Клычев Аннамухамед

Кугитангская трагедия

ЛЮБОВЬ НЕЛЬЗЯ УБИТЬ, ОНА СИЛЬНЕЕ СМЕРТИ!..

Абдулкадыр Бедиль, таджикский поэт XVII–XVIII вв.

ОТ АВТОРА

…Это было в 1963 году. Мы приехали в командировку в Чаршангинский район. Когда были закончены все дела, председатель колхоза имени Фрунзе Хокум Тулегенов пригласил нас на традиционную пиалу чая.

Прекрасный хозяйственник, он много и увлечённо рассказывал нам о делах и людях своего аула, а потом вдруг остановился, задумался:

— А хотите я расскажу вам про любовь!..

Такой поворот разговора нас несколько удивил. Но чтобы не обидеть гостеприимного хозяина, мы кивнули головами.

— Было это лет семьдесят-восемьдесят тому назад, — начал Хокум. — Жили-были девушка Янгыл и юноша Арзы…

Хокум помолчал и неторопливо повёл свой рассказ.

Мы сидели будто заворожённые. В драматических моментах хотелось высказать своё возмущение или одобрение. Но Хокум, чувствуя наше настроение, останавливался, обводил нас своими настороженными глазами, словно предупреждая не перебивать, и продолжал…

Нельзя передать всех чувств, которые вызвал рассказ уважаемого Хокума.

— Думаете я вам сказку рассказываю? — воскликнул он, когда закончил своё повествование и увидел растерянность на наших лицах. — Поезжайте в колхоз имени Калинина, найдите там Бабаярова Шаба-ага, и он подтвердит, что всё это самая настоящая быль. Правда, Шаба-ага, тогда ещё не было на свете, — он родился в девяносто девятом году, — но ему всё это поведали не то мать, не то отец — они были сами свидетелями всего случившегося. А лучше, пожалуй, я познакомлю вас с очевидцем самого события.

…Дурнахал Маме девяносто лет. Она прожила большую и трудную жизнь. Это легко угадывалось по её худощавому лицу, изборождённому множеством морщим и морщинок.

— Да, было такое дело, — со вздохом произнесла она, когда мы поведали ей о цели своего прихода. — Было. Даже страшно вспомнить…

Дурнахал Мама задумалась на мгновение, лицо её передёрнул нервный тик, и начался рассказ с подробностями, мельчайшими деталями, рассказ, страшный до глубины души, похожий на кошмарный сон. Рассказ о любви и смерти!

Я попытался, о меру своих сил, воссоздать то, что мною было услышано и узнано. И если читатель найдёт в этой книжке что-то для своего ума и сердца, я буду считать себя счастливым.

Автор приносит свою благодарность рассказчикам: Дурнахал Маме, Шаба-ага Бабаярову, Хокуму Тулегенову и Батыру Досмурадову, натолкнувшим на мысль написать эту книгу и оказавшим большую помощь в собирании подлинного материала и достоверных фактов.

I

Кугитангтау — пустынное, зелёное среднегорье, поросшее жёсткими травами да кустарниками. Множество ущелий в этих горах: Огибая дикие, каменистые холмы, они словно бы вытекают на равнину, чтобы встретиться с Амударьей. В пору таянья снегов по этим ущельям шумят сели, похожий на мелкие, но очень бурные речки. Горная вода выкатывает к подножию остробокие камни и выносит огромное количество ила. Сели прекращаются, и горячее солнце превращает былые разливы в зелёные луга.

Если же углубиться в горы, то на пути встретится много карстовых воронок, провалов и подземных пустот. Где-то здесь, в горах, хранит свои древние тайны карлюкская пещера Хашамой. Учёные предполагают, что много тысячелетий назад в ней обитали люди.

На предгорной равнине виднеется одинокий холм. По всей видимости, как и сотни других, разбросанных по территории Туркмении, он искусственный, его давным-давно возвели человеческие руки. Когда многочисленные войска Александра Македонского переправились на бурдюках через Амударью и высадились у подножия Кугитангтау, — холм этот уже существовал, и на нём стояла бактрийская крепость. Позднее здесь останавливался Султан-Санджар, когда шёл на карлюков. Прошли через холм, превратив крепость в развалины воины Чингиз-хана. И, конечно, здесь побывали войска железного хромца — Тимура.

Время до нас не донесло, и мы не знаем, как это место называлось во времена великих завоеваний. Позднее большое поселение на этом холме образовалось лет триста тому назад и имя ему было Таупыр — горное село. Постепенно оно разрослось (войн долго не было, а около холма пролегали караванные и водные пути) и стало называться Базар-Тёпе — рыночной холм.

По пятницам в Базар-Тёпе шумели большие торжища. Сюда отовсюду съезжались купцы. На каюках переправлялись через Амударью афганцы и гости из Керки, приезжали люди из более отдалённых поселений — Бухары, Денау, Душанбе, — привозили всевозможные товары. Караван-сарай был постоянно заселён. Гостили приезжие и у местных жителей. Во дворах дымили тамдыры, суетились люди, иногда на весь Базар-Тёпе разносилась песня заезжего бахши. Но такое случалось не часто — базартепинцы больше были приучены к «песне» азанчи, которая пять раз в день исполнялась с высоченной стены глинобитной мечети.

Громадной и величественной была здесь мечеть. Её и построили такой, чтобы всё прочее в сравнении с ней казалось ничтожным. Жалкие глинобитные кибитки, войлочные юрты выглядели перед храмом аллаха скопищем гнёзд. И люди, входя под бирюзовый купол мечети, словно придавленные величием этой обители, сгибались, падали на колени и склонялись ниц.

Со всех сторон к мечети подступали жилища, и лишь широкая рыночная площадь прерывала нагромождение кибиток и юрт, деля Базар-Тёпе на две части. По одну сторону рынка селились люди племени гелекел, по другую — узун. Они не выказывали друг к другу особой вражды, но держались особняком. Каждый считал, что его племя выше и достойнее, но в общем-то как в одном, так и в другом племени люди занимались ремесленничеством, земледелием, скотоводством. Впрочем, баи, аула и муллы искусно создавали и поддерживали межплеменную вражду — это было им выгодно. Ведь с враждующих, которые беспрестанно шли в мечеть с жалобами на своих соседей, святые отцы получали мзду. От этих взяток, подачек и хушир-закята — основного налога в пользу мечети, они баснословно богатели. Безропотное поклонение аллаху, верность адату и шариату, казалось, были написаны на лице каждого базартепинца.

Широкая, разветвлённая система духовенства глубоко вошла в жизнь и быт здешних людей.

К концу прошлого столетия около пятисот хозяйств Базар-Тёпе всецело подчинились старосте Махматкулу-эмину, кази — молле Ачилды, блюстителю порядка. Джафару Махматкул-эмин-оглы и влиятельным аксакалам — вожакам племён. В свою очередь, правители Базар-Тёпе держали ответ перед келифским беком и кугитангским кази, а те входили в состав правящей верхушки эмира бухарского.

Словом, аул Базар-Тёпе был таким же, как и сотни других туркменских аулов. С утра выкрикивал призыв к молитве азанчи, и люди, опустившись на коврики, свершали намаз. Но едва наступал день — начинались иные заботы. Гончары принимались за изготовление чашек и пиал, женщины начинали хлопотать по хозяйству — заквашивали молоко и пекли чуреки, а детвора обычно выгоняла коров, коз и баранов в ущелья, на траву. Дюжие чабаны в мохнатых тельпеках, с кривыми палками в руках и огромными овчарками ходили за отарами, охраняя байское добро. Часть мужчин уходила на разработку соли, которую они добывали в горах и пещерах Базар-Тёпе. По возвращении они измельчали её и продавали приезжим торговцам.

Наличие здесь горной речки Куйтен-Кугитанг сделало это место удобным для развития животноводства, в силу чего тут образовалось много аулов. Речка эта существует и в настоящее время, — по ней постоянно струится вода, — хорошее подспорье для колхоза имени М. В. Фрунзе Чаршангинского района.

II

В одну из пятниц, к вечеру, когда уставший люд покидал базарную площадь, в горах начали собираться тучи. Пространства от Амударьи до самого подножия гор было пока что светлым, но и тут парило и пахло близким дождём. Тучи постепенно надвигались на равнину, беспокоя всё живое влажным удушьем. Вскоре далеко над вершинами стали вырисовываться синие вертикальные полосы и донёсся отдалённый гром. Возле юрт тревожно замычали коровы, поворачивая длинные шеи, забеспокоились верблюды.

Ишали-ага едва успел возвратиться с базара, пошёл дождь, а затем густой крупный град. Вместе с лавиной белых скользких шариков, с неба обрушилась яркая, вспарывающая тучи молния и прогремел прямо над Базар-Тёпе гром.

— Аллах всевышний, всемилостивый; спаси нас, — испуганно прошептал Ишали-ага и, войдя в глинобитную кибитку, крикнул; — Эй, кто тут! Солтанмурад!

Из глубины тёмной комнаты, откликаясь, вышла женщина. Лицо её было испуганным, Ишали-ага понял, что ни Солтанмурад, ни пятнадцатилетняя дочь Янгыл не вернулись ещё с гор. Утром, как всегда, они отправились пасти коз. А теперь их застал град и они, наверное, отсиживаются где-нибудь под скалами.

Ишали-ага вновь направился было во двор, но отпрянул перед ужасающим зрелищем: вся равнина от гор до Амударьи, от земли до неба закрылась чёрным пологом и змеевидными молниями. Град хлестал с ожесточённой силой, и уже со двора к склону холма бежали мутные ручьи. «А что там теперь творится! — подумал Ишали-ага о горных лощинах. — Надо бы поехать туда, но как?» В Базар-Тёпе не слышалось вовсе людских голосов, всё заглушал шум падающего града…

Хлынувший внезапно среди дня ливень, а потом и град застал детей Ишали-ага в неглубокой, травянистой лощине. Солтанмурад в это время, забыв о козах, положившись целиком на свою сестру Янгыл, увлечённо играл с дружками в шашки — дуззум. А Янгыл сидела под деревом на пологом склоне ущелья и перебирала тюльпаны, которые ей принёс с вершины горы соседский юноша Арзы. Девушка давно уже замечала за ним, что он неравнодушен к ней — так и ищет момента, чтобы остаться с ней наедине. А в последние дни он вовсе не отходил от неё, стараясь предугадать все её желания. Утром, едва она заметила, что белая коза отбилась от стада, — Арзы сразу схватил кнут и возвратил козу в стадо. Потом он посмотрел на девушку горячими влюблёнными глазами, и она, не зная, как вести себя с ним, вдруг заговорила о цветах. Тогда Арзы, словно молодой орёл, сорвался с места и помчался в гору. Вскоре он вернулся с целой охапкой ярко-красных тюльпанов.

Первые крупные капли дождя вспугнули Солтан-мурада.

— Эй, Янгыл-джан! — крикнул он. — Не пора ли домой? Дождь пошёл!

— Ох, какой ты трусливый! — насмешливо отозвалась Янгыл. — Дождя испугался! — Ей не хотелось уходить с этого места. Нравилось бесконечно перебирать тюльпаны и чувствовать на себе тёплый, ласковый взгляд Арзы.

Но дождь сразу превратился в ливень, и вскоре посыпался белыми шариками град, ударяя по плечам и голове. Арзы крикнул, чтобы Солтанмурад поскорее гнал коз в пещеру, под скалы, и сам вместе с Янгыл побежал туда. Скорее это была не пещера, а глубокий каменный грот в самой низине ущелья. Пригнав сюда коз, ребята уселись под скалой, и решили переждать разыгравшуюся грозу.

При каждой вспышке молнии в глазах девушки загорались огоньки. Прокатывался по ущелью гром, и белое личико Янгыл словно покрывалось тенью, а взор её становился тревожным и беспомощным.

Прижимая тюльпаны к груди, она оглядывалась на Арзы. Тот чувствовал и понимал, как она нуждается в нём, в его поддержке. Ему так хотелось прижать её к сердцу и говорить ласковые и утешающие слова, но он только думал: «Как она хороша! Как славно, что мы появились на свет в одно время! Как замечательно, что мы живём в одном ауле и знаем друг друга с самого детства! Милая Янгыл, как я тебя буду любить и жалеть, когда ты станешь моей женой!» Мысль о том, что когда-нибудь Янгыл войдёт в его дом, вдруг принесла ему неуверенность и боязнь. «Но неужели кто-то встанет нам на пути? Неужели Ишали-ага не отдаст Янгыл за меня?» — забеспокоился Арзы и с состраданием стал оглядывать Янгыл, словно она собиралась уйти от него навсегда. Придвинувшись поближе к ней, он смотрел на её чистое белое лицо, заглядывал в её большие чёрные глаза, ища в них ответа. Она опустила в смущении веки. И он перевёл взгляд на чёрные косы, лежавшие на груди, и на гульяка, сверкающую у самого подбородка.

— Янгыл, — тихонько позвал он.

— Ну, чего ты, — стыдливо отозвалась она, и Арзы заметил в её глазах слезинки счастья.

Гром ещё несколько раз гулко прокатился по ущелью, ещё сильнее хлынул град, и вдруг всё стихло. В разорванные тучи брызнул яркий солнечный свет, засияла голубизна неба. Наступила такая мёртвая тишина, что казалось — если сейчас громко крикнуть, то обрушатся скалы. По склонам гор почти неслышно стекали ручейки, прибитые к земле травы и цветы выпрямились и зазолотились на солнце.

— Давайте выгонять, — предложил Арзы.

— Кач, кэч! — закричал Солтанмурад и щёлкнул кнутом. Козы с громким блеяньем начали покидать убежище. Вслед за ними Янгыл и Арзы стали подниматься по склону.

— Ох, какая красота после этого града! — восхищённо воскликнула девушка и сразу насторожилась: откуда-то с гор донёсся нарастающий грохот, словно тысячи всадников шли в атаку. И прежде чем они догадались что это такое, увидели, как из-за поворота ущелья вылетел грязно-жёлтый пенистый поток и с бешеным рёвом помчался мимо них вниз, к Амударье. В считанные секунды ущелье превратилось в бурную горную речку. В её коричневых водах неслись сломанные деревья, живые ещё овцы и козы. Янгыл и Арзы с, ужасом увидели, как грязный стремительный потов подхватил и их козу и козлёнка.

Цепляясь за кусты, Янгыл поднялась выше по склону горы и что было сил бросилась в ту сторону, куда вода, унесла козу с козлёнком. Арзы с трудом догнал её и они побежали вместе. Они хотели во что бы то ни стало спасти бедных животных. Внизу ревел горный поток, сметая всё на своём мути. Повсюду слышались блеянье овец а коз, рёв верблюдов, ржание лошадей и громкие крики людей. Янгыл и Арзы увидели, что от Базар-Тёпе к ущелью скачут всадники. Они, конечно, узнали о страшном бедствии и теперь торопились спасти своё добро.

Янгыл и Арзы бежали до тех пор, пока не оказались у широкого разлива. Здесь бешеный поток, потеряв силу, образовал огромное, но спокойное озеро. Сколько камней, сколько трупов животных вынес сюда сель!

Подойдя к самому уреза воды, Янгыл остановилась. Подошёл и Арзы. Вдруг он увидел среди камней ягнёнка. Тут же он вошёл в воду, отвалил камни и вынес барашка на сушу. У Янгыл покатились градом слёзы.

— Это не твой, — попытался успокоить её Арзы.

— Всё равно жалко, — всхлипывая, проговорила Янгыл. — Был живой, резвился, бегал, грелся под животом у матери, а теперь мёртвый…

— Милая, прошу тебя, не плачь, — взмолился Арзы. — Я не могу видеть твоих слёз… Я очень люблю тебя, Янгыл… Хочешь, мы никогда с тобой не будем расставаться, всегда будем вместе?

Девушка посмотрела на него глазами, полными слёз, и улыбнулась. Арзы взял её за руку, легонько сжал пальцы.

— Янгыл, если ты тоже любишь меня, то я скажу своим, что хочу взять тебя к себе в дом…

Янгыл словно вышла из оцепенения. Рукавом кетени она вытерла слёзы, глаза её стали печальнее и строже.

— Ах, Арзы, я могла бы пойти с тобой хоть на край света… Но только я не знаю — сбудется ли моя мечта? Недавно ночью я слышала разговор отца и матери обо мне. Отец сказал ей, что хочет меня отдать за нашего родственника муллу Лупулла.

— Да ты что говоришь, Янгыл… — Арзы был сражён таким страшным ответом. Он побледнел, съёжился от прихлынувшей горечи и бессознательно потирал пальцами горло, — ему нечем было дышать.

— Что с тобой, Арзы? — испугалась Янгыл. — Не надо так отчаиваться. — Она доверчиво дотронулась до его плеча и призналась: — Я тоже не могу жить без тебя… Хочу, чтобы ты знал, что если я умру, то буду принадлежать земле, если буду жива — буду принадлежать только тебе…

Со склона горы донёсся крик. Это Солтанмурад гнал коз. А навстречу ему, от Базар-Тёпе, мчались всадники. Среди них был и отец Янгыл. Как только он увидел дочь, а затем и сына с козами, сразу соскочил с седла.

— Все живы-здоровы, Янгыл-джан? — с беспокойством спросил Ишали.

— Белая коза потонула… и козлёнок, — глухо отозвалась Янгыл.

— Мы спрятались под скалой и там спаслись от града! — горячо стал рассказывать Солтанмурад. — Ох, сколько деревьев, сколько камней сорвало!

Но Ишали-ага не стал выслушивать сына.

— Слава аллаху, кажется, всё обошлось, — проговорил он тихо и распорядился, чтобы дети гнали коз в аул. Сам он вместе с другими поехал в горы — взглянуть на разбушевавшуюся стихию.

Вечером в Базар-Тёпе только и было толков о бог весть откуда взявшемся граде и селе. В семьях подсчитывали урон: многие лишились овец, коз и даже верблюдов. В семье Ишали тоже говорили об этом. Жалели, что пропала дойная коза — теперь молоко придётся брать у соседей. Но больше радовались, что дети вовремя догадались выгнать коз из пещеры, иначе поток погубил бы и их. Стоило промедлить минуту-другую и могло случиться непоправимое.

Янгыл быстро забыла о случившемся несчастье, и её воображение целиком захватил разговор Арзы. Она легла спать, но никак не могла уснуть — он стоял перед её глазами: высокий, широкоплечий и очень красивый. Лицо Арзы было бледным, а глаза выражали мольбу и отчаяние. Впервые девочка ощутила невыносимую тоску по нему… Впервые в полном сознании и с каким-то предчувствием неотвратимой беды она поняла, что не может жить без него. Она стала вспоминать все предыдущие беседы с ним, игры в айтерек, всё, всё, что было связано с ним, и незаметно перенеслась в недалёкое детство. Да, да, путь в эту тревожную взрослую жизнь они начали вместе, едва научились ступать по земле. Тогда же и подружились, и вот теперь детская дружба разрослась в любовь.

В кибитке было душно. Янгыл встала, надела кетени и чувяки и тихонько вышла во двор. Над курганом Базар-Тёпе, над мечетью, мазанками и юртами, над всем предгорным простором, над вершинами Кугитангтау разливался лунный свет, и в этом свете дрожало ночное весеннее зарево. Янгыл стало вдруг до слёз тоскливо. Ей захотелось плакать навзрыд, чтобы как-то освободить душу от неосознанной тоскливой радости. Предчувствие близкого и желанного счастья всю переполнило её.

— Янгыл, — вдруг услышала она голос Арзы. — Милая, не бойся, это я. — Он тихойько вошёл во двор и глаза его светились счастливым страхом. — Я давно здесь тебя жду… Я почему-то решил, что ты обязательно выйдешь ко мне — и ты вышла… Я думаю — это по воле аллаха, иначе бы не догадалась, что я жду тебя, ведь мы не договаривались…

— Ах, Арзы… — девушка закрыла лицо ладонями и почувствовала, как он привлёк её к себе, прижимаясь, к лицу и лбу горячими губами.

Словно тюльпан в объятиях лёгкого весеннего ветра трепетала она, задыхаясь от счастья и смертельного страха. Если бы кто-нибудь сейчас вошёл во двор, то влюблённые не нашли бы в себе сил оторваться друг от друга — так велика была жажда их встречи. За дувалом заблеяли козы. Янгыл тихонько вздрогнула и высвободилась из горячих объятий Арзы. Они подошла к агилу, и их желанное счастье вспыхнуло с новой силой.

Только ты, Арзы, только ты, — повторила она с жаром. — Я готова даже умереть вместе с тобой. — И он, отвечая ей теми же словами, осыпал её поцелуями.

Однако страх и благоразумие, что их могут увидеть вдвоём, заставили влюблённых распрощаться. Арзы, полный счастья и надежды, что завтра снова встретится с Янгыл, как только они выгонят овец к горам, ушёл домой.

III

Ещё не поднялось солнце, ещё не совсем рассеялся мрак, ночи, а в небе над Базар-Тёпе закружились стервятники. Богатой добычей наградил их горный сель: десятки трупов животных вынес он на съедение голодным хищным птицам…

А к мечети, на заунывный призыв азанчи, собирались правоверные. Белобородые аксакалы и мужчины помоложе — свои и приезжие — стелили молитвенные коврики — намазлыки, потихоньку говорили о вчерашнем бедствии и качали головами. Но вот на мамберу взошёл молла Ачилды: в тюрбане и халате с широкими рукавами. Скорбно углядел собравшихся, и намаз начался…

Чабан Закир-ага, широкоплечий, высокий мужчину лет сорока пяти — молиться в мечеть никогда не ходил. В неё ходили только казн, муллы, старшины племён и другие влиятельные люди, которые ничем, не занимались, кроме как читали наставления своим подчинённым, а между всем этим — вели торговлю. Как и большинство базартепинцев, чабан расстилал свой намазлык на плоской крыше или во дворе и свершал молитву. И сегодня он не изменил раз навсегда заведённому порядку. Однако, бросив коврик под ноги и опустившись на колени, Закир-ага произносил молитвы рассеянно, язык его плохо повиновался, а сердце болело, переполненное предчувствием беды. Да и было о чём печалиться. Закир-ага выпасал овей самого моллы Ачилды. Отара у моллы и без того большая каждый год росла за счёт молодняка и овец, прибывавших в неё по хушир-закяту. Другой бы да его месте постарался сделать жизнь своего чабана, если уж не счастливой, то сносной. Но молла Ачилды, человек до крайности жадный и расчётливый, держал своего, чабана в чёрном теле. Ведя полуголодный образ жизни, Закир-ага давно занимался приработками. И вчера, в пятницу, оставив отару подпаску — чолуку, он направился к Амударье, чтобы подшибить несколько монет на выгрузке и погрузке купеческих судов. Ушёл с самого утра. Дело ему нашлось: таскал с берега на русский пароход мешки с шерстью.

Получив за работу несколько таньга, он был доволен и как мог жестами и добрыми словами поблагодарил русского купца. Тот в свою очередь приглашал его и впредь помогать урусам, и чабан ушёл с берега лишь к вечеру, довольный и весёлый. А когда стал подходить к Базар-Тёпе, то узнал о страшном бедствии. Закар-ага, зашёл к чолуку. Тот лежал на кошме в кибитке и на его зов не поднял головы. Закир-ага встряхнул подпаска за плечо. Чолук всхлипнул, что-то начал объяснять, и чабан с горечью понял, что из отары хозяина восемь овец захлебнулись в горном потоке. Не задерживаясь более, Закир-ага направился к молле Ачилды, чтобы убедиться, действительно ли такое несчастье свалилось на его голову. И если это так, то какое же наказание готовит скаредный молла для него, провинившегося. Молла Ачилды не стал разговаривать с чабаном. Он лишь процедил сквози зубы: «Завтра разберёмся». А когда Закир-ага спросил: «Можно ли мне, хозяин, идти к вашей отаре?», тот зло ответил: «Не надо…»

Совершая утренний намаз, Закир-ага мучительно думал — идти ли к молле, или он пришлёт за ним своих слуг?

Вскоре после того, как он закончил свой намаз, к кибитке подошли два нукера. «Ну, вот, я так и думал», — горестно отметил про себя чабан и стал натягивать на плечи свой видавший виды халат. Нукеры велели ему следовать за ними. Закир-ага не стал расспрашивать. Молча они миновали базарную площадь и вошли в полумрак мечети. В ней собрались человек десять: староста, несколько святых мулл и сам молла Ачилды. Были тут и посторонние, оставшиеся послушать, что сделает молла со своим чабаном. Среди них находился и отец Янгыл — Ишали-ага.

— С волеизъявления аллаха и нашего согласия, приступайте к делу, молла Лупулла, да решится по справедливости наш суд, — со скорбной вежливостью произнёс молла Ачилды. Впервые он выступал не в роли кази, а в роли потерпевшего, но и здесь, пользуясь властью, назначил своего ученика вести суд.

Молла Лупулла сразу задал вопрос чабану — как могло случиться, что его не оказалось у отары во время селя?

Закир-ага не стал запираться и рассказал всё, как было.

— Вы навлекли на себя, Закир-ага, двойной грех, — заключил молла Лупулла. — Первое — бросили хозяйское добро, второе — вошли в сношения с капырами. Урусы грязнят своими каюками священный Джейхун, а вы принесли от них эту грязь в Базар-Тене…

— Истинно так, — с одобрением подтвердил слова своего ученика молла Ачилды и тот, высокий, сутулый, со взгорбленной спиной, зардевшись от похвалы, вдруг выпрямился, потрогал чёрную бородку и провозгласил:

— Именем аллаха и нашим судом праведным повелеваем вам, Закир-ага, до наступления полнолуния вернуть молле Ачилды стоимость восьми овец. За неуплату положенного в срок пострадавший возымеет право на имущество ваше…

Всё это время, пока шёл суд, Ишали-ага с любопытством рассматривал будущего зятя и находил, что хоть с виду он и неказист, но ум у него есть. И как только молла Лупулла вышел из мечети, Ишали-ага присоединился к нему и взял под руку.

— Что и говорить, вы справедливо решили дело, — польстил ему Ишали-ага.

— Послушанию и справедливости учит нас коран, — высокомерно ответил молла Лупулла.

— Я давно хотел с вами вместе выпить по чашке чаю… Не могли бы вы зайти ко мне? — предложил вдруг Ишали-ага.

— С удовольствием, дорогой Ишали-ага. Видно богу угодно, что вы меня приглашаете… Всё от бога…

В комнате у Ишали-ага они сели на белую кошму. Жена хозяина подала чайники и кристаллический сахар — набат. Молла Лупулла, напустив на себя важность, начал беседу о боге и его могуществе.

— Бог есть, единое бытие, разлитое во всех земных тварях. Он вечно обнаруживается и проявляется…

— Значит, содеянный грех чабаном Закиром тоже божеское проявление? — испуганно воскликнул Ишали-ага.

— Разумеется, — невозмутимо отозвался молла Лупулла. — Бог в, чабане увидел дьявола. Ибо он вступал в связь с урусами. И покарал и его, и других за то, что допустили грех…

— Да… да, пожалуй, это так и есть, — согласно закивал Ишали-ага.

— Всё от бога и всё к богу, — заверил молла Лупулла. — Цель сотворения человека — служение богу. Искание истины — совершеннейшая часть этого служения…

Выпив чая и откушав баранины, молла Лупулла почтительно распрощался с хозяином, и Ишали-ага тотчас пришёл к выводу, что зря Янгыл сидит дома, пора её готовить к выдаче замуж за этого человека…

Чабан Закир-ага тем временем решал, что ему делать дальше. Он ходил по двору, заложив руки за спину, гневно говоря жене:

— Четырёх наших овец, которые в отаре, придётся отдать хозяину сегодня же. Пусть возьмёт… пусть подавится! Остальных немного подождёт.

Жена скорбно внимала словам мужа и всё время думала: где же теперь Закир будет добывать хлеб? И он, словно подслушав её мысли, сказал:

— Теперь в Базар-Тёпе мне делать нечего. На кусок здесь не заработаешь. Останешься с детьми, а я пойду на заработки к урусам. Корабли грузить буду, как-нибудь проживём…

Услышав плач и причитания жены, Закир-ага прицыкнул на неё и скрылся в кибитке. Вечером, забросив за плечи полупустой хурджун, чабан спустился с холма Базар-Тёпе и быстро зашагал в сторону Амударьи.

А Арзы и Янгыл в тот вечер, как всегда, вместе пригнали коз. За день они, о многом переговорили, и теперь Арзы решил, что пора объявить своим родителям, чтобы они посылали сватов в дом Ишали-ага.

Янгыл же, едва переступившую порог своей кибитки, Ишали-ага спросил:

— Не устала ли? Всё ли хорошо в горах?

— Хорошо, отец, очень хорошо! — отозвалась Янгыл, удивляясь столь необычным вопросам отца.

— Было хорошо, будет ещё лучше, — таинственно заключил Ишали-ага. — Иди к матери, она ждёт тебя.

Янгыл, войдя во вторую комнату, увидела мать за налаживанием коврового станка. Бике-эдже, взглянув на вошедшую дочь, приветливо улыбнулась:

— Ну, вот, доченька, и твоя пора наступила. Сядешь ткать свой самый лучший узор. Посмотри, какая хорошая пряжа!

Янгыл сразу всё поняла.

— Кто он, мама? — спросила она, покусывая от волнения губы.

— Разве тебе не всё равно, доченька? Да и кто спрашивает об этом? Отдадим тебя человеку достойному…

Янгыл повалилась на кошму и горько заплакала.

IV

В горах светило тёплое ласковое солнце, всё выше и выше поднимались травы, цвели кустарники, и красными островками пламенели маки.

Арзы, как и прежде, пригонял сюда коз, но ничего его теперь не радовало: ни красота гор, ни буйство весны, — юноша всё время думал о Янгыл.

Весть о том, что ей запретили выходить из дому и скоро продадут за калым, подействовала на него столь угнетающе, что первые три дня он проболел — не мог подняться с постели: Он не мог жить без Янгыл, а главное, не мог представить её в объятиях чьих-то чужих мужских рук… По ночам он бредил её именем, горел, словно на него навалилась лихорадка.

Отец юноши, видя это, заслал сватов в дом Ишали-ага. Но посланников там приняли холодно, ответили, что девушка ещё молода и её не собираются выдавать замуж. Сваты обо всём доложили отцу Арзы, а тот как мог успокоил сына. Арзы начал строить иллюзии: «Пройдёт ещё немного времени, и родители Янгыл согласятся». Ему не хотелось думать, что сватам был дан вежливый отказ.

Но именно так оно и было. Мшали-ага и думать не хотел, чтобы его дочь стала женой человека из другого, не его племени. Отказав одним, Ишали-ага зовёт не собирался скрывать, что выдаёт дочь за человека именитого и достойного. По Базар-Тёпе уже ходили слухи о скорой свадьбе Янгыл и моллы Лупулла — любимого ученика кази.

Арзы ничему этому не хотел верить, и, находясь в предгорьях со своими козами, сжигал своё сердце сомнениями: «Неужели Ишали-ага откажет?»

Тем временем Янгыл ткала свой свадебный ковёр. И пока у неё плохо это получалось. Но рядом с ней постоянно находилась мать и подсказывала, как вязать и обрезать узелки, рассказывая попутно, какие ковры бывают на свете. Мать всё время твердила, что девушка-невеста должна отобразить на ковре свою любовь к будущему мужу. Но Янгыл всё время думала о своём любимом и бедном Арзы, и ковёр у неё получался с печальными оттенками. Эрсаринская роза на ковре не цвела и не радовала, а была поникшей и толкала на глубокие раздумья о несчастной любви.

Между дел Янгыл забавлялась с малышами своего старшего брата Таджи. Глядя на двух маленьких девочек, она задумывалась о свеем будущем и сознавала, что и у неё когда-то будет ребёнок, и от мысли, что этот ребёнок будет от нелюбимого, приходила в смятение. «Ведь самое большое счастье на земле, — думала Янгыл, — когда встречаются двое, по взаимной любви соединяют свои судьбы, рождается новый, третий человек и живёт, и растёт, и переживает тех, что дали ему жизнь. И сам он в своё время кому-то подарит жизнь. И так без конца…»

Мысль о том, что ей придётся жить не с Арзы, убивала в девушке все радости жизни. Глаза её, наполненные печалью и слезами, вызывали сострадание даже у матери, но ненадолго. Бике-одже, видя, что дочь опять о чём-то думает, начинала утешать её, а потом и ругать за слёзы и вздохи. Тут же следовали правоучения и наставления о безропотном подчинении воле родителей, о законах шариата. Разбитая душевно, Янгыл снова принималась за ковёр. Руки её двигались безвольно, и в измученной душе не было ни капли надежды вырваться на свободу и встретиться со своим любимым. Да разве эта встреча спасла бы её от отчаяния и могла бы изменить что-либо в её судьбе, — ведь судьба её уже решена. Встреча с любимым только разбередила бы и без того измученное сердце.

Отчаяние же Арзы дошло до предела, когда он узнал, что очень скоро его любимую отдадут этому длинному, сухожилому, чахоточному мулле Лупулла. Арзы в отчаянии начал искать встречи с Янгыл. «А как же наша клятва? Неужели она нарушит её?» терзаясь, спрашивал, он себя и, точно повзрослев, хорошо понимал, что их клятва — всего лишь искренний порыв горячо любящих сердец, а жизнь совсем-совсем иное.

Вечерами он подходил к двору Ишали-ага и часами простаивал в надежде, что выйдет Янгыл, и им удастся встретиться вновь. Он видел её мать, отца, братьев, сестрёнок. Однажды, увидев её, Арзы подойти побоялся и только издали помахал ей рукой и заметил, что она остановилась, посмотрела в его сторону, а затем скрылась в кибитке. Он ожидал её почти до утра и, наконец, дождался. Янгыл вышла, когда уже занимался рассвет.

— Арзы, опомнись! Я любила тебя и буду любить вечно, — произнесла она со слезами. — Но скажи, есть ли сила, которая помешала бы моей горькой судьбе? Если есть — скажи, что мне делать, и я выполню!..

Арзы не нашёлся, что ответнть ей в утешение, и только еле слышно прошептал:

— Янгыл, ты всё равно будешь со мной…

В передней комнате закашлял Ишали-ага, и тихо скрипнула дверь. Старик успел заметить, как от дувала метнулась человеческая тень и донеслись торопливые шаги. Янгыл обмерла и залепетала невпопад слова оправдания, но Ишали-ага грубо схватил за плечо, сильно сжал его, а затем втолкнул девушку в комнату…

Прошло ещё несколько дней, и Арзы стал чувствовать на себе насмешливые взгляды. А потом пошли и разговоры, что сын Хаким-ага ведёт себя недостойно, крутится возле дома Ишали-ага. Теперь юноша лишился последнего утешения — даже к дому любимой он не мог подойти, чтобы хоть издали взглянуть на неё. Впервые он понял, что такое слёзы отчаяния. Они пришли вместе с сознанием своего бессилия. Как подкошенный он упал в траву и плечи его сотрясались от беззвучных мужских рыданий.

…В день свадьбы Янгыл, когда весь народ оставался в Базар-Тёпе, Арзы ушёл в горы. Словно помешанной, слонялся он по их склонам и не понимал — как ему жить дальше. От своего деда он слышал легенду о Меджнуне, который, сгорая от любви, проводил дни в пустыне, — но раньше он не верил, что любовь может принести такие страдания человеку. Слушая легенду, Арзы улыбался, насмехаясь над чувством Меджнуна. Но теперь он испытывал его сам. Видеть, как отдают его любимую другому, было свыше его сил. Он даже представить себе не мог, что вот Янгыл усадили в кеджебе, вот процессия двинулась к дому моллы Лупулла, вот ввели её к нему в кибитку, сейчас она должна развязать на нём кушак и снять с ног сапоги… Кровь приливала к лицу Арзы от таких видений, а рука машинально хваталась за нож: о, как бы он расправился со своим соперником! Но едва злость отходила от сердца, заговаривал разум. Нет, молла Лупулла тут ни при чём. Не за этого, так за другого бы отдали Янгыл её родители, но только не за него. Это он знал наверняка. Слишком бедна была его семья, да и племя его не такое знатное, как племя отца Янгыл.

Его наречённая пока неизвестна ему, но ясно, что она будет из бедного рода и из его племени. Отец и мать знают — кто она. По старому обычаю выбор невесты происходит задолго до свадьбы, иногда за несколько лет, — почему же не знать им?

Так и было: родители Арзы давно держали на примете дочь своего дальнего родственника. Сыну они пока об этом не говорили, да и зачем? Всё равно будет так, как они захотят. Чего доброго — мальчишка может встретить свою наречённую! А встреча до свадьбы со своей невестой непристойна и неприлична.

Арзы вернулся к себе домой лишь поздно ночью. А на другой день, когда возобновился свадебный той, он вновь подался в горы. Юноша опять провёл бы время в тоске и отчаянии, но что-то толкнуло его к реке. Приближаясь к берегу, он ещё издали увидел очень странное на вид судно. Оно было раз в десять больше туркменского каюка и по бокам его торчали, словно у арбы, громадные колёса. На берегу толпились туркмены, разглядывая судно и изъясняясь жестами с человеком в белой фуражке, какие носят урусы.

Это был русский капитан парохода «Обручев». Он подвёл пароход к берегу, чтобы выгрузить кое-какие товары, и прибрежные жители тотчас же окружили его. К своему удивлению Арзы увидел, что рядом с урусом стоит базартепинец Закир-ага. При виде его Арзы сразу догадался, что бывший чабан теперь работает амбалом — грузит на русский пароход товары. Юноша приблизился к собравшимся на берегу, и Закир-ага увидел его.

— Хов, Арзы-джан! — позвал он и подошёл сам.

— Что тебя сюда привело? Наверное, обидели? А то пойдём со мной к урусам, будем их каюк грузить и разгружать вместе. Плавать будем туда-сюда, весь белый свет увидишь…

— Про такое я, Закир-ага, не знал и об этом не думал никогда. А на реке появился просто так, — потупившись, отозвался Арзы, при этом подумав: «Бежать надо, из дому… Забыть надо Янгыл, всё равно, видно, ей не быть моей…»

Потоптавшись на одном месте, Арзы спросил:

— Закир-ага, а вы на этом пароходе живёте?

— А как же, сынок!

— А когда назад поплывёте?

— Через два дня, сынок, не раньше. А может, и через три…

— Закир-ага, похлопочите за меня перед урусами.

— Обязательно, сынок. Ты только с отцом договорись, чтобы знал.

Отец Арзы Хаким-ага не стал особенно возражать, услышав от сына об уходе на Амударью. О русских он уже слышал, но, как и многие, побаивался их: «Как бы не обидели урусы сына, не надсмеялись над ним». По здравый рассудок победил.

Ладно, Арзы-джан, — согласился Хаким-ага после долгого раздумья. — Я доверяю Закиру-ага, он неплохой человек, хотя и прозевал овец своего хозяина моллы Ачилды. Ты во всём его слушайся, а уж он сумеет постоять за себя и за тебя.

Арзы тяжело вздохнул.

Ночью он только и думал о Янгыл. Душа его переполнялась отчаянием, сердце готово было разорваться на части. Она, его любимая, сейчас, в эти минуты, с Лупулла… Он молил аллаха, чтобы скорее приблизился рассвет, чтобы скорее выйти из дому, убежать с этого кургана и услышать спокойный плеск Амударьи! Наконец, на небосклоне засияла звезда Чолпан. Арзы встал, собрался, взвалил на плечи хурджун, распрощался с отцом, матерью и быстро отправился в путь.

V

Вечером того же дня он был на русском пароходе «Обручев». Закир-ага привёл его на палубу и, пока торговцы скупали у туркмен кошмы, шерсть и ковры, показал это «хитрое» по устройству судно. Арзы осмотрел каюты и паровую топку, где во время стоянки никого не было. А когда «Обручев» двинулся снова в сторону Чарджуя, юноша увидел всех, кто жил на этом «неуклюжем каюке».

Закир-ага подвёл Арзы к боцману и, как мог, объяснил ему, что это и ость тот парень, о котором он уже говорил. Боцман придирчиво оглядел юношу, особенна обращая внимание на плечи и мускулы рук. Вроде остался доволен и сказал: «Можно зачислить в команду временно, а там будет видно». Капитан, казалось» вовсе не придал значения появлению нового человека на корабле. Он постоянно находился у руля или же спорил с лоцманом по поводу речных глубин и мелей.

На палубе занимались всяк своим делом человек десять матросов. Тут же прохаживались казаки. Они отправлялись в рейсы в качестве охраны парохода и грузов. Плавать русским судам по Амударье в ту пору было небезопасно.

В памяти были ещё свежи недавние битвы, и о них чистенько велись рассказы. Много раз Арзы слышал, что урусов больше, чем солдат у Соломона мудрого, что они заняли Ташкент, Самарканд и другие города, но как им это удалось — не знал. Здесь, на пароходе, он узнал о падении Ташкента, о том, как кокандский полководец Алимкул дал сражение русским в окрестностях города, потерпел поражение и сам погиб в битве. Тогда эмир бухарский арестовал русское посольство и заявил царю, чтобы солдаты освободили город. Царь не согласился, и эмир двинул свои войска. Опять произошла жестокая битва, Огромное войско эмира было разбито, и русские войска взяли Ходжент, Джизак, Ура-Тюбе… Года через три они вошли в долину Зеравшана, заняли бывшую столицу Тимура — Самарканд и двинулись дальше, на Бухару. Тогда эмир, испугавшись, что потеряет свою власть, пошёл на перемирие и подписал договор, по которому бухарское ханство становилось фактически зависимым от России.

Одновременно русские наступали со стороны Каспия. В 1877 году был взят Кизыл-Арват. Через два года, приблизившись к Геок-Тёпе, войска генерала Лазарева, а затем генерала Ломакина, потерпели поражение и отошли к Каспию. И только через три года генерал Скобелев сумел овладеть этой крепостью и двинуться дальше. Последовательно, без боя и сопротивление были заняты Асхабад, Мерв, Байрам-Али. Русские вошли о Чарджуй и соединились с войсками ташкентского направления. Теперь их разделяла лишь многоводная Амударья. Вскоре для постоянного сношения Ташкента с Красноводском и из выгодных стратегических соображений решено было построить через Амударью железный мост.

В те годы осваивались русскими и речные просторы Амударьи, Начав путь в глубину Средней Азии от Арала, речники казённого пароходства, а точнее Амударьинской флотилии продвинулись к Хиве, а затем к Чарджую и дошли до Термеза. Дальше, в горах, начинались притоки Аму-Вахш, Кафирниган. По ним можно передвигаться только на каюках. Но и туда направили русские свою экспедицию, которая, помимо прочих обязанностей и дел, подтвердила, что судоходство по Аму больших судов возможно лишь до Термеза.

В трюме, на палубе, в каютах «Обручева» было столько разных товаров, что Арзы удивился: ведь в своём ауле кроме кошм, хурджунов и ковров он ничего не видел. А тут штабелями лежали выбеленные кожи, тюки материи, шёлкоткацкие станки «дункан», всевозможная посуда, деревянные и железные бочки, ящики с гвоздями и мотки проволоки…

Закир-ага завёл юношу в тесную каютку. На полу лежал скатанный матрац, в углу — металлический чайник-тунче и несколько пиал.

— Вот здесь будешь жить, Арзы-джан, — сказал Закир-ага. — А тут не так уж плохо, жить можно, если Аму наш каюк не разобьёт, — Закир-ага засмеялся, заметив, что при последних словах юноша испуганно огляделся. — Но ты не бойся, сынок. Хозяин кази или бай скорее твою жизнь разобьют, чем нас наша кормилица Аму. Ложись-ка теперь, отдыхай, сынок… Да скажи мне, что с тобой случилось под глазами у тебя синяки, лицо жёлтое, да и не ешь, не пьёшь ничего?

— Ничего не случилось, Закир-ага, — тяжело вздохнув, сказал Арзы. — Просто надоело коз пасти, вот и решил по-иному жить…

Ночью «Обручев» подошёл к пристани Керки, и боцман поднял амбалов. Полусонные, в темноте, вместе с матросами они тянули чальный канат. Пароход медленно шёл к берегу, наконец ткнулся носом в песок и словно застыл. Грузчики вернулись в каюту.

Среди ночи Закир-ага проснулся оттого, что услышал чей-то голос. Сначала он не мог понять слов, а затем догадался, что это его юный друг разговаривает во сне:

— Янгыл, не надо… Янгыл, уйди от них… Янгыл, Янгыл, Янгыл… — в исступлении произносил Арзы.

Закир-ага, видя, как тяжело Арзы даётся сон, толкнул юношу. Тот вскрикнул, перевернулся на другой бок, затих, но через некоторое время вновь стал звать Янгыл.

Утром, когда пили чай, Закир-ага спросил:

— Я слышал, Ишали-ага продал дочку?

— Откуда вы узнали, Закир-ага? — вздрогнув, спросил Арзы. — Вас же не было в Базар-Тёпе.

— Знаю, сынок, знаю… Болеешь ты из-за неё, тоже знаю. Бредишь ночью, имя её не сходит с твоих губ.

— Эх, Закир-ага, не видать мне теперь Янгыл. А жить без неё я не могу. Как ложусь спать, думаю — пусть аллах возьмёт мою душу, всё равно мне…

— Но, но, парень! — повысил голос Закир-ага. — Ты брось, такие слова говорить. — И, помолчав, добавил с завистью: — У русских совсем по-другому. Калыма за невесту не берут, наоборот, приданое с родителей невесты требуют. Да и не так строго насчёт обычаев. Русские девушки и за татар, и за туркмен могут замуж выйти. За это государство их не судит. А уж о любимом человеке и говорить нечего. Если русская полюбила, то тут хоть земля провались, а всё равно своего добьётся, чтобы её за любимого выдали замуж…

Сверху, с палубы, донёсся свисток боцмана, и грузчики поднялись наверх.

Над Керками алел рассвет. Глинобитные стены домов, башни крепости и тюрьмы, запылённые деревья — всё утопало в утреннем зареве. На берегу толпились десятка два-три горожан с вёдрами, чашами, бидонами. Боцман скомандовал, чтобы грузчики выкатили бочку с керосином.

Закир-ага, а за ним и Арзы, схватив багры, бросились к большой железной бочке. Несколько матросов налаживали трап. Грузчики поддели бочку баграми, и она тяжело подалась к трапу.

— Эй, хожоин! — радостно блеснув глазами, крикнул Закир-ага. — Зачем на землю керосин таскать? Пусть народ сюда идёт. Здесь, на пароходе продай.

— Молчать, стерва! — прогремел боцман. — Ишь, научились по-русски лопотать. Не твоего ума дело. Что тебе приказывают, то и исполняй!

Закир-ага недоумённо и обиженно пожал плечами и навалился на багор. Арзы нахмурился и подумал: «Да, выходит, баи и имущие везде одинаковые — и у нас, туркмен, и у русских».

Бочку скатили на берег. Толпа туркмен обступила её, ожидая приказчика. Наконец он спустился с палубы, позёвывая и потирая руки…

— А ну, подайся назад! — оповестил он своё появление бодрым окриком. Подпоясавшись грязным фартуком и засучив рукава, он снова крикнул: — Налетай, подешевело, расхватали, не берут! — Но первого, старика с большим цинковым ведром, оттолкнул от бочки. — Да куда же ты, мусульман, суёшь мне бухарские деньги? Ты что думаешь, твой эмир век будет сидеть на троне? Провалится он в тар-тарары и его деньгами хоть печку разжигай. Давай серебром, золотом, а ещё лучше натурой.

Керкинцы платили за керосин серебром, но больше — кустарными поделками, коврами и ковриками, всевозможными украшениями. Приказчик за каждую вещицу азартно торговался. Матросня и казаки, как могли, помогали ему, окрутить того или иного покупателя. Если на его голову начинали сыпаться проклятья горожан, он сбавлял тон.

— Ну, ладно, ладно, мусульман, вот тебе в придачу за твою ерундовину, — нагибался и доставал из ящика пригоршню гвоздей. — Возьми, дом себе тесовый построишь. Брёвен нет в следующий раз привезу.

К обеду торги закончились, но «Обручев» не спешил отправляться в путь. Ждали начальника керкинской тюрьмы — Касым-бека. Он приехал на дородном белом скакуне, наряженный в богатый халат и жёлтые, с серебряной отделкой, сапоги. На его голове красовался тельпек. Вслед за Касым-беком к берегу подъехала большеколесая арба с коврами. Приказчик теперь был тих и не торговался, он влез на арбу, пересчитал ковры и велел амбалам и казакам отнести всё это добро в каюту капитана. Капитан «Обручева» взял Касымбека под руку и стал расспрашивать о житье-бытье, здоровье, а затем повёл его к себе в каюту.

Как только бек сошёл с палубы и сел на коня, боцман дал команду отчаливать. Матросы и грузчики бросились к баграм и, упираясь ими в берег, оттолкнула; судно от причала. «Обручев» запыхтел, лениво завращал огромными колёсами и вырулил на фарватер.

Грузчики стояли у борта и смотрели на удаляющийся город.

— Этот Касым-бек — не только начальник тюрьмы, — с усмешкой сказал Закир-ага, — он, оказывается, к тому же и купец.

— Откуда у него столько ковров? — наивно удивился Арзы.

— Вах, сынок, кому, как не ему иметь богатство! Сколько у него в зиндане людей томится? И если оттуда хоть один вышел, то считай, что Касым-беку родственники узника всё своё добро отнесли.

— И много в зиндане люден?

— Много, сынок, очень много, — строго выговорил Закир-ага и добавил, — но не это меня удивляет. Оказывается, в этом мире люди делятся не на мусульман и христиан, а на богатых и бедных. Касым-бек, как видишь, дружит и торгует с капитаном этого парохода и не боится, что этот капитан — капыр. Для Касым-бека важно, что капитан богат, имеет много золота. А твоими друзьями становятся вот эти русские бедняки-матросы.

— Значит, русские тоже: есть богатые и есть бедные?

— А как же, Арзы-джан! Вон спроси матроса Ивана — много ли у него богатства, учатся ли его дети? А у капитана сын — в гимназии, у Касым-бека, говорят, двое сыновей в бухарской медресе. Богатые русские чиновники специально приближают к себе богатых мусульман, чтобы легче было с бедняков шкуру сдирать. Теперь такие времена — даже сам его высочество эмир бухарский с русским генерал-губернатором из одного казана плов едят…

— Вах, неужели эмир не боится оскверниться? Он же — святой сейид!

— Не только с русскими пьёт-ест, но и законы их перенимает. Вот, хотя бы в той же Бухаре. Раньше еврею после заката солнца вход в город был запрещён, теперь евреи и русские товары везут когда хотят. Раньше еврею нельзя было ездить на лошади, носить цветную одежду, подпоясывался он только верёвкой. Теперь бухарского еврея не отличишь от мусульманина. Сами мусульмане тоже постепенно подстраиваются к русским обычаям и законам. Некоторые узбеки в Новой Бухаре, говорят, одежду железнодорожных служащих одели. А ещё есть такой закон: если мусульманин живёт в городе, где распространяется русская власть, то он обязан подчиняться русским законам. Говорят, недавно в той же Бухаре один узбек зарезал свою жену. По мусульманскому обычаю муж со своей женой может сделать всё, что хочет, может даже убить. А русские схватили узбека, судили и отправили в Сибирь. Родственники обратились за помощью к эмиру, но тот даже не удостоил их ответом. Вот так, Арзы-джан. Поживёшь среди русских и не такое узнаешь и увидишь. Вольнодумцы у них ещё есть. На самого царя покушались, чуть бомбой не убили. Те совсем иного склада и говорят, что женщинам надо дать свободу. Женщина сама себе должна создать счастье…

— Это как понимать, Закир-ага?

— А очень просто, Арзы-джан. Вот, например, дочь Ишали-ага захотела бы выйти замуж только за тебя к непременно бы вышла. А если бы Ишали-ага стал препятствовать ей, то его бы назвали отсталым человеком и осмеяли на весь мир…

— Ох, Закир-ага, — обрадованно воскликнул Арзы, — неужели такое может быть?

— Может и будет, сынок, всё может быть…

Разговор на Арзы подействовал ободряюще. Ему вдруг показалось, что Янгыл ещё не совсем потеряна. Найдутся люди, помогут ему восстановить правду: пристыдят Ишали-ага, а Янгыл скажут: «Выбирай сама себе мужа!» Вот тогда Янгыл отвернётся от моллу Лупулла, улыбнётся и обнимет за плечи Арзы. Всё это было похоже на сказку, и Арзы понимал, что размечтался чрезмерно, но грёзы доставляли ему такое удовольствие, что он не мог думать о чём-то другом. Весь день он размышлял о Янгыл, и сердце его заливалось сладкой тревогой. «Она будет моей, она будет моей, будет, будет», — упрямо повторял он про себя. Без неё ему было слишком тоскливо на этом свете.

В Чарджуе «Обручев» встал на причал неподалёку от строящегося железного моста. Боцман предупредил грузчиков, чтобы далеко не отлучались — будет работа. Закир-ага и Арзы сошли на голый пустынный берег. Отсюда хорошо было видно, как строили люди мост. Три баржи стояли поперёк реки, с них опускали в воду с помощью лебёдки большие металлические столбы, и на всю окрестность разносились дружные команды, похожие на стон: «раз-два — взяли, раз-два — взяли!» Оба берега — чарджуйский и фарабский — были завалены всевозможными строительными материалами. На запасных путях стояли платформы с бутовым камнем, мраморовидным известняком, привезёнными из-Зиадинского карьера. Строительный материал завозился отовсюду. Камень для облицовки устоев везли из Самарканда, фашины — из Теджена, железные конструкции моста доставлялись Брянскими заводами, Никополь-Мариупольским заводом и обществом К. Рудзского и К^0 в Варшаве, портландцемент поставляли общества Глухоозерских заводов… Грандиозность размаха строительства моста поражала воображение не только туркмен, но и видавших виды чиновников и специалистов-железнодорожников.

Во второй половине, дня матросы с «Обручева» подогнали к судну баркас. Боцман велел всем амбалам садиться в него и сел сам.

— Гони к Фарабу! — отрывисто скомандовал он. Матросы налегли на вёсла. За бортом запенилась коричневая речная вода. Арзы недоумевающе поглядывал на Закира-ага. Тот, осмелясь, спросил у боцмана:

— Господин начальник, куда пойдём? Моя Чарджуй базар мала-мала ходить надо…

— Сиди, сиди! Какой чёрт тебе базар!

До ночи они грузили в баркас тяжеленные, подмокшие мешки с солью. Везли их на чарджуйский берег, к «Обручеву», складывали в трюмы и отправлялись за солью снова. Последний рейс Арзы плохо помнил. В голове у него мутилось от усталости, ноги подкашивались. Он, покачиваясь, добрался до каюты, упал на подстилку и уснул. Когда проснулся, пароход полным ходом шёл по течению в благодатную Хиву.

VI

Своим чередом шла жизнь в Базар-Тёпе.

В первый свадебный день Янгыл отвезли в кеджебе в дом моллы Лупулла. Отшумел той, и она стала гелин — молодой замужней женщиной. С тупой, бессмысленной покорностью исполняла Янгыл обязанности супруги. Делала всё, что её заставляли, механически: без слёз и без улыбок. Холодной, ничего не выражающей маской сделалось её лицо. В первый же день замужества она почувствовала, что душа её будто раздвоилась. В присутствии мужа и его родственников Янгыл чувствовала себя рабыней, но стоило ей оказаться наедине с собой, как в её взгляде появлялась уверенность. Она чувствовала себя горной орлицей. Её воображение рисовало счастливую жизнь с Арзы. И это её поддерживало.

Иногда в гости к ней заходила подруга Джемал. Насколько помнят обе, они никогда не расставались в детстве и очень любили друг друга. И уж, конечно, одна другой доверяла свои самые сокровенные тайны. Джемал хорошо знала о любви Янгыл и Арзы. До замужества Янгыл частенько поверяла подружке свои девичьи тайны, зная, что Джемал умеет держать язык за зубами. В дни, когда Янгыл запретили выходить в поле и объявили о скорой свадьбе, Джемал несколько раз пыталась помочь Янгыл устроить встречу с любимым. Но ничего из этого не вышло — за Янгыл строго присматривали, и Джемал, от горечи и своего бессилия, поделилась своими заботами с матерью. Старая Мехри-эдже пришла в ужас, узнав, что будущая жена моллы Лупулла носит в своей голове постыдные мысли и мечтает о другом человеке. Мехри-эдже приказала дочери никому больше об этом не говорить, — ведь, сказанное может вызвать большой гнев родителей Янгыл и навлечь беду на них. Кроме того, Мехри-эдже потребовала от Джемал, чтобы та и носа своего не показывала в доме Янгыл…

Джемал ничего не оставалось делать, как послушаться своей матери, и она перестала бывать у подружки. Но когда состоялась свадьба и Янгыл зажила семейной жизнью, Джемал вновь зачастила к ней в гости. Разве можно было допустить, чтобы Янгыл — замужняя женщина — могла вновь заговорить о своём любимом, Арзы? И в то же время, как не сказать Янгыл новость, что Арзы совсем ушёл из Базар-Тёпе. Ведь это должно успокоить Янгыл! И Джемал рассказала всё, что знала об Арзы. Каково же было удивление Джемал, когда она услышала от Янгыл, что никогда она не забудет своего возлюбленного, вечно будет пом-ишь и думать только о нём, будет мечтать о встрече с ним. Безрассудное откровение замужней подружки настолько перепугало Джемал, что она решила впредь не переступать пороги её дома. К горю и страданиям Янгыл прибавилась ещё и тоска одиночества.

Хозяйство, где теперь жила с мужем Янгыл, состояло из двух домов и двух смежных дворов, разделённых дувалом. Посреди думала зиял проём с косой деревянной дверцей. Это вход со двора моллы Лупулла во двор его старшего брата Хамзы, который давно уже жил отдельно, с красавицей-женой Гызлархан-Шетте и не имел от неё ни одного ребёнка. Родители братьев жили с младшим сыном.

Утром Янгыл просыпалась от тычка в ногу. Это старуха — мать мужа, Огульбостан-эдже, оповещала, что пора доить коз, заквашивать молоко, разжигать тамдыр.

Впотьмах Янгыл выходила во двор и приступала к делу. Доила ли она коз, сбивала ли масло, — она неизменно слышала позади себя ворчливый голос свекрови: «Поживей, поживей, овечка! Дома-то тебя не научили как следует руками двигать. А здесь я тебя научу!» Янгыл вовсе не отвечала на ворчливость старухи. И та, вдоволь натешившись, уходила во двор к старшему сыну. Оттуда некоторое время тоже доносился её голос. Но Гызлархан-Шетте умела постоять за себя и всегда выходила победительницей.

Янгыл разжигала тамдыр, и в это время к ней подходила весёлая, улыбающаяся Гызлархан-Шетте.

— Слышала, как я эту старую ведьму отпугнула? — хвасталась она. — Нет, я не из тех, из кого можно сделать служанку. Я сама смотрю, кого бы в слуги найти. — Гызлархан-Шетте на время умолкала, внимательно разглядывая Янгыл, и произносила то, что повторяла изо дня в день: — А всё-таки, гелин, живот твой растёт. Каждый день растёт. То ли поправляется на сытном хлебе мужа, то ли беременна? — с завистью заканчивала она.

— Ой, бросьте вы, Гызлархан-Шетте, — смущённо защищалась Янгыл. — И не стыдно вам такое говорить.

— Ну, ну, не обижайся, — успокаивала её Гызлархан-Щетте. — Конечно, живот портит красоту женщины, но что поделаешь…

Янгыл едва успевала испечь чуреки, как снова слышались недовольные покрикивания свекрови. Гелин заворачивала чуреки в сачак и спешила в комнату. Там за чаем сидел её муж молла Лупулла. Он уже успел совершить намаз — на лице его были смирение и усталость.

Молла Лупулла лениво отламывал кусочками чурек и макал его в чашку с подогретой каурмой. На жену он никогда не кричал, он просто не обращал на неё никакого внимания. Обременённый мыслями о боге, он постоянно твердил одно и то же: «Молиться надо больше, молиться…» И это в его устах звучало упрёком всем, к кому бы он ни обращался: к жене, отцу или матери.

Изредка в дом к молле Лупулла заходил сам кази молла Ачилды. Белолицый, благообразный старик с седенькой клинообразной бородой, в белом тюрбане и малиновом халате, он садился на ковре и всецело завладевал вниманием хозяев, а если были гости, то — и вниманием гостей.

— Всевышний им не простит… не простит, — произносил он с угрозой, когда разговор о делах входил в самый разгар. И непонятно было сидящим, кому он грозил: то ли русским, которые беспрепятственно плавали на пароходах и каюках по Амударье и не позволяли туркменам без разрешения водить лодки по реке; то ли самаркандскому шейху Сафа — предводителю ордена каландаров за его непротивление христианскому злу, поселившемуся на мусульманских землях; то ли самому эмиру бухарскому — почитателю европейского…

По пятницам Янгыл удавалось заглянуть в дом своих родителей. И тут, уткнувшись лицом и плечо матери, она давала волю своим слезам, высказывай свою нелюбовь к мужу. Бике-эдже успокаивала дочь.

— Такая женская доля, Янгыл-джан, — ласково говорила она. — Я ли тебе не хочу счастья. Да я только и мечтаю о том, чтобы тебе жилось, как ханше. Когда ты плачешь, плачу и я. Когда смеёшься, то и моя душа радуется. Знай, что родная мать всегда думает о своих детях и никому не позволит их обижать. Вот родится ребёнок — веселее тебе будет…

Поговорив с матерью, Янгыл уходила во двор и начинала расспрашивать Солтанмурада о разных новостях. Спрашивала сначала о незначительном и постепенно приближалась к самому главному.

— А Арзы — твой друг, говорят, совсем уехал из Базар-Тёпе? — наивно спрашивала Янгыл и видела, как у брата растягиваются в лукавой улыбке губы.

— Вах, Янгыл, — отвечал бойко Солтанмурад. — Да он больше с тобой дружил, а меня звал к себе просто так.

Янгыл испуганно оборачивалась по сторонам, зажимая брату рот ладонью.

— Да ты потише, братец. Зачем так громко?

— Ладно, Янгыл-джан, — с серьёзным видом выговаривал Солтанмурад. — Когда я узнаю что-нибудь об Арзы — я тебе скажу непременно. Только зачем тебе теперь знать о нём?

— Да интересно всё-таки…

Так, в тихих заботах, в тоске и мимолётных коротких радостях миновала зима, и в первом весеннем месяце Янгыл родила девочку. Но дочь не принесла в дом радости.

Молла Лупулла, несмотря на свою немощь и вечные болезни, от которых он никак не мог избавиться ни амулетами, ни заклинаниями, — воспринял рождение девочки как оскорбление. Это от него-то, благородной крови и племени человека — родилась дочь?! Нет, он ожидал только сына. Ему надо было сына, который унаследовал бы склонности отца и всю свою жизнь провёл бы в вечном поклонении аллаху. Он даже отказался взглянуть на дочь. А Огульсолтан-эдже проворчала, едва роженица пришла в себя после родовых мук:

— Неблагодарная ты женщина, Янгыл. Неужели не могла угодить мужу? Сына надо было родить, сына! — И злобно подытожила: — Да разве ваше ишачье племя способно угодить хорошим людям? Нет, от вас не жди хорошего…

Прижимая новорождённую к груди, Янгыл заливалась горькими слезами.

Однажды ночью, как раз под пятницу, Янгыл проснулась от громкого плача свекрови. «Что-то случилось!» — подумала Янгыл и выскочила во двор. Плач доносился из комнаты мужа: там он в последнее время жил и совсем не подходил к жене, потому что был слишком болен. Она навещала его изредка: подавала ему пить и есть, но он ничего не принимал. Сейчас, выскочив во двор и вбежа вв комнату мужа, Янгыл увидела склонившуюся над сыном мать и его самого — жёлтого, без каких-либо признаков жизни…

— Что случилось, эдже, почему вы плачете? — с испугом выкрикнула Янгыл, но, приблизившись к постели мужа, вдруг поняла, что молла Лупулла мёртв. Мать в исступлении билась над его трупом. Вскоре прибежал отец, брат Хамза, Гызлархан-Шетте, и двор наполнился заунывными, полными отчаяния, воплями. А из соседских дворов на плач уже спешили люди…

Следующие два дня прошли для Янгыл, как во сне. Покойника обмывали, одевали. Приходили люди — взглянуть на модлу Лупулла. Пожаловал и сам кази молла Ачилды с приближёнными. Затем мертвеца положили на носилки, и похоронная процессия бегом отправилась на мазар.

Янгыл с холодным, неподвижным лицом, с сухими горящими глазами сидела в углу комнаты и ни о чём не думала. Ей было совершенно безразлично, что происходит вокруг неё.

VII

Над Амударьей разгуливала зима. Правда, заморозков ещё не было, и вода, как и тысячи лет назад, с уверенной силой мчалась по её широкому руслу. Но беспрестанно шли дожди или мокрый снег, и оживления не чувствовалось ни на суше, ни на воде. Лишь изредка со стороны Термеза появлялись запоздалые каюки. Спешно, не задерживаясь на стоянках, проносились они мимо, к Чарджую.

В декабре возвращался из своего последнего рейса «Обручев». Когда пароход достиг места, откуда виднелись берега Чаршанги и прибрежных селений, от парохода отделилась лодка и направилась к селению. Четверо дюжих матросов вели судёнышко поперёк реки, налегая с силой на вёсла. В лодке на мешках сидели Закир-ага и Арзы.

Когда лодка пристала к песчаному берегу и оба амбала, выйдя на сушу, выволокли свои мешки с пожитками и подарками, русский матрос сказал:

— Ну, друзья, желаю вам счастья. Свыклись мы с вами, расставаться жаль. Отдыхайте, если удастся, а по весне — ждём на корабль…

— Спасибо, Иван, — отозвался Закир-ага и всем четверым поочерёдно пожал руки.

— Молодец твоя, батька. Очень молодец! — проговорил Арзы и тоже попрощался с матросами.

Лодка направилась вновь к пароходу, а Закир-ага и Арзы взвалили мешки на плечи и зашагали к селению. Когда они уже подошли к крайним кибиткам; с реки донёсся гудок парохода. Грузчики догадались — это кочегары Алим и Мишка дали прощальный гудок.

— Да, жалко расставаться с ними, — серьёзно сказал Закир-ага и помахал рукой в сторону уходящего парохода.

Арзы тоже помахал.

Был полдень, и амбалам без труда удалось уговорить турмена-яшули, одного из жителей этого села, чтобы он дал им верблюда — свезти до Базар-Тёпе вещи. Арзы направился к подножию гор, где паслись верблюды, и скоро привёл одного из них. Тут же уложили его, взвалили ему на горб и привязали мешки, подняли на ноги и двинулись к горам. Верблюд шёл широким размеренным шагом, и путники с трудом поспевали за ним. Оба молчали. Молчали напряжённо. Ибо только теперь, когда им предстояла скорая встреча с близкими, каждый почувствовал, что сердце его переполнено невыразимой радостью.

В воображении Арзы замелькали лица отца, матери, братишки, но не надолго. Тотчас же их вытеснил образ любимой — то улыбающееся, то плачущее лицо Янгыл. Юноша попытался отогнать это видение, потому что сознание его давно твердило, что она теперь жена другого, и он не должен покушаться на чужое семейное счастье. Но это же сознание спрашивало: Есть ли оно там у них? А может быть, семейное горе?» Мысли его, противоречивые и вздорные, не давали покоя сердцу. И чем ближе подходил он к Базар-Тёпе, тем тяжелее становилось у него на душе…

Поздно вечером, когда в закоулках Базар-Тёпе уже никого не было, и только бегали собаки, — Закир-ага и Арзы распрощались, чтобы завтра встретиться вновь. Закир-ага повёл верблюда к себе Арзы вошёл во двор и постучал в дверь. И тотчас услышал голос матери, а затем в сильном волнении, в темноте почувствовал на своих плечах тяжёлые руки отца — Хакима-ага и прижимающегося к груди брата. На многочисленные вопросы родных Арзы отвечал:

— Слава аллаху, всё хорошо… Всё хорошо… Вот приехал…

Мать Сона-эдже ласково приказала младшему:

— Аллаяр-джан, ну-ка зажги поскорее огонь. — Арзы услышал, как в темноте зачиркал Аллаяр железкой о кремень и посыпались искры. Тогда Арзы, чтобы удивить родных, вынул из кармана коробку спичек.

— Э-хей, — удивлённо протянул Хаким-ага. — Вон ты, оказывается, с чем приехал! Это спички, да?

— Да, отец, это и есть спички, о которых мы раньше много раз слышали, но не видели. А у русских спички у каждого в кармане.

— Да, видно, русские богатый народ! — позавидовал Хаким-ага. Арзы рассмеялся.

— Нет, отец, твоё представление о русских совсем неправильное. У русских, как и у нас — есть богатые, есть и бедные. Почти два года я ел из одного котла и пил из одной кружки с русскими матросами, но за два года только один раз побывал в каюте капитана, когда он велел отнести ему туда два ковра. Эх, отец… Тёмные мы… Мало знаем, а мир такой сложный…

— Но, но, ишь, какой образованный стал, — недовольно проговорил Хаким-ага.

— Может и не образованный, но кое-что новое узнал, — отозвался Арзы и принялся развязывать мешок.

Между тем Аллаяр, с помощью матери, отыскал и кое-как зажёг мазутную коптилку — пузырёк, в котором плавал фитилёк из ваты, а конец его торчал над горлышком. Тусклый свет даже не осветил всех предметов в комнате. Арзы подошёл к нише и дунул на коптилку. Вновь стало темно.

— Сынок, зачем ты потушил? Пусть светит, — сказала Сона-эдже. — Мы тебя столько не видели, а ты себя в темноту прячешь.

— Сейчас, сейчас, мама, — загадочно проговорил Арзы, доставая из мешка двадцатилинейную керосиновую лампу. Он наполнил её керосином, зажёг фитиль в надел на лампу стекло. В комнате стало необычно светло, как днём.

— Вот это самая лучшая русская лампа! — гордо оповестил Арзы.

Хаким-ага, Сона-эдже и Аллаяр сначала не могли поверить чуду и всё время закрывали глаза от яркого света. Потом, когда Арзы прикрутил немного фитиль, они принялись рассматривать «огненную машину». Тем временем Арзы начал доставать из мешка подарки и выкладывать их на кошму. Отцу он привёз русские юфтовые сапоги, матери — шерстяной платок и отрез материи, Аллаяру — игрушечный паровоз, с колёсами и большой трубой. Братишка никак не мог понять, да и взрослые тоже, — что это такое? Арзы назвал его паровозом и объяснил, что это и есть тот самый, которого все туркмены называют «огненной шайтан-арбой».

Долго Арзы в этот вечер рассказывал о своих путешествиях по Аму, о людях, с которыми пил-ел, об обычаях русских, о железном мосте и о многом другом. Потом сам спросил:

— Ну, а что у вас нового?

Хаким-ага нехотя ответил:

— Что может быть нового у нас? Люди живут, рождаются, умирают, так и идёт жизнь.

Сона-эдже не вытерпела, сказала:

— Помнишь, сынок, дочку Ишали-га? Вы вместе коз когда-то пасли?

У Арзы перехватило дыхание. Он собрал все силы, чтобы не выдать себя, спросил равнодушно:

— Помню, мама, а что случилось с ней?

— Не посчастливилось ей с мужем. Только ребёнка от него родила, стала воспитывать, а тут и муж умер…

— Как! — воскликнул Арзы. И испугался. Он не почувствовал ни горя, ни радости. Весть о смерти моллы Лупулла повергла его в смятение. Ему вдруг захотелось бежать к Янгыл и сказать ей, что она не одинока, что есть человек, который всё время думает о ней. Это он, Арзы…

Хаким-ага заговорил о долгой болезни моллы Лупулла, о табибе из Керки, который приезжал по просьбе самого моллы Ачилды, и постепенно перевёл разговор на другое.

Спать легли поздно. Утром, когда Арзы проснулся, кроме матери дома никого не было: отец отправился по своим делам, Аллаяр погнал скот в горы. Арзы выпил пиалу чая и отправился побродить по селу.

Он шёл, здороваясь с встречными. Иногда его останавливали и спрашивали: давно ли приехал, хорошо ли в других краях? Арзы не очень охотно отвечал и всё время смотрел на другую сторону мейдана, где в тесноте глиняных кибиток находилось жильё Лупулла. Там сейчас жила Янгыл.

Арзы прошёл мимо мечети, мимо базарных лавок в сам не заметил, как оказался в закоулке, в который он вовсе не собирался идти, но против своего желания пришёл. Он быстро прошагал мимо дувалов Лупулла, подчёркивая всем своим видом, что ему совсем неинтересно быть здесь. Глаза его помимо воли жадно заглянули во двор, но никого он там не увидел и огорчался. Хотел возвратиться назад и пройти ещё раз тон же дорогой, но тут неожиданно увидел Джемал. Она стояла у своего двора с двумя тунче: видимо, ходила за водой вниз и только-только поднялась. Джемал часто дышала оттого, что быстро поднималась по крутояру, а может быть, при виде Арзы у неё появилось волнение. Она была в том же стареньком кетени и кавушах, в каких её видел Арзы два года назад. Но фигурка девушка стала более гибкой и изящной, а лицо округлилось и стало привлекательным.

— Вай, не сон ли это? — воскликнула Джемал. — Кажется, это ты и есть, Арзы?

— Да, Джемал, это и есть тот самый я, — улыбнулся юноша, обрадованный встречей с подругой Янгыл.

После обычных вопросов о житье и здоровье Арзы без обиняков попросил:

— Джемал, скажи ей, пусть сегодня, когда стемнеет, выйдет ко мне сюда.

Джемал кивнула и скрылась за дувалом. В закоулке появился старик на осле, цепким взглядом смерил юношу и покосился на проём в дувале, куда ускользнула девушка. Арзы не стал дожидаться, когда она выйдет вновь: и без того заметили, что он разговаривал с девушкой, надо было уходить, чтобы не навлечь подозрения.

В сумерках он зашёл к Закиру-ага и застал у него гостей. Человек десять сидели посреди кибитки на кошме, пили чаи с русским сахаром, а кибитку освещала такая же, как у Арзы, двадцатилинейная керосиновая лампа.

Арзы, поздоровавшись со всеми, сел на ковёр сбоку. Закир-ага сразу сказал:

— Вот Арзы-джан не даст соврать. Если мне не верите, он подтвердит.

— Убей меня, Закир-ага, — с сомнением выговорил одни из гостей, — но только я никак не могу поверить, чтобы женщины не закрывали ноги до самых колен.

— Арзы-джан, скажи ему, как повариха Машка ходила не только с голыми ногами, но и с голыми плечами.

— Да, это так, яшули!.. У русских женщин о стыде совсем другое понятие.

— Ну, вот, — Закир-ага победоносно оглядел собравшихся и продолжал: — А летом русские девушки приходят из Чарджуя на берег, раздеваются и купаются в реке.

Сидящие дружно засмеялись: таких чудес им ещё не приходилось слышать.

— Вах, неужели эмир не видит всего этого бесстыдства! — возмутился седобородый дехканин, сидевший рядом с Закиром-ага.

— Как же не видит, — улыбнулся Закир-ага. — Если хочешь знать, яшули, у эмира в гареме больше половины капырок: русские, инглизки, испанские женщины есть… Даже, говорят, у него есть из Франции одна…

— Что это Франция?

— Ай, какая-то страна так называется, — быстро отозвался Закир-ага и завершил. — И если уж говорить самую правду, то эмир больше любит европейское, чем своё. Люди говорят, да и вы сами, наверное, слышали, что в Бухаре он бывает мало.

— Это верно, — подтвердил кто-то из сидящих.

— А бывает он, — продолжал Закир-ага, — на своей родине — в Кермине. Там его величество построил европейские дома. Там у него всё время гостят послы из Англии, Франции, России. Там и гарем его из европейских женщин… Думаете, почему многие мусульмане начинают жить на европейский лад? Да потому, что эмиру хотят понравиться, делают всё так, как делает он… Теперь самые модные дома в Ташкенте, Бухаре, Самарканде используются для развлечений. Не веришь — поезжай, да прихвати с собой побольше золота…

— Ах, не приведи аллах, — сказал седобородый яшули и плюнул. — От капыров всё пошло…

— Эта машинка светлая, как солнце — тоже от капыров, — веско сказал Закир-ага и показал на лампу. — Не всё плохое от капыров, яшули. Много они привезли и хорошего: керосин, сахар, спички, соль…

— Да, это так, — согласился яшули.

Закир-ага, чтобы не дать затухнуть оживлённой беседе, предложил шутливо:

— Так что, яшули, керосин, сахар — тебе, а молодые, как я вижу, больше интересуются женскими прелестями…

Всё весело рассмеялись.

Как только совсем стемнело, Арзы вышел из дома Закир-ага. Он переходил базарную площадь и чувствовал, как у него всё внутри дрожало. Но нет, не от страха, а от страстного желания встретиться с Янгыл и от незнания — как она его встретит. Да и встретит ли? Может, и не выйдет к нему. Да и Джемал может не выполнить просьбы Арзы — побоится.

Словно призрак, метнулся он в уже знакомый ему закоулок и остановился, прислушиваясь. Где-то поблизости залаяла собака, но скоро успокоилась. Освоившись в темноте, Арзы тихонько пошёл ко двору Лупулла. Достигнув узкой деревянной дверцы в дувале, он остановился, но тотчас отошёл в сторону, потому что со двора донеслись мягкие, словно крадущиеся шаги. «А вдруг это не она!» — подумал Арзы и затаился. Едва слышно скрипнула дверца, и стал виден силуэт женщины. Она кашлянула, и Арзы, набрав полную грудь воздуха, скорее не сказал, а выдохнул:

— Янгыл…

Женщина быстро, почти бегом приблизилась к нему и всхлипнула.

— Арзы, ты ли это? Арзы-джан…

Он придержал её и обнял, падающую ему на плечо. Затем стиснул её в объятиях, и так они стояли с минуту, не смея пошевелиться — слишком желанна и радостна была встреча.

Наконец, опомнившись, что стоят посреди дороги, они быстро пошли к пологому скату кургана. Здесь был большой омёт весеннего сена, ещё пахнувшего раздольной степью. Арзы сбросил с себя чекмень и, усадив Янгыл, сел рядом с ней. Он не сознавал того, что делают его рука и губы. Он не произносил ни слова. И она молчала, обливаясь слезами счастья. Она чувствовала, как его горячие ладони сдавливали её грудь, как влажные губы обжигали лицо и шею, и сама прижималась к нему, сжигаемая нерастраченной страстью молодой, беззаветно любящей женщины…

Так тучи, сверкая жаркими молниями и перекатывая гром, проливаются животворящим весенним дождём. Так Аму в половодье рушит берега и заливает прибрежные равнины, а потом на них цветут пышные травы. Так ветер, налетев на дерево, срывает с него листву и пригибает ветви к земле, но стройное, гибкое дерево не поддаётся. Оно наливается соками и отягощается плодами… Но разве всё это может сравниться со страстью двух влюблённых!

— Ох, каким же я был глупым ягнёнком, — нарушил молчание Арзы. — Я думал, что белый свет состоит только из нашего Базар-Тёпе. Если б я знал, что в мире много мест, где можно укрыться, я бы никогда не отдал тебя, Янгыл, другому… Но и теперь ‘ не поздно, Янгыл… Надо бежать…

— Бежать! — Янгыл вздрогнула. — Да, да, бежать… Бежать, если ты знаешь, куда надо бежать… Только… у меня ведь ребёнок, Арзы-джан…

— Я знаю, Янгыл. Я всё знаю…

— Но ты не знаешь, что мать покойного мужа отобрала у меня дочь и не подпускает меня к ней. Она считает, что это я виновата в смерти её сына. Она думает, что моя нелюбовь к нему загнала его в могилу… Она ещё больше ненавидит меня и не даёт мне моего ребёнка…

Арзы призадумался, выговорил дрожащим голосом:

— Янгыл, нам надо бежать… бежать.

— Да, Арзы, я понимаю. — И слёзы опять потекли ручьём по её щекам.

Они простились, договорившись, что снова встретятся завтра на этом Же месте.

VIII

После тайной встречи с Арзы, Янгыл только и думала о побеге. Все её мысли были о том, как они выйдут за аул и скроются где-нибудь в горах, куда никто не заходит, а дальше — будет видно. Она торопила минуты: ей хотелось, чтобы поскорее наступил этот чае бегства, ибо терпеть жизнь, полную унижения и горя, было ей больше невмоготу.

Новая опасность грозила ей и каждый день могло осуществиться страшное. Вот уже с месяц, — она об этом хорошо знала, — как родители мужа вели между собой толки о том, чтобы отдать Янгыл брату моллы Лупулла — Хамзе. Ведь она была собственностью в этом доме, и что обычаю её могли выдать замуж без её согласия.

Хамза, как только узнал о намерении отца и матери, возрадовался. Его любимая Гызлархан-Шетте, с которой он жил вот уже несколько лет, до сих пор не родила ему ни сына, ни дочери. Всем уже было ясно, что она бесплодная женщина. «Янгыл, — рассуждал Хамза, — если станет второй женой, от неё будут дети». Выгодно было ему и то, что за Янгыл уже не надо платить калыма.

И вот, когда ещё Япгыл не знала о намерении стариков, Хамза начал захаживать во двор к ним всё чаще и чаще, а заодно он справлялся о здоровье и самочувствии Янгыл. Молодая вдова чувствовала, что с ним что-то творится неладное, но понять пока не могла. Но вскоре ей стало всё ясно.

Однажды Янгыл собралась печь чуреки и направилась к тамдыру. Притворив дверцу в дувале, она увидела, как по айвану мечется растрёпанная Гызлархан-Шетте и бросает мужу в лицо гневные, обвинительные слова:

— Да я прежде во что угодно превращусь, чем впущу в свой дом эту гелин! Нет, не быть тому, чтобы в моём доме распоряжалась Янгыл! Я была и останусь у тебя единственной…

Дальше Янгыл не захотела слушать перебранку супругой: и так было понятно — что к чему. Янгыл только сжала кулаки и про себя проговорила: «Нет, никогда этого не будет. Скорее я покопчу с собой, но в руки этому шакалу не дамся…»

В ту ночь, когда Янгыл встретилась с только что возвратившимся Арзы, Хамза, поругавшись со своей женой, направился во двор к родителям. Проходя мимо комнаты Янгыл, двери которой выходили на айван, накрытый камышом и смазанный глиной, Хамза остановился: «Что если я навещу её сейчас?» — подумал он и тихонько постучал. Ответа не последовало. Хамза постучал сильнее, затем позвал Янгыл дрожащим от волнения голосом. И одному аллаху было известно — что могло произойти дальше, — ведь Янгыл в это время была в объятиях своего возлюбленного. Если бы обнаружилось, что её нет дома, начались бы тотчас поиски. Но беде не дала случиться Гызлархан-Шетте:

— Ах, вон ты что задумал! — крикнула она, вбегая в родительский двор. — Только попробуй войти к ней… Только попробуй!

Пристыжённый Хамза отступил и начал уговаривать свою жену прекратить шум. Гызлархан-Шетте схватила его за руку и уволокла за собой…

Утром Гызлархан-Шетте и Янгыл, как всегда, встретились у тамдыра.

— У, чёрное племя! — зло прошипела Гызлархан-Шетте. — К ней мужчина ночью стучится, просит, чтобы открыли, а она только и ждёт, чтобы он потихоньку вошёл да ублажил её! Хоть бы людей на помощь позвала.

— О чём говорите, Гызлархан-Шетте? — не понимая, в чём её обвиняют, испугалась Янгыл.

Гызлархан-Шетте рассказала всё, что произошло у её двери вчера ночью. Янгыл от страха затаила дыхание: ведь могло выясниться, что её не было дома!

— Я так крепко спала, что ничего не слышала, — соврала Янгыл. — Но поверьте мне, я никогда не допущу к себе вашего мужа.

На другую ночь о случившемся. Янгыл рассказала Арзы. Обнимая её, Арзы успокаивал и обещал: не пройдёт и двух дней, как они будут далеко-далеко от Базар-Тёпе и никто никогда не узнает — где они поселились. Побег был назначен на послезавтра, за четыре часа до рассвета. Как только прокричат первые петухи, Янгыл начнёт готовиться к побегу. Крик вторых петухов она должна услышать у входа в ущелье. Арзы придёт туда или, скорее всего, будет ждать её та ад.

Но за день до побега Хамза вновь пожаловал во двор родителей и вновь постучался к Янгыл.

— Гелин-джан, — шептал он сквозь дверь нежным голосом. — Всё равно ты будешь моей. Открой же, гелин-джан. Зачем нам ждать того дня, когда нас узаконит молла Ачилды? Открой же…

Янгыл не отвечала, думала, что Хамза уйдёт. Но когда послышались упрёки и угрозы, она распахнула дверь и на весь двор подняла шум, чтобы убирался вон этот бесстыдник. На шум прибежала Гызлархан-Шетте, и Янгыл начала ругать и её.

— Это так вы караулите своего мужа! Не успели вы уснуть, а уж он бежит к другой!

Ссора вскоре утихла. Хамза, пригрозив Янгыл, что припомнит ей это, отправился домой, а свекровь упрекнула Янгыл:

— Зачем же шум поднимать, гелин… Дело уже решённое — не сегодня-завтра отдадим тебя старшему нашему сыну. Детишек у него нет… Ты уж позаботишься о продолжении нашего рода…

Янгыл ничего не ответила, только стиснула зубы и, войдя в комнату, хлопнула дверью.

День накануне побега она провела с дочкой. Ласкала её, гладила по головке и с ужасом убеждалась, что девочка отвыкла от неё, не признаёт и всё время тянется к бабке. К вечеру, когда Янгыл решила убежать вместе с ребёнком, девочка так сильно расплакалась, что пришла старуха и грубо выхватила ребёнка.

— Вай, горе-то какое, за ребёнком не можешь ухаживать! — и унесла девочку на свою половину.

Закрывшись в комнате, Янгыл дала волю слезам, а потом долго думала о своём будущем. Но едва прокричал первый петух, она встала с постели и начала собираться. В торбу сунула чурек и окара с каурмой, надела халат, набросила на голову пуренджик и тихонько отворила дверь. Она постояла, прислушалась — нет ли кого рядом? — и, удостоверившись, что все кругом спят, закрыла осторожно дверь и, крадучись, вышла со двора. Она заспешила по тёмному закоулку, узкому и грязному, сдавленному глинобитными стенами, и вскоре оказалась на окраине, возле омёта, где провела две самых счастливых ночи с Арзы. Сразу за омётом начинался каменистый спуск с холма. Осторожно ступая, чтобы не поскользнуться и не упасть, Янгыл вышла на равнину и побежала на условленное место.

Арзы уже ждал её. Счастливо, но с некоторым страхом в голосе, смеясь, он обнял её, и они быстро пошли по ущелью.

— Теперь нас никто не найдёт, — на ходу говорил Арзы. — До утра мы уйдём на самый край света. Доберёмся до какого-нибудь аула, назовёмся мужем и женой и будем жить.

Янгыл едва успевала за ним. Чувствовала она себя, как птица, у которой раньше вырвали из крыльев, перья, но теперь они отросли и можно лететь куда угодно.

Наступил рассвет, поднялось солнце. Возлюбленные поднялись на высокую гору, укрылись за скалой и решили отдохнуть. Отсюда была видна амударьинская долина и бугорком выглядел Базар-Тёпе. Людей издалека нельзя было различить. Оба напряжённо смотрели в ту сторону, откуда ушли. Обоим было жаль, что, может быть, никогда больше не придётся встретиться с родными. Янгыл удручённо вздохнула:

— Бедная моя мама… Как она меня любит. Ей трудно будет пережить, позор своей дочери…

— Ты считаешь позором наше бегство? — испуганно воскликнул Арзы.

— А как же, Арзы-джан. Ведь, говорят, в законе записано, что за такие дела женщину предают смерти.

— Да, в адате так и пишут… А у русских за убийство судят и отправляют на каторгу в Сибирь.

— Пусть будет в жизни так, чтобы женщин не убивали, — откликнулась Янгыл. — Ведь каждый может найти себе человека по сердцу. Как много парней и девушек!

— Будет когда-нибудь такое… Обязательно будет, — убеждённо сказал Арзы. — Когда много людей думают об этом, значит, они сделают жизнь по-своему… — и он привлёк к себе Янгыл, начал ласкать её, и так, в объятиях, в тени под скалой, они и уснули.

Проснулись, когда солнце стояло высоко над головой. Янгыл достала из торбы чурек, чашку с каурмой. Наспех они закусили и двинулись дальше.

Горы, горы, горы… Бесконечные горы, казалось им, вздымались на их пути, и не было никаких признаков человеческого жилья. Только однажды с вершины они увидели отару овец, очень похожую издали на ползающих муравьёв, да и то эта отара наелась где-то у речных берегов.

Когда солнце стало опускаться, обливая горы кровью заката, Арзы забеспокоился. Впервые в этот день у него появилась неуверенность в успехе бегства. Шли они в таком тяжком молчании, и Арзы всё время про себя досадовал: «Как же я не подумал — куда именно идём? Наверное, надо было бежать другой дорогой, вдоль Аму? Но тогда бы увидели нас люди и сразу же сообщили. А если бы сесть в каюк? Тоже опасно. Тоже сразу же распространился бы слух…» И он пришёл к выводу, что идти в горы — самое верное. Но у кого и где в горах жить? Чем питаться? Все эти вопросы не давали ему ни минуты покоя.

С наступлением темноты Арзы охватил страх, но он не подал вида, чтобы не испугать Янгыл. Где-то совсем близко зарычал зверь, наверное, пятнистый барс. Арзы почувствовал, как стынет кровь в его жилах, но, собрав всю свою волю, он засмеялся:

— Посмотри-ка, вздумал напугать нас. И успокоил её. — Ты, Янгыл, не бойся, он на людей не нападает. Давай-ка лучше устраиваться на ночлег, а то в темноте можно сорваться в пропасть. Переспим, а утром — отправимся в сторону Термеза. — Арзы вспомнил, что в ауле Акташ около этого города живут его родственники, и подумал: хорошо бы поселиться у них. Только до Термеза очень далеко, умрёшь в дороге от голода…

Арзы решил ни о чём не думать: будь что будет. Каждая мысль о дальнейшем продвижении приносила ему неуверенность и отчаяние. Вновь обнявшись, возлюбленные уснули под скалой и чуть свет, доев остатки чурека и выпив последнюю воду, стали спускаться по склону горы в ущелье — всё-таки низиной идти легче.

Спускаясь, они достигли середины горы и тут увидели скачущих по ущелью всадников. Люди махали камчами и выкрикивали слова угрозы. Арзы и Янгыл, окаменев от неожиданности, сразу догадались, что это погоня за ними. Янгыл, вскрикнув, вновь заспешила в гору, но Арзы окликнул её:

— Янгыл-джан, стой… Подойди ко мне!

Дрожа от страха всем телом, Янгыл подошла к нему.

— Дай твою руку, Янгыл-джан, — взволнованно, но твёрдо сказал Арзы и обнял возлюбленную. Так они стояли и смотрели вниз, а всадники неторопливо поднимались в гору, зная, что беглецам теперь не уйти от них.

В переднем всаднике Арзы узнал родственника Янгыл — Сапарчапыка, за которым ехали на конях ещё четверо, в их числе и аульный следопыт. Подъезжая, Сапарчапык криво усмехнулся, нахмурился и процедил сквозь зубы страшное ругательство, а подойдя вплотную, наотмашь ударил камчой по лицу Арзы. Второй удар пришёлся по плечу Янгыл. В следующую минуту, не давая опомниться беглецам, все пятеро навалились на них, связали им руки и повели в ущелье.

— Поганый нечестивец, — прохрипел Сапарчалык, — говори, что у вас было с ней?

Арзы промолчал, только гордо вскинул голову.

Этот же вопрос задал Сапарчапык Янгыл. Но ещё в те короткие страшные минуты, когда преследователи приближались к ним, Арзы успел предупредить Янгыл, чтобы она ни в чём не сознавалась. Янгыл, вспомнив предупреждение Арзы, отрицательно покачала головой.

Сапарчапык вновь замахнулся камчой..

— Врёшь, потаскуха, врёшь! Говори правду!

Но, как ни бесновался Сапарчапык, Янгыл не произнесла ни слова. В сухих горячих глазах молодой женщины не было ни страха, ни раскаяния, только сожаление, что ей и Арзы не удалось уйти, и теперь их ждёт страшное наказание.

Янгыл посадили на лошадь. Арзы же покрепче затянули руки и верёвку привязали к седлу, Сапарчапык велел ехать в Базар-Тёпе. Кони шли мелкой трусцой. Арзы едва-едва успевал перебирать ногами и всё время думал, что если они поедут чуть быстрее, то он упадёт и разобьётся насмерть.

Но Сапарчапык не торопился, его мучил стыд за сестру. Позор, какой навлекла на свою голову Янгыл, касался и его. Он мучительно думал: как заставить поверить отца умершего Лупулла, что между Арзы и Янгыл ничего не было, и доказать, что он, Сапарчапык, сделал для этого всё возможное. И ещё у Сапарчапыка была причина не спешить. «Если приедем в аул засветло, — думал он, — то наверняка соберётся народ, будут разговоры и пересуды». А этого Сапарчапыку допускать не хотелось.

В Базар-Тёпе возвратились уже на закате солнца. И как ни старался Сапарчапык явное сделать тайным, ничего из этого не получилось. Ещё когда всадники отправились на поиски беглецов, весь аул уже знал о случившемся и с нетерпением стал ждать дальнейших событий. Теперь их встречала целая толпа, собравшаяся на склоне у въезда в аул. Люди напряжённо молчали, и в этом молчании чувствовалось глубокое сочувствие. И лишь немногие из жителей аула плевались и поносили всяческими ругательствами нарушителей адата.

Процессия быстро проследовала ко двору умершего Лупулла. Здесь их уже поджидал отец покойного — Байрам Сопи. Опершись трясущимися руками на палку, он гневно плюнул и отвернулся, когда Янгыл ссадили с лошади, а Арзы привязывали к агилу.

— Байрам Сопи-ага, аллах над нами смилостивился, страшного не произошло, — энергично заговорил Сапарчапык. — Мы вовремя схватили их и не дали свершиться грехопадению вашей гелин…

Старик только гневно пожевал губами и снова плюнул. Рука его уже подняла палку, чтобы опустить её на голову невестки, но он тут же передумал. Толпы людей во дворе и около двора смотрели и думали: «Что же будет дальше?»

Байрам Сопи, наконец, принял решение и рассудительно заключил:

— Арзы отведите к отцу и скажите, чтобы держал его на привязи. А эту — заприте!

Арзы тотчас же отвязали от изгороди агила и быстро повели к его дому. Дойти успели лишь до базарной площади, как вдруг откуда-то появились нукеры Махматкула-Эмина, и один из них крикнул:

— Эй, вы! Ведите этого негодяя следом за нами. Зиндан давно скучает по нему.

В мечети только что закончился вечерний намаз. Но правоверные не спешили расходиться по домам, ждали: «Сейчас приведут богоотступника». Сам молла Ачилды, побледневший и молчаливый, прохаживался у входа. Увидев нукеров и связанного Арзы, он злобно проговорил:

— Вот оно, исчадье ада! — и повелительным жестом указал на кельи, куда сажали провинившихся.

Арзы втолкнули в темницу. Падая, он слышал, как заскрипела затворившаяся дверь, а в углу кельи запищали и разбежались в разные стороны крысы. Ночью к нему вошли молча несколько человек, и прежде чем он сообразил, что от него хотят, в сплошной тьме свистнула, точно живая, камча и нестерпимо ожгла шею. Потом он почувствовал такие же ожоги на лице, плечах, ногах. Боль была настолько нестерпимой, что Арзы не мог удержаться, чтобы не закричать. И он кричал, пока не потерял сознание.

Утром отец юноши, с помощью Закир-ага, уговорил моллу Ачилды, чтобы тот смилостивился над несчастным. Закир-ага вернул бывшему хозяину долг с процентами, а Хаким-ага подарил ему кусок красной русской материи. После этого Арзы в полубессознательном состоянии, поддерживаемый под руки, был выведен из темницы и доставлен домой.

Прийдя в себя, он понял, что лежит на кошме дома. «Лучше бы мне умереть», — подумал он с болью и горечью и тотчас услышал слова отца:

— Вот что я тебе скажу, сынок. О той гелин забудь раз и навсегда! Не для тебя она предназначена, не тебе послана аллахом. Обычай туркмен велит тебе не прикасаться к той, которая не тебе суждена. Смерть и презрение постигают того, кто нарушает этот древний обычай. Судьба твоя в наших руках. Ты ещё качался в люльке, а мы уже позаботились о тебе, приглядели тебе девушку. Она из бедного дома, но из нашего рода…

Арзы тяжело вздохнул и отвернулся. Хаким-ага продолжал:

— Аллах поможет, соберём калым и привезём тебе невесту.

Обливаясь слезами, Арзы кусал губы. «Неужели люди не понимают, что существует такое чувство, когда нельзя заменить любимую никакой другой девушкой? Неужели никто в Базар-Тёпе не представляет, как может страдать сердце по той, кто тебе дороже жизни?».

Нет, наверное, у каждого была своя любовь, да раздавил эту любовь чёрствый дедовский обычай. И Арзы решил подчиниться воле закона, решил набраться сил, чтобы забыть о Янгыл. «Надо только побыстрее уехать из Бачар-Тёпе, — про себя повторял он, — надо побыстрее уехать».

IX

Был тёплый апрельский день, тепло пригревало туркменское солнце, когда Арзы и Закир-ага вновь появились на «Обручеве». Несколько суток они поджидали пароход на берегу. Но вот настал долгожданный час: в полдень «Обручев», сообщая о своём прибытии басистым гудком, приблизился к кугитангским берегам, и амбалы, быстро сев в лодку, переправились на судно.

Теперь их здесь встретили как друзей, как старых однокашников. Капитан, слегка улыбнувшись, сказал боцману:

— Смотри, как нам верны туркмены. Какой уж год с нами!

Боцман Бахно похлопал Закир-ага по плечу, Арзы взъерошил волосы и, внимательно оглядев его, сожалеючи покачал головой:

— Эка, брат сермяжный, как тебя отделали! Плёткой, что ли?

Арзы смутился, прикрыл ладонью ещё незаживший шрам на щеке.

Закир-ага охотно пояснил:

— Арзы-джан девочку одну шибко любил… Папашка его другому отдал… Арзы-джан девочку взял, скандал был…

— Слыхал, слыхал, что у вас девочек крадут, — отозвался боцман, сказал ещё несколько непонятных слов и потерял интерес к вновь вернувшимся грузчикам.

Зато внизу, у кочегаров, было радости от встречи больше. Мишка и Алим, потные и чумазые, встретили грузчиков, как родных братьев. Закир-ага первым делом развязал торбу, дослав оттуда каурму в чашке, челпеки, и всё это высыпал на постеленный прямо на полу платок. Арзы тоже достал угощения. Принялисьобедать. Разговор пошёл самый откровенный, хотя друзья и понимали слова с трудом. И здесь не остался незамеченным шрам Арзы. Кочегар Мишка, жалея своего изувеченного друга, со свойственной ему горячностью, вдруг высказал по этому поводу свою мысль:

— Слушай, браток, неужели и у вас там, в аулах, существует любовь? У вас же всё, говорят, за деньги? А за деньги какая может быть любовь?

Арзы насупился, губы его искривились в обиде. Закир-ага, видя и понимая своего молодого друга, сказал:

— Зачем так шутишь, Мишка? Раз человек — значит любовь!

Обиженный Арзы тихонько попросил Закир-ага, чтобы перестали говорить о нём. Закир-ага, согласно кивнув головой, перешёл на шутку.

— Ай, ладно, Мишка… Твой дом пойдём — твоя любовь посмотрим. Твой девка есть, марджа есть?

— Есть, есть, — радостно отозвался кочегар. — Хорошая девка, красивая, только не я её, а она меня украла.

Все засмеялись, и разговор постепенно перешёл на другое. Алим вспомнил, как тяжело они грузили таран: капитан не стал нанимать грузчиков в Чарджуе и заставил работать кочегаров, а этот таран в тюках очень тяжёл весом.

Таран в ту пору считался самым дефицитным сырьём у кустарей. — Спрос на него был повсюду, особенно в отдалённых местах. Корень тарана произрастал где-то в Ферганской долине. Там его добывали, делали из него дубильные вещества для приготовления кож и торговали им всюду. Существовали даже специальные таран-базары, где он стоил пятьдесят копеек пуд. Но везти его из Ферганы в Термез, да ещё в большом количестве, делом было нелёгким. Вот и скупали пароходчики таран у узбеков, грузили на палубу и везли в самые отдалённые окраины. Им нужны были хорошие барыши.

Выгружать таран действительно было тяжело. Тюки были огромные и неловко держались на спице. Особенно это почувствовал Арзы, у которого после побоев всё ещё болела спина. Еле передвигаясь по трапу на Термезскую пристань, Арзы про себя молил аллаха, чтобы поскорее перетаскать этот проклятый груз. Но в конце работы всё же не выдержал. Обессиленный, шатаясь, отошёл в сторону и присел. Тут как тут появился боцман и недовольно крикнул с угрозой:

— Но, но! Дело — делом! Будет час, отдохнёшь!

Арзы еле поднялся и снова взбежал по трапу на палубу. Он побоялся открыться перед боцманом, что болит спина, чего доброго скажет: «Не нужен мне больной амбал». Вечером, после разгрузки, Арзы высказал свои опасения Закиру-ага и тот удовлетворённо сказал:

— Правильно, что не сказал, сынок. Помни всегда, что мы им нужны пока здоровы и что-то умеем делать. Больного этот мир не примет нигде.

Через день, когда пароход освободился от тарана и керосина, от соли и сахара, от домашней утвари и огородного инвентаря, началась загрузка трюмов и палубы фруктами. К пристани со всех сторон ползли арбы, гружёные канарами с яблоками и абрикосами. И по воде на каюках везли туркмены и узбеки фрукты.

Грузчики брали канары прямо с арб, с лодок, взбегали по трапу на пароход и укладывали груз в штабеля. Капитан и боцман стояли рядом, подгоняя и поправляя, если что не так было сделано.

Ещё когда плыли сюда, в Термез, Арзы всё время думал: где-то здесь, в ауле Акташ, живёт его родной дядя по матери — Джора-ага. Арзы много слышал о нём, но никогда не видел, потому что дядя к ним не приезжал. И только отец Арзы два раза ездил к нему и всегда хвалил этого человека.

Во время погрузки на пароход к пристани съехалось много дехкан, и Арзы, улучив момент, спросил у одного торговца:

— Не скажете ли, уважаемый, где находится аул Акташ?

— Недалеко отсюда. Фарсах — не больше, — отозвался торговец. — А зачем тебе понадобился Акташ?

— Дядя у меня там живёт, Джора-ага зовут.

— Вон, видишь человека, который лошадь в арбу впрягает?

— Да, вижу…

— Так это и есть твой дядя.

— Спасибо вам! — обрадованно воскликнул Арзы и тотчас направился к человеку, запрягавшему лошадь.

Увидев подходившего грузчика, тот покосился на него и не очень учтиво спросил: «Чего надо?».

— Вы и есть наш Джора-ага? — осмелев, спросил Арзы. И быстро, хотя не очень связно, потому что волновался, начал рассказывать о матери, об отце и других родственниках, какие живут в Базар-Тёпе.

— Вот так встреча! — не столько обрадовавшись, сколько удивившись, воскликнул Джора-ага. — Значит, ты и есть сын Хаким-ага? Ну, что ж, пойдём ко мне в гости. Тут не так далеко. Посидим, поговорим… Я очень рад встрече с племянником.

— Нет, нет, Джора-ага. Скоро наш, пароход в Чарджуй пойдёт. Уходить никак нельзя, — с сожалением ответил Арзы.

— Жаль, жаль. — подумав, отозвался дядя и спросил: — А когда снова приплывёте?

Арзы пожал плечами — разве ему известно? Джора-ага хотел было увести Арзы в чайхану на пиалу чая, но тут, как всегда, вмешался боцман Бахно. Казалось, он только и делает, что следит за Арзы.

— Эн, Арзы, чёрт тебя побери! — закричал он с палубы и начал ругаться.

Арзы оглянулся на палубу и быстро сказал ляде:

— Опять этот злой верблюд орёт. В следующий раз, дядя, я обязательно побываю в вашем доме. Я запомнил… Акташ… — И Арзы, попрощавшись с ним, быстро направился к арбам, где сбрасывал на землю канары Закир-ага.

— Уж не дядю ли ты встретил? — устало спросил он.

— Да, Закир-ага, того самого дядю, о котором я говорил.

— Ну, молодец. Значит, два мешка тебе на спину и то не устанешь, — пошутил Закир-ага. И амбалы потащили груз на палубу.

Незадолго до захода солнца «Обручев» отправился в обратный путь. Ещё на пристани грузчики увязали весь груз проволокой и верёвками и сейчас осматривали — всё ли везде хорошо закреплено. На Амударье хоть и небольшая волна, но бурная. Иногда качает здорово, того и гляди кого-нибудь выкинет за борт. Но, слава аллаху, недостатков не обнаружилось. Арзы и Закир-ага на палубе, возле штабелей груза, расстелили халаты, свершили вечерний намаз и сели пить чай. После трудных дел и молитвы говорить обоим не хотелось, они молчали и каждый думал о своём.

Стоило только погрузиться в себя, как перед глазами Арзы всплыл образ любимой. Вот Янгыл обвивает своими тонкими подвижными руками его шею, её губы шепчут клятву в вечной любви… Вот она прижимается к нему всем своим существом, а внизу, из ущелья, поднимаются дьяволы Сапарчапыка. Как теперь живёт Янгыл? Что с ней? Неужели Хамза силой взял её? Да, наверное, что так… По ведь она любит меня!

Арзы почувствовал, как в его глазах закипают слёзы обиды, слёзы невыразимой тоски. Боясь, что Закир-ага заметит предательский блеск в его повлажневших глазах, он отвернулся и долго смотрел на зелёный кугитангский берег, вдоль которого тянулись предгорья и горы. Вершины их постепенно меняли окраску. Сначала они были солнечно-золотыми, потом тёмно-оранжевыми. Но вот солнце скрылось за горизонт, и горы словно приблизились и стали тёмно-бархатными. Где-то там, в горах, Базар-Тёпе и Янгыл. «Что ты сейчас делаешь, любимая? Плачешь? Смеёшься? Нет, ты никогда не засмеёшься в стенах чёрного дома Байрама Сопи. Ты можешь в нём только плакать и думать обо мне, так я думаю о тебе…» Арзы сам не заметил, как под действием одолевающих его мыслей запел. Эя пел заунывную, тоскливую песню, бог весть когда услышанную от бахши на мейдане. Никогда раньше Арзы не приходили на память эти слова, а вот сейчас всплыли из самой глубины сердца.

Я люблю тебя, милая, с первых дней.

Что скрывать мне, что прятаться от людей!

Не одни я влюбился в глаза-лучи.

Днём я жажду тебя. Я томлюсь в ночи.

Я твой раб, о, любимая! Научи

Как достичь, чтобы вместе, мы быть могли?

Закир-ага с удивлением взглянул на своего, молодого друга, нахмурился. «Опять затосковал по своей Янгыл, — с неприязнью подумал он. — Неужели ни угрозы, ни избиения, ни кара аллаха, ни расстояния не могут погасить в его сердце любовь?». Закиру-ага не нравилась тоска Арзы: юноша в такие минуты менялся на глазах, становился бледным и безучастным ко всему окружающему. Вот и сейчас он пел, но даже не замечал, что поёт и привлекает внимание и Закир-ага, и русских матросов. Однако Закир-ага не стал мешать юноше, и, смягчившись, подумал: «Пусть выплачется».

Но из тоскливого состояния Арзы вывел кочегар Мишка, поднявшийся из трюма. Увидев выражение лица туркменского друга, он остановился перед ним в недоумении, улыбнулся и громко произнёс:

— Не дури, парень. Не дури!..

Арзы вздрогнул и смущённо замолчал, глядя на кочегара. Закир-ага примирительно сказал:

— Ай, ничего. Арзы девочку сильно любит…

Кочегар, сразу посерьёзнев, опустился на колени и сел рядом с грузчиками.

— Слушай, Арзы, — сказал он, играя своими плутоватыми глазами, — вот ты пытался умыкнуть её, увёл куда-то в горы и попался. Надо было в город везти.

— В какой город? — невесело улыбнулся Закир-ага. — В городе у Арзы никого нет.

— Ну и пусть никого нет. Ко мне можно. У меня место нашлось бы.

Закир-ага и Арзы внимательно посмотрели на кочегара, не понимая, шутит он или говорит всерьёз. А тот, видя, что к нему проявляют интерес, заговорил ещё азартнее:

— Слушай, браток, ты так и сделай, валяй — кради свою девушку и прямо сюда, на пароход. Доплывём до Чарджуя, а там сам чёрт тебя не найдёт и дьявол не тронет. Будешь под русским законом жить, никто тебя, не обидит!

Закир-ага скептически улыбнулся:

— У туркмен свой закон, Мишка… Туркменчилик знаешь?

— Да нет, не слыхал покуда.

— Арзы зато знает, — сказал строго Закир-ага.

Арзы стоял у борта, смотрел на амударьинские волны, освещённые полной луной. Река в эту ночь была спокойна и величава. Мерный шум её могучих вод казалось всё вокруг подчинял себе. Робко мерцали далёкие огоньки чабанских костров, таинственно сквозь призрачный лунный свет проглядывали горы. Закиру-ага показалось, что Арзы, не выдержав своего горя, бросится в воду. Бросится и утонет, чтобы не страдать. Подойдя к нему, он властно положил руку на плечо юноше, спросил:

— Ты чего надумал, сынок?

— Я убью его, — решительно выговорил Арзы.

— Кого, Арзы-джан?

— Хамзу убью… — В доказательство, что не отступит от задуманного, Арзы извлёк из ножен пичак.

— Потом что будешь делать, сынок? — уже более спокойно спросил Закир-ага.

— Увезу Янгыл к Мишке. Там жить будем…

X

После того, как привезли Янгыл из ущелья, Байрам Сопи закрыл её на замок и не открывал до следующего полудня. Потом свекровь принесла ей кусок чёрствого чурека и тёплой воды в окара, чтобы невестка не умерла с голоду.

Вечером, едва стемнело, на соседнем дворе разразилась ссора между Гызлархан-Шетте и её мужем. Было слышно, как, приговаривая, плакала навзрыд женщина и как Хамза поносил её самыми скверными словами. Затем, когда плач постепенно прекратился, возле дверей Янгыл появился Хамза и постучал, не таясь, кулаком:

— Хов, гелин-джан, открой-ка, свой пришёл!

Янгыл, как бывало и раньше, когда Хамза пытался вломиться к ней, затаилась и не ответила ни слова. Тогда Хамза начал выкрикивать угрозы, и Янгыл, не выдержав, крикнула из-за двери, чтобы он убирался прочь. Хамза несколько раз дёрнул дверь, но, видя, что это бесполезно — удалился.

На другой день снова явилась свекровь и сначала принялась уговаривать Янгыл подчиниться Хамзе и не гневить бога, но, видя молчаливое сопротивление, не сдержалась и ударила её палкой по спине. Дело дошло до моллы Ачилды. Тот, величественный и строгий, вошёл во двор своего бывшего ученика и велел оставить его с вероотступницей.

— Знаешь ли ты, женщина, — спросил он вежливо, — чему учит шариат?

Янгыл упорно молчала. Непрерывные домогательства измучили её. Она думала теперь только о том, чтобы поскорее ушёл этот важный человек. А кази однотонно, слащаво и в тоже время повелительно наставлял её: «Неповиновение женщины перед мужем своим — тягчайший грех и карается аллахом». И прежде чем удалиться, он предупредил Янгыл, что отныне её законным супругом является старший брат его умершего любимого ученика — Хамза. Янгыл всхлипнула и закрыла за ним дверь, так и не сказав ни слова.

Прошёл, ещё день. Янгыл никто не беспокоил, видимо, дали возможность освоиться с новым положением, понять, что теперь она принадлежит Хамзе. И только Гызлархан-Шетте, на этот раз не очень смело, чтобы не слышал её слов кто-либо другой, сказала Янгыл у тамдыра:

— Не пускай его к себе, Янгыл-джан. Не ты ему нужна, ему нужен от тебя ребёнок. Он считает меня бесплодной, хотя это ещё неизвестно, кто из нас лишён плоти… Не пускай, не ты ему нужна…

— И не пущу, — отвечала твёрдо Янгыл.

— Вот, вот, Янгыл-джан, этого я от тебя и хотела услышать. Я знала, что ты пожалеешь меня, несчастную, — Гызлархан-Шетте всхлипнула и отёрла рукавом халата-пуренджика глаза.

Янгыл ушла от неё повеселевшей, почувствовав вдруг, что она и впрямь стала смелее и увереннее. «Пусть только сунется!» — думала она и сжимала кулаки.

Неожиданно днём, когда дверь в кибитку была открытой, Хамза переступил порог перед изумлённой Янгыл, которая занималась по хозяйству и даже не слышала приближающихся шагов.

— Разве так встречают мужа? — со злой усмешкой спросил он.

Янгыл молчала, ожидая, что же будет дальше, что ещё скажет Хамза?

— Когда муж заходит в собственный дом, — продолжал он, — жена должна… — и вдруг сорвавшись, грозно крикнул: — принеси хотя бы чай и приготовь обед!

Янгыл только и ждала этого сигнала и слишком поспешно рванулась к двери, чтобы убежать и спрятаться от него, но Хамза, уловив её скрытое намерение и спохватившись, что жертва может ускользнуть, грубо схватил её за руку и притянул к себе.

Янгыл рванулась, чтобы высвободиться из его цепких рук, но силы были слишком неравные, и она, задохнувшись в беспомощном крике, словно соломинка, подломилась и рухнула почти в бессознательном состоянии у его ног.

После этого чёрного дня, после его ненавистных ласк, Янгыл пыталась не подчиниться ему, но Хамза жестоко избил её и после уже не стал спрашивать её, любит она его или нет, а приходил к ней когда вздумается и обращался с ней, как с собственностью, вещью.

В первые дни Янгыл не находила в себе сил, чтобы показаться открыто на глаза Гызлархан-Шетте. И когда они случайно, сошлись у тамдыра, первая жена Хамзы зло прошипела:

— Бесстыдница. Не ты ли говорила, что не дашься ему в руки: «Лицо исцарапаю, руки искусаю», — передразнила она. — Но, видно, по вкусу пришёлся мой муж? Если бы он был ненавистен тебе, ты давно бы убежала в горы, бросилась с утёса в пропасть. Но ты не спешишь туда, гелин… Ну, погоди, проклятая, я отомщу тебе, — и Гызлархан-Шетте в бешенстве сжимала свои кулаки и потрясала ими. Янгыл, словно ошпаренная кипятком, сорвалась с места и, вбежав в кибитку, упала на кошму и залилась слезами.

Вечером Хамза стал выяснять — по какому поводу поссорились жёны? И вскоре на дворе Гызлархан-Шетте послышались женские вопли и мужская ругань. Видно, Хамза благоволил к молодой жене.

Янгыл, отчаявшись, терпела всё это, словно покорная овца. Сначала она надеялась, что приедет Арзы и тогда появится какая-то надежда. Но слухов о его приезде не было. Янгыл иногда спрашивала о нём у своей подружки Джемал, которая теперь уже не разделяла её смелых взглядов на любовь и искренне восклицала:

— О боже, Янгыл, да опомнись! — с некоторый страхом и возмущением говорила Джемал. — О любви ли думать на твоём месте?

Янгыл не обижалась, только вздыхала и горько сетовала:

— Ты думаешь, Джемал, что любовь — это только ласки? Нет, дорогая, любовь — это муки души и терзания сердца, любовь-это то, с чем нельзя справиться по собственному желанию. Я пыталась забыть Арзы, видя безвыходность нашего положения… Но я не смогла и не могу до сих пор. Я не мыслю свою жизнь без него. Поверь мне!..

— Так ты сойдёшь с ума, — испуганно говорила Джемал и торопливо покидала Янгыл, сделав печальный вид, будто прощалась с покойником.

Янгыл постепенно теряла веру в смысл своего существования. И уже злобные слова Гызлархан-Шетте — убежать в горы и броситься в пропасть — не казались ей просто злобными. Она всё чаще и чаще думала, что это самый лучший выход из её положения. Теперь она трезво стала обдумывать — каким образом незаметно выйти из дому и добраться до вершины, а там… И вот в один из таких мрачных дней Янгыл почувствовала, что под сердцем у неё бьётся живое существо. Оно напомнило ей о себе и подсказало, чтобы мать подумала и о его участи. Янгыл всплакнула. Всесильный инстинкт материнства победил. Янгыл осталась жить, если можно было назвать это жизнью. Она была настолько равнодушной ко всему, что казалась совершенно отрешённой от всего: молча и безучастно она принимала заботу мужа, также не трогала её больше злобная ругань Гызлархан-Шетте, и она не считала нужным вступать с ней в перебранку, просто не замечала её, что ещё больше выводило из себя гордую и самолюбивую женщину.

Подошло время, и у Янгыл родился сын. Радости её не было предела, тем более что все окружающие сочли роды преждевременными, а она-то знала, что это не так — ведь это был сын Арзы, её любимого и незабываемого Арзы, которому она отдалась со всей страстью любящей женщины незадолго до того, как стала женой ненавистного Хамзы. Она была убеждена в этом, так как хорошо помнила не только месяц и день, но даже часы, проведённые с Арзы. Да, это был его сын! Она уже смирилась с мыслью, что ей больше никогда не увидеть любимого, но сознание того, что это крохотное существо — его кровь и плоть давали ей сила жить.

Янгыл заглядывала мальчонке в глаза и про себя шептала: «Это Арзы». Ощупывала его маленькие пухлые ручонки и думала: «Это Арзы». О, какое счастье внесло это маленькое создание в её жизнь! Янгыл расцвела и похорошела.

Но «преждевременные» роды у Янгыл насторожили всех: и Байрама Сопи, и старуху-свекровь, и, конечно, Гызлархан-Шетте. Они догадывались о причине этих преждевременных родов, но по молчаливому согласию скрывали эту тайну от Хамзы.

Янгыл изо дня в день только и ждала, когда свекровь, наконец-то, объявит сыну о недоноске. Но старуха упорно молчала. Сначала думала о содеянном грехе Янгыл, а потом убедила себя в том, что та родила раньше оттого, что с ней плохо обходились. Гызлархан-Шетте была не из тех, кто упустит момент затеять скандал, тем более, что это было ей наруку. И она первой объявила мужу о недоноске и причинах. Хамза потемнел и, сверкнув глазами, помчался к матери. Мать подтвердила, что роды преждевременны, но старалась разубедить сына, чтобы не думал ничего плохого — такое с женщинами случается от тяжёлой работы, от слабого здоровья. Хамза поверил матери, но, несмотря на это, червь сомнения поселился в нём и начал подтачивать его. От Янгыл он не скрывал своего сомнения и, бывая у неё, цедил сквозь зубы:

— А может быть, это не мой ребёнок? Может, у тебя было что-нибудь с тем ублюдком? Вспомни-ка хорошенько, — издевался он.

Янгыл упорно отмалчивалась, хотя муж продолжал допытываться и кончал обычно угрозой: «Сгоришь в геенне огненной, если солгала. Аллах такое не прощает…»

Когда ребёнку исполнился месяц, прочистились его замутнённые глазки, появилась улыбка, а вместе с ней и резче обозначились черты лица — лица Арзы — начались для Янгыл другие истязания. Скандал разжигала старшая жена Хамзы — Гызлархан-Шетте. Она теперь не кричала и не плакала, как прежде, а зло смеялась над мужем:

— Хов, муженёк, да ты посмотри лучше на своего птенчика, ну чем не Арзы: и рот, и глаза его, — и если было не пронять этим мужа, и он не приходил в бешенство от её слов, она, прекращая смех, глубокомысленно заканчивала: — Видит и чует аллах — от него и пахнет не нашим, а их племенем.

Хамза не выдерживал и разъярённый приходил к Янгыл и начинал избивать её. Побои сопровождались допросами и угрозами. Гызлархан-Шетте издали наблюдала за издевательством и злорадствовала про себя: пришла пора вовсе отучить мужа от этой женщины.

Однажды, когда Янгыл доила козу в агиле, Гызлархан-Шетте тихонько вошла в комнату своей соперницы. Ребёнок спал в колыбельке, раскинув ручонки, и улыбался во сне. Гызлархан-Шетте оглянулась на дверь, приподняла голову мальчика и проткнула ему темечко иголкой. Ребёнок только вскрикнул и затих. А злая женщина поспешно удалилась в свой двор. Янгыл заметила поспешно удалявшуюся Гызлархан-Шетте, и сердце её сжалось от недоброго предчувствия. «Зачем приходила она в мой дом?» Янгыл закончила доить козу и заспешила в комнату, к ребёнку. Когда она подошла к люльке, то не услышала обычного дыхания ребёнка и, приподняв мальчика, увидела кровь на его головке и лице. В предчувствии неотвратимого горя, Янгыл резко схватила ребёнка, ощупала его и, поняв, что ребёнок мёртв, закричала не своим голосом.

Ребёнок был умерщвлён и в этом обвинили Гызлархан-Шетте. Но разве легче стало от этого Яигыл.

Теперь ежедневно она приходила на могилу сына, плакала и думала о своей горькой судьбе. Здесь никто не мешал ей вспомнить во всех подробностях всё, что с ней произошло.

Неизвестно, чем бы закончились страдания Янгыл: бросилась бы она в пропасть или смирилась бы со своей горькой судьбой, но случилось нечто неожиданное, что снова вселило в Янгыл надежду. Она только что потратилась с могилки сына и сразу услышала недовольный голос свекрови:

— Где ходишь, бесстыжая! Сходи на источник, в доме нет ни капли воды.

Янгыл молча взяла два тунче и направилась вниз по тропинке, где у подножия холма был колодец, откуда базартепинцы брали воду. Янгыл опустила и подняла бадью с водой, наполнила оба тунче и уже хотела уходить, как вдруг увидела проходящего мимо человека в старом тельпеке, сбитых чарыках и длиннополом халате. Он тихо зашептал:

— Янгыл, это я — Арзы…

От неожиданности Янгыл вскрикнула и выронила один тунче. Вода с бульканьем хлынула на камни, а молодая женщина застыла в оцепенении: не призрак ли это? Но призрак ожил и вновь заговорил голосом Арзы.

— Янгыл, не подавай вида, что ты узнала меня, проходя мимо, проговорил он. — Как стемнеет, приходи сюда, к колодцу… Ничего с собой не бери, всё есть… Ты поняла меня, Янгыл-джан?

— Да, Арзы, — едва-едва вымолвила она, потому что губы её сковал суеверный страх.

Арзы скорым шагом прошёл мимо, а Янгыл торопливо подняла тунче и вновь, подойдя к колодцу, набрала в него воды. Еле переводя дыхание, она быстро пошла в гору, всё ещё не веря, что это было наяву. И только успокоившись немного, она уверилась: «Голос был Арзы». А поразмыслив, она догадалась, что он специально переоделся в нищего старика, чтобы его никто не узнал. И у Яегыл тотчас созрело решение: «Как только стемнеет, будь что будет — пойду к нему».

Медленно, ох, как медленно тянулось время. Казалось, солнце остановилось над Кугитангтау и не хочет опускаться вниз. Казалось, свёкор Байрам Сопи никогда не перестанет тешить своего жеребёнка в агиле: уж слишком долго он похлопывал его по крутой шее и кормил морковью. Скорей бы уж ушёл в кибитку и улёгся на покой. Казалось, свекровь никогда не перестанет сплетничать с соседкой: так и будут они сидеть во дворе и перемывать кости всех знакомых и заезжих. А время шло своим размеренным ходом и не надо было его торопить. Когда ему приказываешь «скорей!», то оно в отместку тянется медленнее. В мучительном ожидании вечера Янгыл, как затравленная, металась по комнате. И едва закрылись двери в помещении стариков, она выскользнула со двора и заспешила к колодцу.

Арзы уже дожидался её. И быстро повёл он её от Базар-Тёпе в сторону Амударьи. За каменистым холмом их дожидался человек с двумя лошадьми. От отдал молча одну лошадь Арзы и тотчас вскочил на другую. Арзы вполголоса быстро проговорил:

— Теперь, Янгыл-джан, мы будем умнее. Пусть попробуют они нас догнать.

Вместе они сели на коней и рысью поскакали в сторону реки. Отъехав от Базар-Тёпе вёрст десять, свернули на запад. Лошади пошли шагом: надо было дать им отдохнуть. Ехавший впереди всадник подождал, пока подъедут Арзы с Янгыл, и сказал:

— Ну, вот теперь, Арзы-джан, считай, что нас сам шайтан не возьмёт.

— Спасибо вам, Закир-ага, — с чувством проговорил Арзы. — Если бы не вы, снова бы из моей затеи ничего не вышло.

— Ладно, ладно, сынок, — отозвался Закир-ага. — За помощь меня благодарить не надо. Лучше помолись за меня аллаху, чтобы снял с меня грех. Ведь в краже я виноват в равной мере с тобой. — Закир-ага засмеялся, и Арзы не понял: то ли шутит его старший друг, то ли действительно побаивается бога?

Они ехали всю ночь, то и дело пуская коней вскачь и вновь переводя на шаг. Под утро остановились в ауле у знакомого рыбака. Закир-ага назвал своих спутников братом и сестрой. Им отвели комнату для ночлега. Днём спутники отправились дальше. Проводив молодую чету ещё немного, Закир-ага, наконец, распрощался с ними, сказав:

— Ну, Арзы-джан, значит так… Весной приеду на «Обручеве», там и встретимся. Только будь осторожней, чтобы не узнали кто ты и откуда. Не приведи бог…

Закир-ага направил коня в сторону Амударьи, там сел в каюк, и на другой день был в Келифе. Арзы и Янгыл через три дня достигли аула Акташ и поселились у Джора-ага.

XI

Дом Джора-ага, — жилище узбекского типа, с плоской крышей и айваном — был обнесён высоким дувалом. Во дворе стоял сарай. Раньше в нём держали коз, теперь его очистили, прорубили в нём небольшое оконце в стене, вмазали стекло и молодые стали жить-поживать.

Первые дни влюблённые отчасти из-за боязни, а больше из-за того, что впервые предавались своему чувству не тайно, почти не выходили из своего жилища, чтобы не попасться кому-нибудь на глаза. Только поздно вечером, когда затихала жизнь аула, Янгыл подсаживалась к жене и детям Джора-ага, а Арзы дожидался возвращения дяди и тоже усаживался на кошме айвана, и они вели долгие беседы.

— Нет, племянник, — говорил Джора-ага, — ты пока не спеши с работой. Показываться тебе на глаза аульчанам рискованно. Сам ведь знаешь: из Базар-Тёпе сюда за урюком, яблоками приезжают, увидят, опознают — беда тогда. Да и наши к вам на базарные пятницы ездят. Не приведи аллах, если Байрам Сопи узнает — пощады не жди.

Арзы соглашался с дядей и был благодарен ему за заботу и внимание к ним, степенно рассуждая:

— Если вы ничего не имеете против, дядя, то я пока и не буду искать другой работы: как ездил на русском пароходе, так и буду ездить. Весну и лето — в дороге, зимой — здесь с вами, с Янгыл… Если быть поосторожнее, то никто не узнает, что я у вас живу.

Однако человек — не волк, весь век прятаться от людских глаз невозможно. Прошло некоторое бремя, и Арзы стал вести себя менее осторожно. Иногда, выходя днём во двор, встречался с соседями или друзьями Джора-ага, которые всегда внезапно заходили в гости. И Янгыл они не раз уже видели за работой, когда та помогала жене Джора-ага валять кошмы и почти всё время находилась на айване: не могли же они сидеть сложа руки и есть чужой хлеб. Сначала новые жильцы побаивались этих случайных встреч во дворе, но потом привыкли. На вопросы соседей: откуда молодожёны, хозяева отвечали, что прибыли из Бухары.

Окончательно освоившись на новом месте, Арзы каждую ночь вместе с Янгыл вели разговоры — как они будут жить дальше.

— Конечно, весь век у дяди жить не будем, Янгыл-джан. Как только скопим немного денег — построим свою кибитку. Можно даже поставить её рядом с этим двором: как раз рядом арык, за водой далеко не ходить, — мечтал вслух Арзы.

— И козу с козлёночком купим, — обрадованно добавляла Янгыл. — Ты помнишь, Арзы-джан, тогда, в сель, нашу козу унесло с козлёнком? Я до сих пор не могу забыть об этом — так мне их жалко!..

— Ай, ты совсем ещё ребёнок! — смеялся Арзы, привлекая Янгыл к себе. Лаская и осыпая её лицо и шею поцелуями, он обещал: — Клянусь тебе, Янгыл-джан, от верблюда, от лошади откажусь, но козу с козлёнком тебе куплю…

Всю зиму они прожили дружно и радостно, предаваясь своему глубокому и светлому счастью. Ни единого грубого слова, ни одного обидного взгляда они не слышали и не видели друг от друга. Мир казался им тем самым раем, о котором говорят люди, мечтая о загробной жизни. Для них этот рай был здесь, на земле… Когда-то печальная и поблекшая, Янгыл теперь расцвела и повеселела. Только и слышался её звонкий ликующий голос. Она успевала помогать хозяйке по хозяйству, забавляла её детей и всё время про себя думала: «О, аллах, неужели так и будет длиться моё счастье? Как это хорошо!»

Ранней весной, когда они уже начали поговаривать о скорой разлуке, о том, что вот-вот придёт русский пароход, и Арзы отправится с ним в Чарджуй на заработки, в один из дней в калитку постучал приезжий… Джора-ага спросил: не ошибся ли гость адресом? Тот ответил, что ему нужен Арзы. Хозяин опешил — и ответил:

— Уважаемый, вы не сюда пришли. Здесь, нет какого Арзы. Хозяин этого дома я.

— Да вы не бойтесь меня, Джора-ага, — стал успокаивать гость и окончательно озадачил хозяина.

— Откуда вы знаете моё имя? — совсем уже перетрусил Джора-ага.

— От Арзы знаю…

Арзы в это время стоял на пороге своего жилья и прислушивался к разговору. Голос показался ему знакомым. «Да это же Закир-ага», — с радостью догадался он и бросился к калитке. На ходу он растопырил руки, чтобы заключить своего старшего верного друга в объятия, но тот опередил его: обхватил Арзы своими: железными ручищами и приподнял его над головой.

— Ай, джигит, молодец, ай, молодец, берекелла! — несколько раз повторил он, приподнимая юношу. Опуская его в последний раз на землю, просто сказал: — А Джора-ага — старый волк, его не проведёшь. — И они все рассмеялись.

Встреча принесла истинную радость Тут же, на айване, уселись все. Жена Джора-ага поставила чай и угощение. И когда первая радость улеглась, Закир-ага сказал:

— Не буду пугать тебя, сынок, но и радовать не стану: ищут вас с Янгыл повсюду. Сначала думали, что Янгыл одна в горы убежала, руки на себя наложила. Все горы облазили — не нашли. Потом кому-то пришла на ум, что Арзы почему-то не приехал зимовать домой: не украл ли он снова Янгыл и где-то с ней прячется? Теперь все думают так. Ко мне приходили, спрашивали о тебе. Я сказал, что ты в Чарджуе, у русского кочегара остался зимовать…

— Ай, молодец, Закнр-ага! — обрадованно, воскликнул Арзы. — Пусть теперь ищут русского кочегара. Я сам пока не знаю, где он живёт, а они тем более его не найдут.

Закир-ага, однако, не очень-то восторгался и не разделял преждевременную радость Арзы. Покачав головой, он удручённо сказал:

— Вроде бы мы с тобой не дураки, сынок, но глупость большую допустили. Надо было бы привезти сюда одну Янгыл, а тебе остаться в Базар-Тёпе и вместе со всеми искать исчезнувшую Янгыл, тогда бы и Хамза… и Байрам Сопи, и все остальные поверили, что ты тут ни при чём. А уж после, когда бы всё улеглось, через месяц-другой, уехать вроде в Чарджуй, а сам бы сюда явился, к ней…

Арзы задумался, но лишь на мгновенье, и со свойственной для юности беспечностью подумал: «А как бы я жил всю зиму без Янгыл, а потом бы нще дето на пароходе — тоже без неё? Нет, это уже слишком!»

Закир-ага тем временем рассуждал:

— Неплохо было бы, если бы Янгыл понадёжнее укрыть.

— У Арзы больше нигде ни родных, ни знакомых нет, — отозвался Джора-ага. — Да и какая разниц: будет она жить здесь или в другом ауле?

— Это верно, Джооа-ага, — согласился Арзы. — У чужих и обидеть могут. Здесь её место.

Закир-ага переночевал у гостеприимного хозяина и рано утром стал собираться на пароход. Сборы были короткими: торбу через плечо и шагай себе. Но долго пришлось дожидаться Арзы. Он никак не мог расстаться с Янгыл. Когда он уже оделся и готов был отравиться в путь, она вдруг припала к его груди и с болью заглядывая ему в глаза, зашептала:

— Я совсем не могу без тебя, Арзы-джан, — слёзы полились по её щекам. — Даже одного дня. А ты, ты уезжаешь на всё лето!..

— Нет, не на всё лето, — успокаивал её Арзы. — Один рейс в Чарджуй сделаем и вернёмся сюда и снова встретимся. Ещё один-два дня поживу с тобой и опять в дорогу. Разлука не должна тебя пугать Янгыл-джан. Главное, ты жди меня и думай о том, что каждую минуту мои мысли с тобой…

— Я тоже… и мой мысли, Арзы-джан, всегда были о тебе и всегда будут с тобой. Ты только скорее возвращайся.

— Возвращусь и подарков тебе привезу, моя Янгыл. Скажи, чего тебе привезти? — как ребёнка спрашивал Арзы.

— Я не знаю, Арзы-джан. Ничего мне не надо, сам быстрей приезжай — это самый лучший подарок.

— Я привезу тебе… Нет, не скажу пока, что я решил тебе привезти. Потом увидишь…

После долгих, горячих объятий они, наконец, вышли из кибитки. И здесь Янгыл шла рядом с ним, придерживая за руку и заглядывая любимому в глаза. И, наверное, так бы и игла с ним всю дорогу, но, увидев хозяина и гостя, поджидавших Арзы, Янгыл вдруг засмущалась, крепко сжала его руку, всхлипнула и остановилась. Арзы оглянулся, улыбнулся ей, но в душе его вдруг поселилась такая тревога, что ему показалось, будто распрощался с любимой: навсегда.

— Ну, что, Арзы-джан, нам давно пора, — проговорил Закир-ага. Поблагодарив хозяина за гостеприимство, Закир-ага покинул двор и вышел на дорогу. Арзы последовал за ним.

На «Обручеве» их ждали. Шла уже работа: грузили сушёные урюк и яблоки прошлогоднего урожая. Закир-ага и Арзы сразу же включились в дело. Осадок от печального расставания с Янгыл стал исчезать, грудь Арзы переполнилась невыразимой любовью к ней и предчувствием радостной встречи с ней. В руках появилась лёгкость, он трудился, словно играя, мешки не казались ему тяжёлыми. Взбегая на палубу, весело покрикивал, шутил с матросами, и те сразу поняли, что в его жизни произошла перемена в лучшую сторону: куда делась его былая тоска и печаль. «Видно, парень женился», — решили друзья.

Едва пароход отчалил от Термеза и грузчики расположились на обед, к ним подсели матросы. Мишка и Алим оставались пока внизу, подавали мазут в топку. Из трубы «Обручева» валил густой, чёрный дым. Огромные колёса парохода с силой отбрасывали и расплёскивали амударьинские волны. Но вот «Обручев» выбрался на фарватер и, гонимый течением, пошёл легче. Вовсе не стало слышно гула паровых котлов, только мерно и могуче шумела Амударья.

Вскоре кочегар Мишка поднялся на палубу. Алим остался у топки.

— Ну, что, парень, — заулыбался Мишка, — говорят, свадьбу справил, а меня на пир не пригласил.

— Садись, садись, кушать будем, — засуетился Арзы, схватил Мишку, за руку и усадил рядом.

— Это как же, а? Вот, кореш, — продолжал шутить Мишка. — А я-то думал, что погуляю на твоём тое!

Арзы смущался, а матросы и Закир-ага вместе с ними хохотали, похлопывая его по плечу.

Арзы понимал, что домогательства кочегара — всего лишь шутка. Но слова Мишки всё же беспокоили его. «Да, тоя не было, — думал он. — Такая моя судьба — даже тоя нельзя сделать. Даже жену от чужих глаз приходится прятать, чтобы не узнали», — и он тяжело вздохнул.

— Мишка, той обязательно будет, — сказал Арзы. — Приплывём назад, в Термез, всех приглашу…

— По рукам? — обрадованно воскликнул Мишка.

— Давай по рукам, — живо согласился Арзы, и они соединили руки.

Закир-ага покосился на Арзы и обеспокоенно подумал: «Откуда ему взять денег, чтобы той справить?», — но, видя повеселевшее лицо молодого друга, успокоился: «Ничего, добавлю своих, Джора-ага поможет — будет той!»

К весёлой компании матросов подошли боцман Бахно и мичман. Они выпили с ними по чашке чаю. Подшучивали над Арзы. Даже меланхоличный и строгий капитан вдруг снисходительно заметил:

— Народ честный, гостеприимный, только забитый, видно… Жаль, жаль… Просвещение туркменам не помешало бы..

Среди всей команды Мишка особенно отличался своим расположением к туркменским грузчикам. Он всегда был готов разделить их горе и радость. Так, незаметно пароход подплыл к Чарджуйской пристани. Едва команда сошла на берег, как Мишка обратился к своим:

— Вот что, братцы, давайте зайдём ко мне..

Приглашение было настойчивым, и Закир-ага с Арзы не решились обидеть своего русского друга. Только Алим отказался: здесь у него была знакомая, к которой он при каждом удобном случае захаживал. Вот и сейчас заторопился.

Мишка жил по ту сторону железной дороги, в Уральской слободке. Окраина была сплошь заставлена низкими хибарками. Множество грязных переулков пересекало её. Здесь селились рабочие Чарджуя: железнодорожники, рыбаки, мастеровые и ремесленники. Убогостью и беднотой веяло из каждого двора. Введя гостей во дворик, небольшой, пустой, с двумя чахлыми деревцами, Мишка сказал:

— Ну, вот это и есть мои хоромы. — И громко крикнул: — Таня, где ты там?

Из мазанки с маленькими оконцами вышла молодая женщина и, удивлённо взглянув на мужа и гостей, всплеснула голыми руками:

— Приехал уже! Вот хорошо, вот хорошо. А я заделалась прачкой. День нынче тёплый, солнечный, решила постирать. Вы уж извините меня, люди добрые…

Спустя полчаса, гости вместе с Мишкой и его женой сидели за большим дубовым столом, ели щи и жареную рыбу. Говорили обо всём житейском, что только приходило на ум, но больше о том, как живут туркмены, чего сеют, какие получают доходы. Непринуждённость была полная, но гости, а особенно Арзы, тяготились необычной обстановкой: впервые он сидел рядом с русской женщиной, которая не стеснялась его, не прикрывала от него лицо, а, наоборот, открыто следила за ним, чтобы он не стеснялся и ел, нахваливала они угощение:

— Щи хорошие, ешь, ешь, парень. Ещё подолью.

Арзы оглядывался по сторонам и находил, что русская изба почти ничем не отличается от туркменской кибитки. Тоже пустые стены. Вся и разница, что у русских — кровать да сундук, а у туркмен — кошмы да торбы.

После обеда туркмены сразу заторопились. Закир-ага сказал:

— Спасибо за хлеб-соль, Мишка. Теперь отпусти нас. На базар пойдём. Арзы своей невесте подарки купить будет, — с улыбкой закончил он.

Они распрощались, договорившись встретиться на «Обручеве».

Едва туркменские гости вышли, как Мишка привлёк к себе жену и ласково сказал ей:

— Таня, а у меня к тебе просьба. Вот тот молодой туркмен, Арзы, на днях устраивает той, ну вроде свадьбы, чтоли. Подарок бы ему надо сообразить… На тое вручу.

— Женится? — обрадованно воскликнула женщина. — Вот счастливый! А хороша жена-то?

— Говорят, как ангел божий.

— Давай, Миша, платок мой пуховый ей подарим. Всё равно он у меня лежит: какая зима в Чарджуе?

— И у них в Кугитанге тоже зимы не бывает, — смеясь, ответил Мишка. — Может, быть, ещё что-нибудь придумаешь?

— Что же думать? — огорчённо ответила жена. Больше у меня ничего хорошего нет. Разве что платье своё отдать?

— Нет, русское платье она носить не станет — у них другие.

— Ну, тогда плавок. Это же дорогой платок, — стстала уговаривать Мишку жена, — из козьего пуха. Помнишь, как раз ты меня сватал, когда его мне отец из Оренбурга привёз?

— Ну, валяй, Татьяна, заворачивай подарок. Да ещё деньжонок малость ссуди. Привезу урюку с мешочек.

Жена сунула руку под матрац, вынула небольшой узелок и достала из него несколько рублевок.

— Только береги, не трать зря. Иначе до получки не хватит.

Переночевав дома, Мишка утром, чуть свет, отправился на пароход. На палубу ступил на восходе солнца. Друзья его уже проснулись и свершили утренний намаз. Из начальства пока никого не было — ни капитана, ни боцмана. Появились они лишь к полудню, и почти тотчас же к пристани начали съезжаться арбы с товарами. Началась погрузка.

XII

Через несколько суток «Обручев» подошёл к пристани Термез. День был невыносимо жаркий. В этих местах жара всегда достигала рекордной цифры — 44 градуса. И сейчас температура лишь чуточку была пониже. Матросы не очень-то торопились покинуть палубу, всё равно нигде не спрячешься от зноя. Лучше уж переждать жару в кубрике. Но каким нетерпением горел Арзы. Он никак не мог дождаться той минуты, когда судно подойдёт к причалу, и он сойдёт на берег. Арзы держал на плече торбу с подарками для Янгыл и думал сейчас только о ней, своей любимой.

Закир-ага тем временем отбивался от наседавшей на него команды. Оказывается, Мишка о женитьбе Арзы сказал Алиму, тот другим матросам, а там дошло и до боцмана. Команда «Обручева» решила собрать деньжат для тоя Арзы и Янгыл. И вот, когда Закир-ага стал объявлять всем, чтобы завтра шли к молодому другу на той, — команда и решила вручить собранные деньги для молодых.

— Господа, не надо так… Зачем деньги… Сами сделаем той.

— Какие мы тебе господа, — смеялся Мишка, который первым бросил в котёл деньги, взятые у жены на урюк. — Знаешь, Закир-ага, — вразумлял он — у вас говорят: палка по согласию летит дальше, а у нас: с мира по нитке — голому рубаха. Это одно и то же. Ты давай беря деньги, да займись, чтобы той на славу получился. Всей командой в гости пожалуем. Боцман обещал заглянуть тоже, — закончил Мишка.

Закир-ага, радуясь за своих молодых друзей, всё же принял для них собранные матросами деньги. И тут же решил: в то время, как Арзы отправится к себе домой, он, Мишка и Алим займутся в Термезе покупками для тоя. Потом, когда Арзы приедет из Акташа, все направятся на свадьбу к нему…

Предложение — погулять на тое у Арзы приняли все. Только капитан, когда боцман Бахно пригласил его, скептически усмехнулся и сказал строго:

— Вы забываетесь, боцман. И нарушаете субординацию… Впрочем, вам не вредно побывать на туземной свадьбе. Потом расскажете, — закончил он примирительно.

Как только «Обручев» пришвартовался к берегу и был брошен трап, Арзы быстро сбежал на пристань и устремился к базару, где стояло много лошадей и арб. Грузчик поспрашивал — не едет ли кто в Акташ, чтобы его подвезли, но таковых не нашлось, и он пошёл пешком, не в силах ждать дольше. К вечеру он был в ауле и, подойдя к дувалу дядиного двора, постучал к дверцу. Долго ему не открывали, и Арзы начал беспокоиться — не случилось ли беды? Но вот послышались шаги и голос:

— Кто? — это был голос жены Джора-ага; и Арзы радостно отозвался:

— Это я, тётя, Арзы. Открывайте быстрее!

Дверь мгновенно отворилась, и тётка, обхватив голову обеими руками, устремилась к айвану и подняла вон. Её плач подхватили и дети. Из дому вышел Джора-ага и, прихрамывая на одну ногу, горестно посмотрел на племянника и покачал головой. Арзы понял, что случилось несчастье, но пока не мог догадаться — какое именно: умер кто или убили кого?

— Янгыл! Где Янгыл?! — вдруг осенённый внезапным подозрением закричал Арзы. Ведь все были в сборе, кроме неё, а разве она не выбежала бы к нему навстречу, услыхав, что он приплыл.

Женщина и дети не переставали плакать, а Джора-ага, подойдя вплотную к племяннику, горестно сказал:

— Если считаешь меня виноватым, то убей меня, Арзы-джан. Но я не мог ничего с ними сделать. Они ворвались в дом ночью. Их было человек семь, не меньше. Они избили меня за то, что скрывал тебя и Янгыл, не известил в Базар-Тёпе, что вы находитесь у меня. Они взяли её с собой. Они и меня хотели взять, чтобы потом судить, но только избили и бросили, как собаку, у дувала… — несвязно и взволнованно оправдывался Джора-ага.

— Значит, Янгыл опять в Базар-Тёпе? — мучительно выдавил из себя Арэы, с трудом удерживая закаляющие от гнева и обиды слёзы.

— Да, Арзы-джан, они увезли её в Базар-Тёпе и пригрозили, что расправятся с ней.

Арзы стоял, словно окаменевший. Он не находил в себе сил, чтобы что-то предпринять. Джора-ага взял его под руку и повёл, как слепого, к айвану. Арзы сделал несколько безвольных шагов и вдруг, словно очнувшись от забытья, от глубокого шока, в какой был повергнут случившимся несчастьем, — выдернул руку и, слегка оттолкнув дядю, быстро зашагал к выходу и выскочил на дорогу.

— Арзы, Арзы-джан! Вернись, сынок! — принялся кричать ему вслед Джора-ага. Но Арзы не отозвался на его крики. С шага он перешёл на бег и так добежал до самой пристани.

Взбежав на палубу «Обручева», он заметался по ней из стороны в сторону, ища Закира-ага. Матросы, оба кочегара — Мишка и Алим, а вместе с ними и Закир-ага только что вернулись с базара, накупив всякой всячины, необходимой для тоя, и сейчас всё накупленное увязывали в узелки и укладывали в баулы, чтобы было легче нести в Акташ. В этот момент, словно помешанный, в каюту ворвался Арзы. Увидев сразу много людей, он как бы собрался с мыслями, призадумался. На лице и в глазах засияла надежда, что эти люди не дадут его Янгыл в беду, спасут её от верной гибели, вернут её ему. Он хотел рассказать друзьям о своём несчастье, но не мог выговорить ни слова: только крупные слёзы хлынули из его печальных глаз. Перепуганный Закир-ага тряс его за плечи, спрашивал настойчиво:

— Да что случилось, сынок? Арзы-джан, да скажи же, не молчи! Ну, говори же…

Заслышав суматоху, вниз по лестнице спустился боцман, оглядел всех непонимающе и спросил строго:

— Что происходит?

Все вдруг смолкли. Бахно взглянул на Арзы и понял, что беда случилось с ним, и уже гораздо спокойнее, с участием спросил:

— Опять, небось, с невестой нелады? А мы на иой собираемся.

— Янгыл опять в Базар-Тёпе увезли, — с горечью, не переставая плакать, выговорил Арзы.

— Кто увёз?

— Хамза, Сапарчапык…

— Ну и дела, — с досадой проговорил боцман и выругался. — Что ж, на них управы что ли нет?

— Помоги ему, начальник, — с надеждой в голосе попросил Закир-ага. — Молиться за тебя будем… Помоги Арзы.

— Чёрт-те что творится! — окончательно разозлился Бахно. — Взять бы сейчас человек десять матросов с ружьями, да задать им трёпку, чтобы знали, как таскать чужих невест. Проклятье, ей-богу, — не унимался боцман. И вдруг круто повернулся и ещё быстрее, чем спускался по лестнице, поднялся по ней наверх. Капитана он отыскал на пристани и рассказал ему о случившемся. Тот усмехнулся:

— Ну вот, Матвей Иванович, вы стремились побывать на туземной свадьбе, а чёрт помешал. Что же вы от меня хотите?

— Думаю, надо бы послать матросиков, да отобрать невесту… Жаль парня, честный малый, всем он нравится, да и мне тоже…

— Ну и дурак же ты, боцман. Сколько лет ты живёшь в Туркестане?

— Шестой год, ваше благородие, — с готовностью ответил Бахно.

— Шестой год живёшь среди туркменцев Кугитанга, а не знаешь, что они не наши люди, они подданный эмира бухарского. Не вздумай туда с матросами заявиться, накличешь на свою голову, беду, а то и петлю на шею или пулю в лоб.

— Господи Иесусе! — перекрестился Бахно.

— Словом, дурак, — подытожил капитан и отвернулся от него, давая понять, что разговор окончен.

До отхода «Обручева» и уже в пути матросы беспрестанно обсуждали — как помочь своему другу-туркмену? Находились смельчаки, которые прелагали тайком отлучиться с парохода и привезти Янгыл. Но все их благие порывы больше походили на мальчишеские выходки, нежели на серьёзные действия зрелых мужей. Как бы то ни было, но пока шли разговоры, Арзы не терял надежду, что его Янгыл отберут у Хамзы и обязательно привезут на пароход. Он вопросительно заглядывал в глаза Мишки, Алима и видел в них такую решимость, что не сомневался: эти люди — настоящие друзья, они помогут в его беде. Но решительны они были оттого, что, как и боцман Бахно, не знали многого.

В Келифе «Обручев» сделал остановку. Ночь была тёмная, к тому же бешено разгуливал весенний ветер, и по Амударье катились бурные полны. Капитан не рискнул ночью, да ещё в такую погоду вести судно дальше. Как только пришвартовались, Бахно построил матросов на палубе и предупредил с угрозой.

— Слышал о наших затеях… Сам кое-кому сочувствую, но помочь не в силах. Помните, что места эти принадлежит келифскому беку, который подчиняется эмиру бухарскому. Следовательно, никаких самовольных действий вершить нельзя, а вмешиваться в дела здешних туземцев — тем паче. За непослушание — под суд! У меня всё. Разойдись! — закончил он безаппеляционно.

Мишка, Алим, Закир-ага и ещё несколько матросов решили попытаться уговорить Бахно, чтобы он разрешил им отлучиться до рассвета, но тот был непоколебим и, тараща глаза, возмущался до крайности:

— Вы что же, войну решили новую затеять?

— Упаси бог, Матвей Иваныч, — воскликнул Мишка.

— Ну, тогда головы у вас ослиные, а не человечьи…

Упрашивали боцмана до полуночи, но безрезультатно. Наконец все согласились, что боцман прав: вмешиваться в чужие дела русским запрещено и рискованно. Понуря головы, разбрелись по каютам.

Зайдя к себе, Закир-ага тихонько окликнул Арзы, но тот не отозвался. Он повторил его имя погромче, ответа по-прежнему не последовало. Тогда Закир-ага зажёг фонарь и окинул взглядом каюту и то место, где должен был лежать Арзы. Но его нигде не было. Закир-ага вышел с фонарём на палубу, он и тут не нашёл своего молодого друга. «Неужели ушёл в Базар-Тёпе? — мелькнула страшная мысль. — Но ведь это равносильно самоубийству. Его обязательно схватят в убьют!»

— Арзы-джан, — несмело позвал Закир-ага, но никто не отозвался. Тогда он крикнул погромче: — Арзы, где ты там? Отзовись!

Наконец, убедившись, что его на палубе нет, Закир-ага быстро пошёл к матросам, надеясь найти его там. Ребята уже улеглись и тихо разговаривали. Арзы, оказывается, с самого вечера никто не видел. Тогда Закир-ага решил сойти на берег, но, подойдя к борту, увидел, что трап убран. Амбал постоял в раздумье, затем разделся, поднял одежду над головой и спустился в воду.

Арзы тем временем скакал во весь дух в Базар-Тёпе на лошади.

Ещё с вечера, когда «Обручев» причалил к пристани и он узнал, что матросам запрещено ввязываться в его дела, он сразу же сошёл на берег с единственной мыслью: немедленно ехать в Базар-Тене и во что бы то ни стало спасти Янгыл. Он несколько раз прошёлся по аулу, ища человека, который согласился бы отвезти его. Жители все уже готовились ко сну и никто не отозвался на его просьбу. Тогда он решился на отчаянный поступок. На краю аула, возле кибитки, стоял привязанный конь. Арзы подошёл к лошади, тихонько отвязал её, вывел на дорогу и, вскочив в седло, галопом помчался в Базар-Тёпе. Никто не увидел и не услышал этого: жители аула были уже погружены в глубокий сон.

Арзы неистово гнал коня, боясь погони, и лишь изредка давал ему отдых, переводя с бега на шаг, а затем снова пускал вскачь. К Базар-Тёпе он прискакал в полночь. В пути у него созрел довольно дерзкий, но вполне реальный план. У подножья кургана он привязал лошадь к корявому кусту тамариска и, поднявшись в аул, направился прямо к дому Хамзы. Он думал вызвать Янгыл, вывести её со двора, а затем посадить на лошадь и везти прямо на пароход.

Арзы подошёл к дверце в дувале, тихонько толкнул её — она оказалась открытой. У парня перехватило дух от радости и скорой возможности увидеть свою Янгыл. Крадучись, словно кошка, он достиг дверей комнаты, где жила Янгыл, и потянул за ручку на себя. Дверь легко подалась.

— Янгыл, — тихонько позвал он. — Янгыл-джан, это я… Ну, отзовись же!

В комнате стояла мёртвая тишина. Никого, видимо, в ней не было. Осмелев окончательно, Арзы вошёл в комнату, начал ощупывать всё, что попадалось ему под руку. Постели в комнате вовсе не было. В углу какие-то тряпки, а у порога — тунче. Да и пахло в комнате нежилым духом. Внезапно до его слуха донёсся чей-то смех. Он приоткрыл дверь и прислушался. Смеялись в соседнем дворе, где жил Хамза со своей красавицей Гызлархан-Шетте. Арзы задумался, но лишь на мгновенье. В следующую секунду он извлёк из ножен пичак и пошёл во двор. Он с какой-то дикой дерзостью распахнул дверь в комнату Хамзы и увидел несколько мужчин, сидящих за чаем, на ковре. При виде его, да ещё с кинжалом в руках, сидящие (их было четверо) застыли в оцепенении.

— Где Янгыл? — хриплым от волнения голосом тяжело выговорил Арзы.

Растерявшийся Хамза вдруг начал икать и никак не мог выговорить ни слова. На помощь ему пришёл более хладнокровный Сапарчапык, брат Янгыл.

— Йигит, зачем же пугать людей среди ночи? — сказал он миролюбиво и широко улыбнулся. — Зачем ты спрашиваешь о ней? Разве ты за неё уплатил калым? Давай-ка не горячись, йигит, спрячь свою острую игрушку, да садись, поговорим как следует…

Арзы стоял, не двигаясь с места. Хамза, прислушиваясь к спокойному голосу Сапарчапыка, тоже обрёл дар речи:

— Арзы-джан, — сказал он заискивающе. — Мне теперь всё понятно. Она тебя любит больше, чем Лейли своего Меджнуна, тем более, что ты жил с ней, а я в ней не нуждаюсь. Я отдам её тебе. Но ты сядь, выпей, чая, закуси с дороги… а заодно поговорим о калыме.

— Садись, Арзы-джан, садись. Да убери свой пичек. Садись, — дружелюбно приглашали его и другие..

Наивному Арзы почудилась в их словах искренность, и он подумал, что дело можно уладить мирным путём: «Ну что же, заплачу калым и Янгыл будет моей». Он сунул пичак в ножны, нагнулся, чтобы снять чарыки, и тут Сапарчапык, словно дикая кошка, прыгнул на него и подмял под себя. Хамза схватил висевшую на стене волосяную верёвку и, изрыгая ругательства, принялся обкручивать ноги и руки яростно отбивающемуся Арзы… Но что он мог сделать один с четырьмя сильными мужчинами?

XIII

За три дня до этого происшествия кази молла Ачилды возвратился из Самарканда, где он гостил у ишана — главы каландаров. Богоугодное дело — смирение и созерцание, но только в том случае, если жизнь в городах, кишлаках и аулах проходит без смут и отступлений от учения Магомета. Но те же богоугодники превращаются в злющих ос, в гнездо которых ткнули палкой, когда в мире не всё так, как им бы хотелось, как учит коран.

Молла Ачилды за усердие на ниве служения аллаху, за непреклонность и волю в исполнении адата и шариата получил от ишана новый наряд: тюбетейку — шайда, конусообразную шапку — кулях, жезл — муттако, пояс — камар, чашку из скорлупы кокосового ореха — калисул и много других предметов, предназначенных служителю ислама. Однако, как понял молла Ачилды, самаркандский ишан одарил его этими вещицами, не только за — старание. Главный ишан давал понять, что религиозная власть в Туркестане попирается новыми обычаями и законами, занесёнными капырами. Каждый служитель мечети — большой или малый — должен усилить во имя аллаха и процветания ислама свою власть и влияние на народ.

По приезде в Базар-Тёпе кази молла Ачилды собрал всю свою религиозную знать, аксакалов и имел с ними долгую беседу об укреплении веры. Служители культа и правоверные мусульмане дали обет и впредь стоять за знамя ислама и сохранение всех его, канонов. А через три дня после этого в доме Хамзы был схвачен богоотступник, сын Хакима — Арзы, о котором в последний год только и шли толки в Базар-Тёпе.

Обрадованный кази, что исчадье ада само по велению аллаха угодило в его руки, вновь собрал мюридов и вынес решение ускорить суд и воздать должное за содеянное по всей строгости закона.

Для Хаким-ага и его семьи это известие явилось полной неожиданностью. Отец знал, что сын его, не посчитавшийся с аллахом, где-то скрывается между Чарджуем и Термезом, но никогда не думал, что Арзы вновь явится в аул и попадёт в руки своих врагов. Заплакали в доме мать и младший братишка Арзы. Застонал и сжал зубы Хаким-ага, зная, что ожидает его сына: «Что теперь делать? Как спасти его?» — думал он и не мог найти разумного способа.

Через некоторое время в дом Хаким-ага вошёл бледный, с усталыми и запавшими глазами Закир-ага. Хозяин скупо кивнул на его приветствие и после затянувшегося молчания сказал:

— Ну, вот, Закир-ага, люди не зря говорят, да и сам я так думаю, что связи с урусами к хорошему не приведут…

— Хаким-ага, не надо так говорить. Русские попирают божеские законы во имя оздоровления и просвещения нашего края. Мы живём так, как они жили триста лет назад, и им это не нравится…

— Это не их дело, Закир-ага. Не будь их, не будь этих урусов и их пароходов, Арзы не посмел бы растоптать святая святых и украсть у человека жену…

— Разве урусы научили его этому, Хаким-ага? Арзы сам отстаивал свою любовь и свободу выбора. Так устроен каждый человек. Каждый хочет строить свою жизнь, как ему нравится. А в любви и свободе выбора жены необходимость у каждого. Не суди, Хаким-ага, ни сына, ни его новых друзей, урусов. Уверяю тебя, Хаким-ага, будь Базар-Тёпе русским поселением, а не туркменским аулом эмира бухарского — урусы спасли бы сейчас Арзы. Может быть, они ещё успеют помочь ему? Сам капитан «Обручева» расспрашивал обо всём и записывал на бумагу. Эту бумагу пошлют генерал-губернатору, а тот передаст её эмиру. Ты ведь знаешь, Хаким-ага, наш эмир только тем и живёт, что угождает русским. Думаю, если генерал поговорит с ним, эмир не даст совершиться злодеянию.

Услышав всё это, Хаким-ага насупился:

— Нет, Закир-ага… Я сам поеду к нашему повелителю. Я упаду перед ним ниц и выпрошу милость моему сыну. — Решение его было мгновенным, и он верил, что добьётся милости владыки.

В тот же день Хаким-ага выехал и на четвёртый день был в Кермине, где пребывал в это время эмир.

Убитому горем отцу пришлось отдать все свои сбережения, чтобы его допустили до Казы-келяна. И министр, пренебрежительно выслушав просьбу бедняка, усмехнулся:

— Что же ты, старик, находишь несправедливым, если твоему сыну поделом отрежут голову?

Хаким-ага, дрожа от страха, поспешил заверить, что все законы считает справедливыми, и приехал он к владыке просить лишь милости для своего сына. Казы-келян пожал плечами и пообещал сказать обо всём, что произошло в Базар-Тёпе, эмиру.

Два дня и две ночи пребывал Хаким-ага у ворот эмирского дворца. Беспрестанно молился, чтобы повелитель сжалился над сыном. И вот, наконец, стража объявила, чтобы Хаким-ага шёл следом за ней.

Его привели в летний остеклённый зал. Эмир, в окружении придворных, сидел посреди подушек, пил шербет.

— Правда ли, старик, то, о чём рассказал мне Казы-келян?

— Сущая правда, всемогущий, всемилостивейший наш владыка.

— Значит твой сын, — высокомерно продолжал эмир, — пренебрегая всеми законами и топча обычаи… Нет! — сорвался он, — не будет ему милости. Пусть будет всё так, как положено. Если я проявлю слабость один раз, то в другой раз сердце моё станет ещё мягче, — эмир рассмеялся. — У тебя один сын, старик?

— Два, — прохрипел Хаким-ага.

— Хватит тебе и одного, — довольный своим остроумием, эмир снова зло засмеялся. — Можешь идти!

А тем временем Арзы сидел в келье при мечети. Когда стражники приносили ему скудный обед и развязывали руки, он даже не притрагивался к пище. Потом стражники открывали дверь кельи и снова связывали его руки. Он и спал так. Скорее всего это был не сон, а бред, чёрный, пугающий бред. Он словно проваливался в глубокую пропасть, летел в неё и отчаянно пытался замахать руками, как птица крыльями. Но руки не слушались его и не делались крыльями. Арзы понимал, что наступает смерть, и с криком просыпался.

Он поднимался, опираясь спиной о стену, стучал ногой в дверь.

— Чего тебе? — грубо отзывался стражник.

— Скоро рассвет? — спрашивал Арзы.

— Скоро, — ворчливо отзывался стражник и добавлял более охотно: — Скоро не увидишь ни дня, ни ночи. И некому будет тебе задавать глупые вопросы…

А в доме своего покойного, первого, мужа, тоже со связанными руками, держали Янгыл. В отличие от Арзы, на её глазах всё время кружились люди и каждый считал своим долгом стыдить молодую женщину за распутство, каждый плевал на неё и посылал на её голову, самые страшные проклятья. Янгыл не плакала — слёз уже не было — и смотрела на всех безучастно и отрешённо.

Последняя ночь перед судом была лунной. Серп светила, как кривая сабля из светлой дамасской стали, висел над мечетью, над головой Арзы. Узник думал: «Обрушился бы гнев аллаха на здого кази и его мюридов, на его нукеров и палачей». Но призывая бога к возмездию, он вдруг начинал думать, что серп луны, похожий на саблю, вышел на небо, как предзнаменование его смерти. За три дня, смирившись со своей участью, он уже не жалел себя и не боялся смерти. Но стоило ему подумать о Янгыл, как сердце его сжималось от смертельного предчувствия неотвратимой, беды. Яркими картинами проплывали в его воображении счастливые дни и ночи, проведённые с ней, и от того, что им пришлось испытать высшее земное счастье, у Арзы прибавлялись силы, но и хотелось плакать от жалости к себе и любимой. «Неужели всему этому прекрасному, что довелось нам с ней испытать, пришёл конец? Неужели настало время расставаться с жизнью? Аллах всемогущий, спаси нас, защити!» — исступлённо шептал он, всё ещё надеясь на милость божью.

И только под утро Арзы забылся в тяжёлом сне, но не надолго: он был разбужен злым окриком стражника, который красноречивее любых других слов сказал ему, что это конец и милости божьей не будет.

— Эй, ты, проснись! Омой лицо и руки, да исполни последний намаз. Такова воля моллы Ачилды!

Арзы, будто уже неживой, бессознательно свершил всё, что от него требовали, и когда он начал приходить в себя и сознавать, что начинается новый день, поднимается над Кугитангом солнце, которое скоро навсегда скроется для него, — дверь кельи грубо отворили и выволокли его на свет.

На окраину аула, на самое возвышенное место, расположенное по левую сторону дороги, где и раньше кази и муллы вершили правосудие, со всех концов Базар-Тёпе стекались люди. С этой вершины хорошо была видна местность вокруг: ущелья по которым весной клокотали бурными потоками сели, равнина, на которой всегда паслись овцы и верблюды, склон холма, до самой низины усыпанный камнями.

На возвышении уже были расстелены ковры и кошмы для правителей аула: кази, приближённых старшин и других советников. Они важной процессией приблизились к возвышению, когда весь народ уже был в сборе, и чинно расселись на приготовленные места. Вокруг них расположилась надёжная охрана — стражники в тельпеках, белых бязевых рубахах и штанах, подпоясанные кушаками и вооружённые старыми секирами.

Молла Ачилды расположился в центре священнослужителей. На нём был надет подаренный ему самаркандским ишаном наряд. В конусообразной шапке и белом халате он являл собой человека, не похожего на всех прочих, и этим подчёркивал свою персону и необычность дела, ради которого по его воле был собран сюда весь базартепинский люд.

Когда блюститель порядка Джафар Махматкул Змин-оглы доложил своему отцу — правителю аула Махматкулу-Эмину, а тот в свою очередь — молле Ачилды о том, что весь народ собран и пора приступать к правосудию, — кази поднялся с ковра и объявил собравшимся, что жители аула приглашены сюда для того, чтобы видеть, как свершается богоугодное дело.

— Велик аллах и всё подвластно всевышнему, — начал он, озирая испытывающим взглядом собравшуюся толпу. — Непререкаемы повеления его и законы. Аминь…

— Аминь, — единым вздохом повторила толпа.

Молла Ачилды, убедившись, что чернь, как и прежде, повинуется ему безропотно и нет повода страшиться не протеста, заговорил смелее:

— По воле аллаха ныне мы собрались вынести наказание двум богоотступникам, поправшим законы шариата, Эти двое, — да попадут их чёрные души в ад, да гореть им в геенне огненной, — вопреки шариату совершили страшный грех: вступили в незаконный брак, который никогда не будет узаконен и благословлён. Каждый, кто идёт на такой шаг, должен нести суровое наказание аллаха…

Говорил он долго и путано, часто повторяя одно и то же: что и ауле Базар-Тёпе сын Хакима-ага — Арзы и дочь Ишали-ага — Янгыл виновны в том, что вопреки воле родителей и, нарушая законы шариата, совершили непоправимое святотатство, вступив в незаконную связь, за что должны нести заслуженное наказание.

Наконец, выговорившись, он повелел привести грешников. Толпа всколыхнулась и заговорила, загалдела разом, обратив свои взоры в сторону базарной площади, откуда показались стражники, ведущие связанного Арзы. С другом стороны, из переулка, вывели Янгыл. Чем ближе подводили их к месту судилища, тем теснее оцепляла их стража. Охрана была самой надёжной: вряд ли кто из дайхан, — если б даже захотел, — сумел бы помочь освободиться подсудимым из цепких лап блюстителей шариата.

Арзы и Янгыл велели сесть поодаль друг от друга.

Арзы впервые после долгой разлуки увидел её, и всё его существо устремилось к ней. Он смотрел на неё жадными глазами, силясь улыбнуться, чтобы дать понять ей, что не надо бояться. Но сам он испытывал такое страшное напряжение от всего происходящего, что не мог ничем подбодрить свою возлюбленную. Он лишь заметил, что Янгыл сильно изменилась: похудела, лицо её осунулось, а под глазами синие круги. Он перевёл взгляд на столпившийся и переговаривающийся народ и вдруг увидел Закира-ага. Его старший друг сурово взирал на кази и его приближённых, но, как и все, был отгорожен от них тесной стеной стражников. Увидев, что Арзы смотрит в его сторону, Закир-ага поднял руку, давая понять ему, чтобы держал себя, как подобает мужчине.

Никто пока не знал, что именно ждёт вероотступников, нарушивших шариат. Даже Закир-ага и тот, подбадривая своего молодого друга, не догадывался и не предвидел слишком страшного исхода. По его мнению, кази должен был пойти на снисхождение, а именно: объявить, что Арзы обязан, внести за Янгыл калым, назначенный Хамзой, и судилище на этом окончится. «Если случится так, — рассуждал Закир-ага, — то найдутся и добрые люди, которые помогут Арзы выкупить свою Янгыл. И в первую очередь поможет ему он». И сейчас, когда кази о чём-то совещался с приближёнными муллами и правителем Базар-Тёпе, Закир-ага разговаривал о выплате калыма, будто вопрос об этом уже решён, с отцом Арзы, вернувшемся ни с чем от эмира.

— Да спаси его аллах, — с надеждой в голосе, бледный от волнения и страха за судьбу сына, прошептал Хаким-ага. В его голове до сих пор зловеще гудели слова эмира: «Сколько у тебя сыновей, старик?..» — «Два». «Хватит, тебе и одного».

Наконец, молла Ачилды отошёл ото всех, выпрямился, приосанился и, чётко выговаривая каждое слово, со злорадством произнёс:

— Именем аллаха, всевышнего, всемилостивейшего, но карающего за грехи, объявляем, что нарушившие шариат сын Хакима — Арзы и дочь Ишали — Янгыл приговорены к умерщвлению путём забрасывания их камнями. Аминь.

На этот раз «аминь» произнесли лишь те, кто стоял к кази поближе, да и те полушёпотом: столь страшное наказание сковало уста толпе. Все, стоявшие за живой изгородью стражи, словно окаменели, услышав приговор. Затем почувствовалась какая-то растерянность, послышался тихий ропот, затем люди зашевелились и все разом заговорили, выказывая недовольство по поводу столь нечеловечески жестокого наказания для молодых людей.

История знала сотни способов человеческого истребления или просто смерти. Провинившихся сжигали на костре, рубили им головы, четвертовали, топили в реках, сбрасывали с минаретов, Но эта казнь затмевала своей жестокостью все другие. Она страшна тем, что отражала собой первобытное зверство: приговорённых забрасывали камнями до тех пор, пока над ними не возвышался холм — могила заживо погребённых в ней несчастных.

Молла Ачилды, немного оробевший, что не нашёл поддержки всего народа, ещё громче стал убеждать в справедливости своего решения. Сидящие рядом с ним старшины, во главе с Махматкул-Эмином, в знак поддержки согласно кивали головами. А отдельные даже подтвердили, встав с мест, что кази поступил совершенно справедливо и будь его решение мягче, он и сам был бы наказан аллахом за нарушение шариата. Народ всё ещё стоял в суровом молчании, не смея выступить в защиту молодых людей: действительно всё свершилось так, как записано в шариате. А разве можно нарушать закон всевышнего? Всякое возражение в открытую могло бы вызвать гнев правящей верхушки и тогда одному аллаху ведомо, как бы наказали наместники роптавшего. Видя, что дайхане боятся помочь беде, видя своё и их бессилие, но не в силах сдержаться, Закир-ага вдруг шагнул к возвышению, растолкав стражников, и повернулся к народу.

— Люди! — громко и ясно воскликнул он. — Опомнитесь, люди, и не дайте погибнуть молодым… Только чистая любовь привела их сюда, только в этом их преступление. Неужели за то, что они так сильно полюбили друг друга, они должны принять чёрную смерть? Люди, заявите свой протест кази!

Вновь в толпе начался ропот и возмущение, но ещё быстрее по велению кази стражники схватили Закира-ага за руки и быстро увели подальше от места судилища. Когда стража со смутьяном скрылась за базарной площадью, молла Ачилды спокойно и величаво, с чувством собственного достоинства и с брезгливой гримасой на лице заявил:

— Этот человек имел связь с урусами, а поэтому ничего хорошего он не мог сказать. Приступайте, люди, к свершению приговора! — грозно заключил кази.

В толпе вновь возник ропот, но большинство, как по команде, обратило свои взоры на мать Янгыл, которая стояла, низко опустив голову. Она знала, что по закону должна первой бросить камень в свою дочь, как бы подавая сигнал всем остальным. Мать стояла, как изваяние, едва владея собой. Её лихорадило от страшного надвигающегося ужаса. Она не могла пошевельнуть даже пальцем. По щекам её катились крупные, горячие слёзы, и губы искривили отчаяние и жалость к своей дочери. Как могла она, родившая в муках это дорогое дитя, подойти и убить его? Это было сверх её сил, хотя отравленное ядом религии сознание сверлило ей мозг: «Если ты не ударишь свою дочь, то не перейти тебе через мост в рай, то упадёшь ты в ад, в геенну с кишащими змеями…»

Молла Ачилды нетерпеливо и с гневом в голосе напомнил, что первый камень — камень матери. Стражники тотчас же подскочили и вытолкали вперёд старую, убитую горем женщину, туда, где сидели Янгыл и Арзы. Мать трясущимися руками омыла лицо и, не выдержав, заплакала в голос:

— Янгыл-джан, дитя моё… Я ли тебя не любила, я ли не качала тебя в колыбели. О, аллах, отврати беду от рук моих! Не заставляй меня убивать собственное дитя!..

Янгыл, рванувшись с места, сделала несколько шагов и упала перед матерью на колени.

— Мама, мамочка… Что же это… За что, мама? Спаси меня! — зарыдала дочь, обхватив руками колени матери и содрогаясь всем телом.

Мать прижала голову дочери к своей груди, и обе забились в неутешном плаче. Этот поступок для моллы Ачилды показался слишком непозволительным, и он, строго оглядев всех присутствующих, словно говоря; «Не слишком ли мы затянули всё это?» — быстро сошёл с возвышения. Но стражники опередили его и грубо оттянули несчастную мать.

Гневно дыша, молла Ачилды принялся ругать её:

— Воистину сказано: грех порождается грехом! Как ты смеешь, негодная, прикасаться к дочери, которая осквернила себя чёрной скверной, впала в греховный блуд, опозорив не только тебя и мужа твоего, но и люден всего нашего аула?! Только наказанием, предначертанным и вынесенным судом нашим праведным, ты можешь, женщина, снять с себя вину за своё грешное дитя! Так выполни же волю аллаха и народа! Не накликай на него беду! Не дай всем впасть в грех! — кази мгновенно поднял с земли камень и вложил его в руку матери. — Ты первой должна ударить блудницу! Ну, бей же, исчадье ада, или я прокляну тебя как вероотступницу! Бей, пока не поздно или гореть тебе в аду в геенне огненной… Бей! — кази выкрикивал всё это, вращая страшными, как у удава, глазами, словно гипнотизировал ум и волю женщины.

Бедная мать, дико вскрикнув, вдруг бросила камень в свою дочь.

Янгыл отшатнулась, хватаясь руками за воздух, и её лицо тотчас же залилось кровью…

— Бей ещё, бей, — приказывал кази матери, но женщина уже не могла этого повторить, увидев кровь на лице дочери. Она, точно сумасшедшая, ринулась в толпу и вопли её утонули в сотнях возбуждённых голосов.

Люди все одинаковы, по их разнят силы религии, силы страха перед всевышним. Трусы всегда в таких случаях становятся злодеями. Янгыл, не найдя защиты у матери, шатаясь, словно пьяная, с залитыми кровью глазами, направилась к стоявшим полукругом женщинам. Все они ей были знакомы. Ещё недавно встречались у колодца, обменивались своими печалями и радостями, ругали правителей и служителей духовенства. Но теперь некоторые из них, глядя на кази, как заворожённые, спешили выполнить его гнусную волю. Одна из женщин, явно для того, чтобы показать свою чистоту перед богом и мужем, подняла с земли камень и, решительно подойдя к Янгыл, ударила её в грудь.

Янгыл опустилась на колени, моля о пощаде, и, возможно, нашлись бы такие, кто мог сказать хватит, но откуда-то вынырнула Гызлархан-Шетте с перекошенным от злобы лицом и закричала, переполняясь злорадным гневом:

— Бейте потаскуху, люди! Бейте, чего стоите! Каждый, кто бросит в эту блудницу камень, заслужит всепрощение аллаха, — и Гызлархан-Шетте, нагнувшись и схватив большой камень, с злобной силой бросила его в Янгыл. Несколько женщин, заражаясь изуверством, также начали бросать камни в Янгыл. Янгыл не устояла и, вскрикнув, упала наземь, обнимая землю руками. Но вновь она собрала остатки сил, встала, и шатаясь, пошла к сидящим яшули. Из них никто не бросил в неё камня, но и никто не сказал слова в её защиту. Напрасно Янгыл молила о пощаде — старики молчали, покашливая в бороды, и отворачивали от неё лица.

Поняв, что ждать помощи неоткуда, она будто обрела новые силы: перевела дух, оглядела всех вокруг, и её большие печальные глаза отразили последнюю мольбу о пощаде. В них отразилось сильное, нечеловеческое желание жить, жить во что бы то ни стало и быть счастливой. Теряя окончательно силы, она отыскала взглядом сидящего Арзы и в отчаянии крикнула:

— Арзы, прощай! Арзы… — и сделав к нему два шага, она рухнула вниз лицом на землю.

Последний крик гибнущей женщины эхом отозвался в родных горах. Весь живой мир готов был помочь ей, но никто ничего не смог сделать против суеверного страха, против старого проклятого шариата, против блюстителей ислама, против бесчеловечных диких порядков.

Прощальный крик любимой пробудил Арзы от охватившего его оцепенения. Он поднялся на ноги и попытался разорвать верёвки на руках, но только застонал от бессилия. Широким шагом он направился к ней, но жест кази заставил стражников преградить ему путь. Молла Ачилды спокойно произнёс, как о самом обыденном:

— Доканчивайте начатое.

Их отвели в лощину, что расстилалась под курганом. В ту лощину, где по весне бушевали селевые воды, где камнями, несущимися с гор, заваливало и убивало овец и коз. Но сейчас не было горного селя, и камнями забрасывали не овец, а людей, забрасывали за то, что они были преданы, великой силе любви. Вспомнила ли Янгыл, что когда-то на этом месте утонули её коза и козлёнок, что здесь из-под камня Арзы вытащил барашка и пытался оживить его. Возможно вспомнила и ужаснулась, что ей и Арзы уготована та же участь.

Здесь, в лощине, Арзы и Янгыл усадили рядом лицом в сторону Мекки. Молла Ачилды в сопровождении мюридов подошёл к ним, чтобы прочитать последнюю, предсмертную молитву. Народ снова начал роптать, чтобы скорее заканчивали эти страшные мучения. Но что для кази народный ропот? Не обращая на это никакого внимания, он спокойно продолжал свою молитву. Лишний с самого утра дождь промочил кази до последней нитки: от конусообразной шапки и нарядного белого халата до чарыков. Но он был так увлечён захоронением живых молодых людей, что едва ли замечал всё это.

Только он произнёс первые слова молитвы, как Арзы вдруг прервал его.

— Эй, — с вызовом крикнул он, — если ты человек, то развяжи мне хоть руки!

Кази ухмыльнулся и велел страже выполнить просьбу.

Как только были освобождены руки, Арзы кинулся к Янгыл и прикоснулся к её окровавленному лицу. Янгыл встрепенулась, словно птица, которую смертельно ранили, но она жаждет жизни, готова за неё бороться.

— Янгыл, — проговорил ободряюще Арзы, — Янгыл, жизнь моя, надежда моя, я с тобой. Ну, открой глаза, не бойся этих шайтанов! Всё равно мы сильнее их, ведь там, на том свете, мы будем вместе, и они не разлучат нас…

— Арзы… — только и смогла выговорить Янгыл. Обессиленная, она больше не произнесла ни слова, только глаза досказали остальное: в них он увидел невыразимую тоску и печаль по уходящей так рано жизни, немеркнущую любовь, ради которой она принесла себя в жертву, и ещё, что поразило его в глазах любимой, — в них не было и тени раскаяния.

Арзы с нежностью прижал её окровавленное лицо к своей груди и начал успокаивать словами, которых он никогда раньше не произносил. Столько в них было любви, столько нежности и ласки, столько бесстрашия перед грядущим и отрешённости от настоящего! Кази всего передёрнуло, и он закричал:

— Ну, чего стоите? Давайте сюда палас!

Четверо служителей мечети, словно очумелые, подбежали со старым паласом, накинули его на Арзы и Янгыл, придавили его края тяжёлыми камнями и отошли.

И снова раздался властный голос кази.

Град камней посыпался на палас… Люди не услышали ни крика, ни стона, только лязгающий стук падающих камней, похожий на всхлипывание.

Над местом, где только что сидели, обнявшись, Янгыл и Арзы, вырос большой каменный холм.

А дождь всё лил, словно слезами омывая каменную могилу. Базартепинцы, опомнившись, не глядя друг на друга, спешили уйти от этого страшного места, в душе проклиная кази и себя. Последним покинул место казни молла Ачилды. Он поглядел на рукотворный холм — место захоронения непокорных молодых людей, — боязливо оглянулся по сторонам и степенно пошёл, хотя у него от страха тряслись поджилки.

— Янгыл, Янгыл-джан, — раздалось в тишине. — Вставай, родная, они ушли… Янгыл-джан… — Мать не могла даже подумать, что её дитя лежит уже бездыханной…

В тот вечер в ауле стояла необычная мёртвая тишина. Люди боялись смотреть в глаза друг другу и, чтобы не встречаться, не выходили из дому. Только у Закира-ага во дворе слышались людские голоса. Это пришли те, кто был возмущён свершённым преступлением. Они собрались на совет: как быть дальше, что предпринять?

…Прошло три дня. Ночью Закир-ага и его друзья извлекли тела Арзы и Янгыл из-под камней и захоронили их по-человечески: в вырытых могилах, на склоне большого холма. Слуги кази, по его приказу, пытались найти тех, что опять нарушили святой закон. Ходили по домам, выспрашивали, вынюхивали. Подозрение, конечно, пало на Закир-ага, но когда они пожаловали в его кибитку, жена амбала сказала, что хозяина нет дома, он взял торбу и ушёл к урусам.

XIV

Вскоре после этого происшествия в газете «Закаспийское обозрение» появилась статья. Её автор — капитан парохода «Обручев» — рассказал во всех подробностях об изуверской казни Арзы и Янгыл. Удивляясь первобытной дикости законов, средневековой отсталости народов Средней Азии, он приводил ещё ряд фактов расправы над женщинами, туркменчилика и упрекал эмира Бухары за отсутствие какого-либо прогресса в его владениях.

Эмир Сейид-Абдул-Ахад-Богодур-хан в ту пору находился на своей родине, в Кермине. Он часто принимал европейских гостей, давал пышные обеды и вёл беспрестанные разговоры о благоденствии народа.

В один из дней он принимал представителя Туркестанского губернского управления некоего господина Зуева, Они сидели на живописном айване и пили холодный шербет. Вокруг благоухали розы, журчало вода, царственно вышагивали павлины.

— Его императорское величество государь-самодержец, — говорил Зуев, — через здешнего губернатора Иванова уведомляет вас, ваше высочество, что ваша просьба о постройке летней резиденции в Железных Водах на Кавказе удовлетворена…

Эмир в знак благодарности благосклонно кивнул головой и заговорил о том, что только с выходом его знати, его управителей в европейский свет, возможен прогресс культуры и просвещения народа славной Бухары.

— Что и говорить, — поспешно согласился Зуев и с огорчением добавил, — культура в ханстве и… законы желают быть несколько европезированными… Вот хотя бы последний случай на Кугитанге, в Базар-Тепе… Двух молодых людей забросали камнями только за то, что они без согласия религии и родителей захотели устроить семейное счастье…

Эмир насторожился, поводя большими чёрными глазами.

— Да, да, ваше высочество, — подтвердил Зуев, — об этом подробно рассказано в «Закаспийском обозрении». Разумеется, статья, может быть, несколько преувеличивает, словом, не совсем объективна. Однако, ваше высочество, резонанс этот столь изуверский факт вызвал огромный. Это лишний козырь для наших врагов в Европе, подтверждающий их высказывания, что нахождение русских в Туркестане не несёт его народам ни прогресса, ни цивилизации…

Выслушав русского гостя, эмир недоумённо пожал плечами, огорчённо вздохнул и повелел немедленно вызвать керкинского бека, который в это время прибыл в Кермине с прошением к эмиру.

После долгого и обильного обеда господин Зуев покинул владыку Бухары. Простились они довольно любезно, но Богодур-хан был явно расстроен осведомлённостью русских. Вечером, встретившись с Казы-келяном, он спокойно, но повелительно заговорил:

— Нам кажется, что мы слишком милы к нашим ишанам… Мечеть ныне много допускает лишнего… Если ишаны не могут понимать наших замыслов, если они мешают нам в проведении высокой современной культуры, то…

Казы-келян, конечно, был уже в курсе событий, происшедших в Кугитанге, и, догадавшись о чём ведёт речь эмир, угодливо спросил: не тем ли он рассержен, что произошло в Базар-Тёпе?

— Да, это испортило нам настроение, — поспешно признался эмир. — А вам следовало бы доложить о газетной статье немного раньше. Но, может, и теперь у вас есть что-нибудь по этому случаю?

— Да, ваше высочество… Из Базар-Тёпе прибыли люди: они просят наказать кази и правителей аула за содеянное.

— Утром приведите их ко мне.

На следующий день, пригласив на приём Казы-келяна и керкинского бека, эмир специально послал за представителем губернаторства Зуевым.

Посланник из Ташкента был принят в аудиенц-зале в тот момент, когда шёл, разговор эмира с керкинским беком. Войдя, Зуев услышал гневные слова, обращённые к беку:

— Твои аулы, бек, всегда были отсталыми. И теперь, когда твой эмир столько проявляет заботы об улучшении жизни народа и его просвещении, ты стоишь сбоку и ничего не делаешь! — Увидев вошедшего Зуева, эмир жестом пригласил его сесть, продолжая поучать бека: — Как ты мог допустить такой случай, когда у тебя под носом забрасывают людей камнями?

— Ваше высочество, — взмолился бек, — но ведь Базар-Тёпе не так близко…

— Ну, тогда мы передвинем тебя поближе к Базар-Тёпе. Отныне ты будешь управлять келифским бекством! — злорадно сверкнув глазами, закончил эмир.

Керкинский бек смиренно опустил голову, с горечью сознавая, что не надо было бы произносить ни одного слова. Теперь придётся покинуть благодатный Керки и отправиться в глухой, забытый Келиф…

В это время слуга доложил о просителях из Базар-Тёпе. Эмир кивнул, чтобы их ввели. На пороге появились и сразу упали на колени два седобородых яшули. Эмир попросил их приблизиться. Они подползли и словно застыли в земном поклоне.

— Мы прочитали ваше прошение, — сказал эмир. — Виновные будут наказаны…

— Всемилостивейший, всемогущий владыка! — взмолился один из просителей. — Покарай беззаконие! Юноша мог выкупить гелин… — в голосе старика слышались слёзы, и эмир понял, что проситель не верит его словам. Сейид-Абдул-Ахад-Богодур-хан, сердито усмехнувшись, сказал:

— Мы дважды не повторяем сказанного! Вот сидит керкинский бек. Его мы пошлём сейчас же, чтобы он схватил кази и правителей Базар-Тёпе и бросил в темницу. Теперь идите!

Базартепинцы отползли от владыки и скрылись за дверью. Эмир дал знать, чтобы удалился и керкинский бек и, переглянувшись с Казы-келяном, Богодур-хан сказал Зуеву:

— Как видите, я всё делаю, чтобы в эмирате был покой и прогресс. Но исполните и вы мою просьбу: напишите в газете о том, что Богодур-хан наказал виновных…

— Несомненно, несомненно, — радостно закивал Зуев.

Эмир хлопнул в ладоши, чтобы подали завтрак…

Керкинский бек, выйдя от эмира, тотчас велел юз-баши собираться в путь. Спустя час, сотня всадников неслась по равнине в сторону Амударьи. Бек сердито молчал и все, подчиняясь его настроению, гнали коней молча. Каждый думал: что-то произошло неладное и надо быть осторожным, чтобы не потерять голову по-глупости…

Бек ругал себя за свой длинный язык, но ещё больше проклинал самого эмира — слугу урусов, как считал он. Бек хорошо знал всю его родословную и считал, что эмиратом управляет вероотступник, жалкое порождение сатаны. «Какой ум могла дать ему его мать — персиянка, эта хитроумная Шамшат? — негодовал бек. — Какой это эмир, если не может сказать слова по-туркменски? Какой же это эмир, если, побывав у русского царя в Петербурге, вернулся оттуда со званием генерал-адъютанта его императорского величества и титулом ваше высочество? Какой это эмир, если строит всё на европейский лад, уничтожает зинданы, отменяет пытки и казни, сокращает армию, говоря, что эмират надёжно охраняют русские солдаты? Нет, это не эмир, не его высочество, не генерал-адъютант, не всемогущий и всемилостивый, а жалкая собака, предатель своего народа», — так бек проклинал своего владыку и не мог погасить в своём сердце обиду и злобу, которые мешали ему спокойно дышать.

На одной из остановок, когда ели баранину и пили чай, спросил своего юзбаши:

— Хамдам, ты не знаешь, кто тот человек, который сообщил русскому капитану о казни в Базар-Тёпе?

— Говорят, он амбал и работает на русском пароходе. И тот, которого завалили камнями, тоже был амбалом на том же пароходе, — с готовностью ответил верный слуга.

Бек ухмыльнулся, задвигав сухими челюстями:

— Значит, говоришь, на русском пароходе… Ну, тогда мне понятно, почему его светлость Сейид-Абдул-Ахад-Богодур-хан придаёт такое значение какой-то ничтожной казни.

По прибытии в Керки, бек распорядился, чтобы немедленно позвали к нему начальника тюрьмы Касым-бека. Тот явился тотчас же, но долго ждал, пока бек смоет с себя дорожную пыль и наговорится с жёнами и детьми. Наконец, Касым-бека провели на айван, где хозяин, в полосатом шёлковом халате и домашних туфлях, полулежал на ковре и перед ним стоял фарфоровый чайник со стопкой пиал и ваза со сладостями.

Керкинский бек Мохаммед-Керим-оглы был всегда расположен к главному тюремному стражу. Да и с кем ему было бы состоять в близком знакомстве, если не с начальником тюрьмы? Они делали одно «богоугодное» дело. Глава бекства сажал в тюрьму, в основном, за неуплату налогов и податей, а начальник тюрьмы брал большие взятки с узников, вернее с их родственников, чтобы освободить тех из-под стражи.

Сейчас предвиделся особенно огромный барыш — пешкеш. Водь в тюрьме должны были оказаться самые именитые люди Базар-Тёпе: кази, правитель аула и главный надзиратель порядка. Мохаммед-Керим-оглы, едва Касым бек опустился на ковёр и взял в руки пиалу, сказал:

— Сегодня же пошли в Базар-Тёпе нукеров. Пусть схватят всех, кто повинен в убийстве тех двух и привезут в твою тюрьму.

— Но молла Ачилды произвёл умерщвление с соизволения самого… — попытался возразить Касым-бек.

— Вот и хорошо, что он молла Ачилды, — засмеялся довольный бек. — Хорошо, что богат и поплатится за свою свободу, если сумеет получить её, своим богатством. А насчёт ареста — не беспокойся, Касым-ага. Всех троих велел бросить в темницу сам Богодур-хан.

— Вах валла! Да будет исполнена его воля! — произнёс испуганно тюремный страж, заслышав имя эмира.

Вскоре он распрощался с хозяином, чтобы в точности выполнить повеление эмира.

Прошли сутки, другие, и правители Базар-Тёпе были доставлены в Керки. Каменное здание тюрьмы стояло у самого берега Амударьи. Два корпуса, разделённые между собой узким двором, куда постоянно вводили преступников и откуда выезжали стражники, наводили на горожан и приезжих страх. Тем более, что одной-стороной тюрьма примыкала к караван-сараю и по ночам сюда доносились вопли и плач узников и покрикивания надзирателей. К караван-сараю выходил как раз тот корпус, в котором в тесных многочисленных каморках содержались особо опасные преступники. В другом, противоположном корпусе, размещались надзиратели и начальник тюрьмы.

Касым-бек — злодей опытный, лишённый вообще какой-либо доброты, да к тому же непревзойдённый взяточник, допускал такую изощрённость, что узники, чтобы получить свободу, отдавали всё до нитки.

Едва привезли в тюрьму правителей Базар-Тёпе, он сразу рассудил: раз сам эмир повелел их посадить в тюрьму, значит только сам эмир и может освободить их. А из этого следовало, что какие бы подарки ни предлагали родственники богатых базартепинцев, всё равно Касым-бек не вправе выпускать арестованных на свободу. А чтобы не лишить себя удовольствия подработать на них, начальник тюрьмы решил всех троих рассадить таким образом: старосту Махматкул-Эмина — в камеру, где сидели воры, кази моллу Ачилды — к юродивым-попрошанкам, а блюстителя порядка Джафар-Махматкул-Эмина-оглы — к разбойникам — калтаманам.

Прошла ночь, а утром Касым-беку донесли, что кази моллу Ачилды ночью всего заплевали больные-юродивые и что он немедленно просит свидания с начальником тюрьмы.

Касым-бек велел, чтобы привели кази к нему. Того вскоре доставили, и кази, едва переступил порог канцелярии, упал перед ним на колени. Начальник тюрьмы с усмешкой в голосе, но довольно вежливо сказал:

— Вы делаете мне честь, молла Ачилды. Ещё ни один кази не становился передо мной на колени. Так, что вам не нравится в той камере? Это самое спокойное место у нас.

— Касым-ага, — произнёс кази, — завтра приедут мои родственники, и они сделают всё, что угодно душе вашей — переведите меня в другую камеру, от этих сумасшедших!

Касым-бек, уточнив сначала, когда именно приедут родственники кази, приказал посадить его в одиночную камеру.

Почти такая же история произошла и с двумя другими базартепинцами, которые также просили перевода в другие камеры.

Прошла ещё одна ночь, и действительно из Базар-Тёпе пожаловали ходатаи, которые за большие дари просили узникам даровать свободу. Касым-бек взятки, конечно, принял, обещая своё ходатайство перед эмиром через керкинского бека. Ходатаи ушли ни с чем, лишь унеся небольшую надежду на спасение своих близких.

Касым-бек уже собирался к Мохаммед-Кериму-оглы, чтобы посоветоваться с ним, как поступить дальше: подарки были приняты богатые, но разве отпустишь узников Базар-Тёпе без ведома эмира? Вдруг Касым-беку донесли, что из Базар-Тёпе прибыла ещё одна группа просителей с богатыми подарками для него. Начальник тюрьмы недоумевал: «Кто же эти и за кого они будут просить?» — и велел пропустить прибывших к себе.

В канцелярию вошли несколько аксакалов и с ними отец казнённого Арзы — Хаким-ага. Касым-бек усадил их на кошму у порога и приготовился благосклонно выслушать. Один из аксакалов сказал:

— Мы были у самого высочества Богодур-хана и добились, чтобы вершители расправы были осуждены!

— Воля его высочества выполнена, — угоднически улыбнулся Касым-бек. — Ваши правители сидят в темницах. Вы можете в этом убедиться, если желаете…

— Не стоит на них смотреть, Касым-ага, — ответил аксакал. — Мы верим, что они в надёжном месте… Но, Касым-ага, не нам вас учить священным законам адата, не нам вам подсказывать, что пролитая кровь оплачивается кровью…

— Яшули, — усмехнулся Касым-бек. — Так-то оно так… Неписаный закон существует, но существуют и иные законы, которые написал сам эмир при помощи русского царя: казни запретить, зинданы закрыть… Раньше мы злодеев держали в ямах, а теперь в камерах. Раньше бросали убийц с минаретов или отрубали им головы, а теперь они должны сидеть и ждать — какое наказание вынесет его высочество Сейит-Абдул-Ахад-Богодур-хан! Ведь эмир не сказал, что отрубит им головы… — многозначительно закончил Касым-бек.

Просители переглянулись, выпили по пиале чаю и после продолжительного молчания тот же аксакал сказал:

— Всё теперь в ваших руках, Касым-бек… Вот это должно убедить вас в том, что всем троим правителям Базар-Тёпе в этом мире больше делать нечего. — С этими словами аксакал достал тугой мешочек, набитый золотом, и передал его начальнику тюрьмы. Касым-бек, довольный, улыбнулся и заглянул в мешочек, а аксакал поторопился заметить, что в этом мешочке — просьба всех жителей Базар-Тёпе, чтобы тот не вздумал отказать им.

Уходя, базартепинцы сообщили начальнику о том, что они остановились в караван-сарае и не уедут до тех пор, пока не увидят трупы своих кровников.

В этот же день Касым-бек долго находился в гостях у Мохаммеда Керим-оглы. После долгих размышлений и рассуждении оба пришли к единому выводу — уничтожить базартепинских правителей. Ходатайствовать перед эмиром опасно, хотя вначале керкинский бек думал добиться милости эмира, чтобы самому не ехать в Келиф. Освободить наказанных эмиром без его ведома опасно вдвойне: можно лишиться головы, если не по милости эмира, то по милости ходатаев-дайхан из Базар-Тёпе. К тому же взятка простых дайхан не так уж мала — целый мешочек золотых монет…

В один из дней в одиночной камере, где находился молла Ачилды, обнаружили, что он мёртв. Через некоторое время был задушен калтаманами староста Махматкул-Эмин… С третьим Касым-бек поступил хитрее, чтобы отвести от себя подозрения. Подложив ему в пищу яда замедленного действия, он выпустил его ночью из тюрьмы, сказав на прощанье:

— Благодари своих богатых родственников, Джафар. Это они тебя выручили…

Джафар Махматкул Эмин-оглы добрался до своего дома, пожил два дня, а на третий, во время еды, внезапно умер. Решили, что от отравленной пищи.

Керкинский бек Мохаммед-Керим, конечно же, откупился перед эмиром и остался властелином Керки. А Касым-бек за свою изворотливость и изобретательность был приглашён начальствовать тюрьмой в великой благодатной Бухаре.

…Закир-ага, плавая на «Обручеве», часто вспоминал своего молодого погибшего друга. И когда закончили строительство чарджуйского моста, он с товарищами невольно вспомнил Арзы, который когда-то так мечтал увидеть новый мост.

Закир-ага за это время сильно изменился, постарел. Чувствуя, как тают его силы, он вынужден был оставить своих русских товарищей. Как не было ему жаль, но в один из рейсов он сообщил об этом боцману Бахно, а тот доложил капитану, что в следующее лето старик уже не придёт к ним на пароход. И так как кончалась навигация, капитан не возражал отпустить уже сейчас Закир-ага. Мишка, Алим и другие матросы тепло попрощались со своим туркменским другом и на память подарили ему фотографию с видом парохода «Обручев», а в придачу к ней — спасательный пояс… Старик был тронут этим до глубины души, и, взвалив мешок на плечо, быстро зашагал к своему аулу, зная, что навсегда оставляет своих друзей.

XV

Стояла поздняя осень. Над Амударьей плыли перистые облака. От хмурых Кугитангскнх гор веяло опустошённым покоем. Словно полчища диких орд пронеслись по ним, вытоптав зеленотравье и разогнав всё живое. Но в сущности в это жаркое лето ничего подобного здесь не произошло, если не считать, что из Базар-Тёпе, семья за семьёй, ушли все жители. «Обручев» совершал свой последний в сезоне рейс.

На судне шла обычная жизнь. Каждый был занят своим делом. Но когда пароход стал приближаться к Кугитангским горам, все стали вести себя по-иному. Вспомнили о недавней трагедии, происшедшей в этих местах с их другом — красивым, трудолюбивым парнем.

Взволнованно, со слезами на глазах, смотрел вдаль на горы кочегар Мишка, и когда миновали Келиф, он вдруг молча опустился на колени, и начал произносить слова молитвы. Необычно было видеть весёлого балагура в таком виде, и матросы поняли, что эта молитва по Арзы, и все, как один, молча сняли свои бескозырки. Мишка тяжело вздохнул, трижды перекрестился и быстро спустился в машинное отделение. Не прошло и минуты, как над просторами Амударьи, над горами Кугитангтау понеслись пароходные гудки — прерывистые, тревожные.

Так русские друзья-речники выразили свою скорбь и боль по юному Арзы и его возлюбленной Янгыл, ушедшими так рано из жизни.

И по сей день, проезжая мимо этих мест, где они были заживо погребены, проезжие невольно замирают и, склонив голову, отдают дань уважения светлой памяти и безграничной мужественной любви двух молодых людей, сознательно принявших мученическую смерть, презревших её ради верности настоящей дружбе, любви и счастья.

Вместе с ними говорим и мы, их потомки: «Вечная память вам, Арзы и Янгыл».

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Страшное известие о заживо погребённых Арзы и Янгыл всколыхнуло не только Базар-Тёпе, но и весь Келиф. Родителей молодых Хаким-ага и Ишали-ага оно поразило, как удар молнии, и они ещё долго-долго не могли придти в себя. Чёрные дни тянулись для них медленно, а жуткие видения постоянно стояли перед их глазами. Жизнь оставшихся в живых родных И близких превратилась в бесконечные муки.

В одим из таких тяжёлых дней степенный и мудрый старик Закир-ага, работавший грузчиком на пароходе «Обручев» вместе с Арзы, зашёл в дом Хаким-ага, с которым были у него хорошие, по-человечески добрые взаимоотношения. Посидев за чашкой чая, поговорив о том, о сём, Закир-ага сказал, что зашёл попрощаться.

— Уезжаю, Хаким.

— Куда?

— В Термез, к родственникам.

У Закир-ага действительно там были родственники. И, плавая по Амударье, он частенько навещал их.

Теперь у него созрел свой план, которым он и пришёл поделиться с Хаким-ага:

— Вам бы с Халияром тоже надо бы выбраться, отсюда.

Хаким-ага поднял на него вопросительный взгляд:

— Куда?

— Да хотя бы и Тормез. Я помогу вам там устроиться.

Худой, костлявый Хаким-ага напоминал сейчас высохшее дерево. Некогда могучее и крепкое, а теперь вдруг высохшее, Впрочем, крепость в нём ещё чувствовалась. В тех же широких лопатках, что проступали под белой, бязевой рубашкой.

Грузчик Закир был для него человеком близким, приятным, как-никак он работал вместе с Арзы и каждая встреча с ним старику доставляла радость. Нет, покинуть родные места, да ещё в таком возрасте… Это не каждый сможет.

Старики тепло и грустно попрощались. И тот и другой почему-то чувствовали, что расстаются они надолго, если не навсегда…

Пока старики беседовали, в комнате сидел девятилетний Алияр, самый младший из Хакимовских сыновей. Всё, что случилось в ауле, он видел своими глазами, поэтому очень хорошо понимал о чём шла речь. В тот день он дал себе клятву: всю жизнь бороться со старыми порядками, с проклятой религией и отомстить за брата и Янгыл.

…В 1904 году Хаким-ага, подняв на работе непосильный груз, подорвал своё здоровье, тяжело заболел и вскоре умер. Маленький Алияр остался на попечении старшего брата. А у Халияра была своя семья: жена, дети мал мала меньше…

Судьба была безжалостной, жестокой. Жить в Базар-Тёпе Халияр больше не мог и, собрав скудные пожитки, отправился вместе с родными и близкими в поисках лучшей доли в Термез.

Селения, что расположены вдоль Кугитанг-Тау, в том числе и Базар-Тёпе, имели каждое своего эмина, которые подчинялись кугитангскому кази и келифскому беку, а те — эмиру Бухарскому. С 1885 по 1918 гг. Бухарским эмиратом правил Сейд Абдулахад, с 1918 по 1920 гг. эмиром был Сейид мир Алим-Сейид Мухамед Алим. Местное духовенство, властолюбивые вассалы эмира, пользуясь такой системой управления, безжалостно грабили народ. В народе говорили: «Налог не берут только за воздух». Подати брали и деньгами, и натурой. Жадные правители аула Базар-Тёпе особенно отличались своей жестокостью. За малейшее неповиновение и неуплату в срок долга, размеры налога увеличивались, а «виновные» незамедлительно и строго наказывались.

Так было заведено издавна. Годы складывались в десятилетия, десятилетия — в века. И все они были похожи друг на друга, словно барханы в пустыне. На заре XX века в России начинается подъём революционного движения, которое заметно расшатывает устои царизма. Всё труднее и труднее удержать в кабале народ, который стал проявлять своё недовольство существующими правами.

Неспокойно, тревожно в эти годы и в Бухаре. Зреет копившийся веками гнев народа, тлеет готовый вспыхнуть в любой момент пожар.

И даже в этих условиях местные правители умудрялись продолжать безжалостную эксплуатацию трудового люда, продолжали набивать свою мошну. Они направляли эмиру донесения, в которых, сгущая краски, сообщали, что народ теперь не повинуется, не платит налоги. Местные налоговые агенты львиную долю собранного добра присваивали себе, направляли в Бухару ложные сведения.

Так они послали эмиру донесение, что жители аулов Карлюк и Куйтана перестали повиноваться и совершенно не платят налоги, что они не признают власти эмира, не мешало бы, мол, их проучить.

Разгневанный эмир, получив такое сообщение, распорядился срочно послать туда стражников и предать эти аулы мечу, не щадя при этом ни стариков, ни детей.

— Пусть в этих поганых аулах некому будет развести очага! — сказал он в сердцах.

И войска двинулись к аулам.

Узнав о предстоящей расправе, жители Карлюка послали своих гонцов к эмиру, чтобы сообщить ему, что налоговые агенты аккуратно собирают с жителей налоги. А вот куда идут деньги и добро, — неизвестно. Кроме того, гонцы должны были передать эмиру просьбу прислать к ним своего представителя для проверки мошеннических действий местных правителей и налоговых агентов.

Но они опоздали, войска были уже в пути. Эмир, выслушав гонцов, дал указание вернуть их, недопустить расправы и в срочном порядке разобраться с виновными. Но войска к этому времени уже успели прибыть на место и предать мечу аул Карлюк. Виновники предательства были наказаны, повешены на глазах жителей. Старожилы до сих пор помнят этот случай.

Ужас и страх царили среди населения. Люди оставались без крова, лишались своего имущества. Ни земля, ни вода — ничто не принадлежало им. Они трудились не покладая рук на своём небольшом клочке земли, чтобы весь урожай отдать баям и ханам и рассчитаться с долгами. Так на протяжении долгих лет с раннего утра до позднего вечера.

Угнетённые народы Востока ждали светлого дня, когда мир будет озарён счастьем, равноправием всех народов. И они дождались. Великая Октябрьская социалистическая революция положила конец эксплуатации и бесправию народов, сделала их навсегда счастливыми и свободными.

С приходом Советской власти народы отдалённых уголков бывшей царской России пробудились и горячо приняли новое в их жизни; Они с радостью встречали новый строй и всеми силами поддерживали его.

В Базар-Тёпе тоже была установлена Советская, власть. Пришло счастье и в семью Хакимовых, родственников погибшего Арзы. Младшему брату Алияру в это время исполнилось 26 лет. Много испытаний выпало на его долю. Он стал, серьёзным, глубоко познавшим жизнь человеком.

Трудился он с утра до заката солнца в своём хозяйстве, и все односельчане удивлялись его трудолюбию. Однако еле сводил концы с концами, так как всё приходилось отдавать баям и муллам, рассчитываясь, за аренду земли, за воду.

С установлением Советской власти он немного вздохнул и принялся работать с новой силой, не замечая усталости. Глядя на него, и односельчане трудились так же добросовестно.

Вскоре Алияра избрали председателем сельского Совета.

Классовые враги, затаив дыхание и злобу, следили за всем, что происходило в ауле, и, конечно же, за действиями его первого представителя — Алияра. Они как могли боролись против Советской власти. Отдельные, не скрывали своей ненависти и угрожали Алияру. Он же их не боялся, так как его опорой был народ, и то праведное дело, за которое он боролся.

Некоторые уходили из аулов и создавали свои группы, которые в бешеной злобе нападали на безоружных мирных жителей и учиняли жестокую расправу с активистами Советской власти.

Пришлось Алияру взяться за оружие: он возглавил вооружённый добровольный отряд по борьбе с басмачами. Не раз он встречался с ними в бою и наводил страх своими смелыми действиями. Имя Алияра стало известно далеко за пределами родного аула. Но враги не дремали. Подкараулив его, они зверски расправились с ним.

Вот что рассказала его жена Гулистан Махметова:

— После трагической гибели Арзы и Янгыл баи и муллы преследовали нас. В 1905 году мы вынуждены были оставить родной аул Базар-Тёпе и уехали в Термез. Муж мой, старший брат Алияра по имени Халияр работал подёнщиком в порту, а Алияр — грузчиком на судах. В 1917 году Халияр умер, по старым обычаям, я стала женой его младшего брата Алияра Хакимова. Тогда ему было примерно 22 года. Прожили мы с ним до 1926 года, до его убийства. У нас родилась дочь Айна, сыновья Шата и Джора. Алияр активно помогал Советской власти, боролся против баев и мулл. Примерно в конце 1923 года мы вернулись в Базар-Тёпе, к своим родным поближе. Алияр стал председателем ревкома в Карлюке. Сам Алияр часто говорил мне; что баи и муллы угрожают ему и, хотят расправиться с ним. Да и ко мне часто приходили какие-то люди не с нашего аула и расспрашивали о нём, наводили справки, куда уехал, где бывает, когда вернётся домой и т. д. т. п. Я не раз предупреждала его, будь осторожен, но он всё отмахивался: всё, мол, будет хорошо.

В начале июня 1926 года он с родственником Маматом пошёл поливать кукурузу, что росла на нашем небольшом участке. Мамата затем он отослал в аул за хлебом, а сам прилёг отдохнуть в поле. И тут на него внезапно напали трое с ножом и убили. Убийц так и не нашли».

Об этом же нам поведал ветеран партии и уважаемый аксакал колхоза им. Калинина Чаршангинского района Хасанов Равшан, который проработал в органах милиции до 1955 года.

Народ с глубокой болью в сердце узнал о гибели своего вожака и защитника и тяжело переживал эту утрату. Память о верном сыне народа до сих пор живёт в сердцах односельчан, знавших его, как одного из первых активных защитников народной власти в ауле Базар-Тёпе.

Равшан Хасанов оказался интересным собеседником. Многое сохранилось в его памяти из тех далёких событий. И он не спеша повёл рассказ о них.

После установления Советской власти классовые враги, а в Средней Азии это были остатки сил духовенства, ханов и баев, повели яростную борьбу, создавая, особенно в отдалённых районах, басмаческие отряды. Конечно, борьба была ожесточённой, удерживать Советскую власть приходилось силами народа и добровольными отрядами Красной милиции.

Такая борьба происходила и в аулах Келифа и Карлюка. Народ, объединяя свои силы, отстаивал завоевания Великого Октября. Жил в ауле Карлюк известный по своей простоте и человечности бедняк Алланазар… Народ, уважая его силу и стойкость, дал ему кличку Алланазар-пальван. Он одним из первых в ауле записался в добровольный отряд милиции, тогда их называли «краснопалочниками».

Карлюк в эти годы уже стал районом, в центре его в одном из домов размещалась районная милиция. Этот дом считался штабом красных, оттуда выходили различные указания пр защите нового строя. Враги неоднократно пытались разгромить этот дом, но всё было безуспешно. В один из мартовских дней 1924 года отряд басмачей, возглавляемый известным по своей жестокости Ташба Пучджа, на рассвете окружил здание милиции. Дежурный по добровольному отряду (а отряд насчитывал тогда всего 9 человек) поднял всех по тревоге. Был среди них и Алланазар-пальван. Басмачи предлагали им сложить оружие и сдаться в плен, а в противном случае они всех расстреляют. Но Алланазар-пальван громко заявил: «Солдаты революции живыми не сдаются и оружие врагу не сдают». Эти слова окрылили его друзей, и тогда завязался горячий бой. Были жертвы, но «краснопалочники» сражались самоотверженно, ожидая подкрепления. Ташба Пучджа, поняв, что овладеть зданием им не удастся, отправил несколько человек на крышу проломить потолок и через отверстие забраться в дом. Жители аула от страха и громкой перестрелки разбежались и укрылись на окраине аула.

Силы были неравными, несколько человек доброотрядцев были убиты, но Алланазар-пальван продолжал командовать, подбадривая оставшихся. Басмачи решили поджечь здание.

Когда уже дом был полностью объят пламенем, оттуда вышел тяжело раненый, истекающий кровью с клинком в руке Алланазар-пальван и громко заявил: «Советская власть победит», и сражённый пулей упал на пороге здания.

Лишь к вечеру прибыла помощь. В ауле был наведён порядок и на следующий день, со всеми почестями похоронили бойцов революции. Решено было на этом месте поставить памятник.

История эта сохранилась в памяти жителей Карлюка. У Алланазара-пальвана остался в живых его сын, который сейчас работает директором средней школы № 21 в посёлке Гаурдак. Он проводит большую воспитательную работу в школе и среди населения, рассказывает о тех, кто отдал жизнь за счастье народа.

Вспомнил Хасанов и коммуниста Сафронова, который в те грозные годы был начальником милиций ОГПУ. Воспоминания разбередили сердце старика, и горькие слёзы катились по его дряблым, старческие щекам. Он часто подолгу молчал, собираясь с мыслями, и затем вновь продолжал свой невесёлый рассказ.

Видно было, чем глубже он ворошил в памяти тяжёлые события прошлого, чем больше вспоминал своих близких друзей, которые погибли за справедливое дело, тем больше его окрыляла наша действительность. Он с честью выполнил свой долг перед народом, и теперь его долг, долг перед погибшими — поведать о том, что было, о тех, кто навсегда остаётся в памяти. Ноют старые раны, ноет душа, что нет рядом тех, с кем воевал. Их нет — и в то же время они рядом, в каждом доле, о каждом помысле.

Чаршангинский район Чарджоуской области, где произошли описываемые трагические события, за последние годы превратился в один из крупных и перспективных районов республики как в развитии сельского хозяйства, так и в промышленности. Совхозы и колхозы района продают государству десятки тысяч тонн хлопка. Имеются большие возможности для создания на целинных землях новых хлопководческих совхозов. Такие же большие перспективы в развитии животноводства на базе совхоза имени Фрунзе, что расположен у подножья Кугитанг-Тау.

Быстрыми темпами развивается и промышленность района. Раньше в Гаурдаке действовал только свинцовый рудник, ныне здесь ведётся добыча серы. Действующий серный завод имени «50-летия ТССР» стал одним из крупных химических предприятий республики. Достаточно отметить, что ежегодно там добывается огромное количество химического сырья для нужд страны. Это будущий город химиков со школами, больницами, детскими учреждениями, дворцами культуры, магазинами, современными домами со всеми удобствами. Из Ашхабада и Чарджоу в Гаурдак регулярно курсируют самолёты. С райцентром Чаршанга его связывает автодорога.

Создаются все необходимые условия для отдыха трудящихся. У подножья Кугитангских гор, у чаши искусственного озера, расширяется зона отдыха, где будут лодочная станция, домики для любителей-рыбаков. Зона отдыха расположена рядом с сероводородным источником. Здесь имеется вторая заводская здравница, где курс лечения принимают ежегодно более 700 человек. Кроме этого, ежегодно растут средства, выделяемые рабочим завода для лечения в союзных санаториях и домах отдыха. Регулярно отправляются из посёлка комфортабельные автобусы с туристами в Бухару, Самарканд и Душанбе.

Многие из потомков героев «Кугитангской трагедии» живы и работают на серном заводе и в колхозах района. Старший сын от дочери Арзы Бегимая Редже-бов Исак работает взрывником верного завода. За хорошую работу награждён Почётной грамотой Президиума Верховного Совета и юбилейной медалью «За доблестный труд. В ознаменование 100-летия со дня рождения В. И. Ленина», пользуется большим уважением в коллективе. У него шесть детей. Старший работает вместе с отцом на заводе, остальные учатся в школе. У дочерей Бегимай дети тоже работают на заводе и учатся в Гаурдаке. Сын Хошбек кончает Ташкентский университет.

Сестра Арзы Хакимова Джумагул с семьёй живёт в колхозе имени Калинина Чаршангинского района. Её сын в годы Великой Отечественной войны геройски сражался в рядах Советской Армии. Награждён орденом Красной Звезды и медалями за «Отвагу». Имеет пять сыновей и шесть дочерей. Все они трудятся в колхозе. Одна из дочерей окончила политехнический институт в г. Ашхабаде.

Всего в районе насчитывается 89 человек родственников. Все они трудятся честно и добросовестно во имя мира и счастья на земле.

Прошли годы, десятилетия, уже остались позади 60 славных лет победоносного шествия советских людей, уверенно воздвигающих светлое здание нового коммунистического общества. Советская власть предоставила молодёжи широкие политические и социальные права, навсегда освободила её от безработицы и угнетения. Перед нашей молодёжью открылись безграничные возможности и простор для творческого труда на благо нашей Великой Родины.

Неузнаваемо преобразился наш край, сердце наполняется радостью, когда видишь эти разительные перемены.

Один врач на двадцать тысяч жителей, семь грамотных на каждую тысячу человек, страшная бедность и невежество — такой была Туркмения до прихода сюда Советской власти.

В первые годы Советской власти шла жестокая, бескомпромиссная классовая борьба, усложнённая ещё и специфическими условиями Средней Азии. Особенно остро стоял тогда вопрос о привлечении женщин к общественной работе, о предоставлении им равных с мужчинами прав. Так, преодолевая бешеное сопротивление старого мира, утверждал народ своё право на свободу и счастье.

В этой борьбе рождался и мужал новый человек — человек нового, советского общественного строя.

Молодёжь республики с любовью изучает историко-географическое прошлое, совершает походы по местам революционной и боевой славы партии и народа. Организованы десятки музеев, уголков, залов боевой и трудовой славы, организуются встречи трёх поколении…

И снова, в который уж раз, обращаясь к героям моей повести, хочется сказать, что есть высокая жизнь и есть высокая смерть. Но без первой не бывает второй. Потому что в решающий час, в мгновение, венчающее жизнь, человек раскрывается весь, без остатка. И если можно завидовать смерти, такой смерти стоит позавидовать.

Герои моей повести стали жертвой жестоких сил феодального строя.

Но жизнь есть жизнь! Она бесконечна. И сегодня на примере юношей и девушек нашего солнечного, края я убеждаюсь в тех поистине грандиозных изменениях, в жизни советской молодёжи, которые заставляют нас взяться за перо и поведать молодым читателям о мрачном прошлом их сверстников.

Content

Клычев Аннамухамед Кугитангская трагедия

ОТ АВТОРА

ПОСЛЕСЛОВИЕ