-Абеба, Эфиопия

Трудный день на охваченной засухой земле. Представители местного Красного Креста взяли некоторых из нас взглянуть на одну из их акций помощи голодающим беженцам. Разумеется, всем нам давно было известно о свирепствовавших здесь засухе и голоде, но видеть это по телевизору – одно, а самому попасть в эту атмосферу – совсем другое.

В такие дни я с особенной остротой чувствую собственные неудачи и недостатки. Заболев раком, я сильно похудел (кое-кто из ничего не подозревающих друзей даже говорит мне комплименты по поводу моей фигуры), но пребывание среди этих людей заставило меня стыдиться и того небольшого брюшка, что у меня еще осталось. Они умирали от голода у меня на глазах – а нас ждал самолет, готовый отнести нас обратно, в Аддис-Абебу, в наш отель, на очередной прием с прорвой самых изысканных блюд. Чувство вины было невыносимым – как и чувство полной беспомощности.

Думаю, все мы испытывали одинаковые ощущения. Не представляю, что переживал Хирам Уорчестер. К его чести, вид у него, когда он обходил голодающих, был совершенно больной, а в какой-то миг его так затрясло, что ему пришлось некоторое время отсиживаться в тенечке. Пот так и катил с него градом. Но потом он снова поднялся на ноги с жутким выражением на бледном как мел лице и принялся помогать разгружать провизию, которую мы привезли с собой.

Сколько людей принимали участие в этой операции, сколько людей готовили ее не покладая рук, но здесь все плоды их усилий кажутся каплей в море. Единственная реальность в этом лагере беженцев – истощенные до предела тела с раздутыми животами, мертвые глаза детей и раскаленное пекло, в котором томится эта сожженная, растрескавшаяся земля.

Впечатления этого дня останутся в моей памяти надолго – по крайней мере на весь тот срок, который мне отпущен. Отец Кальмар соборовал умирающую женщину с коптским крестом на шее. Соколица с ее оператором засняли почти всю сцену, но потом она не выдержала и отправилась ждать нас в самолете. Говорят, ее даже вывернуло.

Не забуду я и юную мать – лет семнадцати-восемнадцати от силы, – такую исхудавшую, что у нее можно было пересчитать все ребра, и с глазами древней старухи. К сморщенной пустой груди она прижимала младенца. Ребенок давно умер и уже начал разлагаться, но она не позволяла никому забрать его. Доктор Тахион перехватил контроль над ее сознанием и удерживал ее, а сам осторожно высвободил из рук-веточек маленькое тельце и унес его прочь. Потом отдал трупик одному из спасателей, а сам опустился на землю и заплакал, сотрясаясь всем телом в такт рыданиям.

Мистраль тоже закончила день в слезах. По пути в лагерь она переоделась в бело-голубой летный комбинезон. Она совсем молоденькая, она – туз, и притом весьма могущественный; она, без сомнения, была уверена, что сможет помочь. Когда девушка вызвала ветер, ее огромный плащ, прикрепленный к щиколоткам и лодыжкам, надулся, как парашют, и утащил ее в небо. Необычный вид джокеров не зажег ни искры интереса в запавших, обращенных внутрь себя глазах беженцев. Но когда Мистраль взмыла в воздух, большинство из них – не все, но большинство, – повернулись посмотреть, и их взгляды устремились вслед за ней в раскаленную голубую высь. А потом вновь подернулись мертвенной пеленой отчаяния. Думаю, Мистраль мечтала, что ее власть над ветрами поможет пригнать сюда тучи и вызвать животворящий дождь. Что за прекраснодушная, тщеславная мечта…

Она летала почти два часа, порой забираясь так высоко и далеко, что мы теряли ее из виду, но, несмотря на всю ее силу, ей удалось вызвать всего лишь песчаный вихрь. В конце концов она сдалась, выбившись из сил, и вернулась с запорошенным песком и пылью, милым юным лицом и красными распухшими глазами.

Уже перед самым нашим отлетом произошла жуткая сцена, которая лишь глубже обозначила бездну царящего здесь отчаяния. Высокий парень с рубцеватыми от угрей щеками набросился на своего же товарища по несчастью – впал в неистовство, выбил одной женщине глаз и съел его под бессмысленными взглядами своих соплеменников. По иронии судьбы мы встретили этого мальчика сразу же после приземления – он провел год в христианской школе и знал несколько английских слов. Он казался более сильным и здоровым, чем большинство тех, кого мы видели. Когда Мистраль взлетела, он вскочил на ноги и позвал ее чистым и звонким голосом:

– Джетбой!

Отец Кальмар и сенатор Хартманн пытались поговорить с ним, но его познания в английском языке ограничивались всего несколькими существительными, среди которых были «шоколад», «телевизор» и «Иисус Христос». Этот парнишка вел себя вполне адекватно – при виде отца Кальмара его глаза расширились, он протянул руку и с изумлением потрогал щупальца на лице священника, по-настоящему улыбнулся, когда сенатор похлопал его по плечу и сказал, что мы прилетели помочь им, хотя не думаю, чтобы понял хоть слово. Мы все стояли как громом пораженные, глядя, как его уносят, а он продолжал выкрикивать что-то, размазывая кровь по впалым коричневым щекам.

Кошмарный день с начала до конца. Вечером, когда мы уже вернулись в Аддис-Абебу, наш водитель провез нас мимо пакгаузов, где стояли контейнеры с продовольствием для голодающих – кое-где их пришлось даже составлять друг на друга. Хартманн пришел в ярость. Если кто-нибудь и в состоянии заставить это продажное правительство оторвать задницы от кресел и накормить свой голодающий народ, то это он. Я молюсь за него – вернее, молился бы, верь я в бога… вот только что это за бог, который допускает то непотребство, которого мы насмотрелись за время этой поездки…

Африка ничуть не менее прекрасна, чем любой другой континент. Сколько всего я увидел здесь за последний месяц. Водопад Виктория, снега Килиманджаро, многотысячные стада зебр, пасущиеся в саванне, – как будто полосатый ветер колышет высокие травы. Я бродил по развалинам гордых древних царств, названия которых были мне неизвестны, держал в руках изделия пигмеев, видел лицо бушмена, на котором отразилось любопытство, а не отвращение, когда он смотрел на меня. Однажды во время посещения охотничьего заказника я проснулся на рассвете и, выглянув в окно, увидел двух огромных африканских слонов, которые подошли к самому зданию, а между ними стояла самая настоящая Радха – обнаженная, в нежном свете зари, и они касались ее своими хоботами. Я отвернулся – сцена показалась мне очень интимной.

Да, я видел красоту этой земли и красоту ее детей, чьи лица полны теплоты и сострадания.

Однако, несмотря на всю свою красоту, Африка произвела на меня тяжелое и удручающее впечатление, и я покину ее с радостью. И дело тут не только в том лагере беженцев. До Эфиопии были еще Кения и ЮАР. До Дня благодарения еще очень долго, но то, свидетелями чему мы стали за прошедшие несколько недель, вызвало у меня такое желание возносить благодарности, какого я никогда не испытывал в Америке в самодовольную ноябрьскую пору торжества обжорства и футбола. Даже джокерам есть за что возносить благодарности. Я и так это знал, но Африка донесла простую истину до моего сознания с грубой очевидностью.

Начинать этот этап нашего путешествия с ЮАР было довольно жестоко. Безусловно, ненависть и предрассудки встречаются и у нас, но мы при всех наших недостатках хотя бы достаточно цивилизованны, чтобы сохранять видимость терпимости, мирного сосуществования и всеобщего равенства перед законом. Когда-то я назвал бы такой подход лицемерием, но это было до того, как я хлебнул той действительности, в которой живут Кейптаун и Претория, где бесчинства творятся в открытую и с благословения закона, насаждаемого железной рукой в бархатной перчатке, которая давным-давно вытерлась и износилась до прозрачности. Некоторые утверждают, что Южная Африка пусть и ненавидит, зато открыто, тогда как Америка ханжески прикрывает свое истинное лицо маской добросердечия. Может, оно и так… но я в таком случае выбираю ханжество и благодарен за такую возможность.

Пожалуй, первый урок, который мне преподала Африка, состоял в том, что в мире есть места и похуже Джокертауна. Второй же заключался в том, что бывают вещи и похуже неравенства, и получили мы его в Кении.

Как и большинство других государств Центральной и Восточной Африки, Кению самая страшная эпидемия дикой карты обошла стороной. Конечно, изредка споры вируса проникают и сюда – с воздушными потоками, а чаще через морские порты с зараженным грузом, который был плохо обеззаражен или не обеззаражен вообще. В большинстве портов мира на контейнеры американских благотворительных организаций смотрят с большим подозрением, и не без основания, так что многие капитаны изрядно поднаторели в сокрытии того факта, что последним пунктом захода их судна был Нью-Йорк.

Внутри страны случаев заболеваний дикой картой почти не отмечено. Находятся такие, кто утверждает, будто покойный Иди Амин был кем-то вроде безумного туза джокера, обладавшего такой же огромной силой, как Тролль или Гарлемский Молот, и способностью превращаться в некое магическое существо – леопарда, льва или ястреба. Сам Амин похвалялся, будто может чуять своих врагов телепатически, а те немногочисленные его враги, которым удалось пережить его, говорили, что он был людоедом и считал человечину необходимой для поддержания его магических сил. Однако вся эта чепуха – слухи и пропаганда, Амин, будь он джокер, туз или свихнувшийся натурал, определенно мертв, а официально зарегистрированных случаев заболеваний дикой картой в этих краях мало.

Но в Кении, как и в прилегающих к ней государствах, свирепствует другой грозный вирус. Если дикая карта здесь – пустой звук, то СПИД приобрел масштаб настоящей эпидемии. Пока президент принимал сенатора Хартманна и большую часть нашей группы, остальные предприняли утомительную экскурсию по полудюжине клиник в сельских районах Кении, перелетая из одной деревушки в другую на вертолете. Вертолет нам выделили всего один, совсем старенький, да и тот по настоянию Тахиона. Правительство предпочло бы, чтобы мы почитали лекции в местном университете, встретились с педагогами и политическими деятелями, посетили заповедники и музеи.

Большинство моих коллег с радостью подчинились. Дикой карте уже сорок лет, и мы привыкли к ней, но СПИД – вот новый ужас нашего мира, и мы лишь только начали постигать его. У нас его считают болезнью гомосексуалистов, но здесь, в Африке, это убеждение опровергается на каждом шагу. Только на одном Черном континенте он уже собрал более обильную жатву, чем такисианский ксеновирус за все те сорок лет, что прошли со дня его распространения.

И СПИД, похоже, напасть куда более грозная. Дикая карта убивает девяносто процентов тех, кто вытащил ее, причем зачастую гибель эта ужасна и мучительна, но разница между девяноста и ста процентами не столь уж ничтожна, если входишь в тот десяток, кому посчастливилось выжить. Это разница между жизнью и смертью, между надеждой и безнадежностью. Некоторые заявляют, что лучше умереть, чем жить джокером, но я не из их числа. Пусть моя жизнь не всегда была счастливой, у меня есть воспоминания, которые я бережно храню, и достижения, которыми я горжусь. Я рад, что прожил эту жизнь, и не хочу умирать. Я смирился с тем, что скоро умру, но отнюдь не зову к себе смерть. У меня еще слишком много неоконченных дел. Говоря словами Роберта Томлина: «Я еще не посмотрел “Историю Джолсона”». И у каждого из нас есть своя такая «История».

В Кении мы видели целые деревни, которые умирают. Их жители дышат, улыбаются, разговаривают, они могут есть, испражняться, заниматься любовью и даже производить на свет детей – и все же они мертвы. Те, кто вытаскивают пиковую даму, может, и умирают в агонии неописуемых превращений, но от боли есть наркотики, а дикая карта, по крайней мере, убивает быстро. СПИД не так милосерден.

У нас много общего – у джокеров и у больных СПИДом. До отъезда из Джокертауна мы собирались в конце мая устроить в «Доме смеха» сбор пожертвований в пользу АДЛД – масштабное мероприятие с участием всех знаменитостей, которых нам удастся заполучить. После Кении я дал в Нью-Йорк телеграмму с указанием поделить выручку с каким-нибудь обществом жертв СПИДА. Мы, парии, должны помогать друг другу. Возможно, мне даже удастся навести кое-какие необходимые мосты до того, как на стол ляжет моя собственная дама пик.

Гейл Герстнер-Миллер

Вниз по Нилу

Факелы в храме горели медленно и ровно, время от времени помаргивая, когда кто-нибудь проходил мимо. Их свет озарял лица людей, собравшихся в небольшой комнатушке в стороне от главного зала. Присутствовали все: и те, кто по виду ничем не отличался от обычных людей, и те, кто выглядел не совсем обычно: женщина-кошка, мужчина с головой шакала, обладатели крыльев, крокодильей кожи и птичьих голов.

Заговорил Осирис, зрящий-в даль.

– Крылатая грядет.

– Она – одна из нас?

– Она поможет нам?

– Прямо – нет, – ответствовал Осирис. – Но она хранит в себе то, чему будет дана власть совершать великое. Сейчас нам остается лишь ждать.

– Мы ждали долго, очень долго, – проговорил Анубис-шакал. – Мы сможем подождать еще немного.

Все остальные ответили ему одобрительным бормотанием. И вновь живые боги погрузились в терпеливое ожидание.

Номер луксорского отеля «Винтер Пэлас» превратился в настоящее пекло, хотя утро еще только начиналось. Вентилятор под потолком утомленно перемешивал безжизненный воздух, и пот ручейками стекал по ребрам и груди Соколицы, которая лежала на кровати, опершись на локоть, и смотрела, как Джош Маккой заправляет в камеру новую кассету. Он взглянул на нее и улыбнулся.

– Пора выходить.

Она лениво улыбнулась ему в ответ, легонько обмахивая себя крыльями, которые давали больше прохлады, чем неторопливо вращавшийся вентилятор.

– Как скажешь. – Соколица поднялась, гибко потянулась и взглянула через плечо на Маккоя, который наблюдал за ней. Она прошла мимо него, грациозно уклонившись от его протянутых рук. – Тебе не хватит на сегодня? – поддразнила она, вынимая из шкафа чистую пару джинсов. Потом втиснулась в них, хлопая крыльями, чтобы удержать равновесие. – В этой прачечной их, наверное, в кипятке выстирали. – Она сделала глубокий вдох и рывком застегнула неподатливую «молнию». – Уф.

– Зато смотрится потрясающе, – заметил Маккой.

Он подошел к ней сзади и обнял ее, и кожа у Соколицы пошла мурашками, когда мужчина принялся целовать ее в шею и ласкать грудь, все еще чувствительную после их утренних забав.

– По-моему, ты сказал, что нам пора выходить.

Маккой вздохнул и неохотно отстранился.

– Пора. Мы должны встретиться с остальными через… – он бросил взгляд на свои часы, – через три минуты.

– Очень жаль, – бросила Соколица с шаловливой улыбкой и принялась натягивать топ на узких бретельках. – Думаю, тебе удалось бы уговорить меня проваляться весь день в постели.

– Дела не ждут. – Маккой распахнул двери шкафа в поисках подходящей одежды, пока Соколица натягивала свой топ. – Мне не терпится увидеть, действительно ли эти самопровозглашенные живые боги могут делать все то, что говорят.

Она наблюдала, как он одевается. Его худощавое мускулистое тело восхищало и будило желание. Светловолосый и подтянутый, Маккой был талантливым документалистом и оператором – и изумительным любовником.

– Все взяла? Не забудь шляпу. Солнце печет, даром что зима.

– Все, что нужно, при мне. Идем.

Маккой перевернул табличку «Не беспокоить», все еще висевшую на дверной ручке, другой стороной и запер дверь. В коридоре было тихо и пусто. Тахион, должно быть, услышал их приглушенные шаги, потому что высунул голову из-за двери, когда они проходили мимо его номера.

– Доброе утро, Тахи, – поздоровалась Соколица. – Мы с Джошем, отцом Кальмаром и Хирамом собираемся на дневную церемонию в храме Живых Богов. Хочешь с нами?

– Доброе утро, милая. – Тахион, просто ослепительный в халате из белой парчи, сдержанно кивнул Маккою. – Нет, спасибо. Я увижу все, что мне нужно, на встрече сегодня вечером. Сейчас слишком жарко, чтобы соваться на улицу. – Доктор пристально посмотрел на нее. – Ты здорова? Что-то ты бледная.

– Наверное, и на меня жара плохо действует, – отозвалась Соколица. – Жара, да еще местная еда, вода… Или, скорее, микробы, которые в них живут.

– Не хватало нам только, чтобы ты заболела. – Такисианин нахмурился. – Идем, я быстренько тебя осмотрю. Выясним, что с тобой такое, да и я хоть что-нибудь полезное смогу сделать.

– Нам сейчас не до того. Нас уже ждут…

– Соколица, – перебил ее Маккой с обеспокоенным видом. – Это займет всего несколько минут. Я спущусь и скажу Хираму и отцу Кальмару, что ты задерживаешься. – Женщина заметно заколебалась. – Пожалуйста, – добавил он.

– Ну ладно. – Она улыбнулась ему. – Встретимся внизу.

Маккой кивнул и зашагал по коридору дальше, а Соколица пошла вслед за такисианином в его роскошно обставленный номер. Гостиная у него была просто огромная, и здесь оказалось куда прохладнее, чем в номере, который она делила с Маккоем.

«Хотя сегодня утром нам было бы жарко где угодно».

– Ничего себе, – подытожила она, оглядев пышную обстановку. – Мне, наверное, отвели комнату для прислуги.

– Впечатляет, правда? Особенно мне нравится кровать. – Тахион махнул в сторону роскошного ложа с белым сетчатым балдахином, которое виднелось в открытую дверь спальни. – На нее надо подниматься по ступенькам.

– Да, весело.

Он озорно прищурился.

– Не хочешь попробовать?

– Нет, спасибо. Я с утра уже получила свою порцию утех.

– Соколица, – шутливо упрекнул ее Тахион. – Я просто не понимаю, что ты нашла в этом человеке. – Он вынул из шкафа кожаный саквояж с медицинскими инструментами. – Садись вот сюда, – он похлопал по сиденью плюшевого кресла, – и открывай рот. Скажи «а а а».

– А а а, – послушно повторила Соколица, усевшись.

Доктор заглянул ей в рот.

– Хм, горло с виду симпатичное и вполне здоровое. – Он быстро проверил ей уши и заглянул в глаза. – Вроде все в порядке. Расскажи мне, на что ты жалуешься. – Он вытащил из саквояжа стетоскоп. – Тошнота, рвота, головокружение?

– Тошнота и рвота.

– Когда? После еды?

– Да нет. По-всякому.

– Каждый день?

– Нет. Может, пару раз в неделю.

– Хм. – Он поднял ее рубаху и приложил стетоскоп к ее левой груди. От прикосновения холодной стали к коже женщина вздрогнула. – Прости… сердцебиение сильное и регулярное. И давно тебя рвет?

– Где-то с пару месяцев. Это началось еще до турне. Я думала, это из-за стресса.

Доктор нахмурился.

– Ты два месяца чувствуешь себя плохо и не пришла ко мне? Я же твой врач.

Она смущенно заерзала.

– Тахи, у тебя было столько дел. Мне не хотелось тебя отрывать. Думаю, дело в путешествии, в еде, в другой воде, в других гигиенических стандартах.

– Предоставьте мне ставить диагнозы, юная леди. Ты достаточно спишь или твой новый дружок не дает тебе покоя ни днем ни ночью?

– Я всегда ложусь вовремя.

– Не сомневаюсь, – сухо ответил он. – Но я спрашивал тебя совсем не об этом. Ты высыпаешься?

Соколица вспыхнула.

– Ну разумеется.

Тахион убрал инструменты обратно в саквояж.

– Что у тебя с менструальным циклом? Все в порядке?

– Ну, у меня небольшая задержка, но так уже бывало, хотя я и принимаю противозачаточные таблетки.

– Соколица, попытайся быть поточнее. «Небольшая задержка» – это сколько?

Она закусила губу и слегка взмахнула крыльями.

– Ну… не знаю… наверное, пару месяцев.

– Гм. Пойдем сюда.

Он провел ее в спальню – кондиционер здесь работал на полную мощность, и температура была градусов на двадцать ниже – и жестом указал на кровать.

– Снимай джинсы и ложись.

– Ты уверен, что это медицинский осмотр? – поддразнила она.

– Позвать самую пожилую горничную?

– Не говори глупостей. Я тебе доверяю!

– А зря, – ухмыльнулся Тахион. Соколица сбросила кроссовки и стянула с себя джинсы, и он вскинул бровь. – Ты что, не носишь нижнее белье?

– Никогда. Оно только мешает. Топ тоже снимать?

– Если ты его снимешь, то можешь никогда не выйти из этой комнаты, – пригрозил Тахион.

Она рассмеялась и чмокнула его в щеку.

– Да что здесь такого? Ты тысячу раз меня осматривал.

– В соответствующей обстановке, когда на тебе был халат, а в кабинете присутствовала сестра, – возразил он. – И ни разу еще без одежды, ну… или почти без одежды, – поправился он, – и в моей спальне. – Такисианин бросил ей полотенце. – На, прикройся.

Она принялась оборачивать полотенце вокруг бедер, и Тахион залюбовался ее длинными загорелыми ногами и крепкими ягодицами. Порыв охлажденного воздуха от работающего кондиционера – и вся ее кожа пошла мурашками.

– Только чтобы руки были не холодные, – предупредила Соколица, когда он встал на колени рядом с ней.

– Они будут горячие, как мое сердце, – заверил ее доктор и принялся ощупывать ее живот. – Так больно?

– Нет.

– А так? А вот так?

Женщина покачала головой.

– Не шевелись, – велел он. – Мне понадобится стетоскоп. – На этот раз он погрел его в руке, прежде чем прикоснуться к животу пациентки.

– Расстройство желудка часто случалось?

– Иногда.

Странное выражение промелькнуло на лисьем лице Тахиона, когда он помогал ей подняться с кровати.

– Натягивай джинсы. Я возьму у тебя кровь на анализ, а потом можешь изображать из себя туристку вместе с остальными.

Когда она закончила шнуровать кроссовки, он уже держал в руках шприц. Соколица протянула руку, поморщилась, когда он ловко нащупал вену, смазал кожу спиртом, вколол иглу и набрал в шприц кровь. Как завороженная, она следила за его действиями и вдруг поняла, что от вида крови ей плохо.

– Черт!

Она бросилась в спальню, оставив за собой маленькое облачко перьев, и, нагнувшись над унитазом, извергла в него завтрак, который они с Джошем заказали в номер, а также остатки позднего ужина с шампанским.

Тахион придерживал ее за плечи, пока ее выворачивало, а когда она в изнеможении привалилась к стенке ванны, вытер ей рот мокрым и теплым полотенцем.

– Ну, жива?

– Наверное. – (Он помог ей подняться на ноги.) – Это все кровь. Хотя мне никогда раньше не становилось плохо от вида крови.

– Соколица, думаю, не стоит тебе ехать на эту экскурсию. Тебе сейчас самое место в постели, одной, с чашкой горячего чаю.

– Нет, – запротестовала она. – Со мной все нормально. Это все из-за переездов. Если мне станет плохо, Джош привезет меня обратно в отель.

– Никогда не понимал женщин. – Такисианин удрученно покачал головой. – Предпочесть обычного человека, когда ты могла бы выбрать меня. Иди сюда, я заклею дырку, которую проделал в твоей руке. – Он принялся возиться с марлевым тампоном и пластырем.

Соколица нежно улыбнулась.

– Вы такой милый, доктор, но ваше сердце погребено под прахом прошлого… Похоже, я дозрела до серьезных отношений, но мне кажется, что ты не мог бы дать мне этого.

– А он может?

Она пожала плечами, и ее крылья затрепыхались в такт.

– Надеюсь. Посмотрим.

Взяв с кресла сумочку и шляпу, она направилась к двери.

– Соколица, может, передумаешь?

– Ты о чем? О себе или об экскурсии?

– Об экскурсии, злючка.

– Я прекрасно себя чувствую. Не волнуйся, пожалуйста. Честное слово, за всю мою жизнь никогда еще за меня не волновались столько человек сразу, как в этой поездке.

– Это потому, милая, что под броней своей нью-йоркской славы ты невероятно уязвима и вызываешь желание защитить тебя. – Он распахнул перед ней дверь. – Осторожнее с Маккоем. Я не хочу, чтобы тебе было больно.

Она поцеловала его на прощание, крылья задели косяк, и перья облачком полетели на пол.

– Проклятье! – Соколица наклонилась и подобрала одно. – Что-то в последнее время их выпадает слишком много.

– Правда? – Тахион, казалось, заинтересовался. – Не беспокойся. Горничная все уберет.

– Ладно. Пока. Развлекайся с анализами.

Глаза у Тахиона, когда он провожал взглядом грациозную фигурку Соколицы, были встревоженные. Он закрыл дверь, сжимая в пальцах ее перышко.

– Не нравится мне все это, – сказал он вслух, проводя пером по подбородку. – Совсем не нравится.

Соколица заметила Маккоя в фойе гостиницы – он разговаривал с плотным смуглым мужчиной в белой униформе, два его спутника стояли неподалеку.

Хирам Уорчестер, старый верный друг Соколицы, был облачен в один из своих сшитых на заказ летних костюмов, но одежда висела на нем мешком, как будто Хирам потерял какую-то часть из своих трехсот с лишком фунтов. Наверное, напряженный график путешествия сказывался и на нем тоже. Но рядом с отцом Кальмаром, бессменным пастырем Церкви Иисуса Христа, Джокера, Хирам казался почти тростинкой. Святой отец был ростом со среднего мужчину и толщиной с двоих. Лицо у него было круглое и серое, глаза скрывались за мигательными перепонками, а вокруг рта свисали щупальца, похожие на постоянно копошащиеся усы. Конечно, он напоминал одного из лавкрафтовских Обитателей Бездны, но на самом деле был куда более милым.

– Соколица, – сказал Маккой. – Это мистер Ахмед. Он из туристической полиции. Мистер Ахмед, это Соколица.

– Очень приятно, – сказал гид, склоняясь над ее рукой.

Соколица улыбнулась в ответ и поприветствовала Хирама и священника. Потом обернулась к Джошу, который пристально смотрел на нее.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил Джош. – У тебя неважный вид. Тахион там что, целую кварту крови из тебя выкачал?

– Ну что ты. Я прекрасно себя чувствую, – сказала она, вместе с Ахмедом и прочими направляясь к ожидавшему их лимузину.

«Если я все время буду это повторять, – добавила она про себя, – может быть, мне даже удастся самой в это поверить».

– Ну, что теперь? – спросила Соколица, когда они все остановились перед будкой охраны, сделанной из стекла и металла. Внутри сидели двое до зубов вооруженных полицейских, а сама будка находилась рядом с высокой стеной, окружавшей островок пустыни площадью несколько акров, который представлял собой храм Живых Богов. Поверх побеленной стены тянулись несколько рядов колючей проволоки, периметр патрулировали люди в синей форме с пулеметами. Белая стена на фоне сверкающего песка и ярко-синего египетского неба казалась ослепительной.

– Это все из-за секты Hyp, – пояснил Ахмед, указывая на вереницу туристов, ожидавших своей очереди войти на территорию храма. – Мы установили два детектора, один для обнаружения металла, второй – нитратов. Эти фанатики твердо намерены уничтожить храм. Они уже совершили несколько серьезных нападений, но пока что их всегда удавалось остановить прежде, чем они успевали нанести большой урон.

– Что это за секта Hyp? – поинтересовался отец Кальмар.

– Они последователи Нура аль-Аллы, лжепророка, задумавшего объединить все исламские секты под своим началом, – пояснил Ахмед. – Он решил, что Аллаху угодно уничтожение всех, кого изуродовал вирус дикой карты, поэтому храм Живых Богов стал одной из мишеней его последователей.

– Нам что, придется стоять в очереди наравне с туристами? – капризно вопросил Хирам. – Мы ведь находимся здесь по особому приглашению.

– Нет-нет, мистер Уорчестер, – поспешно заверил Ахмед. – Ворота для почетных гостей там. Вам не придется ждать. Сюда, пожалуйста.

Они потянулись за Ахмедом, и Маккой прошептал Соколице:

– Мне никогда еще не доводилось проходить через вход для почетных гостей, только через вход для прессы.

– Держись за меня, – пошутила она. – Я покажу тебе множество мест, где ты никогда не бывал.

У входа для почетных гостей тоже имелись детекторы. Затем они прошли сквозь металлические ворота под пристальными взглядами сотрудников службы безопасности, облаченных в голубые одеяния, которые носили последователи Живых Богов; сумочку Соколицы и камеру Маккоя досмотрели весьма тщательно.

Когда Маккой получил свою аппаратуру обратно, к ним приблизился немолодой мужчина. Невысокого роста, дочерна загорелый, сероглазый, седоволосый и с роскошной белой бородой, которая ярко контрастировала с его струящимися голубыми одеждами, он так и лучился здоровьем.

– Меня зовут Опет Кемель, – возвестил он. Голос у него был низкий и мелодичный, и он отлично знал, как им пользоваться, чтобы добиться внимания и уважения. – Я – верховный жрец храма Живых Богов. Мы очень рады, что вы смогли почтить нас своим присутствием. – Он перевел взгляд с отца Кальмара на Соколицу, затем на Хирама и Маккоя и снова на Соколицу. – Да, мои чада будут довольны, что вы посетили нас.

– Не возражаете, если мы будем снимать церемонию? – уточнил оператор.

– Отнюдь. – Он радушно простер руки. – Идемте, я провожу вас на лучшие места.

– Не могли бы вы немного рассказать об истории храма? – попросил отец Кальмар.

– С радостью, – отозвался Кемель, шагая впереди. – Эпидемия дикой карты, разразившаяся в тысяча девятьсот сорок восьмом году, вызвала множество «мутаций» – так, если не ошибаюсь, их называют, – среди которых были прославленный Наср-аль-Хазиз, Хоф и другие великие герои прошлого. В то время многие мужчины из Луксора работали в доках Порт-Саида и были поражены вирусом. Некоторые передали его своим детям и внукам. Подлинный смысл этих мутаций открылся мне примерно десять лет назад, когда я увидел, как маленький мальчик заставил облака пролиться долгожданным дождем над полем своего отца. Я понял, что он – воплощение Мина, древнего бога урожая, и его появление – предвестник возрождения древней религии. Тогда я был археологом и только что обнаружил совершенно сохранный храмовый комплекс, – он указал себе под ноги, – прямо под площадкой, на которой мы сейчас стоим. Я убедил Мина в его предназначении и нашел других таких же, как мы: Осириса, человека, который был объявлен мертвым, но вернулся к жизни и обрел способность видеть будущее, Анубиса, Таурт, Тота… С годами все они собрались в храме, чтобы слушать молитвы, которые возносят им верующие, и творить чудеса.

– Какие именно чудеса? – поинтересовалась Соколица.

– Самые разные. К примеру, если женщине, которая носит дитя, приходится туго, она молится Таурт, покровительнице беременных и рожениц. Таурт обещает ей, что все будет хорошо, и она действительно благополучно разрешается от бремени. Тот улаживает споры, ему ведомо, кто говорит правду, а кто лжет. Мин, как я уже говорил, может вызвать дождь. Осирис видит будущее.

– Ясно. – Утверждения верховного жреца казались вполне правдоподобными, ведь Соколица знала, какими способностями вирус может награждать людей. – И сколько их, этих богов?

– Наверное, двадцать пять. Некоторые на самом деле ничего не умеют, – доверительным тоном сообщил Кемель. – Вы называете таких джокерами. Однако они похожи на древних богов – например, у Бает тело покрыто мехом и есть когти – и дают большое утешение людям, которые приходят к ним с молитвой. Но вы сейчас сами все увидите. Церемония начнется с минуты на минуту.

Жрец провел их мимо групп туристов, фотографировавшихся на фоне изваяний богов, и лотков, с которых продавали всякую всячину – от кодаковских пленок, брелоков и кока-колы до имитаций древних украшений и статуэток богов. Они прошли сквозь узкий проем в стене, сложенной из глыб известняка на одном уровне впритык к склону утеса, и спустились по выщербленным каменным ступеням. В строении, освещенном электрическими фонарями, похожими на моргающие факелы, царила прохлада. Лестничные пролеты украшали великолепные резные барельефы со сценами повседневной жизни Древнего Египта, изображениями зверей, птиц, богов и богинь.

– Реставраторы совершили настоящее чудо! – воскликнула Соколица, восхищенная первозданной красотой рельефов, мимо которых они проходили.

– Вообще-то, – улыбнулся Кемель, – здесь все осталось в том виде, в каком я нашел его двадцать лет назад. Мы, разумеется, добавили кое-какие современные удобства, например электричество.

Они вошли в просторное помещение, что-то вроде амфитеатра со сценой, обращенной к рядам каменных скамей. Вдоль стен тянулись стеклянные витрины, где были выставлены предметы, которые, как объяснил их гид, обнаружили в храме. Маккой методично заснял их все до единого, посвятив несколько минут деревянным статуям, таким ярким, как будто краска на них высохла только вчера; бусам, ожерельям и нагрудникам из лазурита, изумрудов и золота; чашам, выточенным из полупрозрачного алебастра; сосудам для притираний, которым искусные мастера придали форму зверей; украшенным великолепной инкрустацией крохотным ларчикам, доскам для настольных игр… Перед ними были выставлены непревзойденные сокровища погибшей цивилизации – цивилизации, которую, как показалось Соколице, Опет Кемель с его храмом Живых Богов пытается возродить.

– Ну вот мы и пришли.

Кемель указал на несколько скамей перед самой сценой амфитеатра, затем слегка поклонился и покинул своих гостей.

Вскоре амфитеатр заполнился людьми. Огни померкли, в зале наступила тишина. Сцену осветил луч прожектора, негромко заиграла музыка, столь же древняя и таинственная, как и сам храм, и потянулась процессия живых богов. Первым появился Осирис, бог смерти и возрождения, со своей супругой Исидой. Следом шел Хани с золотым знаменем. Тот, ибисоголовый судия, вел своего ручного павиана. Шу и Тефнут, брат с сестрой, бог и богиня воздуха, плыли над полом. Себек, обладатель темной чешуйчатой крокодильей кожи и длинного рыла, следовал за ними. Голову Хатор, великой матери, венчали коровьи рога. Бает, богиня-кошка, ступала мягко, ее лицо и тело покрывал рыжеватый мех, из пальцев торчали длинные когти. Мин с виду казался совершенно обычным человеком, если бы не маленькое облачко, которое висело над его головой и следовало за ним повсюду, куда бы он ни пошел, словно послушный щенок. Бэс, карлик с красивым лицом, кувыркался и ходил на руках. У Анубиса, бога царства мертвых, была голова шакала. У Гора – соколиные крылья…

Они все шли и шли, один за другим медленно пересекали сцену и усаживались на позолоченные троны, и их представляли публике на английском, французском и арабском языках.

После представления боги начали демонстрировать свои способности. Шу и Тефнут парили в воздухе, играя в пятнашки с облачком Мина… когда вдруг оглушительная стрельба прервала эту идиллию и запертые в амфитеатре зрители в ужасе закричали. Сотни туристов вскочили со своих мест и заметались, словно перепуганное стадо. Многие бросились к задним дверям, и очень скоро лестницы запрудили охваченные паникой кричащие люди. Маккой при первых же звуках выстрелов повалил Соколицу на пол и прикрыл ее своим телом, затем потащил к одному из толстых, украшенных искусной резьбой каменных столбов, возвышавшихся по обе стороны от сцены.

– Ты цела? – выдохнул он, выглядывая из-за колонны туда, где царило всеобщее смятение. Его камера стрекотала не переставая.

– Угу. Что это?

– Трое с пулеметами. Похоже, они стреляют не в людей, а в стены.

Мимо колонны просвистела пуля. Послышался звон бьющегося стекла: террористы колотили витрины, заполненные бесценными экспонатами, и уродовали покрытые прекрасной резьбой стены пулеметными очередями.

Живые боги бросились наутек при первых же звуках стрельбы. На сцене остался лишь один из них, тот, кого назвали Мином. В тот миг, когда Соколица выглянула из-за колонны, туча, появившаяся из ниоткуда, повисла над головами террористов. Из нее хлынули потоки дождя, и нападавшие, оскальзываясь и теряя равновесие на мокром каменном полу, бросились врассыпную в попытке укрыться от бешеного ливня. Соколица, рывшаяся в сумочке в поисках своих металлических когтей, заметила Хирама Уорчестера – он стоял в одиночестве, и на лице у него было выражение крайнего сосредоточения. Один из нападавших испуганно вскрикнул: пулемет выскользнул у него из рук и упал на ногу. Он с воплем повалился на пол, из раздробленной ступни брызнула кровь. Хирам вперил взгляд во второго террориста; к этому времени Соколица натянула свои перчатки.

– Я попытаюсь подняться над ними, – сказала она Маккою.

– Будь осторожна, – попросил он, не переставая снимать все происходящее.

Она сжала пальцы, облаченные в кожаные перчатки, каждый палец которых оканчивался острым как бритва титановым когтем. Ее крылья подрагивали в предвкушении, пока она брала разбег, затем оглушительно забились, и она бросилась вперед и взвилась в воздух…

…чтобы со всего размаху рухнуть на пол.

Она приземлилась на четвереньки, ободрав ладони о шершавые камни и так сильно ударившись левым коленом, что оно занемело после первого приступа ошеломляюще острой боли.

Соколица долго не могла поверить в то, что случилось. Она ничком лежала на полу, слушая, как свистят вокруг пули, потом поднялась и вновь с силой забила крыльями. Но ничего не произошло. Взлететь она не могла. Женщина стояла посреди зала, не замечая бушующего вокруг оружейного огня, и пыталась понять, что происходит, что с ней не так.

– Соколица, ложись! – заорал Маккой.

Третий террорист прицелился в нее, выкрикивая что-то бессвязное. Внезапно его лицо исказилось от ужаса, и он взмыл под потолок. Пулемет выскользнул у него из руки и камнем полетел на пол. Хирам, казалось, тут же потерял к нему всякий интерес, и бандит рухнул с высоты тридцати футов вниз, в руки подоспевших охранников, которые уже повалили на пол оставшихся террористов. В зал ворвался Кемель с искаженным от ужаса лицом.

– Благодарение милосердным, вы не ранены! – воскликнул он, бросившись к Соколице, которая все еще не могла прийти в себя после того, что с ней произошло.

– Да, – согласилась она отрешенно, оглядывая стены зала. – Взгляните только, что они натворили!

Маленькая деревянная статуэтка, инкрустированная позолотой, кусочками фаянса и драгоценными камнями, разбитая в щепки, лежала у ног женщины. Она наклонилась и бережно подобрала обломки, но хрупкое дерево рассыпалось от ее прикосновения, и в руках у нее осталась кучка позолоченной шелухи и драгоценных камней.

– Пролежать в земле столько времени, и все ради того, чтобы быть уничтоженной этими безумцами… – негромко прошептала крылатая красавица.

– Что поделаешь, – пожал плечами Кемель. – Стены можно отреставрировать, а в витрины положить новые экспонаты.

– Кто были эти люди? – спросил отец Кальмар, невозмутимо отряхивая сутану от пыли.

– Члены секты Hyp. – Жрец плюнул на пол. – Фанатики!

К ним подбежал Маккой с камерой через плечо.

– Я же велел тебе быть осторожней, – упрекнул он Соколицу. – Хорошенькие же у тебя понятия об осторожности – стоять столбом посреди зала, когда всякие идиоты палят из автоматов! Слава богу, Хирам следил за этим парнем.

– Я знаю, – сказала Соколица, – но все задумывалось совсем не так. Я пыталась подняться в воздух, но у меня ничего не вышло. Со мной никогда еще не было ничего подобного. Странно. – Она отбросила прядь волос со лба, вид у нее был встревоженный. – Не понимаю, что произошло.

В зале все еще царила сумятица. Если бы террористы стреляли по людям, а не по символам древней религии, жертвы могли бы исчисляться сотнями, однако все ограничилось несколькими десятками туристов, которые угодили под шальную пулю или пострадали, когда пытались спастись. Охранники храма старались помочь раненым, но их было столько – лежащих ничком на каменных скамьях, плачущих, кричащих, истекающих кровью…

Соколица отвернулась от Маккоя и всех остальных, почувствовав накатившую на нее тошноту, но в желудке у нее было пусто. Любовник придерживал ее за плечи, пока ее сотрясали бесплодные спазмы. Когда ее перестало выворачивать, она благодарно прижалась к нему. Мужчина ласково погладил ее по руке.

– Давай-ка отвезем тебя к доктору Тахиону.

Когда они ехали обратно в отель, Маккой обнял ее и привлек к себе.

– Все будет хорошо, – утешал он ее. – Скорее всего, ты просто устала.

– А вдруг нет? Вдруг у меня что-нибудь по-настоящему серьезное? Вдруг, – ее голос упал до панического шепота, – я никогда больше не смогу летать?

Она уткнулась лицом Маккою в плечо, он принялся гладить ее по длинным каштановым волосам, все остальные смотрели на нее с молчаливым сочувствием.

– Все будет хорошо, Соколица. Честное слово.

– Гм, этого и следовало ожидать, – заявил Тахион, когда Соколица, то и дело вытирая слезы, рассказала ему обо всем, что с ней случилось.

– То есть как? – Джош Маккой удивленно вскинул брови. – Что с ней такое?

Такисианин холодно посмотрел на него.

– Это довольно личный вопрос, который женщина обсуждает со своим врачом наедине. Поэтому…

– Все, что касается Соколицы, касается и меня тоже.

– Что, совсем все? – Взгляд Тахиона был откровенно враждебным.

– Все в порядке, Джош. – Соколица обняла его.

– Если тебе так хочется. – Маккой двинулся к двери. – Я буду ждать тебя в баре.

Тахион закрыл за ним дверь.

– А теперь сядь и вытри слезы. С тобой не происходит ничего страшного, честное слово. Перья у тебя выпадают из-за гормональных изменений. Мозг определил твое состояние и заблокировал твою силу в качестве защитной меры.

– Состояние? Защитная мера? Да что со мной такое?

Соколица примостилась на краешке дивана. Тахион присел рядом с ней и накрыл ее холодные руки своими.

– Ничего особенного. – Его сиреневые глаза в упор взглянули в ее синие. – Ты беременна.

– Что?! – Соколица упала на подушки. – Но это невозможно! Как я могла забеременеть? Я всю жизнь принимаю таблетки! – Она снова выпрямилась. – Что скажут на Эн-би-си? Интересно, в моем контракте это предусмотрено?

– Советую тебе прекратить принимать твои таблетки и все прочие препараты, и алкоголь тоже. Ты ведь хочешь, чтобы твой ребенок родился здоровым и счастливым?

– Тахи, это нелепо. Я не могла забеременеть! Ты уверен?

– Совершенно. И, судя по всему, ты сейчас где-то на четвертом месяце. – Он кивнул в сторону двери. – Как твой любовник смотрит на перспективу стать отцом?

– Джош тут ни при чем. Мы с ним вместе всего пару недель. – Она вдруг ахнула. – О боже!

– В чем дело? – спросил Тахион с тревогой в голосе и во взгляде.

Соколица вскочила с дивана и принялась расхаживать по комнате, рассеянно помахивая крыльями.

– Доктор, что будет с ребенком, если оба его родители – носители дикой карты? Мать – джокер, отец – туз, примерно в таком роде?

Она остановилась у мраморной каминной полки и принялась нервно переставлять пыльные безделушки, украшавшие ее.

– А что? – подозрительно спросил Тахион. – Если отец ребенка не Маккой, кто тогда? Какой-то туз?

– Да.

– Кто?

Вздохнув, она оставила фигурки в покое.

– Думаю, это не имеет никакого значения. Я никогда больше его не увижу. Это была всего одна ночь. – Женщина улыбнулась своим воспоминаниям. – Но какая!

Тахиону внезапно вспомнился ужин в «Козырных тузах» в День дикой карты. Соколица ушла из ресторана с…

– Фортунато! – ахнул он. – Фортунато – отец твоего ребенка? Ты легла в постель с этим… с этим сутенером? У тебя что, ни на грош нет вкуса? Со мной ты спать не захотела, а с ним – пожалуйста!

Он прекратил кричать и сделал несколько глубоких вдохов. Потом подошел к бару и плеснул себе бренди. Соколица изумленно смотрела на него.

– Я не могу в это поверить. – Тахион одним глотком осушил почти весь бокал. – Я мог бы предложить тебе неизмеримо больше.

«Ну да, еще одну победную зарубку на ножке кровати. С другой стороны, возможно, я и для Фортунато значила ничуть не больше».

– Будем говорить начистоту, доктор, – небрежным тоном начала Соколица, разозленная его эгоизмом. – Он единственный из всех, с кем я спала, заставил меня светиться. Это было совершенно потрясающе. – Она улыбнулась про себя при виде взбешенного выражения на лице Тахиона. – Но теперь это уже не важно. Что с ребенком?

В ее сознании пронеслось множество мыслей разом.

«Мне придется заново обустраивать всю квартиру. Надеюсь, крышу уже починили. Не может же ребенок жить в квартире без крыши. Возможно, стоит переехать за город. Ребенку, наверное, там будет лучше. – Она улыбнулась про себя. – Большой дом с огромной лужайкой, деревьями и садом. И еще собаки. Я никогда не думала о ребенке. Сумею ли я стать хорошей матерью? Вполне подходящий момент, чтобы это выяснить. Мне тридцать два, я уже далеко не девочка».

Но как это вышло? Таблетки еще ни разу ее не подводили. Сила Фортунато, осенило ее вдруг, основана на его убийственной сексуальности. Возможно, она каким-то образом подавила контрацептивное воздействие таблеток. Фортунато… и Джош! Как он отнесется к этой новости? Что подумает?

Голос такисианина прервал ее задумчивость.

– Ты слышала хоть слово из того, что я сказал? – осведомился он.

Соколица вспыхнула.

– Прости. Я задумалась о материнстве.

Он простонал.

– Соколица, все не так просто!

– Почему?

– И ты, и этот человек являетесь носителем вируса дикой карты. Поэтому вероятность того, что ребенок погибнет до рождения или во время родов, составляет девяносто процентов. Девять процентов за то, что он родится джокером, и один процент, всего один, – с нажимом произнес Тахион, – что он станет тузом. – Он отхлебнул еще бренди. – Расклад ужасен, ужасен. У этого ребенка нет никаких шансов. Ни единого.

Соколица принялась расхаживать взад-вперед.

– Ты можешь сделать что-нибудь, какое-нибудь обследование, чтобы определить, все ли в порядке с ребенком сейчас?

– Ну да, я могу сделать ультразвуковое исследование. Оно до ужаса примитивно, но может дать ответ, нормально развивается плод или нет. Если что-то не так, я советую – нет, я настаиваю, и решительно, чтобы ты сделала аборт. В этом мире и так достаточно джокеров. – В его голосе чувствовалась явная горечь.

– А если у ребенка нет никаких отклонений?

Тахион вздохнул.

– Нередко вирус никак не проявляется до рождения. Если ребенку удается пережить родовую травму и вирус не активизируется, тогда тебе остается только ждать. Ждать и гадать, что произойдет и когда. Соколица, если ты решишь родить этого ребенка, вся твоя жизнь превратится в сплошное мучение, будет проходить в беспрестанной тревоге и в попытках защитить свое дитя от всего. Подумай о стрессах, которые ребенок переживает в детстве и в юности и любой из которых может стать толчком к проявлению вируса. Это честно по отношению к тебе? К твоему ребенку? К мужчине, который ждет тебя внизу? Если, конечно, – холодно добавил доктор, – он захочет остаться с тобой, когда обо всем узнает.

– Мне придется пойти на этот риск. Сможешь в ближайшее время сделать мне УЗИ?

– Я попробую договориться с местной больницей. Если не получится в Луксоре, тебе придется подождать, пока мы не вернемся обратно в Каир. Если у ребенка будут отклонения, ты должна подумать о том, чтобы сделать аборт. Вообще-то тебе бы следовало сделать аборт в любом случае.

Она пригвоздила его взглядом.

– Уничтожить ребенка, который, возможно, будет вполне здоров? Может, он станет таким, как я, – не сдавалась она. – Или как Фортунато.

– Соколица, ты не представляешь, как милосердно обошелся с тобой вирус. Твои крылья принесли тебе славу и деньги. Не многим повезло так, как тебе.

– Разумеется. Ну, то есть я симпатичная, но ничего из ряда вон выходящего. Симпатичных пруд пруди. Вообще-то мне следовало бы поблагодарить тебя за мой успех.

– Ты первая, кто благодарит меня за то, что я помог сломать жизни миллионов людей, – мрачно пробормотал инопланетянин.

– Ты пытался предотвратить это, – возразила она. – Ты не виноват, что Джетбой все испортил.

– Соколица, – решительно сказал Тахион, круто меняя тему, как будто неудачи прошлого были слишком болезненны, чтобы заострять на них внимание, – если ты не прервешь беременность, она очень скоро станет заметна. Тебе стоит задуматься о том, что ты будешь говорить людям.

– Все как есть, разумеется. Что у меня будет ребенок.

– А что, если они спросят, кто его отец?

– Это не касается никого, кроме меня!

– И, я бы добавил, – Маккоя.

– Думаю, ты прав. Но всем и каждому не обязательно знать о Фортунато. Пожалуйста, не рассказывай никому. Мне не хотелось бы, чтобы он узнал об этом из газет. Я предпочла бы рассказать ему обо всем сама. – «Если, конечно, я когда-нибудь еще его увижу», – уточнила она про себя. – Прошу тебя.

– Оповещать его – не мое дело, – холодно ответил доктор. – Но он должен знать. Это его право. – Он нахмурился. – Не понимаю, что ты нашла в этом человеке. Если бы на его месте был я, такого бы никогда не случилось.

– Это я уже слышала. – Раздражение отразилось на лице женщины. – Теперь уже поздновато для «если бы». В конечном итоге все будет хорошо.

– Да ничего не будет хорошо, – отрезал Тахион. – Все шансы за то, что ребенок умрет или станет джокером, а мне не кажется, что у тебя хватит сил это выдержать.

– Поживем – увидим. – Соколица направилась к двери. – Думаю, мне стоит сообщить эту новость Джошу. Он будет рад, что ты не нашел у меня ничего серьезного.

– И что ты носишь ребенка другого мужчины? Если ваши отношения это переживут, значит, Маккой – необыкновенный человек.

– Так и есть, доктор, – заверила она его и себя. – Так оно и есть.

Соколица медленно спустилась в бар, вспоминая день, когда они впервые встретились с Маккоем. Он недвусмысленно продемонстрировал ей свой интерес, едва только их представили друг другу на студии Эн-би-си. Талантливый оператор и режиссер-документалист, он с радостью ухватился за возможность снимать их турне и, как он позднее признался, удобный случай познакомиться с ней поближе. Соколица почти перестала сходить с ума по Фортунато, и внимание красивого мужчины поддержало ее. Они поддразнивали и провоцировали друг друга до тех пор, пока в конце концов не очутились в одной постели, когда были в Аргентине. С тех пор они всегда останавливались в одном номере.

Но Маккой так и не смог разжечь в ней ту страсть, которую пробудил Фортунато. Скорее всего, ни одному мужчине это не под силу. После той сумасшедшей ночи, которую они провели вместе, Соколица не могла избавиться от мыслей о нем. Он стал для нее как наркотик. Каждый раз, когда раздавался телефонный звонок или стук в дверь, в ней загоралась безумная надежда, что это Фортунато. Но он так и не вернулся. С помощью Кристалис ей удалось выйти на его мать и узнать, что чернокожий туз уехал из Нью-Йорка и подался куда-то на восток, вероятно в Японию.

Мысль о том, что он с такой легкостью бросил ее, помогла ей преодолеть свою одержимость им, но теперь все чувства заново всколыхнулись в ее душе. Она гадала, что бы он сказал, узнав о ее беременности, о том, что станет отцом. Узнает ли он об этом когда-нибудь? Женщина вздохнула.

«Джош Маккой, – строго сказала она себе, – замечательный человек, и ты любишь его. Не упусти его ради мужчины, которого ты скорее всего никогда больше не увидишь. Но если бы мы вдруг снова встретились, как бы все было?» В миллионный раз в ее памяти пронеслись те часы, которые она провела с Фортунато. Одна мысль об этом заставила ее вновь пожелать его. Или Маккоя?

Джош потягивал пиво. Заметив ее, он махнул официанту, и к столику они подошли одновременно.

– Еще пива, – сказал Маккой официанту. – Выпьешь вина, Соколица?

– Э э… нет, спасибо. У вас минеральная вода есть? – спросила она официанта.

– Конечно, мадам. Перье.

– Отлично.

– Ну? Что такое хотел тебе сказать Тахион? Ничего серьезного?

«И куда только подевалась вся моя смелость? – спросила себя Соколица. – А вдруг он не справится с этим?»

Лучше всего, решила она, просто открыть ему правду.

– Ничего страшного. Ничего такого, чего не прошло бы со временем. – Она отхлебнула воды из стакана, который официант поставил перед ней, и прошептала: – У меня будет ребенок.

– Что? – Маккой едва не выронил свой бокал. – Ребенок?

Она кивнула и впервые с тех пор, как уселась за столик, посмотрела ему в глаза.

«Я очень тебя люблю, – сказал ее взгляд. – Пожалуйста, не усложняй все, мне и так сейчас нелегко».

– Мой? – осведомился он спокойно.

«Ну вот, началось самое трудное».

– Нет, – призналась она.

Джош прикончил пиво и взялся за вторую бутылку.

– Если его отец не я, то кто? Мечта всех женщин БрюсУиллис? – Соколица скорчила гримаску. – Бейсболист Кит Хернандес? Гитарист Боб Уэйр? Сенатор Хартманн? Кто?

Она вскинула бровь.

– Как бы обо мне ни думали бульварные журналисты и, по всей видимости, ты, я не сплю с каждым, с кем связывают мое имя. – Она отпила еще воды. – На самом деле я довольно привередлива в выборе любовников. – Она шаловливо улыбнулась. – Ведь выбрала же я тебя.

– Не заговаривай мне зубы, – оборвал он. – Кто отец?

– Ты в самом деле хочешь это знать?

Джош отрывисто кивнул.

– Зачем?

– Затем, – выдохнул он, – что я, так уж вышло, люблю тебя и считаю важным знать, кто отец твоего ребенка. Он уже знает?

– Откуда? Я сама только что об этом узнала.

– Ты любишь его? – Маккой нахмурился. – Почему ты порвала с ним отношения? Он бросил тебя?

– Джош, – терпеливо начала Соколица. – Никаких отношений не было. Была всего одна ночь. Я встретила этого мужчину, и мы оказались в одной постели. Потом я ни разу больше его не видела.

«Хотя, – добавила она про себя, – не потому, что не пыталась».

Поперечная морщинка между бровями Маккоя стала глубже.

– И часто ты оказываешься в одной постели с первым встречным?

Соколица вспыхнула.

– Нет. Я же только что сказала тебе, что это не в моем характере. – Она накрыла его руку своей. – Пожалуйста, попытайся понять. Я ничего не знала о тебе, когда познакомилась с ним. Ты знал, что не являешься моим первым мужчиной, с самого первого раза, когда мы занимались любовью, и потом, – добавила она многозначительно, – я уверена, что тоже не первая женщина, с которой ты спал, правда?

– Да, но я надеялся, что стану последним. – Джош нервно взъерошил рукой волосы. – Это разрушает все мои планы.

– Почему разрушает?

– А как же отец? Он что, будет спокойно смотреть, как я женюсь на матери его ребенка?

– Ты хочешь жениться на мне?

Впервые за все время Соколице показалось, что все разрешится благополучно.

– Да, хочу! Что тут такого? Этот малый встанет у меня на пути? Кто он вообще такой?

– Один туз, – проговорила она медленно.

– Кто? – не сдавался Маккой.

«Вот черт, – пронеслось у нее в мозгу. – Джош хорошо знаком с нью-йоркской жизнью. Он определенно слышал о Фортунато. А вдруг он разделяет отношение Тахиона? Может быть, не стоит говорить ему; но, с другой стороны, он имеет право знать».

– Его зовут Фортунато…

– Фортунато?! – взорвался мужчина. – Это тот, который держит шлюх? И называет их гейшами! Ты спала с ним?!

Он судорожно глотнул еще пива.

– Я действительно не понимаю, какое это теперь имеет значение. Все уже произошло. И если тебе так хочется знать – он очень обаятельный.

– Ладно-ладно! – ощетинился Маккой.

– Если ты собираешься ревновать меня к каждому мужчине, с которым я спала, не думаю, что у нас что-нибудь выйдет. И о женитьбе не может быть даже речи.

– Послушай, Соколица, дай мне собраться с мыслями. Все это немножко неожиданно.

– Ну, для меня все это тоже как гром среди ясного неба. Еще утром я считала, что переутомилась. А днем узнаю, что беременна.

На столик упала чья-то тень. Это был Тахион в сиреневом шелковом костюме под цвет глаз.

– Не возражаете, если я присоединюсь к вам? – Он выдвинул стул, не дожидаясь приглашения. – Бренди, – бросил он официанту, который услужливо маячил поблизости. Они буравили друг друга взглядами, пока официант не исчез с коротким кивком. – Я договорился с местной больницей, – наконец произнес Тахион. – Мы сможем сделать обследование завтра утром.

– Что еще за обследование? – спросил Маккой, переводя взгляд с Соколицы на доктора.

– Ты ему рассказала? – осведомился такисианин.

– Я не успела рассказать ему о вирусе, – еле слышно прошептала женщина.

– О вирусе?

– Поскольку Соколица и Фор… отец ребенка являются носителями вируса дикой карты, ребенок тоже получит его, – решительно произнес Тахион. – Необходимо как можно скорее сделать УЗИ, чтобы определить состояние плода. Если он развивается с отклонениями, Соколице придется сделать аборт. Если нет, я бы все равно рекомендовал прервать беременность, но решать, разумеется, ей.

Маккой впился в Соколицу взглядом.

– Мне ты об этом не рассказала!

– Я не успела, – попыталась оправдаться она.

– Существует один шанс из сотни, что ребенок будет тузом, и девять из ста, что он родится джокером, – безжалостно добавил доктор.

– Джокером?! Вы хотите сказать, как те кошмарные существа, которые живут в Джокертауне, те ужасные страшилища?..

– Молодой человек, – сердито начал Тахион, – не все джокеры…

– Я тоже джокер, – спокойно заметила Соколица.

Оба, словно по команде, обернулись к ней.

– Да, да, – продолжала она. – Джокеры – это те, кто обезображен физически. – Женщина слегка взмахнула крыльями. – Например, вот так. Я – джокер.

За столом воцарилось молчание, наконец такисианин прервал его.

– Этот разговор ни к чему нас не приведет. Соколица, увидимся вечером.

Он ушел, даже не прикоснувшись к своему бренди.

– Н да, – протянул Маккой. – Маленькая новость, которую принес Тахион, выставляет все дело в новом свете.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она, внутренне холодея.

– Я ненавижу джокеров! – выпалил ее любовник. – У меня от одного их вида мороз по коже. – Костяшки на его пальцах, сжимавших пивную бутылку, побелели. – Послушай, я так больше не могу. Я позвоню в Нью-Йорк и попрошу прислать тебе другого оператора. И заберу из твоего номера мои вещи.

– Ты уходишь? – спросила Соколица, совершенно ошеломленная.

– Да. Послушай, все было здорово, и мне с тобой было хорошо. Но черт меня подери, если я угроблю свою жизнь, растя ублюдка какого-то сутенера! В особенности, – добавил он после паузы, как будто по размышлении, – если он потом превратится в урода!

Соколица вздрогнула, как от пощечины.

– Я думала, ты меня любишь, – сказала она, и голос у нее дрожал, как и крылья. – Ты только что собирался жениться на мне!

– Я слишком поспешил. – Он допил пиво и поднялся. – Пока.

Женщина не смогла заставить себя взглянуть ему в лицо. Она уткнулась глазами в стол, застывшая и потрясенная, и не видела напряженного, томительного взгляда, который Маккой на прощание бросил на нее, выходя из бара.

– Кхм…

Хирам Уорчестер уселся напротив нее, на тот же самый стул, с которого только что поднялся Маккой. Соколица поежилась.

«Все верно, он ушел. Я ни за что и никогда больше, – поклялась она себе, – не стану связываться с мужчинами. Никогда!»

– А где Маккой? Мы с отцом Кальмаром хотели узнать, не согласитесь ли вы пообедать вместе с нами. Конечно, – добавил он, когда она ничего не ответила, – если у вас другие планы…

– Нет, – проговорила она безжизненным голосом, – никаких планов. Боюсь, буду только я. Джош, э э… поехал снимать какие-то местные достопримечательности.

Она и сама не знала, зачем солгала одному из самых старых своих друзей.

– Ну конечно. – Хирам просиял. – Идем за отцом Кальмаром, а потом в обеденный зал. Мне всегда хочется есть после того, как я пускаю в ход свою силу.

Обед был великолепен, но она едва притронулась к нему. Хирам с аппетитом поглощал огромные порции и рассыпался в цветистых похвалах батарику – египетской икре и шиш-кебабу из ягненка, к которому подали красное вино, называвшееся rubis d’Йgypte[46]. Он громогласно уговаривал Тахиона попробовать, когда тот присоединился к ним, но такисианин отрицательно покачал головой.

– Ты готова к встрече? – спросил он Соколицу. – А где Маккой?

– Уехал на съемки, – ответил Хирам. – Предлагаю отправляться без него.

Соколица пробормотала что-то в знак согласия.

– Все равно его никто не приглашал, – съязвил доктор.

Доктор Тахион, Хирам Уорчестер, отец Кальмар и Соколица встретились с Опетом Кемелем в небольшом помещении перед амфитеатром, которому так сильно досталось в утреннем нападении террористов.

– Должно быть, среди нас есть шпионы секты Hyp.Кемель обвел взглядом комнатку. – Иначе эти собаки ни за что не пробрались бы через охрану. Или же они подкупили кого-нибудь из моих людей. Мы сейчас пытаемся вычислить предателя. Эти трое головорезов убили себя после того, как были схвачены нами. – Ненависть, прозвучавшая в голосе жреца, заставила Соколицу усомниться в правдивости его слов. – Шахиды, мученики во имя Аллаха по наущению этого безумца, Нура аль-Аллы, да настигнет его долгая и мучительная смерть. – Кемель обратился к Тахиону. – Видите ли, доктор, именно поэтому нам и нужна ваша помощь, чтобы защитить себя…

Он все бубнил и бубнил. Время от времени Соколица улавливала голоса Хирама, отца Кальмара или Тахиона, вклинивавшиеся в его монотонную речь, но толком не слушала. Она знала, что на лице у нее написана вежливая заинтересованность. Такую маску она натягивала, когда в передаче у нее попадались скучные гости, которые без конца болтали ни о чем. Интересно, как Леттерман справляется без нее с «Соколиным гнездом»? Наверное, неплохо. Ее разум отказывался думать о неважных вещах и упорно возвращался обратно к Джошу Маккою. Что она могла сделать, чтобы заставить его остаться? Ничего. Наверное, и к лучшему, что он ушел, если это было его подлинное отношение к пораженным дикой картой. Мысли ее вернулись к Аргентине, к их первой ночи. Она собрала в кулак все свое мужество, облачилась в самое соблазнительное платье и заявилась к нему в номер с бутылкой шампанского. Маккой оказался в компании какой-то девицы, которую подцепил в баре. Соколица, до ужаса смущенная, ретировалась к себе в номер и принялась накачиваться шампанским. Пятнадцать минут спустя Маккой стоял у нее на пороге. По его словам, он никак не мог отделаться от той девицы.

Такая неслыханная самонадеянность поразила Соколицу. Он стал первым ее мужчиной после Фортунато, и его прикосновение было божественным. С тех пор они проводили вместе каждую ночь. Сегодня она будет спать в одиночестве.

«Он ненавидит тебя, потому что ты джокер. – Соколица погладила живот левой рукой. – Мы обойдемся без него, – сказала она своему малышу. – Нам никто не нужен».

Ее задумчивость нарушил голос Тахиона.

– Я сообщу об этом сенатору Хартманну, представителям Красного Креста и Организации Объединенных Наций. Уверен, что мы найдем способ как-нибудь вам помочь.

– Спасибо, спасибо вам большое. – Кемель потянулся через стол пожать Тахиону руку в знак благодарности. – А теперь, – сказал он, улыбаясь всем остальным, – возможно, вы захотите встретиться с моими чадами? Они выразили желание поговорить со всеми вами, в особенности, – он вперил пронзительный взгляд в Соколицу, – с вами.

– Со мной?

Верховный жрец кивнул и поднялся.

– Идемте.

Они прошли между длинными золотистыми занавесями, отделявшими комнатушку от зрительного зала, и Кемель ввел их в другое помещение, где гостей уже ждали живые боги.

Среди них был и Мин, и бородатый Осирис, и ибисоголовый Тот, и летающие брат с сестрой, и Анубис с Исидой, и еще дюжина других, чьих имен Соколица не запомнила. Они немедленно окружили посетителей и заговорили все разом. Соколица очутилась лицом к лицу с крупной женщиной, которая улыбнулась ей и заговорила по-арабски.

– Простите, – улыбнулась в ответ Соколица. – Я ничего не понимаю.

Женщина сделала знак мужчине с птичьей головой, который стоял неподалеку и тут же присоединился к ним.

Я – Тот, – сказал он по-английски, странно прищелкивая клювом. – Таурт попросила меня сказать тебе, что сын, которого ты носишь под сердцем, родится сильным и здоровым.

– Откуда вы узнали, что я беременна? – изумилась она.

– О, мы поняли это в тот же миг, едва услышали, что ты придешь в этот храм.

– Но эта поездка была запланирована несколько месяцев назад!

– Да. Над Осирисом довлеет проклятие видеть будущее. Твое будущее и твое дитя были в одном из этих видений.

Таурт что-то проговорила, и Тот улыбнулся.

– Она говорит, чтобы ты не волновалась. Из тебя выйдет очень хорошая мать.

– Правда?

Таурт передала ей маленький холщовый мешочек с вышитыми на нем странными значками. Открыв его, Соколица увидела небольшой продолговатый амулет из красного камня. Женщина с любопытством повертела его в пальцах.

– Это ачет, – проклекотал бог. – Он символизирует солнце, встающее на востоке. Этот амулет дает силу и мощь Великого Ра. Это для ребенка. Храни его до тех пор, когда мальчик вырастет и сможет носить его.

– Спасибо. Я так и сделаю. – Она порывисто обняла богиню, которая ответила ей тем же и растворилась в переполненной комнате.

– Идем же, – сказал Тот, – другие тоже хотят поговорить с тобой.

Соколица и Тот углубились в толпу богов, и каждый из них горячо ее приветствовал.

– Почему они так себя ведут? – спросила она, когда бык Хани едва не сломал ей ребра, сжав в объятиях.

– Они рады за тебя, – объяснил Тот. – Рождение ребенка – это чудо. В особенности для того, у кого есть крылья.

– Ясно, – сказала она, хотя на самом деле ей ничего не было ясно.

У нее было ощущение, будто Тот чего-то недоговаривает, но ибисоголовый человек смешался с толпой прежде, чем она успела спросить его.

В самый разгар приветствий и импровизированных речей она вдруг поняла, что страшно устала. Соколица перехватила взгляд Тахиона – тот беседовал о чем-то с Анубисом. Она постучала по циферблату своих часиков, и доктор сделал ей знак присоединиться к ним. Когда она подошла, такисианин как раз спрашивал Анубиса об угрозе, которую представляла для них секта Hyp. Неподалеку отец Кальмар обсуждал с Осирисом вопросы теологии.

– Боги защитят нас, – ответил на вопрос Анубис, поднимая глаза к небу. – К тому же, насколько я понял, охрану вокруг храма усилили.

– Прошу прощения, что перебиваю, – извинилась Соколица, обращаясь к Тахиону, – но, если я не ошибаюсь, завтра рано утром у нас назначено еще одно мероприятие?

– Чуть не забыл! Сколько сейчас времени? – Он вскинул брови, увидев, что уже второй час ночи. – Нам пора ехать. До Луксора еще час дороги, а вам, юная леди, нужно высыпаться.

Порог своего номера в отеле «Винтер Пэлас» Соколица переступила с отчаянно бьющимся сердцем. Вещей оператора не было. Она упала в просторное кресло, и рыдания, которые подступали к горлу весь вечер, наконец вырвались наружу. Женщина плакала, пока не иссякли слезы и не разболелась голова.

«Ложись спать, – велела она себе. – У тебя был долгий день. Сначала кто-то пытался тебя пристрелить, затем ты узнала, что беременна, потом тебя бросил мужчина, которого ты любишь. Следующим номером выяснится, что Эн-би-си закрывает “Соколиное гнездо”. Хорошо хоть ты знаешь, что с ребенком все будет благополучно», – думала она, раздеваясь.

Соколица выключила свет и забралась под двуспальное одеяло. Но заснуть сразу не могла.

«А вдруг Таурт ошиблась? Вдруг ультразвук покажет отклонения? Мне придется сделать аборт. Я не хочу этого, но не могу же я привести в этот мир еще одного джокера. Аборт идет вразрез со всеми моими принципами. Но неужели тебе хочется провести остаток жизни, ухаживая за чудовищем? Можешь ли ты отнять жизнь у ребенка, пусть даже он и джокер? А Фортунато? Как бы решил он?»

Мысли ее крутились по одному и тому же замкнутому кругу, пока в конце концов сон не сморил ее.

Разбудил ее Тахион громким стуком в дверь.

– Соколица! – как сквозь туман проник в ее сонное сознание его голос. – Ты здесь? Уже половина восьмого.

Она кувырком скатилась с кровати, завернулась в простыню и отперла дверь. В коридоре стоял такисианин, и на лице у него было написано неприкрытое раздражение.

– Ты знаешь, сколько сейчас времени? – сердито набросился он на нее. – Мы должны были встретиться в вестибюле еще полчаса назад.

– Знаю, знаю. Можешь отругать меня, пока я одеваюсь.

Она подхватила одежду и двинулась в ванную. Тахион закрыл за собой дверь и окинул ее замотанную в простыню фигурку оценивающим взглядом.

– Что здесь произошло? Где твой воздыхатель?

Соколица высунула голову из-за двери ванной и с полным ртом зубной пасты пояснила:

– Ушел.

– Не хочешь рассказать мне об этом?

– Нет!

Наскоро причесавшись, она бросила взгляд в зеркало и нахмурилась при виде осунувшегося лица и опухших заплаканных глаз. Ужасный вид! Потом быстро натянула одежду, сунула ноги в сандалии, схватила сумочку и вышла к Тахиону, который ждал ее у двери.

– Прости, я проспала, – извинилась она, когда они торопливо шагали по фойе к ожидавшему их такси. Мне было никак не заснуть.

Тахион внимательно посмотрел на нее, но ничего не сказал. Они ехали молча, и в голове у нее крутились мысли о малыше, Маккое, Фортунато, материнстве, ее карьере. Внезапно она спросила:

– Если ребенок… если УЗИ… – Она собралась с духом и продолжила: – Если УЗИ покажет, что с ребенком что-то не так, мне смогут сделать аборт сегодня?

Тахион сжал ее холодные руки в своих.

– Да.

«Пожалуйста, – взмолилась она про себя, – пожалуйста, только бы все было в порядке». Голос Тахиона вторгся в ее мысли.

– Что?

– Соколица, что случилось с Маккоем?

Женщина отвернулась к окошку и отняла у Тахиона руку.

– Он ушел, – бесцветным голосом сообщила она. Наверное, вернулся обратно в Нью-Йорк. – Соколица сморгнула слезы. – Сначала вроде бы он все воспринял спокойно, ну, мою беременность, и про Фортунато тоже… Но когда он услышал, что, если ребенок выживет, он скорее всего будет джокером, то… в общем… – По ее щекам снова потекли слезы. Тахион передал ей свой обшитый кружевами шелковый платок. Женщина взяла его и вытерла глаза. – В общем, когда Джош услышал это, то решил, что не хочет иметь со мной и ребенком ничего общего. Ну, и ушел.

Она смяла платок в маленький влажный комочек.

– Ты по-настоящему его любишь? – ласково спросил Тахион.

Соколица кивнула и снова смахнула слезинку.

– Если ты сделаешь аборт, он вернется к тебе?

– Не знаю и знать не хочу, – ощетинилась она. – Если он не может принять меня такой, какая я есть, он мне не нужен.

Тахион покачал головой.

– Бедная моя! Этот Маккой – просто осел.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем такси затормозило перед больницей. Пока Тахион совещался о чем-то с регистратором, Соколица прижалась спиной к прохладной белой стене приемной и закрыла глаза. Она пыталась отрешиться от всех мыслей, но не могла не думать о Маккое.

«Если бы он вернулся к тебе, ты простила бы его, – упрекнула она себя. – Ты ведь знаешь, что это так. Только он не вернется, ведь ты носишь ребенка Фортунато».

Чье-то прикосновение заставило ее открыть глаза.

– Ты точно хорошо себя чувствуешь? – спросил Тахион.

– Я просто не выспалась. – Она попыталась улыбнуться.

– Боишься?

– Да. Я никогда раньше не задумывалась об этом, но теперь я хочу стать матерью. – Соколица вздохнула и прикрыла живот руками, как будто хотела защитить его. – Но я надеюсь, что с моим малышом все в порядке.

– Они сейчас звонят врачу, который будет проводить исследование, – сказал Тахион. – Надеюсь, ты хочешь пить. Тебе придется выпить несколько стаканов воды. – Он взял кувшин и стакан с подноса, который держала стоявшая рядом с ним медсестра. – Можешь начинать прямо сейчас.

Соколица начала глотать воду. Она допивала шестой стакан, когда к ним торопливой походкой приблизился невысокий мужчина в белом халате.

– Доктор Тахион? – спросил он, пожимая руку такисианину. Я доктор Али. Очень рад познакомиться с вами и приветствовать вас в нашей больнице. – Он обернулся к Соколице. – Это пациентка?

Такисианин представил ее. Доктор Али кивнул.

– Давайте начнем, – сказал он, и они направились в отделение акушерства и гинекологии.

– Ну, юная леди, проходите сюда. – Он указал на дверь. – Снимайте всю одежду и надевайте сорочку, которую там найдете. Воду пить не переставайте. Когда переоденетесь, ждем вас здесь.

Когда Соколица вернулась, Тахион уже успел облачиться в белый халат поверх шелкового костюма. Доктор Али велел ей лечь на кушетку. Она подчинилась, сжимая в кулаке амулет Таурт. Медсестра подняла ей сорочку и принялась размазывать по животу прозрачное желе.

– Это проводящий гель, – пояснил Тахион. – Он проводит звуковые волны.

Сестра начала водить Соколице по животу небольшим приборчиком, похожим на микрофон.

– Это датчик.

Али между тем принялся изучать изображение на мониторе перед ними.

– Ну, что вы видите? – нетерпеливо спросила она.

– Минутку, Соколица.

Тахион и Али вполголоса посовещались.

– Вы можете распечатать картинку? – попросил Тахион.

Доктор Али дал сестре указания по-арабски, и вскоре появилась компьютерная распечатка.

– Можешь вставать, – сказал такисианин. – Мы уже все посмотрели.

– Ну?

– С виду все хорошо… пока. Судя по всему, ребенок развивается нормально.

– Это замечательно!

Она обняла его, когда доктор помог ей подняться с кушетки.

– Если ты намерена оставить беременность, я настаиваю на проведении УЗИ каждые четыре-пять недель, чтобы отслеживать развитие плода.

Соколица кивнула.

– А ультразвуковые волны не повредят малышу?

– Нет, – сказал Тахион. – Единственное, что может ему навредить, уже сидит внутри него.

– Я понимаю, ты считаешь своим долгом постоянно напоминать мне об этом, но у моего ребенка все будет отлично, я знаю это.

– Мы живем не в сказке! Тебе не грозит жить долго и счастливо до конца своих дней! Этот ребенок сломает тебе жизнь.

– Когда в тринадцать лет у меня выросли крылья, это тоже могло сломать мне жизнь, но не сломало же. И ребенок тоже не сломает.

– Тебе бесполезно что-то доказывать. – Он удрученно вздохнул. – Иди, одевайся. Пора возвращаться в Каир.

Такисианин поджидал ее у выхода из раздевалки.

– А где доктор Али? – спросила она, оглядываясь по сторонам. – Я хотела поблагодарить его.

– Ему пришлось заняться другими пациентами. – Тахион обнял ее за плечи и повел по коридору. – Поехали обратно… – Он осекся.

По коридору к ним приближался Маккой. Соколица злорадно отметила, что вид у него столь же скверный, как и ее душевное состояние. Должно быть, он тоже почти не спал. Оператор остановился перед ними.

– Соколица, – начал он, – я тут подумал…

– Это тебе полезно, – сухо перебила его она. – А теперь, если позволишь…

Маккой схватил ее за локоть.

– Нет. Я хочу поговорить с тобой и намерен сделать это прямо сейчас.

Он потянул ее в сторону.

«Может быть, все еще можно поправить, – сказала она себе. – Я очень на это надеюсь».

– Все в порядке, – дрожащим голосом сказала она доктору. – Давайте покончим с этим.

Вслед им донесся его голос:

– Маккой! Ты настоящий дурак. И предупреждаю тебя, если ты повредишь ей – в любом смысле, – ты пожалеешь об этом, и очень сильно.

Джош пропустил его слова мимо ушей и продолжал тащить ее по коридору, открывая двери одну за другой, пока не нашел пустую палату. Он втащил ее внутрь и захлопнул за собой дверь. Потом отпустил ее локоть и принялся нервно расхаживать.

Соколица стояла у стены, потирая руку, на которой явственно проступали следы его пальцев.

Маккой остановился и взглянул на нее.

– Прости, что обидел тебя.

– Похоже, будет синяк, – заметила она, разглядывая руку.

– Какой ужас! – насмешливо воскликнул мужчина. – Синяк на секс-символе Америки!

– Это гнусно.

– Зато правда. Ты же у нас секс-символ. Ты снималась голой для «Плейбоя», позировала для ледяной скульптуры в «Козырных тузах». И еще тот плакат, «Падший ангел», который сделал Уорхол, – скажешь, на нем ты не в чем мать родила?

– Позировать обнаженной – не преступление! Я не стыжусь своего тела и того, что другие люди на него смотрят.

– Это уж точно! Ты скидываешь одежду для любого, кто попросит!

Она побледнела от ярости.

– Да! И для тебя тоже! – Влепив Джошу пощечину, она бросилась к двери. Крылья у нее дрожали. – Я не собираюсь стоять здесь и терпеть твои оскорбления!

Она потянулась к ручке двери, но Маккой втиснулся между ней и дверью и преградил ей дорогу.

– Нет. Мне нужно с тобой поговорить.

– Ты не говоришь, ты меня оскорбляешь, – отрезала Соколица, – и я не желаю это слушать.

– Ты понятия не имеешь о том, что такое оскорбление! – выкрикнул он, сердито сверкая карими глазами. – Что же ты не зовешь на помощь? Тахион небось торчит под дверью. Он будет рад-радешенек ворваться сюда и спасти тебя. А ты в благодарность можешь трахнуться с ним.

– Да как ты смеешь? Я не нуждаюсь в нем, чтобы защитить себя! Ни в нем, ни в тебе, вообще ни в ком! Пусти меня! – потребовала она сердито.

– Нет. – Он прижал ее к стене. Она чувствовала себя бабочкой, распятой на бархате. Его теплое тело тяжело налегало на нее. – Что, это всегда так и будет? Мужики всегда горят желанием защищать тебя? Всегда горят желанием заполучить тебя в постель по той только причине, что ты Соколица? Я хочу, чтобы больше никто к тебе не прикасался. Никто, кроме меня!

– Соколица, – помолчав, продолжал он уже более спокойным тоном. – Взгляни на меня. – Она не подчинилась, и тогда Маккой приподнял ее подбородок, по щекам у нее текли слезы. – Прости меня за все, что я наговорил вчера. И за все, что я наговорил только что. Я не хотел выходить из себя, но когда я увидел, как этот разодетый в пух и прах индюк обнимает тебя за плечи, я просто не сдержался. Мысль о том, что к тебе прикасается кто-то другой, не я, приводит меня в ярость. – Пальцы, сжимавшие ее подбородок, сжались. – Вчера, когда ты сказала, что отец ребенка – Фортунато, перед глазами у меня был только он, в постели с тобой, обнимающий тебя, обладающий тобой. – Джош отпустил ее и подошел к окну маленькой комнатки, руки его сжимались и разжимались. – Именно тогда, – продолжал он, – я отчетливо понял, с чем мне придется иметь дело. Ты – знаменитая, красивая и сексуальная, мечта любого мужчины. Я не хочу быть мистером Соколицей. Я не хочу состязаться с твоим прошлым. Мне нужно твое будущее. Все, что я наговорил вчера о джокерах, – неправда. Я ляпнул первое, что пришло в голову. Мне хотелось сделать тебе так же больно, как было мне. – Он взъерошил свои светлые волосы. – Мне действительно было очень больно, когда ты рассказала о ребенке, потому что не я его отец. Я не питаю ненависти к джокерам. Я люблю детей и буду любить твоего ребенка, я попытаюсь стать ему хорошим отцом. Если Фортунато появится на горизонте, я буду держать себя в руках изо всех сил. Черт побери, Соколица, я люблю тебя. Эта ночь без тебя была просто ужасной. Я понял, во что превратится мое будущее, если я упущу тебя. Я люблю тебя, – повторил он, – и хочу, чтобы ты была в моей жизни.

Соколица обхватила его руками и прижалась к его спине.

– Я тоже тебя люблю. Прошлая ночь была едва ли не худшей в моей жизни. Я поняла, как ты мне дорог и как дорог мне этот малыш. Но если мне придется выбирать между вами двоими, я выбираю ребенка. Мне очень жаль, но я должна была это сказать. Но без тебя мне тоже будет плохо.

Маккой обернулся и взял ее за руки. И поцеловал их.

– Похоже, ты уже все решила.

– Да, решила.

Мужчина рассмеялся.

– Что бы ни случилось, когда этот ребенок появится на свет, мы сделаем все, что будет в наших силах. – Он улыбнулся ей с высоты своего роста. – У меня куча племянников и племянниц, так что я умею даже менять подгузники.

– Это хорошо. Сможешь научить меня.

– Научу, – пообещал он и притянул ее к себе так близко, что их губы соприкоснулись.

Дверь распахнулась. Мужчина в белом халате неодобрительно уставился на них. Мгновение спустя в приоткрытую дверь заглянул Тахион.

– Вы закончили? – осведомился он ледяным тоном. – Им нужна эта палата.

– Мы освободим палату, но мы не закончили. Мы только начинаем, – сказала Соколица, сияя улыбкой.

– Ну, раз у тебя все в порядке…

– Я счастлива, – уверила она его.

Они вышли из больницы вместе с такисианином. Он уселся в такси в одиночестве, а Маккой с Соколицей устроились в конном экипаже, ожидавшем у обочины позади такси.

– Нам нужно вернуться в отель, – сказала Соколица.

– Это намек?

– Разумеется, нет. Мне нужно собрать вещи, чтобы мы могли встретиться со всеми остальными в Каире.

– Сегодня?

– Да.

– Тогда нам лучше поторопиться.

– Зачем?

– Зачем? – Маккой покрыл поцелуями ее лицо и шею. – Затем, что нам нужно наверстать упущенное за прошлую ночь, разумеется.

– А а. – Соколица нагнулась к вознице, и экипаж набрал скорость. – Тогда не будем больше терять времени.

– Мы и так его много потеряли, – согласился ее спутник. – Ты правда счастлива? – спросил он негромко, когда женщина устроилась в кольце его рук, положив голову ему на плечо.

– Никогда не была счастливее!

Но назойливый голосок в глубине души все продолжал напоминать ей о Фортунато.

Руки Джоша крепко обняли ее.

– Я люблю тебя.

Из дневника Ксавье Десмонда

30 января, Иерусалим

Открытый город – вот как его называют. Многонациональный метрополис, находящийся в совместном управлении Израиля, Иордании, Палестины и Великобритании под протекторатом ООН, святыня трех важнейших мировых религий.

Увы, с большим правом его следовало бы назвать не открытым городом, а открытой раной. И рана эта кровоточит вот уже почти четыре десятилетия. Если это священный город, не хотел бы я побывать в проклятом.

Сенаторы Хартманн и Лайонс и остальные наши делегаты-политики сегодня обедали с объединенным городским руководством, а все остальные провели день, объезжая этот свободный город в бронированных лимузинах с пуленепробиваемыми стеклами, способных выдержать взрыв бомбы. Иерусалим, похоже, любит приветствовать высоких иностранных гостей путем их подрыва. Не важно, что за гости, откуда, какую религию исповедуют и каких политических взглядов придерживаются, – в этом городе столько группировок, что ненавистники непременно найдутся на любого.

Два дня назад мы были в Бейруте. Бейрут и Иерусалим – как день и ночь. Ливан – прекрасная страна, а Бейрут – такой красивый и спокойный город, что кажется почти безмятежным. Самые разнообразные тамошние религии каким-то образом умудряются сосуществовать в относительном согласии, хотя, разумеется, без столкновений не обходится – на Ближнем Востоке (да и во всем мире, если уж на то пошло) нет такого места, где можно было бы чувствовать себя в совершенной безопасности.

Но в Иерусалиме вспышки насилия не прекращаются вот уже тридцать лет, и каждая новая оказывается страшнее предыдущей. Целые кварталы выглядят точь-в точь как Лондон в пору фашистских бомбежек, а уцелевшее население так привыкло к отдаленным пулеметным очередям, что вообще едва ли обращает на них внимание.

Мы сделали небольшую остановку у развалин Стены Плача (в 1967 году палестинские террористы разрушили ее в отместку за убийство аль-Хазиза, совершенное израильскими террористами годом ранее) и даже осмелились выйти из машин. Хирам воинственно огляделся по сторонам и сжал кулаки, как будто вызывая кого-то на бой. В последнее время он какой-то странный – то и дело раздражается, злится по пустякам, ходит мрачнее тучи. Однако то, что мы видели в Африке, оставило свой отпечаток на всех нас. Одно крыло стены до сих пор впечатляет. Я прикоснулся к нему и попытался ощутить свою причастность к истории. Но вместо этого ощутил выбоины, оставленные в камне пулями.

Большинство наших после этого вернулись в отель, но мы с отцом Кальмаром сделали крюк и заехали в джокерский квартал. Говорят, это вторая по величине джокерская община во всем мире после самого Джокертауна… пусть и далеко отстающая от первой, но все же вторая. Меня это не удивляет. Мусульмане не жалуют моих собратьев, поэтому джокеры стекаются сюда со всего Ближнего Востока в надежде на ту слабую защиту, которую предоставляет протекторат ООН и крошечный, страдающий от нехватки людей и оружия и совершенно деморализованный международный миротворческий контингент.

В квартале царит невообразимая нищета, а атмосфера людского горя в этих стенах кажется почти осязаемой. Однако, как ни парадоксально, здешние улицы считаются самым безопасным местом в Иерусалиме. Квартал обнесен стенами, которые появились уже на памяти его теперешних обитателей и, по замыслу, должны были оберегать чувства достойных горожан, скрывая от их глаз столь неподобающее зрелище, как скопление джокеров, но эти же стены стали защитой для тех, кто за ними проживает. Очутившись за воротами, я не увидел ни одного натурала, лишь джокеров – джокеров всех рас и религий, которые относительно мирно уживаются друг с другом. Когда-то они могли быть мусульманами, иудеями или христианами, экстремистами, сионистами или приверженцами секты Hyp, но, вытащив дикую карту, все они стали лишь джокерами. Дикая карта уравняла их, стерла былые противоречия и предрассудки, объединив в новое братство боли. Джокер есть джокер, а все прочие его ипостаси уже не важны.

Вот бы еще и с тузами все обстояло точно так же!

У джокеров в Иерусалиме есть собственная церковь, и отец Кальмар взял меня туда. Само здание больше похоже на мечеть, нежели на христианский храм, по крайней мере снаружи, однако внутри все не так уж и отличается от той церкви, в которую я заходил в Джокертауне, хотя оно гораздо древнее и куда больше нуждается в ремонте. Отец Кальмар зажег свечу и прочитал молитву, после чего мы отправились обратно в тесную полуразвалившуюся лачугу местного священника, который откупорил бутылку дрянного красного вина, и они с отцом Кальмаром принялись обсуждать что-то на ломаной латыни. Пока они беседовали, я прислушивался к автоматным очередям, стрекотавшим в темноте где-то за несколько кварталов от нас. Полагаю, то был типичный иерусалимский вечер.

Никто не прочтет эти строки до моей смерти, а тогда я уже могу не опасаться судебного преследования. Я долго думал, писать или не писать о том, что произошло сегодня ночью, и в конце концов все же решился. Мир не должен забывать об уроках 1976 года, и ему не мешает время от времени напомнить о том, что АДЛД выражает мнение не всех джокеров.

Когда мы с отцом Кальмаром выходили из церкви, какая-то старая женщина-джокер сунула мне в руку записку. Наверное, меня кто-то узнал.

Когда я прочитал то, что там было написано, я отпросился с официального приема, опять сославшись на неважное самочувствие, однако на этот раз я схитрил. Я ужинал в своей комнате с объявленным в розыск преступником, человеком, которого я могу назвать лишь печально известным на весь мир джокером-террористом, хотя в джокерском квартале его считают героем. Настоящее его имя указывать я не стану даже на этих страницах, поскольку знаю, что он до сих пор время от времени навещает семью в Тель-Авиве. На задания он надевает черную песью маску, поэтому прессе, Интерполу и многочисленным группировкам, контролирующим Иерусалим, он известен под кличкой Черный Пес и Адский Волкодав. Сегодня вечером он сменил маску на капюшон, поэтому добрался до меня без каких-либо происшествий.

– …Запомните, – сказал он мне, – натуралы в массе своей глупы точно пробки. Стоит только надеть одну и ту же маску дважды и позволить сфотографировать себя в таком виде, как они начинают думать, что это твое настоящее лицо.

Пес, как я буду называть его в дальнейшем, появился на свет в Бруклине, но в девятилетнем возрасте эмигрировал в Израиль вместе со своей семьей и получил израильское гражданство. Ему было двадцать, когда он превратился в джокера.

– Я уехал на другой край света, чтобы подхватить дикую карту, – сказал он мне. – С таким же успехом можно было остаться в Бруклине.

Мы провели несколько часов, обсуждая Иерусалим, Ближний Восток и политику по отношению к жертвам дикой карты. Пес возглавляет джокерскую организацию, которую честность вынуждает меня назвать террористической – «Кривые кулаки». Они объявлены вне закона как в Израиле, так и в Палестине, а это не шутка. Он уклонился от прямого ответа, сколько членов в их организации, но без всякого стеснения признался, что практически все их финансирование идет из нью-йоркского Джокертауна.

– Может, вы нас и не любите, мистер мэр, – сказал Пес, – зато ваши люди относятся к нам с большой теплотой.

Он даже осторожно намекнул, что один из наших делегатов джокеров тоже входит в число их сторонников, хотя, само собой, отказался назвать его имя.

Пес убежден, что на Ближнем Востоке не миновать войны и она разразится очень скоро.

– Давно пора, – заявил он. – Ни у Израиля, ни у Палестины нет и никогда не было укрепленных границ, и ни тот ни другая экономически не жизнеспособны. Они винят друг друга во всевозможных террористических актах, и оба правы в этом. Израиль желает завладеть пустыней Негев и Западным берегом, Палестина мечтает получить выход к Средиземному морю, и в обеих странах полно беженцев, которые покинули свои дома еще в сорок восьмом и хотят вернуться обратно. Все хотят заполучить Иерусалим – кроме ООН, которая им владеет. Черт, да им необходима хорошая война! Было похоже, что израильтяне победят в войне сорок восьмого года, пока Насер не надрал им задницу. Я знаю, что Бернадотт получил Нобелевскую премию мира за Иерусалимский договор, но, между нами говоря, было бы куда лучше, если бы они довели борьбу до победного конца… до какого угодно конца.

Я спросил его – а как же все те люди, которые погибнут? – но он лишь пожал плечами.

– Да, они будут мертвы. Но, быть может, если бы все это закончилось – закончилось по-настоящему, многие раны наконец начали бы затягиваться. А так мы получили две обозленные половины страны, которые вынуждены делить один крошечный клочок земли в бесплодной пустыне и ни за что в жизни не согласятся признать друг друга, мы получили четыре десятка лет ненависти, терроризма и страха – и тем не менее нам не миновать войны, и войны скорой. Каким образом Бернадотт вопреки всему этому умудрился заключить Иерусалимский мир, выше моего понимания, хотя я не удивляюсь, что в благодарность за все его труды его укокошили. Больше, чем израильтяне, условия этого договора ненавидят только палестинцы.

Я заметил, что при всей своей непопулярности Иерусалимский мир продержался почти сорок лет. Пес возразил:

– Это был сорокалетний тупик, а никакой не мир. Он держался на обоюдном страхе. Израильтяне всегда обладали военным превосходством. Но у арабов были тузы Порт-Саида, и, думаете, в Израиле не помнят об этом? Всякий раз, когда арабы воздвигали памятник Насеру, все равно где, от Багдада до Марракеша, израильтяне взрывали его. Поверьте мне, все они помнят. Только теперь все начинает разваливаться. Мои источники сообщают мне, что Израиль ведет собственные эксперименты с дикой картой на добровольцах из их вооруженных сил, и теперь они могут противопоставить арабам собственных тузов. Что же касается арабов, у них есть Hyp аль-Алла, который называет Израиль «страной богомерзких джокеров» и поклялся уничтожить его. По сравнению с этим змеиным гнездом порт-саидские тузы просто дети малые, даже старина Хоф. Нет, война будет, и совсем скоро.

У него было при себе оружие, какой-то небольшой полуавтоматический пистолет. Он вытащил его и положил на стол между нами.

– Когда начнется война, – сказал он, – друг друга они могут хоть перебить, но от квартала пусть держатся подальше, а не то им придется иметь дело с нами. Мы уже преподали Нуру и его людям несколько уроков. Каждый раз, когда они убивают джокера, мы в ответ убиваем пятерых их людей. Казалось бы, они должны были бы уже сообразить, что к чему, но Hyp ничему не учится.

Я сказал, что сенатор Хартманн надеется организовать встречу с Нуром аль-Аллой и начать с ним переговоры, которые могут привести к мирному разрешению проблем этого региона. Пес только рассмеялся. Мы еще долго разговаривали о джокерах, тузах и натуралах, о насилии, ненасилии, войне и мире, о согласии, мести, подставлении другой щеки и стремлении не давать себя в обиду, но так ни до чего и не договорились.

– Зачем вы пришли? – спросил я его наконец.

– Мне показалось, что нам нужно познакомиться. Ваша помощь могла бы быть нам очень полезной. Ваши знакомства в Джокертауне, ваши связи среди натуралов, деньги, которые вы можете выбить.

– Я не стану вам помогать, – отрезал я. – Я видел, куда заводят ваши методы. Том Миллер уже пытался ими воспользоваться.

– Гимли? – Он пожал плечами. – Во первых, Гимли просто псих. А я – нет. Гимли мечтает о том, чтобы одним махом изменить мир к лучшему Я же просто хочу защитить своих собратьев. Защитить вас, Дес. Молитесь, чтобы вашему Джокертауну никогда не понадобились «Кривые кулаки», но если у вас возникнет такая нужда, мы придем к вам на помощь. Я читал в «Таймс» статью о Лео Барнетте. Возможно, не только Hyp ничему не учится. Раз так, может, Черный Пес вернется домой и отыщет то деревце, которое растет в Бруклине? Я не был на матче «Доджера» с тех пор, как мне исполнилось восемь.

От вида пистолета на столе душа у меня ушла в пятки, но я все же протянул руку к телефонной трубке.

– Я могу прямо сейчас взять и позвонить в нашу службу безопасности, чтобы не допустить этого, чтобы вы не могли больше убивать невинных людей.

– Но вы этого не сделаете, – заявил Пес. – Потому что у нас с вами слишком много общего.

Я сказал, что у нас нет вообще ничего общего.

– Мы оба джокеры, – возразил он. – Что еще вам нужно?

С этими словами он убрал пистолет в кобуру, опустил пониже капюшон и спокойно вышел из номера.

И, клянусь богом, я просидел так несколько бесконечных минут, пока не услышал, как в коридоре открылись двери лифта, – и только тогда убрал руку с трубки.

Привкус ненависти

Часть пятая

Воскресенье, 1 февраля 1987 года, Сирийская пустыня

Наджиб сбил ее с ног одним быстрым ударом, но Майша не сдавалась.

– Он приближается, – твердила она. – Сны Аллаха говорят, что я должна ехать в Дамаск ему навстречу.

В сумраке мечети Наджиб сиял, как зеленый маяк, в михрабе, украшенной драгоценными камнями нише для молитвы. Именно ночью Hyp аль-Алла выглядел особенно впечатляюще: огненный образ пророка, пылающего гневом самого Аллаха. На заявление Майши он ничего не ответил, взглянул сначала на Сайида, который прислонил свою огромную тушу к одной из покрытых изразцами колонн.

– Нет, – пророкотал Сайид. – Нет, Hyp аль-Алла. – Он смотрел на Майшу, в мольбе распростершуюся у ног брата, и в его глазах тлела неукротимая ярость: как смеет она не подчиниться воле брата и его совету! – Ты часто говорил, что этих мерзких тварей надо убивать. Ты говорил, что единственное, чего заслуживают неверные, – это клинок. Позволь мне исполнить твои слова. Все правительство Баас не сможет остановить нас; аль-Ассад трепещет, когда Hyp аль-Алла говорит. Я поведу правоверных на Дамаск. Мы уничтожим этих мерзких тварей и тех, кто их привел, при помощи очистительного огня.

Кожа Наджиба на мгновение вспыхнула, как будто совет Сайида вызвал у него интерес. Его губы растянулись в свирепой гримасе. Майша покачала головой.

– Брат, – умоляюще проговорила она. – Выслушай и кахину. Вот уже три ночи мне снится один и тот же сон. Я вижу нас с тобой в обществе американцев. Я вижу дары. Я вижу новый, непроторенный путь.

– Не забудь рассказать Нуру аль-Алле, как ты каждый раз просыпаешься с воплями, как тебя преследует ощущение, будто эти дары опасны, как в твоих снах у этого Хартманна множество лиц.

Майша оглянулась на мужа.

– Любой новый путь всегда таит в себе опасность. Дары всегда обязывают к чему-то тех, кто их принимает. Ты станешь утверждать, что на твоем пути, пути насилия, Нура аль-Аллу не поджидает опасность? Hyp аль-Алла столь силен, что может в одиночку победить весь западный мир? Русские не помогут нам в этом; они предпочтут остаться с чистыми руками.

– Джихад – это борьба, – проскрежетал Сайид.

Наджиб кивнул. Он поднес сверкающую руку к лицу и принялся разглядывать ее со всех сторон, как будто изумлялся мягкому свету, которым она лучилась.

– Аллах покарал неверных Своей рукой, – согласился он. – Почему я не должен поступить так же?

– Из-за божественного сна, – не сдавалась Майша.

– Божественного или твоего, женщина? – поинтересовался Сайид. – Что будут делать неверные, если Hyp аль-Алла сделает так, как я сказал? Запад не сделал ничего, когда мусульмане брали заложников, они никак не ответили на другие убийства. Они будут жаловаться, они будут сотрясать воздух пустыми угрозами. Они будут плакать и стенать, но не вмешаются. Что они сделают – откажутся с нами торговать? Пфу! – Сайид сплюнул на выложенный затейливой мозаикой пол, себе под ноги. – Они услышат лишь смех Аллаха.

– У американцев есть своя охрана, – возразила Майша. – У них есть те, кого они называют тузами.

– А у нас есть Аллах. Его сила – все, что нам нужно. Каждый из моих людей почтет за честь стать шахидом.

Майша обернулась к брату, который продолжал любоваться своей рукой.

– То, чего просит Сайид, принижает дары, которыми наградил нас Аллах. Он не берет в расчет мой дар видений и твою силу света.

– Что ты имеешь в виду?

Рука Наджиба опустилась.

– Сила Аллаха – в твоем голосе, в твоем присутствии. Если ты встретишься с этими людьми, они подпадут под твое влияние, как подпадают правоверные, когда ты говоришь. Любой из людей Аллаха может убить их, но лишь Hyp аль-Алла может действительно наставить неверных на путь Аллаха. Что будет более угодно Аллаху?

Брат ничего не ответил. Она видела, как его сверкающее лицо нахмурилось; он развернулся и отошел на несколько шагов. И тогда она поняла, что победила. Хвала Аллаху! Сайид снова изобьет ее, но дело того стоило. Щека между тем наливалась болью, но она едва замечала это.

– Сайид? – позвал Наджиб.

Он посмотрел сквозь узкую щель окна на деревню. Слабые голоса приветствовали сверкающее видение.

– Нуру аль-Алле виднее. Ему известно мое мнение, – сказал Сайид. – Я же не кахин. Я провидец только в том, что касается войны. Hyp аль-Алла силен; я считаю, что мы должны продемонстрировать его силу.

Наджиб снова вошел в михраб.

– Сайид, ты позволишь кахине поехать в Дамаск и встретиться там с американцами?

– Если такова будет воля Нура аль-Аллы, – натянуто ответил Сайид.

– Она будет такова, – сказал Наджиб. – Майша, возвращайся в дом своего мужа и приготовься к путешествию. Ты встретишь эту делегацию, а потом расскажешь мне о них. Тогда Hyp аль-Алла решит, как с ними быть.

Майша поклонилась, коснувшись лбом холодных плит. Она не поднимала глаз, но взгляд Сайида, когда она проходила мимо него, обжег ее.

Когда она ушла, Наджиб покачал головой при виде недовольной мины своего военачальника.

– Ты считаешь, что я предпочитаю твою жену тебе, друг мой? Ты обиделся?

– Она твоя сестра и кахина, – отозвался Сайид безразличным тоном.

Наджиб улыбнулся – провал рта, словно дыра в сияющем лице.

– Позволь узнать, Сайид, мы и вправду настолько сильны, чтобы поступить, как ты предлагаешь?

– Иншалла, разумеется, ведь я не стал бы говорить, если бы не думал так.

– И где же будет легче исполнить твой план – в Дамаске или здесь, у нас, в удобное для нас время?

Сайид понимающе ухмыльнулся.

– Ну конечно здесь, Hyp аль-Алла.

Вторник, 3 февраля 1987 года, Дамаск

Гостиница располагалась неподалеку от Сук аль-Хамидийя[47]. Даже сквозь стрекот допотопного компрессора кондиционера Грег слышал кипучий шум рынка. Сук – базар – пестрел тысячами красочных джеллаб[48] вперемешку с черными пятнами женских покрывал. Толпа заполняла узкие проходы между цветастыми навесами лотков и выплескивалась на улицы. На соседнем углу водонос расхваливал свой товар: «Атхен, таа сауби!» – «Если хочешь пить, подходи ко мне!»

– Можно подумать, что дикой карты никогда и не было. И двадцатого века тоже, если уж на то пошло, – заметил Грег.

– Это потому, что Hyp аль-Алла позаботился о том, чтобы ни один джокер не осмелился и носа высунуть на улицу. Джокеров здесь убивают. – Сара, нежившаяся в постели, чистила апельсин на свежий номер «Аль-Баас», правительственной сирийской газеты. – Помню одну историю, которую переслал нам наш внештатный корреспондент. Одного джокера поймали с поличным на базаре – он воровал еду. Его закопали в песок так, что осталась торчать одна голова, а потом забросали камнями. Судья – он, кстати говоря, состоял в секте Hyp – настоял на том, чтобы бросали только маленькие камешки, чтобы у джокера перед смертью было достаточно времени подумать о своих многочисленных грехах.

Грег запустил пальцы в ее спутанные волосы, осторожно запрокинул ей голову и поцеловал в губы.

– Поэтому мы и здесь, – сказал он. – Поэтому я и надеюсь встретиться с этим Светом Аллаха.

– Ты с самого Египта на взводе.

– Я считаю, что это очень важная остановка.

– Потому что Ближний Восток будет одной из важнейших забот следующего президента?

– Ах ты, маленькая нахалка!

– «Маленькую» я воспринимаю как комплимент. Но «нахалка» звучит не очень-то любезно. А ложь я нюхом чую.

Она наморщила нос и засопела.

– То есть я могу рассчитывать на твой голос.

– Поживем – увидим. – Сара сбросила одеяло, уронив на пол «Аль-Баас» вместе с апельсином и очистками, и сжала руку Грега. Она легонько поцеловала его пальцы и провела его ладонью по своему телу. – Что ты собираешься им предложить? – поинтересовалась она.

– Я пойду на все.

«И это правда. – Кукольник слегка пошевелился в нетерпении. – Если я сделаю из Нура аль-Аллы марионетку, то смогу влиять на его действия. Я смогу сесть с ним за стол переговоров и заставить его подписать все, что угодно. Хартманн – выдающийся миротворец, всемирный гуманист. Hyp аль-Алла – ключ к этому региону. С ним и еще несколькими лидерами…»

Сара засмеялась грудным смехом.

– Что, нет такой жертвы, которая была бы слишком велика, а? – Она снова рассмеялась и перевернула его так, что он оказался на ней. – Мне нравится, когда у мужчины есть чувство долга. Что ж, начинайте привлекать мой голос на вашу сторону, сенатор. Только на этот раз, чур, тебе лежать на мокром!

Несколько часов спустя в дверь осторожно постучали. Грег стоял у окна, глядя на город, и завязывал галстук.

– Да?

– Это Билли, сенатор. Прибыла кахина с сопровождающими. Я уже сказал всем остальным. Проводить ее в конференц-зал?

– Минуту.

Сара тихонько сказала в открытую дверь ванной:

– Я спущусь к себе в номер.

– Ты вполне можешь задержаться здесь еще ненадолго. Билли позаботится о том, чтобы никто не заметил, как ты будешь выходить. Потом будет пресс-конференция, ты, наверное, захочешь через полчасика к нам присоединиться. – Грег подошел к двери, чуть приоткрыл ее и что-то сказал Билли. Потом быстро подошел к двери в смежный номер и постучал. – Эллен? Кахина уже идет.

Эллен вошла, когда он надевал пиджак; Сара причесывалась. Миссис Хартманн автоматически улыбнулась ей и кивнула. Грег ощутил в душе жены слабое раздражение, искру ревности и позволил Кукольнику разгладить эту неровность, затушевать ее холодной меланхолией. Ему почти не пришлось прилагать усилий: Эллен с самого начала не питала иллюзий относительно их брака – они поженились потому, что она была Бонстелл, а все Бонстеллы Новой Англии всегда так или иначе участвовали в политике. Она умела изображать из себя жену-единомышленницу, знала, когда встать у него за плечом, знала, что говорить и когда говорить. Она мирилась с тем, что «у мужчин есть свои нужды», и не возражала против этого – до тех пор, пока Грег не афишировал их и не мешал Эллен крутить свои романы. Что и говорить, жена относилась к числу самых податливых его марионеток.

Нарочно, исключительно ради удовольствия, которое доставляла ему скрытая неприязнь Эллен, он обнял Сару. В присутствии официальной соперницы она вела себя скованно.

«Я могу изменить это, – шепнул ему Кукольник. – Видишь, сколько в ней страсти. Совсем небольшой поворот – и я мог бы…»

«Нет!» Сила собственной реакции удивила Грега.

«Мы не принуждаем ее ни к чему. Мы ни разу не тронули Суккубу, и Сару тоже не тронем».

Эллен невозмутимо смотрела, как они обнимаются, и улыбка все так же играла у нее на губах.

– Надеюсь, вы хорошо отдохнули. – За этими словами не скрывалось ничего больше простой любезности. Стеклянный, отстраненный взгляд ее мазнул по Саре; она улыбнулась Грегу. – Дорогой, нам пора идти. Да, я хотела поговорить с тобой об этом репортере, о Даунсе он все время задает мне какие-то странные вопросы и к Кристалис вечно пристает с разговорами…

Встреча прошла не совсем так, как он ожидал, хотя Джон Верзен вкратце проинструктировал его относительно необходимого протокола. Охранники-арабы, вооруженные кто «узи», кто советскими автоматами, могли лишить присутствия духа кого угодно. Билли Рэй осмотрительно усилил их собственную охрану. Присутствовали Грег, Тахион и прочие политики, входившие в состав делегации. Тузы и джокеры находились где-то в Дамаске: президент аль-Ассад устроил им экскурсию по городу.

Грега очень удивила кахина – она оказалась миниатюрной, изящной женщиной. Темные как ночь глаза над покрывалом блестели любопытством и, казалось, заглядывали в самую душу; одета она была очень скромно, единственное украшение – нитка бирюзовых бус на лбу. Ее сопровождали переводчики. Кроме того, поблизости от нее сидела троица крепких мужчин в одеяниях бедуинов.

– Кахина – женщина, которая живет в чрезвычайно консервативном исламском обществе, сенатор, – предупредил его Джон. – Вам следует очень четко это понимать. Даже то, что она просто находится здесь, идет вразрез с традициями и дозволяется лишь потому, что она – сестра-Близнец ее брата и провидица, и потому, что считается, будто она владеет сийр – магией. Она замужем за Сайидом, крестным отцом всех воинских побед Нура аль-Аллы. И хотя она получила широкое образование, но это совсем не то что наши, западные женщины. Будьте осторожны. Этих людей очень легко оскорбить и очень трудно заставить забыть обиду. И ради всего святого, сенатор, – попросите Тахиона уняться.

Грег помахал такисианину, который был одет, по обыкновению, чудовищно, но сегодня его шарахнуло в другую сторону. Он отказался от атласа – слишком жаркого в таком климате. У него был такой вид, как будто он совершил набег на местный базар, и теперь являл собой стереотипный образ шейха из кинофильмов: мешковатые штаны из алого шелка, просторная льняная рубаха и жилет из парчи, весь в позвякивающих бусах и браслетах. Его огненные волосы скрывались под замысловатым головным убором, длинные носки шлепанцев загибались кверху. Хартманн счел за лучшее ничего не говорить, просто пожал руки всем остальным и отодвинул стул для Эллен; все прочие тоже расселись по местам.

Он кивнул кахине и ее сопровождающим, которые отвели от Тахиона глаза.

– Мархала, – произнес он при этом, что значило: «Приветствую вас».

Ее глаза блеснули. Она склонила голову и негромко, с сильным акцентом произнесла:

– Я очень плохо говорю по-английски. Будет лучше, если мой переводчик, Рашид, станет говорить за меня.

Наушники им раздали заранее; Грег надел свои.

– Мы очень рады, что кахина прибыла сюда, чтобы организовать нашу встречу с Нуром аль-Аллой. Мы не заслуживаем столь высокой чести.

В его наушниках раздался негромкий голос переводчика. Кахина кивнула. Потом разразилась быстрой тирадой на арабском.

– Для вас большая честь уже то, что вы настолько приблизились к тому, чтобы встретиться с ним, сенатор, – перевел хриплый голос Рашида. – Коран гласит: тем, кто не верит в Аллаха и его апостолов, уготована геенна огненная.

Сенатор взглянул на Тахиона, который слегка приподнял бровь и пожал плечами.

– Нам хотелось бы верить, что мы разделяем с Hypом аль-Аллой представление о мире, – медленно ответил Грег.

Это высказывание, казалось, позабавило кахину.

– На этот раз Hyp аль-Алла предпочел мое представление. В его представлении он мог бы оставаться в пустыне до тех пор, пока вы не улетите. – Кахина все еще говорила, но голос Рашида умолк. Она сердито взглянула на переводчика и сказала что-то такое, отчего тот поморщился. Один из мужчин, сопровождавших женщину, сделал резкий жест; Рашид прочистил горло и продолжил:

– Или… быть может, Hyp аль-Алла последовал бы совету Сайида и умертвил вас вместе с теми выродками, которых вы привезли с собой.

Тахион потрясенно откинулся на спинку стула; Лайонс, сенатор от республиканской партии, побагровела и, склонившись к уху Грега, прошептала:

– А я то считала, что это Барнетт больной!

Внутри у Грега нетерпеливо ерзал Кукольник. Несмотря на отсутствие прямой мысленной связи, Хартманн чувствовал клокочущие эмоции. Спутники кахины хмурились, явно недовольные ее прямотой, но не решались перечить той, которая как-никак была одной из составляющих пророческих близнецов. Боевики, стоявшие вдоль стены, подобрались. Представители ООН и Красного Креста принялись вполголоса переговариваться.

Кахина преспокойно сидела посреди всеобщего смятения, сложив руки на столе и устремив глаза на Грега. От ее пристального взгляда ему стало не по себе; он поймал себя на том, что с трудом сдерживается, чтобы не отвести глаза.

Тахион склонился вперед; его длинные тонкие пальцы были сплетены.

– На «выродках» нет вины, – сказал он без предисловий. – Если кого-то и стоит винить, то это меня. Лучше бы ваш народ окружал джокеров сочувствием, а не презрением и жестокостью. Их поразил слепой, ужасный и не делающий разбора между людьми недуг. То же самое случилось и с вами; вам просто больше повезло.

При этих словах ее спутники зашумели и принялись бросать на такисианина недобрые взгляды, но кахина невозмутимо ответила:

– Аллах над всеми нами. Может, вирус и слеп, но Аллах не слеп. Тех, кто достоин, Он вознаграждает. Недостойных же Он карает.

– А как же те тузы, которые приехали с нами? Они поклоняются другому богу, а кое-кто, пожалуй, и совсем никакому, – не сдавался Тахион. – Как же тузы из других стран, где поклоняются Будде, Аматерасу, или Пернатому Змею, или вообще никому?

– Пути Аллаха неисповедимы. Я знаю, что все, сказанное Им в Коране, – истина. Я знаю, что когда Hyp аль-Алла говорит Его голосом, он говорит истину. Что касается всего прочего, безрассудно утверждать, будто можно постичь Аллаха. – Теперь в голосе женщины слышались нотки раздражения, и Грег понял, что Тахион задел ее за живое.

Такисианин покачал головой.

– А я утверждаю, что самое большое безрассудство пытаться постичь людей, которые выдумали этих богов, – парировал он.

Грег слушал их перепалку со все возрастающим возбуждением. Вот бы заполучить эту женщину в марионетки, она может оказаться почти столь же полезной для него, как и сам Hyp аль-Алла. До сих пор он не принимал во внимание влияние провидицы. Он считал, что женщина в этом фундаменталистском исламском течении не обладает никакой реальной властью. Теперь он убедился, что ошибался в своей оценке.

Кахина и Тахион впились друг в друга взглядами. Сенатор поднял руку, заговорил урезонивающим, примирительным тоном:

– Прошу вас, доктор, позвольте мне ответить. Кахина, никто из нас не собирается оскорблять вашу веру. Мы здесь лишь для того, чтобы помочь вашему правительству справиться с трудностями, которые принес с собой вирус дикой карты. Моей стране пришлось дольше других сражаться с вирусом; у нас поражено больше населения, чем у всех остальных. Но мы здесь еще и затем, чтобы учиться, чтобы увидеть другие средства и методы. Мы наилучшим образом справимся с этой задачей, если будем встречаться с теми, кто обладает наибольшим влиянием. На всем Ближнем Востоке мы слышали, что это Hyp аль-Алла. Никто не обладает большей властью, чем он.

Взгляд кахины переметнулся обратно к Хартманну. Негодование еще не покинуло ее зрачки цвета красного дерева.

– Вы были в снах, которые посылает мне Аллах, – сказала она. – Я вас видела. С ваших пальцев свисали ниточки. Вы перебирали пальцами, и люди на концах ниточек шевелились.

«Боже мой! – От потрясения и паники Грег едва не вскочил со стула. Кукольник в его сознании ощерился, как загнанный в угол цепной пес. Кровь загрохотала у него в висках, щеки пылали. – Откуда она узнала?»

Сенатор натужно рассмеялся.

– Политики нередко участвуют в таких снах, – сказал он таким тоном, как будто она пошутила. – Наверное, я пытался заставить избирателей поставить в бюллетене галочку против моего имени. – При этих словах с его стороны стола послышались смешки. Хартманн заговорил уже серьезно: – Если бы я мог управлять действиями людей, то непременно дернул бы за те нитки, которые заставили бы вашего брата встретиться с нами. Не говоря уж о том, что давным-давно стал бы президентом. Возможно, в этом заключается смысл вашего сна?

Она смотрела на него не мигая.

– Пути Аллаха неисповедимы.

«Ты должен завладеть ею. Не важно, что здесь Тахион, что это может быть опасно, потому что она туз. Ты должен завладеть ею из-за того, что она может наговорить. Ты должен завладеть ею, потому что ты можешь никогда в жизни не встретиться с Нуром аль-Аллой. А она сейчас здесь, рядом с тобой».

Нетерпеливая сила внутри Грега рвалась в бой; он загнал ее обратно.

– Что нужно, чтобы убедить Нура аль-Аллу, кахина?

И снова трескучая очередь слов на арабском. В ухе Хартманна раздался голос Рашида:

– Аллах убедит его.

– И вы. Вы тоже его советница. Что вы ему скажете?

– Мы поспорили, когда я сказала, что сны, посланные мне Аллахом, велели мне ехать в Дамаск. – Свита кахины снова зашумела. Один из мужчин коснулся ее плеча и что-то горячо прошептал ей на ухо. – Я скажу моему брату то, что Аллах прикажет мне в моих снах. И ничего более. Мои собственные слова не имеют никакого веса.

Тахион отодвинул свой стул.

– Сенатор, предлагаю вам больше не тратить время попусту. Я хочу увидеть те немногочисленные клиники, которые сирийское правительство позаботилось построить. Возможно, там мне удастся чего-нибудь добиться.

Грег поднялся.

– Итак, мы будем ждать от вас вестей, кахина. Пожалуйста, прошу вас, скажите вашему брату, что иногда, узнав твоего врага, ты понимаешь, что он тебе и не враг вовсе. Мы здесь затем, чтобы помочь. Это все.

Кахина встала и сняла наушники, и Хартманн небрежно протянул ей руку, не замечая оскорбленных взглядов ее сопровождающих. Женщина не приняла протянутой руки, и он так и остался стоять.

– У нас есть пословица: в чужой монастырь со своим уставом не лезут, – заметил он в надежде, что она поймет его слова или Рашид переведет их. – И все же первый шаг к пониманию другого народа – это знакомство с его обычаями. Один из наших обычаев – пожимать друг другу руки в знак согласия.

На мгновение ему показалась, что его уловка не сработала, что такой удобный случай пропал зря. И почти обрадовался этому. Раскрыть разум и волю женщины-туза, которая и без того напугала его своей невольной проницательностью, причем сделать это на глазах у Тахиона…

Потом ее рука, неожиданно белая на фоне черных одеяний, еле уловимо коснулась его пальцев.

«Ну, давай же…»

Хартманн проскользнул по извилистым разветвлениям ее нервной системы, выглядывая блоки и ловушки и особенно внимательно выискивая признаки того, что его присутствие не осталось незамеченным. Иначе пришлось бы поспешно ретироваться. Он всегда был предельно осторожен с тузами, даже с теми, которые, вне всякого сомнения, не обладали ментальными способностями. Кахина, похоже, не подозревала о его проникновении.

Он раскрыл ее, установил вход, которым сможет воспользоваться впоследствии. Кукольник вздохнул, уловив бушующий водоворот эмоций, которые обнаружились в ее душе. Сложная, глубокая личность. Оттенки ее разума были яркими и насыщенными. Грег чувствовал ее отношение к нему: ослепительно золотисто-зеленая надежда, охра подозрения, мраморная прожилка не то жалости, не то отвращения к его миру. И все же под всем этим крылась мерцающая зависть и тоска, которая, похоже, была как-то связана с ее чувствами к брату.

Той же дорогой он двинулся обратно и с удивлением наткнулся на ничем не прикрытую злобу. Она была тщательно скрыта, погребена под более безопасными, более благожелательными эмоциями и запечатана уважением к милости, которую оказал Аллах Нуру аль-Алле, но она была там. Она запульсировала, ожила под его прикосновениями.

Все это заняло одно мгновение. Женщина уже отняла руку, но контакт был установлен. Для надежности он задержался в ее сознании еще на несколько секунд, затем вернулся в себя.

Удача! Все вышло как нельзя лучше, а с ним самим ничего не случилось. Кахина ничего не заметила; Тахион ничего не заподозрил.

– Мы все благодарны вам за то, что вы появились здесь, – сказал Хартманн. – Передайте Нуру аль-Алле, что мы желаем лишь согласия. Разве Коран не начинается словами «Во имя Аллаха милостивого, милосердного»? Мы прибыли сюда из чувства милосердия.

– Это тот дар, который вы привезли, сенатор? – спросила она по-английски, и Грег ощутил тоску, хлынувшую из ее раскрытого сознания.

– Я думаю, – ответил он, – это тот дар, который вы принесете самим себе.

Среда, 4 февраля 1987 года, Дамаск

Стук в дверь ее номера разбудил Сару. Кое-как разлепив веки, она первым делом взглянула на свой дорожный будильник. Был час тридцать пять по местному времени – ей казалось, что уже намного позже. «Я все еще не привыкла к разнице во времени».

Она накинула халат и, на ходу протирая глаза, двинулась к двери. Служба безопасности снабдила их весьма недвусмысленными инструкциями на время пребывания в Дамаске. Остановившись не прямо перед дверью, а сбоку, Сара изогнулась, чтобы посмотреть в «глазок». Сквозь стекло виднелось искривленное линзой лицо арабки, закутанной в черное покрывало. Глаза и тонкие черты лица казались знакомыми, как и голубые бусины, нашитые на головной платок.

– Кахина? – уточнила она.

– Да, – послышался из-за двери приглушенный голос. – Пожалуйста. Мне надо говорить.

– Минуточку.

Сара провела рукой по волосам. Потом сменила попавшийся ей под руку тонкий кружевной халат на другой, более плотный и менее откровенный. Она сняла с двери цепочку и приоткрыла ее.

Сильная рука распахнула дверь настежь, и Сара закричала. На нее, сжимая пистолет, хмуро смотрел крепкий мужчина. Окинув женщину беглым взглядом, он, казалось, утратил к ней всякий интерес и принялся обыскивать номер: открыл дверцы шкафа, заглянул в ванную. Покончив с этим, он что-то буркнул и вернулся к входу. Там он сказал что-то по-арабски, и кахина вошла внутрь. Ее телохранитель закрыл за ней дверь и сам расположился неподалеку.

– Прошу прощения. – Английский явно давался ей с трудом, но глаза у нее были добрые. Она махнула в сторону охранника. – В нашем обществе женщина…

– Мне кажется, я вас понимаю, – сказала Сара.

– Прошу прощения еще раз, что разбудила вас, но мой сон… – Кахина пожала плечами. – Можно сесть?

– Пожалуйста.

Араб невежливо таращился на нее; Сара потуже затянула пояс халата и поплотнее запахнула полы, затем указала на два кресла у окна.

Охранник снова буркнул. Потом затараторил по-арабски.

– Он говорит, у окна нельзя, – перевела провидица. – Слишком небезопасно.

Сара перетащила кресла в центр комнаты; это, похоже, удовлетворило телохранителя – он снова прислонился к стене. Кахина устроилась в одном из кресел, шелестя своими темными одеяниями. Журналистка осторожно уселась во второе.

– Вы были на встрече? – спросила гостья.

– Вы имеете в виду пресс-конференцию, которая была потом? Да.

– Я знаю ваше лицо по снам, которые посылает мне Аллах. Я пришла к вам из-за сна, который видела сегодня ночью.

– Вы хотите сказать, что мое лицо было в ваших снах?

Кахина кивнула. Из-за чадры невозможно было разобрать выражение ее лица – покрывало оставляло открытыми лишь ее пронзительные глаза. И все же они светились искренней добротой, сочувствием. Сара ощутила прилив симпатии к этой женщине.

– На кон… конференции, – арабка запнулась на незнакомом слове, – я сказала, что Hyp аль-Алла будет ждать моего сна, прежде чем решить, встречаться с вашими людьми или нет. Я только что видела этот сон.

– Так почему же вы пришли ко мне, а не к вашему брату?

– Потому что во сне мне велели прийти к вам.

– Ничего не понимаю. – Сара покачала головой. – Мы не знакомы друг с другом; я всего лишь одна из десятка с лишним журналистов, которые участвуют в этом турне.

– Вы влюблены в него.

«Ясно, о ком идет речь, но…»

– В него?

– В мужчину с двумя лицами. В мужчину с ниточками. В Хартманна. – Кахина потянулась и ласково прикоснулась к ее руке. – Вы любите того, кого прежде ненавидели.

Сара обнаружила, что не может солгать – солгать, глядя в эти широко распахнутые, уязвимые глаза.

– Наверное. Вы ведь провидица; можете сказать мне, как все закончится?

Женщина задала этот вопрос шутливым тоном, но кахина либо не уловила интонации, либо не придала ей значения.

– Сейчас вы счастливы, хотя вы ему не жена, хотя это грех. Я это понимаю. – Тонкие пальцы сжали руку Сары. – Я знаю, как ненависть может превратиться в затупившийся меч, как он может принимать на себя удар за ударом, пока ты не начинаешь считать его чем-то другим.

– Вы совсем запутали меня. – Сара откинулась на спинку, жалея, что никак не может проснуться до конца, что рядом с ней нет Грега. Кахина убрала руку.

– Позвольте мне рассказать о моем сне. – Женщина закрыла глаза и сложила на коленях руки. – Я… я видела Хартманна с двумя его лицами, и одно было приятное на вид, а другое жуткое, словно гнев Аллаха. Вы были рядом с ним, а его жены не было, и то его лицо, которое приятное, улыбалось. Я видела, что вы чувствуете к нему, как преобразилась ваша ненависть. Мы с братом тоже были там, и мой брат указал на того выродка, что скрывался внутри Хартманна. Выродок плюнул, и его слюна попала в меня. Я видела себя, и мое лицо было вашим лицом. И я увидела, что под моими покрывалами тоже скрывается другое лицо, лицо выродка, искаженное злобой. Хартманн потянулся ко мне и повернул мою голову так, что стало видно только лицо выродка. Иногда образы в моем сне путались. Мне показалось, что я вижу нож и Сайида, моего мужа, который дрался со мной. Потом все стало четким, и я увидела карлика. Он велел мне: «Скажи ей, что ненависть в глубине ее души еще не угасла. Скажи ей, чтобы помнила об этом. Эта ненависть защитит тебя». Карлик расхохотался, и смех у него был недобрый. Он мне не понравился. – Она открыла глаза, и в них трепетали отголоски ужаса.

– Я… я не знаю, что все это означает. Это просто случайные сновидения, ничем не лучше тех, что вижу я сама. Неужели они что-то для вас значат?

– Эти сны посылает мне Аллах. – Провидица не сдавалась, и голос у нее сел от напряжения. – Я чувствую в них Его силу. Я понимаю свой сон так: мой брат встретится с вашими людьми.

– Грег… сенатор Хартманн и все остальные будут рады узнать об этом. Поверьте мне, мы хотим лишь помочь вашему народу.

– Тогда почему мой сон нес в себе столько страха?

– Возможно, потому, что перемены всегда страшат.

Кахина прищурилась. Внезапно вся ее открытость куда-то исчезла. Она стала отчужденной, закрытой, как ее лицо под покрывалом.

– Как-то раз я сказала Нуру аль-Алле в точности эти слова. Они понравились ему не больше, чем мне сейчас ваши. – Она стремительно поднялась на ноги. Охранник у двери вытянулся в струнку. – Я рада, что мы встретились. Мы еще увидимся в пустыне. – Она поспешила к двери.

– Постойте… Это все, что вы хотели мне сказать?

Посетительница обернулась.

– Я хотела сказать вам только одно. Во сне у меня было ваше лицо. Я думаю, что мы очень схожи, у меня такое чувство, будто мы… как родные. То, что мужчина, которого вы любите, сделает со мной, он может сделать и с вами.

Кивок телохранителю. Они поспешно вышли в коридор.

Среда, 4 февраля 1987 года, Сирийская пустыня

Такого безжизненного пейзажа Грег никогда еще не видел. Край, над которым они летели, казался вымершим. Скудная растительность цеплялась за жизнь на вулканической породе пустынного плато. На побережье растительность была сравнительно буйной, но финиковые пальмы и пахотные земли постепенно уступали место соснам, по мере того как тройка вертолетов оставляла все дальше горы Джебель-Друз. Затем сосны сменились зарослями колючих кустарников. Единственными признаками жизни были попадавшиеся время от времени селения, где пастухи в длиннополых одеяниях и тюрбанах отрывались от своих коз и провожали их подозрительными взглядами.

Полет был долгим, шумным и трудным. Вертолет болтало, и лица у сопровождающих сенатора были кислые. Он оглянулся на Сару; она неуверенно улыбнулась ему и пожала плечами. Вертолеты начали снижаться над небольшим городком, окруженным частоколом пестрых палаток, который вырос на том месте, где когда-то давным-давно было русло реки. Солнце заходило за голые багровые холмы; повсюду мерцали огоньки костров.

Ветер, поднятый лопастями винта вертолета, взметал серую пыль. Вернулся Билли Рэй.

– Джоанна сказала, все в порядке, можно садиться, сенатор! – прокричал он сквозь рев двигателей, приставив руки ко рту рупором. – Но я хочу, чтобы вы знали: мне все это не нравится.

– Нам ничего не грозит, Билли, – громко ответил Грег. – Надо быть психом, чтобы попытаться что-нибудь с нами сделать.

Рэй бросил на него косой взгляд.

– Вот именно. Он же фанатик. Секта Hyp причастна ко всем террористическим акциям по всему Ближнему Востоку. Явиться в его логово по первому свистку и с ограниченными ресурсами, которые есть у меня в распоряжении, – значит наплевать на собственную безопасность.

Голос у него был скорее возбужденный, чем встревоженный: драка доставляла Карнифексу удовольствие, – но под нарастающим предвкушением Хартманн улавливал легкую нотку холодного страха. Он потянулся к сознанию Билли и раздразнил этот страх, наслаждаясь ощущениями, когда это чувство обострилось. Что ж, следовало сделать это не ради собственного удовольствия, а потому, что беспричинный страх заставит Билли действовать эффективнее, если что-нибудь случится.

– Спасибо за заботу, Билли, – сказал он вслух. – Но мы уже здесь. Посмотрим, что нам удастся сделать.

Вертолеты приземлились на центральной площади у мечети. Делегаты высыпали наружу; сюда прилетела лишь часть делегации. Hyp аль-Алла запретил всем «мерзким выродкам» показываться ему на глаза; таким образом, из списка выпали все явные джокеры вроде отца Кальмара и Кристалис; Радха и Фантазия сами предпочли остаться в Дамаске. Высокомерный тон «приглашения» Нура аль-Аллы разозлил многих делегатов; между ними даже разгорелся ожесточенный спор, надо ли вообще ехать туда. В конце концов настойчивость Хартманна взяла свое.

– Послушайте, я, как и все вы, нахожу его требования возмутительными. Но этот человек здесь царь и бог. Он правит Сирией, равно как доброй частью Иордании и Саудовской Аравии. Не важно, кто законные правители – Hyp аль-Алла сплотил секты воедино. Мне не нравится ни его учение, ни его методы, но я не могу отрицать его власть. Если мы повернемся к нему спиной, то не изменим ровным счетом ничего. Предрассудки, насилие, ненависть, которые он насаждает, продолжат распространяться. Если же мы встретимся с ним – что ж, по крайней мере, у нас будет надежда заставить его умерить свою жестокость. – Он рассмеялся, отчасти над собой, и покачал головой, перечеркивая все, что только что сказал сам. – Я не думаю, что у нас есть ответ на все вопросы, честное слово. И все же… нам придется столкнуться с этим, если не с Нуром аль-Аллой, то у нас дома, с фундаменталистами вроде Лео Барнетта. Предрассудки не исчезнут, если мы будем просто делать вид, что их нет.

Кукольник выбрался наружу и позаботился о том, чтобы Хирам, Соколица и все остальные, кто находился в его власти, согласно забормотали. Все остальные неохотно прекратили возражения, хотя большинство в знак протеста решили остаться в Дамаске.

В конечном итоге из тузов решили встретиться с Нуром аль-Аллой Хирам, Соколица, Браун и Джонс. Сенатор Лайонс решила ехать в последнюю минуту. Тахион, к смятению Грега, настоял на том, чтобы его включили в группу. Журналисты и сотрудники службы безопасности также увеличили ее ряды.

Когда стрекот винтов замедлился и из люков вертолетов на землю спустили трапы, из мечети вышла кахина. Она поклонилась прибывшим.

– Hyp аль-Алла приветствует вас, – проговорила она. – Пожалуйста, следуйте за мной.

Кахина сделала приглашающий жест, и в этот миг Грег услышал, как вдруг ахнула Соколица. И в ту же секунду он ощутил возмущение и панику. Он оглянулся и увидел, что она прикрылась крыльями, словно пытаясь защититься, а глаза ее прикованы к площадке перед мечетью. Он проследил за ее взглядом.

Между зданиями пылал огонь. В его колеблющемся свете все различили три кишащих червями тела, сваленных у стены. Вокруг них валялись камни. Ближайшее тело явно принадлежало джокеру: вместо лица у него была покрытая шерстью удлиненная морда, вместо рук – ороговевшие клешни. Потом в нос им ударил запах, густой и зловонный; Грег ощутил всеобщее потрясение и омерзение. Лайонс яростно и шумно рвало; Джек Браун выругался себе под нос. А Кукольник внутри него злорадно ухмылялся.

– Что это за безобразие? – осведомился Тахион у кахины.

Грег проскользнул в ее сознание и обнаружил там переливающиеся оттенки смущения. И все же, когда женщина вновь посмотрела на него, поверх возмущения уже была безмятежно-изумрудная вера; ее голос звучал старательно ровно и взгляд был спокоен.

– Они были… выродками. Аллах отметил этих недостойных своим клеймом, и их смерть ничего не значит. Так постановил Hyp аль-Алла.

– Сенатор, мы уезжаем, – объявил такисианин. – Недопустимо сносить такие оскорбления. Кахина, передайте Нуру аль-Алле, что мы заявим решительный протест вашему правительству.

Его аристократическое лицо одеревенело от сдерживаемой ярости, кулаки были сжаты. Но не успел никто из них сдвинуться с места, как из арочного входа в мечеть появился Hyp аль-Алла.

Грег ни на секунду не усомнился, что Свет Аллаха специально выбрал для встречи такое время, чтобы наиболее выгодно продемонстрировать себя. В сгущающейся тьме он, окруженный священным сияющим ореолом, казался средневековым образом Христа. На нем была тонкая джеллаба, сквозь которую рдела его кожа, борода и волосы казались черными на фоне этого сияния.

– Hyp аль-Алла – пророк Аллаха, – с заметным акцентом сказал он по-английски. – Если Аллах отпустит вас, можете уезжать. Если же Он велит вам остаться, вы останетесь.

Его голос был словно виолончель – великолепный, виртуозно настроенный инструмент. Хартманн понимал, что должен что-то ответить – но не мог. Все члены группы умолкли; Тахион застыл на полпути к вертолетам.

Сенатору пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы заставить язык подчиняться себе. Его сознание словно затянула липкая паутина, и лишь сила Кукольника помогла ему разорвать эти путы. Когда он все-таки ответил, собственный голос показался ему тонким и скрипучим.

– Hyp аль-Алла допускает убийство невинных.

– Hyp аль-Алла допускает убийство невинных. Это не сила Аллаха. Это лишь слабость человека, – проскрежетал Грег.

Саре хотелось поддержать его, но язык отказывался повиноваться. Все вокруг стояли, как будто на них напал столбняк. Проныра Дауне как строчил что-то лихорадочно в своем блокноте, так и застыл, сжимая в пальцах позабытый карандаш.

Она ощутила приступ страха – за себя, за Грега, за всех.

«Не надо было нам приезжать. Этот голос…»

Им было известно, что Hyp аль-Алла – блестящий оратор, они даже подозревали, что в его голосе скрывается сила, но ни в одном из докладов не говорилось, что он столь могуществен.

– Человек слаб, когда от него отворачивается Аллах, – безмятежно продолжал Hyp аль-Алла. Его голос незаметно зачаровывал, окутывал ватным оцепенением. Когда он говорил, его слова казались исполненными правды.

– Вы считаете меня полоумным. Это не так. Вы видите во мне угрозу; я угрожаю лишь врагам Аллаха. Вы думаете, что я грубый и жестокий; если это и так, то лишь потому, что Аллах жесток с грешниками. Следуйте за мной.

Он развернулся и быстро зашагал обратно в мечеть. Соколица и Хирам двинулись следом; Джек Браун с изумленным видом шагал за пророком; мимо Сары прошмыгнул Дауне. Сама она пыталась противиться принуждению, но в ноги словно вселилась чья-то чужая воля и заставила двигаться вслед за остальными. Из всей группы один только Тахион остался невосприимчив к силе Нура аль-Аллы. С напряженным лицом он стоял, прямой и неподвижный, в центре площадки. Когда Сара проходила мимо него, он оглянулся на вертолеты, потом сердито прищурился и позволил увлечь себя внутрь мечети.

Керосиновые лампы озаряли затемненные ниши между колоннами. Hyp аль-Алла стоял впереди, на возвышении – минбаре. По правую его руку замерла кахина, а в исполинской фигуре слева Сара узнала Сайида. Охранники с автоматами встали на свои места по всему залу.

– Внемлите словам Аллаха, – начал Hyp аль-Алла. Впечатление было такое, как будто заговорило какое-то божество, ибо его голос гремел и отзывался эхом. От гнева и презрения, звучавших в нем, их бросило в дрожь; казалось, самые камни мечети вот-вот рухнут от силы, пульсирующей в этом голосе. – «Что же до неверных, за прегрешения их поразят их нескончаемые бедствия и будут поджидать их у самого их порога». А еще говорит Он: «Горе всякому лжецу, грешнику. Он слушает знамения Аллаха, читаемые ему, а потом упорствует, возносясь, точно не слыхал их. Обрадуй же его вестью о мучительном наказании! А когда узнает он что-нибудь из Наших знамений, то обращает это в насмешку. Такие – для них наказание унижающее. А те, которые не веруют в знамения Господа, им – мучительное наказание из скверны»[49].

Сара обнаружила, что по ее щекам текут непрошеные слезы. Несмотря на сопротивление какой-то части сознания, ей хотелось молить Свет Аллаха о прощении. Она оглянулась по сторонам в поисках Грега и увидела его неподалеку от минбара. Но на его лице не было раскаяния.

«Неужели ты не видишь? – хотелось закричать ей. – Неужели ты не понимаешь, как мы заблуждались?»

А потом из голоса Нура аль-Аллы, все такого же низкого и звучного, вдруг ушла вся энергия. При виде улыбки на его сияющем язвительном лице Сара вытерла слезы.

– Вы чувствуете власть Аллаха. Вы пришли сюда, чтобы узнать вашего врага, – так знайте, что он силен. Его сила – сила Бога, и сокрушить его вам под силу не больше, чем переломить хребет мира. – Он поднял руку и потряс перед ними кулаком. – Здесь власть Аллаха. С ее помощью я искореню всех неверных на этой земле. Думаете, охранники нужны мне, чтобы удержать вас здесь? – Hyp аль-Алла сплюнул. – Пфу! Один лишь мой голос – тюрьма для вас; стоит мне захотеть, чтобы вы умерли, я просто прикажу вам. Я сровняю Израиль с землей; я захвачу всех, кто отмечен клеймом Аллаха, и обращу их в рабов; обладающих силой, которые откажутся посвятить себя Аллаху, я убью. Вот что я предлагаю вам. Никаких переговоров, никаких компромиссов, только кулак Аллаха.

– И этого мы не допустим, – раздался голос Тахиона от входа в мечеть. Сара позволила себе почувствовать отчаянную надежду.

– И этого мы не допустим.

Хартманн услышал эти слова, когда его пальцы изо всех сил тянулись к сандалиям Нура аль-Аллы. Кукольник добавил ему свою силу, но араб словно бы стоял на вершине горы, а Грег тщетно пытался дотянуться до него от ее подножия. На лбу у него выступили капельки пота. Сайид презрительно смотрел на него с высоты своего роста, не снисходя даже до того, чтобы пинком отбросить руку неверного от ног своего повелителя.

Hyp аль-Алла расхохотался.

– Не верующий в Аллаха бросает мне вызов? Я чувствую вас, доктор Тахион. Я чувствую, как ваша сила стучится в мое сознание. Вы полагаете, что можете взломать мое сознание точно так же, как сознания ваших спутников. Это не так. Аллах защищает меня, и Аллах накажет всякого, кто восстает против Него.

Однако вопреки этим словам Грег заметил напряжение на лице Нура аль-Аллы. Его сияние, казалось, потускнело, барьеры, сдерживавшие присутствующих, ослабли. Несмотря на всю похвальбу пророка, ментальная атака Тахиона достигла цели. У Грега вспыхнула надежда.

В ту же секунду благодаря тому, что внимание Нура аль-Аллы было занято такисианином, Грегу удалось прикоснуться к мерцающей коже ноги пророка. Изумрудное сияние обжигало, но он не обратил на это внимания. Кукольник ликующе закричал.

И мгновенно отпрянул. Hyp аль-Алла был там. Он знал, а еще Грег ощущал присутствие Тахиона.

«Слишком опасно! – заметался Кукольник. – Он знает, он все знает».

Где-то сзади послышался глухой удар и сдавленный крик; сенатор оглянулся.

Один из охранников подобрался к такисианину сзади и ударил прикладом «узи» по голове, тот упал на колени, застонал, прикрывая голову руками, затем попытался подняться, но араб безжалостно сшиб его с ног. Тахион захрипел и без сознания повалился на мозаичный пол.

Hyp аль-Алла расхохотался. Он взглянул на Грега, чья рука все еще тщетно тянулась к ноге пророка.

– Ну что, видишь? Я под защитой: под защитой Аллаха, под защитой моих людей. Эй, сенатор Хартманн, с нитками, которые видела кахина? Все еще хочешь завладеть мною? Быть может, стоит показать тебе нити Аллаха и заставить тебя сплясать Ему на потеху? Кахина сказала, что ты опасен, а Сайид считает, что тебя нужно убить. Так что, наверное, ты будешь первой жертвой. Как отреагировали бы твои люди, если бы увидели, как ты каешься в своих преступлениях, а потом, умоляя Аллаха о прощении, убьешь себя? Как думаешь, это будет здорово?

Hyp аль-Алла направил палец на Грега.

– Да, – проговорил он. – Думаю, еще как будет. – Кукольник заскулил от страха.

– Да, думаю, еще как будет.

Майша с тревогой прислушивалась к словам брата. Все, что он сделал, было для нее как пощечина: демонстративное сожжение забитых камнями джокеров, нападение на Тахиона, эти высокомерные угрозы. Наджиб предавал ее каждым своим словом.

Они использовали ее и лгали ей. Позволили поехать в Дамаск, считать, что она представляет их и что, если она привезет к ним американцев, появится надежда достичь какого-то согласия.

В душе у женщины медленно разгорался гнев, выжигая веру.

«О Аллах! Я верила, что голос внутри Наджиба – Твой. Но теперь он показал свое второе лицо. Может, оно тоже Твое?»

– Ты слишком спешишь, Наджиб, – прошипела она. – Не погуби нас своей гордыней.

Его сияющее лицо исказилось, он осекся на полуслове.

– Это я пророк, – рявкнул он, – а не ты!

– Тогда хотя бы послушай меня, которая видит наше будущее. Ты делаешь ошибку, Наджиб. Этот путь уводит прочь от Аллаха.

– Молчи! – взревел он, и его кулак понесся к ней.

Красная пелена застлала ей глаза. Боль заглушила голос Наджиба, и в тот же миг что-то в ее сознании надломилось – рухнул какой-то барьер, который сдерживал злобу. Холодная и убийственная, эта ярость была отравлена всеми теми обидами и оскорблениями, которые брат нанес ей за эти годы, пронизана неудовлетворением, вынужденным самоотречением и подчинением.

Hyp аль-Алла уже отвернулся от нее и продолжал вещать, и сила его голоса вновь начала оплетать толпу.

Майша увидела у него за поясом нож и поняла, что делать. Принуждение было слишком властным, чтобы ему противиться. С нечленораздельным криком она бросилась на Наджиба.

Сара увидела, как Hyp аль-Алла нацелил сияющий палец на Грега. Она проследила за этим жестом, но ее вниманием завладела кахина – та смотрела на брата, и во взгляде женщины был один только яд. Она что-то крикнула ему по-арабски, и он обернулся к ней, все еще полыхая силой. Они обменялись репликами, и брат ударил ее.

Этот удар словно вверг ее в божественное неистовство. Кахина бросилась на Нура аль-Аллу, точно дикая кошка, с воплем принялась драть его лицо когтями. Темные струйки крови затемнили сияющую луну его лица. Она дернула рукоять длинного кривого ножа, заткнутого у него за пояс, и вырвала его из украшенных драгоценными камнями ножен. Продолжением того же движения она полоснула его по горлу острым лезвием. Hyp аль-Алла схватился за шею, кровь хлынула у него между пальцев, а изо рта вырвался сдавленный всхлип. Он опрокинулся навзничь.

На мгновение всех сковал ужас, потом зал взорвался криками. Кахина, потрясенная, стояла над телом Нура аль-Аллы, сжимая нож в побелевших пальцах. Сайид взревел, взмахнул громадной ручищей – и женщина кувырком полетела на пол. Он неуклюже шагнул вперед, и Сара с изумлением поняла, что этот великан – калека. Двое охранников схватили кахину, рывком вздернули на ноги, несмотря на сопротивление. Двое других сидели на корточках у тела раненого Нура аль-Аллы, пытаясь остановить кровотечение.

Сайид между тем подобрал кинжал, который она выронила, уставился на бурые пятна на лезвии. Он взвыл, подняв глаза к небу, и занес нож, чтобы ударить жену. И простонал, не успев опустить клинок. Его колени подогнулись, как будто сверху на него навалилась чудовищная тяжесть, массивное тело просело – скелет был больше не в состоянии выдерживать вес плоти. Все услышали тошнотворный сухой хруст ломающихся костей. Сара огляделась по сторонам и увидела Хирама – на лбу у него выступил пот, он сжимал побелевшие кулаки.

Сайид – бесформенная масса на мозаичном полу – тихо скулил. Охранники в растерянности отпустили кахину.

И женщина побежала. Один из охранников вскинул свой «узи», но удар Джонса отбросил его к стене. Джек Браун, окруженный золотым сиянием, подхватил еще одного телохранителя Нура аль-Аллы и швырнул его в стену. Соколица, у которой линяли крылья, не могла подняться в воздух. Однако она все же натянула перчатки с титановыми когтями и драла ими охранника. Билли Рэй с ликующим гиканьем развернулся и пнул ближайшего к нему боевика в пах.

Кахина нырнула в арку выхода и была такова.

Среди всеобщего смятения Сара нашла Грега. Он был цел и невредим, женщина рванулась к нему – и застыла.

На его лице больше не было ни страха, ни тревоги. Он выглядел совершенно спокойным. Казалось, он вот-вот улыбнется.

Сара ахнула. Внутри у нее разверзлась бездна.

– Нет, – прошептала она еле слышно.

«То, что он сделает со мной, он сделает и с вами».

– Нет, – повторила она. – Этого не может быть.

Обвиняющий перст Hypа аль-Аллы нацелился на Хартманна, и тот понял, что единственная его надежда на спасение – источник горечи внутри кахины. Теперь он знал, что Свет Аллаха неподвластен ему, но женщина была игрушкой в его руках. Грег вломился в ее сознание жестоко и безжалостно. Он сорвал все, кроме этой подспудной ненависти, он всколыхнул и раздул ее. Все получилось как нельзя лучше.

Но кахина должна умереть! Должно быть, это Хирам остановил Сайида – слишком галантный, чтобы оставить женщину на растерзание исламскому правосудию, и до странности жестокий со своей силой. Грег выругал себя за то, что не предусмотрел такого исхода; он мог бы придержать Хирама, свою давнюю марионетку, несмотря даже на странные оттенки, которые стали заметны в нем в последнее время. Теперь момент был упущен, колдовские чары, которыми сковал их голос Нура аль-Аллы, рассеялись. Он осторожно прикоснулся к сознанию Хирама и снова удивился странной игре цветов. Надо будет подумать над этим.

Вокруг кричали люди. Оглушительно застрекотал «узи».

Посреди этого хаоса Хартманн ощутил Сару. Он обернулся и увидел, что взгляд женщины прикован к нему. В душе у нее сменяли друг друга неистовые эмоции, любовь, изорванная в клочки, истончилась под грузом разрастающейся охры подозрения.

– Сара! – крикнул он, и она резко отвела глаза, переведя взгляд на боевиков, окружавших Нура аль-Аллу.

Повсюду кипел бой. Грегу показалось, что он видит Билли – начальник службы безопасности с ликующим видом накинулся на телохранителя.

«Отдай мне Сару или потеряешь ее. – В голосе Кукольника звучала странная печаль. – Что бы ты ни сделал и ни сказал, дела уже не поправить. Она – единственное, что ты еще можешь спасти. Отдай ее мне, или она тоже будет потеряна».

«Нет, она не может знать. Это невозможно», – возразил Грег, но он уже знал, что обманывает себя. Он видел трещину в ее сознании. Никакая ложь не могла залатать ее.

Медленно и осторожно Кукольник прикрыл ее недоверие мягкими цветастыми лентами фальшивой любви.

Билли Рэй стоял над бесчувственным телом охранника. Своим скрипучим голосом он раздавал приказы подчиненным.

– Шевелитесь! Ты! Зови доктора. Сенатор Хартманн – давайте! Надо выбираться отсюда.

Кое-кто еще сопротивлялся, но люди Нура аль-Аллы находились в шоке. Большинство стояли на коленях вокруг распростертого тела своего повелителя. Пророк был еще жив: Грег чувствовал его страх и его боль. Он хотел, чтобы Свет Аллаха тоже умер, но убить его сейчас не было никакой возможности.

Громко застрекотал пулемет. Браун, сияющий ярким светом, встал перед затаившимся стрелком; пули, свистя, рикошетом отлетали от его тела. И вдруг Хартманн почувствовал, что его плечо словно пронзило копьем, от силы удара он пошатнулся.

– Грег! – услышал он крик Сары.

Он упал на колени и застонал. Пальцы, которыми он сжимал плечо, были в крови. Голова у него пошла кругом; Кукольник внутри съежился в комочек.

– Сенатор ранен!

Билли Рэй отстранил Сару и присел рядом с Хартманном. Он осторожно снял окровавленный пиджак и осмотрел рану. Грег ощутил облегчение, которое охватило начальника службы безопасности.

– До свадьбы заживет. Это просто длинная царапина, вот и все. Ну-ка, давайте мне руку…

– Я справлюсь сам, – проскрежетал он сквозь стиснутые зубы, пытаясь подняться на ноги. Сара подхватила его под здоровую руку, потянула наверх. Он хватал ртом воздух – повсюду вокруг царило насилие, но Кукольник был слишком ошеломлен, чтобы насыщаться. Он заставил себя думать, забыть о пульсирующей боли. – Билли, продолжай. Займись всеми остальными.

Соколица ускользнула наружу; Хирам сделал Тахиона почти невесомым и вел его к выходу; доктор с удивленным видом тряс головой. Никто не пытался воспрепятствовать им.

Они кое-как уселись на свои места в вертолете, и Сара осторожно обняла Грега.

– Я рада, что тебе ничто не грозит, – прошептала она.

Винт вертолета взболтал ночной воздух.

У Хартманна было такое чувство, будто он сжимает руку деревянной куклы. Это ничего не значило. Ровным счетом ничего.

Из дневника Ксавье Десмонда

7 февраля, Кабул, Афганистан

Сегодня с утра меня мучают сильные боли. Почти все наши отправились на экскурсию по разным историческим достопримечательностям, а я предпочел снова остаться в гостинице.

Наше турне… что я могу сказать? Про Сирию писали газеты по всему миру. Контингент наших журналистов возрос вдвое – всем не терпелось узнать подробности произошедшего изнутри. В кои-то веки я не страдаю оттого, что не видел этого своими глазами. Соколица рассказала мне, каково им пришлось.

Сирия сказалась на всех нас, и на мне тоже. Боль, которая терзает меня, не только от рака. Временами я чувствую себя бесконечно усталым, оглядываюсь на прожитые годы и думаю – принес я хоть какую-нибудь пользу или моя жизнь была напрасной? Я пытался говорить от имени моих собратьев, взывать к разуму, порядочности и обыкновенной человечности, которая объединяет всех нас, и всегда был убежден, что спокойная уверенность в своих силах, упорство и отказ от насилия в долгосрочной перспективе принесут нам больше пользы. Сирия заставила меня усомниться… Как можно взывать к разуму человека вроде Нура аль-Аллы, пытаться достичь с ним какого-то компромисса, договориться? Как можно уповать на его человечность, когда он вообще не считает тебя человеком? Если бог есть, надеюсь, он простит меня, но я очень жалею, что Hyp остался в живых.

Хирам покинул нашу группу, хотя и на время. Он обещает вновь присоединиться к нам в Индии, но сейчас он дома, в Нью-Йорке – улетел из Дамаска в Рим, а там пересел на «Конкорд». Нам он сказал, что в «Козырных тузах» возникла непредвиденная ситуация, которая потребовала его личного присутствия, но я подозреваю, что Сирия потрясла его сильнее, чем ему хочется признать. По нашему самолету прошел слух, будто в пустыне Хирам вышел из себя и ударил генерала Сайида с куда большей силой, чем это было необходимо, чтобы остановить его. Билли Рэй, разумеется, считает, что Хирам ничего такого не сделал.

– Будь я на его месте, от мерзавца бы и мокрого места не осталось, – сказал он мне.

Сам Уорчестер категорически отказался разговаривать на эту тему и заявил, будто решил сделать короткую передышку потому, что ему «до смерти надоели голубцы из виноградных листьев», но, несмотря на шутливый тон, на его широком лысом лбу выступили бисеринки пота, а пухлые руки дрожали. Надеюсь, короткая передышка поможет ему прийти в себя; за время нашего совместного путешествия я по-настоящему зауважал этого парня.

Однако если, как говорят, нет худа без добра, то, пожалуй, это безобразное происшествие имело одно положительное последствие: Грег Хартманн, побывав на волосок от гибели, похоже, чрезвычайно воспрянул духом. Последние десять лет его постоянно преследовал призрак Великого джокертаунского восстания 1976 года, когда он прилюдно «потерял голову». Мне его реакция показалась совершенно нормальной – ведь он только что стал свидетелем того, как обезумевшая толпа растерзала на куски женщину. Но кандидатам в президенты непозволительно плакать, горевать или впадать в ярость, как простым смертным, что доказал в семьдесят втором Маски[50] и подтвердил в семьдесят шестом Хартманн.

Возможно, после Сирии этот трагический инцидент наконец-то отступит в тень. Все, кто там был, в один голос утверждают, что Хартманн проявил себя образцом твердости, хладнокровия и отваги, не дрогнул перед лицом варварских угроз Нура. А американские газеты опубликовали снимок, сделанный корреспондентом «Ассошиэйтед пресс»: за заднем плане Хирам помогает Тахиону забраться в вертолет, а на переднем ждет своей очереди сенатор Хартманн – запорошенное пылью лицо сурово и непреклонно, рукав белой рубахи промок от крови.

Грег все еще утверждает, что не станет участвовать в президентских выборах в 1988 году, и, судя по опросам общественного мнения, подавляющие шансы стать кандидатом от демократов имеет Гэри Харт, но Сирия и этот снимок, несомненно, пойдут на пользу его известности и репутации. Я отчаянно надеюсь, что он передумает. Ничего не имею против Гэри Харта, но Хартманн – нечто особенное, и, наверное, для тех из нас, кого затронула дикая карта, он – последняя надежда.

Если сенатор провалится, все мои надежды умрут, и что тогда нам останется, если не обратиться за помощью к Черному Псу?

Наверное, надо написать что-нибудь об Афганистане, но здесь нет почти ничего достойного упоминания. У меня совсем не осталось сил, чтобы осмотреть те немногочисленные достопримечательности, которые имеются в Кабуле. Здесь на каждом шагу попадаются русские, но ведут они себя исключительно корректно и учтиво. На время нашей короткой остановки объявлен мораторий на военные действия. Нам предъявили двух афганских джокеров, которые клялись и божились (через советских переводчиков), что у всех джокеров здесь райская жизнь. Почему-то их слова совсем меня не убедили. Если я правильно понял, это единственные два джокера на весь Афганистан.

Мы прилетели в Кабул прямиком из Багдада. Об Иране не могло быть и речи. Взгляд аятоллы на дикую карту во многом сходен со взглядом Нура, а он правит своей страной единолично и безраздельно, так что даже ООН не смогла добиться для нас разрешения на посадку. Аятолла хотя бы не делает никакого различия между тузами и джокерами – все мы для него «дьявольское порождение Сатаны». По всей видимости, он не забыл злополучную попытку Джимми Картера освободить заложников, когда с полдюжины тузов были посланы на секретное задание, обернувшееся полным провалом. Говорят, что Карнифекс был в числе участников этой операции, но Билли Рэй с жаром все отрицает.

– Будь я там, мы выручили бы наших людей и показали бы этому старикашке, где раки зимуют, – говорит он.

Его коллега из отдела юстиции, леди Тьма, только кутается в черный плащ и загадочно улыбается. Имя отца Мистраль, Циклона, тоже нередко связывают с той провальной операцией, но девушка не расположена откровенничать.

Завтра утром мы пролетим над Хайберским перевалом и окажемся в Индии, в совершенно другом мире, на настоящем самостоятельном континенте в миниатюре, который по числу джокеров занимает второе место в мире после Соединенных Штатов.

12 февраля, Калькутта

Индия столь же необыкновенная и удивительная страна, как и все остальные, увиденные нами за время этого турне… если, конечно, вообще справедливо называть ее страной. Она больше похожа на сотню стран, втиснутых на территорию одной. Мне с трудом удается увязать Гималаи и дворцы Моголов с трущобами Калькутты и бенгальскими джунглями. Сами индийцы живут в дюжине разных миров – от пожилых британцев, которые пытаются сделать вид, будто английское колониальное владычество все еще существует, до махараджей и навабов, которые являются королями во всем, кроме названий, и попрошаек на улицах этого огромного грязного города.

Индия такая многоликая!

В Калькутте натыкаешься на джокеров повсюду, куда бы ты ни пошел. Они здесь зрелище столь же обычное, как попрошайки, голые ребятишки и мертвецы – и слишком часто являют собой все это сразу. В этой квазинации индусов, мусульман и сикхов подавляющее большинство джокеров, по всей видимости, индусы, но, учитывая позицию ислама, это вряд ли может удивить. Ортодоксальные индусы учредили для джокеров новую касту, намного ниже неприкасаемых, но им хотя бы позволено жить.

Любопытный факт: в Индии мы не видели ни одного джокертауна. В этой культуре существует четкое разграничение по расовым и этническим признакам, и вражда между отдельными группами имеет глубокие корни, что очень ярко проявилось во время калькуттских дикокарточных бунтов 1947 года и крупномасштабной резни, которая сопровождала раздел этого континента в миниатюре, состоявшийся в том же году. Однако, несмотря на все это, сегодня можно видеть, как индус, мусульманин и сикх бок о бок живут на одной улице, а джокеры и натуралы обитают в одних и тех же кошмарных трущобах. Однако это соседство, увы, не заставило их полюбить друг друга.

Индия также может похвастаться некоторым количеством собственных тузов, среди которых есть и обладатели значительных способностей. Проныра отводит душу, катаясь по стране и интервьюируя их всех – или, по крайней мере, тех, кто согласился с ним встретиться.

Радха О’Рейли, напротив, чувствует себя здесь не в своей тарелке. Как выяснилось, в ее жилах течет кровь индийских махараджей – по материнской линии; отец ее был какой-то ирландский авантюрист. Ее народ исповедует некую разновидность индуизма, в которой все вертится вокруг слоноголового бога Ганеши и черной матери Кали, и в их глазах ее способности туза делают ее нареченной невестой Ганеши или что-то в этом духе. Во всяком случае, она, похоже, твердо убеждена, что ее непременно похитят и силком вернут на родину, поэтому, если не считать официальных приемов в Нью-Дели и Бомбее, все время сидит взаперти в своем номере в обществе Карнифекса, леди Тьмы и всей остальной службы безопасности. Думаю, она будет счастлива снова оказаться за пределами Индии.

Доктор Тахион, Соколица, Мистраль, Фантазия, Тролль и Гарлемский Молот только что вернулись с охоты на тигров в Бенгалии. Их принимал один из индийских тузов, махараджа, которому посчастливилось превратиться в подобие царя Мидаса. Я знаю, что золото, которое он создает, внутренне нестабильно и через двадцать четыре часа возвращается в исходное состояние, причем процесс этого преобразования убивает любое живое существо, к которому он прикасается. И все же его дворец, как говорят, представляет собой эффектное зрелище. Дилемму, с которой не справился мифический царь, этот туз решил, приказав своим слугам кормить его с рук.

Тахион вернулся из экспедиции в столь приподнятом состоянии духа, в каком я не видел его с самой Сирии, в золотом камзоле и таком же тюрбане с рубиновой брошью размером с мой большой палец. Кажется, махараджа не поскупился на дары. Даже сознание того, что камзол и тюрбан через несколько часов снова превратятся в обычную ткань, похоже, не умерило восторга нашего маленького инопланетянина. Видимо, роскошный дворец и гарем махараджи напомнили Тахиону о тех удовольствиях и привилегиях, которыми он наслаждался на своей родной планете, когда еще был принцем. Он признался, что даже на Такисе не видел ничего подобного завершающей сцене охоты, когда загнали тигра и махараджа бестрепетно приблизился к нему, снял с руки золотую перчатку и одним прикосновением обратил громадного зверя в золотой слиток.

Пока наши тузы принимали подарки из иллюзорного золота и охотились на тигров, я посвящал свое время более скромным занятиям в неожиданном обществе Джека Брауна – его пригласили на охоту вместе с остальными, но он отказался. Мы с ним отправились через всю Калькутту к памятнику, который благодарные индийцы поставили Эрлу Сэндерсону на том месте, где он спас от покушения Махатму Ганди.

Мемориал напоминает индуистский храм, а сама статуя похожа скорее на какое-нибудь мелкое индийское божество, нежели на чернокожего американца, который играл за «Рутгерс», и все же… Сэндерсон и в самом деле стал для этих людей кем-то вроде бога; у подножия статуи лежали разнообразные приношения, оставленные почитателями. Там было очень людно, и нам пришлось долго ждать, чтобы попасть внутрь мемориала. Махатму до сих пор почитают по всей Индии, и часть его популярности, похоже, передалась американскому тузу, который заслонил его от пули убийцы.

Пока мы были внутри, Браун говорил совсем мало, все больше смотрел на статую, как будто хотел оживить ее. Это посещение глубоко взволновало меня, хотя мне пришлось пережить и несколько не очень приятных минут. Мое явное уродство привлекало к себе пристальные взгляды индусов из высших каст. А когда кто-нибудь слишком тесно прижимался к Брауну – что в такой плотной толпе народу случалось довольно часто, – биологическое силовое поле Джека начинало мерцать, окружая его призрачным золотистым ореолом. Мне не удалось справиться с нервозностью, поэтому я прервал грезы Золотого Мальчика и потащил его прочь. Возможно, я хватил через край, но если бы хотя бы один человек из этой толпы узнал Джека Брауна, это могло бы послужить толчком к безобразнейшей сцене. Всю дорогу обратно в гостиницу он хранил угрюмое молчание.

Я всегда восхищался Ганди и, несмотря на все те противоречивые чувства, которые питаю к тузам, должен признать, что благодарен Эрлу Сэндерсону за вмешательство, спасшее Махатме жизнь. Для величайшего проповедника отказа от насилия смерть от пули убийцы стала бы слишком жестокой насмешкой, и я думаю, что по всей Индии прокатилась бы волна таких кровавых убийств, такой братоубийственной резни, подобных которым мир еще не видывал.

Интересно, если бы Ганди не было в живых и он не провел бы воссоединение микроконтинента после смерти Джинны[51] в сорок восьмом году, долго бы протянуло то странное двухголовое государство под названием Пакистан? Сместил бы Всеиндийский Конгресс всех мелких правителей и поглотил их владения, как грозил сделать? Сама форма этого децентрализованного, бесконечно многоликого пестрого государства отражает мечты Махатмы. Не могу даже представить, каким курсом пошла бы индийская история без него. Так что по крайней мере в этом отношении «Четыре туза» оставили настоящий след в мире и, пожалуй, доказали, что один решительно настроенный человек и в самом деле может изменить историю к лучшему.

Все эти соображения я изложил Джеку Брауну по пути домой, когда он сидел в машине с таким отрешенным видом. Боюсь, это не помогло. Он терпеливо выслушал меня, а когда я закончил, сказал:

– Это Эрл спас его, а не я, – и вновь погрузился в молчание.

Верный своему обещанию, сегодня к нам вернулся Хирам Уорчестер – прилетел из Лондона. Кратковременное пребывание в Нью-Йорке, похоже, пошло ему на пользу. Его кипучая энергия вновь вернулась к нему, и он с ходу убедил Тахиона, Молота и Фантазию отправиться вместе с ним на поиски заведения, где готовят самое острое виндалу в Калькутте. Он наседал и на Соколицу, но та позеленела от одной мысли о том, чтобы присоединиться к поисковой группе.

Завтра утром мы с отцом Кальмаром и Троллем отправимся к Гангу – как гласит легенда, джокер может вновь обрести свой прежний облик, если искупается в его священных водах. Гиды уверяют, что документально подтверждены сотни подобных случаев, но я, откровенно говоря, сомневаюсь, хотя отец Кальмар и утверждает, будто в Лурдесе тоже случались чудесные исцеления джокеров. Пожалуй, я послушаюсь и окунусь в священные воды. Человек, умирающий от рака, едва ли может позволить себе такую роскошь, как скептицизм.

Мы звали с собой Кристалис, но она отказалась. В последнее время она, похоже, уютнее всего чувствует себя в гостиничных барах, потягивая амаретто и раскладывая бесконечные пасьянсы. Она довольно близко сошлась с двумя нашими журналистами, Сарой Моргенштерн и вездесущим Пронырой Даунсом, и до меня даже доходил слух, будто она спит с Пронырой.

Вернулись с Ганга. Я должен сделать признание. Я снял ботинок, носок, закатал штанины брюк и опустил ногу в священные воды. Увы, после этого я остался все тем же джокером… джокером с мокрой ногой.

Кстати, вода в священной реке на редкость грязная, а пока я, раскрыв рот, ждал чуда, кто-то стащил мой ботинок.

Уолтон Саймонс

Слеза Индии

С самого утра жители Коломбо собрались, чтобы поглазеть на огромного шимпанзе, и полиция в порту с трудом сдерживала их напор. Немногочисленных счастливчиков, которым удавалось пробраться сквозь деревянные заграждения, быстро ловили и отводили в ярко-желтые полицейские фургоны. Некоторые сидели на крышах машин; другие, в особенности дети, устроились у них на плечах. Большинство же собравшихся довольствовались тем, что стояли за ограждениями и вытягивали шеи в надежде взглянуть на животное, которое местная пресса окрестила «громадным американским чудищем».

Два массивных крана медленно подняли гигантскую обезьяну с палубы баржи. Она повисла, связанная и обмякшая, в стальной сетке, сквозь дыры которой торчали пучки темной шерсти. Лишь пятнадцатифутовой ширины грудь, медленно вздымавшаяся и опадавшая, свидетельствовала о том, что в этом огромном теле есть жизнь. Раздался зубодробительный скрежет – краны одновременно повернулись, раскачивая обезьяну из стороны в сторону, пока она не оказалась над свежеокрашенной зеленой платформой. Вагон застонал – обезьяну опустили на его широкое стальное ложе. Из толпы послышались жидкие приветственные крики и хлопки.

Все было в точности как в его видении несколько месяцев назад: толпа, спокойное море, ясное небо, пот, стекающий у него по шее, – одно к одному. Видения никогда не обманывали его. Он точно знал, что произойдет в следующие минут пятнадцать, а после этого он снова сможет вернуться в реальность. Поправив воротничок-стойку, он махнул перед носом ближайшего к нему полицейского правительственным удостоверением. Страж порядка кивнул и освободил ему дорогу. Как-никак, помощник министра внутренних дел по особым поручениям с широкими полномочиями. (Порой он всего лишь исполнял обязанности няньки при каких-нибудь богатых иностранцах, но даже это было лучше, чем те двадцать с лишним лет, которые он провел в посольствах за границей.)

В толпе, окружавшей поезд, выделялась группа из двух-трех десятков американцев. Большинство из них были облачены в светло-серую форму сотрудников службы безопасности и помогали погрузить обезьяну на платформу. Они делали свое дело, время от времени поглядывая на обезьяну, но их движения не были скованы страхом. Высокий мужчина в пестрой гавайской рубахе и клетчатых шортах-бермудах стоял поодаль и разговаривал с девушкой в легком светло-голубом платье без рукавов. У обоих на головах были красно-черные солнцезащитные козырьки с надписью «Кинг-Понго».

Он подошел к высокому мужчине и похлопал его по плечу.

– Не сейчас.

Высокий не удосужился даже обернуться и посмотреть на него. Пришлось снова похлопать мужчину по плечу, на этот раз сильнее.

– Мистер Дэнфорт? Добро пожаловать на Шри-Ланку. Меня зовут Джи-Си Джаявардене. Месяц назад вы звонили мне по поводу вашего фильма.

Джаявардене знал английский, сингальский, тамильский и голландский языки. На его посту без этого было не обойтись.

Продюсер с озадаченным видом обернулся.

– Джаявардене? А, точно. Вы из правительства. Рад познакомиться. – Дэнфорт схватил его руку и несколько раз стиснул ее. – Мы тут немного заняты. Да вы, наверное, и сами видите.

– Разумеется. Если вас не затруднит, я хотел бы присоединиться к вам, когда вы будете перевозить обезьяну. – Джаявардене против своей воли был ошеломлен ее величиной. Чудище было даже выше, чем сорокафутовая статуя Будды в Аукане. – Когда смотришь на нее вблизи, она кажется куда больше.

– Да уж. Но вся кровь, пот и слезы, которых нам стоило привезти ее сюда, окупятся сторицей, когда фильм выйдет на экраны. – Он ткнул в сторону чудища большим пальцем. – Этот малыш – настоящий МДП.

Джи-Си прикрыл рот рукой, пытаясь скрыть недоумение.

– Магнит для публики. – Продюсер улыбнулся. – Пожалуй, мне придется воздержаться от киношного жаргона. Конечно, Джи-Си, вы можете ехать вместе с нами в вип-вагоне. Вон он там, перед платформой нашего косматого друга.

– Благодарю вас.

Исполинская обезьяна выдохнула, и возле ее распахнутой пасти взметнулось облачко песка и пыли.

– Настоящий МДП, – повторил Джаявардене.

Мерное постукивание колес вагона по старым рельсам убаюкивало его. Джаявардене и сосчитать не мог, сколько раз ему приходилось ездить по железной дороге за сорок с лишним лет, которые прошли с тех пор, как он еще мальчишкой впервые сел в поезд. Девушка в легком голубом платье, которая в конце концов представилась Полой Кертис, смотрела в окно на террасы чайных плантаций. Дэнфорт с красным фломастером в руке проглядывал карту.

– Решено! Поедем на поезде до конца линии, а оттуда рукой подать и до верховий Калуганги. – Он расправил карту на коленях и ткнул в нее фломастером. – Это практически на границе национального парка Уда Валаве, а Роджер наверняка уже отыскал там места, где мы будем снимать натуру. Так?

– Так, – отозвалась Пола. – Если ты доверяешь Роджеру.

– Он ведь режиссер, моя милая. Приходится ему доверять. Жаль, мы не смогли позволить себе кого-нибудь поприличнее, но спецэффекты сожрут большую часть бюджета.

К ним подошел стюард с тарелками риса карри и отваренными на пару жгутиками из рисового теста. Джаявардене с улыбкой взял тарелку.

– Эс-тху-ти, – сказал он, благодаря молоденького стюарда. Мальчишка был круглолицый и широконосый явный сингалец, как и он сам.

Пола оторвалась от окна ровно настолько, чтобы взять тарелку. Дэнфорт помахал стюарду, чтобы тот ушел.

– Я не уверен, что правильно вас понял. – Джаявардене попробовал рис, немного пожевал его и проглотил. На его вкус, в карри было маловато корицы. – Зачем тратить деньги на спецэффекты, когда у вас есть пятидесятифутовая обезьяна?

– Как я уже говорил, это чудище – настоящий МДП. Но заставить эту тварь выступать по заказу было бы чертовски трудно. Не говоря уже о том, что это слишком опасно для окружающих. О, мы можем использовать его в паре кадров и для создания звуковых эффектов, но большую часть материала придется снимать при помощи макетов. – Дэнфорд цапнул с тарелки Полы щепоть рису и отправил ее к себе в рот, пожал плечами. – Потом, когда картина выйдет в прокат, критики скажут, что они не могут отличить живую обезьяну от макета, и люди воспримут это как вызов, понимаете? Все решат, что уж они-то смогут заметить разницу. Народ валом повалит.

– Но не может же стоимость рекламы быть выше, чем деньги, которые ушли на то, чтобы выписать животное из Нью-Йорка и везти его сюда через полмира!

Дэнфорт с ухмылкой взглянул на него.

– Вообще-то обезьяна досталась нам за бесценок. Видите ли, она то и дело сбегает и устраивает погром. Да они бы с радостью нам еще и приплатили, чтобы только сбыть эту тварь с рук. Разумеется, нам придется следить, чтобы с ней ничего не случилось, а не то Нью-Йоркский зоопарк лишится одной из своих главных достопримечательностей. Ребята в сером здесь именно для этого.

– А если обезьяна сбежит, ваша кинокомпания будет нести ответственность? – зашел Джи-Си с другой стороны.

– Мы постоянно держим ее на наркотиках. Да и, откровенно говоря, ее, похоже, не слишком-то интересует окружающее.

– За исключением блондинок. – Пола тряхнула своими короткими каштановыми волосами. – К счастью для меня. – Она снова уставилась в окно. – Что это за гора?

– Шри-Пада. Адамов Пик. На ее вершине есть след, который, как говорят, оставил сам Будда. Это священное место.

Джаявардене каждый год совершал паломничество на вершину. Он намеревался поступить точно так же в самом ближайшем будущем, как только позволит график. На этот раз с надеждой на полное духовное очищение, чтобы видения больше не тревожили его.

– Серьезно. – Пола ткнула Дэнфорта локтем. – У нас будет время посмотреть достопримечательности?

– Поживем – увидим, – ответил тот и потянулся за добавкой риса.

Джи-Си отставил тарелку в сторону.

– Прошу прощения.

Он поднялся, прошел в конец вагона, приоткрыл дверь и вышел на платформу.

Голова великанской обезьяны находилась всего в двенадцати футах от того места, где он стоял. Ее веки затрепетали, глаза уставились на округлую вершину Адамова Пика. Обезьяна разинула пасть; губы раздвинулись, обнажив огромные желтоватые зубы. Из глотки чудища послышался рык, заглушивший рев локомотива.

– Просыпается! – крикнул он сотрудникам службы безопасности, расположившимся в конце платформы.

Они подошли, держась за бортики вагона и стараясь не приближаться к закованным лапищам обезьяны. Один взял гигантское животное на мушку. Другой сменил пластиковый флакон, прикрепленный к трубке капельницы, игла которой была воткнута в лапу обезьяны.

– Спасибо. – Один из охранников помахал Джаявардене. – Теперь все будет в порядке. Эта штука вырубит его на несколько часов.

Обезьяна повернула голову и в упор взглянула на него, потом снова на Адамов Пик. В карих глазах чудища было нечто такое, чему он не мог дать определения. Джи-Си еще постоял рядом с ней – обезьяна, вздохнув, закрыла глаза, – потом вернулся в вагон. В горле у него стоял кисловатый привкус карри.

Они добрались до лагеря уже в сумерках. Жизнь в этом наспех сляпанном городке из палаток и передвижных сооружений вовсе не кипела, как ожидал увидеть Джаявардене. Большая часть съемочной группы бездельничала, болтала или перекидывалась в карты. Лишь представители службы безопасности зоопарка были заняты – осторожно перегружали обезьяну на грузовик. Животное все еще находилось под действием наркотика.

Дэнфорт велел Поле показать Джаявардене лагерь. Первый, кого они увидели, был режиссер, Роджер Винтере, увлеченно правивший сценарий. На нем был костюм в духе Фрэнка Бака[52], дополненный тропическим шлемом, чтобы скрыть намечающуюся лысину. Однако Пола повела гостя в обход режиссера.

– Он вам не понравится, – безапелляционно сообщила она. – Он никому не нравится. По крайней мере, из тех, кого я знаю. Зато он может заставить их не выбиваться из графика. Думаю, я знаю, кто заинтересует вас больше. Вы ведь не женаты, да?

– Я вдовец.

– О, простите.

Она кивнула блондинке, сидевшей на деревянных ступеньках главного здания лагеря. На женщине была черно-красная футболка с надписью «Кинг-Понго», обтягивающие голубые джинсы и кожаные ботинки.

– Привет, Пола, – поздоровалась она. – Кто это с тобой?

– Робин Симмз, мистер Джи-Си Джаявардене, – представила Пола.

Робин протянула руку. Джи-Си осторожно пожал ее.

– Приятно познакомиться, мисс Симмз.

Джаявардене поклонился, чувствуя, как натянулась рубаха на его слишком большом животе, затем вытер пот со лба. То, что он находился в обществе двух женщин, льстило ему. Обе они были очень привлекательны – чужой броской красотой. Интересно, как они обе выглядели бы в сари?

– Кстати, мне нужно устроить Дэнфорта. Почему бы вам пока не развлечь друг друга?

И Пола удалилась, даже не дождавшись ответа.

– Вас зовут Джаявардене? Вы имеете какое-то отношение к президенту Джуниусу Джаявардене?

– Нет. Это очень распространенная фамилия. Вам здесь нравится?

Он уселся рядом с ней.

– Ну, я вообще-то приехала всего несколько дней назад, но здесь очень красиво. Чуточку жарковато, на мой вкус, но я из Северной Дакоты.

Джи-Си кивнул.

– Здесь у нас очень красиво. И каждый может найти себе что-нибудь по вкусу: пляжи, горы, джунгли, города. Разве что холодной погоды не бывает.

Возникла неловкая пауза.

– Да! – Робин хлопнула себя по бедрам. – Чем это вы таким занимаетесь, что ваше правительство решило приставить вас к нам?

Я вроде дипломата. В мою задачу входит делать иностранным гостям приятным пребывание здесь. Или, по крайней мере, прикладывать к этому все усилия. Нам нравится поддерживать репутацию дружелюбной страны.

– Определенно не сталкивалась ни с чем, что шло бы с этим вразрез. Все люди, которых я встречала, были добры до омерзения. – Она ткнула в сторону деревьев, окаймляющих лагерь. – Вот разве что звери немного подпортили впечатление. Знаете, что мы нашли сегодня утром?

Он пожал плечами.

– Кобру. Бр-р! Вот уж чего в Северной Дакоте точно не водится. – Женщина передернула плечами. – Вообще-то я вполне могу ладить почти со всеми животными, но змеи…

– Здешняя природа разносторонняя и гармоничная. – Он улыбнулся. – Но я, должно быть, навожу на вас скуку.

– Нет, ну что вы… С вами куда интереснее, чем с Роджером, не говоря уж о рабочих и бригадирах. И долго вы здесь пробудете? Ну, вместе с кинокомпанией.

– Я буду наведываться к вам до конца вашего пребывания здесь, хотя завтра мне придется на несколько дней отлучиться в Коломбо. Туда приезжает доктор Тахион, этот знаменитый инопланетянин, с большой группой ваших соотечественников. Чтобы изучить воздействие вируса на мою страну.

– Да вы, я смотрю, настоящий трудяга. – Она подняла глаза. Небо над колышущимися кронами деревьев уже начинало темнеть. – Пойду-ка я спать. Вы, наверное, тоже устали. Пола покажет вам, где ваше место. Она у нас все знает. Без нее Дэнфорт ни один фильм не довел бы до конца.

Джаявардене проводил ее взглядом, вздыхая при воспоминании об удовольствии, которое считал надежно забытым, потом поднялся и направился в том направлении, куда ушла Пола. Ему нужно выспаться, чтобы отдохнуть перед обратной поездкой, которая предстояла ему наутро. Но он всегда засыпал с трудом. И боялся снов. Научился бояться.

Его разбудила боль в руке – оказывается, он прикусил кожу с такой силой, что выступила кровь. Сердце учащенно билось, ночная рубаха взмокла от пота. Окружающий мир сначала мерцал, потом обрел четкие очертания. Еще одно видение, вырванное из будущего. Они приходили к нему все чаще и чаще, несмотря на все его молитвы и медитации. Слабо утешало лишь то, что этот сон хотя бы был не о нем.

Джи-Си натянул штаны, обулся и вышел из палатки. Стараясь производить как можно меньше шума, он подошел к грузовику, где спала скованная обезьяна. Ее стерегли двое охранников. Один привалился к кабине, другой сидел, прислонившись спиной к одной из огромных, заляпанных грязью шин. Они курили и негромко переговаривались между собой.

– В чем дело? – заметив незнакомца, спросил тот, что стоял у кабины.

– Мне захотелось еще раз взглянуть на обезьяну.

– Посреди ночи? Настанет утро, рассветет, вот тогда и смотрите на здоровье.

– Мне не спалось. А завтра с утра я возвращаюсь в Коломбо. – Джаявардене подошел к чудищу. – Когда эта обезьяна впервые появилась?

– В шестьдесят пятом, когда по всему Нью-Йорку отключили электричество, – отозвался тот, что сидел. – Прямо посреди Манхэттена. И никто не знает, откуда она взялась. Возможно, это имеет какое-то отношение к дикой карте. По крайней мере, так говорят.

– Я хочу обойти грузовик с другой стороны. Чтобы посмотреть на ее морду.

– Только не суньте случайно голову в пасть.

Охранник метнул окурок на землю; проходя мимо, Джи-Си придавил его каблуком.

Дыхание обезьяны было жарким, но не зловонным. Он ждал, надеясь, что обезьяна снова откроет глаза. Его сны никогда прежде не ошибались, но его репутации придет конец, если он явится к властям со своей историей, а она окажется ложной. И потом – наверняка возникнут вопросы, откуда он все узнал. Нужно будет ответить на них, не раскрывая своих необычных способностей. Нелегкая задача, учитывая, что решать ее придется в такие короткие сроки.

Глаза обезьяны оставались закрытыми.

Шум ночных джунглей казался более далеким, чем обычно. Животные держались подальше от лагеря. Джаявардене надеялся – это потому, что они чуют обезьяну. Он посмотрел на часы. Через пару часов рассветет. Первым делом с утра надо будет переговорить с Дэнфортом, а потом уже возвращаться в Коломбо. Доктор Тахион, как говорили, творит чудеса. Его задачей будет вернуть обезьяне человеческий облик. Видение не оставляло в этом никаких сомнений. Возможно, инопланетянин и для него сделает что-нибудь.

Он вернулся в палатку и несколько часов провел в молитве, прося Будду избавить его от столь ненужной ему осведомленности.

Было уже начало десятого, когда из административного домика появился Дэнфорт с помятым лицом. Джаявардене пил вторую чашку чаю, но его движения по-прежнему отличались скованностью, словно тело было завернуто в ил.

– Мистер Дэнфорт. Я должен поговорить с вами, прежде чем уезжать.

Продюсер кивнул, зевая.

– Пожалуйста. Послушайте, пока вы не уехали, я хочу сделать кое-какие снимки. Ну, вся съемочная группа и обезьяна. Что-нибудь такое, что можно было бы передать телеграфным агентствам. Я был бы признателен, если бы вы тоже на них были. – Он снова зевнул, на этот раз еще шире. – Господи, надо срочно залиться кофе. Ребята, наверное, все уже подготовили. Потом у меня будет несколько минут свободных, тогда и поговорим.

– Мне кажется, лучше было бы обсудить все сейчас, наедине. – Джи-Си взглянул в сторону джунглей. – Может, прогуляемся за пределы лагеря?

– В джунгли? Я слышал, здесь вчера убили кобру. Нет уж. – Дэнфорт попятился. – Я поговорю с вами после того, как с рекламными снимками будет покончено, и не раньше.

Джаявардене сделал еще глоток чаю и двинулся к грузовику. Он не был ни удивлен, ни раздосадован отношением Дэнфорта. На плечах этого человека лежало бремя многомиллионного проекта. От такого гнета поневоле начнешь бояться не того, чего следовало бы.

Большая часть съемочной группы уже собралась перед гигантской обезьяной. Пола сидела впереди, покусывая ноготок и проглядывая график съемок. Он присел рядом с ней.

– Я вижу, его величество запряг вас наравне с остальными, – заметила Пола, не поднимая глаз.

– Похоже, вы не очень хорошо выспались.

– Не очень хорошо выспалась, как же. Я вообще не спала ни секунды! Всю ночь просидела вместе с Роджером и мистером Д. Но ничего не попишешь. – Она запрокинула голову и сделала ею несколько медленных круговых движений. – Что ж, как только Роджер, Робин и босс присоединятся к нам, можно будет разделаться с этим.

Джи-Си одним глотком допил остатки чая. Попозже должны были подвезти на автобусе остальных участников съемки, большинство из которых составляли сингальцы, за редким исключением тамилов и мусульман. Все, кому предстояло сниматься в фильме, говорили по-английски, в чем не было ничего необычного, учитывая длительную историю участия Британии в жизни острова.

Появился Дэнфорт, он вел за собой Роджера. Продюсер оглядел группу и прищурился.

– Обезьяна смотрит не в ту сторону. Эй, кто-нибудь, разверните грузовик.

Одетый в серую форму охранник помахал рукой, запрыгнул в кабину и завел грузовик.

– Замечательно. Отойдите все в сторону, чтобы побыстрее покончить с этим.

Кто-то присвистнул, и Джаявардене обернулся. К ним с мрачным видом направлялась Робин в длинном и очень обтягивающем серебристом платье.

– Почему я должна и сейчас это напяливать? Хватит и того, что мне придется разгуливать в нем во время съемок. Так и солнечный удар получить недолго.

– Съемки в джунглях – настоящий геморрой. – Дэнфорт пожал плечами. – Ты знала, на что шла.

Между тем грузовик развернули, и он, заметив это, хлопнул в ладоши.

– Ладно. Давайте вставайте, кто где стоял. Надо покончить с этим как можно скорее.

К нему подошел один из охранников. Джаявардене находился достаточно близко и все слышал.

– Сэр, мне показалось, что мы разбудили его, когда разворачивали грузовик. Может, его снова усыпить, перед тем как фотографировать?

– Не надо. Снимок выйдет лучше, если эта тварь будет выглядеть поживее. – Дэнфорт погладил себя по подбородку. – Да, покормите его, когда мы закончим. Потом можете снова вырубить.

– Хорошо, сэр.

Встав перед грузовиком, Джаявардене услышал сбивчивое дыхание обезьяны. Он обернулся. Веки животного дрогнули и поднялись. Зрачки у него были расширены. Животное медленно обвело взглядом камеры, и ее глаза остановились на Робин. В них мгновенно появилось ясное и осмысленное выражение. Джи-Си похолодел.

Обезьяна, глубоко вздохнув, взревела, как тысяча львов разом, и люди шарахнулись в разные стороны. Чудище раскачивалось взад и вперед. Одна шина лопнула. Великан продолжал реветь и натягивать цепи. Затем раздался пронзительный скрежет металла, и цепь со звоном порвалась. Стальные осколки звеньев брызнули во все стороны. Один из них попал в охранника. Тот с воплем упал. Джаявардене подбежал к нему и помог встать на ноги.

– Думаю, ребро сломано. Может, два, – проговорил охранник сквозь стиснутые зубы.

Земля позади них ходила ходуном. Он оглянулся, но обезьяна уже промчалась мимо. Закричала женщина. Джаявардене оставил охранника и бросился вперед. Обезьяна возвышалась над жестяными крышами складных домиков. Она наклонилась и что-то подхватила правой рукой. Это была Робин.

Джи-Си услышал выстрел и попытался двигаться быстрее. В боку противно заныло.

Огромный зверь сорвал палатку и швырнул ее в одного из охранников, который прицелился для еще одного выстрела. Брезентовый купол накрыл его с головой.

– Нет! Нет! – закричал Джаявардене. – Вы можете попасть в женщину.

Чудище окинуло лагерь беглым взглядом, презрительно махнуло рукой и углубилось в джунгли. Робин Симмз бледным безжизненным пятном выделялась на его необъятной темной груди.

Дэнфорт сидел на земле, схватившись за голову.

– Вот черт! Цепи были сделаны из титанистой стали. Ну и что нам теперь делать?

Джи-Си положил руку на плечо продюсера.

– Мистер Дэнфорт, мне нужна самая быстроходная ваша машина и лучший шофер. И будет лучше, если вы тоже поедете с нами.

Он поднял голову.

– Куда мы поедем?

– Обратно в Коломбо. Через несколько часов туда прибывает группа ваших соотечественников тузов. – Он скупо улыбнулся. – Давным-давно наш остров назывался Серендиб. Земля счастливых случайностей.

– Слава богу. Тогда у нас есть надежда. – Он поднялся на ноги, и на его бледное лицо начали возвращаться краски. – Я распоряжусь.

– Моя помощь нужна?

Пола промокала порез над глазом рукавом рубашки.

– Согласен на любую, – отозвался Дэнфорт.

Обезьяна снова взревела – это звук, казалось, доносился уже откуда-то из невообразимой дали.

Машина неслась по дороге, подбрасывая пассажиров и шофера на каждом ухабе. До Ратнапуры оставалось еще несколько миль. Джаявардене сидел на переднем сиденье и указывал водителю, куда ехать. Пола с Дэнфортом молча сидели сзади. За поворотом они увидели впереди на дороге несколько буддийских монахов в шафрановых одеяниях.

– Стой! – закричал Джи-Си.

Водитель ударил по тормозам. Машину занесло, они вылетели с дороги и остановились. Монахи, ровнявшие грунтовую дорогу лопатами, отошли в сторону и сделали им знак продолжать путь.

– Кто это такие? – спросила Пола.

– Монахи, – пояснил Джаявардене. Он поклонился монахам, когда машина проезжала мимо. – Они проводят большую часть времени за такой работой.

Он собирался позвонить из Ратнапуры. Поставить правительство в известность о ситуации и помешать военным напасть на обезьяну. Это будет нелегко, принимая во внимание масштаб разрушений, которые она может учинить. Тахион и американские тузы помогут ему. Не могут не помочь. Под ложечкой у него засосало. Рискованно строить планы с расчетом на незнакомых людей, но разве имелся другой выход?

– Интересно, с чего это она вдруг? – спросил Дэнфорт так тихо, что его слова были едва слышны.

Джи-Си обернулся к нему:

– Обезьяна посмотрела сначала на камеры, потом на мисс Симмз. Такое впечатление, что в мозгу у нее что-то щелкнуло и она вышла из ступора.

– Если с Робин что-нибудь случится, я себе этого не прощу. – Мужчина уставился в грязный пол автомобиля. – Не прощу.

– Значит, нам всем нужно очень постараться и сделать так, чтобы с ней ничего не случилось, – сказала Пола. – Верно?

– Ну да, – вяло отозвался Дэнфорт.

– Не забывай, – она похлопала его по плечу, – это красавица губит чудовище[53]. А не наоборот.

– Надеюсь, нам удастся уладить ситуацию так, чтобы и красавица, и чудовище остались живы. – Джаявардене развернулся обратно и вновь взглянул на дорогу. Впереди уже виднелись здания Ратнапуры. – Когда подъедете к городу, сбавьте скорость. Я скажу вам, куда ехать.

Он хотел сообщить военным о положении дел и затем вернуться в Коломбо. Жаль, ночью ему почти не удалось поспать. Джаявардене откинулся на спинку сиденья. Сегодняшняя работа грозила затянуться не только на завтра, но и на послезавтра тоже.

До Коломбо они добрались чуть за полдень и отправились прямиком к дому Джи-Си, большому строению с белыми оштукатуренными стенами и красной черепичной крышей. Даже когда его жена была еще жива, места там было куда больше, чем требовалось им обоим. Теперь он болтался в нем, как кокос в пустой корзине.

Джаявардене позвонил на работу и узнал, что делегация американских тузов уже прибыла и остановилась в гостинице «Галедари Меридиен». Устроив Дэнфорта и Полу, он отправился в молельню в саду и вновь дал обет соблюдать Пять Заповедей[54]. Затем торопливо облачился в чистую белую рубаху и брюки и проглотил несколько горсточек холодного риса.

– Куда вы идете? – поинтересовалась Пола, заметив его у двери.

– Поговорить с доктором Тахионом и американцами об обезьяне. – Он покачал головой, увидев, что она поднялась с дивана. – Вам сейчас лучше отдохнуть. Как только что-нибудь выяснится, я обязательно позвоню вам.

– Ладно.

– Ничего, если мы слегка перекусим?

Дэнфорт уже распахнул дверцу холодильника.

– Конечно-конечно. Чувствуйте себя как дома.

Улицы были запружены машинами, даже Си-Бич-роуд, по которой Джаявардене велел шоферу ехать. Кондиционер в машине был неисправен, и его чистая одежда пропиталась потом еще на полдороге к отелю.

Шофер кинокомпании – его звали Сол – свернул к обочине перед «Галедари Меридиен», как вдруг мотор заглох. Сол несколько раз повернул ключ в замке зажигания, но слышались лишь щелчки.

– Смотрите! – Джи-Си указал на отель.

Слон! Зрелище довольно обыденное, если не считать того, что этот парил в воздухе. На спине у него сидел мускулистый красавец. Большие слоновьи уши были расправлены и, казалось, помогали его обладателю управлять полетом.

На улице быстро собралась толпа; люди тыкали пальцами в тузов, которые предпочли такой способ передвижения. Джаявардене быстро зашагал к главному входу в отель, протиснулся мимо швейцара, который сидел прямо на тротуаре и качал головой, и нырнул в мрак вестибюля. Персонал отеля деловито зажигал свечи и успокаивал посетителей в баре и ресторане.

– Официант, несите эти напитки сюда, – послышался мужской голос из бара.

Джи-Си постоял, давая глазам привыкнуть к тусклому освещению, потом осторожно двинулся к бару, на ходу вытирая покрытый испариной лоб.

Они заняли одну из кабинок – здоровяк с темной окладистой бородой в синем костюме-тройке, явно сшитом у дорогого портного; его собеседник, восседавший на стуле с таким видом, словно это был трон. Оба мужчины показались ему смутно знакомыми, но женщину, у которой черное платье с блестками едва прикрывало прозрачную грудь, он узнал сразу и поспешно отвел взгляд. От игры света на ее костях и мышцах становилось не по себе.

– Прошу прощения, – сказал он, приблизившись к ним. – Меня зовут Джи-Си Джаявардене. Я из министерства внутренних дел.

– И что же вам надо?

Толстяк вытащил из коктейля насаженную на шпажку вишенку и принялся перекатывать ее между большим и указательным пальцами холеной руки. Второй мужчина с улыбкой поднялся и пожал Джаявардене руку. Жест был отработан – рукопожатие политика, отточенное годами практики.

Я сенатор Грег Хартманн. Рад знакомству.

– Спасибо, сенатор. Надеюсь, ваше плечо заживает.

Джаявардене читал о ранении сенатора в газетах.

– Все было далеко не так страшно, как это представила пресса. – Хартманн бросил взгляд в противоположный угол кабинки. – Вон тот господин, который мучает вишенку, – Хирам Уорчестер. А даму зовут…

– Кристалис, если не ошибаюсь. – Джи-Си склонил голову. – Не возражаете, если я присоединюсь к вам?

– Разумеется, – кивнул сенатор. – Чем мы можем вам помочь?

Джаявардене уселся рядом с Хирамом, чье тучное тело частично закрывало от него Кристалис. Чем дольше он смотрел на эту женщину, тем больше не по себе ему становилось.

– Произошло несколько событий. Кстати, куда направляются сейчас Слонодевочка и тот, второй человек?

– Ловить обезьяну, разумеется. – Хирам взглянул на него с таким выражением, с каким смотрят на докучливого родственника. – И спасать девушку. Мы только что узнали об этом. Ловля этой твари уже стала чем-то вроде традиции. – Помолчав, он добавил: – У тузов.

– Мне кажется, Слонодевочке и одному мужчине с этим не справиться.

– Тот мужчина, который был с ней, это Джек Браун. – Произношение у Кристалис было скорее британское, чем американское. – Золотой Мальчик. Он может справиться почти со всем, включая и гигантскую обезьяну. Хотя в последнее время он почти не отдыхает. Его сияние слегка потускнело. – Она подтолкнула Хирама локтем. – Тебе не кажется?

– Меня лично не интересует, что происходит с мистером Брауном. – Толстяк крутил в пальцах красную пластиковую шпажку из коктейля. – И, думаю, наши чувства взаимны.

Хартманн кашлянул.

– По крайней мере, они должны спасти актрису. Это упростит дело для вашего правительства.

– Да. Надо надеяться. – Джи-Си комкал полотняную салфетку. – Но подобная операция требует тщательного планирования.

– Это точно, они сорвались почти без подготовки, – заметила Кристалис, потягивая бренди.

Джаявардене показалось, что он заметил в глазах сенатора озорную искорку, но решил приписать это освещению.

– Не подскажете, где мне искать доктора Тахиона?

Хирам и Кристалис дружно рассмеялись. Хартманн остался невозмутим и бросил на них укоризненный взгляд.

– Он сейчас занят… с горничной.

Кристалис знаком подозвала официанта и указала на свой бокал.

– Если что-нибудь и поможет Тахиону справиться со своим горем, это женщины. Сейчас нашего доброго доктора нельзя беспокоить. – Хирам сжал руку в кулак. – Уловили намек?

– Может, передать ему что-нибудь? – Сенатор словно не слышал слов Уорчестера.

Вытащив бумажник из змеиной кожи, помощник министра передал Хартманну свою визитную карточку.

– Пожалуйста, попросите его как можно скорее связаться со мной. Возможно, до конца дня я буду занят, но он может позвонить мне домой – вот, самый нижний номер.

– Я сделаю все, что смогу, – пообещал тот и поднялся, чтобы снова пожать Джаявардене руку. – Надеюсь, мы с вами еще увидимся до нашего отъезда.

– Приятно было познакомиться, – кивнула Кристалис.

Ему показалось, что женщина улыбается. Джи-Си двинулся к выходу, но остановился как вкопанный при виде необычной пары. Мужчина лет под сорок, высокий, мускулистый и светловолосый, нес на плече камеру. Его спутница оказалась столь же ослепительно красивой, как и на тех ее фотографиях, что ему доводилось видеть. На Соколицу Джаявардене с удовольствием посмотрел бы подольше. Он отошел в сторону, пропуская их к кабинке.

Когда он выходил, в вестибюле все еще зажигали свечи и лампы.

Договориться, чтобы ему дали вертолет, когда обезьяна разгуливала на свободе, было нелегко, но начальник базы был у него в долгу. Пилот со шлемом под мышкой уже ждал Джаявардене на взлетном поле. Это был смуглокожий тамил – армия приводила в действие план по сплочению вооруженных сил. Сам вертолет представлял собой громоздкую допотопную модель, начисто лишенную обтекаемой грации новых штурмовиков. На металлических боках стальной птицы облупилась оливковая краска, шасси тоже выглядели довольно жалко.

Джи-Си кивнул пилоту и обратился к нему по-тамильски:

– Я просил, чтобы на борту установили мегафон.

– Все готово, сэр.

Пилот открыл дверцу и забрался в кабину. Джаявардене последовал его примеру.

Молоденький тамил начал сверяться с картой проверки – щелкал рычажками, окидывал взглядом шкалы.

– Ни разу в жизни не летал на вертолете, – признался его пассажир, пристегивая ремень безопасности. Он натянул ремень, пробуя его на крепость, и без восторга отметил, что тот расползается по краям.

Молодой человек пожал плечами и натянул шлем, затем завел двигатель, взялся за ручку управления и включил винт. Лопасти с шумом завращались, и вертолет медленно поднялся в небо.

– Куда летим, сэр?

– В направлении Ратнапуры и Адамова Пика. – Он кашлянул. – Будем искать человека на летающем слоне. Это американские тузы.

– Хотите вступить с ними в бой, сэр? – Тон пилота был холодным и деловитым.

– Нет. Нет, ни в коем случае. Будем просто наблюдать за ними. Они преследуют сбежавшую обезьяну.

Тамил глубоко вздохнул и кивнул, затем включил радио.

– База, это Тень Один. Что слышно о летающем слоне? Прием.

Возникла заминка, послышалось шуршание помех, потом база ответила:

– По донесениям, ваша цель направляется от Коломбо точно на восток. Приблизительная скорость – сто пятьдесят километров в час. Прием.

– Вас понял. Отбой.

– Надеюсь, мы успеем найти их раньше, чем они обнаружат обезьяну. Думаю, они толком не знают, где искать, но у нас не такая большая страна. – Джаявардене указал на темные тучи впереди по курсу. В тот же миг сверкнула молния. – А в такую непогоду летать не опасно?

– Не опасно. Думаете, у этих американцев хватит глупости лететь прямо в грозу? – Он направил вертолет к узкому просвету в стене туч.

– Сложно сказать. Я не знаю этих людей. Впрочем, им уже приходилось иметь дело с этим существом.

Джи-Си посмотрел вниз. Местность, над которой они летели, неуклонно становилась выше. Там и сям среди джунглей мелькали чайные и рисовые поля и водохранилища. С воздуха затопленные рисовые плантации походили на осколки разбитого зеркала, сметенные в кучу так, что они почти касались друг друга.

– Впереди что-то виднеется, сэр.

Пошарив под креслом, пилот передал ему бинокль. Джаявардене взял его, протер линзы полой рубахи и взглянул в том направлении, куда указывал молодой человек, затем настроил изображение на резкость. Человек на слоне!

– Это они. – Джи-Си опустил бинокль на колени. – Подберитесь на такое расстояние, чтобы они нас услышали. – Он взял мегафон и включил его.

– Есть, сэр.

Тузы, судя по всему, их пока не заметили. Джаявардене, выкрутив регулятор громкости почти до предела, высунул мегафон из окна. Между тем над верхушками деревьев показались плечи и голова гигантской обезьяны. А вот и Робин. Шимпанзе ободрал листву с кроны дерева и усадил женщину в развилку между двумя голыми ветками.

– Слонодевочка! Мистер Браун! – Прозвище Золотой Мальчик показалось ему не подходящим для взрослого мужчины. – Меня зовут Джаявардене. Я – чиновник шри-ланкийского правительства. Вы меня понимаете?

Он медленно и тщательно выговаривал каждое слово. Мегафон вибрировал в его потной ладони.

Джек Браун помахал рукой и кивнул. Чудище задрало голову и оскалилось.

– Спасите девушку, если сумеете, только не трогайте обезьяну. – В кабине вертолета слова Джаявардене казались почти нечленораздельными, но Браун показал ему большой палец – понял! – Мы будем поблизости!

Обезьяна наклонилась, сграбастала пригоршню грязи и слепила из нее комок. Взревев, она запустила комком в тузов. Летающая слониха уклонилась от него. Импровизированный снаряд продолжил набирать высоту. Джаявардене увидел, что он вот-вот попадет в их вертолет, и изо всех сил вцепился в сиденье. Комок ударил железную птицу в бок. Вертолет завертелся, но пилот быстро справился с управлением и резко набрал высоту.

– Лучше держаться подальше, – сказал он, убеждаясь, что все еще хорошо видит обезьяну. – Не пролети этот комок такое расстояние, думаю, нас бы уже здесь не было.

– Да уж.

Джаявардене медленно выдохнул и утер лоб. На стекло начали падать редкие капли дождя.

Слонодевочка отлетела ярдов на пятьдесят от обезьяны и снизилась до уровня деревьев. Браун спрыгнул с нее и исчез в подлеске. Слониха опять набрала высоту и затрубила, снова возвращаясь к исполину. Тот зарычал и забарабанил кулачищами по груди – звуки напоминали подземные взрывы.

Противостояние продлилось минуту или две, затем обезьяна пошатнулась и едва не упала навзничь. Слонодевочка стремительно спикировала к женщине на верхушке дерева. Шимпанзе замахал ручищами, и летающая слониха метнулась прочь.

– Он попал по ней? – спросил Джаявардене пилота. – Может, нам надо вмешаться?

– Вряд ли мы можем помочь. Разве что отвлечем его. Но тогда мы рискуем быть сбитыми.

Тамил зажал ручку управления между коленями и обтер о штаны вспотевшие ладони.

Обезьяна взревела и нагнулась за чем-то. Когда она распрямилась, в кулаке у нее барахтался Джек Браун, пытаясь разжать исполинские пальцы. Обезьяна поднесла его к разинутой пасти.

– Нет! – простонал Джаявардене и отвернулся.

Зверь снова взревел, и Джи-Си нашел в себе силы взглянуть в окно. Шимпанзе вытирал рот, а Браун, с виду целый и невредимый, уперся спиной в его пальцы и обеими руками пытался отвести в сторону большой палец. Чудище взмахнуло рукой, как подающий в бейсболе, и Золотой Мальчик кувырком полетел в воздух. Через несколько секунд и несколько сотен ярдов он приземлился в джунглях.

Пилот некоторое время сидел с приоткрытым ртом, потом развернул вертолет и направил его к тому месту, куда упал Браун.

– Эта тварь пыталась его сожрать, но он не поддался. Думаю, он выбил этому чудовищу зуб.

Слонодевочка полетела за ними. Обезьяна сняла Робин с дерева и, издав последний победоносный вопль, снова вперевалку зашагала сквозь джунгли. Джаявардене принялся высматривать сломанные верхушки деревьях в поисках туза.

Дождь полил сильнее, и пилот включил стеклоочистители.

– Вот он!

Браун взбирался по высокой кокосовой пальме. Одежда на нем была разорвана в клочья, но сам он, судя по всему, не пострадал. Слонодевочка подлетела к пальме, обвила Джека хоботом и посадила к себе на спину. Он пригнулся и взялся за ее уши.

– Следуйте за нами, – сказал Джи-Си в мегафон. – Мы выведем вас к авиабазе. Вы целы, мистер Браун?

Золотой Мальчик снова показал большой палец, однако на этот раз – не глядя на них.

Несколько минут Джаявардене не произносил ни слова. Быть может, его видение оказалось неправдой. Этот зверь казался таким злобным. Обычного человека его зубы перемололи бы в порошок. Нет. Сон должен быть правдой. Он не может впустить в свою душу сомнение, или у обезьяны не останется никакой надежды.

Обгоняя грозовой фронт, они полетели в Коломбо.

Джаявардене медлил перед дверью Тахиона. Когда инопланетянин позвонил, он уже спал. Доктор извинился за столь долгое промедление и принялся перечислять причины. Джи-Си прервал его и спросил, нельзя ли ему прийти прямо сейчас. Согласие, без особого энтузиазма, было получено.

Он постучался и стал ждать, потом снова поднял руку, но в этот миг за дверью послышались шаги. Тахион открыл – в белой рубахе с буфами и голубых бархатных панталонах, подпоясанных широким алым кушаком.

– Мистер Джаявардене? Входите, пожалуйста.

Такисианин уселся на кровать под картиной, изображающей водопад Данхинда. Шляпа с алым пером была брошена на прикроватном столике рядом с начатой тарелкой риса.

– Вы – тот самый Джаявардене, который был в вертолете? Радха рассказывала мне о вас.

– Да. – Джи-Си опустился в кресло рядом с кроватью. – Надеюсь, мистер Браун не пострадал.

– Разве что его и без того уже потрепанная гордость. – Тахион на миг прикрыл глаза, словно пытаясь собраться с силами, затем вновь открыл их. – Пожалуйста, скажите, чем я могу вам помочь.

– Военные собираются завтра напасть на обезьяну. Мы должны остановить их и сами поймать животное. – Джаявардене потер глаза. – Но я начал не с того. Военные имеют дело с грубой действительностью. Но вы, доктор, работаете со сверхъестественным каждый день. Мы с вами не знакомы, но я нахожусь в таком положении, что вынужден вам довериться.

Доктор распрямил плечи.

– Я провел большую часть здешней жизни в попытках заслужить доверие других. Хотелось бы мне верить, что я его добился. Но вы говорите, что мы должны остановить военных и сами задержать обезьяну. Почему? У них лучшее снаряжение…

Джи-Си прервал его.

– Если я правильно понимаю, вирус не поражает животных.

– Я знаю, что вирус не поражает животных. – Тахион тряхнул огненными кудрями. – Я сам участвовал в его разработке. Каждому ребенку известно… – Он прикрыл рот. – Да простят меня предки. – Он сполз с кровати и подошел к окну. – Двадцать лет он был у меня под носом, а я ничего не видел. Из-за моей собственной глупости и слепоты я приговорил живое существо к пожизненному аду. Я не заслуживаю доверия.

Сжав виски руками, он продолжил самобичевание.

– Прошу прощения, – не выдержал Джаявардене. – Мне кажется, ваши силы можно употребить на более полезные цели, если приложить их к нашим насущным задачам. Я не хотел вас обидеть, доктор, – добавил он, ощутив всю глубину терзавшего такисианина чувства вины.

– Нет. Нет, конечно. Мистер Джаявардене, откуда вы узнали?

– Среди нашего народа вирус затронул немногих. Я – один из этой горстки. Наверное, я должен благодарить судьбу, что остался жив и здоров, но жаловаться – в природе человека. Я получил способность видеть будущее. В видениях всегда присутствует какое-то место или известный мне человек, а также я сам. И они такие подробные и яркие. – Он покачал головой. – В самом последнем из них я увидел истинную сущность обезьяны.

Тахион снова уселся на кровать.

– Чего я не понимаю, так это примитивности поведения, которое демонстрирует это существо.

– Я уверен, мы найдем почти все ответы на наши вопросы, когда оно снова превратится в человека.

– Разумеется. Разумеется. – Доктор снова вскочил с кровати. – Да, о вашей способности. Временное смещение когнитивного «я» в состоянии сна. Именно это и имело в виду мое семейство, создавая вирус. Нечто такое, что превосходит известные физические значения. Поразительно.

Джаявардене пожал плечами.

– Да, поразительно. Но я с радостью сложил бы со своих плеч это бремя. Я хочу видеть будущее так, как его видят все – из настоящего. Эта… способность нарушает естественный ход жизни. Когда обезьяне будет возвращен прежний вид, я намерен совершить паломничество на Шри-Пада. Быть может, посредством духовного очищения мне удастся избавиться от нее.

– В моей клинике мне удалось добиться некоторых успехов в борьбе с последствиями вируса. – Тахион крутил свой кушак. – Конечно, процент успешных случаев не так высок, как мне бы хотелось. Вам решать, идти на этот риск или нет.

– Сначала нам нужно разобраться с обезьяной. После этого мой путь может стать более ясным.

– Если бы у нас было побольше времени, – пожаловался такисианин. – По графику послезавтра мы должны вылететь в Таиланд. Это практически лишает нас права на ошибку. К тому же мы не можем в полном составе отправиться на охоту за обезьяной.

– В любом случае, не думаю, чтобы правительство это допустило – из-за сегодняшнего провала. Чем меньше ваших людей мы задействуем, тем лучше.

– Согласен. Порой мне начинает казаться, что все мы страдаем от какого-то всепроникающего безумия. В особенности Хирам. – Тахион подошел к окну и открыл жалюзи. На горизонте блеснула молния, на краткий миг озарив стену грозовых облаков. – По всей видимости, мне придется участвовать в этом маленьком приключении. Радха обеспечит мне маневренность. Она наполовину индианка. В последнее время, если не ошибаюсь, между вашей страной и Индией возникали некоторые трения?

– К сожалению, это так. Индийцы поддерживают тамилов, поскольку их объединяет культурное наследие. Сингальское большинство рассматривает их действия как поддержку «Тамильских тигров», террористической группировки. – Джи-Си опустил глаза. – В этом конфликте ни одного победителя, зато проигравших – хоть отбавляй.

– Значит, нам нужно сочинить какую-нибудь правдоподобную историю. Например, что Радха уехала из страны из опасения за свою жизнь. Она может дать нам ответ и на некоторые другие вопросы. – Тахион закрыл жалюзи. – Какое оружие будет использовано против обезьяны?

– Два звена вертолетов. Первое будет оборудовано стальными сетями. Второе, если понадобится, будет составлено из полностью вооруженных штурмовиков.

– Сможете провести нас на их базу до того, как второе звено поднимется в воздух? – Тахион потер руки.

– Может быть. Да, пожалуй, смогу.

– Хорошо. – Такисианин улыбнулся. – И, мистер Джаявардене, в свое оправдание могу сказать, что я в своей жизни сделал немало: основал клинику, участвовал в подавлении волнений во время нашествия Роя…

Джи-Си не дал ему договорить.

– Доктор, вы не должны оправдываться передо мной.

– Зато я должен оправдаться перед ним.

Они остановили машину за пару миль от ворот, чтобы Радха смогла спрятаться в багажник. Джаявардене глотнул чаю из пластикового стаканчика. Настой был крепкий, медно-рыжий и очень горячий, что в предрассветной прохладе оказалось очень кстати. Дорога, ведущая на базу, была ухабистая, и он предусмотрительно не стал наливать стакан до краев. Внутри у него засела холодная боль, разогнать которую не смог даже чай. Как бы все ни обернулось, даже при самом благоприятном исходе событий, он будет вынужден уйти в отставку. Что и говорить, он непростительно превысил пределы своих полномочий. Но главной его заботой была обезьяна. Они с Тахионом почти всю ночь провели на ногах, пытались предусмотреть все, что могло пойти не так, и заранее продумать свои действия на тот случай, если худшее все же случится.

Джаявардене занял переднее сиденье, Тахион сел сзади, между Дэнфортом и Полой. Никто не произнес ни слова. Когда они подъехали к ярко освещенному пропускному пункту, Джи-Си достал свое служебное удостоверение.

Ворота охранял молодой сингалец. Осанка у него была столь же безукоризненно прямая, как и стрелки на форменных брюках цвета хаки. Размеренным шагом он двинулся к машине.

Джаявардене опустил стекло со своей стороны и протянул удостоверение.

– Мы хотели бы поговорить с генералом Диссанаяке. Кроме меня в группу входит еще доктор Тахион и двое представителей американской кинокомпании.

Часовой взглянул на удостоверение, затем – на людей в машине.

– Минутку. – Он подошел к небольшой будочке у ворот и снял трубку телефона. После кратких переговоров вернулся обратно и возвратил Джаявардене удостоверение вместе с пятью запаянными в пленку карточками посетителей. – Генерал вас примет. Он у себя в кабинете. Вы знаете дорогу, сэр?

– Да, спасибо. – Джи-Си прикрепил одну из карточек к нагрудному карману рубахи.

Солдат открыл ворота и махнул фонариком, давая им знак проезжать. Когда они очутились внутри и ворота за ними закрылись, Джаявардене вздохнул. Он указал Солу на здание канцелярии и похлопал водителя по плечу.

– Вы знаете, что делать?

Сол остановил машину между двух поблекших желтых полосок и, вынув ключи из замка зажигания, зажал их между большим и указательным пальцами.

– Если багажник не заклинит, можете не волноваться, я не подведу.

Они вышли из машины и зашагали по дорожке к зданию. Джаявардене услышал, как в небе над ними застрекотали винты вертолета. Тахион держался поближе к нему, то и дело поправляя манжеты кораллово розовой рубахи. Пола и Дэнфорт шли за ними по пятам, перешептываясь друг с другом.

В генеральской приемной капрал оторвался от чашки с чаем и сделал им знак входить. Генерал сидел за столом в большом вращающемся кресле. Это был мужчина среднего роста и худощавого сложения, с темными, глубоко посаженными глазами и выражением, которое почти никогда не менялось. Кое-кто в военной среде полагал, что в свои пятьдесят четыре Диссанаяке слишком молод для этого звания. Но он проявил одновременно твердость и сдержанность в обращении с «Тамильскими тиграми», военизированной сепаратистской группировкой. Ему удалось избежать резни и при этом не показаться слабым. Джи-Си очень уважал его.

Когда посетители вошли, генерал кивнул с полуулыбкой и указал на несколько кресел напротив заваленного бумагами стола.

– Садитесь, пожалуйста.

По-английски он разговаривал хотя и не так хорошо, как помощник министра иностранных дел, но его вполне можно было понять.

– Всегда рад вас видеть, мистер Джаявардене. И разумеется, рад приветствовать наших знаменитых гостей.

– Благодарю вас, генерал. – Джи-Си дождался, пока все усядутся, и только потом продолжил: – Мы знаем, что вы сейчас очень заняты, и поэтому не займем у вас много времени.

Диссанаяке бросил взгляд на золотые наручные часы и кивнул.

– Да, я должен руководить спасательной операцией. Как раз сейчас должно подниматься в воздух первое звено. Так что буду очень признателен за краткость.

– Мы считаем, что вам не следует атаковать обезьяну, – сказал Тахион. – Насколько мне известно, она ни разу еще никому не причинила вреда. Сообщения о жертвах не поступали?

– Нет, доктор. – Диссанаяке откинулся на спинку кресла. – Но чудище направляется на Адамов Пик. Если его не остановить, без погибших не обойдется.

– Но как же Робин? – вмешалась Пола. – Ведь вы направите на обезьяну штурмовики, и она, скорее всего, погибнет.

– А если мы будем бездействовать, убитых будут сотни. Возможно, даже тысячи, если эта тварь доберется до какого-нибудь крупного города. Моя обязанность – не допустить ничего подобного. Я знаю, каково это, когда твой друг в беде. И уверяю вас, мы сделаем все возможное, чтобы спасти мисс Симмз. Если потребуется, мои люди пожертвуют своими жизнями ради спасения ее жизни. Но для меня ее благополучие значит не больше, чем благополучие всех остальных, кому угрожает опасность. Пожалуйста, попытайтесь меня понять.

– И никакие наши уговоры не убедят вас хотя бы отложить атаку? – Тахион машинально провел рукой по волосам.

– Обезьяна находится очень близко от Адамова Пика. Сейчас там множество паломников, а времени организовать эвакуацию у нас нет. Промедление почти наверняка будет стоить нам множества жизней. – Диссанаяке поднялся и взял со стола фуражку. – А сейчас мне необходимо вернуться к моим обязанностям. Можете наблюдать за операцией отсюда, если хотите.

Джаявардене покачал головой.

– Нет, спасибо. Мы очень благодарны за то, что вы уделили нам время.

Генерал развел руками.

– Жаль, что я ничем не смог вам помочь. Удачи всем нам, даже обезьяне.

Когда они вернулись к машине, уже начало светать. Сол стоял, прислонившись к дверце, с незажженной сигаретой в углу рта. Тахион и Джаявардене подошли к нему, а Дэнфорт с Полой сели в автомобиль.

– Все идет по плану? – спросил Джи-Си.

– Она вылезла и спряталась. Думаю, никто ничего не заметил. – Сол вытащил пластмассовую зажигалку. – Сейчас?

– Сейчас или никогда, – отозвался Тахион, ныряя на заднее сиденье.

Шофер щелкнул зажигалкой и на миг загляделся на огонек, прежде чем прикурить.

– Давайте-ка убираться отсюда.

Они подъехали к воротам. Часовой медленно подошел к ним и протянул руку.

– Ваши карточки, пожалуйста.

Джаявардене отстегнул свою карточку и передал ее солдату.

– Вот дерьмо! – выругался Дэнфорт. – Я уронил эту чертову штуковину.

Сол включил в салоне свет. На эту заминку у них не было времени. Продюсер сунул руку в щель между сиденьем и дверцей, скорчил гримасу и вытащил карточку. Он протянул ее часовому, который сначала отнес все карточки в будку и лишь после этого разрешил им покинуть территорию базы.

Когда ворота со скрипом закрылись за ними, оставалось меньше двух минут. Сол быстро разогнал машину, по мере возможности стараясь объезжать самые большие рытвины.

– Надеюсь, Радха справится. Ей никогда еще не приходилось пробовать свои силы на такой большой территории. – Тахион побарабанил пальцами по обивке сиденья. Потом обернулся и взглянул в заднее окно. – Думаю, мы отъехали достаточно далеко. Остановимся здесь.

Сол затормозил, они вышли из машины и стали смотреть на базу.

– Ничего не понимаю. – Дэнфорт присел на корточки рядом с задним колесом машины. – Ну, я хочу сказать, она только и умеет, что превращаться в слониху. Не понимаю, какой нам от этого толк.

– Да, но масса должна откуда-то взяться. А наиболее легко преобразуемый ее источник – электрическая энергия. – Тахион взглянул на часы. – Двадцать секунд.

– Эх, вот бы в ваших фильмах были такие приключения, мистер Дэ… – Пола покачала головой. – Давай, Радха.

Вся база мгновенно погрузилась во тьму.

– Обалдеть! – охнул Дэнфорт. – Она справилась.

Джаявардене взглянул на сереющее небо над горизонтом. От массива черноты отделилась темная тень и поплыла к ним, время от времени рассыпая голубые искры.

– Пожалуй, она слишком сильно зарядилась, – сказал Тахион. – Но выстрелов не слышно. Уверен, они понятия не имеют, что за напасть их поразила.

– Ну и прекрасно, – буркнул Дэнфорт. – Потому что я тоже не очень это понимаю.

– Единственное, что я понимаю, – сказал Сол, откидываясь на переднем сиденье и заводя мотор, – вертолеты больше не взлетают. А мисс Слонодевочка со вчерашнего дня должна мне новую аккумуляторную батарею.

Радха подлетела к ним и приземлилась рядом с машиной; все четыре ее ноги, коснувшись земли, высекли искры. Джаявардене показалось, что сегодня она больше, чем была накануне. Тахион подошел и уцепился за ее переднюю ногу, со своими рыжими волосами похожий на циркового клоуна в парике. Радха подняла его к себе на спину.

– Если повезет, скоро увидимся, – сказал такисианин и помахал рукой.

Джаявардене кивнул.

– Отсюда до Адамова Пика примерно час пути. Летите на северо-запад, и как можно быстрее.

Слониха бесшумно поднялась в воздух.

Дорога была узкая, по ее краям теснились деревья. Впереди маячили автобус и несколько конных упряжек. Джаявардене рассказывал своим спутникам, кем на самом деле является гигантская обезьяна и откуда он узнал об этом. Это помогло скоротать время в пути. Сол, как бешеный, гнал машину по раскисшим дорогам.

– Я только одного не понимаю. – Пола подалась вперед, чтобы оказаться поближе к нему. – Если эти ваши видения всегда соответствуют реальным событиям, почему вы прикладываете столько усилий, чтобы увидеть, чем все закончится?

– У меня нет выбора, – ответил Джаявардене. – Я не могу допустить, чтобы эти видения диктовали мне, как жить, поэтому я пытаюсь вести себя так, как вел бы, не знай я ничего об этом. А ведь обрывочные знания о будущем – это очень опасно. Конечный исход – не единственная моя забота. То, что случится в промежутке, не менее важно. Если обезьяна убьет кого-то из-за моей уверенности в том, что она вновь превратится в человека, ответственность за эту гибель будет на моей совести.

– По-моему, вы чересчур строги к себе. – Пола легонько сжала его плечо. – Никто не может больше того, что может.

– Таковы мои убеждения.

Джи-Си обернулся и посмотрел ей в глаза. Она ответила ему таким же взглядом, потом откинулась на спинку сиденья рядом с Дэнфортом.

– Впереди что-то происходит, – ровным, почти безучастным голосом сообщил Сол.

Они находились на вершине холма. Здесь уже около сотни лет деревья по обеим сторонам от дороги были вырублены и ничто не заслоняло им обзор. В утренней дымке четко вырисовывались очертания Шри-Пада. У основания горы вертолеты кружили над чем-то невидимым для них.

– Думаете, они окружили нашего малыша? – спросил Дэнфорт.

– Почти наверняка. – Джаявардене пожалел, что не захватил полевой бинокль. Одной из этих кружащих теней могла быть Радха с Тахионом на спине, но с такого расстояния судить было сложно. Просека закончилась, и они снова очутились в окружении джунглей.

– Ну что, поддать газу? – Сол раздавил сигарету в пепельнице.

– Только смотри не убей нас по дороге, – сказала Пола, пристегивая ремень безопасности.

Водитель еще сильнее вдавил в пол педаль газа, и они понеслись, разбрызгивая жидкую дорожную грязь.

Машина остановилась неподалеку от двух брошенных автобусов, которые перегораживали дорогу. Паломники или спаслись бегством на склоны горы, или искали убежища в долине, которую они проехали. Джаявардене стремительно зашагал по каменным ступеням, остальные последовали его примеру. Вертолеты не давали обезьяне продвинуться очень далеко вверх по склону.

– Видите нашу слониху? – поинтересовался Дэнфорт.

– Отсюда ничего не видно.

В боку у Джаявардене уже заболело от напряжения. Он на минуту остановился, чтобы передохнуть, и поднял глаза к небу – как раз в тот миг, когда один из вертолетов сбросил стальную сеть. Послышался ответный рев, но непонятно было, оказалась ли цель под сетью.

Они поднимались по ступеням еще несколько сотен ярдов, миновав безлюдную площадку для отдыха. Вертолеты все еще вели атаку, хотя теперь, похоже, их стало меньше. Джи-Си поскользнулся на мокрой каменной плите и ударился коленом о край ступеньки. Сол подхватил его под мышки и поставил на ноги.

Где-то вдалеке протрубил слон.

– Скорее! – И Пола помчалась вперед, перепрыгивая через две ступеньки.

Джаявардене с остальными припустили за ней. После подъема на очередную сотню ярдов он остановил своих спутников.

– Здесь придется идти по склону наискосок. Надежной опоры для ног нет. Держитесь за деревья, где можете.

Он ступил на влажную почву и ухватился за кокосовую пальму, затем начал медленно продвигаться туда, где шел бой.

Когда они подобрались достаточно близко, чтобы разглядеть, что происходит, то оказались чуть выше по склону, чем обезьяна. В одной руке чудище держало стальную сеть, в другой – ободранное дерево. Оно сдерживало Радху и два уцелевших вертолета, словно гладиатор, вооруженный неводом и трезубцем. Джи-Си не видел Робин, но предположил, что зверь снова посадил ее на верхушку какого-нибудь дерева.

– Ну, теперь мы здесь, и что мы будем делать?

Дэнфорт прислонился к хлебному дереву, тяжело дыша.

– Пойдем выручать Робин.

Пола обтерла перепачканные ладони о шорты и сделала шаг по направлению к обезьяне.

– Погоди! – Дэнфорт схватил ее за руку. – Не хватало только лишиться еще и тебя. Посмотрим, что сможет сделать Тахион.

– Нет, – сказала Пола, высвобождая руку. – Мы должны вытащить ее оттуда, пока обезьяна занята другим.

Эти двое какое-то время смотрели друг на друга, потом между ними вклинился Джаявардене.

– Давайте подберемся поближе и выясним, что к чему.

Они не то сползли, не то спустились вниз по склону, вынужденные погружать ноги в грязную жижу. Робин по-прежнему нигде не было видно, однако обезьяна их заметила.

Между тем вертолет замер над обезьяной и сбросил еще одну сеть. Обезьяна поймала ее верхушкой дерева и отмахнулась от нее, потом запустила стволом в удалявшийся вертолет, которому пришлось уйти в крутой вираж, чтобы уклониться от удара. Чудовище забарабанило кулаками по груди и взревело.

Радха и Тахион подбирались к нему сзади. Обезьяна нагнулась, подхватила стальную сеть и швырнула ее. Послышался скрежет – край сети задел ногу Радхи. Тахион слетел с ее спины и повис в воздухе, цепляясь за широкое ухо. Слониха набрала высоту и закинула такисианина обратно на спину.

Шимпанзе затопал на месте, скаля зубы, потом замер, стискивая огромные черные лапищи.

– Не знаю, что мы можем сделать, – сказал Дэнфорт. – Эта тварь слишком сильна.

Такисианин прильнул к одному из необъятных ушей Радхи. Слониха камнем понеслась вниз, затем резко затормозила и принялась быстро кружиться над головой обезьяны. Исполин вскинул руки и закрутился на месте, пытаясь не упустить врага из виду. Несколько секунд спустя он на пол-оборота отстал от слонихи. Радха устремилась прямо к обезьяньей спине. Тахион вскочил чудовищу на шею, и Радха поспешно отлетела на безопасное расстояние. Обезьяна изогнулась, потом попыталась схватить Тахиона, который цеплялся за густой мех на ее плече. Чудище с легкостью оторвало такисианина и поднесло его к глазам, чтобы получше рассмотреть, потом взревело и потащило в рот.

– Чтоб тебя!.. – выругался Дэнфорт.

Вдруг обезьяна застыла на месте, судорожно дернулась и грохнулась навзничь. От удара с листьев деревьев хлынула вода, в лица Джаявардене и его спутников полетела грязь. Они поспешно двинулись вниз по склону.

Когда они добежали до поверженного существа, Тахион извивался, пытаясь выбраться из сведенных судорогой пальцев гигантского шимпанзе. Наконец он соскочил с великанского тела и бросился к Джи-Си.

– Пылающие небеса! Вы оказались правы, мистер Джаявардене. – Он сделал несколько глубоких вдохов. – Под личиной зверя живет человек.

– Как вы его свалили? – спросил Дэнфорт, держась от обезьяны подальше. – И где Робин?

– Робин возвращается в Северную Дакоту, – послышался слабый голос с верхушки соседнего дерева.

Помахав рукой, женщина начала спускаться.

– Я помогу ей! – Пола бросилась к дереву.

– Касательно вашего первого вопроса, мистер Дэнфорт, – Тахион, отвечая, взглядом подсчитывал недостающие пуговицы на рубахе, – основная часть его мозга принадлежит обезьяне, и, кроме старого черно-белого фильма, в нем почти ничего нет. Но все это сосуществует с человеческой личностью, полностью подчиненной обезьяньему разуму. Я на время дал им равную власть, создав тем самым равновесие, которое парализовало его.

Дэнфорт с непонимающим видом кивнул.

– И что мы теперь будем делать?

– Теперь доктор Тахион вернет обезьяне человеческий облик. – Джаявардене потер ногу. – Вряд ли военные заставят себя долго ждать. У нас не так много времени на то, что необходимо сделать.

Словно для того, чтобы подкрепить его высказывание, появился вертолет и на некоторое время завис над ними, прежде чем повернуть прочь.

Кивнув, Тахион взглянул на Джи-Си.

– Вы видели превращение в своем сне. Скажите, меня ранило? Просто любопытно.

Тот пожал плечами.

– Какая разница?

– Ну да. Никакой. – Тахион прикусил ноготь. – Разница. Вот в чем загвоздка. Когда мы будем возвращать человеческому мозгу доминирующее положение, разница, то есть излишек материи, преобразуется в энергию. Все, кто окажется поблизости, не исключая и меня самого, скорее всего погибнут.

– Возможно, если вы будете в воздухе незаземленный, если можно так выразиться, опасность будет сведена к минимуму. – Джаявардене указал на Радху, которая помогала Робин слезть с дерева. – А если энергию отвести куда-нибудь, например в молнию…

– Замечательная идея. – И Тахион крикнул Радхе: – Пока еще не превращайся!

Несколько минут спустя все были готовы стать свидетелями или участниками необычного события. Джаявардене сидел рядом с Полой, которая держала голову Робин на коленях. Сол и Дэнфорт стояли поодаль. Радха зависла в воздухе в десятке футов над землей и хоботом удерживала такисианина на расстоянии нескольких футов от обезьяньей головы. Сол пожертвовал свою рубаху, чтобы сделать повязки на глаза Тахиону и Слонодевочке. До них доносилось затрудненное дыхание гигантского зверя.

– Лучше закрыть глаза или отвернуться, – сказал Джи-Си. Все немедленно последовали его совету.

Видение вступило во власть, и Джаявардене ощутил, как будто из него вышел весь воздух. Он обонял запах влажных джунглей. Слышал пение птиц и далекий стрекот вертолетных пропеллеров. Солнце скрылось за тучей. По его ноге полз муравей. Он зажмурился. Даже сквозь сомкнутые веки вспышка ослепила. Оглушительно грянул гром. Он невольно вздрогнул, немного подождал и открыл глаза.

Доктор стоял на коленях возле худого голого человека с европеоидными чертами лица. Радха затаптывала небольшие очаги пламени, которое вспыхнуло кольцом вокруг них.

– И как мне прикажете теперь объясняться с зоопарком? – спросил ошарашенный Дэнфорт.

– По-моему, это будет настоящий МДП.

Джаявардене медленно направился к Тахиону. Тот уже помог мужчине подняться на ноги. Незнакомец был среднего роста, с невыразительным лицом. Его губы зашевелились, но не издали ни звука.

– Думаю, он не пострадал, – сказал Тахион, подставляя человеку плечо. – Благодаря вам.

Джи-Си покачал головой и вытащил из кармана брюк три совершенно одинаковых конверта.

– Все, что случилось, должно было случиться. Когда здесь будут военные, а они будут здесь очень скоро, передайте им, пожалуйста, вот это. Скажите, что это от меня. Одно предназначено президенту, другое премьер-министру, а третье – министру внутренних дел. Это прошение об отставке.

Тахион взял конверты и спрятал их.

– Понятно.

– Что же касается меня, я намерен совершить паломничество на вершину Шри-Пада. Быть может, это поможет мне достичь моей цели – избавиться от этих видений. – Джаявардене зашагал обратно к каменным ступеням.

– Послушайте! – окликнул его такисианин. – Если ваше паломничество не увенчается успехом, я с радостью сделаю все возможное, чтобы помочь вам. Возможно, стоит попытаться поставить нечто вроде ментального глушителя, чтобы оградить вас от действия ваших способностей. Завтра мы уезжаем. Подозреваю, ваше правительство будет счастливо от нас отделаться. Но мы будем очень рады, если вы присоединитесь к нам.

– Мистер Джаявардене, – скрипучим голосом сказала Робин. Ее белокурые волосы спутались и были покрыты грязью. Платье превратилось в лохмотья. – Спасибо, что помогли спасти меня.

– Не за что. Но вам следует как можно скорее обратиться в больницу. Просто для осмотра. – Он обернулся к Поле. – Я собираюсь совершить паломничество на вершину горы. Не хотите со мной?

– Я не знаю, – протянула Пола, глядя на Робин.

– Иди, – велела та. – Со мной ничего не случится. Пола улыбнулась Джи-Си.

– С удовольствием.

Разноцветные неоновые огни судорожно пляшут на мокром асфальте. Повсюду вокруг японцы, большей частью мужчины. Они глазеют на Соколицу, ее прекрасные крылья плотно прижаты к телу. Она смотрит прямо перед собой, как будто не видит их.

Мы прошли долгий путь. В боку у меня саднит, ноги болят. Она останавливается в переулке и оборачивается ко мне. Я киваю. Она медленно уходит во тьму. Я иду следом, страшась издать звук, который привлечет внимание. Я чувствую себя бесполезным придатком, вроде тени. Соколица расправляет крылья. Они почти касаются холодного камня по обеим сторонам переулка. Затем снова складывает их.

Открывается дверь, и в переулок выплескивается свет. На пороге стоит мужчина. Он высокий и тонкий, с темной кожей, миндалевидными глазами и высоким лбом. Он вытягивает шею и смотрит на нас.

«Фортунато?» – спрашивает она.

Джаявардене сидел на корточках возле дотлевающих углей. Видение разбудило его. Даже здесь от них не было спасения! Хотя паломничество не считалось официально завершенным до тех пор, пока он не вернется домой, он уже знал, что видения продолжатся. На нем лежит проклятие вируса дикой карты – наверное, расплата за те годы, что он провел за границей. Духовная чистота для него недосягаема. По крайней мере, пока.

Пола подошла к нему сзади и легко опустила руки ему на плечи.

– Здесь очень красиво, правда?

Остальные собравшиеся вокруг костра паломники посмотрели на них подозрительно. Джи-Си встал и отвел ее в сторонку. Они остановились на краю каменного уступа, глядя в темную дымку, скрывавшую склоны горы под их ногами.

– В каждой религии свое верование относительно этого следа, – сказал он. – Мы верим, что его оставил Будда. Индусы – что это след Шивы. Мусульмане утверждают, что на этом месте тысячу лет стоял Адам, искупая потерянный рай.

– Кто бы то ни был, у него была большая нога, – заметила Пола. – Длина этого следа – целых три фута.

Над горизонтом показалось солнце, медленно окрасило алым цветом клубившийся в долине туман. В сероватом сумраке их тени казались огромными. У Джаявардене перехватило дыхание.

– Брокенский призрак[55], – сказал он, закрывая глаза и углубляясь в молитву.

– Вот это да! – восхищенно произнесла Пола. – Похоже, в моей жизни началась неделя великанов.

Джи-Си со вздохом открыл глаза. Его мечты о Поле столь же несбыточны, как и мечты избавиться от своей силы при помощи паломничества. Они – как две шестеренки в часовом механизме, зубцы которых соприкасаются, а центры навечно обречены находиться на расстоянии.

– То, что мы видели, – редчайшее чудо в наших краях. Можно целый год каждый день подниматься сюда, но безрезультатно.

Пола зевнула, слабо улыбнулась.

– Похоже, пора спускаться.

– Пора.

Дэнфорт и Пола встретили его в аэропорту. Дэнфорт побрился, переоделся в свежую одежду и превратился почти в прежнего самоуверенного человека, с которым Джи-Си познакомился здесь всего несколько дней назад. На Поле были шорты и обтягивающая белая футболка. Похоже, она была готова вернуться к обычной жизни. Что ж, ей можно позавидовать.

– Как дела у мисс Симмз? – спросил Джи-Си.

Дэнфорт закатил глаза.

– Судя по всему, неплохо, если за последние полдня она успела три раза позвонить своему адвокату. Ну и влип же я! Повезет еще, если вообще останусь в этом бизнесе.

– Предложите ей контракт на пять фильмов и кучу процентов, – посоветовал Джаявардене, уместив в одном предложении все свои знания по части киношного жаргона.

– Наймите этого парня на работу, мистер Д. – Пола ухмыльнулась и взяла Джи-Си под локоть. – Он способен вытащить вас даже из таких передряг, какие мне не под силу.

Дэнфорт сунул пальцы за пояс и покачался взад-вперед.

– А что, неплохая идея. Очень даже неплохая. – Он сжал руку Джаявардене и несколько раз тряхнул ее. – Просто не знаю, что бы мы без вас делали.

– Просто пропали бы, – подтвердила Пола.

– Мистер Джаявардене!

Сквозь толпу к ним пробивался молоденький правительственный курьер. Он тяжело дышал, но не забыл одернуть форму, прежде чем вручить конверт, скрепленный президентской печатью.

– Спасибо, – поблагодарил Джи-Си, сломав печать большим пальцем.

Пола сунула нос посмотреть, но письмо было по-сингальски.

– Что там написано?

– Что мою отставку не приняли и я считаюсь в длительном отпуске. Не самое осмотрительное решение, но мне очень приятно. – Он поклонился Дэнфорту и Поле. – Я обязательно посмотрю фильм, когда он выйдет на экраны.

– «Кинг-Понго», – напомнил продюсер. – Это будет настоящий хит!

В самолете оказалось куда более людно, чем он ожидал. Когда взлет остался позади, люди разбрелись по салону, чтобы поболтать или выпить в компании. Соколица стояла в проходе и разговаривала с высоким светловолосым мужчиной, который был с ней в баре. Они говорили вполголоса, но, судя по выражениям их лиц, разговор был не из приятных. Затем крылатая красавица отвернулась от мужчины, глубоко вздохнула и направилась к Джаявардене.

– Можно, я сяду рядом с вами? – спросила она. – Всех остальных в этом самолете я знаю. А некоторых гораздо лучше, чем хотелось бы.

– Я польщен и обрадован, – церемонно сказал он.

И это была правда. Ее черты и запах казались прекрасными и угрожающими. Даже ему.

Она улыбнулась, очаровательно изогнув губы.

– Тот человек, которого вы с Тахом спасли. Он сидит вон там. – Она указала на него, поведя бровью. – Иеремия Страусе. Он был мелким тузом по имени Проекционист. Н да, все мы здесь те еще типы. Ага, вот и он.

Страусе неуклюже подошел к ним, хватаясь за спинки сидений. Он казался бледным и напуганным.

– Мистер Джаявардене? – Он явно несколько минут тренировался, чтобы правильно обратиться к нему. – Меня зовут Страусе. Мне рассказали, что вы для меня сделали. Я хотел бы, чтобы вы знали: я никогда не забываю добра. Если вам понадобится работа, когда мы вернемся в Нью-Йорк, мы что-нибудь для вас придумаем.

– Вы очень добры, мистер Страусе, но я в любом случае поступил бы точно так же.

Джи-Си пожал его руку.

Страусе улыбнулся, расправил плечи и побрел по проходу обратно.

– Пожалуй, ему понадобится немало времени, чтобы привыкнуть к новой жизни, – шепотом заметила Соколица. – Двадцать с лишним лет сразу не наверстаешь.

– Могу только пожелать ему быстрого выздоровления. Мне стыдно жаловаться на жизнь, зная его историю.

– Жаловаться на жизнь – неотъемлемое право каждого человека. – Она зевнула. – Сколько можно спать, просто уму непостижимо! Думаю, у меня будет время вздремнуть до Таиланда. Не возражаете, если я прилягу к вам на плечо?

– Ну что вы. Располагайте им как своим собственным. – Он выглянул в окно. – Австралия. Теперь куда?

Она устроилась у него на плече и закрыла глаза.

– Малайзия, Вьетнам, Индонезия, Новая Зеландия, Гонконг, Китай, Япония. Фортунато. – Последнее слово она произнесла так тихо, что он едва услышал. – Сомневаюсь, что мы с ним увидимся.

– Увидитесь.

Он сказал это в надежде сделать ей приятное, но она посмотрела на него с таким видом, как будто застала за копанием в ее нижнем белье.

– Вы это знаете? У вас было видение обо мне?

Видимо, кто-то рассказал ей о его способностях.

– Да. Простите. Я и в самом деле над ними не властен.

Смущенный, он уставился в окно.

Женщина снова положила голову ему на плечо.

– Вы не виноваты. Не беспокойтесь. Я уверена, Тахион сможет что-нибудь для вас сделать.

– Очень надеюсь.

Она уже спала больше часа. Чтобы не потревожить ее сон, он поел одной рукой. Теперь ростбиф свинцовым комом лежал в желудке. Итак, придется терпеть европейскую еду по крайней мере до тех пор, пока они не доберутся до Японии. За металлическими бортами самолета негромко гудел воздух. Соколица тихонько дышала рядом с его ухом. Джаявардене закрыл глаза и вознес молитву, чтобы на этот раз ему во сне ничего не привиделось.

Эдвард Брайант

Путешествие по сновидениям

В последний месяц убийство снилось Корделии реже. Ее удивляло, что она вообще о нем думает; в конце концов, она и не такое видала. Работа не оставляла ей времени; дни были посвящены «Глобал Фан энд Геймз», тогда как большую часть вечеров она отдавала подготовке к благотворительному представлению, которое должны были устраивать в мае в джокертаунском «Доме смеха» Ксавье Десмонда, а средства перечислить в фонд борьбы со СПИДом и вирусом дикой карты. Обычно она отправлялась в постель далеко не сразу после того, как заканчивались одиннадцатичасовые новости. Не успеешь глаз сомкнуть – уже пять утра. На развлечения времени почти не оставалось.

И все равно время от времени ей снились дурные сны.

Она выходит со станции «Четырнадцатая улица», каблуки дробно цокают по заплеванным ступенькам, сверху несется приглушенный шум дорожного движения. Наверху, на улице, раздается чей-то голос: «Давай сюда сумку, дура!» Она колеблется, потом все равно идет вперед. Ей страшно, но…

Она услышала второй голос, с австралийским акцентом:

– Здорово, ребята. Что тут у вас за шум?

Корделия поднялась по ступеням и угодила в душную ночь. Ее глазам открылась такая картина: два небритых типа зажали женщину средних лет между рядом телефонных кабинок и фанерным бочонком газетного киоска. Женщина изо всех сил старается удержать тявкающего черного пуделя и свою сумочку сразу.

Дочерна загорелый и сухощавый мужчина, которого Корделия приняла за австралийца, пытался утихомирить двух юнцов. На нем был тропический костюм песочного цвета вроде тех, что продают в «Банана Рипаблик», в руке блестел хорошо отточенный нож.

– В чем дело? – снова поинтересовался он.

– Ни в чем, придурок, – огрызнулся один из типов. Затем вытащил из куртки короткоствольный пистолет и выстрелил австралийцу прямо в лицо.

Все произошло слишком быстро, Корделия просто не успела ничего сделать. Мужчина рухнул на тротуар, грабители бросились бежать. Владелица пуделя завизжала – из них с ее собакой вышел бы неплохой хор.

Корделия бросилась к мужчине, опустилась рядом с ним на колени. Попыталась нащупать пульс на шее. Почти не чувствуется. Наверное, искусственное дыхание и непрямой массаж сердца делать уже поздно. Она отвела глаза от лужи крови, которая уже успела натечь на асфальт под головой мужчины. От жаркого железистого запаха крови ее замутило. Где-то неподалеку раздался вой сирены.

– Я не лишилась своей сумочки! – крикнула женщина.

Лицо мужчины исказилось. Он умер.

– Черт, – негромко беспомощно выругалась Корделия.

«Ну вот, опять какие-то неприятности», – подумала Корделия при виде незнакомого мужчины в темном костюме, который сделал ей знак зайти в один из начальственных кабинетов «Глобал Фан энд Геймз».

Две женщины у стола проглядывали кипу распечаток. Рыжеволосая и грубоватая Полли Реттиг – непосредственная начальница Корделии – занимала пост директоpa службы маркетинга отдела спутникового телевещания «Глобал Фан». Вторая была Лус Алкала, вице-президент по программному вещанию и начальница Реттиг. Ни Реттиг, ни Алкала, против обыкновения, не улыбались. Мужчина в черном костюме отступил к двери и ждал, сложив руки на груди.

– Доброе утро, Корделия, – поздоровалась Реттиг. – Садись, пожалуйста. Мы присоединимся к тебе через минуту. – Она снова уткнулась в лист, который держала в руках, и указала на что-то Алкале.

Та медленно кивнула.

– Или мы купим их первыми, или нам крышка. Может, нанять кого-нибудь толкового…

– Даже не думайте об этом. – Реттиг чуть сдвинула брови.

– Возможно, придется, – ответила Алкала. – Он очень опасен.

Корделия постаралась ничем не выдать своего замешательства.

– Он еще и слишком могуществен. – Реттиг со вздохом сложила руки на груди и обернулась к Корделии. – Расскажи, что тебе известно об Австралии.

– Я видела все фильмы, которые снял Питер Уир, – ответила Корделия после секундной заминки.

«Да что здесь происходит?»

– Ты никогда там не бывала?

– Я не особо люблю путешествовать.

Реттиг смотрела на Алкалу.

– Ну, что вы решили?

– Думаю, да. – Лус взяла толстый конверт и через стол передала его Корделии. – Открой его, пожалуйста. – Внутри оказался паспорт, пачка авиабилетов, кредитная карта «Американ экспресс» и объемистая книжечка дорожных чеков. – Здесь надо поставить твою подпись. – Она указала на чеки и кредитную карту.

Корделия безмолвно подняла глаза от своего улыбающегося лица на первой странице паспорта.

– Хорошая фотография, – заметила она. – Не помню, чтобы я получала паспорт.

– Время поджимало, – извиняющимся тоном произнесла Полли Реттиг. – Мы взяли на себя смелость сделать все сами.

– Короче говоря, – сообщила Алкала, – сегодня днем ты летишь на другой конец света.

Поначалу ошарашенная, Корделия ощутила, как внутри шевельнулось возбуждение.

– Прямо в Австралию?

– Коммерческим рейсом, – подтвердила Алкала. – Короткие остановки для дозаправки в Лос-Анджелесе, Гонолулу и Окленде. В Сиднее пересядешь на рейс до Мельбурна, а оттуда до Алис-Спрингс. Потом возьмешь напрокат «Лендровер» и поедешь в Мэди-Гэп. Придется работать весь день, – последовало сухое предупреждение.

Тысяча мыслей разом закрутились в голове у Корделии.

– Но как же моя работа здесь? И я не могу просто так бросить подготовку к представлению. К тому же я хотела на этих выходных съездить в Нью-Джерси, проведать Бадди Холли[56].

– Он может подождать до твоего возвращения. И представление тоже, – твердо сказала Реттиг. – Благотворительность – это замечательно, но ни Джокерская лига, ни манхэттенский фонд борьбы со СПИДом не платят тебе жалованье. Это делает «Глобал Фан».

– Но… Но что это за дело? – У нее было такое ощущение, словно она слушает передачу тетушки Алисы на детском радио. – Из-за чего весь сыр-бор?

Алкала заговорила медленно, подбирая слова.

– Ты видела, как наша PR-служба рекламирует план «Глобал Фан» по всемирной трансляции развлекательных программ через спутник.

Корделия кивнула.

– Я думала, до этого еще годы и годы.

– Так оно и было. Единственное, что сдерживало выполнение плана, – отсутствие инвестиций.

– Деньги у нас появились, – сообщила Реттиг. – Мы заручились помощью инвесторов. Теперь нам нужно спутниковое время и наземные станции, которые принимали бы наши программы на земле.

– К несчастью, – вступила Алкала, – объявился конкурент, который тоже претендует на коммерческие мощности телекоммуникационного комплекса в Мэди-Гэп. Его зовут Лео Барнетт.

– Телевизионный проповедник?

– Тузоненавистнический, нетерпимый, психованный, шовинистический сукин сын! – с неожиданной горячностью выпалила Реттиг. – Тот еще проповедник. Огнедышащий дракон, как многие его называют.

– И вы посылаете в Мэди-Гэп меня?

«Невероятно, – мелькнула у нее в голове мысль. – Слишком здорово, чтобы быть правдой».

– Спасибо! Спасибо вам огромное! Я буду стараться изо всех сил!

Реттиг и Алкала переглянулись.

– Не спеши, – сказала вице-президент. – Ты едешь туда для того, чтобы быть на подхвате, а не вести переговоры.

«Да уж, это было слишком здорово для правды. Вот дерьмо!»

– Познакомься, это мистер Карлуччи.

– Марти, – послышался гнусавый голос за спиной у Корделии.

– Мистер Карлуччи, – с нажимом повторила Алкала.

Корделия обернулась и снова, на этот раз более внимательно, взглянула на мужчину, которого поначалу приняла за какого-нибудь помощника. Среднего роста, довольно плотный, черные волосы подстрижены по последней моде. Карлуччи улыбнулся. Вид у него был самый что ни на есть разбойничий. Дружелюбный, но разбойничий. Теперь, когда она пригляделась к нему повнимательней, то поняла, что пиджак сидит как влитой и явно сшит у дорогого портного.

Карлуччи протянул руку.

– Марти, – повторил он. – Если мы день и ночь будем находиться в одном самолете, можно обойтись и без формальностей, не правда ли?

Корделия физически ощущала неодобрение обеих женщин. Но руку Карлуччи пожала. Спортом она не занималась, однако рукопожатие у нее было крепкое, и девушка это знала. Совершенно ясно было, что этот мужчина мог бы сжать ее пальцы куда сильнее, чем он это сделал. За его улыбкой угадывалось что-то дикое, первобытное. С таким лучше не шутить.

– Мистер Карлуччи, – продолжала Алкала, – представляет группу крупных инвесторов, которые вступили с нами в партнерство, чтобы приобрести контрольную долю акций глобального развлекательного спутникового телевещания. Они предоставляют нам часть капитала, при помощи которого мы рассчитываем создать первичную спутниковую сеть.

– Прорву деньжищ, – заметил Карлуччи. – Но все мы намерены окупить их и заработать еще раз в десять больше приблизительно за пять лет. С нашими ресурсами и вашим умением, – он ухмыльнулся, – находить таланты, полагаю, мы просто не можем потерпеть поражение. Все верят в успех.

– Однако мы хотим добиться насыщения австралийского рынка, и наземная станция там уже имеется. Все, что нам нужно, это подписанное письмо с обязательством продать ее нам.

– Я умею быть чертовски убедительным.

Мужчина снова ухмыльнулся. На ум Корделии пришла барракуда, показывающая зубы. Или, пожалуй, волк. Нечто хищное. И определенно убедительное.

– Отправляйся-ка собирать вещи, дорогая, – вступила в разговор Полли. – Было бы неплохо, если бы ты уложила их в одну сумку. Рассчитывай на неделю. Нужно что-нибудь на выход и еще что-нибудь удобное, в чем можно ходить на природе. Все остальное, если понадобится, сможешь купить там. Алис-Спрингс, конечно, глухомань, но цивилизация добралась и туда.

– Это вам не Бруклин, – заметил Карлуччи.

– Не Бруклин, – подтвердила Алкала. – Совсем не Бруклин.

– Ты должна быть в аэропорту Томлина к четырем, – предупредила Реттиг.

Корделия перевела взгляд с Карлуччи на Реттиг, потом на Алкалу.

– Я уже говорила, но все равно… спасибо. Я буду стараться.

– Я знаю, моя дорогая, – кивнула Алкала, и ее темные глаза внезапно устало потухли.

– Очень надеюсь, – присоединилась к ней Реттиг.

Корделия поняла, что ее отпускают. Она развернулась и двинулась к выходу.

– Встретимся в самолете! – крикнул ей вслед Карлуччи. – Мы летим первым классом. Надеюсь, ты не возражаешь против салона для курящих.

Она на миг заколебалась, потом твердо ответила:

– Возражаю.

Впервые за все время Карлуччи нахмурился. Полли Реттиг ухмыльнулась. Даже Лус Алкала скривила губы в улыбке.

Корделия делила с еще одной девушкой квартирку на холме в Мэйден-Лейн, неподалеку от Вулворт-билдинг и Мавзолея Джетбоя. Вероники не было дома, так что Корделия оставила ей коротенькую записку. На то, чтобы собрать все, что могло понадобиться ей в поездке, у нее ушло примерно десять минут. Затем она позвонила дяде Джеку и спросила, не может ли он встретиться с ней. Он мог. У него как раз был выходной.

Джек Робичо ждал ее в ресторане. Ничего удивительного. Он как никто другой знал лабиринт туннелей метро под Манхэттеном.

Всякий раз, когда Корделия видела дядю, у нее возникало такое чувство, как будто она смотрится в зеркало. Да, он мужчина, на двадцать пять лет старше и на шестьдесят фунтов тяжелее. Но темные волосы и глаза у них совершенно одинаковые. И скулы тоже. Несомненное фамильное сходство. Кроме того, их роднило еще и нечто неощутимое. Оба с ужасом вспоминали свое детство в Луизиане, оба в юности покинули край каджунов[57] и сбежали в Нью-Йорк.

– Привет, Корди.

Джек поднялся ей навстречу, крепко обнял и поцеловал в щеку.

– Я лечу в Австралию, дядя Джек.

Она не хотела вот так, с ходу, огорошить его этой новостью, но не удержалась.

– Ничего себе. – Джек ухмыльнулся. – И когда же?

– Сегодня.

– Ну да? – Он сел и откинулся на спинку зеленого дерматинового сиденья. – И как это вышло?

Племянница рассказала ему об утреннем разговоре. При упоминании о Карлуччи Джек нахмурился.

– Знаешь, что я думаю? Сюзанна, то есть Вонищенка, все время ошивается в прокуратуре у Розмари и периодически подкидывает мне кое-какую работенку в свободное время. Я слышу не все, но улавливаю вполне достаточно. Пожалуй, здесь замешаны деньги Гамбионе.

– «Глобал Фан» на это не пойдет, – возразила Корделия. – Они – законопослушная компания, хотя и зарабатывают деньги на эротических журналах.

– От безысходности можно еще и не на такое глаза закрыть. Особенно если деньги отмыты через Гавану. Я знаю, что Розмари пытается перевести Гамбионе на законную деятельность. Думаю, спутниковое телевидение может таковой считаться.

– Ты вообще-то говоришь о моей работе, – заметила Корделия.

– Все лучше, чем работать шлюхой у Фортунато.

Корделия почувствовала, что краснеет. Джек, похоже, уже пожалел о своих словах.

– Прости, – сказал он. – Я не хотел.

– Послушай, для меня это большая радость. Я просто хотела поделиться ею с тобой.

– Мне очень приятно. – Джек перегнулся через стол. – Я знаю, что ты прекрасно справишься сама. Но если тебе вдруг понадобится помощь, если тебе понадобится вообще что-нибудь, только позвони.

– Из другого полушария?

Он кивнул.

– Не важно откуда. Даже если я не смогу приехать сам, может, я сумею посоветовать что-нибудь дельное. А если у тебя вдруг возникнет надобность в четырнадцатифутовом аллигаторе во плоти, – он ухмыльнулся, – дай мне только восемнадцать часов. Я уверен, столько времени ты сможешь удерживать любую крепость.

Она знала, что ее собеседник отнюдь не шутит. Именно поэтому Джек был единственным из всего клана Робичо, который что-то для нее значил.

– Я справлюсь. Это будет здорово.

Она поднялась.

– Кофе пить не будешь?

– Нет времени. Мне надо успеть на следующий поезд до Томлина. Пожалуйста, попрощайся за меня с Сиси. И с Вонищенкой и кошками тоже.

Джек кивнул.

– Ты все еще хочешь котенка?

– Еще как.

– Я провожу тебя до вокзала.

Джек тоже поднялся и забрал у нее чемодан. Она сопротивлялась совсем недолго, потом с улыбкой позволила дяде помочь ей.

– Я хочу, чтобы ты кое-что запомнила, – начал он.

– Не разговаривать с незнакомыми людьми? Не забывать предохраняться? Есть овощи?

– Умолкни, – сказал Джек ласковым тоном. – Может, твоя сила и моя связаны, но они все равно разные.

– Ну, из меня-то вряд ли сделают чемодан, – съязвила Корделия.

Он словно не слышал.

– Ты использовала крокодилий уровень своего мозга, чтобы взять контроль над очень опасными ситуациями. Ты убивала людей, чтобы защититься. Не забывай, что ты можешь употребить свою силу и для жизни.

Корделия была озадачена.

– Я не умею. Она пугает меня. Я предпочла бы просто делать вид, что ее нет.

– Но ты не можешь. Помни, что я тебе сказал.

Шарахаясь от такси, они перешли улицу и подошли ко входу на станцию метро.

– Смотрел какие-нибудь фильмы Николаса Роуга?[58] – спросила Корделия.

– Все до единого.

– Может, это будет моя «прогулка».

– Только прошу тебя, вернись обратно в целости и сохранности.

Она улыбнулась.

– Если я справляюсь с аллигатором здесь, думаю, и на кучку австралийских крокодилов тоже найду управу.

Джек тоже улыбнулся. Его улыбка была теплой и дружелюбной. Но она демонстрировала все его зубы. Джек был оборотнем, а Корделия – нет, но фамильное сходство не вызывало сомнений.

Когда Корделия отыскала в здании аэропорта имени Томлина Марти Карлуччи, оказалось, что его багаж состоит из дорогой сумки из крокодильей кожи и такого же портфеля.

Женщина за регистрационной стойкой определила им места в первом классе через ряд друг от друга, одно в салоне для курящих, другое – для некурящих. Корделия подозревала, что разницы для ее легких не будет никакой, но ощущала, что одержала маленькую победу. Кроме того, ей казалось, что она будет чувствовать себя свободнее, если не придется всю дорогу сидеть с ним плечом к плечу.

К тому времени, когда их «Боинг 747» приземлился в аэропорту Лос-Анджелеса, ее волнение уже почти улеглось. Большую часть следующих двух часов девушка провела, глядя в окно на ранние сумерки и раздумывая, доведется ли ей когда-нибудь увидеть смоляные озера Ла-Бреа, Уоттские башни, Диснейленд, Национальный парк гигантских насекомых[59], Голливуд… В сувенирной лавке она купила несколько книжек в мягкой обложке, чтобы скоротать время. Наконец их с Карлуччи вызвали на рейс новозеландской авиакомпании. Как и в прошлый раз, они попросили места в первом классе по разные стороны от прохода, отделяющего активных курильщиков от пассивных.

Большую часть пути до Гонолулу Карлуччи спал. Корделия так и не смогла заснуть. Время она коротала то при помощи нового детектива Джима Томпсона, то глядя в окно на Тихий океан при лунном свете в тридцати шести тысячах футах под ними.

В аэропорту Гонолулу они с Карлуччи обменяли часть дорожных чеков на австралийские доллары.

– Неплохой курс. – Карлуччи махнул в сторону таблички, прикрепленной над окошечком кабинки обменного пункта. – Я заглянул в сводку, перед тем как мы улетели из Штатов.

– Мы все еще в Штатах.

Он сделал вид, что не слышал.

Чтобы поддержать разговор, она спросила:

– Вы хорошо разбираетесь в финансах?

В его голосе прозвучала гордость.

– Я окончил Уортонскую школу коммерции и финансов при университете Пенсильвании. Полный курс. За все платила семья.

– У вас богатые родители?

Он снова сделал вид, что не слышал.

Посадка на самолет «Эйр-Нью-Зиланд» закончилась, и огромный самолет оторвался от земли; предстоял долгий ночной перелет до Окленда. Когда освещение в салоне приглушили, Корделия включила ночник и принялась за чтение. В конце концов Карлуччи буркнул со своего места в переднем ряду:

– Эй, детка, давай-ка спи. И так тяжело будет привыкнуть к разнице во времени. Нам еще лететь через весь Тихий океан.

Корделия поняла, что ее спутник прав. Она выждала еще несколько минут, чтобы он не думал, будто она сразу кинулась исполнять его распоряжение, потом выключила ночник. Укутавшись в одеяло, она устроилась так, чтобы можно было смотреть в иллюминатор. Возбуждение уже почти улеглось. Она поняла, что и впрямь очень устала.

Она не видела облаков. Только мерцающий океан. Как что-то может быть столь явно бесконечным и столь загадочным? Ей вдруг пришло в голову, что Тихий океан может поглотить их «Боинг», даже не поперхнувшись.

«Ээр-мунаны!»

Эти слова не несли в себе никакого смысла.

«Ээр-мунаны».

Фраза была произнесена так тихо, что могла бы быть шелестом в ее мозгу.

Глаза Корделии распахнулись. Что-то было не так. Ободряющий гул двигателей самолета стал каким-то другим, слился со свистом крепчающего ветра. Она попыталась откинуть одеяло, внезапно превратившееся в смирительную рубашку, и, цепляясь за прохладную кожаную спинку переднего кресла, подтянулась на сиденье.

Корделия перегнулась через спинку и ахнула. Она смотрела прямо в широко распахнутые, удивленные, мертвые глаза Марти Карлуччи. Его тело все еще сидело в кресле. Но голова была развернута на сто восемьдесят градусов. Вязкая кровь медленно сочилась изо рта и ушей. Она собралась у него под глазами и скатывалась по скулам.

Ее собственный крик заметался вокруг ее головы. С таким же успехом можно было кричать в бочке. Она наконец-то выпуталась из одеяла и, не веря своим глазам, оглядела проход.

Она все еще находилась в «Боинге». Но вокруг не было ни единой живой души. Все было перевернуто вверх дном. Корделия двинулась вперед и ощутила под ногами зернистый песок, услышала, как он шелестит. Весь проход зарос невысокими растениями, которые колыхались на крепчающем ветру.

Салон самолета растянулся, насколько хватало глаз, в бесконечную перспективу там, где он переходил в хвостовой отсек.

– Дядя Джек! – закричала она. Разумеется, никто не отозвался.

Потом она услышала вой. Глухой и раскатистый, он то повышался, то понижался, становился все громче. Где-то дальше по салону, в туннеле, который одновременно был пустыней, она увидела тени, скачками несущиеся к ней. Они мчались, как волки, сначала по проходу, потом принялись карабкаться по верхушкам сидений.

Корделия ощутила затхлый запах тлена. Она выбралась в проход и стала пятиться, пока не уперлась спиной в переборку.

В полумраке существа были почти неразличимы. Она даже не могла точно определить, сколько их. Они походили на волков, их когти клацали по сиденьям, разрывали кожу, но с головами у них было что-то не так. Морды у них были тупые, словно обрубленные. Вокруг шей щетинились сверкающие шипы. Их глаза являли собой ровные черные дыры, еще более непроницаемые, чем окружающая ночь.

Корделия уставилась на их зубы. Этих длинных, острых, точно иглы, клыков было так много, что они не умещались в пасти. Клыков, которые лязгали и клацали, разбрызгивая темную слюну.

Зубы потянулись к ней.

«Шевелись, черт тебя дери! – Голос звучал у нее в голове. Это был ее собственный голос. – Шевелись!»

Зубы и когти искали ее горло.

Корделия шарахнулась в сторону. Вожак волкотварей врезался в стальную переборку, взвыл от боли, сконфуженно поднялся, когда второе чудище ударило ему по ребрам. Корделия протиснулась мимо свалки страшилищ в узкий проход к кухне.

«Фокусируйся!» Корделия поняла, что делать. Да, она не Чак Норрис и «узи» у нее нет. В короткий миг передышки, пока волкотвари рычали друг на друга и грызлись, девушка снова пожалела, что с ней нет Джека. Но с этим ничего не поделаешь.

«Концентрируйся!» – велела она себе. Из-за угла кухни высунулась тупая морда. Пара свирепых тускло-черных глаз уставилась на нее.

– Сдохни, скотина! – крикнула она вслух. И ощутила, как на крокодильем уровне ее мозга шевельнулась сила, хлынула в чуждое сознание чудища, целясь прямо в мозг. Она остановила его сердце и дыхание. Существо рванулось к ней, потом когтистые лапы подломились, и оно рухнуло.

Из-за угла появилось второе чудище. Да сколько же их там? Она попыталась вспомнить. Не то шесть, не то восемь, она точно не помнила. Еще одна тупая морда. Когти. Опять блестящие зубы. Сдохни! Она ощутила, как сила изливается из нее. Ничего подобного прежде она не испытывала – впрочем, похоже на бег по зыбучему песку.

Груда черных тел на полу росла. Уцелевшие чудовища перебирались через препятствие и бросались на нее. На кухню выскочила последняя мерзкая тварь.

Корделия силилась остановить ее мозг, но сила иссякала. Когда зубастые челюсти потянулись к ее горлу, она сжала обе руки в единый кулак и попыталась оттолкнуть их. Один шип из шкуры чудовища вонзился в левую руку. Дымящаяся слюна обрызгала лицо.

Девушка почувствовала, как четкий ритм дыхания волкотвари запнулся и остановился, и тяжелая туша навалилась ей на ноги. Но ее левая ладонь и предплечье начинали холодеть. Корделия правой рукой ухватилась за шип и дернула. Колючка подалась, и она отбросила ее, но холод не прошел.

«Он дойдет до сердца», – подумала она, это была последняя мысль, которая промелькнула у нее в голове. Корделия почувствовала, что ноги не держат ее, что она падает на нагромождение чудовищных тел. В ушах у нее засвистел ветер, глаза застлала тьма.

– Эй! Малышка, ты в порядке? В чем дело? – Произношение было истинно нью-йоркское. Голос Марти Карлуччи. Корделия с трудом разлепила глаза. Мужчина склонился над ней, его дыхание отдавало мятой – он только что почистил зубы. Крепкие руки сжали ее плечи и легонько тряхнули.

– Ээр-мунаны, – слабым голосом проговорила Корделия.

– Чего?

Вид у Карлуччи стал озадаченный.

– Вы ведь… вы ведь труп.

– Вернее и не скажешь, – буркнул тот. – Не знаю, сколько часов я проспал, но чувствую я себя препаршиво. А ты как?

Воспоминания ночи вновь обрушились на нее.

– Что происходит? – спросила Корделия.

– Мы приземляемся. До Окленда еще около получаса. Если тебе нужно в туалет, помыться и все прочее, лучше поторопиться. – Он убрал руки с ее плеч. – Ясно?

– Ясно. – Корделия неуверенно села. Голова была словно набита размокшей ватой. – Все живы и здоровы? По самолету не бегают чудовища?

Карлуччи уставился на нее.

– Разве что туристы. Эй, да тебе никак плохой сон приснился? Кофе хочешь?

– Кофе. Спасибо. – Она схватила сумку и протиснулась мимо него в проход. – Да. Кошмары. Просто ужас.

Корделия умылась, чередуя холодную и горячую воду. Когда она почистила зубы, ей слегка полегчало. Так, три таблетки мидола[60], привести в порядок спутавшиеся волосы. Подкраситься посильнее. Наконец она взглянула на себя в зеркало и покачала головой.

– Да уж, – сказала она себе, – ты выглядишь на все тридцать.

Левая рука зачесалась. Она поднесла ее к лицу и увидела воспаленную красную ранку. Наверное, зацепилась за что-нибудь, ворочаясь во сне, и из-за этого ей приснился кошмар. Или это стигмат. Обе версии казались одинаково неправдоподобными. Или, может быть, это какой-то новый причудливый побочный эффект месячных. Корделия покачала головой. Бред какой-то. Ее вдруг охватила слабость, и ей пришлось присесть на крышку унитаза. Череп как будто ободрали изнутри. Может быть, она и вправду провела большую часть ночи, сражаясь с чудовищами.

Утро выдалось солнечное. Северный остров Новой Зеландии с воздуха казался изумрудно-зеленым. «Боинг» мягко приземлился и стоял в конце взлетно-посадочной полосы минут двадцать, пока на борт не поднялись люди из сельскохозяйственной службы. Корделия этого не ожидала. Она ошеломленно смотрела, как улыбчивые молодые парни в жестких защитных робах идут по проходу, распыляя уничтожающий вредителей аэрозоль из баллончиков, зажатых в каждой руке. Почему-то эта сцена напомнила ей то, что она читала о последних минутах жизни Джетбоя.

Карлуччи, должно быть, пришло на ум нечто в том же духе. С обещанием не курить он пересел в соседнее с ней кресло.

– Очень надеюсь, это пестициды, – сказал он. – Забавно было бы, если бы оказалось, что у них там вирус дикой карты.

Когда пассажиры вдоволь набормотались, наворчались, нахрипелись и накашлялись, «Боинг» подъехал к зданию аэропорта, и все благополучно высадились. Пилот сообщил, что у них в запасе будет два часа, прежде чем самолет отправится в тысячемильный перелет до Сиднея.

– Самое время прогуляться, купить каких-нибудь открыток, позвонить кому надо, – бодро озвучил свои планы Марти.

В здании главного терминала Карлуччи оставил ее, чтобы сделать несколько трансокеанских звонков. В зале оказалось необычайно людно. Корделия пошла к выходу.

– Корделия! – окликнули ее сзади. – Мисс Чейссон!

Голос принадлежал не Карлуччи. Кто бы это? Она обернулась и увидела ореол разлетающихся рыжих волос, обрамляющий лицо, смутно похожее на Эррола Флинна в «Капитане Бладе». Но Флинн никогда не носил таких вызывающе ярких нарядов, даже в цветных «Приключениях капитана Фабиана». Корделия остановилась.

– Ну как? – Она улыбнулась. – Вы уже полюбили новую волну в музыке?

– Нет, – признался доктор Тахион. – Пожалуй, нет.

– Боюсь, – сказала высокая крылатая женщина рядом с Тахионом, – наш добрый Тахи никогда не продвинется дальше Тони Беннета.

Очень простое свободное платье из голубого шелка мягко струилось вокруг ее фигуры. Корделия прищурилась. Не узнать Соколицу было трудно.

– Ты несправедлива, моя дорогая. – Тахион покачал головой. – У меня есть любимцы и среди современных исполнителей. Пласидо Доминго очень неплох. – Он снова обратился к Корделии: – Я веду себя как невежа. Корделия, ты уже знакома с Соколицей?

Девушка пожала протянутую руку.

– Несколько недель назад я оставляла сообщение вашему агенту. Приятно познакомиться.

«Заткнись, – сказала она себе. – Не груби».

Ослепительные синие глаза Соколицы обратились на нее.

– Прошу прощения, это касается благотворительного спектакля в клубе Деса? Боюсь, я была ужасно занята, подчищала другие проекты в преддверии этого турне.

– Соколица, – сказал Тахион, – эта юная леди – Корделия Чейссон. Мы познакомились в клинике. Она частенько приходит вместе со своими друзьями к Сиси Райдер.

– Сиси сможет появиться в «Доме смеха», – сказала Корделия.

– Это будет замечательно, – отозвалась Соколица. – Я ее давняя поклонница.

– Может быть, мы все вместе сядем и чего-нибудь выпьем? – предложил Тахион. – У нас вышла какая-то заминка с подачей сенаторской машины. Боюсь, мы на некоторое время застряли в аэропорту. – Такисианин оглянулся через плечо. – Кроме того, мы пытаемся удрать от остальной группы. В самолете становится тесновато.

Корделия поняла, что заманчивая перспектива выйти на свежий воздух начинает улетучиваться.

– У меня есть примерно два часа, – сказала она нерешительно. – Ладно, давайте выпьем.

По пути в ресторан Корделия нигде не заметила Карлуччи. Ладно, он прекрасно проведет время в одиночестве. Зато она заметила количество взглядов, брошенных им вслед. Без сомнения, часть этого внимания предназначалась Тахиону – за это следовало благодарить его волосы и наряд. Но большинство глаз было устремлено на Соколицу. Наверное, новозеландцы не были привычны к такому зрелищу, как высокая красавица со сложенными за спиной крыльями. Здорово, наверное, быть такой красивой, такой стройной, такой уверенной. Корделия сразу почувствовала себя совсем девчонкой. Почти ребенком. Серой мышкой. Будь оно все проклято!

Обычно Корделия пила кофе с молоком. Но если от черного кофе в голове у нее прояснится, стоит попробовать. Девушка настояла, чтобы они дождались столика у окна. Если ей не суждено подышать свежим воздухом, по крайней мере она хоть посидит в нескольких дюймах от него. Цвета незнакомых деревьев напомнили ей о фотографиях с полуострова Монтерей.

– Наверное, я должна бы сказать что-то насчет того, как тесен мир, – начала она, когда они сделали заказ. – Как поездка? Накануне отъезда я видела в одиннадцатичасовых новостях репортаж о Гигантской Обезьяне.

Тахион пустился в пространный рассказ о кругосветном турне сенатора Хартманна. Корделия припомнила, что постоянно видела заметки о турне на стендах «Пост» в метро, но ее мысли были так поглощены благотворительным спектаклем в «Доме смеха», что ей было не до того.

– Похоже, вам нелегко приходится, – заметила она, когда доктор закончил свое повествование.

Соколица грустно улыбнулась.

– Поездка оказалась не слишком похожа на увеселительную прогулку. Пожалуй, мне больше всего понравилось в Гватемале. Вы не думали о том, чтобы сделать кульминацией вашего спектакля жертвоприношение?

Корделия покачала головой.

– Мы предпочтем провести его на более радостной ноте, даже несмотря на повод.

– Ладно, – сказала Соколица. – Мы с моим агентом попытаемся придумать что-нибудь. А пока, может быть, я познакомлю вас с кое-какими людьми, которые смогут оказаться вам полезными. Вы знаете Радху О’Рейли? Слонодевочку? – Корделия помотала головой, и она продолжила: – Она так превращается в летающую слониху, как Дугу Хеннингу[61] и не снилось. И с Фантазией тоже поговорите. Такая танцовщица вам пригодится.

– Это было бы замечательно. Спасибо.

Ее взяла досада: с одной стороны, хотелось сделать все в одиночку, но с другой – следует принять помощь, которую так великодушно предлагают.

– Послушай, – Тахион прервал ее размышления. – А ты-то что делаешь здесь, в такой дали от дома?

Он смотрел выжидательно, глаза блестели искренним любопытством.

Корделия понимала, что не отделается россказнями о том, что выиграла поездку как лучший среди герлскаутов продавец печений. Пришлось быть откровенной.

– Я лечу в Австралию с одним парнем из «Глобал Фан», чтобы попытаться купить наземную спутниковую станцию, пока ее не заграбастал себе один телепроповедник.

– Вот как? Этот проповедник, случайно, не Лео Барнетт?

Корделия кивнула.

– Надеюсь, у вас все получится. – Тахион нахмурился. – Влияние нашего друга Огнедышащего Дракона растет не по дням, а по часам. Я лично предпочел бы, чтобы развитие его медиаимперии чуточку притормозил ось.

– Только вчера, – заметила Соколица, – я слышала от Кристалис, что какие-то молодчики из его приверженцев болтаются по Вилледж и лупят любого, кто кажется им джокером, не способным постоять за себя.

– Die Juden[62], – пробормотал Тахион. Обе его собеседницы вопросительно посмотрели на него. – История повторяется. – Он вздохнул, потом обратился к Корделии: – Если тебе понадобится какая-нибудь помощь в борьбе с Барнеттом, дай нам знать. Думаю, как тузы, так и джокеры будут рады тебя поддержать.

– Эй, – раздался за спиной у Корделии знакомый голос. – В чем дело?

Даже не оглянувшись, Корделия сказала:

– Марти Карлуччи, познакомьтесь с доктором Тахионом и Соколицей. Марти – мой компаньон, – пояснила она.

– Привет. – Карлуччи уселся за столик. – Э, да я вас знаю, – сказал он Тахиону. Потом уставился на Соколицу, откровенно разглядывая ее. – И вас тоже я видел, и не раз. У меня есть записи всех ваших передач за много лет. – Его глаза сузились. – Вы что, беременная?

– Благодарю вас, – ответила Соколица. – Да. – Она в упор взглянула на него.

– Э э… понятно. – Карлуччи взглянул на Корделию. – Идем, детка. Нам пора возвращаться на самолет. – И добавил, уже более твердо: – Сию минуту!

Все распрощались. Тахион вызвался заплатить за кофе.

– Удачи, – сказала Соколица, подчеркнуто обращаясь к Корделии. Карлуччи, похоже, был занят какими-то своими мыслями и ничего не заметил.

Когда они шли к выходу на посадку, он процедил:

– Тупая сука.

Корделия остановилась как вкопанная.

– Что?!

– Да не ты. – Карлуччи грубо сжал ее локоть и подтолкнул к стойке личного досмотра. – Та джокерша, которая торгует информацией. Кристалис. Я наткнулся на нее у телефонов. И решил сэкономить деньги за звонок.

– И что? – спросила Корделия.

– В один прекрасный день она сунет свой невидимый нос куда не надо, и ей его оторвут. Кровищи будет море. Я и в Нью-Йорке тоже это говорил.

Корделия ждала, но ничего более определенного он так и не сказал.

– И что? – снова спросила она.

– Что ты наговорила этим двум придуркам? – осведомился Карлуччи.

Тон его стал опасным.

– Ничего, – ответила Корделия, прислушиваясь к предупреждающему звоночку внутри. – Совсем ничего.

– Молодец. – Он поморщился и пробормотал: – Нет, она все-таки пойдет на корм рыбам, честное слово.

Корделия уставилась на Карлуччи. Искренняя убежденность, прозвучавшая в его голосе, мешала ей воспринимать его как персонаж гангстерской комедии. Он очень напоминал ей волкотварей из ее ночного сна. Недоставало только темной слюны.

По пути в Австралию настроение Карлуччи не улучшилось. В Сиднее они прошли таможенный досмотр и пересели в аэробус. В Мельбурне Корделии наконец-то удалось на несколько минут вырваться на улицу. Воздух показался ей отрадно свежим. Она полюбовалась старым самолетом «DC 3», висящим на кабеле перед терминалом. Потом ее спутник шикнул на нее, отправляя к выходу компании «Ансетт». На этот раз их посадили в «Боинг 727». Корделия похвалила себя за то, что не сдала сумку в багаж. Мрачное настроение Карлуччи отчасти объяснялось опасениями, как бы его багаж не отправили на Фиджи или еще куда похуже.

– Тогда почему же вы не повезли все ручной кладью? – поинтересовалась девушка.

– У меня там есть кое-какие вещи, которые нельзя провозить ручной кладью.

«Боинг» с мерным гудением летел на север, прочь от пышной прибрежной растительности. Корделия сидела у окна. Она смотрела вниз, на безбрежную пустыню. Вглядывалась в даль, пытаясь высмотреть шоссе, железнодорожные пути, какой угодно признак человеческой деятельности. Все напрасно. Плоскую бурую пустошь пятнали лишь тени от облаков.

Когда динамики с шипением возвестили, что самолет подлетает к Алис-Спрингс, Корделия запоздало сообразила, что уже сложила откидной столик, надежно пристегнулась и затолкала сумку под переднее сиденье. Эти действия успели закрепиться до автоматизма.

В аэропорту оказалось более людно, чем она ожидала. Почему-то она рассчитывала увидеть одну-единственную пыльную взлетную полосу с будкой из оцинкованного железа рядом с ней. За несколько минут до них приземлился рейс «Трансатлантик Эйрлайнз», и терминал кишел людьми, которые определенно напоминали туристов.

– Теперь возьмем напрокат «Лендровер»? – спросила она у Карлуччи. Тот нетерпеливо наклонился над лентой багажного транспортера.

– Угу. Сейчас мы доедем до города. Я зарезервировал нам два номера в «Стюарт Арме». Нам обоим не помешает хорошенько выспаться. Я не хочу на завтрашних переговорах быть более злобным, чем это необходимо. Начало в три, – добавил он после явных раздумий. – Разница во времени очень быстро нас доконает. Предлагаю тебе хорошенечко поужинать вместе со мной в Алис. А потом – баиньки до десяти или одиннадцати утра. Если мы заберем нашу тачку из проката и выедем из Алис к полудню, то должны успеть в Гэп с солидным запасом. Ах вот ты где, стервец! – Он снял с конвейера свой чемодан. – Все, идем.

Они сели в автобус компании «Ансетт» до Алис-Спрингс. До города было полчаса езды, и кондиционеры работали в полную силу, стараясь справиться с палящим зноем, который царил снаружи. Когда автобус въехал в город, Корделия прилипла к окну. Что-то вроде американского захолустья. Он совершенно не походил на то представление, которая она вынесла после просмотра обоих вариантов «Города как Алис»[63].

Автобусная станция оказалась напротив здания «Стюарт Арме», построенного в стиле начала века. Когда пассажиры высадились и разобрали свою кладь, уже начало смеркаться. Корделия взглянула на свои часики. Цифры не имели никакого смысла. Надо переставить часы на местное время. Да, и не забыть сменить дату. Она даже не знала толком, какой сейчас день недели. Ей страшно хотелось вытянуться на чистых белых простынях. Только сначала она примет чудесную горячую ванну. Она обуздала свое воображение. Ванна подождет те двадцать или тридцать часов, пока она будет спать.

– Ну вот, малышка, – сказал Карлуччи. Они стояли перед допотопной регистрационной стойкой. – Держи свой ключ. – Он помолчал. – Ты точно не хочешь сэкономить «Глобал Фан» денежки и переночевать в моем номере?

У Корделии не осталось сил даже на слабую улыбку.

– Угу, – сказала она, забирая у него ключ.

– Знаешь, что я тебе скажу? Тебя взяли в эту поездку не потому, что бабы Фортунато считают тебя такой крутой штучкой.

О чем это он? Она заставила себя поднять на него глаза.

– Я увидел тебя в офисе «Глобал Фан». Ты мне приглянулась. Я замолвил за тебя словечко.

Корделия вздохнула. Шумно.

– Ладно, – кивнул он. – Не обижайся. Я тоже умотался. Давай закинем барахло в номер и сходим поужинаем.

На дверях лифта красовалась табличка: «Не работает». Марти устало повернул к лестнице.

– Второй этаж. Слава тебе господи хоть за это. На стене висел плакат, рекламирующий группу «Гондвана». – Может, хочешь после ужина сходить потанцевать? – В его голосе не слышалось воодушевления.

Корделия не удостоила его ответом.

С лестничной площадки они вышли в коридор, отделанный черным деревом и неприметными стеклянными витринами, в которых были выставлены предметы туземного быта. Корделия мазнула взглядом по бумерангам и знаменитым австралийским трещоткам. Без сомнения, завтра она сумеет воздать им должное.

Карлуччи взглянул на свой ключ.

– У нас соседние номера. Боже, жду не дождусь, когда можно будет завалиться спать! Просто с ног валюсь.

За спиной у них с грохотом распахнулась дверь. Корделия мельком успела заметить выскочившие оттуда две темные фигуры. Они были жуткими. Потом она решила, что они, должно быть, нацепили маски. Кошмарные маски.

Как сильно она ни устала, реакция у нее осталась быстрой. Она отклонилась в сторону, когда железная рука заехала ей в грудь с такой силой, что ее отбросило в одну из стеклянных витрин. Зазвенело стекло, во все стороны брызнули осколки. Корделия замолотила руками, стараясь удержать равновесие, а кто-то или что-то сделал попытку схватить ее. Ей показалось, что она услышала крик Марти Карлуччи.

Ее пальцы сомкнулись на чем-то твердом – это оказался конец бумеранга, – и она скорее ощутила, чем увидела, как один из нападавших развернулся и снова бросился на нее. Она размахнулась, и бумеранг со свистом понесся вперед.

«Мне конец».

Острый край бумеранга вошел в лицо ее противника со звуком ножа, взрезающего арбуз. Вытянутые пальцы ударили ее по шее и обмякли. Тело осело на пол.

Карлуччи! Корделия обернулась и увидела темный силуэт, сидящий на корточках возле ее коллеги. Он распрямился, встал, двинулся на нее.

«Сосредоточься!» Такое впечатление, что ее силу, словно вязкая вата, окутывала усталость. Но она никуда не делась. Корделия сконцентрировалась, ощутила, как самый низший, глубинный уровень ее сознания пробудился и нанес удар.

Человек остановился, пошатнулся, снова двинулся вперед. И рухнул. Корделия поняла, что остановила работу всей его периферической нервной системы. От запаха – у него опорожнился кишечник – ей стало еще хуже.

Девушка обошла его, опустилась на колени рядом с телом Марти Карлуччи. Он лежал на животе, глядя в потолок. Голова у него была вывернута на сто восемьдесят градусов, в точности как в том сне. Сне? Черные, слегка навыкате, мертвые глаза смотрели куда-то мимо нее.

Корделия привалилась к стене, прижав кулаки ко рту, и почувствовала, как резцы впились в костяшки пальцев. От колючего адреналина по рукам и ногам у нее до сих пор бегали мурашки. Каждый нерв, казалось, был обнажен.

«Боже, что мне делать?» Корделия оглядела коридор. Ни нападавших, ни свидетелей. Можно позвонить дяде Джеку в Нью-Йорк. Или начальницам. Можно даже попытаться разыскать в Японии Фортунато. Если, конечно, у него все еще тот номер. Можно попробовать выловить Тахиона, он где-то в Окленде. До нее вдруг дошло – она находится в тысячах миль от всех, кому она может довериться, от всех, кого она вообще знает.

– Что мне делать? – пробормотала она, на этот раз вслух.

Девушка добралась до чемоданчика Карлуччи, щелкнула замками. На таможне ее спутник натянул на себя маску ледяного спокойствия. Тому были причины, вне всякого сомнения. Корделия принялась рыться в одежде в поисках оружия, которое должно было там находиться. Заглянула в коробочку с надписью «Бритва и переходник». Пистолет лежал там – небольшая короткоствольная автоматическая модель. Его холодящая тяжесть придала девушке храбрости.

Скрипнула половица на лестнице. До Корделии донеслись обрывки слов:

– …и он, и девка уже должны быть мертвы…

Она заставила себя подняться и перешагнуть через труп Марти Карлуччи. И побежала.

В дальнем от главной лестницы конце коридора окно выходило на пожарную лестницу. Корделия приоткрыла створку, тихонько уговаривая ее, когда та на мгновение задела переплет. Потом протиснулась в щель, обернулась, чтобы прикрыть за собой окно. И увидела в дальнем конце коридора тени. Девушка пригнулась и по-крабьи поползла к ступенькам. Надо же, она до сих пор сжимает в левой руке ключ от номера! Корделия пристроила его в кулаке так, что ключ высунулся между указательным и средним пальцами.

Ступеньки были железные, но старые и скрипучие. И быстро и бесшумно, поняла Корделия, спуститься у нее не получится.

Лестница вела в проход между домами. С соседней улицы доносился громкий шум. Сначала Корделия решила, что это какое-то празднество. Потом различила в потоке звуков гнев и боль. Шум нарастал. Ага, похоже, кого-то молотили кулаками.

– Час от часу не легче, – пробормотала она.

Впрочем, беспорядки на улице помогут ей скрыться. Корделия начала обдумывать план действий в чрезвычайной ситуации. И тут же пожалела, что не захватила сумку с туалетными принадлежностями. Хорошо хоть, папка с паспортом, кредитной карточкой и дорожными чеками находилась у нее в маленькой сумочке, которую она перекинула через плечо.

Первым делом выбраться отсюда. Потом позвонить Реттиг или Алкале и сообщить им, что произошло. Они пошлют кого-нибудь на замену Карлуччи, а она пока пересидит где-нибудь подальше от посторонних глаз. Ну да, новенького парня в дорогом костюме, который напишет на контракте название компании. Разве это трудно? Да она сама вполне с этим справится. Но только если останется жива.

Держа наготове и ключ, и пистолет, Корделия спустилась с нижней ступеньки пожарной лестницы и направилась к выходу из переулка. И замерла. Она поняла, что кто-то стоит прямо у нее за спиной.

Девушка стремительно обернулась и выбросила вперед левую руку, метя ключом в то место, где, как она надеялась, находился подбородок преследователя. Там действительно кто-то стоял. Сильные пальцы сомкнулись вокруг ее запястья, с легкостью погасили удар.

Незнакомец потащил ее вперед, к крошечному островку света, который просачивался из «Стюарт Арме» сквозь лестницу. Корделия вскинула пистолет и ткнула дулом в живот нападавшему. Живот оказался неподатливым. Она спустила курок.

Ничего не произошло.

Мужчина, блеснув черными глазами, протянул свободную руку и щелкнул чем-то на боку пистолета.

– Эй, маленькая мисси, ты не сняла предохранитель. Теперь он выстрелит.

Корделия слишком удивилась, чтобы нажать на спусковой крючок.

– Ладно, я все поняла. Кто ты такой и нельзя ли нам убраться отсюда?

– Можешь звать меня Варрин[64].

Сверху хлынул внезапный свет; прорвавшись сквозь ступеньки, он нарисовал на асфальте дрожащие полосы.

Корделия взглянула на светлые дорожки, пролегшие поперек лица мужчины. В глаза ей бросились буйные курчавые волосы, темные, как у нее самой, полузакрытые глаза, широкий плоский нос, широкие острые скулы, решительный рот. Как выражалась ее мама, «из цветных». Кроме того, поняла она вдруг, он был самым потрясающим мужчиной из всех, кого ей доводилось видеть. За одну эту мысль папаша всыпал бы ей по первое число.

Лестница задребезжала под чьими-то ногами.

– А теперь уходим.

Варрин, взяв ее за локоть, повел к выходу из переулка. Естественно, все оказалось далеко не так просто.

– Там какие-то люди, – предупредила Корделия.

Она различила несколько мужчин с чем-то вроде палок в руках. Черные силуэты на фоне ярко освещенной улицы – они явно кого-то ждали.

– Ну, люди. – Варрин ухмыльнулся, сверкнули белые зубы. – Стреляй в них, маленькая мисси.

«Неплохо», – подумала она, вскидывая правую руку с пистолетом и нажимая на курок. Послышался треск, как будто рвали брезент, и щелчки пуль по камню. В свете рваной пороховой вспышки девушка увидела, что теперь незнакомцы ничком лежат на земле. Впрочем, едва ли она попала в кого-нибудь из них.

– Стрелять будем учиться потом, – сказал Варрин. – А сейчас уходим.

Он обхватил ее левую руку ладонью, никак не отреагировав, что заметил ключ, все еще зажатый в кулаке.

«Неужели мы будем прыгать по спинам распростертых на земле людей, как Тарзан, когда он переходил речку по крокодилам вместо камней?»

Они никуда не пошли.

Ее охватило что-то сродни жару. Ощущение было такое, как будто из пальцев Варрина в ее тело хлынула энергия.

«Совсем как в микроволновой печи», – подумала она.

Мир, казалось, резко сместился на два фута влево, потом дернулся еще на фут. Воздух начал вращаться вокруг нее. Ночь сжалась в пламенеющую пылинку в центре ее груди.

А потом ночи не стало.

Они с Варрином стояли на красновато-бурой равнине, которая смыкалась с далеким небом за ровным плоским горизонтом. Там и сям виднелись одинокие колючки, дул легкий ветерок. Он был горячий и взвивал в воздух пыльные вихри.

И это была та самая пустошь, в которую превратился салон «Боинга» в ее ночном кошмаре где-то между Гонолулу и Оклендом.

Корделия слегка пошатнулась, и Варрин подхватил ее под руку.

– Я уже видела это место, – сказала она. – А волкотвари будут?

– Волкотвари? – Мужчина на миг пришел в замешательство. – А, маленькая мисси, ты об ээр-мунанах, «Длиннозубых из мрака».

– Наверное. Уйма зубов? Бегают стаями? У них еще вокруг шей шипы? – Не выпуская пистолета, Корделия потерла воспаленную царапину на тыльной стороне левой руки.

Варин, нахмурившись, осмотрел ранку.

– Укололась шипом? Тебе очень повезло. Обычно их яд убивает.

– Наверное, у нас, аллигаторов, иммунитет от природы. – Корделия невесело улыбнулась. В глазах Варрина отразилось вежливое недоумение. – Проехали. Мне просто повезло.

Он кивнул.

– Воистину так, маленькая мисси.

– Что это за дурацкая присказка про маленькую мисси? Я еще в переулке хотела спросить, но решила не тратить время.

Вид у Варрина стал изумленный, потом он широко ухмыльнулся.

– Европейским женщинам это вроде как нравится. Питает их очаровательные колониальные замашки, понимаешь? Иногда я говорю так, как будто все еще проводник.

– Я не европейская женщина. Я – каджун, американка.

– Для нас все едино. – Варрин продолжал ухмыляться. – Янки ничуть не лучше европейцев. Никакой разницы. Все вы здесь туристы. И как прикажешь тебя называть?

– Корделия.

С серьезным выражением лица он наклонился к ней и забрал у нее пистолет. Внимательно его осмотрел, осторожно проверил действие, потом снова поставил на предохранитель.

– Полный автомат. Это довольно дорогая игрушка. Собралась пострелять динго?

Он отдал ей оружие. Девушка небрежно опустила его.

– Он принадлежал парню, с которым я приехала в Алис-Спрингс. Его убили.

– В отеле? – уточнил Варрин. – Приспешники Мурги-муггай? Прошел слушок, что она собирается убрать агента, посланного евангелистом.

– Кто это?

– Паучиха-каменщица. Не слишком приятная дамочка. Она многие годы пыталась убить меня. Еще с тех пор, как я был ребенком.

Он сказал об этом спокойным, будничным тоном.

– За что? – спросила она, невольно поежившись. Кого она боялась, так это пауков. Ветер швырнул пригоршню красной пыли ей в лицо, и она закашлялась.

– Это началось как клановая месть. Теперь уже что-то другое. – Варрин, казалось, раздумывал, потом добавил: – У нее и у меня есть сила. Думаю, она считает, что в нашей глуши двоим таким тесно. Весьма недальновидно.

– Что за сила?

– У тебя уйма вопросов. И у меня тоже. Возможно, мы обменяемся нашими знаниями по пути.

– По пути? – Снова события грозили обогнать ее способность воспринимать их. – Куда?

– На Улуру.

– Где это?

– Там.

Варрин показал на горизонт.

Солнце стояло прямо над головой. Корделия не имела ни малейшего понятия, на какую сторону света он указал.

– Там ничего нет. Только местность, похожая на ту, где снимали второго «Безумного Макса».

– Будет. – Варрин зашагал вперед. Его уже отделял от нее десяток шагов, когда ветер донес до нее его голос. – Давай шевели хорошенькими ножками, маленькая мисси.

Решив, что особого выбора у нее нет, Корделия зашагала за ним.

– Агент евангелиста? – пробормотала она.

Марти им не был. Кто-то крупно ошибся.

– Где мы находимся? – спросила Корделия.

На небе кучерявились небольшие облачка, но ни одно из них, как нарочно, не отбрасывало тень на нее. А ей бы весьма этого хотелось.

– В мире, – ответил Варрин.

– Это не мой мир.

– Значит, в пустыне.

– Я знаю, что в пустыне, – сказала Корделия. – Я это вижу. И чувствую. Еще бы, такая жарища. Но что это за пустыня?

– Это земля Байаме[65], – ответил Варрин. – Великая равнина Налларбор.

– Ты уверен? – Корделия стерла пот со лба куском материи – пришлось пожертвовать подолом юбки от «Банана Рипаблик». – В самолете я всю дорогу из Мельбурна разглядывала карту. Расстояния не сходятся. Разве это не должна быть пустыня Симпсон?

– В Сновидении иные расстояния, – просто сказал Уоррен.

«Я что, попала в какое-нибудь кино Питера Уира?»

– Как в мифах?[66]

– Никаких мифов, – отрезал ее спутник. – Мы находимся там, где действительность была, есть и будет. Мы у истока всех вещей.

– Ясно.

«Я сплю, – подумала Корделия. – Я сплю или умираю, а это – последнее, что создают мои мозговые клетки, прежде чем все вспыхнет и померкнет».

– Все сущее в мире теней впервые было создано здесь, – сказал Варрин. – Птицы, твари, трава, обычаи, табу, которые нельзя нарушать.

Корделия огляделась по сторонам. Смотреть в общем-то было не на что.

– Это все подлинники? – спросила она. – Раньше я видела только копии?

Он убежденно кивнул.

– Что-то я не вижу здесь багги, ну таких, с широкими шинами для езды по песку, – немного капризно заметила она, чувствуя, как плавится на жаре. – Равно как самолетов и торговых автоматов, полных ледяной диетической пепси.

Он ответил серьезно:

– Это всего лишь вариации. Именно здесь начинается все.

«Я уже умерла», – подумала она мрачно.

– Мне жарко. – Это было произнесено вслух. – Я устала. Далеко нам еще?

– Довольно далеко.

Варрин продолжал легко отмерять шаги. Корделия остановилась и уперла руки в бедра.

– А почему это я должна с тобой идти?

– Если не пойдешь, – бросил через плечо Варрин, – то умрешь.

– О о!

Корделия снова зашагала вперед, пробежав несколько шагов, чтобы догнать мужчину. Из головы у нее никак не шли банки пепси, холодненькие, с запотевшими алюминиевыми боками. Ей до смерти хотелось услышать щелчок открываемой крышки и шипение. А пузырьки, а вкус…

– Не останавливайся, – сказал Варрин.

– Сколько мы уже идем? – спросила Корделия.

Взглянув на небо, она прикрыла глаза ладонью. Солнце уже было значительно ближе к горизонту. За ними тянулись длинные тени.

– Устала? – спросил ее спутник.

– Не то слово.

– Надо остановиться?

Она задумалась. Собственное заключение удивило ее.

– Нет. Нет, думаю, не надо. По крайней мере, не сейчас. —Откуда бралась энергия? Она действительно вымоталась – и все же сила словно втекала в нее снизу, как будто она была растением, которое питалось соками земли. – Это какое-то магическое место.

Варрин буднично кивнул.

– Да, магическое.

– И все равно – я хочу есть.

– Тебе не нужна еда, но я поищу что-нибудь.

Корделия услышала какой-то звук – не ветер и не шлепанье ее собственных ног по пыльной земле. Она обернулась и увидела коричневато-серого кенгуру, который скакал к ним, быстро сокращая расстояние.

– Я так проголодалась, что готова съесть даже его.

Кенгуру воззрился на нее огромными шоколадными глазами.

– Надеюсь, что это не так, – сказал он.

Корделия лязгнула зубами и испуганно уставилась на кенгуру.

Варрин улыбнулся.

– Добрый день, Миррам[67]. Мы найдем где-нибудь поблизости кров и воду?

– Да, – ответил кенгуру. – К сожалению, кузен Гурангатч[68] не щедр на гостеприимство.

– Во всяком случае, это не буньип[69].

– Верно.

– Найду ли я оружие?

– Под деревом.

– Хорошо. – В голосе мужчины чувствовалось явное облегчение. – Мне не хотелось бы сражаться с чудовищем голыми руками и зубами.

– Я желаю тебе удачи, – сказал Миррам. – А тебе, – обратился он к Корделии, – покоя.

Животное развернулось перпендикулярно их пути и поскакало в пустыню, где скоро исчезло из виду.

– Говорящие кенгуру? – не выдержала девушка. – Буньипы? Гурнататчи?

– Гурангатч, – поправил ее Варрин. – Это нечто среднее между ящерицей и рыбой. Он, разумеется, чудовище.

Она мысленно прилаживала разрозненные кусочки один к другому.

– И он прибрал к рукам оазис.

– Точно.

– А нельзя его обойти?

– Какой бы дорогой мы ни пошли, Гурангатч все равно встретится нам на пути. – Он пожал плечами. – Это всего лишь чудовище.

– Ясно. – Корделия была рада, что в руке у нее крепко зажат пистолет. Сталь сделалась горячей и скользкой. – Всего лишь чудовище, – пробормотала она пересохшими губами.

Корделия представления не имела, каким образом Варрин нашел озерцо и дерево. Как ей казалось, они шли по совершенно прямому пути. В закатной дали показалась точка. Она росла по мере того, как они приближались. Корделия увидела могучий пустынный дуб, исчерченный угольно-черными полосами. Казалось, в него не раз попадала молния, а сам он не одно столетие занимал этот пятачок бесплодной земли. Дерево опоясывало кольцо травы. Чуть выраженный склон вел вниз, к зарослям тростника, за которыми начиналось озерцо футов тридцати в поперечнике.

– И где чудовище? – поинтересовалась девушка.

– Тише.

Варрин подошел к дереву и принялся раздеваться. Тело у него было поджарое, с красиво вылепленной мускулатурой. Кожа, блестевшая от пота, казалась почти синей в сумерках. Когда он высвободился из джинсов, Корделия сначала отвернулась, но потом решила, что сейчас не самое подходящее время для скромности, ложной ли, нет ли.

«Боже, как он великолепен!» Ее родственники в зависимости от пола либо были бы шокированы, либо немедленно кинулись бы его линчевать. А ей захотелось протянуть руку и легонько коснуться его – несмотря на то, что в силу воспитания подобная мысль должна была бы вызвать у нее отвращение. Это, поняла она вдруг, было совершенно на нее не похоже. Хотя в Нью-Йорке ее окружали люди с другим цветом кожи, в их присутствии она чувствовала себя неуютно. Варрин вызывал у нее такую же реакцию, однако она была совсем иной по происхождению и силе. Корделии действительно хотелось потрогать его.

Между тем обнаженный мужчина аккуратно сложил одежду под деревом. Затем вынул из травы несколько предметов. Длинная дубинка, похоже, чем-то не устроила его. Наконец он распрямился, держа в одной руке копье, а в другой бумеранг. И свирепо взглянул на свою спутницу.

– Я более-менее готов.

Корделия почувствовала, как ее словно ледяной водой окатил озноб. Это было ощущение страха, смешанного с возбуждением.

– Что теперь?

Она пыталась говорить тихо и ровно, но в голосе послышались пискливые нотки. Боже, какой стыд!

Варрин не успел ответить. У дальнего берега озерца возникла небольшая зыбь. Центр этой зыби перемещался к ним. На поверхность вырвалось несколько пузырьков.

Вода расступилась. То, что предстало их глазам, с полным правом можно было отнести к порождениям кошмара.

«Выглядит безобразней, чем все джокеры, которых я видела», – подумала Корделия.

Когда из воды показалось продолжение его тела, она решила, что весу в этом существе должно быть не меньше, чем в акуле из фильма «Челюсти». Похожая на лягушечью пасть разверзлась, обнажив множество зубов цвета ржавчины. Существо наблюдало за людьми сквозь щелочки выпуклых, как у ящерицы, глаз.

– В нем поровну от рыбы и от ящерицы, – произнес Варрин светским тоном, как будто вел туриста из Европы по заповеднику. Он выступил вперед и занес копье. – Кузен Гурангатч! Мы хотим напиться из источника и отдохнуть в сени дерева. Мы хотим сделать это мирно. Если ты не дашь нам сделать это, мне придется обойтись с тобой так, как Мирраген, человек-кошка, поступил с твоим могучим предком.

Гурангатч зашипел как товарный поезд, разводящий пары. Затем, ни секунды не колеблясь, бросился вперед и обрушился на сырой берег с глухим шлепком, словно десятитонный угорь. Варрин легко отскочил назад, и ржавые зубы лязгнули перед самым его носом. Он ткнул Гурангатча в морду копьем. Рыбоящерица зашипела еще громче.

– Ты не такой гибкий, как Мирраген.

Варрин кольнул снова; Гурангатч дернулся. На этот раз острие впилось под сияющую серебряную чешую вокруг правого глаза. Чудище извернулось, и копье выскользнуло из пальцев Варрина. Затем порождение кошмара взвилось, глядя на свою жертву с высоты десяти футов, пятнадцати, двадцати… Человек задрал голову в ожидании, занеся правую руку с бумерангом. Шипение прозвучало почти вздохом.

– Настала пора умереть снова, маленький кузен!

Неохватная шея Гурангатча изогнулась, метнулась вниз. Челюсти распахнулись.

На этот раз Корделия не забыла снять пистолет с предохранителя. Она взвела курок, вскинула оружие и выпустила стремительную очередь в морду твари. Глаз великана лопнул, как воздушный шар, накачанный краской. Рыбоящерица закричала от боли, морда ее была залита зеленым желе. Из ран на шее сочилось что-то малиновое.

«Рождественская раскраска, не более того. Держись, девочка. Не раскисай».

Гурангатч забился в воде, и рука Варрина, описав короткую дугу, воткнула конец бумеранга в уцелевший глаз великана. Чудовище взревело так громко, что Корделия невольно отпрянула. Гурангатч сложился пополам в воде и скрылся под поверхностью. Корделия едва успела заметить толстый хвост с зазубринами, промелькнувший в россыпи брызг. Пруд затих, и лишь небольшая зыбь набегала на его берега. Потом и она растаяла без следа.

– Он ушел в землю, – сказал Варрин, присаживаясь на корточки и вглядываясь в воду. – Его не будет долго.

Корделия поставила пистолет обратно на предохранитель.

Варрен отвернулся от пруда. Корделия не могла ничего с собой поделать, она жадно уставилась на него. Мужчина опустил глаза, потом их взгляды снова встретились. Не выказывая особого смущения, он сказал:

– Всего лишь возбуждение от поединка. – Потом с улыбкой добавил: – Этого не случилось бы при обычных обстоятельствах, если бы я сопровождал европейскую даму по нашей глуши.

Корделия догадалась поднять с земли его сложенную одежду и протянуть ему. Варрин с достоинством принял вещи. Перед тем как отвернуться и начать одеваться, он сказал:

– Если ты готова, то самое время освежиться питьем и отдохнуть. Прошу прощения, чай у меня весь вышел.

– Я переживу, – кивнула девушка.

Даже после заката пустыня не спешила отдавать тепло. Корделия чувствовала, как почва под ней пышет жаром. Они с Варрином лежали на узловатых, полуобнаженных корнях дерева. Воздух казался душным, словно на лицо ей натянули стеганое ватное одеяло. Когда она шевелилась, движение казалось тягучим, замедленным.

– Вода была изумительная, – сказала она, – но я все равно хочу есть.

– Твой голод – иллюзия.

– Тогда я навоображаю себе пиццу.

– Ну ладно. – Он со вздохом поднялся на колени и пробежал пальцами по шершавой древесной коре. Отыскав отваливающийся кусок, оттянул его от ствола. Его правая рука метнулась вперед, пальцы потянулись схватить что-то, незримое для Корделии. – Вот.

Это было что-то извивающееся мучнистого цвета с многочисленными ногами.

– Личинка витчетти. – Варрин улыбнулся. – Это одно из наших национальных блюд. – Он сунул ладонь ей под нос, как озорной мальчишка. – Что, противно, маленькая мисси?

– Черт подери. Нет, – сказала она, чувствуя подступающий гнев. – Не называй меня так. – «Что ты делаешь?» – спросила она себя, протягивая руку к гусенице. – Ее едят живой?

– Нет. Это необязательно.

Ее спутник развернулся и придавил личинку о выступ коры. Она дернулась и перестала бороться за жизнь.

Заставляя себя просто сделать это и не думать ни о чем, Корделия взяла гусеницу, закинула ее в рот и принялась жевать.

«И зачем я это делаю?»

– Ну, как? – с серьезным видом поинтересовался Варрин.

– Ну… – Девушка дернулась, проглатывая личинку. – На цыпленка это не похоже.

Появились звезды и сверкающим кушаком опоясали все небо. Девушка лежала, закинув за голову сплетенные руки. Она вдруг поняла, что прожила на Манхэттене почти год и ни разу за все это время не смотрела на звезды.

– Там, наверху, Нурундери[70], – сказал Варрин, указывая на небо, – вместе с двумя своими юными женами – их вознес туда Непеле, властелин небес, когда женщины вкусили запретной пищи.

– Яблок? – уточнила Корделия.

– Рыбу. Таккери – яство, дарованное только мужчинам. – Он чуть переместил руку, снова вытянул пальцы. – Вон там, дальше, можно различить Семь Сестер. А это Карамбаль, их преследователь. У вас его зовут Альдебараном.

– У меня масса вопросов, – заметила Корделия.

Варрин помолчал.

– Не о звездах.

– А о чем?

– Обо всем. – Она уселась и обвела тьму руками. – Как я здесь очутилась?

– Я привел тебя.

– Я знаю. Но как?

Он долго колебался. Потом сказал:

– Во мне течет кровь аранда[71], но я вырос вдали от племени. Ты знаешь о городских аборигенах?

– Как в «Последней волне». – Девушка кивнула. – И «Обитателей глуши»[72] я тоже смотрела. Племена не живут в городе, так? Только одиночки?

Варрин рассмеялся.

– Ты все сравниваешь с кино. Это все равно что уподоблять действительность миру теней. Ты точно знаешь хоть что-то о настоящей жизни?

– Надо думать. – В данных обстоятельствах она вовсе не была в этом уверена, но не собиралась признаваться.

– Мои родители нашли работу в Мельбурне, – продолжал Варрин. – Я родился в глуши, но ничего о ней не помню. Я был городским мальчишкой. – Он горько рассмеялся. – Моя «прогулка», казалось, обречена была закончиться среди пьяниц, блюющих в сточной канаве.

Корделия жадно слушала, не перебивая.

– В младенчестве я чуть не умер от лихорадки. Что бы виринун – знахарь – ни делал, все было без толку. Мои родители так отчаялись, что уже готовы были нести меня к белому врачу. Потом лихорадка отпустила. Виринун потряс надо мной своим целебным жезлом, заглянул мне в глаза и сказал моим родителям, что я выживу и совершу великие дела. – Он снова помолчал. – Другие дети тоже заболели такой же лихорадкой. Родители рассказывали мне, что их тела съеживались, корежились или превращались в нечто невообразимое. Но все они умерли. Один я остался жив. Другие родители ненавидели меня и моих родителей тоже – за то, что родили меня. Поэтому мы уехали.

Он умолк. В голове Корделии, словно восходящая звезда, забрезжила мысль.

– Вирус дикой карты.

– Я знаю о нем. Думаю, ты права. У меня было нормальное детство, насколько мои родители могли сделать его нормальным, до тех пор, пока на теле у меня не начали пробиваться волосы. Тогда…

Он не договорил.

– Что? – горячо спросила Корделия.

– Когда я стал мужчиной, то обнаружил, что могу свободно входить в Сновидения. Я могу исследовать землю моих предков. Могу даже брать с собой других.

– Значит, это действительно Сновидения. А не какой-то коллективный мираж.

Он повернулся на бок и взглянул на нее. Глаза мужчины были совсем близко. От его взгляда похолодело где-то под ложечкой.

– Нет ничего более реального.

– А то, что случилось со мной в самолете? Ээр-мунаны?

– В мире теней есть и другие, кто способен путешествовать в Сновидении. Одна из них – Мурга-муггай, ее тотем – паук-каменщик. Но с ней что-то… что-то не так. У вас бы ее назвали психованной. Для меня она – Зло, хотя она претендует на родство с Народом.

– Почему она убила Карлуччи? Почему пыталась убить меня?

– Мурга-муггай ненавидит святош-европейцев, особенно американца с небес. Его зовут Лео Барнетт.

– Огнедышащий дракон, – уточнила Корделия. – Он телепроповедник.

– Он обещает спасти наши души. И этим уничтожит нас всех, семьи в целом и каждого в отдельности. Племен больше не будет.

– Марти не был его человеком!

– Европейцы все на одно лицо. Не важно, что он не работал на человека с небес. – Варрин бросил на нее проницательный взгляд. – А ты здесь разве не за тем же?

Корделия не ответила на вопрос.

– Но как мне удалось уйти от ээр-мунанов живой?

– Думаю, Мурга-муггай недооценила твою силу. – Он поколебался. – И, возможно, тогда как раз было твое время луны? Большинство чудовищ не трогают женщину, у которой идет кровь.

Корделия кивнула. Она начинала очень жалеть, что месячные у нее кончились еще в Окленде.

– Наверное, придется мне положиться на мой пистолет.

Некоторое время спустя она спросила:

– Варрин, сколько тебе лет?

– Девятнадцать. – Он поколебался. – А тебе?

– Скоро восемнадцать.

Оба замолчали.

«Очень взрослый для своих девятнадцати». Он не походил ни на одного из ее знакомых парней – ни из Луизианы, ни с Манхэттена. Корделия ощутила холодок, разлившийся в воздухе и в ее сознании. Она понимала, что этот озноб возник потому, что у нее появилось время обдумать собственное положение. Она не просто в тысячах миль от дома и среди чужих людей – даже не в своем мире.

– Варрин, у тебя есть девушка?

– Я здесь один.

– Нет, не один. – Голос не подвел ее. – Обними меня.

Миг никак не кончался. Потом Варрин придвинулся и неловко обхватил ее руками. Она нечаянно заехала локтем ему в глаз, прежде чем они оба нашли удобное положение. Корделия жадно впитывала тепло его тела, лежа с ним нос к носу. Ее пальцы запутались в его неожиданно мягких волосах.

Они поцеловались. Корделия знала: родители убили бы ее, узнай они, чем занимается их дочь с этим черным мужчиной. Но сначала, разумеется, они линчевали бы Варрина.

Когда она прикасалась к нему, ощущения ничем не отличались от тех, какие она испытывала в подобной ситуации с другими мужчинами. Надо сказать, таких было не много. А с Варрином все оказалось куда приятнее.

Она целовала его снова и снова. А он – ее. Ночная прохлада усиливалась, и их дыхание участилось.

– Варрин… – произнесла она наконец, задыхаясь.Ты хочешь, чтобы я стала твоей?

Казалось, он отстранился от нее, хотя она все так же обнимала его.

– Я не должен…

– Э э… у тебя это в первый раз?

– Да. А у тебя?

– Я из Луизианы.

– Варрин – мое детское имя. По-настоящему меня зовут Виунгар.

– Что это значит?

– Тот, кто возвращается к звездам.

Она подалась навстречу ему и ощутила, как Виунгар глубоко входит в нее. Потом, много позже, она поняла, что не думала о том, что сказала бы мама и что подумала бы ее семья. Ни разу.

Вначале исполин казался крохотным бугорком на горизонте.

– Это туда мы идем? – спросила Корделия. – К Улуру?

– К месту величайшей магии.

Солнце уже стояло высоко. Зной был ничуть не менее гнетущим, чем накануне. Девушка старалась не обращать внимания на жажду. Ноги у нее болели, но не от ходьбы. Ощущение было приятным.

Разнообразные обитатели глуши грелись на солнышке у дороги и разглядывали проходящих мимо людей.

Эму.

Плащеносная ящерица.

Черепаха.

Черная змея.

Виунгар обращался к каждому с учтивым приветствием. «Кузен Диневан» – к эму, «Мунгугарли» – к ящерице», «доброе утро, Вайамбе» – к черепахе, и так далее.

Летучая мышь сделала над ними три круга, приветственно пискнула и умчалась прочь. Виунгар вежливо помахал рукой.

– Летай беспрепятственно, братец Нарахдарн.

Особенно горячо он приветствовал вомбата.

– В детстве он был моим тотемом, – пояснил он Корделии. – Варрин.

Они столкнулись с крокодилом, который нежился на солнышке у обочины тропы.

– Он и твой кузен тоже, – сказал Виунгар. – Поздоровайся.

– Доброе утро, кузен Куррия.

Рептилия уставилась на нее в ответ, даже не шевельнувшись на палящем зное. Потом крокодил разинул пасть и зашипел. Ряды белых зубов вспыхнули на солнце.

– Добрый знак, – заметил Виунгар. – Куррия твой хранитель.

Чем больше становилась далекая Улуру, тем меньше животных подходило к тропке взглянуть на людей.

Корделия с удивлением поняла, что вот уже час или даже больше занята своими мыслями. Она искоса взглянула на Виунгара.

– Как вышло, что ты оказался в том переулке в нужный момент, чтобы спасти меня?

– Меня вел Байаме, Великий дух.

– Не пойдет.

– В ту ночь проходил корробори[73], специальное сборище.

– Что-то вроде митинга?

Он кивнул.

– Мой народ обычно не занимается такими вещами. Но иногда нам приходится прибегать к обычаям европейцев.

– И ради чего все это было?

Корделия прикрыла глаза ладонью и, жмурясь, вгляделась в даль. Улуру увеличилась до размеров кулака.

Виунгар тоже сощурился – почему-то казалось, что он видит куда дальше.

– Мы собираемся прогнать европейцев с наших земель. И в особенности мы не позволим человеку-который-проповедует дальше укреплять свои позиции.

– Не думаю, чтобы это было так уж легко. Разве австралийцы не надежно здесь укоренились?

Виунгар пожал плечами.

– Ты не веришь в нас, маленькая мисси? Только потому, что нас раз в сорок или пятьдесят раз меньше, у нас нет танков и самолетов и мы знаем, что почти никому нет до нас дела? Только потому, что мы сами свои злейшие враги, когда дело доходит до организации? – Его голос стал сердитым. – Наша жизнь текла без помех шестьдесят тысяч лет. Сколько лет вашей культуре?

Корделия приготовилась сказать что-нибудь умиротворяющее. Юношу, казалось, прорвало.

– Нам трудно организовать слаженные действия в духе новозеландских маори. У них огромные кланы. У нас маленькие племена. – Он безрадостно улыбнулся. – Можно сказать, маори напоминают ваших тузов. Мы же как джокеры.

– Джокеры способны организоваться. Есть люди, которые им помогают.

– Нам не понадобится помощь европейцев. Поднимается ветер – не только здесь, в австралийской глуши, а во всем мире. Взгляни на родину индейцев, которых штыками и мачете изгоняют из американских джунглей. Задумайся об Африке, Азии, о любом другом континенте, где живет революция. – Он возвысил голос. – Время пришло, Корделия. Даже белый Христос чувствует поворот великого колеса, которое застонет и снова придет в движение менее чем через десять лет. Огни уже зажжены, пусть даже твой народ все еще не чувствует их жара.

В глубине души девушка сознавала, что все эти слова – правда. И не боялась юноши, который их говорил.

– Мы с Мургой-муггай – не единственные дети лихорадки, – продолжал Виунгар. – Есть и другие. И, боюсь, будет еще множество таких же. Это породит перемены. Мы породим перемены.

Корделия чуть заметно кивнула.

– Весь мир объят пламенем. Все мы горим. Твой доктор Тахион, сенатор Хартманн и вся их братия путешествующих европейцев знают об этом? – Его черные глаза блеснули. – Известно ли им по-настоящему, что происходит за пределами их ограниченного мирка в Америке?

«Нет. Скорее всего, нет».

– Думаю, им об этом неизвестно.

– Тогда ты должна донести до них эту весть, – сказал Виунгар.

– Я видела фотографии, – сказала Корделия. – Это Эйерс-рок.

– Это Улуру, – поправил Виунгар.

Задрав головы, они смотрели на исполинский монолит из красноватого известняка.

– Самая большая монолитная скала в мире, – заметила девушка. – Тысяча триста футов от подножия до вершины и несколько миль в поперечнике.

– Это магическое место.

– Отметины на боку похожи на поперечный разрез мозга.

– Только для тебя. Для меня они – отметины на груди воина.

Корделия огляделась вокруг.

– Здесь должны быть сотни туристов.

– В мире теней так и есть. Здесь их сожрала бы Мурга-муггай.

Корделия не поверила своим ушам.

– Она ест людей?

– Она ест всех.

– Ненавижу пауков. – Она перестала смотреть на скалу – мышцы шеи уже начинали ныть. – Нам придется подниматься на нее?

– Здесь есть чуть более пологая тропка. – Он махнул рукой вдоль подножия Улуру.

Отвесная каменная громада поражала Корделию – но было в этом и нечто большее. Девушка испытывала трепет, какого обычно большие камни в ней не вызывали.

«Наверное, дело в магии».

Через двадцать минут ходьбы Виунгар сказал:

– Здесь.

Он присел. В земле оказался еще один тайник с оружием. Он взял копье, дубинку – нулланулла, так он ее назвал, – кремневый нож и бумеранг.

– Ловко, – похвалила Корделия.

– Магия. – Виунгар кожаным ремешком связал оружие вместе. Связку он закинул за спину и указал на вершину Улуру. – Следующая остановка.

Предложенный маршрут подъема показался Корделии ничуть не легче.

– Ты уверен?

Он указал на ее сумочку и пистолет.

– Придется оставить.

Девушка взглянула на его оружие, затем на свое и покачала головой.

– Нет.

Корделия распласталась на животе, снизу вверх глядя на каменистый склон. Потом посмотрела вниз.

«Это я напрасно». Всего несколько сотен ярдов, но ощущение создалось такое, как будто заглянула в пустую шахту лифта.

Она попыталась найти точку опоры. Пистолет в левой руке этому не способствовал.

– Да отпусти ты его, – сказал Виунгар и потянулся назад, чтобы закрепить ее свободную руку.

– Оружие может понадобиться.

– Против Мурги-муггай его мощь почти ничто.

– Я рискну. Когда речь идет о магии, я предпочитаю не отказываться ни от какой помощи. – Она совсем запыхалась. – Это точно самый простой подъем?

– Он единственный. В мире теней к скале прикреплена тяжелая цепь, которая тянется первую треть пути. Это оскорбление Улуру. Туристы подтягиваются за нее.

– Я бы согласилась на оскорбление, – выдохнула Корделия. – Долго еще?

– Час, может, меньше. Зависит от того, надумает ли Мурга-муггай забросать нас валунами.

– О о. – Корделия задумалась над этой перспективой. – Ты считаешь, вероятность велика?

– Она знает, что мы идем. Это зависит от ее настроения.

– Надеюсь, у нее сейчас нет ПМС.

– У чудовищ ничего подобного не бывает, – серьезно ответил Виунгар.

Они добрались до широкой неправильной вершины Улуру и присели на плоский камень передохнуть.

– Где она? – спросила Корделия.

– Если мы не найдем ее, она сама нас найдет. Ты куда-то спешишь?

– Нет. – Девушка боязливо огляделась по сторонам. – А ээр-мунаны?

– Ты всех их убила в самолете в мире теней. Их число не бесконечно.

«Надо же, уничтожила редкий вид». Ей хотелось хихикать.

– Перевела дух?

Она простонала и поднялась с камня.

Виунгар уже был на ногах и, подняв лицо к небу, определял температуру и направление ветра. На вершине скалы оказалось куда прохладнее, чем в пустыне у ее подножия.

– Сегодня хороший день для того, чтобы умереть[74], сказал он.

– Ты тоже посмотрел немало фильмов.

Молодой человек ухмыльнулся.

Они преодолели по окружности почти всю вершину Улуру, прежде чем добрались до широкой и плоской площадки примерно в сотне ярдов от места их привала. Всего в нескольких ярдах дальше известняковый утес отвесно падал в пустыню. Выветренная поверхность известняка была не совсем голой. Площадку, словно песчинки, усеивали обломки скалы размером с футбольный мяч.

Голос послышался словно отовсюду. Слова скрежетали, как две глыбы известняка, трущиеся одна о другую.

– Это мой дом.

– Это не твой дом, – сказал Виунгар. – Улуру – общий дом.

– Вы пришли без приглашения…

Корделия боязливо огляделась вокруг, но не увидела ничего, кроме камня и редких чахлых кустиков.

– …и умрете.

Над каменистой площадкой просвистел пласт известняка, врезался в поверхность Улуру и разлетелся на куски. Брызнули каменные обломки, и девушка инстинктивно отступила. Ее спутник не шелохнулся.

Мурга-муггай, паучиха-каменщица, выползла на открытое место.

Настоящий ночной кошмар! Дома, в Луизиане, водились большие пауки, но… Тело у Мурги-муггай было коричневое и мохнатое, размером с «Фольксваген». Эта махина покачивалась на восьми суставчатых ногах. Все ее члены покрывали колючие коричневые волоски.

Блестящие фасеточные глаза оглядели непрошеных гостей. В широко открытом рту легонько зашевелились сосочки, прозрачная тягучая жидкость закапала на известняк. Мандибулы дернулись, размыкаясь.

– О боже!

Корделия ощутила острое желание сделать шаг назад. Много-много шагов. Не мешало бы проснуться!

Мурга-муггай надвигалась на них, ноги ее мерцали, как будто на миг то включаясь, то выключаясь из действительности. Корделии казалось, что она смотрит отлично выполненную покадровую съемку.

– Какова бы она ни была, – сказал Виунгар, – Мурга-муггай – существо грациозное и гармоничное. И этим кичится.

Он скинул с плеча связку оружия, распутал кожаный ремешок.

– Из вашего мяса выйдет отличный обед, родственнички, – послышался скрежещущий голос.

– Ты мне не родня, – отрезала Корделия.

Виунгар взвесил на руке бумеранг, как будто обдумывая какой-то эксперимент, потом плавным движением метнул его в Мургу-муггай. Отполированное деревянное лезвие скользнуло по жестким волоскам на верхушке паучьего брюшка и с шелестом улетело в распахнутое небо. Оружие описало дугу и начало возвращаться, но ему не хватило высоты, чтобы пролететь над скалой. Корделия слышала, как бумеранг врезался в камень под краем Улуру.

– Не повезло. – И Мурга-муггай рассмеялась – липко, маслянисто.

– Почему, кузина? – спросил Виунгар. – Почему ты все это делаешь?

– Глупыш, ты утратил связь с традициями. Это принесет тебе гибель, а может, и всему твоему народу. Ты – ошибка. Я должна ее исправить.

Она медленно сокращала разделявшее их расстояние, ноги паучихи продолжали мерцать. От этого кружилась голова.

– Европейцы пришлись мне по вкусу, – продолжало чудовище. – Сегодняшний пир станет приятным разнообразием.

– У меня будет всего один шанс, – вполголоса проговорил Виунгар. – Если ничего не получится…

– Получится. – Корделия придвинулась к нему и коснулась его руки. – Laisez les bon temps rouler. «Пусть хорошие времена не кончаются». Любимая поговорка моего папочки.

Паучиха летела на них, словно вырванный ветром зонт с растопыренными лишними спицами.

Виунгар метнул копье в тело чудовища. Мурга-муггай яростно и торжествующе закричала. Наконечник отскочил от одной мандибулы и сломался. Гибкое древко сначала согнулось, потом разлетелось в щепки – словно сломался чей-то хребет. Паучиха была так близко, что Корделия могла разглядеть ее пульсирующее брюшко. В ноздри бил темный, едкий запах.

«Вот теперь мы пропали».

И она, и Виунгар подались назад, пытаясь уклониться от тянущихся к ним паучьих ног и лязгающих мандибул. Нулланулла понеслась над известняком. Корделия схватила кремневый нож. Внезапно все стало как в замедленном кино. Одна из волосатых передних ног Мурги-муггай лягнула Виунгара, угодив ему в грудь, чуть пониже сердца. Сила удара отнесла мужчину назад. Он рухнул на камень, словно безвольная тряпичная кукла, какими Корделия играла в детстве. Словно неживой.

– Нет! – вскрикнула Корделия.

Она подбежала к Виунгару, упала на колени, попыталась нащупать пульс на его горле. Бесполезно. Он не дышал. Его глаза слепо смотрели в пустое небо. Девушка на миг сжала его тело в объятиях, осознав, что паучиха терпеливо наблюдает за ними с расстояния в двадцать ярдов.

– Ты следующая, строптивая кузина, – послышался скрежет. – Ты смелая, но не думаю, чтобы ты могла помочь делу моего народа больше, чем вомбат.

Мурга-муггай двинулась вперед. Корделия осознала, что все еще цепляется за пистолет. Она нацелила его на паучиху и нажала на курок. Ничего! Она щелкнула предохранителем, еще раз повторила попытку. Ничего. Черт. Патроны все-таки кончились.

«Фокусируйся», – велела она себе. Она впилась взглядом в глаза Мурги-муггай и приказала паучихе умереть. Сила была на месте, девушка чувствовала ее. Она напряглась. Но ничего не происходило. Мурга-муггай даже не замедлила продвижения.

По всей видимости, крокодильему уровню ее разума было нечего сказать паукам.

Паучиха уже неслась на нее, как восьминогий курьерский поезд.

Корделия знала, что ей ничего больше не остается. Кроме того, что страшило ее больше всего на свете.

Интересно, этот образ в ее сознании станет последним? Это было воспоминание о старом мультике, где Кинг-Конг с Фэй Рэй[75] в кулаке карабкался по стене Эмпайр-стейт-билдинг. Мужчина в биплане кричал женщине: «Обдури его! Обдури его!»

Корделия собрала в кулак все остатки сил и запустила бесполезным пистолетом Мурге-муггай в голову. Оружие угодило в фасеточный глаз, и чудовище чуть попятилось. Девушка бросилась вперед, оплела руками и ногами одну из молотящих лап паучихи.

Чудовище сбилось с шага, начало двигаться вновь, но Корделия уже вонзила кремневый нож в сустав ноги. Конечность подломилась, и вся тяжесть паучьего тела увлекла ее вперед. Паучиха превратилась в кувыркающийся клубок неистово бьющихся ног, за одну из которых цеплялась ее противница.

Где-то впереди и внизу мелькнуло пустынное подножие скалы. Корделия разжала руки, больно ударилась о камень, покатилась, ухватилась за какой-то выступ и остановилась.

Мургу-муггай вынесло в пустоту. Девушке показалось, будто чудовище на миг повисло в воздухе, подвешенное, словно койот из мультиков про кукушку. Потом паучиха камнем полетела вниз.

Корделия смотрела, как отчаянно извивающееся существо уменьшается в размерах. До нее долетел крик, похожий на скрип ногтя по школьной доске.

В конце концов все, что она могла разглядеть, было черное пятно у подножия Улуру. Воображение чересчур живо нарисовало ей расплющенное в лепешку мохнатое тело с вывороченными ногами.

– Поделом тебе! – сказала она вслух. – Дрянь!

Виунгар! Она развернулась и похромала обратно к его телу.

Он был по-прежнему мертв.

На мгновение Корделия позволила себе такую роскошь, как сердито расплакаться. Потом вспомнила, что у нее есть своя магия.

– Прошла всего минута, – сказала она, как будто умоляла кого-то. – Не больше. Совсем мало. Всего минута.

Она склонилась над Виунгаром и сосредоточилась. Сила сочилась из ее сознания, растекалась вокруг лежащего мужчины, окутывала остывающую плоть. Прежде она пробовала лишь отключать автономную нервную систему. Попытаться вновь запустить ее никогда не приходило ей в голову.

Словно с расстояния в восемь тысяч миль до нее донеслись слова Джека: «Ты можешь употребить свою силу и для жизни».

Заструилась энергия.

Сердце едва уловимо затрепетало.

Грудь еле заметно дрогнула.

Еще раз.

Виунгар начал дышать.

Застонал.

«Слава богу, – подумала Корделия. – Или слава Байаме?» Она смущенно обвела взглядом вершину Улуру.

Виунгар открыл глаза.

– Спасибо, – проговорил он слабо, но отчетливо.

Вокруг бесчинствовала толпа. Взлетали полицейские дубинки. Головы аборигенов трещали.

– Черт побери! – выругался Виунгар. – Можно подумать, что мы в чертовом Квинсленде.

Казалось, лишь присутствие Корделии удерживает его от того, чтобы влезть в потасовку.

Корделия привалилась к стене дома.

– Ты вернул меня обратно в Алис?

Виунгар кивнул.

– Это тот же самый вечер?

– В Сновидениях все расстояния иные, – сказал Виунгар. – И время тоже.

– Я очень признательна.

Мешанина яростных криков, воплей, воя сирен оглушала.

– И что теперь? – спросил юноша.

– Спать. Утром я возьму напрокат «Лендровер». Потом поеду в Мэди-Гэп. – Она нерешительно задала вопрос: – Ты останешься со мной?

– Сегодня? – Виунгар тоже колебался. – Да, я останусь с тобой. Ты не так плоха, как тот проповедник-с небес, но я должен найти способ отговорить тебя от того, что ты собираешься сделать со спутниковой станцией. Конечно, – Виунгар огляделся по сторонам, – тебе придется протащить меня в номер тайком.

Корделия покачала головой.

«Опять все как в старших классах». Она обвила рукой талию стоявшего рядом с ней мужчины.

Ей так много надо сказать людям! Впереди лежала дорога на юг, в Мэди-Гэп. Она так и не решила, звонить ей сначала в Нью-Йорк или нет.

– Есть один момент, – донесся до нее голос Виунгара.

Она вопросительно взглянула на него.

– Европейские мужчины, – проговорил он медленно, – имели обыкновение сначала заводить себе туземных любовниц, а потом бросать их.

Корделия посмотрела ему в глаза и произнесла:

– Я – не европейский мужчина.

Виунгар улыбнулся.

Из дневника Ксавье Десмонда

14 марта, Гонконг

В последнее время я чувствую себя получше, и это радует. Возможно, причиной тому наше краткое посещение Австралии и Новой Зеландии. После Сингапура и Джакарты Сидней показался мне почти домом, а Окленд с его чистеньким и относительно процветающим джокертауном, похожим на игрушечный городок, до странности запал в душу. Если не считать огорчительной склонности именовать друг друга «уродцами» – такое прозвище еще более оскорбительно, чем «джокер», – мои собратья по несчастью из страны киви, похоже, ведут не менее достойную жизнь, чем джокеры в любом другом краю. А в гостинице мне даже удалось приобрести выпуск «Джокертаунского крика» недельной давности. Прочитать новости из дома было для меня подобно бальзаму на душу, несмотря даже на то, что слишком во многих заголовках сквозит озабоченность войной преступных группировок, разворачивающейся на наших улицах.

В Гонконге тоже имеется свой джокертаун – такой же неутомимо деловитый, как и весь город. Насколько я понимаю, континентальный Китай вышвыривает большую часть своих джокеров сюда, в бывшую британскую колонию. Делегация ведущих коммерсантов джокеров даже пригласила нас с Кристалис пообедать завтра с ними и обсудить «возможные торговые связи между джокерами Нью-Йорка и Гонконга». Я уже весь в предвкушении.

Откровенно говоря, приятно будет на несколько часов сбежать от коллег. Атмосфера в нашем сообществе накалена до предела главным образом благодаря Томасу Даунсу и его чрезмерно развитой журналистской хватке.

Почта догнала нас в Кистчерче, когда мы уже были совсем готовы вылететь в Гонконг, и в тюке оказалось несколько сигнальных экземпляров свежего номера «Тузов». Едва мы поднялись в воздух, как Проныра по своему обыкновению принялся ходить по рядам и раздавать журналы. Боюсь, он с его низкопробным чтивом побил новый рекорд подлости.

Гвоздь номера – сенсационный материал о беременности Соколицы. Меня позабавило, что в журнале, похоже, сочли новость о скором пополнении «Соколиного гнезда» важнейшим результатом нашей поездки, поскольку под статью отвели вдвое больше места, чем под все предыдущие творения Проныры, включая и описание чудовищного сирийского происшествия. Хотя, возможно, это было сделано лишь для того, чтобы оправдать четырехстраничную глянцевую вклейку с материалами о прошлом и настоящем Соколицы и ее фотографиями как в разнообразных костюмах, так и в различной степени обнаженности.

Слушок о ее беременности прошел еще в Индии и официально подтвердился, когда мы были в Таиланде, так что вряд ли стоит винить Проныру за то, что он выставил эту историю на всеобщее обозрение. «Тузы» именно такого рода материалами и пробавляются. К несчастью для собственного здоровья и атмосферы в нашем коллективе, Проныра не учел того, что, по мнению Соколицы, ее «интересное положение» касается ее одной. Проныра влез слишком далеко.

Крупные буквы на обложке вопрошают: «Кто отец ребенка Соколицы?» Далее на целый разворот следует статья, иллюстрированная картинкой, которая, по замыслу художника, должна изображать Соколицу с младенцем на руках – вот только ребенок представляет собой черный силуэт с вопросительным знаком вместо лица. «Счастливый отец – туз, – утверждает Тахион», – гласит подзаголовок, переходящий в куда более крупный оранжевый баннер, который сообщает: «Друзья умоляют ее сделать аборт и избавиться от чудовища – маленького джокера». Поговаривают, будто Проныра накачал Тахиона бренди, когда они вдвоем исследовали пикантную сторону ночной жизни Сингапура, и умудрился выудить у такисианина кое-какие неосторожные признания. Имя отца ребенка Даунс так и не узнал, но Тахион, изрядно набравшись, во всех подробностях изложил ему те причины, по которым, как он считает, Соколице необходимо прервать эту беременность, и главной из них является девятипроцентная вероятность появления на свет джокера.

Должен признаться, прочитав статью, я пришел в ярость и еще раз порадовался, что Тахион больше не мой личный врач. В такие минуты я не понимаю, как он может строить из себя моего друга – да и друга любого джокера. Его высказывания недвусмысленно доказывают, что он считает аборт единственным приемлемым выходом для любой женщины в положении Соколицы. Такисиане питают отвращение к уродству и традиционно «отбраковывают» (замечательное слово) тех своих детей, которые появляются на свет с отклонениями (каковых, кстати сказать, не так уж и много, поскольку свою планету они пока не осчастливили вирусом, которым столь великодушно решили поделиться с Землей). Можете считать меня чересчур обидчивым, но из слов Тахиона с очевидностью следует вывод, что лучше умереть, чем быть джокером, а этому ребенку лучше никогда не появляться на свет, чем появиться на свет уродом.

Когда я отложил журнал, внутри у меня все так клокотало, что я понял: я сейчас не смогу спокойно разговаривать с Тахионом, поэтому поднялся и отправился в отсек прессы – высказать Даунсу все, что я о нем думаю. Как минимум – убедительно доказать ему, что слово «чудовище» перед словосочетанием «маленький джокер» вполне можно было бы и опустить, хотя редакторы «Тузов» явно считали, что без него тут не обойтись.

Однако Проныра увидел меня и перехватил на полпути. Видимо, общение со мной все же прибавило ему соображения, по крайней мере настолько, чтобы понять, до какой степени я буду расстроен, потому что он с места в карьер принялся оправдываться.

– Эй, я только написал статью, – начал он. – Все заголовки делали в Нью-Йорке, и рисунок тоже, я их даже не видел. Послушайте, Дес, в следующий раз я скажу им, чтобы…

Что именно он собирался мне пообещать, я так и не узнал, потому что как раз в эту секунду Джош Маккой подошел к нему сзади и похлопал по плечу свернутым в трубку номером «Тузов». Когда Даунс обернулся, Маккой обрушил на него град ударов. Первый же из них переломал Даунсу нос с тошнотворным хрустом, от которого меня замутило. Затем Маккой разбил Проныре губы и лишил его нескольких зубов. Я обхватил Джоша руками и хоботом обвил его шею, чтобы попытаться удержать его, но он силен как черт и совершенно не соображал от ярости, поэтому отмахнулся от меня, как от надоедливой мухи. К счастью, вовремя подоспел Билли Рэй и разнял этих двоих до того, как Маккой успел натворить серьезных дел.

Остаток полета Проныра просидел в хвосте самолета, под завязку накачанный болеутоляющим. Он умудрился оскорбить еще и Билли Рэя, заляпав его белоснежный костюм кровью. Билли просто помешан (и это еще слабо сказано!) на своей внешности, а ведь «эти чертовы пятна», как он жаловался всем и каждому, «теперь ничем не выведешь».

Пока Маккой дубасил Проныру, Соколица набросилась на доктора. Их стычка носила менее, гм, физический характер, чем та, свидетелем которой стал я, но в драматизме ничуть ей не уступала, как сказал мне Говард. Тахион безостановочно извинялся, но никакие извинения, казалось, не могли погасить ярость крылатой красавицы. Такисианину еще повезло, что ее титановые когти были надежно упакованы в багаже.

Оставшееся до конца перелета время доктор провел в салоне первого класса в компании бутылки «Реми Мартен», и вид у него был несчастный, как у щенка, напрудившего на персидский ковер. Будь я более жестоким, я мог бы подняться туда и высказать ему еще и свои претензии, но у меня просто не хватило духу. Любопытно, но в докторе Тахионе есть что-то такое, что мешает долго на него сердиться, сколь бы бестактно и возмутительно он себя ни вел.

Наплевать! Я с нетерпением жду нового этапа нашей поездки. Из Гонконга мы летим на материк, где посетим Кантон, Шанхай, Пекин и прочие столь же экзотические места. Я собираюсь пройтись по Великой Китайской стене и увидеть Запретный город. Во время Второй мировой я решил пойти в моряки, надеясь посмотреть мир, но всю войну просидел в штабе в Байонне, Нью-Джерси, занимаясь писаниной. Мы с Мэри хотели наверстать упущенное чуть позже, когда дочка подрастет, а наше финансовое положение станет более устойчивым.

Да, мы строили свои планы, а такисиане тем временем строили свои.

Долгие годы Китай был для меня воплощением всего того, что я не сделал, олицетворением тех мест, где я хотел побывать, но так и не побывал, – моей личной «Историей Джолсона». И вот он наконец замаячил у меня на горизонте. Как тут не поверить, что смерть и в самом деле близка?

Льюис Шайнер

Час «Ч»

В витрине магазина громоздилась пирамида из телевизоров, настроенных на один и тот же канал. Экраны показали приземление «Боинга 747» в аэропорту Нарита, потом камера отъехала и появился журналист. Затем сцена в аэропорту сменилась рисунком, на котором был изображен карикатурный Тахион, мультяшный самолет и подпись по-английски: «Упакованный борт».

Фортунато остановился перед магазином. Уже темнело, неоновые иероглифы вспыхнули повсюду и зажили своей красной, синей и желтой жизнью. Звук не проникал сквозь стекло, и Фортунато беспомощно смотрел, как на экране мелькают кадры с Хартманном, Кристалис и Джеком Брауном.

Он понял, что сейчас покажут Соколицу, за миг до того, как она появилась на экране – губы чуть приоткрыты, глаза скользнули мимо камеры, волосы развеваются. Чтобы предсказать ее появление, ему не нужна была сила дикой карты. Даже если бы она у него еще была. Фортунато знал, что ее покажут, потому что именно этого он и боялся. Он взглянул на свое отражение в стекле поверх изображения крылатой красавицы, расплывчатое, призрачное.

Он купил «Джапаниз таймс», самую крупную токийскую газету на английском языке. «Тузы вторгаются в Японию» – гласил заголовок, а в номере имелось специальное приложение с цветными фотографиями. Мимо него текли толпы людей, в основном мужчины, большинство – в деловых костюмах, и как правило, на автопилоте. Те, кто замечал его, провожали его фигуру потрясенным взглядом и снова отводили глаза. Они отмечали его высокий рост, худобу и чужеродность. Если они и видели, что он наполовину японец, то не придавали этому значения: на другую половину он был черный американец, кокудзин. В Японии, как и слишком много где еще, чем кожа белее, тем лучше.

В газете писали, что члены делегации остановятся в только что реконструированном отеле «Империал», в нескольких кварталах от того места, где сейчас находился Фортунато.

«Ну вот, – подумал он, – гора и пришла к Магомету. Хочет Магомет того или нет».

Настало время для бани.

Фортунато присел на корточки у крана и намылился с ног до головы, потом тщательно смыл пену из пластмассового ведерка. Занести мыло в офуро[76] значило бы совершить одно из двух нарушений этикета, неприемлемых для японцев; второе было – не снять обувь перед тем, как шагнуть на татами. Вымывшись, Фортунато подошел к краю купели в полотенце, повязанном на бедрах с небрежной сноровкой истого японца.

Он скользнул в стопятнадцатиградусную[77] воду и целиком отдался мучительному удовольствию. На лбу мгновенно выступила смесь пота и сконденсировавшегося пара. Вокруг него в офуро сидели другие мужчины с закрытыми глазами, не обращая на него внимания.

Чернокожий туз бывал в бане каждый день примерно в это же время. За шесть месяцев, проведенных в Японии, он стал человеком привычки, в точности как и миллионы японцев вокруг него. Фортунато был на ногах уже к девяти утра – за всю жизнь в Нью-Йорке он не спал в этот час едва ли полдюжины раз. Утро проводил за медитацией или учением, дважды в неделю отправлялся в дзен-буддийский храм Шукубо[78], на другом берегу бухты, в Сибе.

Днем он превращался в туриста, осматривая все достопримечательности – от коллекции французских импрессионистов в музее «Бриджстоун» до гравюр на дереве в «Рикаре», гулял по Императорским садам, ходил за покупками в магазины Гиндза[79], посещал храмы.

Вечера были отданы мицу-шобаи. Так называли огромную подпольную индустрию удовольствий, от консервативных домов гейш до самых вульгарных проституток, от ночных клубов с зеркальными стенами до крохотных баров, где поздно ночью после изрядного количества саке хозяйку можно было уговорить станцевать голышом на покрытой пластиком стойке. То был целый мир, созданный ради удовлетворения плоти, не похожий на все то, что Фортунато видел в своей жизни. По сравнению с этим миром его делишки в Нью-Йорке – стайка высококлассных проституток, которых он наивно именовал гейшами, – казались жалкими.

Несмотря на все произошедшее с ним, несмотря на то что он до сих пор пытался заставить себя полностью отречься от мира, он не мог не ходить к этим женщинам – к дзё-сан, флиртующим ради флирта. Пусть даже только для того, чтобы смотреть на них и говорить с ними, а потом в одиночестве мастурбировать в своей тесной клетушке – в случае, если его выгоревшая сила, дарованная дикой картой, вдруг начинала возвращаться, а тантрическая энергия начинала накапливаться в его муладхара-чакре.

Когда вода перестала причинять боль, он вылез, снова намылился, ополоснулся и снова погрузился в офуро. Пришло время принять решение. Или встретиться лицом к лицу с Соколицей и всеми остальными, или совсем уехать из города, может быть, провести неделю в Шукубо в Сиба, чтобы случайно не наткнуться на них. Хотя есть еще третий выход. Положиться на судьбу. Продолжать свои дела, и если встреча неизбежна, так тому и быть.

Это случилось пять дней спустя, прямо перед закатом во вторник, и отнюдь не случайно. Фортунато разговаривал со знакомым официантом с кухни Чикуйотея, а потом вышел через заднюю дверь в переулок. Когда он поднял глаза, перед ним стояла она.

– Фортунато.

Ее крылья были сложены за спиной. И все равно они едва не задевали стены домов. На женщине было темно-синее обтягивающее трикотажное платье с открытыми плечами. Судя по ее виду, Соколица была примерно на шестом месяце беременности. Ни в одном из репортажей, которые он видел, об этом не упоминалось.

С ней был мужчина из Индии или откуда-то оттуда. Лет пятидесяти, с брюшком, лысеющий.

– Соколица.

Она показалась ему расстроенной, усталой и обрадованной – все одновременно. Ее руки протянулись к нему, и Фортунато подошел к ней и ласково обнял. Женщина на секунду уткнулась лбом ему в плечо, потом отстранилась.

– Это… это Джи-Си Джаявардене, – представила она своего спутника. Мужчина сложил ладони вместе, разведя локти в стороны, и склонил голову. – Он помог мне найти тебя.

Фортунато отрывисто поклонился.

«Боже мой, – подумал он. – Я превращаюсь в японца. Того и гляди начну лопотать бессмысленные слоги в начале каждого предложения».

– Как вы узнали… – начал он.

– Дикая карта, – пояснил Джаявардене. – Я видел это мгновение месяц назад. – Он пожал плечами. – Эти видения приходят без приглашения. Не знаю, что они означают. Я их узник.

– Мне знакомо это ощущение, – отозвался Фортунато. Он снова взглянул на Соколицу. Потом протянул руку и положил ладонь ей на живот. Ребенок внутри нее зашевелился. – Он от меня. Так?

Она прикусила губу, кивнула.

– Но я здесь не поэтому. Ты хотел одиночества, и я не претендую на твое участие в моей судьбе. Но нам нужна твоя помощь.

– Какая именно?

– Речь идет о Хираме… Он пропал.

Соколице срочно нужно было где-нибудь присесть. В Нью-Йорке, Лондоне или Мехико неподалеку всегда имелся какой-нибудь парк. В Токио земля ценилась на вес золота. До квартирки Фортунато было полчаса езды на поезде: у него имелась комнатушка размером в четыре татами, шесть футов на двенадцать, в сером комплексе с узкими коридорами и общими туалетами – и ни травинки, ни деревца вокруг. Но в час пик только отчаявшийся человек попытался бы сесть в поезд, когда специальные железнодорожные служащие в белых перчатках утрамбовывают людей в уже и без того битком набитые вагоны.

Фортунато повел их за угол, в суши-бар с самообслуживанием. Внутри царствовали красный винил, белый пластик и хром. Суши ехали через весь зал на ленте конвейера, которая проходила через все кабинки.

– Можно поговорить здесь, – сказал Фортунато. – Но я бы не советовал пробовать эту еду. Если вы голодны, я отведу вас куда-нибудь еще, но придется стоять в очереди.

– Не надо. – Соколица покачала головой. Фортунато видел, что от резких запахов уксуса и рыбы ее мутит. – Здесь нормально.

По пути сюда оба уже расспросили друг друга о делах, и оба были милы и неопределенны в ответах. Соколица рассказала ему о ребенке – здоров, нормален, насколько вообще можно судить. Фортунато задал Джаявардене несколько вежливых вопросов. Не оставалось ничего, кроме как перейти к делу.

– Он оставил это письмо.

Фортунато пробежал его глазами. Почерк был какой-то рваный, не похожий на обычные маниакально каллиграфические строчки Хирама. В письме говорилось, что он покидает делегацию «по личным причинам». Уорчестер заверял всех, что находился в добром здравии. Надеется присоединиться к ним позже. Если нет, то они увидятся в Нью-Йорке.

– Мы знаем, где он, – сказала Соколица. – Тахион нашел его при помощи телепатии и убедился, что он не ранен, и прочее в том же духе. Но он отказывается проникнуть в его разум и выяснить, в чем дело. Говорит, что не имеет на это права. И не разрешает никому из нас поговорить с Хирамом. Мол, если кто-то хочет покинуть турне, это не наше дело. Может, он и прав. Я знаю, что если бы я попыталась поговорить с ним, ничего хорошего бы из этого не вышло.

– Почему? Вы с ним всегда хорошо ладили.

– Он очень изменился. С декабря он сам не свой. Можно подумать, какой-нибудь знахарь наложил на него заклятие, пока мы были в Центральной Америке.

– Не случалось ничего необычного, что могло бы толкнуть его на это?

– Что-то наверняка случилось, но мы не знаем что. В воскресенье мы обедали во дворце с премьер-министром Накасоне. Внезапно появляется какой-то мужчина в дешевом костюме. Просто входит и передает Уорчестеру лист бумаги. Хирам ужасно побледнел. В отель он возвращался один. Сказал, что ему нездоровится. Наверное, именно тогда он собрал свои вещи и выехал, потому что в воскресенье вечером его уже не было.

– Ты можешь еще что-нибудь вспомнить об этом мужчине в костюме?

– У него была татуировка. Она выглядывала из рукава рубахи и спускалась к запястью. Одному богу известно, до какого места на руке она доходит. Она была очень яркая – зеленая, красная и синяя.

– Вероятно, она покрывает все его тело. – Фортунато потер виски, в которых уже разгоралась привычная ежедневная боль. – Это был якудза.

– Якудза, – повторил Джаявардене.

Соколица перевела взгляд с одного мужчины на другого.

– Это плохо?

– Очень плохо, – подтвердил Джи-Си. – Даже я о них слышал. Они бандиты.

– Вроде мафии, – кивнул чернокожий туз. – Только не такая централизованная. Каждая семья – они называют их кланами – сама по себе. В Японии что-то около двадцати пяти сотен отдельных кланов, и у каждого есть свой собственный оябун. Это слово означает «в роли родителя». Если Хирам чем-то насолил якам, нам, возможно, даже не удастся выяснить, какой клан на него ополчился.

Соколица вытащила из сумочки еще один листок.

– Здесь адрес отеля Хирама. Я… я пообещала Тахиону, что не пойду к нему. Я просто дала ему понять, что на случай необходимости у кого-нибудь должен быть адрес. Потом мистер Джаявардене рассказал мне о своем видении…

Фортунато положил руку на листок, но не взглянул на него.

– У меня не осталось силы, – сказал он. – Я израсходовал ее всю, когда сражался с Астрономом, и у меня ничего не осталось.

Это было еще в сентябре, в День дикой карты в Нью-Йорке. В сороковую годовщину позорного провала Джетбоя, когда на город полетели споры вируса и погибли тысячи людей – и Джетбой в их числе. Этот день человек по прозвищу Астроном избрал для того, чтобы поквитаться с тузами, выследившими его и уничтожившими его тайное общество египетских масонов. Они с Фортунато сошлись в решающем поединке над Ист-Ривер, пытаясь уничтожить друг друга ослепительными огненными шарами силы. Фортунато одержал победу, но заплатил за нее своим могуществом.

Все произошло в ту самую ночь, когда они с Соколицей в первый и в последний раз занимались любовью. В ту самую ночь, когда был зачат их ребенок.

– Какая разница! – Соколица пожала плечами. – Хирам уважает тебя. Он тебя послушает.

«Вообще-то он боится меня и возлагает на меня вину за гибель женщины, которую когда-то любил». Женщины, которую Фортунато использовал как пешку в игре против Астронома. Женщины, которую Фортунато тоже любил. Давным-давно.

Но если он сейчас уйдет, то больше не увидит Соколицу. Ему и так нелегко было не видеть ее, зная, что крылатая красавица совсем близко. Однако встать и уйти сейчас, когда она здесь, перед ним, наделенная силой, переполненная эмоциями, – это был совсем иной уровень трудности. То, что она носила его дитя, лишь пополняло список вещей, о которых он не хотел думать.

– Я попробую, – кивнул Фортунато. – Сделаю, что смогу.

Хирам снял номер в «Акасака Шанина», деловом отеле неподалеку от вокзала. Если бы не узкие коридоры и не обувь, оставленная у порога, его нельзя было бы отличить от любой американской гостиницы средней ценовой категории. Фортунато постучал в дверь Хирама. Ответом ему была тишина, как будто все звуки в номере резко прекратились.

– Я знаю, что ты там, – пошел он на блеф. – Это я, Фортунато. Ты вполне мог бы впустить меня.

Через пару секунд дверь открылась.

Комната напоминала хлев. Повсюду на полу валялась одежда и полотенца, тарелки с засохшими остатками еды и грязные бокалы из-под коктейлей, кипы газет и журналов. Еле уловимо пахло ацетоном, а также смесью пота и перегара.

Уорчестер заметно исхудал, одежда висела на нем, как на вешалке. Он впустил гостя и молча направился к кровати.

Фортунато закрыл дверь, сбросил с кресла грязную рубаху и сел.

– Так, – наконец проговорил Хирам. – Похоже, меня выследили.

– Они беспокоятся. Думают, что ты попал в беду.

– Пустяки. Им совершенно не о чем беспокоиться. Они что, не получили мою записку?

– Не пудри мне мозги. Ты перешел дорогу якудза. Это не те люди, с которыми стоит шутить. Расскажи мне, что случилось.

Хирам уперся в него взглядом.

– Если я тебе не расскажу, ты просто влезешь ко мне в голову и все узнаешь сам, верно?

Фортунато пожал плечами – что ж, еще один блеф.

– Ну да. Верно. Я просто хочу помочь.

– Твоя помощь мне не нужна. У меня небольшая проблема с деньгами. Ничего более.

– Сколько надо денег?

– Несколько тысяч.

– Долларов, разумеется. И как это случилось? Проигрался?

– Послушай, это дело довольно деликатное. Я предпочел бы не упоминать о нем, ладно?

– И ты говоришь это человеку, который тридцать лет был сутенером?! Думаешь, я начну читать тебе нотацию, что бы ты там ни натворил?

Хирам глубоко вздохнул.

– Нет. Наверное, нет.

– Поговори со мной.

– В воскресенье вечером, довольно поздно, я вышел погулять по улице Роппонги…

– Один?

– Да. – Он снова смутился. – Я очень много слышал о здешних женщинах. Я просто хотел… помучить себя, понимаешь? Загадочный Восток. Женщины, которые исполняют твои самые немыслимые мечты. Я так далеко от дома. Я просто… хотел посмотреть.

Это не так сильно отличалось от того, чем в последние полгода занимался Фортунато.

– Понятно.

– На вывеске было написано: «Наши девушки говорят по-английски». Я открыл дверь и оказался в длинном коридоре. Должно быть, я просто не заметил то место, к которому относилась вывеска. Я шел и шел в глубь здания. В конце оказалась обитая мягким дверь, и никакой вывески, ничего. Когда я зашел внутрь, у меня забрали пальто и куда-то унесли. Никто не говорил по-английски. Потом эти девицы затащили меня за стол и заставили купить им выпивку. Их было трое. Я сам пропустил один или два стаканчика. Нет, больше. Это было что-то вроде вызова. Они объяснялись со мной знаками, учили японскому. Они были такие красивые. Такие… утонченные, понимаешь? С такими черными глазами-миндалинами, которые стрельнут на тебя и тут же порхнут в сторону. Полузастенчиво и полу… даже не знаю… зазывно. Они сказали, у них никто еще не выпивал десять кувшинов саке за один вечер. К тому времени они уже совершенно убедили меня, что я получу всех троих в награду.

Хирам начал потеть. Капли сбегали по его лицу, и он вытирал их манжетой испачканной шелковой рубахи.

– Я был… ну, в общем, очень возбужден, назовем это так. И пьян. Они продолжали строить мне глазки и трогать за руку, так легко, как будто по моей коже порхали бабочки. Я предложил куда-нибудь отправиться. Они продолжали дразнить меня. Заказывали еще выпивку. И тогда я просто потерял голову.

Он поднял глаза на Фортунато.

– В последнее время я был… немного не в себе. Тогда, в баре, на меня просто что-то нашло. По-моему, я схватил одну из девушек. Вроде как попытался стащить с нее платье. Она завопила, и все трое убежали. Тогда вышибала стал подталкивать меня к двери и ткнул мне в нос счет. Он был на пятьдесят тысяч иен. Даже пьяный, я понял – что-то не так. Он ткнул в мой пиджак, потом в какую-то цифру. Потом в кувшины из-под саке и опять в какие-то цифры. Потом в девиц и опять в цифры. Думаю, я потому так и разозлился. Выложить такие деньги просто за то, что тебе построили глазки…

– Господи, да в этом городе миллион продажных женщин. Нужно только попросить таксиста отвезти.

– Хорошо. Хорошо. Я ошибся. С кем не бывает…

– И ты ушел.

– Я ушел. Они пытались догнать меня, и я прибил их к полу. Каким-то образом я вернулся в отель. Никак не мог найти такси.

– Ладно, – кивнул чернокожий туз. – Ты сможешь найти тот бар?

Хирам покачал головой.

– Я пытался. Два дня убил на поиски.

– А вывеска? Помнишь вывеску? Можешь нарисовать какие-нибудь иероглифы?

– На японском, ты имеешь в виду? И не проси.

– Но должно же быть хоть что-то!

Он закрыл глаза.

– Хорошо. Вроде бы там была картинка с уткой. Сбоку. Совсем как искусственная.

– Понятно. И ты рассказал мне обо всем, что произошло в клубе.

– Обо всем.

– А на следующий день на обеде тебя отыскал кобун.

– Кобун?

– Боевик якудза.

Уорчестер снова вспыхнул.

– Он просто вошел в зал. Понятия не имею, как он пробрался мимо охраны. Он встал прямо напротив стола, за которым я сидел. Поклонился в пояс с широко расставленными ногами; правую руку он держал вот так, ладонью вверх. Он представился, но я так перепугался, что не запомнил имя. Потом он вручил мне счет – на двести пятьдесят тысяч иен. Внизу была приписка по-английски. Там говорилось, что сумма будет удваиваться каждый день в полночь, пока я не заплачу.

Фортунато прикинул в уме сумму. В американских деньгах долг сейчас составлял примерно семь тысяч долларов. Хирам добавил:

– Они сказали, если я не расплачусь к четвергу, то…

– То что?

– Я даже не увижу человека, который меня убьет.

Фортунато позвонил Соколице с телефона-автомата, предназначенного только для местных звонков. Чтобы аппарат каждые три минуты не пищал, пришлось скормить ему пригоршню десятииеновых монет.

– Я нашел его, – сообщил Фортунато. – Не очень-то он хотел со мной разговаривать.

– С ним все в порядке?

Голос у Соколицы был сонный. Фортунато с легкостью представил ее, растянувшуюся на постели, укрытую лишь тонкой белой простыней. У него больше не осталось силы. Он не мог ни остановить время, ни создать астральную проекцию своего физического тела, ни метать потоки праны, ни проникать в самые сокровенные человеческие мысли. Но его чувства не утратили своей остроты, они были такими тонкими, как никогда до вируса, и он помнил аромат ее духов и волос, запах ее желания так, как будто они окружали его наяву.

– Он нервничает и худеет. Но пока, похоже, с ним ничего плохого не случилось.

– Пока?

– Якудза требует у него деньги. Несколько тысяч. В принципе, это недоразумение. Я попытался убедить его уступить, но он не хочет. Гордость взыграла. Очень правильную страну он для этого выбрал, нечего сказать! Здесь каждый год люди тысячами гибнут из-за своей гордости.

– Думаешь, до этого дойдет?

– Да. Я предложил заплатить за него. Он отказался. Я сделал бы это за его спиной, но не могу выяснить, какой из кланов за ним охотится. Что меня пугает, так это то, что, судя по всему, они угрожают ему неким невидимым убийцей.

– Имеешь в виду, например, тузом?

– Возможно. За все время, что я тут, я слышал всего об одном подтвержденном тузе, роси дзен, живущем на Хоккайдо. Во первых, думаю, споры прилично выдохлись, пока добрались досюда. А даже если и добрались, можно никогда о них не услышать. Мы говорим о культуре, которая возвела самоуничтожение в религию. Никто не хочет выделяться. Так что если мы имеем дело с какого-то рода тузом, возможно, что о нем никто никогда даже не слышал.

– Я могу что-нибудь сделать?

Он не очень хорошо понимал, какая от нее может быть помощь, и не хотел об этом задумываться.

– Нет. Сейчас – нет.

– Ты где?

– В телефонной будке в районе Роппонги. Клуб, в котором Хирам заварил эту кашу, где-то здесь.

– Просто… нам так и не удалось толком поговорить. Ну, там был Джаявардене, и вообще…

– Я знаю.

– Я искала тебя после Дня дикой карты. Твоя мать сказала, что ты собрался в монастырь.

– Собирался. Потом я приехал сюда и услышал о том монахе, который с Хоккайдо.

– О тузе.

– Да. Его зовут Доген. Он может создавать ментальные блоки, вроде тех, что делал Астроном, только не такие глубокие. Он может заставить человека забыть что-то, или лишить его мирских привычек, которые могут помешать медитации, или…

– Или забрать у него силу, которую дала дикая карта. Твою, например.

– Например.

– Ты с ним встречался?

– Он сказал, что примет меня. Но только если я откажусь от своей силы.

– Но ты же сказал, что у тебя ее больше нет.

– Пока. Просто я не давал ей шанса вернуться. И если я уйду в монастырь, то зачем мне она там?

– И ты не знаешь, хочешь ли заходить так далеко.

– Я хочу. Но я до сих пор чувствую… ответственность. Что-то вроде того, что сила принадлежит не только мне, понимаешь?

– Примерно. Я никогда не хотела отказаться от своей силы. В отличие от тебя или Джаявардене.

– Он тоже?

– Похоже, да.

– Пожалуй, когда все это кончится, – Фортунато вздохнул, – мы с ним можем отправиться к Догену вместе. – Дорожное движение вокруг него становилось все напряженнее; дневные автобусы и доставочные фургоны уступили место дорогим седанам и такси. – Мне надо идти, – сказал он.

– Пообещай мне, – попросила Соколица. – Пообещай мне, что будешь осторожен.

– Да, – ответил он. – Да. Я обещаю.

Район Роппонги располагался примерно в трех километрах к юго-западу от Гиндзы. Это была единственная часть Токио, где ночные клубы оставались открытыми и после полуночи. В последнее время гайдзины – иностранцы – просто заполонили его своими магазинами, дискотеками и барами с западными танцовщицами.

Последние поезда уходили из центра в полночь, и Фортунато не раз приходилось топать до Роппонги пешком в первые свои недели в Токио, когда он еще искал некие удовольствия, не желая довольствоваться сексом и алкоголем и не склонный нарываться на драконовские японские наказания для тех, кого ловили с наркотиками. В конце концов он сдался. Вид такого количества туристов, громкий неумолчный гул их разноязыкой речи, предсказуемый грохот их музыки не стоили тех немногочисленных услуг, которые могли предложить клубы.

Он ткнулся в три места, но никто не вспомнил Хирама или наличия где-нибудь вывески с уткой. Тогда он отправился в северный «Берни Инн», один из двух в этом квартале. Это был английский паб, дополненный «Гиннесом», пирогом с почками и красной бархатной обивкой, где только можно. Примерно половина столиков были заняты – иностранными туристами, сидевшими по двое, по трое, и японскими бизнесменами, которые предпочли более вместительные столы.

Фортунато замедлил шаг – его внимание привлекла сцена за одним из японских столов. Представительские средства текли рекой. Куролесить ночь напролет с коллегами было частью работы. Самые молодые и наименее уверенные в себе говорили громче всех и хохотали усерднее всех. Здесь, при посредничестве алкоголя, напряжение отступало, то было единственное время, когда можно было расслабиться, и это сходило с рук. Те, что постарше, снисходительно улыбались. Фортунато знал, что даже если бы он мог проникнуть в их мысли, то едва ли собрал бы интересную информацию. Идеальный японский бизнесмен умеет прятать свои мысли даже от себя самого и обладает особым искусством обезличивания собственной персоны.

Бармен был японец и, похоже, новичок. Он воззрился на Фортунато со смесью ужаса и благоговения. Японцев с детства приучали думать о гайдзинах как о расе великанов. Фортунато с его шестью футами роста, сутулый, как стервятник, казался ходячей страшилкой для детей.

– Генки десу-не? – вежливо спросил Фортунато, чуть склонив голову. – Я разыскиваю один ночной клуб, – продолжал он также по-японски. – У него вот такая вывеска.

Он нарисовал утку на одной из красных салфеток и показал ее бармену. Тот кивнул и попятился с застывшей улыбкой страха на лице.

Наконец из-за стойки вынырнула одна из иностранных официанток и улыбнулась Фортунато.

– Чувствую я, Тосун здесь долго не продержится. – Обладательница зеленых глаз и темно-каштановых волос говорила с североанглийским акцентом. – Могу я чем-нибудь помочь?

– Я ищу один ночной клуб, который должен быть где-то здесь. У него на вывеске утка, примерно вот такая. Маленькое заведение, гайдзинскими делами почти не занимается.

Женщина взглянула на салфетку. На мгновение черты ее лица исказил ужас – точно такой же, какой испытал бармен. Потом она изобразила на лице истинно японскую улыбку. При ее европейских чертах выглядело это ужасно. Фортунато знал, что она не боится его. Значит, это из-за клуба.

– Не знаю, – сказала она. – Извините.

– Послушайте, я знаю, что здесь замешаны якудза. Я не легавый и не ищу неприятностей. Я просто пытаюсь заплатить долг за одного человека. За моего друга. Поверьте, они хотят меня видеть.

– Извините.

– Как вас зовут?

– Мегэн.

Она задумалась, прежде чем произнести это имя, и Фортунато понял, что она лжет.

– Из какой части Англии вы родом?

– При чем здесь Англия? – Она нервно скомкала салфетку и бросила ее под стойку. – Я из Непала.

Официантка одарила его еще одной кукольной улыбкой и ушла.

Он заглянул в каждый бар в округе, в большинство из них – по два раза, по крайней мере, так ему казалось. Конечно, Хирам мог забрести на полквартала дальше, или Фортунато мог просто не заметить вывески. К четырем утра он устал так, что был не в состоянии искать дальше и даже вернуться домой.

Его внимание привлек отельчик на другой стороне перекрестка Роппонги. Цены за час были намалеваны на высокой стене без окон, у самого входа. После полуночи они были вполне привлекательными. Фортунато прошел по темному садику и пропихнул деньги в узкую щель в стене. Высунувшаяся оттуда рука дала ему ключ.

Весь коридор был уставлен иностранными мужскими туфлями десятого размера, к каждой паре прилагались крошечные зори или кукольные туфельки на шпильках.

В его номере кровать была застелена чистыми атласными простынями. На потолке – зеркало и видеокамера, подсоединенная к широкоэкранному телевизору в углу. По меркам подобных заведений эта комнатка была очень даже скромной. Некоторые были сделаны в виде джунглей или необитаемых островков, а кровати имели форму лодок, автомобилей или вертолетов со световыми и звуковыми эффектами.

Он выключил свет и разделся. Обостренный слух улавливал несущиеся отовсюду негромкие вскрики и резкий, пронзительный смех. Фортунато накрыл голову подушкой и лежал, глядя в темноту.

Ему было сорок семь лет. Двадцать из них он жил внутри кокона силы и не замечал у себя никаких признаков старения. Но за последние шесть месяцев начал наверстывать все, что пропустил. Ужасная усталость после долгой ночи, как сегодня. Утро, когда суставы ноют так сильно, что трудно подняться. Важные воспоминания, начинающие блекнуть, всякие мелочи, повсюду преследующие его. В последнее время ко всему вышеперечисленному прибавились головные боли, несварение желудка и мышечные спазмы. Постоянные напоминания о том, что он человек, а значит, слаб и смертен.

Ничто не вызывает такого привыкания, как сила. Героин по сравнению с ней – стакан выдохшегося пива. Бывали ночи, когда, глядя на нескончаемые толпы женщин, расхаживающих по Гиндзе или Шиньюку, красавиц, буквально каждая из которых была продажной, он думал, что просто не сможет жить дальше без ощущения этой силы внутри себя. Он уговаривал себя, как алкоголик, давал себе обещание продержаться еще один день. И каким-то образом выдерживал. Отчасти благодаря воспоминаниям о его последней ночи в Нью-Йорке, о его последней битве с Астрономом, которые были еще слишком свежи. Отчасти потому, что он не был уверен, есть ли у него еще эта сила, умерла ли кундалини, великая змея, или просто спит.

Сегодня он беспомощно смотрел, как сотня или больше японцев лгут ему, игнорируют его, даже унижаются перед ним, вместо того чтобы поделиться сведениями, которые наверняка им были известны. Он начинал видеть себя их глазами: огроменный, неуклюжий, потный, шумный и нецивилизованный, жалкий варвар-великан, что-то вроде обезьяны-переростка, которая даже не ведает, что такое обычная вежливость.

Капля тантрической магии могла бы в два счета это изменить.

«Завтра, – сказал он себе. – Если завтра ты будешь считать точно так же, тогда можешь пойти дальше, можешь попытаться вернуть ее».

Он закрыл глаза и наконец-то уснул.

Проснулся он с эрекцией – впервые за много месяцев.

«Это судьба», – сказал он себе. Судьба, которая привела к нему Соколицу и дала ему повод вновь пустить в ход свою силу.

Правда ли это? Или он просто пытается найти предлог, чтобы снова заняться с ней любовью, дать выход накопившейся за полгода сексуальной неудовлетворенности?

Он оделся и на такси поехал в «Империал». Делегация занимала целый этаж в новом тридцатиодноэтажном высотном здании, где все было рассчитано на европейцев. Коридоры и кабины лифта теперь казались Фортунато громадными. Когда он вышел на тридцатом этаже, руки у него тряслись. Он прислонился к двери Соколицы и негромко постучал. Несколько секунд спустя постучал еще раз, уже сильнее.

Она открыла дверь – перья взъерошены, глаза сонные, под длинной просторной ночной рубашкой угадывается большой живот. Потом Соколица увидела его и отступила в сторону. Фортунато закрыл за собой дверь, обнял женщину и почувствовал, как зашевелилось внутри нее крохотное существо.

Поцелуй длился долго. Искры так и трещали вокруг них, но это могла быть всего лишь сила его желания, разрывающая цепи, которыми он сковывал его так долго.

Фортунато спустил с плеч бретельки ночной сорочки, обнажив груди с припухшими, потемневшими сосками. Он коснулся одного из них языком и ощутил густую сладость молозива. Женщина обхватила руками его голову и простонала, затем увлекла его в альков, и он отстранился от нее на несколько мгновений, чтобы скинуть одежду.

Соколица легла на спину. Живот был вершиной ее тела, точкой, где сходились все изгибы. Фортунато встал на колени рядом с ней и принялся осыпать поцелуями ее лицо, шею, плечи, грудь. Кожа у нее была мягкая и душистая, как шелк старинного кимоно. Потом он перевернул ее на бок, спиной к себе, и начал целовать поясницу. Его пальцы пробрались между ее ног и задержались там, чувствуя влажную теплоту. Женщина изогнулась, обеими руками сжимая подушку.

Он лег рядом с ней и вошел в нее сзади. Нежная плоть ягодиц прижалась к его животу, и все поплыло у него перед глазами.

– О господи!

Фортунато медленно задвигался – левая рука под ее грудью, правая рука невесомо касается выпуклости живота. Любовница двигалась вместе с ним, ее дыхание становилось все тяжелее и быстрее, пока она не вскрикнула и не стиснула бедра.

В самый последний миг он направил семяизвержение вспять. Горячая струя хлынула обратно в его чресла, и вокруг поплыли пятна света. Он расслабился, готовясь ощутить, как астральное тело высвобождается из плоти.

Ничего не произошло.

Он отчаянно схватился за женщину, уткнулся лицом ей в шею, спрятал голову в ее длинных волосах.

Теперь он не сомневался. Сила ушла.

На один яркий миг вспыхнула паника, потом утомление затянуло его в сон.

Он проспал примерно час и проснулся разбитым. Соколица, опираясь на локоть, смотрела на него.

– Ты здоров? – спросила она.

– Да. Здоровее некуда.

– Ты не светишься.

– Нет, – согласился он и посмотрел на руки. – Ничего не получилось. Все было чудесно. Но сила не вернулась.

Вздохнув, женщина протянула руку и погладила его по щеке.

– Сочувствую тебе.

– Ничего страшного. Это правда. Последние несколько месяцев я не могу найти себе покоя – то боюсь, что сила вернется, то – что не вернется. Теперь я хотя бы знаю. – Он поцеловал ее в шею. – Послушай, нам надо поговорить о ребенке.

– Можно и поговорить. Но только не думай, будто я чего-то от тебя ожидаю, ладно? Ну, кое-что я, наверное, должна была тебе рассказать. В делегации есть один парень, Маккой. Он оператор документального фильма, который мы снимаем. Похоже, у нас все может быть серьезно. Он знает про ребенка и ничего не имеет против.

– Вот как! Я не знал.

– Пару дней назад мы с ним крупно поссорились. И теперь ты… понимаешь, та наша ночь в Нью-Йорке – это было что-то невообразимое. Ты – классный мужик. Но ты ведь знаешь, что между нами не может быть ничего серьезного.

– Да, – ответил Фортунато. – Наверное, не может. – Его руки безотчетно потянулись погладить ее большой живот, пробежали по голубым венам, проступившим под белой кожей. – Странно. Я никогда не хотел детей. Но теперь, когда это случилось, все совсем не так, как я об этом думал. Ну… не важно, чего я там хочу. Я в ответе за него. Даже если я никогда не увижу этого ребенка, я все равно в ответе за него и всегда буду в ответе.

– Не надо все усложнять. Не заставляй меня пожалеть, что я не пришла к тебе раньше.

– Нет. Я просто хочу знать, что у тебя все благополучно. У тебя и у малыша.

– С малышом все прекрасно. Если не считать того факта, что ни у одного из нас нет фамилии, которую можно было бы ему дать.

В дверь постучали. Фортунато резко сел, внезапно почувствовав себя неуютно.

– Соколица? – послышался голос Тахиона. – Соколица, ты одна?

– Минуту.

Она надела халат и протянула любовнику его одежду. Фортунато еще застегивал рубаху, когда она открыла дверь.

Тахион посмотрел на Соколицу, потом перевел взгляд на смятую постель, кивнул Фортунато с таким видом, как будто только что подтвердились самые худшие его подозрения.

– Ты… Соколица сказала мне, что ты… помогаешь.

«Ревнуешь, хлюпик?»

– Ну да, – произнес он вслух.

– Что ж, надеюсь, я не помешал. – Доктор опять взглянул на Соколицу. – Автобус в храм Мейдзи отходит через пятнадцать минут. Если ты едешь.

Фортунато, словно не замечая присутствия такисианина, нежно поцеловал ее.

– Я позвоню тебе, – пообещал он, – когда что-нибудь разузнаю.

– Хорошо. – Женщина стиснула его руку. – Будь осторожен.

Он вышел в коридор и едва не столкнулся там с человеком, у которого вместо носа был слоновий хобот.

– Дес! – улыбнулся Фортунато. – Рад тебя видеть.

Это было не совсем так.

Десмонд заметно постарел, щеки у него ввалились, грузное тело истаяло. Фортунато задумался: неужели его собственные терзания столь же заметны?

– Фортунато, – кивнул Десмонд. Они пожали друг другу руки. – Сколько лет, сколько зим.

– Не думал, что ты когда-нибудь уедешь из Нью-Йорка.

– Надо было немного посмотреть мир. Возраст берет свое.

– Это точно.

– Ладно… Мне пора к экскурсионному автобусу.

– Я провожу тебя.

Были времена, когда Дес входил в число лучших его клиентов. Похоже, они безвозвратно ушли. Тахион нагнал их у лифта.

– Что тебе нужно? – спросил Фортунато. – Ты что, не можешь оставить меня в покое?

– Соколица рассказала мне про твою силу. Я хочу сказать, что мне жаль. Я знаю, ты меня ненавидишь. Хотя не понимаю за что. Наверное, то, как я одеваюсь и как себя веду, представляет смутную угрозу твоей мужественности. Или, по крайней мере, тебе предпочтительнее так считать. Но это твои проблемы, не мои. И… подожди, всего секунду.

Звонок лифта дзенькнул, и двери открылись.

Чернокожий великан сердито тряхнул головой.

– Твоя секунда вышла.

Но почему-то не двинулся с места. Десмонд вошел в кабину, бросив на него печальный взгляд, и двери снова закрылись. За расписанными бамбуковым узором панелями поскрипывали тросы.

– Твоя сила все еще при тебе.

– Чушь собачья.

– Ты запираешь ее внутри себя. Твоя душа полна конфликтов и противоречий, которые сдерживают ее.

– Чтобы победить Астронома, я собрал все, что у меня было. И все выплеснул. До донышка. Подчистую. Не осталось ничего, чтобы подзарядиться. Все равно что посадить аккумулятор в автомобиле. Он не заведется даже с толчка. Все, конец.

– Если использовать твою же метафору, даже непосаженный аккумулятор не заведется, если вынуть ключ из зажигания. А ключ, – такисианин указал на свой лоб, – внутри.

Он ушел, а Фортунато хлопнул ладонью по кнопке вызова лифта.

Он позвонил Хираму из вестибюля.

– Приезжай, – сказал Уорчестер. – Я встречу тебя перед входом.

– Что стряслось?

– Приезжай.

Фортунато сел в такси и спустя некоторое время обнаружил Хирама расхаживающим туда-сюда перед невыразительным серым фасадом «Акасака Шанина».

– Что случилось?

– Пойдем, увидишь.

Комната и прежде производила удручающее впечатление, но теперь она была перевернута вверх дном. Стены были перемазаны кремом для бритья, ящики комода свалены в углу, зеркала перебиты, матрас изодран в клочья.

– Я даже не видел, как все произошло. Я все время был здесь и ничего не видел.

– Что ты такое говоришь? Как ты мог этого не видеть?

В глазах Хирама застыл ужас.

– Примерно в девять утра я пошел в ванную выпить стакан воды. Тогда все точно было в порядке. Потом я вернулся в комнату, включил телевизор и стал смотреть. Примерно через полчаса мне показалось, что хлопнула дверь. Я поднял глаза, а комната уже была в таком виде! А эту записку я нашел у себя на коленях: «Час Ч наступает завтра. Ты можешь умереть с такой же легкостью. Человек Ч». Написано по-английски.

– Выходит, это туз.

– Больше такого не случится. – Но в свои слова Уорчестер едва ли верил. – Теперь я знаю, чего ждать. Ему не обдурить меня дважды.

– Нельзя рисковать. Бросай все. Днем купишь себе какую-нибудь одежду. Я хочу, чтобы ты вышел на улицу и пошел куда глаза глядят. Сними номер в каком-нибудь отеле. Оттуда позвони Соколице и скажи, где ты находишься.

– А она… она знает, что произошло?

– Нет. Она знает, что дело касается денег. И все.

– Хорошо. Фортунатов…

– Не надо. Просто ходи по улицам.

В сени баньянового дерева еще сохранились остатки утренней прохлады. Молочно-белое небо было заложено смогом – «сумоггу», как его называют японцы. Отношение Японии к Западу легко понять по словам, которые они заимствовали: рашава – rush hour, час пик, сараримен – salary man, руководитель; туаре – туалет.

Здесь, в Императорских садах, оазисе покоя в самом сердце Токио, дышать было гораздо легче, хотя сакуры расцветут еще только через месяц. Когда это произойдет, весь город ощетинится фотокамерами. Японцы, в отличие от ньюйоркцев, умеют ценить красоту, которая находится прямо перед ними.

Фортунато доел вареную креветку из бенто, обеденного набора, который купил перед входом в парк, и выбросил коробку. Он никак не мог успокоиться. Ему хотелось поговорить с роси, Догеном. Но до Догена было полтора дня пути – скоростным поездом, автобусом и потом еще пешком. Соколицу беременность приковала к земле, а он сомневался, чтобы у Мистраль хватило сил пролететь тысячу двести миль. Он никак не успеет добраться до Хоккайдо и вернуться обратно вовремя, чтобы помочь Хираму.

Неподалеку старик разравнивал видавшими виды бамбуковыми граблями гальку в саду камней. Фортунато вспомнилась суровая дисциплина в монастыре Догена: прогулка в тридцать восемь тысяч километров – ровно столько надо преодолеть, чтобы обойти вокруг Земли, – растянутая на тысячу дней, круг за кругом вокруг горы Танака; постоянное сидение в полной неподвижности на твердом деревянном полу в храме; бесконечное разравнивание сада камней учителя.

Фортунато подошел к старику.

– Суми-масен, – сказал он и указал на грабли. – Можно?

Старик молча протянул ему грабли. Выражение лица у него было такое, словно он не мог решить, страшно ему или смешно.

«Все-таки есть свои преимущества в том, чтобы быть чужаком среди самого вежливого народа на Земле». Он принялся разравнивать гравий, пытаясь поднимать как можно меньше пыли, стараясь придать гальке гармоничные очертания одной лишь силой своего желания, направленного через грабли. Старик отошел и уселся под баньяном.

Работая, Фортунато представлял себе Догена. Он выглядел моложаво, но, с другой стороны, это было характерно для большинства японцев. Голова у него выбрита до блеска, череп состоит словно из одних плоскостей и углов, на щеках, когда он говорит, появляются ямочки. Его руки как будто по собственной воле образуют мудры – указательные пальцы тянутся к большим, когда не заняты чем-нибудь другим.

«Зачем ты позвал меня?» – раздался в голове Фортунато голос Догена.

«Учитель!» – мысленно обратился к нему Фортунато.

«Пока нет. Ты все еще живешь в миру».

«Я не знал, что вам подвластно такое».

«Не мне. Тебе. Твой разум пришел ко мне».

«У меня нет силы».

«Ты полон силой до краев. Я чувствую ее в своем сознании».

«Тогда почему я ее не чувствую?»

«Ты спрятался от нее, как обжора пытается спрятаться от соблазнов для своего желудка повсюду вокруг него. Таков мир. Мир требует от тебя могущества, и все же тебе стыдно пользоваться им. Именно так сейчас происходит с Японией. Мы добились большого могущества в мире, но ради него отказались от нашей духовности. Ты должен принять решение. Если хочешь жить в мире, тогда ты должен принять свою силу. Если хочешь совершенствовать свой дух, тогда ты должен покинуть мир. Сейчас ты разрываешься надвое».

Фортунато опустился на колени на гальку и низко поклонился.

«Домо аригато, о сенсей».

«Аригато» – «спасибо», но буквально слово означало «больно». И действительно, если бы он не поверил Догену, ему не было бы так больно. Он поднял глаза и увидел, что старый садовник смотрит на него в раболепном страхе и в то же время мелко, испуганно кланяется, чтобы не показаться грубым. Фортунато улыбнулся ему и снова низко поклонился.

– Не волнуйтесь, – сказал он по-японски, затем поднялся и вернул старику грабли. – Просто еще один ненормальный гайдзин.

Опять заболел желудок. Он знал, что бенто здесь ни при чем. Дело было в напряжении, сковавшем его сознание, в напряжении, которое разъедало изнутри его тело.

Он бродил уже несколько часов, пока не зашло солнце и вокруг не воцарилась ночь. Город походил на электронный лес. Длинные вертикальные вывески теснились по всей длине улицы, неоново вспыхивали японские иероглифы и английские буквы. На улицах было полно японцев в спортивных костюмах или в джинсах и футболках. Среди обычных граждан то и дело встречались сарари-мены в строгих серых костюмах.

Фортунато остановился и прислонился к одному из изящных уличных фонарей. На всей планете нет другого такого места, где люди были бы столь одержимы деньгами, техникой, выпивкой и сексом. А всего в нескольких часах езды отсюда в сосновых лесах стоят деревянные храмы, где люди сидят на корточках, силясь обратить свои мысли в реки пыли или звездного света.

– Гайдзин-сан! Хотите девушку? Красивую девушку?

Фортунато обернулся. Перед ним стоял зазывала из «Пинку Сарон», уникального заведения, где клиент платит по часам за бездонную чашку саке и раздетую по пояс дзё-сан. Она безучастно сидит у него на коленях, пока он ласкает ее грудь и накачивается до такого состояния, когда готов будет отправиться домой, к жене.

Восприняв это как предзнаменование, он заплатил три тысячи иен за полчаса и вошел в подворотню. Нежная ручка сжала его руку и повела вниз, в темную комнату, заполненную столиками и другими парочками. Фортунато слышал, как вокруг разговаривают о делах. Девушка завела его в конец зала и усадила, заставив спрятать ноги под низенький столик и откинуться на спинку такого же низкого деревянного стула. Затем она грациозно уселась к нему на колени. Он услышал шелест ее кимоно – значит, обнажила грудь.

Женщина была крохотная, от нее пахло пудрой, сандаловым деревом и – еле уловимо – потом. Фортунато протянул обе руки и коснулся ее лица, пробежал пальцами по изгибу губ, скулам. Она сидела словно изваяние.

– Саке?

– Нет, – отказался Фортунато. – И ие, домо.

Его пальцы спустились по тонкой шее к плечам, к краю кимоно, еще ниже, легко скользнули по маленьким, изящно очерченным грудям, крохотные соски затвердели от прикосновения. Женщина робко хихикнула, тут же прикрыла рот ладошкой. Фортунато прижался головой к ее груди и вдохнул аромат кожи. То был запах мира. Настало время или отречься от него, или покориться ему, а он загнал себя в угол, остался без сил к сопротивлению.

Он ласково притянул ее лицо к себе и поцеловал. Губы у нее были неловкие, дрожащие. Она снова хихикнула. В Японии поцелуи именуют суппун, экзотическим обычаем. Этим занимаются одни лишь подростки да иностранцы. Фортунато поцеловал ее еще раз, ощутил, как твердеет его член, и электрический разряд сотряс его и передался женщине. Она прекратила хихикать и задрожала. Фортунато тоже трясло. Мужчина чувствовал, как начинает пробуждаться змея – кундалини. Она опоясала его чресла и поползла вдоль хребта. Медленно, как будто не отдавая себе отчета, что она делает и почему, женщина коснулась его маленькими ручками, обхватила за шею. Ее язычок легко порхнул по его губам, подбородку, векам. Фортунато развязал ее кимоно и распахнул его. Потом без труда поднял ее за талию и усадил на край стола, закинул ее ноги себе на плечи и склонился к ней, проник в нее языком. Вкус был пряный, необычный, и несколько секунд спустя она ожила, горячая и влажная, безотчетно задвигала бедрами.

Потом она оттолкнула его голову и наклонилась, затеребила его брюки. Фортунато принялся целовать ее шею и плечи. Женщина негромко простонала. Словно никого не осталось в жарком, переполненном зале, никого в целом мире.

«Началось», – подумал Фортунато. Он уже ориентировался в темноте, различал ее простенькое квадратное личико, подведенные глаза, понимал, почему она оказалась в темноте «Пинку Сарон», и хотел ее еще больше за то желание, которое ощущал в ней. Когда он вошел в нее, женщина ахнула, ее пальцы впились в его плечи, и глаза у него закатились.

«Да, да, да. Мир. Я покоряюсь».

Сила взвилась в нем, как раскаленная лава.

В самом начале одиннадцатого он вошел в «Берни Инн». Официантка, та самая, которая назвалась Мегэн, как раз выходила из кухни. При виде Фортунато она остановилась как вкопанная. Девушка, которая шла следом с подносом мясных пирожков, едва не врезалась в нее.

Конечно, она уставилась на его лоб. Фортунато не нужно было смотреться в зеркало, чтобы узнать, что его лоб снова вспух, раздувшись от энергии его раса[80].

Чернокожий красавец двинулся к ней через зал.

– Уходите, – пролепетала она. – Я не хочу с вами разговаривать.

– Клуб, – сказал Фортунато. – С уткой на вывеске. Ты знаешь, где он.

– Нет. Я никогда…

– Скажи мне где, – приказал он.

Ее лицо стало плоским и невыразительным.

– На той стороне Роппонги. У будки полицейского направо, потом два квартала прямо, потом полквартала налево. Бар перед ним называется «Такахасис».

– А то заведение, которое находится за ним? Как оно называется?

– У него нет названия. Там притон якудза. Это не Ямагучи-гуми и не какая-нибудь другая из больших семей. Просто какой-то маленький клан.

– Тогда почему ты так их боишься?

– У них есть ниндзя, воин-тень. Он – этот, как вы их там называете, туз. – Она взглянула на лоб Фортунато. – Выходит, как вы, да? Говорят, на его счету сотни убитых. Его никто никогда не видел. Сейчас он может быть в этом зале. А не сейчас, так потом. Он убьет меня за то, что я вам это рассказала.

– Ты не понимаешь. Они хотят меня видеть. У меня есть то, что им нужно.

Все было в точности так, как описывал Хирам. Серый оштукатуренный коридор и в конце его дверь, обитая бирюзовым дерматином при помощи больших латунных гвоздей. За ней к Фортунато подошла одна из девушек – взять куртку.

– Нет, – сказал он по-японски. – Я пришел поговорить с оябуном. По важному делу.

Девушка все еще не отошла от впечатления, которое произвела его внешность. Невежливость незнакомца стала последней каплей.

– В в вакаримасен, – неуверенно произнесла она.

– Нет, понимаешь. Ты понимаешь меня лучше некуда. Иди и скажи своему начальнику, что я хочу поговорить с ним. Живо.

Он ждал у входа. Зал был длинный и узкий, с низким потолком и зеркальным кафелем на левой стене, над рядом кабинок. Вдоль другой стены тянулась барная стойка с хромированными табуретами. В основном здесь были корейцы в дешевых синтетических костюмах и широких галстуках. Из-под их воротничков и манжет виднелись татуировки. Как только кто-нибудь из них поднимал на него глаза, Фортунато отвечал им тяжелым взглядом, и они отворачивались.

Было одиннадцать часов. Даже ощущая, как внутри его колышется сила, Фортунато был не вполне спокоен. Он ведь иностранец на чужой территории, в самом сердце вражеского оплота.

«Я не развлекаться сюда пришел, – напомнил он себе. – Я здесь затем, чтобы заплатить долг Хирама и убраться подобру-поздорову».

И тогда все будет хорошо. Среда еще даже не подошла к концу, а дело Хирама уже почти улажено. В пятницу «Боинг 747» улетит в Корею, а потом в Советский Союз с Хирамом и Соколицей на борту. А он будет предоставлен сам себе и сможет подумать о том, что делать дальше. Или, пожалуй, ему самому стоит сесть на этот самолет и вернуться в Нью-Йорк. Соколица сказала, что у них нет будущего, но, может быть, это не так.

Он любит Токио, но Токио никогда не ответит ему тем же. Японская столица позаботится обо всех его потребностях, позволит ему огромные вольности в обмен на даже самую слабую попытку соблюдать правила вежливости, ослепит его своей красотой, доведет до изнеможения своими изощренными чувственными утехами. Но он навсегда останется гайдзином, чужаком, никогда не заведет семью в стране, где важнее семьи нет ничего.

Девушка присела на корточки у последней кабинки, принялась объяснять что-то японцу с длинными завитыми волосами и в шелковом костюме. На его левой руке недоставало мизинца. Раньше якудза отрубали себе пальцы в искупление ошибок. Теперешняя молодежь, насколько Фортунато слышал, не слишком горячо одобряла эту традицию. Он собрался с духом и подошел к столику.

Оябун – на вид ему можно было дать лет сорок – сидел у стены. Две дзё-сан расположились рядом с ним, и еще одна напротив, между парой дюжих телохранителей.

– Оставь нас, – велел Фортунато девушке, которая его встретила. Она, не закончив робкого возражения, поспешила прочь. Один из телохранителей поднялся, намереваясь вышвырнуть наглого чужака. – И вы тоже, – сказал Фортунато, по очереди поглядев в глаза каждому из них и девушкам.

Оябун взирал на все происходящее с невозмутимой улыбкой. Фортунато низко поклонился ему. Главарь склонил голову:

– Меня зовут Канагаки. Присядете?

Фортунато уселся напротив него.

– Гайдзин Хирам Уорчестер прислал меня сюда заплатить его долг. – Он вытащил из кармана чековую книжку. – Сумма, насколько я понимаю, составляет два миллиона иен.

– А а, – протянул Канагаки. – Еще один туз. Вы доставили нам массу приятного времени. В особенности маленький человечек с красными волосами.

– Тахион? А он-то здесь при чем?

– Здесь? – Он указал на чековую книжку Фортунато. – Здесь ни при чем. Однако за эти дни многие дзё-сан пытались доставить ему удовольствие. Похоже, он лишился своей мужской силы.

У Тахиона не стоит? Он чуть не расхохотался. Этот факт определенно объяснял скверное расположение духа, в котором маленький такисианин пребывал при встрече в отеле.

– То, почему я здесь, не имеет никакого отношения к тузам, – сказал он вслух. – Обсудим наше дело.

– А а. Дело. Очень хорошо. Значит, мы договоримся, как деловые люди. – Оябун взглянул на часы и улыбнулся. – Да, сумма составляет два миллиона иен. А через несколько минут она превратится в четыре миллиона. Жаль. Вряд ли вы успеете доставить сюда гайдзина Уорчестера-сана до полуночи.

Фортунато покачал головой.

– Уорчестеру-сану нет никакой необходимости появляться здесь лично.

– Еще как есть. По нашему мнению, в этом деле на кону стоит честь.

Чернокожий туз посмотрел собеседнику в глаза.

– Я прошу вас сделать то, что необходимо. – Он превратил ритуальную фразу в приказ. – Я отдам вам деньги. Долг будет погашен.

У Канагаки оказалась очень сильная воля. Он едва ли не произнес слова, которые рвались у него из горла. Однако Фортунато услышал то, что захотел:

– Я сделаю это из уважения к вам.

Фортунато выписал чек и передал его Канагаки.

– Вы меня поняли. Долг погашен.

– Да, долг погашен, – эхом отозвался оябун.

– На вас работает один человек. Убийца. По-моему, он называет себя Человек Ч.

– Мори Рииши.

Он назвал имя на японский манер – сначала фамилию, потом имя.

– Вы не причините зла Уорчестеру-сану. Ему не должно быть причинено зла. Этот Человек Ч, Мори, не приблизится к нему.

Канагаки молчал.

– В чем дело? – спросил Фортунато. – Чего вы не договариваете?

– Слишком поздно. Мори уже в пути. Гайдзин Уорчестер умрет в полночь.

– Черт!

– Мори приехал в Токио с великолепной репутацией, но у нас нет доказательств. Ему очень хотелось произвести хорошее впечатление.

Фортунато сообразил, что так и не позвонил Соколице.

– Какой отель? В каком отеле остановился Уорчестер-сан?

Японец развел руками.

– Кто знает?

Фортунато начал подниматься. Пока шла беседа, телохранители, усилив свои ряды, оцепили столик. Чернокожему гиганту было не до них. Он окружил себя клином силы и бросился к двери, растолкав их в стороны.

Роппонги все так же бурлила. На станции Шинъюку припозднившиеся гуляки, должно быть, штурмовали последние поезда. На Гиндза выстраивались очереди к стоянкам такси. Было десять минут двенадцатого. Времени не оставалось.

Он выпустил свое астральное тело и сквозь ночь полетел к отелю «Империал». Неон, зеркальное стекло и хром слились в одно пятно на бешеной скорости. Он остановился, лишь когда проник сквозь стену отеля и завис в комнате Соколицы. Там он сделался видимым, светящимся, золотисто-розовым призраком своего физического тела.

«Соколица», – мысленно позвал он.

Она заворочалась в постели, открыла глаза. С легким, каким-то отстраненным уколом боли Фортунато увидел, что она не одна.

«Мне нужно узнать, где Хирам».

– Фортунато? – прошептала женщина и увидела его. – О господи.

«Быстрее. Название отеля».

– Подожди минутку. Я записала. – Обнаженная, она подошла к телефону. Астральное тело Фортунато не знало ни страсти, ни голода, и все же эта картина всколыхнула что-то в его душе. – «Гиндза Дай-Ичи». Номер восемьсот первый. Он сказал, это большое Н образное здание рядом со станцией Шимбаши…

«Я знаю, где оно. Приезжай туда как можно скорее. Приведи помощь».

Он вскочил обратно в свое физическое тело и взвился в воздух.

Ему так не хотелось устраивать этот спектакль! Жизнь в Японии сделала его еще более чувствительным к общественному мнению, если сравнить с Нью-Йорком. Но выбора не оставалось. Он взмыл прямо к небу, так высоко, чтобы нельзя было различить лица, задранные вверх, чтобы поглазеть на него, и по дуге полетел к отелю «Дай-Ичи».

Ровно в полночь он стоял у номера Уорчестера. Дверь была заперта, но Фортунато силой мысли открыл запоры, разбил в щепки дерево вокруг них.

Хирам подскочил в кровати.

– Что…

Фортунато остановил время.

Словно затормозила с лязгом летящая вперед махина поезда. Неисчислимые шумы отеля замедлились, превратились в низкий рык, затем повисли в тишине между ударами его сердца. Теперь он не слышал собственного дыхания.

В комнате никого не было, только старый приятель. Поворачивать голову было больно; Хирам, должно быть, видел его движение в размытой дымке скорости. Раздвижные двери в ванную были открыты. За ними тоже никого не было видно.

Потом он вспомнил, что Астроном мог спрятаться от него, стать невидимым. Повинуясь его приказу, время вновь начало просачиваться мимо него. Он вскинул руки, сражаясь с тяжелым, плотным воздухом, и изобразил комнату – сложил квадрат из больших и указательных пальцев. Вот шкаф – стоит нараспашку. Тут кусок украшенной бамбуковым орнаментом стены и ничего больше. Здесь изножье кровати – и лезвие самурайского меча, медленно надвигающегося на голову Хирама.

Фортунато бросился вперед. Казалось, целая вечность прошла, прежде чем его тело взвилось в воздух и поплыло к Хираму. Он развел руки и повалил друга на пол, чувствуя, как что-то твердое царапнуло подошвы туфель. Затем перекатился на спину и увидел, как простыни и матрас медленно разваливаются пополам.

«Меч». Как только он убедил себя, что меч имеется, так сразу же увидел его.

«Теперь рука». Мало-помалу перед ним вылепился из воздуха человек – молоденький японец в белой рубахе, серых шерстяных штанах и босиком.

Он отпустил время, пока напряжение не высосало из него все силы, и не решался отвести взгляд, боясь, что может снова потерять убийцу.

– Брось меч.

– Ты меня видишь, – проговорил японец по-английски.

В коридоре послышались шаги. Мори Рииши повернулся и взглянул на дверь.

– Положи его на пол, – велел Фортунато, но на этот раз приказ опоздал. Убийца уже отвел глаза и ушел из-под чужого контроля.

Фортунато бездумно взглянул на дверь. Тахион в красной шелковой пижаме, за ним – Мистраль. Доктор приготовился броситься в комнату – значит, такисианин сейчас умрет.

Он оглянулся на Мори. Его не было. Фортунато похолодел от ужаса.

«Надо найти меч». Он посмотрел туда, где должен был находиться меч, если бы им замахнулись на Тахиона, и снова остановил время.

Есть. Лезвие, закругленное и немыслимо острое, сталь, ослепительная, как солнце.

«Иди ко мне». И мысленно потянул клинок к себе.

Он хотел лишь забрать его у Мори. Но недооценил собственную силу. Клинок описал полный круг, на считаные дюймы разминувшись с Тахионом. Затем сделал десять или пятнадцать оборотов и в конце концов воткнулся в стену за кроватью.

Где-то по пути он отсек Мори макушку.

Фортунато прикрывал всех щитом своей силы, пока они не оказались на улице. Это был тот же самый фокус, которым воспользовался Человек Ч. Никто их не видел. Труп Мори они оставили в комнате; ковер уже промок от его крови.

Из подъехавшего такси выбралась Соколица. Следом за ней – мужчина, которого Фортунато видел в ее постели. Он был чуть-чуть пониже Фортунато, светловолосый и усатый. Он встал рядом с Соколицей, и женщина взяла его за руку.

– Все в порядке? – спросила она.

– Да, – ответил Хирам. – Все в порядке.

– Значит, ты возвращаешься к нам?

Хирам обвел всех взглядом.

– Да. Думаю, да.

– Ну и хорошо. Мы все за тебя беспокоились.

Уорчестер кивнул.

Тахион подошел к Фортунато.

– Спасибо тебе, – сказал он негромко. – Не только за то, что спас мне жизнь. Пожалуй, ты спас нашу поездку. Еще одно кровавое происшествие – после Гаити, Гватемалы и Сирии, – и все, чего мы пытались достичь, могло бы пойти насмарку.

– Ну да, – кивнул Фортунато. – Наверное, не стоит нам здесь задерживаться. Глупо рисковать.

– Полагаю, не стоит, – согласился Тахион.

– Э э, Фортунато, – Соколица показала на своего спутника. – Это Джош Маккой.

Фортунато пожал его руку и кивнул. Маккой улыбнулся и снова взял за руку Соколицу.

– Много о вас наслышан.

– У тебя на рубахе кровь, – заметила Соколица. – Что произошло?

– Ничего страшного. Все уже закончилось.

– Столько крови, – продолжала она, – как в поединке с Астрономом. В тебе есть какое-то неистовство. Временами это пугает.

Фортунато ничего не ответил.

– И что теперь? – поинтересовался Маккой.

– Думаю, мы с Джи-Си Джаявардене отправимся в монастырь к одному человеку.

– Вы шутите?

– Нет, – ответила Соколица. – Думаю, он не шутит. – Она посмотрела на Фортунато долгим взглядом, потом попросила: – Береги себя, ладно?

– Хорошо. А как же иначе?

– Вон он! – указал Фортунато.

Монастырские здания были разбросаны по всему склону, а за ними виднелись сады камней и ступенчатые поля. Фортунато смахнул снег с валуна на обочине дороги и уселся на него. В голове у него было ясно, желудок затих. Может, это был всего лишь свежий горный воздух. Может, нечто большее.

– Здесь очень красиво, – заметил Джаявардене, присаживаясь на корточки.

До прихода весны на Хоккайдо оставалось еще полтора месяца. Но небо было ясным. Достаточно ясным, чтобы увидеть, к примеру, «Боинг 747» за многие мили отсюда. Но «Боинги» не летали над Хоккайдо. В особенности те, что направлялись в Корею, которая лежала почти в тысяче миль к юго-западу.

– Что произошло ночью в среду? – несколько минут спустя спросил Джаявардене. – Сначала возникла какая-то суматоха, а когда она закончилась, Хирам вернулся. Не хотите рассказать об этом?

– Тут почти нечего рассказывать. – Фортунато пожал плечами. – Люди сцепились из-за денег. Погиб мальчишка. На самом деле он никогда никого не убивал, как выяснилось. Он был очень молоденький и очень боялся. Ему просто хотелось хорошо сделать свою работу, заслужить репутацию, которую он сочинил себе сам. – Он опять пожал плечами. – Таков уж мир. Подобные истории всегда будут происходить в Токио. – Чернокожий великан поднялся, отряхнул штаны сзади. – Готовы?

– Да, – отозвался Джаявардене. – Я так долго этого ждал.

– Тогда идемте.

Из дневника Ксавье Десмонда

21 марта, по пути в Сеул

В Токио меня настигло лицо из прошлого – и с тех самых пор неотвязно преследует в моих воспоминаниях. Два дня назад я решил, что не стану замечать ни его самого, ни вопросы, которые всплыли с его присутствием, и не буду писать о нем в моем дневнике.

Я собирался предложить эти записи к опубликованию после моей смерти. Нет, я вовсе не рассчитываю, что они станут бестселлером, но, как мне кажется, скопление знаменитостей на борту нашего самолета и громкие события, произошедшие с нами, возбудят у американской общественности некоторый интерес, так что мой путевой журнал может найти своего читателя. Та скромная прибыль, что он принесет, отнюдь не помешает АДЛД, которой я завещал все свое имущество.

Несмотря на то что я благополучно скончаюсь и буду похоронен, прежде чем кто-либо сможет прочитать эти строки, следовательно, могу без опаски делать любые признания, мне не хочется писать о Фортунато. Если угодно, можете считать это трусостью. Я с легкостью могу найти оправдание своему решению не упоминать о Фортунато. Дела, которые я вел с ним все эти годы, носят личный характер и не имеют ничего общего ни с политикой, ни с теми вопросами, которые я попытался затронуть в этом дневнике, – и уж точно никак не связаны с нашим турне.

И все же на страницах дневника я, не стесняясь, повторял сплетни, которые неизбежно ходили по нашему самолету, подмечал многочисленные слабости и ошибки доктора Тахиона, Соколицы, Джека Брауна, Проныры Даунса и всех остальных. Стоит ли делать вид, что их грешки представляют интерес для общественности, а мои собственные – нет? Пожалуй, можно было бы попытаться – ведь публика всегда восторгается тузами, тогда как джокеры вызывают у нее лишь отвращение, – но я не стану. Я хочу, чтобы этот дневник был искренним, правдивым. И чтобы читатели хоть немного поняли, каково это – прожить сорок лет в шкуре джокера. Вот почему мне придется рассказать о Фортунато, даже если рассказ может бросить на меня тень.

Теперь Фортунато живет в Японии. Он каким-то загадочным образом помог Хираму, когда тот, ничего никому не объяснив, внезапно покинул нас в Токио. Всех подробностей этого темного дела я не знаю, врать не стану, – все очень тщательно замяли. Когда Хирам вернулся к нам в Калькутте, он казался почти самим собой, но затем его состояние снова начало стремительно ухудшаться, и с каждым днем он выглядит все более скверно. Настроение у него меняется по сто раз на дню, он стал неприветливым и скрытным. Но я сейчас не о Хираме, о чьих горестях мне ничего не известно. Суть в том, что Фортунато каким-то образом был замешан в происходящем и даже оказался в нашем отеле, где я перекинулся с ним парой слов в коридоре. Этим наше общение и ограничилось – в тот раз. Но в прошлом нас с Фортунато связывали другие отношения.

Простите меня. Мне очень нелегко. Я старый джокер; года и уродство в равной мере сделали меня уязвимым. Достоинство – единственное, что у меня еще осталось, а теперь мне предстоит лишиться и его.

Настало время открыть несколько горьких истин, и первая из них заключается в том, что многие натуралы питают отвращение к джокерам. Часть из них – узколобые фанатики, всегда готовые возненавидеть любого, кто не похож на них. В этом отношении мы, джокеры, ничем не отличаемся от любого другого притесняемого меньшинства; те, кто предрасположен к ненависти, честно ненавидят нас с одним и тем же пылом.

Но существуют и другие натуралы, предрасположенные скорее к терпимости, которые пытаются разглядеть за внешней оболочкой человеческую душу. Это люди доброй воли, не какие-нибудь ненавистники, люди, исполненные благих побуждений и великодушия вроде… вроде, скажем, доктора Тахиона и Хирама Уорчестера, чтобы далеко не ходить за примерами. Оба этих достойных джентльмена за многие годы убедительно доказали, что искренне пекутся о благе джокеров в целом: Хирам своими анонимными благотворительными акциями, Тахион – служением в клинике. И все же я убежден, что физическое уродство джокеров вызывает у них обоих такое же омерзение, как и у Hypа аль-Аллы или Лео Барнетта. Оно читается в их глазах, как бы они ни пытались сохранять в нашем присутствии невозмутимость и проявлять лояльность. Некоторые из их лучших друзей – джокеры, но они не хотели бы видеть свою сестру замужем за джокером.

Это первая истина, о которой не принято говорить вслух.

Как просто было бы броситься обличать, заклеймить людей вроде Таха и Хирама за лицемерие и «формизм» (чудовищное словцо, изобретенное особенно невменяемыми джокерами-активистами и подхваченное организацией Тома Миллера «Джокеры за справедливое общество» в пору ее расцвета). Просто и несправедливо. Они – достойные люди, но всего лишь люди, и не следует умалять их достоинств из-за того, что они испытывают естественные человеческие чувства.

Потому что вторая истина, о которой не принято говорить вслух, заключается в том, что, сколь бы сильным ни было отвращение, которое натуралы испытывают к джокерам, мы сами испытываем отвращение еще более сильное.

Неприятие самих себя – особый бич Джокертауна, недуг, который нередко неизлечим. Основной причиной смерти среди джокеров младше пятидесяти лет являются, и всегда являлись, самоубийства. И это при том, что практически все известные человечеству заболевания у джокеров протекают куда опаснее, поскольку химия нашего тела, да и сама его форма, может варьироваться столь широко и непредсказуемо, что ни один курс лечения не является по-настоящему надежным.

В Джокертауне вам придется попотеть, чтобы отыскать место, где вам продадут зеркало, зато магазины, торгующие масками, понатыканы на каждом углу.

Если это доказательство не кажется вам достаточно убедительным, подумайте об именах. Вернее, о прозвищах. Но они представляют собой нечто большее. Они – показатель истинной глубины отвращения, которое питают к самим себе джокеры.

Если мой дневник будет опубликован, я настаиваю на том, чтобы он вышел под заглавием «Дневник Ксавье Десмонда», а не «Дневник джокера» или как-нибудь в этом духе. Я – человек и, как любой другой, уникален, а не просто один из безликой массы джокеров. Имена очень важны, это не просто слова – имена придают облик и индивидуальность тем вещам, которые они обозначают. Феминистки давным-давно поняли это, а джокеры так и не осознали.

За многие годы я выработал для себя правило – не отзываться ни на какие иные имена, кроме моего собственного, но я знаю дантиста, который именует себя Рыбий Глаз, талантливого пианиста, который отзывается на кличку Кошконавт, и блестящего джокера-математика, который подписывает свои статьи – Слизень. Даже в этом турне среди моих спутников трое называют себя Кристалис, Тролль и отец Кальмар.

Мы, конечно же, не первое меньшинство, подвергающееся подобной форме притеснения. А чернокожие? Целые поколения вырастали с убеждением, что самые красивые черные девушки – это те, у кого самая светлая кожа, а черты лица наиболее приближены к европейскому идеалу. В конце концов кто-то раскусил этот обман и провозгласил, что человек с черной кожей может быть прекрасен сам по себе.

Время от времени исполненные самых благих побуждений, но недалекие джокеры пытались повторять ту же ошибку. «Шизики», одно из наиболее скандальных заведений Джокертауна, каждый год в день святого Валентина проводит конкурс «Мисс Страхолюдина». Кто-то может усмотреть в этих попытках искренность, кто-то – цинизм, но они определенно направлены не туда, куда следует. Наши друзья-такисиане позаботились об этом, вложив в ту шутку, которую они с нами сыграли, одну маленькую изюминку.

Беда в том, что каждый джокер единственный в своем роде.

Даже до своего преображения я никогда не был красавцем. Даже после превращения я отнюдь не безобразен. Вместо носа у меня хобот в два фута длиной и с пальцами на конце. По своему опыту могу сказать, что через пару дней большинство окружающих привыкает к моему виду. Мне нравится верить, что через неделю-другую вы вряд ли будете замечать, что я чем-то отличаюсь от вас, и, быть может, в этом утверждении даже есть доля истины.

Ах, если бы вирус оказался помилосерднее и хоботы вместо носов появились бы у всех джокеров, привыкание прошло бы куда легче, а кампания под девизом «Хобот – это прекрасно!» могла бы дать превосходный результат. Но, насколько мне известно, я – единственный среди джокеров обладатель хобота. Я могу сколько угодно отвергать эстетические воззрения культуры натуралов, в которой живу, и убеждать себя в собственной привлекательности, а также в том, что все остальные – уроды, но все это не поможет мне, когда я в очередной раз обнаружу жалкое создание по имени Соплевик спящим на помойке за «Домом смеха». Чудовищная реальность заключается в том, что при виде более жестоко изуродованных джокеров меня охватывает отвращение ничуть не меньшее, чем доктора Тахиона при виде меня, – но кому-кому, а мне должно быть за это стыдно.

Что вновь приводит меня к Фортунато. Он – сутенер или, во всяком случае, когда-то был сутенером. Держал контору очень дорогих девочек по вызову. Девушки у него были все как на подбор ослепительно красивые, чувственные, искушенные во всех мыслимых и немыслимых эротических забавах и очень приятные в общении – словом, одинаково восхитительные как в постели, так и вне ее. Он звал их гейшами.

Я больше двух десятков лет был одним из его постоянных клиентов.

Думаю, он вел много дел в Джокертауне. Мне доподлинно известно, что Кристалис нередко продает информацию в обмен на секс – если мужчина, желающий прибегнуть к ее услугам, приходится ей по вкусу. Я знаком с несколькими весьма состоятельными джокерами, ни один из которых не женат, зато почти у всех есть любовницы из натуралок.

Проституция в Джокертауне – весьма доходный бизнес, наряду с наркотиками и азартными играми. Потому что сексуальная жизнь – первое, чего лишается джокер. Некоторые прекращают ее полностью, становясь неспособными к ней или бесполыми. Но даже те, чьи гениталии и сексуальное влечение остаются не затронутыми вирусом дикой карты, могут лишиться сексуального самосознания. В тот самый миг, когда состояние жертвы вируса стабилизируется, она перестает быть мужчиной или женщиной и становится просто джокером.

Естественное сексуальное влечение – гипертрофированное отвращение к себе и тоска по утраченной мужественности, женственности, красоте и всему остальному. Эти демоны терзают всех обитателей Джокертауна, и я тоже хорошо знаком с ними. Рак и химиотерапия убили весь мой интерес к женщинам, но воспоминания и стыд никуда не делись. Мне стыдно вспоминать о Фортунато. Не потому, что я пользовался услугами проституток или нарушал их дурацкие законы – я презираю эти законы. Мне стыдно оттого, что, несмотря на все мои усилия, за все эти годы я так и не смог увидеть ни в одном джокере женского пола женщину. Я знал многих, которые были достойны любви, – добрых, ласковых и заботливых женщин, нуждавшихся в нежности, душевной близости да и в сексе ничуть не меньше моего. Некоторые из них стали моими задушевными друзьями. И все же я так и не смог почувствовать к ним влечение. В моих глазах они оставались столь же непривлекательными, как и я в их.

Уже загорелась просьба пристегнуть ремни безопасности, а я чувствую себя не совсем хорошо, так что на этом пока заканчиваю.

Из дневника Ксавье Десмонда

10 апреля, Стокгольм

Я страшно устал. Боюсь, мой доктор был прав – это путешествие, возможно, оказалось жестокой ошибкой в том, что касается моего здоровья. Первые несколько месяцев я держался молодцом – впечатления еще были такими новыми, свежими и захватывающими, но в последний месяц утомление, видимо, начало накапливаться и повседневная рутина стала почти невыносимой. Перелеты, обеды, бесконечная вереница встречающих, посещения больниц, джокерских гетто и научно-исследовательских лабораторий грозят слиться в одну неразличимую круговерть высокопоставленных лиц, аэропортов, переводчиков, автобусов и банкетных залов.

Я почти не могу есть и вижу, как сильно похудел. Что это: рак, тяготы путешествия или мой возраст – кто знает? Подозреваю, что все сразу.

К счастью, наше турне подошло к концу. По графику мы должны вернуться в международный аэропорт имени Томлина 29 апреля, так что осталось совсем немного. Должен признаться, я с нетерпением жду возвращения домой, и, думаю, я не одинок. Все мы устали.

И все же, несмотря на последствия, я ни за что не отказался бы от этой поездки. Я повидал пирамиды и Великую Китайскую стену, бродил по улицам Рио, Марракеша и Москвы, а скоро к этому перечню добавятся Рим, Париж и Лондон. Я повидал и пережил много хорошего и плохого – и, думаю, узнал очень многое. Мне очень хотелось бы прожить достаточно долго, чтобы успеть распорядиться этим знанием.

Швеция стала приятным разнообразием после Советского Союза и других стран Варшавского Договора, которые мы посетили. Социализм не вызывает у меня ни положительных, ни отрицательных эмоций, но мне до смерти надоели образцово показательные «медицинские общежития» для джокеров, которые нам постоянно демонстрировали, и образцово показательные джокеры, которые их населяли. «Социалистическая медицина и социалистическая наука, вне всякого сомнения, победят дикую карту, и в этом направлении уже сделаны огромные шаги», – то и дело повторяли нам. Но даже если утверждения и заслуживают доверия, ценой победы будет «лечение» продолжительностью в целую жизнь, которое применяют к тем немногочисленным джокерам, в существовании которых признаются Советы.

Билли Рэй утверждает, что на самом деле джокеров у русских тысячи, только они надежно заперты подальше от глаз в огромных серых «домах джокеров», которые номинально являются больницами, но по сути представляют собой тюрьмы во всем, кроме названия, и укомплектованы многочисленной охраной, но не укомплектованы врачами и медсестрами. Карнифекс говорит также, что у Советов имеется и с дюжину тузов, находящихся на службе у правительства, армии, милиции и партии. Если его слова соответствуют истине – а Советский Союз, разумеется, отрицает все подобные утверждения, – то нам не удалось и близко увидеть ничего такого: КГБ и «Интурист» зорко следят за каждым нашим шагом, несмотря на заверения советского правительства об отсутствии контроля.

Сказать, что доктор Тахион не сумел найти общего языка со своими коллегами из социалистического стана, было бы изрядным преуменьшением. Его презрение к советской медицине может сравниться разве что с презрением Хирама к советской кухне. Однако оба они, похоже, с большим одобрением отнеслись к советской водке, выпито которой было немало.

Однажды в Зимнем дворце возник забавный спор, когда один из наших хозяев взялся объяснять доктору Тахиону диалектику истории, заявив, что по мере развития цивилизации феодализм должен неизбежно уступать место капитализму, а капитализм – социализму. Тахион выслушал все это с поразительным терпением, а затем произнес буквально следующее:

– Дорогой мой, в этом крошечном уголке галактики имеется всего две великие цивилизации, которые освоили космические полеты. Мой собственный народ по классификации ваших светил следует отнести к феодалам, а Сеть – к капитализму столь алчному и жестокому, что вам и не снилось. Однако ни один из наших народов, к счастью, не проявляет никаких признаков перехода в стадию социализма. – Потом он немного помолчал и добавил: – Впрочем, если хорошенько подумать, Рой вполне можно отнести к коммунистам, хотя о цивилизованности в этом случае говорить едва ли уместно.

Должен признать, это было меткое высказывание, но, пожалуй, оно произвело бы на русских большее впечатление, не будь Тахион при этом с головы до ног одет в казачий костюм. И где он только берет свои наряды?

О прочих странах Варшавского блока добавить почти нечего. В Югославии было теплее всего, в Польше страшнее всего, а Чехословакия сильнее всех напомнила о доме. Даунс накатал в высшей степени захватывающую статью для «Тузов», где высказывал мысль, что широко распространенные среди крестьян слухи о современных вампирах в Венгрии и Румынии в действительности представляют собой не что иное, как проявления дикой карты. Это и впрямь была его лучшая работа, местами написанная по-настоящему превосходно, и тем более поразительно, что вдохновил его на нее пятиминутный разговор с одним кондитером из Будапешта. В Варшаве мы обнаружили небольшое джокерское гетто и повальную веру в «братского туза», который скрывается где-то в подполье и вот-вот придет, чтобы возглавить этих обездоленных и повести их вперед, к победе. Увы, за те два дня, что мы пробыли в Польше, долгожданный туз так и не появился. Сенатору Хартманну с огромным трудом удалось добиться встречи с Лехом Валенсой, и, думаю, фотография «Ассошиэйтед пресс», на которой они запечатлены вдвоем, уже прибавила ему немало очков дома, в Америке. Хирам ненадолго покинул нас в Венгрии – очередное «неотложное дело» в Нью-Йорке, как он пояснил нам, – и вернулся сразу же после того, как мы прибыли в Швецию, в чуть лучшем расположении духа.

После всех тех мест, где мы побывали, Стокгольм кажется просто раем. Здесь, на севере, джокеры – редкость, но стокгольмцы встретили нас с полнейшей невозмутимостью, как будто всю жизнь только и делали, что принимали в гостях джокеров.

И все же, несмотря на всю приятность нашего короткого пребывания здесь, быть запечатленным для потомков заслуживает лишь одно происшествие. Полагаю, мы открыли нечто такое, что потрясет всех историков мира, – неизвестный доселе факт, в свете которого вся современная ближневосточная история предстает в совершенно новом, ошеломляющем виде.

Это случилось в самый обычный день, который часть делегатов проводили с членами Нобелевского комитета. Думаю, на самом деле им хотелось встретиться с сенатором Хартманном. Несмотря на то что его попытка встретиться и договориться с Нуром аль-Аллой в Сирии закончилась насилием, в ней вполне справедливо увидели именно то, чем она и являлась, – искренний и мужественный шаг к миру и пониманию, который, по моему мнению, делает Хартманна серьезным претендентом на получение в следующем году Нобелевской премии мира.

Как бы там ни было, на встречу вместе с Грегом отправились еще несколько делегатов. Один из наших хозяев, как выяснилось, состоял секретарем графа Фольке Бернадотта, когда тот заключал Иерусалимский мир, и, как ни печально, был рядом с графом, когда два года спустя его застрелили израильские экстремисты. Он рассказал несколько очаровательных историй о Бернадотте, перед которым явно преклонялся, и показал нам кое-какие реликвии, которые сохранил на память о тех тяжелых переговорах. Среди записей, протоколов и черновиков был и фотоальбом.

Я мельком взглянул на пару фотографий и передал альбом дальше, как сделали большинство моих коллег до меня. Доктор Тахион, который сидел рядом со мной на диване со скучающим видом, от нечего делать принялся рассеянно листать его. Почти на всех фотографиях был запечатлен Бернадотт – Бернадотт в кругу своей делегации, Бернадотт с Давидом Бен-Гурионом, Бернадотт с королем Фейсалом. Кроме того, в альбоме хранились снимки разнообразных помощников, включая и нашего хозяина, в менее официальной обстановке – во время обмена рукопожатиями с израильскими солдатами, за обедом в шатре бедуинов и так далее. Ничего особенного. Пока что больше всего меня поразила фотография, на которой был запечатлен Бернадотт в окружении «Наср», организации порт-саидских тузов, которые столь драматически переломили ход битвы, присоединившись к легендарному иорданскому Арабскому легиону. В центре сидят Бернадотт и Хоф – с ног до головы одетый в черное, словно дух смерти, – окруженные молодыми тузами. Как ни парадоксально, из всех запечатленных на фотографии сейчас в живых осталось всего трое, и среди них – нестареющий Хоф. Даже в необъявленной войне бывают убитые.

Но внимание Тахиона привлекла не эта фотография, а совершенно другой, очень неофициальный снимок, сделанный, очевидно, в каком-то гостиничном номере, – Бернадотт с членами делегации были сняты за столом, заваленным бумагами. С краю в объектив попал какой-то молодой мужчина, которого я не видел ни на одной из предыдущих фотографий, – худощавый, темноволосый, с пылким взглядом и обаятельной улыбкой. Он наливал в чашку кофе. Ничего примечательного, но доктор почему-то долго смотрел на этот снимок, а потом подозвал нашего хозяина и, понизив голос, спросил:

– Прошу прощения, мне было бы очень интересно узнать, помните ли вы этого человека? – Такисианин показал на фотографию. – Он был членом вашей делегации?

Наш шведский друг склонился над альбомом, вгляделся в снимок и усмехнулся.

– Ах, этот? – сказал он на безупречном английском. – Он был… как же у вас называют человека, который выполняет всякие случайные поручения и мелкие дела? Я забыл.

– Мальчик на побегушках, – подсказал я.

– Да, он был кем-то вроде мальчика на побегушках. На самом деле он был студентом-журналистом. Джошуа, вот как его звали. Джошуа… запамятовал фамилию. Он сказал, что хотел бы понаблюдать за переговорами изнутри, чтобы потом написать о них статью. Сначала Бернадотт счел эту идею совершенно бредовой и наотрез отказал, но молодой человек оказался настойчивым. В конце концов ему удалось где-то подловить графа и изложить ему свою просьбу лично, и не знаю уж, каким образом, но он умудрился умаслить его. Так что официально он не был членом делегации, но с того дня и до самого конца постоянно находился при нас. Насколько я помню, толку от него было не слишком много, но он оказался таким милым молодым человеком, что все его полюбили. Не думаю, чтобы он когда-нибудь написал свою статью.

– Нет, – подтвердил Тахион. – Он ее не написал. Он был шахматистом, а не писателем.

Лицо нашего хозяина просияло.

– Точно! Он беспрерывно играл, теперь я припоминаю. И неплохо. Вы с ним знакомы, доктор? Я часто думал, как сложилась его дальнейшая судьба.

– И я тоже, – просто и грустно отозвался такисианин.

Он закрыл альбом и перевел разговор на что-то другое.

Я знаю Тахиона столько лет, что и подумать страшно. В тот вечер, снедаемый любопытством, я за ужином подсел к Джеку Брауну и задал ему несколько невинных вопросов. Я уверен, что он ничего не заподозрил, но, очевидно, был не против предаться воспоминаниям о «Четырех тузах», об их деяниях, о местах, в которых они побывали и, что более важно, в которых их не было. По крайней мере, официально.

После этого я отправился в номер к Тахиону – он напивался в одиночестве. Он пригласил меня войти, мрачный, поглощенный своими воспоминаниями. Не знаю ни одного другого человека, который настолько жил бы прошлым. Я спросил его, что это за молодой человек с фотографии.

– Так, никто, – ответил такисианин. – Один мальчик, с которым я любил играть в шахматы.

Не знаю, почему он решил мне солгать.

– Его звали не Джошуа, – сказал я ему, и он, похоже, опешил. Интересно, почему он решил, что мое уродство как-то сказалось на моем уме и памяти? – Его звали Дэвид, и его не должно было там быть. «Четыре туза» никогда официально не участвовали в ближневосточных делах, а Джек Браун говорит, что к концу 1948 года дороги членов группы разошлись. Сам Браун снимался в фильмах.

– В низкопробных фильмах, – ядовито заметил Тахион.

– А тем временем, – продолжал я, – Парламентер добивался заключения мирного договора.

– Он был в отлучке два месяца. Нам с Блайз сказал, что едет в отпуск. Я помню. Мне никогда и в голову не приходило, что он в этом замешан.

Это совершенно не приходило в голову и всему остальному миру, хотя, пожалуй, должно было бы. Дэвид Герштейн не был особенно религиозен, судя по тем немногочисленным фактам, которые я о нем знал, но он был евреем и, когда порт-саидские тузы и арабские армии начали угрожать самому существованию новорожденного государства Израиль, принялся действовать самостоятельно.

Его сила служила миру, а не войне; не страх, не самумы и не гром среди ясного неба заставляли людей любить его и отчаянно желать угождать ему и соглашаться с ним – то были феромоны, которые делали одно присутствие туза по прозвищу Парламентер практически гарантией успеха в любых переговорах. Но те, кто знал, кто он и в чем заключаются его способности, обычно проявляли прискорбную склонность отказываться от своих соглашений, едва только Герштейн с его феромонами удалялся на сколько-нибудь значительное расстояние. Должно быть, он предусмотрел это и, учитывая, сколь высоки были ставки, решил выяснить, что получится, если его роль в процессе переговоров хранить в строжайшем секрете. Ответом ему был Иерусалимский мир.

Интересно, знал ли сам Фольке Бернадотт, кто такой на самом деле его добровольный помощник? Интересно, где Герштейн сейчас и что он думает о мире, который с таким тщанием и в такой глубокой тайне заключил? Я снова и снова возвращаюсь к словам, которые сказал в Иерусалиме Черный Пес.

Что стало бы с хрупким Иерусалимским миром, откройся миру его подоплека? Чем больше я об этом размышляю, тем тверже прихожу к уверенности, что должен вырвать эти страницы из моего дневника, прежде чем отдавать его для публикации. Если никто не догадается подпоить досточтимого доктора Тахиона, возможно, эта тайна так и останется тайной.

Интересно, решился ли он на это еще хотя бы раз? После унизительных заседаний КРААД, после тюрьмы и опалы, после его знаменитого призыва на государственную службу и еще более знаменитого исчезновения, решился ли Парламентер участвовать хотя бы в одних переговорах – в мире, который не стал ничуть мудрее? Мне это кажется маловероятным – к моему огромному сожалению. Судя по тому, что я повидал за время нашего турне, в Гватемале и Южной Африке, в Эфиопии, Сирии и Иерусалиме, в Индии, Индонезии и Польше, сегодня Парламентер нужен миру как никогда.

Виктор Милан

Марионетки

У Мэкхита, как поется в песне[81], был ножик.

У Маки Мессера[82] было кое-что получше. Да и спрятать это от посторонних глаз было куда как проще.

Вместе с Маки в фотомагазин ворвался прохладный воздух и дизельные выхлопы с Курфюрстендамм. Он оборвал песенку, которую насвистывал, подождал, пока дверь с шипением не закрылась за ним, и, засунув кулаки в карманы куртки, принялся оглядываться по сторонам.

Свет плясал на поверхности прилавков, на изгибах черных лупоглазых фотоаппаратов. Гул ламп дневного освещения колюче отдавался под кожей. От этого места его просто трясло – все здесь такое вылизанное и стерильное, как в кабинете врача. Он терпеть не мог врачей. Мерзавцы, к которым его направил гамбургский суд, признали Маки, тогда еще тринадцатилетнего мальчугана, чокнутым и упекли в детскую психушку. Местный санитар, жирный боров из Тироля, – от него вечно разило перегаром и чесноком – пытался заставить его… в общем, не важно. А потом Маки стал тузом и вышел оттуда – при этой мысли он ощутил прилив уверенности в себе.

На табуретке у витрины лежала «Берлинер цайтунг», заголовок на странице сообщал: «Делегация “Дикие карты” посетит сегодня Берлинскую стену». Он скупо улыбнулся.

Да. О да.

Из подсобки вышел Дитер. Узкое бледное лицо, зализанные назад темные волосы. Нижняя губа чуть подрагивает. У синего костюма слишком большие подплечики. Узкий галстук переливается всеми цветами радуги.

Заметив его, он остановился как вкопанный и натянул на лицо свою обычную дурацкую улыбочку.

– Маки! Привет. Ты не рановато ли?

Подумаешь, туз, смотреть не на что! Ему лет семнадцать, если не приглядываться к коже – она совсем сухая, истонченная, точно старый пергамент. Рост чуть больше метра семидесяти, тощий, и тело у него какое-то искривленное. Черная кожаная куртка вытерлась на перекошенных плечах до серого цвета, джинсы превратились в нечто бесформенное еще до того, как он выудил их из мусорного бачка в Далеме, на ногах – голландские башмаки-клумпы. Сноп соломенных волос, как попало натыканных над вытянутым лицом эльгрековского мученика. Губы тонкие и подвижные.

– …Понимаешь, я просто приводил себя в порядок, – продолжал лепетать Дитер, старательно отводя взгляд от акульих глаз Маки – серых, холодных и невыразительных, похожих на стальные шарики. Дрожащей рукой он обвел камеры, неоновые лампы и разбросанные глянцевые плакаты с загорелыми девицами, улыбавшимися в сорок зубов. В искусственном свете его рука напоминала цветом брюхо дохлой рыбины. – Внешность – это очень важно. Чтобы усыпить подозрения буржуазии. В особенности сегодня. А ты пришел ко мне раньше…

Маки, словно вспышка, бросился вперед и, намотав на кулак переливчатый галстук, притянул Дитера к себе.

– Не исключено, что это слишком поздно для тебя, товарищ. Не исключено, не исключено.

У продавца фотоаппаратов был необычный, одновременно лоснящийся и бледный, цвет лица, как будто из многослойной бумаги. Сейчас его кожа стала цвета газетного листа, который ветер целую ночь гонял по асфальту Будапешт-штрассе.

– М маки, – пролепетал он, вцепившись в тонкую, как тростинка, руку.

Потом Дитер все-таки овладел собой и ободряюще похлопал его по рукаву кожаной куртки.

– Ну-ну, брат. Что случилось?

– Ты хотел продать нас, скотина! – выкрикнул Маки, забрызгав слюной свежевыбритые щеки продавца.

Тот отшатнулся.

– Что за чушь ты несешь, Маки? Я никогда ничего такого не…

– Келли. Та тварь из Австралии. Вольфу показалось, что она ведет себя странно, и он нажал на нее. – Лицо Маки скривилось в усмешке. – Черта с два она теперь пойдет в Bundeskriminalamt[83], приятель. Она теперь Speck[84]. Мясо.

Дитер облизнул посиневшие губы.

– Послушай, ты все не так понял. Она ничего для меня не значила. Я знал, что она просто фанатка, вот и все…

Его выдали глаза – он скосил их чуть вправо, а затем внезапно выметнул из-под прилавка руку с черным короткоствольным пистолетом.

Левая рука Маки с жужжанием опустилась, вибрируя, словно лезвие лобзика. Она рассекла верхнюю скобу револьвера, прошла сквозь барабан и патроны и разрезала предохранитель в доле сантиметра от указательного пальца Дитера. Палец судорожно сжался, курок отскочил и со щелчком вернулся назад, и задняя половина барабана, серебристо поблескивая свежим распилом, звякнула о прилавок. По стеклу разбежались трещины.

Маки ухватил Дитера за лицо и потащил на себя. Тот попытался вцепиться в прилавок, чтобы не упасть, и завопил. Осколки разбитого стекла впились в него, словно когти, распоров рукав синего костюма, голубую рубаху и кожу цвета брюха дохлой рыбины под ними. Кровь залила цейссовские объективы и японские фотокамеры, которые каким-то образом проникали в ФРГ вопреки шовинизму и грабительским импортным пошлинам.

– Мы же были товарищами! Почему? Почему?

Все тощее тело Маки сотрясалось в праведном гневе. В глазах стояли слезы. Руки у него завибрировали сами по себе.

Дитер завизжал, ощутив, как они проскребли по оставшейся после бритья щетине – единственном изъяне в его вылощенном облике.

– Я не знаю, о чем ты говоришь! – захлебывался рыданиями он. – Я никогда ни о чем таком не думал… я просто подыгрывал ей…

– Врешь!

Злость клокотала в нем, его руки жужжали, жужжали, жужжали, а Дитер дергался и выл, с его щек по кускам начала сходить плоть. Туз ухватил его крепче, сжал скулы в ладонях, и нарастающая вибрация от рук передалась через кости во влажную массу мозга; глаза жертвы закатились, язык вывалился, от яростного сотрясения все жидкости в черепе вскипели – и голова разлетелась на куски.

Маки попятился, воя, словно шел по горячим угольям; запекшиеся ошметки набились в глаза, прилипли к его щекам и волосам. Когда он смог видеть, то обошел вокруг прилавка и пнул дергающееся тело, которое сползло на покрытый линолеумом пол. Кассовый аппарат подмигивал оранжевым глазком, сообщая о сбое, витрину заливала кровь, и повсюду были разбросаны комья жирного желто-серого мозга.

Он обтер руки о куртку и закричал, когда понял, что они все такие же липкие.

– Ах ты, ублюдок! – Он снова пнул обезглавленный труп. – По твоей милости я в этом дерьме с ног до головы, мерзкая тварь! Свинья, свинья, свинья!

Он присел на корточки, взялся за фалду пиджака продавца и стер ею самые большие комья с лица, рук и кожаной куртки.

– Эх, Дитер, Дитер, – всхлипнул он, – я хотел поговорить с тобой, глупый ты сукин сын.

Он поднял с пола холодную руку, поцеловал ее, осторожно положил на забрызганный лацкан. После этого отправился в туалет и, как мог, попытался отмыться.

Постепенно гнев и печаль выветрились, оставив после себя странный восторг. Дитер попытался водить Фракцию за нос и заплатил за это, и какая Маки разница, если он не сумел выяснить почему? Это не имеет никакого значения, ничто не имеет значения. Маки – туз, а через пару часов он покажет этим козлам…

Стеклянная дверь открылась, и кто-то вошел в магазин. Рассмеявшись про себя, Маки выключился и прошел сквозь стену.

По крыше лимузина барабанил дождь.

– За обедом нам предстоит встретиться с множеством влиятельных людей, сенатор, – говорил молодой чернокожий мужчина с серьезным выражением на длинном узком лице, ехавший спиной к водителю. – Это превосходная возможность доказать вашу приверженность идеям терпимости и братства, не только в отношении джокеров, но и членов угнетенных меньшинств любого рода. Поистине превосходная.

– Я уверен, так оно и будет, Ронни.

Подперев подбородок кулаком, Хартманн смотрел мимо своего младшего помощника в запотевшее окно. Жилые кварталы проносились мимо, бурые и безликие. Казалось, здесь, в такой близости от Стены, Берлин затаил дыхание.

– «Aide et Amitie»[85] во всем мире известны своей работой по распространению идей терпимости, – продолжал Ронни. – Глава берлинского отделения, герр Пралер, недавно добился признания за свои усилия по улучшению общественного отношения к гастарбайтерам из Турции, хотя он, насколько я понимаю, э э, довольно противоречивая личность…

– Чертов коммунист, – проворчал с переднего сиденья Мёллер. Это был дюжий светловолосый младший агент в штатском, большерукий и лопоухий, что придавало ему сходство с охотничьим щенком. Из уважения к американскому сенатору он говорил по-английски, хотя благодаря бабушке-немке и курсу немецкого в университете Хартманн знал немецкий вполне сносно.

– Герр Пралер – активист «Rote Hilfe» – «Красной помощи», – пояснил с заднего сиденья оппонент Мёллера, Блюм. Он сидел сбоку от Гарлемского Молота, который с головой ушел в разгадывание кроссворда в «Нью-Йорк таймс» и вел себя так, как будто находился в машине совершенно один. – Понимаете, он адвокат. Защищает радикалов еще с тех времен, когда Андреас Баадер[86] был мальчишкой.

– Помогает проклятым террористам отделаться легким испугом, вы хотите сказать.

Блюм рассмеялся и пожал плечами. Он был более худощавым и смуглым, чем Мёллер, а его кудрявые черные волосы разрослись так буйно, что не вполне вписывались даже в широко известные своим либерализмом стандарты берлинской Schutzpolizei[87]. Но взгляд его одухотворенных карих глаз был цепким, и, судя по его манере держаться, этот человек умел пользоваться пистолетом в подмышечной кобуре, которая так оттопыривала его серый пиджак, что даже тщательный немецкий крой не мог до конца этого скрыть.

– Даже радикалы имеют право на защиту в суде. Это Берлин, Mensch[88]. Мы здесь относимся к свободе очень серьезно – хотя бы только ради того, чтобы показать пример нашим соседям, ja?

Мёллер скептически хмыкнул.

Ронни заерзал на сиденье, взглянул на часы.

– Нельзя ли ехать чуть побыстрее? Не хотелось бы опоздать.

Шофер ухмыльнулся через плечо. Он напоминал уменьшенную копию Тома Круза, разве что чуть больше смахивал на хорька.

– Здесь очень узкие улицы. Не хотелось бы попасть в аварию. Тогда мы опоздаем еще больше.

Помощник сенатора поджал губы и принялся рыться в бумагах в открытом портфеле, который лежал у него на коленях. Хартманн бросил еще один взгляд на мощную фигуру Молота, который все так же бесстрастно не замечал никого из присутствующих. Кукольник вел себя на удивление спокойно, учитывая тот утробный страх, который он испытывал перед тузами. Пожалуй, от близости Джонса у него даже захватывало дух.

Впрочем, ничто в облике Гарлемского Молота не выдавало в нем туза. Обычный чернокожий мужчина лет сорока – бородатый, лысеющий, крепкого сложения, чувствующий себя явно не в своей тарелке в тесном пиджаке и галстуке.

Но на самом деле он весил четыреста семьдесят фунтов и был вынужден сидеть в центре «Мерседеса», чтобы не создавать крена. Возможно, Джонс был самым сильным человеком в мире, не исключено, что сильнее даже Золотого Мальчика, но он отказывался устроить состязание, чтобы разрешить этот вопрос. Ему не нравилось быть тузом, также не нравилось быть знаменитостью, он терпеть не мог политиков и вообще считал предпринятое путешествие сплошной тратой времени. У Хартманна сложилось впечатление, что Молот согласился участвовать в этой затее исключительно из-за своих соседей в Гарлеме, которые млели от его известности, а ему не хотелось их огорчать.

Джонс был символом. Он знал это. И негодовал. Вот почему Хартманн уговорил его участвовать в обеде «Aide et Amitie»; кстати, несмотря на всю высокоморальную болтовню о братстве, большинство немцев не любили черных и в их обществе чувствовали себя неуютно. От Кукольника подобные вещи сложно было утаить, он находил уязвленную гордость Молота и неловкость их хозяев забавными; ради этого почти стоило сделать из Джонса еще одну марионетку. Хотя… Гарлемский Молот был главным образом известен как туз-силач, но истинные пределы его способностей оставались загадкой. Даже самая крошечная вероятность разоблачения Кукольником просто не рассматривалась.

Кроме приятного возбуждения, которое он испытывал оттого, что все были выбиты из равновесия, Хартманну уже начинал надоедать Билли Рэй. Карнифекс рвал и метал, когда сенатор бросил его вместе с остальной группой у Стены, наказав ему сопровождать миссис Хартманн и двух старших помощников обратно в гостиницу, – но он не мог ничего сказать, чтобы не обидеть их хозяев, чья служба безопасности тоже не дремала. И потом, что может случиться, если с ним рядом Молот?

– Scheisse[89], – выругался шофер. Он завернул за угол и обнаружил, что на проезжей части открыт люк, а улицу за ним перегораживает серо-белый фургон. Взвизгнули тормоза.

– Идиоты, – буркнул Мёллер. – Их не должно здесь быть.

Он открыл пассажирскую дверцу.

Блюм со своего места рядом с Хартманном бросил взгляд в зеркало заднего вида.

– О хо-хо, – проговорил он негромко. Его правая рука нырнула за пазуху.

Хартманн вытянул шею. Еще один фургон встал поперек улицы едва ли в тридцати футах от них. Его дверцы открылись, из них на влажную от дождя мостовую высыпали люди. Они были вооружены. Блюм предостерегающе крикнул что-то своему напарнику.

У самой машины выросла фигура. Лимузин наполнил жуткий металлический скрежет. У Грега перехватило дыхание при виде того, как человеческая рука, рассыпая снопы искр, разрезала крышу машины.

Мёллер шарахнулся в сторону. Потом выхватил из кобуры свой МР5 К, приставил его к стеклу и дал очередь. Брызнуло стекло.

Рука отдернулась.

– Боже правый! – крикнул Мёллер. – Пули прошли прямо сквозь него!

Он распахнул дверцу и выскочил наружу. Между тем по лобовому стеклу разбежалась тонкая паутинка. Человек, который разрезал крышу машины, вскрикнул и свалился. Мёллера отбросило на крыло машины, он рухнул на мостовую, корчась и исходя криком. Пиджак на нем распахнулся, и было видно, как к его груди прилипли алые паучки.

Выстрелы прекратились. Внезапная тишина показалась оглушительной. Пальцы Кукольника намертво вцепились в обитый подлокотник дверцы; мысленный крик Мёллера ворвался в него, словно наркотик в вену. Он ахнул – от обжигающего шального удовольствия и от леденящей волны своего собственного страха.

– Hдnde hoch! – крикнул человек, стоявший рядом с фургоном, который преграждал им путь. – Руки вверх!

Джонс опустил большую ладонь на плечо Хартманна и придавил его к полу. Затем осторожно, боясь раздавить, перебрался через сенатора и налег всей своей тяжестью на дверцу. Металл застонал и поддался, в то время как Блюм, действовавший более традиционным способом, поднял рычажок на своей дверце, чтобы отключить блокировочный механизм, повернул его на себя и плечом открыл дверцу. Он вскинул короткоствольный пистолет-пулемет, вцепившись левой рукой в переднюю рукоятку, прицелился из-за дверцы, и в этот миг Грег крикнул:

– Не стрелять!

Молот уже мчался к фургону. Террорист, который застрелил Мёллера, наставил на него свое оружие с пустым магазином, нажал на спусковой крючок, шутовски изобразил панику. Джонс несильно приложил его тыльной стороной руки. Нападавший отлетел назад, ударился о стену здания и остался лежать на тротуаре.

Время растянулось, как струна. Джонс присел на корточки, просунул руки под фургон. Поднатужился и распрямился с машиной в охапке. Водитель завопил от ужаса. Туз перехватил фургон поудобнее и поднял его над головой, как будто это была не особенно тяжелая гантель.

Из второго фургона вырвалась автоматная очередь. Пули превратили спину пиджака Джонса в решето. Он пошатнулся, едва не потерял равновесие, неловко обернулся, описав полукруг фургоном, который так и держал над головой. Тогда несколько террористов выстрелили разом. Он поморщился и упал навзничь.

Фургон придавил его сверху.

Водитель лимузина открыл дверцу со своей стороны; в руках у него был маленький черный Р7. Блюм дал короткую очередь по второму фургону. Девятимиллиметровые пули пробили в металле аккуратные отверстия; какой-то человек шарахнулся в сторону – джокер, понял Хартманн. Да что это за чертовщина?

Он пригнул голову и ухватил Блюма за фалду пиджака. Машина содрогнулась от ударов пуль. Водитель вскрикнул и вывалился из машины. Сенатор услышал, как кто-то закричал по-английски:

– Прекратите огонь!

Грег озвучил это требование Блюму, полицейский обернулся к нему.

– Есть, сэр.

В тот же миг автоматная очередь прошила открытую дверцу; дождем брызнуло стекло, и Блюма бросило на сенатора.

Ронни распластался по спинке водительского сиденья.

– О боже, – простонал он. – Боже правый!

Он выскочил из машины там, где Джонс высадил дверцу, и бросился бежать; бумаги, разлетевшиеся из раскрытого портфеля, окружили его стаей белых чаек.

Террорист, которого Молот шваркнул о стену, пришел в себя настолько, что смог подняться на колено и вставить еще один магазин в свой «калашников». Он вскинул автомат к плечу и судорожной очередью разрядил его в помощника сенатора. Изо рта Ронни вырвался крик пополам с кровью. Он пошатнулся и рухнул.

Хартманн скорчился на полу в полупаническом, полуэкстатическом трансе. Блюм умирал, держась за его руку, края пулевых отверстий в его груди смыкались и размыкались, как губы кровопийц-ламий, его жизненная сила аритмическим прибоем утекала в сенатора.

– Больно, – сказал полицейский. – Мама, пожалуйста, мама…

Он умер. Грег дернулся, как пригвожденный гарпуном тюлень, – остатки жизни умирающего хлынули в него.

Там, на улице, его молодой помощник пытался ползти на руках, оставляя за собой на тротуаре кровавый след. Террорист, изрешетивший его пулями, небрежной походкой подошел вплотную к нему, вставил в автомат третий магазин. Ронни сощурил на него беспомощные глаза. Хартманн отстраненно вспомнил, что его помощник отчаянно близорук и без очков практически ничего не видит.

– Пожалуйста, – сказал Ронни, и изо рта у него потекла кровь. – Пожалуйста.

– Вот тебе Negerkuss, – сказал террорист и всадил ему пулю в лоб.

– Боже милостивый, – пробормотал сенатор.

Чья-то тень накрыла его, тяжелая, словно труп. Он поднял обезумевшие глаза на силуэт, черневший на фоне серого неба. Чьи-то пальцы ухватили сенатора за руку, электрический разряд сотряс все его тело, и сознание разорвалось в озоновой судороге.

Снова став материальным, Маки вскочил на ноги и сдернул с головы лыжную маску.

– Ты стреляла в меня! Ты же могла меня убить! – заорал он на Аннеке. Лицо у него было почти черным.

Она лишь рассмеялась.

Мир навалился на Маки во всем своем фотографическом разноцветье. Он двинулся на нее, руки у него завибрировали, как вдруг какой-то шум за спиной заставил его обернуться.

Карлик вцепился в дульный гаситель еще не остывшего автомата Ульриха и исполнял партию Маки, ну разве что с небольшими вариациями.

– Ах ты, тупица несчастный, ты мог убить его! – орал он. – Ты мог угробить этого чертова сенатора!

Ульрих дал ту последнюю очередь, которая уложила легавого с заднего сиденья лимузина. Он, штангист, едва удерживал в руках свое оружие, за которое с поразительной силой дергал карлик. Они кружили на одном месте, фыркая друг на друга, как два кота. Маки невольно расхохотался.

Молния подошел к нему сзади, коснулся плеча рукой в перчатке.

– Брось. Надо уходить, и быстро.

Маки выгнулся дугой навстречу прикосновению, словно кошка. Но его злость уже прошла. Аннеке тоже смеялась над телом человека, которого только что прикончила, и он не мог не присоединиться к ней.

– Negerkuss, ты сказала: «Вот тебе Negerkuss». Ха-хаха. Вот умора.

«Поцелуй негра» – так назывались маленькие печеньица, покрытые шоколадом. Еще смешнее было то, что, как ему говорили, «Поцелуй негра» был фирменным знаком одной группировки из тех времен, когда все они, кроме Вольфа, были совсем маленькими.

То был нервный смех, смех облегчения. Он уже подумал, что все пропало, когда этот скот выстрелил в него; он увидел наведенное на него дуло пистолета как раз вовремя, чтобы выключиться, и внутри у него забурлил черный гнев, и ладонь, казалось, сама завибрировала, твердея, от желания вогнать ее в глотку этому легавому, чтобы он почувствовал ее гудение, ощутить, как горячая кровь течет по руке и ее брызги окропляют лицо. Но ублюдок уже сдох, теперь уже слишком поздно…

Он снова забеспокоился, когда негр поднял фургон, но товарищ Ульрих застрелил его. Американец был силен, однако пули уложили его. Маки нравился товарищ Ульрих. Он так уверен в себе, такой мужественный и мускулистый. Его любят бабы; Аннеке вон так к нему и липнет. Не будь Маки тузом, он, может, даже позавидовал бы ему.

У самого Маки пистолетов не водилось. Он терпеть их не мог, и потом, у него не было необходимости в оружии – разве можно придумать оружие лучше его собственного тела?

Американский джокер по прозвищу Скребок пытался вытащить из лимузина обмякшее тело Хартманна.

– Он мертвый? – спросил Маки по-немецки, поддавшись внезапному приступу паники. Карлик отпустил дуло автомата Ульриха и дикими глазами уставился на машину. Ульрих едва не упал от неожиданности.

Скребок поднял глаза на Маки, он ничего не понял. Маки повторил вопрос на ломаном английском, которому он успел научиться от мамаши до того, как эта никчемная дрянь сыграла в ящик и бросила его на произвол судьбы.

Товарищ Молния натянул перчатку на вторую руку. На нем не было маски, и теперь Маки заметил, что при виде крови, которой была залита вся улица, его лицо слегка позеленело.

– Да жив он, – ответил он вместо Скребка. – Я просто ударил его током. Идемте, нам надо торопиться.

Маки ухмыльнулся и кивнул. Такое проявление слабости со стороны Молнии вызвало у него какое-то удовлетворение, несмотря на то что ему хотелось угодить русскому тузу почти так же сильно, как и его собственному начальнику ячейки, Вольфу. Он решил помочь Скребку, однако находиться так близко от джокера ему было очень противно. Он опасался случайно его задеть; при одной мысли об этом мороз продирал по коже.

Товарищ Вольф стоял, держа в руке свой «калашников», из которого не сделал ни единого выстрела.

– Давайте его в фургон, – приказал он. – И этого тоже. – Он кивнул на товарища Вильфрида, который на нетвердых ногах выбрался с водительского места и стоял на коленях, извергая свой завтрак на мокрый асфальт.

Снова пошел дождь. Лужи крови на мостовой начали расползаться, словно развевающиеся на ветру знамена. Вдалеке душераздирающе взвыли сирены.

Хартманна сунули во второй фургон. Скребок уселся за руль. Молния устроился рядом с ним. Джокер дал задний ход, машина заехала на тротуар, развернулась и помчалась прочь.

Маки выбивал на колене яростную дробь.

«У нас получилось! Мы захватили его!»

Он едва сидел на месте. Под джинсами его член напрягся и затвердел.

Из заднего окна он увидел, как Ульрих из баллончика красной краской рисует на стене буквы: RAF. Он снова рассмеялся. Да, от этого буржуи наложат в штаны, будьте уверены. Десять лет назад эта аббревиатура была в Федеративной Республике синонимом слова «террор». Теперь так будет опять. Сердце у Маки ликующе забилось.

Джокер, с головы до пят закутанный в потертый плащ, подошел к стене и перебинтованной рукой написал под первыми тремя буквами еще три: ДСО[90].

Второй фургон чуть накренился в сторону, наехав на распростертое тело чернокожего американского туза, и покатил прочь.

Зажав под мышкой портативный компьютер и прикусив губу, Сара пересекла вестибюль отеля «Бристоль-Кемпински» быстрыми шагами, которые показались бы стороннему наблюдателю признаком уверенности. Это заблуждение уже не раз сослужило журналистке хорошую службу.

В задумчивости она нырнула в бар самого роскошного отеля во всем Берлине.

«О самом турне уже давным-давно все написано-перенаписано, по крайней мере то, что можно напечатать в газете, – подумала она, – ну и черт с ним». При мысли о том, что она стала участницей одной из самых пикантных историй из разряда тех, о которых в газетах не печатают, у нее запылали уши.

В баре, разумеется, было темно. Со всеми барами вечно одна и та же история; полированное дерево, медь, старая мягкая кожа и каладиум в кадках – вот что выгодно отличало эту вариацию от прочих. Она подняла темные очки поверх почти белых волос, которые сегодня безжалостно стянула в конский хвост, дала глазам время привыкнуть. К темноте они всегда привыкали быстрее, чем к свету.

В баре оказалось не слишком людно. Пара официантов в нарукавниках и высоких накрахмаленных воротничках с радарной точностью сновали между столиками. За одним столом сидели трое японских бизнесменов, болтали и тыкали пальцами в газету, обсуждая не то обменный курс, не то местные стрип-бары.

В углу Хирам вел деловой разговор, по-французски разумеется, с cordon bleu[91] отеля, который был ниже его ростом, но ничуть не уступал ему в дородности. Шеф-повар «Кемпински» то и дело всплескивал коротенькими ручками, что делало его похожим на толстого птенца, который учится летать.

Кристалис в полном одиночестве расположилась за барной стойкой. Здесь, в Германии, джокеров не жаловали и прозрачной красотки вежливо избегали, вместо того чтобы поднимать вокруг нее шумиху.

Она поймала взгляд журналистки и подмигнула. В слабом свете Сара поняла это лишь по тому, как накрашенные ресницы Кристалис мелькнули по обнаженному глазному яблоку. Она улыбнулась. Их профессиональное сотрудничество, время от времени переходившее в соперничество в обмене информацией, которое было главной игрой в Джокертауне, за время этой поездки переросло в дружбу. С Деброй-Джо у Сары было куда как больше общего, чем с якобы равными ей по положению, которые окружали ее.

Кристалис показывала себя Европе с иной стороны, нежели стране, которая, как она делала вид, была ей неродной. Временами Сара в глубине души завидовала ей. Люди смотрели на Кристалис и видели женщину-джокера, экзотическую, соблазнительную и гротескную, но не ее сущность.

– Не меня ищете?

Сара вздрогнула и обернулась. В конце стойки, едва ли в пяти футах от нее, сидел Джек Браун.

– Я ухожу. – Она хлопнула по компьютеру чуть сильнее, чем требовалось, так что у нее заболели пальцы. – На главпочтамт, отправлю свою последнюю статью по модему. Это единственное место, где можно установить трансатлантическую связь без опасения, что все твои данные перепутаются.

– Удивлен, что вы не болтаетесь где-нибудь без дела вместе с Грегом, – заметил он, искоса поглядывая на нее из-под кустистых бровей.

Сара почувствовала, что заливается краской.

– Присутствие сенатора Хартманна на банкете, возможно, очень заинтересовало бы моих коллег из глянцевых журналов. Но эту новость вряд ли можно назвать серьезной. А ваше мнение, мистер Браун?

После полудня у их делегации ничего не было запланировано. Серьезных новостей здесь почти не было, во всяком случае того рода, что заинтересовали бы читателей. Власти Западной Германии любезно заверили приезжих в отсутствии проблемы дикой карты в их стране и воспользовались турне как фишкой в той игре, которую они вели со своим сиамским близнецом с Востока – взять для примера хоть эту нудную церемонию под дождем у Стены сегодня утром. Конечно, они были правы: даже в процентном отношении число немецких жертв дикой карты было ничтожным. Самую жалкую и неприглядную пару тысяч из них попрятали от глаз подальше по государственным приютам и клиникам. Как бы немцы ни насмехались над американцами за их обращение с джокерами в шестидесятые и семидесятые, своих собственных они стеснялись.

– Думаю, это зависит от того, о чем говорят на банкете. Что у вас на повестке дня после похода на почту?

Он смотрел на нее с ухмылкой главного обольстителя из какого-нибудь низкопробного фильма. Золотистые отблески играли на плоскостях и гранях его лица. Сара досадливо прищурилась. Или он и в самом деле пытается подбивать к ней клинья, или просто дразнит. Ни то ни другое ее не радовало.

– У меня много работы. И потом, мне не помешало бы передохнуть. Кое-кому из нас пришлось в турне поработать.

«Это и вправду та причина, по которой ты обрадовалась, когда Грег намекнул, что неблагоразумно будет ехать на банкет вместе с ним?» – промелькнула у нее мысль. Она удивленно нахмурилась и резко отвернулась.

Большая рука Брауна легла на ее локоть. Она ахнула и стремительно обернулась к нему, рассерженная и готовая впасть в панику. Что она может сделать человеку, которому под силу поднять автобус? Отстраненный наблюдатель в ее душе, ее внутренний журналист, с иронией отметил, что не кто иной, как Грег, которого она когда-то возненавидела, причем со всей страстью, стал первым за многие годы мужчиной, чье прикосновение не было ей противно…

Но Джек Браун, нахмурясь, смотрел мимо нее в вестибюль отеля. Он начал заполняться крепкими и решительными молодыми мужчинами в костюмах. Один из них вошел в бар, пристально посмотрел на Брауна, сверился с листком бумаги, который держал в руке.

– Герр Браун?

– Да, это я. Чем могу служить?

– Я из берлинской Landespolizei[92]. К сожалению, я вынужден просить вас не выходить за пределы отеля.

Браун выпятил челюсть.

– С чего бы это?

– Сенатор Хартманн похищен.

Эллен Хартманн осторожно, словно стеклянную, прикрыла дверь и повернулась к ней спиной. Цветущие виноградные лозы на ковре, казалось, обвивались вокруг ее щиколоток, когда она прошла по комнате и присела на кровать.

Ее глаза были сухи. Их щипало, но они были сухи. Она еле заметно улыбнулась. Ей нелегко было дать выход своим чувствам. Она так давно привыкла сдерживаться перед камерами. И Грег…

«Я знаю, что он собой представляет. Но он – все, что у меня есть».

Она взяла с прикроватного столика носовой платок и принялась методично рвать его на кусочки.

– Добро пожаловать в cтрану живых, сенатор. По крайней мере, на время.

Сознание медленно вернулось к Хартманну. Во рту стоял металлический привкус, в ушах звенело. Правое плечо саднило, как от солнечного ожога. Кто-то мурлыкал знакомый мотивчик. Бубнило радио.

Глаза увидели темноту. Его кольнул привычный страх слепоты, потом что-то прижалось к глазным яблокам, сзади появилось тянущее ощущение, и он догадался, что на глазах у него повязка, для верности замотанная липкой лентой. Запястья у него были связаны за спинкой деревянного стула.

После осознания, что он пленник, самым тяжелым открытием стали запахи: пот, жир, плесень, пыль, влажная ткань, незнакомые специи, застарелая моча и свежая оружейная смазка.

Он разложил все эти впечатления по полочкам, прежде чем позволить себе узнать этот скрипучий голос.

– Том Миллер, – произнес он. – Жаль, не могу сказать, что рад нашей встрече.

– О да, сенатор. Зато я могу. – Злорадство Гимли обдавало его, как и зловонное дыхание – зубная паста и лосьон для рта принадлежали миру натуралов. – Я мог бы еще добавить, что вы не представляете, как долго я дожидался этого момента, но вы, разумеется, представляете. Кому, как не вам, это знать.

– Раз уж мы с вами так хорошо знаем друг друга, почему бы вам не развязать мне глаза, Том?

Он говорил и одновременно пытался прощупать его своей силой. Последний физический контакт с карликом имел место десять лет назад, но он не думал, чтобы единожды созданная связь со временем ухудшалась. Утрата власти страшила Кукольника больше всего на свете, за исключением разоблачения; а разоблачение само по себе значило окончательную и бесповоротную потерю силы. Если бы Хартманну удалось снова закинуть свои крючки в душу Гимли, он мог бы по крайней мере сдержать панику, которая бурлила, словно расплавленная магма, где-то в горле.

– Гимли! – выкрикнул карлик. Его слюна забрызгала Хартманну губы и щеки.

Грег мгновенно потерял связь. Кукольник отступил. На миг он ощутил ненависть, пылавшую, словно раскаленный провод. Он подозревает!

Под этой ненавистью, под сознательным слоем разума крылась уверенность, что в Греге Хартманне есть что-то, не вписывающееся в рамки обыденности, что-то, неотделимо связанное с кровавыми беспорядками джокертаунских восстаний. Гимли не туз, сенатор был уверен в этом. Но присущая ему болезненная подозрительность сама по себе была чем-то вроде шестого чувства.

Впервые за всю свою жизнь Кукольник столкнулся с возможностью лишиться своей марионетки.

Хартманн чувствовал, что побледнел и вздрогнул, но, к счастью, такую реакцию вполне можно было объяснить реакцией на плевок.

– Гимли, – еще раз повторил карлик. – Так меня зовут. А повязка останется на глазах, сенатор. Вы знаете меня, но этого нельзя сказать обо всех остальных. И им хотелось бы, чтобы впредь все оставалось так же.

– Все равно ничего не получится. Думаете, лыжная маска скроет джокера с мохнатой мордой? Я… то есть, если кто-нибудь видел, как вы увозили меня, они без труда опознают вас и вашу шайку.

«Моя разговорчивость неуместна, – запоздало сообразил он. – Не хотелось бы, чтобы Миллер задумывался над тем, что я мог разглядеть и некоторых из его сообщников».

То, чем его вырубили, похоже, основательно шарахнуло ему по мозгам – что-то вроде электрошока. Давно, еще в шестидесятых, он недолго участвовал в «рейсах свободы»[93] – это было очень в духе многообещающей программы Кеннеди «Новые рубежи», – и всегда была ненависть, хмельная, словно вино, всегда была возможность восхитительного насилия, багрянец и индиго. Но во время марша протеста в Сельме какой-то тупой южанин из национальной гвардии ткнул его электрошокером; этот опыт, по его мнению, оказался слишком личным, и он поспешно уехал на север. Но те давние ощущения были в точности такие, как в лимузине.

– Да ну, почему бы не снять с него повязку? – сказал скрипучий баритон по-английски, с заметным акцентом. – Скоро о нас узнает весь мир.

– Ну ладно, – ответил Гимли.

Кукольник ощущал его возмущение даже на расстоянии. Том Миллер был вынужден делить с кем-то сцену, а это ему не нравилось. Сквозь бурление зарождающейся паники начали пробиваться пузырьки интереса.

Хартманн услышал скрип шагов по полу. Кто-то затеребил повязку, чертыхнулся, и он невольно ахнул, когда липкую ленту дернули и она неохотно отстала от его волос и кожи.

Первое, что он увидел, было лицо Гимли. Оно все так же походило на торбу, набитую гнилыми яблоками. Торжествующее выражение нисколько не улучшало впечатления. Грег отвел взгляд от карлика и осмотрел комнату.

Они находились в убогой тесной квартирке, неотличимой от миллионов убогих тесных квартирок в любом другом уголке мира. Грязный деревянный пол, полосатые обои в пятнах… По разбросанному повсюду хрусткому и шелестящему мусору Хартманн сделал вывод, что квартира заброшена. И все же в треснувшем шаре люстры на потолке горела лампочка, и он ощущал, что радиатор с гудением гоняет слишком жаркий воздух, как все радиаторы в Германии, пока не наступает июнь.

Он вполне мог находиться в Восточном секторе Берлина – нечего сказать, веселая перспектива. С другой стороны, ему уже приходилось бывать в немецких домах. Здесь пахло как-то не так.

В комнате находились еще трое явных джокеров: один был закутан с головы до ног в пыльную рясу с капюшоном, другого покрывал желтоватый хитин в крошечных красных пупырышках, и еще тот мохнатый, который находился тогда рядом с фургоном. Три молодых натурала на их фоне казались вызывающе нормальными.

Его сила ощущала рядом и других. Странно… Обычно он не мог уловить эмоций человека, если тот не излучал их очень мощно или не был его марионеткой.

Грег бросил взгляд через плечо. Ага, еще двое, на вид натуралы, хотя щуплый юнец в кожаной куртке, прислонившийся к грязной стене рядом с радиатором, произвел на него странное впечатление. Рядом с ним в аляповатом пластмассовом кресле сидел, засунув руки в карманы плаща, мужчина за тридцать. Хартманн подумал, что старший подсознательно пытается держаться подальше от молодого; когда их глаза встретились, он заметил промелькнувшее в них выражение печали.

Возможно, это напряжение обострило его восприятие, возможно, у него просто разыгралось воображение. Но от этого ухмыляющегося юнца исходило нечто такое, что щекотало границы его сознания.

Под чьей-то подошвой хрустнул мусор. Хартманн оглянулся на звук и увидел громадного натурала, одетого в пиджак и брюки странного коричнево зеленого цвета. Он был без галстука, толстая шея выглядывала из воротника рубахи, расстегнутого так, что виднелась поросль седеющих светлых волос на груди. Мощные ручищи лежали на бедрах, так что фалды задрались. Так мог выглядеть герой постановки «Пожнешь бурю»[94]. Длинные волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб.

Он улыбнулся. У него было некрасивое грубое лицо из тех, что нравятся женщинам и внушают доверие мужчинам.

– Несказанно рад познакомиться с вами, сенатор.

Оказывается, это он обладатель голоса, который убедил Гимли развязать ему глаза.

– Перевес на вашей стороне.

– Верно. Однако, полагаю, мое имя тоже должно быть вам знакомо. Вольфганг Пралер.

За спиной у Хартманна кто-то досадливо прищелкнул языком. Пралер нахмурился, потом рассмеялся.

– О, товарищ Молния, я раскрыл тайну? Разве мы не сошлись во мнении, что нам следует выйти из темноты, чтобы выполнить столь важную задачу?

Как и многие образованные берлинцы, он говорил по-английски с выраженным британским акцентом. При имени Молния Кукольник встревожился. Русское слово! В Советском Союзе была серия космических спутников с таким названием.

– Я хочу знать, что здесь происходит, – заявил Хартманн. И в тот же миг сердце у него ушло в пятки. Он не собирался разговаривать в таком тоне с хладнокровными убийцами, на милости которых целиком и полностью находился. Но Кукольник, который неожиданно впал в высокомерие, закусил удила. – Вы что, так сильно хотели познакомиться со мной, что не смогли дождаться банкета «Aide et Amitie»?

Пралер гулко расхохотался.

– Браво! Но неужели так трудно догадаться? Сенатор, вы не должны были доехать до этого банкета. Вас, как говорите вы, американцы, подставили.

– Клюнул на наживку и угодил в мышеловку, – сказала худощавая рыжеволосая женщина в джинсах и черном свитере с большим воротником. – Крысу ловят на сыр, а аристократа – на банкет.

– Крысы и аристократы, – повторил чей-то голос. – Жирная крыса. Жирный аристократ.

Голос был юношеский и ломающийся: тот самый парнишка в кожаной куртке. Грег ощутил, как по его мошонке, точно палец шлюхи, пробежал холодок. Сомнений быть не могло. Он улавливал исходящие от парня эмоции, как помехи из эфира. Здесь пахло чем-то весьма могущественным и чем-то грозным. В кои-то веки Кукольник не выказал желания углубляться дальше.

Он боялся этого парня. Больше, чем всех остальных, чем Пралера, чем этих случайных юнцов с пушками. Даже больше, чем Гимли.

– Вы пошли на такие хлопоты ради того, чтобы помочь Гимли свести со мной воображаемые старые счеты? – выдавил он из себя. – Как великодушно с вашей стороны.

– Мы делаем это ради революции, – заявил совсем молоденький натурал с ежиком светлых волос.

Судя по выражению его лица, фраза далась ему с трудом. Свитер и джинсы сидели на его атлетической фигуре как влитые. Он стоял у стены, поглаживая дуло советского автомата, который упирался в пол у его ноги.

– Вы тут ни при чем. – Женщина отбросила со лба прямую челку. – Вы – просто орудие. Что бы вы с вашим самомнением себе ни навоображали.

– Да кто вы такие, черт возьми?

– Мы носим священное имя – «Фракция Красной Армии», – ответила она.

Рядом с ней по-турецки сидел коренастый юнец и колдовал над радиоприемником, стоящим на колченогой тумбочке. На Хартманна он не смотрел.

– Его дал нам товарищ Вольф, – сообщил светловолосый парнишка. – Он раньше был с Баадером, Майнхоф[95] и всеми остальными. Они были вот какими близкими друзьями. – Он вскинул сжатый кулак.

Хартманн закусил губу. С тех пор как в начале семидесятых террористические войны захлестнули Европу, радикальные адвокаты не раз оказывались непосредственно вовлеченными в деятельность тех, кого они представляли в суде, особенно в Германии и Италии. По всей видимости, если парнишка сказал правду, Пралер все это время был лидером группировки Баадера – Майнхоф, а власти ни сном ни духом об этом не ведали.

Хартманн взглянул на Тома Миллера.

– Я сформулирую свой вопрос по-иному. Вы-то как оказались в этом замешаны, Гимли?

– Нам просто посчастливилось оказаться в нужном месте в нужное время, сенатор.

Карлик осклабился. Кукольника охватило желание размазать эту самодовольную морду, вырвать у карлика кишки и удавить его ими. Досада стала для него настоящей пыткой.

Капля пота сороконожкой поползла по лбу Грега. Его собственные эмоции до странности не совпадали с состоянием Кукольника: его второе «я» металось от ярости к страху, он же ощущал главным образом усталость и раздражение. И еще грусть. Бедный Ронни. Он был исполнен таких благих намерений. Он так старался.

Рыжая внезапно хлопнула сидящего парня по плечу.

– Вильфрид, дубина, да вот же она! Ты перекрутил.

Тот пробормотал извинение и открутил колесико назад.

– …захвачен «Фракцией Красной Армии», действующей совместно с американской организацией «Джокеры за справедливое общество», которая бежала от преследований у себя на родине. – Это был голос товарища Вольфа, льющийся, словно жидкий янтарь, из дешевого старенького приемничка. – Условия освобождения таковы: освобождение борца за свободу Палестины аль-Муэдзина. Самолет, заправленный достаточным количеством топлива, чтобы доставить аль-Муэдзина в любую страну освобожденного третьего мира. Гарантия неприкосновенности для всех членов этой группировки. Мы также требуем снести мавзолей Джетбоя и построить на его месте учреждение, которое давало бы приют и предоставляло медицинское обслуживание джокерам, ставшим жертвой американской нетерпимости. И последнее требование, исключительно для того, чтобы уязвить капиталистических свиней в их самое больное место, – десять миллионов долларов наличными, которые будут употреблены на помощь жертвам американской агрессии в Центральной Америке. Если эти условия не будут выполнены сегодня до десяти часов вечера по берлинскому времени, сенатор Грег Хартманн будет казнен. А теперь мы возвращаемся к обычной программе вещания.

– Надо что-то делать.

Хирам Уорчестер теребил бороду и смотрел в окно на рваное небо над Берлином.

Проныра Даунс перевернул карту. Тройка треф. Он поморщился.

Билли Рэй мерил шагами ковер на полу номера Хирама, словно мучимый зудом тираннозавр.

– Если бы я там был, ничего этого никогда бы не произошло, – сказал он, метнув злобный взгляд на Джонса.

Гарлемский Молот сидел на диване. Диван был дубовый, с цветастой обивкой, и, подобно многим предметам обстановки в этом отеле, пережил войну. К счастью, в конце XIX века мебель делали добротно, на совесть.

Джонс издал утробный скрежещущий звук и уткнулся взглядом в свои ручищи, которые едва ли не скручивал в узлы между коленями.

Дверь распахнулась, и в комнату влетела Соколица. Влетела, образно выражаясь: ее крылья трепетали за спиной. На ней была просторная велюровая блуза и такие же брюки, которые скрадывали ее заметную уже беременность.

– Я только что слышала по радио… ужасно, правда? – Она замерла и уставилась на Молота. – А вы-то что здесь делаете?

– То же, что и вы, мисс Соколица. Меня не выпускают.

– Но почему вы не в больнице? Говорили, что вы тяжело ранены.

– Подумаешь, подстрелили маленько. – Он похлопал себя по животу. – У меня крепкая шкура, вроде этого кевлара, про который в «Попьюлар сайенс» пишут.

Даунc перевернул еще одну карту. Красная восьмерка.

– Черт, – пробормотал он.

– Но на вас ведь упал фургон, – продолжала Соколица.

– Ну да, но, понимаете, мои кости состоят не из кальция, а из тяжелых металлов, так что они вроде покрепче и погибче и все такое, да и внутренности и все остальное у меня куда прочнее, чем у большинства народу. И выздоравливаю я ужасно быстро – да и не болею совсем – с тех пор, как вытащил туза. Так что я крепкий орешек.

– Тогда какого дьявола ты дал им уйти? – не выдержал Билли Рэй, он почти кричал. – Черт побери, ты отвечал за сенатора! Мог бы показать им, где раки зимуют.

– Сказать по правде, мистер Рэй, мне пришлось совсем несладко. Какое-то время я был вообще ни на что не годен.

«Мистер» прозвучало в его устах совсем иначе, чем за минуту до этого «мисс». Билли Рэй вскинул голову и уперся в него тяжелым взглядом. Джонс и ухом не повел.

– Отстань от него, Билли, – сказала напарница Карнифекса, леди Тьма, которая сидела сбоку, скрестив длинные ноги.

Соколица дотронулась до плеча Молота.

– Должно быть, это было ужасно. Я удивлена, как вас вообще выпустили из больницы.

– А его никто и не выпускал, – заметил Даунс, приподнимая верхнюю часть колоды, которую он держал в левой руке, чтобы подглядеть внутрь. – Он сам вышел. Проломил стену и вышел.

Джонс уставился в пол.

– Не люблю врачей, – пробурчал он.

Крылатая красавица огляделась.

– Где Сара? Бедняжка, ей, наверное, сейчас совсем худо.

– Ей разрешили присутствовать в штабе кризисного контроля в городской ратуше. Никому больше из всех журналистов в нашей группе. Только ей.

Даунc состроил гримасу и продолжил раскладывать пасьянс.

– Сара расспросила мистера Джонса относительно того, что он видел и слышал во время похищения, – сказала леди Тьма. – Он ничего не стал рассказывать, пока не выбрался из больницы.

После несчастного случая, который дал толчок развитию у него вируса дикой карты, Джонса держали в оклахомском отделении Всемирной организации здравоохранения как подопытного кролика. Этот печальный опыт оставил у него почти патологический страх перед медициной и всем, что с ней связано.

– И вот что смешно! – Молот покачал головой. Я лежал там и пытался дышать с этим дерьмо… с этим фургоном на груди и слышал все, что эти люди кричали друг другу. Как ребятишки, которые ссорятся на детской площадке.

Хирам отвернулся от окна. Синяки вокруг глаз, которые появились у него с самого начала тура, казались еще более заметными.

– Я понимаю, – сказал он, прижимая сложенные лодочкой ладони к груди. Руки у него были изящные, как-то не вязавшиеся с его тучным телом. – Я понимаю, что здесь происходит. Этот удар нацелен на всех нас. Сенатор Хартманн – не просто последняя надежда джокеров добиться справедливости – а может, и тузов тоже, теперь, когда этот психованный Барнетт как с цепи сорвался, – он еще и наш друг. Мы пытаемся смягчить удар, ходя вокруг да около. Но так не пойдет. Надо что-то делать.

– Именно это я и говорю. – Билли Рэй грохнул кулаком по ладони. – Пора показать им, где раки зимуют.

– Кому – им? – устало поинтересовалась его напарница.

– Да хотя бы этому недоделанному коротышке Гимли для начала. Надо было брать его еще прошлым летом, когда он околачивался в Нью-Йорке…

– И где ты его найдешь?

– Черт побери, да именно поэтому мы должны заниматься поисками, а не рассиживаться здесь, ломая руки и твердя, как жаль, что драгоценного сенатора нет с нами.

– Десять тысяч полицейских прочесывают улицы, – сказала леди Тьма. – Думаешь, мы найдем его быстрее?

– Но что мы можем сделать, Хирам? – спросила Соколица. Лицо у нее было бледное, кожа туго обтягивала острые скулы. – Я чувствую себя совершенно беспомощной.

Она чуть приоткрыла крылья, потом снова сложила их.

– Эх, Соколица, хотел бы я знать. Но ведь должно же быть что-то…

– Они говорили что-то о выкупе, – встрял Проныра Даунс.

Хирам дважды ударил кулаком по раскрытой ладони, безотчетно подражая Карнифексу.

– Именно. Именно! Может быть, нам удастся собрать достаточную сумму, чтобы вернуть его.

– Десять миллионов – это уйма денег, – заметил Молот.

– Это повод поторговаться. – Взмахом маленькой ручки Уорчестер отмел все возражения. – Чтобы мы да не смогли сбить цену?

– А как быть с требованием отпустить того арабского террориста? Тут мы ничего не можем поделать.

– Деньги – сила. – Даунс пожал плечами. – Не подмажешь – не поедешь.

– Грубо, но верно, – отозвался Хирам, который начал колыхаться в воздухе туда-сюда, словно неуклюжая туча. – Уж наверное, если мы наскребем достаточную сумму, они ухватятся за наше предложение.

– Эй, погодите минутку… – начал Карнифекс.

– Я довольно состоятельный человек, – продолжал Уорчестер, мимоходом сгребая пригоршню мятных пастилок с серебряного подноса. – Я могу внести значительную сумму…

– У меня есть деньги, – с пылом произнесла Соколица. – Я помогу.

Джонс нахмурился.

– Я не слишком люблю политиков, но, черт, у меня такое ощущение, что это я его прохлопал. Я тоже помогу вам, чем смогу.

– Да подождите же, черт вас дери! – воскликнул Билли Рэй. – Президент Рейган уже заявил, что не может быть и речи о переговорах с этими террористами.

– Может, он передумает, если мы приплетем к этому делу Библию и кучу ракетных установок, – уточнил Молот.

Хирам вздернул подбородок.

– Мы частные лица, мистер Рэй. Мы можем делать все, что нам заблагорассудится.

– Бог свидетель, мы еще…

Дверь открылась, и в номер вошел Ксавье Десмонд.

– Я не могу больше сидеть в одиночестве, – сказал он. – Я просто места себе не нахожу… Господи, Джонс, а вы что здесь делаете?

– Какая разница, Дес, – сказал Хирам. – У нас есть план.

В кризисном штабе в городской ратуше представитель Федерального управления уголовной полиции – молодой лопоухий мужчина с желтыми рысьими глазами – постучал пачкой сигарет по краю стола, выбил одну и сунул ее в рот.

– О чем вы вообще думали, когда выпустили это в эфир, не посоветовавшись со мной?

Он не сделал ни малейшей попытки прикурить.

– Герр Нойман, – довольно строго сказал представитель мэра, зажимая телефонную трубку между плечом и двойным подбородком, – мы здесь, в Берлине, инстинктивно сторонимся цензуры. Слишком уж много ее было в старые недобрые времена, na ja?[96]

– Я не об этом. Как прикажете контролировать ситуацию, если нам даже не сообщают, когда принимают подобные меры? – Он откинулся на спинку стула и провел пальцем по верхней губе. – Это может превратиться во второй Мюнхен[97].

Тахион разглядывал электронные часы, вмонтированные в высокий каблук правого ботфорта, купленного им вчера на Курфюрстендамм. Если не считать этих самых часов, остальной наряд вполне соответствовал моде XVII столетия.

«Этот тур был политическим трюком, – думал он. – И все же мы смогли принести хоть какую-то пользу. Неужели вот так все и закончится?»

– Кто такой этот аль-Муэдзин? – спросил он.

– Его настоящее имя – Дауд Хассани. Он туз, способный причинять разрушения при помощи голоса, как ваш покойный Плакальщик, – сказал Нойман. Если он и заметил, как вздрогнул Тахион, то виду не подал. – Родом из Палестины. Он один из людей Нура аль-Аллы, действует на территории Сирии. Он взял на себя ответственность за крушение лайнера компании «Эль-Аль», который упал в Орли в июне прошлого года.

– Боюсь, это далеко не последний жест Света Аллаха, – проговорил Тахион.

Нойман хмуро кивнул. С тех пор как делегация покинула Сирию, по всему миру прогремело три с лишним десятка взрывов в отместку за их «вероломное нападение» на светоносного пророка.

«Если бы только той несчастной женщине удалось довершить начатое, – подумал Тахион. Пот струился по его шее, затекал за кружевной воротник сорочки. Радиатор гудел и постанывал, нагнетая жаркий воздух. – И почему этим немцам непременно хочется нагреть еще больше эту и без того горячую планету?»

Дверь открылась. Из коридора донесся гомон многоязычной журналистской братии, столпившейся снаружи. Консультант по политическим вопросам проскользнул внутрь и зашептал что-то на ухо представителю мэра. Тот с раздражением грохнул по рычагам телефонной трубкой.

– Мисс Моргенштерн прибыла из отеля «Кемпинги», – возвестил он.

– Скорее пригласите ее сюда, – сказал Тахион.

Представитель мэра выпятил нижнюю губу, влажно поблескивавшую в свете люминесцентных ламп.

– Невозможно. Она представительница прессы, а мы приняли решение на время удалить прессу из этого зала.

Вздернув аристократический нос, Тахион взглянул на своего собеседника.

– Я требую, чтобы мисс Моргенштерн немедленно впустили сюда, – произнес он таким тоном, который на Такисе приберегал для слуг, осмелившихся наступить ему на только что начищенные сапоги.

– Пропустите ее, – велел Нойман. – Она привезла нам записи показаний герра Джонса.

На Саре был длинный белый плащ с ярко-алым, словно окровавленный бинт, поясом шириной в руку. Тахион покачал головой. Как и все прочие ее модные наряды, этот действовал ему на нервы.

Журналистка подошла к нему. Они коротко, сухо обнялись. Затем Сара отвернулась от него, сняла с плеча тяжелую сумку. Тахион задумался. В ее прозрачных глазах действительно блеснул металл или это были всего лишь слезы?

– Ты слышал? – пропела рыжеволосая Аннеке.Один из этих скотов, которых мы шлепнули сегодня, был еврей.

День был в самом разгаре. Радио захлебывалось репортажами и предположениями о похищении. Террористы пребывали в возбужденном состоянии.

– Еще одна капля крови в отмщение за наших братьев в Палестине, – высокопарно заявил Вольф.

– А тот черномазый туз? – поинтересовался парень, смахивающий на лейб-гвардейца и отзывающийся на имя Ульрих. – Он еще не отдал концы?

– Нет, и в ближайшее время не собирается, – ответила Аннеке. – Если верить новостям, он вышел из больницы через час после того, как его туда положили.

– Чушь собачья! Я полмагазина в него выпустил. И собственными глазами видел, как его придавило фургоном.

Женщина подошла к нему и коснулась плеча.

– Милый, тебе не кажется, что, если он в одиночку поднимает фургон, его, может быть, не так-то просто ранить?

Она приподнялась на носочки и поцеловала его за ухом.

– И потом, мы убили двоих…

– Троих, – поправил товарищ Вильфрид, который продолжал переключаться с одной радиостанции на другую. – Второй… э э… полицейский только что умер.

Аннеке радостно захлопала в ладоши.

– Вот видишь!

– Я тоже кое-кого убил, – раздался за спиной Хартманна мальчишеский голос. От одного его звука Кукольника наполнила жизненная сила.

«Тихо, тихо, – предостерег его Грег и задумался: – Неужели это один из моих? Разве возможно создать марионетку и не знать об этом? Или он постоянно излучает эмоции с такой интенсивностью, что я улавливаю их без установления связи?»

Сила внутри его не отвечала.

Парнишка в кожаной куртке пошаркал вперед. Хартманн заметил, что он горбун. Джокер?

– Товарищ Дитер, – продолжал юнец. – Я прикончил его – бр-р! – вот так! – Он поднес к лицу руки, и внезапно они завибрировали, как лезвия мотопилы, расплылись в смертоносной дымке.

Туз! У Грега перехватило дыхание.

Вибрация прекратилась. Мальчишка скалил на остальных желтые зубы. Все притихли.

Сквозь гул крови в ушах сенатор расслышал странный скрежет: мужчина в плаще поднялся с кресла.

– Ты кого-то убил, Маки? – По-немецки он говорил слишком безупречно, даже неестественно. – За что?

Маки опустил голову.

– Он был доносчиком, – сказал он уклончиво. – Товарищ Вольф приказал мне арестовать его. Но он… он попытался убить меня! Честное слово. Он наставил на меня пушку, и я почикал его. – Парень снова взмахнул вибрирующей рукой.

Мужчина медленно вышел вперед, и Хартманн смог разглядеть его. Среднего роста, одет хорошо, но не слишком, светлые волосы аккуратно причесаны. Самую чуточку слишком красив, чтобы его можно было назвать ничем не примечательным. Если не считать рук, которые он вынул из карманов, – на них были надеты толстые резиновые перчатки. Грег вдруг обнаружил, что не может отвести от них взгляда.

– Почему мне не сказали об этом, Вольф?

Голос оставался ровным, но Кукольник различил всплеск гнева. И грусть тоже – сила притягивала ее, теперь в этом не было никаких сомнений. И еще – жуткий страх.

Вольф повел могучими плечами.

– Сегодня утром произошло немало всего, товарищ Молния. Я узнал, что Дитер собирается выдать нас, послал к нему Маки, ситуация вышла из-под контроля. Но теперь все в порядке, все идет лучше некуда.

Факты встали на свое место, как разрозненные части одной головоломки. Молния. Внезапно Хартманн понял, что произошло в лимузине. Человек в резиновых перчатках – туз, и он пустил в ход какой-то вид электроэнергии, чтобы отключить его.

Его зубы едва не раскрошились от силы, с которой он сжал их, чтобы подавить ужас.

«Неизвестный туз! Он раскроет меня, вычислит…»

Его второе «я» хранило спокойствие айсберга:

«Он ничего не знает».

«Но почему ты так уверен? Нам неизвестно, какие у него способности».

«Он – марионетка».

Ему стоило немалых усилий не выдать своих эмоций.

«С чего ты взял?»

«Я завладел им, когда он ударил меня током. Не пришлось даже ничего делать: его собственная сила на миг сплавила наши нервные системы. Больше ничего не требовалось».

Маки заюлил, как щенок, напрудивший на пол.

– Я поступил правильно, товарищ Молния?

Губы русского туза побелели, но он с видимым усилием кивнул.

– Да… в сложившихся обстоятельствах.

Юнец просиял и напыжился.

– Ну да, все так и есть. Я казнил врага революции. Не все же вам задирать носы.

Аннеке фыркнула и кончиками пальцев провела по щеке Маки.

– Что, озабочен поисками личной славы, товарищ? Тебе придется научиться сдерживать эти буржуазные замашки, если хочешь быть членом Фракции.

Маки облизнул губы и вспыхнул. Кукольник ощущал, что творится у него в душе – нечто вроде бурления под поверхностью Солнца.

«А он?» – спросил Хартманн.

«Тоже марионетка. И еще тот накачанный блондин. Они вдвоем перетаскивали нас, когда русский ударил тебя током. От этого удара я стал гиперчувствительным».

Сенатор наклонил голову, чтобы скрыть мрачное выражение лица.

«Как это могло произойти без моего ведома?»

«Я твое подсознание, не забыл? Всегда на боевом посту».

Товарищ Молния вздохнул и вернулся в кресло. Волоски на шее и на тыльной стороне рук у него встали дыбом, реагируя на выброс гиперактивных нейронов. Он ничего не мог поделать с маломощными разрядами подобного рода: они происходили сами собой под действием стресса. Именно поэтому он и носил перчатки – и именно поэтому некоторые из самых жутких историй относительно его первой брачной ночи не так уж сильно грешили против истины.

Он улыбнулся. Зачем волноваться? Даже если его выведут на чистую воду, поезд уже ушел, никакой международной реакции не последует; таковы правила игры, принятые как здесь, так и там. В этом его заверяло командование.

«Боже, чем я провинился, что по уши увяз в этом сумасшедшем плане?» Он не знал, кто более безумен: эти бедняги, которые сами не ведают, что творят, и недалекие кровожадные политиканы или его собственное начальство. Такая возможность выпадает раз в десять лет, говорили они. Аль-Муэдзин – марионетка Хомейни. Если мы выручим его, он упадет к нам в руки из благодарности. Станет работать на нас. Может быть, даже приведет с собой Свет Аллаха.

Стоит ли это такого риска? Стоит ли это того, чтобы разом порвать все контакты с подпольем ФРГ, которые они налаживали целых десять лет? Стоит ли это опасности развязать войну, из которой ни одна сторона не выйдет победителем, вопреки всему, что говорится в их высосанных из пальца военных планах? В президентском кресле сидит Рейган; он же ковбой, сумасшедший…

Однако даже он не имел права перейти определенные границы, будь он хоть сто раз туз и герой, отличившийся в Бала-Хиссарской операции в Кабуле в семьдесят девятом году. Ворота захлопнулись у него перед носом. Он получил приказ. Больше ничего ему не требовалось.

Нет, не то чтобы он был не согласен с целями. Эти их архисоперники, Комитет государственной безопасности, заносчивые перехваленные недоучки – ни один нормальный человек из ГРУ ни за что не стал бы возражать против того, чтобы немножко сбить с них спесь. Как патриот, он понимал, что военная разведка могла распорядиться столь ценным активом, как Дауд Хассани, куда лучше своих более известных коллег из КГБ.

Но средства…

Нет, он беспокоился не за себя. А за жену и дочку. И за весь остальной мир тоже; если только что-нибудь пойдет не так, риск будет чудовищный.

Он сунул руку в карман за сигаретами и зажигалкой.

– Дурная привычка, – по своему обыкновению ляпнул Ульрих.

Молния только посмотрел на него.

Секунду спустя Вольф издал смешок, который вовсе не походил на вымученный.

– Ох уж эта теперешняя молодежь, у них другие обычаи. Не то что в наше время – малышка Рики, гм, товарищ Майнхоф, вот та была заядлой курильщицей. Без сигареты ее не видели.

Молния ничего не сказал. Он продолжал смотреть на Ульриха чуть раскосыми глазами – наследие татаро-монгольского ига. Очень скоро белокурый немец отвел взгляд.

Русский закурил, устыдившись своей дешевой победы. Приходится держать этих молодых кровожадных зверей в узде. Ну не насмешка ли, что он, который ушел в отставку из войск спецназа и перевелся в Главное разведывательное управление Генерального штаба из-за того, что не мог больше терпеть насилия, оказался вынужден бок о бок работать с существами, для которых кровопролитие стало чем-то вроде наркотика.

«Ох, Мила, Маша, увижу ли я вас снова?»

– Герр доктор.

Тахион почесал крыло носа. Терпение у него было на исходе. Он торчал здесь уже два часа, хотя толку от него не было почти никакого. Лучше бы он находился среди членов делегации – у него нашлись бы слова утешения для них, в которых его друзья наверняка нуждались.

– Герр Нойманн, – приветствовал он вошедшего.

Представитель Федерального управления уголовной полиции уселся рядом с ним. В руке у него была сигарета, незажженная, несмотря на завесу табачного дыма, висевшую в густом воздухе. Он крутил ее в пальцах.

– Я хотел спросить ваше мнение.

Такисианин вскинул пурпурную бровь. Он давно уже понял – немцы держат его в этом зале исключительно из-за того, что в отсутствие Хартманна он стал главой делегации. В противном случае они едва ли стали бы терпеть путающегося под ногами чужака. И сейчас-то большинство гражданских и полицейских чиновников, толпившихся в кризисном центре, обращались к нему с почтением, приличествующим его высокому положению, а в остальном совершенно игнорировали его.

– Давайте спрашивайте.

Нойманн производил впечатление искренне заинтересованного человека и к тому же проявил признаки хотя бы зачатков интеллекта, что, на взгляд Тахиона, было большой редкостью среди его соплеменников.

– Вам известно, что полтора часа назад несколько членов вашей делегации начали собирать деньги, чтобы предложить их похитителям сенатора Хартманна в качестве выкупа?

– Нет.

Немец кивнул – медленно, как будто что-то обдумывал. Его желтые глаза были полускрыты веками.

– У них возникли серьезные затруднения. Ваше правительство…

– Это не мое правительство.

– Правительство Соединенных Штатов настаивает на том, что никакие переговоры с террористами недопустимы. Нет нужды говорить, что американские ограничения на вывоз национальной валюты не позволили членам делегации вывезти из страны хоть сколько-нибудь сопоставимую с достаточной сумму, а теперь американское правительство заморозило активы всех участников турне, чтобы помешать им заключить какую-либо сепаратную сделку.

У Тахиона запылали щеки.

– Это деспотизм.

Нойманн пожал плечами.

– Мне стало любопытно, что вы думаете об этом плане.

– Почему именно я?

– Вы признанный авторитет во всем, что касается джокеров; разумеется, именно поэтому мы имеем честь принимать вас в нашей стране. – Он постучал сигаретой по столу рядом с задравшимся уголком карты Берлина. – И потом, в вашей родной культуре похищения – явление вполне обыденное, если я правильно понимаю.

Такисианин взглянул на него. Хотя он был знаменитостью, большинство землян едва ли знали о его происхождении что-то еще помимо того, что он инопланетянин.

– Я, конечно, не могу говорить о Фракции…

– «Rote Armee Fraktion» в ее нынешнем воплощении состоит в основном из молодых людей, принадлежащих к среднему классу, – как и прошлые ее воплощения и, если уж на то пошло, большинство революционных группировок в развитых странах. Деньги не имеют для них большого значения; они дети нашего так называемого «экономического чуда» и с самого рождения привыкли к достатку.

– О ДСО определенно нельзя сказать ничего подобного, – вставила Сара Моргенштерн, подошедшая, чтобы поучаствовать в разговоре.

Какой-то адъютант бросился ей наперерез, протянул руку с намерением увести, чтобы журналистка не мешалась в серьезном мужском разговоре. Она шарахнулась от него как ужаленная, обожгла сердитым взглядом.

Нойманн сказал что-то так быстро, что даже Тахион ничего не разобрал. Адъютант ретировался.

– Члены «Джокеров за справедливое общество» – настоящие бедняки. За это я могу поручиться.

– Значит, их можно соблазнить деньгами?

– Сложно сказать. Подозреваю, они привержены революционным идеям несколько по-иному, чем члены Фракции. И все же… – легчайший взмах рукой, – они не потеряли ни одного ближневосточного туза. С другой стороны, когда они требуют деньги на благо джокеров, я им верю.

Тахион нахмурился. Требование снести мавзолей Джетбоя и построить на его месте хоспис для джокеров задело его. Как и большинство ньюйоркцев, он не стал бы лить слезы по мемориалу – мастодонту, воздвигнутому, чтобы увековечить память о неудаче, причем о той, которую он лично предпочел бы забыть. Но требование построить хоспис было пощечиной ему лично:

«Когда это джокеру дали от ворот поворот в моей клинике? Когда?»

Его собеседник пристально смотрел на него.

– Вы не согласны с этим, герр доктор? – осторожно поинтересовался он.

– Нет-нет. Она права. Но Гимли, – он прищелкнул пальцами и воздел указательный, – Тома Миллера искренне заботит судьба джокеров. Однако он, как выражаются американцы, и о себе не забывает. Вполне возможно, что вам удастся соблазнить его.

Сара кивнула.

– А почему вы спрашиваете, герр Нойманн? Ведь президент Рейган отказывается вести переговоры о выдаче сенатора.

В ее голосе звенела горечь. И все же Тахион недоумевал. С ее-то чувствительностью она, казалось бы, уже должна была бы с ума сходить от тревоги за Грега. Но эта женщина, похоже, с каждым часом становилась все спокойней.

Нойманн скользнул по ней взглядом, и доктор задумался, известен ли ему секрет Полишинеля о ее отношениях с похищенным сенатором. Складывалось впечатление, что от этих желтых глаз – уже покрасневших от табачного дыма – укрыться могло немногое.

– Ваш президент принял свое решение, – сказал он негромко. – Однако моя обязанность – дать совет моему правительству, какие действия предпринять. Это ведь дело и Германии тоже.

В половине третьего Хирам Уорчестер вышел в прямой эфир с обращением на английском языке. В промежутках Тахион переводил его на немецкий.

– Товарищ Вольф – и Гимли, если ты слышишь меня, – говорил Хирам дрожащим от волнения голосом, мы хотим получить сенатора обратно. Мы готовы начать переговоры как частные лица. Пожалуйста, ради всего святого – и ради джокеров, тузов и всего остального человечества, – пожалуйста, свяжитесь с нами.

Молния разглядывал дверь. Белая краска отслаивалась хлопьями. Из-под нее проглядывали зеленые, розовые и коричневые полосы вокруг щербин в дереве – похоже, кто-то использовал дверь в качестве мишени для метания ножей. Он почти не замечал всех остальных, кто находился в комнате. Не замечал даже непрекращающегося мычания того безумного мальчишки; он давным-давно научился отключаться, иначе уже просто сошел бы сума.

«Я ни за что не должен был их отпускать».

Когда и Гимли, и Вольф выразили желание встретиться с членами американской делегации, он был ошарашен. Пожалуй, впервые с тех пор, как началась эта комическая опера, эти двое в чем-то сошлись во мнениях.

От этой встречи попахивало чем-то таким, что ему не нравилось… хотя это и было глупо. Рейган поставил крест на возможности открытых переговоров, но разве разбирательство с «Ирангейтом», над которым сейчас потешаются все американцы, не доказывает, что он и сам не чурается использовать частные каналы, чтобы договориться с террористами, по отношению к которым на публике занял жесткую позицию?

«И потом, – подумал он, – у меня уже давно хватает ума не раздавать приказы, которые, скорее всего, все равно не будут исполнены».

В спецназе все было совсем не так. Люди, которыми он командовал, были профессионалами и, более того, элитой советских вооруженных сил, радеющей за общее дело и достигшей виртуозного мастерства в своей области. Какой разительный контраст с этой сворой злобных непрофессионалов и кровожадных дилетантов!

Если бы только у него был свой человек – дома или в каком-нибудь лагере в Корее, Ираке или Перу! Кто-то другой, кроме Гимли: судя по всему, много воды утекло с тех пор, когда что-то слабее взрывчатки было в состоянии раскрыть разум карлика настолько, чтобы кто-то мог до него достучаться – а натуралы в особенности.

Он очень жалел, что не может сам присутствовать на этой встрече. Но его место здесь, он должен охранять пленника. Без Хартманна у них не останется ничего – только куча проблем.

Интересно, а КГБ их марионетки тоже доставляют столько головной боли? Логика подсказывала, что иначе и быть не может. За последние несколько лет они столько раз лопухнулись по-крупному – от одного упоминания о Мехико ветераны до сих пор кривились, как от зубной боли, – а у ГРУ имелись доказательства многочисленных оплошностей, следы которых, как наивно считали комитетчики, им удалось замести.

Однако мастера политической пропаганды по обеим сторонам столь метко поименованного железного занавеса хорошо знали свое дело. Где-то в глубине сознания даже Молния не мог отделаться от образа КГБ как всемогущего кукловода, опутавшего весь мир, словно паутиной, своими нитями.

Он попытался вообразить себя главным пауком. И не удержался от улыбки.

«Нет. Никакой я не паук. Я просто маленький испуганный человечек, которого кто-то когда-то назвал героем».

Он подумал о Людмиле, своей дочери. И задрожал.

«Да уж, я крепко сижу на своих нитях, это точно. Но не я за них дергаю».

«Я хочу его».

Хартманн оглядел убогую комнатушку. Ульрих мерит ее шагами: лицо окаменевшее, надутое – недоволен, что его не взяли на дело. Коренастый Вильфрид сидит и с маниакальной осторожностью чистит автомат. Два оставшихся джокера молча уединились в углу. Русский курит, уставившись в стену.

Он старательно избегал смотреть на парнишку в потертой кожаной куртке.

Маки мурлыкал себе под нос старую песенку об акуле и ее зубах и о парне, у которого был складной нож и модные перчатки. Грегу вспомнилась ее слащавая версия, популярная в годы его юности, – ее пел Бобби Дарин или еще какой-то подростковый кумир. Припомнил он и другой ее вариант, который впервые услышал в дымной комнатке в кампусе Йеля в шестьдесят восьмом, когда антивоенный активист Хартманн вернулся в свою альма-матер читать лекции. В ту давнюю ночь от слов этой песни по коже у него бегали мурашки. Мрачная и зловещая, она была более близким к оригиналу переводом, как нельзя лучше подходящим к хрипловатому баритону мужчины, который, подобно самому старине Бертольту Брехту, с наслаждением разыгрывал из себя Ваала[98]. Томас Марион Дуглас, обреченный солист группы «Дестини».

«Я хочу его».

«Нет! – крикнул его разум. – Он псих. Он опасен».

«Он может оказаться полезным, когда я выведу нас с тобой отсюда».

Хартманна скрутил животный ужас.

«Нет! Ничего не предпринимай! Сейчас террористы ведут переговоры. Мы выберемся отсюда».

Он ощущал презрение Кукольника. Нечасто его второе «я» казалось более обособленным, более отличным от него.

«Глупцы. И когда это дело, в котором участвовал Хирам Уорчестер, выгорало?»

«Тогда мы просто подождем. Рано или поздно все уладится».

Он чувствовал липкие щупальца пота, обвившие его тело под окровавленной рубахой и жилетом.

«И долго, по-твоему, мы должны ждать? Скоро наши джокеры и их дружки-террористы разругаются в пух и прах? У меня есть марионетки. Они единственная наша надежда выбраться».

«Что они могут сделать? Я не могу вот так взять и заставить кого-нибудь из них отпустить меня. Я же не этот маленький мозгокрут Тахион».

Внутри самодовольно завибрировало.

«Не забывай семьдесят шестой год, – сказал он своей силе. – Тогда ты тоже считал, что у тебя все получится».

Сила засмеялась над ним, и тогда он закрыл глаза, сосредоточился и заставил ее умолкнуть.

«Неужели он превратился в демона и завладел моей душой? – спросил он себя. – А я теперь всего лишь одна из марионеток Кукольника? Нет. Я здесь хозяин. Кукольник – всего лишь выдумка. Персонификация моей силы. Игра, в которую я играю сам с собой».

Внутри, в замысловатых закоулках его души, послышался отзвук торжествующего смеха.

– Опять дождь, – заметил Ксавье Десмонд.

Тахион поморщился, но воздержался от похвалы наблюдательности джокера к очевидным вещам. Все-таки Дес его друг.

Он поудобнее взялся за ручку зонта, который делил с Десмондом, и попытался убедить себя, что ливень скоро закончится. Берлинцы, прогуливающиеся по тропинкам, которые прорезали заросший травой парк Тиргартен, и идущие по тротуарам Бундес-аллее неподалеку, совершенно явно придерживались такого мнения, а уж кому, как не им, это знать. Пожилые мужчины в фетровых шляпах, мамаши с детскими колясками, решительные молодые люди в темных шерстяных свитерах, торговец сосисками со щеками, похожими на спелые персики, – обычная толпа немцев, спешащих урвать кусочек хоть какого-то подобия сносной погоды после затяжной прусской зимы.

Он взглянул на Хирама. Необъятный круглый ресторатор был ослепителен в своем костюме-тройке в полоску, залихватски заломленной набок шляпе и с завитой черной бородой. В одной руке он держал зонт, в другой – блестящую черную сумку, а рядом стояла Сара Моргенштерн, стараясь не коснуться его.

С полей украшенной пером шляпы Тахиона, которая не вмещалась под зонтик, капала вода. По хоботу Деса сбегал ручеек. Такисианин вздохнул.

«Как это я позволил подбить себя на такое?» – в четвертый или пятый раз спросил себя он. Без толку; когда Хирам позвонил и сказал, что какой-то западногерманский промышленник, пожелавший остаться неизвестным, предложил дать им деньги для выкупа, он понял, что влип.

Сара молчала, неестественно выпрямившись. Лицо у нее было такое же белое, как плащ. Зря она настояла на том, чтобы пойти с ними. Но она была ведущей журналисткой в этой поездке, и, скорее всего, им пришлось бы посадить ее под замок, чтобы помешать лично осветить встречу с похитителями Хартманна. Кроме того, у женщины был в этом деле и свой интерес.

Хирам прочистил горло.

– Вот они. – Его голос прозвучал выше обычного.

Никакой ошибки – во всей Западной Германии просто не было столько джокеров, чтобы двое из них совершенно случайно оказались поблизости именно в этот момент. Могли ли возникнуть сомнения относительно личности бородатого коротышки, который тулуз-лотрековской валкой походкой шагал рядом с существом, больше всего смахивающим на бежевого муравьеда?

– Том, – хрипло выдохнул Хирам.

– Гимли, – отозвался карлик. Однако он произнес это без гнева. При виде сумки в руке Хирама его глаза заблестели. – Ты принес деньги.

– Ну конечно… Гимли. – Он передал зонт Саре и приоткрыл сумку. Карлик приподнялся на цыпочки и заглянул внутрь. Губы его сложились в беззвучном присвисте. – Два миллиона американских долларов. И еще два после того, как вы передадите нам сенатора Хартманна.

Кривые зубы оскалились в ухмылке.

– Это начальная цена.

Уорчестер покраснел.

– Ты же согласился по телефону…

– Мы согласились рассмотреть ваше предложение, раз уж вы проявили добросовестность, – сказал один из двух натуралов, которые сопровождали Гимли и его напарника. Это был высокий мужчина в широком плаще. Темно-русые волосы, влажные от дождя, облепили лысеющий лоб. – Я – товарищ Вольф. Позвольте мне напомнить вам, что остается еще вопрос освобождения нашего товарища, аль-Муэдзина.

– Что все-таки заставляет немецких социалистов рисковать своей жизнью и свободой ради фундаменталистского мусульманского террориста? – спросил Тахион.

– Мы все – соратники в борьбе против западного империализма. Что побуждает такисианина рисковать здоровьем в нашем гнусном климате ради сенатора из страны, которая когда-то вышвырнула его прочь, как бешеную собаку?

Тахион ахнул от изумления. Потом улыбнулся.

– Тушеґ.

Они с Вольфом обменялись взглядами, полными понимания.

– Но мы можем отдать вам только деньги, – сказал Хирам. – Нам не под силу добиться освобождения мистера Хассани.

– Чего тут обсуждать! – заявила спутница Вольфа, рыжеволосая женщина, которую Тахион счел бы привлекательной, если бы не недовольно выпяченная пухлая нижняя губа и синеватый цвет лица. – На кой нам ваши поганые бумажки? Мы потребовали их только затем, чтобы вам жизнь медом не казалась.

– Эй, погоди-ка минутку, – прервал ее Гимли. – На эти деньги можно купить массу всего для джокеров.

– Тебе так приспичило влиться в фашистское общество потребления?

Гимли побагровел.

– Деньги здесь. Хассани – в тюрьме на острове Райкерс, а это далеко.

Вольф смотрел на Гимли, задумчиво хмуря лоб. Где-то взревел мотор.

Женщина по-кошачьи фыркнула и отскочила назад – лицо бледное, глаза дикие.

Тахион краем глаза заметил какое-то движение. Оказывается, пухлый продавец сосисок откинул крышку своей тележки. В его руке появился миниатюрный пистолет-пулемет «хеклер и кох».

Вечно подозрительный Гимли проследил за направлением его взгляда.

– Ловушка! – завопил он.

Он распахнул плащ. Под ним оказался маленький складной автомат «кринков»[99].

Такисианин носком изящного сапога выбил «калашников» из руки Гимли. Рыжая натуралка выхватила из-за пазухи «АКМ» и одной рукой дала очередь. От грохота у такисианина едва не лопнули барабанные перепонки.

Сара закричала. Тахион бросился к ней, увлек на влажную пахучую траву, в то время как террористка с застывшим в экстазе лицом поливала очередью слева направо.

Пожилые мужчины в шляпах, мамаши с колясками и решительные молодые люди в свитерах выхватывали пистолеты и неслись к группке, сгрудившейся вокруг двух зонтов.

– Подождите! – крикнул Хирам. – Стойте! Это недоразумение!

Остальные террористы тоже вытащили пистолеты и палили во все стороны. Зеваки завопили и бросились врассыпную.

Журналистка лежала под Тахионом, неподвижная, словно статуя. Сведенное судорогой бедро, прижатое к его паху, оказалось тверже, чем он ожидал.

«Это единственный способ оказаться поверх нее», – промелькнула в мозгу удрученная мысль. Осознание того, что именно его прикосновение, а не страх перед пулями, трещащими как помехи в эфире, превратило женщину в камень, отозвалось в нем почти физической болью.

«Грег, да ты счастливчик. Если, конечно, выберешься живым из этой переделки».

Гимли, бросившийся к своему автомату, наткнулся на здоровенного натурала. Карлик подхватил его за ногу и запустил им в троицу своих товарищей, словно шотландец, метающий бревно[100].

Дес уткнулся в землю. «Вот умница», – подумал Тахион. В носу у него стоял запах пороховой гари, зелени и влажной почвы. Хирам ошеломленно брел сквозь ураганный огонь, размахивая руками и крича:

– Подождите, подождите, все пошло совсем не так, как было задумано!

Террористы бросились наутек. Гимли юркнул между ног одного из натуралов, который замолотил руками, пытаясь схватить его, ударил второго в пах и помчался дальше.

Мохнатый джокер упал на землю, из его брюха тянулись черные вязкие полосы крови. Гимли на бегу подхватил его и перекинул через плечо, словно скатанный ковер.

Беглецы врезались в стайку учениц из католической школы, и те разлетелись врассыпную, как перепелки, только косички взметнулись. Тахион увидел мужчину – тот упал на одно колено, вскинул пистолет, собираясь дать очередь по террористам, – и потянулся к нему своим сознанием. Стрелок повалился наземь, сраженный сном.

Фургон фыркнул, оживая, и заревел у обочины; карлик подпрыгнул, пытаясь дотянуться до ручки открытой дверцы.

Хирам сидел на мокрой траве и рыдал, уткнувшись лицом в ладони. Черная сумка рядом с ним роняла пачки денег.

– Политическая полиция, – сказал Нойманн с таким видом, как будто пытался вытащить застрявший между зубами и успевший испортиться кусочек пищи. – Не зря же их зовут «Попо».

– Герр Нойманн, – умоляюще начал мужчина в комбинезоне механика.

– Молчите. Доктор Тахион, я должен лично извиниться перед вами.

Нойманн прибыл через пять минут после того, как террористы ретировались, и подоспел как раз вовремя, чтобы спасти от ареста такисианина, который выкрикивал ругательства в адрес полицейских.

Чуть сбоку и сзади доктор ощущал присутствие Сары – как бледную тень. Она как раз закончила диктовать очерк о только что разыгравшихся событиях в маленький микрофон, прикрепленный к лацкану плаща. С виду она казалась спокойной.

Он махнул в сторону «скорых», сбившихся в кучу за полицейским оцеплением, шляпой, которую уже успели изрядно потоптать.

– И много народу положили ваши головорезы?

– Трое зевак и один полицейский получили огнестрельные ранения. Еще одному офицеру понадобится госпитализация, хотя он… гм… не попал в перестрелку.

– О чем вы вообще думали? – завопил Тахион. Он думал, что уже излил весь свой гнев на этих полицейских в штатском, которые путались друг у друга под ногами, вопрошая, как могло случиться такое, что террористам удалось скрыться. Но теперь гнев вернулся и угрожал захлестнуть его с головой. – Скажите мне, что там навоображали себе ваши люди?

– Они не мои люди, – отрезал Нойманн. – Это было политическое отделение берлинской земельной полиции. Bundeskriminalamt[101] не имеет к нему никакого отношения.

– Самая настоящая ловушка. – Ксавье Десмонд гладил хобот свинцовыми пальцами. – Этот миллионер-филантроп, который одолжил деньги для выкупа…

– Действовал от имени политической полиции.

– Герр Нойманн. – Один из представителей «Попо» с пятнами от травы на коленках некогда безукоризненно отутюженных брюк указывал обвиняющим перстом на Тахиона. – Это он позволил террористам уйти. Они были у Пауля на прицеле, а он… он сбил его с ног при помощи своей ментальной силы.

– Ваш человек целился в толпу людей, сквозь которую бежали террористы, – натянутым тоном произнес доктор. – Он не мог не попасть в невинных людей. Или, может быть, я просто неверно понимаю, кто здесь террорист.

Полицейский в штатском вспыхнул.

– Вы помешали одному из моих сотрудников! Мы могли бы остановить их…

Нойманн протянул руку и ухватил полицейского за ухо.

– Марш отсюда, – проговорил он негромко. – Очень советую.

Тот сглотнул и зашагал прочь, бросая через плечо враждебные взгляды на Тахиона. Такисианин, усмехнувшись, показал ему средний палец.

– Ох, Грег, господи боже мой, что же мы наделали, – причитал Хирам. – Мы никогда больше его не увидим.

Тахион потянул его за локоть – скорее для того, чтобы побудить его подняться на ноги, чем помочь ему. Он совсем забыл о гравитационных способностях Уорчестера, и толстяк взмыл в воздух, как воздушный шар.

– О чем это ты, Хирам, друг мой?

– Вы что, не в своем уме, доктор? Теперь они убьют его.

Сара ахнула. Когда Тахион посмотрел на нее, она поспешно отвела глаза, как будто не хотела, чтобы он видел их выражение.

– Нет, друг мой, – вмешался Нойманн. – В эти игры играют по другим правилам. – Он сунул руки в карманы брюк и устремил взгляд в другой конец парка, на ряд деревьев, прикрывавших ограду зоопарка. – Но цена теперь подскочит.

– Вот ублюдки! – Гимли развернулся – только брызги дождевой воды с подола плаща полетели – и замолотил кулаками по обшарпанным стенам. – Козлы вонючие! Они нас подставили!

Саван и Скребок жались к тощему грязному матрасу, на котором, негромко постанывая, лежал Муравьед. Все остальные бестолково толклись в комнате, наполненной не только телами, но и тяжелой сыростью.

Хартманн сидел, вжав голову в промокший от пота воротник. Он был полностью согласен с высказанной Гимли характеристикой.

«Эти идиоты что, хотят меня угробить? – Затем мозг, словно гарпун китобоя, пронзила мысль: – Неужели инопланетный дьявол о чем-то подозревает? Неужели это хитроумный план, чтобы избавиться от меня без лишнего шума?»

Кукольник посмеялся над ним.

«Никогда не приписывай злому умыслу то, что с равной вероятностью можно объяснить глупостью», – сказал он.

Хартманн узнал цитату: леди Тьма как-то раз сказала эти самые слова Карнифексу во время его очередного припадка ярости.

Маки Мессер мотал головой.

– Это неправильно, – произнес он почти умоляющим тоном. – Сенатор у нас в руках. Неужели они не понимают?

Потом он принялся метаться по комнате как загнанный в угол волк, рыча и рубя воздух руками. Окружающие шарахались от этих рук.

– Они вообще соображают, что происходит? – вопил Маки. – Они вообще соображают, с кем имеют дело? Знаете что? Может, нам стоит послать им несколько кусочков сенатора, чтобы поняли, что к чему.

Его рука прожужжала в нескольких дюймах от кончика носа пленника. Хартманн испуганно дернулся.

«Боже, он едва не задел меня!»

Он действительно намеревался это сделать – Кукольник почувствовал его решимость и то, как рука Маки дрогнула в последнюю миллисекунду.

– Успокойся, Детлев, – сладким голосом сказала Аннеке. Перестрелка в парке, похоже, ударила ей в голову. Она порхала по комнате и смеялась без причины с тех самых пор, как группа вернулась назад, на ее щеках, как нарисованные, горели красные пятна. – Капиталисты не станут раскошеливаться, если товар будет подпорчен.

Маки побелел. Кукольник ощутил, как гнев разорвался внутри него, словно бомба.

– Маки! Я Маки Мессер, ты, дрянь паршивая! Маки Нож, как моя песня.

«Детлев» по-немецки значило что-то вроде «педика», – припомнил Грег.

Аннеке улыбнулась тузу. Краешком глаза Хартманн увидел, как побелел Вильфрид, а Ульрих взял свой «АКМ» с нарочитой небрежностью – ни за что бы не подумал, что светловолосый террорист на такое способен.

Вольф обнял Маки за плечи.

– Ну-ну, Маки, успокойся. Аннеке ничего такого не имела в виду.

Ее улыбка ясно свидетельствовала об обратном. Но Маки прижался к боку старшего товарища и позволил ему утешать себя. Молния прокашлялся, и Ульрих опустил автомат.

Хартманн перевел дух. Взрыва не произошло. Пока.

– Он неплохой мальчик, – сказал Вольф, обняв Маки еще раз и отпустив его. – Сын американского дезертира и гамбургской шлюхи – еще одна жертва вашего империалистического вторжения в Юго-Восточную Азию, сенатор.

– Мой отец был генералом! – выкрикнул Маки по-английски.

– Конечно, Маки, как скажешь. Мальчишка рос в порту, то и дело сбегал из приютов. В конце концов его занесло в Берлин. Что и говорить: еще один беспомощный обломок, выброшенный на обочину нашим обществом безудержного потребления. Он увидел объявления, начал посещать семинары в открытом университете – он едва умеет читать, бедняга, – там я его и нашел. И завербовал.

– И он та-а кой ценный кадр, – протянула Аннеке, поведя глазами на Ульриха, который тоже расхохотался.

Маки взглянул на них, потом быстро отвел глаза.

«Ты победил», – сказал Кукольник.

«Что?»

«Ты прав. Моя власть не беспредельна. А он слишком непредсказуем, слишком… ужасен».

Грег едва не рассмеялся вслух. Чего-чего он и ожидал от силы, обитавшей внутри него, но только не смирения.

«Большая потеря; из него вышла бы отличная марионетка. А его эмоции, столь яростные, столь восхитительные, – просто наркотик. Но смертельный наркотик».

«Значит, ты сдаешься».

Его затопило облегчение.

«Нет. Просто мальчишка должен умереть…»

«Ладно. Я все продумал».

Саван колыхался над Муравьедом, как заботливая мумия, обтирал ему лоб куском своей собственной повязки, которую намочил в воде из одной из пятилитровых пластиковых канистр, сваленных в спальне. Он качал головой и что-то бормотал себе под нос.

Аннеке с горящими злорадством глазами подступила к нему.

– Что, думаешь о денежках, которые уплыли у тебя из рук, товарищ?

– Пролилась кровь джокера – в который раз, – ровным тоном ответил ей Саван. – Не хотелось бы, чтобы все это было зря.

Аннеке неспешно двинулась к Ульриху.

– Жаль, ты не видел этого, милый. Они были готовы продать этот американский Schweinefleisch[102] за полный чемодан долларов. – Она поджала губы. – По-моему, они так разохотились, что совсем позабыли о борце за свободу палестинского народа, которого мы поклялись освободить. Они продали бы нас всех с потрохами.

– Заткнись, тварь! – рявкнул Гимли и бросился на нее.

Царапнув хитиновым панцирем по полу, Скребок заслонил своего приятеля от вскинувшихся пистолетов, раскинув ороговевшие руки.

Щелчок – и все застыли, как в стоп-кадре. Молния стоял, держа пред лицом голую руку с расставленными, как будто он пытался удержать мяч, пальцами. Эфемерный голубой отблеск очертил контуры нервов в его руке и угас.

– Если мы начнем грызться друг с другом, – сказал он спокойно, – это будет только на пользу нашим врагам.

Один только Кукольник знал, что это спокойствие – обман.

Молния неторопливо натянул перчатку обратно.

– Нас предали. Чего еще можно ожидать от капиталистической системы, которой мы противостоим? – Он улыбнулся. – Давайте укрепим нашу решимость. Если мы будем держаться вместе, то сможем заставить их отплатить за вероломство.

Потенциальные противники отступили друг от друга.

Хартманну было страшно.

Кукольник ликовал.

Где-то в соседнем квартале из радиоприемника лилась пронзительная восточная мелодия. Маленькая комнатка превратилась в настоящие тропики от пышущего жаром радиатора, который ловкий товарищ Вильфрид раскочегарил, несмотря на вопиющую ветхость как самого дома, так и электропроводки, от сырости, исходящей от тел, скученных в крошечном помещении в состоянии стресса. Ульрих задернул дешевенькие занавески и отвернулся от окна.

– Боже, ну здесь и вонища! Что эти чертовы турки делают? Ссут в подворотнях?

На грязном матрасе у стены Муравьед захныкал и подтянул ноги к раненому животу. Гимли подошел к нему, пощупал голову. Его маленькое уродливое личико озабоченно нахмурилось.

– Дело дрянь, – сказал карлик.

– Может, отвезти его в больницу? – предложил Скребок.

Ульрих выпятил квадратный подбородок и покачал головой.

– Никаких больниц.

Саван встал на колени рядом с Гимли. Взял руку Муравьеда, потрогал низкий мохнатый лоб.

– У него жар.

– Откуда ты знаешь? – спросил Вильфрид с озабоченным выражением на широком лице. – Может, у него вообще температура тела выше, чем у нормальных людей, как у собак, например.

С быстротой телепорта Гимли очутился на другом конце комнаты. Одним пинком он сшиб немца с ног и, оседлав его грудь, принялся дубасить по лицу. Саван и Скребок поспешили оттащить своего приятеля в сторону.

Вильфрид спрятал лицо в ладонях.

– Эй, эй, что я такого сделал?

Казалось, он едва не плачет.

– Ах ты, придурок, – заорал Гимли, размахивая кулаками. – Ты ничем не лучше всех этих поганых натуралов! Все вы одинаковые!

– Товарищи, прошу вас… – начал Молния.

Но Гимли не слушал. Его лицо приняло цвет сырого мяса. Он повел плечами, разбросав своих соратников в разные стороны, и двинулся к Муравьеду.

Кукольнику ужасно не хотелось отпускать Гимли вот так, безнаказанно. В один прекрасный день ему придется убить мерзавца. Но инстинкт самосохранения затмил даже жажду мести. Сейчас для Кукольника превыше всего было снизить шансы на неблагоприятный исход для себя.

По шишковатым щекам Гимли катились слезы.

– Хватит, – всхлипнул он. – Мы везем его к врачу, и везем сейчас.

Он наклонился, обвил безвольную мохнатую руку вокруг своей шеи.

Товарищ Вольф загородил дверь.

– Отсюда никто не выйдет.

– Что за чушь ты несешь, коротышка? – воинственно осведомился Ульрих. – Не так уж серьезно он и ранен.

– Это кто сказал? – спросил Саван.

Впервые за все время Хартманн понял, что у джокера канадский акцент.

Лицо Гимли исказилось.

– Не желаю слушать твою болтовню. Он ранен. Он умирает. Пропусти нас, скотина.

Ульрих и Аннеке потянулись к оружию.

– Вместе мы выстоим, брат, – пропел Вольф. – Порознь падем[103]. Как говорят у вас в Америке.

Двойной щелчок заставил их обернуться. У дальней стены стоял Скребок. Дуло штурмовой винтовки, затвор которой он только что передернул, смотрело прямо в пряжку армейского ремня светловолосого террориста.

– Значит, мы просто падем, товарищи, – сказал он. – Потому что, если Гимли говорит, что мы уходим, значит, мы уже ушли.

Губы Вольфа провалились внутрь, как будто он был стариком, забывшим надеть вставные зубы. Он взглянул на Ульриха и Аннеке. Они замерли по обе стороны от джокеров. Если все двинутся разом…

Одной рукой сжимая запястье Муравьеда, Саван свободной рукой вскинул «АКМ».

– Спокойно, натурал.

Маки почувствовал, что его руки завибрировали. Лишь прикосновение пальцев Молнии к его руке удерживало его от того, чтобы искромсать какого-нибудь джокера.

«Уродливые страшилища! Я знал, что им нельзя доверять!»

– А как же все то, ради чего мы боремся? – спросил русский.

Гимли вывернул руку Муравьеда.

– Вот ради чего мы боремся. Он – джокер. И ему нужна помощь.

Лицо товарища Вольфа мало-помалу становилось похожим на баклажан. На висках вздулись вены.

– И куда же, скажите на милость, вы поедете? – процедил он.

Гимли рассмеялся.

– Прямо через Стену. Туда, где нас ждут наши друзья.

– Давайте валите. Откажитесь от всех тех великих свершений, которых вы собирались добиться, ради своих товарищей-страшил. Сенатор все еще в наших руках, мы возьмем свое. А если вы когда-нибудь попадетесь нам…

Скребок рассмеялся.

– Да вам вообще больше никто не попадется после того, как вся эта затея провалится к чертям. Здесь будут кишмя кишеть легавые, ручаюсь. Вы неудачники, я это чую.

Ульрих воинственно вращал глазами, несмотря на винтовку, нацеленную ему в живот.

– Нет, – сказал Молния. – Отпустите их. Если мы перегрыземся, все пропало.

– Выметайтесь, – велел Вольф.

– Непременно, – ответил Гимли.

Они с Саваном осторожно вынесли Муравьеда в темный коридор заброшенного строения. Скребок прикрывал их, пока они не скрылись из виду, потом проворно пересек комнату. На пороге он остановился, расплылся в улыбке, насколько позволял его хитиновый панцирь, и закрыл дверь.

Ульрих запустил автоматом в дверь. К счастью, оружие не выстрелило.

– Сволочи!

Аннеке пожала плечами. Эта психодрама явно ей наскучила.

– Американцы.

Маки подобрался к Молнии. Все пошло не так. Но Молния все поправит. Обязательно поправит.

Русский туз сам упал к нему в руки.

Ульрих слонялся туда-сюда, сжав здоровые ручищи в кулаки.

– Ну и что теперь? А?

Вольф сидел на табуретке, уложив брюхо на бедра, а руки на колени. Напряжение захватывающего приключения схлынуло, и он чувствовал себя очень старым. Подвиг, которым он надеялся завершить свою двойную жизнь, утратил в его глазах весь свой блеск.

– О чем ты, Ульрих? – спросил он устало.

Тот ответил ему яростным взглядом.

– Я о том, что время вышло. Уже десять часов. Ты слушал радио. Наши требования до сих пор так и не выполнили.

Он взял автомат, вставил обойму в патронник.

– Почему бы нам не прикончить этого козла прямо сейчас?

Аннеке звонко рассмеялась.

– Твоя политическая искушенность никогда не перестанет удивлять меня.

Вольф задрал рукав пиджака и взглянул на часы.

– А теперь ты, Аннеке, и ты, Вильфрид, пойдете в телефонную будку и передадите послание, мы договорились какое, в кризисный центр, который власти так кстати учредили. И мы, и они продемонстрировали, что умеем тянуть время; пришла пора сдвинуть дело с мертвой точки.

И тут товарищ Молния сказал:

– Нет.

Страх усиливался. Он все разрастался и разрастался, черная бесформенная опухоль в центре его мозга. С каждой минутой сердце Молнии стучало все быстрее и быстрее. Его ребра, казалось, дрожали от бешеного ритма пульса. Горло пересохло и саднило, щеки пылали, как будто он смотрел в разверстый зев печи крематория. Во рту стоял мерзкий вкус. Надо выбираться отсюда. От этого зависит все.

Все.

«Нет, – кричала часть его. – Ты должен остаться. Так было запланировано».

Перед глазами у него стояла дочь Людмила – расплавленные глаза текут по покрытым пузырями ожогов щекам.

«Вот что стоит на кону, Валентин Михайлович, – послышался другой, более глубоко скрытый голос, – если что-нибудь пойдет не так. Неужели ты осмелишься доверить такую задачу этим сопливым щенкам?»

– Нет, – сказал он. Шершавый язык едва повиновался ему. – Я сам пойду.

Вольф нахмурился. Потом углы его большого рта растянулись в улыбке. Без сомнений, он понял, что таким образом будет единолично контролировать ситуацию.

«Превосходно. Пусть считает как хочет. Я должен выбраться отсюда».

Маки Мессер перегородил дверь, Маки Мессер, в чьих глазах стояли слезы. Молния ощутил пронзивший его страх и уже почти сорвал перчатку, чтобы электрическим ударом убрать мальчишку с дороги. Но он знал, что молоденький туз никогда не причинит ему вреда.

Невнятно извинившись, он протиснулся в коридор. Когда дверь за ним закрылась, русский услышал всхлип, а потом лишь звук его собственных шагов провожал его в темноте квартиры и лестницы.

«Одно из лучших моих представлений», – поздравил себя Кукольник.

Маки заколотил ладонями по двери. Молния бросил его. Его терзала боль, а он ничего не мог с ней поделать. Даже если он заставит свои руки перерезать стальной лист.

Вольф все еще здесь. Вольф защитит его… хотя однажды не защитил. Вольф позволил остальным насмеяться над ним – над ним, тузом, Маки Ножом. А Молния последние несколько недель заступался за него. Это Молния заботился о нем.

Молния, который не должен был уйти. Но ушел.

Он развернулся, плача, и медленно сполз по двери на пол.

Кукольника распирало от возбуждения. Все получалось в точности так, как он задумал. Его марионетки плясали под его дудку и ничего не подозревали. А он сидел в двух шагах от них и смаковал их страсти, как хороший коньяк. Опасность лишь придавала вкусу терпкости; он – Кукольник, и он владеет ситуацией.

Однако в конце концов пришло время покончить с Маки Мессером и выбраться отсюда.

Аннеке остановилась рядом с Маки и уколола:

– Нюня. И ты еще называешь себя революционером?

Он уселся на полу, всхлипывая, как потерявшийся щенок.

Кукольник нащупал ниточку и потянул за нее.

И товарищ Ульрих добавил:

– Что же ты не удрал вместе с остальными джокерами, гомик сопливый?

– Кройцберг, – сказал Нойманн.

Поникший в кресле Тахион едва нашел в себе силы, чтобы вскинуть голову и произнести:

– Прошу прощения?

Десять часов давным-давно остались в прошлом. Как, он опасался, и сенатор Грег Хартманн.

Нойманн ухмыльнулся.

– Мы их засекли. На это ушла чертова прорва времени, но мы нашли фургон. Они в Кройцберге. Это турецкий район у самой Стены.

Сара ахнула и быстро отвела глаза.

– Антитеррористическая группа ГСГ 9 готова выдвинуться, – сказал Нойманн.

– Они понимают, что делают? – спросил Тахион, вспомнив утренний провал.

– Они – лучшие. Это они штурмовали самолет, захваченный людьми Нура аль-Аллы в семьдесят седьмом в Могадишо. За операцию отвечает сам Ханс-Иоахим Рихтер.

Рихтер был главой 9 й группы федеральной пограничной охраны, ГСГ 9, созданной специально для борьбы с терроризмом после трагических событий на мюнхенской Олимпиаде. Знаменитый на всю Германию герой, он, по слухам, был тузом, хотя никто не знал, в чем заключаются его способности.

Тахион поднялся.

– Идемте.

Левая рука Маки прошла сквозь правый бок товарища Ульриха от основания шеи до бедра. Это было приятно, а от прикосновения кости его пронзила сладкая дрожь, как от наркотика.

Рука Ульриха отлетела. Он уставился на Маки. Губы расползлись, обнажив безупречные зубы, которые трижды лязгнули. Он опустил глаза на то, что еще секунду назад было совершенным телом молодого животного, и дико закричал.

Маки смотрел как зачарованный. От этого крика обнаженное легкое Ульриха заработало, сжимаясь и расширяясь, как мешок пылесоса, – серовато-пурпурное, влажное, пронизанное красными и синими венами. Потом из дыры в боку посыпались внутренности, заваливая выпавшую винтовку, хлынула кровь, унося последние силы, поддерживавшие его на ногах, и он рухнул.

– Матерь Божья… – выдохнул Вильфрид. Он попятился от того, что осталось от тела его товарища; из уголка его рта стекала тонкая струйка рвоты. Потом он взглянул через плечо Маки и вскрикнул: – Нет!

Аннеке прицелилась из «калашникова» в поясницу туза. Страх судорогой свел ее палец.

Маки выключился. Очередь размазала Вильфрида по стене.

Молния стоял, прислонившись спиной к боку раскуроченного «Вольво», и полной грудью вдыхал воздух напоенной дизельными выхлопами берлинской ночи. Эта часть города была не из тех, где иностранцы чувствуют себя уютно в одиночку. Но это его не беспокоило. Его пугал страх.

«Что на меня нашло? Никогда в жизни такого не было».

Он выбежал из квартиры в ослепительной дымке паники. Но, стоя у подъезда, туз почувствовал, как она испарилась, словно вода, выплеснутая на нагретую солнцем скалу на Хайберском перевале. Теперь он пытался взять себя в руки, не понимая, то ли ему идти выполнять задание, то ли вернуться и отправить вместо себя эту пару злобных волчат, выкормышей Вольфа.

«Папертин был прав, – сказал он себе. – Я превратился в кисель. Я…»

Сверху раздался знакомый тяжкий стрекот. Кровь застучала в венах, словно фреон, он поднял глаза и увидел огненные сполохи, пляшущие на ситцевых занавесках в окне второго этажа.

Все было кончено.

«Если меня не найдут здесь, – подумал он, – тогда, может быть – вполне вероятно, – Третья мировая война разразится не сегодня».

Он развернулся и зашагал по улице прочь – очень быстро.

Хартманн лежал на боку, и половицы ходуном ходили под синяком, который они оставили на его скуле. Как только началась заваруха, он опрокинул стул, к которому его привязали.

«Что, черт побери, пошло не так? – отчаянно ломал он голову. – Этот кретин должен был не пускаться в разговоры, а просто выстрелить».

Семьдесят шестой год повторялся снова. Снова Кукольник со своей самоуверенностью перехитрил самого себя. И это вполне может стоить ему его шкуры.

В носу у него щипало от едкого духа горячей смазки, крови и свежего влажного дерьма. Хартманн слышал, как два оставшихся в живых террориста бестолково топчутся по комнате и переругиваются друг с другом. Всего в нескольких футах от него хрипел умирающий Ульрих. Кукольник ощущал, как энергия уходит из него, точно отлив.

– Где он? Куда подевался этот урод? – спрашивал Вольф.

– Ушел сквозь стену, – сказала Аннеке. Она часто дышала, выдирая слова из воздуха, словно клоки материи.

– Так не спускай глаз со стен. Ох, боже милосердный.

Они стояли, пытаясь целиться одновременно в три стены, и ужас раздирал их невыносимой пыткой. Хартманн разделял его. Чокнутый туз впал в неистовство.

Дико крича, кто-то простился с жизнью.

На мгновение Маки замер, стоя по локоть в спине Аннеке. Он отключил вибрацию, и его рука осталась торчать из груди женщины, как лезвие ножа. Кровь маслянисто пятнала рукав кожаной куртки в том месте, где он исчезал в туловище рыжей. Это зрелище доставляло ему удовольствие, как и та интимность, с которой то, что осталось от сердца Аннеке, упорно обнимало его руку. Эти недоумки даже не смотрели в его сторону, когда он просочился сквозь стену из спальни, а впрочем, даже если бы и смотрели, это все равно бы не помогло. Три быстрых шага – и рыжеволосой шлюшке, товарищу Аннеке, конец.

– Пошла ты! – Он хихикнул.

Сердце в последний раз судорожно содрогнулось вокруг руки и затихло. Включив слабую вибрацию, Маки вытащил руку. И одновременно развернул труп.

Вольф стоял, и щеки у него тряслись. Затем он вскинул автомат. Маки толкнул на него тело Аннеке. Вольф выстрелил. Маки расхохотался и выключился.

Комната наполнилась меловой пылью. Тело Аннеке рухнуло на сенатора. Маки снова включился.

Вольф выкрикивал мольбы – по-немецки, по-английски. Маки вырвал у него из рук «калашников», прижал к двери и не торопясь распилил череп жертвы пополам – точно посередине.

Сара Моргенштерн ехала в бронированном фургоне по расцвеченным пестрыми огнями улицам Берлина и, глядя на лица мужчин из ГСГ 9, которые сидели напротив нее, думала: «Что на меня нашло?»

Она не могла бы сказать, к чему относится этот вопрос, к настоящему или к прошлому – к тому времени несколько недель назад, когда их роман с Грегом только начинался.

«Странно, очень странно. Как я вообще могла подумать, что люблю… этого? Теперь я ничего к нему не испытываю».

Но это было не совсем так. В пустоту, которая осталась на месте любви, начинали просачиваться прежние чувства. Отдающие ядовитым душком предательства.

«Андреа, Андреа, что же я наделала?»

Она закусила губу.

Десантник, сидевший чуть наискосок от нее, ухмыльнулся ослепительными на вымазанном черной краской лице зубами. Она мгновенно насторожилась, но в этой улыбке не было никакого намека на заигрывание, лишь дружеское ободрение человека, идущего на бой с радостью и страхом и желающего немного отвлечься. Она выдавила из себя ответную улыбку и прижалась к Тахиону, который сидел сбоку от нее.

Он приобнял ее. Жест был не вполне братским. Даже перспектива опасности была не в силах полностью изгнать из его сознания нескромные мысли. Как ни странно, она обнаружила, что не возражает против внимания такисианина. Быть может, это потому, что она остро сознавала, как неуместно они здесь выглядят – пара маленьких пестрых какаду среди пантер.

А Грег… Неужели ее и вправду волнует, что с ним сталось?

«Или я надеюсь, что он не выживет?»

Крики прекратились, и жужжание пилы тоже. Хартманн боялся, что они никогда не кончатся. От запаха паленых волос и кости в горло ударила тошнота.

Он чувствовал себя как герой средневековой сказки с иллюстрациями Босха: обжора, накинувшийся на изобильнейшие яства, которые рассыпались прахом у него во рту. Кукольник не смог насладиться умиранием террористов. Он был перепуган почти так же сильно, как и они.

Мычание, совсем близко: Moritat[104], «Баллада о Маки Ноже». Безумный туз, замкнувшийся в убийственном неистовстве, шагал к нему, вытянув свою жуткую руку, с которой до сих пор стекали мозги. Хартманн забился в своих путах. Женщина, которую Маки зарезал, мертвым грузом навалилась на его ноги. Он умрет. Разве что…

Желчь обожгла горло при мысли о том, что ему предстояло сделать. Он подавил ее, потянулся к нитке, дернул за нее. Дернул изо всех сил.

Мычание утихло. Негромкое постукивание башмаков по деревянному полу прекратилось. Грег поднял глаза. Маки склонился над ним с горящим взглядом.

Он стащил Аннеке с ног сенатора. Для своего роста он оказался довольно силен. Или, быть может, ему просто не терпелось. Маки вернул стул вместе с Хартманном в прежнее положение.

Собственное дыхание почти оглушало Грега. Он ощущал страсть, нараставшую внутри Маки, собрался с духом и погладил ее, затем принялся раздразнивать, разжигать.

Маки встал на колени перед стулом. Он расстегнул ширинку брюк Хартманна, просунул внутрь пальцы, вытащил член наружу, в пропитанный сыростью воздух и обхватил губами головку. Потом принялся двигать головой вверх-вниз, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее. Его язык описывал вокруг головки круги.

Грег простонал. Он не может позволить себе наслаждаться…

«Тогда это никогда не кончится», – подколол его Кукольник.

«Что ты со мной делаешь?»

«Спасаю тебя. И обеспечиваю тебе лучшую марионетку из всех».

«Но он такой могущественный, такой… непредсказуемый».

Нежеланное наслаждение смешивало мысли, как осколки в калейдоскопе.

«Но теперь он у меня в кармане. Потому что он хочет быть моей марионеткой. Он любит тебя, так любит, как этой неврастеничке Саре и не снилось».

«Господи, господи, разве я теперь мужчина?»

«Ты жив. И ты переправишь это существо домой, в Нью-Йорк. И любой, кто встанет на нашем пути, умрет. А сейчас расслабься и получай удовольствие».

Кукольник взял верх. Как Маки сосал его член, так он сам сосал эмоции сумасшедшего мальчишки. Горячие, влажные и соленые, они потоком лились в него.

Хартманн запрокинул голову. У него вырвался невольный крик.

Он не кончал так с тех пор, как не стало Суккубы.

Сенатор Грег Хартманн толкнул дверь, из которой давным-давно выбили стекло. Он привалился к стене и стал смотреть на улицу, абсолютно пустынную, если не считать разбитых машин и сорняков, пробивавшихся сквозь трещины в мостовой.

С крыши дома напротив хлынул белый свет, режущий глаза, словно лазер. Он вскинул голову, моргая.

– Господи! – крикнул кто-то по-немецки. – Это сенатор!

Улица заполнилась машинами, вспыхивающими мигалками, шумом. Казалось, все произошло в одно мгновение. Хартманн увидел лиловые сполохи, искрами отскакивающие от волос Тахиона, Карнифекса в своем точно со страниц комикса сошедшем наряде… А из дверей и из-за автомобильных скелетов высыпали люди, с ног до головы одетые в черное, и принялись осторожно подбираться ближе, держа наготове неуклюжего вида пистолеты-пулеметы.

Позади всех он увидел Сару в белом плаще – это было столь вызывающе по сравнению с камуфляжем десантников.

– Я… я выбрался, – сказал он скрипучим, как несмазанная дверь, голосом. – Все кончено. Они… они поубивали друг друга.

Водопад телевизионных вспышек обрушился на него, белый и горячий, как молоко, брызнувшее из груди. Он поймал взгляд женщины. И улыбнулся. Но ее глаза сверлили его, точно стальные буравы. Холодные и жесткие.

«Она ускользнула!» И вместе с этой мыслью ужалила боль.

Но Кукольник не собирался мириться с болью. Только не в эту ночь. Он вторгся в нее через эти глаза.

И Сара бросилась к нему – руки широко раскинуты, рот – красная брешь, сквозь которую хлещут невнятные слова любви. Грег почувствовал, как марионетка обвила руками его шею и черные от раскисшей туши слезы полились на его воротничок, и проклял ту свою часть, которая спасла ему жизнь.

И глубоко-глубоко, там, где никогда не бывает света, Кукольник улыбнулся.

Мелинда Снодграсс

Зеркала души

«Апрель в Париже». Деревья в роскошном бело-розовом уборе. Лепестки, душистым снегом опадающие к подножиям статуй в саду Тюильри и цветной пеной покачивающиеся на мутных волнах Сены.

«Апрель в Париже». Песня, так некстати всплывающая в его голове, когда он стоит перед скромным надгробием на кладбище Монмартр. Столь чудовищно неуместная. Он изгнал ее, но лишь затем, чтобы она вернулась вновь с возросшей настойчивостью.

Тахион раздраженно дернул плечом, крепче сжал скромный букетик из фиалок и ландышей. Хрусткая зеленая обертка громко зашуршала в послеполуденной тишине. Откуда-то слева неслись нетерпеливые гудки автомобилей: плотный поток дорожного движения полз по улице Норвен к базилике Сакре-Кер. Собор с его поблескивающими белыми стенами и куполами высился над городом света и грез, словно сон из арабских сказок тысяча и одной ночи.

«Когда я в последний раз видел Париж».

Эрл с лицом неподвижным, точно у статуи черного дерева. Лена, раскрасневшаяся, возбужденная.

«Ты должен уйти!» Взгляд на Эрла в поисках поддержки и утешения. Тихие слова: «Возможно, так будет лучше». Путь наименьшего сопротивления. Это так непохоже на него.

Тахион присел, смахнул лепестки, устилавшие каменную плиту.

«Эрл Сэндерсон-младший.

Noir Aigle[105], 1919—1974»

«Ты слишком зажился, приятель. По крайней мере, так говорили. Шумные, вечно занятые активисты могли бы использовать тебя куда лучше, хвати у тебя такта умереть в пятидесятом. Нет, лучше даже, когда ты освобождал Аргентину, отвоевывал Испанию или спасал Ганди».

Он положил букет на плиту. Под внезапным порывом ветра нежные колокольчики ландышей затрепетали. Точь-в точь ресницы юной девушки за миг до поцелуя. Или ресницы Блайз за миг до того, как расплакаться.

«Когда я в последний раз видел Париж».

Холодный безрадостный декабрь и парк в Нейли.

«Блайз ван Ренссэйлер, известная также под прозвищем Мозговой Трест, скончалась вчера…»

Он неуклюже поднялся на ноги, платком смахнул землю с коленей брюк. Торопливо, с чувством высморкался. Беда с этим прошлым! Никак оно не желает превращаться в прах.

Поверх плиты лежал большой замысловатый венок. Розы, гладиолусы и ярды лент. Венок почившему герою. Он не выдержал и ногой смахнул его с плиты. Затем презрительно прошелся по нему, сминая каблуками беззащитные лепестки.

«Предков не разжалобишь, Джек. Их тени будут преследовать тебя».

С его предками все именно так и было.

На улице Эте он подозвал такси, выудил бумажку с адресом, на полузабытом французском назвал кафе на левом берегу. Откинулся на сиденье и стал смотреть, как мелькают мимо темные неоновые вывески. «XXX, Le Filles!», «Les Sexy». Странно видеть всю эту грязь у подножия холма, чье название переводится как «гора мучеников». На Монмартре погибали святые. На этом холме в тысяча пятьсот тридцать четвертом году было основано Общество Иисуса[106].

Автомобиль продвигался вперед шумными рывками, которые перемежались торможениями, грозившими сломать шею. Разноголосица гудков, обмен изощренными оскорблениями. Затем такси пронеслось по площади Вандом мимо отеля «Риц», где разместили их делегацию. Тахион вжался поглубже в сиденье, хотя маловероятно было, чтобы его заметили. Они все ему надоели! Сара, молчаливая, гибкая и скрытная, как мангуст. После Сирии она изменилась, но отказывалась доверить ему причину. Соколица, выставляющая напоказ свою беременность, не желающая признавать, что она может не выйти победительницей из схватки с вероятностями. Мистраль, юная и прекрасная. Она проявила понимание и такт и никому не сказала о его постыдной тайне. Фантазия, лукавая и насмешливая. А вот она… Кровь бросилась ему в лицо. Теперь его унизительное состояние стало достоянием общественности, ему перемывали кости и обсуждали – и сочувственно, и насмешливо. Тахион сжал записку. Хоть одной женщине он сможет смотреть в глаза без смущения. Одной из теней прошлого, но сейчас он рад ей больше, чем тем, кто принадлежит к настоящему.

Она выбрала кафе на бульваре Сен-Мишель в сердце Латинского квартала. Тамошняя публика никогда не жаловала буржуазию. Интересно, Данель до сих пор придерживается таких же взглядов? Или годы все же притушили ее революционный пыл? Остается только надеяться, что они не притушили ее пыл во всех прочих областях. Потом он вспомнил – и снова поник.

Что ж, если он больше не в состоянии предаваться страсти, то может предаваться хотя бы воспоминаниям.

Ей было девятнадцать, когда он встретил ее в августе тысяча девятьсот пятидесятого. Студентка Сорбонны, специализирующаяся на политической философии, сексе и революции. Данель с жаром взялась утешать раздавленную жертву капиталистической охоты на ведьм, новомодную игрушку французских «левых» интеллектуалов. Она страшно гордилась его страданиями.

Данель использовала его. Он, впрочем, тоже. Как заслон, как буфер между ним и болью памяти. Он топил себя в распутстве и в вине. Сидел в обнимку с бутылкой в роскошной квартире Лены Гольдони на Елисейских Полях, слушая пламенные революционные речи. Сами речи интересовали его куда меньше, чем тот огонь, который в них звучал. Ярко-алые ногти смыкались с красной раной рта – Дани неумело затягивалась убийственно крепким «Голуазом». Черные волосы, гладкие, словно эбеновый шлем, покрывающий маленькую головку. Роскошная грудь, рвущая чересчур тесный свитер, и короткая юбка, время от времени на миг ослепляющая его зрелищем бледных ляжек.

Господи, как они трахались! Интересно, они испытывали тогда хоть какие-нибудь чувства или просто – из любви к процессу? Наверное, все-таки испытывали, потому что она стала одной из последних, кто поставил на нем крест и бросил его. Дани даже проводила его в тот стылый январский день. Тогда у него еще оставался багаж и подобие достоинства. На платформе вокзала Монпарнас женщина сунула ему деньги и бутылку коньяка. Он не отказался. Коньяк был слишком желанным, а деньги означали – можно купить следующую бутылку.

В тысяча девятьсот пятьдесят третьем он позвонил Дани, когда проиграл очередную бесплодную битву за визу с германскими властями, которые вышвырнули его обратно во Францию. Он звонил в надежде на еще одну бутылку коньяка, еще одну подачку, еще один тур исступленного секса. Но ему ответил мужской голос, а на заднем плане слышался детский плач, так что, когда она наконец подошла к телефону, объяснение было предельно ясным. «Поцелуй меня в задницу, Тахион». Хихикая, он сказал, что еще не забыл, как ей это нравилось. Нелюбезные гудки в ответ.

Потом в холодном парке в Нейли он прочитал в газете о смерти Блайз, и все перестало быть важным.

И все-таки сейчас, когда их делегация прибыла в Париж, Дани дала о себе знать. Запиской, которую он нашел в своей почтовой ячейке в «Рице». Свидание в тот час, когда серебристо-серое парижское небо начинает розоветь, а Эйфелева башня становится паутинкой искристых огоньков. Возможно, он все-таки был ей небезразличен?..

«Дом» оказался типичным парижским кафе для рабочих. Крошечные столики, кое-как втиснутые на тротуар, яркие голубые и белые зонтики, сбившиеся с ног хмурые официанты в не слишком чистых белых куртках. Запах кофе и grillade[107]. Тахион оглядел немногочисленных клиентов. Для Парижа время было еще раннее. Дымно – бр-р. Его взгляд задержался на расплывшейся тетке в порыжевшем черном пальто. Испитое лицо застыло в напряженном внимании, и…

«Боже правый, неужели это… НЕ-ЕТ!»

– Bon soir[108], Тахион.

– Данель, – выдавил он еле слышно и ухватился за спинку стула.

Она загадочно улыбнулась, пригубила чашку с кофе, раздавила сигарету в грязной пепельнице, прикурила следующую, откинулась на спинку стула в жуткой пародии на собственную когда-то соблазнительную грацию и оглядела его сквозь поднимающийся дым.

– Ты не изменился.

Женщина печально рассмеялась.

– Что, трудновато ответить так же? Разумеется, я изменилась – тридцать шесть лет прошло.

Тридцать шесть лет. Блайз сейчас было бы семьдесят пять.

Разумом он смирился с прискорбной быстротечностью их жизней. Но никогда еще в лоб не сталкивался с ней. Блайз давно умерла. Брауна годы не брали. О Дэвиде не было ни слуху ни духу, так что он, как и Блайз, оставался в его памяти молодым и очаровательным. А из всех его новых друзей лишь Хирам только входил в неуютную пору среднего возраста. Марк – совсем еще дитя. И все же сорок лет назад именно отец Марка конфисковал корабль Тахиона. А самого Марка еще даже не было на свете!

Стул оказался очень кстати.

– Данель, – повторил он снова.

– Не поцелуешь меня, Тахи, как в былые времена?

Под выцветшими глазами набрякли тяжелые желтоватые мешки. Сухие седые космы собраны в неряшливый узел, губы окружены сеткой глубоких морщин, в которых, словно кровь, запеклась растекшаяся помада. Она склонилась ближе, обдав его волной несвежего дыхания – крепкий табак, дешевое вино, кофе и испорченные зубы.

Он невольно шарахнулся от этого зловония, и на этот раз смех женщины был натужным – точно она не ожидала такой реакции и теперь прикрывала боль. Хриплый смех перешел в затяжной приступ кашля, Тахион вскочил со стула и бросился к ней. Она раздраженно отмахнулась от его руки.

– Эмфизема. Только не начинай, le petit docteur[109]. Я слишком стара, чтобы бросить курить, и слишком бедна, чтобы надеяться на медицинскую помощь, когда придет время умирать. Так что я просто курю побольше, чтобы все кончилось побыстрее и обошлось мне подешевле.

– Данель…

– Bon Dieu[110], Тахион. Ты зануда. Никаких поцелуев в память о былых временах, и, похоже, разговора тоже не получится. Хотя, насколько я помню, ты и раньше был не мастак по части разговоров.

– Я находил все необходимое мне общение на дне бутылки.

– Похоже, ты нисколько этого не стесняешься. Смотрите все! Великий человек.

Она видела знаменитую на весь мир личность, стройного мужчину, разодетого в кружева и парчу, а он, оглядываясь назад, на отражения бесчисленных воспоминаний, – лишь череду потерянных лет. Дешевые номера, пропахшие потом, рвотой, мочой и безысходностью. Как он стонал в какой-то подворотне в Гамбурге, избитый едва ли не до смерти. Как он заключил дьявольский договор с сочувственно улыбающимся человеком, и ради чего? Ради еще одной бутылки.

– Чем ты занимаешься, Данель?

– Работаю горничной в отеле «Интерконтиненталь». – Она словно прочитала его мысль. – Да, бесславный конец для пламенной революционерки. Революция так и не произошла, Тахи.

– Да.

– Что нисколько тебя не расстраивает.

– Да. Я никогда не разделял ваших – я имею в виду всех вас – утопических взглядов.

– Но ты оставался с нами. Пока мы в конце концов не дали тебе от ворот поворот.

– Да, я нуждался в вас, и я использовал вас.

– Боже, какая откровенность! Подобные свидания предполагают «bonjour», «comment allez-vous»[111] и «о, да ты ничуть не изменилась». Но мы уже сказали все эти банальности, верно?

Горькая насмешка в голосе добавляла убийственного яда ее словам.

– Чего ты хочешь, Данель? Зачем ты просила меня о встрече?

– Потому что знала – это разбередит тебя. – Окурок «Голуаза» отправился вслед за своим предшественником на растерзание в пепельнице. – Нет, не так. Я видела, как проезжал ваш кортеж. Все эти флаги и лимузины… И вспомнила другие времена и другие знамена. Наверное, мне хотелось о них помнить, а чем старше мы становимся, тем более расплывчатыми, менее реальными становятся воспоминания юности.

– К несчастью, я лишен этой милосердной участи. Мой народ никогда ничего не забывает.

– Бедный маленький принц.

Она снова влажно закашлялась.

Тахион сунул руку в нагрудный карман, вытащил бумажник, принялся отсчитывать купюры.

– Это еще что такое?

– Это те деньги, которые ты давала мне на коньяк, вместе с процентами за тридцать шесть лет.

Она отпрянула; в глазах у нее блестели непролитые слезы.

– Я позвала тебя не затем, чтобы разжалобить.

– Да, ты позвала меня затем, чтобы уколоть меня, сделать больно.

Женщина отвела глаза.

– Нет, я позвала тебя для того, чтобы вспомнить другие времена.

– Не очень-то они были добрые.

– Для тебя, может, и нет. А я любила их. Только не обольщайся. Ты тут ни при чем.

– Я знаю. Революция была твоей первой и последней любовью. Трудно поверить, что ты отказалась от нее.

– С чего ты взял?

– Но ты же говорила… я подумал…

– Даже старость может молиться за перемены, пожалуй, даже более горячо, чем молодость. Кстати, – она отхлебнула кофе, шумно причмокнув, – почему ты не помог нам?

– Я не мог.

– Ну да, конечно. Маленький принц, ревностный роялист. Тебя никогда не волновали простые люди.

– Не в том смысле, в каком вы используете это понятие. Вы обесценили его, свели к лозунгам. Меня учили защищать людей и заботиться о них как о личностях. Наш обычай лучше.

– Ты – паразит.

В ее лице Тахион уловил мимолетную тень той девушки, которой она была когда-то. Его губы дрогнули в почти печальной улыбке.

– Нет, аристократ, хотя ты, наверное, возразишь, что это синонимы. Что бы ты ни думала, вовсе не мой аристократический гонор помешал мне употребить свои способности, чтобы помочь вам. Все, что вы делали, было достаточно безобидно, в отличие от этого нового поколения, которое, не задумываясь, пойдет на убийство ради того, чтобы просто преуспеть.

Она дернула плечом.

– Пожалуйста, не увиливай.

– Я лишился своей силы.

– Что? Ты не говорил нам.

– Боялся утратить ореол таинственности в ваших глазах.

– Не верю.

– Это правда. Из-за малодушия Джека. – Его лицо потемнело. – КРААД[112] снова вызвал Блайз на допрос. От нее требовали назвать имена всех известных тузов, а поскольку она впитала в себя мой разум, они были ей известны. Блайз могла выдать их, и я пустил в ход свою силу, чтобы помешать ей, и тем самым лишил ее рассудка. Так я превратил женщину, которую любил, в буйнопомешанную.

Дрожащими пальцами Тахион коснулся влажного лба. Оттого что он рассказывал эту историю не где-нибудь, а именно в Париже, она исполнилась нового значения, новой боли.

– Многие годы ушли у меня на то, чтобы справиться с чувством вины, и только Черепаха помог мне. Я погубил одну женщину, зато спас другую. Уравновешивает ли это чаши весов? – Он говорил это скорее себе самому, чем ей.

Но Данель не интересовала его боль столетней давности; слишком остры были ее собственные воспоминания.

– Лена так злилась. Она называла тебя мерзким потребителем, который только и делает, что берет, но ничего не дает взамен. Все хотели избавиться от тебя, потому что ты испортил наш прекрасный план.

– Да, и ни один человек не встал на мою сторону. Даже Эрл. – Его лицо смягчилось, взгляд проник сквозь губительную работу времени к той юной красавице, которую он помнил. – Нет, это неправда. Ты заступилась за меня.

– Да, – признала она сипло. – Хотя потом еще много лет не могла восстановить уважение моих товарищей. – Женщина невидящим взглядом уставилась в стол.

Тахион взглянул на часы в каблуке сапога, поднялся.

– Дани, мне пора. Делегацию ждут в Версале к восьми, а мне еще надо переодеться. Приятно было… – Он начал заново. – Я очень рад, что ты нашла меня и напомнила о себе.

«Слишком высокопарно и неискренне».

Ее лицо сморщилось, застыло в паутине горьких морщин.

– И это все? Сорок минут и au revoir[113], ты даже не выпьешь со мной?

– Прости, Дани. Мой график…

– Ах да, ты же у нас великий человек. – Кучка банкнот все еще лежала между ними на столе. – Что ж, я возьму это как пример твоего noblesse oblige[114].

Она подняла бесформенную сумку и выудила из нее кошелек, затем затолкала франки в его потрескавшееся кожаное чрево.

Сморщенные губы тронула жестокая улыбка.

– Нет, я поступлю лучше. Я дам тебе за твои деньги кое-что ценное.

Узловатые артритные пальцы вытащили фотографию из бумажника и швырнули ее на стол.

Это был снимок молодой женщины. Каскад рыжих волос полускрывал узкое личико. Озорное многозначительное выражение в блестящих карих глазах. Изящный пальчик, прижатый к полной нижней губке, как будто призывающий зрителя к молчанию.

– Кто это? – спросил Тахион с леденящей уверенностью в том, что уже знает ответ.

– Моя дочь. – Их глаза встретились. Улыбка Дани стала шире. – И твоя тоже.

– Моя.

Слово сорвалось с его губ как удивленный, радостный вздох.

Внезапно всю усталость и боль, накопившуюся за время поездки, словно рукой сняло. Чего он только не повидал! Джокеров, насмерть забитых камнями в трущобах Рио. Геноцид в Эфиопии. Притеснения в Южной Африке. Голод и болезни повсюду. Все это оставило у него чувство безысходности и поражения. Но если по этой планете ходит его ребенок, все можно пережить. Даже страдания от собственной импотенции потускнели. С утратой мужественности он лишился главной части себя. Теперь все это ему вернули.

– О Дани, Дани! – Он потянулся через стол и сжал ее руку. – Наша дочь! Как ее зовут?

– Жизель.

– Я должен ее увидеть. Где она?

– На кладбище. Она мертва.

Казалось, слова раскололись в воздухе и ледяные осколки проникли в самую глубь его души. У него вырвался крик боли, и он зарыдал, роняя слезы сквозь пальцы.

Данель поднялась со стула и зашагала прочь.

Версаль. Тахион, цокая каблуками по паркету, остановился и оглядел пейзаж сквозь искажающую призму бокала с шампанским. На мгновение ему померещилось, что он дома, и тоска, охватившая его, показалась почти физической в своей остроте.

«Поистине, нет красоты в этом мире. Жаль, что я не могу оставить его навсегда. Нет, это неправда, – поправился он, едва его взгляд упал на лица друзей. – Все же многое здесь достойно любви».

Один из лощеных помощников Хартманна стоял за его плечом. Интересно, ему повезло пережить похищение в Германии или его выписали сюда из Америки в качестве пушечного мяса для этого убийственного турне? Впрочем, может быть, усиленные меры безопасности помогут этому молодому человеку вернуться домой целым и невредимым.

– Доктор, мсье де Вальми хотел бы встретиться с вами.

Молодой человек принялся расчищать Тахиону дорогу, а инопланетянин тем временем изучал самого популярного кандидата на президентских выборах во Франции со времен Шарля де Голля – Франшо де Вальми. Высокий и стройный, он с легкостью двигался сквозь толпу. В его густых каштановых волосах имелась единственная седая прядь шириной в два дюйма, что весьма впечатляло. Впрочем, куда более впечатляющим, хотя и куда менее бросающимся в глаза, был тот факт, что ему выпала дикая карта. Туз. В стране, помешавшейся на тузах.

Хартманн и де Вальми обменивались рукопожатием. Два рьяных охотника, использующие силу и популярность, чтобы занять должности первых лиц своих стран.

– Сэр, доктор Тахион.

Де Вальми обрушил на такисианина всю мощь своих неотразимых зеленых глаз. Тахион, воспитанный в культуре, в которой шарму и обаянию придавали огромное значение, обнаружил, что француз наделен и тем и другим почти в такисианской мере. Интересно, не это ли тот дар, который преподнесла ему дикая карта?

– Это большая честь для меня, доктор.

Он говорил по-английски. Тахион приложил маленькую ручку к груди и ответил по-французски:

– Я польщен.

– Мне было бы очень интересно услышать ваше мнение об исследованиях наших ученых по поводу вируса дикой карты.

– Я только что прибыл. – Такисианин потеребил лацкан камзола, поднял глаза и впился в собеседника острым взглядом. – Говорят, президент готовит вас в престолонаследники. Но ваше положение туза от этого не пострадало?

– Нет.

– Было бы любопытно узнать, в чем заключаются ваши способности.

Де Вальми прикрыл глаза.

– О, мсье Тахион, мне неловко об этом говорить. Так, ничего серьезного. Годится разве что гостей развлекать.

– Вы очень скромны, сэр.

Помощник Хартманна одарил его сердитым взглядом, на который Тахион как ни в чем не бывало ответил, хотя уже пожалел о своей мимолетной вспышке сарказма. С его стороны было невежливо выставлять напоказ свою усталость и несчастье других.

– Я не чураюсь пускать в ход преимущество, полученное благодаря вам, доктор, но надеюсь, что президентский пост получу благодаря своей политической позиции и превосходству.

Тахион издал негромкий смешок и перехватил взгляд Грега Хартманна.

– Забавно, не правда ли, что в этой стране дикая карта открывает человеку дорогу к высокой должности, тогда как у нас аналогичная информация о кандидате приведет к его поражению.

Сенатор скорчил гримасу.

– Лео Барнетт.

– Прошу прощения? – с некоторым замешательством переспросил де Вальми.

– Один проповедник-фундаменталист, собравший немало последователей. Дай ему волю, он восстановил бы все старые законы о диких картах.

– О, все гораздо хуже, сенатор. Думаю, он загнал бы их в специальные лагеря и принудил к массовой стерилизации, – вставил свое слово Тахион.

– Да, это неприятная тема. Однако я хотел бы обсудить с вами еще одну неприятную тему: ликвидация ракет средней дальности в Европе. Не то чтобы у меня был опыт сотрудничества с теперешней администрацией, но мои коллеги из Сената… – Хартманн подхватил де Вальми под руку, и они удалились прочь, сопровождаемые свитой многочисленных помощников, которые держались в нескольких шагах позади, словно стайка ожидающих поживы рыблоцманов.

Тахион глотнул шампанского. Люстры сверкали, стократ отраженные в нескончаемой череде зеркал, которые швыряли яркий свет, словно осколки стекла, в его раскалывающуюся голову. Он сделал еще глоток шампанского, хотя понимал, что алкоголь отчасти повинен в его теперешнем недомогании. Алкоголь да еще назойливый гул сотен голосов, деловитое пиликанье смычков по струнам и толпа, собравшаяся за стенами этого здания. Для такого восприимчивого телепата, как он, ее присутствие было сравнимо с несмолкаемым прибоем.

Сотни людей, когда их кортеж ехал по длинному, обсаженному ореховыми деревьями бульвару, махали им руками, жадно вытягивая головы в надежде хоть мельком увидеть les ases fantastiques[115]. Приятное разнообразие после ненависти и страха, которыми их встречали в других странах. И все-таки он был рад, что осталась всего одна страна – а потом домой. Впрочем, там его не ждало ничего, кроме новых забот.

«По Манхэттену разгуливает Джеймс Спектор. Ожившее воплощение смерти. Еще одно чудовище, порожденное моим вмешательством. Как только я окажусь дома, придется заняться этим. Выследить его. Отыскать его. Остановить. У меня хватило глупости бросить его ради того, чтобы пуститься в погоню за Рулеткой.

А Рулетка? Где она может сейчас быть? Может быть, я был неправ, когда отпустил ее? Как только дело касается женщины, я веду себя как настоящий болван».

– Тахион! – Веселый оклик Соколицы, прилетевший на волнах мелодии Моцарта, вырвал его из дымки задумчивости. – Ты должен это видеть.

Он нацепил на лицо улыбку и старательно отвел глаза от ее круглого живота, воинственно торчащего вперед и вверх. Джонс, автомеханик из Гарлема, которому явно было не по себе во фраке, нервозно разглядывал высокий светильник, сверкающий хрусталем и золотом, как будто ожидал, что тот вот-вот на него накинется. Длинная вереница зеркал наводила на мысли о «Доме смеха», и Десмонд с его хоботом с подергивающимися на конце пальцами лишь усиливал сходство. Прошлое. Оно мертвым грузом навалилось на его плечи.

Приятели и приятельницы расступились, оставив в одиночестве корявую сгорбленную фигурку. Джокер неловко развернулся и снизу вверх посмотрел на Тахиона. Его лицо было прекрасно. Благородное, чуть тронутое усталостью, вокруг глаз и губ – морщинки, свидетельствующие о перенесенных страданиях. Замечательное лицо – его, Тахиона.

Послышался дружный хохот, и черты поплыли, словно смяли глину или сжали губку, и перед ним оказалось настоящее лицо джокера. Большая квадратная голова с озорными карими глазами и копной седеющих волос, насаженная на маленькое искривленное тельце.

– Простите, но я просто не мог упустить столь соблазнительную возможность, – фыркнул джокер.

– Главное – в точности твое выражение, Тахи, – вставила Кристалис.

– Хорошо тебе смеяться, тебе-то ничто не грозит. Тебя он изобразить не сможет, – протрубил Десмонд.

– Tax, это Клод Боннелл, Le Miroir[116]. Он выступает в «Лидо».

– Пародирует политиков, – пророкотал Молот.

– Ну да, исполняет уморительно смешную сценку с Рейганами, – хихикнула Соколица.

Джек Браун, привлеченный общим смехом, маячил чуть поодаль. Его глаза встретились с глазами Тахиона, и такисианин посмотрел сквозь него. Джек попятился и остановился лишь тогда, когда они оказались по разные стороны от толпы.

– Клод пытается помочь нам разобраться в абракадабре из букв, которую представляет собой французская политика, – сказал Проныра. – Как де Вальми сколотил впечатляющую коалицию из ОПР, ЦСД, ЖЖСШ, ФКП…

– Нет-нет, мистер Даунс, не надо включать мою партию в число тех, что поддерживают Франшо де Вальми. У нас, коммунистов, вкус получше и к тому же имеется свой кандидат.

– Который не победит, – вставил Браун, хмуро глядя на крошечного джокера с высоты своего роста.

Черты Боннелла расплылись, и Эрл Сэндерсон-младший негромко сказал:

– Были люди, которые поддерживали цели мировой революции.

Побелев как мел, Джек отшатнулся в сторону, вокруг него разлилось золотистое сияние – сработало защитное биополе.

После ухода туза повисла неловкая тишина, и Тахион нарушил ее:

– Спасибо.

– Не за что.

– Вы здесь как представитель жертв вируса дикой карты?

– Отчасти, но я здесь также в силу должностных обязанностей. Я – делегат съезда партии.

– Так вы большая шишка у красных, – присвистнул Проныра со своей обычной бестактностью.

– Да.

– Как вы изобразили Эрла? Вы просто изучили прошлое всех членов нашей делегации? – поинтересовалась Кристалис.

– Я очень слабенький телепат. Я могу изображать лица тех, кто оказал большое влияние на какого-то человека.

Помощник Хартманна снова возник у него за плечом.

– Доктор, прибыл доктор Корвисар и хочет повидаться с вами.

Тахион состроил гримасу.

– Делу время, потехе час. Дамы, – вежливый кивок, – господа.

Он поклонился и зашагал прочь.

Час спустя Тахион стоял и слушал камерный оркестр, очарованный убаюкивающими звуками мелодии Мендельсона. Внезапно у него заныли ступни – вот что значит сорок лет, прожитых на Земле! Где его способность проводить долгие часы на ногах без особых проблем? Вспомнив давнишние уроки хороших манер, он втянул живот, распрямил плечи и вздернул подбородок. Ему мгновенно стало легче, но он решил, что еще один стаканчик ему не помешает.

Подозвав к себе официанта, такисианин протянул руку к бокалу с шампанским. И вдруг пошатнулся и тяжело повалился на мужчину – ослепляющая, лишенная направления мысленная атака обрушилась на его щиты.

«Ментальный контроль!

Источник?

Где-то снаружи».

Он смутно слышал, как бьются бокалы, слетевшие с подноса изумленного официанта. С усилием поднял веки, казавшиеся бесконечно тяжелыми. Его собственный пси-поиск и вопиющая сила чужого ментального контроля производили такой искажающий эффект, что действительность стала вдруг странно изменчивой. Яркие наряды гостей посерели. Он видел ментальный щуп – ослепительную полосу света. Она рассеивалась у источника, лишала возможности засечь его. Однако вот он, окруженный сиянием.

Мужчина.

Форма.

Один из офицеров службы безопасности.

Кейс.

БОМБА!

Он мысленно потянулся и схватил офицера. Тот задергался, как мотылек в языках пламени, – Тахион боролся с тем, кто его контролировал. Напряжение оказалось непосильным для человеческого разума, и его сознание погасло – словно задули свечу. Майор упал, широко раскинув ноги, на натертый паркет. Тахион обнаружил, что его пальцы сжимают ручку черного кожаного кейса, хотя не помнил, чтобы он двинулся с места.

«Тот, кто контролировал офицера, знает, что потерял фокус. Часовой механизм или радиоуправление? Раздумывать некогда».

Решение, когда оно пришло, было почти бессознательным. Он потянулся, завладел человеческим разумом. Джек Браун застыл, выронил свой бокал и помчался к высоким окнам, выходившим в парк и на фонтаны. Люди разлетались во все стороны, как кегли, перед бегущим тузом. Тахион вознес молитву предкам, прося у них укрепить и направить его руку, затем размахнулся и швырнул кейс.

Джек, точь-в точь как один из героев фильмов о футболе, подпрыгнул, перехватил вращающийся кейс в воздухе, крепко прижал его к груди и устремился в окно. Стекло ореолом окружило его сияющее золотом тело. Еще секунда – и чудовищный взрыв выбил все оставшиеся стекла в окнах Зеркального зала. Женщины завизжали – тончайшие осколки глубоко впивались в беззащитную кожу. Стекло и гравий со двора обезумевшими дождевыми каплями посыпались на пол.

Все бросились к окнам – взглянуть, что случилось с Брауном. А доктор опустился на колени рядом с оглушительно дышащим майором.

– Давайте повторим еще раз.

Тахион примостил ноющий зад на твердый пластмассовый стул, поерзал, пока наконец не удалось украдкой бросить взгляд на часы. 12:10. Определенно, полицейские во всем мире одинаковы. Вместо того чтобы сказать ему спасибо за то, что предотвратил трагедию, с ним обращались как с уголовником. А Джек Браун избежал этой участи – власти настояли на том, чтобы его отправили в больницу. Разумеется, Золотого Мальчика не ранило – именно поэтому Тахион и выбрал его.

«Наверняка к утру все газеты будут до небес превозносить отважного американского туза, – мрачно подумал Тахион. – Моего участия никто никогда не замечает».

– Мсье? – подстегнул его Жан-Батист Рошамбо из «Сюрте»[117].

– Чего ради? Я уже все вам сказал. Я почувствовал мощное действие природного ментального контроля. Определить источник не удалось – он не обучен и не умеет контролировать свой дар. Однако я сумел определить его жертву. Когда я пытался перехватить контроль, то проник в сознание контролировавшего, узнал о присутствии бомбы, завладел разумом Брауна, бросил бомбу ему, он выпрыгнул в окно, бомба взорвалась, не причинив ему никакого вреда, разве что он сам слегка помял клумбы.

– Под окнами Зеркального зала нет клумб, – прогнусавил помощник Рошамбо.

Тахион обернулся к нему на своем стуле.

– Это была шутка, – пояснил он мягко.

– Доктор Тахион. Мы не ставим под сомнение ваш рассказ. Просто это невозможно. Такого могущественного… ментата? – он вопросительно взглянул на Тахиона, ожидая подтверждения, – во Франции нет. Как объяснил доктор Корвисар, у нас зарегистрированы все носители, как латентные, так и выраженные.

– Значит, один ускользнул от вашего внимания.

Корвисар, самоуверенный седовласый тип с пухлыми, как у бурундука, щеками и крошечным ротиком-гузкой, упрямо покачал головой.

– Всех новорожденных проверяют и регистрируют в роддоме. Всех иммигрантов проверяют на границе. Все туристы обязаны пройти обследование, иначе им не дадут визу. Единственное объяснение – то, о чем я подозревал уже несколько лет. Вирус мутировал.

– Это полная и безоговорочная чушь! При всем моем почтении, доктор, самый главный авторитет в области дикой карты на этой планете, как и на всех остальных, я.

Пожалуй, тут он слегка преувеличил, но это простительно. Столько часов общения с дураками, причем подряд!

Корвисар дрожал от ярости.

– Наше исследование было признано лучшим в мире.

– Да, но я не публикуюсь. – Тахион вскочил на ноги. – У меня нет в этом необходимости. – Шаг вперед. – Зато у меня есть одно маленькое преимущество. – Еще шаг. – Я помогал разрабатывать эту заразу! – рявкнул он французу прямо в лицо.

Корвисар упрямо стоял на своем.

– Вы ошибаетесь. Ментат существует, его нет в списках, следовательно, вирус мутировал.

– Я хочу взглянуть на ваши заметки, повторить исследование и посмотреть ваши хваленые списки.

Эти слова были обращены к Рошамбо. Может, он полицейский до мозга костей, зато хотя бы не идиот. Офицер «Сюрте» вскинул бровь.

– Вы не против, доктор Корвисар?

– Нет.

– Хотите начать прямо сейчас?

– Почему бы и нет. Вечер все равно испорчен.

Его устроили в кабинете Корвисара, предоставив в распоряжение впечатляющий компьютер, пухлые папки с данными исследований, футовую груду дисков и чашку крепкого кофе, который Тахион щедро сдобрил бренди из поясной фляги.

Исследование оказалось убедительным, но изначально рассчитанным на то, чтобы доказать вожделенную гипотезу Корвисара. Интерпретация данных, которые собирал француз, была слегка окрашена надеждой на славу в форме мутировавшего штамма – дикой карты имени Корвисара. Однако вирус не мутировал.

Тахион от души возблагодарил богов и предков.

Он лениво проглядывал электронный реестр жертв дикой карты, когда в глаза ему бросилась какая-то аномалия. Было пять утра – не совсем удачное время для продолжения поисков, но воспитание и природное любопытство одержали верх. После нескольких минут лихорадочных терзаний клавиатуры он разделил экран и вывел оба документа рядом. Потом откинулся в кресле, принялся ерошить и без того встрепанные кудри нервными пальцами.

– Чтоб мне провалиться, – сказал он вслух в тишине.

Дверь приоткрылась, и дежурный сержант просунул голову в щель.

– Мсье? Вам что-то нужно?

– Нет, спасибо.

Он стремительно протянул руку и удалил без возможности восстановления убийственные документы. То, что он обнаружил, не нуждалось в огласке. Отныне он лично, а не компьютер или дискета, сохранит тайну. Ибо это политический динамит, способный превратить выборы в хаос, лишить президентского поста и подорвать доверие избирателей.

Тахион вжал руки в поясницу, потянулся, пока не затрещали позвонки, и помотал головой, как усталый пони.

– Сержант, боюсь, я не нашел ничего полезного. И слишком утомился, чтобы продолжать. Можно мне вернуться в гостиницу?

Но и в своей постели в «Рице» Тахион не смог найти ни покоя, ни сна, так что в конце концов очутился на мосту Согласия, глядя, как под ним проплывают угольные баржи, и жадно принюхиваясь к запаху свежего хлеба, которым, казалось, был пропитан весь город. Каждая клеточка его тела доставляла ему страдания, спина до сих пор болела от того невыносимого кресла, желудок требовал еды. Но хуже всего было то, что он про себя определил как мысленное несварение. Такисианин видел или слышал нечто важное. И пока он не обнаружит это, его разум будет бурлить, как суп на плите.

– Временами, – строго сказал он своему сознанию, у меня появляется такое ощущение, что ты обладаешь собственным разумом.

Доктор зашагал через площадь Согласия, мимо египетского обелиска. Здесь было множество ресторанов и отелей на любой вкус, в частности – «Интерконтиненталь», где в поте лица трудилась Дани, неподалеку находился «Риц». Он не видел никого из своих спутников после драматических событий вчерашнего вечера. Его появление будет встречено восклицаниями, поздравлениями…

На нем все еще был вечерний костюм – бледно-лавандовый и розовый шелк, море кружев. Тахион нахмурился, когда водитель такси при виде его разинул рот, выехал на тротуар и едва не врезался в один из центральных фонтанов. Смутившись, доктор нырнул сквозь затейливую решетку в сад Тюильри, где, побродив немного, устало присел рядом с фонтаном. Ожившие струи окропили его лицо мельчайшей водяной пылью. На мгновение он застыл с закрытыми глазами, наслаждаясь прохладным прикосновением воды. Потом переместился на ближайшую скамейку, вытащил фотографию Жизели и в который уже раз принялся рассматривать тонкие черты. Почему всякий раз, приезжая в Париж, он застает одну лишь смерть?

Внезапно все встало на свои места. Теперь картина представляла собой единое целое. С радостным криком Тахион вскочил на ноги и как сумасшедший бросился бежать. Высокие каблуки его бальных туфель скользили по гравию, которым была усыпана дорожка. Чертыхнувшись, он на ходу сбросил их и побежал дальше.

Так, с башмаком в каждой руке, он мчался по улице Риволи. Рев гудков, визг шин, ругань водителей. Остановился, хватая ртом воздух, только когда перед ним замаячил мраморно-стеклянный вход в отель «Интерконтиненталь». Поймал ошарашенный взгляд швейцара, сунул ноги в туфли, отряхнул камзол, пригладил всклокоченные волосы и небрежной походкой вошел в тихий вестибюль.

– Bonjour.

Глаза портье – это был привлекательный мужчина за тридцать с прилизанными темными волосами – расширились от удивления, когда он узнал экстравагантного посетителя.

– У вас работает Данель Монсей. Мне крайне необходимо поговорить с ней.

– Монсей? Нет, мсье Тахион. У нас нет ни одной женщины с такой…

– Черт. Она вышла замуж. Совсем забыл. Она горничная, пятидесяти с лишним лет, глаза черные, волосы седые. – Сердце у него грохотало, отзываясь ответным стуком в висках.

Мужчина с опаской смотрел на руки Тахиона, которые настойчиво сжали его лацканы и едва не вытащили из-за стойки. Такисианин отпустил клерка, потер кончики пальцев.

– Прошу прощения. Как видите, это очень важно… очень важно для меня.

– Мне очень жаль, но у нас нет ни одной женщины по имени Данель.

– Она коммунистка! – в отчаянии добавил доктор.

Мужчина покачал головой, но бойкая блондинка за

стойкой обмена валюты внезапно сказала:

– Ну же, Франсуа. Помнишь – Данель.

– Значит, она здесь?

– О, mais oui[118]. Она на третьем этаже…

– Вы не позовете ее?

Тахион одарил девушку самой соблазнительной своей улыбкой.

– Мсье, она на работе, – запротестовал мужчина.

– Я прошу ее оторваться всего на минутку.

– Мсье, я не могу пустить уборщицу в фойе «Интерконтиненталя».

– Тогда я сам поднимусь к ней.

Данель заталкивала простыни в корзину для грязного белья. Заметив его, она раскрыла рот и попыталась протолкнуться мимо него, используя свою тележку как таран. Он отскочил в сторону и поймал ее за запястье.

– Нам нужно поговорить.

– Я работаю.

– Возьми выходной.

– Меня уволят с работы.

– Тебе больше не понадобится эта работа.

– Это почему?

Какой-то мужчина вышел из номера и с любопытством смотрел на странную парочку.

– Она тебе не подходит.

Данель вгляделась в его лицо, посмотрела на дешевые часики.

– Скоро у меня перерыв. Встретимся в кафе «Моранс», это рядом, на улице Жюйе. Купи мне сигарет и что обычно.

– То есть?

– Они знают. Я всегда захожу туда в перерыв.

Он сжал ее лицо в ладонях и поцеловал. Улыбнулся при виде ее замешательства.

– Что это на тебя нашло?

– Расскажу в кафе.

Проходя по вестибюлю, он увидел, что клерк только что повесил трубку в одной из телефонных кабинок. Молоденькая блондинка помахала ему рукой и спросила:

– Ну как, нашли ее?

– Да. Большое спасибо.

Тахион нетерпеливо ерзал за одним из крохотных столиков, втиснутых на тротуар перед кафе. Улочка была такая узкая, что припаркованные у обочины машины стояли двумя колесами на тротуарах.

Подошедшая Дани закурила «Голуаз».

– И в чем же дело?

– Ты солгала мне. – Он игриво погрозил ей пальцем. – Наша дочь не умерла. В Версале… там была не дикая карта, там был мой кровный родственник. Я не виню тебя за то, что ты хотела сделать мне больно, но хочу возместить тебе все эти годы. Я забираю вас обеих в Америку.

По улице на бешеной скорости несся юркий автомобиль. Когда он оказался напротив них, от серого каменного здания эхом отразилась автоматная очередь. Данель дернулась на стуле. Тахион подхватил ее, увлек за собой на асфальт за одной из стоящих у обочины машин. Раскаленный прут насквозь прожег его ногу, локоть с тошнотворным хрустом ударился о тротуар. Он лежал неподвижно, уткнувшись щекой в мостовую, и по его руке текло что-то теплое. Нога занемела.

Из горла Данель с хрипом вырывалось дыхание. Тахион завладел ее сознанием. Появилась Жизель. Миллион раз отраженная в миллионе самых разнообразных воспоминаний. Жизель. Ослепительный светлячок.

В отчаянии он потянулся за ней, но она ускользала – забытое неуловимое волшебство в темнеющих закоулках гаснущего разума ее умирающей матери.

Данель умерла.

Жизель умерла.

Но оставила в этом мире часть себя – сына. Доктор нарушал все правила высшей ментатики, запрещавшие удерживать умирающий разум. Паника охватила его, и он шарахнулся прочь от этой ужасающей границы.

В физическом мире в воздухе висел протяжный вой сирен.

«О предки, что же делать?» Позволить им найти его здесь вместе с застреленной горничной? Нелепость. Возникнут вопросы, придется отвечать. Они узнают о его внуке. А если дикие карты во Франции – национальное достояние, каким сокровищем объявят человека, в чьих жилах течет часть такисианской крови?

Пришла боль. Тахион попробовал пошевелить ногой и понял, что пуля не задела кость. От напряжения на лбу у него выступил пот, желчь подступила к горлу. Как же он доберется до «Рица»? Но… в конце концов, это всего в двух кварталах отсюда.

Такисианин осторожно сдвинул женщину в сторону, сложил ее руки на груди, поцеловал в лоб. «Мать моего ребенка». Потом он оплачет ее как положено. Но сначала надо отомстить.

Пуля прошла навылет сквозь мягкие ткани бедра. Крови было немного. Пока. Как только он зашагал, она забила фонтаном. Нужен камуфляж, что-нибудь, чем можно прикрыть рану, чтобы пройти мимо стойки регистрации и подняться в номер. Он оглядел стоящие машины. Ага, сложенная газета на капоте одной из них. Не лучший вариант, но сойдет. Теперь ему оставалось лишь продержаться и не хромать те несколько шагов, которые предстоит сделать от входа в отель до дверей лифта.

Выучка – это все. И порода. Порода всегда возьмет свое.

Он пытался заснуть, но все без толку. В конце концов в шесть утра Джек Браун с раздражением отбросил сбившиеся простыни, скинул промокшую от пота пижаму, оделся и отправился на поиски съестного.

Пять месяцев жизни в сгорбленном состоянии и с постоянной оглядкой. Пять месяцев, в течение которых он ни разу не заговорил с ним. Ни разу даже не взглянул на него. Неужели надежда восстановить свое доброе имя действительно стоила этого ада?

Всему виной было нашествие Роя. Оно вытащило его на свет из уютной торговли недвижимостью, калифорнийских вечеров и секса на берегу бассейна. Положение было по-настоящему отчаянным. Ни один туз, сколь бы подмоченной ни была его репутация, не был лишним. И он показал себя с наилучшей стороны, сражался с чудищами в Кентукки и Техасе. Тогда он и обнаружил кое-что любопытное. Большинство этих новых молодых тузов ни сном ни духом не ведали, кто он такой. Знали немногие – Хирам Уорчестер, Черепаха, и это имело значение. Так что, возможно, у него был способ вернуться. Снова стать героем.

Сенатор Грег Хартманн объявил о предполагаемой кругосветной поездке.

Джек всегда восхищался Хартманном. Восхищался тем, как сенатор вел борьбу за отмену определенных частей «Постановления о контроле над способностями экзотов». Он позвонил ему и предложил оплатить часть издержек. Для политика деньги никогда не бывают лишними, даже если их не используют для финансирования кампании. Так Джек очутился на борту самолета.

По большей части все было не так уж и плохо. У него не было недостатка в женщинах – лучше всех оказалась Фантазия. Как-то ночью, в Италии, когда они лежали в постели, она со злой ехидцей рассказала ему об импотенции Тахиона. Он тогда смеялся, слишком громко и слишком долго.

За многие годы Джек кое-что разузнал о такисианской культуре из интервью с Тахионом, которые прочитал. Месть определенно была частью тамошнего кодекса чести. Поэтому он постоянно оглядывался и ждал, когда доктор сделает ход. Но ничего не происходило.

Он сходил с ума от напряжения.

А потом настал вчерашний вечер.

Он намазал маслом последнюю булочку из корзинки, запил кусок твердой корки убийственно крепким французским кофе. Эти лягушатники понятия не имеют, что такое нормальный человеческий завтрак. Разумеется, он мог заказать американский завтрак, но цена у него оказалась столь же убийственная, как и кофе. Корзинка черствого хлеба и чашка кофе обошлись ему в десять долларов. А если к этому добавить несколько яиц и бекон, изволь выложить почти тридцать. За завтрак!

Внезапно до него дошла абсурдность собственных рассуждений. Он ведь богатый человек, а не мальчишка с фермы в Северной Дакоте времен Великой депрессии. На те деньги, которые он вложил в это турне, вполне можно было бы купить здоровый кусок 747 го «боинга» или на худой конец топливо, чтобы лететь на нем…

В фойе отеля показался Тахион, и по спине у Джека забегали мурашки. Сквозь дверь в ресторанчик видно было очень немного, и вскоре инопланетянин исчез из виду. Джек ощутил, как расслабились мышцы шеи и плеч, со вздохом поднял палец и заказал полный американский завтрак.

Тахион был какой-то странный. Вилка механически перемещалась от тарелки ко рту. Двигался так, будто шомпол проглотил. Прижимал газету к бедру, как солдат на параде по полной форме.

Его не касается, что затеял этот поганец.

Но вчера вечером это напрямую его коснулось.

Гнев пробуравил его внутренности физической болью.

«Да, бомба не могла причинить мне вреда, но он завладел моим сознанием». Низведя его в этот миг от человека до неодушевленного предмета.

Джек атаковал бекон; между тем его гнев и возмущение все росли. Черт побери! Глупо бояться хилого эльфа в дурацком наряде.

«Не бояться», – поправил Джек себя. Он держался от инопланетянина подальше из вежливости, уважая силу ненависти Тахиона. Но теперь такисианин поменял правила игры. Он завладел его разумом. Джек не намерен был этого спускать.

Они походили на два крохотных красных рта – пуля вошла и вышла. Тахион, сидя на кровати, ввел себе обезболивающее, подождал, пока оно подействует. На всякий случай он уже сделал себе прививку против столбняка и укол пенициллина. По всему столу валялись использованные шприцы, ждала своего часа марлевая подушечка, сверток ваты. Однако пусть кровь пока потечет. А он тем временем хорошенько подумает.

Значит, Данель не солгала. Она просто не рассказала ему всего. Жизель мертва. Вопрос в том, как это случилось. Или это не важно? Наверное, нет. Важно то, что она вышла замуж и родила сына. Моего внука. И его необходимо найти.

А отец? А что отец? Даже если он еще жив, более неподходящего телохранителя для мальчика трудно представить. Отец – или еще кто-то неизвестный – манипулировал такисианским даром, чтобы сеять ужас.

И с чего же начать? Без сомнений, с квартиры Данель. Потом в архив, искать разрешение на брак и свидетельство о рождении ребенка.

Но это нападение на Данель и на него – не случайность. Враги, кем бы они ни были, начеку. Так что, как это ему ни претит, он попытается внедриться к ним.

Несколько минут Браун провел в вестибюле в нерешительности. Но ярость взяла верх над благоразумием. Он толкнул дверь, обнаружил, что она заперта, с силой крутанул ручку и вывернул ее. Перешагнул через порог и застыл в изумлении при виде доктора, остригающего очередную огненную прядь. На полу уже образовался небольшой пушистый холмик.

Тахион тоже ахнул, с занесенными ножницами над головой.

– Как ты смеешь!

– Чем это ты занят?

Если учесть, что это был их первый обмен репликами за сорок лет, ему явно чего-то недоставало.

Быстрыми щелчками, точно вереница фотокадров, в поле зрения ворвались все остальные подробности сцены. Джек ткнул пальцем.

– Это пулевое ранение.

– Ерунда. – На белое бедро, покрытое порослью красно-золотых волос, быстро легла марля. – А теперь выметайся из моего номера.

– Только после того, как ты ответишь мне на кое-какие вопросы. Кто в тебя стрелял? – Он прищелкнул пальцами. – Бомба в Версале. Ты напал на след этих людей…

– Нет!

Слишком быстро и слишком напористо.

– Ты сообщил властям?

– Незачем. Это не пулевое ранение. Мне ничего не известно о террористах.

Ножницы обкорнали последнюю прядь волос. Она спорхнула на пол и по иронии судьбы образовала фигуру, очень похожую на вопросительный знак.

– Зачем ты обрезал волосы?

– Потому что мне так захотелось! А теперь убирайся, пока я не завладел твоим разумом и не заставил тебя сделать это.

– Только попробуй, и я вернусь и переломаю твою поганую шею. Ты так и не простил меня…

– Ты это заслужил!

– Ты бросил в меня бомбу!

– К несчастью, я знал, что она не причинит тебе вреда.

Длинные тонкие пальцы пробежали по стриженой голове и застыли на щеке. Такисианин вдруг показался ему совсем юным…

Браун подошел к нему, положил обе руки на подлокотники кресла, надежно отрезав доктору путь к отступлению.

– Это турне очень важно. Если ты отколешь какой-нибудь сумасшедший номер, это может подорвать нашу общую репутацию. На тебя мне наплевать, но Грегу Хартманну это важно.

Инопланетянин отвел глаза и деревянным взглядом уставился в окно. Несмотря на то что на нем были только трусы и рубаха, он умудрялся и в таком виде выглядеть царственно.

– Я иду к Хартманну.

В лиловых глазах промелькнула искра тревоги, но была быстро подавлена.

– Давай, иди. Только бы от тебя избавиться. – Между ними пролегло молчание. Внезапно Браун спросил:

– У тебя что-то случилось?

Молчание.

– Если случилось, расскажи мне. Вдруг я смогу помочь?

Длинные ресницы поднялись, и Тахион взглянул прямо ему в глаза. Теперь в этом узком лице не было ничего юного. Оно казалось холодным, старым и неумолимым, как сама смерть.

– Ты уже один раз мне помог, спасибо.

Джек почти выбежал из комнаты.

Тахион стащил с головы мягкую коричневую шляпу и принялся взволнованно мять ее в руках. Крошечная двухкомнатная квартирка выглядела так, как будто по ней пронесся ураган. Ящики были выворочены, дешевая фотографическая рамка без фотографии одиноко стояла на обшарпанном столике.

«Полиция? – спросил он себя. – Нет, они действовали бы более аккуратно». Значит, здесь побывали убийцы Дани, а полиции еще только предстояло появиться – то есть Тахиону следовало поторопиться. Только что купленные джинсы стояли колом, и он раздраженно дернул пояс, окидывая взглядом книжки в мягких обложках, разбросанные по полу комнаты.

Из спальни донесся негромкий скрежет. Доктор застыл, по-кошачьи подобрался к плитке, поднял нож, лежащий рядом с ней. В два счета он пересек комнату и прижался к стене, готовый ударить любого, кто бы ни появился здесь.

Тихие, осторожные шаги, но по тому, как содрогнулся пол, такисианин определил, что противник у него крупный. Два негромких вдоха-выдоха за стеной. Внезапно ему навстречу выскочил мужчина; Тахион бросился вперед, пригнувшись, готовый всадить нож ему под ребра. Лезвие треснуло, по засаленным стенам квартирки разлилось золотистое сияние.

Джек Браун выставил вперед указательный палец, как пистолет.

– Пиф-паф, ты убит.

– Черт тебя дери! – В приступе гнева такисианин швырнул сломанный нож в стену. – Что ты здесь делаешь?

– Я шел за тобой.

– Я тебя не видел!

– Знаю. У меня это неплохо получается.

Смысл был предельно ясен.

– Почему бы тебе не оставить меня в покое?

– Потому что ты взялся не за свое дело.

– Я вполне способен о себе позаботиться.

Насмешливое фырканье.

– Если бы это был не ты, я бы тебя прикончил! – крикнул Тахион.

– Да? А если бы их было больше одного? Или у них были бы пистолеты?

– Мне некогда с тобой беседовать. Полиция может приехать с минуты на минуту, – через плечо бросил инопланетянин, врываясь в спальню и продолжая поиски.

– Полиция? Да погоди ты! Что происходит? Почему полиция?

– Потому что женщину, которая жила в этой квартире, сегодня утром убили.

– Замечательно. А ты здесь при чем?

Губы Тахиона упрямо сжались. Браун сгреб доктора за грудки, оторвал от пола, приподнял так, что их носы почти соприкоснулись.

– Тахион.

Его имя прозвучало как предостерегающий рокот.

– Это частное дело.

– Не частное, если в нем замешана полиция.

– Я разберусь сам.

– Это вряд ли. Ты даже меня не заметил. – (Такисианин нахмурился.) – Расскажи мне, что происходит. Может, я сумею тебе помочь.

– Ну ладно, – брюзгливо рявкнул Тахион. – Я ищу все, что может дать ключ к местонахождению моего внука.

Здесь требовались некоторые пояснения, и он быстрыми отрывистыми фразами отбарабанил свой рассказ, пока в четыре руки шел поиск в шкафу и комоде – с нулевым результатом.

– Видишь, я должен отыскать его первым и вывезти из страны, пока французские власти не поняли, кто проживает на их территории, – заключил он, положив руку на ручку двери.

В замочной скважине повернулся ключ.

– Вот черт, – прошептал Тахион.

– Полиция? – одними губами спросил Джек.

– Без сомнения, – точно так же ответил такисианин.

– На пожарную лестницу. – Браун ткнул себе за спину.

Они бросились к окну.

– Так, посмотрим, что там у нас? – Джек умолк, чтобы закурить сигарету. Тахион с трудом оторвался от чудовищного по своим размерам и очень запоздалого обеда, выудил из кармана джинсов листочек бумаги. Бросил его на стол, и листок спланировал прямо в баночку с горчицей. – Да осторожнее же, черт побери!

Тахион снова набросился на еду. Раздраженно буркнув, туз вытащил очки и принялся разбирать витиеватый почерк такисианина:

«Жизель Бакур сочеталась браком с Франсуа Андрие 5 декабря 1971 года гражданской церемонией.

Один ребенок, Блез Жанно Андрие, родился 7 мая 1975 года.

Жизель Андрие погибла в перестрелке с личным телохранителем предпринимателя Симона де Монфора 28 ноября 1984 года.

И муж, и жена были членами Французской коммунистической партии.

Франсуа Андрие был задержан для допроса, но впоследствии отпущен, когда никаких веских улик обнаружить не удалось».

Первым делом они пошли по самому простому пути и проверили телефонный справочник – Андрие там не оказалось, что никого не удивило. Джек вздохнул, откинулся на спинку стула и спрятал очки обратно в нагрудный карман. Уличное кафе накрывала длинная тень Эйфелевой башни.

– Уже поздно, а у нас еще ужин на Tour Eiffel[119].

– Я не пойду.

– Как?

– Я собираюсь пойти поговорить с Клодом Боннеллом.

– С кем?

– С Боннеллом! Le Miroir, помнишь?

– Зачем?

– Потому что он большая шишка в коммунистической партии. Вдруг он сможет раздобыть для меня адрес Андрие?

– А что, если ничего не получится?

Сигаретный дым кольцом повис в воздухе между ними.

– Не хочу об этом думать.

– Лучше все-таки подумать, если ты действительно хочешь разыскать этого парня.

– И что ты предлагаешь?

– Попытайся проследить происхождение веществ, из которых была изготовлена та бомба. Должны же они были где-то их купить.

Tax поморщился.

– Это долго и нудно.

– Да.

– Тогда я буду надеяться на встречу с Боннеллом.

– Отлично, ты надейся, а я займусь моей идеей с бомбой. Конечно, я точно не знаю, как нам раздобыть эти сведения. Думаю, ты в любой момент можешь отправиться к Рошамбо и прощупать его мозги…

Тахион сложил руки домиком перед лицом и устремил задумчивый взгляд поверх них на своего собеседника.

– У меня есть идея получше.

– Какая?

– Да не впадай ты сразу в подозрительность! Вы с Билли Рэем можете поговорить о бомбе с Рошамбо. Скажите, будто считаете, что она предназначалась сенатору – чем черт не шутит, могла и предназначаться, – предложите обменяться информацией.

– Может, и сработает. – Джек придавил окурок. – Билли Рэй – туз из министерства юстиции и телохранитель Хартманна. Естественно, он обязан спросить, почему я лезу в это дело.

– Просто скажи ему – потому, что ты Золотой Мальчик.

В его голосе прозвучало неприкрытое издевательство.

Гримерная Боннелла за кулисами в «Лидо» ничем не впечатляла. Сильный запах кольдкрема, грима и лака, забивающий более слабый душок застоялого пота и застарелых духов.

Тахион оседлал стул, сложил руки поверх спинки и принялся наблюдать за тем, как джокер накладывает на лицо последние мазки грима.

– Можете передать мне воротник?

Боннелл застегнул вокруг шеи жесткий гофрированный круг, бросил последний критический взгляд на черно-белый клоунский костюм и повернулся к своему гостю.

– Ладно, доктор. Я готов. А теперь расскажите мне, что я могу для вас сделать.

– Окажите мне одну услугу.

Они говорили по-французски.

– А именно?

– У вас есть списки с адресами ваших членов?

– Полагаю, мы говорим о партии?

– О, прошу прощения. Да.

– Ответ – да. Есть.

Боннелл нисколько ему не помогал. Тахион продолжил неловко продираться вперед.

– Вы не могли бы раздобыть для меня один адрес?

– Это зависит от того, для чего он вам нужен.

– Никаких гнусностей, уверяю вас. Одно личное дело.

– Гм. – Боннелл поправил и без того выстроенные безукоризненно стройными рядами баночки и тюбики на туалетном столике.

– Доктор, вы берете на себя огромную смелость. Мы с вами встречались всего однажды, и все же вы приходите ко мне и просите предоставить вам сведения личного характера. А если я поинтересуюсь, зачем они вам?

– Я предпочел бы не отвечать.

– Так я и думал. Боюсь, мне придется вам отказать.

Утомление, напряжение и пульсирующая боль в ноге разом накрыли его, как девятый вал. Он уронил голову на руки. Подавил слезы. Задумался о том, чтобы отступиться. Осторожная, но твердая рука взяла его за подбородок и заставила поднять голову.

– Это действительно очень много для вас значит, да?

– Больше, чем вы представляете.

– Так расскажите мне, чтобы я представлял. Неужели вы мне не доверяете? Совсем ни капли?

– Я жил когда-то в Париже. Вы давно в компартии? – спросил он ни с того ни с сего.

– С тех пор, как только начал разбираться в политике.

– Тогда странно, что мы не встретились еще в те давние времена. Я знал их всех. Лену Гольдони… Данель.

– Тогда меня еще не было в Париже. Я жил в Марселе, приходил в себя после той веселой жизни, которую мне устроили мои якобы нормальные соседи. – В его улыбке сквозила горечь. – Франция не всегда была так добра к своим диким картам.

– Простите.

– За что?

– Это моя вина.

– Исключительно глупая и эгоистичная позиция.

– Большое вам спасибо.

– Прошлое умерло, погребено, его больше не вернуть. Только настоящее и будущее имеют значение, доктор.

– А я считаю, что это глупая и упрощенческая позиция. Тридцать шесть лет назад я приехал в эту страну, сломленный и ожесточенный. У меня был роман с юной девушкой. Теперь я возвращаюсь и обнаруживаю, что оставил в этом городе более постоянный след, чем предполагал. Я стал отцом ребенка, который появился на свет, жил и умер, а я даже не знал о его существовании. Я мог бы упрекнуть за это его мать, и все же, наверное, она поступила мудро. Ибо первые тринадцать лет жизни моей Жизель ее отец был опустившимся пьяницей. Что мог бы я дать ей?

Он отошел и остановился, неподвижно глядя в стену. Потом развернулся и прижался спиной к холодной штукатурке.

– С ней я упустил свой шанс, но мне даровали еще один. У нее остался сын, мой внук. Он нужен мне.

– А его отец?

– Он член вашей партии.

– Вы говорите, что он вам нужен. Как? Вы хотите украсть его у его отца?

Тахион устало потер глаза. Двое суток без сна брали свое.

– Не знаю. Я не загадываю так далеко. Все, чего я хочу, – это увидеть его, обнять, взглянуть в лицо моему будущему.

Его собеседник хлопнул ладонями по бедрам и поднялся со стула.

– C’est bien[120], доктор. Любой человек заслуживает шанса на то, чтобы взглянуть на пересечение его прошлого, настоящего и будущего. Я найду вам этого человека.

– Просто дайте мне его адрес, вам самому нет никакого смысла этим заниматься.

– Он может испугаться. Я сумею успокоить его и назначить встречу. Его зовут?..

– Франсуа Андрие.

Боннелл записал.

– Прекрасно. Значит, я поговорю с этим человеком и тогда позвоню вам в «Риц»…

– Я больше там не живу. Вы сможете найти меня в «Лилии», на левом берегу.

– Понятно. Какие-то особые причины?

– Нет.

– Я должен научиться делать такое невинное выражение лица. Оно совершенно очаровательно, пусть даже и не слишком убедительно. – Тахион вспыхнул, и Боннелл рассмеялся. – Ну-ну, не обижайтесь. Для одного вечера вы рассказали мне вполне достаточно ваших секретов. Не буду больше на вас давить.

Делегация ужинала в дорогом ресторане на Эйфелевой башне.

Тахион, опираясь на защитное ограждение наблюдательной площадки, нервничал в ожидании Брауна. Сквозь окна ресторана он видел, что вечеринка достигла стадии бренди, кофе, сигар и речей. Дверь открылась, и на площадку, хихикая, вылетела Мистраль. Следом за ней показался капитан Донатьен Расин, один из самых выдающихся французских тузов. Единственной его способностью было умение летать, но по совокупности с тем фактом, что он был профессиональным военным, пресса окрестила его Триколором. Это прозвище он ненавидел.

Обняв американку за тоненькую талию, Расин перелетел с ней через защитное ограждение. Мистраль чмокнула его, высвободилась из кольца его руки и поплыла на струях легкого ветерка, который гулял вокруг башни. Ее бескрайняя серебристо-голубая накидка заплескалась вокруг нее, пока она не стала напоминать экзотического мотылька, влекомого мерцающими паутинами огней, оплетающих башню. Глядя на эту парочку, то взмывающую вверх, то камнем устремляющуюся вниз в замысловатой игре в пятнашки, Тахион вдруг почувствовал себя очень усталым, очень старым и очень бескрылым.

Двери ресторана распахнулись, и из них, словно вода из прорвавшейся дамбы, хлынула делегация. После пяти месяцев официальных обедов и бесконечных речей не было ничего удивительного в том, что они сбежали.

Браун, чертовски элегантный в белом галстуке-бабочке и фраке, остановился, чтобы закурить. Такисианин телепатически коснулся его.

«Джек».

Тот застыл на месте, но ничем другим не выдал, что понял.

Грег Хартманн оглянулся назад.

– Джек, ты идешь?

– Я нагоню вас. Пожалуй, я постою, подышу свежим воздухом, полюбуюсь видом и этой сумасшедшей парочкой. – Он махнул рукой в сторону Мистраль и Расина.

Несколько секунд спустя он присоединился к Тахиону у ограждения.

– Боннелл согласился организовать встречу.

Браун хмыкнул, щелчком стряхнул пепел.

– Когда я вернулся, в отеле была «Сюрте». Они пытались без лишнего шума выспросить наших о твоем местонахождении, но стервятники-журналисты насторожились. Они чуют сенсацию.

Такисианин передернул плечами.

– Ты пойдешь со мной? На встречу?

«Предки, мой язык едва повернулся попросить его о помощи!»

– Конечно.

– Боюсь, с отцом мне в одиночку не справиться.

– Значит, ты собираешься…

– Все, что угодно. Он мне нужен.

Монмартр. Художники, с лицензией и без, кишат, как саранча, готовая накинуться на неосмотрительного туриста. «Портрет вашей красавицы-жены, мсье». О стоимости всегда стыдливо умалчивают, зато потом, когда портрет написан, оказывается, что за эти деньги вполне можно купить работу кого-нибудь из старых мастеров.

Кортеж автобусов, пыхтя, вполз на холм, выплюнул своих восторженных пассажиров. Цыганята, кружащие, словно стервятники, тут же бросились в атаку. Европейцы, хорошо знакомые с повадками этих невиннолицых воришек, отгоняли их громкой бранью. Японцы и американцы, введенные в заблуждение блестящими черными глазищами и смуглыми лицами, подпустили их к себе. Потом они еще пожалеют об этом, когда хватятся пропавших кошельков, часов, украшений.

Столько народу, и один маленький мальчик.

Браун, уперев руки в бедра, оглядел площадь перед базиликой Сакре-Кер. Ее заливало людское море. Мольберты вздымались, словно мачты над пестрыми колышущимися волнами. Он вздохнул, глянул на часы.

– Они опаздывают.

– Терпение.

Браун снова демонстративно уставился на часы. Цыганята, привлеченные блеском тонкого золотого браслета «Лонжин», подобрались поближе.

– А ну кыш! – рявкнул Джек. – Господи, и откуда они только берутся? Их что, на фабрике разводят, вместе с проститутками?

– Их матери обычно продают их «ловцам талантов» из Франции и Италии. Потом их учат воровать, и они батрачат на своих хозяев.

– Господи, прямо Диккенс какой-то!

Тахион козырьком приставил ко лбу изящную руку и принялся высматривать Боннелла.

– Ты ведь должен был выступать сегодня на научной конференции?

– Да.

– Ты позвонил им, что не придешь?

– У меня сейчас голова занята вещами поважнее генетических исследований.

– Я бы сказал, именно ими у тебя сейчас голова и занята, – сухо отозвался Браун.

Подъехало такси; Боннелл с трудом выбрался на тротуар. Следом за ним появился мужчина с маленьким мальчиком. Пальцы Тахиона впились в бицепс Джона.

– Ты погляди. Боже правый!

– Что?

– Мужчина. Это же клерк из отеля.

– Что?

– Это он был в «Интерконтинентале».

Троица приближалась к ним. Внезапно отец застыл, показал на Джека, взволнованно зажестикулировал, ухватил ребенка за запястье и поспешил в такси.

– Нет, о господи, нет!

Тахион пробежал несколько метров. Мысленно потянулся к ним, его сила клещами сомкнулась вокруг их разумов. Они замерли. Такисианин медленно подошел к ним, затем принялся жадно разглядывать маленькое угрюмое личико под шапкой огненных волос. Ребенок противостоял немалой силе, а ведь он всего на четверть такисианин. Доктора переполнила гордость.

Внезапно его швырнули на землю, и на него обрушился град кулаков и камней. Он отчаянно пытался удержать контроль, пока цыганята вытаскивали бумажник и часы, ни на миг не прекращая колотить его. Подоспевший Джек принялся оттаскивать от него сорванцов.

– Нет, нет, лови их! Не беспокойся за меня! – закричал Тахион.

Взмахом ноги он стряхнул на землю двоих, кое-как поднялся на одно колено, растопырил пальцы и с силой воткнул их в горло одного из повисших на нем подростков. Парнишка упал, хватая ртом воздух.

Джек поколебался, обернулся к Андрие и мальчику, бросился вдогонку. Такисианин как завороженный наблюдал за ними. Он даже не увидел занесенную ногу. В висок ворвалась боль. Откуда-то издали до него донесся чей-то крик, потом все померкло.

Когда он наконец пришел в себя, Боннелл утирал лицо влажным носовым платком. Тахион приподнялся на локтях и тут же упал – от движения в голове застучала боль, а к горлу подступила тошнота.

– Ты поймал их?

Джек держал в руках бампер с таким видом, как будто демонстрировал законную добычу.

– Когда ты потерял сознание, они побежали к такси. Я пытался схватить машину, но только оторвал бампер. Видишь, отвалился, – добавил он зачем-то.

Браун оглядел любопытствующую толпу, которая окружила их, и замахал руками, чтобы расходились.

– Значит, мы их потеряли.

– А вы чего ожидали от Туза-Иуды? – сердито произнес Боннелл.

Джек вздрогнул, пробормотал непослушными губами:

– Это было очень давно.

– Некоторые из нас не забыли. А другим не следовало забывать. – Он зло посмотрел на Тахиона. – Я думал, что могу вам доверять.

– Джек, уходи.

– Ну и пошел ты!

Он поспешно скрылся в толпе.

– Странно, но мне от всего этого очень не по себе. – Такисианин вздохнул. – И что мы теперь будем делать?

– Первым делом я возьму с вас обещание больше не выкидывать таких штук, как сегодня.

– Ладно.

– Я назначу новую встречу на завтра. Только на этот раз приходите один.

Джек и сам не знал, почему это делает. После того, как с ним так некрасиво обошелся Тахион, ему следовало бы умыть руки или рассказать «Сюрте» все, что ему было известно. Вместо этого он появился в «Лилии» с упаковкой льда и аспирином.

– Спасибо, у меня есть аптечка.

Джек несколько раз подбросил бутылочку с лекарством.

– Да? Тогда я сам его выпью. От всего этого у меня разболелась голова.

Тахион отвел руку со льдом, который прикладывал к глазу.

– Ну почему ты?

– Ляг и положи эту штуковину обратно на глаз. – Он поскреб подбородок. – Послушай, я хочу подбросить тебе одну мысль. Скажи, тебе не кажется, что все это слишком странно?

– В каком смысле?

Однако по настороженному тону инопланетянина Джек понял, что задел его за живое.

– Вместо того чтобы просто дать тебе адрес Андрие, Боннелл настоял на том, чтобы самому организовать встречу. Они попытались разделиться…

– Потому что ты был там.

– Да, верно. Ты установил над ними ментальный контроль, и тут вдруг на тебя нападает шайка цыганят. Я тут кое-что поразведал. Они никогда не делают ничего подобного. Думаю, кто-то организовал это заранее. Чтобы ты точно не смог пустить в ход ментальный контроль. А этот Андрие? Ты сказал, что он – тот самый клерк из отеля. Почему тогда он сделал вид, что не знает Данель? Она ведь его теща, а не кто-нибудь. Это дело смердит так, что дышать невозможно.

Тахион запустил пакет со льдом в стену.

– И как ты предлагаешь мне поступить?

– Больше не иметь дела с Боннеллом. Не ходить ни на какие встречи. Подождать, пока я попробую разузнать что-нибудь о компонентах бомбы. Рошамбо согласился сотрудничать с Рэем.

– Это может растянуться на недели. А нам уезжать через несколько дней.

– Ты просто помешался на этом деле!

– Да!

– Потому, что ты импотент? Поэтому такая важность?

– Я не желаю это обсуждать.

– Знаю, но тебе придется! Ты совсем не думаешь о том, как это может отразиться на турне, на твоей репутации, и на моей тоже, если уж на то пошло. Мы утаиваем важную улику в деле об убийстве!

– Никто не заставлял тебя влезать в это дело.

– Я знаю и временами жалею, что влез. Но раз уж я в него влез, то должен довести до конца. Ты будешь сидеть тихо и ждать, что мне удастся раскопать?

– Да, я подожду, что тебе удастся раскопать.

Джек метнул на него подозрительный взгляд.

– Э э… – Туз остановился в дверях. – Я прошу прощения за то, что случилось сегодня днем. Я был неправ, когда велел тебе уйти.

По выражению лица такисианина было ясно, чего ему стоили эти слова.

– Ладно уж, – буркнул Джек.

Это был старый, очень старый дом в университетском районе. По грязным каменным стенам змеились трещины, в воздухе висел затхлый запах плесени. Боннелл крепко сжал локоть Тахиона.

– Помните, не надо ждать слишком многого. Мальчик вас не знает.

Тахион едва слушал и определенно пропустил его слова мимо ушей. Он уже поднимался по лестнице.

В комнате находились пятеро, но Тахион видел только мальчика – тот забрался на табуретку и болтал ногой, ритмично ударяя каблуком по ободранной деревянной ножке. Его волосы оказались прямыми, но такими же огненными, как у деда. При виде этого свидетельства его доминирования Тахион ощутил прилив гордости. Прямые красные брови придавали Блезу чересчур серьезное выражение, неуместное на тоненьком детском личике. Глаза у него были сверкающие, черные.

За спиной ребенка, собственническим жестом положив руку ему на плечо, стоял Андрие. Тахион окинул его критическим оком такисианского принца. «Неплох, хотя, конечно, человек, атак неплох». Определенно красив, притом производит впечатление неглупого. И все-таки пока сложно сказать…

Он попытался отгородиться от незваного предположения, что этот человек мог послужить инструментом в гибели Дани.

Доктор снова взглянул на Блеза и обнаружил, что мальчик изучает его с не меньшим интересом. В этом взгляде не было ни капли застенчивости. Внезапно щиты Тахиона отразили мощную ментальную атаку.

«Пытаешься отплатить мне за вчерашнее?»

«Mais oui. Ты завладел моим разумом»

«Ты же завладеваешь разумами других людей».

«Конечно. Никто не может остановить меня».

«Я могу. – Его брови грозно сошлись на переносице. – Меня зовут Тахион. Я твой дед».

«Ты не похож на деда».

«Мой народ живет очень долго».

«И я тоже буду?»

«Дольше, чем люди».

Мальчику, похоже, понравилось это косвенное упоминание о его неземном происхождении.

Невероятная для столь юного возраста способность к ментальному контролю! И ведь всему научился сам, вот что поистине поразительно. При хорошем наставнике он станет такой силой, с которой придется считаться. При этом ни телекинеза, ни предвидения и, что хуже всего, почти никаких способностей к телепатии. Он оказался в буквальном смысле ментально слепым.

«Вот к чему приводит неограниченное и незапланированное размножение».

– Доктор, – сказал Клод. – Вы не ходите присесть?

– Сначала я хотел бы обнять Блеза.

Он вопросительно взглянул на мальчика, который скорчил рожицу.

– Терпеть не могу поцелуйчики и обнимания.

– Почему?

– У меня от них мурашки бегают.

– Обычная реакция ментата. Со мной так не будет.

– Почему?

– Потому что я твой соплеменник и родственник. Я понимаю тебя так, как не сможет понять никто на свете.

Франсуа Андрие сердито переступил с ноги на ногу.

– Ну ладно, попробую, – решительно сказал Блез и сполз с табуретки. И снова его уверенность в себе порадовала Тахиона.

Его руки обвили маленькое тельце внука, и из глаз тут же хлынули слезы.

– Ты плачешь! – упрекнул его мальчик.

– Да.

– Почему?

– Потому что я очень счастлив, что нашел тебя. И вообще узнал, что ты существуешь на свете.

Боннелл прокашлялся, негромко и деликатно.

– Как ни больно мне нарушать вашу идиллию, боюсь, мне придется это сделать, доктор. – Тахион настороженно замер. – Нам нужно поговорить об одном небольшом дельце.

– О дельце?

Эти слова прозвучали угрожающе тихо.

– Да. Я дал вам то, чего вы хотите. – Взмахом маленькой ручки он указал на Блеза. – Теперь вам придется дать мне то, чего хочу я. Франсуа, уведи его.

Отец с сыном вышли. Тахион задумчиво оглядел оставшихся в комнате.

– Пожалуйста, не пытайтесь бежать при помощи ваших способностей. За дверями этой комнаты ждут наши люди. А мои товарищи вооружены.

– Я почему-то так и предполагал. – Тахион уселся на продавленный диван. Под его тяжестью из обивки вырвался клуб пыли. – Значит, вы член этой шайки прогрессирующих террористов.

– Нет, сэр, я ее возглавляю.

– М м, и вы приказали убить Дани.

– Нет. Это было проявление вопиющей глупости, за которое Франсуа уже был… примерно наказан. Я не одобряю, когда мои подчиненные действуют по собственной инициативе. Вечно они все провалят. Вы не согласны?

Тахиону немедленно вспомнился покойный кузен, Рабдан, и он поймал себя на том, что кивает. И резко одернул себя. В этой милой светской беседе было что-то сюрреалистическое, учитывая, что он находился лицом к лицу с типом, который пытался убить сотни людей в Версале.

– Боже мой, а я то так надеялся, что Андрие неглуп, – протянул Тахион, потом спросил: – Это похищение ради выкупа?

– О нет, доктор, за вас любых денег будет мало.

– Вот и я всегда так думал!

– Нет, мне нужна ваша помощь. Через два дня состоятся дебаты между всеми членами президентской гонки. Мы намерены убить стольких из них, сколько сумеем.

– Даже своего собственного кандидата?

– Иногда революция требует жертв. Но, к вашему сведению, я не слишком предан компартии. Они предали народ, утратили волю и твердость в принятии трудных решений. Их мандат перешел к нам.

– О, пожалуйста, не надо лозунгов. Вы, люди, очень этим утомляете.

– Могу я обрисовать вам свой план?

– Не вижу, как я могу вам воспрепятствовать.

– Охрана, вне всякого сомнения, будет очень плотной.

– Вне всякого сомнения.

Боннелл впился в такисианина пронзительным взглядом. Тот с невинным видом посмотрел на него в ответ.

– Вместо того чтобы пытаться прорваться сквозь этот строй со своим оружием, мы воспользуемся тем, которое уже будет. Вы с Блезом возьмете под ментальный контроль столько охранников, сколько сумеете, и заставите их изрешетить сцену автоматными очередями.

– Занятно, но чего вы сможете этим достичь?

– Уничтожение французской правящей элиты ввергнет страну в хаос. Когда это произойдет, у меня отпадет нужда в ваших эзотерических способностях. Ружей и бомб будет вполне достаточно. Иногда самый простой способ – самый лучший.

– Да вы философ. Пожалуй, вам следовало бы стать наставником молодежи.

– Уже. Для Блеза я – любимый дядюшка Клод.

– Что ж, все это весьма поучительно, но я с огромным сожалением вынужден отказаться.

– Ничего удивительного. Я этого ожидал. Но подумайте, доктор, ваш внук в моих руках.

– Вы не посмеете тронуть его, он слишком ценен для вас!

– Верно. Но я не угрожаю убить его. Если вы откажетесь оказать мне эту услугу, я буду вынужден приказать, чтобы с вами проделали кое-какие весьма неприятные вещи, но при этом ни в коем случае не лишили вас жизни. А потом я исчезну вместе с Блезом. Не исключено, что найти нас окажется для вас несколько сложной задачей, учитывая, что вы будете прикованным к постели калекой.

При виде выражения ужаса на лице такисианина он улыбнулся.

– Жан проводит вас в вашу комнату. Там вы сможете обдумать мое предложение и, я уверен, сумеете помочь мне.

– Сомневаюсь, – проскрежетал Тахион, к которому вернулся дар речи, однако он просто хорохорился, и Боннелл, без сомнения, знал это.

«Комната» оказалась очень холодным и сырым подвалом. Несколько часов спустя Блез принес ему обед.

– Я пришел поболтать с тобой, – заявил мальчик, и доктор вздохнул, вновь восхитившись хитростью Боннелла. Джокер явно досконально изучил его взгляды и культуру.

Он ел, а Блез, уткнувшись подбородком в сложенные руки, задумчиво смотрел на него.

Тахион отложил вилку.

– Ты все время молчишь. Я думал, мы с тобой поболтаем.

– Я не знаю, что тебе говорить. Все это очень странно.

– Что именно?

– Ну, что я узнал про тебя. Теперь я больше не особенный, и это меня сердит, но все равно приятно знать…

Он задумался.

– Что ты не один, – ласково подсказал Тахион.

– Да, правильно.

– Почему ты им помогаешь?

– Потому, что они за правое дело. Старые общественные институты должны пасть.

– Но ведь погибли люди.

– Погибли, – согласился он весело.

– Неужели это тебя не волнует?

– Нет. Они были буржуи, капиталистические свиньи и заслужили смерть. Иногда убийство – единственный способ.

– Очень по-такисиански.

– Ты ведь поможешь нам, правда? Будет весело.

– Весело?!

«Во всем виновато воспитание». Надели любого ребенка бесконтрольной силой подобного рода, и с ним произойдет то же самое.

Они разговорились. У Тахиона сложилась картина ничем не ограничиваемой свободы, практически полного отсутствия какого бы то ни было школьного обучения, восторга от игры в прятки с властями. Более удручающим было открытие, что Блез не оставлял разума своих жертв, когда они умирали. Наоборот, он несся на волне ужаса и боли их последнего мига.

«У меня еще будет время это исправить», – пообещал он себе.

– Ну как, поможешь? – спросил Блез, вскакивая со стула. – Дядя Клод сказал, чтобы я спросил тебя.

Секунды растянулись на минуты. Такисианин думал. Очень благородно было бы послать Боннелла к черту. Он вспомнил ласковые угрозы джокера и поежился. Его с детства учили хвататься за любую возможность, превращать поражение в победу. Остается положиться на свой опыт. Они определенно не смогут так же строго охранять его на дебатах.

– Передай Клоду, что я помогу.

Мальчик восторженно обнял его.

Оставшись один, Тахион продолжал размышлять. У него есть еще одно преимущество. Джек… который непременно поймет: что-то пошло не так – и сообщит в «Сюрте». Но он возлагал надежды на человека, чьи слабости хорошо знал, а страх испытывал перед человеком, в котором, вопреки его цивилизованной внешности, не было ни намека на человечность.

«Уже почти сутки прошли с тех пор, как этот маленький ублюдок пропал». Джек крутанулся к стене, едва успев удержать занесенную руку. Даже если он прошибет стену «Рица», это ничем ему не поможет.

Неужели Тахион попал в беду?

Неужели, несмотря на свои обещания, уехал с Боннеллом? И означает ли это, что он непременно попал в беду? Может, он просто превесело проводит время с внуком?

Если он гуляет по зоопарку или еще где-нибудь, а Джек поставит на ноги всю «Сюрте» и они узнают о Блезе, Тахион ни за что ему не простит. Это будет еще одно предательство. Возможно, последнее в его жизни. На этот раз такисианин найдет способ поквитаться с ним.

А вдруг он действительно в беде?

Стук в дверь оторвал его от сомнений. В коридоре стоял один из сменных помощников Хартманна.

– Мистер Браун, сенатор хотел бы пригласить вас с собой на завтрашние дебаты.

– Дебаты? Какие дебаты?

– Все тысяча одиннадцать, – снисходительный смешок, – или сколько там у них кандидатов, которые участвуют в этой безумной гонке, выступят в общих дебатах в Люксембургском саду. Сенатор хочет, чтобы там присутствовало как можно больше членов делегации. Чтобы продемонстрировать поддержку этой величайшей европейской демократической державе – в том виде, в каком она существует сейчас. Мистер Браун… вы нездоровы?

– Нет-нет, все в порядке. Скажите сенатору, что я буду.

– А доктор Тахион? Сенатор очень обеспокоен его длительным отсутствием.

– Думаю, я могу твердо пообещать сенатору, что доктор тоже там будет.

Закрыв дверь, Джек стремительно подошел к телефону и набрал номер Рошамбо. Возможная атака террористов на кандидатов в президентской гонке. Не нужно даже упоминать о мальчике. Просто крайняя необходимость подтянуть войска.

И долгая ночь в молитве, чтобы его догадка оказалась верной. Чтобы его выбор оказался правильным.

Ему следовало бы спать, готовить разум и тело к завтрашнему дню. Его жизнь и будущее его рода зависит от его мастерства, быстроты и хитрости.

И от Джека Брауна. Как ни смешно.

Если Джек пришел к верному заключению. Если он предупредил «Сюрте». Если у них достаточно людей. Если Тахион сможет прыгнуть выше головы и удержать неслыханное число разумов.

Он уселся на шаткой койке и обхватил себя руками. Снова лег и попытался расслабиться. Но это была ночь воспоминаний. Лиц из прошлого. Блайз, Дэвид, Эрл, Дани.

«В игре, цена которой – моя жизнь и жизнь моего внука, я поставил на человека, погубившего Блайз. Замечательно».

Но возможность умереть может подтолкнуть человека к самоанализу. Заставить его отбросить все те утешительные лживые увертки, которые, словно кокон, защищают от самых нелицеприятных воспоминаний и переживаний.

– Тогда назовите мне их имена!

– Ладно… ладно.

Но они ничего не узнали бы, если бы не Джек. А она не поглотила бы их разумы, если бы не Холмс, и не была бы там, если бы не безумие, охватившее всю страну. «И никто не страдал бы, если бы не родился на свет», – так любил говорить его отец. Иногда приходится прекратить искать оправдания и принять ответственность за совершенные действия.

«Тисианн брант Тс’ара, Блайз погубил не Джек Браун, а ты сам».

Сжавшись, он приготовился к боли. Но почувствовал себя лучше. Легче, свободнее, в ладу с самим с собой впервые за многие-многие годы. Он засмеялся и не удивился, когда смех перешел в тихие слезы.

Они лились довольно долго. А когда иссякли, такисианин откинулся на спину, обессиленный, но спокойный, готовый к завтрашнему дню.

Когда все это закончится, Тахион вернется домой – у него появится дом – и будет растить своего ребенка. Спокойно и с легким сожалением он отвернулся от прошлого.

Он – Тисианн брант Тс’ара сек Халима сек Рагнар сек Омиан, и завтра его враги узнают, на их беду, что значит иметь такого противника.

Клод, Блез и водитель остались в машине почти в квартале от сада. Тахион, дулом «беретты» прикованный к неприступному Андрие, болтался на подступах к громадной толпе. Никто не назвал бы парижан равнодушными к политике. Однако в это людское море, словно коварная инфекция, просочились еще пятнадцать членов ячейки Боннелла. Они ждали. Ждали крови, которая польется рекой и вскормит их пламенные мечты.

На сцене кандидаты – все семеро. Примерно половина делегации сидит в креслах прямо напротив украшенной флагами трибуны. Если Тахион не справится и начнется стрельба, им не спастись. Показался Джек. Он расхаживал, глубоко засунув руки в карманы штанов, и хмуро оглядывал толпу.

В сознании Тахиона постоянно присутствовал Блез, значит, тем легче будет осуществить задуманное. Такисианин осторожно возвел мысленную обманку, создал ложную картину, чтобы усыпить бдительность внука. Окружив ментальными щитами, подсунул ее мальчику. Потом из-под этого защитного прикрытия потянулся разумом, коснулся сознания Джека.

«Не дергайся, продолжай хмуриться».

«Ты где?»

«У ворот».

«Понял».

«“Сюрте”?»

«Повсюду. Террористы?»

«Тоже повсюду».

«Как?!»

«Они подойдут к тебе».

«Что???»

«Доверься».

Он прервал контакт и осторожно соорудил ловушку. Она походила на то единение, которым он наслаждался с «Малюткой», когда корабль повышал и усиливал его собственные способности, чтобы осуществить транскосмическую связь, только была намного сильнее. Ее зубья скрывались очень глубоко. А она не повредит Блезу? Нет. Времени на сомнения не было.

Ментальный капкан захлопнулся. Мальчик издал мысленный крик страха. Отчаянная борьба, задыхающаяся покорность. Контролирующий стал контролируемым.

Тахион присоединил силу Блеза к собственной. Она походила на полосу ослепительно белого света. Он осторожно разделил ее на нити, и каждая взвилась, словно пламенеющий бич, затем опустилась на его похитителей. Те окаменели.

Он с трудом дышал, пот градом катился по лбу, заливал глаза. Подчиняясь его команде, полк зомби зашагал прочь. Андрие отступил от него в сторону, Тахион заставил руку пошевелиться, сомкнуться вокруг «беретты», вытащить ее из безвольных пальцев его раба.

Браун метался вокруг, жестикулируя, размахивая руками, призывая на помощь.

«Скорее! Скорее!»

Он должен удержать их. Всех до единого. Если он не справится…

Блез снова начал сопротивляться. Ощущение было такое, как будто он раз за разом получал удары коленом в живот. Одна ниточка лопнула. Та, что вела к Клоду Боннеллу. Тахион с криком выпустил все нити, бросился к воротам. За спиной у него грозно заговорили «узи». Очевидно, один из его пленников попытался бежать, и его тут же уложили полицейские. Наверное, это был Андрие. Снова стрельба, перемежаемая вскриками. Толпа людей хлынула мимо него, едва не сбив с ног. Он крепче сжал «беретту» и прибавил ходу. Выскользнул из-за угла в тот самый миг, когда оцепеневший водитель потянулся к ключу зажигания. Ментальный удар Тахиона – и человек упал на руль, а ко всеобщему переполоху добавился еще и рев клаксона.

Боннелл выбрался из машины, волоча Блеза за запястье. Пошатываясь и спотыкаясь, он двинулся к узкому пустынному проулку.

Тахион подлетел к ним сзади, схватил внука за свободную руку и вырвал его.

– Пусти меня! Пусти!

Острые зубы впились глубоко в его запястье. Такисианин сокрушительным мысленным приказом утихомирил мальчишку. Подхватил спящего ребенка одной рукой. Они с Боннеллом застыли, глядя друг на друга поверх обмякшей детской фигурки.

– Браво, доктор. Вы меня перехитрили. Зато какую шумиху поднимет пресса вокруг моего суда!

– Боюсь, не поднимет.

– Мне нужно тело. Тело человека, пораженного дикой картой. Тогда «Сюрте» получит своего загадочного туза-ментата и на этом успокоится.

– Вы шутите! Не можете же вы вот так хладнокровно убить меня. – Он прочел ответ в недрогнувшем взгляде сиреневых глаз Тахиона. Карлик стремительно доковылял до стены, облизнул губы. – Я обращался с вами честно и по-хорошему. Вы не видели от меня зла.

– Зато другим далеко не так повезло. Не надо было подсылать ко мне Блеза. Он порассказал мне о других ваших триумфах. Ни в чем не повинный банкир, который под контролем мальчика вошел в свой банк, неся с собой собственную смерть. Этот взрыв убил семнадцать человек. Настоящий триумф!

Лицо Боннелла поплыло, приняло облик Томаса Тадбери, Великой и Могучей Черепахи.

– Пожалуйста, прошу вас. Дайте мне хотя бы возможность ответить перед судом.

– Нет. – Черты лица снова изменились – Марк Медоуз в образе Капитана Глюкса озадаченно хлопал глазами при виде пистолета. – Думаю, исход предсказать нетрудно. – Данель, та, какой она была многие годы назад. – Я просто приближу вашу казнь.

Последнее преображение. Волосы цвета воронова крыла, каскадом ниспадающие на плечи, длинные черные ресницы трепещут и поднимаются, открывая глаза глубокого темно-синего цвета. Блайз.

– Тахи, прошу тебя.

– Прости, приятель, но ты покойник.

Тахион выстрелил.

– А а, доктор Тахион. – Франшо де Вальми вышел из-за своего стола с протянутыми руками. – Франция в огромном долгу перед вами. Чем сможем мы отплатить вам?

– Выдать мне паспорт и визу.

– Боюсь, я не понимаю. Вам, разумеется…

– Это не для меня. Для Блеза Жанно Андрие.

– Почему бы вам не обратиться в соответствующую службу?

– Потому что Франсуа Андрие в настоящее время находится под стражей. Начнутся проверки, а я не могу этого допустить.

– Не слишком ли вы откровенны со мной?

– Ничуть. Я ведь знаю, какой вы специалист по фальшивым документам. – Кандидат в президенты окаменел, медленно двинулся к креслу. – Мне известно, что вы никакой не туз, мсье де Вальми. Интересно, как французская общественность отреагирует на новость о подобном мошенничестве? Оно может стоить вам победы на выборах.

Де Вальми проговорил непослушными губами:

– Я могу сделать очень многое на службе государству. Могу многое изменить на благо Франции.

– Да, но все это и вполовину не столь заманчиво, как дикая карта.

– То, чего вы просите, невыполнимо. А вдруг узнают, что за этим стоял я? Вдруг…

Тахион потянулся к телефону.

– Что вы делаете?

– Звоню в газеты. Я тоже умею в два счета собирать пресс-конференции. Одно из преимуществ известности.

– Вы получите ваши документы.

– Благодарю вас.

– Я разузнаю, зачем вам это понадобилось.

Тахион остановился у двери, оглянулся.

– Тогда каждый из нас сможет обладать тайной другого, верно?

В большом самолете потушили огни – предстоял ночной перелет в Лондон. Салон первого класса пустовал, если не считать Тахиона, Джека и Блеза, который крепко спал в объятиях деда. В этой маленькой сценке было что-то такое, что заставляло всех остальных держаться подальше.

– И долго ты собираешься держать его в таком состоянии?

Одинокий ночник обливал пламенем две одинаковые рыжие головы.

– До Лондона.

– А простит ли он тебя когда-нибудь?

– Он не узнает.

– О Боннелле, может, и нет, а всех остальных он будет помнить. Ты предал его.

– Да. – Его голос был еле слышен из-за гула двигателей. – Джек?

– Да?

– Я прощаю тебя.

Их глаза встретились.

Джек протянул руку, осторожно откинул с детского лба прядь шелковистых волос.

– Тогда, наверное, и у тебя есть надежда.

Майкл Кассатт

Легенды

I

Апрель не принес уставшим от необычайно суровой зимы москвичам желанного облегчения. Кратковременные южные ветры поначалу выгнали мальчишек на зазеленевшие футбольные поля и побудили девушек снять тяжелые зимние пальто, но затем принесли темные тучи, из которых полил унылый холодный дождь.

«Настоящая осень», – подумал Поляков. Из окна виднелась небольшая рощица в излучине Москвы-реки, где она огибала парк Горького, а за ним из дымки выступали купола собора Василия Блаженного и Кремль, наводя на мысли о старине. Для Полякова те далекие времена ассоциировались с крепкими стенами и богатырями, но, с другой стороны, «старина» – так близко к «старости», а он сам далеко не мальчик. Его начальство, повинуясь новым веяниям в Кремле, решило, что эта весна станет для Полякова последней в Москве. Его место займет более молодой и менее одиозный Юрченко, а Поляков отправится на дачу, подальше от Москвы.

Может, это и к лучшему, ведь ученые утверждают, что климат изменился из-за ядерных взрывов в Сибири. Вполне возможно, что в Москве никогда больше не наступит нормальная весна.

– Вы хотели меня видеть? – вторгся в его размышления мужской голос.

Майор в форме Главного разведывательного управления Генерального штаба, в узких кругах известного как ГРУ, вошел в кабинет. Ему было около тридцати пяти – пожалуй, многовато, чтобы до сих пор находиться в чине майора, в особенности для награжденного звездой Героя Советского Союза. Черты лица, характерные для белоруса, и соломенные волосы – как правило, так выглядели молодцеватые офицеры, чьи фотографии ежедневно появлялись на страницах «Красной Звезды».

– Молния. – Поляков предпочел назвать молодого офицера подпольной кличкой, а не по имени-отчеству. Формальность в обращении была одним из приемов допроса. Он протянул руку. Майор поколебался, но все же пожал ее. Поляков удовлетворенно отметил, что Молния носил черные резиновые перчатки. Пока что его сведения оказывались верными. – Давайте присядем.

Они уселись друг против друга за длинным полированным столом. Кто-то предусмотрительно поставил бутылку с водой, и Поляков не преминул это отметить.

– У вас здесь очень хороший конференц-зал.

– Уверен, он не идет ни в какое сравнение с тем, что у вас, на площади Дзержинского, – с должной долей дерзости немедленно парировал Молния.

На площади Дзержинского располагалось здание КГБ. Поляков рассмеялся.

– Вообще-то, он в точности такой же, благодаря централизованному планированию. Горбачев положит этому конец, насколько я понимаю.

– Мы вообще-то читаем и всю корреспонденцию Политбюро тоже.

– Хорошо. Тогда вам должно быть точно известно, кто я такой и кто меня послал.

Молнии и ГРУ было приказано сотрудничать с КГБ, причем приказано на самом высоком уровне. Это было пусть и незначительное, но все же преимущество, с которым Поляков пришел на эту встречу, – преимущество, которое, как гласит известная поговорка, вилами на воде писано, поскольку он – всего лишь старик, а Молния – советский туз.

– Вам знакомо имя Хантингтон Шелдон?

Молния понял, что его проверяют, и монотонно произнес:

– Он был главой ЦРУ с тысяча девятьсот шестьдесят шестого по тысяча девятьсот семьдесят второй год.

– Да, крайне опасный человек… а в выпуске журнала «Тайм» за прошлую неделю напечатана его фотография, на которой он стоит прямо напротив Лубянки и указывает на статую Дзержинского!

– Может, кое-кому следовало бы вынести из этого кое-какой урок.

«Занимайтесь собственными делами и не суйте нос в наши!»

– Меня не было бы здесь, если бы вы не провалились с таким треском!

– А КГБ, конечно, сработал на славу. – Молния даже не пытался скрыть презрение.

– О, у нас тоже случались неудачи. Однако наши операции, в отличие от ваших, получили одобрение. Неужели вы окончили училище, не получив хотя бы минимального представления о принципах коллективного мышления? Все успехи – общие. И неудачи тоже. Эта операция, которую придумали вы с Долговым… вы что, брали уроки у Оливера Норта?

При упоминании имени Долгова Молния вздрогнул: это была государственная тайна и, более того, тайна ГРУ. Поляков между тем продолжал:

– Вы обеспокоены темой нашего разговора? Не бойтесь. Это самое чистое помещение во всем Советском Союзе. – Он улыбнулся. – Мои уборщики подмели его. Все, о чем здесь говорится, останется между нами. А теперь, – переменил он направление разговора, – рассказывайте, что произошло в Берлине.

Похищение Хартманна имело самые чудовищные последствия. Хотя лишь немногие германские и американские газеты правого толка упомянули о том, что в деле, возможно, был замешан Советский Союз. Обнаруженные тела этих придурков из контингента Советской Армии, как бы сильно изуродованы они ни были, позволили ЦРУ определить их местожительство, подпольные клички, банковские счета и круг общения, в считаные дни уничтожив агентурную сеть, которая просуществовала двадцать лет. Два военных атташе, в Вене и Берлине, были высланы, и эти меры обещали стать не последними.

Участие адвоката Пралера в столь недостойной затее подвергало опасности других секретных агентов его уровня – и затрудняло вербовку новых.

И никто не мог знать наверняка, что еще рассказал американский сенатор.

– Знаете, Молния, у моей организации многие годы были свои люди в самом сердце британской разведслужбы… У нас даже один капитан служил связным ЦРУ.

– Филби, Берджесс, Маклин и Блант. И старик Черчилль тоже, если верить западным шпионским романам. С какой целью вы рассказываете мне эту историю?

– Я просто пытаюсь донести до вас масштаб ущерба, который вы нанесли. Эти агенты ослабляли британцев больше двадцати лет. То же самое может случиться и с нами… с обеими нашими службами. Ваше начальство ни за что не признает этого, а если и признает, то уж точно не станет обсуждать данную тему с вами. Но теперь мне приходится расхлебывать всю эту кашу. Так что… если вы хоть что-нибудь обо мне знаете, – а Поляков был абсолютно уверен, что Молния знает о нем ровно столько же, сколько и КГБ, то есть один чрезвычайно важный факт от него сокрыт, – вам должно быть известно, что я человек честный. Через четыре месяца я выхожу в отставку. Новая война между двумя нашими службами ничего мне не даст.

Молния ответил ему холодным взглядом. Что ж, Поляков этого и ожидал. Соперничество между ГРУ и КГБ было лютым. К тому же оба учреждения славились своей злопамятностью.

– Понятно. – Поляков поднялся. – Простите, что зря побеспокоил вас, майор. По всей видимости, Генеральный секретарь ошибся, и вы ничего не хотите мне сказать…

– Задавайте свои вопросы!

Сорок минут спустя Поляков со вздохом опустился в кресло. Если в нем слегка повернуться, можно увидеть происходящее за окном. Штаб ГРУ прозвали Аквариумом – прозвище подходило лучше некуда: пятнадцатиэтажное здание, состоящее из одних окон от потолка до пола!

Большой ошибкой было бы счесть его гостеприимным. Поляков даже пожалел умозрительного случайного гостя. Прежде чем хотя бы приблизиться к святая святых, надо было преодолеть внешнее ограждение, состоящее из трех секретных авиаконструкторских бюро, а также еще более секретного ракетно-конструкторского бюро имени Челомея.

В дальнем конце внутреннего двора у неприступной бетонной стены, которая окружала Аквариум, притулился крематорий. Ходили слухи, будто на последнем собеседовании перед тем, как принять кандидата на службу в ГРУ, ему показывали это приземистое серое здание и специальный фильм.

Фильм был о состоявшейся в 1959 году казни полковника ГРУ Попова, которого обвинили в шпионаже на ЦРУ. Попова привязали к тележке транспортера неразрываемой проволокой и просто-напросто отправили – заживо – в печь. Процесс на время приостановили, чтобы пропустить вперед гроб другого, куда более достойного сотрудника ГРУ. Смысл был предельно ясен: ГРУ можно покинуть только через крематорий.

Что и говорить, Молнии, прошедшему суровую школу такой организации, любые уловки в разговоре нипочем. Все, что почти за час удалось выведать, это лишь незначительные подробности операции – имена, даты, названия мест, события. Сведения, которыми Поляков уже располагал. За всем этим скрывалось нечто иное, какая-то тайна. Как же ему разговорить Молнию?

– Наверное, нелегко быть советским тузом.

Если неожиданное заявление Полякова и удивило Молнию, он ничем не выказал этого.

– Моя сила – просто еще одно оружие в борьбе против империализма.

– Уверен, вашему начальству очень хотелось бы так думать. Боже вас упаси использовать свою силу в личных целях. – Поляков снова сел. На этот раз он налил себе стакан воды. Потом протянул бутылку Молнии, но тот покачал головой. – Должно быть, вам уже приелись такие шутки. Вода и электричество.

– Да, – устало сказал Молния. – Приходится быть осторожным во время дождя. Я не могу принимать ванну. Единственный вид воды, который я люблю, – это снег. Учитывая численность людей, которые знают обо мне, просто поразительно, сколько шуток мне пришлось выслушать.

– Они держат у себя вашу семью, да? Не отвечайте. Я не располагаю такими сведениями. Просто… просто это единственный способ контролировать вас.

К тому времени, когда споры вируса дикой карты достигли Советского Союза, облако уже относительно рассеялось, но этого хватило, чтобы в стране появились джокеры и тузы и была создана секретная государственная комиссия по решению этой проблемы. В типично сталинистском духе тузов отделяли от остального населения и «обучали» в специальных лагерях. Джокеры же попросту исчезали. Во многих отношениях это было куда хуже, чем сталинские репрессии, которые Поляков застал подростком. В тридцать седьмом приходили за инакомыслящими или за теми, кого предали «друзья». Но после того, как разразилась эпидемия дикой карты, звонка или стука в дверь мог ждать каждый.

Даже те, кто сидел в Кремле. Даже те, кто занимал самые высокие посты.

– Я знал одного человека, похожего на вас, Молния. Когда-то я работал на него. Собственно говоря, неподалеку отсюда.

Впервые за все время в броне Молнии обнаружилась брешь. Он проявил неподдельное любопытство.

– Неужели легенда верна?

– Какая легенда? Что Сталин был джокером и погиб оттого, что в сердце ему всадили кол? Или что джокером был Лысенко? Должен признаться, я потрясен, что подобные басни могут восприниматься всерьез офицерами военной разведки!

– Я имел в виду легенду, утверждавшую, что после смерти Сталина хоронить оказалось нечего, а тело, которое выставили для прощания, загримировали те же мастера, которые поддерживают в надлежащем состоянии тело Ленина.

«Горячо, – подумал Поляков. – И все-таки что же ему известно?»

– Вы настоящий герой, Молния. И все-таки бежали из того здания в Берлине, как необстрелянный новобранец. Почему?

Это был еще один из известных приемов допроса – внезапный возврат к более насущным вопросам.

Молния ответил, что не помнит, как бежал, и Поляков, обойдя стол, уселся почти вплотную к нему. Так близко, что ощутил запах мыла, пробивающийся сквозь него запах пота и… еще что-то, возможно, озон.

– Вы можете распознать туза?

Наконец-то его собеседник начал выказывать какие-то признаки волнения.

– Без проявления силы – нет, не могу.

Поляков понизил голос и ткнул пальцем в золотую звезду Героя на груди у Молнии.

– И что вы думаете сейчас?

Лицо мужчины вспыхнуло, на глазах выступили слезы. Рука в черной перчатке оттолкнула палец Полякова. Все это произошло в одно мгновение.

– Я чуть не загорелся!

– Еще бы несколько секунд – и все.

– Так вы – туз. – В голосе слышалось восхищение – ведь у них оказалось нечто общее – со страхом пополам. – Ходила еще одна легенда, что есть и второй туз. Но все считали, что вы скрываетесь где-то среди партийной верхушки, среди людей Брежнева.

Поляков пожал плечами.

– Второй туз не принадлежит никому. Он очень щепетильно относится к этому. Он предан Советскому Союзу, социалистическим идеалам и потенциальным возможностям, а не убогой действительности. – Поляков по-прежнему сидел рядом с Молнией. – А теперь мой секрет известен вам. Как туз тузу – что вы можете мне сказать?

Он рад был покинуть Аквариум. Годы вражды между их организациями окружили это место почти физически ощутимым барьером – вроде электрического заряда, – который отпугивал всех противников, в особенности КГБ.

Чем не повод для торжества? Ему удалось выудить крайне важную информацию, даже сам Молния не понимал, насколько важную. Никто не знал, почему похищение Хартманна пошло наперекосяк, но то, что произошло с Молнией, правдоподобнее всего могло объясняться присутствием тайного туза, обладающего способностью управлять действиями людей. Молния, разумеется, не мог знать, что нечто подобное произошло в Сирии. Но Поляков видел тот рапорт. И теперь боялся, что знает ответ.

Человек, который вполне может стать следующим президентом Соединенных Штатов, – туз.

II

– Председатель примет вас.

К удивлению Полякова, секретарь оказалась молодой и ослепительно красивой женщиной, блондинкой, похожей на героиню какого-нибудь американского кинофильма. Никакого сравнения с Серегиным, старым цербером Андропова, с внешностью каменной глыбы – весьма уместной на такой должности – и соответствующим характером. Серегин вполне был способен держать какого-нибудь злосчастного члена Политбюро в приемной до скончания века, а в случае необходимости и собственноручно выставить за дверь любого, у кого хватило бы наивности или наглости без предупреждения нагрянуть с визитом к председателю Комитета государственной безопасности, главе могущественной организации.

Поляков отдавал себе отчет в том, что эта стройная красотка, вероятно, столь же опасна, как и Серегин, однако сама идея показалась ему нелепой. Попытка замаскировать тигриный оскал под улыбкой. Вот оно, новое, дружелюбное лицо КГБ!

Председатель поднялся из-за стола и поцеловал его, прежде чем тот успел отдать честь.

– Рад вас видеть, Георгий Владимирович. – Он направился к дивану – еще одно нововведение, уголок для задушевных бесед в когда-то спартанском кабинете.Вы в наших краях нечастый гость.

«Это ваш выбор», – так и вертелось на языке у Полякова.

– Служба не позволяла.

– Разумеется. Тяготы полевой работы. – Председатель, который, как и большинство его предшественников со времен Сталина, был ставленником партии, начинал в КГБ осведомителем, а не оперативником или аналитиком. В этом отношении он идеально подходил на роль руководителя организации, состоявшей из миллиона «стукачей». – Расскажите мне о вашем визите в Аквариум.

«Сразу берет быка за рога». Еще одна примета горбачевского стиля.

Поляков пустился в доскональный до занудности, за одним существенным упущением, пересказ допроса. Он рассчитывал на всем известную нетерпеливость председателя – и не ошибся.

– Все эти мелкие подробности операции – замечательно, Георгий Владимирович, но у нас, несчастных бюрократов, не имеют никакой ценности, не так ли? – Ироничная улыбка. – Пошло ли ГРУ на полное и безоговорочное сотрудничество, как приказал Генеральный секретарь?

– Да… увы, – ответил Поляков, чем вызвал ставший уже привычным смех председателя.

– У вас достаточно информации, чтобы спасти наши европейские операции?

– Да.

– Как вы намерены действовать? Насколько я понимаю, агентурная сеть в Германии свертывается. «Аэрофлот» каждый день доставляет нам обратно наших агентов.

– Да – тех, кого еще не схватили на Западе, – кивнул Поляков. – Берлин для нас потерян. Большая часть Германии оголена – и останется такой еще много лет. Но у нас имеются и другие активы. Резервные активы, которые мы не использовали уже многие годы. Предполагаю задействовать агента, известного под именем Танцор.

Председатель взял ручку и сделал пометку в блокноте – принести из архива досье Танцора. Потом кивнул.

– Сколько времени займет это… это восстановление, по вашей оценке?

– По меньшей мере два года.

Взгляд председателя стал рассеянным.

– Что побуждает меня перейти к личному вопросу, – упорно гнул свою линию Поляков. – К моей отставке.

– Да, ваша отставка. – Председатель вздохнул. – Думаю, единственный выход – как можно быстрее ввести Юрченко в курс дела, коль скоро ему заканчивать эту работу.

– Если только я не отложу срок выхода в отставку.

Поляков наконец выговорил непроизносимое. Председатель непривычно замялся в поисках ответа на непредвиденный вопрос.

– Что ж… Это вызовет затруднения, верно? Все документы уже подписаны. Назначение Юрченко утверждено. Вам будет присвоено генеральское звание и третья звезда Героя. Мы собирались объявить об этом на пленуме в следующем месяце. – Председатель наклонился вперед. – Вас беспокоит вопрос денег, Георгий Владимирович? Я не должен об этом говорить, но к пенсии нередко полагается надбавка за в высшей степени… неоценимые заслуги.

Все было напрасно. Может, председатель и политическая проститутка, но свое дело он знает. Ему приказали устроить в КГБ чистку, и он ее устроит. Сейчас Горбачева он боится куда сильнее, чем какого-то престарелого шпиона.

Поляков вздохнул.

– Я просто хочу закончить свою работу. Если это идет вразрез с… линией партии, я уйду в отставку, как и было решено.

Председатель настраивался на борьбу и вздохнул с облегчением, когда победа оказалась столь легкой.

– Я понимаю, в каком нелегком положении вы оказались, Георгий Владимирович. Всем нам известно ваше упорство. Нам не хватает таких, как вы. Но Юрченко очень способный. Ведь это вы его учили.

– Я проинструктирую его.

– Вот что я вам скажу, – произнес председатель. – Ваша отставка вступает в силу только в конце августа.

– В мой шестьдесят третий день рождения.

– Не вижу никаких причин лишать себя ваших талантов раньше времени. – Председатель снова сделал пометку. – Как вы знаете, это большая редкость, но почему бы вам не поехать вместе с Юрченко? Гм… Где находится этот Танцор?

– Сейчас? Во Франции или в Англии.

Председатель обрадовался.

– Думаю, бывают командировки в куда более худшие места. – Он еще что-то записал в своем блокноте. – Я уполномочиваю вас сопровождать Юрченко, чтобы помочь ему в период адаптации. Замечательно бюрократический оборот.

– Благодарю вас.

– Чепуха, вы это заслужили. – Председатель поднялся и подошел к серванту. Хоть тут без изменений. Он вытащил почти пустую бутылку водки, разлил ее в две рюмки. – Запретный тост – за конец эры!

Они выпили. Председатель снова опустился в кресло.

– Что будет с Молнией? Как бы он ни проштрафился в Берлине, парень слишком ценен, чтобы позволить просто так спалить его в этой их ужасной печи. – Его заметно передернуло. – Бр-р! – Он натянуто улыбнулся, сверкнув золотыми зубами. – Взять на работу дикую карту! Интересно, я смогу спать?

Поляков осушил рюмку.

– Я бы не смог.

III

Поляков любил английские газеты. «Сан», «Миррор», «Глоуб» с их кричащими трехдюймовыми заголовками о самых свежих скандалах в королевском семействе и фотографиями голых красоток были для него и хлебом, и зрелищем одновременно. В настоящее время все обсуждали новость о каком-то члене парламента, обвиненном в том, что он за пятьдесят фунтов нанял проститутку, а потом, как в своей лаконичной манере сообщала «Сан», «не отбил свои деньги!» («Все кончилось так быстро, утверждает женщина легкого поведения!»).

«Интересно, – подумал Поляков, – что кажется им большим грехом?»

В крошечной заметке на той же самой первой полосе упоминалось, что интересующая его делегация прибыла в Лондон.

Наверное, увлечение Полякова чтением газет проистекало из его профессиональной деятельности. Когда он выезжал на Запад, его легендой или прикрытием был образ корреспондента ТАСС, что требовало от него владения основными навыками журналистики, хотя большинство западных журналистов предполагали, что он шпион. Он так и не научился прилично писать – хмельное красноречие его английских коллег до сих пор оставалось для него недостижимым идеалом, – однако он умел пить и у него было чутье на сенсации. По крайней мере, в этом отношении журналистика и разведка недалеко друг от друга ушли.

К несчастью, ни одна из старых явок Полякова не годилась для встречи с Танцором. Если одного из них узнают, обоим конец.

И как нарочно, Танцор был неподконтрольным агентом – «совместным активом» на все более иносказательном языке московского центра. Не было никаких заранее условленных сигналов, никакого обмена записками, никаких посредников, никаких каналов, по которым Танцору можно было бы дать знать, что Поляков вышел на связь.

Хотя одиозная известность Танцора делала невозможным определенные виды контакта, она облегчала задачу Полякова в одном отношении: если у него возникала необходимость узнать, где его искать, достаточно было просто открыть любую газету.

Его помощник и будущий преемник Юрченко усердно зарабатывал доверие лондонского резидента; оба они проявляли лишь мимолетный интерес к уходам и возвращениям Полякова, отпуская шуточки в том духе, что их уже почти отставной товарищ убивает время со шлюхами с Кингз-Кросс[121]. «Только постарайтесь не попасть в газеты, Георгий Владимирович, – поддразнил его Юрченко. – А если попадетесь, по крайней мере, постарайтесь “отбить свои деньги”!» Подобное поведение Полякова не было для них новостью. Что ж… он никогда не был женат. А годы, проведенные в Германии, в особенности в Гамбурге, привили ему вкус к хорошеньким ротикам по вполне доступным ценам. Кроме того, не без основания считалось, что КГБ не доверяет агентам без явных слабостей. Один грешок считался вполне терпимым, если он входил в число управляемых: алкоголь, деньги, женщины – в отличие от, скажем, религии. Зубр вроде Полякова – который работал на самого Берию, подумать только! – и сам не свой до столь пикантных утех. Какое очаровательное распутство!

Из представительства ТАСС неподалеку от Флит-стрит Поляков в одиночку отправился в гостиницу «Гросвенор-хаус» на одном из знаменитых английских черных такси – на самом деле автомобиль принадлежал посольству – по Парк-лейн в Найтсбридж, а оттуда на Кенсингтон-роуд. Было утро рабочего дня, и такси едва ползло сквозь плотный поток машин и людей. Солнце уже встало, и утренний туман начинал рассеиваться. Занимался погожий весенний лондонский день.

В «Гросвенор-хаус» Полякову пришлось объясняться с несколькими охранниками в форме, он также отметил присутствие и еще нескольких в штатском. Его пропустили к стойке консьержа, где он, к своему неудовольствию, увидел молодую женщину вместо всегдашнего старого служителя. Она даже внешне походила на новую цербершу председателя КГБ.

– Если я позвоню, меня соединят с этажами, где разместили делегацию?

Женщина нахмурилась. Присутствие в гостинице американских тузов явно не афишировалось, но Поляков упредил ее вопросы, протянув ей свои документы, в том числе удостоверение репортера ТАСС. Проверив их – во всяком случае, все они были подлинными, – она проводила его к телефонам.

– В такой час вам, возможно, не ответят, но это прямые линии.

– Спасибо.

Он подождал, когда останется в одиночестве, потом попросил оператора соединить его с апартаментами, номер которых уже разузнал один из посольских мальчиков на побегушках.

– Да?

Поляков не ожидал, что голос изменится, и все же удивился, что он все такой же.

– Давненько мы не встречались… Танцор.

Долгое молчание в трубке не стало для Полякова неожиданностью.

– Это вы, да?

Он был доволен. Танцор еще не забыл, чему его учили, и вел себя так, как будто это был ничего не значащий разговор.

– Разве я не обещал, что когда-нибудь навещу вас?

– Что вам нужно?

– Встретиться с вами, чего же еще? Повидаться.

– Это неподходящее место…

– У подъезда ждет такси. Оно там единственное.

– Я спущусь через несколько минут.

Поляков повесил трубку и поспешил в такси, не забыв еще раз кивнуть служащей гостиницы.

– Дозвонились?

– Да. Спасибо.

Он юркнул в такси и закрыл за собой дверцу. Сердце у него колотилось.

«Бог ты мой, – подумал он, – я веду себя как юнец перед свиданием!»

Вскоре дверца открылась. Полякова обдало запахом духов Танцора. Он протянул руку на западный манер.

– Доктор Тахион, полагаю?

Водителем был молоденький узбек из посольства, чьей непосредственной специальностью был экономический анализ, но самым главным достоинством было умение держать язык за зубами. Полное отсутствие с его стороны интереса к деятельности Полякова и необходимость лавирования в плотном потоке лондонского дорожного движения позволяли Полякову с Тахионом рассчитывать на то, что их разговор удастся сохранить в тайне.

Дикая карта Полякова никак не проявлялась внешне, поэтому никто не заподозрил в нем ни туза, ни джокера. Впрочем, он и пускал свои способности в ход всего-то дважды.

Впервые это произошло затяжной суровой зимой сорок шестого – сорок седьмого года, в следующую же после распространения вируса зиму. Поляков, который Великую Отечественную войну провел замполитом на уральских военных заводах, был тогда старшим лейтенантом. Когда фашисты капитулировали, московский центр направил его в часть по борьбе с повстанческим движением украинских националистов, которые воевали на стороне немцев и складывать оружие не собирались. (Окончательно их сопротивление было подавлено лишь в 1952 году.)

Там Поляков попал под начало настоящего головореза по фамилии Сувин, который как-то спьяну проболтался, что во время сталинских репрессий был на Лубянке палачом. Сувин не на шутку пристрастился к пыткам – такова была реакция на работу, при которой человек вынужден каждый день стрелять в затылок своим же товарищам по партии.

Однажды вечером Поляков привел к нему на допрос украинского парнишку. Сувин, уже изрядно навеселе, принялся выколачивать из мальчишки признание, что было пустой тратой времени: паренек уже признался в том, что воровал еду. Но Сувину во что бы то ни стало хотелось связать его с повстанцами.

Практически единственное, что помнил Поляков о том дне, – это усталость. Как и все советские люди, включая и самых высокопоставленных лиц, в тот год он частенько недоедал. Это утомление, а не чувство сострадания, со стыдом вспоминал он сейчас, двигало им, когда он оттолкнул садиста от пленного паренька. Сувин набросился на него; завязалась борьба. Придавленный к полу, Поляков каким-то образом ухитрился дотянуться до горла своего противника. Надежды задушить его не было – и все же Сувин внезапно покраснел, даже побагровел, и в буквальном смысле вспыхнул.

Молоденький арестант был без сознания и ничего не видел. Поскольку все людские потери в зоне военных действий, как правило, списывали на действия противника, в официальном рапорте значилось: «погиб смертью храбрых» от «обширной травмы грудной клетки» и «ожогов», как в иносказательной форме обозначили тот факт, что погибший превратился в головешку. Это происшествие ужаснуло Полякова. Сначала он даже не понял, что случилось: вся информация о вирусе дикой карты была строго засекречена. Но в конце концов до него дошло, что он обладает какими-то особыми способностями. И тогда Георгий Поляков поклялся никогда больше не пускать в ход эту силу.

Обещание было нарушено им лишь однажды.

Осенью тысяча девятьсот пятьдесят пятого года Георгий Владимирович Поляков, теперь уже капитан КГБ, служил в Западном Берлине, официально считаясь журналистом ТАСС. В те дни газеты только и писали, что о тузах и джокерах. Служащие ТАСС следили за вашингтонским процессом с ужасом – кое-кому из них он очень напоминал сталинские чистки – и удовлетворением. Могучих американских тузов обезвреживали их же собственные соотечественники!

Стало известно, что кое-какие тузы и их кукловод с Такиса (так его именовала «Правда») бежали из США после первых же заседаний КРААД. Они стали основной мишенью для Восьмого управления – отдела КГБ, занимающегося Западной Европой. Для Полякова личной целью стал Тахион. Возможно, инопланетянин держал в руках ключ к секрету вируса дикой карты… что-то такое, что могло бы объяснить его проявления и заставить отступить. Когда Поляков услышал, что Тахион прозябает в Гамбурге, он немедленно предпринял ряд действий.

Поскольку «журналист» уже не раз посещал «по служебной необходимости» Рипербан – квартал красных фонарей, для него не составило труда понять, какие бордели придутся по вкусу столь необычному клиенту, как Тахион. Он обнаружил инопланетянина в третьем по счету в его списке заведении. Уже почти рассвело; такисианин был в стельку пьян и спустил все деньги. Ему еще повезло: немецкий народ в целом не слишком склонен жалеть обнищавших пьяниц, а хозяева гамбургских притонов и того меньше. Так что Тахиона вполне могли бросить в канал.

Поляков отвез его в один надежный дом в Восточном Берлине, где после продолжительного спора между резидентами инопланетянина стали снабжать строго дозированным количеством алкоголя и женщин, пока он мало-помалу приходил в себя, а Поляков и еще по меньшей мере десяток его коллег по очереди допрашивали его. Даже сам Шелепин выкроил время и приехал к ним из Москвы.

Через три недели стало ясно, что из Тахиона уже выжали все, что можно. Вернее, подозревал Поляков, такисианин просто восстановил силы настолько, чтобы выдержать любой допрос. Впрочем, он уже снабдил их таким количеством сведений об американских тузах, истории и науке своей родной планеты и собственно вирусе дикой карты, что, с точки зрения его тюремщиков, вполне заслужил медаль и пенсию.

С ним почти так и поступили. Как и немецких инженеров ракетчиков, взятых в плен после войны, Тахиона решили без лишнего шума репатриировать, в его случае – в Западный Берлин. Заодно они переправили в тамошнее подполье и Полякова, надеясь, что такисианин напоследок скажет ему что-нибудь интересное. Из-за того, что произошло в Восточном Берлине, они уже никогда не могли бы стать друзьями. Но время, проведенное вместе в западном секторе, пошло на пользу их отношениям.

– За сорок лет, прожитых на этой планете, я научился каждый день готовиться к чему-нибудь новому, – сказал Тахион. – Я думал, вы давно уже умерли.

– Это событие не за горами, – ответил Поляков. – Однако вы сейчас выглядите куда лучше, чем в Берлине. Для вас время течет медленно.

– Порой даже чересчур медленно.

Некоторое время они ехали молча, притворяясь, будто любуются окрестностями, хотя на самом деле каждый из них перебирал воспоминания.

– Зачем вы здесь? – спросил наконец Тахион.

– Чтобы получить один должок.

Тахион еле заметно кивнул – надо же, как ассимилировался!

– Так я и думал.

– Вы знали, что в один прекрасный день это произойдет.

– Разумеется! Прошу вас, не поймите меня превратно! У моего народа принято держать свое слово. Вы спасли мне жизнь. Вы имеете право на все, что я могу вам дать. – Он натянуто улыбнулся. – На этот раз.

– Насколько близкие у вас отношения с сенатором Грегом Хартманном?

– Он один из самых высокопоставленных членов нашей делегации, так что мне приходилось иметь с ним дело. Хотя, понятно, в последнее время не так часто, после того кошмара, который произошел в Берлине.

– Что вы о нем думаете – как о человеке?

– Я не настолько хорошо его знаю, чтобы судить. Он политик, а я, как правило, презираю политиков. В этом смысле я считаю его наименьшим злом. Например, он кажется искренним в своей заботе о джокерах. Возможно, в вашей стране этот вопрос стоит не так остро, но в Америке это больная тема, сравнимая с правом женщин на аборты. – Он помолчал. – Сильно сомневаюсь, чтобы он пошел на какое-либо… гм… соглашение, если вы говорите об этом.

– Да вы, я вижу, начитались шпионских романов! Меня более интересует, скажем так, политический анализ. Есть ли вероятность, что он станет президентом Соединенных Штатов?

– Есть, и немалая. Нынешний кризис подорвал репутацию Рейгана[122], к тому же он, на мой взгляд, не слишком хороший человек. Явного преемника у него нет, а за время, оставшееся до выборов, состояние американской экономики, скорее всего, еще ухудшится.

«Вот тебе и первая часть головоломки: есть американский политик, за которым тянется шлейф загадочных смертей, достойный самого Берии или Сталина… А вот и вторая: этого самого политика похищают – причем дважды. А он совершает побег при загадочных обстоятельствах – тоже дважды».

– У демократов есть несколько кандидатов, но ни одного такого, у которого не было бы уязвимых мест. Харт, скорее всего, снимет свою кандидатуру. Байден, Дукакис, любой другой могут исчезнуть хоть завтра. Если Хартманн сумеет собрать сильную поддержку и представится подходящий случай, он вполне может выиграть выборы.

На недавнем совещании в московском центре прозвучал прогноз, что следующим президентом Соединенных Штатов станет Доул. Стратеги из Института США и Канады уже начали создавать экспертную психологическую модель сенатора из Канзаса. Однако это были те же самые аналитики, которые предсказывали победу Форда над Картером и победу Картера над Рейганом. Исходя из того принципа, что ничто и никогда не происходит так, как говорят эксперты, Поляков был склонен поверить Тахиону.

Даже теоретическую возможность того, что Хартманн займет президентский пост, не следовало сбрасывать со счетов – если он туз! За ним нужно приглядывать, остановить его в случае необходимости, но московский центр никогда не даст добро на такой шаг, в особенности если он противоречит их дорогостоящим изысканиям.

Водитель, как они договорились заранее, повез их обратно в гостиницу. Остаток пути они провели в воспоминаниях о двух Берлинах и даже о Гамбурге.

– Вы не удовлетворены, не так ли? – спросил под конец Тахион. – Вы ведь хотели получить от меня нечто большее, нежели поверхностный политический анализ, верно?

– Вам известен ответ на этот вопрос.

– У меня нет никаких секретных документов, которые я мог бы передать вам. И меня едва ли можно назвать неприметной личностью, чтобы из меня вышел шпион.

– У вас есть ваши способности, Тахион…

– И мои ограничения! Вам известно, на что я пойду, а на что – нет.

– Я вам не враг! Я единственный, кто вообще помнит о вашем долге, а я выхожу в отставку в августе. После этого я стану всего лишь стариком, который пытается сложить воедино части головоломки.

– Так расскажите мне о вашей головоломке…

– Это было бы непростительной глупостью с моей стороны.

– Как тогда я смогу вам помочь? – (Поляков ничего не ответил.) – Боитесь, что, если зададите мне простой вопрос, я слишком много буду знать. Ох уж эти русские!

На мгновение Поляков страстно пожалел, что вирус дикой карты не наделил его способностью читать мысли. Тахион очень во многом походил на человека, но он был такисианин – и Поляков до сих пор так и не смог решить, говорит он правду или нет. Неужели ему придется довериться такисианскому слову чести?

Такси остановилось у обочины, и водитель распахнул дверцу. Но Тахион не спешил вылезать.

– Что будет с вами?

«И действительно, что? – промелькнуло в голове у Полякова. – Я стану почетным пенсионером, как Хрущев, смогу проходить всюду без очереди и буду вспоминать о своих похождениях за бутылкой водки с людьми, которые все равно мне не поверят».

Такисианин поколебался.

– Долгие годы я ненавидел вас – не за то, что вы сыграли на моих слабостях, а за то, что спасли мне жизнь. Я был в Гамбурге потому, что хотел умереть. Но теперь у меня наконец появилось что-то такое, ради чего стоит жить, – это произошло совсем недавно. Поэтому я вам благодарен.

Он вышел из машины и захлопнул дверцу.

– Еще увидимся, – сказал он, надеясь услышать опровержение.

– Да, – кивнул Поляков, – увидимся.

Машина тронулась с места. В зеркало заднего вида Поляков увидел, что такисианин долго смотрел им вслед, перед тем как вернуться в гостиницу.

Без сомнения, он гадал, где и когда русский снова напомнит ему о себе. Поляков тоже хотел бы это знать. Он остался совсем один – осмеиваемый коллегами, оказавшийся ненужным партии, верный идеалам, которых он почти не помнил. В каком-то смысле с ним произошло то же самое, что и с бедным Молнией – его тоже послали на никому не нужное задание, а потом бросили на произвол судьбы.

Все советские тузы обречены на предательство.

Его отъезд из Лондона предполагался через несколько недель, но, так как у него не получилось извлечь никакой полезной информации из относительно согласного на сотрудничество источника, а именно Танцора, особого смысла задерживаться здесь не было. В тот же вечер он собрал вещи и приготовился к возвращению в Москву и к своей отставке. После ужина, который он разделил лишь с бутылкой «Столичной», Поляков вышел из гостиницы и пошел по Слоун-сквер, мимо модных лавок. Как же называют молодых женщин, которые делают здесь покупки? Точно, Слоун-рейнджеры. Эти самые рейнджеры, если судить по случайным их представительницам, в этот час еще только спешащим по домам, или по вычурным манекенам, выставленным в витринах лавок, были худенькими до прозрачности созданиями. Слишком уж тощими, на вкус Полякова.

В любом случае его конечной целью, местом его прощания с Лондоном и Западом вообще, был Кингз-Кросс – там уж женщины так женщины, есть за что подержаться.

Однако на Понт-стрит он заметил следующее за ним черное такси. В считаные секунды он перебрал в уме возможных противников, начиная от шальных американских агентов и заканчивая террористами Света Аллаха и английскими хулиганами, – пока в свете фонаря не разглядел номер, принадлежащий советскому посольству. При дальнейшем рассмотрении оказалось, что за рулем сидит Юрченко.

Поляков отбросил все увертки и пошел навстречу машине. На заднем сиденье находился какой-то незнакомец.

– Георгий Владимирович! – крикнул Юрченко. – Садитесь!

– Незачем так орать, – сказал Поляков. – Вы привлекаете внимание.

Юрченко принадлежал к породе тех лощеных молодых людей, которым их ремесло давалось с такой легкостью, что без напоминания они нередко забывали пустить его в ход.

Едва Поляков уселся на место рядом с водителем, машина влилась в поток дорожного движения. Они явно настраивались на долгую поездку.

– А мы уж думали, что теряем вас, – светским тоном произнес Юрченко.

– В чем вообще дело? – Поляков махнул в сторону безмолвного пассажира на заднем сиденье. – Кто ваш друг?

– Это Долгов из ГРУ. Он принес мне одну очень тревожную новость.

Впервые за очень много лет Полякову стало страшно по-настоящему. Неужели вот она, его отставка? Гибель от «несчастного случая» в чужой стране?

– Не тяните, Юрченко. Когда я проверял вас в последний раз, я еще был вашим начальником.

Молодой человек отвел взгляд.

– Такисианин – двурушник. Он работает на американцев. Уже тридцать лет.

Поляков обернулся к Долгову.

– Значит, теперь ГРУ решило поделиться с нами своими драгоценными сведениями. Какой великий день для Советского Союза! Полагаю, меня подозревают в шпионаже.

– Что вам передал такисианин? – спросил гэрэушник.

– Что передают мне мои агенты, касается только КГБ…

– Значит, ГРУ поделится с вами. У Тахиона есть внук по имени Блез, которого он нашел в прошлом месяце в Париже. Блез – туз нового поколения, потенциально самый могущественный и опасный во всем мире. И его увели прямо у нас из-под носа и теперь везут в Америку.

Машина ехала по мосту Ламберт-бридж, за которым располагался серый и унылый промышленный район: место, как нельзя лучше подходящее для того, чтобы организовать там конспиративную квартиру – или устроить казнь.

«У Тахиона есть внук, который обладает силой! Предположим, этот ребенок окажется в распоряжении Хартманна… Потенциальные возможности этого союза ужасают! Жизнь в мире, которому ежесекундно угрожает ядерная гибель, сущий рай по сравнению с тем, что будет, если к власти придет такой вот Рональд Рейган, только наделенный сверхъестественными способностями! Как он мог быть таким глупцом?»

– Я не знал, – выговорил он наконец. – Танцор не был активным агентом. Не было смысла устанавливать за ним наблюдение.

– Еще как был, – упорствовал Долгов. – Хотя бы потому, что он инопланетянин! А если одного его присутствия в делегации показалось вам недостаточно, были еще парижские события!

ГПУ легко шпионить за кем-то в Париже: посольство просто кишмя кишит их оперативниками. И они, разумеется, не удосужились поделиться этими важнейшими сведениями со своими коллегами из КГБ. Знай Поляков о Блезе, он повел бы разговор с Молнией совсем по-иному!

Теперь ему нужно было время подумать. Он понял, что все это время не дышал. Скверная привычка.

– Дело серьезное. Нам явно необходимо действовать заодно. Я готов сделать все, что будет в моих силах…

– Тогда почему вы собрали вещи? – перебил его Юрченко.

– Вы следили за мной? – Он перевел взгляд с Юрченко на Долгова.

«Бог ты мой, они же на самом деле считали, что я собираюсь стать перебежчиком!»

Поляков слегка развернулся, и его рука чуть задела Юрченко – тот шарахнулся, как от пощечины. Такси царапнуло стоящую у тротуара машину и снова вылетело обратно в поток движения; Поляков увидел, как глаза Юрченко закатились: его мозги уже вскипели от жара.

Долгов бросился на переднее сиденье, пытаясь завладеть рулем, такси врезалось в еще одну стоящую машину и остановилось. Поляков подготовился к удару, который отшвырнул от него дымящееся тело Юрченко и дал ему возможность накинуться на Долгова, у которого хватило глупости в ответ вцепиться в него.

На миг лицо противника превратилось в лицо Отца Народов – кровожадного джокера. Поляков был всего лишь молоденьким связным, который курсировал между Кремлем и дачей Сталина и пользовался достаточным доверием, чтобы быть посвященным в тайну проклятия Великого Вождя, – а не убийцей. Он никогда не собирался становиться убийцей. Но Сталин уже отдал приказ уничтожить всех зараженных вирусом дикой карты…

Если ему суждено быть носителем дикой карты, значит, суждено и использовать ее силу. Он уничтожил Долгова, как уничтожил Сталина. Он не дал ему произнести ни слова, не позволил ни единого жеста напоследок, выжигая из него жизнь.

От удара обе передние двери заклинило, пришлось выбираться через заднюю. Однако перед этим Поляков забрал у Долгова револьвер с глушителем, дуло которого тот должен был приставить к затылку своей жертвы. Несколько раз выстрелив в воздух, он потом положил оружие в машину. В Скотленд-Ярде и ГРУ могут думать что хотят – еще одно нераскрытое убийство, исполнители которого сами стали жертвами дорожного происшествия.

Огонь перекинулся с тел на крошечную струйку бензина, пролившегося при столкновении. Крематорий не получит Долгова.

Взрыв и пожар привлекут внимание. Поляков знал, что должен идти, – и все же в зрелище пламени было что-то притягательное. Как будто в его языках погибал и пожилой исполнительный полковник КГБ, погибал, чтобы возродиться как супергерой, единственный настоящий советский туз…

Он будет творцом этой легенды.

IV

В международном аэропорту имени Роберта Томлина повсюду были вывески на русском языке, которые развесили члены «Еврейской помощи», благотворительной организации, штаб-квартира которой располагалась неподалеку на Брайтон-Бич. Для евреев, которым удалось эмигрировать из стран Восточного блока, даже для тех, которые мечтали в конце концов обосноваться в Палестине, это был свой остров Эллис[123].

Среди тех, кто сошел с самолета в этот майский день, был коренастый мужчина чуть за шестьдесят, одетый, как типичный эмигрант среднего класса, в коричневую рубаху, застегнутую на все пуговицы, и поношенный серый пиджак. Женщина из «Помощи» устремилась ему навстречу.

– Добро пожаловать в Соединенные Штаты, – сказала она по-русски.

– Спасибо. – Ответ прозвучал по-английски.

Она обрадовалась.

– Если вы уже владеете языком, вы легко здесь освоитесь. Вам помочь?

– Спасибо, я справлюсь сам.

Там, в городе, жил доктор Тахион, со страхом ждущий их новой встречи, гадающий, что она принесет его необыкновенному внуку. На юге – Вашингтон и сенатор Хартманн, пугающая цель. Но Поляков будет не один. Он залег на дно в Англии лишь после того, как ему удалось наладить связь с разрозненными остатками агентурной сети Молнии. На следующей неделе к нему присоединится Гимли…

В ожидании, когда таможенники проверят его скромный багаж, Поляков смотрел в окно, любуясь погожим американским летним днем.

Из дневника Ксавье Десмонда

27 апреля, где-то над Атлантикой

Освещение в салоне погасили несколько часов назад, и большинство моих коллег уже видят третий сон, а мне не дает уснуть боль. Я принял таблетки, и они помогают, но заснуть все равно не могу. И все же я чувствую странную радость, почти безмятежность. Конец путешествия уже совсем близок, как в узком, так и в широком смысле. Да, я прошел долгий путь и в кои-то веки могу оглянуться на него без горечи.

Нам предстоит еще одна остановка – мы побываем в Канаде, заскочим в Монреаль и Торонто, затем поприсутствуем на правительственном приеме в Оттаве. И домой. Международный аэропорт имени Томлина, Манхэттен, Джокертаун. Я рад, что снова увижу «Дом смеха».

Мне очень хотелось бы сказать, что наше турне выполнило все задачи, которые мы себе поставили, но это едва ли было бы правдой. Пожалуй, мы неплохо начали, но происшествия в Сирии, Западной Германии и Франции положили конец нашим невысказанным мечтам заставить общественность забыть о резне Дня дикой карты. Остается лишь надеяться, что большинство поймет: терроризм – это темная и уродливая часть мира, в котором мы живем, и он существовал бы и без дикой карты. Кровавое побоище в Берлине устроила группа, в которую входили джокеры, тузы и натуралы, и неплохо было бы помнить об этом самим и напоминать об этом миру. Возлагать вину за ту бойню на Гимли с его жалкими последователями или на двух беглых тузов, которых до сих пор разыскивает немецкая полиция, значит играть на руку людям вроде Лео Барнетта и Нура аль-Аллы. Даже если бы такисианский корабль с вирусом дикой карты никогда не появился поблизости от Земли, в мире все равно не наблюдалось бы недостатка в головорезах, безумцах и злодеях.

Разве не насмешка судьбы, что мужество и сострадание привели Грега на грань гибели, тогда как ненависть спасла его, натравив его тюремщиков друг на друга в приступе братоубийственного безумия?

Воистину, наш мир – странное место.

Я молюсь, чтобы с Гимли было покончено, но это не мешает мне ликовать. После Сирии вряд ли кому-то пришло бы в голову поставить под сомнение способность Грега Хартманна не терять хладнокровия в самом отчаянном положении, но если бы такие и нашлись, Берлин положил конец всем их страхам. После эксклюзивного интервью Сары ничего удивительного, что Хартманн по результатам опросов взлетел вверх на десять пунктов. Теперь они с Хартом идут практически ноздря в ноздрю. Судя по атмосфере в нашем самолете, он определенно выставит свою кандидатуру.

Все это я высказал Проныре еще в Дублине, когда мы сидели в нашей гостинице за бокалом «Гиннеса», и он согласился со мной. Он даже пошел дальше и предсказал, что Хартманн победит и станет кандидатом в президенты от демократов. Я не испытывал такой уверенности и напомнил ему, что Гэри Харт все еще остается весьма грозным соперником, но Даунс ухмыльнулся в своей раздражающе загадочной манере и заметил:

– Что-то подсказывает мне, что Гэри выкинет какой-нибудь дурацкий фортель и своими же руками все себе испортит. Только не спрашивайте, откуда у меня такое предчувствие.

Если позволит здоровье, я сделаю все, что будет в моих силах, чтобы поднять Джокертаун на поддержку Хартманна. К тому же я не одинок в своих взглядах. После всего того, что мы видели, как дома, так и за границей, за сенатором пойдут многие выдающиеся тузы и джокеры. Хирам Уорчестер, Мистраль, отец Кальмар, Джек Браун… возможно, даже сам доктор Тахион, вопреки своей широко известной неприязни к политике и политикам.

Несмотря на терроризм и кровопролитие, я верю, что кое-чего мы все же достигли. Наш отчет, очень надеюсь на это, откроет глаза некоторым должностным лицам, да и пресса, в фокусе внимания которой мы находились все это время, значительно повысила осведомленность нашей общественности относительно положения джокеров в странах третьего мира.

Если перейти на более личный уровень, то Джек Браун во многом реабилитировал себя и даже положил конец их тридцатилетней вражде с Тахионом; Соколица, которой беременность явно пошла на пользу, расцвела еще больше; и нам даже удалось, пусть и с большим опозданием, вызволить беднягу Иеремию Страусса из двадцатилетней неволи среди обезьян. Я знаю Страусса еще с тех времен, когда владелицей «Дома смеха» была Ангеллик – Анджела Фассети, а я лишь служил там метрдотелем, и предложил ему ангажемент, когда (и если) он решит возобновить свою карьеру. Он поблагодарил, но определенного ответа не дал. Ему придется заново привыкать к нашему миру, и я ему не завидую. Это все равно что одним махом перепрыгнуть на несколько десятилетий в будущее.

Относительно доктора Тахиона… Что ж, его новая панковская прическа безобразна до крайности, он до сих пор прихрамывает на раненую ногу, и уже всему самолету известно о его сексуальной дисфункции, но все это, по-видимому, больше не тревожит его – с тех пор, как во Франции к нам присоединился юный Блез. В публичных выступлениях он избегает говорить на эту тему, но правда, разумеется, известна всем и каждому. Ни для кого не секрет, что достойный доктор много лет прожил в Париже, и если даже огненно-рыжие волосы мальчишки не были бы достаточным доказательством, то его способности к ментальному контролю не оставляют никаких сомнений в его происхождении.

Блез – странный мальчик. Когда он только присоединился к нам, джокеры, похоже, вызывали у него благоговейный трепет, в особенности Кристалис, чья прозрачная кожа явственно завораживала его. С другой стороны, ему в полной мере присуща здоровая жестокость непосредственного ребенка (и можете мне поверить, любому джокеру хорошо известно, какими жестокими бывают дети). Однажды, когда мы находились в Лондоне, Тахиону кто-то позвонил, и ему пришлось на несколько часов отлучиться. В отсутствие деда Блез заскучал и, чтобы развлечься, завладел сознанием Джонса и заставил его влезть на стол и декламировать стишок «Я пузатый медный чайник», который он только что выучил на уроке английского языка. Под тяжестью Гарлемского Молота стол рухнул, и, думаю, Джонс вряд ли скоро забудет об этом унижении. К тому же он не слишком жалует доктора Тахиона.

Разумеется, не все будут вспоминать об этом турне с теплотой. Многим из нас путешествие далось с большим трудом, отрицать не стану. Сара Моргенштерн написала несколько серьезных статей и продемонстрировала настоящее мастерство, но все же с каждым днем эта женщина становится все более нервной и раздражительной. Что же касается его коллег в хвосте самолета, Джош Маккой поочередно то безумно любит Соколицу, то готов убить ее, и его можно понять, ведь весь мир знает, что отец ее ребенка – не он. Между тем профиль Проныры никогда уже не будет прежним.

А с Даунса все как с гуся вода. Вот уж кто не знает ни удержу, ни приличий! Только на днях он намекал Тахиону, что если у него будет эксклюзивный материал о Блезе, то он, возможно, сумеет сделать так, чтобы сведения об импотенции такисианина не стали достоянием общественности. Это предложение не встретило одобрения. В последнее время Проныру и Кристалис водой не разольешь. Как-то ночью, еще в Лондоне, в баре я случайно стал свидетелем одного очень любопытного разговора.

– Я знаю, что это он, – говорил Проныра.

Кристалис отвечала, что знать и иметь доказательства – две большие разницы. Проныра сказал, что он «нюхом чует» и все понял, едва они только встретились, но Кристалис только рассмеялась в ответ: «Нюх – это прекрасно, но запахи, которых никто больше не чувствует, не слишком хорошее доказательство, а если бы даже и были таковым, ему пришлось бы раскрыть свою тайну, чтобы предать эту историю огласке». Я вышел из бара, а они все еще продолжали в том же духе.

Думаю, даже Кристалис будет рада вернуться в Джокертаун. Англия ей явно понравилась, но, учитывая ее англоманские замашки, это ни для кого не стало неожиданностью. Однажды даже возникла неловкость, когда на приеме ее познакомили с Черчиллем и тот довольно неприветливо поинтересовался, что именно она пытается доказать своим нарочитым британским акцентом. На ее необыкновенном лице всегда крайне трудно прочесть какие-либо чувства, но в тот миг я голову бы дал на отсечение, что она готова убить старика прямо на глазах у королевы, премьер-министра и десятка британских тузов. К счастью, она стиснула зубы и списала это высказывание на преклонный возраст лорда Уинстона. Этот достойный джентльмен и в более юные годы никогда не был сдержан на язык.

Хираму Уорчестеру, пожалуй, в этой поездке досталось как никому из нас. Те резервы сил, что у него оставались, были досуха исчерпаны в Германии, и с тех пор он похож на выжатый лимон. Когда мы вылетали из Парижа, он разбил свое специально изготовленное на заказ кресло – видимо, перемудрил где-то с гравитационным контролем, – и вылет пришлось отложить почти на три часа, пока кресло не починили. И нервы у него тоже сдают. Когда ремонтировали сиденье, Билли Рэй то и дело отпускал скабрезные шуточки в адрес толстяков, и Хирам, вспылив, в ярости набросился на него и обозвал (помимо всего прочего) «безмозглым хайлом». И пошло-поехало. Карнифекс ухмыльнулся своей неприятной улыбочкой, процедил: «За такие слова я сейчас надеру тебе твою жирную задницу» – и начал подниматься из кресла.

– Я не разрешал тебе встать, – отрезал Хирам.

Он сжал руку в кулак и утроил вес Билли, вмяв его обратно в сиденье. Тот упрямо пытался подняться, но Хирам делал его все тяжелее и тяжелее, и не знаю даже, чем все могло бы закончиться, если бы доктор Тахион не вмешался и не усыпил обоих при помощи ментального контроля.

Не знаю, смеяться или плакать, когда я вижу, как прославленные на весь мир тузы ссорятся, как малые дети, но Хирама хотя бы оправдывает плохое самочувствие. В последнее время выглядит он просто ужасно: бледный, отечный, беспрестанно потеющий и страдающий одышкой. На шее у него, чуть пониже воротничка, появилась здоровенная пугающего вида болячка, которую он ковыряет, когда думает, что никто его не видит. Я бы настоятельно порекомендовал ему обратиться к доктору, но он в последнее время такой вспыльчивый, поэтому мой совет вряд ли будет принят благосклонно. Однако его короткие визиты в Нью-Йорк на всем протяжении нашего путешествия каждый раз заметно шли ему на пользу. Остается только надеяться, что возвращение домой исцелит его тело и дух.

И наконец, обо мне.

Наблюдать за коллегами и рассуждать, что они приобрели и что потеряли, легко. Подытожить собственный опыт куда сложнее. Я стал старше и, надеюсь, мудрее, чем был, когда мы вылетали из международного аэропорта имени Томлина. И, несомненно, на пять месяцев ближе к смерти.

Вне зависимости от того, будет ли этот дневник опубликован после моей кончины или нет, мистер Экройд заверил меня, что лично передаст копии моим внукам и приложит все усилия, чтобы они его прочитали. Поэтому, возможно, именно ради них я и пишу эти последние, заключительные слова – для них и для таких, как они.

Роберт, Касси… мы с вами никогда не виделись, и я виноват в этом ничуть не меньше, чем ваши мать и бабка. Если вы хотите знать почему, вспомните, что я писал об отвращении к самому себе, и поймите – я не стал исключением. Не думайте обо мне плохо… и о ваших матери и бабке тоже. Джоанна была совсем малышкой, чтобы понимать что-то, когда ее папа навсегда изменился, а Мэри… когда-то мы любили друг друга, и я не могу сойти в могилу, ненавидя ее. Правда заключается в том, что, поменяйся мы ролями, я вполне мог бы поступить точно так же. Все мы только люди и как можем справляемся с ударами, которые судьба наносит нам.

Да, ваш дед был джокером. Но я надеюсь, читая эти страницы, вы поймете, что он был не только джокером, что он кое-чего достиг и сделал немало добра. АДЛД, пожалуй, такое наследие, какого не постеснялся бы ни один человек, и она увековечит мою память куда лучше, чем египетские пирамиды, Тадж-Махал или мавзолей Джетбоя. В конечном итоге, не так уж скверно прожита моя жизнь. Я ухожу, оставляя друзей, которые любили меня, немало бесценных воспоминаний, массу незавершенных дел. Я омочил свои ноги в Ганге, слышал Биг-Бен и ходил по Великой Китайской стене. Я успел увидеть свою дочь и держал ее на руках, я обедал с тузами и телезвездами, с президентами и королями.

Но важнее всего то, что я, как мне кажется, оставляю мир, сделав его чуть лучше. А ничего большего и пожелать нельзя.

Мне бы очень хотелось, чтобы вы рассказывали обо мне своим детям.

Меня звали Ксавье Десмонд, и я был человеком.

«Нью-Йорк таймс», 17 июля 1987 года

Вчера, 16 июля, в Мемориальной клинике имени Блайз ван Ренссэйлер после продолжительной болезни скончался Ксавье Десмонд, основатель и президент Антидискриминационной лиги джокеров (АДЛД), который в течение более чем двух десятков лет возглавлял сообщество жертв вируса дикой карты.

Десмонд, широко известный как «мэр Джокертауна», был владельцем «Дома смеха», знаменитого ночного клуба на Боуэри-стрит. Он начал политическую деятельность в 1964 году, основав АДЛД, чтобы бороться с предубеждениями против жертв дикой карты и вести в обществе просветительскую работу о вирусе и его последствиях. Со временем АДЛД стала крупнейшей и наиболее влиятельной правозащитной джокерской организацией, а Десмонд превратился в самого уважаемого выразителя мнения джокеров. Он состоял членом нескольких совещательных комитетов при мэрии и выступал делегатом в недавнем мировом турне, организованном Всемирной организацией здравоохранения. Хотя в 1984 году Десмонд оставил пост президента АДЛД по причине почтенного возраста и пошатнувшегося здоровья, он продолжал оказывать влияние на политику организации вплоть до самой своей кончины.

Приносим свои соболезнования его бывшей жене, Мэри Рэдфорд Десмонд, дочери, миссис Джоанне Хортон, и внукам – Роберту ван Нессу и Кассандре Хортон.

Джордж Мартин

Послесловие

«Дикие карты» начинались с контракта на три книги, но у нашей истории с самого начала был задуман открытый конец. Поэтому, когда первые три тома были опубликованы и снискали превосходные отзывы критиков и огромный читательский интерес, в издательстве попросили написать продолжение, и мы с моими соавторами с радостью подчинились. Мы полюбили этот мир и населявших его героев и знали, что в запасе у нас еще множество рассказов о них.

Вопрос заключался в том, куда нам двигаться.

«Неистовые джокеры» подвели первую триаду к кульминационному завершению. Астроном был мертв, его египетские масоны разгромлены и разобщены, далеко во мраке космоса Рой приручен и направлен прочь от Земли… но наши герои-то остались, и со считаными единицами из них мы распрощались именно в тот момент, когда они начали, как говорится, жить-поживать и добра наживать. Йомен все так же разгуливал по улицам с луком, в одиночку ведя сражение с обществом «Сумеречный Кулак». Кройд Кренсон все так же просыпался преображенным всякий раз после того, как его одолевал сон. Великая и Могучая Черепаха погиб в «Неистовых Джокерах» – или все-таки не погиб? Действительно ли в тот вечер видели Черепаху? Что именно произошло с Томом Тадбери после того, как приспешники Астронома сбили его панцирь и он рухнул в Гудзон?

Но на повестке дня у нас стояли и куда более важные вопросы. Мы вдоволь повеселились, натравливая наших тузов на Рой и злого Астронома, однако тем самым мы перепахивали поле, которое уже тысячу раз было вспахано до нас. Инопланетяне и мегазлодеи не сходили со страниц комиксов с тех самых пор, как самый первый из них вышел из печати. Наша версия была, пожалуй, более откровенной и натуралистичной, но ничего по-настоящему нового в этой области мы не изобрели.

Наибольшую известность из всего, что вошло в первые три книги, обрела повесть Уолтера Иона Уильямса «Свидетель», дошедшая до финала «Небьюлы», – пронзительное повествование о человеческой слабости, где главным злодеем был не Рой и не Астроном, а Комитет по расследованию антиамериканской деятельности (кое-кто из наших читателей, похоже, считает, что Уолтер выдумал КРААД, но это к делу не относится). Из этого следовало вынести урок – если мы хотели, чтобы «Дикие карты» стали тем, чем они могли стать. Многие супергерои из комиксов сражались с мегазлодеями и пришельцами из космоса, но едва ли всерьез задавались более глубокими вопросами, которые непременно возникли бы, если бы горстка сверхлюдей вдруг обрела силы и способности, намного превосходящие те, которыми обладают простые смертные.

Обязанности и искушения, которые несет с собой огромная сила, сваливающаяся на ее обладателя нежданно-негаданно. Способы, которыми общество взаимодействовало с теми, кто представлял собой нечто большее, чем просто люди, и с новым низшим классом, джокерами. Тузы как объекты поклонения и тузы как объекты страха. Все это должно было стать зерном для нашей мельницы, а также тематическим сердцем и душой «Диких карт».

Кроме того, нам хотелось расширить канву нашего повествования. Первая триада была весьма плотно привязана к Нью-Йорку. Да, мы мельком упоминали о том, что происходило в остальном мире во время войны с Роем, и до этого тоже, когда «Четыре туза» выгоняли Перона из Аргентины и сдавали Китай коммунистам, – но это были лишь упоминания мельком и ничего более. Большей частью наши взгляды оставались прикованы к небоскребам Манхэттена и убогим улочкам Джокертауна. Пришла пора показать, во что такисианский вирус превратил остальной мир.

В своем послесловии к «Неистовым джокерам» я говорил, что, по моему убеждению, наиболее яркие коллективные миры – это те, где коллективного как можно больше. Это был опыт, который мы перенесли и на вторую триаду. Мы хотели получить цикл, где целое всегда становилось бы чем-то большим, нежели просто сумма его частей. Мне повезло собрать под своим крылом самую талантливую группу писателей, когда-либо участвовавшую в работе над совместным проектом подобного характера, и в первых трех книгах они создали выписанный до мельчайших подробностей мир со своей историей, полный поразительных действующих лиц и противоречий. Однако, чтобы построить что-то на этом фундаменте, требовалось более тесное сотрудничество, чем это было раньше. Я хотел стянуть линии нашего сюжета вместе и сделать вторую триаду «Диких карт» сплетенной более плотно, чем первую.

Годы спустя большую часть планирования сюжета «Диких карт» мы стали делать в режиме онлайн на закрытом от посторонних глаз форуме, но тогда и сам цикл, и Интернет находились на стадии зарождения. Поэтому контингент авторов «Диких карт» из Нью-Мехико собирался в гостиной старого дома Мелинды Снодграсс на 2 й улице, где мы до хрипоты спорили за кофе и время от времени звонили нашим коллегам из других городов, чтобы вовлечь их в обсуждение.

Как и с предыдущей триадой, мы решили, что первые два тома будут состоять из цикла отдельных повестей, соединенных повествованием-связкой, тогда как третий и завершающий том сведет все концы вместе в полностью мозаичном романе, построенном по тому же принципу, что и «Неистовые джокеры». В первых трех томах главной связующей нитью был Астроном с его масонским культом. В новой триаде эту роль исполнит сенатор Грег Хартманн – изумительно сложный персонаж, который демонстрирует миру свое благородное лицо, возглавляя борьбу за права джокеров, в то время как внутри его скрывается жестокий туз Кукольник. В первой книге Хартманн выбыл из президентской гонки 1976 года, но никто не мешал ему сделать вторую попытку.

Итак, история Хартманна станет главной объединяющей темой следующей тройки книг – «надсюжетом», как мы ее назвали, – но она будет не единственной коллизией. Джон Миллер и Лианна Харпер приоткрыли для нас нью-йоркский преступный мир, и столкновение азиатских банд и старой доброй мафии оказалось неизбежным.

Четвертой книге, той самой, которую вы сейчас держите в руках, предстояло стать описанием кругосветного путешествия, возглавляемого сенатором, который поставил перед собой цель исследовать влияние вируса дикой карты на жизнь людей в различных частях света. Таким образом мы получали возможность вновь ввести в действие Хартманна и Кукольника и развивать «надсюжет» и одновременно представить истории, которые мы никогда не смогли бы рассказать, если бы действие романа оставалось жестко привязано к Нью-Йорку.

Конечно, все оказалось не так просто. С «Дикими картами» вообще ничто и никогда не бывало просто. Порой я сравнивал «Дикие карты» с большой группой музыкантов или с симфоническим оркестром, вот только писатели не приучены слушаться дирижера – подчас два человека бросались играть одно и то же соло с намерением заглушить друг друга. Случалось, когда большая часть оркестра пыталась сыграть Пятую сонату Бетховена, какой-нибудь гобой из угла упорно продолжал дудеть Моцарта, а еще кто-нибудь пиликал на гармонике песенку из известного кинофильма. Мне, редактору, иной раз казалось, что я выпасаю кошек. Здоровых таких кошек, а у меня – ни стула, ни хлыста; впрочем, у меня была чековая книжка, а она действует на писателей получше хлыста.

Триада, которую открывали «Тузы за границей», оказалась куда более насыщена событиями, чем первая, – хотя она и рядом не стояла с некоторыми из последующих триад. «Дикие карты» стали куда более взаимосвязанным циклом, чем любой из их предшественников (да и последователей, если уж на то пошло), но это означало, что мы вступаем на неисследованную территорию, так что никто из нас по-настоящему не знал, куда следует двигаться. Да-да, даже «Ваш смиренный редактор», хотя редакторы обычно непогрешимы, как всем хорошо известно. Оглядываясь на «Тузов за границей» спустя столько лет, я думаю, что мне, пожалуй, следовало бы в определенных случаях щелкать моим хлыстом – он же чековая книжка – чуть более часто. Два похищения Хартманна за одно турне – это уже перебор, и мне следовало бы настоять, чтобы мои писатели жонглировали шариками, которые они уже подбросили в воздух, прежде чем позволить им подкинуть уйму новых. Когда сюжет становится насыщенным, это очень хорошо, но если его перенасытить, то, перемешивая его, недолго и запястье вывихнуть.

И все же в конечном итоге все получилось – более или менее. И если, возможно, в книге появилось слишком много новых героев, что ж – в последующих томах они очень украсят наш цикл. Именно здесь мы впервые встретились с живыми богами и Ти Малисом, здесь Маки Мессер впервые проложит кровавую дорожку в наши сердца, здесь впервые дебютировали Герои-Близнецы, Черный Пес и прелестный внук доктора Тахиона, Блез, равно как и Кахина, и Hyp аль-Алла. В первый раз появились на сцене русский туз и туземный колдун – хотя новый герой, которому суждено сыграть самую важную роль в нашем повествовании, на самом деле совсем не новый.

Это Джерри Страусc – лишь после того, как в «Тузах за границей» ему вновь вернут человеческий облик, наши читатели, подобно доктору Тахиону, хлопнут себя по лбу и вспомнят, что вирус дикой карты никогда не поражает животных. Именно ему из мелкой сошки предстоит стать крупной величиной.

«Тузы за границей» – это и прощальная книга тоже. Героический сутенер Фортунато с первого же тома входил в число столпов «Диких карт». В те далекие времена он был одним из двух наших наиболее популярных героев, судя по письмам, которые мы получали, и по тому, что наши читатели говорили нам на творческих встречах. (Единственным, кто сравнялся с Фортунато по популярности, был доктор Тахион, но читатели, которые любили Тахиона, неизменно ненавидели Фортунато, и наоборот. «Модник versus сводник», как мы это называли.) После решающей битвы с Астрономом в «Неистовых джокерах» Лью отправил Фортунато в Японию, чтобы подвести эту сюжетную линию к какому-то логическому завершению. Однако Гейл Герстнер-Миллер поставила его в затруднительное положение, когда по ее милости выяснилось, что Соколица ждет от Фортунато ребенка. И тогда мы направили наше турне в Японию, прямо к его порогу. Благодаря этому нам удалось умаслить Лью на последнюю историю о Фортунато, после которой сводник навеки сошел со сцены, оставив модника на какое-то время безраздельно властвовать над умами читателей.

«Тузы за границей» стали последней книгой и для моего собственного героя, Ксавье Десмонда, мэра Джокертауна, чей голос я использовал в качестве повествования-связки. Написание таких связующих рассказиков всегда было одной из самых непростых задач при составлении очередного тома: необходимо не только рассказать хорошую собственную историю, но и связать воедино все чужие, протянуть мостики над провалами, которые могли оставить твои коллеги-писатели, залатать все прорехи в надсюжете. В других, более поздних книгах цикла я стал перепоручать написание рассказов связок другим храбрецам, но поначалу делал все сам. «Дневник Ксавье Десмонда», как мне кажется, стал одной из моих лучших связок и одной из самых сильных вещей из всего, что я написал для «Диких карт».

В общем, вторая триада «Диких карт» взяла многообещающий старт, когда наши тузы и джокеры взошли на «упакованный борт», чтобы отправиться в путешествие вокруг света, едва ли подозревая, какие потрясения ожидают впереди героев, писателей и редактора без разбору чина и звания.

Но это уже истории для других послесловий.

Джордж Р. Р. Мартин

2 января 2002 года

Примечания

1

Коран, сура 4:34. (Перевод И. Ю. Крачковского.) (Здесь и далее прим. перев.)

2

СКИВПТ – Сенатский комитет по исследованию возможностей и преступлений тузов. Подробнее об этом рассказывалось в 1 й книге «Диких карт».

3

Ти Малис – герой фольклора негров Гаити, а также Мартиники, Гваделупы и Малых Антильских островов.

4

Да (фр.).

5

Перефразированное изречение Теодора Рузвельта, президента США с 1901 по 1909 г.: «Говори тихо, но держи в руках большую дубину».

6

Барон Самеди (Барон Суббота) – в вудуизме вождь мертвых.

7

Карнифекс – в Древнем Риме палач, который приводил в исполнение казни над рабами и иностранцами.

8

Тонтон-макуты – тайная полиция президента Гаити Франсуа Дювалье (1957—1971). Название «тонтон-макут» происходит из гаитянского фольклора, которым Дювалье очень интересовался, и означает «зомби», «живой мертвец». Тонтон-макуты внушали прочим гаитянам суеверный ужас – старались походить на выходцев с того света и никогда, даже ночью не снимали черных очков.

9

Бэби Док – сын Франсуа Дювалье, Жан-Клод Дювалье. И отец, и сын Дювалье имели медицинское образование, за что и получили свои прозвища: Папа Док и Бэби Док соответственно. В 1986 году бежал из Гаити во Францию.

10

Национальный дворец, резиденция президента Гаити.

11

Бык с тремя яйцами (фр.).

12

Владычица (фр.).

13

Оборотень (фр.).

14

«Железная дева» – орудие пытки в виде стального ящика с остриями внутри, куда помещали подвергаемого пытке.

15

Строфа из поэмы Оскара Уайльда «Баллада Рэдингской тюрьмы» (перевод В. Топорова)

16

ИРП – Институционно-революционная партия Мексики.

17

Кукулькан – в мифологии майя один из главных богов, владыка ветра, податель дождя; изображался в виде пернатого змея с человеческой головой.

18

Лакандоны – индейское племя Центральной Америки, относящееся к группе майя.

19

Кукурузное поле (гит.).

20

Тамаль – лепешка из кукурузной муки с мясом и специями.

21

Шибальба («исчезающее») – в мифах индейцев киче подземный мир и его боги.

22

Хун-Ахпу и Шбаланке – в мифах киче братья-близнецы, они убили владык Шибальбы и стали солнцем и луной

23

Иш-Чель («радуга») – в мифах майя богиня луны, покровительница ткачества, медицинских знаний и деторождения; считалась супругой Ицамны.

24

Самоназвание лакандонов, означающее «истинные люди».

25

Каминальгую – крупнейший культовый центр древних майя, где найдены остатки пирамид, стелы с надписями, гробницы, склепы.

26

Brujo – колдун (шт.).

27

Gringas – американцы (шт.).

28

Древние майя придавали большое значение обряду кровопускания, который семьи правителей совершали при каждом важном событии в жизни городов государств майя. Считалось, что наибольшей магической силой обладает кровь из языка, мочек ушей и гениталий. Сквозь надрезы пропускали грубую веревку из агавы, чтобы увеличить кровотечение. Кровь капала на полоски бумаги, которые сжигали на костре. От потери крови, а также под воздействием наркотических веществ, голодания и прочих факторов участники ритуала наблюдали в клубах дыма образы богов и предков.

29

Да (исп.).

30

Матерь Божья (исп.).

31

Ладино – испаноязычные метисы, потомки испанцев и индейцев, населяющие страны Центральной Америки.

32

Счастливого Рождества (исп.).

33

Пиво (исп.).

34

Уипиль – похожее на тунику одеяние.

35

Говорим по-испански? (исп.)

36

Петен – область на севере Гватемалы, заросшая непроходимыми лесами.

37

Кацик – вождь в индейских племенах.

38

Кецаль – редкая птица с яркими зелеными перьями, малиновой грудкой и длинным хвостом, обитающая в труднодоступных горных районах Гватемалы и Гондураса. Разноцветные перья кецаля очень ценились и издревле считались предметом роскоши. Кецаль – национальный символ Гватемалы, он изображен на государственном гербе и флаге, такое же название носит денежная единица страны.

39

«Хьюи» – разговорное название американского военного вертолета.

40

Хуракан (Сердце небес) – в мифологии майя бог-демиург, повелитель мира, владыка ветра, грозы и ураганов.

41

Пивные (порт.).

42

Во имя Аллаха (араб.)

43

Патти Люпон – первая исполнительница роли Эвиты Перон в бродвейской постановке мюзикла «Эвита».

44

«Блу Нетворк» – радиовещательное подразделение телекомпании Эн-би-си, передававшее в основном выпуски новостей и культурные программы.

45

Бушвелд – географическая область в Южной Африке.

46

Рубин Египта (фр.).

47

Сук аль-Хамидийя – центральный рынок Дамаска.

48

Джеллаба – традиционная арабская мужская одежда, просторная хлопчатобумажная или шерстяная рубаха.

49

Коран, сура 45. (Перевод И. Ю. Крачковского.)

50

Эдмунд Сикстус Маски (1914—1996) – американский государственный и политический деятель. В 1972 году пытался выдвинуться в кандидаты от Демократической партии, но получил недостаточную поддержку на первичных выборах.

51

Мухаммад Али Джинна (1876—1948) – индийский мусульманский лидер, первый генерал-губернатор Пакистана.

52

Фрэнк Бак – известный натуралист, основатель зоопарка в Далласе.

53

Этой фразой заканчивается фильм «Кинг-Конг», снятый в 1933 г.

54

Пять основных заповедей буддизма: не убей, не воруй, не лги, не прелюбодействуй, не пьянствуй.

55

Брокенский призрак – оптическое явление, которым славится гора Брокен в Германии. Солнечный свет, пробиваясь сквозь туман, вырисовывает огромную человеческую фигуру с разноцветным нимбом на голове.

56

Бадди Холли (1936—1959) – известный американский рок-певец, автор множества песен.

57

Французские католики, изгнанные из канадской провинции Акадия, обрели в Южной Луизиане новую родину.

58

Николас Роуг – известный британский оператор и режиссер, снявший в том числе триллер «Прогулка», действие которого происходит в австралийской глуши.

59

В действительности такого парка не существует.

60

Болеутоляющее.

61

Дуг Хеннинг (1947—2000) – известный фокусник.

62

Евреи (нем.).

63

Речь идет об экранизациях романа английского писателя Невила Шюта «Город как Алис», вышедших в 1956 и 1981 гг.

64

Варрин – вомбат, герой австралийских мифов.

65

Байаме – в мифах ряда австралийских племен тотемный первопредок, «великий отец», живущий на небе и выступающий как демиург, культурный герой, великий знахарь.

66

В мифах Австралии действие происходит в некоем стародавнем, доисторическом времени, которое обозначается тем же словом, что и сновидение.

67

Миррам – кенгуру, герой австралийских мифов.

68

Гурангатч (радужный змей) – мифологический персонаж, в мифах часто выступает как могучий предок, отец.

69

Буньип – мифическое хищное водяное чудовище.

70

Нурундери, Непеле – герои мифов австралийских аборигенов.

71

Аранда – одно из австралийских племен.

72

«Последняя волна», «Обитатели глуши» – фильмы австралийских режиссеров Питера Уира и Брюса Бирсфорда.

73

Корробори – изначально танец австралийских аборигенов.

74

Выражение приписывают Неистовому Коню, вождю индейского племени сиу. С этим кличем он вел свое войско в сражении на реке Литл-Бигхорн в 1876 году.

75

Фэй Рэй – канадская актриса, исполнительница главной женской роли в фильме «Кинг-Конг», 1933 г.

76

Офуро – традиционная японская баня.

77

Соответствует 46 °C.

78

Шукубо – японская традиция останавливаться на ночлег в храмах; название распространяется также на такой храм.

79

Гиндза – главная торговая улица Токио.

80

Раса – в эзотерической практике семя.

81

Имеется в виду песня «Mack The Knife», написанная в 1928 году К. Уайлем для спектакля «Трехгрошовая опера». В 1959 году она стала хитом в исполнении Бобби Дарина, а в 1986 году была популярна ее версия в исполнении Фрэнка Синатры.

82

Messer (нем.) – нож.

83

Управление криминальной полиции (нем.).

84

Сало (нем.).

85

Aide et Amitie – букв.: поддержка и дружба (фр.).

86

Андреас Баадер (1943—1977) – немецкий леворадикальный деятель, один из основателей террористической группировки «Фракция Красной Армии» – «Rote Armee Fraktion» (RAF).

87

Полицейские части общего назначения (нем.).

88

Здесь: приятель (нем.).

89

Здесь: проклятие (нем.).

90

ДСО («Джокеры за справедливое общество») – организация американских джокеров. Подробнее об этом рассказывалось в первом томе «Диких карт».

91

Здесь: дипломированный повар.

92

Landespolizei (нем.) – полиция федеральной земли.

93

Автобусные поездки из северных штатов в южные, организованные по инициативе Конгресса расового равенства в 1961 году в знак протеста против расовой сегрегации на автовокзалах южных штатов. После столкновений первых участников рейсов свободы с расистами в Алабаме в их поддержку выступили другие правозащитные группы. Возникшие расовые беспорядки продолжались несколько месяцев.

94

«Пожнешь бурю» – пьеса Джерома Лоуренса и Роберта Ли, написанная в 1955 году и основанная на фактах состоявшегося в 1925 году в США процесса над учителем биологии, обвиненным в незаконном преподавании теории Дарвина.

95

Ульрика Майнхоф (1934—1976) – немецкая журналистка, стоявшая у истоков террористической группировки RAF.

96

Здесь: не так ли? (нем.)

97

Очевидно, имеются в виду трагические события мюнхенской Олимпиады 1972 года, когда несколько членов израильской делегации были захвачены арабскими террористами.

98

Ваал – герой одноименной пьесы Б. Брехта.

99

Под названием «кринков» в Америке известен укороченный вариант автомата Калашникова.

100

Метание бревна – национальный шотландский вид спорта.

101

Федеральное управление уголовной полиции (нем.).

102

Здесь: боров (нем.).

103

Официальный девиз штата Кентукки. Фраза стала особенно широко известна после речи Авраама Линкольна в защиту единства Союза накануне Гражданской войны.

104

Песенка уличного певца о каком-либо трагическом событии (нем.).

105

Черный орел (фр.).

106

Орден иезуитов.

107

Мясо, жаренное на гриле (фр.).

108

Добрый вечер (фр.).

109

Маленький доктор (фр.).

110

Господи (фр.).

111

Здравствуйте, как поживаете (фр.).

112

КРААД – Комитет по расследованию антиамериканской деятельности. Подробнее эти события описаны в 1 й книге «Диких карт».

113

До свидания (фр.).

114

Положение обязывает (фр.).

115

Фантастические тузы (фр.).

116

Зеркало (фр.).

117

Французская полиция.

118

Ну да (фр.).

119

Эйфелева башня (фр.).

120

Хорошо, ладно (фр.).

121

Кингз-Кросс – крупный лондонский вокзал.

122

По всей видимости, речь идет о разразившемся в 1986 году скандале «Иран-контрас».

123

Остров Эллис – островок в заливе Аппер-Бэй близ Нью-Йорка, в 1892—1943 годах – главный центр по приему иммигрантов в США.

Content

Тузы за границей
Под редакцией Джорджа Р. Р. Мартина

Стивен Ли Привкус ненависти Пролог

Из дневника Ксавье Десмонда

Привкус ненависти Часть первая

Из дневника Ксавье Десмонда

Джон Д. Миллер Вьючные животные

I

II

III

IV

Из дневника Ксавье Десмонда

Привкус ненависти Часть вторая

Лианна С. Харпер Право крови

Из дневника Ксавье Десмонда

Привкус ненависти Часть третья

Из дневника Ксавье Десмонда

Привкус ненависти Часть четвертая

Из дневника Ксавье Десмонда

Гейл Герстнер-Миллер Вниз по Нилу

Из дневника Ксавье Десмонда

Привкус ненависти Часть пятая

Из дневника Ксавье Десмонда

Уолтон Саймонс Слеза Индии

Эдвард Брайант Путешествие по сновидениям

Из дневника Ксавье Десмонда

Льюис Шайнер Час «Ч»

Из дневника Ксавье Десмонда

Из дневника Ксавье Десмонда

Виктор Милан Марионетки

Мелинда Снодграсс Зеркала души

Майкл Кассатт Легенды

I

II

III

IV

Из дневника Ксавье Десмонда

Джордж Мартин Послесловие

Примечания