Медведев Жорес

Медведев Рой Александрович

Никита Хрущев

Жорес Медведев, Рой Медведев

Никита Хрущев

Никита Хрущев. Годы у власти

Предисловие

Настоящая книга, несмотря на небольшой объем, является результатом длительной, но периодической работы, начатой еще в 1963 году, когда ошибочная политика Хрущева в области сельского хозяйства привела к серьезному экономическому кризису и к первым за всю историю России и СССР крупным закупкам зерна за границей.

Интерес к различным политическим и экономическим реформам Хрущева возник у меня в связи с работой по истории генетической дискуссии, ставшей основой книги «Подъем и падение Т. Д. Лысенко» [1] . У Роя Медведева анализ политики Хрущева был естественно связан с его работой по истории сталинизма «К суду истории» [2] .

Несколько статей о сельскохозяйственных реформах Хрущева были опубликованы Роем и мною в журнале самиздата «Политический дневник», существовавшем в Москве с 1964 по 1971 год.

Наша работа о Хрущеве прервалась, когда в результате обыска, проведенного КГБ в октябре 1971 года у Роя, конфисковали все его архивы по Сталину и одновременно все заметки и материалы о Хрущеве (включая и вырезки из советских газет).

Тем не менее в 1972 году мы смогли возобновить эту работу, используя в качестве основы статьи, сохранившиеся в «Политическом дневнике». Настоящий вариант книги был закончен в 1974 году, причем главы о политике я написал уже в Лондоне и взял на себя ответственность за публикацию всей книги. Это я подчеркиваю не ради приоритета, а просто потому, что, находясь в сфере действия советских законов, Рой более ограничен в своих поступках и не имеет такой свободы в отношениях с западными издательствами, какую имею я, потому что меня лишили советского гражданства и я вынужден жить за пределами СССР.

Окончательный текст книги и особенно переработки, рекомендованные рецензентами, я по техническим причинам (невозможность переслать рукописи в СССР) не мог согласовать с Роем Медведевым.

.

О Хрущеве на Западе написано довольно много книг и даже несколько биографий. В СССР не только нет работ о нем, но после 1964 года его имя вообще не упоминается в советской прессе. Нет работ о Хрущеве или каких-либо воспоминаний о нем и в самиздате. Эпоха Сталина получила в самиздатской литературе несравненно большее внимание, чем эпоха Хрущева, и если мы имели в распоряжении десятки книг мемуаров, критических эссе, множество неопубликованных документов и других материалов, то ничего подобного о Хрущеве не появлялось после его смещения в 1964 году. Настоящая книга является, по существу, первой книгой русских авторов о Хрущеве, в которой дается анализ его реформ и его политики с точки зрения людей, воспринимавших эти реформы «изнутри».

Личные мемуары Хрущева, опубликованные на Западе в двух томах в разные годы, практически не имели большой ценности для настоящей работы. Хрущев в них описывает прежде всего международные проблемы, свою биографию и политическую карьеру без какой-либо документальной основы, а свои многочисленные ошибки в политике и экономике – без самокритического анализа. Он избегает также анализа своей сельскохозяйственной политики, который составляет существенную часть настоящей книги.

Многочисленные работы о Хрущеве, написанные на Западе, содержат обширный и интересный фактический материал, но все же это взгляд со стороны, это академический разбор событий в другой стране, внутренние механизмы существования которой авторам не всегда достаточно хорошо понятны.

Для нас, авторов этой книги, Хрущев и его время – это еще живая история, пережитые надежды и разочарования, энтузиазм и горечь, восхищение его смелыми международными и внутренними политическими реформами и возмущение его иногда поразительной неграмотностью в сравнительно простых экономических, сельскохозяйственных и теоретических проблемах. Это обида за то, сколь много мог сделать Хрущев для СССР и всего мира после своего блестящего старта в 1953–1956 году и сколь малым оказался его реальный вклад, когда он подошел к неизбежному, при создавшейся в 1963–1964 годах кризисной ситуации, концу своей политической карьеры. Эту атмосферу хрущевского периода, ощущаемую изнутри, нам и хотелось сохранить в данной книге.

Именно поэтому мы решили ограничить свою задачу анализом наиболее важных проблем внутренней политики Хрущева в области сельского хозяйства, а не освещать всех основных событий периода его руководства страной, крайне разнообразных и противоречивых.

Хрущев успешно решил многие сложные задачи и благополучно прошел через труднейшие кризисы. Он разрушил сталинский аппарат террора, провел реабилитацию миллионов жертв прежнего произвола, удалил из руководства страной большую часть лидеров сталинского времени, изменил политическую атмосферу в СССР, оживив надежды на демократизацию. Он открыл многие каналы для сотрудничества с Западом, международные обмены и туризм. Он прекратил холодную войну с Западом и прежде всего с Америкой. Но он в то же время поссорил СССР с Китаем, вызвал раскол в коммунистическом движении, жестоко подавил восстание в Венгрии, дал директиву о строительстве Берлинской стены, об установке ракет с ядерным оружием на Кубе, много раз рисковал, но избежал начала серьезных военных конфликтов. Он блестяще начал эру дорогостоящего соревнования в космосе. Он втянул СССР в слишком активную экономическую и военную политику на Ближнем Востоке, в Африке, в Индии и во многих других странах.

В течение 11 лет Хрущев проявлял инициативу в событиях, которые, по существу, серьезно повлияли на ход современной истории. И он пал на вершине своей международной славы по самой простой причине – из-за деградации сельского хозяйства, быстро разрушавшегося в результате настойчивых попыток его «дальнейшего неуклонного подъема».

В период наиболее активного самиздата (1962–1966 года) советские авторы могли давать первые варианты своих работ в свободное обращение, при котором эти работы привлекали много свежего и оригинального материала и критических замечаний. В настоящее время благоприятных возможностей для этого уже нет. Поэтому авторы рассматривают данную книгу как первый вариант, надеясь, что ее издание поможет собрать новый, уникальный и неизвестный ранее материал о внутренней политике Хрущева и послужит основой для более обстоятельного анализа затронутых проблем в будущем.

...

Жорес Медведев Лондон, январь 1975

Глава 1 Реорганизация руководства после смерти Сталина. Быстрый конец триумвирата Маленкова, Берии и Молотова и выдвижение Хрущева

Смерть Сталина в начале марта 1953 года создала определенный политический вакуум. В последние годы жизни Сталин не доверял никому из своих ближайших соратников и не оставил никакого политического завещания. Ленин в 1923 году, чувствуя приближение смерти, написал письмо-завещание Съезду партии, дав в нем характеристики окружавших его потенциальных лидеров, но тогда главное в этом завещании – предложение переместить Сталина на менее ответственный пост – не было выполнено. Сталин же вообще не думал о смерти, он как раз готовил новую радикальную чистку руководства партии. На XIX Съезде КПСС в 1952 году узкое Политбюро ЦК КПСС было реорганизовано в широкий Президиум, в состав которого вошли около 30 человек, но ни один из них не мог сказать, что он является наследником Сталина.

Однако после его смерти реальная власть, хотя и временно, оказалась в руках Маленкова и Берии, к которым примкнул также и Молотов. Сталин после войны выступал прежде всего как Председатель Совета министров СССР. Роль партийного аппарата ЦК была уменьшена, и Сталин ликвидировал пост Генерального секретаря, занимая который, он сам когда-то достиг абсолютной власти в стране. Диктаторские функции было удобнее осуществлять не косвенно, как лидеру партии, а прямо, как Председателю Правительства и главе исполнительной власти. Этот пост был предпочтительнее и для руководства всей созданной Сталиным послевоенной империей, а также для международных актов от имени Советского Правительства.

Поэтому именно пост Председателя Совета министров СССР оказался ключевым после смерти Сталина. Руководство партийным аппаратом Сталин проводил через Г. Маленкова, который впервые после 1923 года получил в 1952 году почетную возможность сделать Отчетный доклад на XIX Съезде КПСС.

Берия после смерти Сталина не мог сразу претендовать на главный пост в государстве, так как незадолго до этого он был частично отстранен от власти и уже не контролировал в полной мере карательный аппарат МГБ. Последняя террористическая акция Сталина, известное «дело врачей», была организована по его прямой инициативе и с помощью начальника следственного отдела МГБ М. Рюмина. Это дело было косвенно направлено и против ставленника Берии – министра государственной безопасности В. Абакумова, которого также арестовали, как и друга Берии министра МГБ Грузии Н. Рухадзе. Новый министр МГБ СССР С. Д. Игнатьев был выдвиженцем Маленкова, но он пришел в МГБ из аппарата ЦК и не имел еще возможности очистить МГБ от многочисленных сторонников Берии.

На следующий день после объявления о смерти Сталина было созвано совместное заседание ЦК КПСС, Совета министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР, на котором следовало решить вопрос о руководстве страной. Именно по предложению Берии на пост Председателя Совета министров СССР назначили Маленкова. Приняв эту должность, Маленков предложил объединить Министерства внутренних дел и Министерство государственной безопасности и назначить Лаврентия Берию министром МВД. Молотов стал Первым Заместителем Председателя Совета министров СССР, и ему вернули утраченный ранее пост министра иностранных дел. К. Е. Ворошилов, также оказавшийся в последние месяцы в немилости у Сталина, был избран Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Одновременно резко сократился состав Президиума ЦК КПСС, в нем осталось только 10 членов: Маленков, Берия, Молотов, Ворошилов, Хрущев, Булганин, Каганович, Микоян, Сабуров и Первухин. Этот порядок имен по уже понятной всем традиции соответствовал распределению власти.

Вопрос о руководстве ЦК КПСС не был решен на этом заседании, но в тот же день было объявлено, что пленум ЦК КПСС признал необходимым для Н. С. Хрущева сосредоточиться на работе в Секретариате ЦК КПСС. Поэтому Хрущев покинул пост секретаря Московского комитета партии. Он стал как бы главным среди секретарей ЦК КПСС. Но все наиболее важные заседания в этот период проходили под председательством Маленкова. Хотя Хрущев возглавлял комиссию по организации похорон Сталина, речи во время похорон произнесли Маленков, Молотов и Берия. Этих трех человек и в СССР, и за границей считали в то время руководящим триумвиратом.

Однако уже 14 марта 1953 года пленум ЦК КПСС принял решение: удовлетворить просьбу Маленкова об освобождении его от обязанностей секретаря ЦК КПСС с тем чтобы сосредоточить его усилия на работе Председателя Совета министров. Первым секретарем ЦК КПСС стал Н. С. Хрущев. Это решение по неизвестным причинам было опубликовано только 22 марта.

Но назначение Хрущева Первым секретарем ЦК КПСС не носило характера выдвижения преемника Сталина. Никто ни в партии, ни в стране еще не воспринимал его как главную фигуру в руководстве. В Секретариат ЦК, кроме Хрущева, вошли М. А. Суслов, П. Н. Поспелов, Н. Н. Шаталин и С. Д. Игнатьев. Из них только Хрущев был членом Президиума ЦК. Этот Секретариат имел подчеркнуто внутрипартийный рабочий характер: он не мог давать директив правительству, а Хрущев не мог давать указаний Маленкову, который в первые недели после смерти Сталина пользовался в стране наибольшим влиянием. Хрущева почти все члены Президиума ЦК считали скорее практиком, чем серьезным политическим деятелем. К нему относились как к человеку слабо подготовленному, простоватому, иногда грубому, который никогда не сможет претендовать на чрезмерную власть и будет считаться с мнением других более заслуженных партийных лидеров.

Соратники Сталина, боявшиеся друг друга, сделали в этом случае такую же ошибку, какую 30 лет назад совершили соратники больного Ленина. Именно Каменев и Зиновьев усиленно продвигали тогда Сталина на пост Генерального секретаря ЦК ВКП(б), полагая, что этот малоизвестный грузин не будет стремиться к власти. Фактическим вождем партии был все еще больной Ленин, и члены ленинского Политбюро старались сохранить в своих руках более престижные посты Председателя Совнаркома, Председателя Политбюро, Председателя ЧК, Председателя Коминтерна, Председателя ВЦИК, Наркомвоенмора. Однако смерть Ленина, а вскоре и смерть Дзержинского и Фрунзе быстро изменили ситуацию, и именно должность Генерального секретаря ЦК приобрела ключевое значение.

Хотя в 1953 году Маленков как Председатель правительства имел наибольшее влияние, в областях и республиках главными оставались посты секретарей обкомов и республиканских ЦК, и поэтому вся эта партийная система оказалась теперь в большей зависимости от Хрущева, чем от Маленкова. Сталин, будучи главой правительства, принимал решения единолично, практически игнорируя партийный аппарат. Маленков еще не имел такого авторитета, и поэтому относительное значение ЦК КПСС как реального средства «диктатуры рабочего класса» после смерти Сталина резко возросло. При назначении Хрущева на пост Первого секретаря ЦК КПСС главную роль сыграло то, что Хрущев имел репутацию знатока сельскохозяйственных проблем. Именно эта отрасль находилась в 1953 году в наиболее плачевном состоянии и определяла настроения народа. Поэтому выдвижение Хрущева имело символическое значение – оно ослабило настроения недовольства и даже отчаяния, многие годы накапливавшиеся в деревне. Хрущев как руководитель партии давал почти задавленной террором и голодом деревне какую-то надежду на перемены к лучшему.

Недооценка роли Секретариата ЦК КПСС Маленковым, Молотовым, Берией и Кагановичем в 1953 году, в последующем дорого им обошлась. В однопартийном государстве только Съезд партии, а в перерывах между съездами – пленум ЦК партии обладают действительной полнотой власти. Но в последние 15 лет жизни Сталина прошел только один партийный съезд, и значение пленумов сошло на нет. Практическое значение имел лишь пленум ЦК в феврале 1947 года по вопросам сельского хозяйства. Не проводилось даже заседания полных составов Политбюро для обсуждения наиболее важных проблем. Сталин обычно принимал решения сам или после консультации с тем или иным из своих ближайших сотрудников, и лишь потом о них объявляли как о решениях ЦК КПСС или Совета министров.

Но новый Первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев не имел достаточного авторитета, чтобы единолично решать даже внутрипартийные проблемы, не говоря уже о государственных или международных. Поэтому он неизбежно должен был вернуть созывы полных пленумов ЦК и Президиума ЦК КПСС, чтобы опираться на авторитет этих органов. Периодические пленумы ЦК должны были способствовать росту авторитета и влияния нового партийного лидера.

Хотя после смерти Сталина был объявлен принцип «коллективного руководства», вековые традиции страны и 35-летняя традиция советской власти требовали выдвижения одного главного популярного вождя, твердо управляющего делами государства. После первых недель «коллективного руководства» стало очевидным, что на эту роль могут претендовать лишь Маленков, Молотов и Хрущев. Ворошилов, Каганович и Берия быстро отошли на второй план. Ворошилов был слишком стар, и кроме того, нес ответственность за многие поражения в начале минувшей войны. Каганович был евреем, а оживленный Сталиным в последние годы правления антисемитизм еще не угас. Берия возглавлял организацию, которая хотя и имела большую власть, но не обеспечивала трибуны для выступлений, речей, экономических и политических решений, необходимых для создания популярности лидера.

В первой книге воспоминаний Хрущева [3] описываются некоторые детали «заговора» Берии и подробности «контрзаговора» Хрущева с обстоятельствами ареста и последующей ликвидации Берии. К сожалению, в этих воспоминаниях Хрущев дал слишком противоречивую и неточную картину того, что происходило в этот период, и действительный характер «заговора» Берии не показан им сколь-либо достоверно. Но и из других источников также очень мало известно об обстоятельствах, касающихся разгрома несомненно существовавшей организации Берии, готовившей захват власти.

Берия выдвинул Маленкова на пост Председателя Совета министров СССР, так как между ними существовала давняя дружба и ряд карательных операций широкого масштаба они проводили вместе. На похороны Сталина, организованные с грандиозным размахом, в Москву стекались сотни тысяч людей со всей страны. Это вынудило Берию вызвать в Москву несколько дивизий МВД для поддержания порядка. Часть войск расположилась в центре города в различных административных зданиях. После похорон Берия не отдал распоряжения об отправке этих подразделений МВД, находившихся в его подчинении, на прежние места их дислокации. Но для этого требовался какой-то повод, и он его нашел. Как известно, вскоре после смерти Сталина была объявлена всеобщая амнистия осужденным на сроки до 5 лет. Таким образом, под эту амнистию не попадали осужденные по политическим статьям (срок за них начинался с 8 лет) и серьезные преступники и рецидивисты. Однако вопреки Указу об амнистии, Берия отдал приказы своим подчиненным полностью ликвидировать некоторые лагеря для уголовных преступников, в результате вышли на свободу многие уголовники и рецидивисты, независимо от их срока. В Москве и других городах появились сотни тысяч амнистированных заключенных-бытовиков, а это сразу вызвало рост преступности и недовольство населения и дало повод оставить в городах большой контингент войск МВД.

Произвело большую сенсацию и сообщение МВД в начале апреля о реабилитации «врачей-сионистов», арестованных по распоряжению Сталина, и о восстановлении в стране социалистической законности. Виновный в организации «дела врачей» Рюмин был быстро осужден и расстрелян. Большинство людей восприняло это с огромным энтузиазмом, как начало массовой реабилитации политических заключенных. Берия провел несколько частных реабилитаций, в основном родственников высших руководителей, например жены В. Молотова Жемчужиной – Молотовой. Она прямо из лагеря была привезена в Москву, где ее встречал сам Берия вместе с Молотовым. Но, наряду с ликвидацией «дела врачей», Берия объявил и об освобождении и реабилитации бывшего министра МГБ Абакумова, министра МГБ Грузии Рухадзе и ряда других своих близких друзей, которые сразу же получили ответственные посты в новой системе МВД. Политическая ответственность за «дело врачей» была возложена на С. Д. Игнатьева, бывшего министра МГБ, друга Маленкова, и занимавшего после смерти Сталина пост секретаря ЦК КПСС.

Однако ЦК КПСС, обсудив все эти реабилитации, принял и опубликовал 10 апреля решение «О нарушении законов органами государственной безопасности», которое косвенно было направлено и против Берии, ибо нарушения законов со стороны МГБ, конечно, не ограничивались только «делом врачей». Кроме того, даже частные реабилитации родственников высших партийных и государственных чиновников (в первые месяцы после смерти Сталина было несколько сотен таких реабилитаций) быстро меняли отношение в ЦК КПСС к существовавшей проблеме концентрационных лагерей, в которых томились миллионы невиновных людей, жертв террора. В то же время давление со стороны населения на МВД быстро росло. Миллионы людей писали заявления в МВД и ЦК КПСС, в Президиум Верховного Совета СССР и требовали реабилитации своих родственников. Рассмотрение этой проблемы в ЦК КПСС в ее полном объеме грозило стать гибельным для Берии. Поэтому ему нужно было торопиться с организацией заговора. Но в ЦК КПСС уже готовился противоположный заговор против него самого, так как и Хрущев и многие другие члены руководства страны понимали опасность концентрации в руках Берии столь большой власти. Г. Маленков также вынужден был примкнуть к этому заговору, во главе которого стоял Хрущев, поддержанный военными и прежде всего маршалом Г. К. Жуковым.

Заговор против Берии, а в нем участвовало большинство членов Президиума ЦК, был тем не менее настолько опасным мероприятием, что при его подготовке ни Хрущев, ни Маленков не могли доверять своим ближайшим сотрудникам, даже шоферам правительственных машин. Однажды, по дороге из дачной резиденции правительства в Кремль Хрущев и Маленков вышли из автомобилей и пошли прогуляться в ближайший лес, чтобы там договориться о деталях заседания Президиума, на котором было решено арестовать Берию.

Подробности устранения Берии описаны самим Хрущевым в его воспоминаниях. Никаких более надежных источников об обстоятельствах этой очень важной операции пока нет.

Иногда появляются сведения о том, что Берия был застрелен маршалами в Кремле во время заседания, но они неверны. Берия был связан, закатан в ковер и с кляпом во рту вывезен из Кремля маршалами Жуковым и Коневым с их охраной. В период следствия он содержался в одной из секретных подземных резиденций Московского военного округа недалеко от столицы. Берию расстреляли после специального суда и вынесения приговора.

В день его ареста была сразу сменена вся охрана Кремля и зданий ЦК КПСС и произведены аресты многих руководителей МВД – ставленников Берии. Армейские части, находившиеся под командованием маршалов Жукова и Конева, окружили и блокировали центральные здания МВД в Москве {1} . В течение нескольких дней были арестованы начальники управлений МВД в большинстве областей и министры МВД в союзных республиках, а также друзья Берии – министр государственного контроля В. Н. Меркулов и Первый секретарь Азербайджана, кандидат в члены Президиума ЦК КПСС М. Багиров.

Юридические и политические последствия ликвидации ядра террористического аппарата, созданного еще Сталиным, были огромными, они определили многие события последующих лет и решения ХХ Съезда КПСС. Арест Берии и ликвидация всей его «мафии» укрепили позиции Хрущева и ослабили позиции Маленкова. Вместо группы Маленкова, Берии, Молотова выдвинулась на первый план группа Хрущева, Булганина, Жукова. Центр принятия основных решений переместился из Совета министров в ЦК КПСС. Но в сознании народа главной фигурой в стране был все еще Маленков, а не Хрущев. Соперничество между ними теперь возникло в сфере экономической политики.

Глава 2 Первая экономическая реформа Хрущева в 1953 году

Чтобы понять, почему в 1953 году Хрущев мог приобрести быструю популярность и укрепить свои позиции в партийном руководстве именно благодаря серьезным реформам в сельском хозяйстве, следует прежде всего показать, в каком положении эта отрасль экономики находилась в то время и какое влияние это оказывало на всю жизнь страны.

С насильственной коллективизации сельского хозяйства в 1929 году оно находилось под прямым контролем ЦК партии, а не правительства. Правительство имело большее влияние на работу совхозов, а партийные органы – на работу колхозов. Однако совхозы, создававшиеся на базе некоторых крупных помещичьих имений и в малонаселенных местностях, владели в 1929 году меньше чем 5 % обрабатываемой в сельском хозяйстве земли и поэтому не имели большого значения. Колхоз же по уставу был «добровольной артелью», управлялся выборными органами и решал свои проблемы не в результате распоряжений Наркомата земледелия, а постановлением общего собрания колхозников. Теоретически колхоз был как бы независимым сельскохозяйственным обществом, и интересы социалистического государства в колхозах защищались главным образом по партийной линии. Все важные собрания проводили обычно секретари или инструкторы партийных комитетов района. Да и райкомы партии были в сельскохозяйственных районах еще большими хозяевами, чем в городах и промышленных районах, где исполкомы Советов выполняли некоторые функции. Если в плохой работе маленького завода можно было обвинить местный Совет, а за недостатки в работе крупного предприятия нес ответственность тот или иной наркомат (а впоследствии министерство), то за положение в сельском хозяйстве всегда отвечали секретари райкомов и обкомов, а Наркомат земледелия имел консультативное значение.

В наши задачи не входит рассмотрение истории экономического развития СССР, отметим лишь, что после резкого падения в 1930–1933 годах производства сельскохозяйственных продуктов, вызванного коллективизацией и сопровождавшегося в южных районах и на Украине голодом, от которого погибли несколько миллионов человек, с 1933 года наблюдался заметный рост производства в сельском хозяйстве, позволивший улучшить снабжение быстро растущих городов и экспортировать зерно, главным образом в Германию.

Война 1941–1945 годов, естественно, нанесла огромный прямой и косвенный ущерб сельскому хозяйству, особенно на обширных территориях, подвергшихся немецкой оккупации. В 1945 году сельское хозяйство страны производило только 60 % продукции от уровня 1940 года. [4]

Но с 1943 по 1953 год развитие сельского хозяйства шло слишком медленно, и в 1953 году производство составляло только 104 % от уровня 1940 года, при значительно большем, чем в 1940 году, населении городов и необходимости большего экспорта зерна в Чехословакию, Восточную Германию и даже в Китай. Испытывая огромные затруднения в снабжении населения продовольствием, Правительство забирало в колхозах по государственным поставкам и закупкам почти все зерно и другие продукты, и у крестьян практически ничего не оставалось от колхозных урожаев. Их заставляли работать за ничтожный доход от колхоза, а за взятые с полей картофель или колосья пшеницы, которые они же и вырастили, их могли арестовать и отправить в «исправительные» лагеря на срок до 10 лет.

Но семья колхозника имела, согласно уставу колхоза, небольшой так называемый «приусадебный» участок земли для личных нужд, могла держать одну корову и несколько свиней или овец, а также кур и другой птицы. Приусадебный участок не должен был занимать больше гектара (половина акра), и вполне очевидно, что накормить семью и домашний скот с него было невозможно. Тем не менее именно этот маленький участок во время войны и после нее стал главным источником питания и вообще дохода каждой крестьянской семьи. Сено на корм скоту крестьяне выкашивали на лесных полянах и в других неиспользуемых колхозом местах, а на своих небольших участках выращивали в основном овощи и фрукты, стараясь получить высокие урожаи, обрабатывая и улучшая землю.

Во время войны, когда овощи и фрукты были в городах большой редкостью, продукция из личного хозяйства колхозников, продаваемая на рынках по свободно устанавливаемой цене, имела важное значение и для снабжения городов. Поскольку приусадебный участок не был личной собственностью, а выделялся колхозом только для своих работников, то в итоге именно эта «привилегия» заставляла крестьян обрабатывать и колхозную землю, с которой сами они почти ничего не получали. Бесплатный или низкооплачиваемый труд крестьян на общественном поле был как бы условием того, что они могли иметь для своих нужд небольшой участок и корову. Это были, по существу, полукрепостные отношения, они еще усугублялись тем, что для переезда в город или другой район колхозникам требовалось разрешение правления колхоза и местного совета.

Тем не менее эта полукрепостная система отношений между крестьянами и государством все же обеспечивала страну продовольствием до войны и во время нее, несмотря на мобилизацию десятков миллионов крестьян и гибель около 20 миллионов человек, из которых не менее 15 миллионов были жителями деревень. К ним добавлялось около 10 миллионов инвалидов.

После войны правительство стремилось восстанавливать в первую очередь города и индустрию, что вело к уменьшению сельского населения, но в то же время к необходимости резко увеличить производительность продуктов сельского хозяйства. Однако недавние крестьяне, особенно молодежь, демобилизуясь из армии, не стремились возвращаться в полукрепостные колхозы, а шли в города и в промышленность. Помощь продовольствием из США прекратилась с началом холодной войны в 1946 году. А советскому правительству нужно было снабжать продовольствием несколько стран Восточной Европы, и на его беду в 1946 году на большей части территории СССР настала сильная засуха. В этих условиях Сталин и его окружение решили увеличить денежные и продовольственные налоги с индивидуальных крестьянских хозяйств, как в колхозах, так и в совхозах.

Хотя крестьянская семья имела свой небольшой участок в четверть гектара как плату за работу в колхозе (участок отбирали у тех, кто не вырабатывал нужного числа «трудодней» в год), урожай и другая продукция с него не были полной собственностью крестьянина, а облагались натуральным и денежным налогом. Крестьянская семья должна была сдавать государству как налог на кур определенное количество яиц, нужно было платить налог на корову и свиней молоком и мясом, денежный налог на сад и огород и т. д. Эти налоги постоянно увеличивались еще до войны. Уже в 1940 году государство получало таким образом с индивидуальных участков крестьян 37,2 % мяса, 34 % молока и масла и 93 % яиц от всего объема продуктов, которые шли в государственный фонд колхозов и совхозов [5] . После 1940 года сельскохозяйственный налог на личное приусадебное хозяйство продолжал расти, что быстро привело к тому, что для крестьянина стало невыгодно интенсивно обрабатывать землю. А за неуплату налогов полагались штрафы и судебная ответственность. Но поскольку налог был не с участка в целом, а с видов собственности, то постепенно крестьяне стали отказываться от интенсивного хозяйства даже на приусадебных участках. Сначала вырубали сады, чтобы не платить деньги. Потом прекратили держать свиней, потом многие резали коров, а затем шли под нож и куры. Главной культурой на приусадебном участке постепенно становилась картошка.

За всей этой принудительной политикой стояла идея, что крестьяне, не имея возможности прокормить семью с участка, будут лучше работать в колхозах, будут стремиться к большим урожаям на колхозной, а не на личной земле. В действительности же они предпочитали покидать колхозы и совхозы.

Несмотря на полукрепостную систему насильственного прикрепления крестьян к колхозам, путем лишения их паспортов, без которых нельзя было проживать в городах, возможности для ухода из колхоза все же были. Молодежь обычно просто не вступала в колхоз, потому что в него не зачисляли автоматически после достижения определенного возраста. Помещик во времена крепостного права владел не только крестьянином, но и его детьми. Колхозы же могли насильственно удерживать только уже вступивших в него людей. Молодые мужчины после службы в армии, которая в России всегда была обязательной, уже не возвращались в колхоз. Девушки могли получить образование в городах, выйти замуж или добровольно завербоваться в какие-нибудь особенно отдаленные районы. Шел быстрый распад не обновляемого людьми сельскохозяйственного производства, который в течение 2–3 лет мог привести к продовольственной катастрофе и голоду во всей стране. Но Сталин ничего не замечал. И в его окружении только один человек понимал всю опасность. Это был Хрущев. Сам Сталин совершенно не представлял специфики сельскохозяйственного производства и питал особую неприязнь и недоверие к крестьянам. Он никогда не посещал колхозов. Главным его советником в области сельского хозяйства стал после 1948 года Т. Д. Лысенко, проповедник вздорных идей акклиматизации и переделки природы растений и животных в результате изменения окружающей среды. Под влиянием Лысенко в 1948 году был разработан «Сталинский план преобразования природы», предполагавший создание в южных районах страны широчайших лесных полос для защиты от сухих ветров с востока. Сталин также предложил передвигать на север южные культуры, переделывая их природу, что привело к безуспешным попыткам найти в СССР новые районы для выращивания апельсинов, лимонов, маслин и даже деревьев какао, для которых строили огромные теплицы. Сельскохозяйственные районы получали большую финансовую помощь, но на проекты, которые были либо бессмысленными, либо (как лесные полосы) могли повлиять на природные условия в том или ином районе через 20–30 лет.

Но государственные деятели типа Жданова, Маленкова, Микояна, Ворошилова, Берии, Суслова разбирались в этих вопросах еще меньше, чем Сталин, который когда-то в молодости в ссылке имел небольшой огород и три года жил в сибирской деревне. Хрущев родился в крестьянской семье, и он был единственным членом сталинского Политбюро, который часто ездил в деревню, много раз беседовал с руководителями колхозов и совхозов, стараясь быть в курсе их проблем. Наблюдая развал в деревнях прежде всего мелких и слабых колхозов, он еще в 1949 году предложил довольно смелый проект объединения – «укрупнения» колхозов, успешно проведенный в течение одного года по всей стране. В 1925–1930 годах коллективизация проводилась на основе объединения крестьян в колхозы по деревням. Это был тогда единственно возможный способ коллективизации, так как сельскохозяйственной техники для создания более крупных хозяйств еще не было. Поэтому на базе маленькой деревни создавался маленький колхоз, средняя по размеру деревня могла образовать средний колхоз, а большая деревня – крупный колхоз. На юге страны, где часто встречались очень большие деревни (станицы), в одной деревне иногда организовывали несколько колхозов. В 1948–1949 годах именно маленькие и средние по размеру колхозы в первую очередь гибли от чрезмерной эксплуатации крестьян. Большие колхозы обычно имели лучшее руководство, получали большую помощь от машинно-тракторных станций, кредиты и большее внимание от районного руководства. Заметив эту закономерность, Хрущев предложил проект укрупнения мелких колхозов путем их объединения, а часто путем присоединения к более крупному и успешному колхозу в данном районе. Крестьяне крупного колхоза были обычно недовольны необходимостью делить свои фонды с разоренными соседями, имевшими часто большие долги перед государством. Но объединение было принудительным, и очень быстро все мелкие колхозы были ликвидированы, и по всей стране общее число колхозов уменьшилось почти в три раза. Эта реорганизация предотвратила неизбежный крах множества мелких и средних колхозов, имевших ранее иногда только по 200–400 гектаров земли на несколько трудоспособных членов. Она упростила руководство колхозами со стороны райкомов и обкомов, позволила выбрать более способных председателей и улучшить связь между колхозами и машинно-тракторными станциями данного района. Хрущев предполагал также построить в каждом укрупненном колхозе (иногда в несколько тысяч гектаров земли и 5–8 деревень) какого-то центрального поселка – «агрогорода». Но этот проект, уже широко обсуждавшийся в партийных организациях, был в Политбюро объявлен неверным, так как для строительства таких агрогородов не было ни средств, ни материалов.

Но, хотя укрупнение колхозов и помогло временно ликвидировать кризис, вызванный разрушением мелких хозяйств, жизнь крестьян продолжала ухудшаться. Если прежде в одних деревнях жили лучше, в других хуже, в третьих совсем плохо, то через 2–3 года после укрупнения процесс деградации стал распространяться и на благополучные села, разделившие свои фонды с бедными соседями.

По существу, именно инициатива Хрущева по укрупнению колхозов в 1949 году, а также успешное противодействие попыткам Т. Д. Лысенко заменить на Украине и на юге страны озимую, более урожайную пшеницу на яровую (этого требовала теория травопольной системы, лежавшей в основе «Сталинского плана преобразования природы»), создали Хрущеву репутацию человека, способного квалифицированно решать проблемы сельского хозяйства и помогли его выдвижению на пост Первого секретаря ЦК КПСС.

Заняв этот пост, Хрущев предложил резко сократить размер сельскохозяйственного налога на приусадебные участки колхозников, отменить натуральные налоги с разных видов собственности (с деревьев, с коровы и т. д.) и заменить их денежными налогами со всего индивидуального хозяйства в зависимости от числа членов семьи и покупкой у крестьян возможных излишков по достаточно высоким ценам. Этот проект был быстро принят в форме закона на Сессии Верховного Совета СССР летом 1953 года, и это сразу внесло облегчение в экономическое положение деревни и улучшение в настроения крестьян, впервые за 25 лет почувствовавших, что все сильнее и сильнее давивший на них государственный пресс не только остановлен, но и немного поднят.

В сентябре 1953 года на специальном пленуме КПСС, посвященном развитию сельского хозяйства, в докладе Хрущева и в решениях пленума было предложено еще больше снизить налоги с индивидуальных хозяйств, предоставить особые льготы тем крестьянским семьям, у которых не было коров и другого скота, а также поощрять попытки рабочих и служащих, живущих в деревнях, мелких поселках и в пригородных зонах, заводить коров, свиней, кур и возделывать огороды и небольшие фруктовые сады без всякого налога. «Надо покончить с предрассудком, будто рабочему и служащему зазорно иметь скот в личной собственности», – заявил на пленуме Хрущев [6] .

В 1954 году налоги на личное приусадебное хозяйство были опять снижены, а налог на владение коровой и свиньями был вообще отменен.

Эта первая реформа Хрущева, касавшаяся по существу очень небольшого по территории приусадебного участка, вряд ли составлявшего больше чем 2 % всей обрабатываемой сельскохозяйственной земли в стране, имела, однако, быстрый экономический эффект. Число коров и другого скота в индивидуальном пользовании стало расти. Если в 1953 году почти четверть из 20 миллионов крестьянских семей не имела коров, то к 1959 году все крестьянские семьи их держали, а число коров в подсобных хозяйствах рабочих, служащих поселков и пригородных зон увеличилось на 3,5 миллиона [7] .

За несколько лет число овец в личных хозяйствах увеличилось в два раза, стало больше свиней и птицы. Снова начало развиваться садоводство. Быстро, уже в 1954 году, снизились цены на городских рынках для частной продажи продуктов сельского хозяйства. Напряженное положение в деревне было снято, и назревавший кризис не произошел.

Это была своеобразная новая экономическая политика в области сельского хозяйства, поощрявшая хотя и небольшой, но частный сектор производства. Этот сельскохозяйственный нэп был некоторой демократизацией, потому что государство решило не вмешиваться в данную сферу жизни людей, дав им инициативу самим решать вопрос о том, что и как делать на четверти гектара полученной как бы в аренду земли. Вскоре не только рабочие маленьких поселков и пригородных зон захотели иметь в личном пользовании небольшие участки земли для садов и огородов. Предприятиям и учреждениям крупных городов было разрешено находить в сельских районах вдоль дорог, в лесу, вблизи железных дорог участки невозделанной земли и делить ее между работниками на огороды и сады, обычно по 1 000 кв. метров (десять соток) на семью. Этим было положено начало так называемым коллективным садам и огородам рабочих и служащих, где они могли в свободное время и в выходные дни работать для себя. Улучшение положения в личных подсобных хозяйствах, вопреки прежней партийной теории, быстро улучшило и положение в колхозах и в совхозах. Благодаря этому и другие реформы, предложенные Хрущевым и касавшиеся производства непосредственно в колхозах и совхозах, могли быть реализованы, так как они шли в деревню к людям, у которых изменилось общее настроение, появились какие-то надежды и желание работать.

Глава 3 Основные сельскохозяйственные реформы Хрущева в 1953 году

Положительное решение вопроса об индивидуальных хозяйствах крестьян могло быть быстрым, так как этот, по существу, правовой вопрос не требовал финансовых или организационных мероприятий. Облегчив положение крестьян, страдавших от непомерных налогов, Хрущев не мог, однако, только этим поднять сельское хозяйство в целом. Следовало прежде всего увеличить фонды зерна, которое не выращивалось на приусадебных участках, увеличить также урожайность многих технических культур и производство кормов для колхозного скота, решить множество других проблем, без которых нельзя было развивать и промышленность. Подготовка предложений по этим вопросам началась сразу после реорганизации Президиума ЦК КПСС в марте 1953 года, и на сентябрь был назначен пленум ЦК КПСС для обсуждения положения в сельском хозяйстве. Доклад на нем готовил Хрущев. Этот пленум, известный как сентябрьский пленум ЦК, долгое время считался главной заслугой Хрущева в деле подъема сельского хозяйства страны.

Основные решения пленума, суммированные в директивном постановлении ЦК КПСС от 7 сентября 1953 года «О мерах дальнейшего развития сельского хозяйства СССР», были политико-экономические, позволявшие колхозам и совхозам получать от государства намного больше средств за свою продукцию. Когда Сталин вводил колхозную систему и разрабатывал первый Устав колхозов, то он также не собирался просто отбирать у них все лишнее и нелишнее зерно и другие продукты. Государство не забирало, а покупало у колхозов их продукцию, а кроме того, колхозы были обязаны платить этими продуктами (натуроплата) за работу машинно-тракторных станций, находившихся в собственности государства. Ставки «натуроплаты» за пользование тракторами, комбайнами и прочей техникой были очень высокими, а цены, по которым государство покупало продукцию колхоза, очень низкими, настолько низкими, что совершенно не покрывали даже небольшой части затрат колхоза на производство и поэтому у него не было денег на оплату труда колхозников. Но эти так называемые «обязательные» поставки государству по установленным низким ценам теоретически не распространялись на всю продукцию колхоза. Предполагалось, что колхоз сможет произвести больше, чем ему нужно «продать» государству и уплатить машинно-тракторной станции (МТС). Излишки же, оставшиеся у колхоза, могут быть распределены между членами, соответственно числу их «трудодней», а также оставлены «на семена» и проданы в городах через рынки или особые магазины. От такой продажи у колхозов будут и деньги.

Некоторые колхозы, имевшие хорошую землю или опытных председателей, справлялись с этой задачей. К тому же в области или районе руководство всегда старалось создать хотя бы один «показательный», хороший колхоз (туда в первую очередь шли удобрения, машины и все прочее, включая награды и экскурсии). Большинство же колхозов не только не имели излишков, но не могли справиться с обязательными госпоставками и из года в год накапливали долги. То, что не было сдано государству в прошлом, возможно неурожайном году, должно было присоединяться к госпоставкам следующего года. Часто приходилось в трудные годы отдавать зерно и из семенных фондов, а потом весной просить помощь у соседей или у государства, для того чтобы засеять поля. По таким же низким ценам колхозы сдавали мясо и молоко со своих ферм, а поэтому никаких экономических стимулов к развитию не было. Кроме того, нормы обязательных госпоставок все время увеличивались и определялись не с практического, а с теоретического «предполагаемого» урожая.

Идея Сталина была очень простой. Если колхоз будет знать заранее, что у него заберут для государства очень много, то колхозники будут трудиться напряженно, чтобы получить максимальный урожаи и чтобы колхозу достались от этого урожая какие-то излишки. К сожалению, земля имеет свои законы и без удобрений не может обеспечивать беспредельное повышение урожаев. Поскольку же удобрений почти не было, то средние урожаи в СССР не повышались с 1913 по 1953 год и были втрое ниже, чем в других странах Европы. Сентябрьский пленум ЦК КПСС резко изменил положение прежде всего тем, что значительно повысил оптовые цены, по которым колхозы сдавали продукты государству. Это повышение распространялось на все виды продуктов, но было особенно значительным на мясо и птицу (в 550 %), молоко и масло (200 %), картофель (200 %), овощи (40 %). Были повышены цены и на «свободную» продажу колхозами государству возможных «излишков». Все старые долги аннулировались.

На пленуме были приняты и многие другие положительные решения (увеличение производства удобрений, сельскохозяйственных машин, выдача кредитов на строительство ферм, увеличение зарплаты работникам МТС и т. д.). Все эти дополнительные меры могли сказаться через несколько лет. Повышение же цен на получаемые государством у колхозов продукты произвело немедленный эффект, так как колхозы при этом получали от государства значительные суммы денег и уже могли оплачивать труд работников. Полукрепостные отношения колхоза и крестьян были сильно ослаблены.

На пленуме ЦК КПСС было также решено мобилизовать для работы в колхозах (председателями, бригадирами, бухгалтерами, парторгами) от 20 до 30 тысяч опытных организаторов – членов партии, часто с агрономическим образованием. На первые 2–3 года им была установлена довольно высокая зарплата от государства.

Эта реформа, дополненная рядом других решений в последующие месяцы, имела несомненный положительный эффект для развития сельского хозяйства в 1954–1958 годах. Производство зерна в стране, составлявшее в 1953 году около 80 млн тонн, возросло к 1958 году до 136 млн тонн. Из них почти 60 млн были сданы и проданы государству, это почти в 2 раза больше, чем в 1953 году [8] . Урожайность пшеницы и других зерновых увеличилось в среднем с 7 до 11 центнеров с гектара.

Производство мяса – примерно с 6 до 8 млн тонн (на 32 %). Рост производства молока был 61 %, яиц – 44 %, шерсти – 36 % и т. д. Более чем в 2 раза увеличилось производство сахарной свеклы [9] . При этом выплаты колхозникам продуктами и деньгами за работу составили около 134 миллиардов рублей (в денежном выражении до девальвации 1961 года). По существующему сейчас курсу это примерно 600 долларов в год на крестьянскую семью. Хотя эта сумма кажется весьма скромной, следует учесть, что в 1953 году семья получала в год от колхоза эквивалент только 150 долларов.

С учетом увеличившихся доходов от личного хозяйства, можно установить, что в среднем материальное положение крестьянина почти сравнялось с положением рабочего в промышленности. Сельскохозяйственный кризис был как будто преодолен, и это, несомненно, заслуга Хрущева, достижение, укрепившее его власть и влияние.

Глава 4 Главная политическая реформа Хрущева в 1955 году

Решительные меры в области сельского хозяйства, несомненно, укрепляли политическое влияние и популярность Хрущева, но все же реальная власть в первой половине 1953 года была у Маленкова.

До ареста Берии его союз с Маленковым (при поддержке Молотова) мог быстро пресечь попытку любого другого лидера получить решающее влияние в стране, основанное на личной популярности. Удаление Берии и связанной с ним верхушки МВД летом 1953 года могло сохранить доминирующее положение Маленкова, несмотря на замену Берией близким Хрущеву И. Серовым. Личная дружба в политической борьбе не имела решающего значения, и история КПСС это много раз доказывала. Созданный еще в 1918 году аппарат террора был практически независим от партийного руководства. Чрезвычайная Комиссия (ЧК), возглавляемая Дзержинским, начиная с 1918 года, действительно получила чрезвычайные полномочия и выполняла функции ареста, следствия, суда и приведения приговора в исполнение. Сталин резко расширил полномочия карательных органов (ГПУ, НКВД и затем МГБ) и сделал эту систему независимой от партийного аппарата в стране, подчиняющейся только ему самому. НКВД (а потом Министерство государственной безопасности) имел свою общегосударственную сеть (управления в областях и отделы в районах), независимую от партийной сети. Начальник районного отдела НКВД или начальник областного отдела НКВД могли по директиве из Московского НКВД или даже по собственной инициативе арестовать в своем районе или области любого руководителя, даже Первого секретаря обкома партии, а иногда и весь состав обкома или райкома, что и случалось в годы массового террора. Под контролем районных отделов НКВД (а потом МГБ) существовала обширная сеть тайных агентов («информаторов»), иногда платных, а чаще всего бесплатных, вербовавшихся из страха.

Теоретически страной руководила партия, но фактически над партией, а также и над правительством находился аппарат террора, непосредственно подчинявшийся Сталину. Любой деятель партии и правительства всегда мог исчезнуть без следа в этой могущественной системе «государственной безопасности» и даже в прессе ничего бы не сообщили ни об аресте, ни о суде, ни о расстреле, особенно если это был достаточно популярный деятель. Так произошло, например, в 1949 году с членом Политбюро и Председателем Госплана СССР Николаем Вознесенским и многими другими деятелями партии, которых нельзя было уже, как других в тридцатых годах, обвинить в «троцкизме», в «правом» или «левом» уклоне.

Аппарат МГБ был к этому времени настолько автономным, что даже в отделах ЦК КПСС были «спецотделы», подчиненные не ЦК, а МГБ. Это же относилось и к охране зданий ЦК. Офицеры и сотрудники МГБ имели право осматривать столы и сейфы работников ЦК КПСС. С другой стороны, Сталин, не доверяя Берии, создал автономную личную охрану, состоявшую в целом из двух-трех дивизий МГБ. Эти войска, носившие форму МГБ, подчинялись не министру МГБ, а лично Сталину и могли, если бы он приказал, арестовать любого деятеля государства, даже Берию и его аппарат. Командовал этой охраной, расположенной обычно вблизи резиденций Сталина в Кремле, под Москвой, в Крыму, возле Сочи и т. д., генерал Николай Власик, который был генералом Советской армии, а не войск МГБ. Он был предан лично Сталину и служил его главным телохранителем более 20 лет. Но в 1952 году Сталин, страдавший манией преследования, приказал арестовать генерала Власика.

После смерти Сталина эту систему террора, контролировавшую все процессы в стране, взял в свои руки Берия, активно реорганизовав ее с учетом собственных амбиций. Он быстро назначил на наиболее ответственные посты в МВД преданных ему людей и, несомненно, готовил всю систему для возможного захвата власти. И это был вполне реальный вариант развития событий. Однако сразу после смерти Сталина ни политическая, ни экономическая обстановка в стране еще не давали повода для какой-либо коренной реорганизации с участием МВД, но он мог возникнуть в любой момент. Хорошо известно, что Берия не дождался этой возможности, так как в конце июня 1953 года был арестован во время заседания Президиума ЦК КПСС. Судя по воспоминаниям Хрущева, заговор был организован благодаря содействию высшего руководства армии, ведь органы государственной безопасности были лояльными Берии. Милиция вообще не была готова выполнять какие-либо политические функции такого рода. Кроме Берии арестовали его ближайших сотрудников (В. Меркулова, В. Деканозова, Г. Кобулова и других), но в действительности кроме этих имен, упоминавшихся впоследствии в Обвинительном заключении по делу Берии, был быстро ликвидирован весь центральный аппарат органов госбезопасности, а также смещены начальники областных и республиканских управлений. Практически на определенный период в системе МВД бывшая в ней ранее автономная система государственной безопасности перестала существовать. Она возродилась только в начале 1954 года, но уже в форме особого Комитета государственной безопасности (КГБ), который возглавлял Серов, многие годы работавший с Хрущевым на Украине и не имевший политического влияния.

После Серова, недолго занимавшего пост Председателя КГБ (Серов был профессионал государственной безопасности и, несомненно, участвовал в многих карательных операциях прошлого), Председателем КГБ был назначен А. Н. Шелепин, лидер ВЛКСМ, и под его руководством реорганизация аппарата КГБ приобрела более отчетливый характер. Большая часть профессиональных чекистов была удалена со всех ответственных постов и их иногда генеральские должности переходили к сравнительно молодым руководителям московских и областных комсомольских организаций. Некоторым членам обкомов и райкомов ВЛКСМ поручили формировать областные управления КГБ. Районные отделы госбезопасности были просто ликвидированы, как и многие «спецотделы» на предприятиях и в учреждениях небольшого и среднего размера.

Даже задача борьбы с «идеологическими диверсиями» из-за рубежа (внутренних диссидентов еще не было) была возложена на специальный отдел ЦК КПСС, во главе которого стоял Д. П. Шевлягин. Только в 1957 году, после того как Ю. В. Андропов стал во главе КГБ, в нем был создан собственный отдел по борьбе с «идеологическими диверсиями», в который перешли многие сотрудники из идеологического и международного отделов ЦК КПСС.

Часть нового аппарата госбезопасности формировалась из политработников армии. Но главное состояло в том, что новый аппарат не имел автономии и не находился в прямом подчинении у Председателя Совета министров СССР. Начальник областного управления государственной безопасности подчинялся прежде всего секретарю обкома КПСС. Вместо районных отделов госбезопасности впоследствии создавались небольшие сектора госбезопасности непосредственно в структуре райкома КПСС, а при вновь появившейся необходимости иметь «осведомителей», их вербовал среди членов партии непосредственно райком КПСС. Аппарат госбезопасности потерял самостоятельность, а вместе с ней и полномочия проводить суды, выносить приговоры и приводить их в исполнение. Система КГБ могла только производить следствие и арест по санкции прокурора. Система лагерей и тюрем осталась в МВД, впоследствии переименованном в Министерство охраны общественного порядка (МООП). Это разделение функций следствия, вынесения приговора (только через суд) и реализации приговора (срок в лагере или другое наказание), сделало партийные органы арбитром и влиятельным советчиком в вопросе о целесообразности тех или иных репрессивных мер. Вскоре установилась практика, при которой член КПСС, а тем более руководящий работник партии, не мог быть арестован до того, как его дело не будет рассмотрено партийным комитетом района или области. Только исключение из партии на таком заседании давало возможность ареста.

Секретари обкомов, горкомов и райкомов КПСС стали практически полными хозяевами в пределах своих территорий, и эта руководящая элита страны перестала бояться неожиданного ареста. В результате главным образом этой реформы Хрущев мог рассчитывать теперь на полную поддержку со стороны секретарей обкомов партии, которые по существу и составляли большинство пленума ЦК КПСС. Отношения между ЦК КПСС и Правительством СССР стали примерно такими же, как и отношения между обкомом КПСС и исполкомом области. Директивы правительству шли от Хрущева, и Хрущев стал наиболее влиятельным лидером не только в партии, но и во всей стране.

Были ликвидированы существовавшие при органах безопасности внесудебные «Особые совещания» («тройки»), имевшие ранее полномочия выносить приговоры по всем делам, следствие по которым проходило в НКВД или в МГБ. Эти «Особые совещания» чаще всего не руководствовались никаким Уголовным кодексом. До 1953 года большинство обычных судов рассматривало лишь дела о бытовых, экономических и служебных преступлениях, дела о разводах, гражданские дела и т. д. Теперь они получали большие полномочия по всем делам. Но в 1953–1954 годах эти народные суды практически не были готовы рассматривать и выносить решения по политическим делам. Поэтому рабочие секции карательной машины, которая ранее непрерывно поставляла в лагеря десятки тысяч политических заключенных, были разъединены, и это почти сразу прекратило поток новых жертв по политическим обвинениям. За все время, пока Хрущев находился у власти, не было ни одного нового сколь-либо серьезного политического процесса. В провинции, в отдаленных районах, по указаниям теперь уже обкомов, а не по директивам из Москвы, какое-то количество арестов политического характера, несомненно, производилось, но это был результат инерции и местного произвола. Политический террор, как обычный метод управления, при Хрущеве заменили административные методы.

Но, с другой стороны, после быстрой расправы в 1953 году над наиболее близкими сотрудниками Берии и после суда над несколькими десятками генералов МГБ и МВД в 1954–1955 годах, каких-либо серьезных мер для наказания исполнителей и организаторов сталинского террора не было. Значительная часть кадровых офицеров МГБ была уволена на пенсию. Более молодые назначались в спецохрану секретных предприятий и научных учреждений, в отделы кадров и на другие должности. Это касалось и офицеров МГБ, уволенных в связи с ликвидацией лагерей для политических заключенных. Например, бывший министр КГБ Эстонской ССР Почай, виновный во многих репрессиях, был назначен Начальником отдела кадров Института научной информации Академии наук СССР; полковник МГБ, начальник концлагеря «Озерлаг» Евстигнеев – заместителем начальника Братской гидроэлектростанции. Это же было типично и для менее ответственных работников МГБ. Один из авторов книги работал с 1962 по 1969 год в Обнинске в Институте медицинской радиологии. Начальница отдела кадров в нем раньше была начальницей женской тюрьмы, заведующий «спецотделом» института – бывшим полковником МГБ, инспектором северных лагерей, заместитель директора по хозяйственной части – начальником охраны концлагеря в Калужской области.

«Секретный» доклад Хрущева на XX Съезде КПСС считается важнейшим событием политики прекращения сталинского террора и основой для реабилитации многих миллионов людей, еще томившихся в лагерях (или уже погибших). Но в 1953 году в связи с проведением следствия по делу Берии и его «сообщников» был подготовлен обширный секретный документ о преступлениях Берии и других руководителей системы НКВД – МГБ. Его читали только на закрытых заседаниях партийного актива (руководство обкомов, исполкомов, райкомов, республиканских ЦК КПСС и т. д.). Документ имел характер «закрытого» письма ЦК КПСС и был намного подробнее и обширнее чем «Обвинительное заключение», напечатанное в газетах. Хотя закрытое письмо касалось прежде всего преступлений Берии, Меркулова и других, по существу оно бросало очень большую тень и на Сталина, ибо вряд ли кто-нибудь мог серьезно поверить в то, что проводившиеся группой Берии репрессии против крупных деятелей партии, особенно в послевоенный период, не были одобрены Сталиным.

Сталин еще не был «открыт» для критики в советской прессе, но когда в его день рождения 21 декабря 1953 года не было объявлено о традиционном с 1939 года ежегодном присуждении Сталинских премий деятелям науки, техники и искусства, то стало очевидно, что официальное объяснение этого необычного явления необходимостью экономить средства не соответствовало реальности.

После ареста Берии в органы юстиции СССР в течение нескольких недель поступили миллионы заявлений о пересмотре дел томившихся в тюрьмах и лагерях, либо о посмертной реабилитации. Юридический аппарат страны уже не имел морального права отвечать стандартной справкой «В пересмотре дела отказано», поскольку практически вся центральная администрация НКВД – МГБ была объявлена преступной и даже связанной с иностранными разведками. Органы прокуратуры и юстиции СССР в 1953 году не были готовы к серьезному пересмотру такого количества дел, а Правительство СССР не могло объявить всеобщую политическую амнистию. Тем не менее начали выборочный пересмотр дел, в основном, родственников высокопоставленных правительственных и партийных работников по достаточно авторитетным ходатайствам. Всего в 1953 году было освобождено около 4 000 человек – очень мало, но и этот небольшой ручеек с Архипелага ГУЛага оказал большое влияние на последующие события. Во-первых, специальная директива открыла архивы МГБ для юридических и партийных организаций. Например, инструктор отдела науки ЦК КПСС мог затребовать для изучения дело академика Н. И. Вавилова, арестованного в 1940 году. Во-вторых, некоторые из реабилитированных заключенных встречались с Хрущевым, особенно если они были срочно доставлены из лагерей и тюрем, чтобы дать показания против Берии и его группы. Хрущев и сам в 1937 году не был свободен от злоупотреблений сталинского террора, когда он был секретарем ЦК на Украине. Но его связывало с аппаратом террора намного меньше, чем его соперников в Президиуме ЦК КПСС, особенно таких как Каганович, Маленков или Молотов. После войны Хрущев вообще не был инициатором каких-либо крупных политических дел, тогда как Маленков был причастен к организации большого «Ленинградского дела», пересмотр которого был неизбежен, поскольку главную роль в его создании играл также и Берия. Это обстоятельство, несомненно, определило многие дальнейшие ходы в политической борьбе между «старой гвардией» Сталина (Маленков, Каганович, Молотов, Ворошилов) и Хрущевым, которого поддерживала новая партийная элита, не желавшая возвращения аппарата террора, который через много лет после революции, после «полной ликвидации всех оппозиционных советскому строю групп и классов», уже много лет отправлял в свои обширные владения или на казнь не только простых людей, но и многочисленных представителей партийной и советской бюрократии и деятелей советской интеллигенции, особенно из национальных республик.

Глава 5 Борьба внутри «коллективного» руководства

Решительная инициатива Хрущева в осуществлении важных политических и экономических реформ уже не оставляла сомнений в его преобладающем влиянии на характер решений, принимаемых на высшем уровне. Но формально и в 1954 году в стране и в партии не было одного лидера, а доминировал принцип «коллективного» руководства, объявленный после смерти Сталина. Культ личности Сталина за 30 лет приучил людей к тому, что только «гениальный Отец народов» способен единолично разбираться во всех сложных проблемах управления государством и международной жизни и единственной альтернативой этой величайшей мудрости может стать лишь коллективный разум его выдающихся соратников и учеников, которые должны теперь сплотиться вокруг могилы Учителя. Никто из ближайших соратников Сталина не получил при его жизни большой популярности, а те, кто начинал резко выделяться благодаря заслугам, организационному таланту, реальным достижениям или способности научно подходить к экономическим проблемам (Киров, Куйбышев, Орджоникидзе, Щербаков, Жданов, Вознесенский, Жуков), к 1953 году исчезли с политической арены по различным причинам. В 1954 году только один из несомненно талантливых и популярных руководителей, удаленный Сталиным в отставку, мог быть включен в коллективное руководство, – маршал Г. К. Жуков, который был назначен заместителем министра обороны СССР.

Ядро Президиума ЦК КПСС, состоявшее после ликвидации Берии из 9 членов, было по многим причинам против слишком радикальных политических реформ Хрущева. Они не имели реального представления о действительно катастрофическом положении в сельском хозяйстве, боялись кардинальных реорганизаций и совсем не были заинтересованы в выходе разоблачений прежних времен за пределы простой ликвидации «банды» Берии, представлявшей угрозу и для них самих. Кроме того, между Хрущевым и Маленковым существовали антагонистические личные отношения с 1949 года, а еще более острый конфликт между Хрущевым и Кагановичем начался с 1947 года. Молотов, как Председатель Совета Народных Комиссаров с 1930 по 1940 год и второй человек после Сталина в предвоенные годы, считал свое положение в партии после его смерти недостаточно влиятельным и препятствовал активному вмешательству Хрущева в работу Министерства иностранных дел. Ворошилов нес существенную долю ответственности за неподготовленность СССР к войне с Германией (тяжелейшие репрессии в армии в 1937–1938 годах происходили с одобрения наркома обороны), и он же нес часть ответственности за неудачное начало войны с Финляндией в 1939 году и за плохое руководство фронтами в 1941 году.

Сталин все же считал Хрущева достаточно преданным исполнителем и питал к нему какие-то симпатии. Поэтому он не спешил удалять его из Политбюро или из Президиума ЦК КПСС, несмотря на неоднократные попытки «разоблачить» Хрущева, главным образом со стороны Кагановича и Маленкова. Первая серьезная попытка такого рода была предпринята в марте 1947 года, когда Хрущев по обвинению в недостатке бдительности в борьбе с национализмом на Украине был отстранен с поста Первого секретаря ЦК КПУ и на этот пост был направлен из Москвы Каганович. Хрущев, бывший также и Председателем Совета министров УССР, сохранил эту должность, как и пост члена Политбюро, но на Украине, где он был до этого полным и достаточно популярным руководителем, он оказался в подчинении у Кагановича, которому поручалось навести порядок в республике. Назначение на Украину Кагановича было только частично связано с «национализмом» – считалось, что Каганович как еврей будет более беспощаден в ликвидации националистических тенденций. Он был направлен на Украину в основном в качестве «твердой руки» для ликвидации возможных беспорядков из-за угрозы голода, вызванного сильнейшей засухой 1946 года (наиболее сильной после засухи 1891 года). В 1932 году именно Украина больше всего пострадала от голода, вызванного неурожаем и коллективизацией. От него умерло около двух миллионов человек, и горькая память об этой трагедии еще была жива в памяти народа. Засуха 1945 года не вызвала столь драматических последствий, но случись 1947 год снова неурожайным, и голод на Украине мог бы принять столь же губительные масштабы. Принципиальным вопросом в политической борьбе между Кагановичем и Хрущевым стала дискуссия вокруг преимуществ яровой или озимой пшеницы для Украины, и Хрущев проявил достаточную твердость и смелость, хотя и рисковал собственным положением. В это послевоенное время, когда над странной нависла реальная угроза голода, именно сельскохозяйственная политика того или иного руководителя становилась особенно важна для его положения в партийной иерархии.

В феврале 1947 года специальный пленум ЦК по вопросам сельского хозяйства (по докладу А. А. Андреева) рекомендовал резкое расширение на Украине посевов яровой пшеницы за счет озимой. Эту рекомендацию поддерживал Президент Академии сельскохозяйственных наук Т. Д. Лысенко. Идея о преимуществах яровой пшеницы основывалась на чисто теоретических построениях травопольной системы земледелия, разработанной почвоведом В. Вильямсом в 1933–1938 годах и дополнявшей многие псевдонаучные идеи самого Т. Д. Лысенко. Хрущев отлично понимал недостатки и рискованный характер этого проекта для Украины, да и для крестьян озимая пшеница была более традиционной и надежной культурой, чем яровая. Яровую пшеницу сеяли на Украине главным образом в качестве резерва, когда из-за неблагоприятной зимы посевы озимой были сильно повреждены. В среднем же по Украине и по югу СССР вообще озимая пшеница была в 1,5–2 раза более урожайной и менее чувствительной к периодическим засухам. Как известно, озимая пшеница, высеваемая в начале осени, когда в почве достаточно влаги, успевает дать большую вегетативную массу, а весной, также при достаточной влажности почвы, быстро переходит к репродуктивному росту и созревает в середине лета. Летняя засуха, частая в южных районах, уже не оказывает существенного влияния на урожай озимой пшеницы, а более длинный в целом вегетационный период (с осени и до середины следующего лета) обеспечивает большую «кустистость» (число репродуктивных стеблей от одного семени) и больший урожай по отношению к массе использованных семян. Яровая пшеница дает более ценное «твердое» зерно с большим содержанием белка, но поскольку ее высевают только весной, то репродуктивное развитие начинается в середине лета, а созревание наступает в конце лета и летние засухи, даже слабые, резко снижают урожай. Более сильные засухи полностью губят посевы. Поэтому расширение на Украине именно яровой пшеницы в ущерб озимой было крайне рискованным и непопулярным мероприятием. Тем не менее Каганович настаивал на резком расширении яровых посевов, Т. Д. Лысенко обосновывал это мероприятие с «научной» точки зрения, и сельскохозяйственный отдел Госплана СССР (заведующий B. C. Дмитриев и его заместитель С. Ф. Демидов) требовали выполнения соответствующих плановых заданий посевов яровой пшеницы. Этот сельскохозяйственный спор быстро перерос в политический конфликт, и летом 1947 года стали распространяться слухи о том, что Хрущев смещен и с поста Председателя Совета министров УССР. Однако попытка Кагановича полностью устранить Хрущева оказалась неудачной, планировавшаяся расправа с «националистической» украинской интеллигенцией также не была успешной и прекратилась из-за опасения еще большего национализма. К тому же аппарат МГБ на Украине в значительной степени состоял из сторонников Хрущева, и Каганович, направленный в Киев из Москвы с министерского поста, не мог быстро создать на Украине достаточно влиятельного собственного круга доверенных лиц. Деятельности Кагановича мешало, по-видимому, и его еврейское происхождение, так как уже почти открыто поощрявшийся Сталиным после воины антисемитизм имел более традиционные корни именно на Украине, а не в центральной России. Каганович, кроме того, был крайне непопулярен на Украине с 1933 года, когда он был направлен туда и на Северный Кавказ для разгрома «национализма» и довольно безжалостно расправлялся с местной интеллигенцией. Умело используя эти тенденции, Хрущев сумел удержаться, а Каганович уже в конце 1947 года был снова отозван в Москву. После этого Хрущев вернул себе пост Первого секретаря КПУ. Вскоре на большой научной конференции украинских ученых и работников сельского хозяйства он получил полную поддержку обоснованной демонстрацией более высокой урожайности озимой пшеницы. Т. Д. Лысенко, чтобы избежать ответственности за неправильные рекомендации, опубликовал в «Правде» статью «Об агрономической теории В. Р. Вильямса», в которой отметил, что мнение Вильямса о преимуществах яровой пшеницы на Украине было ошибочным. Поскольку сам Вильямс умер еще в 1939 году, то вся ответственность легко могла быть взвалена на него.

Хрущев в 1953 году сразу же, как только стал Первым секретарем ЦК КПСС, уволил из Госплана СССР Демидова и Дмитриева. Устранение Кагановича было более трудной задачей, и он ограничился символическим жестом. ЦК КПСС принял решение, запрещавшее присваивать имена живых и активно действующих лидеров партии различным городам и учреждениям (только после ареста Берии пришлось изменить множество названий, особенно в Грузии). Несколько поселков имени Кагановича в разных республиках получили свои прежние названия, а в Москве знаменитый метрополитен, с 1935 года называвшийся «Московский Метрополитен имени Л. М. Кагановича», стал называться метрополитеном «имени В. И. Ленина». Учитывая заслуги Кагановича в организации строительства метрополитена, Московский Совет, однако, пошел на компромисс, присвоив одной из станций метро, бывшему «Охотному ряду», имя Л. М. Кагановича. Но поскольку «Станция имени Кагановича» не давала представления о том, в каком районе города пассажир вый дет из метро в этом месте, то историческое название было вскоре восстановлено. Через несколько лет улица «Охотный ряд» была переименована в проспект Карла Маркса и вместе с этим станция метро также получила имя Маркса. Большой промышленный город на Урале Молотов вернул свое историческое название Пермь, а Ворошиловград на Украине снова, как и прежде, стал Луганском. Именем Хрущева или Маленкова не назывались ранее какие-нибудь крупные города или предприятия, и поэтому репутация этих главных фигур руководства не могла быть снижена столь простым способом.

Конфликт между Хрущевым и Маленковым также не был связан только с их борьбой за власть после смерти Сталина, а возник за несколько лет до этого в связи с сельскохозяйственной политикой Хрущева. Сохраняя за собой роль абсолютного диктатора почти во всех областях внутренней и внешней политики, Сталин, особенно после войны, явно не мог справляться с проблемами, возникавшими в сельском хозяйстве. Между тем это была критическая область экономики, с которой престиж Сталина после коллективизации был наиболее тесно связан. Она была критической еще и потому, что неудачи в сельском хозяйстве нельзя было затушевать никакой фальсифицированной статистикой, недостаток продовольствия острее чувствовался населением, чем недостаток угля, стали или нефти, а около 80 % всей продукции легкой промышленности для сферы потребления зависело от поставок сельскохозяйственного сырья, хлопка, шерсти, льна, жира и других. Поэтому именно тот из членов Политбюро, кто был способен эффективно руководить сельским хозяйством, мог рассчитывать на роль второго человека в стране после Сталина. В декабре 1949 года Сталин вновь перевел Хрущева в Москву, где ему были поручены посты секретаря Московского областного комитета КПСС и секретаря ЦК КПСС. В то же время в Политбюро ЦК на Хрущева было возложено руководство сельским хозяйством. В это время ранее наиболее авторитетный после Сталина член Политбюро Николай Вознесенский уже был смещен и арестован, и проводивший эту «операцию» вместе с Берией Маленков получил в аппарате ЦК и в Политбюро наибольшее после Сталина влияние. Не исключено, что именно в связи со слишком очевидной концентрацией власти в руках Маленкова Сталин решил наделить и Хрущева практически таким же влиянием в ЦК КПСС, поручив Маленкову промышленность, а Хрущеву сельское хозяйство. Первым серьезным достижением Хрущева, как уже отмечалось, было укрупнение колхозов. Постановление Совета министров СССР об укрупнении колхозов было опубликовано в июле 1950 года (число колхозов в стране было уменьшено с 252 до 123 тысяч). Хрущев, однако, рассматривал укрупнение колхозов лишь как начало действительной модернизации сельского хозяйства и условий жизни в деревне и поэтому выдвинул в дополнение новый план создания агрогородов на базе укрупненных колхозов. Эти идеи, высказанные им в ряде выступлений в начале 1951 года, были опубликованы в «Правде» 4 марта 1951 года.

Проект создания агрогородов был для 1951 года, несомненно, утопическим, хотя, по существу, именно радикальное перемещение средств из промышленности в сельское хозяйство могло бы спасти его от неизбежного распада. Но для подобной коренной реформы Сталин не был готов, тем более что введенная с 1947 года система подсчета урожаев не по реальному производству зерна, а по условной системе взятия проб с полей особыми инспекторами до действительной уборки зерна позволяла фальсифицировать реальную продуктивность колхозов и, завышая нормы госпоставок, создавать видимость благополучия в городах за счет быстрого разорения деревни. Маленков сразу нанес контрудар, объявив план создания агрогородов вредной и опасной экономической ошибкой. Сталин и Берия поддержали Маленкова, и план агрогородов был предан забвению. Однако в Политбюро произошла перестановка – Маленков стал отвечать за сельское хозяйство. Но полостью удалить Хрущева из состава Политбюро Маленков все же не смог. Как секретарь ЦК Маленков распространил по партийным организациям «закрытое» письмо ЦК с резкой критикой идеи агрогородов, а на XIX съезде КПСС в 1952 году, выступая с Отчетным докладом ЦК КПСС, Маленков вновь критиковал идею колхозных «городов».

Хрущев, несомненно, реабилитировал себя и уменьшил реальный авторитет Маленкова. Но для смещения Маленкова с поста Председателя Совета министров СССР этой дискредитации противника в области только сельскохозяйственной политики было недостаточно.

Теоретически, устранение Маленкова вовсе не было необходимым для страны, так как он был не хуже любого другого из членов Президиума ЦК по своим деловым качествам, и, обладая независимостью, мог бы быть хорошим сдерживающим фактором для слишком нетерпеливого Хрущева. Единовластие, стремящееся к авторитарности, всегда рискованно, особенно в стране, не имеющей никаких демократических традиций. Но, опять-таки из-за отсутствия демократических традиций, недоверие между двумя лидерами вело к неизбежному конфликту и удалению одного из них, так как не конституционные гарантии, а только укрепление ключевых постов лично преданными, лояльными людьми было условием стабильности.

После ареста Берии и достаточно обстоятельного расследования его преступлений, проводившихся под руководством назначенного по рекомендации Хрущева на пост Генерального прокурора СССР Романа Руденко (ранее работавшего с Хрущевым на Украине), неизбежно в 1954 году должен был начаться пересмотр так называемого «Ленинградского дела» – самой недавней (1949–1951 года) обширной акции сталинского террора среди руководящей элиты партии и государства. Это «дело» было инкриминировано Берии в качестве одного из наиболее серьезных его преступлений. Но практическую реализацию «Ленинградского дела» проводили Берия и Маленков с участием министра МГБ В. Абакумова.

После смерти Сталина Берия быстро и неожиданно объявил о реабилитации «группы врачей», а также о реабилитации менее известной группы арестованных в 1952 году руководителей Грузии («мингрельское дело»), не только потому, что ему хотелось приобрести личную популярность и показать себя сторонником законности. Неожиданное милосердие Берии можно объяснить более простыми соображениями. Оба дела были созданы в 1952 году независимо от МГБ непосредственно по инициативе Сталина, который в результате обвинил руководство МГБ в потере бдительности, сместил и арестовал министра МГБ Абакумова, назначив на этот пост С. Игнатьева, который не был в прямой зависимости от Берии, как раньше Абакумов. Арестованные в Грузии руководители (секретарь ЦК Грузии, министр МГБ Грузии и другие) все были близкими друзьями и выдвиженцами Берии, и Сталин лично взял следствие по «грузинскому делу» и по «делу врачей» под свой контроль, инструктируя Игнатьева и о методах следствия и о применении пыток. В этот период он практически отстранил Берию от управления карательной машиной, и Берия (так же как и Молотов и Ворошилов) потерял доверие диктатора и уже предвидел свой скорый конец. Логика длительного политического террора такова, что его главных исполнителей приходится периодически менять, и Сталин последовательно следовал этому правилу. Поэтому-то после смерти Сталина Берия быстро реабилитировал всех по «делу врачей» и по «мингрельскому делу» в Грузии и немедленно удалил с руководящих постов тех работников МГБ, включая Игнатьева, которые вели эти дела. Но он, конечно, совсем не намеревался и далее развивать политику реабилитации, так как последней наиболее крупной террористической акцией перед «делом врачей» была операция, получившая название «Ленинградского дела» (хотя она далеко не ограничивалась Ленинградом), организованная именно Берией и Маленковым.

«Ленинградское дело» никогда не было предметом открытого обсуждения в печати. Арестованные по этому делу в 1949–1951 годах часто просто исчезали, и при последующем назначении вместо них других людей никакие подробности о том, почему был освобожден тот или иной достаточно высокий пост, не сообщались.

Согласно официальной версии, выдвинутой на XX и XXII Съездах КПСС, главная жертва «Ленинградского дела», член Политбюро ЦК КПСС, Председатель Госплана СССР и Заместитель Председателя Совета министров СССР Николай Вознесенский был арестован по указанию Сталина, так как Сталин завидовал растущей популярности Вознесенского. Предметом его особой зависти якобы была книга Вознесенского «Военная экономика СССР в период Отечественной войны», изданная в 1947 году, в которой он теоретически анализировал многие особенности экономики социализма и которую стали рекомендовать для изучения марксизма, наряду с «трудами Сталина».

Не исключено, что это стало поводом для ликвидации Вознесенского, однако более вероятно, что его растущая популярность была прежде всего предметом зависти таких деятелей, как Маленков, Каганович, Берия, Молотов и Ворошилов. Назначенный на пост Председателя Госплана СССР в 1937 году Вознесенский был наиболее молодым и образованным членом Политбюро. Во время войны он занял ответственный пост Заместителя Председателя Государственного Комитета обороны, а после войны был назначен Первым Заместителем Председателя Совета министров СССР и, руководя одновременно Госпланом, оказался по существу выше в правительстве, чем Молотов, Каганович, Берия и Ворошилов. Обладая экономической эрудицией и умением аналитически мыслить, Вознесенский после смерти А. Жданова стал наиболее вероятным преемником Сталина в случае его смерти. В начале 1949 года Вознесенский был просто смещен со всех своих постов по указанию Сталина, но для ареста его не существовало еще никаких оснований. После войны уже не было в партии ни «правых», ни «левых» уклонов, ни «троцкистов», и просто так объявить Вознесенского «врагом народа» было также нельзя. Следовало создать какое-то дело. Его-то и организовали Берия и Маленков. Сначала Берия пытался обвинить Вознесенского в «потере» некоторых секретных документов Госплана, арестовал для этого несколько ответственных работников Госплана, чтобы получить от них нужные показания. Однако «сознавшиеся» работники Госплана не смогли доказать одновременно виновности Вознесенского, и его пришлось отпустить, тогда как «сознавшихся» (двух заместителей Председателя Госплана Панова и Купцова и нескольких начальников отделов) осудили.

Через несколько месяцев Берия и Маленков сфабриковали «Ленинградское дело», согласно которому ряд ответственных работников Совета министров РСФСР хотели создать в РСФСР не только уже существовавший Верховный Совет РСФСР и Совет министров РСФСР, но и выделить самостоятельную Коммунистическую партию РСФСР и сделать Москву столицей СССР, а Ленинград – столицей РСФСР. Проекты этого типа действительно обсуждались после войны, но были признаны бюрократическими, а для руководства Советом министров РСФСР дважды создавалось Бюро ЦК КПСС по РСФСР. Но в 1949 году было объявлено в закрытом порядке, что проект большей «Российской автономии» является вредительским, стремящимся ослабить руководящую роль в стране центрального правительства и ЦК КПСС во главе с И. Сталиным. В связи с этим были арестованы секретарь Ленинградского обкома П. С. Попков, секретарь ЦК КПСС А. А. Кузнецов (руководитель обороны Ленинграда), Председатель Совета министров РСФСР М. И. Родионов, а также весь состав Ленинградского обкома КПСС, обкома комсомола и тысячи ответственных партийных и советских работников Ленинграда. Одновременно были арестованы секретари ряда других обкомов РСФСР, а также Николай Вознесенский и его брат А. А. Вознесенский, министр просвещения РСФСР. Специально в связи с этим делом в Уголовный кодекс вернули смертную казнь, отмененную в связи с победой в Отечественной войне, и наиболее ответственные деятели, арестованные по «Ленинградскому делу» были расстреляны. Но тысячи ответственных работников Ленинграда и других областей еще томились в «исправительных» лагерях и тюрьмах, и вопрос о пересмотре их дел был теперь неизбежен. Некоторые из осужденных по «Ленинградскому делу» были освобождены и вызваны в Москву, чтобы дать показания против Берии еще в 1953 году. Бывший министр МГБ Абакумов находился в тюрьме, он был арестован в конце 1952 года Сталиным за отказ начать быстрое расследование по «делу врачей», но Сталин не успел его расстрелять, а Берия не торопился освобождать. После расстрела Берии был начат пересмотр «Ленинградского дела», и Абакумов стал теперь главным обвиняемым. Однако Генеральная прокуратура СССР, естественно, накапливала материалы и показания об участии в организации «Ленинградского дела» и Маленкова, выезжавшего вместе с Берией в Ленинград для руководства «следствием». Суд над Абакумовым и некоторыми другими бывшими работниками МГБ был намечен на декабрь 1954 года. Было очевидно, что все осужденные по «Ленинградскому делу» будут реабилитированы и освобождены. В ЦК КПСС уже готовилось специальное решение по этому делу в связи с приближавшимся судом. Бывший помощник Маленкова в ЦК, М. Андрианов, активно участвовавший в организации «Ленинградского дела» и получивший после этого пост Первого секретаря Ленинградского обкома, был смещен Хрущевым еще в ноябре 1953 года и также находился под следствием. Маленков мог избежать полной дискредитации, как бывший соучастии Берии и Абакумова, только по добровольному согласию Хрущева ценой своей отставки. Практически Маленков ушел с поста Председателя Совета министров СССР уже в конце 1954 года, но официально объявить об этом решили в форме «демократической» процедуры – путем отставки правительства на обычном заседании сессии Верховного Совета СССР в феврале 1955 года. Это в известной степени сохраняло репутацию правительства. Маленков сам объяснил причины своей отставки (недостаточный опыт руководства правительством – партийный аппаратчик) и взял на себя ответственность за плохое руководство сельским хозяйством в 1950–1953 годах. Благодаря добровольной отставке с поста Председателя Совета министров Маленков сохранил за собой пост члена Президиума ЦК КПСС. Но он уже не обладал никакой реальной властью. Формирование Совета министров было поручено Н. Булганину – другу Хрущева еще с тех довоенных времен (1935–1936 годов), когда Хрущев стал Первым секретарем Московского комитета ВКП(б), а Булганин был Председателем исполкома Моссовета. Укрупненные (объединенные в 1953 году) министерства были к этому времени снова раздроблены по отраслям, и из пепла МГБ и МВД возник Комитет Государственной безопасности при Совете министров СССР. Государственные комитеты в это время делились на Комитеты Совета министров и Комитеты при Совете министров. Предлог «при» означал, что это, по существу, межведомственный комитет, реально подчиняющийся ЦК КПСС, а не Совету министров, Совет министров осуществлял лишь финансирование его работы. (Такой же статус имеют Госцензура (Главлит) в форме Комитета по охране государственной тайны в печати при Совете министров СССР, Госкомитет по кинематографии и ряд других.)

В новом правительстве на руководящие посты в сельскохозяйственных министерствах (заготовок и сельского хозяйства) были назначены сторонники Хрущева Л. Корниец, В. Мацкевич, министр совхозов А. И. Козлов, когда-то поддерживавший Маленкова против Хрущева, был отправлен в Северный Казахстан на пост директора совхоза. Министром обороны стал маршал К. Жуков, что сразу придало армии необходимый престиж и авторитет в правительстве. Жуков быстро провел решительные перемены в руководстве армией (десять военных были повышены в звании до маршала).

Только после всех этих изменений, занявших после смерти Сталина почти два года, можно было сказать, что Хрущев действительно пришел к власти в стране.

Глава 6 Первая попытка сельскохозяйственного «чуда»

Пленум ЦК КПСС в сентябре 1953 года создал много экономических и организационных предпосылок для постепенного развития сельского хозяйства СССР. Однако плохой урожай и отсутствие каких-либо условий для того, чтобы 1954 год стал годом резкого подъема экономики (недостаток удобрений, кормов и техники), заставляли Хрущева думать о том, каким образом можно было бы добиться действительно коренного перелома в сельскохозяйственном производстве. Дефицит продуктов питания в стране был слишком большим, чтобы даже 10 % годового прироста продукции сельского хозяйства могли повлиять на снабжение продовольствием городского населения, которое к тому же быстро увеличивалось. Кроме того, развитие промышленности, средств сообщения и транспорта, а также изъятие из колхозов всех доступных излишков, привели к тому, что жители деревень, о снабжения продовольствием которых ни в 1913, ни в 1927, ни даже в 1935 году никто не заботился (они сами мололи зерно на мельницах, пекли хлеб, делали сливки, сметану, резали скот и т. д.), теперь, в 1953 году, предпочитали приезжать в ближайшие города и рабочие поселки и покупать там хлеб, масло, мясо и прочие продукты. До 1947 года существовавшая в стране система рационирования продуктов и продажи в магазинах определенных норм только по специальным продовольственным карточкам для рабочих и служащих просто не позволяла крестьянам покупать продовольствие в городах. После 1948 года это стало возможным, и в трудные годы, когда правительство слишком много вывозило из колхозов, не считаясь с их собственными нуждами, крестьяне доставали продукты в городах или получали их оттуда посылками по почте от родственников и друзей, ведь почти у каждой деревенской семьи были там родные, знакомые или просто земляки. Ограничительные меры (запрет посылать продовольствие из крупных городов по почте и другие), не давали результата. Создавалось такое положение, что город должен был кормить еще и деревню, что почти все продовольствие должно было быть товарным и поступать в продажу. Натуральная система хозяйства, которая еще до войны позволяла правительству заботиться о снабжении продуктами лишь городского населения, уходила в прошлое. В индустриально развитой стране продовольствия должно быть в достаточном количестве и оно должно быть доступно для всех, но достигнуть такого уровня СССР мог лишь за много лет постепенного развития. Для того чтобы приблизиться к странам Западной Европы или к США по обеспеченности населения продуктами питания, следовало увеличить производство зерна не менее чем в два раза, а производство мяса в три раза, производство птицы и яиц в четыре-пять раз. Чтобы восстановить традиционный для России экспорт продовольствия, эффективность сельскохозяйственного производства должна была быть увеличена еще значительнее. Продовольствие было важным фактором не только внутренней, но и активной внешней политики в развивающихся странах (Индия, арабский мир, Африка, Индонезия). Эти бедные страны выходили из колониального подчинения и поэтому представляли собой наиболее удобную площадку для расширения сферы влияния социализма.

Медленный и к тому же зависящий от погоды подъем сельского хозяйства не создавал предпосылок для активной внешней и внутренней политики, и в дополнение к экономическим преобразованиям, утвержденным сентябрьским пленумом, Хрущев в 1954 году начал активно реорганизовывать традиционную структуру сельского хозяйства в СССР в двух направлениях: путем быстрого освоения миллионов гектаров целинных и залежных земель на востоке и юго-востоке страны и путем более широкого внедрения кукурузы как зерновой и кормовой культуры.

Первые неудачи и успехи в освоении целинных земель

В сентябре 1953 года, когда проходил пленум ЦК КПСС по сельскому хозяйству, стало ясно, что урожай 1953 года будет плохим. Действительно, в 1953 году общее производство зерна в стране (в расчете на одного человека) было ниже чем в 1913 году, а государственные заготовки товарного зерна составили около 36 млн тонн – на 2,5 млн меньше, чем в 1940 году. Естественно, что Хрущев и его ближайшие советники начали думать о возможности значительного расширения посевных площадей в 1954 году, так как никакими мерами обеспечить повышение урожаев на плохо удобряемых «старопахотных» землях в течение одного года или даже двух лет было, конечно, нельзя.

Впервые вопрос о значительном расширении посевных площадей на востоке страны обсуждался неофициально уже на пленуме. Все понимали, что только распашка больших территорий может дать быстрый результат в увеличении производства зерна. И было бы ошибкой не использовать эту возможность.

В 1953–1954 годах в СССР имелось еще очень много неиспользуемых или мало используемых земельных массивов, пригодных для сельскохозяйственного освоения. Только в восточных районах РСФСР и Казахстана было более 40 миллионов гектаров целинных и залежных земель, сенокосов и пастбищ. Чтобы начать их использование уже в 1954 году, нужны было действовать быстро. В январе 1954 года Хрущев составил для Президиума ЦК КПСС специальное предложение о проведении в стране широкой кампании по сельскохозяйственному освоению целинных и залежных земель. По его рекомендации VII Съезд КП Казахстана принял постановление о развертывании в республике массового освоения целинных земель для производства зерна. На совещаниях работников МТС и передовиков сельского хозяйства в Москве в феврале 1954 года предложение Хрущева получило широкую поддержку. И уже в марте 1954 года пленум ЦК КПСС принял по его докладу специальное постановление «О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и об освоении целинных и залежных земель». Согласно этому постановлению, в 1954–1955 годах следовало освоить не менее 13 млн гектаров новых земель и получить с них в 1955 году около 20 млн тонн зерна [10] .

Весной и летом 1954 года по всей стране была развернута большая подготовительная работа по выполнению постановления. Через комсомольские организации в Северный Казахстан и на Алтай, в южные районы Сибири и Урала поехали 300 тысяч добровольцев. Было организовано и переселенческое движение, не только из деревень, но и из городов. Эшелоны с десятками тысяч семей отправлялись в новые районы. Здесь быстро построили сотни поселков, временные палаточные городки, дороги, склады, помещения для хранения и ремонта техники. На больших пространствах были созданы сотни новых гигантских совхозов, получавших иногда сразу несколько десятков тысяч гектаров земли. Сюда же отправлялась почти вся сельскохозяйственная техника, сходившая с конвейеров заводов. В МТС, обслуживавшие колхозы новых районов, и в совхозы уже к началу полевых работ 1954 года доставили около 50 тысяч тракторов (в условном 15-сильном исчислении мощности), более 6 тысяч грузовых автомашин и много другой техники. Всего в 1954–1955 годах в новые районы поступило около 200 тысяч тракторов [11] .

Планы освоения целинных земель были перевыполнены уже в 1954 году – было распахано около 19 млн гектаров земли. В 1955 году – еще дополнительно 14 млн гектаров [12] . Но распашка земли в 1954 году еще не означала, что все эти площади засевались пшеницей. Посевы производились весной на ограниченных площадях, распашка же земли (в основном степные районы) проводилась и в течение лета и ранней осени для подготовки земли к посеву 1955 года. В целом по стране за урожайный 1954 год производство зерна увеличилось на 10 млн тонн [13] . Но большую часть этого прироста обеспечили старые сельскохозяйственные районы. Разработка целинных массивов еще только начиналась, и с них было получено пока очень мало, не более 3 млн тонн зерна. Надежды на новые районы были связаны с 1955 годом, когда здесь засеяли около 30 млн гектаров новых земель.

Но 1955 год случился резко засушливым именно на востоке страны. Почти все посевы яровой пшеницы на целинных землях погибли. Десятки тысяч людей, приехавших в эти районы на постоянное жительство, стали уезжать обратно. К тому же для жизни зимой условий здесь еще не было, и снабжение этих районов продуктами питания и другими товарами не было налажено. Для Хрущева такой результат был огромным разочарованием и неудачей. К тому же Маленков, Каганович и Молотов стали открыто критиковать его за авантюру с использованием методов «скачка». На обсуждениях в ЦК КПСС открыто говорили, что если бы все огромные средства и техника, не принесшие за два года никакого эффекта на востоке, были бы направлены в традиционные районы земледелия (средняя полоса, Украина, Северный Кавказ, Дон, Поволжье), то это дало бы намного больший результат. Оппозиция Хрущеву в ЦК усилилась, его противники требовали прекратить бесполезные вложения средств в сельскохозяйственное освоение востока СССР и перебросить оттуда и технику и людей в западные и южные районы.

Положение Хрущева как Первого секретаря ЦК КПСС стало действительно неустойчивым. После его «секретного» доклада на XX Съезде КПСС в ЦК КПСС возникла и сильная тайная оппозиция Хрущеву. Однако он настаивал на продолжении сельскохозяйственного освоения целины и требовал еще большего расширения новых площадей. Решающим для судьбы и целины и самого Хрущева был 1956 год. При повторении неурожая 1955 года его смещение с поста было практически неизбежным.

Но 1956 год оказался для целины на редкость удачным. Летом на востоке прошло много дождей, а в западных районах страны было засушливо. Целинные земли не нуждались в удобрениях – запасы всех питательных веществ в почве были еще велики. Пшеница на многих миллионах гектаров целинных земель дала небывалый в советской истории урожай. Н. С. Хрущев, как победитель, объехал на машинах, облетел на самолетах и вертолетах почти все восточные районы, а также здесь побывали сотни партийных руководителей. По СССР в целом собрали около 125 млн тонн зерна – рекордная цифра за всю историю страны, причем больше половины было получено именно в новых районах целинных земель – 63 млн тонн. Только в Казахстане урожай составил более миллиарда пудов (около 16 млн тонн) – больше, чем вся Украина. Без целины 1956 год стал бы почти голодным.

Это был большой личный успех Хрущева и его сторонников. К сожалению, неожиданно огромный урожай на целине также создал много проблем. Несмотря на срочную переброску комбайнов и другой техники с запада (вместе с механизаторами), все же не весь выращенный урожай удалось убрать до зимы, и часть зерна осыпалась. Не все собранное зерно удалось сохранить, так как не было достаточно складов и навесов. Не все зерно, которое удалось сохранить, смогли вывезти в основные потребительские районы: не хватало людей, машин, зерносушилок, элеваторов и дорог. И не все зерно, которое шло с востока на запад, было доставлено, так как еще не было в нужном количестве свободных железнодорожных вагонов, оборудованных для перевозки зерна, и много зерна терялось по дороге. Но все это были проблемы успеха, и эйфория от сельскохозяйственного «чуда» была в конце 1956 года слишком сильной, чтобы обращать внимание на ряд неудач. Казалось, что все беды страны в сельском хозяйстве уже позади.

«Кукурузная революция»

Земледельческое освоение восточных районов, по мнению Хрущева, должно было в первую очередь решить проблему зерна. Места эти не были достаточно заселенными и поэтому новые совхозы не могли планировать здесь многостороннего земледелия, а только монокультуру пшеницы с высоким уровнем механизации всех работ и с переброской людей с запада и из городов для временных сезонных работ. На будущее, конечно, ставилась задача полноценного освоения и заселения этих районов, но на это могли уйти многие годы. Стране же нужно было резко увеличить производство не только зерна, но и продуктов животноводства. Для этого следовало ориентироваться на старые сельскохозяйственные районы. Главным тормозом в развитии там животноводства был недостаток кормов. И Хрущев, и его советники по сельскому хозяйству (особенно важную роль играл А. С. Шевченко, его помощник по сельскому хозяйству еще со времен работы Хрущева секретарем ЦК Украины) хорошо знали, что в США именно кукуруза является основной кормовой культурой и с увеличением ее производства было связано в США быстрое развитие животноводства. Уже с 1955 года Министерство иностранных дел СССР ввело при большинстве посольств СССР должность «сельскохозяйственного атташе», и по этой линии в ЦК КПСС и в сельскохозяйственных министерствах скапливалось много информации и предложений о различных реформах. Кроме того, в США и в другие страны посылались сельскохозяйственные делегации и экскурсии, которые возглавляли министры сельского хозяйства или их заместители.

На кукурузу в СССР возлагались большие надежды еще в прошлые годы, но эти проекты не были осуществлены. После голода в Поволжье в 1920–1921 годах Ленин предлагал расширить на юге посевы кукурузы. В тридцатых годах большие успехи США в генетике кукурузы и внедрение в производство высокоурожайных межлинейных гибридов, резко повысивших ее производство, стали предметом острых споров между группой Т. Д. Лысенко и представителями классического направления в генетике, которое возглавлял Н. И. Вавилов. Он считал успех в повышении урожаев кукурузы в США наиболее ярким доказательством прикладной ценности генетики и предлагал внедрять этот метод в СССР и расширять посевы кукурузы на юге. Лысенко старался игнорировать новые методы семеноводства кукурузы как коммерческую пропаганду капиталистических фирм и считал межлинейную гибридизацию вредной для «биологии» растений [14] .

Еще на пленуме ЦК КПСС в сентябре 1953 года Хрущев предложил значительно увеличить площади посевов кукурузы на зерно на Украине и на юге СССР, а в других районах на силос. Заготовки силоса по стране были крайне малы, и именно кукуруза в стадии развития так называемой «молочно-восковой спелости» могла быть очень ценной силосной культурой не только на юге, но и в средней полосе.

Создание современного «гибридного» семеноводства кукурузы на основе межлинейных сортов – дело многих лет, так как только за это время можно получить чистые гибридные линии путем принудительного самоопыления. Однако ряд чистых линий для специального размножения привезли из США. Были созданы особые семеноводческие хозяйства для производства гибридных семян, но и в этом случае вся программа требовала времени. Несмотря на усиленную пропаганду, посевы кукурузы в СССР в 1954 году увеличились всего на 800 тысяч гектаров, достигнув площади 4 миллиона 300 тысяч гектаров. В колхозах и совхозах, где кукуруза ранее не возделывалась, к ней отнеслись с осторожностью и посеяли лишь небольшие опытные участки, иногда не более гектара. Такой подход был вполне оправдан, ведь никакой механизации для возделывания кукурузы еще не было и ее выращивание требовало ручного труда.

Большие симпатии Хрущева к кукурузе, и особенно к кукурузе гибридной, генетики использовали для борьбы с влиянием Лысенко в сельскохозяйственной науке. Хрущев в это время еще не оказывал Лысенко существенной личной поддержки. Более того, и в период работы Хрущева на Украине в 1947–1949 годах он резко выступил против рекомендаций Лысенко о расширении посевов яровой пшеницы на Украине за счет озимой. В 1954 году Хрущев обнаружил, что его старый противник В. Дмитриев, снятый с поста заведующего сельскохозяйственным отделом Госплана, перешел на работу к Лысенко и даже успел быстро получить под его руководством ученую степень доктора биологических наук за «исследования» о скачкообразном превращении одних видов растений в другие. Это вызвало резкую реакцию Хрущева, справедливо назвавшего исследования Дмитриева псевдонаучными. Тот был лишен ученой степени, а журнал «Коммунист» подверг сомнению и всю концепцию Лысенко о происхождении видов [15] .

Проблема кукурузы давала новые возможности для научной критики практических и теоретических позиций Лысенко, в том числе и в ряде биологических журналов. В открытых дискуссиях в них было показано негативное влияние его идей на развитие ряда отраслей сельского хозяйства. При этом Лысенко обвиняли прежде всего в отрицании преимуществ гибридной кукурузы, это вынуждало государство теперь, в 1954–1955 годах, покупать большие количества семенной кукурузы в США. Т. Д. Лысенко являлся в этот период Президентом Академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина. В 1956 году в связи с давлением со стороны научных кругов на ЦК КПСС он был удален с этого поста. Президентом академии «избрали» П. П. Лобанова, министра совхозов РСФСР.

Незначительность роста посевов кукурузы в 1954 году вызвала раздражение Хрущева. ЦК КПСС по его настоянию дал директиву расширить посевы кукурузы почти во всех сельскохозяйственных областях в несколько раз, хотя условия для этого отсутствовали (не было достаточного числа силосных сооружений, техники, удобрений, хорошего семенного материала и просто опыта). Нарушая только что принятый новый порядок планирования работ, позволявший колхозам решать вопросы о распределении культур самостоятельно с учетом местных условий и возможностей, колхозам и совхозам дали из райкомов и из райисполкомов очень высокие задания по посевам кукурузы в 1955 году. На многих собраниях и совещаниях весной 1955 года Хрущев требовал принудительного внедрения кукурузы, напоминая о том, что и картофель в России в XVIII веке внедрялся точно так же. В результате посевы кукурузы (на зерно, силос и зеленый корм) увеличились в 1955 году скачкообразно, достигнув около 18 млн гектаров [16] .

Хотя далеко не везде выращивание кукурузы было успешным, однако сравнительно жаркий (с засухой на юге и востоке) 1955 год был для этой культуры благоприятным. В некоторых колхозах и совхозах даже в средней нечерноземной полосе и в Прибалтике кукуруза действительно дала высокий урожай зеленой массы на силос, а на юге страны заготовки не только кукурузного силоса, но и зерна были очень существенными. Это позволило Хрущеву продолжать требовать дальнейшего увеличения посевных площадей, что и было запланировано на 1956 год. Однако 1956 год из-за сухого лета в европейской части СССР не был неблагоприятным для кукурузы, и поэтому на многочисленных обсуждениях этой проблемы расширение посевов кукурузы рассматривалось как серьезная победа в сельском хозяйстве. Повсеместно планировалось строительство новых силосных сооружений, разработка системы кормления скота кукурузным силосом, создавались специальные машины для механизации работ, налаживалось производство чистых линий кукурузы. На Украине был создан специальный Научно-исследовательский институт кукурузы, на Сельскохозяйственной выставке в Москве был выделен павильон «Кукуруза». Министерство сельского хозяйства СССР стало издавать научный журнал с таким же названием. Министерство продуктов пищевой промышленности расширило количество продуктов и консервов из кукурузы и даже открыло в Москве специальный большой магазин «Кукуруза». Как и целина, кукуруза стала символом грядущего быстрого подъема животноводства в стране.

Глава 7 Политический поворот на XX съезде КПСС и его международные последствия

Попытки вывести страну из состояния хронического сельскохозяйственного кризиса были необходимы для успеха любых политических реформ. Без достаточного изобилия продовольствия и сельскохозяйственного сырья в СССР не могла дальше развиваться ни легкая, ни тяжелая промышленность. Сталин достигал видимого «единства» в стране с помощью неограниченного террора. Крупномасштабные стройки: возведение плотин, каналов, новых городов на Севере и на Дальнем Востоке, новых шахт, заводов, даже высотного здания университета – осуществлялись при Сталине прежде всего за счет рабского труда миллионов заключенных. Почти 25 % важнейших научных проектов и не менее 50 % научных проектов в области атомной энергии разрабатывались в специальных институтах МГБ и МВД заключенными специалистами и учеными. В течение 5–6 лет после окончания войны в разных районах страны на строительстве многих объектов использовался труд миллионов пленных немецких солдат. Положение начало постепенно меняться после ареста Берии. На смену рабскому труду должна была прийти нормальная промышленность и наука, а для этого следовало строить города, платить рабочим и служащим деньги и в достаточном количестве обеспечивать их продуктами питания, одеждой и жильем.

Даже робкие попытки наладить связи с другими странами в области научного и технического сотрудничества показали с предельной ясностью отставание СССР во многих отраслях, в СССР еще не было даже компьютеров самого простого типа, как и индустрии синтетических заменителей тканей и многого другого.

Когда Хрущев стал Первым секретарем партии в 1953 году, международные отношения были очень напряженными. Шел наиболее сложный период холодной войны. Продолжалась без видимого конца Корейская война, начавшаяся в 1950 году. До предела обострились отношения с Югославией, ссора Сталина с Тито отражалась еще в повседневной пропаганде против Югославии.

С большинством этих проблем Хрущев справился достаточно успешно, проявив инициативу. Эта инициатива, не столь заметная в быстром решении Корейского конфликта в 1953 году, была достаточно яркой в 1955 году, когда Хрущев и Микоян резко изменили отношение Советского Союза к Югославии, приехав в Белград и неожиданно для всех объявив многолетнюю трагическую ссору с Югославией результатом интриг Берии. (Всем было ясно, что ее главным виновником был Сталин, хотя и Берия, стремившийся установить через тайную полицию контроль над органами безопасности во всех восточно-европейских странах и не добившийся этого только в Югославии, играл, безусловно, не последнюю роль в возникшем в 1948 году конфликте.)

И все же самой главной внутренней проблемой для руководства партии и страны оставались в 1955 году политические заключенные, а следовательно, и весь период сталинских репрессий. В лагерях в 1955 году находилось не менее 3–4 миллионов человек, причем амнистировать виновных было легче, чем пересмотреть дела невиновных. В 1953 году, как уже упоминалось, была объявлена амнистия всех осужденных на сроки до 5 лет – то есть за бытовые преступления, а политические сроки начинались с 8 лет и кончались 25 годами лишения свободы. Министерство юстиции и Генеральная Прокуратура СССР были заполнены миллионами заявлений о реабилитациях и посмертных реабилитациях – их было не меньше 10–15 миллионов. Но юридическая система страны просто не могла справиться с пересмотром стольких дел, тем более что он осуществлялся в основном по нормам судопроизводства, с вызовом свидетелей, доносчиков, с попыткой опровержения обвинений путем вызова новых свидетелей и т. д. Пересмотр одного дела тянулся много месяцев, хотя было уже совершенно очевидно, что в лагерях томятся миллионы невиновных.

Нет никаких оснований считать, что после расстрела Берии и распространения «для партийного актива» расширенного текста «обвинительного заключения» по этому делу, Хрущев был уже готов к разоблачению преступлений Сталина, то есть к тому, что произошло на ХХ Съезде КПСС. В определенной степени это разоблачение стало результатом стихийного накопления сведений, которыми Хрущев и многие из видных партийных работников действительно не располагали в полном объеме. МВД и система лагерей были изолированы от партии, и у видных деятелей КПСС часто не было никакого желания вмешиваться в существование этой империи «Архипелаг ГУЛаг». Но когда суд над Берией решили провести по более строгим юридическим нормам, детали многих преступлений НКВД – МГБ неизбежно стали известны руководству партийного аппарата и Хрущеву. Следствие по делу Берии требовало свидетелей по всем периодам его деятельности и в первую очередь по тому периоду, когда он был секретарем ЦК Закавказья и Грузии. Но их почти не осталось, ведь после назначения на пост наркома НКВД Берия методично уничтожил почти всех, кто работал с ним в Закавказье. Таким образом, свидетелей приходилось разыскивать по лагерям. Были найдены живыми только двое: А. В. Снегов, при Берии, третий секретарь ЦК в Закавказье, и О. Г. Шатуновская, ранее бывшая на руководящей партийной работе в Азербайджане. Их доставили на самолете в Москву, чтобы они дали свидетельские показания, хотя они оставались заключенными (Снегов не сумел даже сменить форму арестанта). После суда над Берией А. В. Снегова реабилитировали, ему присвоили чин подполковника КГБ и назначили заместителем начальника политотдела ГУЛага. На этом посту он начал собирать документы, касающиеся преступлений Сталина и докладывать об этом лично Хрущеву.

После падения Хрущева Снегова уволили на пенсию, но он продолжал, уже как историк, искать свидетельства против Сталина, выступил с рядом лекций. Уже 70-летним пенсионером в 1967 году он был обвинен в антипартийной деятельности и снова исключен из КПСС. А. В. Снегов предоставил много интересных документов для книги по истории сталинизма, написанной одним из нас [17] , в предисловии к которой автор выражает ему благодарность.

Как уже упоминалось, после ликвидации Берии начали реабилитировать в основном родственников и друзей партийных и других ответственных работников. Хрущев и сам распорядился освободить своих бывших сотрудников и друзей (по Украине, по военной работе). Например, в бытность свою Первым секретарем МК ВКП(б) он был очень дружен с Вторым секретарем С. Корытным и его женой. В 1937 году всю семью Корытных арестовали. Корытного расстреляли, но судьба семьи (жены и дочери) была неизвестной. По приказу Хрущева их разыскали и освободили из лагеря на Воркуте. Когда они вернулись в Москву, Хрущев долго расспрашивал их о системе лагерей. Всего в 1954–1955 годах было реабилитировано и освобождено только около 12 тысяч человек, в большинстве своем влиятельные в прошлом работники с большими связями, и их возвращение меняло атмосферу в среде партийной верхушки.

Особо важную роль сыграл официальный пересмотр «Ленинградского дела», и реабилитация Н. Вознесенского, П. Попкова, А. Кузнецова и тысяч других партийных работников в начале 1955 года сделала неизбежной цепную реакцию. Возвращавшиеся из лагерей после реабилитации восстанавливались в партии и получали назначения на ответственные должности. В 1955 году, в связи с нормализацией отношений с ФРГ и освобождением из советских тюрем и лагерей еще остававшихся там многих тысяч немецких военных, была проведена также амнистия советских граждан, арестованных и осужденных за разные формы сотрудничества с немецкими оккупационными властями, а чаще всего просто за то, что они работали по принуждению в Германии или на оккупированной территории. Но миллионы жертв сталинского террора все еще не были на свободе. Аппарат правосудия столь медленно рассматривал их дела, что могли пройти многие годы, прежде чем справедливость была бы восстановлена.

Под давлением этой проблемы ЦК КПСС пришел к очевидному пониманию того, что продолжать реабилитации невозможно без существенного пересмотра личной роли Сталина во всех репрессиях тридцатых и сороковых годов. Ни Хрущев в своих мемуарах, ни кто-нибудь другой не могут сейчас утверждать, что начало этой работы было связано именно с попыткой решительного разоблачения и дискредитации Сталина. Существовало мнение, которое разделял и Хрущев, что инициатива Сталина в ликвидации «левой» оппозиции Троцкого, «левых» и «правых» уклонов конца двадцатых годов (Зиновьев, Каменев, Рыков и другие), уничтожение Бухарина и многих других партийных лидеров, так или иначе выступавших против политики Сталина, была оправданной. Были, по их мнению, оправданными и жестокая коллективизация в сельском хозяйстве, и многие другие процессы конца двадцатых и начала тридцатых годов. Во всех этих репрессиях, не говоря уже о «славных» традициях ЧК в Гражданскую войну, виделось проявление неизбежной для всякой революции классовой борьбы, а кроме того Хрущев, Каганович, Булганин и почти все другие руководители Президиума ЦК КПСС принимали в них непосредственное участие, а многие партийные лидеры в ЦК КПСС и в компартиях союзных республик пришли к руководству партией после арестов или расстрелов их предшественников.

Но, помимо Троцкого, Зиновьева, Каменева, Рыкова, Бухарина и других членов реальных «оппозиций» (не реабилитированных, кстати, и до настоящего времени), в 1937–1939 годах и позднее были арестованы тысячи известных партийных и государственных руководителей и военных, которые никогда не участвовали ни в каких «оппозициях», всегда были верны «генеральной линии партии», подчеркивали свою преданность Ленину и Сталину, имели блестящие революционные и административные или военные биографии. Эти люди исчезали без «открытых» процессов, тихо, незаметно, так же, как исчез Н. Вознесенский. Вместе с тысячами известных деятелей партии (секретари обкомов, наркомы, члены аппарата ЦК и ЦК союзных республик, дипломаты, члены Исполкома Коминтерна и другие) были десятки тысяч менее известных, но также «чистых» партийных работников (секретари райкомов и парткомов, директора заводов, председатели колхозов и другие) и миллионы граждан: партийных, беспартийных, ученых, рабочих и крестьян.

В 1955 году ни Хрущев, ни многие из его коллег в ЦК КПСС действительно не имели представления о масштабах репрессий, но уже было ясно, что в данном вопросе следовало разобраться. Для этого была создана специальная комиссия при ЦК КПСС, которая должна была подготовить доклад с рекомендациями. Хотя задачи комиссии состояли в изучении многих аспектов террора сталинских времен, она была, без сомнения, предназначена прежде всего для того, чтобы представить всю картину репрессий в более или менее смягченном свете, чтобы, выделив и оправдав неизбежный и необходимый террор против внешних и внутренних врагов ленинской партии, осудить злоупотребления, которые коснулись и здоровой части партии. Именно поэтому состав комиссии был весьма умеренный и ее председателем стал П. Н. Поспелов, по существу, типичный сталинист и бывший председатель комиссии по составлению биографии И. Сталина. Весьма консервативный историк партии, доверенное лицо Сталина, участник многих актов массовых репрессий тридцатых годов (обосновывавший их с теоретической точки зрения, тесно связанной с практическими решениями), Поспелов был столь же неподходящим автором доклада о злоупотреблениях террором при Сталине, сколь он был неподходящим автором его биографии и истории партии.

Комиссия Поспелова, безусловно, готовила доклад для внутреннего использования в Президиуме ЦК КПСС, и именно поэтому он не мог скрыть множества незаконных расправ Сталина с известными партийными лидерами (Чубарь, Косиор, Постышев, Якир, Тухачевский и многие другие), бывшими членами сталинского Политбюро, членами пленумов ЦК ВКП(б), делегатами партийных съездов, секретарями обкомов и горкомов, работниками Исполкома Интернационала. Доклад комиссии просто не мог утаить этих актов произвола, так как они были хорошо известны членам ЦК КПСС, и в 1955 году именно судьба этих «верных ленинцев» в первую очередь была предметом расследования для Хрущева и его сторонников, ведь они понимали, что и сами всегда были под угрозой подобной расправы. Вопрос, таким образом, касался не реабилитации всех жертв сталинского террора, а судьбы «основного ленинского ядра» партии при Сталине, к которому Хрущев, Булганин, Микоян, Молотов, Ворошилов и Маленков относили самих себя и из которого были явно исключены Бухарин, Рыков, Зиновьев, Каменев, Троцкий и все другие участники открытых легальных оппозиций полудемократического периода в истории партии. А тем более не стоял вопрос о судьбе «буржуазной» интеллигенции, репрессированной в конце двадцатых годов, о судьбе «кулаков» и других «враждебных» социализму классов, да и просто миллионов осужденных в порядке плана невинных рядовых граждан.

Но и в этой ограниченной форме материалы комиссии Поспелова производили в 1955 году потрясающее впечатление и доказывали причастность Сталина к массовым репрессиям преданных делу социализма партийных и государственных работников и разгрому основной части военного руководства Красной Армии. По-видимому, никто из членов Президиума ЦК КПСС не имел в 1955 году истинного представления о масштабах сталинского террора по всей стране. Перед намеченным на февраль 1956 года ХХ Съездом КПСС эти материалы, безусловно, произвели сильное впечатление на членов Президиума ЦК КПСС, и те решили в главных выступлениях на съезде осторожно критиковать злоупотребления властью в период «культа личности», подтвердив строгое намерение нового руководства партии соблюдать социалистическую законность. Для более резкой критики были открыты преступления Берии, особенно в связи с «Ленинградским делом». В таком же стиле Хрущев составил и Отчетный доклад XX Съезду о работе ЦК КПСС и «Заключительное слово». Его специальный «секретный» доклад о преступлениях Сталина не стоял в официальной программе и формально не был одобрен ни Президиумом, ни пленумом ЦК.

Практически съезд закончился избранием нового состава ЦК КПСС и по традиции избранием Первого секретаря ЦК КПСС – Н. С. Хрущева. Состав Президиума ЦК, с распределением обязанностей, предлагал Первый секретарь – это была его прерогатива. В короткий отрезок времени перед избранием Президиума ЦК Хрущев имел возможность принять важное решение. И именно тогда он объявил о продолжении работы уже официально закрытого съезда (многие делегаты вернулись в зал заседаний из гостиниц) и зачитал свой исторический «секретный» доклад о преступлениях Сталина в так называемый период «культа личности». Доклад Хрущева, несомненно имевший колоссальный психологический эффект, не предлагался для дискуссии на съезде, делегаты, заслушав его доклад, разъехались.

«Секретность» доклада была, конечно, иллюзорной. Уже через несколько дней Секретариат ЦК КПСС дал директиву зачитать его текст на собраниях партийного актива по всей стране, затем на закрытых партийных собраниях, а спустя еще несколько дней и беспартийным, на собраниях рабочих, служащих, колхозников, студентов и даже учащихся старших классов средних школ. Текст доклада стал известен десяткам миллионов советских людей. Его копии были отправлены руководству всех коммунистических партий, как в социалистические, так и в капиталистические страны, и он был вскоре издан за границей почти на всех языках, включая русский.

В Советском Союзе в кругах интеллигенции доклад Хрущева был полностью поддержан и стал основой популярности Хрущева. После него уже стало невозможно затягивать процесс реабилитации жертв сталинского террора. Поскольку обычные юридические организации были не в состоянии быстро пересмотреть все дела (а доклад Хрущева не давал еще оснований для полной амнистии всех политических заключенных), то ЦК КПСС, Совет министров СССР и Президиум Верховного Совета СССР специальным решением создали несколько десятков временных юридических комиссий, которые были наделены полномочиями быстрой реабилитации людей непосредственно в местах их заключения в сотнях лагерях ГУЛага. В результате большая часть жертв сталинского террора, еще находившихся в лагерях и тюрьмах в 1956 году, была освобождена, а миллионы других были реабилитированы посмертно. Хотя тысячи заключенных не вышли на свободу (пленные солдаты, служившие в немецкой армии во время войны, солдаты Бендеровской национальной армии, многие литовские партизаны 1945–1947 годов и ряд других категорий заключенных), в целом система ГУЛага была быстро ликвидирована.

Сотни тысяч вернувшихся из лагерей представителей интеллигенции и бывших партийных работников заметно изменили и атмосферу политической жизни в стране, особенно в Москве, в Ленинграде и в других культурных центрах. В отдельных случаях разоблачения Сталина вызывали напряжение иного характера. В Грузии, например, начались антихрущевские волнения против попыток разоблачения «великого сына грузинского народа». Волнения сопровождались столкновениями с войсками и жертвами. Очаги напряжения возникли в других социалистических странах, в Польше, Румынии, Болгарии, Венгрии, в Чехословакии, Албании и в Китае. Для лидеров этих стран доклад Хрущева был полной неожиданностью. Хрущев не учел, что многие из них были ставленниками Сталина и Берии и что для укрепления своего собственного «культа» они пользовались теми же методами жестокого террора и не в далекие уже 1937–1938 годы, а в недавние, столь еще памятные времена 1948–1952 годов. Руководство компартий этих стран оказывало на ЦК КПСС сильное давление, чтобы остановить десталинизацию. Непосредственно в Президиуме ЦК КПСС Маленков, Каганович, Ворошилов и Молотов также стали в явную оппозицию новому курсу полной десталинизации. На ХХ Съезде в «секретном» докладе Хрущева содержались обвинения главным образом против Сталина, Ежова и Берии и ряда работников карательных органов. Неофициально высказывались мнения, что другие члены руководства, такие как Хрущев, Молотов, Каганович, Ворошилов, Маленков, не только не принимали активного участия в репрессиях, но даже сдерживали Сталина. Сложная ситуация вокруг «секретного» доклада Хрущева, затрагивавшая и интересы влиятельных группировок в руководстве зарубежными компартиями, привела к отступлению Хрущева и принятию резолюции ЦК КПСС от 30 июня 1956 года «О преодолении культа личности и его последствий», которую составили совместно Молотов, Маленков, Каганович и Ворошилов. Эта резолюция, опубликованная во всех газетах, отдавала должное заслугам Сталина перед партией, страной и международным революционным движением и старалась характеризовать его преступления лишь как злоупотребления властью. При этом масштабы этих злоупотреблений были уменьшены, и утверждалось, что основное «ленинское ядро» Центрального Комитета было сохранено и при Сталине и оно оказывало сдерживающее влияние на его деятельность, хотя и не было в состоянии удалить Сталина с его поста.

Однако эта умеренная резолюция уже не могла сдержать событий, вызванных докладом Хрущева. Волнения в Польше осенью 1956 года были непосредственно связаны с дискредитацией прежнего руководства Польской компартии и привели к радикальным изменениям в рядах Польского ЦК (приход к власти В. Гомулки). Более драматично развивались события в Венгрии, где кровавый террор ставленника Сталина и Берии Ракоши был еще свеж в памяти народа. Диктатура Венгерской компартии стала разваливаться очень быстро, и после долгих колебаний Хрущев отдал приказ о применении советских войск против венгерских повстанцев. Прежде чем принять это решение, он обратился к руководству всех стран Варшавского пакта и к руководству Китайской компартии с вопросом, возможно ли применить вооруженные силы для подавления восстания. Из всех стран, включая Польшу, были получены положительные ответы. Мао Цзэдун, одобряя необходимое использование вооруженных сил, упрекнул Хрущева за то, что совета у Китая он попросил слишком поздно – это нужно было сделать до того, как чернить на ХХ Съезде КПСС великого вождя международного рабочего движения, верного марксиста-ленинца товарища Сталина.

Китай этим письмом ясно давал понять, что Хрущев отныне уже не может быть лидером международного коммунизма, что он предал идеалы марксизма-ленинизма, стал ревизионистом и что руководящая роль в мировом коммунистическом движении будет теперь принадлежать Китайской компартии, на знамени которой Сталин по-прежнему занимал место между Лениным и Мао Цзэдуном. Мао Цзэдун, однако, стал со временем хоть и пятым по счету классиком марксизма на плакатах (после Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина), но его профиль рисовали заметно крупнее остальных – вольность, на которую Мао не решался ни при жизни Сталина, ни до разоблачений Сталина на ХХ Съезде КПСС.

Глава 8 Новые экономические реформы и политический кризис в 1957 году

1956 год был успешным по производству зерна, но в стране все еще резко не хватало продуктов. Разоблачение сталинизма на ХХ Съезде и массовые реабилитации политических заключенных хоть и обеспечивали популярность Хрущева среди многих слоев населения, создавали тем не менее серьезный идеологический вакуум. Для всего мира стало теперь очевидно, что система управления советского типа, возникшая в результате революции, не смогла развиваться на основе закона и конституции, не гарантировала элементарных демократических свобод граждан и соблюдения их прав и опиралась на массовый террор. Можно было ожидать, что после ХХ Съезда с этим будет покончено навсегда, но уже события 1956 года: мягкая и компромиссная резолюция «О преодолении последствий культа личности», военное подавление венгерского восстания, обострение отношений с Югославией и ряд других явлений свидетельствовали о том, что слишком решительная политика в направлении десталинизации и демократизации подвергается ревизии, как под давлением изнутри, так и со стороны руководства других коммунистических партий.

В культурной жизни страны главным показателем «либерализации» стала публикация в «Новом мире» в августе-октябре 1956 года романа В. Д. Дудинцева «Не хлебом единым», который произвел большую сенсацию в литературных и интеллектуальных кругах и был единодушно поддержан на многих дискуссиях. Он был резко антибюрократическим и показывал, что существовавшая при Сталине система произвола и бюрократии порождала особую «элиту», препятствовавшую и техническому прогрессу общества. Но в конце 1956 года Хрущев лично подверг роман Дудинцева критике, как якобы антисоветский. «Оттепель» (выражение Ильи Эренбурга) в литературе подходила к концу. Именно в это время был отвергнут представленный для публикации роман Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго» – но эта история стала известна только в 1958 году, когда Пастернак получил Нобелевскую премию. Настораживали и некоторые другие ретроградные ноты в многочисленных выступлениях Хрущева, старавшегося теперь немного обелить Сталина как партийного и государственного деятеля.

Подобный осторожный поворот в консервативную сторону был попыткой остановить разоблачения террора и произвола, практически начавшегося отнюдь не с убийства Кирова в 1934 году и не ограничившегося уничтожением партийных деятелей, миллионы которых были теперь реабилитированы (хотя на ХХ Съезде Хрущев сообщил о реабилитации немногим больше 7 тысяч партийных работников). Вставал вопрос и о реабилитации членов реальных оппозиций Сталину, осужденных на «открытых» процессах (Бухарин, Зиновьев, Каменев, Рыков и сотни других) и о пересмотре всей политики партии после Октябрьской революции. Неизбежны были разоблачения репрессий в период коллективизации, процессов 1929–1930 годов и многого другого, включая вопрос о Л. Троцком. Хрущев и его коллеги сравнительно легко пошли на пересмотр политики репрессий, затрагивавших партийных и государственных работников их поколения, по существу – элиты конца тридцатых и сороковых годов, но они не могли колебать прочные устои собственной власти, полученной отнюдь не демократическим путем.

Но даже ограниченных разоблачений и многомиллионных реабилитаций было достаточно, чтобы общая политическая репутация советской системы в мировом сообществе, прежде всего в левых течениях, сильно испортилась. Внутри СССР возник идеологический вакуум и прежде всего из-за низкого уровня жизни. Любая пропаганда преимуществ советской системы была бы эффективной только в том случае, если можно было хотя бы сказать, что все жертвы диктатуры и централизации принесли реальные экономические результаты, – и не в форме большего количества добываемого угля и более высоких цифр выплавки стали и добычи нефти, а в форме товаров народного потребления, продуктов питания и улучшения жилищных условий и условий труда и отдыха, и не в сравнении с Россией 1913 года, а в сравнении с западными капиталистическими странами.

Хрущев прекрасно понимал, что простой народ оценит его деятельность не только по политическим реформам и международным акциям – нужно было серьезно улучшать еще слишком плохие условия жизни основной массы населения. По инициативе Хрущева еще с 1955 года было расширено жилищное строительство, хотя для более быстрого решения жилищной проблемы Хрущев, наряду с разумной индустриализацией строительства, поддерживал в основном примитивные типовые проекты домов и уменьшенные стандарты квартир. (Такие кварталы в городах быстро получили название «хрущобы».)

Но развитие производства товаров массового потребления, создание новых типов товаров, ставших обычными во многих странах, но не производившихся в СССР, насыщение ими торговой сети было крайне трудной экономической задачей. Централизованная система экономики СССР, при которой любой вид производства планируется Госпланом и организуется тем или иным министерством, была удобной для реализации больших проектов; создания мощных турбин, авиации, флота, вооружения, атомных и ядерных бомб, реакторов, производства железной руды, стали, добычи нефти, угля, леса и многого другого. Но для массового производства тысяч других товаров непосредственного потребления и в том числе требующихся в небольших количествах (химические реактивы, медицинские препараты, инструменты, посуда, мелкие приборы для различных измерений, спортивный инвентарь, запасные части и т. д. и т. п.) – для такой задачи централизованное руководство через правительственную и госплановую систему было слишком бюрократическим. В капиталистических странах правительство не организует непосредственно производство, и экономика децентрализована и самоуправляема. Преимущество социалистической системы было доказано, когда СССР быстро превратился в индустриальную супердержаву с мощной тяжелой индустрией. Но в производстве товаров народного потребления, отражающемся прежде всего на условиях жизни людей, СССР явно не выдерживал соревнования с США и странами Европы. Попытка решить эту задачу «классическими» советскими методами централизованного руководства вели к созданию в Москве все новых и новых министерств и комитетов и к дроблению уже существующих министерств на более мелкие. За счет этого увеличивался центральный бюрократический аппарат, но не было реальных экономических достижений. Естественно возникал вопрос о целесообразности нового нэпа, о расширении мелкой или даже частной промышленности, хотя бы для удовлетворения местных нужд в товарах, которые вообще никогда не планировались через Госплан, но все же были необходимы, например в крестьянских хозяйствах (брички, телеги, колеса для них, сани, оглобли, подковы, вилы, ухваты, коромысла, древесный уголь и многое другое). Но разрешить расширение частного сектора в производстве в 1956 году Хрущев не мог – это была бы слишком радикальная экономическая реформа «антисоциалистического» типа.

Чтобы преодолеть возникшие проблемы на пути резкого увеличения производства товаров народного потребления и не нарушить твердые принципы государственной собственности на средства производства, Хрущев выдвинул проект ликвидации централизованного управления производством многих продуктов через министерства из Москвы, при этом правительство сохраняло контроль над военной промышленностью и рядом других решающих отраслей индустрии. Все остальные виды производства, и особенно производство товаров народного потребления, предполагалось подчинить местным органам власти, создав для этого в областях специальные Советы народного хозяйства (совнархозы). Регулировать их деятельность должны были совнархозы крупных экономических зон и Высший Совет народного хозяйства. Эта система уже существовала в начале двадцатых годов. Считалось, что она поможет приблизить руководство к производству, уменьшит бюрократизм и будет развивать местную инициативу и конкуренцию.

Одновременно с этим была подготовлена реорганизация системы научных институтов. Все технические институты Академий наук передавались совнархозам, часто перемещались из столиц в производственные районы и получали задания на разработку новых моделей и систем. Было объявлено о создании в Сибири нового большого научного центра (в Новосибирске). Весь этот проект, выдвинутый Хрущевым на февральском пленуме ЦК КПСС в 1957 году, был открыт для всенародного обсуждения в советской прессе, что было новым демократическим жестом, хотя советская пресса, по-видимому, отбирала материал для дискуссии достаточно осторожно.

Ликвидация множества министерств и полная реорганизация промышленности были, конечно, слишком рискованными мероприятиями и могли быть проведены в жизнь после экспериментальной проверки хотя бы в нескольких областях. Ее не могла заменить дискуссия в печати. Возможность путем такой реорганизации резко увеличить производство товаров народного потребления была весьма сомнительной. В индустриальной стране, например в США, децентрализация той или иной отрасли промышленности означает независимость от центрального правительства, а отнюдь не ее дробление по разным штатам и подчинение бюрократии в каждом из них.

Но предлагаемая реорганизация, несомненно, укрепляла власть областных партийных комитетов. Раньше секретарь обкома был не в силах командовать находившимися в его области большими заводами союзного значения, и руководителей на эти заводы назначали в Москве. Теперь обком управлял и местным совнархозом, и всей промышленностью в пределах области. (Раньше он в основном нес ответственность за сельское хозяйство, мелкую промышленность и обслуживание.) Поэтому на пленуме ЦК, где секретари обкомов составляли главную силу, новой реформе была обеспечена поддержка. Московская бюрократическая верхушка была против преобразований, тем более что десятки тысяч служащих министерств теряли работу и должны были разъехаться по областям для создания там аппаратов совнархозов. В Президиуме ЦК КПСС против реформы выступали также Молотов, Маленков, Каганович и Председатель Госплана Сабуров. Но в мае 1957 года после почти трехмесячного «всенародного обсуждения» новая реформа была принята Верховным Советом СССР и стала законом. Практическая реализация этого закона была очень поспешной и вызвала серьезное напряжение на правительственном и высшем партийном уровнях.

На митинге в Ленинграде 22 мая 1957 года Хрущев выдвинул неожиданный план. Он призвал сельское хозяйство страны догнать США по производству мяса, масла и молока за 3–4 года. Этот проект был простой импровизацией, так как Хрущев не согласовал его с Президиумом ЦК.

Догнать США по производству масла и молока было не слишком трудно, так как в США потребление и молока и масла снижалось уже многие годы, наряду с увеличением производства и потребления растительного масли и маргарина. Практически в 1957 году производство масла в СССР и в США было на одном уровне (потребление масла и молока в США в 2–3 раза ниже, чем в европейских странах). Но по производству мяса СССР слишком резко отставал от США и поэтому призыв Хрущева ликвидировать этот разрыв за 3–4 года было нереально выполнить.

В 1957 году СССР произвел 7,5 млн тонн мяса, или 36 кг на одного человека. США произвели в 1957 году более 16 млн тонн мяса – 97 кг на одного человека. [18] Таким образом, за три года производство мяса в СССР нужно было увеличить в три раза. Хрущев надеялся в основном на рост кормовых ресурсов, особенно кукурузы. Однако поставленная им задача была все же нереальной. Как бы понимая малую обоснованность всего этого проекта, Хрущев позволял годичную отсрочку: «Не будет никакой трагедии, если, к примеру, в 1960 году мы еще не и сможем догнать Америку по производству мяса. Можно допустить какую-то отсрочку, неплохо будет решить эту задачу и в 1961 году. Однако в 1961 году мы должны, как говорится, зачищать “остатки”, а основную работу выполнить в 1960 году. Тут надо смелости набраться и решить этот вопрос».

Именно это выступление Хрущева в Ленинграде, как теперь известно, стало причиной создания в Президиуме ЦК решительной оппозиционной группы, намечавшей его смещение с поста Первого секретаря ЦК КПСС за авантюрную политику. Ядром группы были Молотов, Маленков и Каганович, понимавшие, что дальнейшее пребывание Хрущева у власти лишает их перспектив. К заговору примкнул и Ворошилов, боявшийся разоблачений своих действий в сталинские времена. Булганин, Первухин и Сабуров также согласились с проектом отстранения Хрущева. Окончательно члены оппозиции согласовали план во время поездки Хрущева и Булганина в Финляндию. После торжественной встречи вернувшихся в Москве 18 июня Хрущев сразу попал на заседание Президиума ЦК КПСС. На следующий день, хотя в газетах напечатали групповой портрет радостной встречи Хрущева с членами Президиума, он практически был смещен голосами восьми членов Президиума против четырех (кроме Хрущева объединенной оппозиции противостояли Суслов, Фурцева и Микоян). Кандидат в члены Президиума ЦК КПСС Д. Т. Шепилов, ранее (на посту редактора «Правды») все время поддерживавший Хрущева и только недавно выдвинутый им на пост министра иностранных дел, после определенных колебаний примкнул к оппозиции.

Заседание продолжалось около трех дней, причем все это время никто из членов Президиума не покидал кремлевской резиденции. После острых дискуссий, которые не протоколировались по решению Президиума, проголосовали за смещение Хрущева с поста Первого секретаря. Он отказался подчиниться этому решению и настаивал на созыве полного пленума ЦК. Это было законное требование, так как по уставу Первый секретарь избирается и смещается пленумом ЦК. Но Президиум ЦК принял все меры для того, чтобы избежать созыва пленума, и в намерения оппозиции даже входил арест Хрущева в том случае, если он откажется подчиниться решению Президиума. Однако прения в Кремле не удалось сохранить в тайне. Если бы все решения были приняты в первый же день, то заговор мог бы оказаться успешным. Но уже на второй день заседания Президиума 21 член ЦК КПСС явились в Кремль и требовали допустить их на заседание. Охрана Кремля подчинялась И. Серову, а он был лоялен Хрущеву, как и министр обороны Г. К. Жуков, контролировавший армию.

В Ленинграде в эти дни проходило празднование 250-летия города, и на торжества приехали секретари многих обкомов. Секретарь Ленинградского обкома Фрол Козлов был сторонником Хрущева. Узнав о заседании в Кремле, он быстро приехал в Москву вместе с несколькими десятками других членов ЦК. Их требование об участии в заседании было отклонено. Однако они образовали инициативную группу, во главе которой стали К. Жуков, Ф. Козлов и И. Серов. Чтобы доставить в Москву других членов ЦК, Жуков распорядился выделить реактивные военные самолеты. 21 июня в Кремле собралось более 100 членов ЦК, и избежать обсуждения вопроса о Хрущеве на пленуме было невозможно. (Всего в составе ЦК около 300 членов, и по уставу решения одной трети достаточно для созыва экстренного пленума.) Пленум открылся 22 июня. Заседание продолжалось более 30 часов практически без перерыва. Дискуссия не протоколировалсь. Формально пленум заслушал доклад Хрущева «О внутреннем положении в КПСС» и доклад Молотова «О международном положении СССР». Но фактически решался вопрос о Хрущеве, которого поддержало подавляющее большинство присутствовавших. Возвращения власти Маленкова, Молотова и Кагановича никто не хотел. Пленум провел реорганизацию Президиума ЦК. Из состава Президиума и из членов ЦК были выведены Молотов, Маленков, Каганович и примкнувший к ним Шепилов, ядро так называемой «антипартийной группы». Из тактических соображений Ворошилов, Булганин, Сабуров и Первухин были оставлены в ЦК, хотя им объявили выговор. Удаление из Президиума сразу восьми членов воспринималось бы как переворот и кризис.

Был избран новый состав Президиума ЦК, в котором стало пятнадцать членов вместо одиннадцати. В него вошли Жуков, Аристов, Беляев, Кириченко, Игнатов, Шверник, Куусинен. Фурцева из кандидатов стала членом Президиума.

Состав кандидатов также был расширен за счет сторонников Хрущева (Ф. Козлов и другие).

Молотов вскоре получил назначение послом в Монголию. Маленков стал директором электростанции в Казахстане, Каганович – директором на цементном заводе в Свердловске. Шепилов как доктор экономических наук получил профессорскую должность в одном из московских институтов. Этими сравнительно мягкими, по сравнению с прежними сталинскими временами, методами новое руководство ЦК показывало, что политика террора для управления партией и страной больше не нужна. Противник в бюрократической иерархии уже не опасен не только тогда, когда он физически уничтожен, но и просто когда он смещен с высшей ступени иерархии на одну из низших.

Роль Булганина в Президиуме ЦК и на посту Председателя Совета министров СССР после его участия в антипартийной группе стала крайне незначительной. Он просто потерял влияние, и его смещение было лишь вопросом времени. Это же относилось и к Ворошилову – Председателю Президиума Верховного Совета СССР. Вскоре исчезли с политической арены Сабуров и Первухин. Хрущев стал полновластным и неоспоримым лидером партии и Советского Союза.

В октябре этого же года он неожиданно сместил Жукова с поста министра обороны во время официального пребывания того в Югославии и Албании. Решение было принято еще до возвращения Жукова, но опубликовано после, и поэтому Жуков ничего об этом не знал, когда прилетел из Югославии. Его просто никто не встретил на аэродроме. Жуков не был виновен ни в чем, просто его авторитет в армии был слишком высок, а Хрущев боялся возможности военного переворота.

В октябре 1957 года Хрущева ожидал и триумф совсем другого рода – успешный запуск в космос первого искусственного спутника Земли. Это событие привело к росту международного престижа Советского Союза. Это была первая победа в объявленном Хрущевым «мирном соревновании» с США. В важнейшей и очень престижной области технологии СССР продемонстрировал свой приоритет и преимущество. Косвенно это была и личная политическая победа Хрущева. Не только потому, что он придавал особенно большое значение ракетной технике. Главным конструктором советских космических ракет, без которого ни первый спутник, ни первый полет в космос Юрия Гагарина не были бы возможны раньше, чем в Америке, был Сергей Павлович Королев. И он, и его исследовательская группа формировалась в сталинские времена в заключении. Королев еще до войны попал в страшные колымские лагеря на разработки золота. Его арестовали именно за техническую разработку ракет – это было принято за вредительство в авиации. Только после войны, когда немецкие ФАУ-2 показали свои преимущества, Королев получил в системе МГБ конструкторскую группу – но он работал в ней как заключенный. Только расстрел Берии и реорганизация системы государственной безопасности привели к ликвидации таких тюремных научных центров и к выдвижению Королева в Главные конструкторы космических ракет.

Глава 9 Рязанская катастрофа

Наш очерк не представляет собой ни биографии Хрущева, ни истории хрущевского периода в развитии СССР. Все, что происходило в эти сравнительно недавние годы, еще не забыто по газетам и описано в большом числе различных книг. События в стране в 1953–1964 годах, многочисленные международные кризисы и сближения в эти годы, в возникновении и решении которых Хрущев неизбежно играл большую роль, также много раз обсуждались. Помимо недавно вышедшей книги воспоминаний, Хрущев и при жизни издал около десяти томов своих речей о международных проблемах, восемь томов речей о сельском хозяйстве и несколько томов речей и докладов о других проблемах, включая том выступлений, касавшихся литературы и искусства. Все эти книги и большинство международных акций, проведенных по инициативе Хрущева, показывают его активность, его роль в разрядке международной напряженности и его внимание ко всем сторонам жизни в СССР. Повторять все, что было сделано Хрущевым или «при Хрущеве» не является нашей задачей. Путь Хрущева до положения, которое занимали в СССР Ленин и Сталин (возможность лично руководить внутренней и международной политикой, менять партийные программы и устав, осуществлять назначения на высшие посты и смещения с них и предлагать новые законы), сжато изложен в предыдущих главах и не представляет большой проблемы для историков. Более сложным нам кажется история падения Хрущева в 1964 году, ставшего сенсацией для всего мира, но неизбежного и давно, но молчаливо ожидавшегося в СССР и поэтому встреченное столь спокойно и равнодушно в Москве и во всей стране. Сложно проследить и эволюцию Хрущева от разумного реформатора 1953–1957 годов (важность ограничивающего влияния даже консервативной оппозиции) до нетерпеливого и часто совершенно неразумного трансформатора после 1958 года, когда он достиг полноты власти и культа собственной личности. Хрущев предпринял много хороших начинаний и после 1958 года и, возможно, способен был сделать еще больше после 1964 года, если бы остался у власти. И все же с 1958 года он по многим направлениям вел страну к экономической катастрофе, и последствия печальных событий 1958–1964 годов чувствуются в экономике страны и до настоящего времени.

Наша задача – проследить развитие некоторых из этих катастрофических направлений и попытаться выяснить, какие основные изменения были сделаны в системе после 1964 года, чтобы придать ей большую устойчивость и защищенность от неожиданных экономических и политических потрясений.

Наши объяснения причин падения Хрущева далеко не являются повторением тех, пока еще неопубликованных, обвинений в адрес Хрущева, выдвинутых в «закрытых» разъяснениях партийному активу, циркулировавших после октября 1964 года. Наш анализ в значительной степени независим и показывает ошибки не только Хрущева, но и всей пирамиды власти, которая существовала в тот период, недостатки социальной системы, сложившейся при Сталине и только слегка измененной при Хрущеве. Естественно, что при его смещении в 1964 году главное внимание было сосредоточено на личных качествах и ошибках Хрущева. Но, вопреки традиции «переворотов», эти ошибки не стали предметом открытой критики, и имя Хрущева перестали упоминать в советской печати именно потому, что их совершал не только он один.

В западной литературе падение Хрущева, как и большинства других диктаторов, иногда объясняется традиционной борьбой за власть, – что в данном случае неверно. Еще меньше способен был понять свои главные промахи сам Хрущев.

Падение Хрущева мы начнем прослеживать с так называемой Рязанской катастрофы – наименее известного, но наиболее трагического эпизода его сельскохозяйственной и экономической политики.

Принцип, которым руководствовался Хрущев при выборе людей на руководящую работу (Президиум ЦК, Совет министров, Верховный суд, Генеральная прокуратура и другие) был сравнительно простым – в первую очередь он выдвигал на эти посты людей, которых знал лично, с которыми работал (на Украине, в армии во время войны или в Московском обкоме) и поэтому считал достаточно лояльными. Но, кроме того, он поддерживал тех, кто добился определенных успехов в области сельского хозяйства или в промышленности, то есть новаторов, следовавших, однако, его, Хрущева, идеям. Секретарь Оренбургского обкома Г. И. Воронов, например, стал кандидатом в члены Президиума ЦК после того, как Оренбургская область перевыполнила план заготовок зерна, объяснив свой успех применением новой агротехники (отменой осенней культивации после зяблевой вспашки). Эта новая агротехника, как выяснилось в последующие годы, была неверной, а успех области продолжался только один год, но секретарь обкома уже занимал более ответственную должность в Москве и контролировал сельское хозяйство в пределах РСФСР. Другой член Президиума ЦК В. П. Мжаванадзе получил этот пост после того, как Хрущев направил его в Грузию Первым секретарем Грузинского ЦК в 1955 году. До этого он был начальником политотдела Киевского военного округа, кадровым военным, хорошо знакомым Хрущеву с киевских времен. Хотя Мжаванадзе был грузином, но уже так давно не работал в Грузии, что почти забыл родной язык.

Поэтому было очевидно, что после того как Хрущев выдвинул свой знаменитый лозунг «Догнать Америку по производству мяса к 1960 году» и поставил на карту свой престиж – успех именно в этой области стал залогом продвижения по службе для того или иного провинциального деятеля.

Лозунг о быстром трехкратном увеличении производства мяса в стране Хрущев выдвинул в конце мая 1957 года. На июньском пленуме ЦК в ходе борьбы с антипартийной группой этот лозунг был в центре внимания как «авантюристический» и безответственный. Однако политическая борьба, конечно, выходила за пределы сельского хозяйства, и не проблемы животноводства были главными в реорганизациях, проведенных на пленуме. Однако увеличение производства мяса во второй половине 1957 года и в 1958 году было очень и очень скромным, и это вызвало крайнее раздражение Хрущева, так как создавало определенные предпосылки для разговоров о том, что его речь в Ленинграде, вызвавшая столь резкую критику, действительно была авантюристической.

В 1957 году в СССР еще не существовало реальных условий для быстрого развития животноводства. Хотя после пленума ЦК КПСС в сентябре 1953 года заготовительные и закупочные цены на мясо, молоко, масло были значительно повышены, но все же себестоимость производства этих продуктов во всех сельскохозяйственных районах страны была выше. Что касается мяса, то высокая себестоимость производства была связана в связи с плохой механизацией работ, отсутствием в колхозах и совхозах крупных современных ферм, нехваткой кормов и многими другими факторами. Розничные государственные цены на мясо, продаваемое населению, были также низкими, и Хрущев в 1957–1958 годах по политическим причинам не решался их повысить (через несколько лет это пришлось сделать). Поэтому, хотя в 1957 году колхозы и совхозы получали от продажи мяса государству намного больше денег, чем в 1950–1953 годах, но все же не имели прибыли, необходимой для расширенного воспроизводства поголовья скота. Рост числа ферм мог лишь увеличить убытки, и большинство хозяйств требовали для выполнения повышенных заданий по производству мяса субсидий от государства.

В 1957 году на животноводческих фермах в колхозах преобладал ручной труд. Только 5 % всех работ проводились с помощью машин и механизмов. В совхозах, по данным 1959 года, из 782 000 рабочих, 746 000 работали вручную и 36 000 (около 5 %) – с помощью машин и механизмов [19] . При таком положении быстрого увеличения производства, конечно, нельзя было ожидать. За 1958 год производство мяса в стране увеличилось лишь на 300 000 тонн, то есть меньше чем на 5 % [20] . А Хрущев рассчитывал на рост в 60–70 %.

Неудачный старт вызвал резкое недовольство Хрущева и его помощников. От всех обкомов требовались решительные меры, чтобы в 1959 году резко увеличить производство мяса. В этой обстановке Первый секретарь Рязанского обкома КПСС А. Н. Ларионов дал смелое обещание. В конце 1958 года в Рязани была созвана областная партийная конференция, на которой он призвал сделать большой рывок в развитии животноводства и добиться за год увеличения производства мяса в 2,5 раза, а заготовок мяса в 2 раза. Эти предложения были приняты областной конференцией и опубликованы в местной и в центральной прессе [21] .

Такие обязательства были слишком высокими, но именно поэтому Хрущев обратил на них внимание и обещал личную помощь в их выполнении и перевыполнении. По неофициальным сведениям, Ларионову он обещал пост Председателя Совета министров РСФСР. Уже через неделю после областной партийной конференции Ларионов собрал в Рязани совещание передовиков сельского хозяйства, на котором поставил еще более сложную задачу – за один год увеличить производство мяса в колхозах в 5 раз, в совхозах почти в 4 раза и перевыполнить план продажи и государственных поставок мяса в 3 раза! Рязанская область, которая в 1958 году продала государству 48 000 тонн мяса, обещала в 1959 году продать 150 000 тонн.

В редакции «Правды» не хотели публиковать эти новые обязательства Рязанской области, против этого выступал и сельскохозяйственный отдел ЦК, который считал их завышенными и нереальными, однако по личному указанию Хрущева обязательства Рязанской области были опубликованы в «Правде» 9 января 1959 года. В связи с этим Хрущев требовал и от других областей резко увеличить данные ими ранее достаточно скромные обещания развития животноводства. На январь 1959 года намечался XXI Съезд КПСС, на котором предстояло обсудить семилетний план развития СССР, очень внушительный по сельскому хозяйству. Хрущеву нужен был серьезный успех уже в первом году «семилетки», поэтому под его давлением многие области теперь пересматривали свои плановые цифры. Ставропольский край принял обязательство увеличить в 1959 году производство мяса в 2,5 раза, то же сделал и Краснодарский край. Московская область обещала поднять производство мяса в 2 раза, как и Белорусская ССР и т. д.

Хрущев действительно стал оказывать Рязанской области особое внимание – он не жалел похвал на Съезде КПСС в адрес «славного почина» рязанцев. Область не успела еще приступить к выполнению своей грандиозной программы, как на нее посыпались награды и поощрения. В феврале 1959 года она была награждена орденом Ленина, для вручения которого в Рязань приехал Хрущев.

Однако преумножить за год столь значительно количество ферм и поголовье скота и хорошо откормить скот для увеличения привесов было действительно невозможно. Заготовки мяса в стране обычно начинаются осенью – сразу стало ясно, что они никак не смогут превзойти прошлогодние показатели в 5 раз. А чрезмерная реклама в прессе и пристальное внимание Хрущева делали отступление невозможным.

Чтобы увеличить производство мяса в области в 4–5 раз, нужно было отправить на мясокомбинаты почти всех коров и свиней с колхозных ферм – а это преступление. Тем не менее Рязанский обком распорядился списать на мясо не только прирост поголовья 1959 года, но и значительную часть молочных коров из так называемого «маточного поголовья». Десятки тысяч коров и свиней были в принудительном порядке закуплены в личных хозяйствах колхозников и у рабочих совхозов и добавлены к поставкам. При этом областные организации часто расплачивались с колхозниками не деньгами, а тем более не по рыночным ценам на скот, а долговыми расписками. Но и этих мер было недостаточно. Тогда начали скупать скот в соседних областях, вплоть до Урала. На рынках, в колхозах и совхозах за наличные деньги покупали скот, который затем в Рязанской области продавали государству по ценам в 3–4 раза меньшим. На эти операции шли деньги, выделенные на сельскохозяйственные машины, кредиты и прочие фонды. И все же пятикратного увеличения не получалось – ведь и в соседних областях положение было напряженным положение из-за повышенных обязательств. Когда практика закупок скота у соседей была раскрыта, руководители областей распорядились выставить на границах с Рязанской областью вооруженные милицейские пикеты, которые отбирали у рязанских «заготовителей» незаконно купленный скот. Некоторые из них пробирались с коровами ночью, минуя большие дороги.

Тогда Рязанский обком обложил мясными налогами не только колхозы, совхозы и частные хозяйства. Задания по производству мяса были даны всем учреждениям, школам и даже отделениям милиции. Все срочно разводили кроликов. А на заводах и в различных учреждениях люди часто просто собирали деньги, шли в магазин, покупали мясо (по 1,5–2 рубля за килограмм), а потом несли на заготовительные пункты, где государство брало его по 25–30 копеек за килограмм. Эти же операции производились и с маслом. В результате во всей области мясо, масло и молоко быстро исчезли из магазинов, а поголовье скота к концу 1959 года резко сократилось.

Но руководители торопились отпраздновать «победу». 16 декабря 1959 года, за несколько дней до очередного пленума ЦК КПСС, во всех газетах было опубликовано письмо Рязанского обкома КПСС, облисполкома и обкома ВЛКСМ Н. С. Хрущеву. В письме сообщалось, что Рязанская область полностью выполнила свои обязательства, увеличила производство мяса в 4 раза и продала государству 150 000 тонн мяса – в 3 раза больше, чем в 1958 году. Одновременно она обещала в 1960 году продать еще больше – 180 000–200 000 тонн.

За выдающиеся достижения Президиум Верховного Совета СССР присвоил Первому секретарю обкома Ларионову звание Героя Социалистического труда с вручением ордена Ленина. Весь пленум в декабре 1959 года прошел под знаком неумеренных восхвалений Ларионова, особенно со стороны Хрущева. Даже в школьные учебники срочно вписывали новые абзацы, превозносившие «подвиг» Рязанской области.

Восхваления продолжались и в 1960 году. Но в то же время сельское хозяйство Рязанской области разваливалось. Поголовье скота, резко сократившееся в 1959 году, продолжало уменьшаться. Колхозники и рабочие совхозов, у которых «временно» под расписку были взяты коровы и свиньи, отказывались выходить на работу до тех пор, пока им не дадут либо коров, либо полную денежную компенсацию по рыночным ценам, которые в 1960 году выросли в 2–3 раза. Приходилось возвращать коров, отбирая их теперь у колхозных и совхозных ферм. Денежные ресурсы колхозов были исчерпаны, и нечем было оплачивать взятые в банках кредиты. Сельскохозяйственные работы в области даже в полеводстве шли с большими трудностями, и урожай ожидался очень плохой. Об обещанных 180 000 тонн мяса не могло быть и речи – область была не в состоянии продать государству и половины обычного годового плана, то есть могла сдать не более 30 000 тонн мяса, в 6 раз меньше обещанного. Только на 50 % был выполнен и план производства зерна. Многие колхозы просто разорились. Скрыть катастрофу было уже нельзя, и в конце 1960 года в Рязанскую область прибыла специальная комиссия ЦК КПСС для проверки положения дел. Она подтвердила полный крах сельского хозяйства области. За день до намеченного пленума Рязанского обкома КПСС Герой Социалистического труда СССР А. Н. Ларионов покончил жизнь самоубийством, застрелившись в своем кабинете.

Применение рязанских методов нанесло большой ущерб и многим другим областям СССР. Общее производство мяса в стране уменьшилось в 1960 году по сравнению с 1959 годом на 200 000 тонн. В 1961 году оно продолжало оставаться на уровне ниже 1959 года. Только в 1962 году начался незначительный рост заготовок продуктов животноводства [22] .

Рязанская катастрофа и ее последствия стали серьезным ударом по личному престижу Хрущева. Сам лозунг «За 3–4 года догнать США по производству мяса» был снят и звучал теперь лишь в анекдотах. При переизданиях речей Хрущева по сельскому хозяйству его ленинградская речь 1957 года либо не включалась в сборники, либо не публиковались абзацы о том, чтобы догнать Америку. Из других речей Хрущева при переизданиях их в отдельных книгах различные цифры (которые не были выполнены) удалялись, заменяясь либо другими, более реальными, либо просто общими призывами о повышении производства. Эта фальсификация, конечно, не могла остаться незамеченной, но о ней молчали.

«Рязанский эксперимент», повторившийся в 1959–1960 годах в других областях страны, имел последствия. Еще в 1964 году, в последний год правления Хрущева, производство мяса в стране составило 8,3 млн тонн, то есть было ниже производства 1959 года. Производство яиц и шерсти в 1964 году также было ниже уровня 1959 года [23] .

Количество произведенного мяса на одного человека в СССР с 1957 по 1964 год увеличилось ненамного – с 37 кг в год до 40 кг. В США было произведено в 1961 году около 100 кг мяса на человека. Разрыв между США и СССР по производству птицы был еще больше.

Для характеристики «реальности» Лозунг Хрущева в 1957 году было невозможно реализовать. И в настоящее время, в 1972–1974 годах, СССР пока еще более чем в 2 раза отстает от США по производству мяса на одного человека.

Глава 10 Отрицательные последствия реформы по ликвидации машинно-тракторных станций и принудительной продажи сельскохозяйственной техники колхозам

Те же нетерпеливые требования «быстрейшего подъема» привели к крупным неудачам в осуществлении одной из наиболее радикальных сельскохозяйственных реформ Хрущева, начатой и практически завершенной в 1958 году, – ликвидации в стране государственных машинно-тракторных станций и передаче всей сельскохозяйственной техники колхозам. Это преобразование было в известной степени логическим «укрупнения» колхозов в 1950 году.

Небольшие колхозы, создававшиеся в стране в 1929–1930 годах, не могли покупать и эксплуатировать всю необходимую для сельскохозяйственных работ технику. Кроме того, государство вообще не хотело передавать в распоряжение колхозов технику и средства производства. Поэтому в период коллективизации возникли три формы производственных образований: колхозы, машинно-тракторные станции и совхозы. Совхозы являлись государственными предприятиями и получали в собственность всю необходимую для их работы технику. Колхозы были «добровольными» артелями – объединениями крестьян и могли покупать у государства только самую простую технику, главным образом для ручного труда и для обработки земли конной тягой. В дополнение к этому государство создавало особые машинно-тракторные станции с более сложной техникой, они обслуживали колхозы по специальным договорам и за «натуроплату» – определенную часть получаемого урожая. Каждая МТС обслуживала несколько колхозов и обеспечивала ряд сельскохозяйственных работ. В 1929–1932 годах, когда техники было еще мало, производственная роль машинно-тракторных станций была невелика, работы зависели в основном от «лошадиных сил» и ручного труда. Постепенно значение МТС станций возрастало, и в 1955–1957 годах они уже выполняли большую часть всех работ в колхозах: вспашку, посев, культивацию, внесение химических удобрений, значительную часть уборочных работ комбайнами, часть сенокоса и многое другое. Практически все операции, для которых была нужна современная техника, тракторы, комбайны, молотилки, жатки и т. п., выполняли рабочие и механизаторы МТС. Это была естественная кооперация, так как сами колхозы не имели достаточной технической базы, ремонтных мастерских и людей, умевших использовать технику. Число МТС в СССР постоянно увеличивалось. В 1928 году их было только шесть, в 1932 году – 2 446, в 1940 году – 7 069. После войны было создано еще около 2 000 новых МТС.

В большинстве случаев каждая МТС обслуживала несколько колхозов. После укрупнения колхозов в 1950 году иногда возникала ситуация, когда МТС обслуживала только один крупный колхоз. В таком случае возникало естественное желание объединить администрацию колхоза и МТС. В 1957 году в Ставропольском крае такое слияние было проведено в экспериментальном порядке для двенадцати МТС, которые обслуживали двенадцать крупных колхозов.

В Ставропольском крае крупные колхозы имеют по несколько тысяч гектаров земли. При слиянии МТС и колхоза его председатель назначался одновременно и директором МТС. Анализ результатов эксперимента показал, что использование техники колхозом явно улучшилось, качество сельскохозяйственных работ повысилось, и упростилось руководство производством. Отпала необходимость в районных сельскохозяйственных отделах для координации взаимоотношений колхозов и МТС.

Ставропольский эксперимент показал, что можно передать МТС непосредственно в распоряжение крупных колхозов, но многие аспекты проблемы были далеко не ясными, и эксперимент следовало продолжить в более сложных условиях, когда МТС обслуживали несколько крупных или средних колхозов. (Понятие «крупный колхоз» далеко не равнозначно в Казахстане, Ставропольском крае, на Украине или в Московской области, и его площадь могла варьироваться от 20 000 гектаров до 500–600 гектаров.)

Когда МТС обслуживала один крупный колхоз, вопрос стоял лишь о слиянии ее с колхозом без существенной реорганизации производственной базы МТС, ремонтных мастерских, поселков рабочих и т. д. Но таких случаев было все же немного. Выступая 26 декабря 1957 года на пленуме ЦК КП Украины, Хрущев высказал ряд соображений о возможной реорганизации МТС и передачи техники непосредственно колхозам. Это были предварительные мысли, и они требовали тщательной проверки. Но Хрущев не захотел ждать. Уже через два месяца по его инициативе в Москве прошел расширенный пленум ЦК КПСС, на котором было принято постановление о реорганизации МТС и передаче всей техники МТС колхозам. Еще через месяц, в марте 1958 года, постановление пленума ЦК обрело силу закона, принятого Сессией Верховного Совета СССР.

На пленуме ЦК и на Сессии Верховного Совета СССР Хрущев говорил о необходимости постепенной реорганизации МТС, и не везде, а лишь в тех районах, где колхозы были достаточно подготовлены для правильного использования техники и где каждая МТС обслуживала один-два или три колхоза. Реорганизацию МТС в средней полосе, где колхозы были меньше и слабее, он рекомендовал начать через два-три года или даже позднее [24] .

Но Хрущев сразу же забыл собственные предостережения и начал подгонять проведение реформы. Уже через три месяца после принятия закона большую часть МТС ликвидировали. При этом не происходило их слияния с колхозами – колхозы были обязаны покупать технику МТС. То, что государство накапливало десятки лет, им предлагалось приобрести за один только год. К концу 1958 года свыше 80 % всех колхозов отказались от услуг МТС, купив их технику, – это касалось и богатых, и бедных колхозов. Около 20 % очень бедных колхозов, имевших финансовые долги, не могли купить никакой техники вообще, но на декабрьском пленуме ЦК КПСС было принято решение продать технику и этим колхозам «в кредит», чтобы не развивать у них «иждивенческие настроения». Таким образом, в январе 1959 года практически все МТС были ликвидированы. На 1 января 1959 года из 8 000 МТС осталось только 345, а к концу 1959 года – только 34 [25] .

Столь быстрая реорганизация, нарушившая все разумные меры, предусмотренные законом Верховного Совета, нанесла очень большой экономический и организационный ущерб сельскому хозяйству. Теоретически общая балансовая стоимость всей техники МТС по государственным ценам, по которым эта техника передавалась ранее заводами в МТС, была в 6 раз меньше денежных платежей колхозам от государства за сдаваемую и продаваемую в 1958 году продукцию. Таким образом, считалось, что колхозы не будут разорены принудительной продажей им техники. Но фактически дело обстояло намного сложнее. Кроме покупки техники колхозам нужны были большие средства на строительство помещений для хранения тракторов и прочей техники, на строительство хранилищ для горючего, мастерских мелкого ремонта (капитальный ремонт предполагалось вести в мастерских, остававшихся от ликвидируемых МТС). Колхозы также должны были оплачивать теперь труд механизаторов, который раньше оплачивало государство.

В законодательных актах о продаже техники предусматривалась возможность выплаты ее стоимости в рассрочку в течение 3–5 лет. Но уже через несколько дней после Сессии Верховного Совета группа колхозов объявила «движение» за то, чтобы расплатиться за всю технику в один год. Хрущев поддержал эту «инициативу», и под его нажимом практически все колхозы оплатили технику МТС в течение одного года. Очень часто для этого приходилось отказываться от финансирования многих других проектов, уже начатых строительных работ, от модернизаций ферм и даже уменьшать фонды заработной платы, а иногда – потратить часть оборотных средств из производственных расходов [26] .

Но и сама продажа техники была организована крайне плохо. Колхозы, естественно, сначала приобретали новые машины. Более старые трактора, грузовики и другие машины покупать никто не хотел, тем более что цена была одинаковой за те и другие. Изношенные машины следовало бы уценить или даже отдавать бесплатно. Но государство не позволило себе такой щедрости, и для успешной ликвидации МТС колхозы обязали купить и все устаревшие машины по одной и той же цене.

Кроме того, все предварительные расчеты о так называемой «общей балансовой стоимости» техники МТС, которые приводились в первых выступлениях Хрущева в сравнении с «доходами» колхозов, были иллюзией. Конечно, государство раньше производило машины и передавало их в МТС по некоей балансовой стоимости, соответствующей, может быть, заводской себестоимости или же имевшей вообще искусственный символический характер. При продаже техники колхозам была установлена новая оптовая цена, которая в среднем была в 2 раза выше прежней государственной цены. Таким образом, колхозы заставляли покупать технику не по балансовой, а по произвольной коммерческой стоимости. Сразу выросли в 2–2,5 раза и цены на бензин, смазочные материалы и запасные части.

Непосредственная ликвидация МТС и продажа машин колхозам прошли быстро, и с этой точки зрения реформа могла считаться успешной. Однако ожидания, что эта реформа приведет к лучшему использованию техники и к улучшению качества сельскохозяйственных работ, отнюдь не оправдались. Уже в 1959–1960 годах проявились резко отрицательные последствия проведенной реорганизации, которые вдумчивый руководитель мог бы предвидеть заранее. В результате сельскому хозяйству был нанесен долговременный ущерб, последствия которого не ликвидированы во многих районах и до настоящего времени. Основные разрушительные тенденции проведенной реформы заключаются в следующем:

1. Колхозы потеряли большие суммы накопленных ранее средств, и поэтому были замедлены в 1958–1961 годах многие плановые работы, особенно по строительству новых ферм и модернизации.

2. Многие рабочие МТС, особенно квалифицированные механизаторы, не переходили, как правило, на работу в колхоз, а предпочитали переезжать в города и рабочие поселки. Из-за этого сельское хозяйство в целом по стране лишилось почти половины механизаторов. Между положением рабочего МТС (то есть государственного служащего) и положением колхозника существовала большая разница, связанная не только с получаемой зарплатой. Колхозы могли бы сохранять механизаторам зарплату, которую они получали, но были не в состоянии обеспечить им те правовые привилегии, которыми они пользовались в МТС. Рабочий имеет паспорт, трудовой стаж, право на пенсию и оплачиваемый отпуск и много других прав, которых в 1958 году еще не было у колхозников. Колхозник без паспорта не может без разрешения местных властей покинуть свою деревню и перейти на работу в другое место. Он не может переехать в город, устроиться на работу по найму. Колхозник фактически полукрепостной. Рабочий и государственный служащий более свободны и независимы и ценят это, особенно если живут в деревне и когда-то уже были членами колхоза. Поэтому очень и очень немногие рабочие МТС действительно хотели переходить на работу в колхозы. Вернее, никто не хотел, но может быть, не каждый мог быстро устроиться в городе. Наиболее квалифицированные, конечно, переходили на работу в город, часто продолжая жить в деревне или в поселках бывших МТС. Потребовались несколько лет различных полумер (установление пенсий и отпусков колхозникам, возможность найма колхозами механизаторов без их вступления в члены колхоза и другие), чтобы привлечь в колхозы действительно квалифицированный технический персонал.

3. Не имея возможности быстро построить помещения для хранения техники и лишившись большого числа механизаторов, ранее работавших в МТС, колхозы не могли в 1959–1961 годах наладить правильное хранение, ремонт и использование техники и потеряли значительную ее часть.

4. Но самым существенным отрицательным последствием реформы стал быстрый кризис огромной отрасли производства сельскохозяйственной техники. До 1958 года все заводы (тракторные, комбайновые, общесельскохозяйственные, заводы химических удобрений и другие) производили машины и детали в соответствии с планом, и те по разнарядкам направлялись в МТС. Начиная с 1959 года МТС прекратили существование, и всю эту технику должны были покупать колхозы. Но у колхозов уже не было средств на покупку машин, не было людей для ее использования, как и опыта покупки техники прямо у заводов. Поэтому общие поставки техники сельскому хозяйству, особенно колхозам, резко сократились. Чтобы не останавливать заводы, продукцию приходилось направлять в основном в совхозы, на целину, на экспорт, но несмотря на это производство сельскохозяйственных машин начало катастрофически уменьшаться, а на заводах стали в огромном количестве скапливаться непроданные машины. В 1957 году в сельское хозяйство было отправлено 258 000 тракторов. В 1959 году – только 236 000. В 1957 году государство поставило сельскому хозяйству 134 000 комбайнов, в 1958 году – только 65 000, а в 1959 году – лишь 53 000. Даже к 1971 году поставки комбайнов сельскому хозяйству были в два раза меньше уровня 1957 года. Производство силосоуборочных комбайнов уменьшилось в 1957–1960 годах в четыре раза. В 1957 году в сельскохозяйственное производство было продано 125 000 грузовых автомобилей, в 1960 году – только 66 000. Резко уменьшились производство и поставки тракторных плугов и сеялок, культиваторов, косилок, жаток и другой сельскохозяйственной техники. Некоторые ее виды почти перестали поступать в сельское хозяйство.

В 1958 году сельскому хозяйству было продано 6 000 кукурузных комбайнов, а в 1959 году – только 200. В 1957 году сельское хозяйство получило 13 000 зерносушилок, а в 1960 году – лишь 900. Эти примеры можно было бы продолжать и дальше. Резко ухудшились все показатели использования техники и увеличился ее износ. Поэтому в 1958–1961 годах начал уменьшаться общий парк используемых в сельском хозяйстве машин – впервые в истории СССР в условиях мирного времени. В результате, по подсчетам экономистов, только в РСФСР в 1962 году для проведения всех сельскохозяйственных работ в наилучшие сроки не хватало 420 000 тракторов, 76 000 автомобилей, 136 000 комбайнов и множества другой техники. Колхозы были обеспечены отдельными видами техники только на 26–48 % [27] .

Из-за недостатка машин стало затягиваться в колхозах проведение многих сельскохозяйственных работ, а на их покупку хронически не хватало денег. Колхозы обращались за ссудами в Госбанк, но не могли их своевременно погашать. Их долги банкам с 1957 по 1961 год непрерывно росли, достигнув в 1961 году суммы более чем в 2 млрд рублей – то есть больше того, что Хрущев в 1957 году приводил как общую балансовую стоимость всей техники МТС. Таким образом, не только сельское хозяйство, но теперь и все промышленное производство сельскохозяйственной техники оказалось в критическом положении, и кризис грозил превратиться в катастрофу.

Эти отрицательные тенденции непродуманно быстрой реформы были осознаны только в 1962 году. Очередной пленум ЦК постановил снизить цены: на 40 % на бензин и запасные части, на 17 % на грузовые автомобили, на 9 % на тракторы – в среднем по всем видам сельскохозяйственной техники на 10 %. Но это было слишком незначительное снижение. В конце 1962 года цены были опять снижены на несколько процентов, но и это не помогло улучшить положение. Даже и в 1964 года техника оставалась слишком дорогой. (Чтобы купить 4 шины для маленького трактора «Беларусь», нужно было продать 13 тонн пшеницы!)

5. При принятии закона о ликвидации МТС было предусмотрено, что на базе 8 000 МТС будут созданы 4 000 РТС (ремонтно-технических станций). Однако создать такие РТС практически не удалось, и с 1961 года решили проводить ремонт техники непосредственно в колхозах – было создано около 10 000 ремонтных мастерских, но это могли позволить себе только большие колхозы. В 34 000 колхозов вовсе не было мастерских, и ремонт производился примитивными методами [28] .

Для того чтобы предотвратить быстрый выход из строя техники, в 1961 году было создано Всесоюзное объединение «Сельхозтехника», которое осуществляло ее ремонт на станциях технического обслуживания в сельских районах. Но и к 1964 году такие станции могли выполнять меньше половины необходимых ремонтных работ [29] .

В отделения «Сельхозтехники» переходили на работу многие механизаторы из городов, ранее покинувшие МТС, что было положительным явлением. Однако и в 1965 году общая численность механизаторов в колхозах и в отделениях «Сельхозтехники» была ниже, чем в колхозах и в МТС в 1957 году [30] .

Таким образом, и эта кардинальная реформа Хрущева в области сельского хозяйства привела к отрицательным последствиям, во всяком случае, в период 1958–1964 годов.

Глава 11 Продолжение и расширение кукурузной лихорадки и первые серьезные разочарования на целине

Мы уже отмечали, что многие ценные свойства кукурузы как зерновой и силосной культуры сильно способствовали развитию животноводства в США. Поэтому Хрущев был полностью прав, когда начал с сентября 1963 года рекомендовать расширение посевов кукурузы. В 1954 году площади под ней возросли на 800 000 гектаров и составили по стране 4,3 млн гектаров. Но под давлением Хрущева в 1955 году посевы кукурузы были доведены до 18 млн гектаров, что было уже слишком много, и в последующие годы нужно было бы ограничиться хотя бы и этим, обратив главное внимание на агротехнику, удобрение и многие другие стороны возделывания этой, еще сравнительно новой для многих районов советского земледелия, культуры.

Но Хрущев, выдвинув свою программу о трехкратном увеличении заготовок мяса, считал, что только кукуруза может обеспечить рост поголовья скота. Поэтому после 1957 года он с удвоенной энергией старался внедрять ее в СССР, уже не только в южных районах и в средней полосе, где иногда кукуруза дает удовлетворительные урожаи, но практически на всей территории страны. Хрущев не считался с тем, что эта культура требует много затрат труда, удобрений, которых не хватало, тепла, которое есть только на юге, хороших почв, которых не было ни в Сибири, ни в Ленинградской области. Не было еще освоено и производство необходимых машин для механизации возделывания кукурузы. Тем не менее площади под ней постоянно росли, и отнюдь не по инициативе колхозов. К 1960 году посевные площади кукурузы выросли до 28 млн гектаров, а в 1962 году – уже до 37 млн гектаров [31] .

Эти дополнительные десятки миллионов гектаров создали большие проблемы в неприспособленных для этой культуры районах (Белоруссия, Прибалтика, Центральная нечерноземная полоса, Северо-Западные области, Урал, Сибирь и Дальний Восток). Здесь кукуруза выращивалась, конечно, не на зерно, а на силос и по расчетам Хрущева должна была давать до 300–400 центнеров зеленой массы с гектара. Однако из-за отсутствия удобрений, машин и трудовых ресурсов такие урожаи становились редким исключением. По данным ЦСУ, в среднем по СССР в 1954–1958 годах среднегодовой урожай зеленой массы кукурузы на силос был 86 центнеров с гектара [32] . Что касается Белоруссии, Центральной нечерноземной полосы и других северных и восточных областей, то здесь он не превышал в среднем 50 центнеров с гектара. При таких урожаях кукуруза была совершенно неэкономичной как силосная культура и намного уступала клеверу и другим травам, возделывание которых не требовало больших затрат труда и было привычным.

В последующие годы под сильным давлением ЦК КПСС и местных органов власти агротехника кукурузы улучшилась, стали вносить больше удобрений, появились, хотя и в недостаточном количестве, машины (силосоуборочные комбайны и другие). Но все же урожаи кукурузы на зеленый корм и силос колебались и были во многих областях слишком низкими, не оправдывающими затраты труда. В 1963 году кукурузы на силос и зеленый корм в среднем по всей стране было собрано только 70 центнеров с гектара. В 1965 году, уже после смещения Хрущева, средние урожаи оставались по-прежнему крайне низкими – 88 центнеров с гектара в среднем по стране.

Экономические расчеты уже давно показали, что при урожаях зеленой массы на силос меньше 100 центнеров с гектара кукуруза не только дает меньше кормовых единиц, чем обычные кормовые и фуражные культуры, но и не оправдывает необходимых для ее выращивания затрат труда. А поскольку в условиях хронической нехватки рабочей силы «на кукурузу» посылали чаще всего рабочих и служащих из городов (с выплатой зарплаты по месту работы), то стоимость кукурузного «зеленого корма» оказывалась особенно высокой. Было подсчитано, что в тех условиях, в которых находилось сельское хозяйство в 1958–1962 годах, заготовка ста кормовых единиц за счет многолетних трав (клевер, тимофеевка, луговые травы) обходилась в 1–3 рубля, тогда как те же сто кормовых единиц за счет кукурузы стоили 5–6 рублей [33] .

Но дело даже не в этом – кукуруза просто не была стабильной культурой в центральных и восточных районах СССР. До 1962 года об этом можно было спорить, обвинять местные власти и колхозы в отсутствии необходимых затрат труда, в недостаточном использовании удобрений. Но 1962 год стал критическим, весна и начало лета были холодными и дождливыми. Для многолетних трав, которые на больших площадях уже заменили кукурузой, это было идеальное лето. Но более теплолюбивая кукуруза в Белоруссии, центральной полосе, на северо-западе страны и на Урале погибла еще в начале лета на 70–80 % всех отведенных под нее площадей [34] . В некоторых областях произошла настоящая «кукурузная катастрофа», засеяли в них больше других, и почти все погибло. (В Вологодской области засеяли кукурузой 58 000 гектаров, а убирали только с одной тысячи.) Количество кукурузного силоса, заготовленного на одну корову, колебалось по областям очень сильно. В Литве, например, в 1960 году заготовили 6 тонн силоса на одну корову, в 1961 году – 4,5 тонны, а в 1962 году – меньше одной тонны. В Эстонии, которая дольше других сопротивлялась внедрению кукурузы, 1962 год был особенно плохим – кукурузного силоса было заготовлено только по 300 килограммов на корову, в 10 раз меньше, чем в 1960 году.

Эксперименты Хрущева по превращению Сибири в зону выращивания кукурузы также окончились провалом, иногда все было хорошо, но часто посевы погибали из-за поздних заморозков в начале лета, а иногда прекрасные плантации кукурузы губили ранние заморозки в конце августа.

Увлечение кукурузой и использование для работы на кукурузных плантациях почти всех резервов рабочей силы нанесло сельскому хозяйству и большой косвенный ущерб. Чтобы колхозники не отвлекались на привычное им луговодство, был остановлен выпуск техники, необходимой для улучшения и обработки естественных лугов. Прекратились работы по семеноводству трав. Сенокосы и пастбища стали покрываться кустарниками и кочками, заболачиваться. Одна треть лугов вышла из употребления почти полностью. С 1953 по 1965 год только в РСФСР превратились в болота, заросли, и были списаны с сельскохозяйственного оборота около 6 млн гектаров сенокосных площадей [35] . В РСФСР, в Белоруссии, в Прибалтике больше одной трети луговых трав не выкашивались из-за отсутствия техники, а весной, когда не хватало кормов для скота, начинался «импорт» соломы из южных районов [36] . Заготовки сена в среднем по стране сократились с 64 млн тонн в 1953 году до 47 млн тонн в 1965 году [37] .

Хрущев надеялся решить при помощи кукурузы кормовую проблему в средних и восточных районах СССР. Но после 10 лет этой непрерывной кампании большинство колхозов и совхозов подсчитывали не прибыли, а возрастающие убытки.

В южных районах страны (Кубань и Северный Кавказ, Крым, юг Украины) расширение посевов кукурузы могло дать некоторый положительный результат, особенно при выращивании ее на зерно. Сбор зерна увеличился с 4 млн тонн в 1953 году до 14 млн тонн в 1964 году, но не за счет очень высоких урожаев кукурузы, как это было в Америке. Среднегодовой ее урожай на зерно был в 1954–1958 годах 14 центнеров с гектара, тогда как озимая пшеница, при значительно меньших затратах труда, дала в этих районах в среднем 13 центнеров с гектара. В 1962 году урожайность пшеницы в южных районах была даже выше, чем урожайность кукурузы (16,8 и 16,6 центнеров с гектара соответственно) [38] . Поэтому и на юге внедрение кукурузы нельзя считать большим достижением. По подсчетам экономистов, гектар кукурузы приносил в среднем 20 рублей убытков, гектар пшеницы – 20 рублей прибыли [39] . Затраты труда на получение одного центнера кукурузы были в 3 раза выше, чем на получение одного центнера пшеницы. А между тем, расширение посевов кукурузы на юге производилось главным образом за счет сокращения площадей именно озимой пшеницы. Хрущев хотел превратить Северный Кавказ в «кукурузный штат», а пшеницу в основном выращивать в восточных целинных районах. Эту же идею он предлагал для юга Украины, Донских областей и Нижнего Поволжья. Может быть, при постепенном внедрении кукурузы, правильной обработке, механизации всех работ, орошении, при использовании межлинейных гибридов на семена и достаточном количестве удобрений, в СССР действительно удалось бы создать «кукурузный пояс», сравнимый с «кукурузным поясом» Америки. И были бы и в СССР урожаи кукурузы по 50–70 центнеров зерна с гектара и по 500—1 000 центнеров зеленой массы на силос. Но без всего этого «кукурузная революция» окончилась по существу крахом и нанесла сельскому хозяйству страны большой ущерб.

Хрущев еще и до своей отставки признал некоторые ошибки «кукурузной кампании». Весной 1964 года он в нескольких выступлениях вынужден был сказать, что далеко не во всех районах кукуруза является экономически выгодной культурой. Административное давление на колхозы ослабло, и посевы кукурузы сразу сократились (на силос и зеленый корм было посеяно на 20 % меньше, чем в 1962 году, на зерно – на 15 % меньше). После смещения Хрущева «кукурузный бум» в стране прекратился. Столь нежеланной стала эта культура за время правления Хрущева, что в 1965 году посевы кукурузы на зерно стали ниже уровня 1940 года. Отказывались от нее и те хозяйства, где эта культура была вполне успешной. Посевы кукурузы на силос снизились более чем в 2 раза. Теперь, когда техника для ее возделывания уже была, такое резкое сокращение посевов также не являлось производственно целесообразным, и сейчас в печати снова звучат призывы о расширении посевов кукурузы в южных районах страны. Закрылся в Москве и специальный магазин «Кукуруза» – он превратился в обычный продовольственный магазин.

«Целинная эпопея» также развивалась иначе, чем рассчитывал Хрущев. После успешного 1956 года следующий год выдался неурожайным. Валовой сбор зерна в районах освоения целины был ниже, чем в 1956 году, на 25 млн тонн [40] . Большинство колхозов и совхозов на целине понесли большие убытки. Уменьшилось в 1957 году и общее производство зерна в стране.

В 1958 году целинные земли вновь дали хороший урожай и общий сбор зерна в стране составил 140 млн тонн – это был новый рекорд. Такие скачки вниз и вверх были естественными, так как по многолетним наблюдениям климатические условия восточных районов подходили для пшеницы только каждые два года из пяти. К тому же целина – понятие относительное, вновь распаханный целинный пласт может быть целиной только четыре-пять лет, обеспечивая урожаи за счет ранее накопленных в земле питательных веществ, запасы которых быстро истощаются. При примитивном земледелии распаханные ранее площади обычно оставляют «в залежь», не возделывают много лет. Когда Хрущев начинал свою кампанию, то именно это временное использование целины имелось в виду.

Он предполагал, что за четыре-пять лет целинный хлеб поможет ликвидировать хронический дефицит продовольствия, а за это время страна поднимет земледелие в основных сельскохозяйственных районах, наладит производство минеральных удобрений, машин и другой техники, и урожайность резко возрастет. Таким образом, значение целинных земель для сельского хозяйства страны уменьшится, и от монокультуры пшеницы в восточных районах можно будет переходить к правильным севооборотам. Здесь появятся нормальные, некрупные колхозы и совхозы, независимые от ежегодных мобилизаций более миллиона рабочих, студентов, служащих и механизаторов южных колхозов вместе с комбайнами и тракторами (а иногда и армейских частей), которых посылали за тысячи километров от родных мест на уборку целинных урожаев.

Но действительно поднять сельское хозяйство в основных районах не удалось, и уже после 1959 года стало ясно, что целина слишком долго будет целиной. Каждый год в восточных районах распахивали все новые территории, и на восток в конце лета тянулись эшелоны с сотнями тысяч мобилизованных временных рабочих. Комбайны с юга сразу после окончания уборочных работ грузили вместе с бригадами механизаторов на товарные поезда; грузовики с шоферами и часть городского автобусного транспорта отправляли на восток из всех западных областей и даже из Москвы. Но несмотря на увеличение площадей целинные районы больше не давали такого урожая, как в 1956 году. В течение всей «семилетки» (1958–1965) только в один год из семи на целине был выполнен государственный план заготовок зерна. Средняя урожайность пшеницы с гектара за пять лет (1959–1964) была ниже, чем за предыдущие пять (1954–1958), и это привело к увеличению себестоимости целинного зерна. В среднем в 1959–1965 годах себестоимость производства пшеницы на целине была в 2–3 раза выше, чем на Северном Кавказе, на Дону и Украине.

Забыв о своих намерениях выиграть время и ресурсы для постепенного развития сельского хозяйства, Хрущев использовал первые успехи на целине, чтобы по существу сократить финансовую и техническую помощь основным районам страны, и даже извлекал отсюда дополнительные средства путем продажи техники МТС и другими способами. Поэтому никакого параллельного развития основных районов земледелия не происходило, и в 1956–1964 годах среднегодовой сбор зерна в них оставался на уровне 1955 года, а площади под посевами пшеницы в ряде областей были снижены. В связи с индустриализацией и ростом городов увеличивались потребности страны в продовольствии, но надеяться на получение почти всего необходимого зерна за счет целинных районов было достаточно рискованно, ибо климатические условия на востоке крайне неустойчивы. Если бы у государства имелись большие резервы зерна, то риск был бы минимальным, но таких запасов не было. А к 1961 году почти половина товарного зерна заготовлялась на целине. В европейской части СССР производство зерна на одного человека в 1961–1964 годах было ниже уровня 1913 года! И при этом все заготовленное зерно потреблялось в том же году, и у государства не оставалось никаких излишков для создания резервов. В результате экономическое положение страны оказалось в слишком рискованной зависимости от неустойчивых погодных условий. Неизбежная катастрофа произошла в 1963 году, когда на целине случилась очередная засуха. Дефицит зерна был столь существенным, что предотвратить голод во многих районах страны и введение карточной системы в городах удалось только первыми в истории СССР огромными закупками зерна за границей на многие сотни миллионов из валютных резервов и золотого запаса. Зерно импортировалось из Канады, из Австралии, из Аргентины и даже из европейских стран, из ФРГ и Франции. В Финляндии была закуплена партия ржи. Одновременно стал расширяться импорт другого продовольствия, мяса из Австралии и из Южной Америки, масла из Новой Зеландии и из Скандинавских стран, птицы и разных консервов. Даже в Китае покупались мясные консервы. Советский Союз, самая большая сельскохозяйственная страна в мире, попал в продовольственную зависимость от капиталистических стран. От нее не удалось избавиться и до настоящего времени.

Освоение целины, превращенное из временного мероприятия в постоянный источник почти половины товарного зерна, могло быть менее рискованным, если бы в новых районах развивалось более продуманное хозяйство, создавались условия для жизни рабочих и крестьян, вводились правильные севообороты, нормально функционировало животноводство и многие другие отрасли не только сельского хозяйства, но и промышленности. Но при периодических мобилизациях рабочей силы и техники, посылаемых сюда на месяц-два в период уборочных работ, все это нормальное земледелие было невозможно. Из года в год монокультура пшеницы засевалась на огромных площадях, а повышение интенсивности земледелия заменялось распашкой все новых и новых земель. К началу 60-х годов под целиной было уже 42 млн гектаров. Монокультура пшеницы привела к сильнейшему загрязнению посевов сорняками, что уничтожило всякую возможность повышения урожаев и применения удобрений.

Стремительно развивавшаяся в этих районах эрозия почвы приобрела в начале 60-х годов характер экологической катастрофы. Научные экспедиции предвидели ее еще в 1957–1959 годах и давали необходимые рекомендации. Власти были предупреждены о возможном развитии эрозийных процессов, вызванных распашкой многих миллионов степных просторов, не защищенных лесными массивами. Но спешка с освоением целины не позволяла изучить местные почвы, рельеф, применять противоэрозийные профилактические меры. Распахивались не только плодородные земли, но и засоленные участки и большие массивы легких супесчаных суглинков, легко поддающихся выветриванию. Никто этих почв перед вспашкой не изучал, почвоведов послали сюда только в 1965 году. Агротехника вспашки (с оборотом пласта) была рискованной для таких почв, особенно при монокультуре. Но других типов плугов еще не было. Неудивительно, что эрозия, как и сорняки, стала губить целину с первых лет ее освоения. В 1955–1960 годах несколько сотен тысяч гектаров земли погибло от ветровой эрозии, но на это не обратили внимания. В засушливый 1962 год ветровая эрозия охватила уже несколько миллионов гектаров. Только в Павлодарской области из-за нее было списано в 1962 году 1,5 млн гектаров земли [41] . Но в мае 1963 года произошла настоящая экологическая катастрофа. Сильные ветровые бури (скорость ветра достигала 35–40 метров в секунду) подняли и унесли за сотни километров к подножью Саянского и других горных хребтов миллионы тонн плодородных целинных земель. Тучи пыли на несколько дней закрыли солнце, засыпали оросительные каналы, вдоль немногих лесных насаждений образовались барханы земли высотой более двух метров. Были засыпаны землей многие поселки и деревни в этих районах, а с сотен тысяч гектаров пахотный слой был снесен ветрами настолько, что обнажились материнские породы. Для его восстановления в таких местах требуется не меньше 100–200 лет.

Точные данные о поврежденных площадях до сих пор не опубликованы, но это миллионы гектаров. В 1965 году ветровые эрозии вновь охватили сотни тысяч гектаров в Северном Казахстане, в Красноярском крае и в Тувинской области. Только после этих природных бедствий государство стало серьезно заботиться о более правильном возделывании почв в восточных районах.

Немногие знают, что целина, которую осваивали по принципу экстенсивного земледелия и с помощью периодических мобилизаций на уборочные работы сотен тысяч рабочих и механизаторов, задержала и давно назревшие решения некоторых важных национально-правовых проблем.

Во время войны Сталин незаконно выселил на восток (в основном в Казахстан, южную часть Сибири, Алтайский край и Северный Узбекистан) несколько народностей, несправедливо обвиненных в сотрудничестве с немцами. Были выселены с родных земель калмыки, чеченцы, кабардинцы, балкарцы, ингуши, немцы Поволжья и крымские татары. После 1956 года и разоблачений преступлений Сталина стало очевидно, что все эти народы следует реабилитировать и возвратить в их родные места. Это вскоре и было сделано, но только для калмыков, чеченцев, ингушей, кабардинцев и балкарцев – им вернули их аулы на Северном Кавказе, а калмыкам – поселки в Южном Поволжье. Но реабилитация немцев Поволжья и крымских татар откладывалась, и возможности переселиться в родные места у них не было (нет и сейчас, после запоздалой реабилитации в 1964 году). Такое отношение к двум народностям не имело никакой правовой основы, а было чисто прагматическим. Горные чеченцы, ингуши, калмыки не хотели работать в новых районах, вели полудикий образ жизни, создавали много проблем для местного населения, которое было недовольно и требовало быстрейшего возвращения переселенцев в родные горы и степи. Но крымские татары и немцы отличались трудолюбием, они и в ссылке вскоре основали крепкие сельскохозяйственные поселки, правильно обрабатывали землю и вели спокойный образ жизни. С началом «целинной кампании» именно немцы Поволжья (более миллиона человек) составили основную постоянную рабочую силу в районах освоения целины, особенно в качестве механизаторов в ремонтных мастерских и на других квалифицированных работах. Без них многие целинные районы не смогли бы поддерживать нужный цикл годичных работ и создавать преемственность. Именно поэтому возвращение крымских татар в Крым было признано нецелесообразным, а немцев Поволжья – в их Волжскую республику, купленную когда-то их предками у Екатерины II по цене выше той, что заплатили России за Аляску более богатые американцы.

Глава 12 Влияние Америки и других западных стран на реформаторство Хрущева

Американское сельское хозяйство и промышленность всегда были предметом большого внимания и определенной зависти Хрущева, и очень многое, что Хрущев узнал, а впоследствии и лично увидел в Америке, он старался в той или иной форме использовать в СССР. Именно промышленные и сельскохозяйственные достижения США в значительной степени определяли желание Хрущева улучшить отношения между СССР и США и окончить холодную войну. Политика «мирного соревнования», выдвинутая Хрущевым, была его главным внешнеполитическим достижением, а демократические преобразования – прежде всего реабилитация жертв сталинского террора, – создавали в США и в других странах атмосферу доверия и заставляли поверить в искренность Хрущева и его попыток наладить отношения. Достигнутый в этом направлении прогресс, несмотря на многие периодические обострения, является главной заслугой Хрущева перед всем человечеством, заслугой, которая перевешивает многие его просчеты и недостатки.

Начав интенсивную международную политику, он понимал, что экономика и сельское хозяйство СССР отстают не только от уровня США (что можно было объяснить историческими факторами) или Великобритании (что можно было приписать эксплуатации колоний и бывших колоний), но и от экономики Германии, Франции и даже Японии, быстро восстановившихся после разрушений войны. Копировать капиталистическую систему было, конечно, нельзя, но призыв Хрущева – изучать достижения других стран, сменивший прежний сталинско-ждановский период борьбы с «космополитизмом» и всем иностранным, имел очень большое значение для развития науки и техники в СССР и для большего внимания органов власти к развитию потребления. Хрущев не мог по-настоящему глубоко вникать в суть дела, но он, например, лично просматривал все покупаемые за границей научно-популярные и технические кинофильмов. Особенно он любил научно-популярные фильмы о сельском хозяйстве, как и Сталин в прошлые времена, только тогда это были советские фильмы о «счастливой жизни» колхозников. Типичный пример – фильм «Кубанские казаки», который Сталин смотрел не менее десяти раз. (Нравившиеся ему киноленты Сталин иногда пересматривал много раз – это была одна из его странностей.) В Кремле работали специальные кинослужбы, которые при Хрущеве организовывали закрытый показ высшему советскому руководству технических и сельскохозяйственных достижений в других странах. Специальные комментаторы (иногда по сельскохозяйственным фильмам это был Лысенко) после просмотра фильма (с синхронным переводом) давали разъяснения Хрущеву по тем или иным непонятным вопросам. Для Кремля покупались датские, голландские, шведские и другие образовательные фильмы о сельском хозяйстве или фильмы, пропагандировавшие тот или иной агрономический прием. Потом эти фильмы демонстрировались иногда в клубах сельскохозяйственных институтов и в других учреждениях.

Западное влияние стало ощущаться с 1953–1954 годов во многих отраслях экономики, строительства, сельского хозяйства и промышленности. В СССР периодически открывались иностранные промышленные, сельскохозяйственные и общие выставки (наиболее знаменитой была Американская выставка в 1959 году), почти все экспонаты с них закупались потом как образцы для последующего изучения и использования в модернизации советских продуктов, машин или приборов того же типа.

В целом такого рода влияние было положительным и энергичные попытки Хрущева внедрить в СССР все, что можно, для развития народного хозяйства были неиссякаемы.

Трудно перечислить множество нововведений, которые были сделаны по прямой инициативе Хрущева и под влиянием того, что он узнал или лично увидел в Америке, Великобритании, Скандинавии и в других странах, на международных выставках или даже в кинофильмах. Многие из этих нововведений имели весьма положительное значение и используются и развиваются до настоящего времени. По примеру Запада началось, например, так называемое «крупноблочное» строительство домов, позволившее индустриализировать и ускорить жилищное строительство. Повсюду появились американского типа столовые и кафе самообслуживания и торговые автоматы (такое питание американцев через быстрое самообслуживание в 1935 году высмеивали И. Ильф и Е. Петров в книге «Одноэтажная Америка»). Была «реабилитирована» кибернетика, объявленная при Сталине «буржуазной лженаукой», и начала, хотя и с большим опозданием, развиваться компьютерная техника и использование компьютеров в индустрии, науке и экономике. В сельскохозяйственной области постепенно переходили от устаревшей системы «прицепных» сельскохозяйственных орудий к так называемым «навесным» орудиям, что позволяло трактористу проводить множество разных работ без помощи «прицепщиков». Большие средства шли на дорожное строительство, и появились дороги, сравнимые с западными автострадами (Московская кольцевая, Москва – Крым и некоторые другие).

В какой-то степени именно под влиянием Запада Хрущев произвел децентрализацию экономики и создание совнархозов. Но эта реформа не имела успеха, так как децентрализация руководства промышленностью без независимости предприятий и фирм, характерной для Запада, создала впоследствии еще больший двойной бюрократизм – местный через совнархозы и центральный через быстро возникшие государственные комитеты, которые фактически взяли на себя функции бывших министерств.

Сравнительно небольшие последствия «американизации» и «европеизации» в быту, промышленности и в сельском хозяйстве почти все были успешными и сохранились до настоящего времени. Но некоторые кардинальные реформы, с помощью которых Хрущев пытался приспособить советскую централизованную экономику к американским и европейским принципам «свободной конкуренции» и «самостоятельности» без отмены государственной монополии и партийной диктатуры привели к отрицательным результатам общесоюзного масштаба, из-за них страна оказалась в тупике. Сделать советский тип социалистической экономики «свободным» в смысле свободы хозяйственной инициативы Хрущеву не удалось, и его бесконечные лихорадочные реорганизации лишь затормозили после 1958 года развитие народного хозяйства СССР. Уместно рассказать о судьбе некоторых наиболее известных попыток Хрущева создать советско-американский хозяйственно-экономический «гибрид».

Получая информацию об американском сельском хозяйстве, слушая советы своих новых американских друзей-фермеров (наиболее известным был фермер из Айовы – Росуэлл Гарст (Roswell Garst), часто приезжавший в СССР), а также наблюдая сельское хозяйство во время поездки в США осенью 1959 года, Хрущев стал придерживаться мнения, что независимость фермера в решении вопросов, касающихся его собственной фермы, – это большой плюс. Хрущев понял, что в США Департамент сельского хозяйства не дает приказов фермеру, а влияет на сельское хозяйство косвенно через экспериментальные станции, агрономическую и прочую помощь, путем примеров, моделей, рекомендаций, советов, а не директив. Таким образом, окончательное решение принимает сам фермер, который лучше знает, что и как ему делать и какой метод лучше подойдет для его хозяйства. Поскольку Хрущев считал, что колхоз мог быть сравним с большой фермой в США, то он попытался перенести в СССР американскую систему руководства сельским хозяйством, реорганизовав для этого всю государственную надстройку – сельскохозяйственные министерства, сельскохозяйственные высшие и средние учебные заведения и систему опытных станций. Был полностью изменен и порядок планирования производства в сельском хозяйстве. Некоторые из составляющих этих реформ могли бы быть весьма полезными, но при той поспешности, с которой Хрущев пытался решать все проблемы, реорганизация в целом могла бы впоследствии обернуться катастрофой, да и фактически сильно способствовала сельскохозяйственному упадку 1958–1963 годов.

При Сталине колхозы и совхозы получали почти весь план производства, в котором прописывались такие показатели, как производство каждой культуры, объем государственных поставок, объем натуроплаты за работу МТС и другие показатели. Это было так называемое планирование «сверху-вниз», часто без учета местных условий и возможностей. Но при том положении, когда колхоз сдавал свою продукцию государству почти бесплатно, а колхозник не получал практически никаких доходов от работы в колхозе, только планирование «сверху» было возможно, потому что снизу всегда были заинтересованы в минимальных заданиях.

После некоторых реформ 1953–1954 годов, когда развитие производства стало выгодным для колхозов, по инициативе Хрущева в марте 1955 года ЦК КПСС и Совет министров СССР приняли постановление «Об изменении практики планирования сельского хозяйства». Согласно этому постановлению государство сохраняло за собой право определять объем отдельных видов продукции, который колхоз должен был продать государству за год, но размеры производства в целом, размеры посевных площадей и стада сельскохозяйственных животных, применение того или иного вида агротехники и многое другое колхоз мог планировать сам, независимо от государства. При такой системе колхоз был материально заинтересован в увеличении производства тех или иных культур, так как излишки сверх государственных поставок он мог продать по более высоким ценам и распределить по трудодням между крестьянами.

Эта новая система планирования, скопированная в известной степени с практики «свободного предпринимательства», дала положительный результат. Хотя она слишком часто нарушалась и игнорировалась и местными органами, и центральной властью, и самим Хрущевым, все же многие успехи в развитии сельского хозяйства в 1955–1958 годах были связаны с изменениями в порядке планирования, которые, пусть и не полностью, но все же проводились в жизнь. Но с 1959 года, когда началось «выполнение» нереального семилетнего плана развития народного хозяйства, предусматривавшего слишком высокие темпы производства в сельском хозяйстве, новая система планирования фактически перестала существовать, и колхозам и совхозам стали навязывать «сверху» не только планы обязательных госпоставок и продажи государству, но и размеры посевных площадей, поголовья скота, даже структуры посевов и выбор сортов растений и пород животных. Опять шли приказы о сроках уборки и сева, запреты на свободную продажу сверхплановой продукции, насильственные обязательства о закупках машин и удобрений. После рязанской авантюры, повторенной во многих других областях в уменьшенном варианте, был издан приказ, вообще запрещавший колхозам самостоятельно решать вопрос о «выбраковке» скота на убой, и за отправку на мясокомбинат непродуктивных коров без разрешения государства председателя колхоза могли отдать под суд.

Так, путем давления «сверху», Хрущев пытался обеспечить быстрые темпы развития, но фактически этот метод приводил лишь к негативным последствиям. Колхозы, например, вынуждены были содержать на фермах коров, которые не давали молока, а только потребляли корм. За 3–4 года в некоторых хозяйствах было уже 30–40 % непродуктивных или малопродуктивных коров. План по развитию поголовья скота выполнялся, но с экономической точки зрения это «выполнение» было, конечно, бессмысленным.

В США Хрущев обратил внимание на то, что многие американские сельскохозяйственные колледжи при университетах расположены не в больших городах, а в центрах земледелия и имеют отдельные благоустроенные исследовательские центры и студенческие кампусы. Понравилось Хрущеву и то, что Департамент сельского хозяйства в США не издает приказов, а лишь дает рекомендации и советы через убедительную систему экспериментальных станций. Агрономическая служба была, таким образом, вроде системы сервиса, которая могла дать фермеру рекомендации о характере удобрений, провести анализ почв и т. д. Все эти сложившееся в США за десятилетия отношения между фермером, государством, частными фирмами, производящими удобрения и корма, и системой сельскохозяйственного образования, послужили и в СССР основой для множества крупных реорганизаций, из которых только одна – создание в областях объединенных опытных станций, а в климатических зонах – более крупных «зональных» сельскохозяйственных научных институтов, сохранилась и до настоящего времени. В областях несколько разных маленьких научных центров (селекционные станции, сортоучастки, агрохимические лаборатории при МТС и др.) были объединены в более крупные научно-прикладные центры. Другие реформы «американизации» оказались неэффективными, и после отставки Хрущева их реализацию прекратили.

Хрущев считал, что министерства сельского хозяйства должны давать только рекомендации колхозам путем экспериментов и примеров. Поэтому он неожиданно решил, что Министерство сельского хозяйства СССР, уцелевшее после создания совнархозов, должно переехать из Москвы в сельскую местность и организовать там большое образцовое хозяйство, своего рода сельскохозяйственную выставку всесоюзного масштаба. У министерства конфисковали большое административное здание и приказали разместить все свои управления и отделы в совхозе «Михайловское» в ста километрах от Москвы. Соответственно Министерство сельского хозяйства РСФСР было переведено из Москвы в совхоз «Яхрома» в ста двадцати километрах от Москвы. Та же участь постигла и министерства сельского хозяйства союзных и автономных республик. Им было приказано не только руководить сельскохозяйственным производством в стране, но и создать на базе полученного совхоза «образцовые» хозяйства, с которых приезжающие в министерства по делам работники на местах могли бы копировать все новейшие достижения агротехники и производства.

Перевод министерств в совхозы был выполнен настолько быстро, что ни о каком строительстве там нужных зданий и жилых домов для сотрудников не могло быть и речи. Министерство сельского хозяйства СССР расположилось в здании санатория «Михайловское», а его сотрудники каждый день на специальных автобусах ехали туда по довольно плохим дорогам. Обычно путь в один конец занимал от двух до трех часов. Посетители министерства, приехавшие из других городов, или люди, вызванные на разные совещания и проживавшие в московских гостиницах, тоже должны были совершать эти путешествия каждый день. Кроме того, всем сотрудникам, от начальников управлений и трестов и кончая работниками столовых, нужно было часть времени проводить на полях, участвовать в сельскохозяйственных работах, в испытании новых видов техники, в прополке урожаев и уборке картофеля. Для бюрократического аппарата министерства это оказалось невыносимым испытанием. За один год из 2 200 сотрудников Министерства сельского хозяйства СССР более 1 700 подали в отставку, и в 1960 году там работало уже только около 400 человек, причем важнейшие посты занимали неопытные, неквалифицированные сотрудники. Связь министерства с разными районами страны резко ухудшилась – за несколько лет не удалось даже подключить его к центральной московской телефонной сети. Чтобы позвонить из Министерства сельского хозяйства СССР из совхоза «Михайловское» например, в Министерство сельского хозяйства Украины, расположенное в каком-то совхозе под Киевом, требовалось несколько часов вести переговоры с различными телефонными станциями, и часто ничего нельзя было услышать в телефон. Раздраженный тем, что министерствам не удалось превратить совхозы, куда они были направлены, в передовые образцовые хозяйства (совхоз «Михайловское» и другие «министерские» совхозы стали предметом насмешек), Хрущев назначил министром сельского хозяйства СССР И. П. Воловченко, директора передового совхоза «Петровский» Липецкой области. Одновременно были смещены с должностей и министры сельского хозяйства почти всех союзных республик, а вместо них были назначены директора передовых совхозов. По мнению Хрущева, выдвижение «практиков» на ключевые посты должно было повысить уровень руководства. К сожалению, этого не произошло, так как управление колхозом или «министерским» совхозом и управление отраслью производства в масштабах страны или союзной республики – это совсем разные вещи.

Была неудачной и попытка Хрущева перевести сельскохозяйственные институты и техникумы из городов в сельские местности на базу совхозов или учебных хозяйств («учхозов»). В нескольких выступлениях и заявлениях после возвращения из США в 1959 году он связывал недостатки сельскохозяйственного образования в СССР с тем, что оно сосредоточено в столицах и в крупных городах, а не в сельскохозяйственных районах. При этом Хрущев всегда приводил в качестве примера Америку и некоторые другие страны.

Упреки Хрущева были во многом справедливы. Когда советская власть делала первые шаги в области высшего и среднего образования, сельскохозяйственное образование получило очень большую государственную поддержку. Только с 1928 по 1940 год число специалистов, ежегодно оканчивавших высшие и средние сельскохозяйственные учебные заведения (с дипломами агрономов, зоотехников, ветеринаров, сельскохозяйственных инженеров и т. д.), увеличилось с 11 000 до 40 000. После 1947 года их количество выросло до 50 000 в год, и теоретически в 1953 году не менее миллиона граждан СССР имели диплом в той или иной отрасли сельского хозяйства. Непосредственно в колхозах, совхозах, МТС и в подсобных предприятиях работало лишь 96 000 специалистов с высшим и средним образованием [42] . Но после сентябрьского пленума ЦК КПСС положение было улучшено, и в 1957 году в сельскохозяйственном производстве работало 280 000 специалистов. После ликвидации МТС ситуация опять ухудшилась, так как именно МТС были основными центрами, в которые направлялись молодые специалисты. Хотя за 1958 и 1959 годы в СССР 90 высших сельскохозяйственных учебных заведений и более чем 600 техникумов подготовили 210 000 специалистов, общее число специалистов, занятых непосредственно в производстве, уменьшилось в 1959 году по сравнению с 1957 годом на 14 000 человек [43] . Это нежелание значительной части выпускников работать в колхозе или совхозе было связано со многими факторами: низкой зарплатой (зарплата агронома в колхозе, а также зарплата зоотехника или ветеринарного врача была на уровне 70–80 рублей в месяц, то есть меньше зарплаты малоквалифицированного рабочего в городе), нежеланием вступать в члены колхоза, плохими условиями жизни в деревне и т. д. Конечно, если тот или иной институт находился в крупном городе, его выпускникам было легче избежать распределения на работу в колхоз или в сов хоз. (Для девушек, которые составляли не меньше 70 % от общего числа студентов сельскохозяйственных институтов и техникумов, самым простым способом избежать направления в деревню было замужество.)

Поэтому проект постепенного, медленного, рассчитанного на много лет перевода сельскохозяйственных институтов и техникумов из столиц и крупных городов в сельские районы был вполне разумным. Для этого следовало строить современные учебные и научно-исследовательские корпуса, студенческие общежития и т. д., создавать типовые проекты таких американизированных кампусов. Но Хрущев и в этом случае не мог долго ждать и оценить реальные финансовые затраты на подобное строительство. Он сначала форсировал принятие решения Совета министров СССР о переводе всех сельскохозяйственных учебных заведений в сельские районы в течение двух-трех лет, а потом стал настойчиво требовать, чтобы это постановление выполнялось. Однако ни Госплан СССР, ни Министерство финансов СССР не могли выделить необходимых средств для столь обширной программы строительства. Кроме того, не было еще и самих проектов. В некоторых случаях, например для Московской сельскохозяйственной академии имени К. А. Тимирязева, Хрущев, чтобы обеспечить ее эффективный перевод в совхоз недалеко от Курской области, просто запретил с 1961 года прием студентов на все 7 факультетов академии (в 1961 году там училось около 7 000 студентов). Срочно начали проектировать Академгородок сельского хозяйства в ста пятидесяти километрах от Москвы. На это ушло около года. Был составлен блестящий проект современного типично американского Сельскохозяйственного университета. Старый подмосковный центр Тимирязевской академии с ее прекрасными корпусами, лабораториями и общежитиями предполагалось передать вновь созданному Хрущевым Университету имени П. Лумумбы для обучения молодежи из развивающихся стран Азии, Африки и Латинской Америки.

Однако ни одно из заинтересованных министерств не могло финансировать проект создания образцового агрономического Академгородка, так как по смете это строительство требовало около 2 миллиардов рублей. А на всю программу по переводу сельскохозяйственных учебных заведений «с асфальта на землю» нужно было выделить не менее 50 миллиардов рублей – больше, чем все расходы государства на развитие сельского хозяйства за несколько лет. Поэтому в итоге программа так и осталась проектом, а те учебные институты, вроде Академии имени К. А. Тимирязева, в которые запретили принимать студентов, медленно умирали, закрывая одну кафедру за другой. В 1961 году в академии исчез первый курс студентов, в 1962 году – второй, в 1963 году не стало в третьего курса и число профессоров и преподавателей сравнялось с числом студентов. В сентябре 1964 года опять не было приема, и в этом году должен был исчезнуть предпоследний четвертый курс. В 1965 году академия перестала бы существовать, если бы ей не удалось дожить до отставки Хрущева. Уже в октябре 1964 года, через три дня после его отставки, прием студентов в академию был восстановлен.

Однако в целом по стране ряд сельскохозяйственных техникумов удалось перевести «на землю». Кроме того, когда вставал вопрос о строительстве нового техникума или института, то оно сразу планировалось в сельских районах.

Попытка Хрущева ввести в СССР вместо свободной конкуренции децентрализацию и совнархозы была еще менее успешной. Между мелкими областными совнархозами возникли не конкурентные, а сложнейшие бюрократические отношения, потому что по областям и районам были разбросаны и подчинены разным ведомствам звенья общих индустриальный комплексов. Какой-нибудь тракторный завод Волгоградского совнархоза зависел в организации производства от предприятий бывшего Министерства тракторного машиностроения, разбросанных по десяткам областей. Раньше директор завода мог координировать всю деятельность через «свое» министерство, теперь же ему нужно было иметь дело с предприятиями, подчиненными десяткам разных совнархозов, которые иногда вмешивались в их производственные планы и срывали, таким образом, выпуск деталей, нужных для Волгоградского тракторного завода, обеспечивая выпуск продукции, необходимой для заводов местного значения. Постепенно наступила анархия в промышленности, мешавшая специализации предприятий. Многие заводы стали сами производить детали, которые раньше они могли легко получить в нужном количестве из других областей.

Система совнархозов улучшила работу мелких местных заводов и фабрик, но тормозила развитие крупной и специализированной индустрии. Это стало очевидно уже в 1958 году, через год после реформы. В 1959 году было решено «укрупнить» совнархозы, то есть создавать один большой межобластной совнархоз вместо нескольких областных. Например, Московский совнархоз ассимилировал мелкие совнархозы соседних Калужской, Тульской и Калининской областей, Новосибирский – присоединил к себе совнархозы всей Западной Сибири, Омской, Томской, Кемеровской и других областей. Над этими укрупненными совнархозами создавались центральные совнархозы, например Совнархоз Украины или Совнархоз РСФСР. Затем был создан Высший Совет народного хозяйства СССР. И все же это не решало проблемы. Нужно было восстанавливать общесоюзное регулирование по отраслям. В связи с этим стали возникать Государственные комитеты в Москве по отдельным отраслям промышленности, фактически взявшие на себя функцию бывших министерств. Председатели комитетов вошли в Совет министров СССР. В итоге к 1963 году бюрократический аппарат руководства промышленностью вовсе не уменьшился, как предполагал Хрущев, задумывая децентрализацию, а увеличился почти в три раза, а вместо американской конкуренции возник параллелизм в работе множества звеньев и разделение реальной ответственности. Снизились темпы технических реконструкций и модернизаций, все время рос список дефицитных товаров, тогда как склады были переполнены товарами устаревших образцов и моделей, которые население не хотело покупать. Руководство промышленностью превратилось в сложный лабиринт взаимоотношений с десятками управлений и ведомств, и чтобы получить ответ на тот или иной запрос по производственным проблемам, часто приходилось ждать месяцами. Таким образом, новая система руководства промышленностью завела страну в тупик, из которого не видно было выхода.

Несколько более успешной была начатая по инициативе Хрущева децентрализация науки. До 1953–1954 годов почти все новые научные учреждения появлялись в трех городах: Москве, Ленинграде и Киеве. В Москве создавались даже такие институты как горный, нефтяной, рыбный, институт леса, океанографии и т. д., хотя было очевидно, что их связь с разрабатываемыми областями науки будет в столице лишь косвенной. Хрущев переместил многие из таких институтов в места наибольшей концентрации предприятий той или иной промышленности, и это, несомненно, имело положительное значение. Во времена Хрущева и по его прямой инициативе недалеко от Москвы и в более отдаленных районах стали создаваться небольшие научные города (самые известные – это Новосибирский академгородок и Дубна в Московской области, но фактически таких городков было создано около десяти: Пущино, Обнинск, Черноголовка и другие.) Это также было в известной степени влияние Запада, где небольшие научные и университетские городки (Кембридж, Оксфорд, Гейдельберг, Сюр-жив-Ивет, Стэнфорд, Беркли и т. д.) существуют уже в течение ряда столетий. Хрущев несколько упрощенно считал, что ученые на Западе работают более успешно, потому, что они находятся далеко от шумов и соблазнов большого города, имеют хорошие бытовые условия и могут сосредоточить все внимание на науке. В условиях СССР создание таких научных городков-«спутников» в 40—100 км от больших промышленных центров было действительно хорошей идеей, позволившей улучшить условия жизни и работы молодых ученых (старые и заслуженные ученые не очень охотно покидали Москву и Ленинград). Но впоследствии такие городки, насыщенные творческой интеллигенцией, стали центрами и политического свободомыслия. Поэтому примерно с 1968 года ограничения на создание научных учреждений в Москве, Ленинграде и больших городах были сняты, а тихие научные городки постепенно превратились в более крупные города, в которых существовали промышленные предприятия, а рабочий класс составлял значительную часть населения.

Глава 13 Хрущев и Лысенко

Мы уже упоминали о том, что в послевоенный период, когда Хрущев был лидером на Украине, его отношения с Т. Д. Лысенко, Президентом сельскохозяйственной академии и ближайшим советником Сталина по сельскому хозяйству, были не слишком хорошими. Хрущев сумел отменить на Украине ряд рекомендаций, которые поддерживал Лысенко. В 1954 году отношения между ними еще больше обострились, после того как Хрущев узнал, что ставленник Маленкова В. С. Дмитриев, в 1953 году смещенный Хрущевым с поста начальника сельскохозяйственного отдела Госплана, стал ближайшим помощником Лысенко и занимался под его руководством псевдонаучными изысканиями о скачкообразном превращении одних видов в другие. Хрущев высмеял его исследования, назвав их вздорными, чтобы дискредитировать Дмитриева, но это послужило поводом для открытой критики в печати не только его, но и Лысенко. После публикаций такого характера в «Правде» и «Коммунисте» [44] , Министерство высшего образования СССР лишило Дмитриева недавно присужденной ученой степени доктора биологических наук. Это решение, также опубликованное в печати, стало началом еще более широкой, чем раньше, критики Лысенко в научной прессе. Его открыто обвиняли не только в теоретических ошибках, но и во многих неверных рекомендациях в области сельского хозяйства, в торможении исследований по гибридизации кукурузы, в неудачах по выращиванию озимой пшеницы в Сибири и во многом другом. В результате в 1956 году Лысенко потерял свой пост Президента сельскохозяйственной академии, и его влияние сильно сократилось.

Однако у него было много друзей в аппарате ЦК КПСС и в Совете министров СССР. Кроме того, в этот период в окружении Хрущева выдвинулись два деятеля – А. И. Кириченко и Н. В. Подгорный, оба друзья Лысенко (Подгорный был его односельчанином и гордился этим. Лысенко был «великим» ученым, когда Подгорного еще никто не знал). Лысенко сумел также добиться расположения ближайшего помощника Хрущева по сельскому хозяйству А. С. Шевченко, сделав его академиком Всесоюзной сельскохозяйственной академии. Используя эти и многие другие связи, Лысенко стал активно добиваться улучшения отношений с Хрущевым и пропагандировать в печати все его предложения. Особенно понравилось Хрущеву то, что Лысенко быстро взялся за выполнение его программы развития животноводства и пообещал в короткий срок повысить жирность молока у коров по всему Советскому Союзу. Понравилось ему и утверждение Лысенко, что можно получать высокие урожаи, используя небольшое количество удобрений, если особым образом смешивать их с навозным перегноем. Лысенко сумел в 1957 году войти в узкий круг личных советников Хрущева и сопровождал его во многих поездках по СССР. Не имея сельскохозяйственного образования и будучи не в состоянии разобраться в теоретических идеях Лысенко в области наследственности, Хрущев быстро попал под его сильное влияние и с 1957 года в различных выступлениях и докладах всегда поддерживал Лысенко в дискуссиях с его научными противниками. В 1961 году Лысенко был восстановлен на посту Президента сельскохозяйственной академии. М. А. Ольшанский, его ближайший сотрудник и друг, получил пост министра сельского хозяйства СССР (за десять лет Хрущев сменил министров сельского хозяйства пять раз).

В 1961–1962 годах теоретические воззрения и практические рекомендации Лысенко были уже дискредитированы в среде ученых и во многих сельскохозяйственных учреждениях, и поэтому вмешательство Хрущева в дискуссионные вопросы биологии наносило ущерб лишь его собственному престижу. Помощники Хрущева по сельскому хозяйству, готовившие тексты его докладов, почти всегда включали в них восхваления Лысенко и его мероприятий, а также критику его научных противников. Иногда она носила очень грубый характер. Но поскольку многие другие руководители ЦК КПСС, Академии наук и Министерства высшего образования СССР уже не разделяли примитивные идеи Лысенко, то даже резкие нападки Хрущева на ученых не приводили к их увольнению или смещению. В 1959 году он, однако, лично распорядился снять Н. П. Дубинина с поста директора института генетики в Сибирском отделении Академии наук и понизить его до члена-корреспондента Академии наук СССР. Дубинин был старым противником Лысенко, и некоторое облегчение положения генетики после 1953 года позволило ему создать институт генетики в Новосибирском академгородке, причем с самого начала новый институт добился заметных успехов в применении генетических методов для селекции ценных сортов (создание триплоидной сахарной свеклы с повышенным процентом сахара, использование радиационных мутантов и другие работы). Поэтому Лысенко всячески стремился как-то скомпрометировать Дубинина и удалить его от руководства институтом в Сибири.

Осенью 1959 году Хрущев посетил Америку с продолжительным визитом, а сразу после этого полетел в Китай на празднование десятой годовщины со дня основания Китайской Народной Республики. Мао Цзэдун был против поездки Хрущева в Америку, так как именно в этот период отношения Китая с США были напряженными, шла продолжительная «война артиллерий» между КНР и армией Чан Кай-Ши, контролировавшей прибрежные островки. Китайская пресса игнорировала поездку Хрущева по Америке, и ему готовили в Пекине холодный прием. По традиции лидеры социалистических и коммунистических партий при встрече обнимают и целуют друг друга, но Мао Цзэдун в аэропорту даже не протянул Хрущеву руки. Переговоры с китайскими лидерами также были напряженными, и Хрущев прервал свой визит раньше намеченного срока. Он вылетел из Пекина еще до окончания многодневных торжеств и возвращался домой в крайне плохом расположении духа. В Новосибирске, чтобы поднять себе настроение, он решил посетить строившийся по его же идее Академгородок. Узнав, однако, что директором Института генетики в этом научном центре является Дубинин – «морганист-менделист» и противник Лысенко, – Хрущев распорядился немедленно снять его с должности.

Но в этом же октябре был удален из Президиума ЦК и главный защитник Лысенко в высшем руководстве – А. И. Кириченко. Кириченко был к началу 1959 года вторым лицом в руководстве ЦК КПСС: во время заграничных поездок Хрущева практически возглавлял Президиум ЦК и исполнял обязанности лидера государства. В 1959 году на целине созревал хороший урожай, и Хрущев уезжал в США в полной уверенности, что в стране будет рекордный сбор зерна. Но начало осени выдалось очень дождливое, рано наступили холода, и уборка урожая была очень трудной. Зерносушилок не было, крытых зернохранилищ не хватало, как и элеваторов. Мокрую пшеницу трудно было убирать, она нагревалась и прорастала в открытых хранилищах. Урожай пропадал. Эту катастрофу Хрущев застал, вернувшись из Китая. Кириченко объявили виновником неподготовленности к быстрой уборке урожая на целине и немедленно сместили с должности. Его отправили куда-то в провинцию не то директором совхоза, не то секретарем райкома партии.

В апреле 1963 года Хрущев лично вмешался в решение Комитета по Ленинским премиям, заставив отменить негативное решение, отвергавшее кандидатуры двух сотрудников Лысенко В. Н. Ремесло и А. С. Мусийко. В результате Комитет по Ленинским премиям голосовал вторично, и этим двум лысенковцам была присуждена премия.

Особенно долго Хрущев расхваливал Лысенко на февральском пленуме ЦК КПСС по сельскому хозяйству в 1964 году, настойчиво рекомендуя к внедрению те приемы, которые в этот период разрабатывал Лысенко. В июне 1964 года Хрущев был почти готов реорганизовать Академию наук СССР, после того как в нее не выбрали (в основном из-за выступлений академиков В. А. Энгельгардта и А. Д. Сахарова) ближайшего сотрудника Лысенко Н. И. Нуждина, хотя именно Хрущев распорядился выделить несколько дополнительных вакансий для рекомендованных Лысенко ученых.

В конце лета 1964 года в ЦК КПСС стали готовить ряд мероприятий, которые грозили советской биологии и генетике повторением печальных событий 1948 года, когда Лысенко и его сторонникам удалось устроить полный разгром классических направлений биологии. В условиях 1964 года это представляло не меньшую опасность для развития науки, чем в 1948 году. Хотя положение в агрономической науке и в биологии улучшилось, но все же последствия 1948 года отнюдь не были ликвидированы и еще чувствовались во всей системе научных и агрономических учреждений. Преподавание генетики в университетах и в сельскохозяйственных учебных заведениях до сих пор не изменилось, и студентов учили «мичуринской» биологии. Арсенал методов селекции был очень небольшим, и советские селекционеры не знали многих приемов, давно использовавшихся за границей. Не развивались статистические математические методы оценки результатов агрономических опытов, что облегчало обман и фальсификации.

Сейчас трудно предвидеть, к чему все это могло бы привести, если бы в октябре 1964 года не наступили резкие перемены в руководстве страной.

Глава 14 Новые реформы Хрущева, которые привели страну к экономическому и политическому кризису

После удаления Булганина с политической арены в 1958 году Хрущев, как это сделал и Сталин в 1940 году, принял на себя и обязанности Председателя Совета министров СССР. Фактически он стал диктатором, имевшим всю полноту власти, но не благодаря мощному аппарату террора под собственным контролем, а путем назначения на ключевые посты в партийном аппарате, в Совете министров и в армии тех людей, которым он лично доверял и которых знал либо с довоенного времени по Московскому обкому или Украине, либо в период войны и послевоенных лет. Генеральный прокурор, Председатель КГБ, министр обороны, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, большинство секретарей ЦК КПСС и множество секретарей обкомов – все это были выдвинутые когда-то Хрущевым люди. Это была его личная «партия» в руководстве страной, и он мог быть абсолютно уверен в их поддержке и лояльности. В этих условиях Хрущев проводил множество новых, часто неожиданных реформ, не встречая никакого серьезного сопротивления.

Сталин совершал много ошибок, просчетов и преступлений, нисколько не опасаясь утратить власть, ведь созданный им «культ личности» делал практически невозможными какие-либо заговоры, которых он, тем не менее, боялся. Вокруг Хрущева к 1959–1960 годам также возник небольшой «культ личности» и он мог позволить себе ошибки, просчеты и даже преступления, не опасаясь за собственную власть. Именно в этот период Хрущев неожиданно отозвал всех советских специалистов и экспертов из Китая, где они работали по договорам о техническом сотрудничестве. Это решение вызвало нарушения в экономике Китая и сделало необратимой ссору с китайскими лидерами. Оно привело к потрясениям и в экономике других стран, например, Чехословакии, так как Китаю сразу пришлось был отменить ряд больших заказов в чехословацкой промышленности. Но эта ссора, которой вполне можно было избежать при более сдержанной политике, ставилась в заслугу Хрущеву. Он стучал ботинком по столу в Организации Объединенных наций, но и это описывали в газете «Известия» почти как подвиг. Он несправедливо обвинил Генерального Секретаря ООН Дага Хаммершельда (Dag Hammarskjöld) в поддержке заговора против Патриса Лумумбы – просоветского лидера Конго. Когда Лумумба погиб, Хрущев объявил, что СССР отказывается признавать Хаммершельда Генеральным Секретарем ООН и вести с ним какие-либо дела. Этот шаг был нарушением Устава ООН, да и СССР поддержал кандидатуру Хаммершельда на выборах. Только его неожиданная трагическая гибель в авиационной катастрофе в Конго предотвратила возникший в связи с заявлением Хрущева кризис в руководстве ООН. Но и это решение в СССР считалось правильным.

Хрущев провел новый резкий поворот в сторону дальнейшей десталинизации на XXII Съезде КПСС в 1961 году, обнародовав множество потрясающих документов о преступлениях Сталина и его ближайших соратников, включая Молотова, Кагановича, Маленкова и Ворошилова, которых он пощадил на ХХ Съезде в 1956 году. После этого забальзамированное тело Сталина вынесли из Мавзолея, были сняты все изображения, разрушены все памятники Сталину – десятки тысяч больших и малых монументов. И эту инициативу поддержала и страна, и партия. Дважды Хрущев провоцировал Берлинский кризис, во второй раз закончившийся строительством Берлинской стены, – но и это не подорвало его престижа. Он смог получить полное одобрение даже за «Карибский кризис», быстро капитулировав перед требованием Дж. Кеннеди о вывозе ракет с Кубы.

Не только в международных делах, но и внутри страны Хрущев имел практически полную свободу и для разумных и для ошибочных и нелепых мероприятий. Ему помогало то, что люди по инерции все еще боялись, и это придавало распоряжениям Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета министров СССР ореол непогрешимости. Кроме того, постоянные перемещения ответственных работников мешали им сформировать какие-либо оппозиционные течения, а быстрота, с которой Хрущев проводил реорганизации, не давала возможности продумать все до конца и решить, будет ли это плохо или хорошо, или может быть поведет к катастрофе. К тому же, почти любому проекту, который выдвигал лидер партии, была обеспечена на «всенародном обсуждении» широкая поддержка. Даже периодические пленумы ЦК, принимавшие важные решения, Хрущев превратил в огромные собрания в Кремлевском Дворце съездов. На пленум приглашались тысячи людей, и это не облегчало, а затрудняло деловую дискуссию, не давало возможности кому-либо выступить с обоснованной критикой того или иного проекта реорганизаций. Постепенно все поступки Хрущева как внутри страны, так и за границей получили необычайную рекламу, публиковались миллионными тиражами собрания его речей и выступлений, отчеты о его зарубежных поездках, тома с его выступлениями по внешнеполитическим вопросам, по проблемам образования, строительства и т. д.

После смещения Хрущева в октябре 1964 года в закрытом порядке ему вменялись в вину десятки ошибочных общегосударственных реформ и мероприятий и множество просчетов внешнеполитического характера, однако открытого обсуждения и осуждения этих ошибок не было, так как весь состав ЦК КПСС голосовал за реформы. При Хрущеве не существовало коллективного руководства, зато существовала коллективная ответственность. И не эти хорошо известные экономические и хозяйственные ошибки привели к падению Хрущева в результате постепенно окрепшей решимости его же недавних друзей и сместить своего лидера, а две партийные реформы, сначала поддержанные ЦК КПСС, но потом, при реализации, оказавшиеся несовместимыми с главными принципами однопартийной системы. Они-то и лишили Хрущева поддержки большинства не только в Президиуме ЦК КПСС, но и в общем составе пленума ЦК КПСС, состоявшего в основном из секретарей обкомов.

Используя устрашающую картину произвола властей в период «культа личности», объясняя это (и вполне правильно) нарушением принципов реальной демократии внутри партии, Хрущев сумел изменить Устав партии, а не только партийную программу на XXII Съезде КПСС. По новому уставу при выборах руководящих органов партии, райкомов, обкомов и даже ЦК КПСС полагалось обязательно менять одну треть членов на новых работников. Это же относилось, по существу, и к Президиуму ЦК КПСС, хотя не распространялось на Первого секретаря и некоторых «опытных и заслуженных» работников. Данный параграф устава вносил элементы демократизации в партийную структуру, лишая партийные должности профессионального, часто пожизненного статуса. Для секретарей обкомов (первых, вторых, третьих), для секретарей и членов ЦК КПСС и ЦК КП других республик новый, поспешно принятый на съезде устав означал нестабильность их партийных должностей, периодическую оценку того, как они работают, не пора ли их заменять новыми сотрудниками. Партийный лидер по самой природе и духу любой партии, является ли он лидером страны, области, города, района или большого завода, хочет оставаться лидером постоянно и уж если двигаться по служебной лестнице, то только вверх. В любой организации, в которой больше 500 членов, могут быть так называемые «освобожденные», то есть получающие партийный оклад секретарь или парторг. Благодаря этому только партийный секретарь, например, научного института, мог считать эту работу общественной нагрузкой, не приносившей ему дохода, но отнимавшей много времени в ущерб основной работе, например в должности заведующего лабораторией или старшего научного сотрудника. Секретари партийных организаций такого масштаба обычно и не стремятся к постоянству, а иногда даже рады уступить свое место другому на следующий срок. Но уже секретарь райкома – это высокооплачиваемая самостоятельная должность, и перспектива оставить ее через один или два выборных срока (то есть через два или четыре года) секретарю райкома не может понравиться. Тем более вряд ли это придется по душе секретарям обкомов или постоянным членам ЦК. Всем им, конечно, могли найти работу в соответствующих органах советской власти или даже в министерствах, но на новых должностях нужны были специальные профессиональные знания, которые многие уже давно утратили. Новый устав лишал партийных лидеров, составлявших большинство ЦК КПСС, необходимого им чувства прочности и устойчивости их положения на занимаемых ими высоких постах. Хрущеву он помогал тасовать партийные кадры, смещать тех, кто ему не нравился и держать других в полном подчинении. Поэтому неизбежно между ним и служившим ему ранее опорой пленумом ЦК, особенно секретарями обкомов, возникли скрытые противоречия и напряжение. Их требовалось как-то разрешить в период между XXII и XXIII Съездами, то есть между 1961 и 1965 годом, прежде чем на XXIII Съезде встанет вопрос о смене 1/3 состава ЦК КПСС.

Вторая партийная реформа, сыгравшая, пожалуй, наиболее важную роль в смещении Хрущева, заключалась в разделении всех областных партийных организаций на промышленные и сельскохозяйственные. Эту реформу приняли на расширенном пленуме ЦК в ноябре 1962 года по инициативе Хрущева, хотя, по существу, только съезд партии был полномочен проводить столь кардинальную реорганизацию партийного аппарата. Это была, в известной степени, попытка Хрущева вывести страну из тупика, в который ее завели система совнархозов и децентрализация руководства, а также практически полная деградация превращенных в большие совхозы министерств сельского хозяйства СССР, РСФСР и других союзных и автономных республик. Анархизация и упадок как сельскохозяйственного, так и промышленного производства заставили Хрущева искать выход не в разумном отступлении к более или менее проверенной централизованной системе, а в перестройке всей партийной системы. По его плану, партийные организации в областях должны были не заниматься «общим» руководством, а управлять отраслями производства. Раньше обком (вместе с исполкомом) был хозяином области, а первый секретарь обкома – практически диктатором в ней. Вторые секретари обкомов отвечали за сельское хозяйство.

Но теперь, осенью 1962 года, по инициативе Хрущева все обкомы партии в срочном порядке были разделены на независимые друг от друга промышленные и сельскохозяйственные обкомы, а облисполкомы, соответственно, на промышленные и сельскохозяйственные облисполкомы. Вместо территориального был введен производственный принцип руководства. Как изменилось руководство промышленностью, сказать трудно, но руководство сельским хозяйством после этого только ухудшилось, так как сельскохозяйственные обкомы и облисполкомы обладали меньшими финансовыми и организационными возможностями, и резко сократилась необходимая помощь города деревне. Стало, например, очень трудно привлекать рабочих и служащих города на сезонные сельскохозяйственные работы. Промышленный обком и облисполком уже не были заинтересованы в отправке сотен тысяч рабочих и служащих на сенокосы, уборку урожая, картофеля и других овощей, а без этой ставшей уже традицией помощи сельскохозяйственные работы затягивались на большие сроки, и большая часть урожая, выросшего на полях, просто пропадала. В газетах публиковались статьи о необходимости повышения производительности труда колхозников, о том, что в деревне достаточно рабочей силы (по сравнению с США и Европой в сельских районах СССР действительно живет намного большая часть населения страны), но это не меняло положения – уменьшившаяся помощь города деревне не могла быть компенсирована «повышением производительности труда колхозников». Для этого был резко усилен нажим на колхозников, посыпались многочисленные запреты и ограничения, особенно на использование приусадебных участков и личного скота. Но и это не помогало.

Одновременно с разделением обкомов на промышленные и сельскохозяйственные было полностью изменено и складывавшееся десятилетиями районное звено управления сельским хозяйством. Районы, как части области, были укрупнены, прежние районы партии и райисполкомы – ликвидированы. Для руководства сельским хозяйством создавались территориальные колхозно-совхозные производственные управления, партийные комитеты которых взяли на себя функции прежних сельских райкомов партии. В укрупненных районах были созданы и районные советы, но их исполкомы имели ограниченные функции и не отвечали за производство.

О характере укрупнения можно судить по следующим цифрам. До этого в РСФСР на каждый район в среднем приходилось 37 000 человек населения и 12 колхозов. После 1963 года – по 68 000 человек населения и 24 колхоза. На Украине в среднем на новый район приходилось 100 000 жителей, вместо 49 000 в старых районах [45] . При плохой дорожной сети и слаборазвитых средствах связи создание сразу по всей стране новых районных центров нарушило все коммуникации между новыми районными центрами и колхозами. Часто до нового районного центра не могли добраться и рядовые жители (например, за справкой), и руководители колхозов и совхозов.

В связи с этой реформой в центральном аппарате республик и СССР тоже произошло разделение функций. Были созданы Бюро ЦК по промышленности и Бюро ЦК по сельскому хозяйству. Хотя оба на уровне ЦК КПСС возглавлял Хрущев, практически вся партия была разделена на две самостоятельные фракции. Возникла как бы двухпартийная система, пока в единстве и с общей программой, но в перспективе со всеми проблемами подобной системы.

Первые секретари обкомов, ранее имевшие полноту власти в области, теперь ее утратили. Во многих случаях стало неясно, кто же главный в области – промышленный или сельскохозяйственный секретарь, ведь они были независимы и отчитывались непосредственно перед ЦК, один перед Бюро по промышленности, другой перед Бюро по сельскому хозяйству. Возникло много противоречий, и прежде всего встал вопрос о том, кто же в области главный секретарь? Оба равны по статусу, но кто-то все же должен быть главным. Ведь в члены ЦК раньше выбирали одного Первого секретаря. Теперь этот секретарь в одних областях был промышленным, в других сельскохозяйственным, особенно если он имел, к примеру, было сельскохозяйственное образование. Этот секретарь, будучи и членом пленума ЦК КПСС, считал себя главным, но его независимый партнер мог этого не признавать. По традиции секретарь обкома избирается и депутатом в Верховный Совет СССР или РСФСР, как и председатель исполкома. Но теперь на область оставалось всего четыре возможных претендента, а по конституции в избирательном округе не больше 300 тысяч человек, далеко не все области могут избрать четырех депутатов (тем более, что нужно избрать и пятого – передового рабочего или колхозника). Между секретарями обкомов и председателями исполкомов возникало соперничество. Это еще не демократия, когда население выбирает – кто лучше, но это все же ее зародыш – соперничество, которого раньше не было. Потеря секретарями обкомов территориальной власти была равноценна утрате королем королевства. Король стал как бы управлять замками и дворцами, служащими королевских служб, но не всем королевством, а лишь частью, один король делал это по городам, другой – по деревням. Секретарь обкома перестал быть королем области – он только промышленный или сельскохозяйственный босс. А кто скажет свое мнение прокурору или судье? Кто даст распоряжение начальнику милиции? Кто будет собирать идеологическое совещание области? Кому руководить здравоохранением и просвещением? Не разделилась ли партия рабочих и крестьян на две партии – на партию рабочих и на партию крестьян? Ведь даже и областные газеты пришлось делить на городские и сельские.

Руководство и промышленностью, и сельским хозяйством не улучшилось, но секретари обкомов вскоре после этой реформы были против Хрущева, как и члены Президиума ЦК КПСС. Наличие двух Бюро ЦК – по сельскому хозяйству и по промышленности – ослабило их власть. Вся эта реформа не могла дожить до следующего съезда КПСС, то есть до 1965 года. Разделение партии нужно было обязательно ликвидировать и восстановить единую власть единых обкомов. В противном случае был возможен ее раскол и борьба между двумя фракциями за фонды, за места в Верховных Советах, за членство в ЦК КПСС, за бюджетные ассигнования, за все прочие условия существования. Начались бы взаимные обвинения, разделение милиции и КГБ.

Возможно, создание в перспективе двухпартийной системы было бы весьма полезным для страны направлением развития, но КПСС еще не была к этому готова. Возникшее в областях двоевластие можно было ликвидировать только вместе с властью Хрущева. В начале 1963 года было еще неясно, когда это произойдет: через год, два или три, но во всяком случае очередной съезд партии, который планировалось провести либо в конце 1964 года, либо в 1965 году, неизбежно должен был решить судьбу Хрущева и вернуть партию к привычным принципам территориального обкомовского и райкомовского единовластия. Короли хотели получить назад свои королевства, даже ценой потери верховного вождя. Его могли спасти лишь какие-то грандиозные успехи страны. В 1963 году Хрущев праздновал юбилей – десять лет на посту Первого секретаря и пять лет руководства Советом министров. В этом году Хрущева усиленно восхваляли повсюду: в прессе, в речах, в кинофильмах. Издавали многотомные собрания его трудов, увеличился тираж портретов Хрущева, кинохроника усиленно рекламировала его деятельность, и все говорило о том, что этот юбилей будет триумфальным. К большому сожалению для Хрущева, именно в сельском хозяйстве, которое он столь активно и неутомимо поднимал и развивал, в 1963 году произошла катастрофа.

Глава 15 Сельскохозяйственная катастрофа 1963 года

В 1963 году в некоторых областях СССР случилась засуха, но не сильная и не на большой территории. И тем не менее эта засуха обернулась катастрофой, грозившей голодом обширным районам страны. В 1953 году, который также был неурожайным, Хрущев обвинил Маленкова в том, что для ликвидации последствий неурожая он решил продавать населению стратегические запасы зерна из государственных резервов. Хрущев считал, что стратегические запасы зерна неприкосновенны. Засуха 1963 года не вызвала сначала большого беспокойства у населения. Почти восемь лет официальная пропаганда утверждала, что производство продовольствия в стране почти удвоилось по сравнению с 1953 годом. Конечно, думал каждый, могут быть неурожаи, но за восемь-девять лет государство накопило достаточные резервы, чтобы избежать серьезных проблем. Но уже в сентябре 1963 года, накануне десятой годовщины знаменитого поворотного пленума ЦК КПСС, в обширных южных районах СССР, на Украине, Северном Кавказе, в Закавказье и других местах резко ухудшилось снабжение населения хлебом. У магазинов появились длинные очереди, люди стояли часами, чтобы купить два-три килограмма хлеба. По всей стране ввели норму продажи хлеба в одни руки. Мука же полностью исчезла в прилавков. В Москве и Ленинграде положение было удовлетворительное, но в столицу из ближайших городов начали приезжать тысячи людей за продуктами. Вскоре стало очевидно, что государственных резервов зерна в СССР нет.

По всем расчетам урожай 1963 года не мог обеспечить страну продовольствием до нового урожая в 1964 году в условиях свободной продажи. Следовало опять вводить карточную систему, нормирование продовольствия, отмененное после войны в 1947 году.

Для Хрущева это стало большой личной катастрофой. Было очевидно, что голод в южных районах страны вызовет сильное недовольство и дальнейший кризис сельского хозяйства, который нельзя будет быстро преодолеть. Предотвратить это могли только грандиозные закупки зерна и продовольствия за границей, но в СССР не имелось для этого достаточных запасов твердой валюты. Хрущев принял смелое решение – использовать для покупки зерна не только имеющиеся небольшие резервы валюты, но и золотой запас страны. На лондонский золотой рынок были отправлены многочисленные слитки золота, первая партия была в 500 тонн. Торговые делегации стали скупать зерно во многих странах, в основном в Канаде, в Австралии, в Европе, немного – в США. Всего было, по-видимому, закуплено около 12–15 миллионов тонн и это, вместе с закупками другого продовольствия, помогло избежать голода, хотя снабжение населения продуктами было, конечно, хуже, чем в 1962 году.

Продовольственная катастрофа 1963 года, вызвавшая впервые в истории СССР и России столь значительные закупки зерна за границей, не была, однако, результатом только засухи, а следствием многих причин, накапливавшихся с 1959 года. Когда в 1959 году выяснилось, что сельское хозяйство СССР не выполнило слишком завышенных требований нового семилетнего плана, то, как это часто бывает, обвинения легли на колхозы и на колхозников. Одно из них состояло в том, что колхозники слишком мало работают в колхозах и слишком много времени уделяют своему личному приусадебному хозяйству. Кроме того, повышенные обязательства по сдаче мяса государству толкали многих администраторов на принудительные закупки коров и другого скота у колхозников, хотя это полностью противоречило политике сентябрьского пленума ЦК в 1953 году. Лишь за один 1953 год колхозы и совхозы закупили у колхозников и рабочих совхозов более 3 млн коров, а в 1960 году поголовье скота в личном пользовании людей уменьшилось еще на 2,5 млн голов. Общее количество коров в личном пользовании в 1960 году стало меньше уровня 1953 года. В 1961 и 1962 годах Хрущев продолжал эту политику давления на личные хозяйства колхозников и рабочих совхозов, стараясь экономическим принуждением заставить их интенсивнее работать в колхозах, быть более зависимыми от колхозного производства. На 1 января 1963 года в личном пользовании колхозников было только около 10 миллионов коров [46] вместо 22 миллионов в 1958 году. Значительно уменьшилось и количество свиней, овец, коз и разной птицы. В то же время принудительно закупаемый у колхозников скот не был достаточно обеспечен кормами на колхозных фермах. На Украине, например, при увеличении количества скота на колхозных фермах в 1959–1962 годах на 43 % количество кормов увеличилось только на 1 % [47] . Поэтому в целом ни производство мяса, ни производство молока не росли пропорционально увеличению поголовья «общественного» скота, а практически не менялись или даже снижались. Но из-за дополнительных 10 миллионов необеспеченных кормами коров (раньше колхозники их все же кормили без помощи государства) резко возросли потребности колхозов в кормовом зерне и уменьшилось количество зерна, проданного государству. Колхозы могли бы постепенно увеличивать поголовье скота пропорционально росту кормовой базы, но не за счет конфискации коров у колхозников. Обещания, что их будут снабжать молоком, маслом и мясом из колхозных фондов, не выполнялись, тем более что даже снабжение городов молоком и мясом ухудшилось и из-за недостатка кормов надои в среднем на одну корову снизились по стране по сравнению с 1958 годом.

Одновременно ограничивалось пригородное животноводство, которое раньше поощрялось. Хрущев, объявивший в 1953 году, что и горожане, и жители небольших поселков могут заводить скот, в 1959 году внес на рассмотрение Верховного Совета специальный указ о запрещении горожанам держать скот в своих хозяйствах. Указ этот был принят, и в народе его прозвали в народе «скотским». Он был принят главным образом из-за того, что государство не могло, как раньше, продавать корма для личного скота, их не хватало и для колхозов. Поэтому некоторые жители пригородных районов стали скупать на корм животным печеный хлеб. Продажа и скармливание печеного хлеба скоту были объявлены преступлением, за которое наказывали лишением свободы. Все эти меры вызвали недовольство населения и особенно крестьян, и отнюдь не привели к повышению производительности труда. Зато резко снизилось производство продовольствия в частном секторе, и это поставило в зависимость от централизованного государственного и общественного снабжения несколько десятков миллионов крестьянских семей.

В 1959 году были предприняты и другие меры по ограничению производства на приусадебных хозяйствах – повторение ошибок Сталина. В 1959–1962 годах на приусадебных участках колхозников и рабочих совхозов даже посевы картофеля уменьшились на 1,5 миллиона гектаров. Резко уменьшились и посевы кормовых культур – следствие мер по ограничению индивидуального животноводства. Поэтому продажа продовольствия на колхозных рынках (свободная торговля) в 1959–1962 годах заметно снизилась, а цены возросли. В печати началась большая кампания против личных хозяйств, их объявили пережитком капитализма и частного землевладения. Колхозников, продававших свои продукты на рынках, в печати стали открыто называть спекулянтами. В то же время личные подсобные хозяйства и в 1962 году имели в общем балансе продовольствия в стране очень большое значение. По подсчетам экономистов, в конце 50-х годов около 80 % продуктов, производимых в личных хозяйствах, потребляла крестьянская семья, и только 20 % продавали на рынке. И эти 20 % составляли не менее 50 % свежих овощей и 30 % свежих фруктов, продаваемых в городах. Нелепая политика принудительного сокращения этого сектора привела к тому, что в 1963 году от государственных заготовок кормов зависело на 10–12 миллионов коров (не считая другого скота) больше, чем в 1958 году; кроме того, от них зависело не только увеличившееся население городов и рабочих поселков, но и не менее 30–40 миллионов крестьян, собственная инициатива которых была искусственно снижена. При таком положении даже перевыполнения планов производства зерна и другой сельскохозяйственной продукции не хватило бы, чтобы наладить снабжение населения страны и обеспечение животноводческих ферм кормами. Любые, даже незначительные, сокращения планового производства из-за природных явлений тем более вели к катастрофе.

Но засуха 1963 года не была, как уже отмечалось, слишком сильной. Она достаточно ощутимо ударила по всей экономике страны не только из-за упомянутых выше непродуманных реформ Хрущева, но также из-за ликвидации в 1962 году чистых паров. При высокой засоренности полей в СССР и необеспеченности сельского хозяйства удобрениями (прежде всего химическими), чистые пары в севооборотах играли и в 1961–1962 годах большую роль. Веками русский крестьянин знал, что если одно поле с осени вспахать и оставить чистым, весной вновь вспахать и периодически культивировать для борьбы с сорняками, то за лето такое поле накапливает питательные вещества, влагу и готово к раннему посеву озимых культур, например озимой пшеницы в конце августа. Только в нашем веке наука доказала, что чистый пар накапливает азот за счет особых микробов – азотобактера и другие питательные вещества и сохраняет влагу благодаря хорошей структуре почвы. Озимые, посеянные по чистому пару рано осенью или поздним летом, набирали за осень большую зеленую массу и уходили под зиму окрепшими с хорошей корневой системой. Весной они быстро давали репродуктивный рост и ранний урожай, собиравшийся до наступления обычных на юге засух второй половины лета. Это обеспечивало озимым зерновым культурам большие преимущества перед яровыми. Но Хрущев и многие его советники считали, что чистый пар – это просто пустое поле и неразумно оставлять его незасеянным. Особенно влиял на Хрущева в этом отношении директор Алтайского сельскохозяйственного института Г. А. Наливайко, а также американский фермер из Айовы Гарст. Но они оперировали неверными данными, которые были хороши для интенсивного сельского хозяйства, обеспеченного гербицидами для борьбы с сорняками и достаточными запасами удобрений для питания растений.

Хрущев, как обычно, не умел ждать и принимал решения, исходя из текущих потребностей. В 1960 году чистые пары занимали в СССР около 18 млн гектаров, в 1962 году под давлением Хрущева развернулась кампания по их ликвидации, и не менее 11–12 млн гектаров, отводившихся по плану под чистые пары, засеяли пропашными культурами. Но это не оправдало надежд Хрущева. Хотя в 1962 году за счет ликвидации паров увеличилась площадь посевов зерновых на 8 млн гектаров, урожай был немного больше, чем в 1961 году. Но из-за отсутствия чистых паров в 1962 году озимые культуры посеяли на месяц-полтора позже оптимального срока и на полях из-под других культур. К зиме эти посевы не смогли обеспечить нужного развития корневой системы и зеленой массы, остались слабыми. А зима 1963 года выдалась суровой, и это их погубило. Озимые, которые посеяли по чистым парам (еще было несколько миллионов гектаров), эту зиму выдержали хорошо. Засуха в 1963 году наступила во второй половине лета. Озимые, посеянные по чистым парам, не пострадали, в отличие от яровых, посеянных взамен погибших зимой озимых позднего высева, и яровых культур на целине. По непаровым предшественникам яровые на целине погибли полностью, а по чистому пару озимые и там дали неплохой урожай. Но они занимали слишком небольшие площади.

Таким образом, именно ошибки 1962 года сделали засуху 1963 года более опасной, чем она в действительности была – такие засухи и раньше случались, но без столь серьезных последствий.

Хрущев понял, хоть и с опозданием, свою ошибку и на пленуме ЦК КПСС в декабре 1963 года с многими оговорками признал необходимость чистых паров для областей СССР, подверженных периодическим засухам. Все работники сельского хозяйства, сидящие в зале, прекрасно понимали, что именно из-за ликвидации в 1962 году 11–12 млн гектаров чистых паров приходилось покупать теперь за границей те 12 млн тонн зерна, которые с этих-то ликвидированных паров и можно было бы получить без всяких хлопот (а то и 20–25 млн тонн), поэтому разрешение Хрущева восстановить в севооборотах чистые пары они встретили бурными аплодисментами. Так они выражали надежду на то, что в магазинах исчезнут очереди за хлебом из канадской пшеницы, мясом из Аргентины, маслом из Дании, яйцами из Польши, курами из Болгарии и овощами из Румынии и Болгарии.

Глава 16 Падение личного престижа Хрущева и партии среди населения СССР

Политические и экономические реформы 1953–1955 годов, а также знаменитая речь Хрущева на ХХ Съезде партии, положившая начало десталинизации и массовой реабилитации узников лагерей и посмертной реабилитации многих миллионов людей, расстрелянных или погибших в лагерях в период тоталитарного сталинского режима, были достаточно прочной основой популярности Хрущева как лидера страны, несмотря на некоторые неизбежные ошибки и просчеты. Во всяком случае, экономическое положение страны улучшалось, быстро расширялось жилищное строительство, страна выходила из международной изоляции, что сопровождалось множеством своеобразных «политических открытий». Это вполне справедливо связывали именно с инициативой Хрущева, его методы работы и даже его непрерывные поездки по стране и за границу и слишком частые выступления нравились людям, после замкнуто кремлевской деятельности Сталина.

Бюрократический аппарат, воспитанный еще при Сталине, часть военного руководства, технократия расформированных министерств были настроены против Хрущева, но эти люди составляли меньшинство. Тем не менее на жизнь Хрущева покушались дважды, но об этом ничего не сообщалось в печати. По-видимому, причиной покушений стали массовые реабилитации, проведенные Хрущевым, и организовали их люди, тесно связанные с репрессиями сталинских времен. Одно из покушений было совершено во время поездки Хрущева в Белоруссию, другое, более серьезное, – во время посещения им крейсера «Червона Украина» на Черноморском флоте в 1955 году. Этот крейсер был взорван в Севастополе через несколько минут после того, как Хрущев покинул корабль. Об этих покушениях писали в самиздатском журнале – «Политический дневник» [48] .

После ликвидации министерств в 1957 году в разные города страны из Москвы для работы в новых совнархозах направили несколько десятков тысяч государственных чиновников, и вполне очевидно, что это стало для них крайне неприятным событием. Столица всегда привлекала людей более высоким уровнем доходов и культурной жизни.

Хрущев, как известно, отменил большие ежемесячные премии («пакеты») ответственным работникам (секретарям обкомов, членам ЦК КПСС и союзных республик, ответственным редакторам газет и т. п.), что снижало их доход, несмотря на некоторое повышение официальной зарплаты. Эта мера также не была популярной в среде бюрократии, но основная масса интеллигенции и простые люди считали ее правильной. Для большой группы ответственных работников (директора институтов, начальники отделов и управлений министерств, заместители директоров заводов и др.) отменили правила, по которым они имели государственные автомобили с шофером для любых поездок, а также упразднили и многие другие привилегии. Эти меры воспринимались как попытки сближения руководства с народом и как определенная демократизация, уменьшавшая различия в уровне жизни разных слоев населения и делавшая пирамиду власти немного ниже.

Особенно серьезный, хотя и мало заметный со стороны эффект на настроения в обществе произвела массовая реабилитация жертв сталинского террора. Точные цифры освобожденных из лагерей не публиковались, но если принять во внимание подсчеты разных авторов, что при жизни Сталина в лагерях находилось около 12–13 миллионов человек, а сейчас в исправительно-трудовых лагерях в СССР содержится около 2 миллионов преступников общего типа (воровство, экономические преступления, хулиганство и т. д.) и число людей, осужденных по политическим статьям {2} было при Хрущеве, очевидно, не больше нескольких сотен, то можно допустить, что в период 1956–1957 годов из лагерей вышли на свободу не менее 7–8 миллионов человек, разъехавшихся по всей стране. Кроме того, не менее 5–6 миллионов были реабилитированы посмертно, что имело важные последствия для членов их семей. Выходившие на свободу люди (часть по амнистии, часть по реабилитации) получали (при наличии реабилитации) ряд привилегий. Их должны были восстановить на работе по специальности, даже после нескольких лет, проведенных в лагере (это касалось в основном после военных потоков, жертв чисток 1949–1951 годов в партийном и государственном аппарате). Бывшие военнопленные и насильственно вывезенные немцами в Германию жертвы военных лет чаще всего получали амнистию без реабилитации. Из арестованных в 1937–1938 годах остались в живых к 1956 году не более 4–5 %, и это были по большей части инвалиды, неспособные к активному труду. Поскольку после ареста семьи осужденных выселялись из квартиры (особенно из хорошей), а часто и из столицы, то теперь, после реабилитации погибших или живых родственников, семьи получали право вернуться на прежнее место жительства (например, в Москву или Ленинград) и получить квартиру вне очереди. Но среди реабилитированных быстро возникли очереди, так как жилищное строительство отставало от темпов реабилитаций. Арестованные и погибшие в лагерях (или расстрелянные) военные были специальным приказом министра обороны маршала Жукова приравнены к военным, погибшим на фронте, и их жены получали денежную компенсацию и особую пожизненную пенсию. Все эти массовые процессы хотя бы частичного восстановления справедливости и законности меняли психологию общества, но в то же время создавали предпосылки для реабилитации более ранних жертв сталинского террора, арестованных и выселенных в период коллективизации, жертв процессов технической интеллигенции в 1929–1931 года, «антипартийных» групп 1927–1928 года («правый», «левый» уклон и т. д.). Хрущев пока не мог пойти на это, и начавшаяся еще в 1956 году дискуссия о необходимости реабилитации таких деятелей партии, как Бухарин, Рыков, Зиновьев, Каменев и других лидеров «оппозиций», так и не привела к каким-либо решениям до конца его правления. Но невиновность этих людей уже не вызывала сомнений.

Реабилитации приводили к тысячам больших и мелких конфликтов, когда выходившие из лагерей люди старались добиться хотя бы морального (но часто и юридического) осуждения тех, кто был виновен в их аресте, тех, кто составлял клеветнические заявления, давал ложные показания, следователей по их делам и всех тех, кто так или иначе был причастен к активному проведению репрессий в сталинские времена. И таких были сотни тысяч, иногда среди ответственных работников. В ЦК КПСС и в Прокуратуру СССР поступали тысячи заявлений реабилитированных о виновности ответственных работников действовавшего в 1956–1957 годах аппарата. Некоторые подробно аргументированные заявления и документы стали достоянием самиздата и создали много открытых и невидимых конфликтов. Например, оказалось, что действующий министр высшего образования СССР В. Н. Столетов виновен в аресте и «ликвидации» большой группы видных ученых-селекционеров в Саратове (академик Н. М. Тулайков и др.), что член ЦК КПСС М. Б. Митин, директор института философии Ф. Б. Константинов и посол СССР в Китае П. Ф. Юдин (все академики) виновны в аресте и ликвидации многих известных ученых в 1936–1938 году, Т. Д. Лысенко связан с арестом ряда видных генетиков, включая академика Н. И. Вавилова, председатель Союза писателей СССР А. А. Фадеев лично виновен в аресте известных писателей и т. д. Эти примеры можно продолжать. Поначалу подробные заявления реабилитированных приходилось рассматривать, хотя этот процесс шел медленно, но никаких серьезных мер, сравнимых с теми, которые были приняты в 1953 году по отношению к сообщникам Берии, а в 1955 году по отношению к помощникам Абакумова после рассмотрения «Ленинградского дела», уже не принималось. Только иногда проводились незначительные перемещения (Митин был выведен из состава ЦК КПСС, но оставлен главным редактором журнала «Вопросы философии», В. Н. Столетова перевели с должности министра высшего образования СССР на должность министра высшего образования РСФСР и т. д.). А. А. Фадеев покончил жизнь самоубийством. Но в целом проблема ответственности за преступления, совершенные в период «культа личности», не могла быть решена без коренных изменений руководства. Сам Хрущев имел отношение к репрессиям, и не только в 1936–1938 годах, но и в другие периоды. То же относилось и к немалому числу людей из его окружения. В 1958 году неожиданно был смещен с должности Председатель КГБ И. А. Серов, считавшийся личным другом Хрущева и в период заговора Молотова, Маленкова и Кагановича в 1957 году оказавший ему большую поддержку. Серов во время войны занимал высокие посты в НКВД и в армии, а после нее руководил рядом операций на освобожденных территориях Восточной Европы и в Германии. После смещения его квартира и дача подверглись обыску. Было изъято много драгоценностей из различных коллекций в Германии и других странах, которые Серов незаконно присвоил во время войны. Но несмотря на это его не арестовали, а просто отстранили от должности, и он продолжал жить с семьей, получая, очевидно, военную пенсию генерала.

Влившиеся в нормальную жизнь общества миллионы людей, переживших лагеря и сталинский произвол, а также те, чьи отцы, братья или мужья были реабилитированы, стали главным катализатором изменения народных настроений. Люди хотели, чтобы не существовало ни одной возможности повторения репрессий и государство гарантировало их права. Активисты среди этой группы населения требовали более широкой гласности в разоблачении преступлений сталинского времени, публикации исторических документов, доступности архивов НКВД и МГБ и многих других радикальных реформ, на которые ни Хрущев, ни его ближайшее окружение не могли согласиться. Но уже достигнутый уровень политических изменений делал Хрущева весьма популярным не только в среде интеллигенции, но и среди рабочих и крестьян, для которых были важны и экономические факторы прогресса.

Однако примерно с 1959 года, после ликвидации МТС, неожиданно жестокой травли поэта и писателя Бориса Пастернака, получившего Нобелевскую премию, и ряда заявлений Хрущева, свидетельствовавших о пересмотре слишком резкой оценки деятельности Сталина, на фоне ухудшения экономического положения в стране, политический климат также стал меняться в сторону ограничения многих свобод. Весьма непопулярной оказалась у жителей городов и деревень проведенная Хрущевым реформа среднего образования по всей стране – переход от 10-летнего среднего образования к 11-летнему «политехническому» образованию. По этой реформе мальчики и девочки примерно с 14–15 лет обязательно должны были учиться какой-либо трудовой профессии (токарь, слесарь, тракторист, текстильщик и т. д.), причем школы прикреплялись к ближайшим заводам, фабрикам, мастерским, колхозам и совхозам, работникам которых вменялось в обязанность обеспечивать школьников учителями. Один день в неделю (или два раза по несколько часов) школьники шли не в школу, а в цеха на завод или в совхоз, где их обучали той или иной профессии. Все это создавало проблемы и для промышленных предприятий, и для школ и требовало крупных финансовых вложений. Работникам предприятий не нравилось, что им, кроме выполнения плана производства продукции, нужно было еще обучать разным узким профессиям школьников, а школьники и их родители были недовольны тем, что по существу они не могли сами выбрать профессию, чаще всего она определялась специализацией ближайшего к школе промышленного предприятия. Большинство считали, что они никогда не будут работать именно по тем профессиям, которым их практически заставляли обучаться. Статистика впоследствии показала, что действительно 95 % всех учащихся после окончания школы не использовали навязанного им «профессионального» обучения, а стремились получить другую профессию, поступали в техникум или в университет и т. д. Однако, несмотря на оппозицию, Хрущев требовал строго выполнять эту реформу образования, проведенную через Верховный Совет СССР как закон.

Некоторая либерализация национальной политики привела к росту национализма, что часто затрудняло централизованное руководство и иногда приводило к потере полезных ресурсов технического и научного характера. Например, многие научные журналы в республиках стали выходить на местных языках, математики, химики, биологи печатали свои труды на армянском, грузинском, белорусском, украинском и других языках, и из-за этого терялась научная информация. Русские ученые, например, не могли прочитать и оценить техническую или научную статью или книгу на украинском языке, не говоря о грузинском или эстонском. Эта националистическая тенденция противоречила международной научной интеграции, которая во всем мире шла по пути выделения основных языков и использования малыми странами (такими как Бельгия, Голландия, Венгрия и др.) в специальных научно-технических публикациях английского, немецкого, французского, русского.

Продолжавшаяся после рязанской катастрофы деградация животноводства привела к необходимости резко (почти на 50 %) повысить цены на мясо и другие продукты, что стало первым серьезным повышением цен на продукты продовольствие с 1948 года.

Необходимость в новых источниках финансирования для реализации разных программ заставила Хрущева отменить надбавки к зарплате, существовавшие у рабочих Сибири, Севера и Дальнего Востока, что вызвало не только недовольство людей, но и постепенный отток населения их этих областей, очень важных в экономическом отношении. Была непопулярной и ограниченная денежная реформа, проведенная Хрущевым в 1961 году (изменение покупательной способности рубля в соотношении 1 к 10, с одновременным снижением всех зарплат и цен в 10 раз). Но в связи с реформой цены иногда повышались. Разочарованный слабым ростом производительности труда, Хрущев пытался добиться пересмотра норм выработки и оплаты в ряде отраслей, что вызвало сильное недовольство рабочих и много трудовых конфликтов. В результате, к 1960–1961 годам его популярность, основанная на успехах 1953–1958 годов, резко снизилась, и он и его ближайшее окружение, несомненно, сознавали это, так как это сказалось на популярности всего партийного аппарата.

В этих условиях на XXII Съезде КПСС осенью 1961 года Хрущев решил вновь использовать ту политику разоблачения культа и преступлений Сталина, благодаря которой он выдвинулся в 1956 году. На этот раз XXII Съезд решительно осудил преступления Сталина и расширил группу виновных в них (включив в нее Молотова, Кагановича, Маленкова и даже Ворошилова). Кроме того, в выступлениях Хрущева и других членов Президиума ЦК КПСС получили огласку многие настоящие документы о преступлениях Сталина и созданного им аппарата террора. Все это, по мнению западных экспертов, было направлено в основном против китайского руководства, которое постоянно требовало от КПСС восстановления престижа Сталина и его реабилитации. Многие считали, что потрясающие разоблачения XXII Съезда, за которыми последовали реальные действия (объявление Сталина преступником, вынос его тела из Мавзолея, разрушение всех памятников и изменение всех названий, связанных с его именем), ослабят позиции китайского руководства в международном коммунистическом движении. Однако за этими мерами стояла также и попытка Хрущева восстановить свою репутацию и популярность, и в политическом смысле на короткое время это ему удалось. Новые меры были особенно популярны среди советской интеллигенции – кульминацией волны либерализма стало разрешение Президиума ЦК КПСС опубликовать повесть А. И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича», а также очерки и рассказы о сталинских лагерях других писателей.

Но очень быстро и Хрущев, и его соратники по Президиуму ЦК поняли, что эта волна либерализма становится опасной для них самих, для монопольного положения партийной бюрократии и ведет к необходимости других демократических преобразований, включая даже ослабление или отмену предварительной цензуры. Уже в конце 1962 года, на выставке художников в Москве, Хрущев резко осудил новые направления в искусстве, а на июнь 1963 года был намечен особый идеологический пленум ЦК КПСС, который положил конец либеральным тенденциям. На встрече с деятелями литературы и искусства в марте 1963 года Хрущев отказался от той позиции в отношении Сталина, которая была объявлена на XXII Съезде КПСС. Он полностью оправдал все действия Сталина до 1934 года, сказав: «Партия отдает должное заслугам Сталина перед партией и коммунистическим движением. Мы и сейчас считаем, что Сталин был предан коммунизму, он был марксистом, этого нельзя и не надо отрицать…» Многие преступления Сталина Хрущев в этой речи объяснил тем, что в последние годы жизни тот был больным человеком, «страдающим подозрительностью и манией преследования». «…Зная болезненную подозрительность и мнительность Сталина, разведки империалистических стран “подбрасывали” такие дела и такие “документы”, которые выглядели весьма правдоподобно и создавали полную уверенность в том, что в нашей стране против Советской власти, против Советского государства действовали группы военных спецов, плелись заговоры различных преступных группировок». [49]

Вслед за этой «микрореабилитацией» Сталина цензура литературных произведений не только не ослабла, а усилилась, как и давление на либерально настроенную интеллигенцию. Таким образом, и в либеральной среде Хрущевым были очень недовольны, причиной тому стало его явное намерение восстановить более жесткий внутренний политический курс. «Идеологическая бдительность» и «угроза империализма» снова вошли в обиход лекционной пропаганды. Но на фоне очевидных неудач в области сельского хозяйства, усилившегося давления на крестьян и рабочих, новый курс вел к почти полной дискредитации Хрущева в СССР.

Резко снизилась его популярность среди военных, что было связано с неожиданным предложением Хрущева сократить советскую армию на 1,2 миллиона человек и уменьшить военный бюджет. Это было не только проявление миролюбивой политики, Хрущеву требовались люди и деньги для новых программ развития сельского хозяйства и промышленности. По мнению военных, столь резкое и одностороннее сокращение советских вооруженных сил наносило большой ущерб обороноспособности страны.

Поскольку в связи с реформой тысячи кадровых офицеров были уволены из рядов армии и милиции, то Хрущев в целях экономии заметно уменьшил военные пенсии, что сразу же вызвало недовольство новых военных пенсионеров.

О мероприятиях Хрущева писала вся мировая пресса. Каждый день в центральных газетах много раз повторялось его имя. Почти каждый день печатались его портреты, в связи с тем или иным событием. Но в то же время практически все основы власти Хрущева были к началу 1964 года подорваны, и авторитет руководимой им партии находился на очень низком уровне.

Ко всему этому неожиданно добавились непонятные директивы об усилении антирелигиозной пропаганды, и в 1963 году во многих местах стали не только закрывать, но и разрушать действующие церкви. Их часто превращались в гаражи для сельскохозяйственной техники, поскольку в сельской местности не хватало хороших зданий для ее хранения. Знаменитый архитектурный ансамбль, считавшийся третьим по древности в России, Боровский монастырь, ранее превращенный в музей, был трансформирован в техникум сельскохозяйственной механизации, а богатые художественные росписи церквей просто замазали. Среди населения СССР насчитывается не менее 50–60 миллионов верующих христиан, и в основном это деревенские жители старшего поколения. Разрушение и закрытие церквей уменьшило их привязанность к родным местам и спровоцировало миграцию пожилых людей, которые еще работали в колхозах (а во многих колхозах они выполняли значительную часть работ), в города к уже взрослым детям. Существовавшие ограничения на передвижение сельских жителей не распространялись на граждан пенсионного возраста (женщины с 55 лет, мужчины с 60 лет).

Резко усилились преследования различных религиозных сект и некоторых особенно активных религиозных групп, особенно после принятия нового Уголовного кодекса РСФСР 1961 году, в котором статья 227 объявляла преступной религиозную деятельность, «связанную с побуждением граждан к отказу от общественной деятельности или исполнения гражданских обязанностей, а равно вовлечение в группу (религиозную) несовершеннолетних».

Таким образом, помимо отделения школы от церкви, проведенного сразу после 1917 года, теперь родителям запретили давать детям даже домашнее религиозное образование, а если молодежь до 18 лет посещала церковь, то местного священника могли привлечь к ответственности. Все это вызывало у людей тревогу и беспокойство о том, что репрессии могут вновь начаться. Авторы этой книги, во всяком случае, уже всерьез опасались этого по отношению к себе. Один – в связи с рукописью о шарлатанстве и преступлениях Лысенко, которая циркулировала среди интеллигенции с весны 1962 года под названием «Биологическая наука и культ личности» и была предметом резкой критики на идеологическом пленуме ЦК КПСС в июне 1963 года и в газете «Правда» в августе того же года. Другой – в связи с первым, пока еще кратким вариантом рукописи о преступлениях сталинизма, готовым для обсуждения в самиздате в конце 1963 года.

Глава 17 Новые попытки выйти из сельскохозяйственного тупика

При всех неудачах в сельском хозяйстве, которые, начиная с 1958 года, сопутствовали почти любым реформам Хрущева, было очевидно, что он действительно искренне и не жалея сил старается поднять экономику и сельское хозяйство, создать в стране изобилие продуктов. По его теории, именно изобилие продуктов питания позволит ускорить и демократизацию общества. Но парадокс состоял в том, что все неудачи Хрущева по существу и объяснялись именно отсутствием настоящей демократии, не только в стране, но и внутри партии. Не было того, что принято называть «внутрипартийной демократией», особенно когда дело касалось предложений самого Хрущева.

После засухи 1963 года, в том числе и на целине, он наконец понял, что целина, которая должна была помочь выиграть несколько лет, необходимых для развития интенсивного сельского хозяйства в основных районах (машины, удобрения, механизация производства), по существу затормозила их развитие и производство удобрений и отвлекла внимание от тех обещаний, которые были сделаны в 1953 году. Тяжелый урок 1963 года заставил Хрущева по-новому взглянуть на все эти проблемы. Но и тут ему помешал его необузданный размах.

Уже летом 1963 года, когда стало ясно, что урожай будет плохим, Хрущев все-таки провозгласил главным направлением химизацию сельского хозяйства, увеличение производства удобрений. Он выдвинул для советской химической промышленности неожиданную программу – довести производство удобрений к 1970 году до 100 миллионов тонн, то есть увеличить его за семь лет в пять раз. Для решения этой грандиозной задачи ежегодный прирост производства удобрений с 1964 года должен был составлять 12 миллионов тонн, то есть в 10 раз выше, чем в 1953–1963 годах.

Хрущев объявил эту нереальную программу, не обсудив ее с плановыми органами и с экспертами в области агрохимии и производства удобрений. Производство химических удобрений, ставшее основой высоких урожаев в США и Европе, в СССР являлось сильно отстающей отраслью. В 1937 году после окончания второй пятилетки в СССР производилось только около 3 млн тонн химических удобрений – явно недостаточно для такой огромной страны. Любая из маленьких стран Западной Европы производила больше. После войны производство удобрений стало увеличиваться, но планы постоянно не выполнялись. В 1950 году было фактически произведено около 5,5 млн тонн удобрений – в три раза меньше, чем было предусмотрено послевоенной пятилеткой. Решение сентябрьского пленума в 1953 году увеличить производство удобрений к 1959 году до 17 млн тонн также не было выполнено, в 1959 году оно оставалось на уровне 13 млн тонн [50] .

В начале семилетки развития народного хозяйства, начавшейся в 1959 году, именно планы по удобрениям выполнялись наиболее плохо, на 40–45 %. Только в 1962 году производство удобрений достигло той контрольной цифры в 17 млн тонн, которая объявлялась еще на 1950 год, а потом на 1959 год. Но и в 1962 году в СССР на гектар посевов вносилось (теоретически, без учета потерь и прочих недостатков) химических удобрений в 3 раза меньше, чем в США, в 7 раз меньше, чем во Франции, в 11 раз меньше, чем в Англии, и в 15 раз меньше, чем в ФРГ.

При этом удобрения были в основном негранулированные и худшего качества. Почти не применялись гербициды. Было очень слабо развито и химическое машиностроение. В колхозах почти не было складов для удобрений (только на миллион тонн), а также специальных вагонов для перевозки. По данным контрольных органов, по этим причинам почти четверть производимых удобрений терялась и портилась до внесения в почву. В колхозах не хватало и машин для внесения удобрений, и часто эти работы производились вручную. Существовало много и других проблем.

Поэтому неожиданное задание Хрущева о 100 млн тонн и ежегодном увеличении производства на 12 млн тонн (за 30 лет сумели достигнуть только 17 млн, и то без нужного освоения) было совершенной утопией. Ему это разъяснили очень быстро. Но нужно было объявить меньшую цифру и отступить без потери престижа. На конец 1963 года Хрущев наметил специальный пленум ЦК КПСС по вопросам химизации сельского хозяйства. Группу видных ученых, химиков и агрохимиков попросили написать и опубликовать письмо, в котором они бы предложили несколько уменьшить конечную цифру в 100 млн тонн и выделить больше средств на постройку хранилищ и улучшение использования удобрений. После этого Хрущев учел «замечания» ученых и предложил пленуму 70–80 миллионов и ежегодный прирост в 7–9 миллионов тонн.

Но и сниженные задания были нереальными. Можно отметить, что в 1964–1965 годах этот план выполнялся не более чем на 50–60 %. Большая часть удобрений все еще шла под технические культуры, а средняя нечерноземная полоса, наиболее нуждавшаяся в удобрениях, имела весьма ограниченные возможности для интенсивного земледелия.

После неурожая 1963 года следующий год стал для Хрущева решающим. Он собирал в ЦК КПСС одно совещание за другим, и все по сельскому хозяйству. Но каких-либо коренных изменений не намечалось. Летом 1964 года, вернувшись из поездки в Данию и Швецию, Хрущев подготовил и разослал членам Президиума ЦК новый доклад о перестройке всего руководства сельским хозяйствам. Эту перестройку он планировал реализовать на пленуме ЦК КПСС в ноябре 1964 года. Хрущев предложил создать в Москве двенадцать Государственных комитетов для руководства отраслями сельского хозяйства: Госкомитет по животноводству, Госкомитет по птицеводству, Госкомитет по производству зерна, Госкомитет по техническим культурам, а также по химизации, мелиорации, механизации и т. д. В каждом из них должно было быть не менее 500–600 экспертов в данной отрасли. Записку с этим предложением Хрущев направил не только в Президиум ЦК, но и во все обкомы. В августе ее начали обсуждать на разных совещаниях. Было очевидно, что этот проект совершенно неосуществим, ведь он вводил уже не двоевластие, а полное раздробление руководства сельским хозяйством. И без того секретари обкомов по сельскому хозяйству были недовольны своим профессиональным статусом, а теперь у каждого из них было бы в Москве по двенадцать разных начальников.

Обсуждение «Докладной записки» Хрущева стало поводом для серьезного объединения против него членов ЦК КПСС и секретарей всех обкомов. Это не был заговор, подобный тому, который организовывали в 1957 году Маленков, Молотов и Каганович. Противники Хрущева и рады были избежать его смещения, но это было невозможно. На смену ему не было очевидного лидера. Почти всех членов Президиума ЦК КПСС и многих членов пленума выдвинул сам Хрущев, они когда-то успешно работали вместе с ним, составляли ударную силу на его пути к власти. Но неизбежное решение нужно было принять. Управление огромной страной в условиях сложной научно-технической революции не под силу одному человеку, особенно если него нет нужных знаний, терпения и разумного отношения к опыту других. Пусть у него благие намерения, но ими, как известно, вымощена дорога в ад. Хрущев, может быть, и хороший человек, но вел к развалу и страну, а главное – и партию, он подрывал основы партийной диктатуры, единства и устойчивости. Не нужно больше никаких реорганизаций, думали члены ЦК, нужно вернуть СССР к надежным формам спокойного централизованного руководства. С этой мыслью они начали не спеша готовить заседание Президиума ЦК КПСС, чтобы снять Хрущева с главных постов. Одновременно готовили пленум ЦК КПСС, который бы одобрил это решение. Задачу им облегчало то, что Хрущев отдыхал в октябре на берегу Черного моря в своей резиденции в Пицунде. Этот знаменитый мыс, на котором растет единственный в мире лес древней реликтовой сосны – ботаническое чудо, – был на 2/3 обнесен многокилометровой бетонной стеной, за которой недалеко от моря находилась дача Хрущева. Именно здесь провел он последние дни своей политической карьеры.

Глава 18 Смещение Хрущева

В октябре 1964 года, когда было подготовлено смещение Хрущева, его популярность была на очень низком уровне практически среди всех слоев населения. В предыдущей главе мы уже показали, что в СССР ни одна достаточно большая социальная группа не была готова оказать ему серьезную поддержку. Не было таких групп и среди руководства партией и государством, лишь малое число личных помощников и выдвиженцев Хрущева могли выступить на его стороне, однако они занимали хоть и важные, но не слишком влиятельные посты. Поэтому смещение Хрущева могло быть проведено обычным путем на заседании Президиума ЦК КПСС и на пленуме ЦК, а не путем заговора, который в 1957 году пытались организовать Молотов, Маленков и Каганович. Тогда они хотели сделать так, чтобы основной состав пленума ЦК КПСС оставался в неведении. С октября 1964 года в Москву начали вызывать из областей членов пленума ЦК КПСС и информировать их индивидуально и по группам о подготовке смещения Хрущева. В основном беседы с ними вел М. А. Суслов. Из общего состава ЦК КПСС (более двухсот человек) против выступили только трое – секретарь ЦК КПСС по сельскому хозяйству В. И. Поляков, секретарь Ленинградского обкома В. С. Толстиков и один из секретарей ЦК Украины, женщина, имени которой мы не знаем. Рассказывают, что она пыталась дозвониться до Хрущева и сообщить ему о заговоре, но это ей не удалось. Телефон черноморской резиденции Хрущева был уже, по-видимому, под контролем.

На Западе о смещении Хрущева написано много статей и очерков, и основные обстоятельства этого события в настоящее время известны. В советской прессе никаких подробностей не публиковалось, однако члены Президиума ЦК КПСС и другие ответственные работники ЦК КПСС после 16 октября разъехались по стране, чтобы провести собрания партийного актива и объяснить причину принятого решения. В результате этих закрытых собраний постепенно стало многое известно и из того, что произошло в Москве в период между 12 и 15 октября. В самиздатской литературе некоторые подробности смещения Хрущева изложены только в первом выпуске рукописного сборника «Политический дневник». (Одиннадцать выпусков этого сборника, №№ 3, 9, 25, 33 и др., опубликовал в 1972 году в Голландии Фонд имени Герцена. Дополнительные восемь выпусков, №№ 7, 28 и др. он опубликовал в 1975 году с предисловием одного из авторов настоящей книги (Ж. А. Медведева), выполнявшего в период работы в СССР обязанности помощника редактора этого ежемесячного информационно-политического бюллетеня, проявившего инициативу в публикации как первого, так и второго комплекта выпусков «Политического дневника» за границей. № 1 этого сборника пока не публиковался и поэтому мы не считаем возможным воспроизвести здесь некоторые факты, изложенные в анонимной статье Р. А. Медведева, посвященной обстоятельствам смещения Хрущева.)

Президиум ЦК КПСС собрался для решения вопросе о смещении Хрущева уже 11 октября 1964 года. На заседании отсутствовал А. Микоян, который отдыхал на своей даче, расположенной неподалеку от дачи Хрущева (вопреки существующей версии, Микоян в этот день не знал о подготовке решения). Не участвовал в заседании Президиума ЦК КПСС и Ф. Р. Козлов, который был серьезно болен. Кроме членов и кандидатов в члены Президиума на заседании присутствовал министр иностранных дел А. А. Громыко и несколько секретарей обкомов (всего двадцать два человека). Хотя министр обороны Р. Я. Малиновский, Председатель КГБ В. Е. Семичастный и другие руководители армии, государственной безопасности и милиции были полностью в курсе всех событий и поддерживали готовившееся решение, тем не менее были приняты специальные меры, чтобы изолировать Хрущева с момента, когда началась подготовка заседания и до принятия окончательного решения. В зарубежной прессе неожиданное падение Хрущева вызвало многочисленные сенсационные сообщения о заговоре, перевороте и т. д. В действительности организаторы решения стремились именно к тому, чтобы провести все мероприятия в пределах конституционных и партийных норм и избежать каких бы то ни было волнений в стране. Первоначально было даже предусмотрено, что Хрущев мог остаться членом ЦК КПСС, поскольку избрание членов ЦК – это прерогатива съезда партии. Однако его поведение во время заседания не оставило ему этой возможности. Основной доклад на заседании пленума был поручен Суслову, хотя на пост Первого секретаря предполагалось избрать Л. И. Брежнева. Суслову доверили главный доклад именно потому, что он не был обязан своей карьерой Хрущеву и входил в состав Президиума ЦК еще в сталинские времена. Большинство других членов Президиума ЦК выдвинул сам Хрущев, и многие из них в недавнем прошлом слишком активно участвовали в реализации различных проектов и реорганизаций, которые стали теперь предметом критики. Именно поэтому ни доклад Суслова, ни другие материалы этого заседания никогда не печатались, и на проводившихся после пленума ЦК собраниях актива обсуждались лишь очень немногие из обвинений в адрес Хрущева. Избранный Первым секретарем ЦК КПСС Брежнев сказал в заключительном слове, что «не надо на себя выливать грязь» и рекомендовал не комментировать смещение Хрущева на собраниях беспартийных и в печати шире, чем в официальной версии, опубликованной в газетах (освобожден по личному заявлению в связи со старостью и состоянием здоровья).

Хрущеву сообщили о заседании Президиума ЦК КПСС 13 октября. К этому времени Кремль был изолирован и все связи Хрущева взяты под контроль. Поводом для неожиданного пленума стало, по словам Брежнева, проводившего этот телефонный разговор, решение обсудить записку Хрущева о новой перестройке системы управления сельским хозяйством. (Эту записку он разослал членам Президиума ЦК в августе с предложением обсудить ее в ноябре перед намеченным пленумом ЦК КПСС. Уже в августе ее открыто критиковали на партийных собраниях сельскохозяйственных учреждений, сельского актива и во многих научных институтах.) В Москву был вызван и Микоян. Хрущев сначала отказался немедленно приехать на пленум, причем в достаточно грубой форме. Кроме Брежнева его пытался уговорить также и Малиновский. Однако Брежнев после короткого перерыва сообщил Хрущеву, что в случае его отказа Президиум ЦК начнет обсуждение без него, и Хрущев согласился. Однако ему был подан не его личный, а военный самолет. После приземления в Москве Хрущев распорядился сначала отвезти его домой, но на этот раз охрана не подчинилась, и ему сообщили, что есть распоряжение о том, чтобы он сразу явился в Кремль.

Заседание Президиума продолжалось до поздней ночи 13 октября. Против смещения Хрущева выступал только Микоян, однако в дальнейшем он присоединился к большинству. Хрущев не соглашался на добровольную отставку и требовал созыва полного пленума ЦК. Он надеялся, что, как и в 1957 году, сумеет получить поддержку большинства членов пленума. Однако в перерыве заседания в ночь с 13 на 14 октября именно Микоян уговорил Хрущева согласиться на добровольную подачу заявления об отставке. Была принята и формулировка, которую впоследствии опубликовали в газетах. Поэтому на пленуме ЦК КПСС не должно было быть широких прений и «проработки» Хрущева.

Президиум ЦК КПСС продолжил заседание 14 октября, а во второй половине дня был собран уже заранее подготовленный полный состав пленума ЦК КПСС. Пленум открыл Брежнев. Председательствовал Микоян, доклад о смещении Хрущева и основных мотивах этого решения сделал Суслов. Во время доклада звучало много реплик, направленных против Хрущева. Предложение об освобождении его с постов Первого секретаря и Председателя Совета министров СССР и о выводе его из состава ЦК было принято единогласно и без прений.

В докладе Суслов обращал внимание на многие ошибки Хрущева в сельскохозяйственной и экономической политике, которые мы уже рассмотрели в данной книге. Кроме этого его обвинили в попытках создания «культа собственной личности», в том, что он злоупотреблял властью, вместо коллегиального решения вопросов на Президиуме ЦК создал небольшой неофициальный кабинет из друзей и родственников и привлек к политике всю свою семью. Его зять А. И. Аджубей выполнял функции министра иностранных дел, и многие внешнеполитические решения принимались даже без консультации с Громыко и дезориентировали послов в разных странах. Из некоторых личных внешнеполитических решений Хрущева, подвергшихся критике, было и присуждение Президенту ОАР Гамалю Насеру и вице-президенту Амеру званий Героя Советского Союза, а также строительство в Индонезии большого и дорогого стадиона, в то время как эта страна, по существу, нуждалась в продовольственной помощи.

После смещения Хрущева были сняты с должностей редактор «Известий» А. И. Аджубей, редактор «Правды» П. А. Сатюков, председатель Комитета по радиовещанию и телевидению А. Харламов (за раздувание «культа Хрущева»), а также секретарь ЦК по сельскому хозяйству В. И. Поляков. Других серьезных перестановок в партии и в государственном аппарате не произошло. Было принято решение об обязательном разделении постов Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета министров СССР (на эту должность рекомендовали А. Н. Косыгина).

Смещение Хрущева и другие перемены в руководстве страной, связанные с октябрьским пленумом ЦК КПСС, почти все население страны встретило удивительно спокойно и даже с большим удовлетворением. Некоторое беспокойство проявляли лишь реабилитированные старых партийцы, которые связывали свою реабилитацию с инициативой Хрущева. Однако в 1964 году эта группа состояла в основном из людей пенсионного возраста и не влияла на принятие политических решений. Рассказывают, что когда министр КГБ Семичастный доложил Брежневу, что по стране не было зарегистрировано ни одного публичного или организованного выступления в защиту Хрущева, Брежнев сначала не мог в это поверить. Ведь больше десяти лет имя Хрущева ежедневно появлялось в прессе, его портреты печатали в центральных газетах и журналах больше ста раз в год, и деятельность его не была полностью негативной. Но к 1964 году Хрущев сумел настроить против себя все слои населения и весь руководящий партийный и государственный аппарат.

Глава 19 СССР после Хрущева

После смещения Хрущева, как и следовало ожидать, начался быстрый пересмотр практически всех аспектов его внутренней и внешней политики. Почти немедленно были восстановлены прежние районы, обкомы и райкомы. Деление партийной и государственной системы на сельскохозяйственный и промышленный сектора было отменено. Исчезли совнархозы всех уровней и большинство комитетов, вместо них вновь появились более привычные министерства, получившие достаточно широкие полномочия по руководству отраслями производства. Министерство сельского хозяйства СССР и Министерство сельского хозяйства РСФСР вернулись в Москву, в те же административные здания, которые они занимали до «выезда на землю». Вернулись в столицы и министерства сельского хозяйства союзных и автономных республик. Был заморожен план перевода сельскохозяйственных учебных заведений в особые агрогорода, и Московская сельскохозяйственная академия имени К. А. Тимирязева получила разрешение начать прием студентов на первый курс. Был удален с основных руководящих постов Т. Д. Лысенко, и приняты меры по возрождению генетических исследований и преподавания генетики. Пленум по сельскому хозяйству перенесли на 1965 год, но уже для того, чтобы разработать меры по ликвидации последствий ошибок Хрущева. Предлагалось сократить площади целинных земель, восстановить размеры приусадебных участков колхозников (через несколько лет эти участки были даже увеличены с четверти до половины гектара), отменить ограничения в пользовании личным скотом и многое другое. Началась полезная полемика об экономической реформе в промышленности, о замене стандартизации в строительстве жилых домов и промышленных предприятий и о многих других экономических преобразованиях.

Прекратились гонения на православную церковь, и даже несколько расширились возможности исполнения обрядов, издания церковной литературы, которая распространялась только в церковных кругах. Началась реставрация многих церквей и монастырей, представлявших культурную или архитектурную ценность. Руководители страны понимали, что церковь, находящаяся под строгим контролем государства, не может быть серьезной оппозиционной силой, а скорее выполняет функции успокоения и стабильности. К тому же религиозность в России всегда была сильнее в деревнях, и поэтому восстановление церквей и церковной службы в сельской местности уменьшало отток сельского населения в города.

Очень быстро прошла новая реформа средней школы, и 11-летняя «политехническая» школа была заменена прежней традиционной общеобразовательной 10-летней школой, а для желающих получать то или иное профессиональное образование с 14–15 лет стали открываться специальные профессионально-технические училища.

Типичные для хрущевского периода «экономичная» планировка жилых домов и стандартизация в строительстве административных зданий были также отменены, и в Москве и в других городах расширилось строительство по индивидуальным архитектурным проектам. Даже типовые проекты были пересмотрены и сделаны более привлекательными, и в настоящее время в любом городе легко можно различить районы, построенные в сталинские времена (дома для руководящей элиты), малопривлекательные, но быстро выстроенные, большие районы хрущевского времени («хрущобы») и жилые кварталы с домами более современной архитектуры. Все эти процессы и решения не были, конечно, немедленными, и их результаты стали заметны только через несколько лет.

Стихийно весной 1965 года (с последующей поддержкой и рядом правительственных решений) были резко уменьшены посевные площади под кукурузой, и началось восстановление посевов многолетних трав. Атмосфера в деревне разрядилась, но многие изменения оказались необратимы. Нельзя было восстановить исчезнувшие МТС и вернуть в деревню миллионы людей, покинувших сельское хозяйство. В столь большой стране нельзя было быстро добиться серьезных изменений в экономике, и тенденции, свидетельствовавшие об упадке сельского хозяйства, существовали еще много лет после смещения Хрущева.

Вполне естественно, что удаление Хрущева, являвшегося инициатором либеральных политических реформ, неизбежно вело и к усилению консервативных настроений, к появлению так называемых «неосталинистов». Имя Хрущева исчезло из прессы, но имя Сталина стало периодически появляться в достаточно положительном контексте. Началось усиление армии, чтобы ликвидировать последствия односторонней демобилизации и сокращения военного бюджета, предпринятых Хрущевым. Стал серьезно укрепляться и аппарат КГБ, который в хрущевские времена почти совсем лишился своих былых привилегий. Хрущев считал себя «вождем», власть которого основывается прежде всего на популярности и личном авторитете. В последние годы – это была иллюзия, но Хрущев сам того не замечал. Новое руководство еще не могло опираться на популярность и поэтому стремилось укрепить власть партийного и государственного аппарата, в котором КГБ получал большие полномочия. Усилилось влияние армии через Главное политическое управление армии, и это было весьма консервативное «неосталинистское» влияние.

Положение Устава партии об обязательной смене 1/3 руководства ЦК и обкомов в каждые выборы быстро ликвидировали, и даже смещаемые по разным причинам высшие партийные и государственные руководители оставались в элите, хотя и на менее ответственных постах. Они становились заместителями министров, министрами союзных республик, секретарями обкомов или председателями облисполкомов, а также послами за границей. Эти процессы происходили сравнительно медленно, без неожиданностей хрущевского периода.

Главная международная проблема, которую Хрущев оставил новому руководству, – конфликт с Китаем – не была решена. Китайская печать радостно встретила новость о смещении Хрущева, но она критиковала его прежде всего за внешнеполитические решения, которые после его падения не изменились.

Но все эти реформы уже выходят за пределы настоящей книги и требуют самостоятельных исследований.

О жизни Хрущева в отставке известно сравнительно немного. После смещения с ним поступили более гуманно, чем сам Хрущев поступил с удаленными от власти Маленковым и Булганиным. Ему назначили большую персональную пенсию, оставили московскую квартиру и подмосковную резиденцию. В его распоряжении был автомобиль с шофером и немногочисленный персонал, который охранял дачу Хрущева и, по-видимому, наблюдал за ним. Но каких-либо запретов на передвижение или посещение общественных мест, например театров, не было. Иногда Хрущеву разрешали даже встречаться с иностранными корреспондентами, но их сообщения, конечно, не находили никакого отражения в советской прессе. Первые месяцы после выхода на пенсию Хрущев все время пребывал в подавленном состоянии и почти не выходил за пределы своей дачи. Но с 1966 года он освоился с положением пенсионера и даже стал посещать Москву, бывать в театрах и в кино, беседовать с некоторыми деятелями культуры, с которыми у него ранее были дружеские отношения. Иногда он приглашал старых друзей к себе на дачу, но чаще всего под разными предлогами те отказывались. Иногда Хрущев и просто ходил по улицам Москвы, его, конечно, узнавали, и иногда завязывались беседы. Его сопровождали представители охраны, которые не вмешивались в дела Хрущева. Гуляя вокруг дачного поселка, где он жил, Хрущев обычно пользовался полной свободой, и ему нравилось слушать передачи на русском языке из-за границы, особенно Би-би-си. Он иногда уходил далеко, осматривая поля соседних колхозов и совхозов. Однажды во время такой прогулки Хрущев заметил очень плохо возделанное поле и попросил колхозника позвать бригадира и директора совхоза. Здесь же на поле он стал их жестко, но справедливо ругать за плохую агротехнику и недобросовестную работу. При этом он по привычке не просто высказывал свое мнение, а требовал и давал директивы. Руководители совхоза сначала растерялись, но потом директор, задетый резкостью и справедливостью замечаний, обиделся и начал не менее грубо оскорблять Хрущева, дескать, вы теперь не Председатель Совета министров и не имеете права вмешиваться в дела совхоза – мы сами знаем, что нам нужно делать. Почему-то именно этот эпизод Хрущев потом долго переживал как большую неприятность.

На пенсии Хрущев, по-видимому, больше думал о том, что же не позволило ему добиться успеха в сельском хозяйстве и в других делах. Наверное, эти размышления и привели его к мысли о том, чтобы написать воспоминания. Но все же из его мемуаров становится ясно: он так и не понял до конца, что неудачи в сельском хозяйстве были связаны не только с тем, что не хватало тракторов, удобрений или хороших руководителей, а крестьяне не имели опыта выращивания кукурузы. Дело было в том, что еще с периода принудительной коллективизации люди фермерского склада, настоящие потомственные крестьяне были уничтожены в попытках сделать сельский труд разновидностью индустриального труда – то есть превратить крестьянина в бесправного рабочего, подчиненного бюрократической дисциплине, «прикрепленного» к земле, лишенного возможности сменить место работы, а не мотивированного свободным фермерским или артельным трудом и личной заинтересованностью. Именно в сельском хозяйстве следовало развивать прежде всего частную инициативу и свободу труда, а не создавать машину государственной эксплуатации.

И не только сельское хозяйство, но и все экономическая история Советского Союза могла бы иметь другие более спокойные и плодотворные пути развития, если бы нэп в 1921–1922 годах, способствовавший становлению высокопроизводительного фермерского хозяйства, не был прерван жестокой и принудительной коллективизацией и уничтожением всего частного сектора. Все сложилось бы иначе, если бы и в политической жизни происходило не усиление авторитарных методов руководства, а постепенное восстановление хотя бы ограниченной внутрипартийной демократии, которая распространилась бы на всю страну. Хрущев имел возможность довести до конца начатую им в этом направлении политику (с 1953–1954 годов), но он не смог в силу особенностей характера быть терпеливым, последовательным и серьезным лидером. Его уход с политической арены не создал того вакуума, который возник после смерти Сталина, и не сопровождался борьбой за власть. На смену Хрущеву пришло действительно коллективное, но при этом более консервативное руководство. Попытки нового руководства наладить успешное экономическое развитие без серьезных политических демократических реформ не имели достаточного успеха. Кульминацией консервативных тенденций стало военное вмешательство стран «Варшавского пакта» в развитие демократических процессов в Чехословакии в 1968 году. Но именно чехословацкая трагедия, которая могла стать началом резкого усиления реакции и внутри СССР, снизила международный и внутренний престиж советского руководства настолько, что в последующие годы руководители страны пытались вернуть себе популярность путем внутренних реформ и пересмотра внешнеполитического курса.

Общее экономическое развитие СССР после ряда преобразований 1965 года и отмены реорганизаций хрущевского периода заметно улучшилось, и за десять лет между 1964 и 1974 годом Советский Союз достиг больших успехов в развитии промышленности и в повышении общего уровня жизни населения. Однако и в этот период именно сельское хозяйство представляло собой наиболее слабое звено всей системы, и кризисные процессы были замедлены, но не остановлены. Дальнейшая индустриализация требовала видимого роста сельскохозяйственной продукции, но деревня была еще слишком слабой, чтобы его обеспечить. Главным по-прежнему оставался недостаток квалифицированных работников, умевших обращаться с техникой, нежелание молодежи жить в деревне и заниматься сельскохозяйственным трудом, нехватка удобрений (слабое развитие химической промышленности), правовое неравенство между жителем города и деревни, отсутствие у жителей деревни внутренних паспортов, а следовательно и отсутствие у них возможности сменить место работы или переехать. При Хрущеве пытались, но не могли избежать ежегодных мобилизаций городского населения, рабочих, служащих, студентов и учащихся школ на уборочные работы в конце лета и осенью (в основном на уборку картофеля и других овощей и на целинные земли в Сибирь и Казахстан на уборку пшеницы). В 1965–1972 годах их отправляли в деревню также на посевные работы, на сенокос в середине лета (уборку и заготовку корма для скота), а на осенние уборочные работы привлекали, кроме городских жителей, еще и служащих в армии. Неизбежная нехватка продуктов и отсутствие больших государственных запасов зерна привели в 1972 году ко второй сельскохозяйственной катастрофе, которая была еще более серьезной, чем катастрофа 1963 года. В 1972 году Советский Союз произвел рекордные в мировой практике закупки зерна за границей (около 30 млн тонн), главным образом в США, нарушив тем самым, как потом выяснилось, продовольственный баланс в мире. В результате даже в США резко возросли цены на зерно и продукцию сельского хозяйства, а также на корма и мясо, что в последующие годы вызвало недовольство населения и рост цен на зерно во всем мире.

Это настоящий парадокс. В Советском Союзе самые большие в мире площади пахотной земли и лучшие возможности для развития сельского хозяйства и экспорта сельскохозяйственной продукции за границу. В этом отношении СССР несет серьезную ответственность за ситуацию с продовольствием на всей Земле. Закупая в огромных количествах зерно и продукты питания, Советский Союз повышает мировые цены на них и тем самым лишает бедные страны, страдающие от периодических засух и других климатических катастроф, возможности покупать продукты питания. По существу, два основных фактора: резкое повышение цен на нефть и резкое повышение цен на продовольственные товары в 1973 году привели к продовольственному кризису 1974 года и голоду в ряде африканских и азиатских стран, от которого умерли сотни тысяч, а может быть и миллионы людей. Если бы в 1974 году государства, традиционные экспортеры зерна и другой продукции сельского хозяйства, имели их в избытке, как в 1971 году, то последствия засух и неурожаев в бедных странах в 1974 году были бы далеко не столь трагическими.

Давление мировых продовольственных проблем способствовало проведению в СССР ряда новых реформ в сельском хозяйстве, последствия которых будут видны в недалеком будущем и которые, как нам кажется, должны сделать Советский Союз не импортером, а экспортером сельскохозяйственных продуктов.

Многое из того, что сделал Хрущев, можно поставить ему в упрек, но многое можно поставить ему и в заслугу. Исторические последствия его реформ весьма противоречивы. В области сельского хозяйства и экономики его влияние было в последние годы отрицательным, и кризис, как мы теперь видим, продолжался столь долго и после ухода Хрущева с политической арены, став частью международного сельскохозяйственного кризиса. Начав почти ничем не ограниченное вооружение ряда арабских стран, Хрущев способствовал конфликтам, возникшим в этом районе, но все же он сделал для всего мира и что-то хорошее. По существу именно он начал политику взаимного сотрудничества между СССР, США и Европой, которая сейчас получила название «détente» (разрядка). Эта политика была прекращена по инициативе консервативных групп в руководстве СССР и почти разрушена вторжением в Чехословакию в 1968 году, вернувшим мир на порог холодной войны и ободрившей столь же консервативные элементы в США и других странах. После смещения Хрущева наступил новый этап в гонке вооружений. США отреагировали на это обострением войны во Вьетнаме, что послужило началом новой фазы холодной войны, в СССР возросла нетерпимость партийной бюрократии к демократическим настроениям среди советской интеллигенции. Усилились разногласия между СССР и Китаем, порой случались даже военные пограничные конфликты с большим числом жертв.

Но все же посеянные прежде всего Хрущевым семена терпимости и сотрудничества между странами с разными социальными системами не погибли и в эти годы и дали сильные всходы. Не прекратилась начатая во время Хрущева борьба за демократические преобразования в СССР. Хрущев объявил, что разные системы должны проявить свои преимущества не путем военных конфликтов, а путем мирного соревнования – и это была плодотворная идея для периода холодной войны. Мирное соревнование принимало иногда слишком дорогие формы демонстрации сенсационных технических достижений; СССР запустил первый искусственный спутник Земли и послал в космос первого человека. США приняли вызов и стали отправлять одну за другой команды-тройки на Луну, демонстрируя этим, что американская техника все же еще лучше русской. Но события последних лет показали, что мир прежде всего нуждается не в таких космических доказательствах преимуществ разных систем. Не столько политика, сколько научно-техническая революция сделала мир единым, несмотря на оставшиеся еще расовые, религиозные, национальные и идеологические проблемы. Противоречивая деятельность Хрущева в СССР, ослабившая экономический потенциал страны, разрушительные тенденции «культурной революции» в Китае, неудачи президентов США Линдона Джонсона и Ричарда Никсона во Вьетнаме и в Камбодже, ничейный результат жестокой, но кратковременной войны между Израилем и арабскими странами, а также нарастающий голод и нужда в странах «третьего мира», которому и США и СССР хотят доказать свои социальные преимущества, – все это привело к пониманию того, что и соревнование не может быть решающей идеей построения будущего. Нужны дружба и сотрудничество разных систем и прежде всего сотрудничество между самыми мощными сверхдержавами – СССР, США и Китаем. Только в этом случае малые страны, более склонные к националистической и эгоистической политике, станут сдержаннее в достижении своих целей военными средствами.

Пример Хрущева доказывает, что в современном сложном мире отдельные лидеры не должны иметь слишком большой власти даже в собственной стране и слишком сильного влияния на международные события. Мир должен быть независим от субъективных решений. Эпоха, когда один человек мог самостоятельно решать проблемы огромной страны, ушла в прошлое. Наступила эра коллективных решений, учитывающих интересы всего мира, всего человечества. Великие государственные деятели были нужны в эпоху империй, революций и войн. Современному миру требуются прежде всего хорошо образованные, сдержанные и разумные лидеры, умеющие разговаривать друг с другом и идти на разумные компромиссы. Чрезмерно большая концентрация власти в руках отдельных личностей, независимо от того, выбраны ли они на пост президента демократическим голосованием, или назначены на должность Генерального секретаря более узкой группой людей, или стали главой государства другим путем, противоречит сверхсложной структуре любого общества и взаимной технической и экономической зависимости разных стран. Теперь мировые проблемы должны решаться на основе тщательно продуманного научного подхода. Наличие на земле разных экономических систем может стать причиной конфликтов, а может и основой для дружеского и взаимовыгодного сотрудничества, так как разные системы имеют разные экономические и технические возможности, разный опыт, потенциал, разные преимущества и недостатки. Хрущев делал много ошибок, когда старался обосновать свои решения чисто идеологическими соображениями. Он делал много ошибок из-за недостаточной образованности и ограниченности взглядов, а также из-за нетерпеливости и поспешности в достижении правильно сформулированной цели. Но он не сделал ошибок и оставил след в истории Советского Союза и всего мира, когда принимал решения, руководствуясь здравым смыслом и соображениями гуманности. Эти принципы и должны, по-видимому, восторжествовать в достаточно компетентном руководстве, которого мы ожидаем от будущих лидеров.

Никита Хрущев. Политическая биография

Предисловие к изданию 2006 года

Мне доставляет большое удовлетворение представить ныне эту книгу российскому читателю.

Не в первый раз я обращаюсь к теме жизни и деятельности Хрущева. Свои первые заметки и статьи о нем я включал в машинописный журнал «Политический дневник», который ежемесячно выходил под моей редакцией с конца 1964 по конец 1970 года. Наиболее интересные материалы этого журнала были изданы позднее в Голландии на русском языке и еще позднее в США на английском. В 1975 году в Нью-Йорке вышла книга «Н. С. Хрущев. Годы у власти», которая затем была переведена в большинстве стран Европы и в Японии. Эта книга была написана мной в соавторстве с братом Жоресом, проживающим в Великобритании. В 1978 году в разных журналах был опубликован мой очерк «Н. С. Хрущев на пенсии» (к седьмой годовщине смерти). Я писал также статьи к 20– и 25-летним годовщинам XX съезда КПСС. Еще в конце 70-х годов издательство Итальянской коммунистической партии «Риунити» обратилось ко мне с просьбой написать политическую биографию Хрущева в рамках той серии биографий наиболее выдающихся деятелей мирового коммунистического движения, которую готовило это издательство. Я завершил книгу к 1981 году, и уже на следующий год она вышла в Италии, а позднее в США, Англии, Швеции, ФРГ, Японии и Югославии. В 1984–1985 годах я подготовил новое, дополненное издание биографии Н. С. Хрущева, которое было выпущено в США, но только на русском языке. Именно это издание с небольшими добавлениями появляется теперь в СССР.

Надо сказать, работа над биографией Н. С. Хрущева представляла даже для советского историка очень большие трудности. Как известно, дискуссия о Сталине, его наследии и его роли в истории Советского Союза и коммунистического движения в целом продолжается и у нас в стране, и во всем мире уже около 50 лет. При этом было сказано, написано и напечатано огромное количество материалов, в научный исторический оборот введено множество фактов и суждений, которые не высказывались и были нам неизвестны при жизни Сталина. Даже в советское время только в нашей стране можно было прочесть сотни опубликованных и неопубликованных мемуаров и статей, авторы которых стремились или осудить, или оправдать Сталина, но почти всегда давали при этом немало важных данных и для ученого: историка, биографа, политолога, социолога. Совсем иначе обстояли дела с фигурой Хрущева. После октябрьского пленума ЦК КПСС в 1964 году, на котором формально была удовлетворена просьба Хрущева об уходе на пенсию «по возрасту и состоянию здоровья», имя этого выдающегося деятеля исчезло из печати. В 1965–1985 годах в СССР не было опубликовано ни одной статьи, в которой хотя бы упоминалось имя Н. С. Хрущева. В статьях о сельском хозяйстве и промышленности, о строительстве Братской ГЭС и первых успехах космонавтики можно было встретить имя Л. И. Брежнева, но не Хрущева. Даже статьи и исследования по внешней политике, включая такие события, как Берлинский и Карибский кризисы, события в Венгрии и Польше в 1956 году, отношения с Югославией и т. п., публиковались без упоминания о Н. С. Хрущеве. Хотя он в течение 10 лет возглавлял Украинскую ССР, в двухтомной истории этой республики его имя упоминается всего три раза и то лишь как члена Военного Совета Первого Украинского фронта. Два поколения советских школьников, изучавших после 1965 года историю СССР, могли сделать вывод, что после Сталина к власти в стране и партии сразу пришел не Хрущев, а Л. И. Брежнев. Имя Хрущева исключалось из воспоминаний политических и военных деятелей. Так, например, в трехтомных мемуарах Г. К. Жукова мы можем найти лишь два случайных упоминания о нем.

Положение начало меняться только к 1987–1988 годам. Тогда имя Хрущева стало появляться в статьях по истории нашей страны и партии. В газете для агитаторов и пропагандистов «Аргументы и факты» (№ 11 за 1988 г.) была опубликована краткая биографическая справка о Хрущеве, в которой особо отмечалась его роль в разоблачении культа личности Сталина и в борьбе против бюрократизма и сверхцентрализма, а также в решении многих назревших социальных проблем. В этой же газете были напечатаны и три больших отрывка из моей книги. В «Литературной газете» от 24 февраля 1988 г. известный публицист Ф. Бурлацкий опубликовал очерк «Хрущев (штрихи к политическому портрету)». Были изданы воспоминания о Хрущеве и десятилетии 1954–1964 годов зятя Никиты Сергеевича А. Аджубея, а также интересные отрывки из воспоминаний об отце С. Н. Хрущева. Появились и некоторые другие материалы о Хрущеве и его деятельности, о его встречах с интеллигенцией, о его политике в сельском хозяйстве и др. Роль Н. С. Хрущева в истории нашей страны и мирового коммунистического движения весьма велика, и политическое сознание большинства советских лидеров, стоявших во главе КПСС и Советского государства в эпоху перестройки, сложилось не в годы сталинского террора и не в застойные годы брежневского руководства, а именно в те противоречивые и богатые событиями одиннадцать лет после смерти Сталина, когда во главе КПСС стоял Н. С. Хрущев. Во многих отношениях новое поколение советских руководителей было «поколением XX съезда», и это придает дополнительную важность изучению политической биографии этого, бесспорно, одного из наиболее выдающихся политиков XX века. Во времена Хрущева началась и политическая карьера М. С. Горбачева, в возрасте 30 лет он был уже делегатом XXII съезда КПСС и голосовал за его решения.

В подготовке политической биографии Н. С. Хрущева мне помогала его семья и особенно сын Хрущева – Сергей Никитич Хрущев, которому я должен выразить здесь особенно большую благодарность.

...

Рой Медведев

Глава 1 Начало политической деятельности Н. С. Хрущева

Трудовая и революционная юность

Уже будучи главой Советского государства, Н. С. Хрущев любил вспоминать детство и юность. Он рассказывал об учебе в церковно-приходской школе, о первой учительнице, о работе пастухом или слесарем.

«Я начал работать в очень раннем возрасте, – говорил Хрущев в Болгарии. – …Помню, как я пас овец, только был я не чабаном, а рангом ниже. Бывало, чабан меня посылает: а ну, Никита, беги, заверни овец. И я бегал, заворачивал их. В деревне я и телят пас. После работал на заводах, в шахтах, в сырых шахтах, частенько приходилось мокрым выходить из шахты и так идти домой за три километра. Никаких бань, никаких раздевалок для нас капиталисты не делали» [51] .

В другой раз на сессии Верховного Совета СССР Хрущев рассказывал:

«Детство и юность я провел на шахтах. Если Горький прошел школу народных университетов, то я воспитывался в шахтерском “университете”. Это был для рабочего человека тоже своего рода Кембридж, “университет” обездоленных людей России» [52] .

Когда в 1959 году Хрущев посетил Голливуд, кинокомпания «Двадцатый век Фокс» устроила большой прием в честь главы СССР, который американская печать назвала «самым большим в истории Америки собранием звезд». Владелец студии грек Спирос Скурас в своем выступлении часто напоминал, что вышел он из семьи скромного достатка, а теперь правит огромной кинокомпанией. Коснувшись этой же темы в ответной речи, Хрущев сказал: «Вы хотите знать, кто я такой? Я стал трудиться, как только начал ходить. До 15 лет я пас телят, я пас овец, потом пас коров у помещиков. Потом работал на заводе, хозяевами которого были немцы, потом работал на шахтах, принадлежавших французам; работал на химических заводах, принадлежавших бельгийцам, и вот теперь я премьер-министр великого Советского государства» [53] .

Эти слова Хрущева находили отклик в сердцах простых американцев, как и любимая легенда Голливуда о бедном и простом человеке, который благодаря трудолюбию, таланту и удаче становится знаменитым и богатым.

Однако история возвышения Хрущева – не выдумка киносценаристов. Он родился 5 (17) апреля 1894 года {3} в селе Калиновка Курской губернии. Его отец Сергей Никанорович и дед Никанор Сергеевич были крестьянами, как и мать Ксения Ивановна. После рождения сына Никиты и дочери Ирины Сергей Хрущев все чаще уходил зимой на заработки, оставляя семью в деревне. Скоро Никита стал пастухом – обычная участь детей бедных крестьян. Только зимой он посещал школу, где научился читать и писать. Но дальше начальной школы дело не пошло.

В 1908 году, когда Никите было 14 лет, его семья переехала на Успенский рудник, недалеко от Юзовки, одного из типичных рабочих поселков того времени с населением в 40 тысяч человек, одной больницей и десятками винных лавок и пивных. Никита снова нанялся пасти коров, чистил котлы на шахтах. Вскоре он был принят на завод учеником слесаря и помогал ремонтировать оборудование для окрестных рудников.

В Юзовке хорошо помнили события 1905–1907 годов, но молодые рабочие и девушки собирались главным образом не для политики. Любили петь и плясать под аккомпанемент Никитиной гармони. Ближайшим другом Хрущева был шахтер и любитель книг и стихов Пантелей Махиня. Махиня и сам сочинял стихи, и некоторые из них Никита запомнил на всю жизнь. Уже через 50 лет, выступая на III съезде писателей, Хрущев вспомнил о своем убитом в Гражданскую войну друге и прочитал одно из его стихотворений:

Люблю за книгою правдивой

Огни эмоций зажигать,

Чтоб в жизни нашей суетливой

Гореть, гореть и не сгорать.

Чтоб был порыв, чтоб были силы

Сердца людские зажигать.

Бороться с тьмою до могилы,

Чтоб жизнь напрасно не проспать… [54]

У Махини Никита брал много газет и книг. Он прочел томик избранных произведений К. Маркса. Особенно повлиял на взгляды Никиты и его друзей «Манифест Коммунистической партии». В 1912 году в России оживилась деятельность революционных организаций. Известие о Ленском расстреле вызвало забастовки и в Юзовке. Сохранилось донесение начальника Екатеринославского губернского жандармского управления от 26 мая 1912 года о том, что среди лиц, собиравших пожертвования для семей рабочих, убитых на Ленских приисках, был ученик слесаря на заводе Боссе Никита Хрущев [55] . По требованию пристава Н. Хрущев в числе других активистов стачки был уволен с завода. Он стал работать слесарем на шахте № 31, довольно крупной по тому времени. Здесь читали легальную «Правду» и нелегальный «Шахтерский листок». Когда началась война, Хрущева, как и большинство шахтеров, в армию не призвали. В 1914 году он женился. Его первая жена Ефросинья Ивановна родила ему сына Леонида и дочь Юлию {4} .

Война ухудшила положение шахтеров, дороговизна росла, а зарплата оставалась прежней. Их обирали торговцы и ростовщики. В результате уже в конце 1914 года начались стачки. В марте 1915 года вспыхнула забастовка в Рутченкове на шахте № 31, и Хрущев был одним из руководителей. Шахтовладельцы уступили, но в 1916 году волнения возобновились и приобрели политический характер. В соседнем районе полиция во время митинга убила четырех шахтеров, что вызвало демонстрации и стачки по всему Донбассу. Правительство ответило отправкой шахтеров на фронт, но волнения в Донбассе не прекращались уже до Февральской революции.

О свержении самодержавия Юзовка узнала из телеграммы, перехваченной на железнодорожной станции. Узнали об этом и в Рутченкове, шахтерском поселке недалеко от Юзовки. В избранный здесь Совет рабочих депутатов вошел и Никита Хрущев. Руководство Советов в Юзовке было еще в руках меньшевиков и эсеров, но Хрущев поддерживал большевистскую фракцию, хотя формально пока не был членом партии.

На выступления рабочих шахтовладельцы ответили массовыми увольнениями, опираясь на поддержку Временного правительства. Однако почти повсюду в Донбассе именно Советы были хозяевами положении. В дни корниловского мятежа здесь были повсеместно созданы военно-революционные комитеты. В Рутченкове в такой комитет вошел и 23-летний Хрущев.

Известие о вооруженном восстании в Петрограде и создании Советского правительства пришло в Донбасс быстро. Везде, где большевики возглавляли Советы, власть перешла к ним без каких-либо столкновений. Но Советы в Юзовке не желали признавать новой власти. Только в декабре 1917 года Юзовский Совет был переизбран, и большевик Яков Залмаев стал его председателем. Хрущев был избран председателем местного профсоюза металлистов горнорудной промышленности.

Положение Донбасса после революции было сложным. С юга ему угрожали части казачьей армии генерала Каледина, добровольческие отряды которой уже захватили несколько шахтерских поселков, убив при этом немало шахтеров. Пытались захватить Донбасс и силы Центральной Рады, объединенного органа буржуазных и мелкобуржуазных партий, обосновавшегося в Киеве и объявившего о создании «Украинской народной республики». В Донбассе быстро формировались отряды Красной гвардии. Никита Хрущев вступил в Первый Красной гвардии Донецкого бассейна полк. Этот полк принял участие в боях против казачьего отряда есаула Чернецова. Хрущев и рабочий Данилов возглавили рутченковский шахтерский батальон. В эти дни Хрущев стал членом партии большевиков.

Поражение калединцев не избавило Донбасс от опасности. Весной 1918 года на территорию Украины вступили немецкие войска, заключившие соглашение с Центральной Радой. Объединенная шахтерская армия с боями отступила на восток. Вернувшийся с калединского фронта Хрущев должен был скрываться в буквальном смысле слова под землей – в одной из шахт. Пройдя через шахтную сбойку в степь, Хрущев ушел на восток – в родную Курскую губернию. Здесь была советская власть, и Хрущев стал работать в волостном ревкоме, но вскоре был мобилизован на фронт. С весны 1918 года Никита Хрущев – на политической работе в Красной Армии. Он воевал на Царицынском фронте, в составе IX армии. Весной 1919 года мы видим Хрущева комиссаром 2-го батальона 74-го полка 9-й стрелковой дивизии. Он был храбрым воином и умелым комиссаром.

Вместе со своей армией Хрущев прошел от Подмосковья до Кубани. Деникин был разбит, и IX армию переименовали в Кубанскую Красную Армию. Хрущев стал в ней инструктором армейского политотдела. Именно Кубанская Армия прорвала фронт белых армий и одной из первых вышла к Новороссийску. Вскоре в районе Туапсе и Сочи она приняла капитуляцию деникинской Кубанской Армии. Позднее Хрущев нередко вспоминал эти события. «Мне вспоминаются, – говорил он однажды, – некоторые эпизоды времен Гражданской войны, мои встречи и беседы с представителями интеллигенции бывшей царской России. Когда мы разбили белогвардейцев и сбросили их в Черное море, я тогда был в рядах Красной Армии. Наша часть стояла на Кубани; жил я в доме, принадлежавшем одной интеллигентной семье. Хозяйка в свое время окончила Институт благородных девиц в Петербурге. А от меня, видимо, еще углем несло, когда я жил в ее доме. Там жили и другие интеллигенты: юрист, инженер, преподаватель, музыкант. Мы, красноармейцы, с ними общались… Представители старой интеллигенции все больше убеждались, что коммунисты – честные люди, не имеющие личной корысти, что они заботятся об общем благе. Мы были тогда еще неотесанными, необразованными рабочими, но мы хотели получить образование, хотели научиться управлять государством, хотели построить новое общество и отдавали все силы, чтобы добиться этого» [56] .

Для военного комиссара Хрущева Гражданская война закончилась на Кубани. По путевке партии он возвращается в освобожденный, но разрушенный Донбасс. Еще раньше он узнал, что его жена Ефросинья умерла в тяжелом 1919 году от сыпного тифа.

Низовой партийный работник

Результатом Гражданской войны была невиданная и повсеместная разруха. Из-за отсутствия угля стояли фабрики и заводы, не ходили поезда, нечем было обогревать зимой дома и учреждения. Вопрос о восстановлении Донбасса, главной топливной базы страны, беспокоил Советское правительство. Для его решения была создана Украинская трудовая армия, во главе которой некоторое время стоял И. Сталин. Его приказы были суровы: все мужчины от 18 до 46 лет должны работать на шахтах. Мобилизовывались все квалифицированные шахтеры до 50 лет, а технические специалисты – до 65 лет. Шахты именовались полками, а объединения нескольких шахт – дивизиями. Со страниц юзовской газеты «Диктатура труда» раздавались не только призывы, но и угрозы. В июне 1920 г. газета писала: «Наша очередная задача – неуклонное проведение трудовой повинности… Поголовная мобилизация всех нетрудовых элементов… В трудовой республике нет места паразитам и бездельникам. Их или расстреливают, или перемалывают на великих жерновах труда» [57] .

В Донбасс прибывали тысячи добровольцев и мобилизованных из всех губерний, сюда шли вагоны с продовольствием и одеждой. Из Донбасса по разным направлениям шли первые десятки тысяч пудов угля. Летом 1920 года в Донбассе были образованы кустовые управления. Во главе управления стоял председатель и два заместителя – по технике и политической работе. Политическим руководителем Рутченковского куста с 16 шахтами был назначен Н. С. Хрущев.

Переход к новой экономической политике улучшил положение в стране, но не в Донбассе. Трудовые армии прекратили существование. Засуха 1921 года привела к бегству в другие районы тысяч рабочих, спасавшихся от голода. Добыча угля резко упала. Все же основные трудности были преодолены к концу 1921 года. Восстанавливались шахты, заводы. В начале 1922 года Донбасс получил 2 млн пудов зерна, в том числе импортного. На шахтах вводилась натуральная сдельщина – даешь больше угля, получаешь больше хлеба. За границей были куплены десятки врубовых машин. Рутченковское управление, считавшееся одним из лучших, открыло первую школу горнопромышленного ученичества.

Хрущев был полон энергии. Он не только выступал на митингах, но часто сам рубил уголь или помогал ремонтировать оборудование. Позднее он вспоминал: «До Гражданской войны я работал слесарем на руднике. Когда вернулся домой, меня назначили заместителем управляющего Рутченковского рудника. Мы начали восстанавливать коксохимический завод. Чертежей не было. Бельгийцы, которым принадлежал завод, уехали и все чертежи взяли с собой. Мы тогда разыскивали старых рабочих, советовались с ними, разбирали старые батареи коксовых печей, делали чертежи, чтобы узнать, что такое коксохимическое производство и как пустить его в ход.

А многие из тех инженеров, которые остались… были против нас. И в этих трудных условиях мы восстановили промышленность Донбасса» [58] .

С конца 1921 года в Донбассе начал работать Донтехникум. Его первыми студентами стали рабочие, нередко с 10-летним стажем работы на шахтах. При техникуме был открыт и рабфак (рабочий факультет). Он должен был давать курсантам общее образование, чтобы подготовить их к обучению по специальным дисциплинам. На рабфак при Донтехникуме поступил и Н. Хрущев. Одновременно его назначили политруком Донтехникума и избрали секретарем партийной ячейки. Постепенно техникум увеличивался, получал новые помещения. При участии Хрущева было решено построить при нем не обычные мастерские, а настоящий завод. Стройку вели студенты, нередко разыскивая старые станки на свалках и тщательно восстанавливая их.

Жизнь налаживалась. В 1923 году Донбасс уже давал половину довоенной добычи угля. Налаживалась и семейная жизнь Хрущева. В Донтехникуме он познакомился с Ниной Петровной Кухарчук, молодой преподавательницей политической экономии в окружной партийной школе, которая часто читала лекции и на рабфаке. В 1924 году она стала женой Н. С. Хрущева. У молодых супругов родилась дочь Рада. Много позже родился сын Сергей и дочь Елена {5} .

В конце 1924 года Донтехникум выпустил первых горных инженеров. Но Хрущев так его и не закончил. В стране происходило территориальное размежевание и создавались новые административные единицы – районы. В числе других в Донбассе был организован Петрово-Марьинский район, в который, кроме сел Марьинского района вошли шахты Петровского рудника. Вторым секретарем райкома партии был избран Н. С. Хрущев.

Начиналась индустриализация. На шахты поступала новая техника, сюда приходили работать крестьяне ближайших губерний. Недостатка в рабочих не было, но трудности возникали с жильем и обучением молодых шахтеров. Они жили в бараках с многоярусными нарами. Как вспоминал позднее Хрущев, в бараках царили теснота и бескультурье. Недавние крестьяне не умели пользоваться даже городскими туалетами. Шахтерам негде было умыться, не было постельного белья, частыми были пьянство и картежная игра. Неудивительно, что борьба за «культурные бараки» отнимала много времени у райкома.

Петровский район перевыполнял план. Хрущева можно было видеть на шахтах, в общежитиях, на проводах сезонников, на крестьянских рынках, на гулянках молодежи. Ему приходилось налаживать производство прочных лаптей для шахтеров и ремонт крестьянских телег и плугов. Райком помогал в создании первых колхозов, партийных и комсомольских ячеек в селах. Это было время успехов нэпа, быстрого развития деревни, хороших урожаев.

В декабре 1925 года Хрущев впервые побывал в Москве. С правом совещательного голоса он приехал сюда в составе украинской делегации XIV съезда ВКП(б). В день открытия съезда Хрущев не сразу нашел Кремль, и все же он был одним из первых в зале заседаний. На съезде, как известно, происходила острая борьба между большинством ЦК и так называемой ленинградской оппозицией, возглавляемой Г. Зиновьевым. Хрущев с энтузиазмом поддержал «генеральную линию». Вместе с другими делегатами от Украины он аплодировал Сталину, которого видел впервые. Сталин произвел на молодого Хрущева благоприятное впечатление своим демократизмом и кажущейся простотой. Еще через два года мы видим Хрущева в числе делегатов XV съезда ВКП(б). Он голосовал на съезде за исключение Троцкого, Зиновьева и многих других деятелей оппозиции из рядов партии. Генеральным секретарем ЦК КП(б) Украины являлся в это время Л. М. Каганович, который был всего на несколько месяцев старше Хрущева. Хрущев и Каганович достаточно хорошо знали друг друга. Известно, что многие из членов ЦК Украины высказывали недовольство деятельностью Кагановича, особенно его национальной политикой. Но в Донбассе жили преимущественно русские, и у Хрущева не было никаких причин выступать против Кагановича, к которому он, напротив, сохранял полную лояльность.

Успехи Петрово-Марьинского райкома и активность Хрущева заметили в Донбассе. Его перевели в окружной центр (Юзовка была уже переименована в город Сталино). Масштаб деятельности Хрущева в окружкоме значительно расширился. Донецкая организация по численности членов партии занимала одно из первых мест в Союзе. К началу 1927 года Донбасс превысил довоенный уровень добычи угля. Здесь строили дома культуры, радиостанцию; в окружном центре появился трамвай и водопровод. Обладая энергией, природным умом и находчивостью, Хрущев был одним из лучших партийных работников Украины. Однако ему явно не хватало образования. Вероятно, он так бы и остался работником среднего звена, если бы, по его собственному выражению, ему не повезло «вытащить счастливый лотерейный билет».

В 1928 году Генсеком ЦК КП(б)У был избран С. В. Косиор, который начал свою работу с перестройки партийного аппарата. Он вызвал, в частности, заворготделом ЦК Н. Демченко и сказал ему примерно следующее: «У тебя в орготделе 6 человек, и все они из интеллигенции. Тебе нужно иметь хорошего заместителя из рабочих. Пошли кого-нибудь в Донбасс. Пусть тебе дадут шестерых партийных работников из рабочих. Но остерегайся, что тебе подсунут худших, и тщательно проверь каждого кандидата. Я потом сам отберу из них нужного работника».

В Донбасс поехал работник орготдела ЦК А. В. Снегов. Он выбрал шесть человек, в том числе и Хрущева. Все они были на приеме у Косиора в Харькове, тогда столице Украины. Выбор Косиора пал на Хрущева, который и стал заместителем заведующего орготделом ЦК КП(б) Украины [59] .

В то время люди недолго работали на одном месте. Н. Демченко вскоре стал секретарем Киевского окружкома партии. Он взял с собой в Киев и Хрущева, теперь уже в качестве заворготделом. В 1929 году в Москве была открыта Промышленная академия, в задачи которой входила подготовка кадров партийно-промышленного руководства. Выходцам из рабочих везде отдавали предпочтение, и Хрущев вскоре стал слушателем Промышленной академии.

Еще в 1928 году Хрущев поддержал приговор, вынесенный по так называемому Шахтинскому делу, он был еще слишком неопытен, чтобы усмотреть в этом деле элемент провокации. В Промакадемии Хрущев активно участвовал в борьбе против так называемых правых уклонистов, которые преобладали в партийной организации Академии и победили при выборах делегатов на Бауманскую районную партконференцию. После двух выступлений «Правды» партийная организация Промакадемии «признала» свои ошибки, отозвала делегатов с районной конференции и избрала новое бюро, которое возглавил Н. С. Хрущев, горячо и, надо полагать, искренне защищавший «генеральную линию» [60] . Конечно, руководимая Хрущевым партийная организация полностью поддержала и сталинскую коллективизацию в деревне, и все остальные кампании начала 30-х годов. Однако Хрущеву повезло в том отношении, что всю эту «борьбу» он вел главным образом на словах, тогда как многим из его друзей на Украине пришлось лично проводить коллективизацию и раскулачивание. Впрочем, Хрущеву пришлось приложить руку к исключению из Промакадемии группы студентов, обвиненных в «правом» уклоне.

Согласно данным исследователя А. Пономарева, который опирается на документы Московской партийной организации, Хрущев стал секретарем партячейки Промакадемии через два дня после того, как был в мае 1930 года вызван к главному редактору «Правды» Л. З. Мехлису. Там Хрущеву был предложен для ознакомления текст заметки в газету, в которой избрание на районную партконференцию в числе делегатов нескольких человек, считавшихся в свое время сторонниками Бухарина, квалифицировалось как попытка засевших в Промакадемии правых «перейти к открытым выступлениям». Хрущев согласился с такой оценкой и подписал заметку, выдержав тем самым первую проверку на преданность Сталину. После этого он приступил к изгнанию «правых» из партячейки. В подписанном им письме к слушателям Промакадемии, уезжавшим на практику, в частности, говорилось: «События в нашей ячейке за последний год наложили на каждого из нас позорнейшее пятно. Ячейка проявила невиданную беспринципность, давшую возможность вылазке правых и примиренцев.

Ячейка Промакадемии при наличии “болота” не сумела принять бой за четкость большевистских принципов. Этот позор нам необходимо решительно смыть» [61] . Несколько десятков коммунистов были в итоге исключены из партии и из Промакадемии за причастность в прошлом к «правому» уклону или по подозрению в причастности к нему.

В первый состав Промакадемии вошла и Н. С. Аллилуева. Мало кто знал, что молодая женщина, приезжавшая в Академию на трамвае, была женой Сталина. Хрущев думал, что именно Аллилуева обратила внимание мужа на энергичного парторга. Позднее он говорил в своих воспоминаниях: «Я ее очень хорошо знал… В Промышленной академии… она была избрана студентами групоргом. Поэтому она часто приходила ко мне за директивами и разъяснениями по тому или другому политическому вопросу. Тогда жизнь в Промышленной академии была бурной. Это были 1929–1930 годы. Шла борьба с правыми, а Промышленная академия была засорена правыми и одно время поддерживала правых неофициально. Потом академия стала твердыней Центрального Комитета, и в этом моя роль была, как говорят в таких случаях, не последняя. А отбрасывая скромность, моя роль была первой. Поэтому меня и выбрали секретарем партийной организации. Я возглавлял группу, которая твердо стояла на позициях генеральной линии Центрального Комитета, которую проводил Сталин. Это, видимо, и сближало со мной Надю, как мы ее называли. Потом мы ее стали называть Надеждой Сергеевной. Когда мы учились и разговаривали по партийным вопросам, то она ничем не проявляла своей близости к Сталину, она умела себя держать. Когда я стал секретарем Московского комитета и часто встречался со Сталиным, бывал у него на семейных обедах, то я понял, что о жизни Промышленной академии и о моей роли в борьбе за генеральную линию в академии она много рассказывала Сталину. Сталин в разговорах другой раз мне напоминал о событиях, о которых я уже далее не вспоминал, забыл. Я тогда понял, что это, видимо, Надя рассказывала Сталину.

Я считаю, что это определило отношение ко мне Сталина. Я называю это лотерейным билетом. Я вытащил счастливый лотерейный билет и поэтому остался в живых, когда мои сверстники, мои однокашники, мои друзья, с которыми я вместе работал в партийных организациях, в большинстве сложили головы как враги народа.

Я сам себе задавал вопрос: “Что же меня пощадило?” То, что я действительно был предан партии, – в этом нет сомнения, я сам себя знаю. Но те товарищи, которые со мной работали, они также были преданы партии и такое же участие принимали в борьбе за генеральную линию партии, за Сталина. Но все-таки они погибли.

Сталин наблюдал за моей деятельностью через Надежду Сергеевну, с которой я учился, был на равной ноге. Она видела меня каждый день и с уважением относилась ко мне, к моей политической деятельности. Об этом она рассказывала Сталину, и это послужило Сталину основой доверия ко мне. Другой раз он нападал на меня, оскорблял, делал грубые выпады; но опять возвращался к хорошим отношениям, и до последнего дня своей жизни он ко мне все-таки хорошо относился. Говорить о любви со стороны этого человека – это слишком сентиментально и для него нехарактерно, но он, безусловно, проявлял ко мне большое уважение. Это уважение выражалось в поддержке, которую он мне всегда оказывал» [62] .

Возможно, что в данном случае Хрущеву изменяет память, а, возможно, – он немного лукавит. Когда Хрущев стал секретарем городского и областного комитетов партии и бывал на семейных обедах у Сталина, Надежды Аллилуевой уже не было в живых. В газете «Вечерняя Москва» за 2 июня 1932 года была помещена заметка «Комбриги и начдивы по хозяйству» о выпуске из Промакадемии. Среди выступавших на вечере назван и секретарь МГК ВКП(б) «тов. Хрущев». Но Хрущев был в те месяцы лишь вторым секретарем горкома, и маловероятно, что он уже тогда мог бывать на обедах у Сталина. Жизнь Аллилуевой оборвалась в ноябре 1932 года. Не исключено, что она рассказывала в 1930–1931 годах Сталину о делах в Промакадемии. Однако она не была фанатичной большевичкой, которая горела желанием вести борьбу с «левой» или «правой» оппозициями. Да и Сталин слишком мало считался с мнением своей жены, чтобы обратить на ее рассказы большое внимание.

Хрущева продвигали в этот период вперед не Сталин и Аллилуева, а Л. М. Каганович, который был членом Политбюро и секретарем ЦК ВКП(б), а также первым секретарем Московского обкома и который знал Н. С. Хрущева еще по работе на Украине. Кагановичу нужен был в Москве энергичный помощник, и поэтому он отозвал Хрущева из Промакадемии, чтобы использовать на партийной работе в Москве. Позднее Хрущев не раз вступал с ним в конфликт и не хотел, чтобы его считали выдвиженцем Кагановича.

Работа в Московской партийной организации

Хрущев не вернулся на Украину. В 1931 году он был избран первым секретарем Бауманского райкома партии в Москве, но через несколько месяцев он стал первым секретарем Краснопресненского райкома, заменив здесь М. Н. Рютина. «Мне было приятно и лестно, но больше было страха перед такой ответственностью. Помню, до этого времени я еще возил и хранил свой личный инструмент. Как у всякого слесаря, там были кронциркуль, микрометр, метр, керн, чертилка, угольнички разные. Я тогда не порывал еще мысленно связи со своей профессией. Считал, что партийная работа – выборная, и в любое время я могу быть неизбранным и вернусь к своей основной специальности слесаря, рабочего. Но я превращался уже в профессионального общественного партийного работника» [63] .

Надо отметить, что Московская область была в ту пору большей по территории, чем сегодня. В нее входили основные территории нынешних Калининской, Тульской, Рязанской и Калужской областей.

Работа в столице имела ряд особенностей. Она давала Хрущеву возможность познакомиться со всеми руководителями страны. Но, с другой стороны, секретарь столичного обкома был не так самостоятелен в своих действиях, как секретари других обкомов. Вопросы, которые секретарь Свердловского или Ростовского обкомов партии обычно решали самостоятельно, секретарь столичного обкома должен был согласовывать с разными общесоюзными инстанциями, а часто и лично со Сталиным. Даже вопросы жилищного строительства и благоустройства лишь частично решались в обкоме или Моссовете. Так, например, после одной из первомайских демонстраций и беседы ее зарубежных участников со Сталиным последний вызвал Хрущева и распорядился в кратчайший срок построить в Москве 40 общественных уборных, отсутствие которых создавало немало неудобств для демонстрантов.

Как первый секретарь обкома, Хрущев приобрел много важных для него связей. Живой, доброжелательный, общительный, энергичный, простой Никита Сергеевич, казалось, не имел тогда врагов. Он был любознателен, решителен и смел, но также хитер и осторожен. Он не был всесторонне образованным человеком. Но чрезмерным образованием не обременяли себя тогда ни Сталин, ни Каганович, ни Орджоникидзе, ни Ворошилов. Этим они существенно отличались от первого поколения руководителей партии. Однако природа не обделила Хрущева самобытным умом и интуицией. К тому же он очень много работал, обладал поистине выдающимся деловым темпераментом. Он бывал на предприятиях столицы и области, проводил совещания председателей колхозов и радиопереклички районов. Его можно было видеть на совещаниях учителей, ученых или свекловодов области. Услышав о каком-либо новом методе работы, например о подземной газификации угля, Хрущев немедленно загорался новой идеей и начинал проведение опытов в Подмосковном угольном бассейне [64] .

Москва тогда представляла собой большую строительную площадку. Один из немецких писателей, побывавших в Москве летом 1934 года, писал: «В целом Москва производила впечатление чего-то незаконченного, шумного. Разрытые улицы, длинные грязные канализационные канавы, через которые были проложены грязные дощатые настилы, везде высокие кучи земли. Все городские кварталы были завалены, и тяжелонагруженные автомобили везли прочь накопившийся мусор. Везде были длинные заборы вокруг строящихся станций метро, всюду леса для строительства огромных деловых зданий и жилых домов. Грохот, стучание, толчки, визг одноковшовых экскаваторов, машин для размешивания раствора, бетономешалок, – все это заставляло содрогаться почву во всей округе. Везде работали тысячи рабочих. Они работали с фанатичным старанием днем и ночью. По улицам проезжали переполненные трамваи, автомобили всех марок и возрастов были редки, повсюду были видны повозки, запряженные для одной лошади, с неприветливыми извозчиками на козлах. Большие, очень современные троллейбусы проезжали в центре города» [65] .

Главное внимание Хрущев уделял все же строительству первой и второй очереди метро. Это был по тем временам грандиозный проект, не только строительный, но и политический, так как метро должно было стать «лучшим в мире». Опытные участки появились в Москве еще в конце 1931 года. После изучения полученных данных решено было прокладывать линии метро на большой глубине. В составлении проекта участвовали крупные советские и зарубежные специалисты. Советские инженеры выезжали для изучения западного опыта в Англию, Францию, Бельгию и Германию. Затем началось строительство, которое шло невиданными для того времени темпами. К концу 1934 года по проекту первой очереди метростроевцы выполнили в сложных условиях 85 % основных работ. Н. С. Хрущев почти ежедневно, часто вместе с Кагановичем, спускался в ту или иную шахту метро, облачась в рабочую одежду, чтобы не только непосредственно наблюдать за строительством, но и помогать решению многочисленных проблем.

По случаю торжественно отмеченного пуска первой очереди метро многие строители были награждены орденами, из них 37 – орденом Ленина. Первым в этом списке стоял Н. С. Хрущев, он получил свой первый орден. Был награжден и председатель Моссовета Н. А. Булганин, дружба с которым сослужила позднее хорошую службу Хрущеву. Сталин в это время явно покровительствовал Хрущеву и часто приглашал его и Булганина на свои домашние обеды. Сталин умел быть и обходительным хозяином. Позднее Хрущев вспоминал: «Весь этот период моей работы в Московском городском партийном комитете я, довольно часто имея возможность общаться со Сталиным, слушать его и даже получать непосредственные указания по тем или иным вопросам, я был буквально… очарован Сталиным, его предупредительностью, его заботой… Все, что я видел и слышал у Сталина, на меня это производило чарующее впечатление, я был всецело поглощен обаятельностью Сталина…» [66]

Не исключено, что в симпатии Сталина к Хрущеву играла роль не только энергия и лояльность, но и рост Хрущева. Сталин не любил высоких людей. Крепкий и очень сильный физически Хрущев был, однако, еще ниже невысокого Сталина.

В годы второй пятилетки Москва с ее промышленной зоной стала самой крупной в стране базой индустрии, центром науки и высшего образования. Как раз в эти годы был утвержден Генеральный план реконструкции столицы, предусматривавший значительное по масштабам 30-х годов новое строительство. Забот у Хрущева и Булганина прибавилось. Немало внимания требовал и канал «Москва – Волга». Строительство этого канала, как раньше Беломорско-Балтийского, было возложено на строительные организации НКВД. Никто не скрывал тогда, что оно велось с использованием массового труда заключенных. Москва обеспечивала стройку техникой.

Хрущев активно способствовал проведению в жизнь так называемого Генерального плана реконструкции Москвы, который, в частности, предполагал снос множества зданий в центре города, представлявших большую историческую и культурную ценность. Выступая на городской партийной конференции, Хрущев заявил по этому поводу следующее: «Некоторые большевики, правда, слезу пускали на пленуме ЦК – “что вы рушите”. Я бы сказал, что эти, хотя и старые большевики, пуская слезу, уподобляются героям из “Вишневого сада”… Нельзя интересы всего города приносить в угоду лицам, живущим на этом клочке» [67] .

Постепенно росла не только уверенность, но и популярность Хрущева. Уже много позднее он не без осуждения отмечал, что в 30-е годы среди членов Политбюро и других руководителей было модно «приобретать» для себя заводы, колхозы, районы, области и прочее – целое соревнование. Но и сам он не остался в стороне. В январе 1936 года постановлением ЦИК СССР заводу точной электромеханики в Москве было присвоено его имя.

Постепенно Хрущев продвигал на ответственные посты в Москве и области людей, с которыми его связывали прежняя работа и дружба. Так, например, С. З. Корытный был избран секретарем МГК ВКП(б). Но в это же время по всей стране начала набирать силу волна жестоких репрессий. Уже в 1935 году органы НКВД провели «очистку» Москвы и Ленинграда от «нежелательных элементов». В провинцию высылались десятки тысяч бывших дворянских и купеческих семей, остатки семей фабрикантов. Хрущев принял это жестокое решение как должное. Как должное принял он и репрессии среди бывших оппозиционеров, в «выявлении» которых партийные организации Москвы приняли деятельное участие. Но с весны 1937 года под удар попали и основные кадры партии и государства.

Как относился Хрущев к этому террору? Он не понимал его причин или понимал превратно. Он верил Сталину и НКВД. И одновременно испытывал страх, в котором не стыдился позднее многократно признаваться. Некоторые из показаний арестованных Сталин велел рассылать членам ЦК. Получал их и Хрущев. Он читал, например, показания И. Н. Дубового, с которым дружил, когда тот был заместителем командующего Киевским военным округом. Дубовой «признавался», что лично убил героя Гражданской войны Н. Щорса, чтобы занять его пост. Хрущев верил этим показаниям и поражался – как мог Дубовой так долго обманывать партию. Хрущев еще не знал, как фабриковались такие показания.

Как секретарь обкома Хрущев делал все, что делали другие. После каждого «открытого» процесса на предприятиях Москвы проходили митинги, одобрявшие приговор. После одного из процессов 30 января 1937 года обком организовал, несмотря на сильный мороз, грандиозный митинг на Красной площади с участием 200 тысяч человек. Выступая на пленумах обкома, Хрущев неизменно призывал к повышению «бдительности».

«Сидит иногда человек, – говорил Хрущев, – копошатся вокруг него враги, чуть ли не на ноги лезут, а он не замечает и пыжится, у меня, мол, в аппарате вредителей нет, чужаков нет. Это от глухоты, слепоты политической, от идиотской болезни – беспечности, а вовсе не от отсутствия врагов» [68] .

Но скоро репрессии затронули аппараты Московского горкома и обкома, Калужского, Тульского, Рязанского горкомов и почти всех райкомов партии. Был арестован друг Хрущева С. Корытный и множество других ответственных партийных и советских работников, хорошо знакомые Хрущеву директора московских предприятий и руководители Метростроя. Выступая на V областной партконференции, Хрущев говорил: «Сидели эти подлые изменники и в партийном аппарате, некоторые были членами и кандидатами Московского комитета» [69] . Выступая 14 августа 1937 года на пленуме МГК ВКП(б), Хрущев прямо призвал к расправе с врагами народа. «Нужно уничтожать этих негодяев, – говорил он. – Уничтожая одного, двух, десяток, мы делаем дело миллионов. Поэтому нужно, чтобы не дрогнула рука, нужно переступить через трупы врага на благо народа» [70] .

В январе 1937 года Хрущев дал самую лучшую характеристику сменившему его на посту первого секретаря МК и МГК ВКП(б) А. И. Угарову. А всего через несколько месяцев, в ноябре того же года, Хрущев был специально вызван из Киева Сталиным для участия в расправе над впавшим в немилость Угаровым [71] .

В мемуарах Н. С. Хрущева мера искренности редко превышала потребности самооправдания. Многое списывалось на время, а собственное нежелание критически оценивать обстоятельства считалось естественным. Хрущев вспоминал: «Такая тогда сложилась обстановка. Людей буквально хватали и тащили резать. Люди тонули бесследно, как в океане. Когда начались аресты руководителей партии, профсоюзов, военных товарищей, директоров заводов и фабрик, у меня лично были арестованы два моих помощника. Один из них, Рабинович, занимался общими вопросами, а другой, Финкель, – строительными делами. Оба – исключительно честные и порядочные люди. Я никак не мог допустить даже мысли, что эти двое, Рабинович и Финкель, которых я отлично знал, могут быть действительно “врагами народа”. Но на всех, кого арестовывали, давались “фактические материалы”, и я не имел возможности их опровергнуть, а только сам себя ругал за то, что дал себя одурачить: близкие мне люди оказались врагами народа!

…Тогда я, конечно, негодовал и клеймил всех этих изменников. Сейчас самое выгодное было бы сказать: “В глубине души я им сочувствовал”. Нет, наоборот, я и душой им не сочувствовал, а был в глубине души раздражен и негодовал на них, потому что Сталин (тогда мы были убеждены в этом) не может ошибаться! Не помню сейчас точно, как продолжились дальнейшие аресты. Они сопровождались казнями. Это нигде не объяснялось и не объявлялось, и поэтому мы многого даже не знали. Нас информировали, что такие-то люди сосланы или осуждены на такие-то сроки заключения.

Однако московская партийная организация, областная и городская, продолжала свою деятельность, усиленно работала над сплочением людей для выполнения решений по строительству в Москве и Московской области. Когда аресты велись уже в широком плане, нас информировали иной раз об аресте каких-то крупных людей, что вот такой-то оказался врагом народа. А мы информировали районные партийные организации, первичные парторганизации, комсомол и общественные организации. Все эти данные мы принимали с искренним возмущением, осуждали арестованных. Ведь если те были арестованы, значит, они были разоблачены в своей провокаторской и подрывной деятельности? Были пущены в ход все эпитеты, осуждающие и клеймящие позором таких лиц.

…Вообще же в то время я был слабо информирован о положении дел по стране в целом. Подробности до меня не доходили, хотя я был уже кандидатом в члены Политбюро» [72] .

Нам не приходилось встречать свидетелей того, что Хрущев принимал такое же активное участие в проведении террора, как, скажем, Каганович, Маленков, Молотов, Андреев или Ворошилов. Он явно не был одной из движущих фигур террора в Москве. Но у нас нет свидетельств и того, что Хрущев когда-либо при жизни Сталина выступал против террора или пытался защитить работников московских учреждений. Если ему надо было визировать материалы для ареста, полученные из НКВД, Хрущев неизменно давал свое согласие, подавляя сомнения. «Когда заканчивали следственное дело, – вспоминал Хрущев, – и Сталин считал необходимым, чтобы и другие его подписывали, то он тут же на заседании подписывался и сейчас же вкруговую давал другим, и те, не глядя, уже как известное дело, по информации, которую давал Сталин, характеризовал, так сказать, это преступление… те подписывали. И тем самым, так сказать, вроде коллективный приговор был…» [73] .

Хрущев говорит об этом с явной неохотой, но все же говорит, правда, избегая моральных оценок. Он рассказывает, что секретари обкома должны были работать в контакте с органами НКВД и даже посещать тюрьмы, где велось «следствие». В этой связи он вспоминает о Трейвасе. «Трейвас, – писал Хрущев, – очень хороший товарищ. Фамилия Трейвас в 20-е годы была широко известна как комсомольского деятеля… Это был очень хороший, дельный человек… Сейчас, когда прошло столько лет, я должен оказать, что Трейвас очень хорошо работал, преданно, активно. Это был умный человек, и я был им очень доволен… Трейвас трагично кончил свою жизнь. Он был избран секретарем Калужского горкома партии и хорошо работал там. Гремел, если можно так сказать, Калужский горком. Но когда началась эта мясорубка 1937 года, то он не избежал ее. Я встретился с Трейвасом, когда он сидел в тюрьме. Тогда Сталин выдвинул идею, что секретари обкомов должны ходить в тюрьму и проверять правильность действий чекистских органов. Поэтому я тоже ходил» [74] .

Чем окончилась эта встреча? О чем говорили Хрущев и Трейвас? Об этом Хрущев не пишет. Конечно, он посещал московские тюрьмы не один. С ним всегда был начальник Управления НКВД Москвы С. Реденс, свояк Сталина. Ясно, что рядом был и начальник тюрьмы, а где-то близко и следователь. Мог ли в такой обстановке Трейвас довериться Хрущеву? Инициатива должна была исходить только от Хрущева. Но он не вмешался в дело Трейваса, и тот погиб. Строго официально Хрущев должен был держаться и с Н. К. Крупской и М. И. Ульяновой. В своих воспоминаниях он говорил: «В дни Октября я был молодым коммунистом. В Ленине я всегда видел нашего великого вождя – и питал большое уважение к Надежде Константиновне Крупской, неразлучной спутнице Ильича. Ее я помню уже как старую, надломленную женщину, появлявшуюся на партконференциях Бауманского района Москвы. Все мы там выступали против Надежды Константиновны. Люди сторонились ее, будто она чумная. По приказу Сталина за ней была установлена слежка, потому что считалось, что она сбилась с партийной линии. Когда я теперь вспоминаю то время, то думаю, что Надежда Константиновна была права, занимала правильную позицию, – да что из того, что я так теперь думаю, задним умом крепок… Потом, когда я уже работал в Московском горкоме партии, Надежда Константиновна заведовала бюро жалоб при Московском городском Совете. В работе Моссовета было много недостатков, и многие рабочие наталкивались на глухую стену бюрократии. В таком случае граждане могли обратиться с жалобой. Но чем могла помочь Надежда Константиновна? У нее не было достаточно влияния даже для того, чтобы саму себя оградить от несправедливости. Нередко она пересылала жалобы мне в горком партии… Я всегда сообщал ей, что можно было делать по той или иной жалобе, а что – нельзя. Иногда мы с ней встречались, Она знала, что я – в шеренге, шагающей по “генеральной линии”, что я продукт сталинского времени, и, зная это, держала себя соответственно по отношению ко мне» {6} .

Мы видим, что Хрущев признает, что он «продукт сталинского времени». И все же впечатления страшного 1937 года глубоко запали ему в память и душу. Можно не сомневаться, что не вполне спокойная совесть была одной из причин его выступления на XX съезде. В 30-е годы Хрущев видел, как падают головы людей более известных и могущественных, чем он. Он не хотел и боялся вмешаться. Но он не стал молчать, когда обрел власть и силу.

Во второй половине 1937 года газета «Рабочая Москва» больше всего внимания уделяла двум темам: разоблачению «врагов народа» и подготовке к выборам в Верховный Совет. Показательные судебные процессы проходили в это время почти во всех районах области: Красногорском, Рузском, Малинском, Подольском и других, и почти везде во главе «вражеских» групп стояло партийно-советское руководство этих районов. И для всех приговор был один – расстрел. Эта террористическая кампания пошла на убыль только к концу года, когда началось выдвижение кандидатов в депутаты Верховного Совета. Хрущев выдвигался на многих предприятиях, но дал согласие баллотироваться в Краснопресненском избирательном округе. Разумеется, как и все кандидаты, Он был избран депутатом Верховного Совета СССР. Первая сессия этого Совета происходила с 12 по 16 января 1938 года. Хрущев был избран членом Президиума Верховного Совета СССР. В дни сессии состоялся пленум ЦК ВКП(б), на котором П. Постышев был освобожден от поста кандидата в члены Политбюро. Новым кандидатом в члены Политбюро был избран Н. С. Хрущев. Таким образом, он вошел в число десяти наиболее влиятельных деятелей ВКП(б) и СССР.

Н. С. Хрущев на Украине (1938–1941)

Еще в 1937 году по всей Украине прокатилась волна страшного террора. Один за другим в камерах украинских и московских тюрем исчезали секретари обкомов и райкомов, народные комиссары, председатели горсоветов и райсоветов, директора крупных предприятий, ученые и писатели. Погибли почти все члены Политбюро ЦК КП(б)У – С. А. Кудрявцев, П. П. Любченко, В. П. Затонский, М. М. Хатаевич, Н. Н. Попов. Из украинских руководителей не были еще арестованы С. Косиор, на короткое время назначенный заместителем Председателя СНК СССР, П. Постышев, также на короткое время назначенный первым секретарем Куйбышевского обкома, и Г. Петровский, получивший в Москве пост заместителя директора Музея революции. Только членов партии на Украине в 1937 году было арестовано около 150 тысяч человек. Из прежних же руководящих работников республики, заседавших недавно на XIII съезде КП(б)У, почти никого не осталось на свободе. Сталин решил сформировать на Украине совершенно новое руководство. Его выбор пал на Н. С. Хрущева. 29 января 1938 года. Хрущев был назначен исполняющим обязанности Первого секретаря ЦК КП(б)У. Исполняющим обязанности второго секретаря ЦК КП(б)У был назначен М. А. Бурмистренко, малоизвестный партработник из аппарата ЦК ВКП(б). Председателем СНК Украины стал Д. С. Коротченко, который еще недавно находился на партийной работе в Московском горкоме. Председателем Президиума Верховного Совета УССР стал Л. Р. Корниец, который в 30-е годы занимал не слишком высокие посты в партийном аппарате республики, а затем несколько месяцев был вторым секретарем обкома в Днепропетровске {7} .

Все члены Политбюро ЦК КП(б)У имели перед своими титулами буквы «И. О.», то есть «исполняющий обязанности». Во главе всех обкомов и наркоматов Украины стояли также «исполняющие обязанности». После краткой поездки по Украине, во время которой Никита Сергеевич впервые за 10 лет посетил родной Донбасс, в республике стали проводиться районные, городские и областные партийные конференции, так как нужно было убрать у новых руководителей эпитет «исполняющий обязанности». В июне 1938 года с этой же целью в Киеве состоялся новый, XIV съезд КП(б)У. В июле здесь же прошла первая сессия недавно избранного Верховного Совета УССР, которая утвердила новый состав Совета министров УССР.

В западных публикациях нередко писали о Хрущеве как об одном из виднейших организаторов террора как в Москве, так и на Украине. Мы далеки от того, чтобы утверждать, что Хрущев не имел никакого отношения к репрессиям. Он не был организатором и инициатором террора в Москве, хотя и принимал в нем участие. Когда Хрущев прибыл на Украину, уже закончилась страшная «мясорубка» 1937 года. Несомненно, что часть репрессий проводилась и в 1938 году, хотя бы в связи с арестами за пределами республики П. Постышева и С. Косиора, а также в связи с «устранением» Н. Ежова. Во многих случаях санкции на эти аресты давал уже сам Хрущев.

Советские исследователи И. Кожукало, Ю. Шаповал в своей статье отмечали, что после приезда Хрущева на Украину изменилась практика судейских органов: теперь почти всех арестованных по политическим обвинениям приговаривали к расстрелу. Только из числа руководящих работников НКВД Украины было расстреляно в 1938 году 1 199 человек [75] .

В январе-феврале 1939 г. в связи с предстоящим XVIII съездом ВКП(б) на Украине вновь прошли партийные конференции. Выбирали делегатов на съезд и укрепляли руководство обкомов партии. 9 февраля 1939 года в газете «Советская Украина» появилась небольшая заметка о пленуме Днепропетровского обкома партии. В ней сообщалось, что пленум утвердил секретарем обкома по пропаганде «т. Брежнева». Л. И. Брежнев в это время работал заведующим отделом обкома. Своим новым назначением он был обязан не Хрущеву, который определял лишь кадры первых секретарей обкомов, а своим друзьям – К. С. Грушевому и П. Н. Алферову, которые уже входили в руководство обкома, а также первому секретарю Днепропетровского обкома С. Б. Задионченко.

В речи на XVIII съезде партии Хрущев уделил главное внимание успехам Украины и лишь мимоходом коснулся событий 1937 года. Он сказал: «Украинский народ с ненавистью относится к буржуазным националистам, ко всем этим подлым шпионам – любченкам, хвылям, затонским и прочей нечисти. Эти изверги, отбросы человечества прокляты трудящимися Советской Украины. С помощью этих врагов украинского народа фашисты хотели закабалить Советскую Украину. Не вышло и не выйдет навеки. Успешным и победоносным разгромом фашистских агентов – всех этих презренных троцкистов, бухаринцев и буржуазных националистов, мы, прежде всего, обязаны лично нашему вождю, нашему великому Сталину» [76] .

Будучи старательным проводником сталинской политики, Хрущев, однако, не стремился расширить круг людей, обреченных на расправу. Показательна в этом отношении судьба известного украинского поэта Максима Рыльского. Приведем свидетельства сына Н. С. Хрущева Сергея: «Отец вспоминал, что, когда в 1938 году он стал Первым секретарем ЦК КП(б) Украины, то к нему поступило дело на известного поэта Максима Рыльского, которого обвиняли в национализме. Он много и безуспешно спорил с наркомом внутренних дел республики Успенским, требовавшим немедленного ареста поэта. Хрущев нашел выход, вероятно, единственный в сложившейся ситуации. Он сам позвонил Сталину, рассказал об этом деле, о том, что лично он не считает Рыльского националистом, и в нужный момент использовал главный аргумент: “Товарищ Сталин, как можно арестовывать поэта, написавшего “Песню о Сталине”, которую поет вся Украина?” Сталин задумался и через некоторое время произнес: “Передайте этому дураку Успенскому, чтобы он не влезал не в свое дело”. Максим Рыльский был спасен» [77] .

После съезда Хрущев стал полноправным членом Политбюро ЦК ВКП(б).

Главное внимание в первой половине 1939 года. Хрущев уделял развитию экономики. Он побывал почти во всех крупных городах Украины. После террора 1937–1938 годов в нашей стране прошла своеобразная кампания массовых награждений, были введены новые ордена и медали. Свой второй орден – Трудового Красного Знамени – получил и Хрущев.

Вторую половину августа он провел в Москве, знакомился с павильоном Украины на Всесоюзной сельхозвыставке. Хрущев не участвовал в переговорах с Риббентропом, но знал о секретных пунктах заключенного договора. Сразу после его ратификации Хрущев вернулся в Киев и как член Военного Совета Киевского особого военного округа принял участие в обширных приготовлениях. Десятки дивизий были придвинуты к польской границе, и 17 сентября они перешли границу, чтобы занять территорию Западной Украины и Западной Белоруссии. Военных действий почти не было. Разбитые немцами и отступающие на восток части польской армии сдавались в плен без сопротивления. Хрущев находился все эти дни на Западной Украине.

Сентябрьские события 1939 года положили начало Второй мировой войне, но в СССР это не чувствовалось. В октябре образованное на Западной Украине Народное собрание приняло декларацию о вхождении Западной Украины в состав Украинской ССР. В ложе для почетных гостей этого Собрания находились Н. С. Хрущев и командующий Украинским фронтом С. Тимошенко.

1940 год прошел для Украины сравнительно спокойно. В магазинах были продукты, на колхозных рынках можно было недорого купить мясо, молоко, муку. Увеличились промышленное производство, добыча угля в Донбассе. Иным было положение на Западной Украине, а также в Западной Буковине и Бессарабии. Украинское население преобладало в сельской местности, а во многих городах преобладало польско-еврейское население. Здесь были также беженцы из западных районов Польши, многие из которых решили вернуться на оккупированные немцами территории. Польская интеллигенция находилась в состоянии шока, коммунистов было мало; компартии Польши, Западной Украины и Западной Белоруссии распустил Коминтерн на основании ложных обвинений. Приходилось срочно создавать новые партийные организации, а также поспешно проводить различные социальные реформы – национализацию промышленности и банков, ликвидацию помещичьих хозяйств, создание колхозов. Местная буржуазия была деморализована и сознавала безнадежность сопротивления. Тем не менее немало «социально чуждых» граждан из числа главным образом поляков, но также евреев, украинцев (а в Западной Белоруссии – белорусов) было депортировано в восточные и северные районы СССР. Существуют разные данные об общем числе депортированных. Однако при всех подсчетах цифры колеблются в пределах от одного до полутора миллионов человек. Некоторые из депортированных оказывались вскоре в «исправительно-трудовых лагерях». Не исключено, что многие люди из западных районов Украины и Белоруссии похоронены в тех десятках братских могил, которые обнаружены совсем недавно в лесных массивах близ Минска и Киева. Однако большая часть депортированных оказалась в так называемых «спецпоселениях», и они должны были работать на самых разных предприятиях. Только на строительстве железной дороги в Архангельской области работало в 1940 году около 100 тысяч поляков. Среди депортированных в то время поляков был и молодой гимназист Войцех Ярузельский, который через два или три года стал офицером сформированной в Советском Союзе польской военной части, из которой позднее образовалась и новая польская армия. Конечно, Н. С. Хрущев не мог не знать и не содействовать каким-то образом этому «очищению» Западной Украины.

С самого начала своей работы на Украине Хрущев много ездил по республике, выступая с различными речами и докладами. Украина считалась житницей СССР, и ему приходилось много внимания уделять сельскому хозяйству. В этот период Хрущев познакомился с Т. Д. Лысенко, которому покровительствовал Сталин. В мае 1940 года в Киеве состоялся XV съезд компартии воссоединенной Украины. Состав руководства республики почти не изменился. Можно отметить лишь, что в Политбюро Украины вошел И. А. Серов, новый нарком внутренних дел республики. Между ним и Хрущевым установились тесные отношения. Хрущев близко познакомился и с Г. К. Жуковым, который стал командующим Киевским военным округом.

В 1940 году Румыния была вынуждена «мирно» передать Советскому Союзу Северную Буковину, населенную по преимуществу украинцами, а также Бессарабию. Сразу после вступления Красной Армии в Бессарабию Хрущев выехал в Кишинев, где выступил на большом митинге жителей этого города.

Не предвещало скорой войны и начало 1941 года. Пропаганда настраивала советских людей на мысль, что война проходит мимо них. Виды на урожай были хорошие… В одном из своих многочисленных выступлений Хрущев указал на кукурузу как на прекрасную кормовую культуру, у которой большое будущее. Он требовал значительно увеличить на Украине посевы кукурузы. Имя Хрущева обретало популярность в республике, где было уже немало колхозов «имени Хрущева». Имя Хрущева было присвоено и Донецкому индустриальному институту.

При всем доверии к Сталину Хрущев сомневался в его заверениях о том, что Германия еще два года не будет начинать войны на Востоке. Хрущева беспокоили тревожные сообщения с советско-германской границы. Вместе с новым командующим Киевским военным округом генералом М. П. Кирпоносом Хрущев не раз выезжал в приграничные районы, следил за строительством оборонительных сооружений. В распоряжение округа перебрасывались крупные военные соединения из других районов. Но вся эта работа шла медленно, войска комплектовались по штатам мирного времени, имели мало боеприпасов. Хрущев с возмущением узнал однажды, что из-за недостатка боеприпасов танковые части на границе не могут проводить учебные стрельбы. Некоторые из подобных недостатков удалось, однако, устранить, используя возможности самой Украины. В апреле 1941 года Хрущев и Кирпонос обратились к Сталину с просьбой ускорить строительство оборонительных сооружений и комплектование оружием и боеприпасами частей в приграничных районах. Но эти просьбы остались без внимания [78] .

В середине июня Хрущев находился в Москве. 20 июня он попросил Сталина отпустить его в Киев, прямо сказав, что боится, как бы война не застала его в пути. В Киеве в это время заканчивалось строительство крупного стадиона, которому было присвоено имя Хрущева. Стадион предполагалось открыть 22 июня, проведя на нем большой митинг и соревнования. Но открытие стадиона не состоялось.

В ночь на 22 июня в расположение пограничных частей перебежал фельдфебель 74-й дивизии. Он сообщил, что утром начнется немецкое наступление. М. Кирпонос немедленно передал сообщение Хрущеву и новому начальнику Генерального штаба Г. Жукову. Уже через полчаса обо всем доложили Сталину. Но Сталин не придал этому сообщению особого значения и отправился к себе на дачу отдыхать. Жуков в Москве, а Хрущев в Киеве не ложились спать. Исполнялись их наихудшие опасения. Рано утром 22 июня германские войска перешли границу СССР. Многие города западных районов страны подверглись бомбардировке. Началась война.

Н. С. Хрущев в годы Великой Отечественной войны

Н. Хрущев был членом Военного Совета Киевского военного округа. Это значило больше, чем просто заместитель командующего округом по политической части. Без ведома и согласия члена Военного Совета округа или фронта не принимались важные решения. Дополнительную власть Хрущеву давало то обстоятельство, что он был Первым секретарем ЦК КП(б) Украины и членом Политбюро ЦК ВКП(б). Он мог контролировать промышленность и транспорт республики, формирование народного ополчения, мобилизацию населения на строительство оборонительных сооружений и др. На решение военных вопросов Хрущев переключил теперь все внимание.

Военные действия складывались неблагоприятно. Правда, на Южном фронте, которым командовал И. В. Тюленев, немецко-румынские части не смогли сразу форсировать Прут. Только 16 июля противник ворвался в Кишинев, но советские войска отходили за Днестр, рассчитывая создать здесь новую линию обороны. Сложнее была обстановка в полосе Юго-Западного фронта. Немецкие войска один за другим захватывали города Западной Украины. Созданные на прежней государственной границе укрепленные районы были законсервированы и лишены вооружений. Они не могли задержать противника. 30 июня немцы заняли Львов, а уже 7 июля один из моторизованных корпусов, пройдя за неделю более 200 километров, ворвался в Бердичев. Танковая группа генерала Клейста прорвалась 11 июля к переднему краю Киевского укрепленного района, стремясь захватить с ходу столицу Украины. Положение было критическое, и многие военные растерялись. Хрущев позднее вспоминал: «…В начале войны события развивались не в нашу пользу, советские войска попали в тяжелое положение. И вот на пятый или шестой день войны мы с командующим фронтом послали члена Военного Совета генерала Ващугина в один из танковых корпусов, чтобы передать приказ о том, как наилучшим способом использовать силы этого корпуса. По возвращении из корпуса Ващугин зашел ко мне. Был он в очень тяжелом, растерянном состоянии: “Все погибло, все идет как во Франции, конец всему. Я застрелюсь”. – “Что вы, безумец, опомнитесь”. Но не успел я ничего сделать, как он выхватил пистолет и застрелился тут же на моих глазах» [79] .

Хрущев и Кирпонос возглавили оборону Киева. На Украине налаживалось производство оружия и боеприпасов. Созданный еще при И. Якире Киевский укрепленный район был «расконсервирован», его доты снабжались оружием. Жители города окружили дальние подступы к Киеву глубоким противотанковым рвом. Создавалось народное ополчение. В результате принятых мер немецкие войска не смогли с ходу захватить город, и под Киевом развернулось крупное сражение, сковавшее значительные силы врага. Ни в июле, ни в августе вермахт не смог занять город. Однако севернее и южнее Киева немецкие войска продвинулись далеко на восток. В линии фронта образовался значительный «киевский выступ». Это было опасно, так как враг держал инициативу. Окружение Киева могло повести к крупному поражению на всем Южном направлении. Было еще не поздно оставить Киев и создать новую линию обороны на путях к Харькову и Донбассу. Это понимали Буденный, Хрущев, Жуков, Кирпонос. Но Сталин запретил оставлять Киев.

Настроение Сталина в первые месяцы войны было крайне неустойчивым. Однажды в разгар летних сражений Сталин вызвал Хрущева в Москву.

«Когда я вошел на командный пункт, – вспоминал Хрущев, – а он находился тогда на улице Кирова, по-старому Мясницкой улице, в станции метрополитена, то я увидел Сталина, он был совершенно деморализован. Сидел серый на кушетке, и, когда я подошел, он вяло… ответил на мое приветствие, пожал мне руку, спросил, какое положение. Я ему сказал, что положение тяжелое, потому что мы отступаем. Он мне опять пробурчал: “Вот говорили, что есть русская смекалка, где же эта смекалка?” Ну меня это просто возмутило: как может Сталин говорить о русской смекалке, то есть посылать упрек за неудачу… Как он мог бросить такой упрек, когда в этом поражении, которое терпели наши войска, виноват был Сталин; он был виноват в том, что уничтожил кадры и не использовал всех материальных возможностей, которые были созданы трудом и потом советских людей…» [80] .

Хрущев, конечно, приписывает здесь себе такие мысли, которые появились у него значительно позднее.

К осени, когда общее продвижение немецкой армии задержалось, Сталин оправился от первоначальной растерянности. Но он все еще не отдавал себе отчета в сложившейся стратегической ситуации и не проявлял должной гибкости. Вот как описывает ситуацию на Юго-Западе Г. К. Жуков:

«…Я продолжал:

– Юго-Западный фронт необходимо целиком отвести за Днепр…

– А как же Киев? – спросил Сталин.

– Киев придется оставить, – ответил я. – На Западном направлении нужно немедля организовать контрудар с целью ликвидации ельнинского выступа. Этот плацдарм противник может использовать для удара на Москву.

– Какие там еще контрудары, что за чепуха? – вспылил Сталин. – Как вы могли додуматься сдать врагу Киев?

Я не мог удержаться и ответил:

– Если вы считаете, что начальник Генерального штаба способен только чепуху молоть, тогда ему здесь делать нечего. Я прошу освободить меня от обязанностей начальника Генерального штаба и послать на фронт…

– Вы не горячитесь, – сказал Сталин. – А впрочем, если вы так ставите вопрос, мы без вас можем обойтись» [81] .

На следующий день Жуков был снят с должности начальника Генерального штаба и отправлен на фронт под Ельню. Он сумел организовать здесь успешный контрудар. Но для Юго-Западного фронта военная некомпетентность Сталина обернулась трагедией. Немецкие войска замкнули кольцо окружения вокруг значительной группировки советских войск. 21 сентября эти войска оставили Киев, но вырваться из окружения смогли только отдельные группы бойцов и командиров. Погиб почти весь штаб фронта во главе с генералом Кирпоносом.

Н. С. Хрущев и командующий Юго-Западным направлением С. М. Буденный находились в эти дни вне кольца окружения. Но в их распоряжении не было достаточно войск, чтобы прикрыть образовавшиеся бреши. Немецкие армии продвигались на восток, захватывая левобережную Украину. О мужестве Хрущева в эти дни свидетельствует следующий эпизод. Его ставка была расположена в особняке в центре Харькова. Но Харьков было решено сдать без боя, отведя войска в район Воронежа и Курска. В это время конструктор И. Т. Старинов разработал мощную мину, которая могла взорваться от радиосигнала с большого расстояния. Первую такую мину заложили на глубине нескольких метров под особняк, где находился Хрущев. Несколько дней после этого Хрущев работал в своей ставке и покинул ее за 2–3 часа перед вступлением в город передовых немецких частей. У немцев в городе были свои разведчики, но они не заметили ничего подозрительного. Как и ожидалось, после обычной проверки именно в особняке, где работал Хрущев, расположился штаб немецкой дивизии. Через несколько недель уже из-под Курска радисты послали в Харьков закодированный радиосигнал, и немецкий штаб взлетел на воздух {8} .

Летом и осенью 1941 года Хрущеву было не до речей, да и трудно было объяснить народу причины поражений. Еще 8 июля руководители Украины, в том числе и он, подписали Обращение к украинскому народу с призывом к беспощадной борьбе с врагом. В январе 1942 года вместе с другими руководителями республики Хрущев подписал новое Обращение к украинскому народу, призывая население республики вести партизанскую войну, не подчиняться немецким приказам, не давать врагу хлеб и мясо. «Мы напрягаем все силы, – говорилось в обращении, – чтобы освободить вас» [82] .

Весной 1942 года Юго-Западный фронт стал планировать крупную наступательную операцию в направлении Харькова. Но Ставка выделила фронту мало войск. Советские армии прорвали оборону противника и продвинулись вперед на десятки километров, но развить успех не смогли. Более того, немецкие войска вскоре перешли в наступление и окружили советские дивизии. Хрущев тяжело переживал это поражение и много раз позднее возвращался к событиям весны 1942 года По версии Хрущева, он дважды звонил на дачу Сталину с просьбой разрешить отход советским дивизиям и санкционировать прекращение Харьковской наступательной операции. Оба раза Сталин отказывался брать трубку, разговор велся через Маленкова, и Сталин приказывал продолжать наступление. По версии Жукова, Сталин не отменил Харьковской операции только потому, что само командование Юго-Западного фронта преуменьшало опасность ситуации и считало возможным продолжать наступление. Эти телефонные разговоры не фиксировались, и сегодня трудно установить истину. Большая часть военных историков склонна возлагать главную ответственность за неудачу Харьковской операции на Ставку, т. е. на Сталина. Во всяком случае, поражение было тяжелым, и около 150 тысяч советских военных попало в плен.

К этому времени относятся частые встречи Н. С. Хрущева с находящимся на фронте известным режиссером Александром Довженко. Об одной из таких встреч Довженко написал в дневнике: «Читал сегодня “На колючей проволоке” Никите Сергеевичу. У него ангина: закутался платком и в шинели. Весь белый. Страшно напомнил мне почему-то Кутузова. Беседа была долгая и чрезвычайно приятная. Хороший и разумный человек. Много перестрадал, постарел и собирается реставрировать украинское хозяйство. Буду помогать ему сколько хватит сил» [83] .

Через несколько дней после поражения Сталин вызвал Хрущева в Москву. Впервые Хрущев испытывал страх за свою судьбу и готовился к худшему, даже к аресту. После нескольких недель напряженного ожидания Хрущева назначили членом Военного Совета Сталинградского фронта, командующим которого стал генерал А. И. Еременко.

Находясь в действующей армии, Хрущев уделял много внимания партизанскому движению, которое приобрело на Украине большой размах. В республике действовали сотни крупных и мелких партизанских отрядов, здесь имелись десятки подпольных обкомов, горкомов и райкомов и даже подпольный ЦК КП(б)У. Но на Украине образовались также националистические вооруженные формирования, которым часто покровительствовали оккупанты. Основные базы УПА (украинской повстанческой армии) и УНРА (украинской народно-революционной армии) находились на Западной Украине.

Конечно, Хрущев не решал под Сталинградом чисто военных вопросов, хотя он и участвовал в обсуждении всех главных проблем фронта. Основной задачей политорганов фронта было поддержание высокого морального и политического уровня, а следовательно, и боевого духа бойцов и командиров. Хрущев постоянно бывал в войсках, рядом с передовой, в простреливаемой зоне. Опасность всегда оставалась большой. Однажды Хрущев со своими помощниками находился в избе, по которой противник открыл артиллерийскую стрельбу. Командир части предложил всем перейти в более безопасное место. И через несколько минут после перехода в новое укрытие крупный снаряд прямым попаданием разрушил избу, в которой только что находилась большая группа командиров и комиссаров. Конечно, любой фронтовой генерал мог бы рассказать немало подобных историй. Иногда Хрущеву, который имел звание генерал-майора, приходилось решать и чисто военные вопросы. В то время, когда все внимание и все силы были прикованы к Сталинграду, на флангах фронта было не все в порядке. Хрущев проехал по степи вдоль Волги от Сталинграда до Астрахани. На многих участках не было боеспособных частей, да и Астрахань оказалась не подготовленной к отражению сколько-нибудь серьезного наступления противника. Своей властью Хрущев принял меры к укреплению южного участка Сталинградского фронта.

По свидетельству маршала А. Василевского, он был человеком энергичным, смелым, постоянно был в войсках, никогда не засиживался в штабах и на командных пунктах, стремился видеться и разговаривать с людьми, и, надо сказать, люди его любили [84] .

Хрущев участвовал в разработке планов контрнаступления Советской Армии под Сталинградом и выступил на большом митинге, посвященном окончанию Сталинградской битвы.

После расформирования Сталинградского фронта Хрущев получил назначение на Южный фронт, которым командовал А. Еременко, а позднее Р. Малиновский. Этот фронт освободил Ростов-на-Дону. Зимнее наступление 1942/43 годов привело к освобождению некоторых районов Украины. Хрущев был переведен на Юго-Западный фронт, и ему присвоили звание генерал-лейтенанта.

Уже на исходе зимнего наступления советские войска освободили Ворошиловград, а затем и Харьков. Хрущев немедленно посетил эти города.

В Ворошиловград перевели некоторые из республиканских учреждений. Под Харьковом немцы начали неожиданное контрнаступление и сумели вновь захватить город. В эти дни Хрущев был награжден своим первым боевым орденом – Суворова 2-й степени – «за умелое и мужественное руководство боевыми операциями и достигнутые в результате этих операций успехи».

В марте 1943 года его постигло большое личное горе: под Смоленском погиб его старший сын – Леонид. Он был летчиком, и его самолет был сбит над оккупированной территорией и упал в болотистые леса. Направленные в этот район партизаны не нашли самолета: пробив промерзший верхний слой, он погрузился глубоко в трясину.

С освобождением части Украины Хрущев начинает заниматься не только военными делами. Хрущев и Л. Корниец подписали, например, постановление об уборке урожая на освобожденных территориях и о восстановлении животноводческих ферм. Но Германия еще надеялась на победу и готовилась к новому наступлению. В знаменитой Курской битве с советской стороны участвовали войска пяти фронтов – Брянского, Центрального, Воронежского, Степного и Юго-Западного. Хрущев был членом Военного Совета Воронежского фронта. Победа Советской Армии на Курской дуге, освобождение Орла и Белгорода открыли путь на Украину. Был организован Первый Украинский фронт, командующим которого стал генерал армии Н. Ф. Ватутин, а членом Военного Совета – Н. С. Хрущев.

В конце августа Советская Армия окончательно освободила Харьков. В сентябре и октябре в Москве следуют салюты в честь освобождения Сталина, Сум, Чернигова, Полтавы, Запорожья, Днепропетровска, Днепродзержинска. Войска с ходу форсировали Днепр и образовали на его правом берегу несколько плацдармов. Наиболее успешно действовали части на Лютежском плацдарме, поэтому сюда перебрасывались ударные силы фронта. 2 ноября войскам объявили приказ о наступлении на Киев, подписанный Ватутиным и Хрущевым. Они лично возглавили это наступление, которое стремительно развивалось. Хрущев и Ватутин. 5 ноября части Советской Армии ворвались в пригороды Киева, а в ночь на 6 ноября Киев был очищен от вражеских войск.

Вокруг имени Хрущева сложилось немало легенд, сочиняемых и его приверженцами, и недоброжелателями. В одной из таких легенд можно услышать, что 6 ноября после торжественного заседания по случаю годовщины Октября Сталин устроил для приближенных большой ужин, на котором был и Хрущев. Неожиданно Сталина позвали к телефону. Вернувшись, он сказал: «Киев взяли». И при одобрении гостей приказал: «Пляши Никита, пляши. Киев же взяли». И Хрущев, едва ли не на столе, стал отплясывать гопака. Все это чистая выдумка.

С ноября Хрущев был в атакующих частях фронта, вместе с которыми он вошел в горящий город. Уже через несколько часов в Киев прибыли и другие руководители республики. 8 ноября Хрущев направил Сталину письмо «О положении в Киеве», в котором говорится об огромных разрушениях, об угоне и убийстве многих жителей. «Киев производит впечатление вымершего города» [85] .

Закрепившись на правом берегу Днепра и отбив немецкое контрнаступление, Советская Армия начала подготовку к новому наступлению, намеченному на весну 1944 года. Но Хрущев уже не пошел дальше на запад с войсками. С февраля 1944 года Указом Президиума Верховного Совета УССР он был назначен Председателем Совета Народных Комиссаров УССР. При этом он остался также и Первым секретарем ЦК КП(б)У.

Перебравшись из штабов и землянок в просторный кабинет в Киеве, Хрущев с присущей ему энергией взялся за решение проблем разоренной Украины и, пока шла война, не снимал своей генеральской формы. Одного за другим он принимал представителей всех слоев населения. 10 февраля Хрущев встретился с прославленным партизанским командиром дважды Героем Советского Союза С. А. Ковпаком. Украинские партизаны выходили из лесов и подполья. Часть из них пополняла действующую армию, другие были рекомендованы на руководящую работу в республике. Положение на селе было тяжелым. Большинство производственных построек было разрушено, крупный рогатый скот почти весь вырезан. Пришлось организовать доставку скота из Средней Азии, из Татарской АССР, Казахстана, Сибири. На посевные работы выходили с мотыгами и лукошками. Нередко на полях встречались женщины, тянувшие за собой плуг. Здоровые мужчины воевали или погибли. Проводилась мобилизация молодежи, достигшей в годы оккупации призывного возраста. Миллионы молодых украинцев были угнаны на работы в Германию. Хрущев ездил по областям, составляя каждый раз перечень обнаруженных недостатков и предложений по их устранению. Этот материал в форме письма областным руководителям публиковался в газетах.

Много внимания и сил требовало восстановление промышленных предприятий, шахт, рудников, электростанций, линий связи, железных и шоссейных дорог. Еще раньше правительство СССР признало целесообразным сохранить почти все эвакуированные предприятия на новых местах, а на освобожденных территориях создавать все заново, вернув сюда лишь необходимое число рабочих и инженерно-технических работников. Восстановительные работы на Украине шли быстро, несмотря на недостаток жилья и рабочей силы.

В марте 1944 года советские войска возобновили наступление и вышли к старой государственной границе СССР на реке Прут. Были освобождены Николаев, Черновцы, Одесса, Тернополь. В Киеве состоялась сессия Верховного Совета УССР, заслушавшая доклад об освобождении Украины и задачах восстановления народного хозяйства республики. Показательно, что некоторые депутаты, заканчивая свое выступление, произносили традиционную здравицу не только в честь «великого» и «гениального» Сталина, но и в честь «верного соратника Сталина», «человека, с именем которого связаны годы расцвета Украины и освобождения ее от немецких захватчиков», т. е. Н. С. Хрущева.

17 апреля 1944 года Н. С. Хрущеву исполнилось 50 лет. Все газеты опубликовали приветствия юбиляру от ЦК ВКП(б), СНК СССР, Президиума Верховного Совета СССР, а также Указ о награждении Хрущева вторым орденом Ленина. Все предприятия и учреждения Украины прислали ему приветствия, в газетах республики были напечатаны воспоминания некоторых писателей (М. Рыльского, П. Тычины и др.) об их встречах с Хрущевым.

В мае Хрущев снова отправился в длительную поездку по освобожденной части Украины. Особое внимание приходилось уделять восстановлению Донбасса и Днепрогэса, так как повсюду ощущался недостаток топлива и энергии. В июле после освобождения Белоруссии советские армии прорвали фронт на Львовском направлении и в короткий срок освободили всю Западную Украину. Как недавно через Москву, так и через Киев были проведены под конвоем десятки тысяч пленных немецких солдат, офицеров, генералов. Через день после освобождения Львова Хрущев выступал здесь на большом митинге. Затем он побывал в Бориславе и Дрогобыче. В середине октября после боев в Трансильвании и Закарпатье вся территория Украины была освобождена от оккупации. Это событие отмечала вся страна. На торжественном заседании в Киеве Хрущев сделал доклад, опубликованный в газетах под заголовком «Настал и на нашей улице праздник!».

Но не было еще мира во всех районах Украины. В лесах ее западной части сохранилось немало отрядов УПА и УНРА. К ним присоединилось немало недавних полицаев, старост и всех тех, кто активно сотрудничал с оккупантами. Лишь руководство бандеровцев, мельниковцев и бульбовцев (от имени Тараса Бульбы – героя легенд XVII века) отступило на запад. Борьба с националистами была жестокой. Часть населения Западной Украины им симпатизировала, но многие сельские жители давали им приют и пищу под угрозой оружия. Чтобы подорвать базу движения, в 1945–1956 годах сотни сел и хуторов Западной Украины поголовно выселялись в различные районы Сибири. Десятки тысяч таких «спецпереселенцев» с Украины работали, например, на рудниках и предприятиях Читинской области. Что касается активных бандеровцев, мельниковцев и бульбовцев, то большая часть их была убита в боях, немногие смогли уйти в подполье или на запад, попавших в плен расстреливали или приговаривали к длительным срокам заключения.

В данном случае речь шла о крайних проявлениях воинствующего национализма. Но в более умеренных формах он проявлялся на Украине почти повсеместно, и явно с согласия Сталина и Хрущева было решено использовать в целях сплочения нации проявления не только русского, но и украинского патриотизма. Как важные политические кампании отмечались юбилейные даты, связанные с именами Тараса Шевченко и Леси Украинки, а также юбилеи И. Франко, М. М. Коцюбинского, Г. С. Сковороды, Н. В. Лысенко, Панаса Мирного, Марко Вовчок, П. А. Грабовского и других видных деятелей украинской культуры. Город Переяслав, где было принято решение о воссоединении Украины с Россией, переименовали в Переяслав-Хмельницкий в честь Богдана Хмельницкого. Началась подготовка к изданию Украинской энциклопедии. Как и в Москве, на Украине начала восстанавливаться легализованная православная церковь. Хрущев пригласил к себе для беседы представителей православных общин и духовенства Киева.

Столь же энергичная деятельность по восстановлению хозяйственной и культурной жизни Украины продолжалась и в 1945 году. Но наибольшее внимание Хрущев уделял все-таки проведению весеннего сева. Москва требовала значительного увеличения производства всех продуктов сельского хозяйства.

Весной 1945 года Хрущев познакомился с И. Б. Тито, который, возвращаясь из Москвы, провел два дня в Киеве. Здесь же, в Киеве, застал Хрущева и День Победы. Никита Сергеевич принимал демонстрацию ликующих граждан города.

В июне 1945 года он поехал в Москву. 24 июня во время Парада Победы Хрущев находился на трибуне Мавзолея вместе со Сталиным и его ближайшим окружением. По Красной площади проходили сводные колонны фронтов. Во главе одной из них, четко печатая шаг, шел с четырьмя орденами на груди генерал-майор Л. И. Брежнев.

Глава 2 На пути к власти

Послевоенные годы на Украине

К своему 50-летию Хрущев сумел, казалось бы, завоевать доверие Сталина, внимательно следившего за поведением людей, входивших в его окружение. Преимущество положения Хрущева состояло в том, что он находился не в Москве, а в Киеве во главе крупнейшей после РСФСР республики Союза. При этом Украина обладала гораздо большей автономностью в решениях, чем РСФСР, не имевшая даже особого партийного руководства. Только на Украине было свое Политбюро. В предисловии к первому тому воспоминаний Хрущева его западный биограф, писатель и дипломат Эдвард Крэнкшоу отмечал: «Для Хрущева спасением являлось то, что он был послан наместником Сталина на Украину. Двенадцать лет он жил вдали от Москвы, вдали от всего того, что подрывало силы и морально разлагало даже таких одаренных людей, как Маленков. Три года до войны и пять лет после того, как Хрущев снова вернулся на Украину в качестве Первого секретаря украинской компартии, а также Председателя Совета министров республики, – восемь лет Хрущев был хозяином над 40-миллионным народом, причем народом упорным, практичным, трудолюбивым, населяющим край, который издавна был житницей Советского Союза и его главной промышленной базой. Там, держась как можно дальше от окружения Сталина, Хрущев мог быть самим собой, развивать свои способности, формировать свой характер, который иначе мог бы быть раздроблен» [86] .

Конечно, Сталин всем давал почувствовать их зависимость. Его тяжелую опеку ощущал и Хрущев. Но в пределах Украины он сам обладал почти неограниченной властью, потому что представлял здесь Сталина. Такое положение могло способствовать развитию грубости, нетерпимости, самодурства, и мы погрешили бы против истины, если бы сказали, что Хрущев полностью избежал этой опасности. Но в то же время работа на Украине позволяла ему развить самостоятельность, решительность, твердость, находчивость и природный ум. Хрущев уступал в знании теории или общем образовании таким членам Политбюро, как А. Жданов или Н. Вознесенский. Но Никита Сергеевич лучше, чем кто-либо из окружения Сталина, знал о реальных проблемах и жизни простых людей: рабочих, крестьян, служащих. Даже Сталин, желая упрекнуть, а не похвалить Хрущева, назвал его однажды «народником». Среди большей части населения Украины Хрущев был действительно популярен, к нему с уважением относились и работники среднего звена управления. Привилегии, которыми пользовались эти люди, не избавляли их от необходимости работать с чрезвычайным напряжением и почти без отдыха. Так же работал и сам Хрущев.

Проблем было много. В 1945 году предприятия Украины давали только 1/4 часть довоенной продукции. Хрущев не любил руководить при помощи заседаний или телефона. Он постоянно выезжал в разные области республики. В июле 1945 года он был в Одессе и Николаеве, затем в Полтавской и Харьковской областях. Осенью он больше недели провел в Закарпатской Украине, которая по договору с Чехословакией вошла в состав УССР. Вся украинская нация воссоединилась в одной республике, и это событие отмечали на Украине как национальный праздник.

Положение дел в республике с осени 1945 года стало заметно улучшаться. Были демобилизованы сотни тысяч солдат старших возрастов и офицеров, не имеющих специальной подготовки. Их встречали торжественно, хотя в родные города и деревни вернулась едва ли десятая часть тех, кто уходил на фронт, и вся республика была покрыта братскими могилами. Без почестей вернулись домой оставшиеся в живых военнопленные, проходившие перед возвращением специальные «фильтрационные» лагеря. Многие офицеры после «фильтрации» приговаривались к различным срокам заключения, но большая часть солдат смогла вернуться домой, хотя они и были ограничены в некоторых правах. Возвращались на Украину и миллионы молодых мужчин и женщин, которых немцы насильно угнали на работу в Германию. Некоторые из «перемещенных лиц» остались в эмиграции. Немало этих людей было по разным мотивам репрессировано уже в СССР. Но большинство вернулось на Украину, и их права были урезаны не столь значительно, как права военнопленных. В некоторых селах республики репатриированные составили до половины населения. Возвращались на Украину и сотни тысяч рабочих и служащих, эвакуированных в 1941 году в восточные районы страны. Были демобилизованы женщины и девушки, которых призвали в различного рода вспомогательные части. Вернулись домой и многие молодые солдаты, некоторые из них служили в армии еще с 1938–1939 годов. И все же в 1945 году Украина не выполнила план хлебозаготовок; на десятках тысяч гектаров и в ноябре хлеб и кукуруза стояли неубранными, не хватало ни рабочих рук, ни машин. Посеять было легче, чем убрать. В 1946 году восстановление промышленных предприятий шло быстро. Иначе сложились дела в сельском хозяйстве. Еще осенью 1945 года было мало дождей, озимые слабо развились и были повреждены морозом. Тракторов было мало, на посевных работах широко использовались коровы, но это резко уменьшало производство молока. Очень мало было лошадей и рабочих волов. Хрущев призывал расширить посевы кукурузы и проса, но для этого не хватало ни техники, ни рабочих рук. Однако главный удар нанесла сама природа. Засуха началась в Молдавии, потом распространилась на юго-запад Украины, а летом охватила не только всю Украину, но и Поволжье. По масштабам засуха была тяжелей, чем в 1921 году, ее можно было сравнить с засухой 1891 года. Городскому населению хлеб выдавали по карточкам, а во многих селах Украины начался настоящий голод. Не со всеми свидетельствами об этом периоде биографии Н. С. Хрущева можно безоговорочно согласиться. Так, например, старейший сотрудник «Известий» С. Руденко, работавший в то время корреспондентом газеты в Одессе, через много лет писал: «Что же происходило на Украине в 1946 году на самом деле? Попытаюсь показать это на примере Одесской области, где мне тогда довелось работать. Когда гибель людей приняла массовый характер и на улицах города стали подбирать трупы крестьян, устремившихся в Одессу за куском хлеба, из Москвы прибыла авторитетная комиссия. Состоялся пленум обкома, где был снят его первый секретарь А. В. Колыбанов. На следующий день Колыбанов пригласил к себе корреспондентов “Правды” и “Известий”. “Вы, наверное, уже знаете, что меня вчера сняли с работы, – сказал он. – Сняли за то, что не сигнализировал о состоянии дел и области. Не собираюсь оправдываться, хочу только ознакомить вас с некоторыми документами”. Он протянул несколько писем и пачку телеграмм, адресованных Хрущеву. В них приводились цифры умерших и содержалась просьба разрешить вскрыть два-три элеватора, в которых гнила кукуруза, и подкормить людей кашей из кукурузной муки – мамалыгой. Кроме писем и телеграмм, – продолжил Колыбанов, – я бесчисленное количество раз разговаривал с Хрущевым по телефону, молил о помощи. Знаете, что он отвечал? “Выходите из положения за счет собственных ресурсов”. Каких ресурсов? У нас и мешка кукурузы не было! Однажды я попросил разрешения позвонить Сталину. “Не разрешаю”, – ответил Никита Сергеевич. Теперь же меня обвиняют в том, что не сигнализировал о положении дел» [87] .

Не подвергая сомнению рассказ С. Руденко, я, однако, не могу согласиться с обвинениями, выдвинутыми против Хрущева. Хрущев многократно настаивал перед Москвой о введении карточек и общественного питания в деревнях, так как ослабевшие крестьяне не имели сил для работы. Украина собрала в 1946 году только 200 млн пудов зерна, хотя лишь государству нужно было сдать 400 млн пудов. Сталин, однако, отказался предоставить республике необходимую помощь и отправил Хрущеву оскорбительную телеграмму.

Несмотря на тяжелые условия, сев озимых в 1948 году прошел лучше, чем в 1945-м. Было принято решение об укреплении партийных организаций в ряде областей. В этой связи первым секретарем обкома в Запорожье был избран по рекомендации ЦК КП(б)У Л. И. Брежнев.

Много внимания Хрущев уделял работе угольных шахт, которые в 1946 году дали 52 % довоенной добычи. В Донбассе работало уже 138 основных шахт из 279 шахт довоенного времени.

В 1946 году Н. С. Хрущев впервые в своей жизни выезжал за пределы СССР. В генеральской форме, инкогнито он побывал с группой специалистов в Австрии, Венгрии и Восточной Германии. Решался вопрос о репарациях в пользу СССР, и Хрущев осматривал предприятия, предназначенные для перевода на Украину. Как раз в 1946 году писатель Александр Фадеев после встречи с Хрущевым сделал такую запись в своем дневнике: «Его обаяние в цельности народного характера! Ум его тоже народный – широкий и практический и полный юмора… И хотя он русский, трудно было бы найти другого такого руководителя для Украины» [88] .

В начале 1947 года Сталин решил «укрепить» руководство на Украине. 3 марта в Киеве пленум ЦК КП(б)У принял решение о разделении постов Председателя Совета Народных Комиссаров и Первого секретаря ЦК КП(б)У. Пленум избрал Первым секретарем ЦК КП(б)У Л. М. Кагановича с оставлением Н. С. Хрущева Председателем Совета Народных Комиссаров УССР.

Хрущев перестал быть первым лицом в республике и должен был не только молча согласиться с этим обидным для него решением, но и публично приветствовать его как «помощь» республике. Однако и для Кагановича новое назначение выглядело как понижение, и он, очевидно, выговорил себе право вернуться в Москву после того, как «будет наведен порядок на Украине». Каганович не стал проводить существенных изменений в сложившемся аппарате управления и старался ладить с Хрущевым.

На Украине ожидался в 1947 году хороший урожай, хотя все боялись повторения засухи. Обильные дожди, прошедшие с 18 по 21 мая, стали важнейшим и радостным событием.

Летом 1947 года Каганович побывал на ряде крупнейших предприятий юга Украины. Между ним и Хрущевым произошло фактическое разделение труда. Каганович взял на себя руководство промышленностью и культурой, а Хрущев – сельским хозяйством. В газетах иногда сообщалось, что в том или ином городе Каганович выступил с «яркой речью». Но за весь 1947 год не было опубликовано ни одной речи Кагановича.

Урожай 1947 года был действительно обильным. 13 областей выполнили хлебозаготовки до 30 сентября. 10 октября Каганович и Хрущев доложили о досрочном выполнении плана хлебозаготовок всей Украиной. Легче стало с продуктами и в республике, и в Союзе, что позволило к концу года отменить карточную систему на продукты питания.

Вступали в строй восстановленные промышленные предприятия. В 1947 году объем промышленного производства на Украине увеличился на 30 %.

Известно, что еще в 1946–1947 годах под руководством Сталина и Жданова стали проводиться шумные идеологические кампании по «наведению порядка» в литературе, музыке, философии, истории. Не осталась в стороне и Украина. Председателем Союза писателей Украины был М. Рыльский, крупный украинский поэт, ученый, общественный деятель. В 1943 году Рыльский был избран в Академию наук УССР и вступил в партию. Он был также удостоен Сталинской премии за свои сборники стихов. И вот теперь именно Рыльский был избран главным объектом идеологической травли, организованной Кагановичем. Рыльский был освобожден от руководства СП Украины. Его публично обвинили во «враждебных националистических взглядах», которые он «умело протаскивал под внешней формой патриотизма» [89] .

Этот несправедливый и подлый выпад вызвал недоумение и возмущение в широких кругах украинской интеллигенции. Однако кампания против Рыльского и некоторых других писателей не имела продолжения. В декабре 1947 года Каганович снова занял пост одного из заместителей Председателя Совета министров СССР и покинул Украину. Первым секретарем ЦК КП(б)У опять стал Н. С. Хрущев. Однако осталось в силе решение о разделении высших постов в республике. Как раз в это время наименование «народный комиссар» было заменено наименованием «министр». Председателем Совета министров УССР стал Д. С. Коротченко.

Через 14 лет после описываемых событий, выступая на XXII съезде КПСС, Н. В. Подгорный, возглавлявший в начале 60-х годов КПУ, говорил: «Нельзя не рассказать о провокационной деятельности на Украине Кагановича. Став в 1947 году секретарем ЦК КП Украины, он окружил себя сворой беспринципных людей и подхалимов, избивал преданные партии кадры, травил и терроризировал руководящих работников республики. Как настоящий садист, Каганович находил удовлетворение в издевательстве над активистами, над интеллигенцией, унижал их человеческое достоинство, грозил арестами и тюрьмой. Не случайно до сих пор многие партийные, советские и творческие работники называют период пребывания Кагановича на Украине “черными днями” для Советской Украины… Считая себя непогрешимым, Каганович единолично, в обход ЦК, решал важнейшие вопросы жизни республики, причем очень часто неправильно. Будучи большим мастером интриг, не имея буквально никаких оснований, он обвинил в национализме ведущих писателей республики, а также ряд руководящих работников. По указанию Кагановича в печати появились разносные статьи против ряда преданных партии писателей… Товарищ Хрущев пользовался огромным авторитетом среди коммунистов и всех трудящихся Украины и, опираясь на них, всеми мерами срывал провокации со стороны Кагановича» [90] .

Мы не собираемся обелять Кагановича, но в словах Подгорного имеется немалая доля преувеличения. 1947 год не был для Украины «черным годом». Наоборот, ее успехи в этом году неоспоримы. Жизнь населения республики заметно улучшилась по сравнению с 1945–1946 годами. Между Кагановичем и Хрущевым случались споры, но не было той постоянной борьбы, о которой говорил Подгорный.

В начале 1948 года, в связи с 30-летием Советской Украины, многие тысячи рабочих, колхозников и служащих были награждены орденами и медалями. Среди других орден Ленина получили Н. С. Хрущев, Д. С. Коротченко, М. С. Гречуха и Л. М. Каганович. Главное внимание Хрущев по-прежнему уделял развитию сельского хозяйства Украины, но он внимательно следил и за развитием промышленности, за строительством газопровода Дашава – Киев.

Политическая обстановка на Украине оставалась, однако, сложной и после отъезда Кагановича. Хрущев сумел защитить М. Рыльского от несправедливых нападок, но было бы наивно думать, что проходившие по всей стране погромные кампании обойдут Украину. Так, после печально известной августовской сессии ВАСХНИЛ на Украине началось избиение «морганистов-менделистов». В постановлении «О состоянии и мерах улучшения музыкального искусства на Украине» шельмовались «эпигоны буржуазной музыки». Активно подхватили на Украине и кампанию против «безродных космополитов». Некоторые из деятелей еврейской национальной культуры, уцелевшие после гитлеровского нашествия, были арестованы, все учреждения еврейской культуры – ликвидированы. Если Хрущев не был инициатором такой политики, то он и не протестовал против нее.

Внимание Хрущева к сельскому хозяйству и умелая работа министра сельского хозяйства УССР В. Мацкевича давали свои результаты. 1948 год был еще более урожайным, чем 1947-й. Республика сдала больше хлеба, чем в довоенном 1940 году, хотя ни по уровню механизации, ни по числу работников, занятых в сельском хозяйстве, довоенный уровень еще не был достигнут.

Конечно, средства, с помощью которых были достигнуты эти успехи, вряд ли могут быть одобрены сегодня. Так, например, 21 февраля 1948 года Президиум Верховного Совета СССР принял указ «О выселении из Украинской ССР лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведущих антиобщественный, паразитический образ жизни». Безусловно, за события, последовавшие за этим указом, Н. С. Хрущев тоже несет ответственность. Однако в подавляющем большинстве случаев выселение было условным. «Выселяемым» на колхозных собраниях выносились «общественные приговоры», делали предупреждение и брали с них обязательство работать лучше. Как отмечал Хрущев в своем выступлении на заседании Политбюро ЦК КП(б)У 27 марта 1948 года, это была «очень эффективная мера». За два с половиной года было вынесено почти двенадцать тысяч «общественных приговоров».

Такие «общественные приговоры», за которыми иногда следовали и более жесткие репрессивные меры, выносились также и в отношении стариков и инвалидов войны, поэтому вскоре «перегибы» были осуждены, а каждый шестой приговор – отменен. Но в разгар очередной кампании, 17 апреля 1948 года, в письме Сталину Хрущев писал: «Повсеместное применение указа ускорит выполнение всех сельскохозяйственных работ, получение высоких урожаев, повышение продуктивности животноводства и более быстрый подъем всего хозяйства колхозов». Заключает письмо предложение принять аналогичные решения в отношении РСФСР и других союзных республик [91] .

В январе 1949 года в Киеве состоялся XVI съезд КП(б)У. Отчет о деятельности ЦК за 10 лет делал Н. С. Хрущев. Он говорил о событиях военных лет и о послевоенном восстановлении экономики республики, о воссоединении всех украинцев, о развитии культуры. Но было очень много такого, о чем докладчик предпочел умолчать. В состав Политбюро ЦК КП(б)У вошли Н. С. Хрущев, Д. С. Коротченко, М. С. Гречуха, Л. Р. Корниец, Д. З. Мануильский, А. А. Гречко, Л. Г. Мельников, З. Т. Сердюк, И. С. Сенин. В состав ЦК КП(б)У был избран среди многих других партийных работников и Л. И. Брежнев.

На протяжении 1949 года Хрущев развил бурную деятельность. Он старается вникнуть во все стороны жизни республики. Его интересует строительство и архитектура, народное образование и промышленность. Но больше всего он занимается сельским хозяйством. Кроме кукурузы и проса Хрущев начинает пропагандировать еще одну культуру – чумизу. Эта высокоурожайная и засухоустойчивая, но крайне теплолюбивая культура не прижилась, однако, на полях Украины.

По всей стране в 1949 году шла подготовка к празднованию 70-летия со дня рождения Сталина. За несколько дней до этого события первый секретарь Московского обкома партии Г. М. Попов был назначен министром городского строительства. В этой связи по рекомендации ЦК ВКП(б) первым секретарем Московского обкома и горкома партии был вновь избран Н. С. Хрущев. Руководителем украинской партийной организации стал Л. Г. Мельников {9} . В жизни и деятельности Хрущева начался новый этап.

Снова в Москве

Хрущев вернулся в Москву не только секретарем обкома партии, он был также избран секретарем ЦК ВКП(б). Из секретарей обкома такой статус в прошлом имели лишь С. М. Киров и Л. М. Каганович. Сталин выделял в эти месяцы Хрущева. На торжественном заседании в Большом театре, посвященном 70-летию Сталина, справа от юбиляра сидел Мао Цзэдун, а слева – Хрущев.

С первых дней в Москве Хрущеву пришлось решать не только хозяйственные, но и политические вопросы. Как раз в это время в Ленинграде были арестованы тысячи партийных и государственных деятелей, работников науки и культуры, руководство обкома и облисполкома. Кое-кто хотел создать аналогичное «московское дело». Хрущеву было поручено проверить деятельность Г. М. Попова на посту секретаря обкома и горкома и на посту председателя Моссовета. Созданная Хрущевым комиссия нашла в деятельности Попова и его ближайших помощников немало хозяйственных злоупотреблений, но не политических преступлений. Хрущев доложил об этом Сталину, и «московское дело» не состоялось. Позднее Хрущев ставил это себе в заслугу. Он с интересом познакомился с Московским метрополитеном, строительство которого не прекращалось и в годы войны. Именно Хрущев открыл движение на участке кольцевой линии от Курского вокзала до Крымской площади.

Побывав во многих районах Московской области, он поразился бедности крестьян и отсталости производства по сравнению с Украиной. При восстановлении разрушенного войной хозяйства государство вкладывало средства в первую очередь в хозяйство тех областей и районов, где ожидалась более быстрая и значительная отдача. Это был черноземный центр, Украина и южные районы. Нечерноземье жило во многих отношениях хуже, чем до революции, хотя наличие здесь мощных промышленных центров позволяло вести рентабельное сельское хозяйство с животноводческим и овощеводческим направлениями. Однако система низких закупочных цен отрицательно влияла в первую очередь именно на животноводство и овощеводство. Хрущев был удивлен мелкими размерами колхозов в области и отсутствием дорог. 26 % колхозов области имели в 1949 году менее 100 гектаров пашни, 40 % – от 100 до 200 гектаров пашни и 18 % – от 200 до 300 гектаров. 45 % деревень области имели меньше 30 дворов, 20 % деревень имели больше 60 дворов. Выдача хлеба на трудодень ограничивалась сотнями граммов.

Хрущев сразу же предложил объединить мелкие колхозы и мелкие деревни. Эта работа началась зимой 1950 года. Он внес в ЦК предложение превратить прилегающие к Москве области в мясо-молочную и картофеле-овощеводческую базу Москвы и других городов. Эта инициатива была поддержана. Осенью 1950 года в Московской области имелось 1 541 хозяйство вместо 6 069 в 1949 году. В среднем на хозяйство приходилось 772 гектара пашни, 165 дворов и 264 работоспособных колхозника. Это было немного по масштабам Украины, но существенно для Нечерноземья.

В Политбюро сельским хозяйством занимался тогда Г. Маленков, мало разбиравшийся в проблемах деревни. Но Хрущев был также членом Политбюро и секретарем ЦК, и это давало ему определенную независимость в решении проблем области. К тому же у Хрущева были дружеские отношения с Маленковым, и вскоре после переезда в Москву он побывал вместе с семьей у него в гостях. Эти встречи, однако, быстро прекратились, ибо Сталин крайне подозрительно относился к любому общению членов Политбюро, выходящему за пределы их служебных обязанностей.

Несмотря на неблагоприятные погодные условия, Московская область получила в 1950 году неплохой урожай зерновых и картофеля и досрочно выполнила план заготовок. Ее пример был поддержан другими областями Нечерноземья и закреплен специальным постановлением ЦК ВКП(б) и Совета министров СССР об укрупнении мелких и мельчайших хозяйств. Надо отметить, однако, что, кроме полезной работы по укрупнению мельчайших хозяйств, подбору более опытных кадров, мелиорации, Н. Хрущев стал предпринимать в области немало таких инициатив, которые заранее были обречены на неудачу. Так, например, он начал кампанию по внедрению на поля Московской области кукурузы и чумизы, а также сахарной свеклы. В газете «Московский большевик» проводилась агитация за создание под Москвой плантаций для выращивания южноволжских арбузов, среднеазиатских дынь, земляной груши, тыквы, даже винограда. Хрущев предложил проводить «подзимний» сев сахарной свеклы и подсолнечника, семена которых высевались в ноябре на покрытых снегом полях. Хорошо было по крайней мере то, что все эти опыты проводились селекционерами на небольших делянках.

Заслуживает внимания вопрос об агрогородах. Мысль о них возникла у Хрущева еще на Украине, когда четыре крупных колхоза Черкасской области решили объединиться в один еще более крупный колхоз. Проект новой центральной усадьбы разрабатывала Академия архитектуры УССР. При населении в 10–12 тысяч человек это было уже не село, а агрогород. Ничего предосудительного в этом проекте не было, так как речь шла о сравнительно богатых колхозах, которые нуждались только в хорошем проекте, кредите и части строительных материалов. Строительная бригада в 500 человек сформировалась на месте. Позднее еще в некоторых областях Украины колхозы решили создать такие агрогорода, аналогичные большим станицам Дона и Кубани.

Но то, что и для Украины делалось пока лишь в виде исключения, не подходило для Нечерноземья, где не было ни потребности в агрогородах и колхозах-гигантах ни средств для них. Между тем под давлением Хрущева в Гремяченском районе области началась подготовка к созданию агрогорода. В одном из мартовских номеров «Правды» за 1951 год появилась статья Хрущева о назревших проблемах сельского и колхозного строительства, где наряду с дельными предложениями содержалось и предложение о развертывании строительства агрогородов. Г. Маленков нашел идею Хрущева преждевременной, но, главное, статья не понравилась Сталину. На следующий день в короткой заметке «От редакции» можно было прочесть: «По недосмотру редакции при печатании во вчерашнем номере газеты “Правда” статьи тов. Н. С. Хрущева “О строительстве и благоустройстве в колхозах” выпало примечание редакции, что статья Н. С. Хрущева печатается в дискуссионном порядке. Настоящим сообщением эта ошибка исправляется». В закрытом циркуляре ЦК статья Хрущева была объявлена ошибочной. Он был уязвлен, но ему ничего не оставалось, как признать ошибку. Только много позднее Хрущев добился отмены обвинений, содержащихся в циркуляре ЦК 1951 года. Но к идее агрогородов он уже никогда не возвращался.

Положение Хрущева, однако, не было поколеблено. Он продолжал энергично заниматься делами столицы и области. Именно в 1950–1951 годах в Москве началось сравнительно широкое жилищное строительство. Жилищный кризис в столице был необычайно острым. Большинство москвичей жили в переполненных коммунальных квартирах, причем в одной комнате нередко ютились две семьи. Десятки тысяч семей жили во временных деревянных бараках. Теперь положение начало меняться. Уже на 1951 год планировалось ввести в оборот 700–800 тысяч кв. метров жилплощади. Был принят принцип массовой застройки, проводившейся на пустырях Юго-Запада и в районе Песчаных улиц.

Углубился, однако, кризис в сельском хозяйстве, которое подрывалось низкими закупочными ценами, огромными налогами на общественное и личное хозяйство, лишавшими деревню всяких стимулов к развитию производства. В 1952 году Московская область не смогла выполнить планов по государственным заготовкам.

Главное внимание партии в конце лета 1952 года переключилось на подготовку XIX съезда партии. Сталин уже не мог из-за болезни сделать отчетный доклад, это было поручено сделать Г. Маленкову. Хрущев должен быть подготовить доклад об изменениях в Уставе партии. Одно из них состояло в том, что из названия партии исчезло понятие «большевиков». Теперь вводилось название КПСС – Коммунистическая партия Советского Союза.

XIX съезд партии открылся 5 октября 1952 года.

Через много лет после смерти Сталина, будучи на пенсии, Хрущев вспоминал события съезда: «Когда Сталин определил повестку дня, он сказал, что, мол, отчетный доклад давайте поручим Маленкову.

“Об Уставе, – сказал Сталин, – Хрущеву давайте поручим сделать доклад, а доклад о пятилетке – председателю Госплана Сабурову”.

Так, собственно, и была принята повестка дня съезда. Как Сталин сказал, так и записали – никаких замечаний не было сделано.

Когда мне поручили готовить доклад по Уставу партии, я очень дрожал. Это была для меня большая честь, но она не радовала, потому что я знал, как трудно подготовить доклад по такому вопросу и трудно его провести через утверждение. Я знал, что здесь все набросятся на мой доклад, особенно Берия, а он и Маленкова потянет за собой. Так оно и было.

Стали готовить доклады. Были подготовлены отчетный доклад и по Уставу. Их утвердили.

Были сделаны доклады. Потом началось обсуждение. Прения были короткие. Да, собственно, и не было условий-то по-настоящему разворачивать прения, обсуждение этих вопросов.

Съезд шел к концу. Обсудили доклад о пятилетке. Это была самая плохая из всех пятилеток, которые когда-либо принимались, очень неквалифицированно она была подготовлена и доложена съезду.

Мы подошли к концу съезда. Надо было проводить выборы руководящих органов. Вся подготовительная работа была проведена аппаратом ЦК. Так всегда делалось. Все люди еще до начала съезда были подобраны аппаратом. Так же подбирались и делегаты съезда…

Выбрали ЦК. Закончился съезд. Спели “Интернационал”. Сталин в конце выступил. Буквально пять или семь минут он речь держал. Все восхищались, все радовались, как гениально сказано, и прочее.

Когда Сталин закончил свою речь, сошел с трибуны и съезд был закрыт, мы пошли в комнату Президиума ЦК.

Сталин сказал: “Во, смотри-ка, я еще смог”.

Смог! Мы тогда посмотрели, что он смог. 5–7 минут смог он продержаться на трибуне и считал это своей победой. Из этого мы тогда сделали вывод, насколько он физически слаб – для него было невероятной трудностью произнести речь на 5–7 минут, а он считал, что он еще силен и еще может работать…

Потом мы были очень поражены следующим фактом. Это тоже довольно показательно. Формировались руководящие органы – Президиум Центрального Комитета и партийной контрольной комиссии. Это самый ответственный момент; из выбранных членов ЦК надо создать руководящие органы. Смотрим, созывается пленум, а никакого разговора с нами Сталин не поднимал.

Какой будет состав Президиума? Ни числа, ни персонального состава – ничего не известно…

Сталин, сам открыв пленум, тут же внес предложение о составе Президиума ЦК. Он вытащил какие-то бумажки из кармана и зачитал их. Он предложил состав в количестве 21 человека (По новому Уставу Президиум ЦК играл роль Политбюро. Число членов нового Президиума Хрущев по памяти назвал не совсем точно: было избрано 25 членов и 11 кандидатов. – Р. М. ).

Когда Сталин предложил Президиум ЦК… он сказал, что так как будет громоздкий Президиум, то надо избрать из состава Президиума Бюро Президиума. Это было совсем не уставное предложение. Мы только что Устав приняли, и тут же Устав этот ломается. Он сказал, что будет оперативное бюро, которое станет собираться чаще и будет принимать решения по всем текущим оперативным вопросам. Кажется, он предложил бюро в составе 9 человек…

Бюро, по-моему, такое было: Сталин, Маленков, Берия, Хрущев, Ворошилов, Каганович, Сабуров, Первухин, Булганин. Вот – 9 человек.

Началась работа. Работа, конечно, продолжалась так же, как и до этого шла. Здесь уже из 9 человек. Сталин по своему выбору и своему благоволению избрал пятерых. Об этом нигде не говорилось открыто, а это избрание мы определяли сами. Он приглашал к себе только тех, кого он считал нужным созвать. Считалось большой честью быть приглашенным к Сталину и считалось дурным предзнаменованием, когда кто-то из тех, которых он раньше приглашал, не приглашался.

В пятерку входили: Сталин, Маленков, Берия, Булганин, Хрущев. Реже он Кагановича и Ворошилова приглашал, а совершенно не приглашал Молотова и Микояна» [92] .

Многие признаки говорили о том, что Сталин начал готовить «новую чистку» в верхах партии, жертвой которой могли стать Молотов, Микоян, Ворошилов. Угроза нависла даже над Берией. Обстановка в стране обострилась после ареста в начале 1953 года группы кремлевских врачей, обвиненных в шпионаже и убийстве некоторых видных деятелей партии. Был арестован министр МГБ В. Абакумов и многие работники МГБ. Между тем Сталин пребывал в хорошем настроении и никому не раскрывал своих планов. Почти ежедневно устраивал он на своей даче коллективные ужины или обеды. Один из таких ужинов состоялся 28 февраля 1953 года. Хрущев описывает этот вечер следующим образом:

«Как-то в субботу от Сталина позвонили, что Сталин приедет в Кремль и чтобы мы пришли. Тогда не заседало Бюро, а он пригласил персонально меня, Маленкова, Берию, Булганина и больше никого.

Приехали. Он сказал:

– Давайте кино посмотрим.

Посмотрели кино какое-то, потом Сталин говорит:

– Поедем покушаем на ближнюю дачу.

Это значит к Сталину поедем. Поехали к Сталину поужинали. Ужин затянулся. Сталин это называл обедом. Мы кончили этот обед, наверное, в пять или шесть часов утра. Это обычное время, когда кончались такие обеды. Сталин был навеселе после обеда… в очень хорошем расположении духа, и физически ничего не свидетельствовало, что, может быть какая-то неожиданность. Распрощались мы с тов. Сталиным и разъехались. Я помню, что, когда мы вышли в вестибюль, Сталин, как обычно, вышел проводить нас. Он много шутил и был в хорошем расположении духа. Он замахнулся вроде пальцем или кулаком, толкнул меня в живот, назвал Никитой. Когда он был в хорошем расположении духа, он всегда называл меня по-украински – Микита. Ну, мы уехали тоже в хорошем настроении, потому что тоже ничего за обедом не случилось, не всегда обеды кончались в таком хорошем тоне» [93] .

На следующий день Хрущев ожидал, что Сталин снова позовет их вечером ужинать. Но в это время на даче Сталина царили растерянность и тревога. В своих личных покоях он никогда не принимал гостей, жил в полном одиночестве за бронированными дверями. В спальню Сталина могла входить лишь пожилая уборщица. Охраной и обслугой он управлял при помощи сигналов, нажимая кнопки на имеющемся у него пульте. Одна из кнопок зажигала в комнате обслуги сигнал: «Приготовить чай». Другая давала сигнал: «Принести чай». Третий сигнал приказывал: «Убрать посуду». Чай подавался через автоматически выдвигаемые полки в двери. 1 марта обслуга получила привычный сигнал: «Приготовить чай». Но приказа «Подать чай» долго не поступало. Работавшие на даче чекисты попросили подавальщицу заглянуть к Сталину. Она увидела, что он лежит на полу столовой. Охрана положила Сталина на кушетку в малой столовой. Он дышал, но не просыпался. В Кунцево вызвали Маленкова, Берию, Булганина и Хрущева. Только после их приезда были вызваны врачи, которые констатировали кровоизлияние в мозг, паралич правой стороны тела и потерю речи. Состояние Сталина было тяжелым и практически безнадежным.

Три триумвирата (1953–1955)

Смерть Сталина наступила в присутствии не только врачей, но и дежуривших возле больного членов Президиума ЦК: Маленкова, Берии и Хрущева (Булганин днем 5 марта отдыхал). Хрущев испытывал в эти часы сложные чувства. Он жалел Сталина, и на его глазах временами появлялись слезы. Но еще больше было чувство тревоги за судьбу страны.

Перед смертью Сталина между многими высшими руководителями страны существовали антагонистические отношения, и Сталин всячески их раздувал. Хрущев особенно боялся, что власть окажется в руках Берии, эти опасения разделяли многие. Еще за день до смерти Сталина Хрущев говорил об этом с Булганиным. Они быстро нашли общий язык. К моменту смерти Сталина Берия не контролировал МГБ, так как его ставленник Абакумов был арестован и заменен С. Д. Игнатьевым. Цель Хрущева и Булганина состояла в том, чтобы взять под свой контроль органы государственной безопасности. Для этого необходимо было получить согласие Маленкова, но, как оказалось, Берия и Маленков еще раньше договорились о разделе власти. После смерти Сталина Берия поехал на Лубянку, чтобы немедленно взять под свой контроль МГБ. Маленков отказался разговаривать с Хрущевым по вопросам власти, ответив: «Соберутся все, тогда и поговорим».

В Кремле собрались все прежние члены Политбюро, верхушка Совета министров и несколько чинов Президиума Верховного Совета, всего около 20 человек. Собрание прошло без споров, так как все понимали неуместность борьбы за власть, пока Сталин еще не похоронен. Принятые решения, опубликованные на следующий день, носили характер компромисса.

Было решено сократить численность высших органов власти. Не собирая ни пленума ЦК, ни избранного на XIX съезде Президиума ЦК, участники совещания решили упразднить созданный после съезда партии расширенный Президиум ЦК. В новый состав Президиума вошли: Маленков, Берия, Молотов, Ворошилов, Хрущев, Булганин, Каганович, Микоян, Сабуров и Первухин. Родственные министерства были объединены. Председателем Совета министров по предложению Берии избрали Г. Маленкова. МВД и МГБ объединялись в одно министерство, главой которого Маленков предложил избрать Л. Берию. Хрущев счел за лучшее промолчать. Он предложил, однако, назначить Н. Булганина министром обороны СССР, а также вернуть в Москву Г. К. Жукова, сделав его заместителем Булганина. Эти назначения имели большое значение в дальнейшем развитии событий. Министром иностранных дел вновь стал В. М. Молотов. Булганин, Молотов, Каганович, Микоян, Берия были назначены заместителями Маленкова, составив Президиум Совета министров СССР. Председателем Президиума Верховного Совета СССР стал К. Е. Ворошилов, а Шверник перемещался на должность председателя ВЦСПС.

Что касается Хрущева, то было признано необходимым, чтобы он сосредоточился на своей работе секретаря ЦК КПСС. В этой связи его освободили от обязанностей секретаря Московского обкома и горкома партии. Фактически Хрущев должен был возглавить Секретариат ЦК и весь рабочий аппарат ЦК КПСС, хотя должность Первого секретаря формально не вводилась. Хрущев был единственным членом Секретариата, который входил в Президиум ЦК КПСС. Другие назначенные в этот день секретари ЦК: С. Д. Игнатьев, П. Н. Поспелов и Н. Н. Шаталин – были сравнительно малоизвестными партийными работниками. Хрущев возглавил также комиссию по организации похорон Сталина {10} .

Эти опубликованные 6 марта решения рассматриваются как образование первого триумвирата. При определении его состава обычно называли имена Маленкова, Берии и Молотова, которые выступали на траурном митинге по случаю похорон Сталина. Эти же имена упоминались первыми при перечислении состава Президиума ЦК. Однако на деле, не по формальным признакам, а по реальной власти, в первый триумвират входили Маленков, Берия и Хрущев. Молотов, при всей своей известности, не располагал никаким реальным аппаратом власти внутри СССР, управлял лишь Министерством иностранных дел и посольствами СССР за границей. Между тем Хрущев направлял работу разветвленного и все еще могущественного аппарата партии – отделов ЦК КПСС и обкомов. Не имел реальной власти и К. Е. Ворошилов, занимавший пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Важно было и то, что Хрущев пользовался тогда полной поддержкой Н. Булганина и Г. Жукова, потому что армия в условиях неустойчивого политического положения могла стать решающим фактором.

Наиболее влиятельным в стране в 1953 году был пост Председателя Совета министров СССР, который в 1940–1953 годах занимал Сталин [94] .

Должность Генерального секретаря ЦК КПСС была в то время упразднена. Конечно, Сталин оставался не только главой правительства, но и партии. Но его пост секретаря ЦК КПСС упоминался редко. Это было наглядным свидетельством ослабления влияния высшего партийного аппарата в системе органов государственной власти в СССР. В этих условиях Хрущев ясно видел свою задачу – вернуть партии и ЦК КПСС ведущую роль в системе органов власти. Первым шагом в решении этой задачи могло стать только устранение любым способом Л. П. Берии. В то время это было не только сложно, но и опасно, ибо Берия стоял во главе мощной военно-полицейской организации, имевшей свои отделения и своих осведомителей во всех учреждениях страны. Ему подчинялась охрана Кремля, всех высших органов власти, членов Президиума ЦК КПСС и Совета министров СССР. Министру внутренних дел подчинялись пограничные войска и не менее десяти дивизий МВД. Похороны Сталина были хорошим поводом, чтобы перебросить эти дивизии непосредственно к столице, а некоторые из них расквартировать прямо в Москве.

Берия стремился к власти, но не мог захватить ее немедленно. Ему нужно было произвести важные перемещения в аппарате МВД, освободив из заключения Абакумова и убрав из МВД таких людей, как М. Рюмин, который сфабриковал направленное против самого Берии «дело врачей». И Маленков, и Хрущев также требовали пересмотра «дела врачей». М. Рюмин был арестован, и 4 апреля 1953 года газеты сообщили, что арест большой группы выдающихся врачей был произведен «бывшим МГБ» неправильно и без каких-либо законных оснований, причем для получения нужных показаний органы МГБ «применяли недопустимые и строжайше запрещенные законом СССР приемы следствия». Сообщалось, что все врачи освобождены и реабилитированы, а лица, виновные в их аресте, привлечены к ответственности. В передовых статьях «Правды» говорилось также о реабилитации «выдающегося советского артиста Михоэлса» и о попытках «провокаторов из бывшего МГБ разжечь национальную рознь и подорвать спаянное интернационализмом единство советского народа». Антисемитская кампания была прекращена.

В первые недели после смерти Сталина была проведена большая амнистия заключенных по разным уголовным статьям. По распоряжению Берии были освобождены и многие опасные преступники. Это вызвало значительный рост преступности в стране и позволило сохранить напряженность в Москве и других городах и расширить полномочия МВД. В это же время были проведены и первые реабилитации. Вернулась домой жена Молотова П. Жемчужина, еще в начале марта вернулся в Москву режиссер и драматург А. Каплер. По требованию Г. Жукова были освобождены генералы и маршалы, арестованные уже после войны: маршалы авиации А. А. Новиков, Г. А. Ворожейкин, адмиралы В. А. Алфузов и Г. А. Степанов. Были реабилитированы умершие в заключении адмирал Л. М. Галлер и генерал-полковник В. Н. Гордов. Был также реабилитирован посмертно и маршал авиации С. А. Худяков, умерший в 1950 году.

Для увеличения своей популярности новое руководство объявило о новом и самом крупном в послевоенный период снижении цен на многие продукты питания и почти на все потребительские товары. Новые цены вводились с 1 апреля 1953 года.

У Хрущева не было никаких сомнений в том, что Л. Берия готовит заговор с целью захвата власти в стране и что в этой подготовке участвуют не только его заместители, но и некоторые из высших офицеров воинских подразделений МВД. Но Берия тоже внимательно следил за поведением всех членов Президиума ЦК. Характерный эпизод – когда в середине июня 1953 года в Берлине начались массовые выступления рабочих, именно Берия был направлен туда, чтобы разобраться в причинах волнений и «навести порядок». В это время в Москве в неурочное время собрался Президиум ЦК. Берия позвонил в Москву перед заседанием, о котором ему сообщили друзья. Его заверили, что речь идет об обычном заседании, на котором его присутствие необязательно, и что его миссия в Берлине гораздо важнее. Но Берия срочно прилетел в Москву.

Хрущев действовал осторожно, соблюдая конспирацию. Булганина он склонил на свою сторону еще в марте. Нетрудно было заручиться поддержкой Г. Жукова. Но невозможно было осуществить смещение и арест Берии без поддержки Маленкова, который считался другом Берии. Хрущев, однако, рискнул переговорить с Маленковым без свидетелей во время прогулки в подмосковном лесу и склонить его на свою сторону. Маленков, который тогда возглавлял правительство и председательствовал на заседаниях Президиума ЦК КПСС, уже имел возможность убедиться, что Берия мало считается с его мнением, стремясь восстановить прежнее положение органов МВД, стоявших еще недавно над партийным и правительственным аппаратом. С Маленковым Хрущев обговорил и все технические детали ареста Берии, который они решили провести на ближайшем заседании Президиума ЦК или Президиума Совета министров. Лишь перед самым заседанием Маленков обсудил этот вопрос с Ворошиловым и заручился его согласием, Хрущев взял на себя разговор с Микояном, пригласив его на свою дачу перед тем, как ехать в Кремль на заседание. Микоян занял, однако, особую позицию, пустившись в рассуждения о том, что Берия не безнадежный человек и с ним можно работать в условиях коллективного руководства. Это вызывало тревогу, но отступать Хрущев уже не мог.

Перед заседанием он обменялся новостями с Маленковым в его кабинете. На заседание были приглашены все члены Президиума ЦК КПСС. Хрущев пришел в комнату заседаний с пистолетом в кармане. Берия пришел с портфелем, который он положил на подоконник. В смежной комнате находилась группа военных во главе с Жуковым. У них имелось письменное предписание Президиума Верховного Совета СССР об аресте Берии. Они должны были начать операцию по звонку, тайно проведенному от стола Маленкова в комнату для военных.

После начала заседания Маленков предложил обсудить партийные вопросы и предоставил слово Хрущеву. Тот произнес длинную речь против Берии, сославшись на выступление в 1938 году погибшего вскоре Григория Каминского, который называл Берию агентом английской и муссаватистской разведки. Хрущев обвинил Берию в том, что уже после смерти Сталина тот произвел без ведома ЦК КПСС крупные перемещения в МВД, выдвигая на ответственные посты грузин и поощряя таким образом национальную рознь. Хрущев заявил, что Берия не коммунист, а карьерист, которому не место в партии. Хрущева поддержали в своих выступлениях Молотов, Булганин и другие. Лишь Микоян воздержался, повторив свои оговорки. Когда дело дошло до предложений, Хрущев предложил немедленно освободить Берию от всех занимаемых им постов. Члены Президиума еще не успели проголосовать, как Маленков нажал на секретную кнопку. В зал заседаний вошли десять военных во главе с Жуковым. Они были вооружены. По распоряжению Маленкова Берия был арестован и помещен в комнату близ кабинета Маленкова. Опасались, что охрана Кремля или работники МВД предпримут попытку освободить Берию. По приказу Г. Жукова в Москву были введены Кантемировская и Таманская танковые дивизии. Танки расположились в центре Москвы без чехлов на орудиях (дивизии МВД имели только легкое стрелковое оружие).

Группу военных, производивших арест Берии, провел в Кремль Н. Булганин, поэтому военным не пришлось сдавать в комендатуре свое оружие. В машине одного из маршалов и под охраной военных Берия был вывезен из Кремля. Тюрьмой для него стало одно из бомбоубежищ при штабе командующего войсками ПВО Московского военного округа генерала К. Москаленко, назначенного вскоре командующим войсками МВО вместо генерала Л. А. Артемьева, который был в прошлом командиром дивизии, а затем начальником управления оперативных войск НКВД. Комната, где поместили Берию, охранялась днем и ночью не только снаружи, но и изнутри.

Позднее Н. С. Хрущев много раз рассказывал об аресте Берии и считал организацию этой крайне смелой и рискованной акции едва ли не самым важным из своих достижений. В его рассказах некоторые детали звучали в разное время по-разному. В последние два года в нашей печати появилось немало новых и очень подробных описаний этого события, которое произошло 26 июня 1953 года. Можно сослаться в этой связи на документальный очерк капитана С. Быстрова, опубликованный в газете «Красная звезда» от 18, 19 и 20 марта 1988 года, или на очерк А. Антонова-Овсеенко, опубликованный в различных газетах и журналах, например в газете «Кавказская здравница» от 12–15 октября 1988 года и в сочинской курортной газете. В письмах, которые я получаю в последние месяцы, содержатся подробности участия в событиях конца июня 1953 года не только Таманской и Кантемировской дивизий, но и других воинских частей, в частности частей ПВО Московского военного округа. Все эти свидетельства также разнятся в отдельных и, по нашему мнению, несущественных деталях.

Существует легенда о том, что сразу же после ареста Берия был расстрелян группой военных. Эта легенда не соответствует действительности. Все были согласны с тем, что по делу Берии следует провести суд и следствие. Мало кто из членов Президиума ЦК доверял, однако, аппарату Генеральной прокуратуры и Верховного суда, которые формировались не без участия самого Берии. Хрущев предложил назначить Генеральным прокурором СССР Р. А. Руденко, который 10 лет возглавлял прокуратуру УССР и которого Хрущев хорошо знал. В 1945–1946 годах именно Руденко выступал в качестве Главного обвинителя от СССР на Нюрнбергском процессе по делу главных фашистских преступников. Он имел репутацию независимого и честного юриста, которому и поручили провести расследование преступлений Берии.

Когда Хрущев, Маленков и другие покинули Кремль, спланированная ими операция по ликвидации власти Берии еще продолжалась. Срочно вызванный в Москву батальон морских пограничников взял на себя охрану Кремля. Новая охрана появилась и у всех членов Президиума ЦК КПСС. Были окружены и блокированы все главные здания МВД. Под руководством И. Серова, который был одним из заместителей министра внутренних дел, но не был «человеком Берии», проводились аресты ближайших сподвижников Берии. Были арестованы Абакумов, Кабулов, Меркулов, Деканозов, Мамулов, Судоплатов, Н. Эйтингон – организатор убийства Л. Троцкого, начальник секретариата Берии Людвигов и доверенный референт П. Шария, а также десятки других видных деятелей и командиров дивизий МВД. Почти никто не оказывал сопротивления. По слухам, однако, несколько человек, пытавшихся сопротивляться, были убиты на месте. Это была крупная политическая и военная операция, проведенная столь эффективно, что жители Москвы ничего не заметили. Аресты продолжались и на следующий день, приближенных Берии «изымали» на их дачах, квартирах, даже в больницах. По приказу из Москвы были арестованы многие начальники управлений НКВД – МГБ в республиках, областях, крупных городах. К моменту, когда в Кремле собрался пленум ЦК КПСС, формально утвердивший исключение Берии из ЦК и из партии, МВД уже перестало быть прежней всесильной организацией. Главная заслуга в проведении этой опасной и трудной операции принадлежала Хрущеву, а также Булганину, Жукову и Серову.

Новым министром внутренних дел был назначен С. Н. Круглов, который ранее уже занимал этот пост, но во времена, когда МВД и МГБ существовали раздельно. Хрущев не вполне доверял Круглову, и его деятельность была сразу же поставлена под жесткий контроль партийных органов, правительства и прокуратуры СССР. Остались на своих постах и многие другие крупные чины МВД, непосредственно не связанные с Берией. Надо иметь в виду, что еще была нетронутой громадная система органов МВД и ГУЛАГа с ее раскинутой по всей стране сетью, с тысячами лагерей и миллионами заключенных. Никто пока не решался вмешиваться в деятельность этой громадной организации.

Арест Берии означал конец первого триумвирата. Власть в стране перешла в руки второго триумвирата в составе Маленкова, Хрущева и Булганина. При этом ликвидация влияния всесильной верхушки карательных органов означала возвращение власти в стране в руки ЦК КПСС и партийных органов на местах. Как глава Совета министров СССР Маленков, конечно же, пользовался большим влиянием. Но он должен был отчитываться перед Президиумом ЦК КПСС. К тому же в своих показаниях Берия старался очернить Маленкова, который до этого считался его другом. Все это создавало у Маленкова чувство неуверенности. Поэтому главным и наиболее энергичным деятелем второго триумвирата стал не Маленков, а Хрущев.

После разгрома группы Берии внимание нового руководства обратилось к экономическим проблемам. Особенно тяжелое положение наблюдалось в сельском хозяйстве. Заявление о том, что зерновая проблема в СССР уже решена, оказалось блефом, напротив, в стране ощущалась острая нехватка зерна. В плачевном состоянии находилось животноводство. Все острее становился жилищный кризис и дефицит в снабжении населения товарами массового спроса. Особенно тяжелым было положение в провинции.

Первые реформы в экономике были одобрены Президиумом ЦК КПСС и объявлены Г. Маленковым на сессии Верховного Совета СССР в августе 1953 года. Инициатива исходила от Хрущева, который лучше других членов Президиума ЦК знал реальное положение дел в деревне. Речь шла пока об очень скромных реформах, но и они произвели заметный положительный результат. Было объявлено, во-первых, об увеличении капитальных вложений в сельское хозяйство, а также о повышении закупочных цен на мясо, молоко, шерсть, картофель и овощи, а также на сдаваемое сверх плана зерно. Большое впечатление на деревню произвело заявление Маленкова о необходимости исправить ошибочное и вредное отношение к личному хозяйству колхозников и рабочих совхозов. Он сообщил, что Правительство СССР решило аннулировать всю задолженность с личных хозяйств, накопившуюся у крестьян за несколько лет. Одновременно снижались нормы обязательных натуральных поставок с личного хозяйства и уменьшался в два раза налог за использование крестьянами земельных наделов. Эти скромные реформы надолго обеспечили Маленкову популярность в деревне.

Важным нововведением было принятое по предложению Хрущева постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР о режиме дня в советских учреждениях. Известно, что Сталин работал по ночам и спал с 5 часов утра до 12 часов дня. Он часто звонил среди ночи министрам и секретарям обкомов, и горе было тому, кто в это время спокойно спал в своей кровати. Поэтому все высшие государственные чиновники сидели по ночам в своих кабинетах, а заседания коллегий министерств нередко назначались на час ночи. До позднего часа задерживались в обкомах и министерствах и другие ответственные сотрудники. Начальство не могло уходить в конце рабочего дня, но также не могло из-за переутомления с утра появляться на работе. С 1 сентября 1953 года этот режим отменялся для служащих любого ранга. Для всех учреждений союзного и республиканского значения устанавливался рабочий день с 9 часов утра до 6 часов вечера с часовым перерывом на обед. Осенью 1953 года в конце рабочего дня один из руководителей министерства обходил и закрывал все кабинеты, а затем запирал лично и главный вход.

В первой половине сентября 1953 года состоялся пленум ЦК КПСС. В извещении о нем говорилось: «Пленум заслушал и обсудил доклад Н. С. Хрущева о мерах дальнейшего развития сельского хозяйства. Пленум избрал Первым секретарем ЦК КПСС тов. Хрущева Н. С.» [95] .

Избрание Хрущева Первым секретарем ЦК КПСС закрепляло его ведущее положение в руководстве страной и партией. В своем докладе на пленуме он отметил, что главным тормозом в развитии сельского хозяйства было нарушение «ленинского принципа» материальной заинтересованности колхозников в результатах своего труда. Докладчик подверг обстоятельному разбору положение дел в сельском хозяйстве, не только указав на недостатки, но и предложив различные меры по их устранению. Нет нужды перечислять здесь все предложения Хрущева. Он осудил практику произвольного увеличения заготовок для передовых колхозов сверх установленной для данной зоны нормы, так как нельзя за счет хороших хозяйств покрывать плохую работу других. Любые сверхплановые поставки могут проводиться только по повышенным ценам. Хрущев предложил еще выше поднять заготовительные цены на картофель и овощи, чем только что было решено на сессии Верховного Совета. Подвергнув острой критике работу МТС, он предложил провести решительное перераспределение специалистов сельского хозяйства. Большинство из них работали не непосредственно в колхозах, совхозах и МТС, а в различных руководящих учреждениях, штаты которых Хрущев предложил сильно уменьшить.

Из приведенных им данных следовало, что поголовье скота и производство мяса в СССР в 1952 году было ниже, чем в России в 1916 году или в доколхозном 1928 году. Заготовки мяса в 1952 году составляли только 3 млн тонн. Докладчик предлагал принять меры для существенного увеличения поголовья скота в стране. Важным новшеством было предложение о введении натуральных и денежных авансов для колхозников, расчет с которыми производился до этого только один раз в год – поздно осенью. Колхозам было разрешено производить ежеквартальные выплаты колхозникам в размере 25 % от предполагаемой оплаты их трудодня. Все хозяйства, не имевшие скота, освобождались от мясопоставок (при Сталине взималось и с них), а хозяйства, которые обзавелись скотом после июня 1953 года, освобождались от поставок до 1955 года. С целью интенсификации сельского хозяйства Хрущев предложил оценивать работу колхозов и совхозов по выходу продукции на 100 гектаров пашни.

Сентябрьский пленум ЦК КПСС был дополнен вскоре другими решениями, имевшими для развития сельского хозяйства большое значение. Заготовительные цены на скот и птицу были повышены более чем в пять раз, на молоко и масло – вдвое, на картофель – в два с половиной раза, на овощи – на 25–40 %. Вскоре после пленума было принято очень смелое по тем временам постановление об изменении практики планирования сельского хозяйства, расширившее хозяйственную самостоятельность колхозов и совхозов. Это были важные решения, но они еще не давали особенно быстрого экономического эффекта. В 1953 году производство сельскохозяйственной продукции возросло всего на 2,5 %. В 1954 году этот рост составил 4 %. Особенно угрожающим был дефицит зерна. Повышение урожайности зерновых культур требовало времени, для закупок зерна за границей не было средств. Выход из тупика Хрущев видел в проведении двух мероприятий: освоении целинных земель и значительном расширении посевов кукурузы. Но об этом речь пойдет ниже.

Определились и важные политические изменения. Уже летом 1953 года наша печать все реже упоминала имя Сталина. В журнале «Коммунист» были приведены высказывания классиков марксизма против «культа личности». Развернутая критика «идеалистической теории культа личности» содержалась и в Тезисах ЦК КПСС к 50-летию образования большевистской партии.

Продолжалась выборочная реабилитация жертв сталинского террора. Речь шла главным образом о родственниках и близких друзьях всех тех, кто теперь находился у власти. Например, была освобождена жена погибшего сына Н. С. Хрущева. Посмертно реабилитировали М. М. Кагановича. Всего до конца 1953 года вышло из заключения около тысячи человек. Их рассказы об условиях, царящих в тюрьмах и лагерях, о пытках и истязаниях во время следствия производили большое впечатление.

17 декабря 1953 года Прокуратура СССР объявила об окончании следствия по делу Л. П. Берии и группы его соучастников. Сообщалось также, что дело Берии будет рассматриваться Специальным Судебным присутствием Верховного суда СССР на основе закона от 1 декабря 1934 года. Можно напомнить, что этот закон был принят в день убийства С. М. Кирова и предусматривал упрощенное и ускоренное судопроизводство без участия сторон. Приговор приводился в исполнение немедленно. С юридической точки зрения этот закон был глубоко порочен, и впоследствии он был отменен. Но в 1953 году мало кто из руководителей ЦК КПСС был заинтересован в открытом и подробном рассмотрении всех преступлений Берии.

Председателем Судебного присутствия стал маршал И. С. Конев, членами суда – председатель ВЦСПС Н. М. Шверник, генерал армии К. С. Москаленко, зампредседателя Верховного суда СССР Е. Л. Зейден и ряд других деятелей армии и государства. Суд продолжался всего 6 дней, протоколы его заседаний не публиковались. Разбирались далеко не все преступления Берии. Так, например, суд пытался разобраться в связях Берии с азербайджанскими националистами в 1918–1920 годах, но не рассматривал факты массового истребления партийных и государственных кадров в Грузии в 1937 году, проходившего под его непосредственным руководством. На судебных заседаниях говорили о разврате Берии, но не о массовых репрессиях послевоенных лет, даже не упоминали об убийстве ведущих деятелей еврейской культуры или о выселении на восток народностей Поволжья и Кавказа. Из жертв Берии был назван по имени только старый большевик М. С. Кедров, которого расстреляли в начале войны, несмотря на вынесенный ему оправдательный приговор. На суде рассматривались интриги Берии против С. Орджоникидзе, но ничего не говорилось о расстреле в 1950 году членов Политбюро Н. Вознесенского и А. Кузнецова, следствие по делу которых вел лично Берия. Эти примеры можно продолжать.

Одним из свидетелей по делу Берии был А. В. Снегов, старый большевик, находившийся в начале 30-х годов на партийной работе в Закавказье, а в начале 50-х отбывавший свой срок заключения на Колыме. Узнав об аресте Берии, Снегов сумел написать и нелегально переправить в Москву два письма с изложением известных ему фактов преступной деятельности Берии. Снегова хорошо знали Микоян и Хрущев, и его письма были доставлены им «колымским почтальоном» по домашним адресам. В результате он был вызван в Москву как свидетель. Когда он вошел в зал Судебного присутствия, Берия воскликнул: «Ты еще жив!» – «Недоработка твоего аппарата», – ответил Снегов. Судьи подробно расспрашивали Снегова о начале карьеры Берии в 1930–1931 годах, но не задавали вопросов о той громадной системе ГУЛАГа, которая все еще продолжала существовать почти без изменений.

На судебных заседаниях Берия вел себя вызывающе. Но его наглость исчезла после вынесения смертного приговора. Перед исполнением приговора он, по свидетельству И. Конева, начал метаться, плакать и просить пощады. Он не владел собой.

Опубликованный в печати отчет по делу Берии и его сообщников был очень кратким. Более подробный отчет был зачитан только на собраниях актива районных и городских партийных организаций.

Расстрел Берии привел в беспокойство миллионы узников ГУЛАГа. Уже смерть Сталина вернула им надежду на освобождение. Пересмотр «дела врачей» и арест Берии усилили эти настроения. Администрация лагерей была в растерянности, общий режим был несколько облегчен. С одежды заключенных срезались номера, с окон лагерных бараков исчезли решетки. Было объявлено, что заключенным спецлагерей разрешат свидания с родственниками. Однако попытки отказа от работы, а тем более забастовки заключенных жестоко подавлялись, как это было, например, в Воркуте в 1953 году на ряде шахт. Прокуратура СССР была завалена заявлениями о реабилитации, и некоторые из них она не могла игнорировать. Так, например, по решению Президиума ЦК были пересмотрены дела арестованных в 1949–1950 годах деятелей еврейской культуры. Наиболее крупные из еврейских писателей и поэтов, артистов и режиссеров Л. М. Квитко, И. С. Фефер, В. Л. Зускин, Д. Н. Гофштейн и другие были расстреляны в 1952 году. После их посмертной реабилитации из Казахстана возвратились их семьи. Но немало других деятелей еврейской культуры смогли вернуться домой. Было пересмотрено и так называемое «ленинградское дело», и очень много видных партийных работников были реабилитированы посмертно. Но не менее двух тысяч человек вернулись в Ленинград. Первый секретарь Ленинградского обкома М. Андрианов, активно участвовавший в организации «ленинградского дела», был снят со своего поста и выведен из состава ЦК КПСС. Первым секретарем Ленинградского обкома был избран Ф. Р. Козлов {11} . Пересмотр «ленинградского дела» создавал потенциальную угрозу для политической карьеры Г. Маленкова, который в 1949 году вместе с Л. Берией руководил репрессиями в Ленинграде.

Заметным событием в конце 1953 года стало произведенное по инициативе Хрущева открытие Кремля. При Сталине Кремль считался запретной зоной, куда можно было войти лишь по особым пропускам и после тщательной проверки. Хрущев предложил открыть Кремль для посещений и осмотра его сокровищ. Для этого нужно было теперь только купить билет, не предъявляя никаких документов. В ночь на 1954 год в Кремле был проведен большой молодежный бал. В дальнейшем балы для молодежи и праздничные елки для детей в Кремле стали прочной московской традицией.

17 апреля 1954 года Н. С. Хрущеву исполнилось 60 лет. Эта дата была отмечена весьма скромно. Хрущеву присвоили звание Героя Социалистического Труда. В конце апреля на сессии Верховного Сонета СССР был утвержден новый состав Правительства СССР во главе с Г. Маленковым. Многие из ее союзных министерств были вновь разукрупнены. Из МВД был выделен Комитет государственной безопасности при Совете министров СССР во главе с И. A. Серовым. Это был давний работник государственной безопасности, и за ним, как и за любым другим крупным деятелем органов безопасности, тянулся длинный шлейф злоупотреблений и преступлений. Но Серов был лично предан Хрущеву и готов был выполнять любое его распоряжение. Серову Никита Сергеевич поручил организовать свою (т. е. Хрущева) охрану. В мемуарах Хрущева можно найти такие слова о Серове: «…Я мало знал Круглова, Серова я лучше знал, и Серову я доверял. Я считал и сейчас считаю, что Серов – очень честный человек в своей партийности. И если за ним что и было, как за всеми, так сказать, чекистами, то он здесь тоже стал, ну, жертвой общей политики, которую проводил Сталин» [96] .

Реорганизация МВД и МГБ была весьма значительной. Обе эти организации имели право отныне только вести следствие: МВД – по уголовным делам, МГБ – по делам государственной безопасности. Был ликвидирован институт внутренней прокуратуры МВД – МГБ. В свое время Сталин принизил значение прокуратуры, фактически подчинив ее органам НКВД. Теперь, напротив, в рамках Прокуратуры СССР был создан отдел, контролирующий деятельность МВД и МГБ. Генеральный прокурор СССР отчитывался только перед ЦК КПСС. Были отменены все «Особые совещания» и иные внесудебные органы, которые могли, однако, выносить приговоры, и притом заочно. Отныне вынесение приговоров становится компетенцией только судебных органов. Штаты МГБ значительно сократились. На предприятиях и учреждениях, не связанных с выполнением секретных заданий, упразднялись «особые» или «спец»-отделы, главная функция которых состояла ранее в наблюдении за благонадежностью советских граждан. Были почти повсеместно ликвидированы районные отделы государственной безопасности, что привело к «консервации» созданной во времена Сталина громадной сети осведомителей, услугами которых просто некому было теперь пользоваться.

Осенью 1954 года Хрущев и Булганин предприняли длительную поездку по различным областям Дальнего Востока, Сибири и Урала. В сущности, это была первая поездка главы партии в восточные районы СССР, если не считать кратко временной поездки Сталина на Урал и в Сибирь в 1928 году. Никаких резиденций для приема высоких гостей в провинции тогда не было, и Хрущеву с Булганиным отводили обычно лучшие места в городских гостиницах. Бывший слесарь Хрущев придирчиво осматривал отведенные им помещения и нередко вызывал секретаря обкома и главного архитектора того или иного города, чтобы указать им на различные архитектурные излишества, на плохое качество строительных работ или даже на небрежную сварку труб в ванных комнатах и туалетах. «Еще до революции на шахтах Донбасса, – говорил позднее в Москве Никита Сергеевич, – мы лучше выполняли слесарные работы, чем это делают сейчас во многих современных гостиницах». Побывав во Владивостоке, Хабаровске, Комсомольске, на Сахалине, в Чите, Иркутске и Свердловске, Хрущев 30 октября 1954 года вернулся в Москву.

К осени 1954 года пошатнулось политическое положение Маленкова. Ему повредил суд над Берией и пересмотр «ленинградского дела». В вину Маленкову ставилось и плохое состояние сельского хозяйства, которое мало продвинулось вперед и в 1954 году. Именно он в последние годы жизни отвечал как член Политбюро за состояние сельского хозяйства. В феврале 1955 года перед очередной сессией верховного Совета СССР вопрос о Маленкове обсуждался на пленуме ЦК КПСС. Маленков пытался защищаться, но против него выступили все члены Президиума ЦК, включая и Молотова, обвинившего Маленкова в пренебрежении развитием тяжелой промышленности. На сессии Верховного Совета было зачитано заявление Маленкова с просьбой освободить его от обязанностей главы правительства.

Маленков признавал свою ответственность за тяжелое состояние сельского хозяйства. Новым премьером Советского правительства был утвержден, по предложению Хрущева, Н. А. Булганин. Министром обороны стал маршал Жуков. Маленков назначался министром электростанций СССР и оставался одним из заместителей Председателя Совета министров. Это был конец второго триумвирата. Хотя власть Хрущева возросла, она еще оставалась коллегиальной. Он стоял теперь во главе третьего триумвирата, в который входили также Булганин и Жуков.

Сессия Верховного Совета провела реформу Верховного суда СССР: из его состава были выведены шесть человек (И. О. Матулевич, Л. Д. Дмитриев и др.), на совести которых были тысячи невинно осужденных людей. В Верховный суд были избраны шесть новых членов.

Мы писали выше об А. В. Снегове. После того как он дал показания на процессе Берии, Снегова снова отправили на Колыму как простого заключенного. Узнав об этом, Хрущев распорядился немедленно освободить его и восстановить в партии. Он был назначен членом коллегии МВД и заместителем начальника Политотдела ГУЛАГа. Хрущев хотел иметь в МВД надежного человека для контроля деятельности С. Н. Круглова.

Решения сентябрьского пленума ЦК КПСС были все же недостаточны для обеспечения быстрого роста производства зерна. Хрущев полагал, что главное средство для этого – значительное расширение посевных площадей. Большие массивы целинных земель, используемых лишь для экстенсивного овцеводства, имелись в северной части Казахстана, в южных районах Сибири. Также были слабо освоены земли на Урале и в некоторых районах Северного Кавказа, однако они лежали в засушливой зоне. Предварительные подсчеты показывали все же, что при максимальной механизации выгоды от их использования значительно превышают издержки. Обсуждение проблемы целинных земель показало, что не все согласны с доводами Хрущева. Решительно против распашки северных земель Казахстана выступили руководители ЦК КП Казахстана – первый секретарь ЦК Шаяхметов и второй секретарь И. Афонов. Они не хотели терять важные для республики пастбища и возражали против массового переселения в Казахстан выходцев из России, Украины и других республик. Осторожные возражения высказывал и К. Е. Ворошилов, который недавно побывал на Смоленщине и был поражен нищетой смоленских деревень. «А в Смоленской области во многих районах еще на коровах пашут», – говорил Ворошилов. Хрущев ответил ему, что государство пока не располагает средствами для одновременного развития и целинных, и старопахотных земель. Поэтому нужно выбрать вариант, который сможет принести наиболее быстрый результат. Сомнения высказывал и В. Молотов, но большинство Президиума ЦК поддержало Хрущева и его записку «Пути решения зерновой проблемы», в которой обосновывалась важность освоения целинных и залежных земель.

В феврале 1954 года в Москве прошло большое собрание комсомольцев, обратившееся к молодежи страны с призывом принять участие в освоении целины. Обращение к молодежи было естественным, так как первые целинники должны были жить в палатках и временных бараках. На собрании комсомольцев Москвы выступили Н. С. Хрущев и министр сельского хозяйства И. А. Бенедиктов {12} . Медлить было уже нельзя, освоение целины начиналось как крупная военная операция [97] . В Алма-Ате в феврале 1954 года состоялся VII съезд компартии республики, который одобрил программу освоения целины. Шаяхметов и И. Афонов еще до съезда были освобождены от руководства ЦК КП Казахстана. Первым секретарем ЦК КП Казахстана был избран П. К. Пономаренко {13} , вторым секретарем – Л. И. Брежнев. В республику один за другим шли эшелоны с людьми и техникой. Было решено ввести в оборот не менее 13 млн гектаров и получить с них уже в 1955 году до 20 млн тонн зерна, организовав с этой целью около 150 крупных совхозов.

В июне 1954 года с трибуны нового пленума ЦК КПСС Н. С. Хрущев обратился к работникам сельского хозяйства всех районов страны с призывом о расширении посевов кукурузы на зерно и зеленый корм. В кулуарах пленума повторялись слова Хрущева, не вошедшие в официальный доклад, – о том, что кукурузу надо внедрять, не останавливаясь над принуждением, подобно тому, как в XVIII веке в России внедряли картофель.

Летом 1954 года было наконец закончено строительство грандиозной Всесоюзной сельскохозяйственной выставки с ее павильонами-дворцами, сооружение которых обходилось каждой республике в сотни миллионов рублей. Н. С. Хрущев и другие руководители осмотрели ВСХВ, и с 1 августа она начала работать как постоянное учреждение. Однако после завершения строительства ВСХВ, высотных зданий и нового здания МГУ Хрущев решительно потребовал от всех строительных и архитектурных организаций отказаться в будущем от подобных дорогостоящих «архитектурных излишеств». Главной задачей городского строительства стало сооружение сравнительно недорогих жилых домов. Хрущев без колебаний стал на сторону тех архитекторов и строителей, которые выступали за типовое проектирование жилых домов, школ, детских садов, кинотеатров на основе внедрения сборного железобетона, т. е. за переход к индустриальным методам строительства. Переломным в этом отношении стало Всесоюзное совещание строителей в декабре 1954 года, на котором Хрущев произнес убедительную речь. Конечно, те пятиэтажные дома без лифтов, а часто и без балконов, которые быстро и в большом количестве появились на окраинах Москвы, не слишком украсили столицу, и некоторые из архитекторов презрительно окрестили их «хрущевками». Но эти дома позволяли быстрее удовлетворить крайнюю нужду в жилье, которая стала для страны важнейшей социальной проблемой.

На январском пленуме ЦК в 1955 году Хрущев с тревогой говорил, что решения 1953 года о подъеме сельского хозяйства выполняются медленно. Было принято решение о новом повышении закупочных цен и увеличении ассигнований на развитие животноводства. Министром сельского хозяйства СССР был назначен В. В. Мацкевич, хорошо знакомый Хрущеву по их совместной работе на Украине. Важным нововведением в управлении отраслью было изменение практики планирования сельскохозяйственного производства. В решении ЦК КПСС и Совета министров СССР на этот счет было предложено ограничить количество показателей, подлежащих планированию «сверху». Колхозы и совхозы должны были получать план государственных заготовок и выхода товарной продукции. Структуру посевов, сроки сева и уборки должны были планировать сами хозяйства. К сожалению, об этом разумном решении очень быстро забыли через несколько лет.

В целом 1955 год был успешным для сельского хозяйства. Выпуск продукции как земледелия, так и животноводства увеличился за год более чем на 10 %, но только на старопахотных землях. На целине случилась сильная засуха, и не везде удалось вернуть даже затраченные семена. Это бедствие не ослабило энергии Хрущева. Он призвал направить на целину еще десятки тысяч молодых работников. Под урожай 1956 года здесь было распахано более 30 млн гектаров.

Важные изменения стали происходить после смерти Сталина и во внешней политике СССР. Уже в конце июля 1953 года было подписано соглашение о перемирии между воюющими сторонами в Корее. Хотя Советский Союз не являлся непосредственным участником этой кровопролитной войны, даже западные историки подчеркивают, что ее окончанию способствовал приход к власти в Москве нового руководства. Вскоре начались трудные переговоры. После ряда уступок с обеих сторон в 1954 году было подписано соглашение о прекращении огня и установлении разграничительной линии по 17-й параллели. Улучшились отношения между СССР и КНР. В конце сентября 1954 года на празднование пятой годовщины образования КНР в Пекин вылетела делегация СССР во главе с Хрущевым, Булганиным и Микояном. Это был первый официальный визит Хрущева в соседнюю страну и его первая официальная поездка за границу. Он несколько раз встречался и беседовал с Мао Цзэдуном, а также совершил большую поездку по Китаю. Было подписано соглашение о выводе советского гарнизона из Порт-Артура и передаче всех сооружений этой крепости Китаю. СССР также передал Китаю свою долю участия в различных смешанных обществах и предприятиях и направил в КНР новые группы советских специалистов.

Большие изменения произошли в отношениях между СССР и Югославией. По настоянию Хрущева в начале 1954 года была создана комиссия ЦК КПСС для рассмотрения «югославской проблемы». Изучив представленные ей материалы, эта комиссия, возглавляемая Д. Т. Шепиловым, пришла к выводу, что Югославия является социалистическим государством, а не «военно-фашистской диктатурой», как утверждали Сталин и направляемая им пропаганда. Антиюгославская кампания была прекращена, а 20 октября 1954 года в «Правде» вышла статья – к 10-й годовщине освобождения Белграда, которая заканчивалась словами о кровном братстве между народами СССР и Югославии. 28 ноября 1954 года югославское посольство в Москве давало прием по случаю Дня независимости, на который пришло почти все руководство СССР: Хрущев, Булганин, Маленков, Молотов и др. Все обратили внимание на фразу в сообщении ТАСС о том, что «прием прошел в теплой обстановке».

Общее улучшение международных отношений продолжалось и в 1955 году. Успешно завершились переговоры между великими державами о судьбе Австрии. Несмотря на возражения Молотова, СССР согласился на компромисс: Австрия объявлялась независимым и нейтральным государством, и, согласно подписанному в Вене Государственному Договору, оккупация Австрии войсками великих держав прекращалась.

В мае 1955 года руководители социалистических стран Европы (кроме Югославии) подписали договор о дружбе, сотрудничестве и военной помощи странам союза, который вошел в дипломатический словарь как Организация Варшавского Договора. Этот союз был противопоставлен военному союзу НАТО. При Варшавском Договоре создавалось Объединенное военное командование, а также Политический Консультативный Комитет (ПКК), в работе которого должны были периодически принимать участие главы коммунистических партий и правительств стран Договора.

В конце мая для нормализации отношений между СССР и Югославией в Белград прибыла советская делегация в составе Хрущева, Булганина, Микояна и Шепилова. Это была сенсация – руководители СССР приехали в Югославию, чтобы принести извинения за многолетнюю кампанию нажима и клеветы. Неудивительно, что сотни иностранных корреспондентов собрались в белградском аэропорту, где уже во время встречи произошел неприятный для Хрущева эпизод. Тито помешал Хрущеву произнести ответное приветствие, отодвинув в сторону микрофон и запретив переводить его речь, в которой были слова о «провокаторской роли Берии». Переговоры оказались нелегкими, так как советская делегация не хотела говорить об ответственности Сталина за ухудшение советско-югославских отношений и, напротив, пыталась как-то защитить Сталина от нападок югославских руководителей. И тем не менее именно здесь, в Югославии, как признавал позднее Хрущев, он отчетливо понял, что его позиция фальшива, что нельзя все беззакония прошлого сваливать на Ежова и Берию. Переговоры все же завершились успешно. Обе страны взяли на себя обязательство «положить конец всем формам пропаганды и дезинформации, направленным против другой стороны». СССР и Югославия подписали соглашения о развитии научных, экономических и культурных связей.

Не успел Хрущев отдохнуть от насыщенного событиями визита в Югославию, как теперь уже в качестве хозяина он должен был принимать высокого гостя – премьер-министра Индии Д. Неру. Главе индийского правительства была устроена особо торжественная встреча в Москве. Впервые прибытие иностранного руководителя отмечалось не только церемонией в аэропорту или на вокзале, но и на улицах города. Сотни тысяч москвичей выстроились вдоль всей трассы от Внуковского аэропорта до Кремля, приветствуя стоявших в открытых машинах премьер-министра Индии и руководителей Советского государства. Эта встреча произвела большое впечатление не только на Д. Неру и его дочь Индиру Ганди, приехавшую с отцом, но и на всю Индию, которая еще недавно была бесправной английской колонией. После переговоров в Кремле Д. Неру и Н. Булганин подписали Заявление о развитии экономических, технических и культурных связей между СССР и Индией. Этим же летом Москва так же торжественно встречала Хо Ши Мина – руководителя партии и правительства Народной Республики Вьетнам.

Начали меняться отношения СССР со странами Запада. Во второй половине июля в Женеве прошла встреча глав государств СССР, США, Англии и Франции. СССР был представлен Хрущевым, Булганиным и Жуковым, США – Д. Эйзенхауэром и Д. Даллесом, Великобритания – А. Иденом и Г. Макмилланом, Франция – Э. Фором и А. Пинэ. Это была первая встреча глав великих держав после Потсдамской конференции 1945 года. Главы государств обсудили широкий круг вопросов, но не подписали никаких конкретных соглашений, поручив вести дальнейшие переговоры министрам иностранных дел.

Встреча в верхах открыла возможность прогресса в решении германского вопроса. В 1955 году Советское правительство приняло решение о репатриации всех находившихся в нашей стране немецких военнопленных – от 10 до 14 лет они работали в советских трудовых лагерях. В СССР были оставлены лишь те военные и гражданские лица из немцев, которые были осуждены за совершенные ими преступления. Вскоре в Москву прибыли 79-летний канцлер ФРГ К. Аденауэр и немецкая делегация. Переговоры были трудными и острыми, о чем свидетельствовали и речи участников переговоров, полностью печатавшиеся в советской прессе (еще одно нововведение Хрущева). Аденауэр настаивал на освобождении всех немцев. СССР настаивал на признании Западной Германией независимого восточногерманского государства. В конечном счете компромисс был достигнут, было решено установить между СССР и ФРГ дипломатические отношения, а также значительно увеличить советско-германские экономические связи. (Освобождение всех находившихся в СССР немецких граждан произошло в результате особых переговоров – уже в 1957 году.)

Стали возобновляться экономические и культурные отношения между СССР и США. По инициативе Хрущева представительная советская делегация выехала в США и Канаду для ознакомления с американскими методами ведения сельского хозяйства. Особое внимание обращалось на методы откорма скота и технологию выращивания кукурузы. СССР купил у американского фермера-бизнесмена гибридные семена кукурузы и завод по калибровке кукурузы.

В ноябре 1955 года Н. Хрущев и Н. Булганин вылетели с ответным визитом в Индию. После провозглашения в 1947 году ее независимости это был первый визит в Индию руководителей одной из великих держав. Хрущева и Булганина ждал торжественный прием, намного превзошедший прием Неру в СССР. Огромные толпы народа собирались в Дели, Калькутте, Бомбее и других городах. Почти везде Булганин и особенно Хрущев произносили эмоциональные речи. Дисциплины у жителей Индии оказалось меньше, чем у жителей Москвы, и одна из встреч едва не кончилась трагически. Толпа, прорвав полицейское оцепление, преградила путь машине Хрущева и Булганина. Когда Хрущев вышел из машины, чтобы пожать руки простым людям, его машина была буквально разорвана на части и разошлась по рукам. Возникла давка, все хотели видеть Хрущева и Булганина, которые спаслись только потому, что охрана, состоявшая из работников советской и индийской тайной полиции, подняла Хрущева и Булганина над толпой, которую с трудом удалось успокоить. Вспоминая эту поездку, министр МГБ И. Серов говорил, что в его жизни было немало трудных дел, но самой сложной была работа во время визита в Индию Хрущева и Булганина.

В декабре 1955 года СССР произвел на второй высоте большой взрыв мощного термоядерного устройства, что свидетельствовало о наличии транспортабельной водородной бомбы. Это событие вызвало оживленные комментарии мировой печати. Перед этим в советской прессе были опубликованы результаты выборов в Академию наук СССР. Среди избранных в Академию наук новых членов упоминались фамилии И. Е. Тамма, Ю. Б. Харитона и А. Д. Сахарова.

Глава 3 XX съезд КПСС. До и после

Секретный доклад

Утром 25 февраля 1956 года делегаты уже завершенного формально XX съезда КПСС были приглашены в Большой Кремлевский дворец на еще одно «закрытое» заседание съезда. Для участия в нем выдавались специальные пропуска. Гостей из «братских» партий в зале не было, не было и представителей печати. Но в Кремлевский дворец пришли около ста недавно реабилитированных активистов партии, список которых Н. С. Хрущев просмотрел и утвердил лично. Заседание съезда открыл Председатель Совета министров СССР Николай Александрович Булганин и сразу же предоставил слово Никите Сергеевичу Хрущеву для доклада, само название которого стало почти для всех делегатов неожиданностью: «О культе личности и его последствиях». Потрясенные делегаты и приглашенные ветераны партии слушали в полном молчании, лишь изредка прерывая докладчика возгласами изумления и возмущения. Несколько человек почувствовали себя плохо, и их вывели или вынесли из зала.

Хрущев сразу заявил, что он будет говорить не о заслугах и достижениях Сталина, о которых было сказано и написано очень много. Он будет говорить о вещах, неизвестных партии, о которых Президиум ЦК КПСС узнал только в последнее время. Докладчик начал с рассказа о конфликте между Лениным и Сталиным в последние месяцы жизни Ленина и о его предложении сместить Сталина с поста Генсека ЦК, как человека слишком грубого, капризного и нелояльного. Хрущев говорил о сомнительных обстоятельствах убийства С. М. Кирова и проводимого по этому делу следствия, недвусмысленно намекая на причастность Сталина к этому преступлению. Речь шла затем о массовых незаконных репрессиях, санкционированных Сталиным, о жестоких пытках, которым подвергались заключенные, не исключая недавних членов Политбюро, об их предсмертных письмах Сталину, которые он читал, но оставлял без внимания. Под громкие возгласы возмущения Хрущев заявил, что Сталин уничтожил более половины делегатов XVII съезда ВКП(б), который считался в нашей истории «съездом победителей», а также более двух третей состава ЦК, избранного этим съездом. Хрущев обвинил Сталина в грубых просчетах в предвоенные годы, в уничтожении лучших командных кадров армии и флота. На него докладчик возлагал ответственность за поражение Красной Армии в 1941–1942 годах и оккупацию огромных территорий страны. По требованию Сталина в годы войны были выселены со своих земель калмыки, карачаевцы, чеченцы, ингуши и представители других народностей. После войны незаконным репрессиям подвергся партийный актив Ленинграда, были расстреляны несколько членов ЦК ВКП(б). Даже в начале 50-х годов Сталин готовился к новым репрессиям и фактически отстранил от участия в руководстве страной и партией таких ее лидеров, как Молотов, Микоян, Каганович и Ворошилов. На нем лежит ответственность за глубокий кризис советского сельского хозяйства и грубые просчеты во внешней политике. Сталин поощрял культ своей личности, фальсифицировал историю партии и лично вписывал в собственную «Краткую биографию» целые страницы с неумеренными восхвалениями в адрес И. В. Сталина.

Ход закрытого заседания не стенографировался, и прения по докладу Н. С. Хрущева было решено не проводить. Делегаты съезда в смятении покинули Кремль. В постановлении, принятом ими единогласно, но опубликованном лишь несколько месяцев спустя, было сказано, что съезд одобряет доклад Хрущева и поручает ЦК КПСС «последовательно осуществлять мероприятия, обеспечивающие полное преодоление чуждого марксизму-ленинизму культа личности, ликвидацию его последствий». Только вечером 25 февраля в Кремль были приглашены делегации других коммунистических партий, прибывших на XX съезд. Им дали ознакомиться с докладом Хрущева, предупредив о секретном характере этого документа.

Доклад Хрущева не удалось сохранить в тайне, да и сам докладчик к этому не особенно стремился. Уже 1 марта 1956 года текст доклада с небольшой редакторской правкой был разослан всем руководящим работникам ЦК КПСС, а 5 марта гриф «строго секретно» на первой странице этого текста был заменен грифом «не для печати». В типографии ЦК КПСС были срочно отпечатаны несколько тысяч экземпляров доклада в форме брошюры в красном бумажном переплете, которую разослали по всем обкомам, горкомам и райкомам партии всего Союза.

ЦК рекомендовал прочесть доклад Хрущева на собраниях всех партийных и комсомольских организаций страны с привлечением актива из рабочих, служащих и интеллигенции. Я хорошо помню эти дни. В небольшой сельской школе Ленинградской области, где я работал директором, было получено предписание: всем учителям собраться на следующий день в 4 часа дня в «красном уголке» соседнего кирпичного завода. Сюда пришли также многие работники завода, руководители соседнего совхоза и колхоза. Только меньшая часть пришедших состояла в КПСС. Собрание открыл работник райкома партии. Он сказал нам, что прочтет полный текст секретного доклада Н. С. Хрущева на XX съезде партии, но не будет отвечать на вопросы или открывать прения. Никто из нас не должен делать никаких записей. После этого началось чтение небольшой брошюры, которое продолжалось несколько часов. Все мы слушали внимательно и безмолвно, почти с ужасом. Когда была прочитана последняя страница, в комнате еще несколько минут стояла тишина. Затем все начали молча расходиться.

Не везде чтение доклада Хрущева прошло так спокойно. В некоторых аудиториях требовали открыть обсуждение. Несколько человек в разных частях страны, вернувшись после этого домой, покончили жизнь самоубийством. Парторг журнала «Коммунист» Евгений Петрович Фролов, человек со сложной и противоречивой биографией, прочитав на партийном собрании текст полученного им в ЦК доклада, заперся на всю ночь в своем кабинете и к утру перепечатал весь этот доклад в двух экземплярах на своей пишущей машинке. Он решил писать большую книгу о Сталине, положив в основу ее доклад Хрущева. В Грузии доклад был прочитан 6 марта 1956 года только для высших партийных и государственных руководителей, однако слухи о нем широко распространились в республике, особенно среди молодежи, вызвав волнение, возбуждение и недовольство среди части грузинского общества. Еще 5 марта в центре Тбилиси и на набережной Куры у монумента Сталина начались манифестации в связи с 3-й годовщиной смерти Сталина. Они продолжались 6 и 7 марта, и общее напряжение нарастало, число манифестантов достигло 70 тысяч человек. По городу распространялись самые нелепые слухи, многие предприятия и учреждения 8 марта не работали, а 9 марта город оказался во власти стихии, и лозунги в честь Ленина и Сталина соседствовали с самыми грубыми националистическими призывами. В ночь на 10 марта при попытке захватить Дом связи раздались первые выстрелы. В центре города появились баррикады, произошло столкновение с военными и милицией у Дома правительства, на площади им. Ленина и в других местах города. 10 марта войска, милиция и органы КГБ установили полный контроль над городом, хотя кое-где еще были попытки провести манифестации. Даже по официальным данным МВД Грузии, в ночь на 10 марта в Тбилиси было убито, главным образом у Дома связи и возле памятника Сталину, 15 человек, а ранено 54 человека [98] . По неофициальным данным, число убитых достигало 250–300 человек, число раненых было не менее тысячи. Несколько сот участников манифестаций и беспорядков были арестованы. Проверить эти данные почти невозможно, так как многих раненых, а возможно, и убитых укрывали их родные, лечили и хоронили их почти тайно.

О событиях в Грузии в советской печати не было никаких сообщений. Не поднималась нигде и тема Сталина. XX съезд КПСС не изменил ритуалы, принятые в Советском государстве, в партии, во всех общественных организациях. Но это было только внешнее впечатление, ибо наше государство стояло в то время не столько на национальных или исторических традициях, сколько на идеологии, и поэтому его прочность была очень тесно связана с прочностью идеологии. Одних только репрессивных методов было недостаточно. Но XX съезд КПСС нанес удар по той догматической идеологии марксизма-ленинизма, которая была тогда официальной идеологией государства. Из нее выпали крупные блоки, фундамент здания ослабел, и оно начало медленно крениться, как Пизанская башня. XX съезд был подобен взрыву, но не атомной, а нейтронной бомбы. Он поражал людей, но не обстановку. Изменения в стране были большими, но они происходили в душах, в мыслях, в сознании людей. Одни радовались обретению правды, у них появлялась надежда на перемены к лучшему, на возвращение пострадавших друзей и родных или хотя бы на реабилитацию погибших. Другие были обеспокоены. Недавние узники радовались близкой свободе, но было много людей, которые негодовали и боялись. Поэт Семен Липкин написал вскоре после съезда стихотворение «Вождь и племя», в котором были и такие строки:

Страна присутствует на читках громких.

Мы узнаем ту правду, что в потемках,

В застенке, в пепле, в урнах гробовых,

Была жива, росла среди живых.

И вот ее в словах мы слышим емких,

На четверть века взятых под арест:

Теперь им волю дал двадцатый съезд.

До съезда

XX съезд стал сильным потрясением для делегатов, для всех членов КПСС, для всех граждан страны, которые в конце февраля или в марте 1956 года слушали доклад Хрущева, а также для иностранных наблюдателей, специалистов, политиков. Они смогли ознакомиться с его текстом, так как он довольно скоро попал на Запад по разным каналам. В некоторых публикациях этот доклад связывали только с именем и инициативой Никиты Хрущева и с борьбой разных групп в Президиуме ЦК КПСС за власть. Но он не был личной инициативой и импровизацией Хрущева. XX съезду и докладу с критикой Сталина предшествовало много различных событий и обсуждений, споров и политической борьбы, а также весьма острых интриг за кулисами. Лишь о немногих подобного рода событиях я могу рассказать в рамках настоящего очерка.

Смерть Сталина 5 марта 1953 года не была неожиданной с медицинской точки зрения; опасные симптомы нездоровья Сталина появлялись еще с конца 40-х годов, хотя он почти никогда не обращался за серьезной помощью к врачам и не проходил необходимого обследования. Но с политической и со всех иных точек зрения никто не готовился к неожиданной смерти Сталина и не обсуждал тех ситуаций, которые могли бы возникнуть в этом случае. Не существовало никаких инструкций, не было и официальных преемников. Сталин менял своих фаворитов, и только по косвенным признакам можно было предположить, что с поздней осени 1952 года он начал думать о Михаиле Суслове как о своем возможном преемнике. «Старых» членов Политбюро это не устраивало. При жизни Сталина каких-либо консультаций на этот счет не проводилось, члены Президиума ЦК почти не общались друг с другом, они встречались только за обедами и ужинами у самого Сталина и затем разъезжались по домам и по своим ведомствам. Только после его смерти им удалось сговориться друг с другом и образовать первый триумвират в составе Маленкова, Берии и Хрущева, – мы уже писали об этом выше.

Созданная Сталиным система тоталитарной власти, которая достигла своего могущества после войны, была основана на полной и абсолютной власти одного человека. Обо всех проблемах докладывали ему, и он решал их сам, сообщать об этих проблемах кому-либо другому не разрешалось. При этом речь шла не только о проблемах армии и военного производства, деятельности карательных органов, огромной системе ГУЛАГа, но и о деятельности возникших после войны огромных предприятий или целых отраслей по изготовлению атомного и водородного оружия. Многие вопросы внешней политики также решались лично Сталиным. Он обсуждал с министром внешней торговли все главные вопросы внешней торговли, а с министром финансов – проблемы финансирования и накопления валюты. Ни один из членов Политбюро или заместителей Председателя Совета министров не имел права вмешиваться в те области жизни страны, которые контролировал сам Хозяин. Три человека, которые после его смерти приняли на себя власть в стране, обнаружили существование таких проблем или областей государственной и общественной жизни, о которых они раньше не имели представления. Система власти в Советском Союзе была лишена всякой прозрачности даже для высших ее представителей, она была прозрачна только для одного Сталина, и это обстоятельство не в меньшей степени, чем террор и культ личности, обеспечивало всю полноту его власти.

Так, например, только Берия знал систему ГУЛАГа, а также имел представление об отраслях, производящих атомное и водородное оружие. Но и эти системы были разбиты на ряд секторов, руководители которых выходили с докладами исключительно на Сталина. К тому же еще в 1945 году единый наркомат НКВД был разделен на два – НКВД и НКГБ, а Берия стал в качестве заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров (или Совнаркома) курировать как оба этих наркомата, так и некоторые другие близкие ведомства. Однако некоторые наркомы, ставшие в 1946 году министрами, и некоторые другие ответственные лица имели прямой доступ к Сталину и только от него получали указания. В 1951 году Берия почти потерял контроль над карательными и следственными органами страны, и репрессивные акции, начатые в это время, представляли немалую угрозу и для него самого. Берия к тому же никогда не контролировал армию и не стремился к этому. Георгий Маленков знал еще меньше областей и отраслей государственной и общественной системы. Большую часть своей жизни он занимался организационной работой в партийном аппарате и идеологией, хотя время от времени его направляли на ликвидацию провалов то в авиационной промышленности, то в сельском хозяйстве. Никита Хрущев считался в верхах КПСС хорошим знатоком проблем сельского хозяйства, но он имел и опыт руководства такой крупной республикой, как Украина. У Хрущева были тесные связи с армейской верхушкой, а его близкий друг Николай Булганин являлся министром обороны СССР. Хрущев знал и руководителей всех крупных областей, республик и регионов страны, но он почти не имел представления о расположении на востоке СССР оборонной и атомной промышленности и о системе ГУЛАГа. На территории Украины такие объекты старались не создавать.

Вся система тоталитарной диктатуры была рассчитана только на одного лидера, у которого не было и не могло быть заместителя. Это позволяло Сталину прочно держать абсолютную власть в стране даже из своих южных резиденций близ Сочи и в Абхазии, где он проводил в послевоенный период по несколько месяцев почти каждый год. Это обстоятельство предопределило борьбу за власть в образовавшемся триумвирате, и каждый из членов нового руководства и их союзников и соратников внимательнейшим образом следил за каждым шагом и каждым высказыванием другого. Показательно, что никто из этих людей не поднимал знамя Сталина и не клялся продолжать дела и линию Сталина. Первыми в узком кругу слова о необходимости преодолеть «культ личности» произнесли Маленков и Берия. Поклонники Берии уверяют и сегодня, что тот выступал против культа Сталина более решительно и последовательно, чем Маленков и Хрущев.

Осторожные реабилитации начались сразу же после похорон Сталина, и, вероятно, первым человеком, оказавшимся на свободе, была жена В. Молотова Полина Жемчужина. У многих членов партийного и государственного руководства в заключении находились родственники или ближайшие друзья, и Берия не собирался, не хотел и не мог держать этих людей в заключении, тем более что и у него самого было немало аналогичных проблем. Среди других была реабилитирована и освобождена невестка Хрущева, жена его старшего сына, летчика, погибшего при возвращении с задания где-то над оккупированной территорией. Его самолет не был найден, и Леонид Хрущев числился пропавшим без вести, а это тогда приравнивалось к измене Родине, семьи же изменников арестовывали и ссылали на восток. О реабилитации своего брата Михаила Моисеевича Кагановича, бывшего министра авиационной промышленности, обвиненного во вредительстве и покончившего жизнь самоубийством, начал хлопотать Лазарь Каганович. Сам Берия должен был позаботиться о быстрейшем прекращении так называемого «мингрельского дела» в Грузии, по которому арестовали его сторонников и ставленников в органах МГБ и КПСС Грузии, и особенно о прекращении «дела врачей», по которому арестовали не только многих врачей, работавших в кремлевских лечебных учреждениях, но и большую группу работников МГБ во главе с министром и давним соратником Берии В. Абакумовым. Уже через месяц после смерти Сталина все центральные газеты поместили краткое, но всеми замеченное и всех поразившее сообщение, что арест большой группы выдающихся врачей был произведен «бывшим МГБ» незаконно и неправильно и что для получения «нужных» признаний органы МГБ «применяли недопустимые и строжайше запрещенные законом СССР приемы следствия». В одной из передовых статей газеты «Правда» в эти дни говорилось о реабилитации «выдающегося советского артиста Михоэлса» и о попытках «провокаторов из бывшего МГБ» разжечь в стране национальную рознь. Уже к концу апреля из заключения вышло более тысячи человек, почти все они занимали еще недавно крупные посты в советской и партийной иерархии. Среди них была и большая группа генералов и адмиралов, арестованных и осужденных по разным обвинениям после войны и реабилитированных теперь по настоятельному требованию маршала Георгия Жукова, занявшего по предложению Хрущева пост первого заместителя министра обороны СССР и фактически взявшего под свой контроль Вооруженные силы СССР. Арест Берии летом 1953 года, а также суд и расстрел как его самого, так и некоторых его ближайших сподвижников ускорили реабилитацию многих тысяч партийных и государственных деятелей, ставших жертвами послевоенных репрессий. В первую очередь были отменены приговоры по так называемому “ленинградскому делу”: в 1949–1950 годах в Ленинграде и в Москве по обвинениям в сепаратизме и национализме были арестованы тысячи партийных и советских работников, в том числе член Политбюро Н. А. Вознесенский и секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецов, а также многие члены ВКП(б), работавшие и отличившиеся в годы войны в осажденном Ленинграде. Была прекращена кампания против «безродного космополитизма» и антиеврейская кампания, каждая из которых также требовала немалых жертв. О более мелких террористических кампаниях я уже не говорю. По отдельным ходатайствам начали пересматриваться многие дела и обвинения довоенного времени. Отдельные оставшиеся в живых узники лагерей, оказавшиеся там еще в 30-х годах, появились в Москве.

Печать почти ничего не сообщала об этих реабилитациях и о людях, возвратившихся к своим семьям. Однако своим друзьям и родным они рассказывали почти всё. К тому же решения по каждому из таких дел принимались в 1953–1954 годах не единолично, а коллегиально. С марта 1953 года и до конца 1954 года прошло множество заседаний в ЦК КПСС, в Прокуратуре СССР, в коллегиях Верховного суда СССР, а также на разных уровнях в органах государственной безопасности. Рассматривались не только бумаги, но также показания свидетелей и самих заключенных. Дела двигались медленно, но к концу 1954 года было реабилитировано более 10 тысяч недавних заключенных, главным образом из числа ответственных работников, многие – посмертно. Общее давление на верхи партии возрастало; во всех партийных и государственных инстанциях лежали уже сотни тысяч заявлений о реабилитации, и игнорировать эти документы было все труднее. Почти каждая реабилитация, а тем более каждое освобождение приводили в движение всех заключенных. Волновалась и администрация лагерей, имевшая до сих пор неограниченную власть над узниками. В стране имелись еще тысячи лагерей, и судьбу находившихся там заключенных должны были решить Н. Хрущев и другие члены партийного руководства. Затягивать было опасно, отдельные забастовки и проявления недовольства прокатились по северным лагерям еще в 1954 году. В 1955 году в наиболее крупных из них прошли восстания; самым известным из них было описанное А. Солженицыным восстание в Кенгире. Оно было жестоко подавлено с использованием танков. Однако остановить усиление недовольства заключенных было уже невозможно. Ни в Советском Союзе, ни за границей об этих событиях ничего не знали, в отличие от высшего советского руководства, беспокойство которого росло. Еще в декабре 1954 года в Ленинграде, в городе, где репрессии и до войны, и после войны были особенно жестокими, состоялся показательный судебный процесс над бывшим министром государственной безопасности В. Абакумовым, начальником следственной части МГБ А. Леоновым и группой генералов МГБ. Этот процесс проходил в Доме офицеров, и на нем, сменяя друг друга, смогли побывать тысячи партийных и комсомольских работников. Многие родственники погибших из-за “ленинградского дела” и известных в городе людей получили пропуск на все заседания судебной коллегии. Но в печати об этом процессе была только небольшая информационная заметка, опубликованная уже после приговора, крайне сурового – большинство бывших генералов КГБ было расстреляно. Аналогичные процессы прошли в Баку и в Тбилиси. На скамье подсудимых находились не только генералы КГБ, но и бывший партийный лидер Азербайджана М. Багиров, которому покровительствовал не только Берия, но и Сталин. Разговоров на этот счет было много, но никаких объяснений в печати общественность не получала. А между тем на февраль 1956 года был назначен очередной, XX съезд КПСС. Провести съезд партии, не сказав ничего о репрессиях 30-х, 40-х, 50-х годов, было трудно. К середине 1955 года было реабилитировано большое число членов ЦК ВКП(б) и немало бывших наркомов, генералов и маршалов. Были реабилитированы десятки героев Гражданской войны, сотни писателей, деятелей искусства, известных стране. Просто промолчать или говорить об «ошибках»? В Президиуме ЦК КПСС было решено создать специальную комиссию, которой поручили изучить материалы о массовых репрессиях против членов и кандидатов в члены ЦК КПСС (ВКП(б)), избранных на XVII съезде партии в 1934 году, а также других советских граждан в 1935–1940 годах. Комиссия работала быстро, и уже в начале февраля 1956 года ее председатель секретарь ЦК КПСС Петр Поспелов представил в Президиум ЦК доклад объемом в 70 машинописных страниц. Доклад признавал не только факт незаконных массовых репрессий, но и ответственность за эти репрессии Сталина. Особое впечатление на всех членов Президиума ЦК произвели подсчеты, из которых выходило, что по распоряжениям Сталина было уничтожено более двух третей состава ЦК ВКП(б), избранного XVII съездом, и более половины делегатов этого «съезда победителей», среди участников которого почти не было бывших оппозиционеров из числа «троцкистов» или «бухаринцев». Игнорировать эти данные никто не мог, и дискуссия внутри ЦК КПСС шла уже о той форме, в какую следовало облечь информацию о незаконных репрессиях.

В феврале 1956 года как на заседаниях Президиума ЦК КПСС, так и в более узком или, напротив, в более широком составе доклад о массовых репрессиях обсуждался несколько раз. Мнения высказывались разные. Наиболее осторожной позиции, как и следовало ожидать, придерживались В. Молотов, К. Ворошилов и Л. Каганович. Эти люди были слишком давно и сильно втянуты в репрессии, и их резолюции с требованиями расстрела стояли на очень многих документах. Н. Хрущев был более настойчив, и его поддерживали такие лидеры, как А. Микоян, Н. Булганин, Г. Жуков, А. Аристов, М. Сабуров, Д. Шепилов. На стороне Хрущева выступал и председатель КГБ Иван Серов, человек, который принимал непосредственное участие во многих репрессиях. Но он давно работал имеете с Хрущевым и был человеком из его команды. К тому же он был генералом и, как военный, ссылался на полученные им приказы. Чрезмерной или даже острой борьбы вокруг доклада не было.

К числу легенд относится и утверждение о том, что Хрущев готовил его в полной тайне от других членов Президиума ЦК КПСС. Взяв за основу докладную записку П. Поспелова, Хрущев с помощью Дмитрия Шепилова существенно расширил свой доклад, включив в него раздел об Отечественной войне и о послевоенных репрессиях. Было решено, что он будет зачитан на закрытом заседании съезда уже после выборов нового состава ЦК КПСС. Все члены Президиума ЦК и секретари ЦК получили текст утром 23 февраля, но лишь немногие из них сделали или предложили какие-то замечания и поправки {14} . И если рядовые делегаты съезда слушали доклад Хрущева 25 февраля с волнением и ужасом, а некоторые – с недоумением и страхом, то члены Президиума ЦК, сидели доклад с непроницаемыми лицами, они уже знали, о чем будет идти речь.

После съезда

Влияние доклада Н. С. Хрущева на международное коммунистическое движение, на многие события в мире было огромным и неоднозначным. В одних коммунистических партиях, например в Итальянской, его приветствовали, но в других он был встречен с плохо скрытым неодобрением. Явное недовольство чувствовалось в руководстве Китайской коммунистической партии. В США, во Франции, в некоторых других странах, где материалы XX съезда обсуждались публично, немалое число членов коммунистических партий заявило о выходе из них. Хорошо известно, что именно XX съезд КПСС стал одной из причин волнений в Польше осенью 1956 года и знаменитого венгерского восстания в Будапеште в октябре-ноябре того же года, хотя для этого имелось немало и других причин. О международных последствиях XX съезда было написано много, и первые книги о влиянии «секретного доклада» Хрущева на международное коммунистическое движение появились уже в 1958 году. Однако мало кто изучал воздействие XX съезда на общественность самого Советского Союза, на коммунистическую партию нашей страны, на идеологию КПСС. Казалось, что на советских людей доклад Хрущева оказал наименьшее влияние. Это было одновременно и правильное, и неправильное мнение. Влияние было огромным и глубоким, но оно реализовывалось постепенно. Этот процесс развития и углубления того, что получило название «линии XX съезда», происходил на протяжении нескольких десятилетий. Я могу сказать здесь только о некоторых эпизодах, наиболее близких по времени к XX съезду.

Далеко не на всех партийных собраниях и активах, происходивших в марте, удалось избежать обсуждения доклада Хрущева и попыток углубить критику «культа личности» и преступлений сталинского времени. В специальном закрытом докладе или письме ЦК в нижестоящие организации говорилось в этой связи о двухдневном партийном собрании в теплотехнической лаборатории АН СССР 23 и 25 марта, на котором некоторые сотрудники говорили о перерождении партии и режима, о диктатуре небольшой кучки вождей, о том, что культ личности Сталина сменяется в стране культом личности Хрущева, даже о движении СССР к фашизму и необходимости вооружения народа. Ораторы были исключены из партии и сняты с работы. Аналогичные донесения о «настроениях» и «разговорах» шли в ЦК через КГБ из разных городов страны: из Киева, из города Чкалова, из Южно-Сахалинска и др. Однако в кругах московской интеллигенции было известно о менее радикальных, но не менее болезненных для ЦК КПСС выступлениях, которые имели место, например, на партийном собрании Союза советских писателей «Об итогах XX съезда партии». Говорили здесь и о тяжелом положении, в котором оказалась литература в годы культа, и о незаконных репрессиях против писателей, среди которых было немало выдающихся деятелей русской и советской литературы и литературы народов СССР. 70-летний писатель П. А. Бляхин, член партии с 1903 года, сказал: «Ленинские заветы и принципы были попраны и еще не восстановлены. Сталинская эпоха поставила под удар братство народов, социалистическую законность. Реабилитировано пока 7–8 тысяч человек. Слова Хрущева о количестве заключенных произвели тягостное впечатление. Сколько еще будут томиться в тюрьме невинные люди? Необходимо провести массовую реабилитацию. Единственная гарантия против повторения того, что было при Сталине, – партийная и советская ленинская демократия» [99] .

На многих партийных активах в Москве и Ленинграде по итогам XX съезда выступал сам Н. Хрущев. Он не стыдился говорить, что знал многое о неблаговидных делах, творившихся при Сталине, но боялся поднять голос критики и протеста. Однажды он получил из зала записку: «Как вы, члены Политбюро, могли допустить, чтобы в стране совершались столь тяжкие преступления?» Хрущев громко прочитал записку и так же громко спросил: «Записка не подписана. Кто ее написал – встаньте!» Никто в зале не поднялся. «Тот, кто написал эту записку, – сказал Хрущев, – боится. Ну вот и мы все боялись выступать против Сталина». Это был очень неполный, но все же честный ответ. Однако другим членам Президиума ЦК было труднее отвечать даже на такие вопросы, ибо они входили в ближайшее окружение Сталина не с середины 30-х годов, как Хрущев, а с середины 20-х годов. Именно поддержка этих людей позволила Сталину закрепиться у власти. Они были, таким образом, не молчаливыми свидетелями, но соучастниками многих преступлений режима. Хрущев также был во многих делах и в Москве, и на Украине не только молчаливым свидетелем. Но сейчас в его руках была власть и контроль над партией и органами безопасности, и он надеялся лишь укрепить эту власть после XX съезда. Этой надежды не было, однако, ни у Молотова, ни у Ворошилова, ни у Кагановича, ни у Маленкова. Огромные политические и психологические трудности возникли не только у высших руководителей партии, но и у руководителей среднего и низшего звена, которые непосредственно общались с рядовыми членами партии. Не знали часто, что делать, что говорить, как объяснять события прошлых лет, работники идеологического аппарата партии, партийной печати. Актив партии и многие из рядовых членов КПСС оказались просто не в состоянии дружно перейти на новую идеологическую платформу или идти теперь «линией XX съезда». Нужно было поднять наверх какие-то новые кадры и заменить большую часть прежних работников. Кое-где такое обновление происходило, но это было не правило, а исключение. Недовольство испытывали и высшие военные руководители; среди выдвинувшихся во время войны генералов и маршалов культ Сталина был особенно силен. В результате всех этих настроений давление на Хрущева из рядов самой партии возрастало, и он не всегда был способен противиться этому нажиму. Уже в апреле и мае 1956 года многие из попыток развить критику культа Сталина стали решительно пресекаться. Один из старых большевиков, выступивший на партийной конференции с резкой критикой преступлений Сталина, был через несколько дней исключен из партии. Преподавателя марксизма-ленинизма в одном из технических вузов, попытавшегося в одной из лекций затронуть вопрос о причинах, породивших культ личности, вызвали в горком партии в Москве и строго наказали. Информация об этом была разослана по всем районным комитетам партии. В газете «Правда» была перепечатана без комментариев статья из китайской газеты «Женьминь жибао», в которой утверждалось, что заслуг у Сталина гораздо больше, чем ошибок, и что многие из ошибок Сталина могут быть даже полезными, так как они обогащают «исторический опыт диктатуры пролетариата». Автором этой статьи, и об этом говорили в партийных кругах, был сам Мао Цзэдун. 30 июня 1956 года ЦК КПСС принял постановление «О преодолении культа личности и его последствий», которое было опубликовано во всех газетах. Это постановление и по содержанию, и по формулировкам было шагом назад по сравнению с докладом Хрущева на XX съезде. Но, с другой стороны, оно было и шагом вперед, потому что было опубликовано и становилось, таким образом, обязательным для всей партии документом. Доклад Хрущева таким документом не был, его отозвали из всех райкомов и горкомов партии сразу же после прочтения, и многие из активистов КПСС, которые по болезни или по другим причинам не смогли вовремя его прослушать, теперь уже не могли ознакомиться с этими небольшими книжечками в бумажных красных переплетах. К тому же и сам Хрущев в ряде публичных выступлений летом 1956 года неожиданно начал говорить, что Сталин – это «великий революционер», «великий марксист-ленинец» и партия «не позволит отдать имя Сталина врагам коммунизма».

С лета 1956 года жизнь страны как бы распалась на очень разные потоки, одни из которых находили отражение в печати, а другие, причем не менее, а часто более важные, не находили никакого отражения ни в печати, ни в других средствах массовой информации. Так, например, чрезвычайно важным, но некомментируемым политическим и социальным процессом второй половины 1956 года стало массовое освобождение почти всех политических заключенных из «трудовых» лагерей и из мест ссылки. Одновременно происходил столь же массовый и быстрый пересмотр дел и реабилитация большинства погибших в 1937–1955 годах узников лагерей и тюрем. Рушились стены ГУЛАГа на Колыме и в Воркуте, в Карелии и в Сибири, в Казахстане и в Мордовии, на Урале и в Приморье. Прежний порядок реабилитации был отменен. По предложению Хрущева было создано более 90 специальных комиссий, которые рассматривали дела заключенных непосредственно в лагерях или в местах «вечного поселения». В каждую из таких комиссий входил один работник прокуратуры, один представитель из аппарата ЦК КПСС и один из уже реабилитированных членов КПСС. Эти «тройки» временно наделялись правами Президиума Верховного Совета СССР и могли производить реабилитацию, помилование и снижение сроков заключения. Их решения не нуждались в утверждении и вступали в силу немедленно. Еще до начала работы комиссий телеграфным распоряжением из Москвы были реабилитированы и освобождены люди, которые находились в заключении по обвинению в критических отзывах о Сталине, распространении анекдотов о Сталине и аналогичных мелких делах.

Специальные комиссии работали на местах несколько месяцев. Дела заключенных разбирались быстро; для этого чаще всего было достаточно беседы членов комиссии с самим заключенным и непродолжительного знакомства с его делом. Сами дела, хранившиеся в особых отделах лагерей, уничтожались. В папках, на которых имелась надпись «Хранить вечно», оставались только приговор первого суда или «тройки» сталинских времен и новая справка о реабилитации. Я знакомился с материалами только одной из таких комиссий, которые привез в Москву старый большевик и участник Октябрьской революции в Петрограде Лев Матвеевич Портнов и сделал с них копии. До сих пор материалы таких комиссий не публиковались и общие итоги их работы не подводились, по крайней мере публично. Неизвестно, сколько человек было освобождено и реабилитировано. По некоторым устным свидетельствам, комиссии смогли пересмотреть до 500 тысяч дел. В других случаях назывались цифры в 1,5–2 миллиона дел. В первую очередь освобождались бывшие члены партии и члены семей погибших коммунистов. Были быстро освобождены те узники, у которых уже кончились сроки заключения, но которых все еще продолжали держать под стражей. В более сложных случаях этих людей освобождали без реабилитации, предлагая добиваться реабилитации позднее в индивидуальном порядке. Рассмотрев дела бывших членов КПСС, комиссии начали освобождать и беспартийных, ложно осужденных в «антисоветской деятельности». Получили свободу и немногие оставшиеся в живых члены партий меньшевиков, анархистов, социалистов-революционеров, которые были арестованы еще в конце 20-х – начале 30-х годов и провели в тюрьмах, лагерях и ссылке по 25–30 лет. Кое с кем из них мне приходилось встречаться уже через 7–8 лет, чтобы записать их свидетельства.

После XX съезда проводилась реабилитация не только политических заключенных, но и многих военнопленных и «перемещенных» лиц или остарбайтеров, «не запятнавших себя активным сотрудничеством с врагом». Однако пересмотр судьбы по этим категориям заключенных и ссыльных происходил по другим документам, и не комиссиями ЦК КПСС. Система строительных лагерей Министерства среднего машиностроения, ведавшего атомной промышленностью и урановыми шахтами, продолжала существовать и после XX съезда, а архивы особого управления этих лагерей до сих пор не рассекречены.

Возвращение к своим семьям и в родные места сотен тысяч узников ГУЛАГа, а также реабилитация миллионов погибших в лагерях и тюрьмах – все это было с точки зрения внутренней жизни СССР не менее важным событием, чем XX съезд партии. Анна Ахматова писала тогда с беспокойством, пытаясь предугадать, как встретятся и как посмотрят друг другу в глаза две России: одна, которая сажала, и другая, которая сидела. Н. С. Хрущев обязал все органы власти проявлять максимальное внимание к реабилитированным. При необходимости им в первую очередь предоставляли жилплощадь, работу, оформляли пенсию. Я знаю случай, когда три женщины, не будучи родственницами, провели 17 лет заключения в одном лагере, спали на одних нарах, работали рядом. Они хотели получить в Москве квартиру из трех изолированных комнат, чтобы не расставаться и после реабилитации. Но только одна из женщин, арестованная в Москве, Солнцева Мария Алексеевна, имела право на московскую прописку. Женщины обратились к Хрущеву, и тот лично распорядился удовлетворить их просьбу. Конечно, были и другие примеры. Известная в Крыму коммунистка Фишман Матильда Леонардовна, которая в годы Гражданской войны входила в партизанский отряд, созданный ее отцом из немецких колонистов, была арестована в 1941 году как «лицо немецкой национальности» по ордеру, выписанному еще в 1937 году по другому основанию. Она была освобождена из лагеря раньше, чем прошла реабилитация российских немцев, отправленных в 1941 году в спецпоселения. Фишман отказались предоставить жилье в Москве, и она 7 месяцев жила на немецком кладбище в Москве. Ей никто не хотел помогать, и только вмешательство Ивана Папанина, известного полярника и общественного деятеля, который знал Матильду еще по крымскому подполью, позволило ей вернуться к нормальной жизни. И таких случаев было тогда очень много.

По многим причинам работа по реабилитации не была свободна не только от бюрократических недостатков, но и от принципиальной несправедливости. Реабилитация расстрелянных или умерших в лагерях заключенных проводилась только по заявлению родственников или друзей. Если по делу не было заявления, то его не рассматривали. Когда проводили пересмотр групповых дел, то никто не разыскивал родственников или детей умершего, чтобы сообщить им о реабилитации и выдать положенную в таких случаях небольшую компенсацию. Не реабилитировали участников оппозиционных течений 20-х годов, хотя их и освобождали из заключения или ссылки, если они еще были живы. Не был проведен пересмотр фальсифицированных судебных процессов 30-х годов. Вдова Н. Н. Крестинского в течение 7 лет после XX съезда добивалась реабилитации своего мужа, проходившего по делу «правотроцкистского блока» вместе с Н. И. Бухариным. Когда ей наконец сообщили, что ее муж реабилитирован и восстановлен в рядах партии, она умерла от инфаркта, упав на пол рядом с телефонным аппаратом. Вдова Бухарина не могла добиться реабилитации мужа и через 25 лет. Остались если уже не в списках «врагов народа», то в списках антипартийных деятелей Томский и Рыков, Каменев и Пятаков, Шляпников и Рязанов, а также многие другие крупные деятели партии и государства.

Никто не привлекал к ответственности следователей НКВД, проводивших «дознание» с применением пыток, начальников лагерей и тюрем, надзирателей. Тем более не обнародовались имена доносчиков, даже если это была очевидная клевета. Тем не менее, как только началось возвращение домой бывших заключенных, многих доносчиков и следователей охватила паника. Были случаи помешательства, даже самоубийства. В психиатрической больнице оказалась, например, известная тогда деятельница комсомола Ольга Мишакова, по доносам которой в 1937–1938 годах были арестованы многие руководители ЦК ВЛКСМ. После реабилитации этих уже погибших людей Мишакова была снята со своих постов и уволена из центрального аппарата ВЛКСМ. Но она уже не понимала, что происходит, и по-прежнему каждое утро продолжала приходить в свой кабинет. Когда у нее изъяли пропуск в здание ЦК ВЛКСМ, Мишакова впала в буйное состояние, и ее пришлось госпитализировать. Один из бывших следователей, теперь уже полковник внутренних войск, узнав на улице своего давнего узника и подследственного, упал на колени и умолял о прощении. Другой бывший следователь, узнав в соседе по больничной палате свою жертву, умер от сердечного приступа. Но были и другие примеры. Когда директор школы из Северной Осетии после многолетнего заключения и реабилитации пришел в свое министерство и узнал в министре просвещения Осетии своего бывшего следователя, то инфаркт случился не у министра, а у бывшего директора. В Киеве реабилитированный и вернувшийся в армию офицер, встретив когда-то пытавшего его следователя, застрелил его из пистолета. Но такие случаи были очень редки, и беспокойство среди работников НКВД, принимавших участие в репрессиях, как и у всех других активных участников беззаконий сталинского времени, быстро улеглось. Общество пробуждалось очень медленно от тоталитарного оцепенения. К тому же большинство узников сталинских лагерей давно покоилось в братских могилах с номером на деревянной бирке на ноге.

Впрочем, большинство из тех, кто вернулся из лагерей, испытывали в первые годы не столько гнев или жажду мести, сколько страх перед возможными новыми репрессиями. К тому же позиция официальной печати и большей части официальных властей лишь подкрепляла этот страх. Вернувшиеся домой люди боялись рассказывать друзьям и близким о перенесенных страданиях. Многим казалось, что за ними следят, что их телефоны прослушиваются, что их окружают доносчики. От этой мании преследования быстрее избавлялись те, кто был впервые арестован после войны и провел в лагерях «всего» 5–8 лет. Эти люди быстрее включались и в свою прежнюю профессиональную деятельность. Но большинство тех, кто провел в заключении в нечеловеческих условиях 17–20 лет, вернулись психологически сломленными, да и их здоровье было подорвано. Они не стремились к политической деятельности. Бывший первый секретарь одного из обкомов в Казахстане Н. Кузнецов пошел работать простым лесником. Он не хотел видеть людей. Одна лишь возможность свободно ходить по улицам своего города, есть досыта, в том числе мясо, фрукты, конфеты, мороженое, мыться в ванной, посещать кино и театр, отдыхать на юге – все это казалось большинству недавних зэков огромным счастьем. К тому же и власти отнюдь не стремились привлекать их к активной работе. Можно пересчитать по пальцам тех лагерников, которые вернулись на работу в партийный и государственный аппарат.

Все же некоторые из недавних узников начали писать воспоминания, а также художественные произведения на тему лагерей и репрессий. Это делали Солженицын в Рязани, Варлам Шаламов в Москве, Евгения Гинзбург во Львове. Втайне даже от родственников начал писать книгу воспоминаний бывший чекист из Тбилиси Сурен Газарян. Свои аналитические заметки о сталинских репрессиях стал заносить в дневник бывший философ и партийный работник П. И. Шабалкин. Работу по восстановлению доброго имени многих военачальников, которые еще не были реабилитированы, начал А. И. Тодорский – единственный оставшийся в живых генерал из попавших в ГУЛАГ еще в 30-е годы. Эти усилия наталкивались, однако, на сильное сопротивление как партийного, так и идеологического аппарата. Здесь ссылались на фразу, якобы сказанную Хрущевым, о том, что партия не может и не будет устраивать «варфоломеевских ночей». Анонимный поэт писал в 1957 или в 1958 году:

Без траурных флагов на башнях казенных,

Без поминальных свечей и речей

Россия простила невинно казненных.

Казненных простила и их палачей.

В самом конце 50-х годов Н. С. Хрущев несколько раз публично заявлял, что советский народ и партия будут помнить Сталина и воздавать ему должное и что термин «сталинизм» придумали враги социализма. Тело Сталина покоилось в мавзолее рядом с телом Ленина. На XXI съезде КПСС в 1959 году никто не вспоминал о Сталине и его преступлениях. Ситуация неожиданно и быстро изменилась в конце 1961 года, на XXII съезде КПСС.

1956 год. Проблемы внешней политики

1956 год был чрезвычайно сложным и в области внешней политики СССР. Съезд обнаружил первые трещины в отношениях между СССР и КНР. Чтобы разъяснить политику КПСС и решить ряд экономических проблем, в Китай вылетела представительная советская делегация во главе с А. И. Микояном. Кроме ранее оговоренных проектов, Советский Союз принял обязательства помочь строительству еще 55 предприятий.

В апреле 1956 года Н. Хрущев и Н. Булганин предприняли первый государственный визит в одну из крупных стран Запада. Это была недавняя владычица морей Великобритания. Визит не предполагал никакого соглашения, он был объявлен просто визитом доброй воли. До Калининграда Хрущев и Булганин ехали поездом, а после осмотра города и порта пересели на крейсер «Орджоникидзе», который через день бросил якорь у берегов Англии. Хрущев с интересом знакомился со страной. Кроме Лондона он побывал и в других крупных городах. Булганина и Хрущева приняла королева Елизавета II; несколько раз они встречались с премьером А. Иденом. На одном из обедов, устроенных в честь советских гостей, место рядом с Хрущевым было отведено для Уинстона Черчилля, еще совсем недавно оставившего пост премьер-министра. Хрущев и Черчилль оживленно беседовали друг с другом более полутора часов. Итальянский журналист Доменико Бертоли позднее писал о визите Хрущева в Англию: «Трижды мне удавалось вблизи увидеть Никиту Сергеевича Хрущева, который более десяти лет руководил коммунистическим движением и советским миром. Впервые это произошло в Англии в 1956 году. Он был с Булганиным… Низенькие, толстые, одетые причудливым образом, в широченнейших брюках и пиджаках, которые казались деформированными, они ходили всегда вместе, внимательно следя за тем, чтобы не обогнать друг друга. На вокзале Виктория премьер-министр Иден приветствовал их с высоты своей спеси в метр восемьдесят пять. В Оксфорде оба были радостно приняты студентами, хором кричавшими “Пуур Олд Джо” (Бедный старый Coco), намекая на антисталинскую кампанию, которая только началась. Оба русских приветливо улыбались и делали знаки приветствия студентам, которые выглядели восторженно. Улыбки исчезли с их лиц, когда им было сообщено о содержании стольких криков и аплодисментов. В одном из великолепных зданий университета посетители обнаружили, что бюсты старинных ректоров и знаменитых ученых загримированы так, что походили на тирана, исчезнувшего три года назад, нахмуренного, в усищах и с наградами на груди…» [100] .

Об одной из встреч с Н. С. Хрущевым вспоминал позднее и Чарли Чаплин. В «Автобиографии» этого великого артиста можно прочесть: «В один из наших приездов в Лондон пришло уведомление, что на приеме, который устраивало советское посольство в отеле “Клэрид”, с нами хотели бы встретиться Хрущев и Булганин. Когда мы прибыли, народу было уже столько, что трудно было войти. С помощью сотрудников посольства стали пробираться сквозь экзальтированную толпу. Вдруг увидели, что с противоположной стороны также пытаются пробиться Хрущев и Булганин – но потом им, видно, надоело, и они оставили затею переплыть это людское море. Хрущев, хотя и раздраженный суетой, пытался шутить. Потом стал подвигаться к выходу, наш сопровождающий вынужден был окликнуть его. Хрущев от него отмахнулся, видимо, с него было достаточно. И тут сопровождающий закричал: “Чарли Чаплин!” Булганин и Хрущев остановились и повернули назад, приветливо улыбаясь. Я был польщен. Нас представили – прямо в этой толкучке. Через переводчика Хрущев сказал что-то о том, как русские любят мои фильмы, потом нам предложили водки. Мне показалось, что туда высыпали целую перечницу, но Уне понравилось. Нам удалось стать в кружок, и так нас даже сфотографировали. Из-за шума я не мог произнести ни слова.

– Давайте выйдем отсюда, – сказал Хрущев. Толпа поняла наши намерения, и последовало настоящее сражение. С помощью четырех человек мы пробирались в небольшую залу. Как только оказались там, Хрущев и все мы облегченно – “фью-у” – вздохнули. Я наконец мог собраться с мыслями и начать разговор. Хрущев только что произнес великолепную речь о том, что прибыл в Лондон с добрыми намерениями. Это было как луч света, и я сказал ему об этом, сказал, что у миллионов людей во всем мире появляется надежда…

Вскоре ему сообщили, что на приеме присутствует Гарольд Стассен, который просит несколько минут для беседы. Хрущев повернулся ко мне и пошутил:

– Вы не будете возражать, ведь он – американец.

– Конечно, нет, – рассмеялся я. Потом в дверь протиснулись г-н и г-жа Стассены… Хрущев извинился, сказал, что отлучится ненадолго, и отошел в дальний конец комнаты… Через некоторое время я сообразил, что беседа скоро не закончится, и мы с Уной поднялись. Когда Хрущев это заметил, он оставил Стассена и подошел попрощаться. Мы пожали друг другу руки. Стассен быстро отвел глаза. Он стоял, опершись о стену, и старался смотреть прямо перед собой, как будто это его не касается. Я попрощался со всеми, игнорируя Стассена, что, как мне казалось, выглядело, сообразно обстоятельствам, очень дипломатично…

На следующий день Уна и я ужинали в “Савое”. Посреди десерта вошли и остановились около нашего столика сэр Уинстон Черчилль и леди Черчилль… Я не видел сэра Уинстона с 1913 года… Но после того, как в Лондоне пошли “Огни рампы”, со мной связались наши прокатчики из “Юнайтед артистс” и попросили разрешения показать фильм в доме сэра Уинстона. Конечно, я был польщен. Через несколько дней пришла записка с выражением благодарности. Он писал, что получил истинное наслаждение. И теперь сэр Уинстон стоял перед нашим столиком, совсем рядом.

– Так, – сказал сэр Уинстон. И в этом “так” послышалось что-то неодобрительное.

Я быстро поднялся навстречу, улыбаясь, и представил Уну… Леди Черчилль сказала, что прочла в газетах о моей встрече с Хрущевым.

– Мы всегда отлично ладили с Хрущевым, – заметил сэр Уинстон. Но меня не покидало чувство, что сэр Уинстон погружен в глубокую печаль. Конечно, с 1913 года много воды утекло. Его неукротимая смелость и вдохновенное красноречие спасли Англию, но, по моему мнению, он ничего не достиг своей фултонской речью (воздвигнувшей “железный занавес”), кроме того, что началась “холодная война”» [101] .

Визит Хрущева в Англию был омрачен странным эпизодом, когда подводный пловец Граббе (Grubbe) по заданию разведывательной службы пытался обследовать корпус крейсера «Орджоникидзе». Этот пловец исчез, и его судьба остается тайной до настоящего времени.

В мае 1956 года в Москве находилась французская правительственная делегация во главе с премьер-министром Ги Молле. Эти встречи не смогли, однако, улучшить отношений между Францией, Англией и СССР. Как раз летом 1956 года Египет, возглавляемый Г. А. Насером, национализировал Суэцкий канал. Эта акция, поддержанная Советским Союзом, вызвала напряженность в регионе.

На июнь 1956 года был намечен визит И. Б. Тито в СССР. К этому времени углубились разногласия между Хрущевым и В. Молотовым также и по вопросам внешней политики. Хрущев внес во внешнюю политику новый стиль, основанный на личных контактах глав государств. Молотов не сопровождал Хрущева и Булганина при поездках в Индию, Югославию, Англию и даже на встречу глав государств в Женеве, где присутствовали министры иностранных дел западных государств. Он не одобрял слишком тесного сближения с Югославией, и такая ситуация не могла продолжаться долго. Поэтому неслучайно, что в тот самый день, когда Тито пересек границу Украины, в газетах появилось сообщение о том, что Молотов освобожден от обязанностей министра иностранных дел СССР. Этот пост занял теперь недавний редактор «Правды» Д. Т. Шепилов. Но Молотов остался заместителем председателя Совета министров СССР.

И. Б. Тито торжественно встречали в Москве. Опять сотни тысяч москвичей вышли на улицы, чтобы приветствовать Хрущева, Булганина и Тито. Обычно после переговоров в Москве лидеры иностранных государств отправлялись в поездку по стране в сопровождении советских официальных лиц. Чтобы продемонстрировать особое внимание к гостю, вместе с Тито поехал сам Хрущев. После возвращения в Москву Тито и Хрущев подписали коммюнике о возобновлении отношений между Союзом коммунистов Югославии и КПСС.

Весной и летом 1956 года Москва принимала руководителей Кореи во главе с Ким Ир Сеном, руководителей Камбоджи во главе с Нородомом Сиануком, шаха Ирана Реза Пехлеви, премьера ГДР Отто Гротеволя, Генерального секретаря ООН Дага Хаммершельда. Особенно торжественно встречали в Москве президента Индонезии и героя борьбы за национальное освобождение этой страны – Сукарно. Осень 1956 года была гораздо более тревожной. Разоблачение Сталина на XX съезде вызвало кризис в некоторых странах народной демократии. Сравнительно легко он протекал в Болгарии. Вылко Червенков потерял свои посты в стране и в партии. Новое руководство Болгарии во главе с Тодором Живковым освободило всех политзаключенных, реабилитировало незаслуженно осужденных и во многих случаях расстрелянных коммунистов, объявило незаконным фальсифицированный судебный процесс по делу Трайчо Костова, которому посмертно было присвоено звание Героя.

Иная ситуация сложилась в Польше. Ставленник Сталина Болеслав Берут, ответственный за многие злоупотребления, умер в марте 1956 года. В Польше в это время уже шли бурные политические дискуссии, порожденные XX съездом КПСС. Хрущев прилетел в Варшаву на похороны Берута, но неожиданно остался на несколько дней, чтобы принять участие в VI пленуме ПОРП. Более того, Хрущев открыл этот пленум большой речью, в которой повторил основные положения своего доклада на XX съезде КПСС. Во время перерывов Хрущев довольно свободно беседовал с ведущими членами ЦК ПОРП и с ее новым Первым секретарем ЦК Э. Охабом. Однако новое польское руководство не смогло сохранить контроль над ситуацией в стране. Рабочие повсюду выражали открыто свое недовольство. Крайне напряженное положение сложилось в Лодзи, в Силезии, конфликты множились, и их даже не успевали рассматривать на Политбюро. Однако наиболее крупные демонстрации и забастовка произошли в Познани, и положение в городе и округе вышло из-под контроля. Демонстранты открыли местную тюрьму, чтобы освободить своих ранее арестованных делегатов, но, по версии властей, при этом на свободу вышло также много уголовников. Растерявшееся познаньское руководство отдало приказ стрелять, и по рабочим был открыт огонь из пулеметов. Этот расстрел рабочих в Познани потряс страну и еще более обострил положение во всей Польше. Непрерывно заседало Политбюро. Шли переговоры об обновлении руководства ПОРП и возвращении В. Гомулки к политической жизни в стране. В июле состоялся VIII пленум ЦК ПОРП, который исключил из ЦК наиболее одиозных руководителей и избрал в состав Политбюро новых, более популярных деятелей партии, среди которых был и Эдвард Герек. Вышли на свободу В. Гомулка, М. Спыхальский и многие другие партийные и общественные деятели, а обвинения, предъявленные им еще в 1949 году, были признаны необоснованными.

Но политическое положение в стране продолжало обостряться. Не было единства внутри ПОРП, быстро активизировались ее политические противники. Большинство людей требовало возвращения к власти В. Гомулки. Противиться ему было неразумно, и в октябре 1956 года в Польше собрался новый пленум ПОРП, который кооптировал Гомулку и некоторых из его соратников в состав ЦК. Это известие крайне обеспокоило всех руководителей ЦК КПСС.

Для понимания поведения Хрущева в дни польского, а также венгерского кризиса важно иметь в виду, что в 1956 году и в Президиуме ЦК КПСС, и за его пределами уже начала складываться оппозиция Хрущеву, которая использовала любую его оплошность или неудачу. Он еще не мог решать многие вопросы единолично и игнорировать то все более сильное давление, которое оказывали на него наиболее консервативные члены партийного руководства. Эти очень влиятельные люди связывали кризис в Польше и Венгрии с «секретным докладом» Хрущева, который, по их мнению, и причинил громадный ущерб мировому коммунистическому движению и ведущему положению СССР. Оппозиция Хрущеву явно находила поддержку и среди китайских лидеров. К тому же и сам он был глубоко убежден, что социалистический лагерь не может потерять Польшу и Венгрию по политическим и стратегическим соображениям. Поэтому он развил осенью 1956 года чрезвычайно энергичную деятельность.

Как только в Москве узнали о том, что Гомулка кооптирован в состав ЦК ПОРП и активно участвует в работе пленума, Хрущев понял, что речь идет о возвращении Гомулки к власти. Что это могло означать для Польши, где происходили волнения рабочих и распадались и без того немногочисленные колхозы? Что это могло означать для советско-польских отношений? Хрущев договорился о немедленном прибытии в Варшаву советской делегации, в состав которой вошли Хрущев, Микоян, Молотов и Каганович. В спешке ни в Москве, ни в Варшаве не успели предупредить пограничников, и навстречу самолету Хрущева поднялись польские истребители.

Выяснив, что речь идет о партийной делегации, они пропустили самолет.

Н. С. Хрущев летел в Варшаву без официального приглашения уже во время работы VIII пленума ЦК ПОРП. На аэродром встречать Его срочно выехали Охаб, Гомулка, Циранкевич, Завадский и другие. Выбравшись из самолета, Никита Сергеевич погрозил кулаком польским руководителям и пошел сначала здороваться с советскими генералами, которые также прибыли на аэродром. Охаб осмелился открыто сделать замечание Хрущеву. «В польской столице мы хозяева, – сказал Охаб, – и нечего устраивать представления». Острый спор продолжался и в Бельведере, куда поляки приглашали наиболее важных гостей. Вначале беседа была очень острой, и Хрущев не удержался от некоторых грубостей и угроз, включая и угрозу интервенции. Но постепенно страсти улеглись и обстановка разрядилась. Польские руководители сумели убедить Хрущева и всю советскую делегацию, что только быстрая смена руководства ЦК ПОРП, а также широкие уступки польским рабочим, требующим создания рабочих советов на предприятиях, и польским крестьянам, требующим роспуска поспешно созданных колхозов, позволит партии сохранить общий контроль над положением в стране. Речь шла также о расширении свободы слова, собраний и манифестаций. У советских гостей не было иного выхода, как согласиться на перемены в Польше с условием, что она останется прочным союзником СССР.

Более драматическим и сложным оказался кризис в Венгрии. Прежнее партийное руководство здесь просто распалось, потеряв доверие народа. Командование армии утратило контроль над вооруженными силами, а органы безопасности перестали функционировать. К власти пришло правительство Имре Надя, недавно восстановленного в коммунистической партии, но не желавшего идти на компромисс с другими ее лидерами. Все политические заключенные в стране были освобождены. Волнения переросли в национально-демократическую революцию, которая, однако, быстро перерождалась в антисоциалистическую контрреволюцию. По всей Венгрии уничтожались символы зависимости от СССР. Состав правительства постоянно менялся за счет включения в него представителей быстро возрождавшихся некоммунистических партий. В страну возвращались десятки тысяч недавних политических эмигрантов, границы были фактически открыты. По требованию Имре Надя советские войска покинули Будапешт, но остались в Венгрии. Однако правительство не сумело взять контроль над стихийно развертывающимся движением. В городе начались убийства недавних работников органов безопасности и расправы над отдельными партийными функционерами. Были разгромлены учреждения коммунистической партии, коммунисты, защищавшие здание горкома партии, погибли.

Тревога в Москве по поводу событий в Венгрии нарастала, и заседания Президиума ЦК проходили почти ежедневно. Для консультации и координации действий в СССР прибыл второй по влиянию лидер КНР Лю Шаоци. Ни Хрущев, ни другие советские лидеры не имели вначале определенной программы действий: на территории Венгрии находились М. Суслов, А. Микоян и Г. Жуков. В Будапеште продолжало функционировать посольство СССР, возглавляемое Ю. Андроповым. Через границу в Венгрию перебрасывались новые советские дивизии. В конце концов Хрущев принял решение о необходимости вооруженного вмешательства. Но он хотел заручиться согласием других социалистических стран и особенно Югославии. Слишком много энергии Хрущев затратил на нормализацию отношений с этой страной, чтобы вновь потерять надежду на вхождение Югославии в лагерь социалистических стран. Кроме того, надо было найти таких видных политических деятелей Венгрии, которые согласились бы возглавить новое правительство и обновленную коммунистическую партию. Н. С. Хрущев и Маленков вылетели в Румынию и быстро достигли согласия на вмешательство в дела Венгрии. Из Бухареста Хрущев решил лететь к Тито на Брионские острова. Погода оказалась нелетной, но он слишком спешил, чтобы считаться с погодой. Позднее он вспоминал: «…Я много летал, всю войну самолетом пользовался и после войны, но в таких тяжелых переплетах перелета я никогда не был. Самолетом управлял очень опытный летчик – генерал Цыбин, и он тоже доложил, что условия очень тяжелые… Мы летели на Брионские острова, оборудования никакого не было, это примитивный, военного времени аэродром, да и наш самолет не был вооружен радиолокационным оборудованием. Но здесь уже мастерство тов. Цыбина дало ему возможность, и он благополучно приземлился. Тут же нас ожидал автомобиль, мы пересели с самолета в автомобиль и поехали к пристани, чтобы на катере поехать на остров Бриони, где находился тов. Тито… Мы приехали на остров Бриони. Там нас уже ожидал маршал Тито, он нас радушно принял… Приехали мы в Бриони, где размещался Тито, и доложили ему, зачем мы приехали, и поставили перед ним вопрос, как мы его понимали и как мы хотели его решить… Как быть? Я ожидал, что нам придется сложную атаку выдержать со стороны Тито и более сложную в сравнении с тем, как эти вопросы обсуждали с польскими товарищами. И тут мы неожиданно были приятно поражены, Тито сказал, что абсолютно правильно и надо немедленно пустить в дело войска, оказать помощь Венгрии и разгромить контрреволюцию. Начал горячо доказывать необходимость этого мероприятия. Следовательно, весь наш заряд, который мы готовили, ожидая, что будет какое-то сопротивление и поэтому будет необходимо нам доказывать, а может сложиться и так, что мы уедем, не договорившись до единого понимания, и это еще больше осложнило бы наше положение, – весь наш заряд копили зря, и вдруг мы получили такое полное признание и поддержку и, даже я бы сказал, такое подталкивание на быстрые и решительные действия в этом вопросе» [102] .

В это самое время группа видных венгерских коммунистов во главе с Яношем Кадаром, Анталом Апро и Ференцем Мюннихом дала согласие образовать в противовес правительству Имре Надя новое Революционное рабоче-крестьянское правительство Венгрии. Договоренность с Тито снимала последние колебания. Хрущев с согласия других членов Президиума ЦК приказал немедленно подавить восстание в Будапеште. Г. Жуков планировал военные действия против восставших в свойственной ему стратегической манере – массированное применение танков и артиллерии, а также мотомеханизированных и пехотных подразделений. Силы были настолько неравны, что восстание было быстро подавлено. Часть членов правительства Имре Надя бежала из страны. Кардинал Венгрии Миндсенти, принимавший активное участие в восстании, нашел приют в американском посольстве, где он потом жил безвыездно много лет. Имре Надь и некоторые из его сподвижников укрылись в югославском посольстве. Имре Надь обратился к Югославии с просьбой о политическом убежище. Тито, узнав об этом, решил удовлетворить его просьбу. Посольство заручилось согласием местных советских военных властей, несомненно, не без участия членов советского руководства, разрешить проезд автобуса с венгерскими политиками в Югославию. Тем не менее автобус, в котором находился Имре Надь, был задержан, а сам он арестован. Через два года Имре Надь, содержавшийся под стражей на территории Румынии, был расстрелян без проведения открытого суда. Это была неоправданная жестокость, вместе с вероломством. Тито был возмущен. Он поручил послу Югославии в Москве провести немедленные переговоры об освобождении Имре Надя. Посол Мичунович встретился с Хрущевым, но тот не желал вести какие-либо переговоры о судьбе политика. В городе Дуле Тито произнес свою известную речь, в которой обвинил советских руководителей в вероломстве и назвал их всех «сталинистами». Эта речь вызвала замешательство и гнев в Кремле. Уже в 1977 году Велко Мичунович выпустил в Загребе исключительно интересную книгу «Московский дневник», которая была переведена и издана во всех крупных странах Запада [103] . Мичунович подробно записал содержание очень резкого разговора, который произошел у него в Кремле с Хрущевым, Молотовым, Маленковым и Булганиным. Однако после этого грубого разговора Хрущев предложил Мичуновичу подвезти его к югославскому посольству на машине и спустя некоторое время в переулке, где располагалось югославское посольство, под шум включенного мотора в морозную ноябрьскую ночь он беседовал с Мичуновичем, пытаясь доказать ему большой вред той позиции, которую неожиданно для Хрущева занял И. Б. Тито. Въезд и выезд из переулка были перекрыты машинами КГБ, так что Хрущев и Мичунович могли разговаривать несколько часов. Но Тито не изменил своей позиции, и советско-югославские отношения опять сильно ухудшились.

Венгерские события вызвали противоречивую реакцию в мировом коммунистическом движении. Многие коммунисты в Западной Европе были не согласны с действиями Советского Союза во время венгерского кризиса. Так, например, вскоре после событий в Будапеште известный французский певец Ив Монтан, в то время весьма сочувствовавший СССР, во время личной беседы с Н. С. Хрущевым в Москве выразил сомнение в необходимости подавления советскими войсками движения в Венгрии.

«Хрущев возразил ему: “Мы спасаем социализм от контрреволюции!”

На это Монтан спросил:

– Но Тито вы тоже сочли когда-то контрреволюционером и предателем.

– Ошибки прошлого, – ответил Хрущев.

– А в настоящем не может быть ошибок?

– Наша армия оказалась в Будапеште, потому что венгры позвали на помощь, – продолжал настаивать Хрущев.

– Народ?

– Да, народ, который хочет, чтобы его защитили от венгерских фашистов и агентов империализма.

– А может быть, именно народ считает, что вправе провозгласить большую свободу в обещанном вами новом социализме? А вы, господин Хрущев, просто этого не поняли?

– Это вы не можете понять, – сказал, улыбаясь, Хрущев.

– Ну что же, тогда нас, таких непонятливых, очень много!» [104] .

Одновременно с польским и венгерским кризисами развивался острый военно-политический кризис на Ближнем Востоке, где Израиль, а затем Англия и Франция начали военные действия против Египта. Египетская армия сопротивлялась, но у нее еще не было современного оружия. США заявили о нейтралитете. Большинство членов Совета Безопасности высказалось за немедленное прекращение военных действий, но Англия и Франция наложили вето на решение Совета Безопасности. Может быть, решающее значение в развитии конфликта имело то обстоятельство, что СССР не только опубликовал ряд заявлений в его поддержку, но также предупредил насчет возможной военной помощи Египту. ТАСС объявил, что большое число советских граждан выражают желание отправиться «добровольцами» для участия в отражении Египтом внешней агрессии. Недавние действия Советской армии в Венгрии и не забытая еще война с китайскими «добровольцами» в Корее показывали, что речь шла отнюдь не о блефе. Возможное появление советских войск на Ближнем Востоке встревожило США. Оказавшись в изоляции, Англия и Франция приказали своим войскам прекратить военные действия и уйти из зоны Суэцкого канала. Это политическое поражение вынудило А. Идена уйти в отставку и покинуть уже навсегда политическую арену.

К концу ноября Хрущев мог считать, что главные внешнеполитические кризисы успешно преодолены. Но результатом этого были определенные потери. Отношения с Югославией были испорчены. СССР принял на себя слишком большие политические, военные и экономические обязательства на Ближнем Востоке, включая обязательство построить в Египте громадную Асуанскую плотину. Все они требовали значительных средств и тормозили развитие советской экономики.

Несмотря на драматические события в Польше и Венгрии именно после 1956 года произошло существенное изменение многих важнейших принципов, регулировавших ранее отношения между СССР и странами Восточной Европы. Степень свободы социалистических стран в решении внутренних и внешних проблем заметно возросла, теперь они выступали на международной арене не как сателлиты, а как союзники СССР. Некоторые активные противники коммунизма не только признавали, но и использовали эти изменения. Видный сотрудник Института исследований коммунистических стран при Колумбийском университете в США, назначенный в 1981 году директором радиостанции «Свободная Европа», Д. Ф. Браун писал: «Попытки Хрущева создать в Восточной Европе жестко связанную и все же подвижную систему, как и отдельные его успехи в этом направлении, хорошо известны… Хрущев по-новому сформулировал теоретические принципы равенства в отношениях между правительствами социалистических государств. Исходя из этих принципов, он рассматривал Варшавский Договор и Совет экономической взаимопомощи как орудия обеспечения более прочной “жесткой связи” как между СССР и странами Восточной Европы, так и между ними самими. В то же время Хрущев более энергично по сравнению с его предшественниками и преемниками подчеркивал необходимость подвижности стран Восточной Европы, которую считал столь же важной для достижения советских целей, как и “жесткую связь”… Несмотря на противоречия между концепциями Хрущева и его необычными методами, следует признать, что он все же старался оживить коммунистическую систему, сделав ее более привлекательной и более устойчивой. Ломая жесткие рамки сталинской системы, Хрущев проводил такую же политику непосредственно в СССР. И это косвенно влияло на внутриполитическое положение стран Восточной Европы.

Влияние хрущевских мероприятий в странах Восточной Европы было огромным – как в области межгосударственных отношений, так и во внутренней политике. Восточноевропейские государства постепенно начали приучаться защищать свои права… по крайней мере эти страны могли отстаивать свои отличия в масштабах, которые при Сталине были немыслимы… При Хрущеве возник климат, благодаря которому руководство стран Восточной Европы (а в некоторых случаях он сам настоял на переменах в их руководстве) могло добиться в отношениях с Советским Союзом определенной автономии. Тем самым восточный блок приобрел некоторые типичные черты межгосударственных союзов – он мог оказывать давление на своего основного партнера – СССР, мог вести с ним переговоры. Достигнутая странами Восточной Европы автономия стимулировала перемены в их внутренней политике» [105] .

О некоторых проблемах внутренней политики

Материальный уровень жизни советских людей в 1956–1957 годах явно улучшился. Правда, 1 апреля 1956 года не было произведено традиционного «первоапрельского» снижения цен. Крупные государственные субсидии использовались для решения других социальных проблем. Рабочий день в предпраздничные и предвыходные дни сокращался на 2 часа. Укороченная рабочая неделя вводилась для подростков 16–17 лет. Зарплата при этом не снижалась. Увеличились отпуска по беременности и родам. После отмены раздельного обучения мальчиков и девочек в средней школе отменялась и введенная при Сталине оплата за обучение в старших классах средних школ, а также в высших и средних специальных учебных заведениях. Крупнейшим социальным нововведением стал Закон о государственных пенсиях рабочим и служащим. Разумеется, они и раньше имели право на пенсии по старости, инвалидности, потере кормильца. Но размеры этих пенсий не пересматривались с довоенного времени, тогда как розничные цены и заработная плата заметно возросли. Пенсионеры часто не могли обеспечить себе даже самый нищенский уровень жизни. Новый Закон о пенсиях, принятый июльской сессией Верховного Совета СССР, значительно увеличивал все виды пенсионного обеспечения.

К началу августа 1956 года стало ясно, что целина на 30 млн гектаров даст стране рекордный урожай. Для Хрущева это был и желанный политический успех, так как крупные капиталовложения на целине подвергались все более частой критике в Президиуме ЦК. Хрущев совершил поездку по целинным районам. Он обсуждал проблему сохранения урожая, так как на целине имелось еще мало хороших дорог и зернохранилищ, Сибирь и Казахстан сдали государству более 2 млрд пудов зерна, а в целом по стране сбор зерна составил 127 млн тонн, а заготовки – 57 млн. Для того времени это были рекордные цифры; среднегодовой сбор зерна в 1949–1953 годах составлял 81 млн тонн, а заготовки – 33 млн тонн.

Неплохими оказались и итоги в промышленности – прирост производства составил 11 %. Менялся облик Москвы, где быстрыми темпами шло жилищное строительство. Как писал недавно журналист Лев Колодный, «стремительное преобразование юго-западных окраин началось в середине пятидесятых годов, после того как в Москве развернулось массовое строительство жилых домов по типовым проектам. На землях совхоза “Черемушки”, вокруг древней подмосковной усадьбы Черемушки с замечательным дворцом, “Эрмитажем”, конным двором – ансамблем, достойным быть музейным, началось небывалое по масштабам и темпам возведение зданий: пятиэтажных – протяженных и девятиэтажных – башен, напоминающих своим видом коробки, машины для жилья. И строились они, как машины, из деталей заводского изготовления, блоков, панелей, вытеснивших послуживший сотни лет кирпич… Случилось прежде небывалое: дома, магазины, школы, сады – все появлялось разом, быстро, не для избранных. То было событие, взволновавшее простых людей и великих: Дмитрий Шостакович даже написал музыку оперетты с названием “Москва, Черемушки”.

К жилым кварталам в ударном порядке проложили подземную линию метрополитена, и вскоре Черемушки стали символом социальной справедливости, поразив современников размахом и динамизмом. После XX съезда партии, предопределившего эти перемены, начиная с 1956 года, в Москве прибавлялось ежегодно по четыре-пять миллионов квадратных метров жилой площади, в десять раз более того, что строилось в предвоенные и послевоенные годы. Вот тогда-то миллионы москвичей справили новоселье, потянулись из бараков, подвалов, коммунальных перенаселенных квартир, доходных домов и особняков старой Москвы на Юго-Запад, получая ордера на малометражные, но отдельные квартиры со всеми удобствами, рассчитанные на одну семью.

Связывалось появление Черемушек с именем Н. С. Хрущева, на своем высоком посту руководителя партии повседневно занимавшегося делами города, где он начинал работу, возглавлял райком, столичную партийную организацию… Как рассказывают архитекторы-ветераны, именно он настоял на сооружении пятиэтажных типовых домов, определил этажность, высоту потолков, размеры комнат и квартир, кухонь, санузлов, благодаря его усилиям медленное строительство превратилось в быстрый монтаж.

Н. С. Хрущев любил строить. Благодаря ему Москва имеет не только Юго-Запад, Черемушки, но и другие районы, застроенные приземистыми домами, поблекшими рядом с типовыми корпусами новых поколений. Пятиэтажки москвичи в просторечии называют “хрущобами”, в ближайшем будущем их предстоит модернизировать.

Однако с именем Н. С. Хрущева связано появление и многих уникальных сооружений: Дворца съездов, стадиона в Лужниках, проспекта Калинина, Останкинской телебашни, Московской кольцевой автодороги… Открытие ГУМа, Манежа, “Праги” также произошло при нем» [106] .

За успехи в хозяйстве многие области и их руководители были награждены. «За успешное руководство в организации подъема и освоения целинных и залежных земель» орден Ленина и вторую медаль Героя Социалистического Труда К. Е. Ворошилов вручил и Н. С. Хрущеву.

В 1957 году продолжалась реабилитация людей и групп, обвинения против которых не были отменены еще в 1956 году. Под сильным давлением Хрущева Президиум ЦК и Верховный суд СССР реабилитировали большую группу военачальников: М. Тухачевского, И. Якира, И. Уборевича и других, расстрелянных в 1937 году. Это бросало тень на репутацию таких людей, как К. Ворошилов и С. Буденный, активно помогавших Сталину в истреблении военных кадров в 1936–1938 годах. Особое значение имела реабилитация опальных народностей, незаконно выселенных при Сталине со своей исконной территории. Так, например, 9 января Указом Президиума Верховного Совета СССР восстанавливалась Калмыцкая АССР. Вскоре были восстановлены Чечено-Ингушская, Кабардино-Балкарская АССР и Карачаево-Черкесская АССР. Это была справедливая, но нелегкая политическая акция. Предстояло вернуть из Казахстана, Сибири и Средней Азии несколько миллионов человек, чьи земли и дома уже занимали миллионы людей и переселенцев из других районов СССР. Планировалось переместить эти большие массы людей в течение пяти-шести лет. Но, узнав о реабилитации, о восстановлении своих автономных республик, недавние опальные народности стали требовать более быстрого возвращения в родные места, сотни тысяч людей приезжали на родину самостоятельно, не дожидаясь получения компенсации или ссуды. Возвращались из ссылки также курды, греки и турки, проживавшие ранее в Причерноморье и на Кавказе и выселенные на восток в 1944–1945 годах.

Не была, однако, еще восстановлена справедливость в отношении немцев Поволжья и других немцев, проживавших в СССР и в начале войны обвиненных в измене Родине и выселенных на восток. Немецкие концлагеря были ликвидированы, а многие советские немцы реабилитированы. Они могли вернуться в западные районы страны. Но их территории им не возвращались. Многие поселки с немецким населением возникли на целинных землях. Формальная реабилитация немецкого меньшинства в СССР состоялась только в августе 1964 года, но без восстановления автономной республики немцев Поволжья.

Хуже оказалось положение крымских татар, сотни тысяч которых были депортированы в 1944 году в Среднюю Азию. Крымская АССР, превращенная в Крымскую область, не восстанавливалась. К 300-летию объединения Украины с Россией в 1954 году эта область «перешла» из состава РСФСР в состав УССР. Несмотря на явную несправедливость выдвинутых против крымских татар обвинений, во времена Хрущева они так и не были даже формально реабилитированы.

Хотя Хрущев и не стремился поднимать вопрос об ответственности тех или иных людей за преступления сталинского прошлого, избежать этого не всегда удавалось. При восстановлении Чечено-Ингушской АССР выяснилось, что в 1944 году войсками НКВД был полностью уничтожен один из аулов, жители которого отказались подчиниться приказу о выселении. Непосредственная ответственность за этот злодейский акт возлагалась на недавнего министра внутренних дел Круглова. Не дожидаясь окончания расследования, он застрелился.

По-видимому, в первой половине 1957 года Президиум ЦК, по инициативе Хрущева, отменил пресловутую систему «пакетов», т. е. введенную Сталиным выдачу ответственным работникам в специальных конвертах крупных денежных сумм, превышавших подчас в 2–3 раза официально установленную заработную плату. Эта система слишком явно противоречила провозглашенному на XX съезде курсу «на восстановление ленинских норм партийной и государственной жизни». У Ленина имелось много недостатков, но он был особенно щепетилен в вопросах заработной платы ответственных партийных работников. Ленин не хотел, чтобы они бедствовали, но он настоял на введении так называемого «партмаксимума». Все доходы, превышающие этот «партмаксимум», необходимо было сдавать в партийную кассу.

В 1957 году Хрущев внес на рассмотрение в Президиум ЦК КПСС предложение о коренном изменении в структуре и характере управления народным хозяйством СССР. Предлагалось ликвидировать большинство отраслевых министерств и поручить руководство большинством заводов и фабрик специально созданным территориальным управлениям – Советам народного хозяйства (совнархозам). Сама идея создания региональных организаций для управления промышленностью, сокращения функций управления «по вертикали» и расширения функций управления «по горизонтали» являлась весьма здравой, но нуждалась в тщательном обсуждении и экспериментальной проверке. К началу 1957 года в СССР имелось более 200 тысяч больших и малых промышленных предприятий и около 100 тысяч строительных площадок. Управлять этим производством из единого центра становилось все труднее. Уже в 1953–1956 годах около 15 тысяч предприятий перешли в непосредственное подчинение республиканских министерств. Имелась, однако, потребность в дальнейшей децентрализации.

Многие члены Президиума ЦК КПСС отнеслись к идее создания совнархозов отрицательно, но воздержались от открытого выступления против предложений Хрущева. Между тем сомнения в целесообразности быстрого создания новой системы управления были вполне обоснованными. Предлагаемая Хрущевым система совнархозов еще не прошла экспериментальной проверки. Она могла оказаться рациональной для крупных промышленных центров, как Ленинград или Свердловская область, но нерациональной для областей и республик Северного Кавказа. Азербайджанский совнархоз мог, возможно, лучше управлять работой нефтепромыслов и нефтеперерабатывающих предприятий, чем московское ведомство. Но как он будет управлять отраслями, представленными в республике только одним или двумя предприятиями? Кто будет координировать деятельность крупных и родственных предприятий, расположенных в разных регионах страны? Подобных вопросов возникало очень много, но у Хрущева еще не было ответов на них.

Сомнения и оговорки членов Президиума ЦК не остановили Хрущева. Идея совнархозов, непопулярная среди министров, показалась весьма привлекательной секретарям обкомов и ЦК национальных компартий, которые в результате становились менее зависимыми от Москвы.

Пленум ЦК КПСС одобрил тезисы Н. С. Хрущева, и с весны 1957 года началось интенсивное проведение в жизнь новой системы управления. Краткое обсуждение в печати показывало, что у идеи совнархозов имеются противники, доводы которых звучали убедительно. Но газеты публиковали далеко не все поступавшие к ним материалы, а журналы просто не успели принять участия в обсуждении. Искусственно создавалась атмосфера полного согласия, и созванная в мае 1957 года сессия Верховного Совета СССР приняла по докладу Хрущева Закон «О дальнейшем совершенствовании управления промышленностью и строительством». Из прежних промышленных министерств временно сохранялись лишь министерства авиационной, оборонной, радиотехнической, судостроительной, химической промышленности, среднего машиностроения, транспортного строительства и электростанций. Остальные министерства ликвидировались, а их функции передавались территориальным совнархозам.

Недовольные реформой члены Президиума ЦК стали создавать оппозиционную фракцию. Масла в огонь подлил Хрущев, выдвинувший вообще без согласования с руководством ЦК лозунг: «В течение 3–4 лет догнать США по производству мяса, молока и масла на душу населения». На какой основе возник этот лозунг? Данные за первые месяцы 1957 года по производству мяса, молока и масла заметно улучшились по сравнению с аналогичным периодом 1956 года, что стало результатом хорошего урожая. Но в сельском хозяйстве один хороший урожай не решает проблемы, и расчеты следует делать, исходя из многолетних средних данных. На запрос Хрущева специалисты ответили, что по молоку и маслу СССР может легко догнать США, где эти продукты не пользовались большим спросом, и их производство на фермах не увеличивалось, а уменьшалось. Но мяса на душу населения в 1956 году в США производилось 102 кг, а в СССР – 32 кг, и догнать США в этом отношении СССР смог бы только в 1975 году. (Этот прогноз специалистов не оправдался ни в 1975, ни в 1985 году.)

Хрущев, однако, отверг такое мнение как бюрократическое. Выступая в Ленинграде на совещании специалистов сельского хозяйства, а потом и на большом митинге на Дворцовой площади, он открыто провозгласил указанный выше лозунг. Он сделал, правда, оговорку, что можно выполнить это задание и за 5 лет, но уж никак не за больший срок. Нереальность хрущевского лозунга казалась очевидной любому специалисту. Производство мяса в стране в 1956 году составило 6,6 млн тонн и возросло в сравнении с 1953 годом только на 800 тысяч тонн. Развитие животноводства тормозилось недостатком кормов, низким уровнем механизации, высокой себестоимостью продукции. При существующих закупочных ценах животноводство во всех зонах страны оставалось убыточной отраслью. И при таком положении Хрущев предлагал поднять производство мяса в СССР к 1961 году до 20 млн тонн в год.

Лозунг Хрущева обсуждался в Президиуме ЦК КПСС после возвращения Никиты Сергеевича из Ленинграда и не нашел поддержки у большинства присутствовавших. Но Хрущев отмахнулся от возражений.

5 июня 1957 года Хрущев и Булганин отбыли в Финляндию с официальным визитом. Хотя Финляндия – небольшая страна, советские лидеры пробыли там больше недели и только 14 июня вернулись в Москву. Это отсутствие Хрущева в столице, прикрываемое Булганиным, использовали Молотов, Маленков и Каганович для подготовки заседания Президиума ЦК КПСС, на котором был поставлен вопрос о смещении Хрущева с поста Первого секретаря ЦК КПСС.

Июньский пленум ЦК КПСС

18 июня 1957 года в Кремле собрался Президиум ЦК КПСС. Это заседание было необычным, оно продолжалось три дня. Кремль был взят под усиленную охрану. Участники заседания лишь поздно ночью могли отдохнуть, чтобы утром снова вернуться к работе. Не присутствовал на заседаниях только Ф. Р. Козлов. На 23 июня было намечено торжественное празднование 250-летия Ленинграда. В город на Неве приезжали делегации из других городов страны, многие из них возглавляли секретари обкомов. Ждали и Н. С. Хрущева во главе представительной правительственной делегации. Но ему было не до юбилеев.

На заседании Президиума ЦК Молотов и Маленков неожиданно поставили вопрос о смещении Хрущева. Его оппоненты, враждовавшие друг с другом, на этот раз объединились и тщательно обсудили вопрос о его отстранении, соблюдая при этом строгую конспирацию. В основном Хрущева обвиняли в экономическом волюнтаризме, в самочинных и необдуманных действиях. Многие из этих обвинений были, несомненно, справедливы. Но главное обвинение, которое не высказывалось полностью, но было самым важным для противников Хрущева, состояло в том, что тот якобы зашел слишком далеко в разоблачениях Сталина, что он подорвал авторитет КПСС в международном коммунистическом движении и вообще всего коммунистического движения. Поэтому речь шла о пересмотре решений XX съезда КПСС. Противники Хрущева, рассчитывая на успех, обсудили заранее и судьбу Никиты Сергеевича. В случае признания им своих ошибок и согласия на отставку предусматривалось понижение его в должности, например, до уровня министра сельского хозяйства СССР. В иных случаях не исключалась возможность его ареста. Он был еще очень популярен не только среди населения, чем можно было и пренебречь, но и среди большинства членов ЦК КПСС. Поэтому оставлять его на свободе казалось опасным. На пост Первого секретаря ЦК КПСС предполагалось избрать В. М. Молотова.

Н. Хрущев, однако, решительно отверг все обвинения, ссылаясь на достигнутые экономические успехи и на существенные достижения во внешней политике. В острых прениях в поддержку Хрущева выступили из членов Президиума только Микоян, Суслов и Кириченко. 7 членов Президиума – Молотов, Маленков, Ворошилов, Каганович, Булганин, Первухин и Сабуров – выступили против Хрущева. Кандидаты в члены Президиума – Брежнев, Жуков, Н. А. Мухитдинов, Н. М. Шверник и Е. А. Фурцева – поддержали Хрущева, но они присутствовали на заседании лишь с правом совещательного голоса. Каганович крайне грубо оборвал на одном из заседаний Брежнева, который, разволновавшись, был близок к обмороку. Мнение и позиция Жукова, однако, были крайне важны, так как он ясно дал понять, что армия поддержит Хрущева. Д. Т. Шепилов вначале встал на сторону Хрущева, но в ходе отдельных дебатов неожиданно изменил свою позицию и присоединился к мнению большинства. В конечном итоге Президиум ЦК вынес решение о смещении Хрущева с поста Первого секретаря ЦК КПСС. Но Хрущев, поддержанный своими сторонниками, отказался подчиниться этому решению. Он заявил, что на пост Первого секретаря ЦК его избрал не Президиум, а пленум ЦК, и только пленум может освободить его от этой должности. Он потребовал созыва пленума ЦК, но Президиум отверг это требование. Группа Молотова – Маленкова, однако, и здесь обнаружила свой догматизм, возложив слишком большие надежды на формальное решение большинства членов Президиума ЦК. Хрущева поддерживала не только армия, но и КГБ в лице председателя КГБ И. А. Серова. Хрущев оставался главой Секретариата ЦК, т. е. всего рабочего аппарата ЦК КПСС. Иначе говоря, именно в его руках сохранялась и в эти решающие дни реальная власть в стране и в партии. Поэтому «операция», которая удалась в начале марта 1953 года, когда небольшая группа лидеров смогла решить у гроба только что умершего Сталина все вопросы по распределению власти, не могла «пройти» в июне 1957 года.

Пока заседал Президиум, важные события происходили за его пределами. Для наиболее влиятельных членов ЦК не было секретом, что в Кремле обсуждается судьба Н. С. Хрущева. Дали знать в Ленинград Козлову, и тот с группой членов ЦК приехал в Москву. Серов и Жуков сумели быстро обеспечить прибытие в столицу почти всех других членов ЦК, которые стали требовать созыва пленума ЦК. Президиум ЦК отклонил это требование и даже отказался встретиться с представителями ЦК. Тогда большая группа ЦК направила в Кремль письменное заявление. В нем говорилось: «В Президиум Центрального Комитета. Нам, членам ЦК КПСС, стало известно, что Президиум ЦК непрерывно заседает. Нам стало также известно, что вами обсуждается вопрос о руководстве Центральным Комитетом и руководстве Секретариатом. Нельзя скрывать от членов пленума ЦК такие важные для всей партии вопросы. В связи с этим мы, члены ЦК, не можем стоять в стороне от вопроса руководства нашей партии».

Но и это заявление не возымело действия. Тем временем члены ЦК стали собираться в Кремле. Делегация во главе с И. Серовым, которому подчинялась охрана во всех помещениях Кремля, появилась в здании, где проходили заседания Президиума. Большинство Президиума, считавшее Хрущева едва ли не смещенным с поста главы партии, поручило Булганину, как Председателю Совета министров СССР, и Ворошилову, как Председателю Президиума Верховного Совета СССР, вступить в переговоры с вошедшими в Кремль членами ЦК. Однако в приемную, где они собрались, вышли также Хрущев и Микоян. Эта встреча началась не слишком вежливо. Ворошилов обрушился с бранью на Серова. Тот не остался в долгу и, схватив Ворошилова за ворот рубахи, пригрозил ему, что если Президиум будет противиться созыву пленума, то пленум соберется и без одобрения Президиума, так как члены ЦК не позволят решать вопросы руководства партией без ЦК КПСС. Эта угроза была вполне реальна, так как большинство членов ЦК уже находились в Москве, и они были настроены весьма решительно. Стало очевидно, что сговор против Хрущева провалился, и Президиум был вынужден согласиться на созыв пленума ЦК.

Подавляющее большинство участников открывшегося пленума безоговорочно поддержали Хрущева. Июньский пленум был также беспрецедентным по продолжительности: он проходил с 22 по 29 июня. Хрущев сделал доклад «О положении в партии». Молотову предоставили возможность подробно изложить свою точку зрения, но все выступавшие затем поддерживали не его, а Хрущева. В сложившихся условиях Ворошилов, Булганин, Сабуров и Первухин решили выступить с покаянными речами. Признал свои ошибки и Маленков. До конца пленума упорствовал только Молотов, и только он один воздержался при голосовании за резолюцию пленума. Все остальные участники его группировки голосовали за резолюцию, осуждавшую их собственное поведение.

Постановление пленума и краткая информация о его работе были опубликованы лишь 4 июля 1957 года. В решениях пленума говорилось об «антипартийной группе Молотова, Кагановича и Маленкова» и умалчивалось об участии в группе Ворошилова, Булганина и других. И Ворошилов, и Булганин сохранили свои посты. Из состава Президиума и из ЦК КПСС были выведены Молотов, Маленков, Каганович и «примкнувший к ним Шепилов». Сабуров потерял пост члена Президиума ЦК, а Первухин стал лишь кандидатом в члены Президиума ЦК. Июньский пленум увеличил численность Президиума ЦК до 15 членов, в состав которого вошли недавние кандидаты – Л. И. Брежнев, Е. А. Фурцева, Ф. Р. Козлов, Н. М. Шверник. Членами Президиума стали также А. Б. Аристов, Н. Н. Беляев и старейший деятель КПСС и компартии Финляндии О. В. Куусинен. Среди 9 кандидатов в члены Президиума появились имена А. Н. Косыгина, А. П. Кириленко и К. Т. Мазурова. Молотов, Каганович и Маленков потеряли посты заместителей Председателя Совета министров СССР.

На второй день после пленума Каганович позвонил Хрущеву, и между ними, по свидетельству последнего, произошел такой разговор: «Товарищ Хрущев! Я тебя знаю много лет. Прощу не допустить, чтобы со мной поступили так, как расправлялись с людьми при Сталине…

– Товарищ Каганович! Твои слова еще раз подтверждают, какими методами вы собирались действовать для достижения своих гнусных целей. Вы хотели вернуть страну к порядкам, которые существовали при культе личности, вы хотели учинять расправу над людьми. Вы и других мерите на свою мерку. Но вы ошибаетесь. Мы твердо соблюдаем и будем придерживаться ленинских принципов. Вы получите работу, сможете спокойно жить и работать, если будете честно трудиться, как трудятся все советские люди» [107] .

Н. С. Хрущев сдержал свое слово. Никто из его противников не был тогда исключен из партии, но все они получили назначения вне Москвы. Молотова направили послом СССР в Монголию. Каганович стал директором Уральского комбината «Союзасбест» в городе Асбест, Маленков – директором Усть-Каменогорской ГЭС и затем Экибастузской ГРЭС на Иртыше. Шепилов получил профессорскую должность в Средней Азии. В июле 1957 года Первухин и Сабуров потеряли посты заместителей Председателя Совета министров СССР. Заместителем Председателя Совета министров стал Д. Ф. Устинов.

Вскоре после окончания пленума Хрущев во главе большой делегации прибыл в Ленинград. Формально речь шла о вручении наград ленинградцам в связи с 250-летием города. Фактически же состоялось повторение юбилейных торжеств. В Ленинграде на Дворцовой площади прошла большая демонстрация трудящихся. На трибуне стояли Хрущев, Козлов, Ворошилов, Микоян, Брежнев, Куусинен, Фурцева, Шверник и Аристов.

Еще через несколько дней Хрущев и Булганин выехали в Чехословакию, где провели около двух недель. Хрущев без больших стеснений говорил югославскому послу Велко Мичуновичу о том, что он не имеет большого желания путешествовать в обществе Булганина, но что это пока еще необходимо по государственным соображениям. Естественно, что посол Югославии в своем подробном письме к И. Б. Тито о событиях в Москве сообщал, что позиции Булганина явно пошатнулись и смещение последнего с поста премьер-министра это лишь вопрос времени [108] .

В конце июля и в начале августа 1957 года в Москве прошел VI Международный фестиваль молодежи и студентов – красочный праздник, запомнившийся москвичам. Впервые за всю историю СССР в столицу приехало так много гостей из других стран мира.

В сентябре 1957 года Хрущев отдыхал в Крыму неподалеку от Ялты. Это был его первый большой отпуск за многие годы. Ни в конце 30-х, ни в первой половине 40-х годов об отдыхе не могло быть и речи. При Сталине Хрущев смог провести отпуск на море только один раз – в 1947 году. В 1953–1956 годах у него было слишком много забот, чтобы он мог позволить себе продолжительный отдых. Теперь он провел в Крыму почти целый месяц и вернулся в Москву лишь 2 октября.

Изменения в военном руководстве и руководстве КГБ

Еще летом 1957 года Г. К. Жуков получил приглашение от И. Б. Тито посетить Югославию. Он выехал в Югославию в конце сентября, и вскоре ему сообщили, что Советское правительство считает необходимым его визит в Албанию. Во время пребывания Жукова в Албании был неожиданно принят не сразу опубликованный, но немедленно вошедший в силу Указ Президиума Верховного Совета СССР об освобождении маршала Жукова от обязанностей министра обороны СССР и назначении на этот пост маршала Р. Я. Малиновского. Хрущев хорошо знал Малиновского. Во время войны судьба не раз сводила их и при отступлении Красной Армии из Украины в 1941 году, и при оборонительных боях 1942 года, когда Малиновский командовал Южным фронтом, и при освобождении Украины в 1943–1944 годах, когда Малиновский командовал Юго-Западным, а затем 3-м и 2-м Украинскими фронтами. В 1957 году Малиновский занимал пост первого заместителя министра обороны СССР и командующего Сухопутными войсками. Поэтому он без труда взял под свой контроль работу Министерства обороны и деятельность всей системы Вооруженных Сил СССР.

Жуков, отозванный из Албании, прилетел в Москву и сразу же попал в Кремль на поспешно созванный пленум ЦК КПСС. Формально на повестке дня стоял вопрос об улучшении партийно-политической работы в армии и на флоте, текущее состояние которой пленум признал неудовлетворительным, а ответственность за это была возложена на Жукова. Его обвинили, в частности, в пренебрежительном отношении к партийно-политическим работникам в армии и в насаждении в военных кругах культа своей личности. На пленуме выступили многие известные генералы, адмиралы и маршалы. Отмечая большие заслуги Жукова, ораторы в то же время критиковали его за чрезмерную грубость, тщеславие, пренебрежение коллегиальными методами работы и раздувание своих заслуг. Пленум принял решение вывести его из состава Президиума ЦК и из ЦК КПСС и «подыскать ему другую работу». Но Жуков не стал выполнять никакой новой работы и вскоре вышел в отставку в возрасте 61 года.

Смещение Жукова, лишь несколько месяцев тому назад ставшего членом Президиума ЦК КПСС, было на первый взгляд неожиданным решением. У Жукова и Хрущева до сих пор не было конфликтов. Поддержка маршала помогла Хрущеву ликвидировать группу Берии и одержать победу над группой Молотова – Маленкова. Г. Жуков был честолюбив, но это обычное и даже «профессиональное» качество большинства военачальников. Жуков не имел ясно выраженных политических претензий, и он ничем не походил на «советского Наполеона». Не было никаких оснований предполагать, что Жуков способен на попытку военного переворота. Верно, однако, и то, что при такой самостоятельной и властной фигуре, как Жуков, контроль ЦК КПСС и личный контроль Хрущева над армией оказался ослабленным. Жуков не любил вмешательства политиков в решение чисто военных вопросов и стремился быть полным хозяином в армии. Уже летом 1957 года он провел ряд преобразований, не согласованных заранее с ЦК КПСС. Так, например, Жуков обязал политработников в частях изучать военное дело на профессиональном уровне. Он ссылался при этом на то обстоятельство, что в боевой обстановке полит работникам приходилось нередко принимать на себя функции строевых командиров. Это распоряжение, однако, вызвало недовольство и возражения у многих рядовых и ответственных политработников. Мало считался Жуков и с рекомендациями Главного политического управления Советской армии (ГлавПУ), которое имело статус отдела ЦК КПСС, т. е. подчинялось непосредственно Секретариату ЦК КПСС, а не министру обороны СССР. Жуков, который не раз вступал в годы войны в споры со Сталиным при решении оперативно-стратегических вопросов, не был склонен безоговорочно соглашаться и с Хрущевым, когда речь шла о проблемах армии и обороны. Он был популярен среди солдат и офицеров, а также среди ветеранов войны и в широких кругах советского общества. Но среди высшего командования, среди маршалов и генералов у Жукова имелось немало недоброжелателей, и причины этих зачастую личных конфликтов относились еще ко временам войны, когда Жуков был заместителем Верховного Главнокомандующего. С некоторых пор Хрущев стал внимательно и даже благожелательно выслушивать различные жалобы на Жукова и наконец принял решение о его смещении, посчитав возросшее после июньского пленума влияние маршала потенциально опасным для своей личной власти. Ф. Бурлацкий не без основания считает, что именно решительное и независимое поведение Жукова в критические дни июня 1957 года напугало не только членов «антипартийной» группы, но и самого Хрущева. В числе противников Хрущева оказались тогда не только Председатель Совета министров СССР Булганин, но и Председатель Президиума Верховного Совета СССР Ворошилов. По распоряжению Ворошилова почти сразу же после начала заседания Президиума ЦК КПСС были приведены в боевую готовность расположенные в Москве еще с 1953 года Таманская и Кантемировская танковые дивизии. Однако, будучи министром обороны СССР, Жуков не только словами, но и делами поддержал Хрущева. Он прямо заявил большинству членов Президиума, считавшему уже вопрос о смещении Хрущева решенным, что «армия против этого решения, и ни один танк не сдвинется с места без моего приказа» [109] .

Близкий в то время Н. С. Хрущеву А. Аджубей и сегодня не может найти достаточно разумного объяснения неожиданному для большинства советских людей решению об отстранении Жукова. Он, в частности, пишет: «Странное стечение обстоятельств, объяснение которому дать не могу, но оно, конечно, существует, привело к отставке маршала Жукова, к разрыву, который, по-моему, не проанализировал и сам Хрущев. Не раз встречал я Георгия Константиновича у Хрущева, который не просто уважал Жукова, но гордился им. По инициативе Никиты Сергеевича произошло возвращение Жукова в Москву сразу после смерти Сталина. На XX съезде Георгия Константиновича избрали кандидатом в Президиум ЦК, а затем и членом Президиума. В 1955 году он стал министром обороны СССР. Они импонировали друг другу, не было никаких серьезных противоречий между ними. Была схожесть в жизненных путях. Встречаясь на войне, они находили общий язык. Могу только предположить – никогда не спрашивал об этом Хрущева, – но, видимо, Никиту Сергеевича в то время, когда в руководстве существовала некоторая нестабильность (только что прошел пленум с “семеркой”), испугала возросшая амбициозность маршала, принижение им роли партийного руководства в армии. Быть может, Хрущев вернулся к каким-то соображениям Сталина о Жукове? Ведь Сталин отсылал маршала командовать далекими от Москвы военными округами. Кстати, апологеты Сталина не любят говорить на эту тему. Во всяком случае, смещение Жукова не прибавило популярности Хрущеву. Он не мог не почувствовать этого, а быть может, пожалеть о разрыве» [110] .

И действительно, много позднее, уже на пенсии, Хрущев не раз высказывал сожаление о своем решении по поводу Жукова.

Крайне тяжело пережил свою отставку и сам маршал. В его воспоминаниях мы можем прочесть следующее: «Есть в жизни вещи, которые невозможно забыть. Человек просто-напросто не в состоянии их забыть, но помнить их можно по-разному. Есть три разные памяти. Можно не забывать зла. Это одно. Можно не забывать опыта. Это другое. Можно не забывать прошлого, думая о будущем. Это третье. Мне пришлось пережить в своей жизни три тяжелых момента. Если говорить о третьем из них, тут в чем-то, очевидно, виноват и я – нет дыма без огня. Но пережить это было нелегко…

Когда меня в пятьдесят седьмом году вывели из состава Президиума ЦК и из ЦК, я вернулся после этого домой и твердо решил не потерять себя, не сломаться, не раскиснуть, не утратить силы воли, как бы ни было тяжело.

Что мне помогло? Я поступил так. Вернувшись, принял снотворное. Проспал несколько часов. Поднялся. Поел. Принял снотворное. Опять заснул. Снова проснулся, снова принял снотворное, снова заснул… Так продолжалось пятнадцать суток, которые я проспал с короткими перерывами. И я как-то пережил все то, что мучило меня, что сидело в памяти. Все то, о чем бы я думал, о чем внутренне спорил бы, что переживал бы в бодрствующем состоянии, все это я пережил, видимо, во сне. Спорил, и доказывал, и огорчался – все во сне. А потом, когда прошли эти пятнадцать суток, поехал на рыбалку.

И лишь после этого написал в ЦК, попросил разрешения уехать лечиться на курорт. Так я пережил тяжелый момент» [111] .

Хрущев унизился даже до такой вообще ему не свойственной мелочности, что вскоре после октября 1957 года распорядился отобрать дачу у маршала Жукова в Сосновке. Однако Жуков предъявил документ, подписанный Сталиным и утвержденный Политбюро ЦК ВКП(б), согласно которому дачу следовало вскоре после окончания войны «закрепить пожизненно за тов. Жуковым».

Говоря об изменениях в военном руководстве, нужно сказать несколько слов и об отставке Главнокомандующего Военно-Морскими Силами СССР Н. Г. Кузнецова, произошедшей еще в 1956 году. По слухам, которые циркулировали в 1956–1957 годах, причиной смещения Кузнецова был взрыв и гибель линкора «Новороссийск», которая произошла якобы всего через 10–15 минут после посещения крейсера Н. С. Хрущевым. Речь шла о покушении на жизнь Хрущева, который лишь недавно произнес свой сенсационный доклад на XX съезде КПСС. К сожалению, эти слухи приводятся в редактировавшемся мною сборнике «Политический дневник» [112] , они повторяются также и в книге «Н. С. Хрущев. Годы у власти», написанной мною и Жоресом Медведевым и изданной в 1976 году [113] . Эти слухи не соответствуют действительности. На Хрущева ни после XX съезда КПСС, ни позднее не совершалось никаких покушений. Трагическая гибель линкора «Новороссийск» произошла через полгода после посещения его Хрущевым. Подробности, а также вероятные причины гибели этого корабля и большей части находившейся на нем команды, были опубликованы в советской печати только в 1988 году. [114]

Конфликт с Н. Г. Кузнецовым возник у Хрущева еще до XX съезда КПСС. Вскоре после войны, по предложению Сталина, Политбюро одобрило решение о строительстве большого числа крупных надводных кораблей как основы советского военно-морского флота. К 1954 году оно подходило к концу, на некоторых крейсерах уже устанавливались дальнобойные орудия. Однако для завершения этой программы требовались еще многие миллиарды рублей. Но Хрущев не разделял ни военно-морских идей, ни амбиций Сталина. Стараясь найти дополнительные средства для развития экономики, он высказывался за постепенное сокращение военных расходов. Еще в 1954 году, возвращаясь из Китая, он познакомился с положением дел на Тихоокеанском флоте, и маневры крупных кораблей произвели на него скорее отрицательное, чем положительное впечатление. Хрущев полагал, что развитие ракетно-ядерного оружия делает крупные военные корабли лишь удобной мишенью для противника. Поэтому он выступал за преимущественное развитие подводного флота и небольших кораблей, оснащенных ракетным оружием. Точка зрения Хрущева возобладала, и было решено отправить недостроенные крупные корабли на переплавку. Кузнецов решительно возражал и, уходя с заседания Президиума ЦК, бросил фразу, адресованную прежде всего Хрущеву: «Флот не забудет вам этого». Не забыл флот, но не забыл инцидента и Хрущев. Не самые лучшие отношения сложились и между Кузнецовым и Жуковым. При Сталине существовал самостоятельный наркомат, а затем министерство Военно-морского флота, и Кузнецов был до 1953 года наркомом и позднее министром ВМФ СССР. Но с середины 1953 года все Вооруженные силы СССР подчинялись министру обороны СССР, и Кузнецов стал одним из его заместителей. Еще в 1955 году специальная комиссия Министерства обороны СССР проверила работу некоторых военно-морских баз и сочла ее неудовлетворительной. Ответственность за это возлагалась на Кузнецова, который в 1955 году потерял свой пост члена ЦК КПСС, а в 1956 году после гибели линкора «Новороссийск» был снят с поста главкома ВМС и лишен звания адмирала флота Советского Союза. Новым командующим Военно-морским флотом СССР стал адмирал С. Г. Горшков.

Изменения в руководстве КГБ произошли в 1958 году. Известно, что одним из требований группы Молотова – Маленкова являлось смещение И. Серова с поста председателя КГБ. Серов, конечно, знал об этом, чем, в частности, объяснялось его особенно активное поведение в июне 1957 года. Его высокое положение вызывало недовольство И. Б. Тито, который не только хорошо знал прошлое председателя КГБ, но и возлагал на него ответственность за арест и расстрел Имре Надя. Но Серов был лично предан и близок Хрущеву, и последний старался его выгородить, хотя за ним, как и за всяким крупным работником, давно работавшим в КГБ, тянулся длинный список различного рода незаконных акций. Достаточно сказать, что именно Серов руководил выселением некоторых народностей с Северного Кавказа. После XX съезда КПСС и возвращения домой миллионов реабилитированных граждан вскрывались все новые и новые преступления НКВД – МВД – МГБ, и поэтому игнорировать темное прошлое председателя КГБ становилось все труднее. Непосредственным поводом к смещению Серова, по некоторым свидетельствам, послужило дело о короне бельгийского королевского дома. Похищенная нацистами, она находилась на территории Германии, и следы ее терялись где-то в зоне советской оккупации. Но если корона венгерских королей обнаружилась в одном из музеев США, то бельгийская корона, как показало длительное следствие, находилась у И. Серова. Воспользовавшись своим положением одного из руководителей военной контрразведки СМЕРШ («смерть шпионам»), он похитил ее среди многих других ценных вещей. Без всякой огласки корона вернулась в Бельгию, а Серов потерял свой пост председателя КГБ. Но Хрущев не только отказался начать расследование всей прошлой деятельности Серова, многие годы работавшего на Украине, но назначил его начальником ГРУ – Главного разведывательного управления Советской армии, организации, работавшей в тесном контакте с КГБ. Только через несколько лет в связи с разоблачением Пеньковского, английского шпиона, занимавшего высокий пост не только в Государственном комитете по науке и технике, но и в ГРУ и имевшего доступ к важнейшим секретам Советского государства, И. Серов, покровительствовавший Пеньковскому, был снят со всех ответственных постов.

На его место Хрущев предложил назначить бывшего Первого секретаря ЦК ВЛКСМ 40-летнего А. Н. Шелепина, за несколько месяцев до этого назначенного заведующим Организационным отделом ЦК КПСС. Речь шла при этом не только о замене одного министра другим, но об основательной чистке всех управлений КГБ. Многие из работников КГБ отправлялись на пенсию, другие назначались в отделы кадров различных учреждений, начальниками военизированной охраны, в небольшие хозяйственные организации и т. п. Новые кадры КГБ находил, главным образом, среди сравнительно молодых комсомольских работников. Первые секретари городских и областных комитетов ВЛКСМ нередко становились начальниками городских и областных управлений КГБ, а инструкторы ЦК или МК ВЛКСМ – следователями КГБ. Второй секретарь ЦК ВЛКСМ В. Семичастный стал первым заместителем Председателя КГБ.

Несомненно, чистка КГБ от кадров сталинского времени назревала давно. Но нельзя не сказать, что высший слой комсомольского руководства, сформировавшийся в конце 40-х – начале 50-х годов, состоял далеко не из лучших представителей советской молодежи. Что касается А. Шелепина, то под личиной лидера комсомола скрывался беспринципный карьерист с безмерными политическими амбициями. Когда Шелепина, еще 20-летнего студента МИФЛИ (Московского института философии, литературы и истории), друзья однажды спросили, кем он хотел бы стать, он, не задумываясь, ответил: «Вождем».

Культура и наука в 1956–1957 годах

Еще в 1953–1955 гг. наметились некоторые признаки оживления в культурной жизни Советского Союза. Именно в эти годы Твардовский завершил первую редакцию своей поэмы «Теркин на том свете», получившую известность в списках. Неожиданный резонанс в обществе получила статья В. Померанцева «Об искренности в литературе», опубликованная журналом «Новый мир», немалый интерес вызвал очерк Ф. Абрамова «Люди колхозной деревни». Началась публикация повести И. Эренбурга «Оттепель», название которой стало нарицательным. По сравнению с прежними годами значительно укрепились международные связи советской культуры и науки. Многие писатели, артисты, ученые смогли побывать за границей, регулярными стали гастроли за рубежом известных советских театров. СССР расширил свое участие в международных научных конгрессах, в том числе и по гуманитарным дисциплинам. Так например, впервые группа советских философов в 1954 году приняла участие во Всемирном философском конгрессе. В декабре 1954 года в Москве состоялся II съезд Союза писателей, обновивший его руководство. Как известно, Первый съезд прошел еще в 1934 году. Советский Союз вступил в международную организацию ЮНЕСКО. Заметным событием в культурной жизни страны стали гастроли в СССР некоторых западных театров и концертных групп, а также проведенная впервые Неделя французских фильмов. Стали издаваться новые, быстро ставшие популярными журналы «Юность» и «Международная жизнь».

«Оттепель» в литературе и искусстве продолжалась и в 1956–1957 годах. Немало разговоров и откликов вызвала публикация пьесы эмигрировавшего в СССР турецкого поэта Назыма Хикмета «А был ли Иван Иванович?». Неизменный аншлаг сопутствовал новой постановке пьесы «Клоп» В. Маяковского в Московском Театре сатиры. В Москве начал работу театр «Современник», все спектакли которого пользовались большим успехом. Расширение международных связей в области культуры привело к созданию Государственного комитета по культурным связям с зарубежными странами при Совете министров СССР.

Все большее влияние на общественную жизнь в стране оказывала литература. Заметным явлением и в ней, и в культурной жизни Советского Союза в целом стала повесть В. Овечкина «Трудная весна», завершившая его цикл «Районные будни», начатый еще в 1952 году. Много откликов вызвал роман Г. Николаевой «Битва в пути», очерки В. Солоухина «Владимирские проселки», повесть П. Нилина «Жестокость», повести В. Тендрякова «Ухабы» и «Тугой узел», «Не ко двору». Интересные произведения появились и в созданном группой писателей альманахе «Литературная Москва», например рассказы А. Яшина «Рычаги», Д. Гранина «Собственное мнение», Г. Троепольского «Кандидат наук» и др.

С середины 50-х годов начался подъем поэзии. Ее общественное звучание заметно возросло, а в литературу вошла плеяда молодых, энергичных и смелых поэтов: А. Вознесенский, Б. Окуджава, Е. Евтушенко, Б. Ахмадулина, Б. Слуцкий, Ю. Левитанский, Р. Рождественский и другие. Вернулся в поэзию Николай Заболоцкий, многие годы томившийся в заключении. Вспоминая эти годы, Е. Евтушенко писал позднее в своей «Автобиографии»: «В 1955 году впервые был организован День поэзии, ставший впоследствии национальным праздником. В этот день поэты вставали за прилавки книжных магазинов Москвы, читали стихи и подписывали свои книги. Я вместе с другими поэтами выступал на Моховой, недалеко от университета. Нас буквально вынесли из магазина… Я стал читать стихотворение, написанное, как выражался поэт К., для наших врагов. Но молодежь почему-то не восприняла их как нападки на нашу страну, а как оружие в борьбе с тем, что мешает стране строить свое будущее… И полторы тысячи пар молодых рук, взнесенных в аплодисментах, как бы проголосовали за эту борьбу. Газеты, радио, телевидение явно отставали от стремительных перемен в жизни народа. Критика плелась в хвосте событий. Проза разверчивалась слишком медленно. Поэзия была более мобильным жанром. Я избрал полем сражения трибуну. Я выступал на фабриках и заводах, в институтах, лабораториях, учреждениях, школах. Аудитории были от двадцати до тысячи человек» [115] .

Наибольший успех выпал, однако, на долю писателя В. Дудинцева, опубликовавшего в журнале «Новый мир» роман «Не хлебом единым». Он впервые поднял тему несправедливых и незаконных репрессий, хотя рукопись романа поступила в журнал еще до XX съезда КПСС.

Кроме того, автор с большой художественной силой нарисовал образы высших номенклатурных работников, деятелей науки, которые, подобно Лысенко, занимались интригами, а не исследованиями, «командиров производства», которые отнюдь не были заинтересованы в повышении производительности труда на подчиненных им предприятиях. Иными словами, в романе был изображен механизм функционирования административно-командной системы, причем доказывалось, что эта система враждебна научно-техническому прогрессу.

О романе говорили везде, студенты многих вузов проводили открытые и неофициальные читательские конференции. Большое впечатление на общественность произвело обсуждение произведения на собрании писателей Москвы и особенно резкое, страстное выступление старейшего русского писателя К. Паустовского, текст которого быстро распространился в списках по всей стране.

Однако «оттепель» в области литературы не была поддержана Н. С. Хрущевым. В марте 1957 года в журнале «Коммунист» появилась редакционная статья с резкими нападками на роман Дудинцева. В ней также утверждалось, что постановление ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград», несмотря на допущенные в нем перегибы, тем не менее якобы оказало огромное положительное влияние на развитие советского искусства.

На большой государственной даче под Москвой в мае 1957 года Н. С. Хрущев и другие члены Президиума ЦК встретились с деятелями литературы и искусства. За хорошо сервированным столом, в сравнительно непринужденной атмосфере Хрущев сформулировал свои взгляды на искусство и литературу. Сокращенный текст этих его выступлений, а также выступления на партактиве в июле того же года приобрели форму документа под названием «За тесную связь литературы и искусства с жизнью народа», изданного большим тиражом. В нем, в частности, утверждалось, что Сталин, будучи «преданным марксистом-ленинцем, преданным и стойким революционером», допустил «много ошибок в последний период своей деятельности, но он сделал и много полезного для страны, для нашей партии, для всего международного рабочего движения» [116] .

Хрущев обрушился на Дудинцева и других литераторов, которые пытались толкнуть советскую литературу «на неправильный путь». Роман «Не хлебом единым» он назвал кривым зеркалом, клеветническим сочинением. При этом Хрущев претендовал на то, чтобы выразить мнение всех советских людей о романе: «Мы против тех, кто выискивает в жизни только отрицательные факты и злорадствует по этому поводу, пытается охаять, очернить наши советские порядки» [117] .

Он напал также на тех, кто в ходе литературной дискуссии 1956 года защищал альманах «Литературная Москва», выход в свет двух выпусков которого стал важным событием в общественной жизни страны. В редколлегию «Литературной Москвы» вошли известные и популярные писатели, не занимавшие, однако, больших официальных постов в номенклатуре Союза писателей, – М. Алигер, А. Бек, В. Каверин, Э. Казакевич, К. Паустовский, В. Тендряков. В альманахе удалось напечатать несколько произведений, на публикацию которых не решались тогда «толстые» журналы. Именно в «Литературной Москве» появились первая подборка стихов Марины Цветаевой, знаменитый рассказ А. Яшина «Рычаги», острые критические статьи А. Крона и М. Щеглова. Нападки Хрущева, который, возможно, даже не читал альманах, а говорил с чужих слов, имели, однако, далеко идущие результаты. Присутствовавший на встрече В. Каверин вспоминает:

«Как ни бессвязна была речь Хрущева, смысл ее был совершенно ясен. Они хотели устроить у нас “кружок Петефи”, и совершенно правильно, по-государственному, поступили те, кто ударил их по рукам. Это было подхвачено, это передавалось из уст в уста. Именно это софроновская команда положила в основу клеветнического утверждения, что мы хотели организовать какой-то “параллельный центр” в литературе. Пахло арестами, тем более что Хрущев в своей речи сказал, что “мятежа в Венгрии не было бы, если бы своевременно посадили двух-трех горлопанов”» [118] .

Робкие попытки журнала «Вопросы истории» по-новому взглянуть на некоторые проблемы истории КПСС и, в частности, подвергнуть критике отдельные аспекты деятельности Сталина в 1917 году вызвали не только неодобрение Хрущева, но и специальное постановление ЦК КПСС, в котором осуждалась «объективистская» позиция журнала и «ослабление его борьбы с буржуазной идеологией» [119] . Почти вся редакционная коллегия журнала была заменена.

И все же вернуть прежние времена и порядки в области культуры оказалось невозможно. Хотя К. Симонов был освобожден с поста редактора «Нового мира», его место занял А. Твардовский, который значительно укрепил литературный и общественный престиж журнала. Живой и интересной стала газета «Комсомольская правда», во главе которой стоял зять Н. С. Хрущева А. И. Аджубей, назначенный через несколько лет главным редактором «Известий». На культурную жизнь страны оказывало влияние и появление многих новых журналов. В 1956–1957 годах начали выходить такие издания, как «Москва», «Наш современник», «Молодая гвардия», «Вопросы литературы», «Музыкальная жизнь», «Современный Восток» («Азия и Африка сегодня»), «История СССР», «Вопросы истории КПСС», «Новая и новейшая история», «Мировая экономика и международные отношения», «Культура и жизнь», газета «Литература и жизнь» («Литературная Россия») и некоторые другие как общественные, так и специальные журналы, альманахи и газеты. Возобновилось издание ежегодных общих («Народное хозяйство СССР») и отраслевых статистических сборников. Началась работа над изданием 55-томного Полного собрания сочинений В. И. Ленина, над многотомной «Всемирной историей», «Исторической энциклопедией», «Всеобщей историей искусств». Интересней стали советские кинофильмы (наибольший успех имел фильм «Летят журавли»), новые веяния затронули живопись и скульптуру. Несмотря на многие догматические выступления, Н. С. Хрущев не утратил в 1955–1957 годах своей популярности в кругах творческой интеллигенции, чему способствовали, естественно, XX съезд КПСС и июньский пленум ЦК. Даже Анна Ахматова говорила в конце 50-х годов: «Я ведь хрущевка. Хрущев сделал для меня самое большее, что может сделать один человек для другого: вернул мне сына» [120] .

Значительными были успехи нашей страны и в области науки. Еще в 1954 году в Обнинске Калужской области начала работать первая в мире промышленная электростанция на атомной энергии.

В дополнение к новым научным станциям в Арктическом бассейне и на Северном полюсе организуется первая комплексная антарктическая экспедиция для исследований в Антарктиде и водах Южно-полярного бассейна. В Антарктиде появились советские научные станции «Восток» и «Советская». Огромная работа потребовалась и для создания первого атомного ледохода «Ленин», спущенного на воду в 1957 году. Один за другим открываются новые исследовательские институты и центры: Объединенный институт ядерных исследований в городе Дубна под Москвой с участием всех социалистических стран, Институт радиационной и физико-химической биологии, Институт физики земли и физики атмосферы, несколько институтов по изучению автоматизации производственных процессов, Академия архитектуры и строительства, Институт по изучению Китая и др.

Важным начинанием, связанным с именем Хрущева, стало создание Сибирского отделения Академии наук СССР и строительство крупнейшего научного центра недалеко от Новосибирска – Академгородка, идею создания которого высказали академики М. А. Лаврентьев, С. А. Христианович и С. А. Лебедев при обсуждении директив XX съезда КПСС. В статье, опубликованной в «Правде», они обратили внимание на тот факт, что почти все ведущие научные институты сосредоточены в Москве и Ленинграде, вдали от важных производственных центров. Хрущев поддержал эти соображения в своем докладе на съезде. Он несколько раз встречался с академиком Лаврентьевым и беседовал с ним. Вскоре Совет министров принял постановление о создании Сибирского отделения АН СССР, а также выделил 30 новых вакансий академиков и членов-корреспондентов АН СССР для ученых, которые дадут согласие на постоянную работу в Сибири. Это позволило выбрать в Академию наук немало сравнительно молодых и талантливых ученых, которым прежде нужно было бы ждать много лет избрания в АН СССР. Хрущев лично следил за строительством Академгородка, объявленного ударной стройкой. Вскоре здесь начали работать более десяти крупных институтов, призванных не только решать региональные проблемы Сибири и Дальнего Востока, но проводить также фундаментальные исследования в естествознании и экономике. В последующие годы в поездках по восточным районам СССР Никита Сергеевич неизменно посещал и Новосибирский академгородок.

Самой большой сенсацией для всего мира стали, однако, успехи Советского Союза в области космических исследований.

Различные эксперименты по созданию ракет проводились в нашей стране еще до войны. Эта работа получила новый импульс в послевоенное время. Главной задачей тогда считалось создание ракет боевого назначения, способных сбивать американские высотные самолеты, которые безнаказанно вели разведку над территорией СССР. Цели этой работы, однако, расширялись, и в 1955 году, когда стало известно о планах США запустить в космос искусственный спутник Земли в рамках международного геофизического года, Н. С. Хрущев поставил вопрос о возможности СССР запустить подобный спутник раньше американцев. Научная программа по запуску первого спутника начала разрабатываться летом 1955 года под руководством М. В. Келдыша и С. П. Королева. Центральной задачей советских ученых стало создание достаточно мощной ракеты-носителя. Работа шла быстро, и научные коллективы, возглавляемые академиками С. П. Королевым, М. В. Келдышем, В. П. Глушко, В. А. Пилюгиным, В. П. Барминым, М. К. Янгелем, создавали все более совершенные конструкции ракет. Наконец, появилась и такая ракета-носитель, которая могла развить первую космическую скорость и вывести на околоземную орбиту искусственный спутник Земли. Это свидетельствовало о прогрессе не только в ракетостроении, но и в области электроники, вычислительной техники, небесной механики, приборостроения и во многих других разделах науки и техники.

Н. С. Хрущев постоянно следил за работами в этой программе, поторапливая и ученых, и строителей. Вот как «Правда» описывала в 1983 году начало строительства знаменитого сейчас Байконура:

«…Вызов в Москву был срочный, и Георгий Максимович Шубников вылетал через полтора часа после получения приказа. Шубникова сразу же привезли к секретарю ЦК. Хозяин кабинета представил его Королеву.

– Не устали с дороги? – поинтересовался секретарь.

– Привык.

– Теперь, действительно, не до отдыха, – секретарь улыбнулся. – Дорогой Георгий Максимович, вам поручается задание особой государственной важности. Не скрываю, чрезвычайно трудное, сложное, непривычное.

– И как всегда, это сооружение нужно было вчера? – попробовал пошутить Шубников.

– Не сооружение, – секретарь не ответил на шутку, – а принципиально новое… – он помедлил, подыскивая подходящее слово, – не знаю, как и назвать.

– Космодром, – подсказал Королев.

– А не преждевременно? – Секретарь внимательно посмотрел на Королева. – Не будем опережать события. Сначала сделаем дело, а потом поищем подходящее для него название. Согласия вашего не спрашиваю, – обратился секретарь к Шубникову, – это приказ партии и Родины. Подробности вам расскажет Сергей Павлович. Побывайте у него, это, поверьте, интересно» [121] .

Излишне говорить, что секретарем ЦК был Н. С. Хрущев.

День запуска спутника – 4 октября 1957 года – с тех пор стал справедливо считаться началом космической эры. Пропагандистский эффект этого события оказался громадным, неожиданным даже для самого Хрущева. Печать всего мира пестрела сообщениями о первом спутнике Земли. Крайне существенными стали не только психологические, но и военно-политические последствия космических успехов Советского Союза. Еще в конце августа 1957 года ТАСС сообщил не только о проведении в СССР новых испытаний атомного и водородного оружия, но и об успешном испытании советских межконтинентальных баллистических ракет. Однако отклики за границей на эти сообщения были очень умеренными. Теперь же о советских достижениях в ракетостроении говорили все. Под влиянием этого события началась перестройка системы общего образования в США, менялись школьные и университетские программы. Президент Эйзенхауэр принял решение о создании особого федерального научного аппарата. Пересматривались и многие программы в области вооружений. Между тем Советский Союз запустил в ноябре 1957 года второй искусственный спутник Земли с подопытным животным на борту. Америка переживала эти успехи как национальное унижение.

Успехи в космосе стали хорошим подарком к 40-летнему юбилею Октябрьской революции, который торжественно отмечали по всей стране. Для участия в празднике в Москву одна за другой прибывали делегации всех социалистических стран и почти всех коммунистических партий мира. С главами этих делегаций Хрущев встречался, обсуждая накопившиеся проблемы. Именно он делал доклад на юбилейной сессии Верховного Совета СССР.

Популярный американский журнал «Тайм» по традиции объявляет в начале января «человека года», т. е. человека, чья деятельность в наибольшей степени повлияла на события в мире в истекшем году. «Человеком 1957 года» стал Н. С. Хрущев, портрет которого появился на обложке первого номера журнала за 1958 год. Он был изображен с короной в форме Кремля на голове и со спутником в руках.

Глава 4 На вершине власти

Н. С. Хрущев – Председатель Совета министров СССР

В ночь на 1958 год Хрущев устроил в Большом Кремлевском дворце грандиозную встречу Нового года. Присутствовали члены Президиума ЦК КПСС, министры СССР, крупнейшие хозяйственники и военные руководители, известные деятели культуры, главы посольств и миссий, высшее духовенство. Хрущев, как радушный хозяин, провозглашал тосты. Столы ломились от яств. После обильного угощения начался концерт с участием лучших артистов и музыкантов страны. Это был и личный праздник Хрущева, он победил оппозицию, его влияние и власть казались неограниченными.

Хрущев в конце 50-х годов был полон оптимизма и уверенности в себе, и это отражалось также на его внешнем облике и поведении. Не было ни напряжения середины 50-х годов, ни того чувства усталости и раздражительности, о которых писали наблюдатели в 1963–1964 годах. Часто видевший в конце 50-х Хрущева Федор Бурлацкий писал: «В ту пору ему (Хрущеву. – Р. М. ) минуло лет шестьдесят, но выглядел он очень крепким, подвижным и до озорства веселым. Чуть что, он всхохатывал во весь свой огромный рот с выдвинутыми вперед и плохо расставленными зубами, частью своими, а частью металлическими. Его широкое лицо с двумя бородавками и огромный лысый череп, крупный, курносый нос и сильно оттопыренные уши вполне могли принадлежать крестьянину из среднерусской деревни или подмосковному работяге, который пробирается мимо очереди к стойке с вином. Это впечатление, так сказать, простонародности особенно усиливалось плотной полноватой фигурой и казавшимися непомерно длинными руками, потому что он почти непрерывно жестикулировал. И только глазки, маленькие карие глазки, то насыщенные юмором, то гневные, излучавшие то доброту, то властность, только, повторяю, эти глазки выдавали в нем человека сугубо политического, прошедшего огонь, воду и медные трубы и способного к самым крутым поворотам, будь то в беседе, в официальном выступлении или в государственных решениях» [122] .

Бурлацкий пишет также о том, о чем все мы, современники Хрущева, слишком хорошо знали и чем часто даже были недовольны: Хрущев был излишне разговорчив, временами даже болтлив. По свидетельству Бурлацкого, ему нередко приходилось присутствовать на встречах Хрущева с зарубежными лидерами, во время которых тот буквально никому не давал вымолвить и слова. Воспоминания, шутки, политические замечания, зарисовки относительно тех или иных деятелей, нередко проницательные и острые, анекдоты, подчас довольно вульгарные, – все это создавало образ человека непосредственного, живого, раскованного, но одновременно и не очень серьезно и ответственно относящегося к своим словам. Иногда это даже было причиной дипломатических осложнений.

Чего не любил Хрущев – так это долго сидеть в Москве. Уже через несколько дней после начала нового, 1958 года он выехал в Польшу для краткого отдыха и обсуждения ряда деловых проблем. Оттуда он отправился в Минск для беседы с руководителями республики и участия в совещании передовиков сельского хозяйства.

В марте 1958 года в Кремле открылась первая сессия Верховного Совета пятого созыва. По установившемуся обычаю Председатель Совета министров СССР, в данном случае Н. Булганин, направил в адрес вновь избранного Верховного Совета письмо, где, в частности, говорилось: «В соответствии со статьей 70 Конституции СССР и в связи с тем, что вопрос об образовании Правительства СССР поставлен на рассмотрение Верховного Совета СССР, Совет министров СССР считает свои полномочия исчерпанными и слагает их перед Верховным Советом СССР».

Приняв к сведению это заявление, Верховный Совет постановил «одобрить деятельность Совета министров СССР». Затем взял слово К. Е. Ворошилов и предложил назначить новым Председателем Совета министров СССР Н. С. Хрущева. Это предложение было одобрено единогласно, и Хрущев, оставаясь Первым секретарем ЦК КПСС, принял на себя обязанности главы правительства. Его заместителями по Совету министров СССР стали Ф. Козлов, А. Микоян, А. Косыгин, А. Засядько, И. Кузьмин и Д. Устинов. Недавний глава правительства Н. Булганин получил пост Председателя правления Государственного банка СССР. Хрущев возглавил также и Совет обороны СССР, сосредоточив отныне в своих руках все основные рычаги партийной, государственной, хозяйственной и военной власти в нашей стране.

Расширение и укрепление власти в руках Хрущева сопровождалось активизацией внешней политики СССР. Он неоднократно заявлял о готовности улучшить отношения с западными странами. Одно за другим следовали предложения – о запрещении испытаний ядерного оружия, о заключении с западными странами договоров о ненападении, об объявлении Центральной Европы зоной, свободной от всех видов атомного оружия, о сокращении вооруженных сил в Восточной и Западной Германии и др. Конкретных результатов эта кампания не принесла, если не считать подписанного соглашения о расширении технико-экономических отношений с ФРГ и соглашения о репатриации всех еще остававшихся в СССР немецких офицеров и гражданских лиц, отбывавших наказание за совершенные в годы войны преступления.

Укреплялись связи с социалистическими странами. Во главе представительной делегации Хрущев совершил длительные поездки в Венгрию, Болгарию и ГДР. Между тем отношения с Югославией стали ухудшаться. Опубликованный в Белграде «Проект программы Союза коммунистов ФНРЮ» советские идеологи определили как «ревизионистский». В нашей печати публиковались статьи из «Женьминь жибао» с грубыми нападками на Югославию. Хрущев был явно раздражен независимым поведением Тито и отменил предполагавшийся визит Ворошилова в Югославию. Еще недавно Хрущев искренне полагал, что коль скоро Югославия является социалистической страной, то она должна «вернуться» в лагерь социализма. Но Тито, избавившись от опеки Сталина, не хотел возвращаться под опеку Советского Союза, пусть даже более «мягкую». Югославия обрела полную независимость и стремилась равномерно развивать свои отношения как с Западом, так и с Востоком. Именно в это время происходило становление движения «неприсоединившихся стран», во главе которого выступали такие лидеры, как Неру, Сукарно и Тито.

Раздражение Хрущева толкнуло его на ряд несправедливых санкций. КПСС не послала своей делегации на 7-й съезд Югославской компартии. На съезд в Любляну не приехали делегации от всех социалистических стран, а также от всех компартий Европы, кроме Норвегии и Дании. СССР задержал поставки пшеницы в Югославию, несмотря на заключенные ранее соглашения. Более того, в мае 1958 года СССР отложил «на 6–7 лет» предоставление кредитов Югославии, договоренность о которых была достигнута еще в 1956 году. Эти кредиты давались на льготных условиях, более выгодных, чем западные. Конечно, Советский Союз не страдал избытком капиталов, и договор о кредитах стал уступкой Югославии. Теперь Хрущев без объяснений аннулировал заключенные соглашения, что было ошибкой не только с политической, но и юридической точки зрения, так как Югославия уже произвела немалую часть работ по строительству химических предприятий, для завершения которого и предназначались советские кредиты.

Укреплялись отношения между СССР и ОАР (Египет и Сирия объединились в это время в одно государство – Объединенную Арабскую Республику). В конце апреля 1958 года Москва торжественно встречала президента ОАР Г. А. Насера. СССР и ОАР образовали военно-политический союз, которому Хрущев придавал большое значение. Сотни советских специалистов направлялись в ОАР, чтобы помочь здесь созданию современной армии и промышленности.

Летом 1958 года обстановка на Ближнем Востоке вновь обострилась. В Ираке революция свергла проанглийский режим Нури Саида. Под угрозой оказалась и власть христианского президента Ливана Шамуна, по просьбе которого в стране высадились американские войска. Между Советским Союзом и США произошел обмен резкими дипломатическими потами. Насер еще раз прилетел в Москву с кратким деловым визитом.

Хрущев считал важным изложение советской точки зрения не только в дипломатических посланиях. Он хорошо понимал значение прессы в западных странах и часто встречался со многими журналистами. В первые месяцы 1958 года он подолгу беседовал с немецким издателем А. Шпрингером и главным редактором газеты «Ди вельт» Гансом Церером, с одним из редакторов английской «Таймс» А. Макдональдом, с корреспондентом мексиканской газеты «Эксельсиор», с корреспондентами французской газеты «Фигаро» С. Гуссаром, американской газеты «Джорнэл оф коммерс» Э. Ридером и Г. Лидике, итальянской газеты «Темпо» Д. Паллоци и многими другими. Хрущев принимал в Кремле представителей демократической и коммунистической печати, а также правых, консервативных газет и журналов. Кроме А. Шпрингера, он встречался с владельцем газетно-журнальной корпорации в США В. Херстом, имя которого в нашей стране стало нарицательным для обозначения правой и даже «желтой» прессы. Тексты этих бесед, после согласования, обычно публиковались и в западной, и в советской печати. Как и все политики, Хрущев часто уходил от прямого ответа на многие вопросы.

Но нередко он проявлял находчивость и ставил своего собеседника в трудное положение. Хрущев хорошо знал корреспондентов ведущих газет, аккредитованных в Москве, и на пресс-конференциях мог обратиться к ним по имени.

Реформы в сельском хозяйстве и в народном образовании

В конце 1958 года на пленуме ЦК КПСС по докладу Хрущева было утверждено предложение о реорганизации машинно-тракторных станций (МТС) и продаже сельскохозяйственной техники колхозам. После продолжавшегося около месяца «всенародного обсуждения» этого мероприятия Верховный Совет СССР принял Закон о реорганизации МТС. Эта реформа еще раз показала, как верная по мысли и направлению идея в результате торопливости и шаблонности, непродуманности деталей, отсутствия предварительных экспериментов и экономического анализа может принести в конечном счете не пользу, а немалый вред народному хозяйству страны.

Известно, что МТС возникли в СССР еще в конце 20-х годов для помощи первым колхозам, не имевшим ни средств, ни кадров для приобретения техники. Перед войной в стране насчитывалось около 7 тысяч МТС, в 1958 году – более 8 тысяч. Еще в 30—40-е годы следовало не только развивать МТС, но и поощрять приобретение техники самими колхозами, особенно крупными хозяйствами. Но Сталин считал продажу техники колхозам принципиально недопустимой в социалистическом обществе, ибо это расширяло бы сферу товарного обращения, превращая в товар часть средств производства. Колхозам разрешалось приобретать только грузовые автомашины. Между тем по мере их укрупнения, роста их доходов и образовательного уровня колхозников неизбежно возникал вопрос о расширении возможностей и прав колхозов в деле механизации. Система, при которой на колхозной земле было два хозяина, один из которых отвечал за механизацию, а другой – за проведение ручных работ и транспортировку продуктов, тормозила развитие производства. Способность хозяйств рационально использовать собственную технику показал и эксперимент, проведенный в 1957 году на Ставрополье, где 12 крупным колхозам передали технику соседних МТС. Но этот эксперимент проходил в особо благоприятных условиях. Между тем система МТС – колхозы, складывавшаяся десятилетиями, имела много вариантов, что требовало продолжения эксперимента и разумной неспешности при проведении реформы. Отчасти это понимал и Хрущев, который говорил на сессии Верховного Совета о постепенной реорганизации с учетом местных особенностей и условий. Он призывал не спешить с преобразованиями в районах с менее развитым сельским хозяйством и относительно слабыми колхозами. Хрущев говорил, что «реорганизация МТС должна проводиться в течение 2–3 лет, а кое-где и больше. С этим не следует торопиться» [123] .

Все эти предостережения оказались, однако, скоро забытыми. В течение всего лишь трех месяцев после принятия нового закона большая часть МТС была ликвидирована. К концу 1958 года свыше 80 % колхозов купили технику МТС. Не сделали этого лишь около 20 % слабых колхозов. Но на декабрьском пленуме ЦК в 1958 году после «обмена мнениями» Хрущев потребовал продать технику и слабым колхозам, чтобы «не развивать у них иждивенческих настроений». На 1 января 1959 года из 8 тысяч МТС сохранилось лишь 385. Подобная поспешность нанесла значительный ущерб колхозному производству. Колхозам пришлось потратить громадные суммы не только на покупку техники, но и на строительство помещений для ее хранения и ремонта. Не менее миллиарда рублей в год требовалось на горюче-смазочные материалы. Надо было оплачивать и труд механизаторов, которые превратились из рабочих в колхозников. Между тем в 1958 году только 40 % всех колхозов экономисты относили к числу крепких хозяйств. Впрочем, и крепким колхозам пришлось нелегко. Хотя закон предусматривал рассрочку платежей в 3–5 лет, под давлением сверху большая группа колхозов объявила о своем желании всего за один год рассчитаться за всю полученную технику. Хрущев поддержал эту инициативу, и под давлением обкомов такие же обязательства стали принимать многие средние и слабые колхозы. Большинству из них пришлось отложить на несколько лет все другие проекты и даже сократить оплату труда. На покупку машин в отдельных случаях шла часть оборотных средств колхозов. Естественно, что они предпочитали покупать лишь новые и исправные машины. Поэтому на усадьбах МТС скопилось много непроданной техники, которую разумно было бы продавать по сниженным ценам или отдавать бесплатно. Но местные органы вынуждали колхозы покупать и эту технику. При этом цены на машины МТС только за 1958 год повышались дважды. Более высокие цены устанавливались на запасные части, бензин и другие материалы технического назначения.

Реорганизация МТС отразилась на работе предприятий сельскохозяйственного машиностроения. После покупки техники МТС у колхозов уже не осталось денег для приобретения вновь производимых машин. Вместо предоставления долгосрочных кредитов колхозам государство начало сокращать производство сельскохозяйственных машин, заменяя их другой продукцией. Поставка новой техники сельскому хозяйству стремительно сокращалась. Уже в 1958–1959 годах деревня получила вдвое меньше новых комбайнов, грузовиков и других машин. Между тем, по подсчетам экономистов, показатели использования техники в колхозах стали теперь хуже, чем ранее в МТС.

Не была продумана и своевременно создана новая система обслуживания и ремонта колхозных машин. Колхозы могли обеспечить лишь текущий, но не капитальный ремонт. На усадьбах многих прежних МТС возникали предприятия новой организации «Сельхозтехника», которые оказались экономически заинтересованными в том, чтобы колхозные машины как можно чаще и дороже ремонтировались (подобно стекольщику, который заинтересован в том, чтобы разбивалось больше стекол). Механизаторы из бывших МТС, превращаясь в колхозников, теряли важные социальные льготы. В экономически слабых колхозах их доходы заметно уменьшились, и десятки тысяч трактористов и комбайнеров ушли в города на более выгодную работу. У них все же имелись паспорта, которых тогда не было у колхозников. Общим результатом реорганизации МТС оказалась громадная «перекачка» средств из колхозных касс в государственную казну. При этом на ближайшие 7–8 лет использование техники в деревне не улучшилось, а наоборот, заметно ухудшилось. Колхозному производству и всему сельскому хозяйству страны был нанесен неоправданный ущерб.

Не слишком удачной оказалась и реформа системы народного образования в СССР. Еще в июле 1953 года Н. С. Хрущев направил членам ЦК Записку «Об укреплении связи школы с жизнью», которая зачитывалась на собраниях руководителей народного образования и вскоре появилась в газетах. «Записка» Хрущева содержала справедливую критику положения дел в школах. Известно, что при Сталине советская школа отказалась от популярных в 20-е годы идей политехнического обучения и соединения обучения с производительным трудом. Ученики покинули цеха предприятий, в школах ликвидировались мастерские, закрывались рабфаки – школы для молодых рабочих. Общеобразовательные школы ориентировались на поступление выпускников в высшие учебные заведения. Для подготовки квалифицированных рабочих создавалась система ремесленных училищ, куда поступали в основном дети из малообеспеченных семей. Но уже в 50-е годы только меньшая часть выпускников средних школ могла продолжить обучение в вузах, большая часть недавних школьников пополняла ряды рабочих и служащих, к чему юноши и девушки не были подготовлены ни морально, ни практически. Обострялось противоречие между школой и жизнью, между системой народного образования и системой народного хозяйства.

Неудивительно, что еще в начале 50-х годов возродилась идея политехнического обучения, в школах начали создавать небольшие мастерские, на трудовое обучение в разных классах отводилось от 2 до 4 часов в неделю. При сельских школах появились школьные хозяйства с правильным севооборотом, школьные фермы и птицефабрики, школьные МТС. В южных областях получили развитие школьные бригады. В некоторых городских школах создавались цеха для производства товарной продукции – мебели, инструмента, игрушек, значков, аквариумов, простых предметов одежды и белья. Подобные «школьные» цеха возникли и на территории отдельных предприятий. Эти поиски выявили не только различные формы соединения обучения с трудом, но и множество сложных проблем, требующих серьезного изучения и анализа. Чтобы расширить поле для исследований, в 1957 году в 50 школах РСФСР срок обучения был продлен на 1–2 года. На производственное обучение и труд в этих школах отводилось не менее 12 часов в неделю. Эксперимент оказался успешным, и в 1958–1959 годах в стране имелось уже около 200 одиннадцатилетних средних школ с производственным обучением. В это время Хрущев и обнародовал свою «Записку».

Его общий лозунг о подготовке всех школьников к труду на предприятиях, в совхозах, колхозах, учреждениях был совершенно верным. Но Хрущев представил и конкретные предложения, не соответствовавшие условиям 50-х годов. Главным ориентиром для него служили воспоминания о рабочих факультетах и заводах-втузах первой половины 20-х годов, когда общеобразовательная средняя школа занимала еще скромное место в советской системе народного образования. Поэтому Хрущев предлагал вообще упразднить ставшую уже привычной для населения общеобразовательную среднюю школу. Он, в частности, писал: «В городах и рабочих поселках дети, получившие 7—8-летнее образование, должны, может быть, идти в школы типа фабзавуча (фабрично-заводского обучения. – Р. М. ). Они будут продолжать учебу, но чтобы эта учеба была тесно связана с профессиональным образованием, помогала учащимся приобрести производственные знания и трудовые навыки. В сельской местности учащиеся, после 7–8 лет обучения в школе, должны будут получить практические навыки и знания по агрономии и другим отраслям сельского хозяйства или обучаться 2–3 года какому-либо ремеслу… Но можно пойти и по такому пути: заканчивать первый этап получения среднего образования молодежью 8-летним образованием с тем, чтобы после окончания восьмилетки все юноши и девушки шли работать на производство. При такой организации общеобразовательной школы нам придется ежегодно определять на работу в ближайший период времени от 2 до 3,5 миллиона подростков, причем примерно 40 % из них в городе, остальных в деревне» [124] .

Что касается полного среднего образования, то Хрущев предлагал давать его в вечерних (сменных) школах с 3—4-летним обучением при 2–3 днях в неделю, свободных от производства. Обычные общеобразовательные школы Хрущев советовал сохранить лишь «в относительно небольшом числе».

Его предложения содержали и верные мысли, и много существенных ошибок, главная из которых состояла в недооценке привычных и территориально близких для населения дневных общеобразовательных средних школ, а также в подмене политехнического обучения и посильного производительного труда школьников принудительным профессиональным образованием с крайне ограниченными возможностями выбора профессии. Тем не менее события и в данном случае развивались с ничем не оправданной быстротой. В ноябре 1958 года газеты опубликовали «тезисы ЦК КПСС» о перестройке школы, а в декабре 1958 года после формального «всенародного обсуждения» Верховный Совет СССР принял Закон «Об укреплении связи школы с жизнью и о дальнейшем развитии системы народного образования в СССР». Правда, не столько положения нового закона, сколько практика его проведения в жизнь существенно отличалась от предложений Хрущева. Основой среднего образования осталась все же дневная средняя школа, в которой примерно 1/3 учебного времени в 9—11-х классах отводилась на производственное обучение и производительный труд учащихся. Повсеместную организацию подобного рода средних школ с производственным обучением предполагалось завершить в течение пяти лет.

Хотя Хрущев неохотно согласился на такой срок, в действительности он был нереальным. У системы образования имеется своя логика, и быстрые преобразования здесь невозможны. За пять лет нельзя создать материальную базу и обеспечить педагогические кадры для политехнического и производственного обучения десятков миллионов учащихся. Пока на новую систему переходили несколько тысяч лучших школ, уже накопивших немалый опыт трудового обучения и тесно связанных с соседними предприятиями, недостатки проводимой реформы казались не столь заметными. Но для 70–80 % школ перестройка оказалась лишь формальной, реальным же фактом стало ухудшение качества и обучения, и воспитания. Еще более затруднило положение средней школы неожиданно принятое через несколько лет Хрущевым решение вновь сократить обучение в школе с 11 до 10 лет. Это потребовало сложных изменений в учебном плане, в результате которых были утрачены многие достижения школы в области трудового обучения.

Спокойные месяцы 1959 года

Время до конца лета 1959 года стала во многих отношениях самым спокойным в жизни Н. С. Хрущева. Спокойно прошел в начале года внеочередной XXI съезд КПСС, который заменил действующий пятилетний (1956–1960) план новым семилетним планом развития народного хозяйства, охватывающим период 1959–1965 годов. Главным поводом для такого решения служила реорганизация управления народным хозяйством, так как отныне планы нужно было рассчитывать не только по отраслям, но и по совнархозам. Иные условия сложились и в деревне после продажи техники МТС. Семилетний план предусматривал высокие темпы прироста продукции основных отраслей промышленности и сельского хозяйства. Даже журнал «Крокодил», забыв о своем амплуа сатирического журнала, писал: «Контрольные цифры семилетки в тезисах доклада Н. С. Хрущева словно звездная россыпь на синем шелковом пологе. Цифры горят и переливаются, как звезды. Они живут, излучают энергию, от их лучей зажигаются сердца. Ослепительным белым светом горит цифра выплавляемой стали. Зеленым отсвечивают цветные металлы. Золотом сверкает цифра пшеницы. Цветами радуги переливаются цифры тканей. Мы видим картину рождения этих цифр, поразивших воображение человечества… За каждой цифрой – ее творцы, хозяева страны, строители коммунизма. Каждая цифра – сгусток творческой энергии. В целом это картина плановой экономики, всенародного управления социалистическим хозяйством» [125] .

Разумеется, Хрущев продолжал много работать и в 1959 году. Он совершил поездки в Рязанскую и Тульскую области, на Лейпцигскую торговую ярмарку в ГДР. В Москве он принимал британского премьер-министра Г. Макмиллана и Генерального секретаря ООН Дага Хаммершельда, премьера КНР Чжоу Эньлая и группу редакторов социал-демократических газет ФРГ. Выступления, беседы и речи Хрущева появлялись в печати не менее 3–4 раз в неделю. Он отличался утомительным многословием, что уже тогда вызывало немало насмешек и явно вредило его репутации. Однако многие из его выступлений были интересны, он очень часто отступал от заранее написанного текста, и редакторам приходилось немало трудиться, чтобы подготовить для печати его свободные импровизации. Большая речь Хрущева в Лейпциге, произнесенная 7 марта, была напечатана в «Правде» только 27 марта 1959 года.

В конце марта Н. С. Хрущев решил отдохнуть сначала в Сочи, затем в Ялте. Но и здесь он продолжал встречаться с самыми разными людьми. Радушно принял он крупного американского фермера и главу компании по производству семян гибридной культуры Р. Гарста. Позднее Гарст еще не раз встречался с Хрущевым и стал едва ли не другом последнего. В Сочи Хрущев получил письмо от бывшего вора, человека четырежды судимого, который жаловался, что он не может найти работу, хотя решил наконец начать честную жизнь. Никита Сергеевич пригласил автора письма на свою дачу, долго беседовал с ним и помог не только устроиться на хорошо оплачиваемую работу портового грузчика, но и получить квартиру. Позднее под влиянием этой «инициативы», о которой сам Хрущев рассказал в одной из своих речей, в нашей стране началась большая кампания «взятия на поруки» коллективами различных предприятий и учреждений многих людей, совершивших не слишком тяжелые уголовные преступления. Кампания эта не привела, однако, к уменьшению преступности в стране.

День своего 65-летия Хрущев встречал в Ялте в кругу семьи. Он получил много поздравлений из разных стран, некоторые из них были опубликованы. Лишь в конце апреля Хрущев вернулся в Москву. По установившейся традиции в конце апреля Всемирный Совет мира присуждал Ленинские премии мира. Одна из пяти премий за 1959 год была присуждена Н. С. Хрущеву.

В конце мая 1959 года Хрущев во главе советской делегации посетил Албанию. Сообщения о речах Хрущева и Энвера Ходжи из Тираны публиковались под заголовком «Дружба на века». Действительное положение дел было иным. Еще когда был жив Сталин, в Албании проводились жестокие, незаконные репрессии. Многие партийные деятели, обвиненные в симпатиях к Югославии или в оппозиции к Энверу Ходже, погибли от рук палачей. Разоблачение Сталина на XX съезде и восстановление нормальных отношений с Югославией поставили албанских лидеров в трудное положение. Они не желали проводить никаких реабилитаций и продолжали враждовать с Тито. Однако в руководстве Партии труда Албании возникла оппозиция, включавшая и членов Политбюро. Члены этой оппозиции приезжали в СССР и просили Хрущева о помощи, которой он оказать, однако, не смог. В Албании арестовали наиболее видных оппозиционеров и, несмотря на личное вмешательство Хрущева, уничтожили их. При этом была расстреляна и член Политбюро АПТ Лира Гега, которая ждала ребенка. Поэтому нетрудно представить, что визит Хрущева в Албанию проходил в трудной обстановке. Меньше чем через два года после этого визита Албания порвала все отношения с СССР, а Энвер Ходжа стал одним из наиболее яростных критиков Хрущева.

В июне 1959 года в Москве состоялся пленум ЦК для обсуждения проблем технического прогресса. На заседание ЦК Хрущев пригласил сотни хозяйственных руководителей и ученых. Это стало вскоре традицией – проводить расширенные заседания пленумов ЦК, причем число приглашенных часто достигало двух-трех тысяч человек. Даже на отдельные заседания Президиума ЦК или нового органа ЦК – Бюро ЦК КПСС по РСФСР приглашали нередко до 150–200 и более человек. С 1959 года я работал заместителем главного редактора издательства «Просвещение», и мне пришлось однажды присутствовать на таком расширенном заседании, где среди множества других вопросов обсуждались и некоторые проблемы издания учебной литературы. В повестке дня они стояли на последнем месте, но вместе со всеми приглашенными мы с интересом слушали обсуждение различных трудностей из жизни Рязанского и Калужского обкомов партии. Члены Бюро ЦК по РСФСР сидели на сцене большого зала за столом, и заседание чем-то походило на театральное действие. Конечно, присутствовать на пленуме и видеть, как решаются проблемы в высших органах партии, было не только интересно, но и поучительно. Однако имелась и негативная сторона подобных «расширенных» заседаний, так как деловое обсуждение сложных вопросов в трехтысячной аудитории часто становилось невозможным.

В этот период Хрущева все более занимала проблема улучшения отношений с США. Еще в сентябре 1958 года он тепло принял в Кремле крупного американского бизнесмена и общественного деятеля Сайруса Итона. Именно Итон стал инициатором регулярных встреч видных ученых разных стран, получивших по месту первой встречи название «Пагоушского движения». После беседы в кабинете он пригласил гостя прогуляться по Кремлю и улице Горького. Москвичи, узнавая Хрущева, приветствовали его. Такая простота отношений удивила Итона, но для Хрущева подобного рода прогулки были нередки. Случались при этом и забавные эпизоды. Однажды Хрущев пригласил Тито в кафе-мороженое недалеко от Центрального телеграфа. Угостившись мороженым и кофе, Хрущев, однако, не смог расплатиться, он не взял с собой денег. Пришлось обратиться к работнику охраны, занимавшему соседний столик, и занять у него десять рублей.

В начале 1959 года в США вылетел А. И. Микоян, который обсуждал с Д. Эйзенхауэром и Д. Даллесом проблемы политики, торговли и вопрос о возможной поездке Хрущева в США. Была достигнута, в частности, договоренность об устройстве советской выставки в Нью-Йорке и американской выставки в Москве. Советская выставка открылась в июне 1959 года и пользовалась большим успехом. В конце июля в Москве в парке «Сокольники» открылась американская выставка. Хрущев и другие руководители посетили ее за несколько часов до официального открытия. Их встречал прибывший в Москву вице-президент США Ричард Никсон. Н. С. Хрущев придирчиво осматривал многие экспонаты. Его внимание привлек типовой домик для одной семьи, показавшийся Хрущеву не очень основательным; сделанный в основном из фанеры, домик мог служить лишь 20–25 лет. «Мы должны так строить дома, – сказал Хрущев, – чтобы они служили нашим детям и внукам». – «Но у детей и внуков, – возразил Никсон, – могут быть другие вкусы и требования». – «Ну, мебель пускай меняют, – заметил Хрущев, – но зачем менять дом?» Эта полемика «на кухне» затронула не только кухонные проблемы, но и различные аспекты американо-советских отношений. Разгоряченный спором, Хрущев заявил, что, если США попытаются испытать прочность СССР, наша страна покажет Америке «кузькину мать». Американский переводчик перевел это выражение, как «мать Кузьмы», и Никсон ничего не понял. Впрочем, советский переводчик внес нужные разъяснения. Этот эпизод стал предметом многих шуток. На официальном открытии выставки Никсон произнес большую речь, в которой восхвалял американский образ жизни, существующую в США свободу слова, печати, передвижений, благосостояние средней американской семьи и пр. По указанию Хрущева речь Никсона появилась в советской печати без купюр.

Никсон провел в Москве еще несколько дней. Он вел переговоры об отношениях США и СССР и передал Хрущеву приглашение президента Эйзенхауэра посетить Соединенные Штаты, и тот его принял. В печати было объявлено о поездке Хрущева в США в сентябре «для ознакомления со страной и народом» и о том, что президент США Эйзенхауэр позднее посетит СССР. Речь шла об официальных визитах, но не ставящих целью заключение каких-либо соглашений. В воскресенье 26 июля Хрущев и Никсон совершили прогулку на катерах по Москве-реке. В этот жаркий летний день на берегах реки отдыхали тысячи москвичей. Катер часто приставал к берегу, Хрущев и Никсон выходили, и Никита Сергеевич вступал в непринужденную беседу с отдыхающими. При этом он неизменно обращался к своему гостю с вопросом: «Ну что, похожи эти люди на рабов коммунизма?»

Август 1959 года Хрущев провел возле Ялты. Возвращаясь в Москву, он посетил в Вешенской писателя М. Шолохова и пригласил его поехать в США. Шли последние приготовления к этому визиту. 12 сентября советская ракета достигла поверхности Луны, доставив туда специальный вымпел. 15 сентября в «Правде» на фоне летящей к Луне ракеты и атомохода «Ленин» изображался самолет «ТУ-114», на борту которого имелась надпись: «Москва – Вашингтон». Также сообщалось, что «сегодня Н. С. Хрущев отбывает с визитом в США».

Поездки Н. С. Хрущева в США. СССР и страны Запада

Первая поездка Н. С. Хрущева в США стала не просто знаменательным, но историческим событием, ибо это был первый визит главы Советского государства и КПСС в Соединенные Штаты, и визит во многих отношениях необычный. Соединенные Штаты видели на своей земле многих глав государств. Но двухнедельный визит Хрущева в США до сих пор помнит старшее поколение американских граждан и старшее поколение советских людей. На протяжении этих дней внимание сотен миллионов людей во всем мире было приковано к личности и поведению советского лидера, и можно сказать, что Хрущев выдержал этот экзамен. После его визита в Америке вряд ли возросло число приверженцев коммунизма. Но личная популярность Хрущева среди американцев и во всем мире заметно возросла, как и внимание к Советскому Союзу. Гражданам США понравилась непосредственность, активность, напористость, трудолюбие, находчивость, простота и грубоватый юмор Хрущева – «коммуниста № 1», как его окрестила американская пресса. Хрущев не терялся ни при каких обстоятельствах.

Мы не будем подробно излагать здесь все факты, связанные с его поездкой в США. Во второй половине сентября 1959 года американские и советские газеты уделяли этому визиту огромное внимание. В Москве уже в октябре 1959 года вышла в свет книга «Жить в мире и дружбе!», в которой собраны текущие репортажи и тексты всех почти выступлений Хрущева в Америке. Еще через месяц группа ведущих советских журналистов – А. Аджубей, Н. Грибачев, Г. Жуков, Л. Ильичев, П. Сатюков, О. Трояновский и др. – составили книгу «Лицом к лицу с Америкой», которая разошлась большим тиражом. В рамках биографии Хрущева мы упомянем лишь о центральных фактах поездки Хрущева по Соединенным Штатам.

Эта поездка началась утром 15 сентября, а утром того же дня, но по американскому времени самолет «Ту-114» приземлился на военно-воздушной базе Эндрюс недалеко от Вашингтона. В советскую делегацию входили А. А. Громыко, министр высшего образования В. П. Елютин, председатель Днепропетровского совнархоза Н. А. Тихонов, председатель Комиссии по мирному использованию атомной энергии B. C. Емельянов и другие официальные лица, а также писатель М. А. Шолохов, жена Хрущева Нина Петровна и некоторые члены его семьи. «Ту-114» был новым самолетом, и при встрече с его конструктором А. Н. Туполевым Хрущев предложил ему лететь в США. Туполев отказался из-за плохого здоровья, но предложил взять своего сына А. А. Туполева. «Самолет новый, и мой сын будет заложником, что все в порядке и вы перелетите океан». Хрущева сопровождала большая группа журналистов.

На аэродроме ВВС Хрущева встречали президент США Д. Эйзенхауэр и госсекретарь США К. Гертер (Д. Ф. Даллес умер в мае 1959 года). Затем в открытой машине Эйзенхауэр и Хрущев направились в Вашингтон; по сторонам дороги, ведущей в столицу, их приветствовало множество американцев. После отдыха Хрущев появился в Белом доме, где в его честь давали обед. После обеда состоялась не слишком продолжительная беседа. Хрущев устал, день 15 сентября из-за разницы во времени продолжался 32 часа.

16 сентября состоялась новая встреча Хрущева и Эйзенхауэра, но обед давал теперь Хрущев в отведенной для него резиденции. Обсуждались главным образом вопросы разоружения, германский вопрос и вопрос о Берлине, проблемы советско-американской торговли. Точки зрения двух лидеров не совпадали, но они выразили уверенность в необходимости политики разрядки напряженности. Хрущев осмотрел Вашингтон, беседовал в Конгрессе с группой сенаторов, среди которых находился и Джон Кеннеди. Главным событием дня стало выступление Хрущева в вашингтонском клубе печати. После речи Никита Сергеевич ответил на многие вопросы, показав себя неплохим полемистом. «Если вы мне будете подбрасывать дохлых крыс, – грубовато сказал Хрущев, – то и я могу вам немало дохлых кошек подбросить». Эта встреча с журналистами транслировалась по всей Америке.

Следующие два дня, проведенные уже в Нью-Йорке, оказались очень напряженными. На приеме у мэра города Р. Вагнера присутствовало около двух тысяч человек, к которым Хрущев обратился с большой речью. Затем состоялся более узкий прием у видного дипломата и общественного деятеля А. Гарримана. Вечером того же дня Хрущев должен был присутствовать на обеде в свою честь в Экономическом клубе Нью-Йорка. Как писали газеты, «это было самое большое собрание крупных бизнесменов, которое когда-либо происходило под одной крышей». И здесь Хрущев произнес большую речь и ответил на многочисленные вопросы. На следующий день Никита Сергеевич осмотрел город, посетил вдову президента Ф. Рузвельта, осмотрел дом-музей Рузвельта и возложил венок на его могилу. После этого он проследовал в главное здание ООН, где проходила осенняя сессия Генеральной Ассамблеи. Хрущев произнес большую речь, главными темами которой были разоружение, германский вопрос, вопрос о приеме КНР в ООН.

19 и 20 сентября Хрущев провел в Калифорнии, посетил Лос-Анджелес, Сан-Франциско. В Голливуде в честь Хрущева состоялся большой прием. Советский премьер побывал в магазине самообслуживания и в столовой самообслуживания; эти формы торговли и общественного питания стали вскоре широко применяться и в СССР. В Сан-Хосе Хрущев осмотрел завод счетных машин. Он вступил в острый спор с лидерами американских профсоюзов АФТ-КПП, после чего прошелся по улицам Сан-Франциско и посетил штаб-квартиру профсоюза портовых грузчиков. Различными встречами и прогулкой по заливу был заполнен и день 21 сентября.

22 и 23 сентября Хрущев посетил штат Айова, в столице которого он осмотрел завод сельскохозяйственного машиностроения, мясокомбинат, торговую палату. Утром 23 сентября Никита Сергеевич посетил большую ферму своего знакомого Р. Гарста, где группа советских комбайнеров проходила обучение технике возделывания кукурузы без применения ручного труда. Вечером этого же дня Хрущев вылетел в Питтсбург и побывал на большом машиностроительном заводе.

24 сентября он вернулся в Вашингтон. Советское посольство устроило большой прием для дипломатов и высших чинов официального Вашингтона, однако Хрущев пригласил на прием некоторых лиц, судьба которых как-то была связана с СССР. Присутствовал, например, молодой пианист Ван Клиберн. Он занял в 1950 году первое место на конкурсе им. Чайковского в Москве и быстро стал очень популярен.

День 25 сентября Хрущев провел в загородной резиденции американских президентов Кэмп-Дэвиде. Беседы и переговоры с Эйзенхауэром продолжались и на следующий день, а также утром 27 сентября. Часть встреч проходила «с глазу на глаз», правда, не без помощи переводчиков. Хрущев побывал на личной ферме президента и познакомился с его семьей. 27 сентября Никита Сергеевич выступил с речью, которая транслировалась по основным каналам американского телевидения. Вечером того же дня Хрущев вылетел в Москву. Отдыхал он только в самолете. Почти сразу после прибытия в Москву во Дворце спорта состоялся митинг, на котором Хрущев подводил итоги своего визита в США. Через день Хрущев снова поднимался на борт самолета, чтобы лететь не на Запад, а на Восток – для участия в торжествах по случаю 10-летия КНР.

Результатом поездки Хрущева в США стала общая разрядка в отношениях между СССР и западными странами. Об этом свидетельствовал даже такой небольшой по значению факт, как поздравление Хрущева У. Черчиллю по случаю 85-летия бывшего английского премьера. Черчилль был приятно удивлен полученной телеграммой. В своем ответе он писал, что тронут поздравлениями Хрущева и надеется, что «мы найдем путь, который приведет к урегулированию для всех». Улучшились отношения с Италией, президент Италии Дж. Гронки предпринял официальный визит в Москву. В конце марта 1960 года состоялся визит Хрущева во Францию, который привлек внимание если не всего мира, то во всяком случае всей Европы. У власти во Франции с 1958 года находился генерал де Голль. Он выступал за независимость Франции, за ослабление ее политической зависимости от США и военного блока НАТО. Де Голль повел решительную борьбу против расистских и правых групп в Алжире и склонялся к заключению мира в этой стране. Все эти тенденции, естественно, находили позитивный отклик в Москве. Де Голль встречал Хрущева во Франции, и их переговоры начались в первый же день. Никита Сергеевич провел в Париже три дня, осмотрел город, выступил в муниципалитете, в Торговой палате и Ассоциации демократической прессы. Затем он совершил поездку по стране, побывал в Марселе, Бордо, Ниме, Арле, Дижоне и других городах. В некоторых из них Хрущев провел лишь несколько часов, но всюду его приветствовали десятки тысяч горожан, иногда подолгу ожидавшие вдоль дорог и улиц почетного гостя. Было видно, однако, что Франция – это страна не только с сильными левыми партиями, но и с влиятельными правыми группировками, которые старались срывать и уничтожать приветственные плакаты. В происходивших иногда столкновениях один рабочий был убит, а несколько человек ранено. Даже на Елисейских Полях на пути следования Хрущева и де Голля полиция арестовала бармена, у которого под стойкой лежали бомбы. В последние два дня визита Хрущев вел переговоры с де Голлем, встречался с лидерами французских профсоюзов, посетил завод «Рено», побывал в «Гранд-опера» на «Кармен». Он выступил с большой речью по телевидению и после заключительной пресс-конференции вернулся в Москву.

Улучшение отношений между СССР и странами Запада привело к идее провести новую встречу глав правительств СССР, США, Великобритании и Франции, чтобы продолжить обсуждение проблем, начатое на аналогичной встрече в Женеве в 1955 году. Вскоре все предварительные вопросы были согласованы, и встреча глав государств должна была состояться в середине мая 1960 года. Еще через месяц намечалась поездка президента США Д. Эйзенхауэра в Советский Союз. Но все эти планы рухнули вместе с американским самолетом-разведчиком, который утром 1 мая пересек с юга границу СССР и который удалось сбить ракетой в районе Свердловска.

Надо отметить, что полеты американских сверхвысотных самолетов-разведчиков, фотографировавших советской территории, происходили давно, начавшись еще во времена Сталина. Эти самолеты пролетали даже над Ленинградом и Москвой, иногда в дни наиболее торжественных праздников. Советская печать ничего не сообщала об этих унизительных для СССР вторжениях в его воздушное пространство, так как наша страна не могла тогда помешать подобным полетам. Лучшие советские истребители поднимались не более чем на 16 километров, и высота в 20 километров оказалась недостижимой и для зенитной артиллерии. Военные специалисты докладывали Сталину, что лучшим способом прекратить американские разведывательные полеты могло бы стать создание особой зенитной ракеты «земля-воздух». Этим отчасти и объясняется раннее развертывание в СССР работ по ракетостроению. И вот теперь, в 1960 году, достаточно точные зенитные ракеты поступили на вооружение советских войск ПВО.

Еще летом 1959 года перед визитом Хрущева в США Д. Эйзенхауэр дал директиву временно прекратить полеты над СССР. Но в апреле 1960 года они возобновились. Советские ракетчики смогли, однако, сбить один из американских самолетов только 1 мая 1960 года.

А. Н. Шелепин, бывший в то время председателем КГБ СССР, вспоминает: «Тогда глубокой ночью в канун праздника 1 мая 1961 года (через тридцать лет трудно быть точным в датах: А. Н. Шелепин ошибся, речь идет о 1 мая 1960 года. – Р. М. ) меня разбудили и сообщили, что южную нашу границу пересек иностранный самолет неопознанной принадлежности. Я тут же из дома позвонил в штаб ПВО страны и спросил, известно ли им об этом. Мне ответили, что это вымысел. Тогда связался по телефону непосредственно с начальником погранзаставы, который докладывал об этом, и в разговоре со мной он все подтвердил. После этого разбудил Хрущева, сообщил ему о самолете-нарушителе. Он поручил найти министра обороны СССР Р. Я. Малиновского, чтобы тот немедленно позвонил. Министр позвонил Хрущеву и после разговора с ним учинил жестокий нагоняй своей службе. Хрущев приказал сбить самолет ракетой. Что и было сделано.

А уже во время парада на Красной площади 1 мая мне доложили, что летчика США Пауэрса, который катапультировался из самолета, нашли и арестовали. Об этом я немедленно сообщил на Мавзолее Хрущеву. Летчика было приказано доставить в Москву» [126] .

Хрущев объявил об инциденте 5 мая на сессии Верховного Совета СССР, умышленно не назвав района, в котором упал самолет, и не сказав, что спустившийся на парашюте летчик Ф. Пауэрс схвачен живым и невредимым. Предполагая, что самолет и летчик уничтожены, госдепартамент США сделал заведомо ложное заявление о «метеорологическом самолете», который якобы исследовал верхние слои атмосферы над Турцией и Ираном и случайно пересек границу СССР. Лишь после этого Хрущев объявил, что самолет сбит над Уралом, что летчик жив и дает показания советским властям и что среди остатков самолета найдена фотопленка со снимками советских военных объектов. После этого Правительство СССР направило ноту протеста Правительству США. Американская сторона не принесла, однако, даже формальных извинений Советскому Союзу. Более того, госсекретарь США Гертер пытался оправдать полеты американских самолетов над советской территорией «излишней секретностью СССР».

До совещания в верхах оставались между тем считаные дни. Н. Хрущев вылетел в Париж вместе с А. Громыко и маршалом Р. Малиновским. На предварительной встрече глав государств Хрущев заявил, что он будет участвовать в совещаниях лишь в том случае, если Эйзенхауэр осудит и запретит полеты американских самолетов над СССР и накажет виновных. Президент США отказался принять это требование, он заявил лишь о временном прекращении полетов и выдвинул предложения об «открытом небе» над США и СССР, которое Хрущев немедленно отклонил. Совещание в верхах оказалось сорванным. Советская сторона отменила и намечавшийся визит Эйзенхауэра в СССР ввиду того, что советские граждане «не могут в сложившейся обстановке принять президента США с должным гостеприимством». В советской печати резко увеличилось количество материалов с осуждением США.

«Накануне встречи Хрущева с Эйзенхауэром, – пишет Ф. М. Бурлацкий, – был подготовлен целый пакет важных предложений, проектов и соглашений. Мне довелось участвовать в обсуждении некоторых из этих документов. Я до сих пор убежден, что, если бы они целиком или даже частично были приняты, удалось бы избежать в последующем и Берлинского, и Карибского кризисов, и нового ужасающего витка гонки вооружений.

Когда я думаю об этом эпизоде, меня больше всего мучает мысль о политике как о кладбище утраченных возможностей. Тридцать лет назад, я убежден, можно было начать медленное, но последовательное продвижение по пути ограничения гонки ракетно-ядерных вооружений. В конце концов, как показали все последующие события, это был центральный вопрос. Но обе стороны, каждая по своим мотивам, оказались не готовыми осознать это. Американцы потому, что знали о своем огромном превосходстве в таких вооружениях и питались иллюзией, что оно будет сохраняться всегда; советские руководители – потому, что испытывали постоянный комплекс неполноценности из-за американского превосходства» [127] .

Советско-американские отношения ухудшились и в связи с положением на Кубе. В 1960 году отчетливо наметилось перерастание национально-демократической революции на Кубе в революцию социалистическую. Куба вызывала все большую симпатию в СССР и неприязнь в США. Крупнейшие американские политики заявляли, что Соединенные Штаты не могут и не должны терпеть существование в Западном полушарии коммунистического режима. Америка объявила полный торговый бойкот Кубе, отказавшись покупать кубинский сахар и продавать нужные ей товары. Началась также подготовка военной операции, которую при поддержке американских вооруженных сил должны были осуществить отряды кубинских эмигрантов, стремившихся свергнуть режим Фиделя Кастро. Советский Союз, напротив, увеличил экономическую и политическую поддержку Кубы.

Каждую осень на сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке советскую делегацию в первую неделю работы возглавлял обычно министр иностранных дел. 2 сентября 1960 года стал известен состав делегации СССР на XV сессию Генеральной Ассамблеи. На этот раз ее главой оказался Н. С. Хрущев, а Громыко стал одним из членов делегации. Это сообщение было политической сенсацией для всего мира.

Президент США не мог бы приехать в СССР без приглашения и излагать здесь свои взгляды. Между тем глава Советского государства мог приехать в США без приглашения и излагать свои взгляды по любым проблемам. Эта возможность определялась тем, что именно Соединенные Штаты предоставили свою территорию для образования здесь штаб-квартиры ООН. Появление Хрущева в США казалось для американского правительства нежелательным. Эйзенхауэр был оскорблен отменой его визита в СССР. Даже Япония, куда американский президент намеревался прибыть после поездки в СССР, предложила Эйзенхауэру отложить его визит из-за массовых протестов левых партий. К тому же в США вступала и решающую фазу кампания по выборам президента, в которой вели борьбу кандидат от республиканской партии Ричард Никсон и кандидат от демократической партии Джон Кеннеди. Визит Хрущева не только отвлекал внимание избирателей, но и мог отразиться на шансах республиканской партии, стоявшей у власти. Кроме того, главы государств многих стран мира также вскоре заявили, что они возглавят свои делегации на сессии ООН.

Н. С. Хрущев решил отправиться в Нью-Йорк морем. Самолет доставил советскую делегацию только до Калининграда. Здесь представители СССР, а также Украины и Белоруссии во главе с Н. Подгорным и К. Мазуровым, Венгрии во главе с Я. Кадаром, Болгарии во главе с Т. Живковым, Румынии во главе с Г. Георгиу-Деж поднялись на борт турбоэлектрохода «Балтика». 9 сентября, т. е. задолго до открытия сессии Генеральной Ассамблеи, «Балтика» отошла от пирса Калининграда и в сопровождении кораблей Балтийского военно-морского флота взяла курс на запад. После пролива Ла-Манш перед выходом в Атлантический океан корабли военного эскорта повернули обратно. К 14 сентября «Балтика» прошла половину пути до Нью-Йорка. В эти дни многие страны пересматривали состав своих делегаций. На сессию ООН собирались прибыть В. Гомулка из Польши, И. Б. Тито из Югославии, король Иордании Хусейн, премьер Индии Д. Неру, Фидель Кастро из Кубы, Кваме Нкрума из Ганы, премьер-министр Великобритании Г. Макмиллан, а также главы многих других государств Азии, Африки, Европы, премьеры Австралии и Новой Зеландии. В истории ООН не было еще подобного собрания политических лидеров. Американские власти объявили, что по соображениям безопасности они ограничат передвижения Хрущева островом Манхэттен, где расположены здания ООН. Такие же ограничения вводились и для Фиделя Кастро.

19 сентября «Балтика» вошла в порт Нью-Йорка, и Хрущев вместе с другими государственными деятелями вступил на американскую землю. Советской делегации отвели особняк на Парк-авеню, вокруг которого стояли усиленные наряды полиции и постоянно дежурили сотни корреспондентов. 20 сентября Хрущев отправился в негритянский район города Гарлем, где в небольшой гостинице располагалась кубинская делегация. Это была первая встреча Хрущева и Фиделя Кастро.

По традиции заседания Генеральной Ассамблеи начинаются с приема новых членов ООН. В 1960 году в организацию вступило рекордное количество стран – более 20, что лишний раз подчеркивало быстрый распад колониальной системы. Затем началась общая политическая дискуссия.

23 сентября 1960 года Хрущев прочел на пленарном заседании Ассамблеи доклад, опубликованный под заголовком: «Свободу и независимость всем колониальным народам. Решить проблему всеобщего разоружения». Доклад вызвал большой резонанс в мировой печати. Всеобщее внимание привлекли также выступления Кваме Нкрумы, Фиделя Кастро, Г. Насера, И. Б. Тито. Значительно меньший интерес вызвали выступления Д. Эйзенхауэра и Г. Макмиллана. В ходе сессии проходили многочисленные приемы и встречи. Хрущев встречался с Сукарно, Ф. Кастро, Д. Неру и многими другими. Всеобщее внимание привлекла встреча Хрущева с И. Б. Тито, первая после трех лет отчуждения и взаимных обвинений. В советской резиденции состоялся большой прием в честь делегаций социалистических стран, а затем прием в честь государств, только что вступивших в ООН. Хрущев встречался с лидерами некоторых западных стран.

Большинство глав государств покинуло Нью-Йорк через несколько дней, но Хрущев оставался здесь больше трех недель. 30 сентября он выступил в Ассамблее с речью о восстановлении законных прав Китая в ООН. Когда делегат Испании взял слово для ответа Хрущеву, последний покинул зал. Несколько раз Хрущев выступал в ООН по различным вопросам, пользуясь правом ответа. Иногда он терял терпение и вместо ответа прерывал очередного оратора пространной репликой с места или грубостью. «Чья бы корова мычала, а ваша бы молчала!» – выкрикнул он во время выступления американского представителя при обсуждении проблем деколонизации. Еще более грубо обругал Хрущев делегата Филиппин, когда тот заявил, что и Советский Союз должен освободить свои колонии и зависимые страны. Хрущев прервал выступление филиппинского министра, назвав его «слюнтяем, ничтожеством, шутом гороховым, лакеем американского империализма», который не имеет права выдвигать вопросы, не имеющие никакого отношения к делу. Для страны, лишь недавно завоевавшей независимость и стремившейся как раз в конце 50-х – начале 60-х годов ликвидировать привилегии американского капитала, это было не только оскорбительное, но и несправедливое заявление, глубоко уязвившее многих из стран «третьего мира». В более подробном ответе Хрущев попытался сгладить произведенное его репликой неблагоприятное впечатление, назвав того же делегата Филиппин «неплохим человеком». Кроме того, в советской печати был на следующий день опубликован полный ответ филиппинского министра на реплику и выступление Хрущева. Несколько раз Хрущев устраивал на заседаниях Ассамблеи обструкции, начиная вместе с делегатами от социалистических стран стучать кулаками по пюпитру. В историю ООН вошел случай, когда Хрущев, недовольный выступлением дипломата одной из западных стран, снял ботинок и начал громко стучать им по столу, прервав заседание. Председатель Генеральной Ассамблеи растерянно глядел по сторонам, не зная, как поступить. Лишь Гарольд Макмиллан, не потеряв свойственного англичанам спокойствия и юмора, громко сказал: «Мне должны это перевести». Хотя и в прежние годы прения в ООН не отличались особой вежливостью, поступок Хрущева вызвал осуждение, и советская делегация была оштрафована за нарушение порядка на 10 тысяч долларов. Выступая позднее на XXII съезде КПСС, зять Хрущева А. Аджубей изображал этот эпизод чуть ли не как пример решительной борьбы советского лидера против империализма. Впрочем, многим американцам Хрущев и на этот раз понравился. Как писал много позднее американский советолог X. Робинсон, «инцидент, в котором Хрущев, со сверкающей лысиной, снял ботинок и стучал им по столу в ООН, протестуя против замечаний западной делегации, видели миллионы телезрителей. В этом проявлении личности Хрущева было что-то грубое и неприятное, но также трогательно человеческое и душевное, что американцы могли понять и оценить» [128] .

Когда турбоэлектроход «Балтика» находился еще далеко от Нью-Йорка, некоторые политики США призывали печать игнорировать Хрущева и не писать о его пребывании на американской земле. Но средства массовой информации не собирались следовать подобным призывам. На пресс-конференциях Хрущева присутствовали сотни корреспондентов, а репортажи из зала ООН занимали часто больше места в американских газетах, чем приближавшаяся к концу избирательная кампания. Перед отъездом на родину Хрущев принял участие в острой дискуссии, которая транслировалась по телевидению. Обратный путь в Москву на «Ту-114» занял всего десять часов.

Отношения с Китаем. Мировое коммунистическое движение

Мы уже писали о трудностях, которые возникли в мировом коммунистическом движении после XX съезда КПСС. Их преодолению должно было служить совещание представителей 12 коммунистических партий социалистических стран, состоявшееся в Москве 14–16 ноября 1957 года. Затем в Москве началось совещание 64 коммунистических и рабочих партий, продолжавшееся до 19 ноября. Эти совещания положили начало новой форме совместной работы, для участия в которой прибыли лидеры почти всех коммунистических партий мира, включая и Мао Цзэдуна. Выступления и дискуссии, происходившие в Кремле, не были, однако, опубликованы. В печати появились только Итоговая декларация и Манифест Мира, принятые на совещаниях. В этих документах полностью одобрялись решения XX съезда КПСС.

Решения московских совещаний коммунистических партий не помешали незаметному для внешних наблюдателей увеличению трещины в отношениях между СССР и КНР, между Н. С. Хрущевым и Мао Цзэдуном. В 1958 году в Китае начался пресловутый «великий скачок». Это вызвало много новых просьб и даже претензий Китая к СССР, которые советская сторона не торопилась выполнить. В беседах, носивших конфиденциальный характер, Хрущев крайне скептически отнесся к идее и практике создания «народных коммун». Но и в Китае в 1957–1958 годах Мао Цзэдун провел серию конфиденциальных совещаний, на которых критиковал как внешнюю, так и внутреннюю политику СССР.

Между тем именно в 1958 году крайне обострилась общая обстановка на Дальнем Востоке. Отношения между КНР и гоминьдановским государством на Тайване никогда не были добрососедскими. Новый конфликт возник из-за нескольких островов в Тайваньском проливе, расположенных недалеко от материкового Китая, но находившихся под контролем тайваньских властей. Артиллерия КНР начала подвергать эти острова регулярным обстрелам, к побережью подводились войска. Опасаясь военно-морского десанта и попытки захватить спорные острова, американские военно-морские силы взяли под свою «охрану» Тайваньский пролив, открыто демонстрируя поддержку режима Чан Кайши на Тайване. Корабли и самолеты США стали намеренно нарушать морскую и воздушную границы Китая. Пекин сделал Соединенным Штатам первое «серьезное предупреждение», и вскоре число этих «предупреждений» стало исчисляться десятками, а затем сотнями.

Не исключено, что конфликт между КНР и Тайванем расширялся намеренно, чтобы как-то отвлечь внимание китайского народа от провалов «великого скачка» и для ужесточения дисциплины в КНР и в КПК. Тем не менее Н. С. Хрущев совершил кратковременный визит в Китай – с 31 июля по 3 августа 1958 года. Он ежедневно встречался и беседовал с Мао Цзэдуном. Позднее стало известно, что как раз во время этого визита Мао настаивал на увеличении помощи СССР в деле создания китайского ракетно-ядерного оружия. Советский Союз, однако, не собирался этого делать. Хрущев лишь публично заявил, что в случае серьезного конфликта с США Советский Союз поддержит Китай всей мощью своих вооруженных сил.

Через год с небольшим Н. С. Хрущев снова прилетел в Пекин, чтобы принять участие в торжествах по случаю 10-летия КНР. 29 сентября 1959 года в Пекинском аэропорту его встречали Мао Цзэдун и Лю Шаоци, а также члены советской делегации, прибывшие на несколько дней раньше. Встреча была вежливой, но далеко не сердечной. Население не оповещали, и, когда машина с Мао Цзэдуном и Хрущевым проезжала по улицам Пекина, их никто не приветствовал – разительный контраст с недавними встречами в США. Китайские лидеры не скрывали своего недовольства недавним визитом Хрущева в США и попытками СССР вести политику разрядки с США. Различные трения возникали между советскими специалистами и китайцами в ходе «великого скачка», при котором нарушались и все разумные экономические пропорции, и необходимые технические условия. Неудивительно, что первая беседа Хрущева с Мао Цзэдуном была очень короткой и не слишком теплой. Мао избегал серьезных переговоров, ссылаясь на занятость. Чтобы не осложнять атмосферу, Хрущев вскоре после официальных праздничных церемоний покинул страну, проведя там всего несколько дней. Это оказались его последний визит в Китай и последняя встреча с Мао.

Отношения с Китаем осложнились из-за конфликта Китая и Индии, принявшего вскоре характер вооруженных столкновений. Дело в том, что граница между двумя странами не была точно установлена и находилась далеко от политических центров этих стран. Существовала, однако, традиционная линия границы, и, по версии Китая, отряд индийских войск вторгся на китайскую территорию. По индийской версии, напротив, китайский вооруженный отряд вторгся на ее территорию. Советский Союз опубликовал версии обоих правительств и предложил посредничество, что вызвало раздражение в Китае. Как союзник СССР, Китай рассчитывал на автоматическое одобрение в Москве своей версии. Однако советские эксперты не были убеждены в правоте КНР, и правительство предпочло занять в китайско-индийском конфликте нейтральную позицию. Хрущев откликнулся на предложение Индии и направил в эту страну делегацию в составе К. Е. Ворошилова, Ф. Р. Козлова и Е. А. Фурцевой. Одновременно шла оживленная переписка с Пекином. В феврале 1960 года Н. С. Хрущев на пути в Индонезию остановился на 4 дня в Индии, встретился дважды с Д. Неру, посетил некоторые города этой страны и, в частности, металлургический завод в Бхилаи, где работали сотни советских специалистов и рабочих. Этот демонстративный визит вызвал недовольство в Пекине.

Дискуссии между КНР и СССР, затрагивавшие все более широкий круг проблем, проводились, главным образом, путем обмена конфиденциальными письмами. 5 апреля 1960 года Советское правительство пригласило Мао Цзэдуна в СССР для отдыха и переговоров. Но он отклонил это предложение. В опубликованных к 90-летию со дня рождения Ленина статьях китайская партийная печать подвергла критике отдельные положения из Декларации Совещания коммунистических партий 1957 года, хотя под Декларацией стояла и подпись представителя КПК. Масштабы разногласий увеличивались. В июне 1960 года ЦК КПСС направил другим коммунистическим партиям «Информационную записку», в которой критиковались теоретические взгляды и претензии руководства КПК. В свою очередь ЦК КПК направил другим компартиям письмо.

Дискуссия между партиями отразилась и на межгосударственных отношениях СССР и КНР. Китай сократил объем своих закупок в СССР и странах СЭВ. Среди советских специалистов в Китае начали распространять различные материалы с критикой КПСС. Ответные действия СССР оказались очень решительными: в июле 1960 года Советское правительство отозвало из КНР всех своих специалистов. Для того времени это было поспешное решение, продиктованное во многом раздражением Хрущева. Уровень разногласий еще не достиг такой степени, чтобы оправдать отъезд всех советских специалистов. Из-за провала «великого скачка» Китай как раз в 1960 году испытывал огромные экономические трудности. Теперь руководство КПК получало возможность объяснить большую часть своих неудач отзывом советских специалистов.

Советский Союз и КПСС предложили провести новое международное совещание коммунистических партий. Это предложение было принято, и в октябре 1960 года в Москве начала работать редакционная комиссия по подготовке документов международного совещания. Уже на этой стадии китайская делегация потребовала исключить из всех документов ссылку на историческое значение XX съезда КПСС. Конечно, для Хрущева подобный шаг был неприемлем.

Международное совещание коммунистических и рабочих партий происходило в Москве с 10 ноября по 1 декабря 1960 года. Среди представителей 81 партии не было, однако, делегации Союза коммунистов Югославии. Делегация КПК с самого начала выступила с рядом критических замечаний по проблемам стратегии и тактики коммунистического движения. Эти замечания не поддержали другие компартии, и, оказавшись в изоляции, делегация КПК, возглавляемая Лю Шаоци и Дэн Сяопином, подписала итоговое заявление совещания. Сразу же после совещания Хрущев пригласил китайскую делегацию совершить поездку по СССР. Делегация КПК приняла это предложение и побывала в нескольких городах нашей страны. В беседах с китайскими лидерами Хрущев всячески подчеркивал желание преодолеть разногласия. В печати появилась фотография, на которой мы видим Хрущева, обнимающегося с Лю Шаоци и Дэн Сяопином. Газета «Женьминь жибао» писала 10 декабря 1960 года: «Нынешний визит председателя Лю Шаоци, без всякого сомнения, еще более укрепил и развил великую дружбу и сплоченность народов Китая и Советского Союза и вписал золотую страницу в историю советско-китайской дружбы». Такие же слова имелись и в приветственной телеграмме Мао Цзэдуна Хрущеву и Брежневу по случаю нового, 1961 года. Но прошло не очень много времени, и разногласия между КПК и КПСС вспыхнули с новой силой.

Конец 50-х годов. Политические и экономические проблемы СССР

Положение в сельском хозяйстве страны в конце 50-х годов не очень радовало Хрущева. Не слишком удачным оказался уже 1957 год. Продукция земледелия уменьшилась по сравнению с 1956 годом на 2 %, продукция животноводства увеличилась, правда, на 10 %, но не об этом мечтал Хрущев, выдвигая свой лозунг «За 3–4 года догнать и перегнать США». В феврале 1958 года Хрущев выступил с большой речью на совещании хлопкоробов в Москве. Его призывы к ним оказались уже более скромными. Хрущев выдвинул лозунг: «За 12–15 лет увеличим производство хлопка в 2 раза!»

Летом 1958 года на полях страны созревал хороший урожай, и это радовало Хрущева. Еще в августе он посетил многие хозяйства Смоленской, Волгоградской и Куйбышевской областей. В октябре Хрущев побывал в разных районах Ставропольского и Краснодарского краев и Ростовской и Курской областей. Он побывал и в своей родной деревне Калиновке, проведя здесь целый день. Калиновцы жили хорошо, не без помощи своего знатного земляка. Калиновский колхоз получал от государства немалые субсидии, соседи называли это «звездной рентой».

Урожай зерновых составил в 1958 году 8,6 млрд пудов, что почти на миллиард пудов превосходило рекордный урожай 1956 года. По сравнению с 1953 годом сбор зерна увеличился на 71 %, а заготовки – на 83 %. Это был значительный, но, к сожалению, последний крупный успех в зерновом хозяйстве.

Иное положение складывалось в животноводстве, где производство мяса увеличилось за год только на 3 % и лишь на 33 % превысило данные 1953 года. Пришлось фактически отказаться от лозунга «Догнать и перегнать США по производству мяса за 3–4 года!». Утвержденный в декабре на пленуме ЦК КПСС план на ближайшие 7 лет предусматривал увеличение производства мяса к 1965 году в 2 раза, т. е. до 15–16 млн тонн в год. И все же Хрущев не отказывался от идеи добиться резкого скачка в производстве мяса. Не без его одобрения руководители Рязанской области выступили с необычным обязательством: всего за один 1959 год увеличить производство мяса в 3,8 раза, а государственные заготовки мяса – в 3 раза. Область, продавшая в 1958 году государству 48 тысяч тонн мяса, обещала продать в 1959 году 150 тысяч тонн! Редакция «Правды» отказалась вначале публиковать эти нереальные обязательства. Они появились в печати лишь после личного вмешательства Хрущева. Под давлением сверху и другие области увеличивали свои только что принятые обязательства. Ставропольский и Краснодарский края обещали увеличить за год производство мяса в 2,5 раза, Московская область – в 2 раза, Белоруссия также в 2 раза и т. п. Это рискованное «движение» мало отличалось от «великого скачка» в Китае.

Писатель Николай Шундик так вспоминал об этом в газете «Приокская правда»: «…В моей памяти живы драматические события, которые разыгрались на Рязанщине в конце пятидесятых и в начале шестидесятых годов. Был задуман дерзкий эксперимент: втрое увеличить производство продуктов животноводства в колхозах и совхозах Рязанской области. Вся рязанская земля стала своеобразной сценой, на которую были направлены прожекторы ослепительного света, чрезвычайно пристального общественного внимания не только нашей страны. Ярко высветились два главных героя тех драматических событий: Н. С. Хрущев и первый секретарь Рязанского обкома КПСС А. Н. Ларионов. На мой взгляд, эти фигуры тоже были весьма драматическими. И чтобы постигнуть мотивы их поступков, тут мало арифметики, тут нужна алгебра, нужен волшебный фонарь диалектики.

Хрущеву, которому было хорошо понятно, что сделали с сельским хозяйством сталинские методы строительства так называемой новой деревни, хотелось все как можно быстрее поправить, он жаждал чуда.

Вот так и вышло: с одной стороны, мужество человека, который вознамерился выдержать взгляд самой суровой правды о положении дел в сельском хозяйстве нашего Отечества, с другой – переоценка собственных сил, прожектерство, банальнейший волюнтаризм. Отсюда одна из попыток Хрущева превратить в этакий рычаг Архимеда стебель кукурузы, с помощью которого хотелось ему если не перевернуть земной шар, то все повернуть в лучшую сторону на землях одной шестой части нашей планеты.

Я помню приезд Хрущева в Рязань, его выступление на партийно-советском областном активе. Как ему хотелось сотворить добро! Этим была пронизана вся его речь, порой сумбурная, корявая, где мечта о завтрашнем благословенном дне перемежалась с цифровыми выкладками якобы научно обоснованных планов, сердечная апелляция демократа к народной душе с категорическим императивом грубого наказа, даже приказа в прежней манере худших сталинских времен.

Я наблюдал за Ларионовым. С непроницаемым видом слушал он Хрущева, и можно было только догадываться, какое страшное внутреннее напряжение при этом испытывал. Ларионов был реалистом. И в Рязани есть люди, которым хорошо известно, что поначалу он отчаянно пытался доказать, насколько планы задуманного эксперимента нереальны. Но вот Ларионов предстал перед Хрущевым, у которого он был на особой примете как маленковец. И в этом тоже был расчет Никиты Сергеевича: дескать, вывернется Ларионов из собственной шкуры, а сделает все, чтобы, так сказать, отмыть себя и доказать свою преданность новому лидеру. Личная преданность. Я еще вернусь к этой мысли, потому что в ней таятся разгадки многих наших несчастий.

О том, что Рязанская область берется выполнить три упомянутых плана, было окончательно решено при встрече Хрущева и Ларионова в областном комитете партии. На этом твердо настаивал Хрущев. Но на встрече с партийно-советским активом он тыкал в сторону Ларионова пальцем и с чрезвычайным лукавством повторял: “Учтите, не мы сверху давим на вас, а вы снизу заверяете всю страну, что планы ваши реальны. Может, все-таки остановитесь на двух планах?” – “Нет, Никита Сергеевич, три и только три, даже с гаком”, – ответил ему Ларионов. “Что ж, народ – свидетель, – Никита Сергеевич указал в зал, – вы, вы сами взялись за гуж, не говорите – не дюж. Пусть это вам будет дополнительным скипидарчиком!”

Поначалу казалось, что эксперимент удастся на славу. Плодились поросята, кролики, озера были забиты гусями, утками. Но, главное, на село пошла молодежь из городов, многие возвращались в родные деревни. Ларионов умел убеждать. Надо только вспомнить, как он до этого покорил сердечностью рязанских доярок. Но в данном случае события получили иной оборот.

Гремели победные рапорты. В газетах появлялись о рязанских делах восторженные статьи. Однако пристальный взгляд мог заметить, что уже подкрадывается несчастье, которое неизбежно, когда безответственно эксплуатируется революционный энтузиазм народа» [129] .

Хотя в 1959 году главное внимание Хрущев уделял внешней политике, он много занимался и экономическими проблемами страны, работая по 12–14, а иногда и по 15–16 часов в сутки. Он никогда не соблюдал только что принятого закона о сокращении рабочего дня.

Первый год семилетки заканчивался, казалось бы, успешно. Прирост промышленного производства составил в 1959 году 11 % при плане в 7–8 %. Сверх годового плана промышленность дала продукции на 50 млрд рублей (в прежнем исчислении цен).

Гораздо меньшие успехи наблюдались в сельском хозяйстве, хотя именно с сельским хозяйством, а не с энергетикой или машиностроением Хрущев прочно связал свой личный престиж государственного руководителя.

В декабре 1959 года состоялся очередной пленум ЦК КПСС. Один из разделов большой речи Хрущева назывался: «Чему учит пример тружеников Рязанской области». Как раз перед началом пленума рязанские руководители объявили, что область выполнила свои обязательства и продала государству 150 тысяч тонн мяса. Они даже обещали в 1960 году довести заготовки мяса до 180–200 тысяч тонн. Но Хрущев еще не знал или не хотел знать, какой дорогой ценой заплатили колхозы и колхозники области за эти дутые цифры. В целом, однако, хвалиться было нечем. Урожай зерновых оказался ниже, чем в 1958 году, и продукция земледелия уменьшилась за год на 6 %. Ни одна из областей не выполнила сверхвысоких обязательств по увеличению производства мяса. Общий прирост в животноводстве по СССР составил всего 6–7 %, но это был результат сравнительно хорошего предыдущего года, позволившего заготовить больше кормов. Валовая продукция сельского хозяйства в 1959 году не увеличилась по сравнению с 1958 годом, и это воспринималось Хрущевым как крупная неудача.

Деньги, полученные государством от продажи техники МТС, быстро кончились. Испытывая постоянную нехватку средств, Хрущев на одном из заседаний Президиума ЦК предложил произвести сокращение Вооруженных сил СССР на 1/3, ссылаясь на «потепление» международной обстановки и лучшее техническое оснащение армии. Это предложение встретило возражения военных руководителей. Однако в середине января I960 года специальная сессия Верховного Совета СССР приняла, по докладу Хрущева, закон «О новом значительном сокращении Вооруженных сил СССР». Было объявлено, что Вооруженные силы СССР будут сокращены на 1 миллион 200 тысяч человек Хрущев считал вполне достаточным оставить в армии и на флоте 2 миллиона 400 тысяч человек. Начавшиеся вскоре увольнения вызвали недовольство многих военачальников. Большая группа маршалов, генералов и адмиралов направила в ЦК КПСС письмо, утверждая, что при таком значительном сокращении Вооруженных сил безопасность СССР не может быть гарантирована.

Недовольство в армии сочеталось с недовольством в офицерском корпусе милиции. Хрущев неожиданно принял решение о ликвидации общесоюзного министерства внутренних дел, сохранив эти министерства только в республиках. Они именовались теперь министерствами охраны общественного порядка, или МООП. Раздробление в управлении милицией мешало проводить следствие и осуществлять другие функции прежнего МВД. К тому же офицеры милиции лишались некоторых льгот по заработной плате и в пенсионном обслуживании. Как заявил Хрущев в одной из бесед, офицеры милиции не являются военными в полном смысле этого слова, так как они живут в городах со своими семьями как обычные граждане, а не как офицеры Вооруженных сил СССР. Хрущев полагал, что органы МВД получали при Сталине неоправданно большие льготы и что в борьбе с преступностью нужно больше полагаться на помощь общественности. Поэтому стало всячески поощряться создание «народных дружин», т. е. групп рабочих и служащих, которые безвозмездно патрулировали улицы городов и поселков. Хрущев не хотел считаться с тем, что работа милиции была не только крайне сложной, но временами и опасной, а зарплата рядовых милиционеров – очень невысокой, что мешало привлечению молодежи.

Выступая за рубежом, Хрущев заявлял несколько раз, что в Советском Союзе в последние годы не имелось случаев привлечения к уголовной ответственности по политическим мотивам. Это было не вполне искреннее и точное заявление.

Осужденных по политическим мотивам было немного, но они все же отбывали наказание в исправительных лагерях.

Еще в дни Венгерского восстания 1956 года в Москве возникли небольшие студенческие группы, которые выражали свое сочувствие венгерским повстанцам и осуждали советское военное вмешательство. Эти группы организовали ряд выступлений на комсомольских собраниях и распространяли листовки. В МГУ этим занималась, в частности, группа Л. Краснопевцева, не менее десяти членов которой было арестовано и осуждено на сроки от 3 до 10 лет заключения. В Ленинграде в 1957 году оказалась в заключении небольшая группа молодежи, возглавляемая Револьтом Пименовым. Репрессиям подверглись группы В. Трофимова, М. Молоствова, С. Пирогова и некоторые другие. Была арестована группа Ю. Машкова и В. Цехмистера, придерживавшаяся «югославского» направления. Собрания молодежи у памятника Маяковскому в Москве становились все более организованными и принимали все более явный оппозиционный характер. Один из участников этих собраний И. Бокштейн был арестован, а сами собрания запрещены и разгонялись дружинниками. Проводились отдельные аресты в республиках за «национализм», а в некоторых областных центрах «за критику культа личности Хрущева». В 1960 году в Мордовии в исправительно-трудовой колонии № 7 содержалось несколько сот человек, осужденных по политическим мотивам. Разумеется, это несравнимо по масштабам с репрессиями сталинских лет, и я не могу исключить, что о большинстве арестованных студентов сам Хрущев ничего не знал. Группы «диссидентов» конца 50-х – начала 60-х годов являлись, как правило, конспиративными. Они не искали известности и не стремились установить связи с западными корреспондентами, которые, в свою очередь, ничего не знали о существовании этих групп. Иными словами, в годы Хрущева имелось небольшое количество политических заключенных, но не существовало открытых оппозиционных движений, которые возникли только во второй половине 60-х годов.

Надо сказать и о режиме в исправительно-трудовых лагерях. После 1955 и особенно 1956 года режим в лагерях был значительно смягчен почти для всех категорий заключенных. Это вызывало постоянные протесты со стороны работников МВД. Недовольство оказалось столь значительным, что на одной из сессий Верховного Совета прозвучала редкая на таких заседаниях критика в адрес правительства за установление «курортных условий в исправительных лагерях». Хрущев не мог не заметить, что эти слова были встречены общими аплодисментами депутатов. Склонный к резкой перемене настроения, Н. С. Хрущев дал директиву о решительном ужесточении режима в лагерях. В Уголовный кодекс включалась статья, предусматривающая даже применение расстрела «за бесчинства заключенных, терроризирующих тех, кто встал на путь исправления, или дезорганизующих деятельность администрации».

1959 год ознаменовался также серьезными кадровыми перестановками среди партийных и государственных руководителей Латвии. Эти перестановки, проведенные по инициативе Центра, были серьезной ошибкой, последствия которой сказываются и по сей день. Причиной снятия латвийских руководителей, обвиненных, как теперь становится ясно, без достаточных оснований в буржуазном национализме, была попытка с их стороны создать условия для более свободного развития латышской народной культуры, изучения латышского языка, а также стремление несколько уменьшить поток приезжающих в республику на работу людей других национальностей.

Эти меры могли бы способствовать сохранению культурных традиций латышского народа, в них не было ничего сепаратистского. Но даже такие робкие попытки вызвали болезненную реакцию со стороны Москвы.

Хотя, как следует из слов бывшего министра культуры и иностранных дел Латвии В. Калпиня, в 1956 году Хрущев был согласен с мерами по сокращению потока приезжих, а в случае необходимости признавал даже возможность его полного прекращения, в 1959 году Первый секретарь ЦК КПСС резко изменил свою точку зрения.

В июне 1959 года он встречался в Латвии с руководителями ГДР. Перед отлетом в Москву Хрущев, выглядевший мрачным и недовольным, обрушился на членов бюро ЦК КПЛ, по своему обыкновению в гневе не особенно выбирая выражения, за то, что у них на глазах якобы открыто действуют буржуазные националисты, стремящиеся изгнать из республики жителей других национальностей, в первую очередь русской. Больше всего Хрущев адресовался Первому секретарю ЦК КПЛ, старому большевику Калнберзину. Единственным человеком, которого Хрущев тогда похвалил, был Арвид Пельше, который сыграл в событиях весьма неблаговидную роль. В завершение разноса Хрущев, располагавший тенденциозной информацией о положении в республике, заявил: «Не заставляйте жителей русской национальности учить латышский язык. Они этого не хотят делать и не будут делать» [130] . После этого Хрущев уехал.

Вскоре в Латвию прибыла комиссия Президиума ЦК КПСС. Началась своего рода «охота на ведьм»: на собраниях в руководящих органах Латвии выявляли «буржуазных националистов». Были сняты со своих постов многие коммунисты, которые вступили в партию еще в подполье, во времена буржуазной Латвии. Возможно, что если бы не ошибки 1959 года, то национальный вопрос не стоял бы теперь в Латвии так остро.

В начале 1960 года состоялся очередной пленум ЦK КПСС, который внес важные изменения в руководство партии. Полноправными членами Президиума ЦК КПСС стали А. Н. Косыгин, Н. В. Подгорный и Д. С. Полянский. Из состава Президиума, Секретариата и из ЦК КПСС был выведен А. И. Кириченко. Он вошел в Президиум ЦК в 1955 году и стал здесь активным сторонником Хрущева. Хотя Кириченко имел репутацию не только грубого, но и во многих отношениях невежественного человека, он пользовался тогда полным доверием и расположением Хрущева. В Секретариате ЦК именно он стал вскоре после июньского пленума 1957 года вторым человеком и обычно председательствовал на заседаниях Секретариата и Президиума ЦК во время продолжительных поездок Хрущева по стране и за границу. С другими членами партийного руководства Кириченко держался крайне грубо и нередко злоупотреблял властью. Инспектируя однажды южные области Украины, он оборудовал под свою резиденцию большой теплоход, превратив служебную поездку в увеселительную экскурсию. Члены Президиума ЦК предприняли совместный демарш против Кириченко, который был обвинен также в плохом руководстве народным хозяйством в 1959 году. Он лишился всех ответственных постов и был назначен директором небольшого предприятия в Пензенской, а потом Ростовской областях.

Новым секретарем ЦК КПСС был избран Ф. Р. Козлов, сохранивший и свой пост первого заместителя Председателя Совета министров СССР. Отныне он стал вторым человеком и в Секретариате ЦК, и в Совете министров СССР. По своим моральным качествам Козлов мало отличался от Кириченко, и усиление его власти и влияния вызвало явное беспокойство в Ленинграде, где его знали лучше, чем в Москве. Еще когда Козлов возглавлял ленинградскую партийную организацию, к Хрущеву приезжала специальная делегация ленинградских коммунистов, которая просила не рекомендовать Козлова на областной партийной конференции в качестве секретаря обкома. Однако Хрущев взял его под защиту и не стал проверять выдвинутые против него серьезные обвинения. «Мы только рекомендуем, – заявил Хрущев ленинградцам, – а вы можете и не выбирать Козлова своим руководителем. У вас же тайное голосование».

Из Президиума ЦК КПСС был выведен и Н. Н. Беляев, возглавлявший в 1957–1960 годах партийную организацию Казахстана. Хрущев возложил на него ответственность за плохое положение дел на целине. Урожаи и сборы зерна здесь уменьшились, несмотря на распашку все новых и новых земель. Первым секретарем ЦК КП Казахстана был вскоре избран Д. Кунаев.

На состоявшейся вскоре сессии Верховного Совета СССР депутаты проводили с почетом на пенсию К. Е. Ворошилова. Председателем Президиума Верховного Совета СССР стал теперь Л. И. Брежнев. Тогда же депутаты приняли закон «Об отмене налогов с рабочих и служащих». Отменялся подоходный налог и налог с «холостяков» для всех граждан с зарплатой до 500 (50) рублей в месяц. Окончательная отмена налогов по всем зарплатам и ставкам до 2000 (200) рублей в месяц предусматривалась к 1965 году. Депутаты одобрили закон о завершении в 1960 году перехода на 7-часовой рабочий день (а на подземных работах – на 6-часовой). Верховный Совет принял еще один закон, оказавшийся непопулярным. Речь шла об изменении масштаба цен и всех выплат и зарплат в соотношении 10:1. Формально от изменения масштаба цен и зарплат не страдал никто. При этом втрое сокращались расходы на изготовление денежных знаков, облегчалось применение торговых и иных автоматов, упрощались расчеты. Но население не любит денежных реформ и обмена привычных денежных знаков. К тому же автоматическое снижение цен в 10 раз в государственных магазинах не сопровождалось таким же автоматическим снижением цен на колхозных рынках и в сфере частных услуг. Денег всегда не хватает, а теперь их, казалось, стало еще меньше. В своем стремлении к экономии Хрущев неожиданно предложил отменить многие надбавки к зарплате, которые получали жители Сибири и Дальнего Востока. Это было ошибочное решение, которое увеличило миграцию населения из Сибири в европейскую часть СССР.

Летом 1960 года Хрущев побывал на строительстве экспериментальных домов в Усове, а затем и на строительстве Московской кольцевой автомобильной дороги. Было решено считать Кольцевую автодорогу границей Москвы и передать в распоряжение Московского горисполкома такие подмосковные города и поселки, как Тушино, Перово, Бабушкино, Ховрино и др.

В конце июля 1960 года Хрущев отправился на отдых в Ялту и пробыл там до конца августа. Еще со времен Сталина большинство государственных дач в Крыму размещалось в бывших царских дворцах или дворцах придворной аристократии. Это не нравилось Хрущеву и противоречило известному ленинскому декрету о передаче всех крымских имений царской семьи народу для организации здесь санаториев и домов отдыха трудящихся. По предложению Хрущева все бывшие дворцы превратились вскоре в музеи, открытые для посещения. Но не очень далеко от бывших царских имений выделялись участки для строительства новых государственных дач, которые создавались с учетом современных требований комфорта и архитектуры. Большая государственная дача строилась и в 20 километрах от города Гагры Абхазской АССР на мысе Пицунда. Часть пляжа и реликтового лесного заповедника отделялась от строящегося здесь же курорта двухкилометровой бетонной стеной. В дальнейшем именно эта дача стала местом отдыха Н. С. Хрущева.

После богатой событиями осени декабрь 1960 года прошел для Хрущева сравнительно спокойно. Его можно было видеть на большинстве концертов декады украинского искусства в Москве. Он присутствовал на торжественном открытии Университета дружбы народов, который получил вскоре имя П. Лумумбы. По замыслу Хрущева, предложившего идею этого нового учебного заведения, оно призвано было готовить кадры для молодых государств Азии, Африки и Латинской Америки и одновременно помогать распространению идей социализма и симпатий к СССР среди молодой интеллигенции в странах «третьего мира».

Хрущев мог быть доволен развитием промышленности, но с разочарованием знакомился с итогами сельскохозяйственного производства за 1960 год. Валовые сборы зерна и большинства других культур оказались меньшими, чем в 1959 году. Поголовье крупного рогатого скота увеличилось за год в колхозах и совхозах на 5 млн голов, а в частном владении уменьшилось на 2 млн, что свидетельствовало о массовой закупке скота у частных владельцев. Предполагалось, что на колхозных и совхозных фермах скот можно использовать более продуктивно. Но обычная во всех подобных кампаниях торопливость привела к обратным результатам. Производство мяса в стране в 1960 году уменьшилось на 200 тысяч тонн, а производство молока осталось на прежнем уровне. Лозунг, выдвинутый в 1957 году, о необходимости «догнать и перегнать Америку за 3–4 года» вспоминали теперь главным образом лишь в многочисленных анекдотах.

Печать не писала больше ничего и о «подвиге» тружеников Рязанской области. Ранее сообщалось, что они якобы перевыполнили три с половиной годовых плана по сдаче мяса за один год. На деле эти мнимые успехи явились результатом махинаций и нарушения закона. Свыше полутора десятков секретарей райкомов в области получили звание Героя Социалистического Труда за то, что в хозяйствах их районов отправили в 1959 году на мясокомбинаты значительную часть основного стада и молочных коров, а также забили на мясо отобранный под фиктивные расписки у частных владельцев скот. Когда эти меры оказались исчерпанными, на деньги колхозов и на взятые в банках кредиты в соседних областях начали приобретать в магазинах мясо и масло и затем его «сдавали» государству. В результате такой политики многие колхозы были разорены. В 1960 году область не смогла выполнить даже плановых заданий.

Убедившись в крахе своей авантюры, первый секретарь обкома А. Н. Ларионов покончил жизнь самоубийством. ЦК КПСС и правительству пришлось принимать срочные меры по оказанию помощи разоренным хозяйствам Рязанской области.

Н. С. Хрущев и проблемы культурной жизни в 1958–1960 годах

Наиболее известным событием культурной жизни СССР в 1958–1960 годах и одновременно одной из позорных страниц в истории советской культуры стала кампания против крупнейшего советского поэта Бориса Пастернака, которому в октябре 1958 года была присуждена Нобелевская премия по литературе за роман «Доктор Живаго». Роман этот создавался в середине 50-х годов. Его основная тема – судьба человека, запутавшегося в событиях революции и не сумевшего определить свое положение в годы Гражданской войны, отнюдь не была новой для советской литературы. Именно эта тема является главной в знаменитом романе «Тихий Дон», считающемся классикой советской литературы. Б. Пастернак отнюдь не считал свое произведение «антисоветским» и передал рукопись в редакцию «Нового мира», которую возглавлял тогда К. Симонов. Мнения в редакции разделились, и в конце концов журнал отказался публиковать роман. Лишь после этого Пастернак решил передать рукопись одному из «левых» итальянских издателей, и в 1957 году «Доктор Живаго» был издан в Италии, а затем и в некоторых других странах Запада. Роман вначале не вызвал никакой сенсации, не вызвал он и каких-либо публичных нападок или преследования писателя. Советская печать просто замалчивала происшедшее. Но замолчать присуждение Пастернаку, первому из советских писателей, Нобелевской премии по литературе оказалось невозможно. «Правда» опубликовала пространную статью Д. Заславского «Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка». Заславский утверждал, что Пастернак якобы никогда не был «подлинно советским писателем» и «даже в самое золотое свое время не числился в мастерах первого класса». Новый роман Пастернака, которого еще В. Маяковский относил к создателям лучших образцов «новой поэзии, великолепно чувствующим современность», Заславский назвал «политическим пасквилем, не имеющим никакого отношения к литературе», а главного героя романа, русского интеллигента, страдающего при виде жестокостей Гражданской войны, – «моральным уродом». Одно из погромных собраний, специально направленное против Пастернака, было устроено Московской писательской организацией. Как раз в разгар этой кампании в Москве собрался Первый съезд писателей РСФСР, образовавший Союз писателей РСФСР. Главный докладчик – писатель Л. Соболев обрушился на Пастернака как на «представителя декадентствующей интеллигенции», «собрата всех холодных циников» и даже «предателя». Эти грубые и несправедливые обвинения поддержали и другие участники съезда. Были, разумеется, забыты слова М. Горького, который считал Пастернака не только замечательным лирическим поэтом, но и «настоящим социальным поэтом, социальным в лучшем и глубочайшем смысле понятия».

Кампанию против Пастернака поддержала и верхушка комсомола. Первый секретарь ЦК ВЛКСМ, выступая на пленуме ЦК комсомола, назвал Пастернака «внутренним эмигрантом» и заявил, что было бы хорошо, чтобы Пастернак «действительно стал эмигрантом, отправился бы в свой капиталистический рай». В одном из своих интервью, данном через тридцать лет после травли Пастернака, бывший комсомольский вождь В. Е. Семичастный изложил такую версию событий:

«Нас пригласили к Хрущеву в Кремль накануне пленума. Там был и Суслов. И он сказал: “Вы не возражаете, я стенографистку позову?” Позвали стенографистку. Он говорит: “Ты завтра доклад делаешь?” Я говорю: “Да”».

В интервью далее говорится о том, что Хрущев предложил лично продиктовать текст выступления, которое должен был произнести Семичастный, а редакторскую правку попросил сделать Суслова.

«Надиктовал он две странички. Конечно, с его резкой позицией о том, что “даже свинья не позволяет себе гадить…” (имеется в виду возмутительное положение доклада, прочитанного Семичастным, где Пастернак сравнивается со свиньей, поскольку он якобы «нагадил там, где ел». – Р. М. ). Но начало было такое: “Не касаясь художественных достоинств этого произведения…” То есть возмутителен факт, что человек тут вырос, воспитался, получил образование и плюнул нам в лицо – опубликовал роман за границей. Там такая фраза еще была: “Я думаю, что советское правительство не будет возражать против, э-э… того, чтобы Пастернак, если ему так хочется дышать свободным воздухом, покинул пределы нашей Родины”. Когда он это диктовал, я говорю: “Никита Сергеевич, я не могу говорить от имени правительства!” Он мне: “Ты произнесешь, а мы поаплодируем. Все поймут”. Так и случилось».

Мы не можем проверить, насколько достоверно свидетельство Семичастного.

Сын Хрущева Сергей Никитич так пишет о литературных вкусах отца: «Никита Сергеевич очень любил литературу. Читал всегда: в детстве и юности, в различные периоды своей партийной и государственной деятельности (если позволяло время), очень много – будучи на пенсии, когда появилось свободное время.

Любил классику. “Войну и мир” Льва Толстого он прочитал, по моим наблюдениям, несколько раз. Отдавал предпочтение произведениям Лескова и Куприна. Знал наизусть немало стихов Некрасова. Увлекался украинской литературой, Пришвиным и Паустовским, рассказами о природе и об охоте. Трудно все перечислить.

Как у любого читателя, имелись у него и антипатии. Неинформативную, нефактологическую литературу он называл “жвачкой”. Не любил мемуаров, особенно военных. Не проявлял интереса к художественным произведениям о войне, объясняя это тем, что большинство авторов неправдиво изображают ужасы на войне, а те книги, где это описано верно, читать тяжело» [131] .

Надо сказать, что Хрущев вовсе не был равнодушен к литературе и особенно к поэзии. Но его вкусы и пристрастия формировались еще в молодости средой, которая его окружала. Любимым поэтом Хрущева был Некрасов. В ряду таких великих поэтов XIX века, как Пушкин, Лермонтов и Некрасов, Хрущев неизменно выделял именно Некрасова, хотя хорошо знал и творчество других. «Что пишет Пушкин об осени? – говорил в дружеском кругу Хрущев.

Унылая пора! очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса.

– Какая уж тут краса, – замечал Хрущев, – какое “очей очарованье”, если наступили холода, а одежды и обуви у крестьянина нет, если урожай не очень богат, а впереди суровая зима. То ли дело Некрасов:

Поздняя осень. Грачи улетели.

Лес обнажился. Поля опустели.

Только не сжата полоска одна,

Грустную думу наводит она».

И далее Хрущев мог при подходящем настроении часами читать стихи Некрасова. Из советских поэтов он больше всех любил и ценил А. Твардовского. Именно его Хрущев спросил как-то в 1959 году, действительно ли Пастернак – крупный поэт? «Вы меня считаете поэтом?» – спросил в свою очередь Твардовский. Хрущев ответил, что очень любит стихи и поэмы Твардовского. «Так вот, по сравнению с Пастернаком я не слишком крупный поэт», – ответил Александр Трифонович.

В мае 1959 года в Москве собрался Третий съезд советских писателей, на котором Хрущев решил произнести речь. Он прямо сказал, что очень волновался перед выступлением, так как решил говорить без каких-либо заранее подготовленных текстов, а это «тяжелый хлеб» для ораторов. Хрущев без обиняков заявил, что он не собирается учить писателей и поэтов их ремеслу, тем более что сам он в последние годы читал не слишком много романов и повестей. «Гораздо больше приходится читать сообщений послов, нот министров иностранных дел и того, что сказал президент США или глава другого правительства». Хрущев все же осудил как «очернителей» советской действительности, так и «лакировщиков», не назвав при этом никаких имен. Он также ничего не сказал и о недавней громкой кампании против Пастернака, она и без того вызвала слишком много неодобрительных откликов за рубежом. Фактически это было сигналом к ее прекращению. Хрущев стал теперь все же более осторожно относиться к проблемам, связанным с оценкой литературных произведений. Когда в Калуге под руководством и по инициативе К. Паустовского вышел в свет большой сборник «Тарусские страницы», в котором были опубликованы многие повести, рассказы и стихи, не пропущенные цензурой в Москве, Ленинграде и некоторых других городах, это вызвало возмущение консервативных литераторов и стало предметом специального заседания Бюро ЦК по РСФСР. Партийное руководство Российской Федерации не только исключило из партии директора Калужского издательства и строго наказало руководителей Калужского обкома партии, но также приняло решение «раскритиковать сборник “Тарусские страницы” в партийной печати». Однако новая погромная кампания так и не началась. К. Паустовский сумел добиться приема у Н. С. Хрущева, и тот отменил решение Бюро ЦК по РСФСР.

Период с 1958 по 1960 год оказался не слишком богатым с точки зрения развития советской культуры, однако некоторые события этих лет оставили прочный след в памяти советских людей. Всеобщее внимание привлекла опубликованная в «Правде» новая поэма А. Твардовского «За далью даль» и первые повести киргизского писателя Ч. Айтматова, особенно «Джамиля». Одна за другой начали выходить книги мемуаров советских военачальников. В прежние годы никто из государственных и военных деятелей не решался не только публиковать, но даже просто писать свои воспоминания. Этот страх прошлого стал проходить именно в годы Хрущева. Неслучайно, конечно, что одним из первых опубликовал свои мемуары наиболее близкий Хрущеву военачальник – маршал А. И. Еременко. В конце 50-х годов впервые прошел не только Международный конкурс скрипачей и пианистов им. П. И. Чайковского, но и Международный московский кинофестиваль. Из фильмов того времени память сохранила только «Баллада о солдате» режиссера Г. Чухрая, высоко оцененную и во многих странах Запада. Из спектаклей наибольший успех выпал, пожалуй, на долю пьесы А. Арбузова «Иркутская история», поставленной в театре им. Е. Вахтангова. Главные роли в ней исполняли Ю. Любимов, М. Ульянов и Ю. Борисова. Большим событием в художественной жизни страны стала выставка картин Дрезденской картинной галереи, которые были вывезены еще в 1945 году из разрушенного Дрездена в СССР и только теперь, по решению Советского правительства, должны были вернуться в Германию. По личной инициативе Н. С. Хрущева стал выходить еженедельник «За рубежом», в котором публиковались наиболее интересные статьи из зарубежной, в том числе и из западной прессы. Хрущев поддержал также предложение А. Аджубея об издании еженедельника «Неделя», очень быстро ставшего весьма популярным.

Хрущев по-прежнему лично занимался всеми проблемами, которые касались космических исследований. СССР продолжал лидировать в этой области, и каждый новый запуск советских спутников или ракет в сторону Луны вызывал оживленные комментарии во всем мире.

Наряду с широко известными успехами в освоении космоса советские конструкторы разработали также новые типы ракетного оружия. Но не все здесь проходило гладко. 24 октября 1960 года при подготовке к испытаниям ракетного комплекса Р-16 произошла крупная катастрофа. Погибли руководивший испытаниями главный маршал артиллерии, заместитель министра обороны СССР М. И. Неделин, все заместители главного конструктора и многие сотрудники испытательного полигона. Чудом остался в живых главный конструктор М. К. Янгель. Под номером Р-16 была закодирована первая советская межконтинентальная баллистическая ракета.

Спешка, в которой проводились ее испытания, была связана с общим ухудшением отношений с США, которым Советский Союз хотел продемонстрировать высокий уровень своей боевой техники.

Для расследования причин трагедии была создана государственная комиссия, которую возглавил Л. И. Брежнев. Конкретных виновников не нашли, но комиссия выявила халатность и множество упущений, следствием которых стала катастрофа. Погибших похоронили в братской могиле, на которой из-за секретности даже не поставили памятника.

Расширялись, хотя и очень медленно, международные связи советской науки, возрастал научный потенциал Сибирского филиала АН СССР. Развивалась социология, советские ученые не только приняли участие в Международном совещании по социологии, но и смогли образовать Советскую социологическую ассоциацию. Сохранялось, однако, отставание советской биологической и сельскохозяйственной науки. Хрущев оставался под сильным влиянием Т. Д. Лысенко и превозносил его во многих выступлениях по проблемам сельского хозяйства. Когда он узнал во время посещения в 1959 году Сибирского филиала АН СССР, что директором Института генетики здесь назначен «менделист-морганист» и противник Лысенко академик Н. Дубинин, то с гневом, не слушая возражений, потребовал немедленно снять последнего с должности.

Глава 5 Кризис и падение режима Н. С. Хрущева

Подготовка к новому съезду партии. Неудачи на земле и успехи в космосе

Осенью 1961 года Хрущеву предстояло сделать отчетный доклад на очередном XXII съезде КПСС, и неудачи сельского хозяйства вызывали у него тревогу. Было решено провести, в частности, реорганизацию союзного и республиканских министерств сельского хозяйства. Они освобождались от обязанностей оперативного руководства и планирования сельскохозяйственного производства, финансирования и снабжения деревни техникой. Главной задачей министерств становилось научное руководство сельским хозяйством, распространение передового опыта, селекция, семеноводство, племенное дело и издание сельскохозяйственной литературы. Новым министром сельского хозяйства СССР стал теперь М. А. Ольшанский, один из ближайших приверженцев Т. Лысенко. Прежний министр В. Мацкевич потерял расположение Хрущева и был назначен председателем облисполкома Целиноградской области в Казахстане. Все министерства сельского хозяйства должны были в срочном порядке переехать из Москвы и столиц союзных республик в какой-либо из пригородных совхозов, чтобы сотрудники «могли проверять свои научные рекомендации на практике». Такое решение, конечно, мало обрадовало работников министерств. Они продолжали жить на своих городских квартирах, и на работу их доставлял специальный автобус. Нелегко приходилось и посетителям министерств, а тем более командированным.

Первые месяцы 1961 года Хрущев провел в поездке по стране, в сопровождении Г. Воронова и Д. Полянского. Он побывал на Украине, в Ростовской области, в Грузии, в Воронежской области, в Свердловске, Кургане и Новосибирске и почти везде проводил совещания работников сельского хозяйства. В марте Хрущев посетил Алма-Ату и районы целинных земель.

Неудачи на земле смягчались все же новыми успехами в космосе. Еще в мае 1960 года на орбиту был выведен спутник весом в 4,5 тонны для отработки возможного запуска человека в космос. В августе 1960 года удалось вернуть на Землю особую капсулу-аппарат спутника с двумя собачками на борту. В декабре этот эксперимент повторили так же удачно. С. П. Королев доложил Хрущеву о готовности к полету человека в космическое пространство. Небольшая группа отобранных летчиков уже давно проходила для этого специальную подготовку. В начале 1961 года вес кораблей-спутников увеличился до 6,5 тонны. Все говорило о том, что полет человека в космос – дело недалекого будущего.

«Вспоминаю то незабываемое утро 12 апреля 1961 года… – писал позднее космонавт-2 Герман Титов. – Заканчивались последние приготовления. Стрелка часов приближалась к решающей отметке. Внутреннее напряжение каждого из присутствующих здесь – членов Государственной комиссии, конструкторов, ученых-исследователей, космонавтов – возрастало. Громко звучали усиленные динамиком слова предстартовых указаний. Доклад Юрия Гагарина председателю Государственной комиссии. Он говорил уверенно и четко:

– К полету готов!

Прозвучала команда; “Пуск”!

– Поехали! – услышали мы голос своего товарища.

Было 9 часов 7 минут по московскому времени. В небо уходил первый в мире пилотируемый космический корабль “Восток”, с первым, советским космонавтом на борту» [132] .

Известие о полете Гагарина мгновенно распространилось по всему миру. Во многих учреждениях Москвы работа прекратилась, и все служащие слушали по радио сообщения о полете советского космонавта. Корабль-спутник пролетел над Латинской Америкой, Африкой… и наконец сообщение об успешном приземлении. Гагарин докладывает по телефону Н. С. Хрущеву об успешном окончании полета. Многие москвичи, особенно студенты, прервали занятия и вышли на улицу. Красная площадь, Манежная площадь, улица Горького заполнены десятками, а может быть, сотнями тысяч людей, поздравляющих друг друга. Отклики во всем мире почти так же многочисленны, как и при запуске первого искусственного спутника Земли.

14 апреля Москва торжественно встречала Юрия Гагарина. Хрущев и члены руководства встретили героя на аэродроме и проследовали в Кремль в открытых машинах. На Красной площади состоялся грандиозный митинг, прошла демонстрация. Ее участники приветствовали Гагарина и Хрущева, но советские люди даже не знали имен всех тех, кто создал и запустил в космос первые спутники и космические корабли. Только через несколько лет из опубликованного некролога все мы узнали, что Главным конструктором космических ракет был академик С. П. Королев. Эта странная практика засекречивания многих выдающихся ученых, инженеров и конструкторов сохранялась и при Хрущеве.

«Звездный полет Юрия Гагарина как бы переломил “десятилетие Хрущева” на две части, – писал через тридцать лет А. Аджубей. – Спад во всем: в политике, в экономике, в отношениях между людьми становился все более зримым» [133] . С этой запоздалой оценкой трудно не согласиться.

Летом 1961 года газеты опубликовали для обсуждения проект новой Программы КПСС. Известно, что на протяжении 20—50-х годов у партии не имелось строгой программы, ее заменяли решения пленумов и съездов. Принятая в 1919 году Программа РКП(б) устарела уже через 2 года из-за введения новой экономической политики. Только на XX съезде КПСС было принято решение о подготовке новой Программы КПСС, разработка которой проводилась под личным руководством Н. С. Хрущева.

В нашу задачу не входит анализ основных положений Программы КПСС, перечислявшей достижения партии и задачи на ближайшие десятилетия, а также содержавшей главные идеологические установки. Нельзя не отметить, однако, прожектерский характер многих ее положений, в которых чувствовался почерк Хрущева. В Программе КПСС выдвигался демагогический лозунг: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Отсюда вытекало требование программы в течение 20 лет, т. е. к 1980 году, «завершить в СССР в основном построение коммунистического общества».

Помнится, в середине 1960 года я присутствовал на общегородском совещании идеологических работников во Дворце спорта в Москве. Доклад делал заведующий Отделом агитации и пропаганды ЦК КПСС Л. Ильичев. Затем он ответил на многочисленные вопросы. Одна из записок гласила: «Тов. Ильичев! Не можете ли вы сказать – за сколько лет в СССР будет построен коммунизм?»

В аудитории раздался общий смех. Так же улыбаясь, Ильичев ответил, что к подобным вопросам нельзя подходить столь упрощенно и что никто не может указать конкретных сроков построения коммунизма. Может быть, для этого потребуется 40 или 50 лет, но, может быть, и значительно больше. Однако прошел всего один год, и мы узнали конкретный срок построения «в основном» коммунизма – к 1980 году. И Ильичев стал теперь одним из активных пропагандистов этого тезиса.

В соответствии с такой установкой Программа КПСС содержала конкретные контрольные задания по экономическому развитию СССР на ближайшие 10 и 20 лет. Предполагалось, что ежегодный прирост производства в стране сохранится на уровне не ниже 10 % в год и что СССР уже в 1970 году перегонит Соединенные Штаты не только по валовому производству, но и по производству на душу населения. Всем гражданам страны будет обеспечен материальный достаток, они будут иметь благоустроенные жилища, все колхозы и совхозы станут высокопроизводительными и будут получать большие доходы, исчезнет тяжелый физический труд и т. д. Что касается 70-х годов, то тут составители программы проявляли особую щедрость. К 1980 году наше общество должно стать «в основном» коммунистическим и перейти к распределению «по потребности». В программе содержались задания по производству электроэнергии, стали, нефти, угля, минеральных удобрений, тканей, обуви, мяса и зерна, а также других продуктов на 1980 год. Эти показатели в 5–6, а то и в 9—10 раз превышали достигнутые в 1960 году уровни производства.

Публикация нового проекта Программы КПСС не вызвала, однако, особого воодушевления в стране. Большинство людей думало в первую очередь о реальных трудностях настоящего времени, а не о громадных цифрах и успехах отдаленного будущего.

Международное положение. СССР и США. Берлинский кризис

Отношения между СССР и США продолжали ухудшаться главным образом из-за ситуации в Карибском бассейне и в Германии. Соединенные Штаты не ограничились разрывом дипломатических и торговых отношений с Кубой, но продолжали в глубокой тайне готовить интервенцию. Напряжение нарастало. Над советскими кораблями, идущими в Гавану, все чаще проносились на низкой высоте американские истребители. Вторая годовщина Кубинской революции сопровождалась необычным военным парадом – через Гавану 7 часов шли отряды повстанческой армии и народной милиции.

В январе 1961 года в Соединенных Штатах вступил в должность новый президент Джон Кеннеди, одержавший победу над Р. Никсоном. Кеннеди не отменил готовящейся военной операции, хотя и существенно сократил американскую поддержку. Интервенция на Кубе началась в день рождения Н. Хрущева – 17 апреля 1961 года. Отряды кубинских эмигрантов высадились на побережье Хирон в провинции Матанос. Силы вторжения численностью около 1 500 человек захватили часть прибрежной территории, но не смогли продвинуться в глубь острова. Некоторые из десантных кораблей затонули, наткнувшись на рифы. Вся операция этой «бригады 2506» началась почему-то ночью, и уже утром обстановка в районе плацдарма оказалась совсем иной, чем это планировали эксперты из Пентагона. Завязались бои, которыми с кубинской стороны руководил лично Ф. Кастро. Советское правительство немедленно опубликовало специальное заявление, заверяя Кубу в своей помощи и поддержке. Одновременно Хрущев направил личное послание Джону Кеннеди. Но кампания протеста против вторжения на Кубу не успела набрать силу, так же как не успели поддержать «бригаду 2506» другие батальоны, проходившие подготовку главным образом в Никарагуа. К 20 апреля американцы потерпели полное поражение, и отряды Кастро взяли под свой контроль последние опорные пункты противника. Расчет ЦРУ на нестабильность нового кубинского режима не оправдался. Неудавшаяся интервенция привела к увеличению враждебности со стороны США и, напротив, к сближению между СССР и Кубой. Советский Союз стал оказывать все большую помощь молодой кубинской армии. На Кубе появились советские военные специалисты.

Поражение «бригады 2506» совпало с поражением проамериканских правых сил в Даосе, возглавляемых генералом Носаваном. Едва удерживалось у власти и прозападное правительство Нго Дин Дьема в Южном Вьетнаме. Все это создавало обстановку нервозности среди влиятельных кругов Вашингтона, которые рассматривали как свое поражение и многие события, происходившие в 1959–1960 годах на Ближнем Востоке и в Африке. Американские политики не привыкли отступать и смиряться с уменьшением своего влияния в мире. Приходилось, однако, считаться не только с быстрым ростом национально-освободительных движений в Азии, Африке и Латинской Америке, но и с тем фактом, что Советский Союз увеличивал свой арсенал межконтинентальных баллистических ракет, способных доставить ядерное оружие к любому месту на Земле. Создав ранее сеть военных баз вокруг Советского Союза, американские стратеги могли планировать нанесение удара по основным центрам СССР и его союзников, не опасаясь ответного удара по своей территории. Отныне этой неуязвимости приходил конец. Американские лидеры должны были считаться не только с возможностью образования коммунистических режимов в Азии, Африке и Латинской Америке, но и с возможностью создания здесь опорных пунктов и военных баз СССР. Одна мысль об этом казалась невыносимой американскому истеблишменту.

В феврале в СССР прибыл с частным визитом известный американский бизнесмен и общественный деятель Арманд Хаммер, совершавший по просьбе новой администрации США неофициальную поездку по миру. Он не был лично знаком с Хрущевым, но хорошо знал Микояна, с которым впервые встретился еще в 1923 году в Ростове, и имел рекомендательное письмо к Хрущеву от Элеоноры Рузвельт.

Хаммер вел с Микояном предварительные переговоры о расширении торговли и сотрудничества между двумя странами. Его предложения показались Микояну настолько важными, что он взялся организовать встречу Хаммера с Хрущевым. Спустя много лет по сохранившейся записи беседы А. Хаммер восстановил ее основные эпизоды:

«Эта встреча была назначена на следующий день, 17 февраля 1961 года, в кабинете Хрущева в Кремле… Хрущев – коренастый крепыш с грубоватыми манерами – тепло приветствовал меня и быстро перешел к делу.

Решив, что я достаточно хорошо говорю по-русски, Хрущев отказался от услуг переводчика. Он держал в руках каталог ангусского стада, который за два дня до этого я оставил у Микояна. Хрущев сказал, что весь прошлый вечер читал его с помощью говорящего по-английски сотрудника. Мясо в Советском Союзе было серьезной проблемой. Советские животноводы получали с каждой туши только 50 процентов пригодного для еды мяса, в то время как в США эта цифра составляет 65–70 процентов. Во время поездки по США он убедился, что американское мясо гораздо лучшего качества. “Когда я был в Штатах, мне очень понравились ваши бифштексы, – сказал он, – и я хочу, чтобы у советских людей тоже было такое мясо”…

Хрущев сказал, что его страна многому научилась у США и будет рада учиться у нас и в будущем. Например, Форд научил русских делать автомобили. Он поблагодарил меня за то, что я привез в Советский Союз Форда и помог построить первый современный автомобильный завод. При этом Хрущев подчеркнул, что в некоторых областях его страна перегнала США. Группа американских инженеров, например, восторженно отозвалась о советских гидроэлектростанциях. В Советском Союзе научились делать синтетическую резину прямо из газа, не превращая его предварительно в синтетический спирт. В 1960 году Советский Союз выплавил 65 миллионов тонн стали. Хрущев предсказывал, что в 1961 году его страна изготовит 71 миллион тонн стали, в 1962 году – 76–78 миллионов, в 1965 году – 86–95 миллионов, а в 1980 году “мы будем производить ее вдвое больше, чем вы”.

История показала, что Хрущев преувеличивал. К 1980 году Советскому Союзу удалось перегнать США по производству стала не вдвое, а только на одну треть, что тем не менее само по себе является значительным достижением.

“Теперь мы будем вкладывать больше денег в сельское хозяйство, – продолжал он. – Мы хотим улучшить условия жизни людей, развивать химическую промышленность, обеспечить больше одежды для нашего народа. Страны Западной Европы без колебаний продают нам нужное оборудование и предоставляют кредиты. Если некоторые в США думают, что, отказавшись с нами торговать, они смогут поставить нас на колени, то они ошибаются. Сегодня число выпускаемых нами инженеров втрое превышает ваше. Мы готовы торговать с вами, но только на взаимовыгодных условиях”…

Я повторил Хрущеву предложение организовать культурные обмены между нашими странами, расширить туризм и обмен выставками произведений искусства. Он сказал, что это прекрасная идея. Он даст распоряжение министру культуры разработать конкретные предложения с культурным атташе американского посольства и попросил меня принять участие в этой работе.

Я предложил организовать встречу Микояна с новым министром торговли, так как считал, что она будет шагом в сторону улучшения экономических отношений. Затем Хрущев сказал: “Мы должны обеспечить нашим людям высокий уровень жизни и убеждены, что это возможно – успехи последних лет подтверждают это. И мы с радостью предоставим истории судить, какая система лучше для человечества и какая выживет”.

На прощание Хрущев пригласил меня вернуться в Москву летом, когда погода будет лучше, и я заверил его, что воспользуюсь приглашением. Затем он взял со стола золотой автоматический карандаш с рубином в форме пятиконечной звезды и протянул его мне со словами: “Это вам в благодарность за то, что вы помогли нам построить первую карандашную фабрику”…

Сегодня, когда через двадцать пять лет я просматриваю стенограмму нашей встречи, меня больше всего поражает, что многие вопросы, обсуждавшиеся нами с Хрущевым, упоминались в моих разговорах с Лениным, и сегодня мы вновь возвращаемся к ним с Горбачевым и теперешним советским руководством. И я вспоминаю, как в 1921 году Ленин, придвинув свой стул к моему, говорил о том, что Советский Союз нуждается в торговле с Америкой.

Хрущев никогда не признал бы, что государственный социализм не приносит желаемых результатов. Помните, как он сказал вице-президенту Никсону: “Мы вас похороним”. А теперь он старался меня убедить, что Советский Союз до конца века перегонит Америку в производстве промышленной продукции и сможет обеспечить народу такие же, как в США, материальные условия жизни.

Бывший президент Никсон недавно упомянул, что хрущевский коммунизм проиграл. Нам не придется ждать приговора истории. Он уже объявлен. В последующие годы Советскому Союзу не удалось выполнить предсказания Хрущева и обеспечить своему народу, как он сказал, “такой же уровень жизни, какой вы обеспечиваете своему при капитализме”» [134] .

Н. С. Хрущев работал весной 1961 года с обычной интенсивностью. Он принял в мае в Кремле бельгийскую торговую делегацию, делегацию кубинской молодежи, а затем египетских парламентариев, возглавляемых Анваром Садатом. Затем Хрущев вылетел в Ереван, чтобы принять участие в праздновании 40-летия Советской Армении. Хрущев никогда не был в Армении и внимательно знакомился с достопримечательностями этой горной республики. Через несколько дней он прибыл в Тбилиси, где отмечалось 40-летие Советской Грузии. А в это время в Вашингтоне Джон Кеннеди проводил одно за другим совещания своих ближайших помощников, чтобы определить главные направления внешней политики новой администрации США.

Американская печать уделяла много внимания альтернативам внешней политики США. Хрущев читал главные из опубликованных статей, особенно выделяя таких обозревателей и аналитиков, как У. Липпман и Дж. Рестон. Некоторые из их статей по его личному распоряжению были напечатаны в «Правде». Так, например, 5 мая в День печати газета опубликовала две статьи Дж. Рестона из «Нью-Йорк таймс» с оговоркой, что «редакция “Правды”, разумеется, не может согласиться с рядом высказываний Рестона». В «Правде» можно было прочесть: «Кеннеди похож на молодого боксера, который изящно играл со своим противником, время от времени нанося удары и принимая приветствия зрителей, а затем неожиданно получил удар в челюсть. Это его сильно задело. Очарование двух первых месяцев прошло. Короче говоря, он виновник не просто поражения, но некрасивого поражения, после которого он стал читать нотации прессе и общественности, как будто виновны они. И все это делалось в момент, когда Ричард Никсон, которому он нанес поражение на выборах, получив лишь на 100 000 голосов больше, собирается начать по всей стране политическую кампанию. Поэтому президент не может просто стоять в стороне и после Кубы игнорировать Лаос. Ведь он человек. Кеннеди не только умный человек с аналитическим складом ума, окончивший Гарвардский университет, но и задиристый ирландец и политический деятель, и его друзья в Конгрессе, а также люди, присылающие ему письма со всей страны, требуют того, чтобы он действовал… Инициатива в руках Хрущева. Он застал нас врасплох в Лаосе и выставил в смешном положении на Кубе. Франция воюет с мятежниками, а весь Запад выглядит несколько сентиментально и немного глупо.

Естественно, что Хрущев хотел бы воспользоваться своим преимуществом. Беда только, что Гитлер тоже так думал. Рейн, Австрия, Данциг, Чехословакия – все шло для него хорошо, пока не погасли огни. Хрущев, быть может, не будет испытывать свое счастье таким образом, но все-таки он может пойти на это. Здесь-то и кроется опасность».

Хотя на Кеннеди и оказывалось сильное давление, он не спешил принимать вызов в невыгодных условиях. Он решил вначале просто познакомиться со своим противником и предложил провести встречу с Хрущевым в одной из нейтральных стран. Хрущев принял это предложение, и скоро все узнали, что встреча состоится в Вене 3–4 июня 1961 года.

Н. С. Хрущев выехал из Москвы поездом 27 мая, два дня провел на Украине – в Киеве и в Каневе у могилы Тараса Шевченко. Затем в Словакии Хрущев встретился с президентом ЧССР А. Новотным. 2 июня Хрущев прибыл в Вену. Но и Кеннеди выехал в Европу в конце мая. В Париже он долго беседовал с де Голлем, а в Лондоне с Г. Макмилланом.

3 июня произошла первая встреча Хрущева с Кеннеди. Журналисты Н. Литошко и М. Подключников писали в эти дни: «Нельзя закрывать глаза на трудности и сложности происходящей сейчас в Вене беседы. Ее участники – люди разного склада ума, убеждений, воспитания и традиций. С одной стороны, сын рабочего и сам рабочий, закаленный в боях революционер, убежденный коммунист, неутомимый борец за мир и дружбу между народами, руководитель могучей социалистической державы. С другой – сын миллионера и сам миллионер, набожный католик, человек, выражающий интересы своего класса, защищающий политику самой большой страны капиталистического мира» [135] .

В течение 3 июня и на следующий день Хрущев и Кеннеди встречались несколько раз. Это не были формальные переговоры, и по их окончании не было опубликовано никаких соглашений или коммюнике. Как говорили затем Хрущев и Кеннеди, их встречи происходили в атмосфере доброжелательности, при которой оба государственных руководителя откровенно, но вежливо изложили свои точки зрения. Д. Кеннеди, выступая в США по телевидению, сказал: «Я отправился в Вену для встречи с руководителем Советского Союза господином Хрущевым. Мы вели трезвые и интенсивные беседы, и я считаю своим долгом искренне и открыто рассказать об этих беседах. Г-н Хрущев и я имели весьма широкий и откровенный обмен мнениями по важнейшим проблемам, разделяющим сейчас наши две страны… Ни одна сторона не проявила невежливость, никто не выступал с угрозами и ультиматумами. Никаких преимуществ не было сделано или получено. Никаких решений не было принято и не планировалось, не было достигнуто никакого значительного прогресса, да мы и не претендовали на это» [136] .

Как вспоминал позднее посол США в СССР Ч. Болен: «…В ходе самой дискуссии в Вене Кеннеди допустил ошибку. Он позволил вовлечь себя в псевдоидеологическую дискуссию о марксизме и роли колоний, т. е. по предметам, которые Хрущев, благодаря многолетней тренировке, трактовал мастерски. Кеннеди знал марксизм, но был непривычен к большевистской логике. “Вы хотите уничтожить влияние моей страны там, где оно традиционно существовало, – говорил президент, – вы хотите ликвидировать свободные системы там, где они существуют”. За это Хрущев назвал Кеннеди колониалистом, который тормозит мировой прогресс, а себя – освободителем. “Идеи коммунизма не остановить. Однако это в решающей мере зависит от воли самих народов”… После первого тура переговоров Кеннеди был подавлен. Он оказался неспособен заставить Хрущева понять, что новое американское правительство ищет мира, базирующегося на реальном балансе сил… Главное впечатление, возникавшее от встреч, состояло в том, что Хрущев пытается запугать нового президента жестким тоном бесед. Меня это не впечатляло, может быть, потому, что я много раз слышал, как Хрущев использует этот язык. А может, я неверно понял Хрущева. Возможно, он просто испытывал Кеннеди. Если так, то он скоро получил ответ. Вскоре после возвращения в Вашингтон Кеннеди обратился к нации с телевизионной речью, в которой объявлял об угрозе Берлину со стороны Хрущева и о мобилизации резервистов» [137] .

И действительно, в свете последующих событий можно утверждать, что Хрущев и Кеннеди не слишком хорошо поняли друг друга. Каждый из них недооценил своего противника. Лучшее понимание пришло не из вежливых бесед в Вене, а в ходе двух крупных международных кризисов: Берлинского в 1961 году и Кубинского – в 1962-м.

Германский и более узко – Берлинский вопрос являлись одной из главных тем на Венской встрече. Кеннеди постарался со всей определенностью разъяснить Хрущеву, что безопасность Запада связана с безопасностью ФРГ и Западного Берлина, с присутствием Запада в Берлине и свободным доступом в этот город. «Это, – заявил Кеннеди, – наше право, а не молчаливое согласие, и мы полны решимости сохранить это право при любом риске». Но не прошло и двух месяцев после встречи в Вене, как разразился острый кризис, получивший название Берлинского.

Он не был случайным. Известно, что мирного договора с Германией не существовало и новые западные границы СССР, Польши и Чехословакии не имели поэтому достаточно прочной юридической основы. Возникшие на немецкой земле два государства ФРГ и ГДР не входили еще в Организацию Объединенных Наций и враждовали друг с другом. ФРГ стала важным участником военного блока НАТО, тогда как ГДР вошла в военную организацию Варшавского договора. Советский Союз имел дипломатические отношения с ФРГ, но западные страны отказывались установить дипломатические отношения с ГДР, как и правящая партия ФРГ – Христианско-демократический союз, которая не признавала германских границ. Но, несмотря на враждебные отношения, между ФРГ и ГДР не существовало обычной государственной границы, а имелась «секторальная» граница, установленная в 1945 году союзниками при разделении Германии на зоны оккупации. Они не препятствовали передвижению немцев из одной Германии в другую. Чисто символическими являлись и границы между Западным и Восточным Берлином. Город имел единую систему транспорта и единое коммунальное хозяйство. Многие граждане Восточного Берлина работали в Западном и наоборот. Для перехода из одной части города в другую не требовалось никаких документов.

Сложившееся положение создавало больше трудностей для Восточной, а не для Западной Германии. Восточная Германия и в прошлом была менее развитой в экономическом отношении. Эта часть страны сильнее пострадала от военных действий в 1944–1945 годах и от репарационных платежей. Общий уровень жизни в ГДР был ниже, чем в ФРГ. Власти Восточной Германии не слишком огорчались, когда с Востока на Запад уходили бывшие промышленники, крупные и средние землевладельцы, богатые крестьяне, недовольные происходящими в ГДР социальными преобразованиями. Все чаще, однако, из ГДР в ФРГ уходили квалифицированные рабочие и дипломированные специалисты. Иногда около 1/3 выпускников технических вузов ГДР уходили жить и работать в ФРГ, где они получали значительно более высокую заработную плату. Такая «утечка умов» была заметной потерей для ГДР. Как и в других социалистических государствах, в ГДР существовали низкие розничные цены на основные продукты потребления. Многие жители ФРГ считали выгодным для себя покупать эти товары в ГДР. Особенно много покупок такого рода делали жители Западного Берлина. Так как низкие цены на потребительские товары субсидировались из государственного бюджета, экономика ГДР терпела слишком большие убытки. По подсчетам экономистов, общие потери страны из-за открытых границ составляли до 15 млрд марок в год.

Особое положение сложилось в Берлине, высшая власть в котором принадлежала после войны военным комендантам СССР, США, Англии и Франции. При образовании ГДР Восточный Берлин стал столицей нового государства. ФРГ не могла поступить аналогичным образом, так как Западный Берлин находился на территории ГДР. Тем не менее ФРГ претендовала на то, чтобы Западный Берлин входил в состав ФРГ на правах одной из «земель». Большинство населения Западного Берлина поддерживало эти притязания, что нашло отражение и в Конституции ФРГ и Западного Берлина. В Западном Берлине располагались некоторые учреждения ФРГ, здесь действовали те же партии и те же правовые нормы. В экономическом и культурном отношениях он был частью ФРГ. Но общий юридический статут города не был четко определен, и Западный Берлин не избирал своих представителей в бундестаг ФРГ. При утверждении Конституции ФРГ и Западного Берлина западные державы сделали оговорки об особом статуте Западного Берлина, ни США, ни Англия, ни Франция не поддерживали безоговорочно притязаний ФРГ на Западный Берлин. Н. С. Хрущев предложил разрубить этот гордиев узел, подписав мирный договор с двумя Германиями на основе фактически сложившихся границ. Западный Берлин Хрущев предлагал объявить самоуправляющимся «вольным» городом, существование и внешние связи которого будут гарантированы великими державами. Это предложение не встретило поддержки на Западе. Тогда Хрущев заявил, что СССР должен будет подписать с ГДР сепаратный договор и после этого сложить с себя полномочия оккупационной державы. Хрущев ссылался на недавний прецедент – на сепаратный договор США и Англии с Японией, который, однако, не был подписан СССР, КНР, Индией и Бирмой, которые участвовали в войне с Японией.

Западные державы весьма неприязненно встретили заявление Хрущева. До сих пор связь с Западным Берлином обеспечивалась советскими властями, а не властями ГДР, которая не имела дипломатических отношений с большинством западных стран. Необходимость просить у властей ГДР разрешения на доступ в Западный Берлин казалась для США, Англии и Франции унизительной и недопустимой. Раздавались голоса, что в случае ухода СССР из ГДР западные страны должны будут «прорываться силой» в Берлин. В любом случае изменение статус-кво грозило непредсказуемыми международными осложнениями.

Встреча в Вене показала, что вопрос о мирном договоре нельзя решить быстро. Однако Хрущев пришел к выводу, что СССР способен оказать давление на западные страны, чтобы помочь ГДР установить строгий пограничный контроль. Германский вопрос стал темой нескольких выступлений Хрущева. На вечере в Кремле в честь выпускников военных академий Хрущев заявил: «Мы подпишем мирный договор, а нашим вооруженным силам дадим приказ, чтобы любой агрессор, если он поднимет руку на Советский Союз или на наших друзей, получил бы достойный отпор» [138] .

3 августа 1961 года Советское правительство направило западным державам близкое к ультиматуму требование: «В течение этого года так или иначе должен быть решен вопрос о заключении германского мирного договора и об урегулировании на его основе положения в Западном Берлине» [139] .

7 августа Хрущев выступил по телевидению и, упомянув об угрозах западных деятелей «прорываться силой» в Берлин, заявил, что ввиду опасности сложившегося положения Советскому Союзу, возможно, придется увеличить численность армии на западных границах СССР и призвать часть резервистов, чтобы обеспечить полный состав советских дивизий. Военные, протестовавшие против сокращения Вооруженных Сил СССР на 1/3, могли быть довольны. Когда умер Сталин, общая численность Вооруженных сил СССР приближалась к 6 млн человек, но к середине 1961 года она сократилась в соответствии с принятым законом до 2,4 млн. Теперь армия могла снова увеличить свою численность. Выступление Хрущева обострило общее положение в Европе; в Вооруженных силах НАТО объявлялась повышенная боеготовность. Тем временем в Москве прошло краткое совещание представителей стран Варшавского договора, призвавшее ГДР установить па границах республики «порядок, предотвращающий подрывную деятельность против стран социалистического лагеря». 12 августа Совет министров ГДР постановил ввести строгий контроль на границах республики. Граница между ГДР и ФРГ была закрыта, и все пути сообщения через нее взяты под строгий контроль. Для ее перехода нужен был особый пропуск. Вокруг всего Западного Берлина быстро возводилась высокая стена с колючей проволокой и небольшим количеством пропускных пунктов. Движение городского транспорта изменялось, а доступ граждан из Западного Берлина в Восточный и обратно стал возможен лишь при наличии удостоверения и пропуска.

Принятые в ГДР меры вызвали бурные протесты на Западе. Кеннеди проводил срочные консультации. Американцы перебрасывали парашютно-десантные войска в Европу. В армию ФРГ призывали резервистов, немецкие войска подошли ближе к границе. Вице-президент США Л. Джонсон вылетел в Западный Берлин, где было сделано несколько попыток разрушить воздвигаемую стену, которая тут же восстанавливалась. В Берлине с одной стороны воздвигнутой стены стояли американские, а с другой – советские танки. Это был серьезный военно-политический кризис, однако в самый разгар событий Хрущев покинул Москву и направился на совещание секретарей обкомов на Украину.

Логика развития двух германских государств с неизбежностью вела к установлению более строгого пограничного контроля. Но для этого незачем было возводить громадную стену, ставшую впоследствии символом разобщенности не только между двумя Германиями, но и между Востоком и Западом.

В конце концов удалось смягчить политический кризис. Западным странам пришлось принять к сведению существование не только строгого пограничного контроля на границах ГДР, но и Берлинской стены, так как эти меры проводились в пределах компетенции ГДР и не нарушали связей Западного Берлина с Западом. С другой стороны, и Хрущев «забыл» о своей угрозе – подписать окончательный мирный договор с ГДР. Сначала он несколько раз «продлил» срок его действия, а затем вообще перестал говорить об этом.

XXII съезд КПСС

Для мирового коммунистического движения поворотным моментом явился XX съезд КПСС. Но для политической ситуации в Советском Союзе XXII съезд КПСС имел особенное значение. «Закрытый» доклад Хрущева не публиковался в 1956 году. Саркофаг с телом Сталина стоял в Мавзолее, как и саркофаг с телом Ленина. Имя Сталина сохранялось в названиях городов, улиц, площадей, заводов и колхозов. Общественные науки и литература не могли проводить «линию XX съезда», а миллионы реабилитированных вынуждены были молчать. До 1961 года печать не отмечала годовщин, связанных с жизнью крупнейших государственных деятелей и деятелей культуры, ставших жертвами репрессий. Но печать неизменно отмечала дни рождения и смерти И. Сталина, особенно его 80-летие. Журнал «Коммунист» опубликовал в декабре 1959 года большую статью, в которой говорилось, что «Сталин был виднейшим и активнейшим деятелем КПСС и международного коммунистического движения… выдающимся теоретиком, организатором, стойким борцом за коммунизм, верным марксизму-ленинизму и преданным интересам трудящихся… Он имеет большие заслуги перед партией, советской Родиной, народом, перед международным коммунистическим и рабочим движением» [140] .

Все это решительно изменилось только после XXII съезда партии. О преступлениях Сталина говорилось не на секретных, а на открытых заседаниях съезда. Этот разговор начал Хрущев, но продолжили почти все делегаты съезда. Тема сталинских преступлений заслонила обсуждение Программы КПСС. Получая газеты, советские люди читали в первую очередь не о светлых перспективах 80-х, но о черных днях 30—40-х годов. При этом речь шла не только о Сталине или Берии, но и о многих других сообщниках Сталина. В этом повороте событий особую роль сыграла опять-таки личная инициатива Н. С. Хрущева.

XXII съезд являлся не внеочередным, а отчетным. Поэтому было невозможно избежать в отчетном докладе разговора об июньском пленуме 1957 года. Достоверно известно, однако, что Президиум ЦК КПСС рекомендовал лишь кратко упомянуть о нем.

Существует мнение, что возвращение к критике «культа личности» было, в частности, связано с желанием Хрущева отвлечь внимание общественности и делегатов съезда от возникавших трудностей. Контраст между временами Сталина и началом шестидесятых годов в области демократизации общества был очевиден, и это говорило в пользу Хрущева. Что же касается «антипартийной группы», которая к тому моменту давно уже была разгромлена и не представляла угрозы, то ее критика на съезде была, вероятно, связана с тем, что партийный аппарат в принципе был противником любой оппозиции – и радикальной, и консервативной. Участники «антипартийной группы Молотова – Кагановича» уже утратили к тому моменту ключевые посты, их можно было устранить с помощью обыкновенных аппаратных процедур. Однако «группа» подверглась осуждению в выступлениях почти всех делегатов – чтобы создать прецедент на будущее.

17 октября Н. С. Хрущев поднялся на трибуну Большого Кремлевского дворца и открыл работу съезда. В обширном Отчетном докладе он подробно говорил о международном положении, об экономическом развитии СССР, о развитии науки и культуры. Затем он перешел к проблемам жизни самой Коммунистической партии. И здесь, неожиданно для членов ЦК КПСС, Хрущев резко и решительно поставил вопрос о преодолении культа личности Сталина и его последствий. При этом он впервые назвал полный состав так называемой «антипартийной группы», прямо заявив, что эти люди «несут персональную ответственность за многие массовые репрессии в отношении партийных, советских, хозяйственных, военных и комсомольских кадров и за другие явления, имевшие место в период культа личности» [141] .

Подобный поворот в докладе вызвал в кулуарах съезда оживленное обсуждение. Некоторые из членов ЦК и Президиума ЦК не скрывали раздражения, но уклониться от обсуждения поднятых Хрущевым вопросов было уже невозможно. И когда начались прения, их течение шло не по тому руслу, которое намечалось заранее. Уже второй оратор – глава украинской делегации Н. В. Подгорный подверг критике деятельность Кагановича в Москве и на Украине, где тот был инициатором арестов и истязаний многих честных коммунистов. Под аплодисменты съезда Подгорный назвал Кагановича перерожденцем, которого давно пора исключить из КПСС. Следующий оратор – К. Т. Мазуров подробно рассказал о разгроме Маленковым и Ежовым партийных кадров Белоруссии, где после незаконных арестов партийная организация республики потеряла половину своих членов. О преступлениях Кагановича и Молотова говорила Е. А. Фурцева. Д. С. Полянский рассказал о разгроме партийных кадров на Кубани при участии Кагановича. Особенно подробно о преступлениях Сталина и его помощников говорили Л. Ильичев, Н. М. Шверник, А. Н. Шелепин и З. Сердюк. Шелепин был тогда председателем КГБ, а Сердюк – первым заместителем председателя Комитета партийного контроля, и в их выступлениях содержались сенсационные для того времени подробности злодеяний 1937–1939 годов.

Подводя итоги прений, Хрущев в заключительном слове уделил вопросу о преступлениях сталинских лет больше внимания и времени, чем в отчетном докладе. Он подробно рассказал о самоубийстве С. Орджоникидзе, о расстреле А. Сванидзе, о гибели руководителей Красной Армии, членов ЦК ВКП(б), о сомнительных обстоятельствах убийства Кирова. При одобрении съезда Хрущев предложил соорудить в Москве памятник, чтобы «увековечить память товарищей, ставших жертвами произвола». Перед окончанием съезда по требованию делегатов из Ленинграда, Москвы, Грузии и Украины – П. Демичева, И. Спиридонова, Г. Джавахишвили и Н. Подгорного и после выступления Д. Лазуркиной, проведшей 17 лет в сталинских лагерях, XXII съезд партии принял постановление, в котором говорилось: «Признать нецелесообразным дальнейшее сохранение в Мавзолее саркофага с гробом И. В. Сталина, так как серьезные нарушения Сталиным ленинских заветов, злоупотребления властью, массовые репрессии против честных советских людей и другие действия в период культа личности делают невозможным оставление гроба с его телом в Мавзолее В. И. Ленина» [142] .

Это постановление, принятое 30 октября, было выполнено на следующий день. Журналист В. Стрелков вспоминает: «В то время я работал корреспондентом АПН. Узнал, что с трибуны XXII съезда КПСС прозвучало пожелание убрать из Мавзолея тело Сталина. Тотчас пошел на Красную площадь. Но в тот день ничего не увидел. И лишь на третий раз вместе со своими друзьями стал свидетелем этого события… Возле Мавзолея толпилось человек 200. Было холодно. Все думали, что выносить саркофаг с телом И. Сталина будут через главный вход. Никто не обратил внимания, что с левой стороны от Мавзолея стояли деревянные щиты, над которыми горели электролампочки.

Поздно вечером справа к Мавзолею подъехала крытая военная грузовая машина. Все, кто стоял напротив входа, бросились туда. Кто-то крикнул: “Выносят!” Однако мы трое не побежали, а стали смотреть издалека. Очень быстро откуда-то появились милиционеры, выстроились цепью и “отсекли” толпу от Мавзолея. Мы же остались сзади цепи.

Из боковой двери Мавзолея солдаты вынесли стеклянный саркофаг и погрузили его в машину. Воспользовавшись тем, что нас никто не трогал, мы отошли влево и остановились напротив щитов. Вот тут-то мы увидели, что за щитами солдаты роют могилу. Там же ходил и мужчина в темно-сером пальто и такой же шляпе.

Часов в 10 – начале 11-го появилась женщина (думаю, что это была С. Аллилуева). Она нервничала, движения ее были резкими. Никто ее не останавливал, когда она заходила за Мавзолей. Затем появилась черная легковая машина, из которой вышел военный (не то генерал, не то маршал, ни звания, ни лица мы не рассмотрели) и тут же прошел за Мавзолей. “Кто это?” – спросил я шофера, молодого солдата. Он в ответ улыбнулся. “Кого привез?” – переспросил я. И снова в ответ – улыбка. Около 11 часов вечера откуда-то сзади принесли красную крышку гроба и прислонили ее к стене Мавзолея. Затем все куда-то ушли.

В 11 часов военный начальник вернулся к машине и уехал. Через некоторое время на площадке возле щитов снова появился мужчина в темно-сером пальто, затем вынесли обитый красным гроб…

И в этот момент к нам подошел человек в штатском и вежливо попросил уйти с Красной площади… Ни кино-, ни телерепортеров в то время возле Мавзолея не было» [143] .

Еще одно свидетельство принадлежит Ф. Коневу, бывшему командиру Кремлевского полка, лично участвовавшему в перезахоронении, которое, по его словам, первоначально предполагалось провести на Новодевичьем кладбище, но этот план был изменен. «…Тело Сталина, – пишет Ф. Конев, – изъяли из саркофага и переложили в дощатый гроб, обитый красной материей. На мундире золотые пуговицы заменили на латунные. Тело покрыли вуалью темного цвета, оставив открытым лицо и половину груди. Гроб установили в комнате рядом с траурным залом в Мавзолее.

В 22.00 прибыла комиссия по перезахоронению, которую возглавлял Н. Шверник. Из родственников никого не было. Чувствовалось, что у всех крайне подавленное состояние, особенно у Н. Шверника.

Когда закрыли гроб крышкой, не оказалось гвоздей, чтобы прибить ее. Этот промах быстро устранили… Затем пригласили восемь офицеров полка, которые подняли гроб на руки и вынесли из Мавзолея через боковой выход.

В это время по Красной площади проходили стройными рядами автомобили, тренируясь к параду.

К 22 часам 15 минутам гроб поднесли к могиле и установили на подставки. На дне могилы из восьми железобетонных плит был сделан своеобразный саркофаг. После 1—2-минутного молчания гроб осторожно опустили в могилу. Предполагалось сверху прикрыть его еще двумя железобетонными плитами. Но полковник Б. Тарасов предложил плитами не закрывать, а просто засыпать землей.

По русскому обычаю кое-кто из офицеров (в том числе и я) украдкой бросили по горсти земли, и солдаты закопали могилу, уложив на ней плиту с годами рождения и смерти Сталина, которая много лет пролежала в таком виде до установления памятника (бюста)» [144] .

Поэт Е. Евтушенко описал эти события в стихотворении «Наследники Сталина»:

Безмолвствовал мрамор. Безмолвно мерцало стекло.

Безмолвно стоял караул, на ветру бронзовея.

А гроб чуть дымился. Дыханье сквозь щели текло,

Когда выносили его из дверей Мавзолея.

Гроб медленно плыл, задевая краями штыки.

Он тоже безмолвным был – тоже! – но грозно безмолвным.

Угрюмо сжимая набальзамированные кулаки,

В нем к щели приник человек, притворившийся мертвым…

Он что-то задумал. Он лишь отдохнуть прикорнул.

И я обращаюсь к правительству нашему с просьбой:

Удвоить, утроить у этой плиты караул,

Чтоб Сталин не встал, и со Сталиным —

прошлое… [145]

Решение съезда о Мавзолее сделало возможным устранение и других остатков культа Сталина. Были переименованы города, носившие его имя, а также улицы, площади, колхозы и предприятия «имени Сталина». Многие памятники Сталину снесли еще после XX съезда, в частности, был снесен и отправлен на переплавку громадный бронзовый памятник на Волго-Донском канале. Теперь их убирали повсюду, и только в Грузии кое-где остались «улицы Сталина» или памятники ему.

XXII съезд КПСС принял новый Устав партии. Он мало отличался от прежнего, но в нем имелся пункт 25, вызвавший недовольство кадровых работников партийного аппарата. Он гласил: «При выборах партийных органов соблюдается принцип систематического обновления их состава и преемственности руководства.

При каждых очередных выборах состав ЦК КПСС и его Президиума обновляется не менее чем на одну четвертую его часть. Члены Президиума избираются, как правило, не более чем на три созыва подряд… Состав ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов обновляется не менее чем на одну треть на каждых очередных выборах состав окружкомов, горкомов, райкомов партии, парткомов или бюро первичных организаций – наполовину. При этом члены этих руководящих партийных организаций могут быть избраны подряд не более чем на три срока… Собрание, конференция, съезд могут, исходя из политических и деловых качеств, избрать в состав руководящего органа того или иного работника на более длительный срок. В таком случае для избрания требуется не менее трех четвертей голосов коммунистов, участвующих в голосовании…» [146] .

Введенный в устав принцип систематического обновления партийных руководителей был разумным, но он означал, что они не могли отныне рассматривать свою работу как профессию или пожизненную привилегию. И если съезды КПСС проводились раз в пять лет, то выборы в обкомы, горкомы и райкомы – раз в два года. Поэтому предельный срок для большинства партийных руководителей среднего звена составлял всего 6 лет. Но так или иначе, устав был принят, и в соответствии с ним проходили выборы в ЦК КПСС, состав которого значительно обновился. Изменился и состав Президиума ЦК КПСС. Вместо А. Б. Аристова, Н. Г. Игнатова, Е. А. Фурцевой членами Президиума стали Г. И. Воронов и позднее А. П. Кириленко. Из прежнего состава Секретариата ЦК остались лишь Н. Хрущев, Ф. Козлов и М. Суслов. Новыми его членами стали: П. Н. Демичев, А. Н. Шелепин, Л. Ф. Ильичев и Б. Н. Пономарев. Несколько позднее секретарем ЦК стал и Ю. В. Андропов, впервые избранный в ЦК КПСС на XX съезде. Среди делегатов XXII съезда находился и 30-летний первый секретарь Ставропольского крайкома ВЛКСМ М. С. Горбачев. Впервые присутствовал на съезде партии в качестве делегата и первый секретарь Днепропетровского обкома партии В. М. Чебриков.

Через несколько месяцев после съезда КПСС на первой сессии Верховного Совета СССР нового созыва был утвержден и состав Совета министров СССР. Из изменений в правительстве отметим лишь два. Председателем КГБ вместо А. Шелепина стал недавний секретарь ЦК ВЛКСМ В. Е. Семичастный. Вместо М. Ольшанского новым министром сельского хозяйства СССР стал К. Г. Пысин, недавний заместитель Ольшанского.

Новые перестройки в сельском хозяйстве и управлении

Валовое производство сельского хозяйства увеличилось в 1961 году только на 2,5 %, а товарная продукция – лишь на 0,7 %. Мяса страна получила меньше, чем в 1959 году. Хрущев был разочарован, но оставался неутомимым. Он снова решил отправиться в большую поездку по стране. Она началась с Узбекистана, где 16 ноября Хрущев выступил с большой речью на совещании передовиков хлопководства. Затем Никита Сергеевич прибыл в Целинный край Казахстана, принял участие в совещании передовиков сельского хозяйства и познакомился с работой Института зернового хозяйства, возглавляемого А. Бараевым. Этот институт доказывал, что в большинстве районов юга и юго-востока, при недостатке влаги и гербицидов, только чистые пары позволяют накопить в почве влагу и азот и обеспечивают уничтожение сорняков. Поэтому для получения гарантированных урожаев зерновых они должны стать важнейшей частью севооборота. Из Целинограда Хрущев проследовал в Алтайский край, где познакомился с работой Алтайского института сельского хозяйства, возглавляемого Г. А. Наливайко. Этот институт решительно выступал против главных рекомендаций А. Бараева, продвигая новую систему земледелия, предусматривающую замену посевов трав, овса, а также чистых паров интенсивными посевами кукурузы и других пропашных культур, например бобовых. Наливайко утверждал, что повсеместное внедрение его системы позволит быстро и без капитальных затрат увеличить на целине производство зернобобовых культур. Можно ли удивляться, что Хрущев одобрил именно эту систему земледелия в противоположность той, которую защищал А. Бараев и его институт в Целинном крае. Хрущеву хотелось получить быстрый успех с наименьшими затратами, и на этом желании держалось влияние таких людей, как Т. Лысенко или Г. Наливайко. Выступая в поддержку последнего, Хрущев грубо и несправедливо обрушился на заслуженного курганского агронома и почетного академика Т. Мальцева, который упорно отстаивал необходимость чистых паров на Юго-Востоке и в Сибири и практически доказал преимущества своей, во многих отношениях сходной с бараевской, системы земледелия.

Из Алтайского края Хрущев проследовал в Новосибирск, где провел совещание передовиков сельского хозяйства Сибири. Аналогичные совещания с участием Хрущева прошли на Украине, в Белоруссии и в Москве, где во Дворце спорта собрались 11 тысяч передовиков сельского хозяйства Центрального, Северо-Западного и Волго-Вятского районов.

Центральной темой выступлений Хрущева стала резкая критика так называемой травопольной системы земледелия, разработанной ранее академиком Р. Вильямсом и его учениками. Хрущев решительно защищал иную, более интенсивную систему земледелия, он утверждал, что одной из главных причин отставания в сельском хозяйстве является ошибочное использование посевных площадей, при котором до 25 % пашни отводится на чистые пары, овес, однолетние и многолетние травы. Большую часть этой земли он требовал отводить под овес и кукурузу. Несомненно, в критике травопольной системы имелось много справедливого; ее огульное применение принесло нашему сельскому хозяйству немалый вред. Но те коренные и быстрые изменения, которые предлагал теперь провести Хрущев, при их поспешном внедрении могли принести не меньший вред.

Мировой опыт показывал, что не структура посевных площадей является главным фактором успешности сельского хозяйства. На хорошо удобренных землях и овес может дать 35–40 центнеров дешевого зерна с гектара, тогда как на плохо удобренных землях кукуруза будет давать 10–15 центнеров дорогого зерна с гектара. В Канаде в начале 60-х годов чистые пары, овес и многолетние травы занимали половину всех посевных площадей, но именно эта страна занимала тогда одно из первых мест в мире по эффективности, экономичности и производительности сельского хозяйства. Именно в Канаде почвенные условия и климат были ближе к условиям на большей территории СССР, чем условия и климат «кукурузных штатов» США, на опыт которых любил ссылаться Хрущев. Многолетние подсчеты советских экономистов показывали, что трудоемкая кукуруза давала в нечерноземной зоне в 2—З раза более дорогие корма, чем многолетние травы.

А при холодном лете не только в Сибири, но и в центральной зоне она вообще оставляла скот без кормов, тогда как травы и в такое лето могли давать хороший урожай при надлежащем уходе. Поэтому было ошибкой заменять травопольный шаблон какой-либо новой кукурузной, бобовой или свекольной догмой. Особенно большой вред принесла странная неприязнь Хрущева к чистым парам – важнейшей части научно обоснованного севооборота в большинстве климатических зон страны. В 1953 году пары занимали 15,8 % пашни. В 1958 году их доля сократилась до 10,9 %, а к 1962 году – до 3,3 % всей пашни [147] . Это была ошибочная и вредная реформа.

С 5 по 9 марта 1962 года в Москве проходил еще один пленум ЦК КПСС, посвященный проблемам сельского хозяйства. «Мы должны, – заявил Хрущев, – решительно увеличить производство сельскохозяйственной продукции в стране уже в 1962 году». Помимо уже указанных выше агрономических мероприятий Хрущев предложил создать новую систему управления сельским хозяйством. Главным звеном управления в этой области являлись уже более 30 лет райкомы и райисполкомы, которые занимались также и всеми другими аспектами сельской жизни, включая здравоохранение, образование, строительство дорог и жилья, работу почты и т. п. Хрущев предлагал теперь создать в деревне специализированные колхозно-совхозные управления, охватывавшие территорию двух-трех районов. Инспектора этих управлений должны давать советы руководителям совхозов и колхозов, управление должно иметь своего парторга и газету. Секретари сельских райкомов должны стать почему-то заместителями этого парторга. Аналогичные управления предполагалось создать в масштабах области, республики. В масштабах СССР был образован союзный Комитет по сельскому хозяйству, председателем которого стал Н. Г. Игнатов, недавний член Президиума ЦК КПСС. Пленум ЦК одобрил предложения Хрущева, которые были поспешной и непродуманной импровизацией.

Очень скоро выяснилось, что деятельность созданных колхозно-совхозных управлений дублирует работу райкомов и райисполкомов. Хрущев предложил ликвидировать прежнюю систему районирования и создать укрупненные районы на территориях, подведомственных колхозно-совхозным управлениям, что и было сделано летом 1962 года. Это не принесло пользы сельскому хозяйству. Новые районные центры, расположенные, как правило, в небольших городах областного подчинения, были слишком далеки от большинства деревень и сел, а колхозно-совхозные управления стали лишь новым бюрократическим звеном в управлении сельским хозяйством, деятельность которых противоречила ранее принятым постановлениям о расширении прав и самостоятельности колхозов и совхозов в планировании своего хозяйства. В РСФСР и на Украине на каждый новый район приходилось в 2,5–3 раза больше жителей, чем при прежнем районировании. Обслуживание населения ухудшилось, система местных путей сообщения не совпадала с системой управления. Получение простой справки в райисполкоме превратилось в проблему для миллионов сельских жителей. Усложнилась и система управления сельским хозяйством в масштабах всей страны, так как деятельность союзного Комитета по сельскому хозяйству дублировала работу уже существовавших ранее министерств, комитетов и управлений.

Иные проблемы возникли в стране с ценами на мясо и молочные продукты. Хотя заготовительные цены повышались после 1953 года несколько раз, в ряде отраслей они все еще плохо стимулировали развитие сельского хозяйства, потому что почти везде не покрывали даже себестоимости продуктов. И чем больше колхоз или совхоз сдавал государству мяса или молока, тем большими оказывались убытки, которые приходилось покрывать за счет других отраслей. Учитывая это несоответствие, Хрущев предложил увеличить закупочные цены на скот и птицу на 35 %, а на масло и сливки – на 5—10 %. Однако для компенсации новых бюджетных ассигнований было решено произвести повышение розничных цен – на мясо на 30 %, на масло – на 25 %, а также на различные виды мясных и молочных продуктов.

Повышение цен на товары первой необходимости не может рассчитывать на популярность у людей. Из 45 млрд рублей, которые в 1961 году население потратило на продовольственные товары, 8 млрд рублей были израсходованы на мясные и молочные изделия. Теперь эти расходы увеличились на 2 млрд рублей.

Рабочие и служащие были недовольны, что вызвало волнения во многих городах страны. Наиболее сильным оно оказалось в тех районах Северного Кавказа и Дона, где раньше в избытке имелось дешевое мясо и масло, превратившиеся теперь в дефицитные и к тому же дорогие товары. В Новочеркасске, где повышение цен совпало со снижением на заводах расценок, недовольство вылилось в забастовку. Бастующие остановили движение поездов на железной дороге. В тот же день среди них были проведены аресты. На следующий день возмущенные этим забастовщики отправились к горкому партии. По пути к демонстрации присоединились многие горожане. По свидетельству некоторых очевидцев, на одном из заводов был вывешен лозунг «Хрущева – на колбасу!». Однако в целом настроение толпы было мирным.

Второго июня, на следующий день после начала волнений, в Новочеркасск прибыла правительственная комиссия, возглавляемая А. И. Микояном и Ф. Р. Козловым. В нее входили также Д. С. Полянский, Л. Ф. Ильичев, С. П. Павлов. По свидетельствам многих очевидцев, выступая по городскому радио, Микоян говорил о телефонных переговорах с Хрущевым и о том, что «порядок в городе будет наведен любой ценой». Эта плохо скрытая угроза была осуществлена через несколько часов.

Существуют разные версии событий в Новочеркасске. Я знаю о них со слов очевидца, моего дальнего родственника, случайно оказавшегося там как раз в день трагедии [148] . По его свидетельству, возбужденная толпа, подошедшая к горкому и гор исполкому, отказалась разойтись, несмотря на требования и угрозы. Тогда солдаты, вызванные для охраны горкома и получившие накануне боевые патроны, дали залп в воздух, очевидно для устрашения. Но пули задели многих мальчишек, которые забрались на окаймлявшую площадь полосу деревьев. Когда рабочие и члены их семей увидели падающих с деревьев детей, то они потеряли контроль над собой, и обезумевшая толпа двинулась на солдат. В ответ те открыли по демонстрантам огонь из автоматов.

Через некоторое время состоялись судебные процессы над рабочими, участвовавшими в волнениях. Часть из них была приговорена к расстрелу, остальные к длительным срокам лишения свободы (некоторые из осужденных рабочих получили свободу после снятия Хрущева).

Трудно назвать главного виновника трагедии, разрешившего военным отдать приказ о применении оружия. Микоян, решительно возражавший в 1956 году против подавления восстания в Венгрии, позднее в частных разговорах обвинял в происшедшем не Хрущева, а Суслова. Сам Хрущев в известной части своих мемуаров об этом ничего не говорит. Считал ли премьер, любивший вспоминать о своей рабочей юности, что при социализме в демонстрации можно стрелять, или в шедших в Москву шифровках доносилось о «выходках бесчинствующих экстремистов»?

Сегодня можно сказать твердо: если бы вокруг новочеркасской трагедии не было четвертьвекового заговора молчания, то удалось бы предотвратить не одно кровопролитие.

В мае 1990 года по решению президиума Новочеркасского городского Совета народных депутатов была создана комиссия «по сбору, систематизации и анализу материалов о событиях в г. Новочеркасске 1–3 июня 1962 года». По данным расследования, проведенного Главной Военной прокуратурой СССР, в те дни в Новочеркасске погибло 24 и было ранено более 80 человек. Места захоронения многих погибших до сих пор неизвестны.

В городах Ростовской области, включая Ростов-на-Дону, в течение нескольких дней не работали предприятия и было введено военное положение. Но за ее пределами мало что знали о событиях в Новочеркасске.

Не успела еще закончиться реформа административно-хозяйственного управления в сельских районах, как Хрущев созвал в Москве пленум ЦК для утверждения новой коренной реформы партийного управления в стране.

Сущность ее заключалась в перестройке партийного руководства в стране по производственному принципу вместо территориально-производственного, который всегда существовал в партии. По решению ЦК КПСС областные комитеты партии разделялись теперь на обкомы по промышленности и на обкомы по сельскому хозяйству. Эта поспешная перестройка сразу же вызвала множество неувязок. Обком по сельскому хозяйству объединял не только коммунистов, работающих в колхозах, совхозах и колхозно-совхозных управлениях, но и работающих в городах на предприятиях, обслуживающих сельское хозяйство или перерабатывающих сельскохозяйственное сырье. Однако многие учреждения и предприятия, прямо или косвенно связанные с сельским хозяйством, оставались все же в ведении «промышленного» обкома, с которым надо было согласовывать даже такой вопрос, как проведение в областном центре совещания передовиков сельского хозяйства или партийную конференцию сельских коммунистов. С другой стороны, промышленный обком не мог самостоятельно решать проблемы снабжения горожан овощами и фруктами. Различные трудности возникали при выделении транспорта и иной помощи для уборки урожая. К тому же, кроме обкомов, в каждой области создавались и два облисполкома. В ней также имелись теперь два областных здравотдела, два отдела народного образования, два управления милиции, два финансовых отдела, два отдела культуры и др. Чиновников стало больше, а решать различные проблемы стало труднее. Усложнилось и управление на уровне республики, где создавались два Бюро ЦК – по промышленности и по сельскому хозяйству, а также на районном уровне, где, кроме райкомов партии по сельскому хозяйству, создавались «зональные» промышленные райкомы, расположенные чаще всего в ином населенном пункте.

На ноябрьском пленуме ЦК КПСС в 1962 году было решено провести укрупнение совнархозов, недостатки в работе которых становились все более очевидными. На Украине, например, вместо 14 совнархозов осталось лишь 7, подчиненных Общеукраинскому совнархозу. В РСФСР вместо 67 совнархозов осталось 23, подчиненных Совнархозу РСФСР. Одновременно для координации работы республиканских совнархозов создавался Совнархоз СССР, которому подчинялась вся промышленность. Чтобы согласовать работу промышленности и связи, транспорта, строительства, обслуживания, энергетики и др., был создан Высший Совет народного хозяйства СССР. Значительно увеличилось число государственных комитетов по различным вопросам промышленности, торговли, науки и техники, снабжения и др. В целом структура партийного и государственного управления в стране стала настолько сложной, что в ней невозможно было разобраться без специальных схем, которые вывешивались в приемных различных учреждений.

Одновременно ЦК КПСС решил изменить систему партийного и государственного контроля, объединив ее в единую систему партийно-государственного контроля. В решении ЦК говорилось о восстановлении ленинских принципов партийно-государственного контроля, упраздненных Сталиным. В действительности новые органы контроля были далеко не такими, какими их хотел видеть Ленин. Они существовали при партийных комитетах, а не параллельно с ними. Районные комитеты партийно-государственного контроля возглавлял по совместительству второй секретарь райкома. Областные контрольные органы возглавлял один из секретарей обкома. Общесоюзный Комитет партийно-государственного контроля было поручено возглавить секретарю ЦК КПСС А. Н. Шелепину. Секретарем ЦК КПСС и руководителем Бюро ЦК КПСС по промышленности был избран А. П. Рудаков. Секретарем ЦК КПСС и руководителем Бюро ЦК КПСС по сельскому хозяйству стал В. И. Поляков, а секретарем ЦК КПСС по организационно-партийным вопросам – В. Н. Титов.

Все эти бесчисленные перестройки отнюдь не способствовали, однако, развитию сельского хозяйства, годовой прирост продукции которого составил всего 1,2 %. Если в 1954–1958 годах валовая продукция сельского хозяйства увеличилась на 51 %, то в 1958–1962 годах прирост составил всего 6,6 %, хотя население страны увеличилось в целом на 8 %, а городское население – на 16 %. В результате продовольственное снабжение городов ухудшилось. В 1962 году на большей части посевов в нечерноземной зоне и в восточных районах страны погибла кукуруза. Все более грозные размеры стала принимать эрозия почвы в районах целинных земель, где 6–7 лет подряд сеяли пшеницу по пшенице, не соблюдая севооборотов и не удобряя почвы. Производство картофеля в 1962 году упало ниже уровня 1953 года. Хрущев в пятый раз произвел перемену в руководстве сельским хозяйством, назначив новым министром сельского хозяйства СССР И. П. Половченко, который возглавлял до этого один из крупных совхозов Липецкой области. Почти во всех союзных республиках министров сельского хозяйства снимали с постов, а на их место назначали директоров лучших совхозов республики. Некоторые из директоров совхозов или председателей колхозов выдвигались на посты первых секретарей обкомов по сельскому хозяйству.

Кубинский кризис 1962 года. Мир на грани войны

Весной 1962 года Хрущев в кругу особо доверенных лиц поставил вопрос об обеспечении безопасности Кубы, над которой, по его мнению, нависла угроза со стороны США, посредством размещения на острове советских ядерных ракет. Известно, что ЦРУ организовало ряд покушений на Фиделя Кастро, поддерживало кубинских эмигрантов. Хрущев решил, что это свидетельствует о намерении Соединенных Штатов организовать интервенцию на Кубу. Бывший министр иностранных дел А. А. Громыко вспоминает:

«20 мая 1962 года Н. С. Хрущев возвращался в Москву из Болгарии, где находился с дружественным визитом. Я сопровождал его в поездке и поэтому летел с ним обратно в том же самолете. Когда мы уже некоторое время находились в полете, Хрущев вдруг обратился ко мне:

– Я хотел бы поговорить с вами наедине по важному вопросу.

Никого рядом не было. И я понял, что речь пойдет о чем-то действительно очень важном. Хрущев не любил “узких” бесед на политические темы и нечасто их проводил. О чем же он будет говорить со мной? Я решил, что у него созрела или созревает какая-то новая мысль, которой ему необходимо поделиться с человеком, занимающимся по долгу службы внешними делами. В прогнозе я не ошибся. Хрущев сделал важное сообщение:

– Ситуация, сложившаяся сейчас вокруг Кубы, является опасной. Для спасения ее как независимого государства необходимо разместить там некоторое количество наших ядерных ракет. Только это может спасти страну. Вашингтон не остановит прошлогодняя неудача вторжения на Плайя-Хирон. Что вы думаете на этот счет?

Он ожидал ответа. Вопрос был неожиданным и нелегким. Подумав, я сказал:

– Операция на Плайя-Хирон, конечно, представляла собой агрессивную, организованную США акцию против Кубы. Но я знаком с обстановкой в США, где провел восемь лет. В том числе был там, как вы знаете, и послом. Должен откровенно сказать, что завоз на Кубу наших ядерных ракет вызовет в Соединенных Штатах политический взрыв. В этом я абсолютно уверен, и это следует учитывать.

Не скажу, что мое мнение понравилось Хрущеву. Ожидал я, что, выслушав такие слова, он может вспылить. Однако этого не случилось. Вместе с тем я ощутил определенно, что свою позицию он не собирается изменять. Помолчали. А потом он вдруг сказал:

– Ядерная война нам не нужна, и мы воевать не собираемся.

Сказал твердым голосом, и я почувствовал, что эта формулировка, как и первая, была обдуманной. Обратил я только внимание на то, что высказал он ее не сразу вслед за первой. Но как только я ее услышал, то на сердце стало легче. Даже голос Хрущева, мне показалось, стал помягче.

Я молчал. К уже сказанному добавлять ничего не хотелось. А Хрущев после некоторого раздумья в заключение разговора сказал:

– Вопрос о завозе советских ракет на Кубу я поставлю в ближайшие дни на заседании Президиума ЦК КПСС.

Он это вскорости и сделал.

Обращало на себя внимание то, что Хрущев свои мысли высказывал мне, а затем и на заседании Президиума без признаков какого-то колебания. Из этого я сделал вывод, что по крайней мере с военным руководством страны он этот вопрос согласовал заранее. По тому, как держался на заседании министр обороны СССР маршал Р. Я. Малиновский, чувствовалось, что он поддерживает предложение Хрущева безоговорочно.

Вопрос о размещении советских ракет на Кубе был поставлен на обсуждение Президиума ЦК КПСС, и предложение Хрущева участники заседания единодушно поддержали. В итоге можно сказать следующее:

1) Хрущев не воспринимал доводов против размещения советских ракет на Кубе и считал, что это обязательно должно быть сделано;

2) он считал, что Советский Союз не должен и не будет доводить дело до ядерного столкновения.

Второго положения на заседании он не высказывал. Но с отдельными членами Президиума о нем говорил. Конечно, все это не устраняло риска возникновения ядерной войны, так как мы ведь не знали точных намерений американской стороны» [149] .

На заседании в конце мая 1962 года, где присутствовали члены Президиума ЦК Козлов и Микоян, кандидат в члены Президиума Рашидов, министр иностранных дел Громыко, маршалы Малиновский и Бирюзов, а также недавно вновь назначенный послом на Кубу Алексеев, Н. С. Хрущев предложил тайно от американцев установить на острове ракеты, которые станут гарантом его безопасности. Министр обороны Малиновский и маршал Бирюзов, командовавший ракетными войсками стратегического назначения, безоговорочно поддержали этот план. А. И. Микоян выразил сомнение в том, что кубинские руководители согласятся с предложением Хрущева. Решено было отправить на остров делегацию, которую возглавили Бирюзов и Рашидов, чтобы на месте узнать отношение Кастро к инициативе Москвы.

Делегация прибыла на Кубу и получила полное согласие со стороны ее руководителей. Находившийся в ее составе под именем инженера Петрова маршал Бирюзов при помощи специалистов приступил к определению мест, где предстояло разместить ракеты таким образом, чтобы они остались незамеченными для аэрофотосъемки.

В июле 1962 года в Москву прибыла военная делегация Кубы во главе с Раулем Кастро. Она вела переговоры с военными руководителями СССР о предоставлении Кубе военной помощи. Переговоры шли долго, а 3 и 8 июля в них принимал участие и Н. С. Хрущев. Можно с уверенностью предположить, что именно в эти дни было принято решение и согласованы детали отправки на Кубу ракет среднего радиуса с ядерными боеголовками и бомбардировщиков, способных нести атомные бомбы. Когда необходимое оборудование готовили к отправке на Кубу, когда на советские корабли грузили это грозное оружие и они один за другим отплывали в далекий путь со своим смертоносным грузом, Хрущев предпринял самую продолжительную поездку по стране за все время пребывания у власти. Несомненно, что она имела характер отвлекающего маневра. Хрущев побывал в Петрозаводске, в Мурманске и Мурманской области, присутствовал на учениях военных кораблей Северного флота, в которых принимали участие и первые советские атомные подводные лодки. Из Мурманска Хрущев вылетел в Архангельск. Он никогда раньше не был в северных областях Советского Союза. С севера Хрущев проехал на юг – сначала в Тульскую и Орловскую, а затем в Курскую область. Он осмотрел стройки на Курской магнитной аномалии и провел день в своей родной Калиновке, пригласив сюда с Украины Подгорного и Щербицкого, а из Москвы Полянского, чтобы показать им процветающее хозяйство Калиновского колхоза. В конце июля Хрущев побывал на Украине – в Кременчуге, Днепропетровске, Херсоне и в сельских районах, большую часть августа он отдыхал в Крыму и на государственной даче на мысе Пицунда возле города Гагры. У Хрущева гостили и король Афганистана Муххамед Захир-Шах, и глава ГДР Вальтер Ульбрихт, и исполняющий обязанности Генерального секретаря ООН У Тан, и американский фермер Р. Гарст. Но самая важная встреча была у Хрущева с кубинскими лидерами Э. Че Геварой и Э. Арагонесом. Операция по переброске на Кубу ракетного и атомного оружия шла в августе 1962 года полным ходом. Вскоре после отдыха в Пицунде Хрущев вылетел в Среднюю Азию, где знакомился с предприятиями Туркмении, Таджикистана и целую неделю провел в Узбекистане. Только 10 октября, когда советские ракеты уже находились на Кубе и шла быстрая работа по устройству пусковых площадок, а также сборка поставленных по частям бомбардировщиков «Ил-28», Н. С. Хрущев вернулся в Кремль.

Сообщения о советской военной помощи обеспокоило американских политиков и военных. Наблюдение американской разведки за Кубой было усилено. Вскоре стало очевидно, что Советский Союз сооружает на Кубе стартовые площадки для зенитных управляемых ракет (ЗУР), которые считаются оборонительным оружием. Велось интенсивное строительство крупного рыбацкого поселка, под видом которого, как полагало американское ЦРУ, СССР создает крупную судоверфь и базу для советских подводных лодок. Американское правительство не только выразило свою «озабоченность» через посла СССР А. Добрынина, но провело в районе Кубы крупные маневры, в которых участвовало 45 военных кораблей и 10 тысяч морских пехотинцев. Увеличилось число разведывательных полетов «У-2», непрерывно фотографировавших территорию Кубы, что можно было делать, не нарушая воздушного пространства острова. Президент Кеннеди попросил Конгресс разрешить призыв в армию 150 тысяч резервистов. 4 сентября он сделал публичное предостережение о том, что США ни при каких условиях не потерпят размещения на Кубе ракет «земля – земля» и других видов наступательного оружия.

Позднее в своих мемуарах Хрущев был вынужден признать, что СССР недооценил эффективность американской военной разведки. «Наши органы безопасности, – вспоминал он, – заверили нас, что секретность соблюсти можно, даже вопреки тому, что американские самолеты постоянно совершали полеты над Кубой. Предположительно, пальмовые деревья должны были помешать увидеть наши ракеты с воздуха… Люди из безопасности ошиблись» [150] .

Поставляя на Кубу ракеты и бомбардировщики, СССР не нарушал норм международного права, так как Куба являлась суверенным государством и характер оказываемой ей военной помощи определялся лишь компетенцией СССР и Кубы. Создавая военные базы на территории Турции, Японии, Норвегии, Ирана, Италии или ФРГ и размещая в непосредственной близости от советских границ ракеты и бомбардировщики с ядерным оружием, Соединенные Штаты не испрашивали разрешения СССР. Американская ракета, запущенная с турецких баз, достигла бы любой цели на европейской части СССР менее чем за 10 минут, тогда как советские межконтинентальные ракеты достигли бы территории США примерно за 25 минут. Соединенные Штаты могли использовать против СССР ракеты и носители всех видов и радиусов действия, тогда как СССР мог использовать против США только самые крупные межконтинентальные ракеты. Военно-стратегического паритета между нашими странами в начале 60-х годов не существовало, и именно это обстоятельство породило мысль о создании ракетных установок на Кубе, т. е. примерно в 90 милях от берегов США. Тем самым предполагалось устранить дисбаланс в размещении ядерного оружия.

Однако Хрущев и его советники и союзники недооценили решимости и возможностей США противостоять появлению советских ракетных баз в Западном полушарии. Ибо, кроме норм международного права, существовала так называемая доктрина Монро, главный принцип которой определялся словами: «Америка для американцев». Эта доктрина была в одностороннем порядке провозглашена еще и 1823 году президентом США Д. Монро с целью предотвратить восстановление испанского господства в Латинской Америке.

«Американские континенты, – указывалось в послании Д. Монро Конгрессу, – ввиду свободного и независимого положения, которого они добились и которое они сохранили, не должно рассматривать впредь в качестве объекта для будущей колонизации любой европейской державы» [151] .

Естественно, что доктрина Монро не признавалась как норма международного права европейскими государствами ни в XIX, ни в XX веке, так как многие из них еще сохраняли в Западном полушарии свои колонии или зависимые территории. Не признавала ее и Россия, владевшая Аляской и претендовавшая на некоторые территории к югу от нее. Не признавали доктрины Монро и многие государства Латинской Америки, оказавшиеся постепенно в экономической и политической зависимости от США. Но для США доктрина Монро оставалась еще одним из главных принципов внешней политики, и правящие круги Соединенных Штатов были готовы идти на риск большой войны, чтобы предотвратить создание советских военных баз на Кубе.

Советское руководство оставило без внимания демарш президента США и маневры американского флота. А. Добрынин просил Роберта Кеннеди заверить своего брата, что на Кубе не будут установлены ракеты типа «земля – земля». 12 сентября в советских газетах появилось «Сообщение ТАСС», в котором можно было прочесть: «Правительство СССР уполномочило ТАСС заявить, что Советскому Союзу не требуется перемещения в какую-либо другую страну, например на Кубу, имеющихся у него средств для отражения агрессии, для ответного удара. Наши ядерные средства являются настолько мощными по своей взрывной силе и Советский Союз располагает настолько мощными ракетоносителями для этих зарядов, что нет нужды искать место для их размещения где-то за пределами СССР».

То же самое говорилось и в личном послании Хрущева Д. Кеннеди. Хрущев писал, что президент США может быть уверен, что ни при каких обстоятельствах ракеты «земля – земля» на Кубу не будут посланы.

В конце сентября и в начале октября в районе Кубы сильная облачность не позволяла проводить фоторазведку. Это облегчало скрытное и срочное сооружение пусковых установок. Хрущев и Кастро рассчитывали, что все работы будут закончены раньше, чем разведка США обнаружит, каким именно оборонительным оружием располагает теперь Куба. Как откровенно писал позднее в своих мемуарах Хрущев: «Этой силы было достаточно, чтобы разрушить Нью-Йорк, Чикаго и другие промышленные города, а о Вашингтоне и говорить нечего. Маленькая деревня» [152] .

Различного рода слухи о ракетах на Кубе и ведущихся здесь крупных строительных работах доходили и до американцев. Но у них не было ясных доказательств. Только 10 октября американцы смогли возобновить фоторазведку, и полученные в этот день снимки их крайне обеспокоили. Они увидели автомобильные дороги там, где десять дней назад имелись лишь джунгли. Кеннеди приказал расширить фоторазведку, но на Кубу обрушился еще один тайфун, и новые снимки удалось сделать только 14 октября. Американские самолеты фотографировали Кубу не только с большой высоты, но и с высоты в 130 метров. Тысячи снимков, которые были получены, ясно показывали специалистам, что речь идет уже не о зенитных ракетах, а о ракетах «земля – земля», способных нести ядерное оружие. Новые фотографии, полученные 17 октября, позволяли увидеть несколько новых пусковых площадок, на которых располагались 16 или 32 ракеты, дальность которых, по заключению экспертов, составляла более тысячи миль. Еще раньше Кеннеди создал особый военно-политический штаб – Исполнительный комитет Национального совета безопасности, все члены которого уже не сомневались в грозящей Америке опасности и требовали ответных действий, но еще расходились во мнениях об их характере и масштабах. Джон Кеннеди и его брат Роберт выступали за полную морскую блокаду Кубы. Военные лидеры настаивали, однако, на массированной бомбардировке всех пусковых установок, на которых уже проводился монтаж ракет, доставленных ранее. Войска и авиация стягивались в районы, максимально приближенные к Кубе, но президент США временно отклонил предложение о немедленной военной атаке, приказав, однако, начать блокаду. Советский Союз продолжал утверждать, что на Кубе нет никаких ракет, а полученные военной разведкой и ЦРУ фотоснимки были убедительным свидетельством для американских военных, но не для мирового сообщества, которое не исключало возможности фальсификаций.

В Карибском регионе была развернута армада из 180 военных кораблей. Американские войска во всем мире приводились в состояние повышенной готовности. Берлинский гарнизон предпринимал маневры. Атомные подводные лодки с ракетами «Поларис» изменили свои курсы в соответствии с полученными секретными приказами. Бомбардировщики стратегической авиации на всех базах поднялись в воздух с полной ядерной нагрузкой, и как только один из них приземлялся для заправки и отдыха, другой взлетал. На Флориде были развернуты шесть дивизий, дополнительные войска перебрасывались на военную базу в Гуантанамо на Кубе. 22 октября президент США Д. Кеннеди выступил по телевидению. Он объявил о блокаде Кубы и некоторых других принятых мерах и о причинах, которыми были вызваны действия США. «Это лишь первый шаг, – заявил Кеннеди. – Пентагон получил приказ к проведению дальнейших военных мер». Речь Кеннеди, продолжавшаяся около 20 минут, повергла не только США, но все западные страны в состояние нервного ожидания. Военный министр США Р. Макнамара готовил бомбардировку и оккупацию Кубы, что требовало, по его подсчетам, 250 тысяч солдат, 90 тысяч бойцов морской пехоты и десантников и более ста десантных судов.

Конечно, Хрущев немедленно узнал о выступлении Кеннеди. Советская разведка докладывала ему о всех военных приготовлениях США. Хотя в Кремле, так же как и в Белом доме, шли непрерывные совещания политиков и военных, советские средства информации ничего не сообщили 23 октября о выступлении Кеннеди и о блокаде Кубы. Все работы по установке ракет на Кубе проводились круглосуточно, но для их окончания и приведения ракет в боевую готовность требовалось еще несколько дней. Хрущев хотел иметь на Кубе мощную ракетную базу, но он не хотел войны, опасность которой возрастала. Для него важнее всего было в эти дни понять, являются ли действия США блефом или же американцы действительно готовятся нанести мощный удар по Кубе и советским ракетным установкам.

24 октября Советское правительство заявило решительный протест против блокады Кубы и других военных мероприятий США. СССР просил немедленно созвать Совет Безопасности ООН. Министр обороны СССР приказал привести Вооруженные силы страны в состояние повышенной боевой готовности, отменить отпуска и задержать демобилизацию старших возрастов. Советский Союз продолжал отрицать наличие на Кубе наступательного оружия, заявляя, что там находится только оружие, необходимое для обороны, и что «с требованием об удалении этой техники не может согласиться ни одно государство, дорожащее своей независимостью». На Кубе Фидель Кастро объявил о проведении всеобщей мобилизации. На срочно созванном заседании Совета Безопасности представитель СССР В. Зорин решительно отрицал наличие на Кубе ракет с ядерным оружием. Как можно было прочесть в советских газетах, В. Зорин «разоблачил извлеченные из кучи всякого хлама сотрудниками государственного департамента США утверждения о так называемом установлении советских ракетных баз на Кубе». В это время в пути находилось более 20 советских кораблей, и первые из них приближались к линии блокады. Хрущев вел себя спокойно и вечером 23 октября посетил Большой театр, понимая, что за океаном внимательно следят за каждым его шагом.

«Оставалась, – отмечает А. А. Громыко, – в тот момент еще одна задача: успокоить общественность. Но как? И вот тут Хрущев проявил завидную находчивость. Он предложил в высшей степени оригинальное решение.

Утром на заседании Президиума ЦК КПСС в тот день, когда никто ни о чем, кроме как о сложностях и об опасном состоянии отношений с Соединенными Штатами, и думать не мог, когда каждое сообщение из Вашингтона или Гаваны изучалось с самым пристальным вниманием… Хрущев вдруг предложил: “А не пойти ли членам Президиума сегодня вечером в театр? Давайте покажем и нашему народу, да и всему миру, что у нас обстановка все же спокойная”.

Такое предложение первоначально несколько удивило присутствующих. Но потом, когда все поняли заложенный в нем смысл, его охотно приняли. Что шло тогда в театре, не помню. Да, наверное, никто из присутствующих членов Президиума не очень внимательно интересовался тем, что происходит на сцене. Опера, балет или драма – для всех было все равно. Думали все о том, что делается там, в Западном полушарии. Но все честно и спокойно сидели, аплодировали, как полагается завзятым театралам.

На следующий день сообщение о том, что все члены Президиума ЦК КПСС побывали на спектакле, опубликовали газеты. Оно эффектно сыграло свою роль. Можно сказать, что сработало успокаивающе лучше, чем тысячи самых искусных лекторов» [153] .

К сожалению, такое ложно-значительное многословие является вообще характерным для воспоминаний Громыко. Историк напрасно стал бы искать в них информацию о его директивах послам в кризисных ситуациях или о расстановке сил в руководстве страны. Зато в них без труда можно найти почти все слегка подновленные идеологические штампы, оформлявшие в недавнем прошлом советскую внешнюю политику.

Президент США направил Хрущеву письмо с призывом соблюдать правила блокады. Кеннеди писал, что США не намерены открывать огонь по советским кораблям. «Мое желание, чтобы оба мы держались осмотрительно и не допускали, чтобы события осложнили положение и еще более затруднили контроль над ним». Это послание не было опубликовано в СССР, как и призыв У Тана приостановить перевозку оружия на Кубу. Аналогичный призыв исходил и от 89-летнего английского философа Бертрана Рассела. Кеннеди получил сообщение о появлении в Карибском море советских подводных лодок, что являлось серьезной угрозой для американских авианосцев.

Утром 24 октября два советских судна приблизились к линии блокады в 500 милях от Кубы. Их прикрывала подводная лодка. Навстречу шел авианосец «Эссекс» с вертолетами, оснащенными для борьбы с подводными лодками. Р. Макнамара отдал приказ – в случае необходимости атаковать советскую подводную лодку глубинными бомбами со слабыми зарядами, чтобы заставить ее всплыть на поверхность. Но Хрущев не хотел рисковать и приказал советским судам остановиться на линии блокады, предложив Кеннеди срочную встречу в верхах. Кеннеди отметил, что он готов встретиться с Хрущевым, но только после устранения с Кубы советских ракет. Воздушная разведка показывала, что они будут готовы к действию через несколько дней. Над Кубой дважды в день низко пролетали эскадрильи из восьми американских самолетов. Другие самолеты непрерывно следили за советскими подводными лодками. Новые советские корабли, приближаясь к линии блокады, останавливались в океане, однако некоторые получили приказ лечь на обратный курс. Монтаж ракетных установок и бомбардировщиков продолжался. Один из американских самолетов был сбит, и летчик погиб. Хрущев опасался, что Кастро может предпринять какой-либо неосмотрительный и опасный шаг. В своих первых посланиях к Кеннеди Хрущев придерживался угрожающего тона. Он называл действия американского президента «чистейшим бандитизмом», «безумием выродившегося империализма» и заявлял, что СССР не будет считаться с блокадой и сумеет защитить свои права.

Напряжение нарастало. 26 октября Кеннеди отдал приказ о подготовке к вторжению на Кубу. Узнав о гибели американского летчика, он приказал увеличить в несколько раз число самолетов, проносящихся над Кубой. Вечером 26 октября Кеннеди получил от Хрущева новое письмо, составленное в иных выражениях. Оно не появлялось в советских газетах. Письмо было продиктовано лично Хрущевым и даже не отредактировано. Советский премьер убедился теперь, что США не блефуют и что мир оказался на краю пропасти. Теперь и Хрущев просил Кеннеди проявить сдержанность, ибо «если разразится война, то остановить ее будет не в нашей власти. Я сам участвовал в двух войнах и знаю, что война кончается только после того, как прокатится по городам и селам, сея повсюду смерть и разрушения».

Хрущев не отрицал теперь, что на Кубе имеются советские ракеты. Он утверждал, что американская блокада поэтому не имеет смысла, так как все оружие уже доставлено на Кубу. Но ракеты находятся под контролем советских офицеров и не будут использованы для нападения на США, но только для содействия обороны Кубы. «В этом отношении, – писал Хрущев, – вы можете быть спокойны. Мы находимся в здравом уме и прекрасно понимаем, что если мы нападем на вас, то вы ответите нам тем же. Но тогда это обернется и против нас, и я думаю, что вы это тоже понимаете. Из этого следует, что мы люди нормальные. Как же мы можем допустить, чтобы произошли те несуразные действия, которые вы нам приписываете? Только сумасшедшие могут так поступать или самоубийцы, желающие и сами погибнуть, и весь мир перед тем уничтожить». Однако из мемуаров самого Хрущева позднее стало известно, что позиция, которую он называл «сумасшедшей» и «самоубийственной», все же имела место, и тревога Кеннеди, следовательно, была небезосновательной. Хрущев вспоминал: «Мои товарищи по руководству и я поняли, что наш друг Фидель совершенно не представляет, для чего мы поставили ракеты. Мы поставили их не для того, чтобы совершить нападение на Соединенные Штаты, а для того, чтобы не допустить нападения Соединенных Штатов на Кубу. Позднее, когда я принимал Кастро в Советском Союзе, я сказал ему: “Ты хотел начать войну с Америкой. Если бы война началась, мы как-нибудь выжили бы, но Куба наверняка бы существовать перестала. Ее стерли бы в порошок. И все же ты предлагал нанести ядерный удар”. – “Нет, – ответил Кастро, – я не предлагал”. – “Фидель, – вмешался переводчик, – ты же сам мне об этом говорил”. – “Нет”, – отбивался Фидель. Мы проверили стенограммы. Переводчик сказал: “Смотри, вот здесь – слово «война», здесь – «взорвать»”. Фидель был смущен» [154] .

Хрущев предлагал Кеннеди снять блокаду и дать обязательство не вторгаться на Кубу. В этом случае СССР заберет или уничтожит доставленное на Кубу ракетное оружие. Хрущев писал: «Мы с вами не должны тянуть за концы каната, на котором вы завязали узел войны, потому что чем крепче мы оба будем тянуть, тем сильнее стянется узел, и придет время, когда узел будет так туго стянут, что даже тот, кто связал его, не в силах будет развязать, и придется разрубить… Давайте не только перестанем тянуть за концы каната, но примем меры к тому, чтобы узел развязать. Мы к этому готовы» [155] .

Это письмо было явным шагом к компромиссу. Правда, уже на следующее утро, еще не получив ответа от Кеннеди, Хрущев направил ему новое послание, в котором требовал, чтобы американцы убрали свои ракеты с турецкой территории. Он предлагал провести в течение 2–3 недель переговоры с США по всему комплексу возникших проблем. Это не устраивало Кеннеди, и он ответил только на полученное вечером 26 октября письмо, оставив без внимания следующее. Кеннеди заявлял о готовности США снять блокаду и о том, что США не будут нападать на Кубу, если из этой страны Советский Союз уберет наступательное оружие. Одновременно, используя более конфиденциальные каналы, Кеннеди заверил Хрущева, что США уберут свои ракеты из Турции, но позднее – после ликвидации кризисной ситуации. Но в любом случае Кеннеди требовал немедленного прекращения всех работ по установке ракет на Кубе и удаления с нее под наблюдением ООН всего наступательного оружия. В конфиденциальном порядке он давал понять Хрущеву, что даже при желании президент США не в состоянии слишком долго сдерживать более жесткую реакцию американских властей на действия СССР. Послание Кеннеди от 27 октября было опубликовано в советской печати, что являлось, в сущности, официальным признанием присутствия советских ракет на Кубе. Не без внутреннего сопротивления и, возможно, не без борьбы внутри руководства, но Хрущев принял предложение Кеннеди. У него оставалось мало времени и очень небольшой выбор – или военные действия, или уступка. И он решил уступить. В письме от 28 октября Хрущев заявлял: «Я отношусь с пониманием к вашей тревоге и тревоге народов США в связи с тем, что оружие, которое вы называете наступательным, действительно является грозным оружием. И мы понимаем, что это за оружие».

Хрущев писал далее, что коль скоро США заявляют, что не совершат нападения на Кубу, то и мотивы, побудившие СССР поставить Кубе новое оружие, отпадают. Налицо все необходимое для ликвидации конфликта. Поэтому Советское правительство отдало распоряжение о демонтаже, упаковке и возвращении в СССР всего этого оружия.

Это был решающий день и шаг в ликвидации Кубинского кризиса. Обмен посланиями между Кеннеди и Хрущевым происходил помимо Ф. Кастро, который получал информацию от посла СССР на Кубе А. И. Алексеева. Но Кастро не считал заверения американского президента достаточной гарантией. Он требовал прекращения полетов разведывательных самолетов США, снятия торгового эмбарго и ликвидации Гуантанамо – военно-морской базы США на территории Кубы. Разумеется, у ООН не было экспертов по ракетам. Чтобы не оставлять никаких сомнений в своем миролюбии, Хрущев разрешил американским специалистам осмотреть советские корабли.

В ночь на 28 октября Советское правительство без консультаций с Кастро решило принять условия Кеннеди, по которым в обмен на демонтаж и вывоз советских ракет американцы обязались не нападать на Кубу и удержать от подобных действий своих союзников. США также негласно согласились убрать свои ракеты с территории Турции и уменьшить военное присутствие на военной базе Гуантанамо.

«Последнее письмо Председателя Совета министров СССР Н. С. Хрущева, – вспоминает Алексеев, – было передано открытым текстом по Московскому радио. Позднее, во время визита Ф. Кастро в СССР в мае 1963 года, Хрущев рассказывал, что такая поспешность была вызвана полученными из США достоверными данными о принятом американским военным командованием решения начать 29 или 30 октября бомбардировку советских ракетных установок и кубинских военных объектов с последующим вторжением на остров. Хрущев сказал, что ночь на 28 октября все члены Президиума ЦК КПСС провели в Кремле, готовя последнее письмо американскому президенту. По его словам, текст послания начал передаваться по радио, когда его конец еще не был отредактирован. Поэтому, говорил Хрущев, у советского руководства не оставалось времени, чтобы согласовать свое решение с Гаваной: мир висел на волоске» [156] .

Кастро, однако, тогда не поддержал решение советского руководства. Он избегал встреч с А. И. Алексеевым, проводя в то же время совещания с кубинскими военачальниками и выступая на митингах с призывами «крепить единство» и «быть готовыми к отпору». В это же время Кастро предъявил США весьма радикальные «Пять требований кубинского народа», которые американцы не стали даже рассматривать. СССР формально поддержал эти требования о немедленном прекращении всех форм давления на Кубу, но не стал настаивать на том, чтобы они легли в основу переговоров с США. В этих условиях позиция Кастро, фактически блокировавшего достижение окончательной договоренности, ставила под угрозу мирное преодоление кризиса.

Требовался умелый, авторитетный, пользующийся доверием как кубинского, так и советского руководства посредник, способный придать новый импульс готовым зайти в тупик переговорам. Выбор Хрущева пал на Микояна, который еще в 1959 году немало времени провел на Кубе, где он подписал первые, очень важные для нее торговые договоры и соглашения о хозяйственной помощи молодой республике. Микоян открыл здесь и первую советскую выставку. Он установил личные дружеские отношения с Фиделем Кастро и другими кубинскими руководителями, способствовал нормализации дипломатических отношений между нашими странами.

29 октября Микоян вылетел в США, а 2 ноября прибыл в Гавану. За день до его приезда Кастро категорически отверг предложение посетившего Кубу исполняющего обязанности Генерального секретаря ООН У Тана об инспекции демонтажа и вывоза советских ракет.

Вначале Кастро встретил Микояна довольно холодно. Но перед первой же рабочей встречей 3 ноября, раньше, чем об этом сообщили самому Микояну, Кастро стало известно о поступившей из Москвы телеграмме от Н. С. Хрущева, в которой сообщалось о смерти жены Микояна Ашхен. Хрущев выражал Микояну свои соболезнования и писал, что Микоян должен сам принять решение – возвращаться в Москву или нет.

Микоян прервал переговоры и уединился в своем номере в посольстве. Когда спустя несколько часов он вышел к сотрудникам посольства, его ответ был таким: в Москву вылетит прибывший вместе с ним сын Серго, а сам он останется вести переговоры.

Этот поступок Микояна сломал лед в начавшихся переговорах. Кастро не стал протестовать против одностороннего решения советского руководства, хотя и занимал по-прежнему радикальные позиции. Переговоры шли трудно, Микоян вел их почти круглосуточно. Путем взаимных уступок и компромиссов в конце концов удалось достичь соглашения по ключевым вопросам. Советские ракеты, самолеты «Ил-28» и торпедные катера были вывезены с Кубы. Инспекция могла фотографировать и наблюдать незачехленные ракеты на советских судах в международных водах. США, со своей стороны, гарантировали безопасность Кубы, на которой был также оставлен советский военный учебный центр.

20 ноября президент Кеннеди объявил о снятии блокады, а Хрущев отменил состояние повышенной боевой готовности в советских войсках. Карибский, или кубинский, кризис был преодолен.

О некоторых подробностях тех драматических дней их участники смогли рассказать только через три десятилетия. Так, А. Н. Шелепин вспоминал: «В течение нескольких суток кризиса все руководство страны находилось в Кремле, по сути дела, на казарменном положении. И все шифровки в США и из США рассматривались незамедлительно и коллегиально в Кремле.

Как только разразился Карибский кризис, было созвано экстренное заседание Президиума ЦК. Присутствовал на нем и я в качестве секретаря ЦК КПСС. Все собрались, заранее не зная зачем. Появился красный, очень взволнованный Хрущев, и первая фраза, которую он произнес, была: “Товарищи! Дело Ленина погибло!” И это понятно, ибо, начнись в то время война, мы бы действительно погибли, так как США имели значительное превосходство в ядерном и другом вооружении» [157] .

Бесполезно рассуждать о том, что Хрущев проиграл этот раунд с Кеннеди, что удаление ракет стало унижением для СССР и т. п. Лишь очень немногие журналисты писали тогда о «капитуляции» Советского Союза. Сам Кеннеди вовсе не был настроен праздновать победу. Ответственность за возникновение кризиса несли и советские, и американские руководители, но и Хрущев, и Кеннеди проявили в решающие часы разумную сдержанность, сохранив контроль над ходом событий и не позволив им перерасти в разрушительную войну. В Вашингтоне немало влиятельных государственных деятелей с самого начала настаивали на действиях, ведущих только к войне. Можно предполагать, что и в окружении Хрущева не все были согласны с его решением – удалить ракеты с Кубы. И если престиж Кеннеди после Кубинского кризиса заметно поднялся, то поднялся и международный престиж Хрущева, который сумел вовремя остановиться и уступить. Компромисс был достигнут усилиями обеих сторон. Но не следует забывать и о том, что о согласии СССР демонтировать и увезти ракеты и бомбардировщики с Кубы стало известно в Вашингтоне менее чем за сутки до назначенной правительством США атаки военно-воздушных сил, морских и сухопутных частей, атаки, которая вместе с советскими ракетами, офицерами, специалистами уничтожила бы и новое кубинское государство, а стало быть, привела и к ответным мерам со стороны СССР. В послевоенный период мир еще никогда ни до, ни после Кубинского кризиса не подходил так близко к пропасти новой мировой войны.

Международные дела после Кубинского кризиса

В первые недели после Кубинского кризиса Ф. Кастро сделал несколько заявлений с критикой действий Хрущева. Однако ни Куба, ни Советский Союз не стремились обострять возникшие разногласия в их отношениях. Напротив, страны нуждались в демонстрации, свидетельствовавшей об укреплении отношений между ними. Такой демонстрацией явился визит Фиделя Кастро в СССР весной 1963 года, визит, продолжавшийся 40 дней. Пожалуй, никого из зарубежных деятелей Хрущев не встречал и не принимал так радушно. Самолет «Ту-114» приземлился в Мурманске, где Ф. Кастро встречал Микоян. Через день сотни тысяч москвичей приветствовали руководителя Кубы, который вместе с Хрущевым и Брежневым проехал в открытой машине в Кремль. Затем состоялся грандиозный митинг на Красной площади. Еще через несколько дней – 1 мая 1963 года – Кастро снова стоял имеете с Хрущевым на трибуне Мавзолея, наблюдая за большим парадом Советской армии и приветствуя демонстрантов. Несколько дней Хрущев и Кастро отдыхали и охотились в подмосковном угодье Завидово. Надо сказать, что Хрущев любил охоту и был очень метким стрелком даже в свои 69 лет. 5 мая Кастро отправился в продолжительную поездку по стране. 23 мая он вернулся в Москву, где на стадионе им. Ленина состоялся большой митинг и честь советско-кубинской дружбы. В обширном коммюнике, подписанном Хрущевым и Кастро, сообщалось о расширении сотрудничества СССР и Кубы во всех областях. Также в нем говорилось: «В ходе бесед между Н. С. Хрущевым и Ф. Кастро с советской стороны был подтверждено, что если в нарушение принятых президентом США обязательств о невторжении на Кубу на нее будет совершено нападение, то Советский Союз выполнит свой интернациональный долг перед братским кубинским народом и окажет ему необходимую помощь для защиты свободы и независимости республики Кубы всеми имеющимися в его распоряжении средствами. Организаторы агрессии должны отдавать отчет, что вторжение на Кубу поставит человечество перед разрушительной ракетно-термоядерной войной» [158] .

31 мая Кастро и Хрущев побывали в расположении крупного подразделения советских ракетных войск стратегического назначения. Два дня они провели в Грузии, после чего вылетели в Мурманск, и оттуда Кастро вернулся в Гавану.

Кубинский кризис многому научил руководителей СССР и США, определив более четко пределы, за которые нельзя выходить, чтобы не поставить мир перед угрозой разрушительной войны. Хрущев заметно ослабил теперь свое давление по германским проблемам и перестал угрожать быстрым заключением сепаратного мира с ГДР, что могло привести к новому опасному кризису.

Изменение общей атмосферы ускорило такое важное событие, как подписание СССР, США и Великобританией договора о частичном запрещении испытаний атомного и водородного оружия. Переговоры по этой проблеме происходили давно, но без видимого прогресса. СССР настаивал на запрещении всех испытаний, включая и подземные, а также на том, чтобы новый договор подписали все ядерные державы. Но Франция не желала участвовать в переговорах, а США не хотели полного запрещения испытаний. Чтобы подчеркнуть свою искренность, Советское правительство еще в 1958 году объявило об одностороннем прекращении всех испытаний атомного оружия и заявило, что не возобновит этих испытаний, если их не будут проводить США и Англия. Они последовали примеру СССР, который, однако, первым нарушил этот добровольный мораторий в 1961 году в разгар Берлинского кризиса. В это время в СССР завершилось создание нескольких особо мощных ядерных зарядов, которые еще не испытывались. Желание продемонстрировать Западу военное могущество Советского Союза побудило Хрущева назначить новую серию испытаний в районе Новой Земли. Академик А. Д. Сахаров, один из создателей водородной бомбы и участник прежних испытаний, писал позднее об этом: «Начиная с 1957 года (не без влияния высказываний по этому поводу во всем мире таких людей, как А. Швейцер, Л. Полинг и некоторых других) я ощутил себя ответственным за проблему радиоактивного заражения при ядерных испытаниях. Как известно, поглощение радиоактивных продуктов ядерных взрывов миллиардами населяющих землю людей приводит к увеличению частоты ряда заболеваний и врожденных уродств. При попадании радиоактивных продуктов взрыва в атмосферу каждая мегатонна мощности ядерного взрыва влечет за собой тысячи безвестных жертв. А ведь каждая серия испытаний ядерного оружия (все равно – США, СССР, Великобритании или Китая и Франции) – это десятки мегатонн, т. е. десятки тысяч жертв…

Я вспоминаю лето 1961 года, встречу ученых-атомщиков с Председателем Совета министров Хрущевым. Выясняется, что нужно готовиться к серии испытаний, которая должна поддержать новую политику СССР в германском вопросе (Берлинскую стену). Я пишу записку Хрущеву: “Возобновление испытаний после трехлетнего моратория подорвет переговоры о прекращении испытаний и разоружения, приведет к новому туру гонки вооружений, в особенности в области межконтинентальных ракет и противоракетной обороны” – и передаю ее по рядам. Хрущев кладет записку в нагрудный карман и приглашает присутствующих отобедать. За накрытым столом он произносит импровизированную речь, памятную мне по своей откровенности, отражающей не только его личную позицию. Он говорит примерно следующее: “Сахаров – хороший ученый, но предоставьте нам, специалистам этого хитрого дела, делать внешнюю политику. Только сила, только дезориентация врага. Мы не можем сказать вслух, что ведем политику с позиции силы, но это должно быть так. Я был бы слюнтяй, а не председатель Совета министров, если бы слушался таких людей, как Сахаров”» [159] .

Еще одно испытание сверхмощного ядерного оружия состоялось незадолго до Кубинского кризиса. Конечно, и США после этого отказались от добровольного моратория на подобные испытания. Переговоры, однако, продолжались, и точки зрения сторон постепенно сближались. Было решено отказаться от всех испытаний ядерного оружия, кроме подземных. В июле 1963 года был парафирован, а 5 августа был подписан в Москве Договор о запрещении испытания ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой. От Советского Сою за договор подписал А. А. Громыко, от Соединенных Штатов – Дин Раск, от Великобритании – лорд Хьюм. При его подписании присутствовали Генеральный секретарь ООН У Тан, Н. С. Хрущев и послы многих стран, аккредитованные в Москве. В тот же день договор подписали от имени своих стран 10 послов. Через неделю под его текстом появилось еще 27 подписей. К 11 сентября стояло уже 77 подписей. В октябре договор ратифицировали СССР, США, Великобритания, и он вступил в законную силу.

Вскоре Хрущев уехал в отпуск на дачу в Пицунде, где его посетил Дин Раск. Их беседы касались многих проблем мировой политики, так как и Хрущев, и Кеннеди выражали заинтересованность в продолжении начавшегося процесса разрядки. Обсуждался вопрос о положении в Лаосе и Вьетнаме, где США все больше втягивались в конфликт между Севером и Югом. Хрущев отнесся спокойно к угрозам о расширении вмешательства США. «Если хотите, – говорил он, – попробуйте повоевать в джунглях Вьетнама. Французы воевали там семь лет и все же были вынуждены уйти. Американцы, может быть, сумеют провоевать там дольше, но и им придется в конце концов уйти». Д. Кеннеди колебался. Он был близок к тому, чтобы отозвать американских военных и не заходить слишком далеко в конфликте. Однако в конце 1963 года пуля наемного убийцы или группы убийц сразила в Далласе президента Кеннеди. Как и большинство советских людей, Н. С. Хрущев был искренне опечален смертью Кеннеди и впоследствии часто вспоминал о нем с большой теплотой. Что касается нового президента США, Линдона Джонсона, то он иначе смотрел и на проблемы Вьетнама, и на многие важные аспекты американо-советских отношений.

Не могло радовать Хрущева и развитие отношений с КНР. Достигнутое в конце 1960 года соглашение оказалось непрочным. Уже на XXII съезде КПСС Чжоу Эньлай в своем выступлении в ряде пунктов полемизировал с Отчетным докладом ЦК КПСС. Не дожидаясь окончания съезда, китайская делегация покинула Москву. Хрущев лично провожал Чжоу Эньлая в аэропорту, однако китайский премьер на первом же собрании партийного актива КПК назвал XXII съезд КПСС «ревизионистским». В 1962 году полемика между КПК и КПСС продолжалась в форме теоретических статей и конфиденциальной переписки, но с 1963 года она принимала все более резкий и открытый характер. Газета «Женьминь жибао» публикует несколько статей, направленных не только против КПСС, но и против компартий Франции, Италии, США и некоторых других стран.

В 1963 году Хрущев предложил устроить встречу между руководителями СССР и КНР на высшем или на высоком уровне. КПК согласилась на это. Но еще до встречи в Китае был напечатан большой, претенциозный и догматический документ – «Предложения о генеральной линии международного коммунистического движения». В СССР он не был сразу опубликован, и китайское посольство, а также ряд других китайских организаций распространяли везде, где можно, отпечатанные массовым тиражом на русском языке «Предложения». Встреча делегации КПК во главе с Дэн Сяопином и делегации КПСС во главе с М. А. Сусловым проходила отнюдь не в дружеской атмосфере. Как раз во время переговоров советская печать опубликовала все 25 пунктов китайских «Предложений», а также «Открытое письмо ЦК КПСС» с развернутой критикой предложенной китайцами «генеральной линии». Как и следовало ожидать, делегации КПК и КПСС не пришли к взаимному согласию, и встреча была прервана 20 июля по настоянию КПК. В Пекине китайской делегации был устроен торжественный прием, на аэродром прибыл сам Мао.

Ухудшение межпартийных отношений повлияло на все сферы сотрудничества. Сократилась торговля, свелись к минимуму научно-технические и культурные связи. Все чаще стали происходить различные инциденты на советско-китайской границе. Группы китайских скотоводов намеренно переходили границу и отказывались возвратиться в Китай по требованию советских пограничников. Новый шаг в эскалации полемики произошел после подписания в Москве Договора о частичном запрещении испытаний ядерного оружия. В крайне грубых заявлениях Китай оценивал московский договор «как величайший обман, который одурманивает народы всего мира и… полностью противоречит чаяниям миролюбивых народов всех стран. Нельзя представить себе, что китайское правительство присоединится к этому грязному обману…» Китайское правительство заявляло: «Неоспоримые факты показывают, что проводимая Советским правительством политика есть политика объединения с силами войны для борьбы против сил мира, объединение с империализмом для борьбы против социализма, объединение с США для борьбы против Китая, объединение с реакцией различных стран для борьбы против народов всего мира» [160] .

Эти заявления означали фактически разрыв между КНР и СССР. Китайскую печать заполнили статьи с грубой критикой всей внешней и внутренней политики Советского Союза. Такая же критика звучала на русском языке в передачах китайского радио. Она все более персонифицировалась и направлялась лично против Хрущева, называемого в Пекине «главным ревизионистом», который ведет Советский Союз к сговору с империалистами и стремится превратить СССР в капиталистическую державу.

Разрыв с Китаем привел к ухудшению отношений между СССР и Румынией, так как Румыния пыталась занять в советско-китайском конфликте нейтральную позицию. Отношения с Югославией, напротив, стали улучшаться. В августе 1963 года Хрущев провел там часть своего отпуска. Еще раньше Тито приезжал в СССР для переговоров и отдыха.

Осенью 1963 года исполнялась 10-я годовщина сентябрьского пленума ЦК и избрания Хрущева Первым секретарем ЦК КПСС. В печати стали появляться слова о «великом десятилетии». Этот юбилей был, однако, испорчен поступавшими в Москву сведениями о плохом урожае. Из-за очень суровой зимы во многих местах погибли озимые, а жаркое лето отразилось на урожае яровых культур и овощей. В отдельных городах случались перебои с продажей хлеба и муки, у хлебных магазинов выстраивались длинные очереди. Хрущев решил совершить краткую поездку по стране, чтобы определить масштабы бедствия. Он побывал на Волге, Кубани, в южных областях Украины. В его речах зазвучали уже иные ноты. Конечно, он продолжал говорить о внедрении кукурузы и изменении структуры посевов. Однако главной темой его выступлений стала химизация сельского хозяйства, увеличение производства минеральных удобрений и гербицидов. Конечно, о минеральных удобрениях немало говорили и в прошлом. Но говорили много, а делали мало. В 1962 году в СССР производилось всего 17 млн тонн минеральных удобрений, и на гектар пашни их вносилось в 3 раза меньше, чем в США, в 7 раз меньше, чем во Франции, в 11 раз меньше, чем в Англии, в 15 раз меньше, чем в ФРГ. Почти не производились гербициды, хотя потери от сорняков и вредителей были очень велики.

Результаты химизации сельского хозяйства могли появиться не очень скоро, а дефицит зерна ощущался уже в 1963 году. Чтобы обеспечить бесперебойное поступление хлеба в города и избежать рационирования, Хрущев предложил закупить 10 млн тонн пшеницы за границей. Зерно приобреталось главным образом в Канаде, а также в Австралии, Румынии и некоторых других странах. Впервые за всю свою историю Советский Союз пошел на столь большие закупки зерна за границей.

1961–1963 годы. Изменения в области культуры и идеологии

Несмотря на краткость, этот период оказался крайне важным и в некоторых отношениях переломным в истории советской культуры. Было сказано и сделано много такого, что потом не удалось вытравить из сознания поколения, которое с определенными оговорками можно было бы назвать «поколением XX съезда». Именно в начале 60-х годов более четко определились две линии в идеологии и культуре. Одна – линия прогресса, преодоления застоя и догматизма, расширения возможностей для социалистического творчества и плодотворных поисков новых путей, форм и методов социалистического развития, проявления определенной терпимости и либерализма, ограниченного диалога. Другая – линия консерватизма и плохо замаскированного сталинизма, оправдания и обеления прошлого, нетерпимости и административного произвола. В литературе первая линия наиболее ярко выразилась в работе журнала «Новый мир», редакционную коллегию которой в 60-е годы возглавлял А. Т. Твардовский, вторая линия была представлена журналом «Октябрь» во главе с писателем В. Кочетовым. Как раз в 1961 году Кочетов опубликовал в «Октябре» свой программный роман «Секретарь обкома», который резко критиковали в первом номере журнала «Новый мир» за 1962 год. Эти же две тенденции можно было проследить в области театра и кино, изобразительного искусства, в общественных науках.

Отчетливый подъем наметился в гуманитарных науках, что проявилось, в частности, на Всесоюзном совещании заведующих кафедрами общественных наук в феврале 1962 года и на Всесоюзном совещании историков в декабре того же года. Расширялась тематика и углублялось содержание исследований в области экономики, которые послужили теоретической основой более поздней экономической реформы 1965 года. Была создана Советская ассоциация политических наук. В исторических науках появилась возможность исследований и публикаций по многим темам, которые до тех пор считались запретными. Уже в 1962 году в СССР вышло несколько книг, статей, где не только пересматривались догмы сталинского времени и более объективно высвечивалась история коллективизации и индустриализации, но и приводились неизвестные ранее общественности конкретные факты преступлений Сталина и его ближайших помощников. В центральных газетах, а также в прессе союзных и автономных республик, в краевых и областных органах печати стали публиковаться статьи-некрологи, посвященные памяти погибших в 30—40-е годы партийных, государственных, хозяйственных, военных работников и деятелей культуры. Эти статьи заканчивались обычно словами: «…стал жертвой необоснованных репрессий в годы культа Сталина», «…трагически погиб в годы культа личности», «…был оклеветан и погиб». Да и сам Хрущев в своих выступлениях 1962 года не раз возвращался к теме культа личности. Наиболее решительные слова на этот счет содержались в одной из его речей во время визита в Болгарию. Он говорил, в частности, о несовместимости «марксизма-ленинизма и злодейства». «Сталина мы осуждаем, – заявил Хрущев, – потому что он обнажил и направил меч против своего класса, против своей партии» [161] .

Изменялся облик художественной литературы и соответственно ее влияние на жизнь общества. Заметным явлением стало, например, издание сборника стихотворений М. Цветаевой в 1961 году – первая подобная публикация стихов крупнейшей русской поэтессы, покончившей с собой в 1941 году, вскоре после возвращения в СССР из эмиграции. Всеобщее внимание привлекли мемуары И. Г. Эренбурга «Люди, годы, жизнь», которые печатались в «Новом мире» и первый том которых уже в 1961 году был издан отдельной книгой.

После XXII съезда КПСС в художественной литературе нашла отражение и тема лагерей и тюрем. Ей посвящен один из ярких эпизодов в романе Ю. Бондарева «Тишина». Но самым значительным событием стала, конечно, публикация в № 11 журнала «Новый мир» за 1962 год повести А. И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Вопрос о такой публикации не мог самостоятельно решить главный редактор А. Твардовский, хотя он счел повесть Солженицына выдающимся произведением и с чисто литературной точки зрения. Твардовский действовал настойчиво, но осторожно. Он хорошо знал, что еще два года назад был не только запрещен, но и «арестован» роман В. Гроссмана «Жизнь и судьба», в котором также поднималась тема сталинских лагерей. Гроссман передал свою рукопись в журнал «Знамя», но через несколько месяцев все ее экземпляры были изъяты по решению властей из редакции, из квартиры писателя, у некоторых его друзей, а также из сейфа А. Твардовского в редакции «Нового мира». Между тем B. Гроссман был одним из наиболее известных советских писателей, тогда как Солженицын – всего лишь скромным учителем физики в рязанской школе. Прочитав повесть, Твардовский не спешил с ее публикацией и представлением в цензуру. Собрав немало восторженных отзывов крупнейших литераторов, включая C. Маршака, К. Чуковского, К. Симонова и других, он передал текст повести самому Хрущеву. Помощник Хрущева B. C. Лебедев прочел ее Никите Сергеевичу в конце августа или начале сентября 1962 года. Повесть понравилась Хрущеву, а также Микояну. Однако сведения о режиме и порядке в лагерях, даже сталинского времени, считались тогда секретными, и потому вопрос о публикации произведения Солженицына был включен в повестку дня очередного заседания Президиума ЦК КПСС, все члены которого получили срочно напечатанную редакцией «Известий» верстку. Никто, кроме Микояна, не возражал, но и не поддержал Хрущева. «Вы не разобрались в этом вопросе», – сказал Хрущев и перенес обсуждение на следующее заседание. Через неделю Президиум ЦК КПСС одобрил публикацию повести Солженицына. Это явилось важным событием не только в литературной, но и общественной жизни страны, которое вызвало множество откликов и в нашей стране, и за границей. Затем повесть была дважды издана отдельной книгой большим тиражом. В декабре 1962 года «Правда» опубликовала отрывок из рассказа Солженицына «Случай на станции Кречетовка», который вместе с рассказом «Матренин двор» был напечатан в первом номере журнала «Новый мир» за 1963 год. Вскоре и в других журналах стали появляться отдельные рассказы и повести о сталинских лагерях. Перестала быть запретной в художественной литературе, публицистике и тема советских военнопленных, их трагической участи. В военных мемуарах все чаще встречалась критика Сталина и репрессий, особенно среди военных кадров. Лишь немногие воспоминания (например, генерала А. Горбатова) были опубликованы, остальные широко распространялись в списках. Именно в это время возникло понятие «самиздат». Конечно, неконтролируемое распространение различных произведений, главным образом стихов и поэм, существовало и в 50-е годы. Теперь же широкое распространение в списках получили публицистические произведения, мемуары, повести, рассказы и романы. Такие рукописи, как «Крутой маршрут» Е. Гинзбург, «Колымские рассказы» В. Шаламова, «Это не должно повториться» С. Газаряна, «Очерки по истории агробиологической дискуссии» Ж. Медведева, оставляли глубокий след в сознании тех, кто их читал.

Постепенно изменилось к лучшему положение в кинематографии, театральной жизни. Как раз в 1961–1963 годах на экраны страны вышли такие получившие международное признание фильмы, как «Чистое небо», «9 дней одного года», «Иваново детство», «Живые и мертвые», заканчивались съемки большого двухсерийного фильма «Председатель», который вышел на экраны в 1964 году и имел громадный успех у советских зрителей. С постановки спектакля по пьесе Б. Брехта «Добрый человек из Сезуана» начал работу Театр драмы и комедии на Таганке под руководством Ю. Любимова. На многие годы этот театр стал самым посещаемым в Москве, особенно молодежью. Появился на экранах страны и сатирический киножурнал «Фитиль».

После XXII съезда КПСС в советской общественности стала отчетливей звучать тема ответственности за репрессии сталинских лет, а также требования о расследовании преступлений прошлого и наказании виновных. Но Хрущев лично воспротивился движению в этом направлении. Дело ограничилось исключением из партии Молотова, Маленкова и Кагановича. Другие отделались легкими партийными взысканиями и лишились части правительственных наград. Так, например, 4 апреля 1962 года был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР об отмене наград 700 офицерам НКВД, полученных ими весной 1944 года. Как можно легко догадаться, речь шла о работниках НКВД, руководивших депортацией некоторых народностей Северного Кавказа и Нижнего Поволжья. Очень медленно решались вопросы о политической и юридической реабилитации незаконно репрессированных и погибших людей, дела которых были отложены в 1956–1957 годах. В ЦК КПСС и в Прокуратуре СССР не производилось расследование по таким фальсифицированным судебным делам 1928–1931 годов, как «Шахтинское дело», дело «Промпартии», дело «Трудовой крестьянской партии», дело «Союзного бюро меньшевиков» и др.

В 1963 году Хрущев пригласил к себе И. Эренбурга, с которым у него был конфликт. В ходе беседы писатель поднял вопрос о реабилитации одного из выдающихся деятелей Октябрьской революции Ф. Ф. Раскольникова. Вскоре в печати появились большие статьи о жизни и деятельности Раскольникова. Была закончена и работа комиссий по проверке политических судебных процессов 1936–1938 годов. Выводы не оставляли сомнений в том, что процессы строились на намеренной фальсификации, а потому и все приговоры военной коллегии Верховного суда СССР должны быть формально отменены как ошибочные. Естественно, что все жертвы приговоров, включая и таких видных в прошлом деятелей ВКП(б), как Н. Бухарин, А. Рыков, М. Томский, Л. Каменев, Г. Зиновьев, Ю. Пятаков, Л. Серебряков, Г. Сокольников и многие другие, должны быть реабилитированы по крайней мере в юридическом отношении. Хрущев был склонен принять такое решение. При его личном участии были реабилитированы и в юридическом и в партийном отношении 17 видных государственных и партийных деятелей, осужденных на фальсифицированных процессах 1936–1938 годов, таких как Н. Крестинский, Г. Гринько, М. Чернов и др. Однако на Хрущева стали оказывать большое давление не только члены Президиума ЦК, но и некоторые виднейшие руководители западных компартий. Особенную активность проявлял Морис Торез. По свидетельству А. В. Снегова, разговор Хрущева с Торезом проходил довольно резко. «Какие мы ленинцы, – говорил Хрущев, – если мы хорошо знаем теперь, что все эти процессы были ложью, но продолжаем молчать, выдавая тем самым ложь за правду?» Торез не оспаривал лживости «показательных» процессов 30-х годов. Но он просил отложить проведение новых антисталинских разоблачений, заявляя, что это нанесет большой урон мировому коммунистическому движению. Хрущев поддался этому давлению, отложив на неопределенное время новые реабилитации. И тем не менее, несмотря на непоследовательность многих его действий и заявлений, атмосфера в обществе продолжала улучшаться. Дж. Боффа, бывший корреспондент итальянской коммунистической газеты «Унита» в Москве и вдумчивый наблюдатель советской жизни, писал в середине 60-х годов: «Отклики советских людей на XXII съезд по некоторым аспектам оказались более глубокими, чем результаты XX съезда. За шесть лет многое изменилось. Советское общественное мнение гораздо более энергично и агрессивно стремилось ответить не только на вопросы, поставленные съездом, но и на вопросы, лишь им затронутые и не поставленные или даже обойденные. Во всем образе мышления стали внезапно происходить быстрые перемены… Обвиняемым был уже не только Сталин, но и сталинизм, то есть определенная концепция политической жизни страны. Это было самое большое из того, что принес 1962 год… “Один день Ивана Денисовича” был новым этапом в советской литературе… Это было нечто большее, чем литературный факт. Это было крупное общественное событие… Из источника, к которому я питаю максимум доверия, я знаю, что Хрущев иногда подумывал о двух радикальных мероприятиях: об отмене внутренней цензуры и о публичном отказе от решений по искусству, принятых при Жданове… Внезапно все изменилось» [162] .

Непоследовательность, колебания, недостаточную осведомленность, да и просто недостаток образования Хрущева умело использовали консервативные круги в партийном и государственном аппарате. Те изменения в общественных науках, литературе и искусстве, о которых мы писали выше, задевали интересы многих очень влиятельных людей в нашей стране. Реакция исходила при этом не только от консервативных кругов партийно-государственного аппарата, но и от консервативно настроенных деятелей науки и культуры. Среди них разгоралась полемика, которую можно было бы считать вполне нормальным явлением, но при равных условиях без административного движения она никак не могла привести к победе консервативных течений. Такой нажим, однако, не мог стать достаточно сильным без поддержки Хрущева – его влияние и власть в 1962–1963 годах были почти безграничными, Хрущев, который поддерживал одновременно и Лысенко, и Твардовского, хотел иметь добрые отношения с И. Эренбургом, с В. Кочетовым, становился иногда объектом сложных интриг. Одной из таких интриг, задуманной и организованной, вероятнее всего, секретарем ЦК Л. Ф. Ильичевым, было посещение Хрущевым 1 декабря 1962 года художественной выставки в Манеже.

Выставка была не слишком большим событием в культурной жизни столицы. Речь шла о произведениях, посвященных 30-летию Московского отделения Союза художников. Экспозиция работала уже месяц, не вызывая заметного интереса у москвичей. Здесь можно было познакомиться с картинами официально признанных и известных художников: С. Герасимова, Е. Белашевой, Н. Андреева, И. Грабаря, А. Дейнеки, Б. Иогансона, К. Юона, Кукрыниксов и др. Никого из абстракционистов участвовать в выставке не предлагали.

Неожиданно группа наиболее активных неофициальных художников получила приглашение выставить в Манеже и свои картины, для чего отвели второй этаж выставочного зала. Всех откликнувшихся попросили находиться 1 декабря возле своих произведений и давать пояснения. Ждали членов Президиума ЦК КПСС, но Хрущева уговорили присоединиться к ним с большим трудом. Никита Сергеевич охотно посещал выставки новой строительной техники, сельскохозяйственных машин, проектов застройки Москвы, промышленные выставки различных стран. Но в живописи он не разбирался и никогда в жизни не был даже в знаменитой Третьяковской галерее. Поэтому Хрущев довольно быстро прошел по Манежу. Некоторые картины ему понравились, другие оставили равнодушным, часть произведений явно не понравилась, например работы художника Р. Фалька. После беглого осмотра состоялась беседа с художниками первого этажа. Как писала 2 декабря «Правда», «художники и скульпторы горячо поблагодарили товарища Хрущева, руководителей партии и правительства за посещение выставки, за внимание к их творческому труду, за ценные советы и критические замечания».

После осмотра официальной части выставки Хрущев собрался уходить и уже надел пальто, но с него насильно пальто сняли, убеждая познакомиться с расположенной на втором этаже выставкой «абстрактного» искусства. И без того сильно раздраженный, Хрущев поднялся наверх. Вот что об этом можно прочесть в том же номере «Правды»: «В тот же день руководители партии и правительства осмотрели работы так называемых абстракционистов. Нельзя без чувства недоумения и возмущения смотреть на мазню на холстах, лишенную смысла, содержания и формы. Эти патологические выверты представляют собой жалкое подражание растленному формалистическому искусству буржуазного Запада. “Такое «творчество» чуждо нашему народу, он отвергает его, – говорит Хрущев. – Вот над этим и должны задуматься люди, которые именуют себя художниками, а сами создают «картины», что не поймешь, нарисованы ли они рукой человека или хвостом осла. Им надо понять свои заблуждения и работать для народа”».

Более колоритно и точно описывал эту встречу известный скульптор и художник Эрнст Неизвестный. Он вспоминал: «Осмотр он (Хрущев) начал в комнате, где экспонировалась живопись, представляемая Белютиным и еще некоторыми моими друзьями. Там Хрущев грозно ругался и возмущался мазней. Именно там он заявил, что “осел мажет хвостом лучше”. Там же было сделано замечание Желтовскому, что он красивый мужчина, а рисует уродов. Там же произошла моя главная стычка с Хрущевым, которая явилась прелюдией к последующему разговору. Стычка эта возникла так. Хрущев спросил: “Кто здесь главный?” В это время Ильичев сказал: “Вот этот”. И указал на меня. Я вынужден был выйти из толпы и предстать перед глазами Хрущева. Тогда Хрущев обрушился на меня с криком… Именно тогда я сказал, что буду разговаривать только у своих работ, и направился в свою комнату, внутренне не веря, что Хрущев последует за мной. Но он пошел за мной, и двинулась вся свита и толпа.

И вот в моей-то комнате и начался шабаш. Шабаш начался с того, что Хрущев заявил, что я проедаю народные деньги, а произвожу дерьмо! Я же утверждал, что он ничего не понимает в искусстве. Разговор был долгий, но в принципе он сводился к следующему: я ему доказывал, что его спровоцировали и что он предстает в смешном виде, поскольку он не профессионал, не критик и даже эстетически безграмотен (я не помню слов и говорю о смысле). Он же утверждал обратное. Какие же были у него аргументы? Он говорил: “Был я шахтером – не понимал, был политработником – не понимал. Ну вот сейчас я глава партии и премьер – и все не понимаю? Для кого же вы работаете?”

Должен подчеркнуть, что, разговаривая с Хрущевым, я ощущал, что динамизм его личности соответствовал моему динамизму, и мне, несмотря на ужас, который царил в атмосфере, разговаривать с ним было легко… Опасность, напряженность и прямота соответствовали тому, на что я мог отвечать. Обычно чиновники говорят витиевато, туманно, на каком-то своем сленге, избегая резкостей. Хрущев говорил прямо. Неквалифицированно, но прямо, что давало мне возможность прямо ему отвечать. И я ему говорил, что это провокация, направленная не только против меня, не только против интеллигенции и против либерализации, но и против него. Как мне казалось, это находило в его сердце некоторый отклик, хотя не мешало ему по-прежнему нападать на меня. И интереснее всего то, что, когда я говорил честно, прямо, открыто и то, что я думаю, – я его загонял в тупик. Но стоило мне начать хоть чуть-чуть лицемерить, он это тотчас чувствовал и брал верх.

Вот только один пример. Я сказал: “Никита Сергеевич, вы меня ругаете как коммунист, вместе с тем есть коммунисты, которые поддерживают мое творчество, например Пикассо, Ренато Гуттузо”. И я перечислял многие ангажированные и уважаемые в Советском Союзе фамилии. Он хитро прищурился и сказал: “А вас лично волнует, что они коммунисты?” И я соврал: “Да!” Если бы я был честным, я должен был бы сказать: “Мне плевать, мне важно, что они большие художники!” Словно почувствовав зло, он продолжал: “Ах это вас волнует! Тогда все ясно, пусть вас это не волнует, мне ваши работы не нравятся, а я в мире коммунист номер один”.

Между тем были минуты, когда он говорил откровенно то, что не выговаривается партией вообще. Например, когда я опять начал ссылаться на свои европейские и мировые успехи, он сказал: “Неужели вы не понимаете, что все иностранцы – враги?” Прямо и по-римски просто!

Кончилась наша беседа с Хрущевым следующим образом. Он сказал: “Вы интересный человек, такие люди мне нравятся, но в вас сидит одновременно ангел и дьявол. Если победит дьявол – мы вас уничтожим. Если победит ангел – мы вам поможем”. И он подал мне руку. После этого я стоял при выходе как Калинин, пожимал руки собравшимся. Между тем многим художникам было плохо. Я находился в эпицентре и, может быть, поэтому не ощущал, как это было страшно, но те, кто находились по краям, испытывали просто ужас. Многие из моих товарищей бросились меня поздравлять, целовать за то, что, по их словам, я защитил интересы интеллигенции.

Затем ко мне подошел небольшого роста человек с бородавкой на носу, как у Хрущева, бледный, в потертом костюме и сказал: “Вы очень мужественный человек, Эрнст Иосифович! И если вам надо будет, позвоните мне!” И сунул какой-то телефон. Я сгоряча не разобрался, кто это. Спустя некоторое время я узнал, что это был помощник Хрущева Лебедев, с которым я, кстати, потом встречался минимум, двадцать раз» [163] .

Общественное мнение и в Советском Союзе, и за рубежом отметило начавшиеся у нас в стране неожиданные и бессмысленные гонения не только на художников-абстракционистов, но и на православную церковь. Последние затрагивали уже не столько определенные крути интеллигенции, сколько значительные массы простых людей, жителей провинции, стариков и пожилых женщин. Эта антицерковная кампания не имела никакого разумного объяснения и определения и являлась актом произвола и злоупотребления властью со стороны Хрущева и части лиц из его окружения.

Как известно, после продолжительного периода самых жестких преследований православная церковь была до известной степени легализована Сталиным осенью 1943 года. Сталин разрешил восстановить патриаршество, церковь смогла вернуть себе некоторые храмы, открыть духовные учебные заведения для подготовки священников. Стал выходить в свет «Журнал Московской патриархии». Хотя ограничения и разного рода притеснения религиозной жизни сохранялись, церковь все же сумела в послевоенный период значительно укрепить свое влияние на простых людей и в городе, и в деревне, а также свою «материальную базу». Невероятные лишения и небывалые жертвы, понесенные народом в годы Второй мировой войны, заставляли многих людей искать утешения в религии. В Москве, например, более 50 % родителей крестили при рождении детей. В праздники в церквях собиралось множество верующих. И хотя преобладали пожилые, немало было здесь и молодежи.

Трудно сказать, какие именно решения принимались по поводу возросшего после войны влияния церкви и принимались ли они вообще. Но как показали события начала 60-х годов, речь шла о мерах не только идейного и воспитательного характера, но и административных. Широкую огласку получила, например, история, связанная со сносом в Москве церкви Преображения на Преображенской площади. Местные власти сообщили церковной общине, что храм подлежит сносу в связи со строительством линии метрополитена. Все просьбы об изменении проекта отвергались. Тогда в последний день отведенного срока верующие заперлись в церкви во время службы. Пришлось прибегнуть к помощи милиции и дружинников. Церковь была снесена.

Действующие церкви сносили не только в Москве, но и в других городах и селах, хотя многие из сносимых храмов считались памятниками старины. В этой связи большая группа известных представителей московской интеллигенции обратилась к Советскому правительству. Письмо передал Хрущеву известный писатель и поэт С. Михалков. Но Хрущев встретил его не слишком любезно и упрекнул: «О десятке церквей жалеете, а о сотнях тысяч людей, нуждающихся в жилище, не подумали?»

Особо широкий размах антицерковная кампания приняла на Украине. Так, например, Полтавская епархия насчитывала до 1958 года 340 храмов, и все они не могли удовлетворить потребностей верующих. К концу 1964 года в этой епархии осталось только 52 действующих храма, что вызвало недовольство не только верующих, но и интеллигенции. Одна из скандальных историй о сносе собора на Украине послужила сюжетом Олесю Гончару для его известного романа «Собор». Хотя Олесь Гончар был председателем Союза писателей Украины и членом ЦК КПУ, его роман вызвал нелепые претензии и долго не публиковался. Вся эта развернувшаяся в начале 60-х годов антицерковная кампания не делала чести и лично Хрущеву.

Толчок, который получила общественная мысль нашей страны после XXII съезда, оказался слишком сильным, чтобы ее развитие прекратилось из-за начавшейся кампании против художников-абстракционистов. К тому же общественность не осталась безучастной ни к притеснениям церкви, ни к гонениям на художников. Под письмом к Хрущеву в защиту «неофициальных» художников поставили свои подписи такие известные деятели «официальной» советской культуры, как И. Эренбург, К. Чуковский, К. Симонов, Д. Шостакович, В. Каверин, К. Паустовский, Е. Евтушенко, С. Коненков, В. Фаворский и др. Сам Хрущев чувствовал какую-то неловкость от происшедшего. И хотя он не отказывался от нападок на абстракционистов или на «формалистическую» музыку, одновременно он пытался как-то сгладить произведенное скандалом в Манеже отрицательное впечатление.

17 декабря 1962 года в Доме приемов на Ленинских горах состоялась встреча руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства. На приеме царила непринужденная атмосфера, гостей ждало обильное угощение, и большая вступительная речь Хрущева содержала примирительные нотки и ничем не напоминала разносные речи Жданова. На прием пригласили не только Твардовского, но и Солженицына, которого Хрущев тепло приветствовал и знакомил с другими членами партийного руководства. После неофициальной части некоторые из подписавших упомянутое выше письмо Хрущеву получили возможность выступить. Тогда и произошел диалог между Е. Евтушенко и Хрущевым, который получил затем широкую известность среди интеллигенции:

«Евтушенко:…Хотелось бы сказать несколько слов об абстрактной живописи и наших художниках. Я считаю, что неправильно поступили наши молодые художники, организовав подпольную выставку и пригласив на нее иностранных корреспондентов. Это было сделано непродуманно и должно получить всеобщее осуждение… Но я хочу сказать, что к абстрактному течению в нашем искусстве надо относиться с большой терпимостью и не прибегать к давлению, ибо результат может быть обратным. Я знаю художников, о которых идет речь, знаю их творческую манеру и хочу подчеркнуть, что они, наряду с абстрактной, увлекаются и реалистической манерой письма. Я убежден, что некоторые формалистические тенденции в их творчестве будут со временем исправлены.

Хрущев: Горбатого могила исправит.

Евтушенко: Никита Сергеевич, прошли те времена, когда у нас горбатых исправляли только могилой; ведь есть и другие пути. Я считаю, что лучший путь – это проявить терпимость и такт и дать времени поработать на наше искусство. Я считаю, что нужно допустить существование различных школ в живописи. И пусть в спорах между ними развивается все наше искусство. Художники, как и литераторы и музыканты, весьма чувствительны ко всякому нажиму, поэтому лучше к нему не прибегать. Все станет на свое место.

Хрущев: Я не верю, что вам лично нравится абстрактное искусство.

Евтушенко: Никита Сергеевич, абстракционизм абстракционизму рознь. Важно, чтобы не было это шарлатанством. Я допускаю, может возникнуть такая ситуация, когда невозможно передать новые веяния нашей эпохи старой манерой письма. Я должен откровенно признаться, что не люблю нашу портретную живопись, хотя она и является реалистической. Я очень уважаю тех людей, которые изображены на этих портретах. Но сами портреты представляются мне обыкновенными цветными фотографиями, неспособными волновать зрителей. Я не могу допустить мысли, что вам, Никита Сергеевич, может понравиться безвкусно нарисованная картина «Н. С. Хрущев среди рабочих». Последний период моей жизни тесно связан с Кубой. Мне очень нравится кубинское абстрактное художество. Хорошо бы у нас организовать выставку кубинских художников. Кубинское абстрактное художество пользуется большой популярностью среди кубинского народа и руководителей. Им увлекается Фидель Кастро. Кубинское абстрактное художество помогает революции. Я призываю не к умиротворению. Я призываю к выдержке и углубленному изучению теории и практики современной живописи, а в конечном счете к консолидации сил деятелей литературы и искусства на благо народа» [164] .

8 марта 1963 года в Свердловском зале Кремля состоялась встреча руководителей партии и правительства с деятелями культуры. Эта встреча имела подчеркнуто официальный характер, и здесь не предлагали никаких угощений. Большой доклад сделал секретарь ЦК Л. Ф. Ильичев. Выступления писателей и художников оказались очень различными: одни ораторы полностью поддерживали тезисы докладчика, другие косвенно или же прямо и открыто возражали Ильичеву. С большой и очень путаной речью выступил и Н. С. Хрущев. Похвалив скульптора Е. Вучетича, и без того не обделенного похвалами и наградами, он вновь стал ругать «тошнотворную стряпню» Эрнста Неизвестного. Резко обрушился он и на интересный фильм М. Хуциева «Застава Ильича», но тут же начал хвалить творчество Твардовского, Солженицына, Чухрая и Евтушенко. Очень грубыми были его реплики в адрес других писателей и художников. В полном противоречии со своими выступлениями на XXII съезде КПСС Хрущев неожиданно стал распространяться насчет «заслуг» Сталина перед партией и коммунистическим движением и о «преданности» Сталина марксизму и коммунизму. Все главные преступления Сталина он попытался объяснить тем, что тот к концу своей жизни был тяжело больным человеком и страдал манией преследования. Неожиданно Хрущев выступил против современных танцев, которыми увлекалась молодежь. О теме сталинских репрессий в литературе Хрущев сказал, что это – опасная тема и трудный материал. В его высказываниях явно звучал призыв к ограничению числа подобных публикаций, что скоро и произошло.

Влияния, оказываемые в эти месяцы на Хрущева, были различны, нередко он проявлял растерянность, чувствуя свою некомпетентность, но иногда становился агрессивным даже по отношению к членам своей семьи, которые хотели дать ему тот или иной совет. Дочь Рада и сын Сергей пытались, например, поговорить с ним о Лысенко, они просили отца прочесть рукопись Ж. Медведева о трагической истории советской биологии. Но Хрущев решительно отверг все эти попытки. Интуиция, на которую он полагался больше, чем на знания, подсказывала ему, что он зашел слишком далеко. Поэтому он не хотел продолжать уже набиравшую обороты проработочную кампанию. Весной 1963 года идеологический нажим в области культуры ослаб. Намеченный на июнь пленум ЦК КПСС, посвященный идеологическим проблемам, проходил в иной атмосфере, чем совещание в марте. Хрущев пригласил на него несколько тысяч гостей, в том числе немало беспартийных. Доклад делал все тот же Ильичев. Однако большая речь Н. С. Хрущева была выдержана в умеренных тонах. Он говорил об успехах в коммунистическом строительстве, подвергал критике буржуазную идеологию в целом, но воздержался от выпадов против тех или иных представителей культуры. Даже о скульпторе Эрнсте Неизвестном Хрущев сказал иначе, чем несколько месяцев назад: «Много говорят о творчестве скульптора Неизвестного. Мне хочется верить, что человек он честный и способный. Может, не следует, когда речь идет об абстракционистах, все сводить к Неизвестному. Давайте посмотрим, как он выполнит свое обещание, покажет своим творчеством, как он служит народу. Мы все-таки, видимо, виноваты в том, что вовремя не заметили некоторых нездоровых явлений в искусстве» [165] .

Здесь можно усмотреть замаскированный упрек в адрес Л. Ильичева. Не менее важное значение для культурной атмосферы в стране, чем речи и доклады, имели и отдельные события. Так, например, в Ленинграде в июле 1963 года проходило Общеевропейское совещание по проблеме романа, организованное Европейским сообществом писателей совместно с Союзом писателей СССР. На это совещание прибыли многие крупные литераторы из разных стран. Приглашены были, естественно, и наиболее известные наши писатели. Однако в Ленинград отказался приехать Илья Эренбург, который на недавних идеологических совещаниях подвергся довольно резкой критике, в особенности за защиту правомерности и ценности абстракционизма в искусстве. Хрущев лично позвонил Эренбургу и просил поехать в Ленинград. «Что это за европейское совещание писателей без Эренбурга? – сказал Хрущев. Он фактически извинился перед Эренбургом за ряд резких высказываний. – Я погорячился, – сказал Хрущев. – Не надо придавать этому большого значения. Вы же государственный человек. Вы должны поехать в Ленинград». И Эренбург изменил свое решение.

После окончания совещания наиболее видные его участники были приглашены на государственную дачу в Пицунде, где Хрущев проводил свой отпуск. Здесь А. Твардовский прочел присутствующим поэму «Теркин на том свете» в новой редакции.

Созданная еще в 1953–1954 годах, она нигде не публиковалась. Все смеялись и хвалили поэму. Обнимал и хвалил Твардовского Шолохов. Понравилась поэма и Хрущеву. Он сказал, что не видит никаких причин, почему поэма не может быть опубликована. Зять Хрущева, главный редактор «Известий» А. Аджубей, который также присутствовал на встрече с писателями, отправил поэму в Москву. 18 августа она появилась в «Известиях» с предисловием Аджубея, а вскоре и в № 8 журнала «Новый мир». Это была острая сатира на бюрократизм, на широко раздутые штаты «номенклатуры», сталинские репрессии и культ личности…

Если проблемы литературы и искусства доставляли Хрущеву большие хлопоты и огорчения, то успехи в космосе являлись источником иных эмоций. Еще в июне 1961 года, вскоре после полета Ю. Гагарина, более ста ученых и конструкторов узнали о присуждении им звания Героев Социалистического Труда, семь человек получили его вторично. Их имена, однако, не были опубликованы в газетах. Семь тысяч человек наградили орденами и медалями. Количество награжденных свидетельствовало о том, насколько значительной отраслью науки и производства стала область космических исследований. В печати появилось сообщение о награждении Н. С. Хрущева орденом Ленина и третьей медалью Героя Социалистического Труда «за заслуги по созданию ракетной промышленности, науки и техники и успешное осуществление полета ракетного корабля “Восток”, открывшего новые страницы в освоении космоса».

Через несколько месяцев после Гагарина в космос отправился космонавт-2 Герман Титов, корабль которого пробыл в космосе 25 часов и 17 раз облетел вокруг Земли. В августе 1962 года состоялся первый групповой полет – на корабле «Восток-3» в космос поднялся А. Г. Николаев, а на корабле «Восток-4» П. Р. Попович. Их полет продолжался четверо суток. Успехи США в космосе оказались гораздо скромнее. И хотя Кеннеди провозгласил американскую космическую программу «Аполлон», рассчитанную на то, что именно американцы первыми высадятся на поверхность Луны, американские газеты шутили, что, как только американские космонавты появятся на Луне, их встретит там невысокий, полный человек, который покажет им посевы особой лунной кукурузы. В ноябре 1962 года отправилась в сторону планеты Марс советская ракета «Марс-1». В июле 1963 года миру стали известны космонавт-5 В. Ф. Быковский и космонавт-6 Валентина Терешкова, первая женщина, совершившая космический полет. Вскоре им пожимал руки на торжественной встрече в Москве Н. С. Хрущев.

Глава 6 Последний год у власти

Уменьшение популярности и рост культа личности Хрущева

Новый, 1964 год руководители партии и правительства встречали в Кремле вместе с большим числом приглашенных. Когда стрелка часов приблизилась к цифре «12», поднялся Хрущев, чтобы произнести тост. «Это был хороший год, – сказал он, – дела у нас идут успешно. Но люди, естественно, хотят большего. И это будет сделано». Далеко не все разделяли оптимизм Хрущева.

Прирост продукции промышленности составил в 1963 году 8 %. Это было на 1 % ниже, чем в 1962 году, но на 3 % ниже среднегодового прироста в 1951–1960 годах. Еще более настораживало ухудшение эффективности народного хозяйства. По подсчетам экономистов, в 1963 году на рубль основных производственных фондов выпускалось продукции на 15 копеек меньше, чем в 1958 году, что означало потерю продукции на 55 млрд рублей в целом по СССР. Во всех отраслях производства, кроме электроэнергии и металлообработки, эффективность производственных накоплений снизилась в 2–3 раза, что наблюдалось впервые за годы советской власти. Хотя список дефицитных товаров был очень велик, промышленность выбрасывала на рынок громадное количество неходовых товаров. Так, например, швейных товаров скопилось на два года продажи вперед, швейных машин – на год, часов – на два года, огромными оказались запасы нереализованных книг и фотоаппаратов. В то же время количество денег у населения увеличилось. Продолжало ухудшаться соотношение между производством средств производства (группа «А») и предметов потребления (группа «Б») – из-за невыполнения плановых заданий по товарам народного потребления. В легкой и пищевой промышленности работало 35–40 % рабочих и служащих страны, но сюда направлялось только 8 % капиталовложений. Неэффективной являлась и добывающая промышленность, в которой трудилось 20 % рабочих и служащих страны, она получала 30 % всех капиталовложений, но давала по стоимости только 7 % продукции промышленности. На один кубометр заготовленной древесины наша страна производила в 2 раза меньше продукции, чем США, в 5 раз меньше, чем ФРГ, и в 8 раз меньше, чем Швеция.

О плохом урожае 1963 года мы уже писали. Валовая продукция сельского хозяйства уменьшилась за год на 10,7 %, упав до уровня 1958 года. Поголовье свиней сократилось с 70 до 41 миллиона голов, на 1,5 млн уменьшилось поголовье крупного рогатого скота, на 6 млн – овец.

Причиной неудачи явилась не только плохая погода, но и бесчисленные перестройки в структуре посевных площадей и культур. Там, где сохранили пары, собирали от 7 до 15 центнеров с гектара. Но на миллионах гектаров хлеб не убирали вовсе; в Сибирь пришлось завозить семена из других областей. Что касается целинных районов, то здесь на огромных площадях произошла экологическая катастрофа. В мае 1963 года сильные ветры, скорость которых достигала 35–40 метров в секунду, поднимали и уносили к предгорьям Саян миллионы тонн плодородной земли. До сих пор неизвестны данные о размерах поврежденной или уничтоженной в 1963 году пахотной земли. Имеются, однако, основания полагать, что речь идет о миллионах гектаров. Можно напомнить один лишь факт: посевные площади в СССР, которые непрерывно возрастали с 1945 по 1963 год, неожиданно сократились в 1964 году на 6 млн гектаров.

В нашей стране не принято проводить опросы общественного мнения и следить за повышением или уменьшением популярности политических деятелей. Но если бы такие опросы производились, они показали бы падение популярности Хрущева уже в 1962 году и усиление этого процесса в 1963-м. Причины для недовольства имелись почти у всех групп населения. Рабочим не нравилось уменьшение и ухудшение продовольственного снабжения, недостаток потребительских товаров, рост цен. У служащих с фиксированной зарплатой и пенсионеров по тем же причинам уменьшался реальный размер доходов. Крестьяне возражали против растущих посягательств на личные подсобные хозяйства и уменьшение доходов от труда в общественном хозяйстве. Кадровые офицеры без всякой радости узнавали о снижении их пенсии по старости и выслуге лет. Командный состав милиции был недоволен отменой надбавок к зарплате. Чиновники государственного и хозяйственного управления ощущали нестабильность своего положения в результате частых перестроек и реорганизаций. Кадровые партийные работники считали ошибочным как новый Устав КПСС с его принципом сменяемости кадров, так и разделение обкомов на промышленные и сельскохозяйственные и ликвидацию привычного районного звена партийного руководства. Номенклатурные работники во всех организациях были недовольны сокращением их привилегий. Как раз в начале 60-х годов по требованию Хрущева значительно сократился список лиц, имевших право на пользование персональными государственными автомашинами. Усиливающийся идеологический нажим и нелепая кампания против «абстракционизма» в живописи и «формализма» в музыке не способствовали росту популярности Хрущева среди молодежи и интеллигенции.

Хотя популярность Хрущева у населения страны заметно уменьшилась, именно в 1962—196З годах стала расти идеологическая агитационно-пропагандистская кампания по неумеренному его восхвалению. На смену развенчанному культу личности Сталина приходил культ личности Хрущева. Везде можно было прочитать о «великом ленинце» и «великом борце за мир» Хрущеве, его портрет открывал буквари и школьные учебники и выделялся большими размерами в общей галерее портретов членов Президиума ЦК КПСС. Фотографии Хрущева почти ежедневно появлялись в газетах, на экраны страны вышел фильм «Наш Никита Сергеевич». В сложившейся в обществе ситуации безудержные восхваления Хрущева могли только повредить его репутации, однако сам он не предпринимал никаких шагов, чтобы остановить этот поток неумеренной лести.

Есть немало свидетельств того, что разговоры о желательности смещения Хрущева начались в узких кругах ЦК КПСС и Президиума ЦК еще в начале 1964 года. Некоторые из слухов подобного рода доходили и до самого Хрущева, который обратился как-то к Подгорному с вопросом: «Вы что там, задумали выступление против меня?» Подгорный решительно все отрицал, а Хрущев не стал заниматься этой проблемой. Еще недавно был удален из руководства Ф. Р. Козлов, у которого после резкого разговора с Хрущевым случился тяжелый инсульт. Место Козлова в Президиуме ЦК занял Л. И. Брежнев, место Брежнева в Президиуме Верховного Совета СССР – А. И. Микоян. Почти всех членов партийного и государственного руководства выдвинул и поддержал Хрущев. Поэтому Никита Сергеевич не рассматривал этих людей как своих политических соперников, он был уверен в их лояльности. Иногда он относился к ним даже с пренебрежением, как к послушным исполнителям его указаний. Хрущев отвык от возражений. Он безоговорочно полагался на поддержку членов ЦК КПСС, которые обеспечили ему победу на июньском пленуме в 1957 году. Однако Хрущев не сумел понять или почувствовать, что и в широких кругах партийного руководства отношение к нему значительно изменилось. Недовольство итогами и методами хрущевского руководства распространилось теперь и на большинство секретарей обкомов партии, председателей совнархозов и государственных комитетов, на верхушку армии, КГБ и МВД, которые как раз составляли основную часть ЦК КПСС. В верхах партии складывалась совсем иная обстановка, чем в 1954–1956 годах.

В феврале 1964 года Н. С. Хрущев собрал очередной пленум ЦК, на котором министр сельского хозяйства СССР И. П. Воловченко сделал доклад об интенсификации сельского хозяйства на основе широкого применения удобрений, развития орошения и комплексной механизации. Кроме министров сельского хозяйства из республик, на пленуме выступил Т. Д. Лысенко, обеспокоенный тем, что Воловченко ничего не сказал в докладе о различных его рекомендациях. Это упущение исправил сам Хрущев, который в своей большой речи активно поддержал все предложения Лысенко. «Учиться надо у таких ученых, как Лысенко!» – заявил Хрущев.

На пленуме было решено ввести для колхозников небольшую пенсию по старости, чего раньше не было.

Февральский пленум также заслушал доклад М. А. Суслова о разногласиях между КПСС и КПК. Суслов подверг критике линию КПК и Мао Цзэдуна.

17 апреля 1964 года Н. С. Хрущеву исполнилось 70 лет, и юбилей этот торжественно отмечался в стране. Уже в 9 часов утра в дом, где Хрущев жил с семьей, пришли все члены Президиума ЦК, чтобы поздравить юбиляра и членов его семьи. Президиум Верховного Совета СССР присвоил Хрущеву звание Героя Советского Союза – за заслуги перед КПСС и Советским государством и «за исключительные заслуги в борьбе с гитлеровскими захватчиками». Печать опубликовала также приветствие Хрущеву от ЦК КПСС, Совета министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР.

Немного позже в Екатерининском зале Большого Кремлевского дворца состоялась церемония, на которой Хрущев получил знаки отличия Героя Советского Союза. В Москву прибыли главы правительств многих социалистических стран, которые также приветствовали Хрущева и вручали ему высшие знаки отличия своих стран. В 4 часа дня в Георгиевском зале Кремля состоялись большой прием и обед, на котором присутствовали не только высшие руководители СССР и КПСС и главы социалистических стран, но и руководители дипломатических миссий, аккредитованных в Москве. Первым поднялся, чтобы произнести тост в честь юбиляра, А. И. Микоян. Почти все ораторы говорили о крепком здоровье Хрущева и желали ему многих лет работы на благо партии и государства.

Поздравительные телеграммы пришли от глав правительств десятков стран и от отдельных государственных деятелей. Неожиданная телеграмма пришла из Пекина. В ней говорилось: «Хотя между нами существуют ныне разногласия по ряду вопросов марксизма-ленинизма и сложилась такая обстановка, когда отсутствует сплоченность, но мы твердо убеждены, что это лишь временное явление. В случае возникновения в мире серьезных крупных событий КПК и КПСС, КНР и СССР и народы наших стран будут стоять плечом к плечу и совместно бороться против общего врага. Пусть империалисты и реакционеры содрогаются перед нашей сплоченностью».

К 70-летнему юбилею Хрущева Политиздат выпустил в свет последний, 8-й том Собрания речей и документов Н. С. Хрущева «Строительство коммунизма в СССР и развитие сельского хозяйства».

Юбилейные торжества закончились в тот же день. Уже на следующее утро Хрущев приступил к своей обычной работе.

Последние поездки по стране и за границу

В 1964 году около двух месяцев Хрущев провел в поездках по стране. Еще в январе в СССР прилетел Фидель Кастро, которого Хрущев принимал с прежним радушием. Для него организовали зимнюю охоту в Подмосковье. После подписания соглашения о постоянных крупных закупках Советским Союзом кубинского сахара Хрущев вместе с гостем побывал в Киеве и других городах Украины. Кастро вскоре улетел на Кубу, а Хрущев задержался в республике, посетил Киевскую ГЭС и ряд предприятий. В Киеве он принимал министра экономики и финансов Франции Жискара д’Эстена. Весной, после торжественного приема в Москве первого президента Алжира А. Бен Беллы, Хрущев посетил вместе с гостем Крым, где они осмотрели санатории и совхозы. В начале июня в Ленинграде Хрущев встречался и с И. Б. Тито. Вдвоем они осмотрели новые кварталы города и восстановленный Петродворец.

Летом отовсюду поступали сообщения о хорошем урожае. 1 августа Хрущев выехал в сельские районы Саратовской области, затем посетил колхозы и совхозы Волгоградской и Ростовской областей, Северной Осетии. В Татарии и Башкирии он знакомился главным образом с нефтепромыслами и химическими предприятиями. Отсюда Хрущев вылетел на целину, где еще только готовились к уборке урожая. Осмотрев хозяйства Кустанайской и Целиноградской областей, он опять крупно поспорил с А. И. Бараевым, директором института в поселке Шортанды, пропагандировавшим чистые пары. Хрущев распорядился снять Бараева и назначить вместо него другого человека. После отъезда Хрущева первый секретарь Целинного обкома партии Ф. С. Коломиец собрал бюро крайкома и проинформировал всех о его мнении. Член бюро и директор крупнейшего совхоза области Ф. Т. Могун выступил, однако, в защиту Бараева и рекомендуемой им системы земледелия. Большинство поддержало Могуна, и бюро обкома отклонило рекомендацию Хрущева, сославшись на то, что того дезинформировали. Это был, вероятно, первый случай подобного рода, но и он свидетельствовал о падении и популярности, и власти Хрущева. Во время этой поездки он был крайне раздражителен и резок. Один из его помощников и переводчиков В. М. Суходрев вспоминает: «Так получилось, что я сопровождал Хрущева во время его последней поездки по целинным землям. Тогда инакомыслие в сельском хозяйстве состояло в защите чистых паров, против чего Хрущев решительно выступал. Мы находились в одном целинном совхозе, когда, проезжая вдоль поля, Хрущев неожиданно увидел распаханную, но незасеянную землю. Он тут же велел остановиться и обрушился на женщину – директора совхоза. Выдержав первый заряд гнева, директор, пытаясь защититься, сказала, что только благодаря чистым парам их совхоз получает намного больше зерна, чем соседи. Ее ответ прозвучал убедительно, но Хрущев не слушал: “Я же сказал, запретить”. В разговор вступил министр заготовок, который поддержал директора и попытался доказать выгоду чистых паров, но Хрущев и его грубо оборвал» [166] . 18 августа, после посещения Иссык-Кульской долины в Киргизии Хрущев вернулся в Москву.

Немало времени провел он и в зарубежных поездках. Конец марта и начало апреля он находился в Венгрии, посещал предприятия, вузы, сельские хозяйства республики, подразделения советских войск. В мае состоялся продолжительный визит Н. С. Хрущева в ОАР. Поводом для визита послужило перекрытие Нила и начало работы первой очереди Асуанской плотины, которая строилась по советскому проекту, с использованием советского оборудования и кредитов. На стройке плотины трудились сотни советских инженеров, техников, квалифицированных рабочих.

Хрущев и сопровождавшие его лица отплыли в ОАР на теплоходе «Армения» 6 мая из Ялты и 9 мая прибыли в Александрию. Г. А. Насер устроил гостю торжественную встречу на всем пути от Александрии до Каира. В столице ОАР Хрущев выступил с длинной речью в Национальном собрании, а затем на большом митинге молодежи. Он осмотрел сокровища Национального музея Египта и Музея исламских искусств. Разумеется, он выезжал в Гизу, чтобы осмотреть знаменитые египетские пирамиды. Только через несколько дней Хрущев и Насер проследовали в район строительства Асуанской плотины, где уже находились главы многих арабских государств. Хрущев и Насер одновременно нажали кнопку, взорвав таким образом перемычку, отделявшую Нил от его нового русла. Первая очередь Асуанской плотины и ГЭС начали работать.

Вернувшись в Каир, Хрущев вел переговоры с Насером и его ближайшими сотрудниками. За заслуги в развитии советско-египетских отношений Хрущев был удостоен высшей награды ОАР – ордена «Ожерелье Нила». По существующим традициям межгосударственных отношений Советское правительство должно было теперь наградить президента ОАР Г. А. Насера. После визита в СССР императора Эфиопии Хайле Селассие, вручившего Хрущеву высший орден Эфиопии, Никита Сергеевич поставил вопрос об учреждении специального ордена, которым можно было бы награждать не только руководителей социалистических стран, но и глав других государств. Хайле Селассие получил в конце концов орден Боевого Красного Знамени как участник войны против гитлеровской коалиции. Но вопрос о новом ордене так и не успели решить. Хрущев спросил посла СССР в Египте, какая из советских наград соответствует «Ожерелью Нила». Ему ответили, что только высшая награда страны. Хрущев отправил шифрованную телеграмму в Москву с просьбой о присвоении Насеру звания Героя Советского Союза. О такой же награде он просил и для вице-президента ОАР маршала Амера. Хотя в кругах Президиума ЦК это вызвало недовольство, соответствующий указ приняли и награды срочно отправили в Каир. Это было ошибкой Хрущева. И Насер, и Амер в годы Второй мировой войны по соображениям национального характера не только выступали против Англии, но считали возможным сотрудничать с гитлеровскими властями. В дипломатических отношениях между СССР и Египтом в 60-е годы этот факт можно было игнорировать, но казалось бестактным вручать Насеру и Амеру знаки Героев Советского Союза и ордена Ленина. К тому же в ОАР коммунистическая партия находилась в глубоком подполье, а многие коммунисты подвергались жестоким пыткам и истязаниям.

Вернувшись в Москву из Египта, Хрущев уже через три недели предпринял 20-дневный визит в Скандинавию. Эта поездка откладывалась несколько лет, так как в ней не было особой государственной необходимости. Уровень отношений между СССР и скандинавскими странами не оправдывал столь продолжительного визита, который не сопровождался к тому же ни проведением серьезных переговоров, ни заключением важных соглашений. Тем не менее Хрущев побывал в Дании, Норвегии и Швеции, познакомился и с промышленностью, и с сельским хозяйством этих стран.

С 21 по 23 июля он совершил краткий визит в Польшу для участия в праздновании 20-летия Польской Народной Республики. Больше недели он провел в Словакии, где отмечалось 20-летие Словацкого вооруженного восстания. В поездке по стране его сопровождал Первый секретарь ЦК компартии Словакии А. Дубчек. В это же время началась подготовка визита Хрущева в ФРГ. Несмотря на возражения В. Ульбрихта, он предполагал пойти на существенные изменения отношений между СССР и ФРГ. Но визит в Западную Германию не состоялся по не зависящим от Хрущева причинам.

Октябрьский пленум ЦК КПСС

Конец лета и начало осени 1964 года были наполнены для Хрущева обычной работой. Он принимал в Кремле политических деятелей и бизнесменов Запада, глав государств Индонезии, Индии и Египта, послов и журналистов. После возвращения из Скандинавии и поездки в ЧССР Хрущев начал готовить новую реформу управления сельским хозяйством. Ему казалось целесообразным создать в стране снизу доверху специализированные управления по отраслям сельского хозяйства: «Главскотоводство», «Главптицеводство», «Главхлопководство», «Главсвекловодство» и т. д. Но теперь проект Хрущева встретил возражения и в кругах Президиума ЦК, и среди секретарей обкомов, которым новая перестройка казалась ненужной, даже вредной при слабом развитии специализации в колхозах и универсальной взаимосвязи всех отраслей сельского хозяйства. Хрущев настаивал на перестройке, он изложил свои предложения в пространной Записке. Предполагалось обсудить этот вопрос на пленуме ЦК в ноябре.

В октябре Хрущев решил отдохнуть на даче в Пицунде. Временами он чувствовал себя усталым, но в целом производил впечатление бодрого, здорового, полного замыслов человека. По дороге в Пицунду Хрущев посетил несколько колхозов и совхозов, провел совещание птицеводов в Крыму, беседовал с секретарями обкомов и райкомов Кубани. На даче он следил за подготовкой полета корабля «Восход» с тремя космонавтами на борту, а также принимал различных государственных деятелей.

Особенно напряженным оказался день 12 октября. Впервые в истории три космонавта – В. Комаров, К. Феоктистов и Б. Егоров поднялись над Землей в одном корабле. Хрущеву непрерывно звонили руководители полета и сообщали о делах на космодроме. Когда космический корабль совершил третий виток, Хрущев и отдыхавший здесь же Микоян связались по радиотелефону с космонавтами и поздравили их с успехом. А между тем в Кремле уже началось расширенное заседание Президиума ЦК КПСС, на котором Суслов и Шелепин поставили вопрос о немедленном смещении Хрущева со всех постов.

Конечно, этот вопрос возник не в один день {15} . Мы уже упоминали выше, что обсуждение вопроса о возможной замене Хрущева началось в кругах ЦК и Президиума ЦК еще в первые месяцы 1964 года. Развитию этих настроений и разговоров способствовал и тот факт, что за девять месяцев 1964 года Хрущев 135 дней провел в поездках по разным краям и странам.

К участию в заговоре против Хрущева был привлечен тогдашний председатель КГБ СССР Семичастный, сразу после снятия Хрущева получивший за свои заслуги очередное звание генерал-полковника. Семичастный и позднее не скрывал, что у возглавляемого им ведомства (даже у людей, не связанных со сталинскими преступлениями) были свои счеты к Хрущеву: «Хрущев… КГБ генеральских званий не давал. Пограничникам – пожалуйста, сколько угодно, а аппарату – нет. Дело дошло до того, что в ряде республик комитеты возглавляли полковники. А в МВД – генералы. Это было противоречием. А потом, когда Хрущева освободили, появились звания и у нас» [167] .

По словам академика Арбатова, работавшего тогда в аппарате ЦК КПСС, к организаторам смещения Хрущева примкнули также начальник Генерального штаба маршал Бирюзов и заведующий отделом административных органов ЦК КПСС Миронов [168] . Есть свидетельство о том, что более детально вопрос о Хрущеве обсудили члены Президиума и члены ЦК в сентябре, когда они проводили свой отпуск на юге. Приглашенные первым секретарем Ставропольского обкома Ф. Кулаковым на охоту, они меньше занимались стрельбой или рыбной ловлей, чем политическими обсуждениями. Важную роль в политической подготовке смещения Хрущева играл Н. Г. Игнатов. Он долгие годы работал секретарем ЦК КПСС, с 1957 по 1961 год он входил в Президиум ЦК КПСС.

Однако у Хрущева с Игнатовым сложились плохие отношения, и последний после XXII съезда партии потерял свой пост в Президиуме ЦК и в Секретариате ЦК. В 1960–1964 годах Игнатов занимал пост Председателя Президиума Верховного Совета РСФСР. Он не пользовался никаким влиянием, но мог беспрепятственно ездить по всей стране и помогать созданию антихрущевского блока. После отъезда Хрущева на юг подготовка к его смещению происходила уже в Москве. В центре обсуждения находились, как можно судить, М. А. Суслов и А. Н. Шелепин. Решающее значение имело согласие с ними второго секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева и министра обороны СССР Р. Я. Малиновского. Это исключало возможность различного рода случайностей. Президиум ЦК собрался уж тогда, когда большинство членов Президиума и большинство членов ЦК КПСС высказалось за смещение Хрущева.

Сам Н. С. Хрущев, как теперь стало известно из воспоминаний его сына, получил сведения о том, что его ближайшие соратники добиваются его смещения, но не придал этой информации должного значения. По словам С. Н. Хрущева, к нему обратился один из помощников Игнатова и рассказал о переговорах, которые ведет его шеф с партийными и государственными деятелями о возможности избрания нового Первого секретаря ЦК. Сергей Хрущев довел информацию до сведения отца, но тот улетел в Пицунду, не предприняв никаких контрмер. Возможно, он просто устал и решил положиться на волю случая, возможно, счел сведения недостоверными [169] .

Последнее представляется наиболее вероятным и Г. А. Арбатову, работавшему в то время в аппарате ЦК КПСС. «Трудно себе представить, – писал он в своих воспоминаниях, – что активный человек, прошедший через огонь и воду множества боев за власть, если бы считал эти сведения хоть в малейшей степени достоверными, не принял бы никаких мер и просто ушел в отпуск» [170] .

О том, что в знаменитом здании на Старой площади происходят какие-то важные и тайные приготовления, стало известно и людям, не посвященным в планы заговора. Так, Г. А. Арбатов свидетельствует: «Я тогда работал в аппарате ЦК КПСС и видел, как около его здания, у постов на входах, в коридорах в те дни и некоторое время после них вышагивали или стояли, стреляя во все стороны глазами, незнакомые молодые люди в штатском. Опытные работники аппарата были особенно осторожны, разговаривая в служебных помещениях; даже дома, если кто-то затевал с ними серьезный разговор по телефону, тут же переводили его на футбол или погоду; если же в комнате были все “свои”, делали красноречивый жест рукой в сторону потолка или телефона» [171] .

Утром 13 октября Хрущев принял на своей даче министра Франции Г. Палевского. Франция стояла перед президентскими выборами, и Хрущева занимал вопрос – выдвинет ли де Голль свою кандидатуру на следующий срок. Палевский, считавшийся близким другом де Голля, ответил уклончиво, но Хрущев перебил его, заявив, что «настоящий политический деятель всегда борется до конца за свою власть». Хрущев намеревался пригласить министра Франции к обеду, но в это время Никиту Сергеевича позвали к телефону. Звонил Брежнев и передавал, что в Москве собрались члены ЦК и хотят провести пленум с обсуждением предложений Хрущева по сельскому хозяйству. Присутствовавший при этом разговоре Первый секретарь ЦК компартии Украины П. Е. Шелест так вспоминает этот разговор:

«Страшно это было. Брежнев дрожал, заикался, у него посинели губы: “Никита Сергеевич, тут вот мы просим приехать… по вашим вопросам, по вашей записке”. А Хрущев ему что-то говорит, но мы не слышим что. Положил Брежнев трубку: “Никита Сергеевич сказал, что он… два дня, и вы уже там… вопросов решить не можете. Ну ладно, вы мне позже позвоните, тут Микоян, мы посоветуемся”. В этот же вечер Брежнев снова позвонил. Он (Хрущев – Ред. )сказал: “Хорошо, прилечу я”» [172] .

В телефонных переговорах принимал участие и Р. Малиновский. Однако сопротивление Хрущева оказалось сломленным только тогда, когда Брежнев сказал, что люди собрались и будут обсуждать намеченные вопросы и без участия Хрущева, если он не приедет.

По свидетельству находившегося в Пицунде Сергея Хрущева, Микоян уговаривал его отца не обострять конфликта и немедленно вылететь в Москву. Вполне вероятно, что, как пишет С. Руденко, Суслов и Брежнев уже позвонили к тому времени Микояну и велели ему как можно скорее доставить Хрущева в столицу [173] .

Вместе с Хрущевым в Москву вылетел и Микоян. В последний раз генерал Цыбин вел в Москву самолет с Хрущевым, с которым они налетали вместе не одну сотню тысяч километров. На аэродроме Хрущева встречал только Председатель КГБ В. Е. Семичастный. Для Хрущева и Микояна стало очевидным, что на пленуме ЦК речь будет идти отнюдь не о структуре управления сельским хозяйством.

На заседании Президиума ЦК КПСС присутствовало 22 человека. Кроме членов и кандидатов в члены Президиума, здесь находились министры СССР А. Громыко и Р. Малиновский, несколько секретарей обкомов. Председательствовал на заседании сам Хрущев. Обсуждение было бурным, резким, откровенным, временами очень грубым. Хрущев решительно отвергал почти все обвинения в свой адрес и сам выдвигал немало обвинений в адрес присутствующих членов Президиума. В его защиту выступил один Микоян, который заявлял, что деятельность Хрущева – это большой политический капитал партии, который она не вправе так легко растрачивать. Он также предложил компромисс: снять Хрущева с должности Первого секретаря ЦК, но оставить его Председателем Совета министров.

Но Микояна не поддержал никто из присутствующих. Было очевидно – в том числе и для Хрущева, – что пленум ЦК КПСС, который в июне 1957 года поддержал Хрущева и отверг решение Президиума, на этот раз окажется не на его стороне. Все же среди 330 членов и кандидатов в члены ЦК у Хрущева мог оказаться не один десяток сторонников, и обсуждение на пленуме могло быть также не очень гладким, и члены Президиума ЦК стремились этого избежать. Однако убедить Хрущева «добровольно» уйти в отставку не удалось, и заседание, начавшееся 13 октября, пришлось прервать поздно ночью для отдыха. Все разошлись по домам, условившись возобновить обсуждение утром 14 октября.

Члены Президиума не слишком доверяли друг другу, поэтому после отъезда Хрущева было решено, что к домашним телефонам никто подходить не будет: вдруг Хрущев позвонит кому-нибудь и склонит его на свою сторону.

Однако ночью Хрущев позвонил Микояну, который также не ложился спать. «Если они не хотят меня, то пусть так и будет, – сказал Хрущев. – Я не буду больше возражать».

На следующий день заседание Президиума ЦК продолжалось не более полутора часов. В заключительном выступлении Хрущев сказал: «Вы все здесь много говорили о моих отрицательных качествах и действиях и говорили также о моих положительных качествах, и за это вам спасибо. Я с вами бороться не собираюсь, да и не могу. Я вместе с вами боролся с антипартийной группой. Вашу честность я ценю. Я по-разному относился к вам и извиняюсь за грубость, которую допускал… Я много не помню, о чем здесь говорили, но главная моя ошибка состоит в том, что я проявил слабость и не замечал порочных явлений. Я пытался не иметь два поста, но ведь эти два поста дали мне вы! И несмотря на то, что я талантливый человек, считаю это неправильным. Ошибка моя в том, что я не поставил этот вопрос на XXII съезде КПСС.

…Я сейчас переживаю и радуюсь, так как настал период, когда члены Президиума ЦК начали контролировать деятельность Первого секретаря ЦК и говорить полным голосом… Сегодняшнее заседание Президиума ЦК – это победа партии. Я думал, что мне надо уходить. Но жизнь цепкая. Я сам вижу, что не справляюсь с делом, ни с кем из вас не встречаюсь. Я оторвался от вас. Вы меня сегодня за это здорово критиковали, а я и сам страдал из-за этого.

Я в кости и в бильярд не играл. Я всегда был на работе. Я благодарю вас за предоставляемую мне возможность уйти в отставку. Жизнь мне больше не нужна. Прошу вас, напишите за меня заявление, и я его подпишу. Я готов сделать все во имя интересов партии. Я сорок шесть лет в партии состою – поймите меня! Я думал, что, может, вы сочтете возможным учредить какой-либо почетный пост, но я вас не прошу об этом. Где мне жить – решите сами. Я готов, если надо, уехать куда угодно. Еще раз спасибо вам за критику, за совместную работу в течение ряда лет и за вашу готовность дать мне возможность уйти в отставку» [174] .

Президиум ЦК рекомендовал избрать Первым секретарем ЦК Л. И. Брежнева, а Председателем Совета министров СССР – А. Н. Косыгина.

Как свидетельствует П. Е. Шелест, вопрос о том, кому быть Первым секретарем ЦК, не сразу решился в пользу Брежнева. «У Подгорного было, пожалуй, больше шансов сесть в кресло Первого секретаря ЦК КПСС. Но он сам отказался. И внес предложение – Брежнева. Это было, уже когда освободили Никиту Сергеевича, когда приняли решение с этим вопросом выходить на пленум. И Брежнев сказал:. “Давайте учредим должность второго секретаря ЦК”. А так как второго секретаря в ЦК не было, ну все согласились. Кого? Подгорного. А вышли на пленум, этот вопрос даже не был поставлен. Я до сих пор и не знаю, на каком этапе он был снят. Вот кухня какая…» [175] .

Перед окончанием заседания президиума Хрущев обратился с просьбой предоставить ему слово на пленуме. Брежнев и Суслов высказались категорически против. Как вспоминает П. Е. Шелест, «и тут у Никиты Сергеевича полились слезы… просто градом слезы… “Ну раз так, что я заслужил, то я и получаю… Хорошо, напишите заявление, я его подпишу”. Все. И заявление писал не он… не помню кто, потому что тяжело было смотреть… Я до сих пор вижу лицо Хрущева в слезах, до сих пор. Умирать буду, а это лицо вспомню» [176] .

По свидетельству Мишеля Татю, еще 31 октября 1963 года, когда Хрущев принимал лидера французских социалистов Ги Молле, последний спросил его о новом поколении советских лидеров, которые могли бы наследовать власть Хрущева. «В своем ответе Хрущев на первое место поставил Л. И. Брежнева, которого очень хвалил. Затем он назвал А. Н. Косыгина, которого хвалил за компетентность. Хрущев назвал также Н. В. Подгорного. Мы видим, что Никита Сергеевич весьма точно назвал своих преемников, хотя Хрущев и не подозревал, что все эти перемены произойдут так скоро» [177] .

Во второй половине дня 14 октября в Кремле открылся пленум ЦК КПСС, члены которого заранее прибыли в Москву со всех концов страны.

Заседание открыл Л. И. Брежнев. Председательствовал А. И. Микоян. Присутствовал и Хрущев, которой за время заседания не проронил ни слова. М. А. Суслов сделал доклад, который продолжался всего один час. В нем не содержалось попытки проанализировать деятельность Хрущева за 11 лет, подвести итоги или сделать выводы. Это было крайне поверхностное выступление, в котором все сводилось главным образом к перечислению личных недостатков или «грехов» Хрущева, причем наряду с серьезными критическими замечаниями в докладе содержались и несущественные детали, мелкие придирки.

Суслов сказал, что Хрущев допустил крупные ошибки в своей работе, в руководстве партией и правительством, принимал необдуманные, торопливые решения, допустил организационную чехарду. В последние 2–3 года Хрущев сосредоточил в своих руках всю полноту власти и стал ею злоупотреблять. Все достижения и успехи в стране он относил к своим личным заслугам, совершенно перестал считаться с членами Президиума, третировал их, оскорблял, не прислушивался к их мнению, постоянно всех поучал. Несмотря на неоднократные обращения к нему членов Президиума, он игнорировал их замечания.

В основном эти обвинения были справедливыми. Нужно сказать, однако, что Хрущев сосредоточил в своих руках всю полноту власти не 2–3 года, а 5–6 лет назад и что члены Президиума слишком мало обращались к нему с критическими замечаниями, но гораздо чаще поддакивали ему. Большая часть непродуманных и поспешных решений Хрущева проводилась им все же через Президиум и пленумы ЦК КПСС.

Как сказал Суслов, в печати все больше и больше писали о заслугах Хрущева. За 1963 год в центральных газетах 120 раз появился портрет Хрущева, а за 9 месяцев 1964 года – 140 раз. Между тем даже портреты Сталина печатались 10–15 раз в год. Хрущев окружил себя советниками из родственников и журналистов, к мнению которых он прислушивался больше, чем к мнению членов Президиума, которым приходилось проводить ряд мероприятий через этих людей. Их самих Хрущев не хотел слушать и не принимал их предложений. Он часто ссылался на мнение своего сына Сергея и дочери Рады. Он втянул в политику всю семью, а в печати и на радио его окружали подхалимы.

И здесь Суслов многого недоговаривал по части самокритики. Портреты Сталина печатались в центральных газетах куда чаще, чем 10–15 раз в год. Хрущев все время ездил по стране, он более 40 раз побывал за границей, и все это, естественно, находило отражение в прессе. Между тем Сталин почти никуда не выезжал из Москвы и Кремля. Суслов явно преувеличил роль сына и дочери Хрущева при решении серьезных проблем. Практически они не имели никакого влияния на отца при решении важных государственных дел. Верно, что в прессе и идеологических органах партии имелось немало подхалимов. Но это были, как правило, члены ЦК, а не случайные лица. Среди них можно было бы назвать и часть членов Президиума ЦК, которых продвинул сюда сам Хрущев.

М. Суслов сказал далее, что ЦК снял зятя Хрущева А. Аджубея с должности главного редактора «Известий» как подхалима и безответственного человека. Сославшись на Громыко, он заявил, что Аджубей стал вторым министром иностранных дел, причем стремился решать дела на уровне глав правительств и дезориентировал послов. Суслов рассказал, что Аджубей, будучи в ФРГ, в оскорбительном тоне отозвался об Ульбрихте, и это вызвало скандал с ГДР, который с трудом удалось уладить. Зондируя почву насчет возможной поездки Хрущева в ФРГ, Аджубей сказал западным немцам: «Что вы так нападаете на Ульбрихта, ведь он долго не проживет, у него туберкулез горла».

Эти высказывания Суслова об Аджубее в основном справедливы. Аджубей вошел в семью Хрущевых еще в 40-е годы. Он был способным журналистом и хорошо редактировал «Комсомольскую правду», а затем и «Известия». Нет ничего предосудительного и в том, что Хрущев использовал своего зятя для неофициальных контактов в западных странах. Но Аджубей много пил и в нетрезвом состоянии мог говорить всякий вздор. Хрущев часто ругал его за это, но тем не менее действительно втягивал его в большую политику. На XX съезде КПСС А. Аджубей стал членом ЦК.

Суслов очень критически высказался далее о разделении партийного руководства по производственному принципу. Эта реформа внесла путаницу в работу и стала началом как бы двух партий – рабочей и крестьянской.

Мы уже писали об ошибочности данной реформы. Но в конце 1962 года она не встретила возражений на пленуме ЦК КПСС, ее одобрил и сам Суслов. Теперь он резко скептически отозвался о недавних предложениях Хрущева по созданию специализированных управлений в сельском хозяйстве. Записку Хрущева по этому поводу Президиум ЦК отозвал и обсуждение ее отложил.

Хрущев, сказал Суслов, возомнил себя специалистом во всех областях: в сельском хозяйстве, дипломатии, науке, искусстве и всех поучал. В ГДР он держался как в одной из областей СССР и учил немцев вести сельское хозяйство. Многие материалы, подготовленные аппаратом ЦК, Хрущев публиковал под своим именем.

В первой части этих упреков Суслов, несомненно, прав. Хрущев не страдал от недостатка скромности, и даже американскому кукурузоводу Р. Гарсту при посещении его фермы Хрущев сделал ряд замечаний, с которыми тот не мог согласиться. Но второй упрек Суслова несправедлив. Многие послания и заявления Хрущева действительно готовил аппарат ЦК, но это было прямой его обязанностью, и в действиях Хрущева не имелось ничего предосудительного. Тот же Суслов, выступая на съездах компартий Запада и Востока, произносил речи, подготовленные для него аппаратом ЦК. При этом Хрущев даже в большей мере, чем Суслов, принимал участие в составлении подобного рода речей.

По свидетельству Суслова, рассылая членам Президиума записки, Хрущев требовал письменных замечаний, давая для этого иногда лишь 45–50 минут. Никто не мог сделать это за столь краткий срок, и заседания Президиума превращались в формальность.

Вероятно, такие случаи имели место, но не как правило, а как исключение. Хрущев не мог лишить членов Президиума ЦК права голоса, хотя иногда возникали такие ситуации, как, например, в дни Карибского кризиса, когда Хрущев был вправе требовать от членов Президиума самого быстрого ответа на те или иные предложения. И если заседания Президиума ЦК становились формальностью, то ответственность за это лежала и на его членах. Хрущев действительно становился все более капризен и нетерпим к критике, но возражать ему было отнюдь не так опасно, как возражать Сталину.

Суслов заявил, что Хрущев так запутал управление промышленностью, создав Госкомитеты, Совнархоз СССР, ВСНХ СССР, что представляется очень трудным все это распутать. Промышленность сейчас работает хуже, чем при прежних методах управления.

Этот упрек Хрущеву, конечно, справедлив, хотя было бы неправильным делать одного Хрущева ответственным за плохую работу и за плохое управление промышленностью.

Как заявил Суслов, Хрущев проводил неправильную политику в области ценообразования. Повышение цен на мясо, молочные продукты, некоторые промтовары ударило по материальному положению рабочих. Неправильную политику вел Хрущев и в отношении животноводства, в результате чего было вырезано много коров и сократились поступление мяса, его сбыт на рынках.

Суслов был прав, обвинив Хрущева в ошибочной политике в области животноводства. Но если повышение цен на мясо и молочные продукты являлось ошибочным, то почему новые цены сохранились и после октябрьского пленума? Почему повышение цен на многие промтовары происходило и в 60—70-е годы?

По свидетельству Суслова, Хрущев был неосторожен в своих выступлениях и беседах. Так, например, в беседе с японскими парламентариями он заявил, что в СССР живут казахи и в Китае в Синьцзяне тоже есть казахи. И если среди них устроить референдум – хотят ли они остаться в Китае или отойти к СССР, и они выскажутся за Советский Союз, то мы их присоединим. Суслов сказал, что эти фразы были изъяты в СССР прямо из типографского набора, а в Японии напечатаны, что вызвало протест со стороны Китая. «Хотя разногласия с Китаем не снимаются, – заявил Суслов, – и мы будем обсуждать их на совещании 26 компартий, тем не менее надо подчеркнуть, что на обострение позиции китайцев влияло и поведение Хрущева, который третировал представителей этого социалистического государства, а Мао Цзэдуна назвал однажды “старой калошей”. Это тому стало известно и вызвало озлобление. Бестактно вел себя Хрущев и в отношении Албании».

В данном случае Суслов не сделал никакого открытия. И в частных беседах, и в разговорах с корреспондентами и бизнесменами, и при встречах с главами государств, и с ораторской трибуны Хрущев говорил часто не только с необычной, но подчас и с излишней откровенностью. Мы приводили немало примеров таких высказываний. Стенограммы любых бесед Хрущева тщательно выправлялись и затем одновременно публиковались как в западной, так и в советской печати. Неясно – почему это правило не соблюдалось при публикации бесед Хрущева с японскими парламентариями. Хрущев вполне мог назвать Мао Цзэдуна в каком-либо частном разговоре «старой калошей». Но как эта фраза стала известна Мао Цзэдуну? Не было ли в таком случае намеренной утечки информации? В закрытых совещаниях в ЦК КПК Мао Цзэдун в 1953–1957 годах также оскорбительно отзывался и о Хрущеве, и о всем руководстве КПСС.

Продолжая свой доклад, Суслов отметил, что на официальном обеде после одного из заседаний СЭВ Хрущев бросил Т. Живкову фразу, что болгары всегда были иждивенцами. Из тактичности Живков промолчал, проглотив это оскорбление. На обеде присутствовали руководители социалистических государств и коммунистических партий. Это было проявлением великодержавного шовинизма.

Можно лишь пожалеть об излишней тактичности Живкова, которому следовало после подобной реплики демонстративно покинуть зал. Чрезмерная тактичность лишь поощряла несдержанность Хрущева.

На пленуме зашла речь и о некоторых ошибочных решениях Хрущева в области внешней торговли. Так, например, в рамках совместной договоренности Польша построила авиационный завод для производства самолетов «Ан-2», часть поставок предназначалась Советскому Союзу. Но Хрущев отказался от покупки, заявив, что мы можем делать такие самолеты дешевле. Этим мы подвели Польшу и вызвали большое недовольство. На новом заводе в Польше – 15 тысяч рабочих. Мы вызвали недовольство Румынии, заставляя ее вливать свою нефть в нефтепровод «Дружба», в то время как Румыния получала за свою нефть валюту. Мы заказали Финляндии финские домики, для производства которых там построили специальный завод. Но Хрущев отказался их покупать. Когда мы позднее заказали финнам суда, они предупредили, что будут строить их только на старых заводах. По словам Суслова, за 10 лет работы Хрущев не только ни разу не принял министра внешней торговли Патоличева, но даже ни разу ему не позвонил.

Трудно оценить перечисленные решения Хрущева, не зная их мотивов и резонов. По свидетельству А. Аджубея, о поставках из Польши самолетов «Ан-2» на пленуме неожиданно выступил Лесечко, постоянный представитель СССР в СЭВ. Аджубей так передает позднейший рассказ Хрущева об этом:

«В середине пятидесятых годов… мы передали польской стороне технико-экономические данные по самолету сельскохозяйственной авиации “Ан-2”. При этом была оговорена твердая цена на поставки в СССР этой машины. Хрущев помнил цену.

Просматривая данные о закупках самолетов на текущий год, Никита Сергеевич обратил внимание на то, что количество закупаемых самолетов резко уменьшено. Вызвал к себе министра гражданской авиации Логинова. Тот сообщил, что ассигнования министерству не урезаны, но польская сторона повысила цены на самолет. Хрущев поинтересовался, чем это вызвано. Министр ответил, что польские товарищи решили больше платить рабочим своего авиационного завода. Никита Сергеевич соединился по телефону с Лесечко и попросил передать польским товарищам, что договорную цену надо держать, тем более что лицензию мы передали безвозмездно. “У нас, – сказал он, – тоже есть рабочие, о которых правительство должно заботиться так же, как и о крестьянах, а ведь повышение цены на самолет вызовет новые издержки и в нашем сельскохозяйственном производстве…”» [178] .

Странно, что Хрущев и Патоличев никогда не встречались. Во многих зарубежных поездках Хрущева сопровождал заместитель министра внешней торговли, т. е. того же Патоличева. Вопросами внешней торговли занимался один из первых заместителей Хрущева А. И. Микоян, к которому Хрущев относился с полным доверием. Можно предположить, что и сам Патоличев не особенно стремился попасть на прием к Хрущеву, если мог решить все свои проблемы с Микояном.

Из примеров самоуправства Хрущева М. А. Суслов остановился на эпизоде с Тимирязевской академией. Узнав, что в Московской сельскохозяйственной академии им. К. А. Тимирязева есть ученые, не согласные с его сельскохозяйственными рекомендациями, Хрущев решил выселить академию из Москвы, а ее факультеты распределить по глубинке. При этом он говорил: «Нечего им пахать по асфальту». Академия же около столетия существовала в Москве. Суслов сказал, что члены Президиума ЦК не были согласны с Хрущевым и под разными предлогами оттягивали переселение, создавая различные комиссии. Осуществлялся бюрократический саботаж распоряжения Хрущева. Когда, вернувшись из очередной поездки, Хрущев узнал, что академия все еще в Москве, он распорядился прекратить туда прием студентов. Академия работала сначала без первого курса, потом без второго. Многие видные ученые и преподаватели ее покинули.

Эти обвинения совершенно справедливы. Если перевод министерств сельского хозяйства СССР и РСФСР на базу совхозов «Михайловское» и «Яхрома», расположенных в 100–120 километрах от Москвы, был явно ошибочным мероприятием, то попытка разрушить Тимирязевскую академию могла служить примером нелепого самоуправства и самодурства.

Суслов подверг критике и многие из аспектов сельскохозяйственной политики Хрущева. Хрущев снимал с работы директоров совхозов, которые оставляли в своих хозяйствах чистые пары, не считаясь с их доводами. Он хотел снять и секретаря ЦК КП Казахстана Кунаева, который защищал чистые пары. Хрущев снял с поста министра сельского хозяйства тов. Пысина, не дав никаких разъяснений на этот счет членам Президиума ЦК. В последние годы он развернул ничем не оправданное наступление против приусадебного хозяйства колхозников. Он даже распорядился уменьшать и урезать приусадебные участки, что вызвало раздражение в деревне, так как отрезанные участки обычно ничем не засевались и зарастали бурьяном. Хрущев защищал Лысенко, против которого выступали многие видные ученые. Он предложил Академии наук СССР открыть вакансию для избрания в академики друга Лысенко Н. Нуждина. На заседании Академии наук академик А. Д. Сахаров отвел его кандидатуру. Лысенко выступил в связи с этим с грубой речью и позже доложил обо всем Хрущеву. Хрущев был разгневан и прямо заявил, что если Академия наук будет заниматься политикой, то «мы такую Академию разгоним, нам она не нужна». Об этом стало известно в кругах ученых.

Хрущев не раз упрекал Косыгина за то, что тот поинтересовался положением зернового хозяйства в Казахстане. Это расценивалось как вмешательство в руководство сельским хозяйством, которое Хрущев считал своей монополией. Во многих областях он предлагал ликвидировать колхозы и создавать совхозы, мотивируя это нерентабельностью колхозов. Между тем, заявил Суслов, колхозы более рентабельны, чем совхозы.

Все эти замечания в адрес Хрущева совершенно справедливы, и их можно было бы значительно продолжить. Во многих областях и районах личное хозяйство колхозников и рабочих совхозов деградировало до уровня более низкого, чем в 1953 году.

В своем докладе Суслов дал пояснения по поводу того, как произошло присвоение Насеру и Амеру званий Героя Советского Союза, возложив ответственность за это только на Хрущева. Хрущев, по свидетельству Суслова, был слишком щедр и неразборчив в своих обещаниях другим странам. В Ираке мы помогаем строить железные дороги на 600 километров, тогда как в СССР годовое строительство железных дорог не превышает 600 километров. В Индонезии, где царит нищета, СССР построил огромный стадион. Бельмом на глазу была последняя поездка Хрущева в скандинавские страны. Он отправился туда со всей семьей, с детьми, внуками, их было 12 человек. Сатюков взял с собой дочь. В западной печати писали, что это семейный пикник. Не чем иным, как путешествием со свитой, это назвать нельзя. И все за государственный счет.

Мы уже писали о присвоении звания Героя Насеру и Амеру. Хрущев действительно часто был слишком щедр в своих обещаниях. Он, правда, убеждал Сукарно построить в Индонезии какой-либо более важный объект, чем стадион. Но тому нравилось произносить речи на стадионах. В поездку по Скандинавии Хрущев взял не 12, а 6 своих родственников, что все равно можно считать предосудительным. Все расходы берет на себя страна, которая приглашает гостей, и в этом отношении Хрущев явно злоупотребил гостеприимством скандинавских стран.

Я опускаю далее ряд мелких придирок и замечаний, которые вообще вряд ли следовало упоминать на пленуме. В заключение Суслов поставил вопрос: могли ли раньше призвать Хрущева к порядку? Члены Президиума это делали, предупреждали Хрущева, но, кроме грубого отпора и оскорблений, ничего от него не слышали, хотя репрессий в отношении них он не предпринимал. Если Сталин уничтожал физически, то Хрущев подавлял морально. В конце своего доклада Суслов сказал, что смещение Хрущева – проявление не слабости, а смелости и силы, и это должно послужить уроком на будущее.

Во время доклада Суслова члены ЦК нередко отпускали громкие реплики, которые были направлены против Хрущева и свидетельствовали о накопившемся раздражении. Когда Суслов заявил, что дело шло к культу Хрущева, из зала выкрикнули: «Он давно культ». После доклада Суслов сказал, что, судя по репликам, пленум одобряет решение Президиума и поэтому нет необходимости открывать прения. Решение было принято единогласно в следующей формулировке: Н. С. Хрущев освобождается от своих постов в связи с преклонным возрастом и состоянием здоровья. Было решено также не допускать впредь совмещения одним лицом должности Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета министров СССР.

16 октября в «Правде» были опубликованы два кратких информационных сообщения:

«14 октября с. г. состоялся пленум Центрального Комитета КПСС. Пленум ЦК КПСС удовлетворил просьбу т. Хрущева Н. С. об освобождении его от обязанностей Первого секретаря ЦК КПСС, члена Президиума ЦК КПСС и Председателя Совета министров СССР в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья.

Пленум ЦК КПСС избрал Первым секретарем ЦК КПСС т. Брежнева Л. И.».

«15 октября с.г. под председательством Председателя Президиума Верховного Совета СССР тов. А. И. Микояна состоялось заседание Президиума Верховного Совета СССР…

Президиум Верховного Совета СССР удовлетворил просьбу тов. Хрущева Никиты Сергеевича об освобождении его от обязанностей Председателя Совета министров СССР в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья.

Председателем Совета министров СССР Президиум Верховного Совета СССР назначил тов. Косыгина Алексея Николаевича».

Избранный Первым секретарем ЦК КПСС Л. И. Брежнев сказал в своей краткой речи на пленуме, что незачем выливать на самих себя грязь. Поэтому он рекомендовал на партийных собраниях и совещаниях не обсуждать вопрос об освобождении Хрущева, а на собраниях беспартийных говорить лишь то, что будет опубликовано в газетах. Брежнев просил не торопить ЦК в принятии мер, чтобы еще больше не запутать положение. Постепенно ЦК все выправит. В первую очередь будут объединены партийные органы в областях. Затем – проведено упорядочение структуры хозяйственного управления. Будет увеличен рыночный фонд на продукты питания, хороший урожай 1964 года позволяет это сделать. Будут перестроена система ценообразования и приняты меры к повышению материального уровня народа. Площадь посевов на целине будет сокращена.

Английский ученый, писатель и журналист Марк Френкланд писал в своей книге «Хрущев» в 1965 году: «Пленум ЦК проголосовал против Хрущева, хотя, безусловно, он имел какую-то поддержку. В некотором смысле это был его лучший час: еще 10 лет назад никто не мог предположить, что преемник Сталина может быть устранен таким простым и мягким методом, как простое голосование» [179] .

Но то же самое сказал и сам Никита Сергеевич. Вернувшись вечером домой, в квартиру на Староконюшенном переулке Арбата, он бросил портфель в угол и сказал: «Ну вот, теперь я в отставке. Может быть, самое главное из того, что я сделал, заключается в том, что они могли меня снять простым голосованием, тогда как Сталин велел бы их всех арестовать».

Н. С. Хрущев на пенсии

На следующий день после пленума ЦК Хрущев уехал из Москвы на дачу, где собрались почти все его родственники. Еще в 1953 году Никита Сергеевич поселился в большом и удобном доме в Усове, который был когда-то помещичьей усадьбой. Но ему не нравился этот дом, и после смещения Молотова семья Хрущева переехала на государственную дачу, которую прежде занимала семья Молотова. Это был большой, но плохо спроектированный дом.

В первые недели после отставки Хрущев находился в состоянии шока. В свои 70 лет он оставался человеком громадной энергии и железного здоровья, привык напряженно трудиться по 14–16 часов в сутки. И вдруг, как всадник, несущийся на полном скаку, он был остановлен и выброшен из седла своими же еще недавно лояльными и послушными помощниками. Хрущев не скрывал своей растерянности. Недавно всесильный диктатор, он часами неподвижно сидел в кресле. Иногда на его глазах можно было увидеть слезы. Когда в одной из московских школ директор спросил из любопытства внука Хрущева: «Что делает Никита Сергеевич?» – мальчик ответил: «Дедушка плачет».

Но Хрущев был слишком сильной личностью, чтобы долго пребывать в бездействии. Постепенно он стал читать газеты и журналы и узнавать о переменах, последовавших за его отставкой. Большую часть этих перемен он отказывался комментировать, например восстановление единых обкомов, отмену многих ограничений для приусадебных участков, позднее ликвидацию совнархозов и восстановление отраслевых министерств. Он никогда даже с родными ничего не говорил о своих преемниках – ни хорошего, ни дурного. В конце концов, если использовать американский политический жаргон, это была его собственная команда.

В первые месяцы никто, кроме родных, не навещал Хрущева. Его падение было встречено в стране с удивительным спокойствием, во многих случаях даже с облегчением. Однако на Западе и в некоторых коммунистических партиях Хрущев оставался популярной фигурой, и отдельные государственные деятели и лидеры партий, приезжая в Москву, выражали желание встретиться с Никитой Сергеевичем. Им обычно говорили, что Хрущев болен, но это нельзя было повторять бесконечно. Надо было как-то решать вопрос о постоянном статусе отставного премьера. Имелись разные проекты, но Хрущев отклонял их, отказываясь встречаться с кем-либо из членов Политбюро. В первые дни и недели Хрущев разговаривал по телефону только с Микояном, но затем и эта связь прервалась.

В начале 1965 года семье Хрущева предложили освободить бывшую дачу Молотова. Недалеко от поселка Петрово-Дальнее (москвичи приезжают в этот район автобусом от станции метро «Сокол») Хрущеву отвели более скромную дачу, которую построил когда-то для своей семьи И. Акулов, видный деятель партии, друг М. И. Калинина, долгое время занимавший пост Генерального прокурора СССР. В годы сталинских репрессий Акулова расстреляли, и его дача с тех пор сменила многих хозяев. Конечно, она намного уступала всем прежним резиденциям Хрущева. Но у нее было важное для Никиты Сергеевича преимущество – большой земельный участок.

Весь дачный поселок в Петрово-Дальнем был окружен высоким забором. Но на проходной дежурили пожилые вахтерши, миновать которых не стоило большого труда. Каждая дача, однако, имела и свой забор. Поэтому при входе на участок Хрущева появилась еще одна проходная. Для охраны экс-премьера было выделено небольшое подразделение войск МВД – КГБ. Несколько человек постоянно дежурили у дома Хрущева, охрана сопровождала его и во время прогулок по окрестным местам и в лесу, где он собирал грибы. Хрущев вел с молодыми работниками охраны долгие разговоры, нередко теперь лишь эти люди составляли круг его собеседников.

Поздней осенью 1964 года состоялась и последняя встреча Н. С. Хрущева с Л. И. Брежневым. «Внезапно уединение отца нарушило переданное… приглашение приехать в ЦК. С ним хотел говорить Брежнев. Отец был еще очень подавлен. Для дискуссии сил у него просто не было. При встрече Брежнев сообщил, что принято решение об установлении отцу персональной пенсии в размере 500 рублей в месяц, до этого он получал свою зарплату Председателя Совета министров. Решение определяло и место жительства Хрущева… Сообщив все это, Леонид Ильич поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. Отец кратко поблагодарил, и они сухо попрощались» [180] .

За Хрущевым сохранялось право пользоваться медицинскими услугами Кремлевской больницы и специальным пайком. В его распоряжении имелась машина – просторный старый «ЗИЛ», но почему-то с частным номером. Кроме дачи у семьи Хрущева оставалась большая квартира в Староконюшенном переулке на Арбате, в которой когда-то жил Шолохов. Но Хрущев не любил этой квартиры. Он иногда приезжал по делам в Москву, но за несколько лет ни одного раза не ночевал в ней.

Хрущев быстро перестал думать о возвращении к руководству и со временем все меньше сожалел об утраченной власти. Но он сожалел о некоторых своих действиях или, скорее, о бездействии во многих ситуациях. Он сожалел о том, что не довел до конца дело партийных реабилитаций и не отменил приговоры по процессам 1936–1938 годов, а отправил в архив выводы специальных комиссий. Очень сожалел Хрущев о громких идеологических кампаниях 1962–1963 годов против абстракционистов, обвинял Ильичева. «Ему (Ильичеву) нужен был пропуск в Политбюро», – говорил Хрущев. Вместе с родными на дачу приезжали иногда и художники, в том числе и те, кого Хрущев когда-то распекал в Манеже. Теперь Хрущев подолгу и спокойно разговаривал с ними. Он был очень тронут, когда Эрнст Неизвестный прислал ему в подарок книгу Достоевского «Преступление и наказание» со своими оригинальными иллюстрациями.

Первые два года жизни на пенсии были для Хрущева наиболее трудными. Но позднее он привык к своему положению и становился все более общительным. Он чаще ездил в Москву и прогуливался по улицам в сопровождении жены и охраны. Хрущев посещал концерты и театральные постановки. Так, с интересом посмотрел пьесу М. Шатрова «Большевики» в театре «Современник». Она понравилась Хрущеву, и он выразил желание побеседовать с ее автором и с режиссером театра О. Ефремовым. Встреча состоялась в кабинете режиссера. У Хрущева имелось лишь одно замечание – заседание Совнаркома в Кремле проходит без участия таких лиц, как Каменев и Бухарин. «Мы хотели их реабилитировать, – сказал он, – да вот Торез помешал».

Располагая досугом, Хрущев стал много читать. У него имелась громадная личная библиотека, он мог получать в прошлом любые из выходивших в стране книг. Иногда Никита Сергеевич смотрел телевизор. Неожиданно для родных он стал слушать иностранные радиопередачи на русском языке. Часто по вечерам слушал «Голос Америки», Би-би-си, «Немецкую волну», которые не глушили по его же инициативе. Из этих передач он узнавал о многих событиях в нашей стране и за границей и комментировал их. Искреннее негодование вызывали у него попытки реабилитировать Сталина, которые так настойчиво предпринимались во второй половине 60-х годов. Хрущев неодобрительно отзывался о процессе Синявского и Даниэля и, напротив, с интересом следил за первыми проявлениями движения диссидентов, которое шло в русле протеста против частичной реабилитации Сталина. Об академике Сахарове Хрущев говорил с симпатией, вспоминал свои встречи с ним и сожалел о резком конфликте 1964 года, связанном с вопросом о Лысенко. К разоблачению и падению этого лжеученого Хрущев отнесся спокойно и не пытался его защищать. Сложным оказалось отношение Хрущева к Солженицыну, о котором так много говорили в 60-е годы. Только теперь он прочитал роман «В круге первом». Роман не понравился Хрущеву, и он сказал, что никогда не позволил бы его напечатать. Здесь была граница, за которую он не способен был перейти. Хрущев стал более терпимым, но не превратился в сторонника плюрализма в культурной и политической жизни. Однако он не жалел, что помог несколько лет назад публикации повести «Один день Ивана Денисовича»: «Может быть, я ненормальный, может быть, все мы ненормальные. Но ведь Твардовский не был ненормальным, а он не раз говорил, что эта повесть великое произведение, что Солженицын большой писатель». Хрущев часто и с большим уважением отзывался о Твардовском, просматривал все номера «Нового мира», читал там повести и романы Ф. Абрамова, В. Тендрякова, Ч. Айтматова, Б. Можаева. Он любил поэзию Твардовского – она была ему понятна. Но Пастернака он принять и понять не мог, хотя и жалел об ожесточенной кампании против него, поднятой в 1959–1960 годах. Часто перелистывая стихи поэта, Хрущев скоро бросал чтение: такая поэзия была ему чужда.

Узнав от родных о бегстве на Запад дочери Сталина Светланы, Хрущев не поверил этому. Он давно знал Светлану Аллилуеву, встречался с ней. Для Хрущева казалось очень важным, что Светлана, в отличие от сына Сталина Василия, публично поддержала решения XX и XXII съездов и выступила по этому поводу на одном из партийных собраний. «Она не могла бежать из СССР. Вы не знаете, насколько она была предана коммунизму. Здесь какая-то провокация». Но, услышав по «Голосу Америки» о подробностях бегства, Хрущев был уязвлен и потрясен. Он долго не хотел ни с кем говорить об Аллилуевой.

Неодобрительно отзывался Хрущев об интервенции советских войск в Чехословакию. «Можно было сделать как-то иначе, – говорил он. – Это большая ошибка». Рассуждая при этом о событиях в Венгрии, Хрущев доказывал, что в Венгрии все происходило по-другому. Венгрия была в годы войны противником СССР, там уже находились советские войска, и там действительно стала побеждать контрреволюция и начинали убивать коммунистов. А в Чехословакии коммунисты прочно держали власть в своих руках. Хрущев часто хвалил Яноша Кадара, напоминая о том, что именно он, Хрущев, одобрил выбор этой кандидатуры. Надо сказать, что Янош Кадар, единственный из руководителей социалистических стран, регулярно присылал Хрущеву поздравления в дни советских праздников.

С большим беспокойством следил Хрущев за перипетиями «культурной революции» в Китае и военными столкновениями на советско-китайской границе. Он не доверял китайским лидерам и с неприязнью говорил о них. Но он одобрял первые шаги к разрядке с Западом, начатые в 1969–1970 годах.

Со временем Хрущева стала обуревать жажда деятельности. Его старый интерес к фотографии неожиданно перерос в серьезное увлечение. Многолетний знакомый Хрущева, автор книг по вопросам фототехники и фотограф-профессионал П. М. Кримерман, часто обрабатывавший пленки Никиты Сергеевича, писал потом, что некоторые снимки, сделанные Хрущевым, соответствовали самым высоким требованиям фотоискусства. Фотообъекты, как правило, были незамысловаты: любимый пес Хрущева по кличке Арбат, цветы, которые он сам выращивал, нечастые гости, деревья в лесу и на дачном участке. Однажды Хрущев даже сказал Кримерману: «Знаешь, Петр Михайлович, я думаю, что если бы ввести в школах преподавание предмета “фотографическое искусство”, то фотография привлекла бы к себе молодежь, дала им замечательную профессию».

Однако главным увлечением Хрущева по-прежнему оставалось возделывание земли – его сад и огород. С ранней весны и до поздней осени большую часть времени он проводил в заботах о своем небольшом хозяйстве. Он выписывал и доставал множество семян различных культур, в том числе и из южных районов. Конечно, были у него на участке и разные виды кукурузы. Гордостью Никиты Сергеевича стали помидоры. В 1967 году он сумел вырастить около 200 кустов помидоров особого сорта с плодами до килограмма весом. Хрущев не ленился вставать еще до восхода солнца – в 4 часа утра, чтобы полить эти чудо-помидоры. Большую часть их он не успел убрать, неожиданные ранние заморозки погубили урожай. Хрущев тяжело переживал это бедствие. Он не мог жить без экспериментов. Так, например, он увлекся гидропоникой, т. е. выращиванием овощей не на грядках, без земли. Заказав трубы нужного диаметра, Хрущев, в прошлом опытный слесарь, несмотря на «преклонный возраст» и «состояние здоровья», сам гнул эти трубы и высверливал в них отверстия. Старательно приготовляя необходимые растворы, Хрущев пытался, часто не без успеха, получить урожай из посаженной в отверстия трубы рассады. Он с уверенностью говорил родным, что гидропоника – это завтрашний день сельского хозяйства. Однако вскоре он убедился, что каждый огурец или помидор, выращенный таким способом, обходится слишком дорого. Следующей весной родные не увидели в огороде знакомых труб. Простые грядки оказались все же привычнее и лучше.

Постепенно круг людей, с которыми встречался Хрущев, стал расширяться. К нему приезжали некоторые пенсионеры, знавшие Хрущева еще по работе на Украине. Дважды навестил Хрущева поэт Евтушенко, несколько часов провел в Петрово-Дальнем драматург Шатров, которому Хрущев сказал о своем желании написать мемуары. При личном общении Шатров был очень удивлен как простотой и здравым смыслом Хрущева, так и тем, что он не знал некоторых элементарных фактов нашей истории и общественной жизни. Об этой встрече он недавно вспоминал: «У меня, – писал Шатров, – был разговор с Хрущевым, когда он стал уже пенсионером союзного значения. Так вот, он мне сказал: “У меня руки по локоть в крови. Я делал все, что делали другие. Но если бы предстоял выбор, делать этот доклад или не делать, я бы обязательно пошел к трибуне, потому что когда-то это все должно кончиться”. Чувство покаяния, которое было у этого человека, дало возможность вести диалог. Как нам не хватает этого чувства!» [181] (Речь идет о докладе на XX съезде. – Р. М. )

Навестила Хрущева приемная дочь Луначарского Ирина Анатольевна. Именно Хрущев разрешил открыть в Москве квартиру-музей Луначарского, о чем давно и бесплодно хлопотала семья наркома. Хрущев мало знал Луначарского, принадлежавшего к другому поколению партийных руководителей и забытого при Сталине. Поэтому Хрущев долго и подробно расспрашивал Ирину Анатольевну.

От скуки он заводил долгие разговоры не только с работниками своей охраны. В соседнем поселке находился дом отдыха, и Хрущев часто заходил на его территорию. Его сразу же окружали отдыхающие, и их беседы затягивались порой на несколько часов. Со сменой состава отдыхающих менялась и аудитория, так что директор санатория мог бы занести беседы с Хрущевым в список регулярно проводимых мероприятий. Собеседники не стеснялись задавать Хрущеву и острые вопросы, но он был опытным полемистом. Кроме соседнего дома отдыха Хрущев во время своих прогулок заходил и на поля близлежащих колхозов и совхозов. Однажды он заметил небрежное и плохо возделанное поле. Он попросил позвать бригадира, который пришел вскоре с председателем артели. Хрущев довольно резко, но справедливо начал ругать их за плохую агротехнику. Руководители колхоза сначала немного растерялись, но затем председатель, задетый, видимо, не столько резкостью, сколько справедливостью замечаний, грубо ответил Хрущеву, что он, дескать, уже не глава правительства и нечего ему вмешиваться не в свои дела. Хрущев долго затем переживал как большую неприятность этот эпизод. Однако в целом отношения Хрущева с колхозниками и рабочими соседних деревень были хорошими. Он часто встречался с ними и разговаривал у протекавшей рядом реки. Однажды в соседнее село приехали крестьяне из другой области. Узнав, что рядом на даче живет Хрущев, они подошли к забору. Сделав что-то вроде подставки, они заглянули через высокую ограду. Хрущев в это время что-то делал на своем огороде. «Не забижают ли тебя здесь, Никита?» – спросил один из стариков. «Нет, нет», – ответил Хрущев.

При выборах в Верховный Совет или местные Советы Хрущев приезжал в Москву. Он всегда принимал участие в голосовании по месту прописки. Участок, где Хрущев был зарегистрирован как избиратель, заполнялся в день выборов иностранными корреспондентами, которые приезжали посмотреть на него и задать ему несколько вопросов. Но теперь он избегал пространных разговоров с корреспондентами и никогда не критиковал людей, сменивших его у кормила власти.

Некоторые представители московской интеллигенции иногда звонили Хрущеву по телефону, чтобы поздравить его с праздником или сообщить о каком-либо событии. Такие проявления внимания всегда радовали Хрущева. Нередко звонил Петр Якир, семья которого после реабилитации поддерживала дружеские отношения с семьей Хрущева. Хрущев вначале живо откликался на сообщения Якира – главным образом о попытках реабилитации Сталина. Но затем частые звонки Якира стали вызывать у Хрущева недоумение и раздражение. «Чего он добивается? – сказал как-то Хрущев. – Если он провокатор, то он ничего не получит от наших бесед. Я и так всегда говорю то, что думаю». Звонил однажды Хрущеву Лен Карпинский, сын видного партийного публициста и друга Ленина В. Карпинского. Это было в апреле, когда Хрущеву исполнилось 75 лет. Карпинский зашел к своим друзьям в редакцию «Известий». Стали вспоминать о временах Хрущева. «Давайте позвоним Хрущеву, – предложил Карпинский. – У меня есть его телефон». К аппарату подошел сам Никита Сергеевич. Лен представился ему, напомнив, что их когда-то знакомил редактор «Правды» Сатюков. «Мы воспитаны XX и XXII съездами партии, – сказал Карпинский. – И мы всегда будем помнить вашу роль в разоблачении Сталина и реабилитации его жертв. Я уверен, что именно эти события в конечном счете будут определять значение нашей эпохи и вашей деятельности. И мы все тут собравшиеся желаем вам в день вашего рождения хорошего здоровья и долгих лет жизни».

Хрущев был обрадован и растроган. Он сказал, что не помнит самого Лена Карпинского, но хорошо знал и часто слушал его отца. «Мне особенно приятно, что вы сказали от людей молодого поколения. И я желаю вам успеха». Вообще 75-летие Хрущева не прошло незамеченным в западной прессе. Хрущев получил из-за границы много телеграмм, в том числе от де Голля, от английской королевы и от Яноша Кадара.

С годами Хрущев стал более критически относиться к себе и своей деятельности. Он признал немало своих ошибок. Но и здесь имелась граница. На многие упреки он отвечал твердо, что так должен был поступить коммунист и что он умрет как коммунист. Представление о том, каким должен быть настоящий коммунист, сложилось у него в 20-е годы. Но некоторые упреки Хрущев воспринимал крайне болезненно. Он очень нервничал, если читал или слышал, что он, Хрущев, антисемит. Он пытался доказать обратное, ссылался на дружбу с отдельными евреями, работавшими в его администрации. Он говорил при этом, что, может быть, многие из руководящих работников ЦК, воспитанные еще при Сталине, своими самовольными действиями вредили его репутации. Конечно, Хрущев невольно приукрашивал свою деятельность, но именно он решительно устранил многие из преступлений сталинской национальной политики.

В 1967 году у Хрущева произошел первый после отставки конфликт с властями. На Западе был показан снятый американцами биографический фильм о нем. Это вполне невинное событие вызвало, однако, неадекватную реакцию. Сын Хрущева подробно описал эту историю:

«…К 1967 году Брежнев уже с трудом переносил даже простое упоминание о Хрущеве. Люди такого склада, с одной стороны, добрые и слабые, с другой – тщеславные, по-особому относятся к своим дурным поступкам, по-своему переживают их. Совершив что-то подобное, они переносят свою ненависть на жертву, пытаясь тем самым доказать и себе, и окружающим собственную правоту. Упоминание имени отца в какой-то степени мешало упрочению его собственной роли в истории, ведь многое из того, что в этот момент приписывал себе Леонид Ильич, началось задолго до него.

…Как и следовало ожидать, ничего сенсационного или крамольного в фильме не было, построен он был исключительно на архивных материалах, фото– и кинодокументах. Реакция на фильм не заставила себя ждать. Отца не трогали и ничего у него не спрашивали. Гнев обрушился на окружающих. Первым на ковер вызвали начальника охраны Мельникова. О своей охране, изнывающей от безделья, отец горько шутил: “Не знаю, кого от кого охраняют, то ли меня от людей, то ли людей от меня”. Мельниковым давно были недовольны. Считали, что он слишком “прохрущевский человек”, старается угодить ему во всем, в чем может, помогает, словом, делает все, чтобы скрасить жизнь. Его поведение было не в духе времени. Фильм явился хорошим поводом для расправы. Его обвинили в потере бдительности: как он мог допустить интервью отца иностранному журналисту? То, что никакого, не только иностранного, но даже советского журналиста на даче ни разу не было, никого не интересовало» [182] .

60-е годы были десятилетием мемуаров. Писали мемуары не только маршалы и генералы, но и бывшие министры, конструкторы, ученые, деятели искусств. Работали над мемуарами Молотов, Каганович, Поскребышев, Микоян. Хрущев с интересом читал изданные в СССР воспоминания, иногда критиковал и поправлял авторов. Огорчили его изданные в 1969 году мемуары Г. К. Жукова. Когда Хрущев еще находился у власти, ему доложили о том, что Жуков начал работать над воспоминаниями. Предлагалось выкрасть их у опального маршала или другими путями помешать его работе. И хотя именно Хрущев был инициатором снятия Жукова с поста министра обороны в 1957 году, он дал достойный ответ на это недостойное предложение: «Ну и пусть пишет. Сейчас ему делать нечего. Ничего не предпринимайте, пусть делает то, что считает нужным. Все это очень важно для истории нашего государства. Жукова освободили за его проступки, но это никак не связано ни с его предыдущей деятельностью, ни с сегодняшней работой над мемуарами» [183] .

Жуков часто встречался с Хрущевым и до, и во время войны. Он стал командующим Киевским военным округом, когда Хрущев возглавлял партийную организацию республики. Но Жуков ничего не писал о встречах с Хрущевым, ограничившись упоминанием, что как глава округа он «счел своей обязанностью представиться секретарям ЦК КП Украины… и встретил самое доброжелательное отношение». Жуков не пишет о роли Хрущева в боях под Сталинградом, на Курской дуге, в освобождении Киева. Имя Хрущева встречается в большой книге только три раза, например в эпизоде, когда представитель Ставки Жуков прибывает в только что освобожденный Киев. «Изрядно проголодавшись, – повествует Жуков, – я зашел к Хрущеву, зная, что у него можно было неплохо подкрепиться» {16} .

Ничего не писали о Хрущеве и авторы других мемуаров, опубликованных после 1964 года, хотя они стали много и охотно рассказывать о своих встречах и беседах со Сталиным. Если же речь шла о Хрущеве, то он превращался в безымянного «секретаря ЦК». Все это в конце концов укрепило его в решении написать собственные мемуары {17} .

«…Первые разговоры о мемуарах, – пишет сын Хрущева, – начались еще в 1966 году, когда отец стал поправляться после болезни. К работе над мемуарами подключился и я. Первоначально предложил отцу обратиться в ЦК и попросить выделить в помощь машинистку и секретаря. Обращаться к начальству он отказался: “Не хочу их ни о чем просить. Сами предложат – не откажусь. Но они не предложат – мои воспоминания им не нужны. Только помешать могут”. Решили, что работать будем сами и помощи просить не станем.

…Отец диктовал по памяти, не пользуясь никакими источниками. Надеялся он только на себя, на свою память, и нужно признать, что она у него была феноменальная. Как он мог удержать в голове такое количество информации: событий, мест, имен, цифр? И донести их до слушателя почти без повторов и путаницы… Требовали проверки номера армий в военном разделе. Ошибок тут было немного. На удивление, отец был точен. Это можно объяснить одним: события тех лет глубоко врезались в память. Верны были в основном и цифры, и имена, и даты. Путаница начиналась, когда он по памяти пытался восстановить последовательность событий во время какого-нибудь государственного визита… кто и где их принимал, откуда и куда они поехали. Нормальный человек вообще таких вещей не помнит, а отец держал канву в памяти, безбожно путая, в каком городе их встречали национальной греблей, а в каком – парадом со слонами. Расставить все по местам предоставлялось мне, сверяя с опубликованными в прессе отчетами. Работы было много. Отец работал серьезно, помногу. Он диктовал по три-пять часов в день – утром и после обеда… Надиктовывая километры магнитной ленты, отец все больше мучился: какая же судьба ждет его воспоминания? “Напрасно все это.

Пустой труд. Все пропадет. Умру я, все заберут и уничтожат или так похоронят, что и следов не останется”, – не раз повторял он во время наших воскресных прогулок… Во время одной из бесед на прогулке нам пришла идея поискать сохранное место за границей. Отец сначала сомневался, опасаясь, что там рукопись выйдет из-под контроля, может быть искажена и использована во вред нашему государству. С другой стороны, сохранность там обеспечивалась надежнее. После долгих взвешиваний “за” и “против” отец все-таки попросил меня обдумать и такой вариант. Естественно, это решение мы хранили в строжайшей тайне… Решившись на этот шаг, мы фактически переходили от легальной деятельности к нелегальной. Мне было немного не по себе. Неизвестно, чем все это могло кончиться: арестом, ссылкой? Думать о последствиях не хотелось, надо было действовать.

…Пик работы над мемуарами пришелся на зиму 1967/68 года. Брежнев к тому времени уже набрал силу и начал очень внимательно следить за отражением своей личности в зеркале истории. Донесение, что Хрущев диктует свои мемуары, чрезвычайно обеспокоило Леонида Ильича.

…Вызвать к себе Хрущева, провести с ним беседу и попытаться покончить с мемуарами Брежнев поручил Кириленко, своему первому заместителю по ЦК. (В прошлом секретарь Николаевского обкома партии, Кириленко был обязан своим выдвижением именно Хрущеву, рекомендовавшему его на пост первого секретаря Свердловского обкома партии, а через несколько лет – члена Президиума ЦК.) В кабинете Кириленко сидели, кроме хозяина, Пельше и Демичев. Кириленко сразу перешел к делу, без обычных в таких случаях вопросов о самочувствии. Он заявил, что Центральному Комитету стало известно, что отец уже в течение длительного времени пишет свои мемуары… По сути дела, он переписывает историю партии. А вопросы освещения истории партии, истории нашего государства – это дело Центрального Комитета, а не отдельных лиц, тем более пенсионеров. Политбюро ЦК требует, чтобы он прекратил свою работу над мемуарами, а то, что уже надиктовано, немедленно сдал бы в ЦК… Кириленко… знал взрывной характер отца и понимал, какое оскорбление нанесено его словами человеку, четыре года назад занимавшему посты Первого секретаря ЦК и Председателя Совета министров СССР. Он, очевидно, надеялся, что новое положение пенсионера, даже в мелочах зависящего от них, сделает отца более покладистым и сговорчивым. Заставит подчиниться. Отец помолчал, потом… начал говорить спокойно, но все больше и больше распаляясь; мемуары являются не историей, а взглядом каждого человека на прожитую им жизнь. А коли так, он считает их требование насилием над личностью советского человека, противоречащим Конституции, и отказывается подчиниться.

– Вы можете силой запрятать меня в тюрьму или силой отобрать эти материалы. Все это вы сегодня можете со мной сделать, но я категорически протестую… То, что вы позволяете себе в отношении меня, не позволяло себе правительство даже в царские времена. Я помню только один подобный случай. Вы хотите поступить со мной так, как царь Николай I поступил с Тарасом Шевченко, сослав его в солдаты, запретив там писать и рисовать. Вы можете у меня отобрать все: пенсию, дачу, квартиру. Все это в ваших силах, и я не удивлюсь, если вы это сделаете… Ничего, я себе пропитание найду. Пойду слесарить, я еще помню, как это делается. А нет, так с котомкой пойду по людям. Мне люди подадут. А вам никто и крошки не даст. С голоду подохнете.

Понимая, что Хрущев с Кириленко говорить не будет, в разговор вмешался Пельше, сказав, что решение Политбюро обязательно для всех и для отца в том числе.

Этими мемуарами могут воспользоваться враждебные силы. Это было ошибкой со стороны Пельше.

– Вот Политбюро и выделило бы мне стенографистку и машинистку, которые бы записывали то, что я диктую. Это нормальная работа. Они могли бы делать два экземпляра – один оставался бы в ЦК, а с другим бы я работал, – более спокойно сказал отец, но, вспомнив о чем-то, с раздражением добавил: – А то, опять же в нарушение Конституции, утыкали всю дачу подслушивающими устройствами. Сортир и тот не забыли.

…Свидание это выбило отца из колеи. Он переживал, опять и опять возвращаясь к обстоятельствам разговора. Диктовку он забросил, возобновляя работу лишь эпизодически. В 1968 году он продиктовал очень мало. Так что в этом смысле Кириленко добился желаемого результата.

…Тем временем мне удалось нащупать пути передачи копии материалов за рубеж. Дело оказалось проще, чем я представлял себе. Однако, кроме технического, был еще моральный аспект. Шел уже не 1958 год, но еще далеко не 1988-й. Всего десять лет назад метались молнии в Пастернака, передавшего свою рукопись итальянскому издателю. Недавно судили Синявского и Даниэля. Отец не одобрял этого судилища, но… Тем не менее стереотип был силен: коль скоро книга опубликована на Западе – это жест враждебный. Отец был смелее меня, считал, что мемуары Первого секретаря ЦК – это исповедь человека, отдавшего всю свою жизнь борьбе за советскую власть, за коммунистическое общество. В них правда живого предостережения, факты… Они должны дойти до людей. Пусть сначала там, но когда-нибудь и здесь. Конечно, наоборот было бы лучше, но надо дожить до этих времен…» [184] .

На многих членов семьи Хрущева было оказано сильное давление, чтобы заставить Никиту Сергеевича отказаться от работы над воспоминаниями. Как это часто бывает, в конечном счете давление вызвало обратный эффект – опасаясь за судьбу мемуаров, Хрущев перестал возражать против их публикации. В 1970 году в США был выпущен английский перевод первого тома.

11 ноября 1970 года Хрущев был вызван для объяснений в Комитет партийного контроля к Арвиду Пельше. Разговор был резким. Хрущев отмел все обвинения и перешел в наступление. Он резко критиковал внутреннюю и внешнюю политику нового руководства, заявил, что за шесть лет после его отставки положение в стране ухудшилось. Однако Хрущев категорически отказался признать свои мемуары фальшивкой. После долгих переговоров удалось добиться компромисса: в кратком заявлении, не отрицая факта существования мемуаров, Хрущев утверждал, что сам он материалы для публикации за рубеж не передавал. Это заявление было сразу же опубликовано. Впервые после октября 1964 года в советской печати появилась фамилия Хрущева.

«Конечно, – считает Сергей Хрущев, – он мог бы не писать. У него были и другие увлечения: выращивание овощей, прогулки, фотографирование. Если бы не мемуары, этот образ жизни, очевидно, устроил бы власти и, наверное, позволил бы отцу прожить несколько лишних лет. Но он выбрал другой путь, будучи уверен, что его слова нужны нашему народу и, что бы ни случилось, они когда-нибудь все-таки дойдут до его главного читателя. И тот резонанс, который вызвало в мире опубликование его воспоминаний, подтверждает правоту отца» [185] .

Смерть и похороны

Еще летом 1970 года у Хрущева случился первый сердечный приступ, и он на несколько недель попал в больницу. Осенью он начал переживать из-за мемуаров. Очевидцы рассказывали, что Хрущев вышел из кабинета Пельше, держась за грудь. Здоровье Хрущева пошатнулось, и он уже практически не возобновлял работы над воспоминаниями. С наступлением теплых дней 1971 года Хрущев все меньше работал и на огороде. Порой он по нескольку часов сидел неподвижно в кресле. В начале сентября Хрущев навестил дочь Раду Никитичну и зятя А. Аджубея, их дача находилась в районе города Звездный. Вместе с садовником (и охраной) он пошел в лес. Хрущев порывался собирать грибы, но быстро устал. Потом ему стало плохо, он попросил садовника принести с дачи раскладной стул и долго сидел в лесу. Вскоре он уехал в свой дом в Петрово-Дальнем. Сердечный приступ не проходил, и родные, по настоянию врачей, положили Никиту Сергеевича в больницу. На следующий день он скончался. Это произошло днем 11 сентября 1971 года. Хрущеву шел 78-й год.

Первые слухи о его смерти стали распространяться еще в те годы, когда он находился у власти. Однажды такое сообщение было опубликовано в нескольких газетах. На следующий день Хрущев провел небольшую пресс-конференцию и шутя сказал: «Когда я умру, я сам сообщу об этом иностранным корреспондентам». Однако теперь ни жена, ни дети Хрущева не смогли сразу же сообщить друзьям о его кончине. Иностранные корреспонденты узнали об этом от Виктора Луи, человека, пользовавшегося репутацией наиболее близкого к властям журналиста, нередко выполняющего весьма сомнительные поручения. Советским людям ничего не сообщили о смерти Хрущева ни вечером 11 сентября, ни в течение следующего дня. Лишь утром 13 сентября в день похорон в «Правде» появилась короткая заметка: «Центральный Комитет КПСС и Совет министров СССР с прискорбием извещают, что 11 сентября 1971 года после тяжелой, продолжительной болезни на 78-м году жизни скончался бывший Первый секретарь ЦК КПСС и Председатель Совета министров СССР, персональный пенсионер Никита Сергеевич Хрущев». Никакого некролога напечатано не было, не сообщалось также о месте и времени похорон.

Конечно, от родных и близких Хрущева многие люди в Москве узнали о его смерти еще до получения газет. Стало известно, что похороны пройдут в 12 часов дня на Новодевичьем кладбище. Уже с раннего утра сюда стали подходить желающие принять участие в церемонии. Преобладали пожилые люди, но много было и молодых. Я также подошел к Новодевичьему монастырю к 10 часам утра. Среди собравшихся я увидел немало знакомых мне старых большевиков, вернувшихся в Москву из лагерей после XX съезда партии. Однако еще раньше на всех подходах к кладбищу появились усиленные наряды милиции и люди в штатском: монастырь и кладбище были оцеплены войсками внутренней охраны. Никого не пропускали, а на воротах кладбища висела большая надпись – «Санитарный день». Мимо кладбища проходила линия троллейбуса, причем остановка была как раз напротив ворот. Но теперь троллейбусы проходили мимо ворот и высаживали пассажиров уже за железнодорожной насыпью у Лужников. Часов с одиннадцати к оцеплению стали подходить иностранные корреспонденты, которых пропускали по удостоверениям. Около половины двенадцатого в оцеплении раздались какие-то команды, и милиция быстро освободила от людей проезжую часть. Показалось несколько мотоциклистов, но не со стороны Погодинской или Пироговской улиц, а снизу со стороны набережной. Московские набережные всегда малолюдны, и маршрут траурного кортежа был определен так, чтобы не привлекать внимания. За мотоциклистами довольно быстро двигался грузовик с венками, а за ним на такой же скорости автокатафалк. Следом одна за другой ехали 25–30 легковых машин разных марок. Ничто в этом быстром движении не походило на траурную процессию.

Конечно, все журналисты, пришедшие на похороны, описали это событие в своих репортажах. Корреспондент «Вашингтон пост» Роберт Кайзер, например, писал: «Я присутствовал на похоронах Хрущева. КГБ постарался, чтобы простых граждан не подпускали к Новодевичьему в тот сырой и серый осенний день. Были только переодетые агенты, иностранные журналисты, родственники и несколько близких друзей. Из новых правителей не пришел никто, но ЦК и Совет министров сообща прислали большой венок. Прислал венок и Анастас Микоян, тихо живущий в почетной отставке. Преемники Хрущева явно хотели, чтобы проводы его из этого мира прошли как можно незаметнее.

Однако некоторый драматизм в событие удалось внести 36-летнему сыну Хрущева Сергею, работающему инженером. Вскоре после того, как открытый гроб установили на платформе возле могилы, Сергей поднялся на кучу вырытой земли и обратился к толпе с речью. Мы все стояли неподалеку в узких проходах между соседними могилами.

“Мы просто хотим сказать несколько слов о человеке, которого хороним сейчас и которого оплакиваем, – начал он. Потом замолк на минуту, собираясь с силами. Губы его дрогнули. – Небо плачет вместе с нами, – сказал он; закапал мелкий дождь. – Я не буду говорить о великом государственном деятеле. В последние дни газеты всего мира уже высказались об этом. Я не буду оценивать вклад, который внес Никита Сергеевич, мой отец. Я не имею права на это. Это дело истории… Единственное, что я могу сказать, что он никого не оставил равнодушным. Есть люди, которые любят его, есть и такие, которые его ненавидят. Но никто не мог пройти мимо него, не обернувшись… От нас ушел человек, имевший полное право называться человеком. К сожалению, настоящих людей среди нас немного…”

Потом провожающим дали возможность пройти мимо гроба. Маленький оркестр играл траурные марши. Хрущев покоился на алом атласе, одетый в черный костюм и белую рубашку с черным галстуком. Губы его были непривычно поджаты, на лицо лег восковой налет, но знаменитый профиль оставался неизменным. Кто-то держал над его изголовьем зонт, продолжал лить дождь.

Когда все, кто хотел, прошли мимо, гроба, плачущая жена Хрущева коснулась рукой лба своего мертвого мужа. Остальные родственники сделали то же самое. Затем рабочие закрыли гроб и заколотили его. Над могилой стоял человек с красной подушечкой в руках, к которой были приколоты все 27 хрущевских наград, в том числе и самые высшие. Гроб опустили в могилу» [186] .

Примерно в это же время с группой старых большевиков на кладбище пропустили наконец и историка А. М. Некрича. В своих мемуарах он вспоминает: «Спешным шагом устремляюсь к месту похорон. В этот момент гроб с телом Хрущева опускают в могилу. Оркестр заиграл гимн. Четверо здоровенных могильщиков быстро начали засыпать могилу, а затем сооружать погребальный холм. Я огляделся. Со всех сторон щелкают фотоаппараты и жужжат камеры корреспондентов. Их было довольно много. Наверное, несколько десятков. На могилу кладут венки, засыпают холм цветами. Могильщики укрепляют мраморную, белого цвета плиту. На ней золотыми буквами выведена лаконичная надпись: Хрущев Никита Сергеевич. 1894–1971. Чуть повыше водружается портрет покойного в застекленной рамке…

Ближайшие родственники Хрущева сгрудились возле могилы. Мелькнуло измученное, выплаканное лицо Нины Петровны. Сжавшаяся в комок Рада Никитична. Статная молодая женщина с красивым лицом, которую поддерживает подполковник авиации. Широкая фигура Аджубея. Какое у него одутловатое лицо, будто равнодушное!

…Я увидел своего друга и пробираюсь к нему. Он стоит большой и печальный. Как-то пенсионер Хрущев приглашал его приехать, но он не приехал. Сейчас сожалеет, наверное, об этом. Трогаю его за плечо. Вокруг очень много сотрудников государственной безопасности. Все в штатском. По манере держаться, по покрою костюмов отличаю довольно высокопоставленных лиц из этого ведомства. Но почему их так много? Почему так много милицейских и солдат внутренней охраны, скрытых под брезентовыми крышами военных грузовиков? Почему “санитарный день”? Зачем Новодевичье кладбище, а не Кремлевская стена? Какая ирония судьбы! Никита Хрущев будет покоиться среди артистов, поэтов, академиков, словом, среди интеллигенции, интеллигентов, к которым он часто бывал несправедлив, но лишь одни они поминают его сегодня добрым словом. А тот, другой, и после своей смерти будет находиться вместе со своими соратниками у стен Кремля…» [187] .

Следует привести еще одно воспоминание – Эрнста Неизвестного. Он позднее писал: «После похорон Хрущева ко мне приехали сразу два человека – это был сын Хрущева Сергей, с которым я до этого не был знаком, и сын Микояна, тоже Сергей, с которым я дружил и который поддерживал меня в самые трудные дни. Они вошли, осмотрелись и долго мялись. Я сказал: “Я знаю, зачем вы пришли, говорите”. Они сказали: “Да, вы догадались, мы хотим поручить вам сделать надгробие”. Я сказал: “Хорошо, я соглашаюсь, но только ставлю условие, что я буду делать как считаю нужным”. На что Сергей Хрущев ответил: “Это естественно”. – “Я считаю, что художник не может быть злее политика, и поэтому соглашаюсь. Вот мои аргументы. А какие у вас аргументы: почему это должен делать я?” На что Сергей Хрущев сказал: “Это завещание моего отца”. Позже мы к этой теме не возвращались. Но то, что Хрущев завещал, чтобы памятник делал именно я, было подтверждено польской коммунисткой во время его открытия. Она подошла ко мне и сказала: “Никита Сергеевич не ошибся, когда завещал вам сделать это надгробие”. Это же подтвердила и Нина Петровна Хрущева.

Открытие памятника происходило под дождем, в одну из годовщин смерти Хрущева. Были все члены его семьи и корреспонденты, была охрана. Никого не пускали на кладбище. Приехал Евтушенко, который пытался быть в центре внимания. Никто не произносил речей. И когда все члены семьи повернулись и ушли, потому что им не нравилось, что Евтушенко произносит речи, когда они молчат, – я с Сергеем и пятью своими друзьями поехал на квартиру к Сергею Хрущеву. Он достал бутылку коньяка, какого-то столетнего коньяка, который подарил Хрущеву де Голль, – и сказал: “Вот мой отец никогда не решался выпить этот дорогой коньяк. Сейчас мы выпьем его сами”. И мы распили эту бутылку коньяка» [188] .

Эпилог

В день своего 70-летия, после вручения ему знаков отличия Героя Советского Союза Н. С. Хрущев выступил с краткой речью, в которой сказал: «Смерть для некоторых политических деятелей иногда наступает раньше их физической смерти» [189] .

Он не подозревал, что скоро это произойдет и с ним самим.

Хрущев потерял свою популярность еще в последние годы власти. И в годы его вынужденной отставки не было в стране ни одной общественной группы, которая хотела бы его возвращения. Он, в сущности, перестал существовать как политически значимая фигура. Однако впоследствии интерес к личности и политической деятельности Хрущева непрерывно возрастал.

Конечно, Хрущев был политиком и просто человеком, о котором разные люди могут судить и судят по-разному. Как писал, например, посол США в Москве Ч. Болен, много раз встречавшийся с Хрущевым: «Никита Сергеевич Хрущев был рожден и вскормлен партией большевиков. Крестьянин, в сущности, он не был философом-идеологом, хотя и был искусным спорщиком. Он ничего не прибавил к основам коммунистической доктрины, кроме некоторых прагматических отклонений, исходящих из понимания того, что ядерное оружие сделало военное разрешение конфликта почти немыслимым, неважно, идет ли речь о конфликтах межнациональных или революционных. Он принимал все основные принципы марксизма-ленинизма… Но сверх того, у него была гениальная способность чувствовать свою страну и свой народ… Хрущев был порывистым человеком, что сочеталось в нем с неистовой энергией, и это делало его привлекательным, но часто вело к печальным последствиям…» [190] .

Среди полученных мной за последние годы откликов на публикации о Хрущеве – сотни писем, в которых о нем пишут как о человеке, много сделавшем для нашей страны и нанесшем смертельный удар сталинизму. Но еще больше писем, в которых яростно и далеко не всегда справедливо критикуют и ругают Хрущева. Тех, кто и через двадцать лет после его смерти продолжает сводить с ним счеты, можно разделить на две группы. Во-первых, это сталинисты, которым, конечно, есть за что его ненавидеть. Во-вторых – люди, связанные с деревней, забывшие о первых реформах Хрущева, раскрепостивших крестьян, и озлобленные его последующей сельскохозяйственной политикой.

Хрущев был противоречивой фигурой, и чувства этих людей можно понять. Труднее классифицировать отзывы о Хрущеве, появляющиеся в печати. Так, в не предназначавшихся для чужих глаз дневниковых заметках Владимира Тендрякова, названных при публикации рассказом, говорится:

«Да, сам по себе Хрущев был безрасчетно, упоенно глуп, глуп с русским размахом, но, право же, он принципиально ничем не отличался от других видных политиков, страдал их общей бедой. И конечно же, его вседержавная самонадеянность нравственно калечила общество – воспитывала лжецов, льстецов, жестоких, беспардонных прохвостов типа “рязанского чудотворца” Ларионова, делающих карьеру на чиновном разбое.

Но вот что странно – бывают же поразительные парадоксы в истории! – именно экзальтированность Хрущева и помогла совершить смелый прогрессивный переворот в стране» [191] .

В. Тендряков дальше дополняет свою политическую характеристику Хрущева:

«Хрущев не представлял себе иного устройства, кроме того, какое было при покойном Сталине. Хрущев искренне считал, что мир расколот враждой и ненавистью, что государство ежедневно, ежечасно должно укреплять свою мощь, блюсти железную дисциплину подчиненности, сохранять абсолютизм власти… Генеральная линия партии в годы сталинизма была безупречно правильной, но…

Генеральная линия партии во время Сталина была безупречно правильной, только сам Сталин не прав – претила жестокость, мутило от безвинно пролитой крови. Хрущев ничего из сталинского не собирался менять – пусть остается все как было! – но Сталина следует осудить и выбросить из истории. Трудно даже представить более нелепое решение» [192] .

Безусловно, мы должны знать всю правду о Хрущеве, не деля ее на «удобную» и «неудобную». Очевидно, что и критическая дневниковая зарисовка Тендрякова, будучи помещенной в объективный контекст, должна быть известна читателям. Однако, как видно из всего сказанного в этой книге, сама она явно необъективна. Мы часто говорили с Владимиром Федоровичем Тендряковым об эпохе и личности Хрущева после отставки последнего, и он никогда не отзывался о них с озлоблением.

Даже после смерти Хрущева сталинисты не смогли отказаться от застилающей глаза ненависти к нему. Так, например, Энвер Ходжа в своих воспоминаниях называет Хрущева не иначе как «ренегатом», а отход от сталинизма – «грязным делом хрущевской мафии» [193] .

В большом очерке «Последний романтик» советский публицист А. Стреляный писал: «Хрущев был из породы людей, как бы созданных чрезвычайными положениями и для чрезвычайных положений, когда надо мобилизовать на что-то одно. Это люди для свершения крупных разовых дел, решения отдельных проблем авральными методами. Все оставить, все забыть, на все махнуть рукой, ничего не считать, не мерить – навалиться всем миром на одну сторону и вытащить ее… Этому рабочему-революционеру с его малым набором самых грубых, но алмазно-твердых понятий о том, что такое социализм, ни в какой мере не дано было проникнуться тем спасительным недоверием к скоропалительно быстрому движению вперед, к которому призывал под конец Ленин. Хрущеву мог бы помочь народный здравый смысл, которого ему не надо было занимать для дел, далеких от идеологии и политики. Но в том-то и суть, что далеких. Он не был бы тогда революционером, оторванным от жизни так, как только и может быть оторван человек, выросший в идейной атмосфере, где линии и платформы важнее лиц и фактов. Разве мог человек… иного типа и биографии из одного почтения к теории взяться вдруг “всемерно развивать совхозную систему, так как она имеет более совершенные формы социалистической организации труда”, преобразовать десятки тысяч колхозов, имевших хоть чуточку свободы, в совершенно бесправные совхозы, чтобы через несколько лет удивляться и гневаться: “почему они убыточны, почему никак не окупаются затраты на превращение их из низшей формы в высшую”. Как он торопил, как торопился! Все должно делаться быстро, по-солдатски, по-боевому. Среди его понятий не было понятия о постепенном накоплении количества и качества: средств, опыта, знаний, он не признавал никакой эволюции, признавал только революцию, только скачки и переломы, гнал и гнал «нынешнее поколение советских людей» жить при коммунизме. Для него нет обыденности, все чрезвычайное – чрезвычайная историческая обстановка, чрезвычайные возможности» [194] .

«Над Хрущевым смеялись, – пишет мне житель Калуги С. Потапов, – его ругали, но в глазах подавляющего большинства простых людей он не был посмешищем, и они не испытывали к нему неприязни, а тем более ненависти. И самое главное, – его не боялись, и он не боялся. Казалось, вся страна после Сталина на века пронизана ледяным ветром страха, а вот не боялись. В нем видели своего народного руководителя, хотя и с причудами, но своего. Недаром кое-где говорили о Хрущеве – “Народный царь”» [195] .

Один из наиболее влиятельных итальянских политиков Дж. Андреотти писал после своей третьей встречи с М. С. Горбачевым в 1987 году: «Перед отлетом в Рим я посетил кладбище, где похоронен Никита Хрущев. Я не был лично знаком с этим неординарным деятелем, вошедшим в историю как благодаря грубой выходке с ботинком в ООН, так и мужеству, с которым он отмежевался от политики репрессий в прошлом. Могла ли взойти звезда Михаила Горбачева без XX съезда КПСС?» [196]

И действительно, сегодня и в СССР, и во всем мире растет понимание непреходящего значения того коренного поворота в политике КПСС, Советского Союза и всего коммунистического движения, которое связано с именем, деятельностью и личностью Хрущева. Мы начинаем убеждаться в том, что при всех своих недостатках Н. С. Хрущев оказался единственным человеком в окружении Сталина, способным произвести этот поворот. Мы много писали выше об ошибках Хрущева, но также и о его заслугах. Только тот факт, что в годы его власти было реабилитировано, пусть в большинстве случаев и посмертно, около 20 миллионов человек, лишь этот факт перевесит на весах истории все недостатки и «грехи» Хрущева. Как справедливо заметил в своей работе о Хрущеве один из западных исследователей Марк Френкланд: «Правление Хрущева достойно эпитафии, которую заслужили очень немногие политики: как в глазах своего народа, так и в глазах всего мира он оставил свою страну в лучшем состоянии, чем он ее застал» [197] .

«За неуспехом реформ 50—60-х последовал продолжительный период “застоя”, – писали недавно советские ученые Ю. Левада и В. Шейнис. – И все-таки… Главным результатом бурного и противоречивого десятилетия, без сомнения, была невозможность, немыслимость возврата к сталинизму, по крайней мере в его прежних “классических” формах. Но и это неполный итог. Ведь именно в те годы были брошены в землю семена нового социального и политического мышления. Развеяно немало иллюзий. В общественную жизнь вошло поколение, не знавшее тотального страха, способное учиться понимать собственное общество и перестраивать его. Через два десятилетия эти семена дали всходы» [198] .

Хрущев так и не был официально «канонизирован». Но через двадцать лет после его смерти в газетной заметке можно прочесть: «Имя Н. С. Хрущева решил присвоить одной из площадей города исполком Октябрьского районного Совета народных депутатов Грозного. Таким образом депутаты выразили свое отношение к человеку, по их мнению, внесшему большой вклад в освобождение репрессированных в годы сталинского террора народов» [199] .

Те, кто пришел к власти в результате смещения Хрущева, надеялись унизить его и после смерти, предписав провести похороны не на Красной площади, где хоронят людей его ранга, а на Новодевичьем кладбище. Они, очевидно, рассчитывали, что в этом случае имя Никиты Хрущева и его дела скорее изгладятся из памяти народа. Но они добились прямо противоположного эффекта. Тем самым Хрущев оказался как бы выделенным из ряда высокопоставленных партийных и государственных работников, а такая привилегия – быть исключением из общего правила – достается далеко не каждому.

В Москве есть несколько могил, которые чаще других посещают советские люди. Каждый день приносят венки и букеты к Мавзолею Ленина и к могиле Неизвестного солдата. Почти ежедневно можно видеть цветы на могиле Сталина у Кремлевской стены, но их привозят чаще всего с Кавказа. Ежедневно приходят люди с букетами к могиле Высоцкого на Ваганьковском кладбище. И почти каждый день появляются цветы у прекрасного надгробия на могиле Хрущева на Новодевичьем кладбище.

...

Сентябрь 1980 – июль 1991 года

1

Medvedev Zh. A. The Rise and Fall of T. D. Lysenko. (Translated by I. M. Lerner) Columbia University Press, 1969. 248 pp.

2

Medvedev Roy A. Let History Judge. (Translated by C. Taylor) Alfred A. Knopf, 1972. 566 pp.

3

Khrushchev Remembers. New York, 1975.

4

Народное хозяйство в СССР в 1964 году. Статистический ежегодник ЦСУ. М., 1965. С. 246.

5

Экономика сельского хозяйства. 1964. № 9. С. 17.

6

Хрущев Н. С. О мерах дальнейшего развития сельского хозяйства СССР. Доклад на пленуме ЦК КПСС. М., 1933. С. 28.

7

Народное хозяйство СССР в 1961 г. Статистический ежегодник ЦСУ. М., 1961. С. 382–383.

8

Народное хозяйство СССР в 1958 г. Статистический ежегодник ЦСУ. М., 1959. С. 350.

9

Там же. С. 367.

10

КПСС в резолюциях… Ч. 3. 1954. С. 661.

11

Развитие сельского хозяйства СССР в послевоенные годы. М., 1972. С. 145.

12

Народное хозяйство СССР в 1956 г. М., 1957. С. 127.

13

Народное хозяйство СССР в 1958 г. Статистический ежегодник ЦСУ. М., 1959. С. 436.

14

См. подробно: Medvedev Zh. The Rise and Fall of T. D. Lysenko. Columbia Univ. Press, 1969.

15

Коммунист. 1954. № 5. С. 3—13.

16

Народное хозяйство СССР в 1958 г. Статистический ежегодник ЦСУ. М., 1959. С. 403.

17

Медведев Р. А. К суду истории. М., 2011; Medvedev R. Let History Judge. Knopf Inc., 1971.

18

Народное хозяйство СССР в 1958 г. Статистический ежегодник ЦСУ. М., 1959. С. 469.

19

Вопросы экономики. 1963. № 9. С. 97.

20

Народное хозяйство СССР в 1958 г. Статистический ежегодник ЦСУ. М., 1959. С. 469.

21

Приокская правда. 1958. 31 дек.; Правда. 1959. 4 янв.

22

Народное хозяйство СССР в 1962 г. Статистический ежегодник ЦСУ. М., 1963. С. 309.

23

Народное хозяйство СССР в 1964 г. Статистический ежегодник ЦСУ. М., 1965. С. 361.

24

Хрущев Н. С. Строительство коммунизма в СССР. Т. 3. М., 1958. С. 131–132.

25

Народное хозяйство СССР в 1961 г. Статистический ежегодник ЦСУ. М., 1962. С. 291.

26

Вопросы экономики. 1965. № 6. С. 5.

27

Развитие сельского хозяйства в послевоенные годы. М., 1972. С. 339.

28

Экономическая газета. 1963. 6 апр.

29

Экономика сельского хозяйства. 1965. № 5. С. 30.

30

См. Народное хозяйство СССР в 1958 году; Народное хозяйство СССР в 1965 году.

31

Народное хозяйство СССР в 1963 г. Статистический ежегодник ЦСУ. М., 1964. С. 269.

32

Народное хозяйство СССР в 1962 г. Статистический ежегодник ЦСУ. М., 1963. С. 236–237.

33

Вопросы экономики. 1963. № 2. С. 22.

34

Сельская жизнь. 1964. 10 и 22 нояб.

35

Пленум ЦК КПСС. 24–26 марта 1965 г. Стенограмма. М., 1965.

36

Правда. 1964. 16 дек. С. 48.

37

Экономика сельского хозяйства. 1966. № 3. С. 16.

38

Народное хозяйство СССР в 1962 г. Статистический ежегодник ЦСУ. М., 1963. С. 269–270.

39

Плановое хозяйство. 1964. № 3. С. 53.

40

Народное хозяйство СССР в 1958 г. Статистический ежегодник ЦСУ. М., 1959. С. 436.

41

Экономика совхозов и колхозов целинных районов. М., 1964. С. 239.

42

Народное хозяйство СССР в 1958 г. Статистический ежегодник ЦСУ. М., 1959. С. 528.

43

Народное хозяйство СССР в 1961 г. Статистический ежегодник ЦСУ. М., 1961. С. 463.

44

Правда. 1954. 26 марта. Статья проф. С. С. Станкова; Коммунист. 1954. № 5. Редакционная статья «Наука и жизнь».

45

Коммунист. 1965. № 1. С. 121–122.

46

Народное хозяйство СССР в 1963 г. Статистический ежегодник ЦСУ. М., 1964. С. 312–313.

47

Вопросы экономики. 1965. № 8. С. 25.

48

См.: Политический дневник. 1964–1970. Амстердам: Фонд им. Герцена, 1972. № 3. С. 15.

49

Правда. 1963. 10 марта.

50

Народное хозяйство СССР в 1962 г. Статистический ежегодник ЦСУ. М., 1963. С. 165.

51

Правда. 1962. 19 мая.

52

Там же. 13 дек.

53

Правда. 1959. 22 сент.

54

Правда. 1959. 22 мая.

55

Кожукало И. П., Шаповал Ю. И. Н. С. Хрущев на Украине // Вопросы истории КПСС. 1989. № 9. С. 86.

56

Правда. 1959. 22 сент.

57

Рассказ о почетном шахтере. Сталино-Донбасс, 1961. С. 56.

58

Известия. 1963. 26 апр.

59

Свидетельство А. В. Снегова, персонального пенсионера, умершего в Москве в 1989 году.

60

См. «Правду» от 26, 29 и 31 мая 1930 г. Вероятно, это было первое упоминание о Хрущеве.

61

Пономарев А. Н. Н. С. Хрущев – первый секретарь МК // Политическое образование. 1989. № 13.

62

Хрущев Н. С. Воспоминания // Огонек. 1990. № 7. С. 23.

63

Воспоминания Хрущева. Т. 2. Бостон; Торонто, 1974. С. 549. Khrushchev Remembers. Boston; Toronto. Li Tee, Brows and company. P. 549.

64

Кольман Арншот (Эрнест). Мы не должны были так жить. Нью-Йорк: Изд. Чалидзе, 1982.

С. 194.

65

Граф Оскар Мария. Путешествие в СССР. 1934. Дармштадт, 1974. С. 341.

66

Хрущев Н. Воспоминания: Книга вторая. Нью-Йорк, 1981. С. 7–8.

67

Пономарев А. Н. Н. С. Хрущев – первый секретарь МК // Политическое образование. 1989. № 13.

68

Рабочая Москва. 1937. 17 марта.

69

Там же. 8 июня.

70

Пономарев А. По страницам партийной хроники 30-х – 50-х годов // Советская Россия. 1989. 2 июля.

71

Пономарев А. По страницам партийной хроники 30-х – 50-х годов.

72

Хрущев Н. С. Воспоминания // Вопросы истории. 1990. № 8. С. 65–69.

73

Хрущев Н. С. Воспоминания. Избранные отрывки. Нью-Йорк, 1979. С. 193.

74

Воспоминания Хрущева. Т. 2. Бостон; Торонто, 1974. С. 193.

75

Кожукало И. П., Шаповал Ю. И. Н. С. Хрущев на Украине // Вопросы истории КПСС. 1989. № 9. С. 91.

76

Советская Украина. 1939. 16 марта.

77

Книжное обозрение. 1989. № 15.

78

Очерки по истории КПУ. Киев, 1964. С. 499.

79

Правда. 1961. 7 авг.

80

Хрущев Н. Воспоминания. Избранные отрывки. Нью-Йорк, 1982. С. 58–59.

81

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., 1969. С. 311.

82

Советская Украина. 1942. 19 янв.

83

Из дневников Александра Довженко. Запись от 17 апреля 1942 года // Литературная газета.

1989. 15 февр.

84

Социалистическая индустрия. 1988. 20 нояб.

85

Ворошиловградская правда. 1943. 10 нояб.

86

Khrushchev Remembers. Boston; Toronto, 1970. Introduction. P. XXI

87

Народный депутат. 1991. № 3. С. 118.

88

Социалистическая индустрия. 1988. 20 нояб.

89

Правда Украины. 1947. 20 нояб.

90

XXII съезд КПСС: Стенографический отчет. М., 1962. Т. 1. С. 280–281.

91

Кожукало И. П., Шаповал Ю. И. Н. С. Хрущев на Украине // Вопросы истории КПСС. 1989. № 9. С. 97–98.

92

Хрущев Н. С. Воспоминания // Огонек. 1989. № 36. С. 20.

93

Хрущев Н. С. Воспоминания. Избранные отрывки. Нью-Йорк, 1979. С. 131–132.

94

Во времена Ленина – в 1917–1924 годах – пост Председателя Совета Народных Комиссаров также был наиболее влиятельным и важным в системе органов власти Советской России.

95

Правда. 1953. 13 сент.

96

Хрущев Н. С. Воспоминания. Избранные отрывки. Нью-Йорк, 1979. С. 156–157.

97

С военной операцией сравнивает освоение целины и Л. Брежнев (Целина. М., 1978. С. 17).

98

Отечественная история. 1997. № 3. С. 43–44.

99

Из архива писателя Е. Ю. Мальцева.

100

Иль Джорнале нуово. 1982. 10 авг. II Giornale Nuovo.

101

Советская культура. 1988. 6 авг.

102

Хрущев Н. С. Воспоминания. Ред. Эд. Крэнкшоу. Лондон, 1971. С. 420–421.

103

Мичунович В. Московские годы. Загреб, 1977.

104

Синьоре С . Тоска уже не та // Театральная жизнь. 1989. № 17.

105

Проблемы Восточной Европы. Нью-Йорк, 1981. № 2. С. 10–11.

106

Московская правда. 1988. 7 янв.

107

XXII съезд КПСС: Стенографический отчет. М., 1961. Т. 2. С. 588.

108

Мичунович В. Московские годы. Загреб, 1977. Нем. изд., 1982. С. 321–330.

109

Бурлацкий Ф. После Сталина // Новый мир. 1988. № 3. С. 196.

110

Аджубей А. Те десять лет // Знамя. 1988. № 3. С. 124–125.

111

Огонек. 1987. № 51. С. 27.

112

Политический дневник. Фонд им. Герцена: Амстердам, 1972. С. 15.

113

Roj Medvedev & Zhores Medvedev. Khrushchev. The Years in Power. New York: Columbia Press, 1976. P. 21.

114

См.: Правда. 1988. 14 мая.

115

Евтушенко Е. А. Автобиография, рукопись (из архива автора).

116

Цит. по: Хрущев Н. С. Высокое призвание литературы и искусства. М., 1963. С. 29.

117

Там же. С. 43.

118

Каверин В. Литературная Москва (из книги «Эпилог») // Вопросы литературы. 1989. № 5. С. 212.

119

Справочник партийного работника. М., 1957. С. 381–382.

120

Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Париж, 1980. Т. 2. С. 480.

121

Правда. 1983. 19 февр.

122

Новый мир. 1988. № 3. С. 164.

123

Хрущев Н. С. Строительство коммунизма в СССР и развитие сельского хозяйства. М., 1962. Т. 3. С. 131–132.

124

Правда. 1958. 21 сент.

125

Крокодил. 1958. № 33. С. 2–3.

126

Шелепин А. Н. История – учитель суровый // Труд. 1991. 14 марта.

127

Бурлацкий Ф. М. Вожди и советники. М., 1990. С. 212–213.

128

The Christian Science Monitor. 1983. July, 4. P. 19 (Harlow Robinson).

129

Приокская правда. 1988. 9 окт.

130

Калпинь В. К. 1959 год. Свидетельство тогда обвиненного // Циня. 1988. № 196.

131

Книжное обозрение. 1989. № 15.

132

Коммунист. 1981. № 6. С. 92.

133

Аджубей А. Подвиг в космосе и драма на земле // Известия. 1991. 1 апр.

134

Хаммер А. Мой век – двадцатый. Пути и встречи. М., 1998. С. 199–200.

135

Правда. 1961. 4 июня.

136

Там же. 9 июня.

137

Bohlen Ch. Witness to History. P. 480, 482.

138

Правда. 1961. 9 июля.

139

Там же. 5 авг.

140

Коммунист. 1959. № 18. С. 47.

141

XXII съезд КПСС: Стенографический отчет. М., 1961. Т. 1. С. 105.

142

XXII съезд КПСС: Стенографический отчет. М, 1961. Т. 3. С. 362.

143

Аргументы и факты. 1988. № 50.

144

Аргументы и факты. 1990. № 1.

145

Правда. 1962. 23 окт.

146

XXII съезд КПСС: Стенографический отчет. Т. 3.

147

Народное хозяйство СССР в 1962 г. Статистический ежегодник. М., 1961. С. 248–249.

148

В 1990 году свидетельства очевидцев трагедии были опубликованы в специальном выпуске журнала «Крытый двор», выходящем в Новочеркасске (№ 2).

149

Громыко А. А. Карибский кризис: О гласности теперь и скрытности тогда // Известия. 1989. 15 апр.

150

Мемуары Хрущева: часть третья // Известия. 1990. 26 сент.

151

Большая советская энциклопедия. М., 1974. Т. 16. С. 541.

152

Хрущев Н. С. Мемуары. Ч. 2 (Хрущев вспоминает). Гамбург, 1971. С. 496.

153

Громыко А. А. Карибский кризис: О гласности теперь и скрытности тогда.

154

Мемуары Хрущева: часть третья // Известия. 1990. 2 сент.

155

Кеннеди Роберт. 13 дней (Свидетельство о кубинском кризисе). Париж, 1969. С. 58–60. (На рус. языке).

156

Алексеев А. И. Карибский кризис. Как это было // Эхо планеты. 1988. № 33. С 32.

157

Шелепин А. Н. История – учитель суровый // Труд. 1991. 15 марта.

158

Известия. 1963. 26 мая.

159

Сахаров А. Д. О стране и мире. Нью-Йорк, 1976. С. 7–8.

160

Известия. 1963. 4 авг.

161

Правда. 1962. 19 мая.

162

Боффа Дж. После Хрущева. М., 1965. С. 132–134.

163

Время и мы. Нью-Йорк; Тель-Авив; Париж. № 41. С. 176.

164

Из архива автора.

165

Известия. 1963. 29 июня.

166

Огонек. 1989. № 10. С. 24.

167

Караулов А. Вокруг Кремля. М., 1990.

168

Аргументы и факты. 1989. № 21.

169

Огонек. 1988. № 41.

170

Арбатов Г. А. Из недавнего прошлого // Знамя. 1990. № 9. С. 203.

171

Там же. С. 202.

172

Театральная жизнь. 1989. № 17.

173

Руденко С. Вспоминая «Те десять лет…» // Народный депутат. 1991. № 3. С. 116.

174

Выступление Хрущева приводится по магнитофонной записи, предоставленной А. Шелепиным ЦПА ИМЛ при ЦК КПСС. Цитируется по тексту, опубликованному в журнале: Общественные науки. 1989. № 6. С. 133–134.

175

Театральная жизнь. 1989. № 17.

176

Там же.

177

Tatu Michel. Power in the Kremlin. New York, 1969. P. 385.

178

Аджубей А. По следам одного юбилея // Огонек. 1989. № 41.

179

Френкланд М. Хрущев. Прогресс, 1966. На рус. яз. Для служеб. пользования.

180

Хрущев С. Н. Пенсионер союзного значения // Дружба народов. 1990.

181

Советская культура. 1988. 15 окт.

182

Хрущев С. Н. Пенсионер союзного значения // Огонек. 1990. № 22. С. 18.

183

Там же.

184

Хрущев С. Н. Пенсионер союзного значения // Огонек. 1990. № 22. С. 18–21.

185

Там же. С. 21.

186

Кайзер Р. Россия: Власть и народ. США, 1979. С. 247–248. Пер. с англ.

187

Некрич А. Отрешись от страха: Воспоминания историка. Лондон, 1979. С. 362–363.

188

Время и мы. 1988. № 41. С. 180.

189

Правда. 1964. 18 апр.

190

Болен Ч. Свидетель истории. С. 496–497; Bohlen Ch. E. Witness to History. New York, 1973. P. 496–497.

191

Тендряков В. Ф. На блаженном острове коммунизма // Новый мир. 1988. № 10. С. 30.

192

Там же. С. 33.

193

Родина. 1990. № 12. С. 21.

194

Дружба народов. 1988. № 11. С. 219–220.

195

Из архива автора.

196

За рубежом. 1989. № 5. С. 11.

197

Frankland М. Khrushchev. Harmondsworth, Penguin, 1966. Р. 209.

198

Московские новости. 1988. 1 мая.

199

Водный транспорт. 1991. 21 марта.

1

По ряду свидетельств, практически всех сотрудников центральных управлений МВД на площади им. Дзержинского армейские группы арестовали прямо в кабинетах. Некоторых наиболее известных и считавшихся опасными помощников Берии расстреляли на месте, а тела вывезли за город и закопали.

2

Здесь мы имеем в виду только тех, кто был осужден за выражение своих политических убеждений по статье 70 Уголовного кодекса, принятого при Хрущеве в 1961 году. Однако общее число политических заключенных оставалось очень большим. Во-первых, реабилитации Хрущева не распространялись на многие категории заключенных, которые могут считаться политическими, например на участников националистических движений на Украине и в Прибалтике в первые послевоенные годы. Хрущев ввел закон о так называемом «тунеядстве», по которому можно было привлекать к ответственности и молодых людей, считавших себя поэтами или художниками, но не признанных официально членами творческих союзов. В 1961 году была принята новая инструкция о принудительной госпитализации «общественно опасных» психически больных людей, которая одновременно освобождала врачей-психиатров от юридической ответственности за неправильное помещение людей в психиатрические больницы. Известны случаи вооруженного подавления беспорядков, например, в Грузии в 1956 году и в Новочеркасске, связанных с экономическими требованиями рабочих. Однако все эти антидемократические меры Хрущева остались незамеченными, так как в то время еще не было такого внимания международного сообщества к преследованию «инакомыслящих» в СССР.

3

Эта дата указана во всех биографических и справочных изданиях о Н. С. Хрущеве. Не исключено, однако, что она нуждается в уточнении. Так, И. П. Кожукало и Ю. И. Шаповал сообщают, что в метрике с. Калиновка указано 3 (15) апреля 1884 г. (См. Вопросы истории КПСС. 1989. № 9.)

4

Сын Леонид стал летчиком. С июля 1941 г. Л. Н. Хрущев – на фронте, сначала в бомбардировочной, а с марта 1942 г. – в истребительной авиации. 11 марта 1943 г. при не до конца выясненных обстоятельствах Л. Н. Хрущев пропал без вести после воздушного боя. Через месяц командующий 1-й воздушной армией генерал-лейтенант авиации Худяков направил письмо члену Военного совета Воронежского фронта генерал-лейтенанту Хрущеву, в котором писал: «Из состава наших истребителей не возвратился Ваш сын – гвардии старший лейтенант Л. Н. Хрущев. Организованные мною самые тщательные поиски с воздуха и через партизан пока не дали результатов. В течение месяца мы не теряли надежды на возвращение Вашего сына, но обстоятельства, при которых он не возвратился, и прошедший с того времени срок заставляют нас сделать скорбный вывод, что Ваш сын… пал смертью храбрых в воздушном бою против немецких захватчиков» (см. Военно-исторический журнал. 1989. № 11). Дочь Н. С. Хрущева Юлия стала учителем, но почти не работала из-за болезней. Вела хозяйство мужа – директора одного из киевских театров. Она умерла в июле 1981 г. Детей у нее не было. Похоронена рядом с отцом.

5

Дочь Рада Никитична стала журналисткой. На протяжении почти 30 лет она работала заместителем главного редактора популярного журнала «Наука и жизнь». Сын Сергей Никитич стал инженером, известным специалистом в своей области. Дочь Елена тяжело болела всю жизнь, работала в НИИ истории естествознания и техники. Умерла вскоре после отца и похоронена рядом с ним. Здесь же похоронена и Нина Петровна Кухарчук, которая скончалась в августе 1984 года в возрасте 83 лет.

6

Хрущев вспоминает / Ред. Эд. Крэнкшоу. Бостон; Торонто, 1970. Khrushchev Remembers. Ed. Crankschaw. Boston; Toronto, 1970. С. 44–46. Память и здесь подводит Хрущева. На конференциях в Бауманском районе присутствовала действительно Н. К. Крупская, и ее «прорабатывали». Но в бюро жалоб при Комиссии советского контроля работала не Крупская, а сестра Ленина Мария Ильинична Ульянова. Она-то и была вынуждена пересылать многие жалобы в горком к Хрущеву.

7

М. А. Бурмистренко погиб во время войны. Д. С. Коротченко перешел вскоре на партийную работу, участвовал в партизанском движении, занимал после войны высшие государственные посты на Украине. Умер в 1969 г. Л. Р. Корниец работал с Хрущевым на Украине, а с 1953 до 1969 г. занимал различные посты в Совете Министров СССР. Умер в 1969 г.

8

Взрывы заминированных заранее домов происходили и в Киеве. Некоторые из западных авторов считают почему-то подобное минирование домов перед отступлением сознательной провокацией, которая будто бы вызвала не только ярость немцев, но и их жестокие репрессии против оставшегося в городе населения. С этими взрывами кое-кто связывает даже расстрел немцами евреев в Бабьем Яру в Киеве (см. итальянскую газету «Ла воче републикана» от 18 июня 1982 года – статью Лиз Байштейн. – Republicana de Lia Warrestera. 18/VI—1982). Подобного рода версия не выдерживает критики. Минирование основных стратегических пунктов перед оставлением городов было обычным военным приемом для обеих воюющих сторон. Жестокое отношение немцев к жителям украинских городов и массовые расстрелы евреев имели совсем иные причины, и было бы странно обвинять в этих расстрелах Хрущева, как это делает Лиз Байштейн.

9

Л. Г. Мельников был Первым секретарем ЦК КП(б)У до 1953 года. Позднее он работал министром угольной промышленности СССР. У него сложились не слишком хорошие отношения с Хрущевым, и после нескольких перемещений Мельников был назначен председателем Государственного технического надзора Казахской ССР. В 1966 году он возглавил Гостехнадзор СССР и работал здесь 15 лет – до своей смерти в апреле 1981 года в возрасте 74 лет.

10

Как на председателя комиссии по организации похорон, на Хрущева, несомненно, ложится значительная часть ответственности за те трагические события, которые произошли в первый день после открытия Дома Союзов для прощания с покойным. Из-за давки и неразберихи в тот день погибли сотни людей.

11

Ф. Р. Козлов был по профессии инженером, с 1936 года работал на Ижевском заводе, где был избран в 1939 году секретарем парткома. В 1940–1944 годах один из секретарей Ижевского горкома партии, затем работник аппарата ЦК КПСС. С 1949 года Козлов – парторг ЦК ВКП(б) на Кировском заводе в Ленинграде. В 1952 году он был избран вторым секретарем обкома КПСС. Отличался уже тогда не только энергией, но и грубостью. Ленинградская партийная интеллигенция относилась к Козлову с неприязнью.

12

И. А. Бенедиктов был министром (наркомом) сельского хозяйства СССР с 1938 по 1955 год. После этого работал министром совхозов СССР, министром сельского хозяйства РСФСР, зампредседателя Госплана РСФСР. Он не сумел сработаться с Хрущевым и был направлен послом в Индию.

13

П. К. Пономаренко был в 1938–1947 годах Первым секретарем ЦК КП Белоруссии, затем до 1953 года – секретарем ЦК КПСС. Он также не смог сработаться с Хрущевым и после двухлетней работы в Казахстане был направлен на дипломатическую работу – был послом в Польше, Нидерландах, даже в Непале.

14

См. о подготовке доклада Н. С. Хрущева на XX съезде: Шепилов Д. Т. Воспоминания // Вопросы истории. 1998. № 3—11; Наумов В. П. К истории секретного доклада Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС // Новая и новейшая история. 1996. № 4; Барсуков Н. А. XX съезд в ретроспективе Хрущева // Отечественная история. 1956. № 6.

15

В последнее время в разных изданиях были опубликованы интервью и воспоминания как непосредственных организаторов заговора против Хрущева, так и участников заседания Президиума ЦК, принявшего решение о его снятии с высших партийных и государственных постов. Понятно желание бывшего окружения Хрущева представить события в выгодном для себя свете. Признавая достоверность многих приведенных в этих публикациях деталей, необходимо также отметить, что изложенные в них версии иногда противоречат друг другу, а в ряде случаев расходятся с фактами. По этим причинам автор не счел необходимым изменять изложение основных событий отставки Хрущева, описанных им в 1-м издании этой книги.

16

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., 1969. С. 541. В десятом (1990 г.) издании воспоминаний Жукова, в котором восстановлены сделанные ранее купюры, имя Хрущева встречается чаще. Однако объективная оценка его роли в описываемых событиях все же отсутствует – возможно, скорее по личным, чем по политическим причинам.

17

Когда более десяти лет назад я готовил западное издание политической биографии Хрущева, то любая форма сотрудничества со мной была небезопасна. Рассказывая мне тогда историю создания и публикации на Западе мемуаров своего отца, С. Н. Хрущев, естественно, изложил многие эпизоды в иной версии, чем они приведены в его изданной позднее книге «Пенсионер союзного значения». В данном разделе изложение событий, связанных с мемуарами, уточнено в соответствии с публикацией С. Н. Хрущева.

Content

Медведев Жорес и др Никита Хрущев

Жорес Медведев, Рой Медведев Никита Хрущев

Никита Хрущев. Годы у власти

Предисловие

Глава 1 Реорганизация руководства после смерти Сталина. Быстрый конец триумвирата Маленкова, Берии и Молотова и выдвижение Хрущева

Глава 2 Первая экономическая реформа Хрущева в 1953 году

Глава 3 Основные сельскохозяйственные реформы Хрущева в 1953 году

Глава 4 Главная политическая реформа Хрущева в 1955 году

Глава 5 Борьба внутри «коллективного» руководства

Глава 6 Первая попытка сельскохозяйственного «чуда»

Глава 7 Политический поворот на XX съезде КПСС и его международные последствия

Глава 8 Новые экономические реформы и политический кризис в 1957 году

Глава 9 Рязанская катастрофа

Глава 10 Отрицательные последствия реформы по ликвидации машинно-тракторных станций и принудительной продажи сельскохозяйственной техники колхозам

Глава 11 Продолжение и расширение кукурузной лихорадки и первые серьезные разочарования на целине

Глава 12 Влияние Америки и других западных стран на реформаторство Хрущева

Глава 13 Хрущев и Лысенко

Глава 14 Новые реформы Хрущева, которые привели страну к экономическому и политическому кризису

Глава 15 Сельскохозяйственная катастрофа 1963 года

Глава 16 Падение личного престижа Хрущева и партии среди населения СССР

Глава 17 Новые попытки выйти из сельскохозяйственного тупика

Глава 18 Смещение Хрущева

Глава 19 СССР после Хрущева

Никита Хрущев. Политическая биография

Предисловие к изданию 2006 года

Глава 1 Начало политической деятельности Н. С. Хрущева

Глава 2 На пути к власти

Глава 3 XX съезд КПСС. До и после

Глава 4 На вершине власти

Глава 5 Кризис и падение режима Н. С. Хрущева

Глава 6 Последний год у власти

Эпилог