Виктория Токарева

Так плохо, как сегодня (сборник)

© Токарева В. С., 2013

© ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2013

Издательство АЗБУКА

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Так плохо, как сегодня

Его имя: Андрей Владимирович Велицкий, но все и всегда звали его Веля (сокращенная фамилия). И со временем все забыли, что он Андрей Владимирович. Просто Веля.

Веля рано стал знаменитым. Его пьеса обошла все театры страны, принесла большую славу и большие деньги. Богатый, молодой и знаменитый – буквально козырный туз в колоде. В таком случае – не важно, как туз выглядит. Он может быть и лысым, и коротышкой. Главное – талант и статус. Но Веля был еще и красавец. Куда уж больше.

В его красоте главное – ум, светящийся в глазах, и застенчивость, плавающая в улыбке. Он никогда не был высокомерным. Он смотрел на собеседника с ожиданием радости, как молодая собака: куда побежим? Что будем делать? В нем постоянно присутствовала готовность к приключениям, к авантюре, и было непонятно: откуда он берет свои глубокие мысли, анализ происходящего… Откуда-то. Из космоса.

В него были влюблены все женщины поколения. Кроме меня. Я понимала, что такой уровень мне не по зубам. А попадать в поток поклонниц не хотела. Зачем? Чтобы мной закусывали, как огурчиком? Я держалась поодаль и наблюдала. Мне было интересно посмотреть: кого же он выберет? На ком остановится?

И он выбрал чужую жену, старше себя на шесть лет. С чего вдруг? Но, когда я ее увидела, все поняла. Эмма (так ее звали) была другая, чем все. Не советская. Она как будто сошла с экранов западного кино – неземная и независимая. Инопланетянка.

Роман пылал у всех на глазах, как костер. Все ждали, чем он закончится.

А закончился он смертью мужа Эммы. Возможно, он умер от горя, от утраты Эммы. Есть такие женщины, равные жизни. Без них ничто не радует и жить незачем.

Существует еще одна причина: раненое самолюбие. Каждый кому не лень судачит, осуждает, подозревает в мужской неполноценности. Это все равно что выйти голым на всеобщее обозрение, и все тебя рассматривают в подробностях и хихикают в кулак.

Если разобраться, все самоубийства от разбитых надежд. Но муж Эммы умер от разрыва сердца. Он был не молод, сосуды износились, один, самый хрупкий, сосуд порвался, и «здрасте, Константин Сергеевич». Так звали Станиславского. Он давно уже переместился на тот свет и встречал там всех деятелей культуры – плохих и хороших. А может быть, только хороших – трудно сказать.

Веля всегда мечтал жениться на Эмме, но в отдалении маячил муж, и это придавало их связи остроту и привкус трагедии. Но муж умер, дорога открыта, квартира свободна. Все имущество переходит вдове. Эмма не только свободна, но и богата, что тоже очень сексуально.

Веля испугался. Мужчины никогда не хотят терять свободу, даже если любят. Жениться – значит обрубить себе все следующие возможности. Но Веля понимал, что назад дороги нет. Он сделал предложение.

Эмма печально согласилась. Все-таки ей было жалко мужа. Мужа не хватало. Когда он жил – было лучше. Все, как тигры в цирке, сидели на своих тумбах. Муж – на своей, Веля – на своей. Все было прочно и разнообразно. А сейчас – как будто дверь открыта и гуляет сквозняк. Того и гляди, вор залезет или ветер выдует тепло. Но у жизни свои резоны. Эмма одновременно стала вдовой и невестой. Надо было выбирать.

Она приняла предложение Вели и укатила на море со своим внуком Левушкой. Левушке – два года. Эмме – сорок, а ее дочери Маше – двадцать. Обе – мама и дочь – рано открыли сезон, поскольку были любопытны, нетерпеливы и хороши собой, в стиле французской актрисы Катрин Денев. Обе яркие, как леденцы, хотелось положить их за щеку.

Левушка – маленький и смешной. Эмма купала его в море, потом заворачивала в махровый халат и укладывала спать прямо на берегу, чтобы ребенок дышал морем. Набирался здоровья. Она вилась над ним, как орлица над орленком. Видимо, материнский инстинкт не был утолен одним ребенком, дочерью Машей.

Маша тоже отдыхала на море, с мамой и сыном. Мужа при ней уже не было, она его отставила за ненадобностью. Видимо, муж не соответствовал ее амбициям, а просто любовь проходит быстро. Особенно первая любовь.

Все это происходило в Доме творчества, в Крыму. Я тоже отдыхала там в это же самое время, поскольку была членом Союза писателей. Средний возраст писателей – шестьдесят лет. А мне – двадцать шесть. Я рано открыла свой творческий сезон. Писатели приняли меня в свои ряды, допустили к своим благам, куда входили дома творчества в лучших уголках страны.

Я краем глаза наблюдала, как дочка Эммы Маша закрутила роман с восходящей звездой по имени Сандрик. Они вместе шли к морю радостной, упругой походкой – полуголые, в одних купальниках. Счастье сияло над их головами как нимб. Рыжий Сандрик под солнцем – как зажженная спичка. Еще секунда, и сгорит. У Маши идеальная фигура, ничего лишнего. Весь ее облик как будто взывает: «Люби меня».

Я смотрела на них без зависти. Просто видела: вот идет любовь. Хорошо бы их нарисовать: полуголые, светящиеся.

Что было дальше с этой любовью, я не знаю – продолжалась она или прервалась… Наверное, какое-то время продолжалась, но в конце концов прервалась, потому что Маша уехала вместе с матерью в Америку.

Но это будет позже. А сейчас они обе – мать и дочь – были в эпицентре молодости и любви. Одной двадцать, другой сорок. Солнце, море и жизнь впереди.

Эмма ждала Велю. Он должен был приехать к ней своим ходом, на машине. Она ждала его во вторник, к вечеру. И в этот же вторник разразилась дикая гроза. Молнии раздирали небо. По радио передавали, что на дорогах камнепад и оползни.

Все знали, что Веля едет, путь его опасен, и группа поддержки устремилась к Эмме. Зачем? А непонятно. Просто Веля был всеми любим, и хотелось стать к нему поближе, прикоснуться к его жизни, пусть на расстоянии. Было невозможно сидеть в номерах и пить чай, когда Веля рискует жизнью каждую секунду. Порывы ветра трясут и швыряют его машину, а ветровое стекло заливают яростные потоки грозы.

Группа поддержки вошла в номер к Эмме. Она сидела на диване. Я запомнила ее тревожное лицо и платье. Юбка с рваными краями. Этот фасон был придуман каким-нибудь заковыристым стилистом, потому что сам до такого кроя не додумаешься. Лицо маленькое, щеки обтянуты тревогой, глаза – не здесь. Она смотрела на нас с легким непониманием: чего приперлись… Но ей было легче с нами, чем одной.

Левушки в комнате не было, видимо, его забрала Маша.

Наша группа поддержки молчаливо оказывала сочувствие Эмме и Веле, уважение к их любви. Женщины прятали легкую зависть, но помыслы наши были чисты. Веле грозила опасность, и любой из нас готов был подставить свои руки под его колеса, чтобы удержать, если понадобится.

Женщины мысленно сравнивали себя с Эммой: многие моложе и на красоту не хуже. Но что-то в Эмме было другое, чем во всех нас. Другая самооценка. Веля украшал Эмму. Еще бы… Но и она его украшала. Дорогая штучка. Настоящая драгоценность. Мы все выглядели как стекляшки возле бриллианта.

У Вели был широкий выбор – вся страна. Но он выбрал Эмму. Значит, было за что.

Однажды, через полгода после лета, я шла с кем-то по дачной дороге. Нам повстречалась машина. В ней сидели Веля и Эмма.

Ходили слухи, что они решили валить из страны, скорее всего – в Америку. Там свобода, а у нас ее нет.

Я никогда не понимала: что такое свобода? Для меня свобода – это русский язык. Я на нем свободно говорю, и не просто произношу слова, а плаваю в нем как рыба в море, как птица в небе. У меня огромный словарный запас. Я виртуозно жонглирую словами. Заслушаешься. А в Америке я смогу произносить только «о’кей» или «гуд-бай». Я не знаю английского языка и никогда его не выучу, а даже если и выучу, буду передвигаться от слова к слову, как на костылях. Зачем мне такая свобода?

Но Веля – человек мира. Личность другого масштаба, а большому кораблю большое плавание.

Эмма и Веля сидели в машине – и что-то было в них нездешнее, заморское. А именно: дорогая неброская одежда, отсутствие лишнего веса плюс доброжелательность. Веля остановил машину, стал говорить о чем-то с тем человеком, который шел возле меня. А я просто стояла и молчала и рассматривала эту пару людей с другой планеты. И понимала, что в Америке они приживутся, а я останусь в своем болоте и буду здесь квакать, в смысле говорить – хорошо и складно.

Эмма летуче улыбалась мне из машины. Это была вежливость воспитанного человека; не воротить морду в сторону, а дескать: вижу-вижу, очень приятно.

Мужчины окончили разговор, и Веля тронул машину. Они отъехали и увезли с собой свой мир. А мы остались на дороге.

Была еще одна встреча.

Я приехала с моим другом к кому-то на день рождения. Было обильное советское застолье, а именно: холодец с хреном, салат оливье, селедочка с картошечкой, квашеная капуста и так далее. Это обязательный ассортимент тех времен. Сейчас – другое время. Сейчас на столах – красная икра, клешни крабов и прочие морепродукты. Холодец и салат оливье – жлобская еда, повышающая холестерин, опасный для жизни. Я все понимаю, но для меня до сих пор нет ничего вкуснее, чем холодец с хреном и салат оливье.

В конце вечера решили поиграть в преферанс. Мой друг радостно согласился, а мне надо было вернуться домой.

– Тебя отвезет Татьяна, – сказал друг.

– Никаких Татьян, – возмутилась я. – Я с тобой приехала и с тобой вернусь.

Друг растерялся. Ссориться со мной он не хотел, но и упустить игру в преферанс было бы обидно.

Веля и Эмма стояли рядом и присутствовали при конфликте.

Мой друг устремился к Веле за справедливостью: кто из нас прав.

– Ты все сделал правильно, – рассудил Веля. – Но ты потратил недостаточное количество слов.

Я запомнила это его высказывание; действительно, очень часто все зависит от ДОСТАТОЧНОГО количества слов.

Мой друг мог бы мне сказать, что он давно не играл в преферанс, а для него это релакс, расслабление. А он так устал, все нервы натянуты, и только я одна могу его понять, потому что у меня тончайшая душа. И какая разница: кто довезет меня до дома – он или Татьяна. Татьяна живет по соседству и сможет доставить меня до самого подъезда. А если мне важно вернуться именно с ним, то я могу подождать, пока не закончится игра.

И тогда бы я сказала: – Да нет. Зачем ждать? Это долго. Я, пожалуй, поеду с Татьяной…

На самом деле мой друг был единственным ребенком в семье, его баловали всю дорогу, и он не в состоянии был думать ни о ком, кроме себя. Он так привык.

Таких людей много. От них хорошо бы держаться подальше. Но именно такие и нравятся. Хорошие мальчики, как правило, скучны. Интересны плохие мальчики.

Веля, как ни странно, был хороший мальчик, несмотря на всеобщую любовь и заласканность. Его все любили и баловали. Он умел не вызывать зависти, хотя его талант и успех были очевидны. При всем при этом Веля был теплый, скромный и глубоко порядочный человек. Он как будто не замечал своей избранности и соблюдал все правила приличия и все законы человеческого бытия.

Эмма была за ним как за каменной стеной. Счастливая женщина, Эмма.

В следующий раз мы встретились через тридцать лет.

Талантливые люди старыми не бывают. Веле стукнуло шестьдесят пять, но он мало изменился. Во всяком случае в моих глазах. Тот же лукавый взгляд, та же тихая улыбка. Седина в русых волосах как-то затерялась. Общий тон – пепельный.

Мы встретились в Швейцарии на книжной ярмарке. Туда были приглашены ведущие российские писатели, и я в том числе.

Мой талант тих и скромен на фоне настоящих творцов, таких как Веля и иже с ним. Но среди приглашенных были и такие, которые писали намного слабее, чем я. Это успокаивало и уравновешивало.

За тридцать лет в жизни Вели произошли большие перемены. Жил он в Америке, на берегу океана. Круглый год солнце, фрукты, морепродукты, рай.

Внук Эммы Левушка вырос, расцвел и погиб в двадцать пять лет. Это случилось пять лет назад. Что явилось причиной трагедии – неизвестно. Подозревают наркотики. Я не помню, чтобы в мое время существовала эта гибельная чума. А сейчас наркота ходит, как смерть с косой, и косит молодых, красивых, прекрасных. Буквально выкашивает.

Эмма сломалась. Погиб смысл ее жизни. На чужбине, пусть даже в раю, но в чужом раю, она питала свою душу только любовью к близким: дочке, внуку, мужу. И вот главное звено – Левушка – исчезает, растворяется во вселенной.

Эмма подходила к Веле, поднимала к нему свое маленькое лицо, обтянутое горем, и спрашивала:

– Как мы теперь будем жить?

– Мы будем жить грустно, – отвечал Веля.

Живой в могилу не ляжешь. Надо жить, и они стали жить грустно; Эмма провалилась в депрессию. Она не хотела начинать день, не хотела причесываться, готовить еду. Зачем? Она просто ждала, когда все кончится, она переместится в мир иной и встретит там своего Левушку и спросит его: как это все случилось? Только он один это знает и сможет ответить на все ее вопросы.

Веля терпеливо заставлял Эмму начинать день, умывал ее и причесывал, шел в магазин, покупал продукты, потом возвращался и готовил обед.

Кормил Эмму из ложечки, следил, чтобы она получала нужное количество калорий и витаминов.

Веля надеялся, что время лечит. Эмма в конце концов выйдет из депрессии. Но ничего не менялось. Каждое утро Эмма открывала глаза и произносила одну и ту же фразу: «Так плохо, как сегодня, мне не было еще никогда…»

Жизнь Эммы – ее детство, юность и зрелость – протекала без испытаний. Ее всегда любили, вначале родители, потом мужчины, и главный приз жизни – Веля. У Эммы не было потерь, утраченных иллюзий, разбитых надежд. У нее не было иммунитета к утратам, и, когда на нее свалилась бетонная плита горя, она не выдержала. Сломалась и не могла подняться. Так продолжалось изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год.

Веля принял эту жизнь. Он делил горе любимой женщины, но помимо этого он еще и работал. Писал свою «нетленку» – так шутили его московские друзья. Где сейчас эти друзья? Где их общая бурная молодость? Где эта страна – Советский Союз? Все рухнуло, обвалилось. Когда-то Веля и его друзья мечтали сломать режим, развеять застой, разогнать старцев на трибуне Мавзолея. И вот все случилось. Режим сломан. Застой развеян.

На смену старых пришли молодые, активные и жадные. Все изменилось. Можно возвращаться домой, в Москву, в русский язык. Не обязательно сидеть в чужом раю. Но не обязательно жить только в одном месте, в конце концов можно жить и на две страны. И даже на три. Можно быть человеком мира.

А почему нет?

Веля стал наезжать в Москву, тем более что его непрерывно приглашали. Велю помнили и любили и считали за честь видеть его в разнообразных жюри.

Веля отрывался от Эммы. Вместо себя оставлял надежного человека: дочку Эммы Машу или домработницу итальянку Камиллу. Камилла подходила больше. Это была крупная, веселая, рукастая крестьянка. Она не обращала внимания на депрессию хозяйки, и Эмма как-то незаметно отвлекалась от своего горя. Тогда как Маша – удваивала: на депрессию Эммы наваливала еще и свою.

Веля стал бывать в Москве все чаще. Ему оплачивали проезд, гостиницу и гонорар. Гостиница Веле не нужна. Свою квартиру в центре Москвы они с Эммой не продали, а оставили на всякий случай. И этот всякий случай являлся все чаще.

В какой-то момент Веля осознал, что его жизнь – здесь, а не там. Здесь его любят. Здесь – русский шарм и русская ментальность, которой больше нет нигде. И сам он русский до мозга костей. Свой среди своих.

В Сочи проходил основной российский кинофестиваль. Веля – председатель жюри.

Фильм кончился. Все зрители ушли, и жюри тоже разошлось. А Веля все сидел и думал о том, что увидел. Фильм его потряс уровнем правды. В Советском Союзе не могло появиться такого фильма. Его бы сразу закрыли и смыли пленку. Чувствовалось, что автор фильма знал эту жизнь, о которой рассказывал: жизнь современного дна. Литература и кинематограф никогда прежде не заглядывали в это безжалостное дно.

Искренность и талант – вот две составляющие настоящего произведения. Если нет таланта, никакая искренность не поможет. А если нет искренности, то вылезет полуправда, а значит – вранье.

Веля сидел и размышлял. И вдруг на его колени села Полина Жук – фотограф кинофестиваля. Художники-фотографы в основном мужчины, но Полина – единственная в своем роде – смелая, талантливая, без тормозов.

Все можно, и ничего не стыдно.

Она села к Веле на колени и обвила его шею тонкой рукой.

– Ты что делаешь? – испугался Веля.

– Я тебя люблю, – просто сказала Полина.

– Я старик, – напомнил Веля.

– Это не зависит…

Полине было за сорок, но она выглядела на десять лет моложе: тонкая, черноглазая, как цыганка, веселая, все нипочем. Между собой ее звали Жучка, и она привыкла. Жучка – не собака, а жена жука. Или подружка жука. Почему бы и нет.

– Перестань, люди увидят, – смутился Веля. Он боялся, что кто-то заметит и доложит Эмме. Ей только этого не хватает.

– Пойдем к тебе, – предложила Жучка.

– Мне шестьдесят пять лет, – напомнил Веля.

– Не думай об этом. Я все сделаю сама.

Веля внимательно смотрел на Полину. Эта женщина, как ребенок, привыкла получать все, что хочет.

– А ты случайно не папарацци? – проверил он.

– Я лауреат конкурса. Лучше меня только Андронов.

Полина ему нравилась: ее энергия, ее напор. Как давно этого не было в его жизни…

Веля звонил домой. Камилла отвечала: все в порядке, все по-старому. Жизнь остановилась, и это считалось в порядке.

А здесь, в Сочи, жизнь захлестывала, как цунами. Просмотры, обсуждения, банкеты, ярмарка тщеславия, суета сует, солнце, море, мартини. Режь эту жизнь и ешь ее кусками.

На закрытии фестиваля Полина вручила Веле пачку фотографий. Только лицо. Крупный план. Веля думает, Веля спорит. Звонит по телефону. Хохочет. Лицо было счастливым. Впервые за долгие годы Веля увидел свое счастливое лицо.

Швейцария – это рай. Такая же красота и скука. Вместо ангелов – голубые парни. Куда ни зайдешь: в кафе, в бутик – тебя обслужит жеманный красавец с серьгой в ухе.

Семьсот лет не воевали, не знают трудностей и потрясений. А страну надо встряхивать время от времени, как старую шубу. А может быть, и не надо. Трудно сказать.

В Швейцарии всё для человека: еда, вода, леса, озера, социальная поддержка. Бытует мнение, что Швейцария – страна для пожилых людей.

Все удобно, сплошной комфорт и никаких тебе всплесков. Сплошной штиль.

Русскую делегацию расселили в четырехзвездочном отеле.

В составе делегации писатели трех поколений: молодые, средние и старшие. При этом старшие не знают молодых. А знают ли нас молодые – неизвестно. Велю во всяком случае – знают. Он – знаковая фигура на все времена.

Я смотрю на Велю. Он, конечно, постарел, но не изменился. Обаяния – море. На него хочется смотреть не отрываясь.

Возле Вели – Полина Жук. Жучка. Как она здесь оказалась? Возможно, ее включили в делегацию как успешного фотографа, она должна зримо отражать выставку. Либо ее пригласил Веля и она является гостьей Вели…

Мне не все равно, потому что где-то, «на том конце замедленного жеста», маячит Эмма в обнимку со своим горем. Но вопросов я не задаю. Каждый живет как хочет и как получится.

Не исключено, что между Белей и Полиной только дружба. Полина, как маленькая электростанция, питает его севший аккумулятор. Они нужны друг другу, Веле – заряжаться, а Полине заряжать. В ней столько жизненных сил, что их надо тратить. Иначе она взорвется. Трудно быть счастливой для себя одной. Надо делиться.

Жучка – оптимистка, ей все нравится, и я в том числе. Она бросается мне на шею как близкая родственница, и мне ничего не остается как ответить любовью на любовь.

Жучка, оказывается, читала мои книги, и ей кажется, что мы знакомы и близки, поскольку она знает меня изнутри.

– Что это у вас за сумка? – возмущается Жучка.

– «Гуччи», – отвечаю я с гордостью, поскольку это дорогая и пафосная фирма.

– Это теткина сумка. С такими ходят только тетки.

– А я кто? Дядька?

– Вы богема. Вы должны носить сумку «Мандарина Дак».

– А что это?

– Побежим и купим. Я знаю адрес.

На другой день мы носимся по магазинам, покупаем «мандарину дак» мне и Эмме. Веля не в курсе. Купить сумку для Эммы – идея Полины. И деньги Полины.

Люди делятся на берущих и дающих. Полина – второе. Ей нравится отдавать. Потом мы покупаем обувь – мне и Веле. Веля ничего про это не знает. Полина лучше ориентируется: что надо Веле. Она ему служит, это можно понять. Веля – один на поколение. Штучный экземпляр.

Вечером мы сидим перед отелем.

Вытащили столик, поставили стулья почти на проезжую часть. В полуметре от нас снуют машины, но это никому не мешает. Пьем вино, беседуем, рассматриваем друг друга. Мне интересны молодые. Кто вы, пришедшие нам на смену, пытающиеся спихнуть нас в забвение…

Среди старших – очень известный Икс, с платочком на шее, законченный козел. Говорит глупости, лицо в неаккуратной растительности, как в плесени. Все пережидают, пока он заткнется. Когда-то, лет двадцать назад, он был красивый, я была в него влюблена. Я смотрю на Икс новыми, трезвыми глазами и пытаюсь понять: он действительно козел или во мне говорит перебродившее скисшее чувство?..

Веля тоже участвует в беседе. Говорит мало. От него веет благородством и добротой. Что это? Веля действительно снисходителен к миру, либо он хорошо воспитан, умеет себя вести. Сделанный человек.

Я – не сделанный человек: у меня прохладный глаз и неумение скрывать свои истинные чувства. Но, глядя на Велю, я слежу за собой, контролирую себя, фильтрую. Отзываться о людях с пренебрежением – все равно что плевать против ветра. Плевок к тебе вернется, довольно скоро и прямо в рожу.

Через три часа посиделок мы расходимся.

Ко мне подходит молодой прозаик, что-то спрашивает. Я отвечаю. Потом он говорит:

– Послушайте, какой же этот Икс дурак. Как он пишет свои книги? Каким местом?

– Талантом, – отвечаю я.

Речь идет о козле. Значит, я не ошиблась. Я ошиблась тогда, двадцать лет назад.

Действительно, как он пишет свои книги? Где он настоящий: в творчестве или в жизни? Как он совмещает в себе козла и трепетного творца? А может быть, это вполне совместимо?

Книжная ярмарка похожа на муравейник с муравьями. Ручейки муравьев текут туда-сюда, от одного стенда к другому. В отсеках громадного павильона – встречи с писателями, очереди за автографами. Яркие обложки книг. Представлены все страны. Все языки.

В русском отсеке выступает Сандрик. Сегодня он Александр Григорьевич. У него большая голова, где размещены его большие знания. Я легко узнаю в нем того самого, рыжего, с которым Маша (дочь Эммы) закрутила курортный роман. Он мало изменился, а его восходящая звезда взошла и прочно укрепилась на литературном небе.

Голос Сандрика высоковатый и завораживающий. Он только начал говорить, а человеческие ручейки потекли в наш русский отсек, и через пять минут уже негде яблоку упасть. Он зазывает народ, как заклинатель змей своей волшебной дудочкой. Люди еще не понимают, о чем он говорит, а уже идут, идут…

Мое поколение богато великими людьми. Они еще живут среди нас, а уже известно, что это – гений. И не надо дожидаться его смерти, чтобы это понять. Понимают ли они сами свое значение? Может быть. Пушкин ведь понимал.

Я преклоняюсь перед гениями. Я их вижу, чувствую и многое прощаю. Что позволено Юпитеру, не позволено быку.

Мне полагается выступить. Иначе зачем я здесь…

Общих слов я не люблю, поэтому рассказываю конкретные вещи. Я не буду пересказывать свое выступление. Помню только, что мне самой было интересно. Не скучно. А значит, не скучно и другим. Лица людей были приподняты и готовы к улыбке.

После выступления ко мне подошел Его Высочество князь Голицын. Ему девяносто шесть лет. Он живет в Швейцарии. Высокий, стройный, худой, как засушенная ветка. Очень красивый.

Его Высочество благодарит меня за выступление. Я смущена и, чтобы скрыть смущение, делаю ему комплимент.

– Как вам удается сохранять физическую форму?

– Я мало ем, – отвечает Высочество. – Обед – только йогурт. Вторник сексуальный день. Я вызываю девушку по телефону. Раз в неделю.

Я молчу. Мне неудобно развивать эту тему.

Можно полноценно жить и в девяносто шесть лет. Главное – быть живым. И нет ничего важнее жизни.

Выставка продолжалась неделю.

В день закрытия нас пригласили на банкет. Еда была дешевая, невкусная, салат плохо промыт или не вымыт вообще. Все кончилось тем, что я жестоко отравилась и не спала всю ночь. Жучка всполошилась и приволокла мне бутылку водки для дезинфекции.

Когда я наутро вышла из номера, делегация заподозрила, что я алкашка. Бледная до зелени, угрюмая, с бутылкой в руке.

Так окончилась моя книжная ярмарка.

Я вернулась из Швейцарии в Москву.

Впечатления улеглись. Я стала забывать Женеву и Женевское озеро. А что их особенно помнить? У нас своя жизнь, у них своя. У нас американские горки: вверх – вниз, у них – застой благополучия.

Неожиданно мне позвонила Полина Жук.

– Я хочу к вам приехать, – сказала Полина. Мне хотелось спросить: зачем? Но я воздержалась.

– Ты на машине? Я далеко живу, – предупредила я.

– Не имеет значения. Я хочу вас видеть.

– Я тоже хочу тебя видеть, – созналась я. – Приезжай. Пиши адрес.

Полина приехала на другой день.

Она привезла мне в подарок свой альбом фотографий. На мелованной финской бумаге – пейзажи, портреты. Дух захватывает от красоты и тайны. В эту тайну можно проникнуть только с помощью таланта.

В старых лицах просвечивают молодые, и становится понятно: жизнь непрерывна.

Мы сели обедать.

– У тебя есть мастерская? – спросила я.

– В том-то и дело…

Полина рассказала свою печальную историю, довольно типичную для интеллигенции.

Жить не на что. Она сдала свою квартиру, а сама переехала в мастерскую. Но мастерскую отбирают, поскольку закончился срок аренды.

– Какой выход? – спросила я.

– Приватизировать мастерскую.

– А от кого это зависит?

– От мэра.

Я догадалась: Полина хочет, чтобы я позвонила мэру. В этом цель ее приезда.

– Я нового мэра не знаю. Он меня тоже, – объяснила я.

– Веля знает. Веля пообещал, что попросит. Он уже записался на прием. Его примут через неделю.

Значит, цель визита – не мастерская. Тогда что? А может быть, ничего. Просто соскучилась и приехала.

Общение тоже роскошь, своего рода бриллиант, особенно общение близких по разуму и жизненному восприятию.

Мы выпили. По телу разлилась благодать и полное спокойствие.

Полина рассказала, как от нее ушел первый муж. Он был моложе ее на десять лет.

– К молодой? – спросила я.

– На десять лет его моложе.

– Значит, тебя на двадцать, – посчитала я.

– Ну да… – согласилась Полина.

– Этого следовало ожидать.

– Почему же? – не поняла Полина. – Разве я не красивая?

Она держала фужер у лица. Большие глаза над хрусталем.

– Я красивая, не зануда, сама зарабатываю… – перечислила Полина. – Была такая любовь…

– Была и сплыла.

– Но почему?

– Ему захотелось детей. А родить должна молодая. У цыган женщина рожает с двенадцати лет. А в семнадцать уже считается старуха.

– Мы же не цыгане, – возразила Полина.

– Ты хочешь, чтобы я с ним поговорила? – догадалась я.

– С кем?

– С твоим мужем…

– Вы что, с ума сошли? Зачем он мне? Я Велю люблю.

– А с Велей у тебя какая разница?

– Двадцать пять лет. Но я их не чувствую. Моя душа слилась с его душой. У нас одна душа на двоих. Я все время слышу его присутствие.

– И сейчас?

– И сейчас…

Наступила пауза. В тишине две души, обнявшись, как в вальсе, медленно проплыли над нашими головами.

– Я хочу родить от Вели ребенка, – проговорила Полина.

Теперь я поняла наконец – зачем Полина приехала. За советом.

– Тебе нужно мое мнение? – проверила я.

– Да. Это очень серьезно. Мне не с кем посоветоваться.

– Веле шестьдесят пять. У него большое прошлое, но маленькое будущее.

– У него прекрасные гены, – возразила Полина. – И у меня тоже очень хорошие гены. Мой отец был большой художник. Мать – наполовину татарка. Красавица. У нас будет потрясающий ребенок. Я привезу его к Веле на океан.

– То-то Эмма обрадуется…

– Эмма будет наблюдать, как он растет, и не думать о смерти. Она выйдет из депрессии и воспрянет. И Веля воспрянет. У них же нет общих детей.

– Ты о ком думаешь – о себе или об Эмме? – не поняла я.

– Это выход для всех. Новая жизнь всех возродит. И ребенок сам получит жизнь. Я почему-то думаю, что это будет мальчик.

Я смотрела на Полину. В ней совершенно не было захватнического начала. Она была готова делиться всем, что имела и не имела, только бы Веля воспрял для жизни.

– А сколько люди живут? – спросила я.

– Не знаю. Князю Голицыну девяносто шесть.

– Ну вот, а Веле только шестьдесят пять. Значит у него в запасе тридцать лет. Мальчик успеет вырасти и получить образование.

Полина просветлела и обрадовалась, как будто действительно от меня зависело их общее будущее.

Веля приехал в Москву. У него было несколько срочных дел, и в том числе визит к новому мэру. Он собрался просить мастерскую для Полины.

Веля не любил просить. Если бы можно было купить, он так бы и сделал. Но откуда деньги у эмигранта?

В русской литературе воспеваются честные неудачники, а в Америке неудачников презирают. Ценятся победители. Воспитывают в человеке активное начало: надо действовать и побеждать, а не сидеть и ждать у моря погоды.

В семидесятые годы из-за «железного занавеса» нам казалось, что Америка – это страна обетованная. В Америке «не темнеют неба своды, не проходит тишина». Но хорошо там, где нас нет.

Веля надел свежую рубашку, вынул из коробочки золотые запонки – подарок Эммы в первый год романа. Никто не предполагал, что этот роман перерастет в целую жизнь.

Веля всегда мечтал о счастье для Эммы. Он все делал так, как она хотела. Она хотела Америку, берег океана, свой дом – все это он положил к ее ногам. На! Живи! Цвети! Но нет большего несчастья для семьи, чем гибель ее младшего члена. Земля рушится под ногами, и уже ничего не спасает: ни Америка, ни океан, ни любовь. Эмма считала, что они Левушкой заплатили за эмиграцию. Не уехали бы из России, Левушка остался бы жив. И получалось, что Веля виноват. Это он затеял и осуществил эмиграцию.

А теперь при первом удобном случае пытается брызнуть в Москву, там ему веселее, и ему там действительно веселее и полезнее. От него что-то зависит – например, два голоса председателя жюри. А в Америке от него не зависит ничего.

Веля достал галстук от Версаче. Галстук ему подарила Полина. Он бы себе такой не купил никогда. Сочетание цветов – неожиданное, яркое, почти туркменское. Но как красиво… У Полины совершенный вкус, как бывает совершенный слух у музыкантов. Полина вливала в него желание жить, вытаскивала из той воронки, где он сидел вместе с Эммой. Полина как будто кинула Веле веревку, и он с трудом, по сантиметру выбирался из темноты и глины и уже видел травку, и солнечный свет, и крылья стрекозы.

Веля был благодарен Полине и хотел сделать для нее что-то столь же существенное. А что может быть более существенным, чем мастерская…

Веля подошел к большому зеркалу и осмотрел себя с ног до головы. В зеркале отражался красиво стареющий, седой, подтянутый… Прекрасный, чуть загорелый цвет лица – влияние океана и хорошего питания. Зубы – не безукоризненные, но свои. Веля терпеть не мог новые зубы, как клавиши у пианино. Они безусловно старили лицо, и хорошие стоматологи всегда наносили искусственную потраву: царапали, корябали – убирали тупую торжествующую безукоризненность. Безукоризненной бывает только пластмасса, а живое всегда тронуто временем и жизнью.

Веля подошел к телефону и позвонил Полине.

– Спускайся вниз, – сказал он. – Я буду через пять минут.

Волею судеб Веля и Полина жили на соседних улицах. Чтобы дойти пешком от подъезда до подъезда, требовалось пятнадцать минут. А на машине – с учетом сел, завел – пять минут и даже меньше.

Мастерская находилась на последнем этаже с переходом на чердак, двухэтажное помещение, очень красивое, за исключением жаркого лета и осенних дождей. Летом крыша накалялась, нечем дышать, а осенью протекала. В остальном это было просторное стильное помещение, где жили свобода, радость и талант.

Сегодняшний поход к мэру мог окончиться победой. Наверняка мэр вырос на пьесах Вели, и ему будет лестно услужить своему кумиру.

Полина не сомневалась в успехе задуманного, но все же волновалась: а вдруг что-то сорвется. Мэр мог проигнорировать просьбу. У него все просят, а Москва не резиновая. Веля – шестидесятник. Шестидесятники постарели и отбывают по очереди на свалку истории. Сам мэр – молодой еще мужик, а молодые в России не уважают возраст. Это в Грузии почитают стариков и в Азии. А в России имеет место выбраковка возрастом. Ценится только то, что можно использовать: молодость, например, деньги. А прошлые заслуги – они в прошлом.

Полина вглядывалась в перспективу улицы, где должна была появиться машина Вели, старенький «мерседес». Веля купил его подержанным.

Прошло пять минут, и десять, и двадцать. «Мерседес» не появлялся. Полина решила пойти навстречу, чтобы сократить расстояние. Она прошла почти всю улицу, машина не появилась.

Полина свернула на соседнюю улицу, и тут она увидела знакомый «мерседес», уткнувшийся в забор. За забором стояла школа старой постройки, похожая на тюрьму. Полина приблизилась к «мерседесу». В нем сидел Веля, положив голову на руль. Вокруг собрались мужики. Рассматривали машину и Велю.

– Если выпил, зачем за руль садиться? – с осуждением сказал худой мужик.

Полина поняла, что Веля без сознания, с ним что-то случилось. Скорее всего инфаркт или инсульт. Она растерялась и оторопела. В ней как будто замедлился ток крови, и она погрузилась в анабиоз. Своеобразная защита организма от стресса.

Полина тем не менее достала мобильник и вызвала «скорую помощь». «Скорая» приехала через полчаса и отвезла Велю в близлежащую больницу. Полина сопровождала Велю, сидела с ним рядом: он без сознания, она в анабиозе. Было понятно, что к мэру они не попадут, мастерскую она не получит, но какая мастерская…

В приемном покое к Веле никто не подходил.

Полина тыркалась к белым халатам.

– Врачи заняты. Подождите, – отвечали халаты.

Полина никому не объяснила, что больной не просто больной с улицы, а великий Андрей Белицкий. Ей было неудобно требовать дополнительного внимания, поскольку здесь все больные. Здоровых нет.

Прошло полтора часа. Полина подошла к молодому врачу и сказала:

– Он умрет.

– Кто? – не понял врач.

– Веля. Он очень талантливый.

– Перед Богом все равны, – ответил врач. Полина достала мобильный телефон, набрала код Лос-Анджелеса и связалась с Эммой. Она хорошо знала этот телефон.

– Я звоню из больницы, – проговорила Полина. – Веля лежит без сознания, к нему никто не подходит.

– Это кто? – строго спросила Эмма.

– Да так. Никто, в общем.

– Какая больница?

– Больница на Котельнической набережной.

Далее все закрутилось и сплелось. Эмма из Америки позвонила лучшим врачам. Врачи тут же приехали в больницу. Через сорок минут Веля уже был в операционной.

Удалили тромб из сонной артерии. Тромб перекрывал ток крови. Кровоснабжение было восстановлено, но время упущено. Почти три часа мозг голодал, а в таких случаях имеет значение каждая минута.

Организм погрузился в кому. Сознание блуждало где-то в темноте и все никак не могло выйти к свету.

Эмма прилетела в Москву на следующий день. Как ей это удалось? Удалось. Она завязала в узел свою депрессию и превратилась в ракету, которая прорезает все слои атмосферы.

Через сутки Эмма уже сидела у постели своего мужа. Врач сказал:

– Разговаривайте…

– А он слышит? – спросила Эмма.

– Не знаю. Главное, говорите. Не отпускайте его.

– Куда?

– Туда. Он будет держаться за ваш голос, как за веревку.

Врач ушел.

Эмма смотрела на любимого. Он похудел. Ему шло. Выглядел он, как это ни странно – хорошо. На лице не было следов страдания или борьбы. Спокойное, умиротворенное, красивое лицо. Глубокие и мелкие морщины нарисовали свой узор, как мороз на стекле. Морщины ему шли и были знакомы – все, до последнего штриха. Они вместе их нажили.

Эмма сидела рядом. Надо было говорить, и она стала рассказывать всю свою жизнь начиная с детства. Потом всю их общую жизнь, начиная со дня знакомства. Особенно долго она задержалась на том лете, в Крыму, когда Веля ее любил и ехал к ней на машине. В грозу. Небо полыхало от молний, было страшно, тревожно и счастливо одновременно. Набежали знакомые и толпились в дверях ее номера, как хор в греческой трагедии. А потом, последние пять лет, она не жила, а будто провалилась в черный мешок, но Веля был рядом, и ей было КОМУ страдать, кому жаловаться. И она себе позволяла. А сейчас… Веля рядом, но его нет.

А вдруг его не будет рядом? И что тогда будет с ней?..

– Веля… – позвала Эмма. – Пожалей меня. Так плохо, как сегодня, мне еще не было никогда.

Эмма произнесла эту фразу иначе, чем всегда. Обычно она добавляла немножко трагедии, а сейчас – безо всяких добавок. Очень просто, тихо, глубоко.

И Веля услышал. Он уцепился за эти слова и почувствовал, что плывет им навстречу.

Эмма заплакала. Она и плакала по-другому, не ему, а себе.

Веля открыл глаза.

Из темноты постепенно, как будто проявляясь, выплыло лицо – такое родное, такое драгоценное. «Эмма…» – узнал Веля.

Она улыбалась ему сквозь слезы, как Джоконда, и Веля не мог понять: родился он или умер.

Механическая птичка

У гитариста Влада Артемьева категорически не хватало денег. Он решил поговорить с руководителем ансамбля, попросить его прибавить зарплату. Повысить ставку за концерт.

Жена родила второго ребенка (девочку), ушла с работы, сидела дома, что естественно. Жить вчетвером на одну зарплату – это значит сводить концы с концами. Иногда эти концы сводились, а иногда нет. Новая девочка орала по ночам, у нее что-то болело. Врачи стоили дорого, не то что раньше, когда медицина была бесплатная. Сейчас половина зарплаты уходила на врачей. Влад постоянно одалживал деньги у всех подряд, постоянно был кому-то должен. Это вгоняло его в депрессию. Он ходил мрачный и подавленный. Огонек семейного счастья не зажигался, хотя все любили всех, и особенно новую девочку по прозвищу Зайка.

– Поговори с Лариком, – посоветовала жена.

Ларик – это Ларионов. Руководитель ансамбля.

– Бесполезно, – ответил Влад. – Ларик жадный.

– Все жадные. Просто одни это скрывают, а другие нет.

– Ларик не скрывает.

– Может быть, стоит поискать другое место, – предположила жена.

– Не говори ерунды.

Другого места Артемьев не хотел. Он любил свой ансамбль. Они сработались, уважали талант друг друга. Не лабухи, а музыканты – вот что важно.

В ансамбле было два гея и трое нормальных. Геи – Павлик и Гога – образованные, прекрасно воспитанные красавцы, буквально – идеал человека.

Откуда они взялись, геи, и для чего?

У Влада возникла догадка: перенаселение планеты. Это опасно. Не хватит запасов нефти, воды, еды, воздуха, в конце концов. Природа выставила свой ограничитель: гей. Они не размножаются, а все-таки живут, красивые и талантливые. Украшают землю, но не перенаселяют.

Среди птиц тоже попадаются особи без потомства, и те, кто без потомства, помогают выжить всей стае. А семейные заботятся исключительно о своих птенцах. Инстинкт. Значит, нужны и те и другие. То же самое в человеческом сообществе. Геи тоже для чего-то нужны. Природа не ошибается.

– Хочешь, я поговорю с Лариком? – предложила жена.

– Еще чего, – отказался Влад. Он берег жену от унижений.

– А что такого?

– Ничего такого. Кто мужик в доме: ты или я?

Мужиком был Влад. Настоящим мужиком без вредных привычек: не пил, не врал, не волочился за девицами, хотя их вокруг музыкального ансамбля – пруд пруди. И всего остального тоже, включая наркоту.

Влад любил работать, зарабатывать, сочинять хорошие песни и дружить. Но в последнее время включился тормоз по всем направлениям.

– Просто ты устал, – вздыхала жена. – Это мы виноваты. Мы тебя заездили.

Главная виновница, еще без имени и без документов, выглядывала крошечной мордочкой, не подозревая, что она в чем-то виновата.

После репетиции Влад подошел к Ларику.

– Мне надо с тобой поговорить, – начал Влад.

– Говори, – разрешил Ларик.

Красавец в прошлом, Ларик и сейчас, на шестом десятке, был хорош: длинные седеющие волосы, медальный профиль.

Влад заметался мыслями. Можно сказать: мне нужны деньги. Ларик ответит: деньги нужны всем. Влад стоял и молчал.

– Ну? – поторопил Ларик.

– Ну не здесь же… – оттянул время Влад.

– А где?

– Я не знаю… Давай сядем.

– Некогда мне сидеть. Знаешь что, приходи ко мне домой.

– Когда?

– Сегодня в девять.

Влад обрадовался, что пытка отодвигается хотя бы до девяти.

Все оставшееся время Влад репетировал предстоящий разговор. Он скажет: «Мне не хватает зарплаты».

«А ты знаешь, сколько получает директор завода? – поинтересуется Ларик. – Или хирург, от которого зависит жизнь человека? Они получают в два раза меньше, чем ты».

«Но в Америке музыканты такого класса стоят в десять раз дороже!» – возразит Влад.

«Мы же не в Америке живем. Поезжай в Америку!»

«Не хочу я никуда ехать».

«Почему?»

«Не хлебом единым жив человек».

«Ну вот и договорились», – скажет Ларик. И все останется как было.

Значит, надо искать дополнительную работу. Халтуру. А подрабатывать музыкой, играть на свадьбах и корпоративах – значит амортизировать душу, портить нюх, как у гончей собаки. А гончая без нюха – это уже не собака.

Ларик жил за городом. В трехэтажном особняке. Его дом был похож на кинотеатр.

В доме пахло яблоками. Яблоки варили на кухне.

По дому бродили две девушки: дочка и любовница. Дочка была старше.

Ларик сидел на кожаном диване. Перед ним на низком столике – бутылка виски и два тяжелых стакана. Ларик был пьяница и бабник, но это его не портило. Даже наоборот.

Влад приехал ровно в девять. Он никогда не опаздывал и ненавидел тех, кто опаздывает.

– Садись, – пригласил Ларик. – Выпьешь?

– Я за рулем, – отказался Влад.

– Тогда я дам тебе яблочный джем. Очень полезно для пищеварения.

Любовница Жанна принесла блюдце с джемом. Влад проводил ее глазами. Отметил, что у Жанны – очень красивая попка. Лучше лица.

– Может, ты голодный? – проверил Ларик.

– Нет. Спасибо. Я из дома.

Влад взял ложечку и стал есть джем.

– Вкусно? – спросил Ларик.

– Песня… – отозвался Влад.

Джем действительно был сварен грамотно: корица, минимум сахара, не переварен, сохранены все витамины и даже аромат остался прежним.

Влад знал, что от Ларика сбежала жена. Как надо было постараться, чтобы жена-ровесница сбежала от богатого мужа в никуда. Ларик первое время был раздавлен, но скоро обзавелся молодой любовницей, утрата была частично скомпенсирована. Можно поговорить о деньгах, но с чего начать… Влад ел джем и приспосабливался к предстоящему разговору.

– А меня хотели ограбить, – сообщил Ларик.

– Что значит «хотели»? – не понял Влад.

– Я спал ночью. Вдруг просыпаюсь, посреди спальни стоит таджик в маске.

– А откуда ты понял, что он таджик?

– Я потом понял. Слушай. Он стоит. Я лежу. Смотрим друг на друга. Я ему говорю: мужик, ты чего? А он поднес палец к губам: тсс… дескать, тише, не шуми… А сам на цыпочках подошел к балконной двери, вышел на балкон и сиганул с третьего этажа. И тишина. Я встал с кровати, заглянул вниз. Смотрю – лежит на земле, не шевелится. Не могу же я заснуть, если у меня под окном тело. Я выбежал на улицу, подошел, нагнулся, вижу – моргает, а правая ступня как будто рядом отдельно положена. Ну, думаю, сломал. Убежать не может. Спрашиваю:

– Больно?

А он отвечает: «Не очень. Только ты меня не сдавай минтам. Я стоять не могу. А они идти заставят, турма…»

– Тебе не в тюрьму, тебе в больницу надо.

Он закрыл лицо рукой и заплакал. Я думаю: ну что мне с ним делать? «Скорую» вызывать? Пока они приедут, сиди, жди. Легче самому отвезти. Я взял его под руки, волоком дотащил до своей машины, погрузил осторожно и повез в травмпункт. Его просветили на рентгене, говорят: сложный перелом со смещением и сухожилие порвано. Надо в больницу. Вызвали «скорую», приехала быстро. Спрашивают: кто сопровождающий? Я говорю: ну, я сопровождающий. Они: его в больнице не примут. Он иностранец. Я говорю: да какой он иностранец? Таджик. Они: таджики тоже иностранцы. У него медицинский полис есть? Я спрашиваю:

– Тебя как зовут?

– Якуб, – говорит.

– У тебя полис есть?

– Есть.

– Где?

– Где у всех. В штанах.

Он подумал: пенис. Перепутал. Слова похожие – пенис и полис.

– Документ, – говорю я. – У тебя есть с собой документы?

– На преступление с документами не ходят. Логично, думаю. Как в разведку. Если поймают, хотя бы не опознают. Спрашиваю:

– А по моему полису нельзя? – и деньги сую. Врач «скорой помощи» смотрит на деньги и говорит:

– Довезти я довезу, но за больницу не отвечаю. Пришлось ехать до больницы.

Я свою машину бросил возле травмпункта, залез в «скорую». Якуб лежит. Я сижу. Спрашиваю:

– Ты как в дом попал?

– Залез, – говорит. – По труба. Деньги надо.

– Пришел бы как человек. Попросил.

– А ты бы дал?

– Может, и дал бы.

«Сейчас попрошу, – подумал Влад. – Как человек…»

Подошла любовница Жанна. Села возле Ларика, прижалась, как кошечка.

– В общем, приехали мы в больницу. Без документов не принимают. Я говорю:

– Положите гипс, я его обратно заберу.

Они:

– Какой гипс? Здесь операция нужна.

– Ну так сделайте, я заплачу.

– Без документов не имеем права. Он таджик.

– А таджики что, не люди? У них был Омар Хайям, Низами, древнейшая цивилизация.

– Это слова. А надо документ. Не имеем права.

– А выкинуть на улицу, как собаку, имеете право?

Я достал мобильный телефон, стал звонить знакомым из здравоохранения, решил прессовать врача сверху. А потом говорю врачу: давай пойдем коротким путем… И даю ему баксы. Хорошо, что я кошелек с собой захватил. Тот взял деньги и говорит:

– Давайте ваш полис. Я запишу больного на ваш полис. Нас ведь тоже проверяют.

А у меня полис в Москве, на квартире. Говорю:

– Ладно. Завтра привезу.

– Ваш паспорт, хотя бы…

А у меня и паспорта с собой нет. Не буду же я спать в пижаме и с паспортом. Короче, пришлось брать такси, ехать в травмпункт за своей машиной, оттуда на дачу за паспортом и опять в больницу.

– Ты хороший человек, – прожурчала Жанна.

– А у меня не было выхода.

– Мог бы бросить, и все, – подсказала Жанна.

– Я бы бросил, если бы не видел эту ногу. А когда увидел, то караул. Как он будет на такую ногу опираться? Молодой парень, красивый, как из индийского кино.

– А за операцию ты тоже заплатил?

– Естественно. В конверте врачу. И в кассу столько же в рублях. Если сложить все мои расходы, получится сумма, за которой он лез. Так что этот Якуб меня все-таки обокрал.

– С обоюдного согласия, – добавила Жанна и прижалась теснее к теплому боку Ларина. Он поцеловал ее в макушку.

– Ты лучше скажи: что ты здесь топчешься возле меня? Тебе что, ровесников мало?

– Ты обеспечиваешь питание и проживание, – объяснила дочь, проходя мимо.

Жанна игнорировала это замечание. Сделала вид, что не услышала.

– Мне с ровесниками неинтересно. Мне с ними скучно.

– А со мной весело?

– С тобой весело. Ты хороший.

«Сейчас попрошу, – подумал Влад. – Хорошая минута».

– Ларик, – начал Влад и замолчал.

– Что? – спросил Ларин.

– У тебя где туалет?

– Прямо и направо.

Влад не хотел в туалет, но пришлось встать и пойти прямо и направо.

Туалет был просторный, стены обложены кафелем под мрамор. На стене висела клетка с механической птичкой. Влад сел на унитаз и неожиданно для себя громко пукнул. Сработал яблочный джем. И тут же запела птичка. Как это понимать? Птичка призвана заглушать выхлопы кишечника? Или это просто шутка?

Влад подошел к крану, вымыл руки и гулко высморкался. И снова запела птичка. Влад понял, что в игрушке находится механизм, который реагирует на колебания воздуха. А именно – на громкий звук.

Влад вышел и присоединился к компании.

– Ты что-то хотел сказать, – напомнил Ларик.

– У тебя очень смешная птичка. Японская, наверное. Только японцы могут такое придумать.

– Нравится?

Ларик встал с дивана, удалился на короткое время и вернулся с птичкой в клетке.

– На! – Он протянул Владу. – Держи…

– Не надо!

– Бери, бери…

Влад растерянно взял птичку и заглянул в ее личико. Это был воробей или чижик-пыжик. Маленькая птичка с клювиком и круглыми глазками.

«Теперь уж точно не попрошу», – понял Влад.

Жертвоприношение Ларика ограничилось птичкой. Вся его душевная широта была израсходована на Якуба. Ларик платил только с обоюдного согласия, когда он сам этого хотел, и не терпел никакого давления.

Он был разным: хорошим человеком и плохим человеком, щедрым и жадным, порочным и нравственным, благородным и жлобом.

Влад, как механическая птичка, чувствовал своим внутренним устройством колебания Ларика. Он догадывался: Ларик денег не даст. Все будет по-старому, но осадок останется. Отношения пострадают. Ларик не простит вымогательства, а Влад унижения.

Повисла пауза. О чем говорить, когда все и так ясно. Надо прощаться и уходить.

– Ты хочешь, чтобы я тебе повысил ставку за концерт? – прямо спросил Ларик.

– Нет, нет, – испугался Влад. – Ни в коем случае.

– А о чем ты хотел поговорить?

– О новом альбоме. У меня есть стихи, – вывернулся Влад.

– Чьи?

– Ты будешь смеяться. Пушкина.

– Как раз не буду смеяться. Пушкин хороший автор, которого сегодня плохо знают. Жанна, ты знаешь Пушкина?

– Фамилию слышала, а читать не читала, – призналась Жанна.

– Одноклеточный организм. Муха-дрозофила, – заметила дочь Ларика.

– А ты кто? – огрызнулась Жанна.

– Девочки, не ругайтесь, – попросил Ларик. Посмотрел на Влада и сказал: – У тебя хорошие мелодии. Ты – мелодист. Это редкий талант. Твои мелодии запоминаются и застревают в душе.

Ларик замолчал. Влад не понял: это конец фразы или будет продолжение.

– И что? – спросила Жанна, которая тоже не поняла.

– Зачем просить, когда можно заработать? – продолжил Ларик.

– А я и не просил, – отрекся Влад.

– Просил, просил… Только молча.

Ларик плеснул Владу виски в чистый стакан. Это был знак согласия и примирения. Влад выпил.

Алкоголь быстро подействовал. Влад сидел и мечтал и предчувствовал, что завтра же сядет писать новый альбом. Мелодии стояли у горла.

Влад вернулся домой в три часа ночи. От него пахло спиртным, что недопустимо. В руках была клетка с механической птичкой.

– Что это? – спросила жена.

– Результат переговоров. Пример для подражания. К ней с говном, а она поет…

– Выпил… – определила жена. Взяла клетку. Вгляделась в птичку. – Какая милая…

В конце лета к Ларику зашел Якуб.

Ларик неожиданно обрадовался, как будто увидел близкого родственника. Якуб свободно передвигался на обеих ногах, никаких следов травмы. Молодые кости прочно срослись.

В руках Якуб держал большую белую дыню. – Тебе… – Якуб протянул дыню Ларику. – Сорт «торпеда». Половина сахар, половина мед…

Дыня действительно была очень сладкая.

Чужие проблемы

У меня была подруга. И есть. Ведущая актриса ведущего театра. Она приехала из Харькова, чтобы завоевать Москву. И завоевала.

У подруги была дочь. И есть. Людка. Только раньше она была маленькая, а сейчас молодая.

Моя подруга оставила годовалую дочку в Харькове, в каком-то интернате или в детском доме, не знаю точно. Больше оставить было негде. Ни мужа, ни родителей у подруги не было, только одна, но пламенная страсть к театру. Бог заложил в нее актерский талант, и этот талант распирал ее, вопил и рвался наружу.

Подруга изредка ездила в Харьков, навещала дочь, привозила ей гостинцы: сладости, игрушки. Пробыв положенное время, подруга уходила, и на Людку тут же нападали дети постарше и все отбирали. Людка пыталась защитить свои кульки и коробки, но ее били и все равно отбирали. Так что лучше было сразу отдать и не сопротивляться. Единственное, что позволяла себе Людка, – горькие рыдания и вой на всю округу, но на вой не обращали внимания. В этих стенах всегда кто-то выл.

Потом Людка подросла и пошла в первый класс.

Подруга на каникулах привезла ее в Москву, и тогда я впервые увидела девочку. Мы познакомились. Она доверчиво вложила свою маленькую горячую ручку в мою ладонь. Спросила:

– А что ты мне принесла?

Я смутилась и сняла со своей шеи янтарные бусы. Оставить девочку без подарка было невозможно.

Девочка понюхала янтарь, потом лизнула. Большие глазки и острое личико делали ее похожей на белочку.

Подруга посмотрела на нас, и в ее голове созрел план.

– Возьми ее сегодня к себе ночевать…

Я посмотрела на подругу с некоторым замешательством. У меня были свои планы на вечер и на ночь.

– Понимаешь, мне завтра с утра на репетицию. Я не могу бросить ее одну в квартире, а тащить в театр не хочется. Куда я ее там дену? Пусть она у тебя переночует, а в три часа я за ней заеду.

Подруга не спрашивала, а ставила перед фактом. Ее можно было понять. На репетиции она не сможет погрузиться в роль и будет чувствовать себя как рыба на крючке.

Мои планы не столь существенны, их можно поменять в конце концов.

Я решила пожертвовать романтическим вечером во имя дружбы. Забрала Милочку – тогда она была Милочка, Людкой стала позже. Привезла к себе домой.

У меня не было детей, и я с удовольствием возилась с семилетней девочкой. Поставила под душ, поливала теплой водичкой ее хрупкое тельце. Нет в мире ничего более красивого и трогательного, чем маленькие люди.

Потом я кормила Милочку и уложила спать в большую комнату на диване, а сама ушла в спальню.

– Не закрывай дверь, – попросила Милочка. – Оставь щелку.

– Хорошо, – согласилась я и оставила щелку.

Я села за стол и стала переводить стихи по подстрочнику. Мое рабочее место – в спальне, поскольку я люблю маленькие помещения.

Рифмы сами прыгали на чистый лист. Работа шла, вернее, бежала впереди мысли. Почему бы это? А потому что за стеной на моем диване спала маленькая девочка, милая, как белочка, и такая же беззащитная, зависимая от котов, от собак, от холода и голода. В моей груди было тепло от любви, кровь бежала быстрее, и мозги крутились энергичнее.

Я легла спать в час ночи, а проснулась в два.

Возле меня стояла Милочка в моей ночной рубашке. Длинная белая рубашка делала ее похожей на привидение.

– Я боюсь, – сообщила Милочка. – Я лягу с тобой.

Она не спрашивала, а ставила перед фактом. Влезла ко мне под бок и тут же засвистала носиком. Заснула.

Ночь прошла, как на вахте. Я спала урывками, проваливалась в забытье, потом возвращалась в явь. Лежала, смотрела в потолок, слушала детское дыхание. Я испытывала неудобство и счастье. Два в одном. Я не понимала свою подругу, которая добровольно отказывалась от материнства ради лицедейства. Все-таки жизнь первична, а все остальное вторично. Все остальное – это театр, стихи, роли… Все это – работа разума, воображения, химия, короче. А маленькая девочка с глазами, как у белочки, легким дыханием… Как можно менять одно на другое. Но это не мои проблемы. Это проблемы моей подруги.

В следующий раз белочка появилась через десять лет, уже не Милочка, а Людмила – семнадцатилетняя молодая кобылка. Попка у нее была, как рюкзачок туриста, набитая молодой плотью. Глазки – прежние, как у белочки, зубки немножко вперед. Грызун. Она покинула Харьков и переехала к матери окончательно.

За эти десять лет моя подруга – кстати, ее зовут Светлана – набрала козырей в свою колоду. Она стала богата, знаменита и даже купила дом в ближнем Подмосковье. У Светланы появился гражданский муж Юра. Она не торопилась расписываться с ним официально. Ждала, может, подвернется кто-нибудь получше, но ничего стоящего не подворачивалось, а барахла – сколько угодно. Светлана оставалась с Юрой. Лучше такой, чем никакого.

У меня тоже появился гражданский муж, на шесть лет моложе. Мне тридцать семь, ему тридцать один. Он был легкий, прыгучий и хозяйственный. Быстро передвигался в пространстве, как кузнечик. Любил подпрыгивать с поднятой рукой, как будто пытался сорвать грушу, висящую высоко. Обожал анекдоты и знал их великое множество. В компании всех перебивал, чтобы рассказать очередной анекдот.

Я не относилась серьезно к нашей связи. Рассчитывала на месяц-другой, но прошло уже пять лет, а Кузнечик все прыгал и сыпал анекдотами, и они у него не кончались. Где он их брал?

Единственно, что у него было красиво: тело. Оказывается, мужская красота тоже привлекает. И, столкнувшись с красотой, с совершенными пропорциями, – уже не согласишься с пузом, с подвисшей кожей, с валиками на спине, которые называются «жопины уши».

Но вернемся к Людмиле.

Семнадцатилетняя Людка приехала из Харькова с аттестатом зрелости и беременностью восемь недель. Матери ничего не сказала. Боялась.

Прибежала ко мне, стала умолять, чтобы я нашла врача. Хотела избавиться от нежелательной беременности.

– Не буду. Я верующая, – решительно отказалась я. – Обратись к кому-нибудь другому.

– Но я никого не знаю. У меня никого нет, кроме вас.

Людка умоляюще сложила лапки.

– Я не хочу быть соучастницей в убийстве, – отрезала я.

– Какое убийство? Клетка. Эмбрион.

– Через восемь месяцев это будет человек. Нет. Нет и нет.

Все кончилось тем, что Людка упустила все сроки и родила мальчика Арсения.

Когда она впервые увидела его выпуклый лобик, ее охватил ужас от мысли, что она хотела убить эту крошку вместе с его лобиком, ручками и ножками. Какое счастье, что судьба уберегла ее от этого шага. Она благодарила Бога, хотя надо было благодарить меня.

Светлана репетировала Марину Мнишек, ей было не до внука, тем более что он орал по ночам, не давал спать.

Арсику нашли няню и сослали его на дачу в ближнее Подмосковье.

Первый год Людка не могла и не хотела отлепиться от сына и торчала на даче. Но через год, бросив кормить, оторвав от груди, Людка вернулась в Москву с благими намерениями: поступить в вуз.

Она стала постоянно появляться в моем доме. Кузнечик учил ее играть на гитаре. Обнимал за спину. Я не ревновала. Они больше подходили друг другу, у каждого по три извилины в мозгу и ничего святого.

Я спрашивала Людку:

– А кто отец Арсика?

– Без понятия, – отвечала Людка.

Я ненавижу этот оборот. Можно ответить: не знаю. Или: понятия не имею. Но «без понятия» – в этом обороте есть что-то безнадежно жлобское.

– Как же так? – удивлялась я. – Ты что, не помнишь, с кем ты спала? Ты была пьяная? Или это было групповое изнасилование?

– Мы сдали на аттестат зрелости… – неопределенно отвечала Людка.

– И ЭТО был последний экзамен?

Людка пожимала плечами. Не хотела говорить или действительно не помнила.

– Ну, а на кого похож ребенок? – допытывалась я.

– Ни на кого. На себя.

Людка – не хитрая. Она действительно не помнила и, что самое интересное, – не стеснялась своего неведения. Такие судьбоносные события: первый мужчина, потеря девственности, беременность, – и она не помнит, КТО…

– Ну, хоть приблизительно, – добиваюсь я.

– Без понятия…

– Опять «без понятия», – раздражаюсь я.

– Да отстань ты, – взрывается Кузнечик. – Чего пристала? Какая разница? Главное – ребенок. Ребенок есть, и все!

Я соглашаюсь. Действительно, чего пристала? В некоторых религиях отец вообще не учитывается. Национальность – по матери.

Мать – это всегда наверняка, а отец – поди знай…

Прошло еще семь лет.

Людкин сыночек вырос на даче и ходил в поселковую школу. Светлана пробилась в Голливуд. Появлялась в американских фильмах класса «С», мечтала пробиться в фильмы класса «А», где снимаются настоящие звезды за настоящие деньги.

Людка поступила в институт, но практически не училась. Ей это было неинтересно. Интересовали Людку только две позиции: любовь и деньги. Можно понять.

Где Людка брала деньги, я так и не поняла. Но она то и дело появлялась в разных пальто: белом, черном на магнитных застежках, кожаном, вязаном.

Красивой она не была, но молодой была. Молодость – это цветение. А цветение всегда привлекает.

У меня появился новый гражданский муж. В отличие от Кузнечика он был умный, но сексуально неубедительный. Однако общение с умным человеком – удовольствие, ни с чем не сравнимое. Для меня во всяком случае. За ум я могу простить многое, и «жопины уши» в том числе.

У Людки завелся любовник – обаятельный и яркий, ничего не скажешь. Но прочно женатый. Они познакомились в бассейне. Он бурно плавал и фыркал, как морской конь.

Роман крепчал, как мороз в декабре. Людка постоянно талдычила ему про любовь: люблю, люблю… И вдруг с ужасом обнаружила, что так оно и оказалось. Действительно любит. Его. И больше никого и никогда. Вся прошлая жизнь – пустой звук, кожура, которую надо очистить и сбросить в мусорное ведро.

У любовника было имя, но Людка звала его исключительно по фамилии Ханин. Это сочетание букв – Ханин – звучало для нее, как божественный аккорд, как мантра, как заклинание. Она закрывала глаза и повторяла: «Ха-н-и-ин…» – вслушиваясь в каждый звук.

Звонила мне по телефону среди ночи и требовала:

– Послушайте, Х-а-н-и-н…

– А ты знаешь, который час? – спрашивала я и бросала трубку.

Мой гражданский муж тревожился.

– Кто это?

– Людка.

– Что ей надо?

– Со-переживание. Она любит.

– Давно?

– Года три…

– Пусть завязывает, – советовал муж.

– Почему?

– Если за три года не женился, то уже не женится. Промурыжит ее до сорока лет и бросит.

– Откуда ты знаешь?

– Статистика. Мужики либо женятся сразу, либо не женятся никогда.

Ханин действительно крутился как уж на сковороде.

Людка требовала, чтобы он бросил жену и женился на ней. А жена хотела обратного: чтобы Ханин бросил любовницу и принадлежал ей одной.

Людка приходила ко мне и говорила:

– Я отравлюсь.

– Вот жена обрадуется, – комментировала я. Радовать жену Людка не собиралась.

– Поговорите с ним, – просила Людка.

– А что я ему скажу?

– Скажите, что я его люблю.

– Он и так знает.

– Скажите, что он не мужчина. Мужчины так себя не ведут.

– Это неудобно. Я его почти не знаю. Видела один раз…

– Ну… придумайте что-нибудь. Он должен знать, что я не одинока. У меня тоже есть защитники. Мама, общественное мнение.

– Общественное мнение на стороне жен, – напомнила я. – Пусть твоя мама поговорит. Она публичный человек, знаменитый.

– Она все испортит. Она сделает так, что Ханин меня бросит. И вот тогда я действительно отравлюсь.

Я задумалась. Людка не была для меня посторонним человеком. Она находила отзвук в моей душе. Я помнила ее маленькую, потом беременную, теперь страдающую. Я не могла от нее отмахнуться, как от пчелы.

– Ладно, – согласилась я. – А как я с ним поговорю? Где?

– Я приведу его пить чай, – обрадовалась Людка.

Я тяжело вздохнула. Ханин взрослый человек. Подобный разговор – это внедрение в личную жизнь. Он может просто встать и уйти. И будет прав.

Чай пить не пришлось. Я встретила Ханина случайно на бензоколонке. Мы заправляли машины. Я решила воспользоваться случаем. Я сказала:

– Здравствуйте, вы меня помните?

Ханин напряженно всматривался.

– Я знакомая Людмилы Плотниковой.

– А, да… Припоминаю. Вы переводите стихи с тюркских языков. Я читал. Вы очень хорошая переводчица. Ваш перевод лучше, чем оригинал.

– А вы знаете тюркские языки? – удивилась я.

– Я все детство жил в Баку. Азербайджан – практически Турция.

Я решила не ходить вокруг да около, а перейти с места в карьер.

– Вы должны бросить Людмилу или жениться на ней, – заявила я. – Вы воруете ее время, молодость.

– Это выше моих сил, – ответил Ханин.

– Бросить? Или жениться?

– То и другое.

– Жена и дети, – догадалась я.

– Не только. Там еще родители жены. Очень хорошие люди. Если я уйду из семьи, их старость будет поругана. Они не смогут спокойно умереть, зная, что их дочь вне крепости. Понимаете?

Я молчала. Что тут не понимать.

– Я детдомовский, – продолжал Ханин. – Они приняли меня в семью и полюбили меня, как сына. Поддерживали, делились последним. А я разбогател и предал их всех разом. Я не могу и никогда этого не сделаю. Я потом не сумею с этим жить…

Ханин смотрел на меня ясными глазами. Жена, любовница, треугольник – все это так жизненно и происходит почти со всеми или через одного. Но ведь есть еще старики, которых никто и никогда не учитывает. Подумаешь, холстомеры. Прошлогодний снег. А Ханин учитывает. Хороший человек, Ханин. Нравственный. Хоть и нарушает заповедь «не прелюбодействуй».

– Бросьте Людмилу, – посоветовала я. – Ведь какой-то финал должен быть.

– Это выше моих сил. Я не могу ее бросить.

– Она оклемается в конце концов. Время лечит.

– Дело не в ней, а во мне. Я ее люблю.

Его машина была заправлена, надо было отъезжать, тем более что следом выстроились другие машины.

Ханин сел в машину и уехал. Он все сказал, и добавить ему было нечего.

Я не стала передавать Людке наш разговор. Этот разговор – дорога в тупик. Пусть выбирается сама как сможет.

Людка звонила мне по восемь раз на дню. Я выслушивала и давала советы типа: перестань звонить его жене, это свинство.

Мои советы не помогали. Помогло другое.

Где-то на перекрестке судеб Людка встретила Папика – пузатого мужичка в парике. Он был вдвое старше Людки, но богатые мужчины старыми не бывают. Папик имел мощный бизнес и при этом обитал во властных структурах. Заседал в Думе. Видимо, не дурак.

Парик у Папика был неудачный. Лучше бы он ходил лысый. Но парик – мелочь, в конце концов. Его можно снять. Главное то, что Папик – богат и знатен. Это решило вопрос.

Существенную роль сыграла Светлана. Она не поленилась вернуться из Америки и тщательно проследить, чтобы Людмила не упустила Папика, не увернулась от него в последнюю минуту.

Папик – это статус. Положение в обществе. Совсем другое дело и другие возможности.

Дело дошло до свадьбы.

Я была приглашена на свадьбу.

Выбрали самый шикарный ресторан. Светлана пригласила пол-Москвы. Для нее было важно объявить и показать свои завоевания. Талант без власти – это так., твое личное дело. А власть – это деньги и связи. И получается, что у Светланы – деньги, связи и талант. Она, конечно, не жена Папика, только теща. Но все равно – член семьи. Не посторонний человек. Ближний круг.

На свадьбу должна была собраться отборная публика. Лучшие из лучших. И я среди них. Это называется: куда конь с копытом, туда рак с клешней.

Я перебрала свой гардероб и поняла, что мне надо купить новое платье. Я не поленилась и поехала в ГУМ, там находился мой любимый магазинчик итальянского модельера. Цены – в три раза выше, чем в Италии. И это понятно: аренда помещения, доставка и человеческий фактор.

Человеческий фактор – не что иное, как бессовестность и жадность. Эта жадность объяснима. Советские люди семьдесят лет ничего не имели, и вдруг – открылся доступ к прибыли. А прибыль – это новый смысл жизни.

Мои переводы во все времена оплачивались скромно. Но я привыкла. Мне хватает. Богат – не только тот, у кого много, а и тот, кому хватает. У меня есть прожиточный минимум, любимая профессия и любовь. Что еще? Не хватает выходного платья.

Я приехала в итальянский магазинчик. Примерила платье. Оно обняло меня с любовью, как Ханин Людку. Я нравилась себе в этом платье. Особенно хорош был цвет: бежево-розовый. По-французски этот цвет называется вьёроз – старая роза. Я еще не старая, но уже не бутон.

Цена платья была задрана в три раза. Продавщица стоит с непроницаемым лицом: «Не хочешь, не бери. Никто не заставляет. А если деньги есть, если ты их наворовал, то какая разница – сколько платить: одну цену или три».

На таких, как я, которые заработали честным трудом, – не рассчитано.

Я – человек азартный. Если мне что-то очень хочется, я не в силах себя сдержать. Так было всегда, так и сейчас. Я потратила на платье месячную зарплату. Зато теперь оно – мое.

– А почему так дорого? – спросила я у продавщицы.

– Ручная работа. Стразы нашиты руками.

– А кто это видит: как нашиты стразы?

– Ручная работа делается с личным отношением, в отличие от машины.

Незнакомая итальянка теплыми руками нашивала на мое платье стразы, похожие на драгоценные камни, и при этом думала обо мне. Любила меня. Глупости, конечно. Но как хочется так думать…

Я заявилась на свадьбу в замечательном настроении. Я была довольна своим видом, и свадьбой, и тем, что разрубился наконец запутанный узел с Ханиным. Папик мне тоже вполне нравился, за исключением парика.

Я вручила Людке подарок и тихо шепнула:

– Скажи ему, пусть снимет парик.

– Нет, – отказалась Людка. – Будет еще хуже. У него лысина бледная, как жопа.

– Тогда закажи другой парик.

– Какая разница. Я на него все равно не смотрю.

Людка любила Ханина, бедная. И все время оборачивалась на дверь. Она ждала, что зазвонят колокола, как в песне, и в распахнутые двери войдет Ханин и заберет ее с собой. Но все оставалось как есть.

Папик был влюблен в Людку и не сводил с нее своих глаз. Влюбленность ему шла.

Ресторанный зал был заставлен большими круглыми столами.

Светлана сидела за центральным столом с друзьями и родственниками Папика. Своих родственников у нее не было. Я заметила, что ее нижние веки слегка приподняты. Это означало высочайшую степень сосредоточенности. Она боялась что-то пропустить, не уследить.

Меня посадили за стол с друзьями невесты. Мой статус – подруга Людки. Меня это удивило. Все-таки я была подруга Светланы, и мое место рядом с ней… Но Светлана не обращала на меня внимания. У нее была своя игра, и там мне не было места.

Подруги Людки были в основном молодые. Среди них – парочка проституток, судя по одежде и макияжу. Парочка балетных из Большого театра, статусные мужички и прочие неопознанные объекты.

Я пожалела, что не взяла мужа, вернее, не заставила пойти с собой. Он не любил тусовки и сборища. Он считал, что это – потеря времени.

По залу бегал Арсик – Людкин сыночек. Он тоже был приглашен на свадьбу. Арсик – хорошенький, явный славянин. Слава богу, что не негр и не китаец. Могло быть и такое.

Арсик время от времени подбегал к Папику, что-то говорил ему, подняв личико. Папик слушал внимательно. Чувствовалась глубокая приязнь с обеих сторон.

Я тихо порадовалась этой взаимности, ведь Арсик – мой цветочек. Я не дала его сорвать и выбросить.

Справа от меня сидел кинопродюсер, красивый и лысый. Слева – балерина Танечка, Людкина подруга, – хрупкая спокойная девочка. Она мне всегда очень нравилась, я только не понимала: что общего у нее с Людкой. Танечка не танцевала. Для нее танцевать – это работать. Она просто отдыхала.

Возле музыкантов перетаптывались пары.

Папик приглашал Людку на медленный танец. Клал руку на ее спину, обтянутую парчовым платьем. Людка сшила себе свадебное платье на размер меньше и была в нем, как колбаска в шкурке.

Угощенье было царским. Вина французские, закуски изысканные. Видно, что Папик богат и щедр. Ничего не жалко для Людки. Светлана цвела. Это был ее день победы. Только салюта не хватало.

Праздник катился весело и вкусно.

Вспыхивали тосты. Гости поднимались и произносили заздравные речи. Культура тоста развита только в Грузии. Там тосты долгие, цветистые и довольно талантливые. На Западе тосты сведены к одной фразе. Зачем лить из пустого в порожнее? И так все ясно.

Данное застолье текло по принципу: «Собирайтесь-ка, гости мои, на мое угощенье, говорите мне прямо в лицо, кем пред вами слыву…»

Гости славили в основном Светлану и Папика. Они существовали в эпицентре своей жизни и многого добились.

Людке тоже перепадали добрые слова, но в связке с Папиком. Один тост достался конкретно Людке.

Актриса – коллега Светланы – поднялась и коротко сообщила о том, что в их театре состоялась премьера. В партере в третьем ряду оказалась девушка, которая громко разговаривала во время спектакля по мобильному телефону. Это мешало артистам и зрителям. На нее оборачивались и шикали, но она не обращала внимания и продолжала свой воспаленный диалог.

Сейчас на свадьбе актриса впервые увидела невесту и признала в ней ту самую хамскую девушку.

– Хорошо, что она выходит замуж, – заключила актриса. – Ее муж вовлечет ее в семью и хотя бы частично изолирует от общества…

Как будто муж – тюрьма.

У Светланы лицо пошло пятнами. Она боялась, что Папик начнет интересоваться, кому звонила Людка, будет скандал. Но Папик не обратил внимания на тост. Скорее всего, не слушал. Пил и предвкушал узаконенные объятья.

Я поняла: кому звонила Людка. Ханину. Она ставила ему ультиматум: или ты, или – Папик.

Ханин, по своему обыкновению, не отвечал ни да ни нет, Людка колотилась как рыба об лед. Билась до последнего. Что ей спектакль, когда жизнь валится.

Тост прошел без последствий. Светлана постепенно успокоилась, но оглядывалась на актрису. Что за поведение? Если ей не нравится невеста – не садись за стол. Уходи. А если уселась и поедаешь деликатесы – не критикуй. Существуют правила игры, которые надо соблюдать. А если актриса не соблюдает, то она ничем не лучше Людки, которая громко разговаривает во время спектакля.

Через какое-то время поднялась балерина Танечка и произнесла тост, который предназначался исключительно Людке. В тосте перечислялись ее неоспоримые достоинства: ум, красота, душевная чуткость, ранимость. Людка заплакала. Все думали: она расчувствовалась. Но я видела: она оплакивает Ханина. Впереди открывалась обеспеченная жизнь – ровная и одинаковая, как степь. Без любви.

Красивый продюсер что-то сказал Танечке. Она не расслышала и перегнулась в его сторону вместе с фужером. Тяжелая густая струя французского бордо окатила меня с головы до пояса, итальянское платье сказало: до свидания, приятно было познакомиться.

Я вскочила, не понимая: что делать. Бежать в туалет и замывать водой, либо оставить все как есть и сдать платье в химчистку.

Я вышла из-за стола. Танечка устремилась за мной. Догнала меня на выходе из ресторана.

– Где вы покупали это платье? – пролепетала Танечка.

– В ГУМе, – вспомнила я. – А что?

– Хотите, я сейчас пошлю машину, и вам привезут такое же платье.

Предложение Танечки было вполне реальным, не просто слова. И огорчение Танечки тоже было искренним. Она страдала по-настоящему и готова была на все.

– Не надо, – великодушно отказалась я. – Ничего страшного.

– Нет, нет… – Танечка замотала головой. – Я что-то должна для вас сделать…

Мне поднадоело сидеть за столом, я не могу пребывать в неподвижности дольше четырех часов, да и оставаться в мокром платье было некомфортно. Мне захотелось домой, а моя машина находилась в ремонте. Такси из центра до моего захолустья стоило дорого. Ехать в метро в мокром платье…

– Если хочешь мне угодить, пусть твоя машина отвезет меня домой, – попросила я.

Танечка обрадовалась столь легкому решению проблемы. Она помчалась к крайнему столику, за которым сидела обслуга Папика. Танечка хотела дать распоряжение шоферу, но на ее пути выросла Людка. Преградила дорогу. Между ними состоялся короткий разговор. Видимо, Танечка сообщила, что нужна машина. Для меня.

Я увидела, как Людка подняла две руки над головой и выпустила когти. Самих когтей, естественно, не было, но пальцы смотрели вперед, и когти подразумевались.

Танечка дернулась вправо, чтобы обогнуть Людку. Людка качнулась в ее сторону: не пустить. Танечка метнулась влево, но Людка качнулась – перекрыть дорогу.

Я стояла и смотрела, как качается Людкина спина с поднятыми лапами, виртуально выпущенными когтями. Это была стойка крысы на дозоре.

Из белочки Людка превратилась в крысу. Когда? Почему? Откуда, из каких глубин всплыл этот звериный инстинкт?

Откуда – понятно. Людка не желала, чтобы в мою сторону падал кусок с ее стола. А именно: чтобы машина Папика везла меня двадцать километров.

Я – свидетель прежней Людкиной жизни, свидетель ее унижений. Меня надо отсечь, а не обслуживать.

Мои добрые дела – не считаются. И даже наоборот: не делай добра, не получишь зла.

Вопрос: почему она такая, крыса на дозоре?

Людка все свое детство и отрочество провела в детском доме. Детский дом – не институт благородных девиц. Зверинец. Там надо было выжить. Далее: женатый любовник в течение семи лет. Людка билась об него, как муха о стекло, отбила все бока и озверела.

И вот результат: нарядный пышный хвост осыпался, стал голым. А мордочки у крыс и белочек похожи, недаром их жрут кошки – тех и других.

Вот и Папик обознался, бедный. А может, и не бедный, поскольку любят всяких. И хищные крысы добиваются в жизни больше, чем травоядные белочки.

Но это уже не мои проблемы. Это проблемы Папика.

Я вернулась на свое место.

Музыканты ушли на перерыв. Остался только пианист. Он играл замечательно. Звучала негромкая, нежная музыка. Как в раю.

По залу бродили белки, крысы и кошки, и все были друг другу рады.

Чешская кухня

Им было очень хорошо вместе. Наташе и Сереже.

Наташе нравилось на него смотреть, его слушать, трогать и нюхать. Все органы чувств – зрение, слух, обоняние и осязание – говорили «да»! Особенно осязание. Когда обнимала, то проваливалась в нежность, как в волшебное болото. Болото – это смерть. Но ведь и близость соития – тоже маленькая смерть: агония, небытие, уход в космос.

Наташа медленно возвращалась из космоса, окликала:

– Сережа…

Он молчал. Спал. Он как-то вдруг мгновенно засыпал после близости. И она могла любоваться спящим, как пастушка над заснувшим пастушком. Нежность не умещалась в ней и проступала в виде слез.

Любовь… Какое счастье… Единственная заусеница: Сережа был женат. Жену звали Надежда Казимировна. Она была старше Сережи на десять лет.

Наташа не задавала лишних вопросов. Она надеялась, что их любовь победит законный брак, тем более Наташа моложе Казимировны на двадцать лет. Ей тридцать, Сереже сорок, а Казимировне пятьдесят. У Казимировны впереди климакс и увядание. А у Наташи – расцвет и долгое цветение. Что выберет Сережа? Естественно, расцвет.

Сережа тихо спал в кровати. Он спал обычно один час, потом ужинал и убегал домой, чтобы Казимировна не волновалась. Его время у Наташи – два часа, с шести до восьми. В восемь он возвращался домой, Казимировна ни о чем не догадывалась.

Наташа тихо, боясь разбудить своего пастушка, выбиралась из кровати. Шла на кухню приготовить что-нибудь вкусненькое.

Кухню она купила себе два дня назад. Не кухня – мечта. Ярко-синие панели, фурнитура под старое серебро. Чехи умеют делать. У чехов – высокая культура быта, в отличие от советской.

У нас, у советских, люди – не в счет. Этих людей – тьма тьмущая, как тараканов. На всех не напасешься.

Чешская кухня – дефицит, но Наташа сидела на дефиците, и ей было доступно то, что и не снилось простому советскому человеку.

На дворе стояли восьмидесятые годы. Развитой социализм. До коммунизма доехать не получалось, но Наташа и не торопилась. У нее был свой собственный коммунизм, который назывался: ты – мне, я – тебе.

Одно время Наташа работала в отделе заказов в гастрономе. Она раздавала заказы по списку и в обход списка. В заказ входило: копченая колбаса, индийский чай, гречка, баночка красной икры, курица, ветчина и даже черная икра. Перед Наташей заискивали писатели и артисты, ученые и военные, а с учетом ее фигуры – заискивали вдвойне. Именно тогда она и познакомилась с Сережей – кандидатом наук. Каких именно наук, Наташа не интересовалась, какая разница… Он понравился ей сразу, пленил ее сердце своей скромностью. Что дадут, то и брал, не клянчил и не выпрашивал, как остальные. Ему можно было подсунуть все, что угодно, не заметил бы…

Потом Брежнев умер, пришел Андропов. Порядки ужесточились. Стали проверять и сажать. Наташа ушла в мебельный магазин, там спокойнее. Зарплата – кошкины слезы, но место… Оно было золотое, и попасть на такое место не просто. Помог случай и внешние данные.

Наташа к своим тридцати годам была вполне устроена и благоустроенна. Единственное слабое звено – квартира: блочный дом, первый этаж, возле лифта. Она вступила в кооператив чуть ли не последней. Все квартиры разобрали, остался только первый и последний этаж.

Последний этаж плох тем, что ломается лифт и протекает крыша. Лучше первый, от лифта не зависишь, однако в квартиру забегают мыши из подвала и воняет сыростью. Но все-таки свое жилье, не общежитие и не съемная квартира с ядовитой хозяйкой.

В квартире дефицитная финская мебель, японский холодильник «Шарп» по большому блату, а теперь уже и чешская кухня. Наташа любила свое гнездо за то, что – ЕЕ. И Сережу любила за это же самое – ЕЕ. Казимировна не в счет.

Наташа принялась сооружать ужин. Она знала: Сережа больше всего любит поездную еду, – ту, что едят в поезде. Крутые яйца, холодная отварная курица, огурчики-помидорчики, перья зеленого лука. Еще он любил пюре с говяжьими сардельками. Наташа всегда запасалась сардельками, а на окне выращивала зеленый лук.

Наташа стала чистить картошку для пюре. В пюре главное – разводить его горячим молоком и взбить. Тогда пюре получается воздушное. А еще хорошо добавить в него пассерованный лук. Создается впечатление, что пюре с грибами. Все дело в деталях, но именно детали требуют времени.

Наташа потратит час, а Сережа поест за десять минут и убежит к Казимировне.

Когда-то Надежда Казимировна была Сережиной учительницей по литературе. Пятнадцатилетний Сережа полюбил ее двадцатипятилетнюю. Она казалась ему идеалом человека и женщины. И он уже в пятнадцать лет знал, что женится только на Надежде Казимировне, и проживет с ней всю жизнь, и будет любить всегда верно и преданно.

С верностью не получилось, а вот преданность осталась. Он ее жалел, сочувствовал, лечил, угождал. О том, чтобы бросить и уйти к другой, не могло быть и речи. Кто бросает женщину в пятьдесят лет? Только последний мерзавец. К тому же Сережа привык ее немножечко бояться. Учительница.

Но Наташа была уверена: если она родит Сереже ребеночка, он захочет быть рядом со своим ребеночком, потому что дети – это будущее, а прошедшая любовь – это прошлогодний снег.

Пюре было готово. Сардельки кипели и благоухали.

Сережа вылез из спальни. Вихор торчит на макушке. Трусы висят на бедрах. Трусы – польские: на черном фоне белые черепа. Это Наташа ему достала. Казимировна спрашивала: что это за пиратский флаг? Наверное, она догадывалась. А может быть, и нет.

Сережа уселся за стол. Проткнул сардельку вилкой. Сок брызнул во все стороны. Он начал есть, жмурясь от удовольствия. Наташа не выдержала, взяла тарелку и сделала себе порцию того же самого: пюре, сарделька, овощи. Какое счастье есть, когда хочется есть, любить, когда хочется любить.

И как скучно любить без любви и есть без аппетита.

Какое счастье подчиняться своей плоти. И какой ужас, когда плоть выходит из повиновения, например, бессонница. Хочешь спать и не спишь. Какое-то время молчали. Ели молча, утоляя первый голод.

– А если я забеременею? – вдруг спросила Наташа.

У Сережи упала вилка, пропал аппетит, испортилось настроение.

– Ладно, ладно, – успокоила Наташа. Поменяла вилку. – Ешь…

– Ты уже беременна? – перепроверил Сережа.

– Нет, – ответила Наташа. А про себя добавила: «Но буду».

Она села напротив и стала на него смотреть. Все-таки это большое счастье сидеть с любимым в одном пространстве и смотреть – как он жует, перетирая пищу крепкими зубами. Сережа наелся. Расслабился.

– Тебе нравится моя кухня? – спросила Наташа.

Сережа развернулся вместе со стулом и оглядел кухню.

– Супер, – похвалил он. – А где ты взяла?

– Достала.

В социализме не было понятия: пошла и купила. Укрепились слова: «достала», «пробила», «блат».

Работала система распределения. Кому-то полагалось, а кому-то не полагалось. Приходилось изворачиваться, доставать, вставая на цыпочки, искать блат.

Сережа ничего этого не умел. А Казимировна не считала нужным. Предпочитала духовные ценности.

– А ты не можешь достать еще одну, такую же? – спросил Сережа.

– Казимировне?

– Только не злись. У нас совсем рассохлась. Ящики не закрываются.

– Пусть сама достанет.

– Она не умеет.

– Встанет пораньше, приедет к магазину, запишется в очередь, – научила Наташа.

Очередники занимали очередь, и им на руке писали номер химическим карандашом. Ставили клеймо. Например, сорок два. Это значит, что твоя очередь дойдет через сорок два человека.

Выбрасывали по три кухни. Новый термин эпохи социализма: «выбрасывали». Если сорок два разделить на три получается четырнадцать. Значит, четырнадцать дней надо вставать в пять утра, чтобы к шести добраться к магазину.

– А зачем ей кухня? – поинтересовалась Наташа.

– Странный вопрос. Каждая женщина гнездится, как птица. Вьет гнездо.

– А зачем гнездо, если нет птенцов?

– Инстинкт.

– Понятно…

– А в том, что нет птенцов, это я виноват. Она не рожала, потому что я был ее ребенок.

Сережа для Казимировны сын, а она для него мама. Поэтому он жалеет ее, как мать, и не хочет посылать в очередь, в утреннюю серость и сырость.

Наташа стала варить кофе по собственному рецепту: на очень медленном огне и много кофе. Только при этих условиях сохраняется истинный аромат и смысл настоящего кофе.

На десерт Сережа любил калорийные булочки. Эта привычка осталась со школы, Наташа несколько раз пекла ему домашнюю выпечку, но Сережа предпочитал магазинную.

Наташа стояла над туркой, ждала, когда поднимется пенка.

Сережа молчал, глядя в стол. Мысли его были далеко. Он думал о Казимировне, о том, что испортил ее жизнь. Казимировна могла бы выйти замуж за директора школы и жила бы спокойно, имела детей и внуков. Но тогда, в свои пятнадцать лет, Сережа всех ставил на уши – семью и школу.

Он любил, страдал, даже травился и попал в больницу. Его хотели перевести в психушку, поскольку суицид – признак психической болезни, но мать побежала к Казимировне, и они вместе побежали к главврачу. Врач проникся, отдал Сережу домой. Казимировна навещала его, выслушивала, держала за руку, и все кончилось тем, что он внушил ей ответное чувство. Температура кипения страстей оказалась как на солнце – кипящая лава с протуберанцами. В сравнении с этой силой чувства любовь сорокалетнего директора школы – как двухрожковая люстра. Никакого тепла и минимум света.

Все это сумасшествие продолжалось три года. А когда Сережа стал совершеннолетним, Казимировна рискнула узаконить отношения, хотя все отговаривали. Убеждали, что десять лет разницы когда-нибудь да вылезут. Но Казимировна доверилась судьбе и Сереже. А теперь, когда Сережа стал для нее ВСЕМ, – он, как мартовский кот, сидит у молодой любовницы, торгашки, и пьет кофе с калорийными булочками.

Не ходить к Наташе Сережа не мог. Тянуло. Говорить с ней особенно не о чем, но ведь можно и не говорить. Просто чувствовать – и все. Как собака. Собаки ведь не разговаривают. И вполне счастливы. Люди переоценивают значение интеллекта.

Сережа замкнулся. Смотрел в одну точку.

– Ты чего? – обеспокоенно спросила Наташа.

– У меня такое чувство, будто я хочу перешагнуть пропасть в два приема. Нога зависла над пустотой.

– Достану, достану, завтра же и договорюсь, – пообещала Наташа.

Она помогала Сереже откупиться от Казимировны.

С одной стороны: обидно обслуживать соперницу. Получается, Казимировне всё – и Сережа, и кухня. А Наташе только вторник и пятница с шести до восьми, и то втайне, по-воровски, чтобы никто не знал. Но с другой стороны, Сережа каждый день будет заходить на новую кухню и каждый раз в мозгу зажжется благодарность. Добро высекает добро. Только дураки этого не понимают.

На другой день Наташа пошла к завскладу Парфенову и выписала чешскую кухню. Синих панелей не было, только желтые. Но тоже очень красиво. Даже лучше. Больше света.

Наташа уплатила свои деньги. Взяла чек, чтобы Казимировна не сомневалась. А то еще подумает, что на ней наживаются. Про работников торговли все так и думают. Кстати, десять процентов сверху – это не нажива, а процент. За что? За то, что Казимировна не стояла в очереди, а получила в обход и по блату и с доставкой на дом. Наташе положен процент, и она бы содрала его, но между ней и Казимировной – Сережа. И если Наташа крадет Сережу, значит, она тоже должна Казимировне. Так что они – в расчете.

Наташа позвонила Сереже на работу, сказала:

– Кухня оплачена. Можешь забирать.

– А как забирать? – спросил Сережа.

– Найми грузовик и вывези. Лучше это сделать сегодня.

– А где я возьму грузовик? – удивился Сережа.

– На улице. Выйди и поймай.

– Я не могу уйти с работы.

– Пусть Казимировна вывезет. Запиши адрес.

– Чей? – не понял Сережа.

– Склада.

Сережа расстроенно замолчал. Наташа умела различать все оттенки его молчания.

– А ты не могла бы привезти? – осторожно спросил Сережа.

– К тебе домой? – удивилась Наташа.

– Ну да… Казимировна внизу встретит.

– Ты уверен, что мы должны познакомиться?

– При чем тут познакомиться? Она тебя не знает. Ей и в голову ничего не придет…

Действительно, Казимировна ее не знает. Пока. Даст бог, узнает когда-нибудь. А пока что интересно заглянуть жертве в лицо: какая она, Казимировна…

– Давай адрес, – согласилась Наташа. – Я привезу.

– Во сколько? – уточнил Сережа.

– Давай в два, – сориентировалась Наташа.

– Спасибо. – Сережа продиктовал адрес. Положил трубку. Наташа посмотрела на часы. Двенадцать. До двух надо было договориться с грузчиками, погрузиться и доехать по адресу.

Свободных грузчиков не оказалось. Рабочий день начинался в девять, все разъехались по точкам.

Наташа нашла левый грузовик. Шофер, азербайджанец Бабир, заломил двойную цену, но потом сбавил половину. Наташа могла бы не ехать к Казимировне, просто послать шофера по адресу, но она боялась, что Бабир угонит кухню в другую сторону, – и с концами. Потом его ищи-свищи.

Такое бывало сплошь и рядом. В рабочей среде все моральные ценности растворились в водке, и это понятно: когда выпьешь, становится весело, все вокруг приобретает смысл и краски.

Бабир нашел двух неопохмелившихся мужичков, и они за бутылку с энтузиазмом погрузили кухню в грузовик. Ехать по адресу отказались, согласились только на погрузку. Видимо, им не терпелось выпить, горели трубы. Организм жаждал влаги, как пересохшая почва жаждет целительного дождя.

Казимировна стояла в подъезде, и даже издалека было видно: злилась. Буквально потемнела от злости.

Дело в том, что Наташа опаздывала. Немного, на час. Но стоять час в холодном подъезде тоже мало радости.

Наташа сразу увидела, что Казимировна – со следами красоты. Однако злость смыла следы. Стояла просто злая баба, серая от негатива.

Наташа вылезла из грузовика, поздоровалась. Казимировна не ответила на приветствие.

– Знаете, чем отличается интеллигент от жлоба? – спросила Казимировна.

Наташа растерянно молчала. Она чувствовала себя как на экзамене.

– Интеллигентный человек приходит вовремя, а быдло всегда опаздывает.

Наташа догадалась, что она – быдло. Возражать не стала. Все, что она делала, – для Сережи. А Казимировна могла быть любой. Чем хуже, тем лучше.

Наташа достала из сумочки и протянула накладную. Там была обозначена стоимость. Казимировна раскрыла кошелек, заплатила копеечка в копеечку. Двигала ногтем мелочь: семьдесят копеек. У нее получился рубль. И она ждала сдачу: тридцать копеек. Наташа вернула ей мелочь.

– А кто будет разгружать? – строго спросила Казимировна.

Наташе хотелось повернуться и уйти, но она подошла к Бабиру и попросила донести мебель до квартиры.

– Я заплачу, – пообещала Наташа.

– Сколько?

– Сколько скажешь.

Бабир посмотрел на Наташу. Она ему нравилась, особенно сзади. Попка глобусом. На ногтях маникюр. Блондинка. Кожа бело-розовая, как зефир.

– Ладно, – согласился Бабир. – Только ты мне помоги.

Пришлось залезать в кузов и толкать неподъемные квадраты и прямоугольники в сторону Бабира. Он принимал эти тяжести на грудь и пер в подъезд к лифту.

Казимировна не помогала. Зачем, когда для этого есть быдло.

Затащили сначала в подъезд, а уж потом в квартиру. Частями.

Наташа вошла в квартиру. Глазами не зыркала по сторонам, но сразу заметила, что дом – сталинской постройки, добротный, с толстыми стенами. Подоконники широкие – полметра. Сейчас так не строят. Сейчас экономят. Раньше существовало понятие: рабочая гордость. Сейчас это словосочетание вызывает смех.

Дверь в спальню была открыта. Широкая кровать, а над ней портрет Казимировны в молодости: открытый лоб, локоны, газовая косынка на голых плечах. Ангел.

Прошли на кухню. Бабир сложил на пол первую партию кухонных панелей. Пошел за второй.

– Чаю хотите? – неожиданно спросила Казимировна.

– Нет. Спасибо, – отказалась Наташа. Не хватало еще чай пить с соперницей.

– Вы простите, что я с вами грубо разговаривала, – извинилась Казимировна. – У меня два года шел ремонт. Эти рабочие меня просто замучили. Говорят: придем завтра в девять, приходят через неделю. Деньги возьмут вперед и вовсе пропадут. Знаете, какая основная черта русской аристократии?

Наташа не знала.

– Скромность и достоинство. Я бы добавила: обязательность.

В Казимировне проступила учительница литературы.

– Вы помните «Кавказский пленник» Толстого?

Наташа помнила фильм «Кавказская пленница» Гайдая.

– Помните, как общались Жилин и Костылин? Они сидели в яме, как звери. Они там испражнялись, сами понимаете, – вонь, фекалии. Но даже в таких условиях они говорили друг другу «вы». Не теряли лица. Каждый уважал личность другого. А сейчас уважение пропало – к себе, к другим, к данному обещанию. Ведь что такое необязательность? Это форма хамства.

Появился Бабир и принес вторую партию кухонных панелей, запакованных в жесткий картон. Аккуратно положил на пол и ушел за остатками.

– Вы знаете, почему Пушкин стрелялся с Дантесом? – спросила Казимировна.

– Это все знают, – удивилась Наташа. – Из ревности.

– Слишком просто, – покачала головой Казимировна. – Там другое. Дантесу было двадцать два года. Ослепительный красавец. Он влюбился в Натали до умопомрачения. Существуют его письма: какая сила чувства, какая высота. Натали не могла устоять.

– Изменила? – удивилась Наташа.

– Что вы… Ни в коем случае. Тогда жили с Богом. Об измене не могло быть и речи. Но Натали полюбила Дантеса. И созналась. Когда Пушкин ее прямо спросил, она прямо ответила. И тогда его мир рухнул. Натали – это был тот островок тверди, на котором Пушкин стоял в океане жизни. И этот островок треснул под ним. Пушкин был невыносим в ту пору. Дантес испугался, может, не испугался, но решил со всем покончить, и женился на Екатерине Гончаровой – сестре Натали. Он как бы сказал своим поступком: все, я отхожу в сторону. Но дело было не в Дантесе, а в Натали, в ее душе, которая любила другого.

Пушкину оставалось тело без души. А ему этого не надо. Ему не надо ничего, кроме ее любви. Пушкин стал искать смерть и нашел. Дантес не мог увернуться от дуэли. Пушкин его, что называется, доставал. Он как с цепи сорвался. Всем надоел. Устремлялся навстречу своей гибели. И погиб. Булгарин произнес такую фразу: «Великий был человек, а пропал, как заяц».

Наташа молчала. В школе она проходила, что Пушкин – наше ВСЕ. А Дантес – гнида. А у Казимировны получалось, что Дантес – вовсе не гнида, а возвышенный юноша, сошедший с ума от любви. Может быть, для нее Дантес – это старшеклассник Сережа, обезумевший от страсти.

«Она что-то знает», – заподозрила Наташа. Но Казимировна смотрела честно, без двойного дна. Она была симпатичная – тот же открытый лоб, локоны собраны в пучок на затылке, вокруг глаз легкая усталость. Уставшая девушка.

– Пушкину было тридцать семь лет. По тем временам старик. Но в нем текла кровь его черных предков. Когда он танцевал на балу с дамой, его лицо было наравне с декольте.

– Почему? – не поняла Наташа.

– Потому что он был маленького роста. Дамы на голову выше. Его лицо почти утопало в ложбинке между грудями. И он всхрапывал и шаркал ногой, как конь. Бил копытом. Его раздирало желание.

– Откуда вы знаете?

– Из воспоминаний современников. Откуда еще?.. Вы же видели на картинах: какие были декольте. До сосков. Ноги прятали под длинными юбками, а верх обнажали.

– А сейчас носят мини до трусов и декольте до сосков.

– Дело не в длине юбки, а в том, что никто не соблюдает заповеди.

– Какие заповеди? – спросила Наташа.

– Не прелюбодействуй. Не сотвори себе кумира. Мечтают поймать журавля в небе. А когда поймают и рассмотрят поближе, увидят, что это всего лишь раскрашенный воробей.

«О чем это она?» – обеспокоилась Наташа.

– Вы знаете, это большое счастье – жить по заповедям. Все становится так просто. Ясно. Чисто.

Наташа тяжело вздохнула.

– Вы устали? – посочувствовала Казимировна. – Может, кофе?

Появился Бабир. Принес последние панели.

Казимировна дала Бабиру на чай. Обернулась к Наташе, раздумывая: дать ей денег или это неудобно. Все-таки они беседовали на возвышенные темы, а взятка унижает человека, особенно маленькая.

Всю дорогу обратно Наташа тяжело молчала. Она увидела своими глазами и почувствовала кожей: какой добротный и налаженный дом у Сережи. Его дом – его крепость, и его оттуда не выдрать, не выцарапать ни ногтями, ни словами, ни сексом. Она, Наташа, может стараться изо всех сил, у нее ничего не выйдет. Наташа превосходит Казимировну по многим позициям: по возрасту и по сексу, и тем не менее Казимировна – жена и ею останется. А Наташа просто восполняет недостающий секс и тем самым укрепляет семью. Она укрепляет – кухней и собой. Вот ее функция.

Машина остановилась возле Наташиного дома. Она расплатилась с Бабиром, сказала что-то незначащее и спрыгнула на землю. Побежала в свой подъезд, Бабир проводил ее глазами, увидел, что девушка расстроена. Красивая, а плачет. Красоту портит.

Наташа отпирала свою дверь и плакала, боялась, что кто-то из соседей выйдет и спросит: что с вами?

Влетела в свою квартиру, обрушилась на диван и зарыдала в голос. Что собственно произошло? Она и раньше знала, что Сережа семейный и уходить от жены не собирается. Но одно дело – знать, а другое – увидеть. Наташа своими глазами увидела, что Казимировна навсегда, а она – на время. Время работает против Наташи. У страсти есть один изъян: привычка. Привычка убивает страсть. Значит, их отношения обречены. За Казимировной прошлое. А прошлое – как корни у дерева. Прочно держат.

А что бы она хотела? Отобрать у Казимировны мужа, построить свое счастье на ее слезах? Именно так она и хотела. Кто-то должен был рыдать – Казимировна или она. Рыдает она, а Казимировна радуется новой кухне. Поднялась злоба на Сережу. Зачем было начинать отношения, если у них не будет развития. Это как ребенок в утробе: созрел, а родиться не может.

«Не-на-ви-жу», – прошептала Наташа.

А за что? Он ей ничего не обещал. Более того, он сразу честно сказал, что занят. Но их потянуло друг к другу, как железо магнитом. Они совершили грех прелюбодейства. А теперь опустилось возмездие. Лежи и рыдай. А что дальше? Дальше – покаяние. Надо завязывать с этой любовью, как с привычкой курить. Трудно, но возможно. Появится другой, свободный, и она его полюбит, потому что ХОЧЕТ полюбить. Она его еще не видела, а уже любит… Но прежде, чем залезть на другое дерево, надо слезть с предыдущего.

Заповедь «не укради» – соблюдать легко. «Не убий» – и того проще. Воров и убийц в обществе – ничтожный процент. А вот заповедь «не прелюбодействуй» – это действо всем любо, и никто не противостоит. Позволяют себе. И сколько от этой вседозволенности бед, измен и предательств, и даже самоубийств. В сущности, все беды от измен и предательства. От несоблюдения одной маленькой заповеди. Одной из десяти. А если бы все хором запретили себе сладкий грех, даже не думали в ту сторону, пресекли на корню – какая настала бы жизнь: чистая, ясная, строгая…

Наташа забылась в слезах. Заснула. Ей ничего не снилось. Чернота и пустота. Как в космосе.

Проснулась через три часа. На окна налипли сумерки. Она включила свет. Электрическое освещение сделало еще гуще темноту за окном.

Наташа включила телевизор. Впереди – вечер, длинный и безрадостный, как зима. Вспомнились чьи-то слова: «А зима будет большая»… И одиночество будет большим, пока не перейдет в вечность.

Раздался звонок в дверь. Сережа.

Вошел. Неторопливо разделся.

– Ну, как? – спросил Сережа.

– Что ты имеешь в виду? – уточнила Наташа.

– Кухню привезли?

– Ты же знаешь…

– Я хотел спросить: собрали? Установили?

– Кто установил? – не поняла Наташа.

– Ну, откуда я знаю…

– Это же твоя кухня, – напомнила Наташа.

– Она теперь так и будет валяться на полу, нераспакованная.

– Ты хочешь, чтобы я ее собрала? – догадалась Наташа.

– Если не ты, то никто.

– Какие сложности? – удивилась Наташа. – Берется пара рукастых мужиков. Гвозди и шурупы имеются в наборе.

Сережа молчал. Проследовал на кухню, по привычке.

Сели ужинать, Наташа достала поездную еду: холодная отварная курица, крутые яйца, огурцы-помидоры, перья лука. Походный набор. Но поход окончен. Сережа еще не знает, но узнает.

Машина их счастья съехала с привычного пути, ибо, как сказано в хорошем фильме: зачем нужна дорога, которая не ведет к храму…

– Если не ты, то никто, – повторил Сережа, и Наташа поняла, что разговор о кухне.

– Ладно, – согласилась она. – Завтра установят.

Завтра она пришлет сборщиков, и они соберут Казимировне кухню. Это будет красивый жест на прощание, вроде букета цветов. И это будет ее последний вклад в Сережину крепость.

Кока и Магомед

Я довольно долго не могла забеременеть. Дети не получались. И в какой-то момент я поняла, что их не будет никогда. Бесплодие. Такое случается в природе. Сначала я восприняла это как трагедию. Мне предстояло прожить пустую жизнь. Какой смысл зарабатывать и копить, если это некому оставить. Некому передать наследство, а главное – не послать эстафету в будущее. Прервать род.

Первое время я страдала, потом стала себя уговаривать: можно жить и без детей. Любить мужа, как своего ребенка, и позволять любить себя в полную силу. Я давно заметила, что бездетные пары гораздо больше привязаны друг к другу. Дети оттягивают любовь на себя, остаются крохи, а когда детей нет, вся любовь полной мерой достается двум половинкам.

Ребенок требует дополнительных денег, жилья, здоровья, времени. Весь день забит, некогда в гору глянуть, как говорила моя мама.

В конце концов я успокоилась и смирилась. Возникла идея: взять ребенка из детского дома, но идея быстро заглохла. Какая нормальная мать оставит ребенка государству? Только пьянь и рвань. И кто вырастет из этого приемного ребенка, если в нем заложены гены маргинала.

Бывают, конечно, исключения, но именно исключения. Правило одно: из картошки ананаса не вырастет. Я не верю, что чужого ребенка можно любить как своего. Кровь – не вода, и зов крови – самый мощный зов.

Все мои сомнения закончились тем, что я забеременела. Я помню этот день – не тот, в который я забеременела, а тот, когда я узнала об этом событии. Меня вдруг затошнило, на лбу выступил холодный пот. Я все сразу поняла. Я поняла, что моя жизнь переходит в другую фазу, – фазу высокого смысла, любви без конца и края и, главное, – служения. Я буду служить своему ребенку, как раба, и создавать его, как мастер.

Через девять месяцев я оказалась в родильном доме, в палате из двенадцати человек. Рядом со мной обосновалась сорокалетняя Римма, старая первородящая. Мы с Риммой быстро подружились по непонятным причинам. У нас обеих родилось по человечку, у меня девочка, у Риммы – мальчик. Детей приносили на кормление и раздавали каждому в руки. Я вглядывалась в личико своей дочери. Оно было крохотное, вся головка величиной с апельсин, и тем не менее все видно.

У моего мужа красивейшие в мире глаза, а у меня довольно удачные нос и рот. Я мечтала именно о таком распределении: глаза мужа, остальное – мое. Но получилось все наоборот. Моя девочка собрала все самое некрасивое. Чего я боялась, то случилось. Но это была моя девочка, единственная и долгожданная, мое сокровище. Какая есть, такая есть. И другой мне не надо. Бог собрал ее по своему усмотрению, не буду же я спорить или обижаться.

Мой муж настоял на том, чтобы дочку назвали Верой. Так звали его мамашу, а он хотел ей угодить. Он всегда хотел ей угождать. В принципе – это хорошо. Хороший сын – достоинство, а не недостаток. Однако моя свекровь Вера – законченная психопатка. У нее сломан в мозгу какой-то рычаг, и если она начинает орать – не может остановиться. Это у нее называется: «Меня понесло». Она вообще обожает конфликты и скандалы. Она от них заряжается. Расцветает в борьбе. Без скандалов ей скучно.

Я – наоборот. Скандалы повергают меня в депрессию, я потом долго не могу восстановиться. Я как поезд, который сходит с рельс, и попробуй его водрузить обратно.

Имя Вера мне тоже не нравится. Это – понятие: вера в бога, вера в коммунизм. Гораздо лучше и красивее традиционные русские имена: Маша, Даша, Варя, Таня и так далее. Можно продолжить: Ольга, Ксения, Катерина.

Я очень любила, когда мой муж улыбается. Улыбка у него немножко детская, застенчивая, освещает все лицо. Становится видно, какой он чистый, хороший человек. Эта улыбка сыграла решающую роль при нашем знакомстве.

Иногда, редко, когда он злился, на его лицо наползало зверское выражение, как у его мамаши. Между бровями образовывалась складка, нос становился асимметричным, глаза вылезали из орбит. В эти минуты я старалась на него не смотреть. Но, к счастью, таких минут было ничтожно мало. Мы любили друг друга и доверяли, что очень важно. Уверенность в завтрашнем дне – составная часть счастья, и не малая. Я знала, что мы с дочкой за спиной Сергея (так звали моего мужа), как за каменной стеной. Он нас не предаст. Мы – две его девочки: хрупкие, рыжие, с веснушками. А он – наш защитник – надежный, разворотистый. Единственный недостаток: мамаша Вера. Но куда ж ее денешь. Такие, как Вера, живут всегда, даже с раком четвертой стадии. Она переживет нас всех, и с этим надо смириться.

С возрастом ее все чаще несло, как молодую кобылицу, которая летит по полю и мнет ковыль.

Вера – кобылица далеко не молодая и довольно увесистая, с тяжелым крупом на коротких ногах. В результате: летит старая лошадь и мнет ковыль и все, что произрастает: самолюбие, например, человеческое достоинство.

Забегая вперед, скажу: моя дочка оказалась похожа на свою бабушку как две капли воды, и, когда я целовала свою дочку, мне казалось, что я целую свекровь.

И еще одно: глядя на свою дочь, я понимала – какая была свекровь в детстве и в юности: смешная, ясная как солнышко. А в психопатку ее превратила несчастная любовь, которая трепала ее всю жизнь и закончилась ничем. Нуль, если не считать сына и внучку.

Римма родила мальчика Костю. Сокращенно Кока. Ей привозили ребенка для кормления – так же, как и остальным. Потом увозили. Дети лежали в таратайке на колесах, которая грохотала и тряслась при движении. Дети – спеленатые, тесно уложенные, как шпроты в банке, тряслись вместе с таратайкой, и было страшно смотреть на то, как с ними обращаются, будто развозят дрова, а не хрупкие огоньки жизни. Я боялась, что мою дочку уронят и покалечат. Но все обходилось как-то.

Римма была совершенно спокойна, как большой камень, скатившийся с горы и лежащий со времен ледникового периода. Ее ничего не волновало, и мне это нравилось. Ее внешность мне тоже нравилась чистотой и промытостью. Некрашеная блондинка. Волосы слегка пестрые – темнее и светлее. Однородный цвет бывает только у крашеных волос. А некрашеные переливаются от платины до золотистого ореха.

Римма родила мальчика. На третий день после родов она спросила:

– У тебя с ребенком все в порядке?

– А что? – не поняла я.

– Мне сказали врачи, что у моего мальчика какой-то синдром и он будет немножко отставать. Но, если с ним заниматься и уделять больше внимания, он не будет отставать.

– А какой синдром? – уточнила я.

– Я забыла. Слово какое-то…

– Даун?

– Вот-вот… даун. Да.

Я оцепенела. Я знала эту патологию: лишняя хромосома. Как правило, такие дети рождаются от поздно родящих матерей. Видимо, портится наследственный материал. Все дауны похожи друг на друга, как братья. У них своя форма глаз и нарушение в речевом аппарате. Язык кажется слишком крупным, как будто не помещается во рту.

– А может, ты что-то путаешь? – понадеялась я. – Может, не даун?

– Они сказали, что ему надо больше внимания. Я буду заниматься с ним сколько надо. Я все брошу и посвящу ему все свое время.

Римма не хотела допускать мысль, что у нее родился больной ребенок. Она была готова выпрыгнуть из себя, только бы победить любую патологию. Она не понимала, что такое даун. Он изначально неправильно собран. Лишняя хромосома. А у природы нет ничего лишнего. Самое разумное: собрать заново, то есть родить другого. А этого куда? Ведь он уже есть. Сосет грудь. Смотрит.

Я не хотела верить. Я предложила:

– Ты мне его покажи. Я тебе сразу скажу. Через три часа привезли детей для кормления. Римма протянула мне запеленутый сверток. Я глянула в его личико и обомлела. На меня смотрел дауненок – крошечный, милый, но с типичной маской дауна. Он сморщился и чихнул. Ребенок жил, ел, спал, чихал – все как положено. Но это был неправильно собранный человек. Даун. Они отстают в развитии и не живут долго.

Я подняла глаза на Римму. Она впилась в мои зрачки, надеялась, что врачи ошиблись.

– Очень красивый мальчик, – сказала я.

– Мне тоже так кажется, – согласилась Римма. – Мой муж профессор, и я пишу докторскую. Мы не доверим его никаким учителям. Кока не будет отставать. Наоборот. Он будет самым продвинутым.

Римма смотрела на меня страждущим взором.

– Ну конечно, – подтвердила я. – Что посеешь, то и пожнешь.

А что тут можно еще сказать… Можно, конечно, сказать: «Не трать, кум, силы, ступай на дно», – как в том анекдоте, где кум тонет и просит о помощи.

Есть ситуации, когда правда неуместна, жестока и груба. Придет время, и Римма с мужем сами все поймут, но поймут постепенно, и эта безжалостная правда их не покалечит.

Прошло восемь лет.

Мы с Риммой не прервали начавшуюся дружбу, продолжали общаться. Я была в курсе ее жизни.

Кока рос, развивался по мере своих возможностей. Римма и Алексей (муж Риммы) любили его безмерно. В доме не было никакой трагедии. Родители как будто не замечали синдрома. Кока казался им совершенно нормальным – умным, красивым и добрым. Похожим на папу. Он действительно был похож на Алексея, если бы не маска дауна – копия отца.

Римма и Алексей понимали, конечно, что их ребенок отличается от других детей, но это был их ребенок, и они любили его все сердцем и служили, как могли. Они его не стеснялись. Кока им нравился. Он писал примитивные стихи, малевал примитивные картинки, типа: солнечный круг, небо вокруг. Он все понимал, был ласковый, круглолицый, простодушный. Недаром таких детей называют «солнечные дети». Римма была уверена: если бы не лишняя хромосома, Кока был бы талантливейшей личностью. И действительно: в этой оболочке таился добрый, милый и благородный человек.

Коку не отдали в специализированную школу. Человеческая жестокость произрастает буйным цветом, как сорняк. Родители не хотели, чтобы Кока с этим столкнулся. Они его изолировали, оберегали.

Когда настало время школы, его учили дома. Алексей преподавал Коке математику в облегченной форме. Римма – русский язык и литературу. Приходила студентка Катя, обучала музыке. У Коки был хороший слух. Кока очень радовался Кате и гладил ее по щеке своей широкой короткопалой рукой. Рука была мокрая, потому что Кока неизменно сосал большой палец. Катя понимала, что Кока размазывает свои прозрачные слюни по ее щеке, но терпела. Она тоже любила Коку, как экзотического зверька. Его невозможно было не любить. От Коки исходило полное глубинное доверие к людям и желание отдать всего себя.

Новых детей Римма и Алексей не завели. Новый ребенок оттягивал бы душевные силы от Коки. Они не хотели ущемлять Коку, он и без того ущемлен. Всё – Коке, вся их жизнь, вся их любовь и все деньги.

Это они, Римма и Алексей, виноваты в том, что мальчик с синдромом. Могли бы родить раньше, десять и двадцать лет назад. Но они предпочли науку, диссертации, карьеру. Они сами виноваты, им и отвечать. Их преступление, их и тюрьма. Тем более что тюрьма не оказалась тягостной. Они знали, что никогда не расстанутся, никогда не разойдутся, потому что между ними Кока. А его не бросишь. Он не выживет без них.

Стояло жаркое лето. Горели торфяники. В Москве нечем было дышать. Старухи в больницах умирали пачками.

Римма купила дом в деревне, триста километров от Москвы. Пять часов езды. Далеко, но зато настоящая природа, никакой цивилизации. Леса, озера, воздух – все пребывает в первозданном виде, как двести и триста лет назад.

Римма пригласила меня с семьей к себе в деревню. Мы недолго думали, запрягли машину и отправились в дальний путь.

Приехали затемно. В доме все спали. Мы поужинали и тоже отправились спать. Римма приготовила нам довольно большую квадратную комнату с окном.

Дом был деревянный, сложенный из мощных бревен. Настоящий деревенский дом. Между бревнами пакля, похожая на мох. На полу деревенские половики. На стенах – Кокина живопись. Мир его глазами: коза, фасад дома, собака. Сразу хочется улыбаться и жить. А все неприятности – не что иное, как мусор, который следует смести на совок и выбросить в мусорное ведро.

Мы устали и заснули – что называется, без задних ног.

Утром я проснулась оттого, что рядом стоял Кока и гладил мою щеку мокрой ладошкой. Увидев, что я открыла глаза, он улыбнулся румяным ртом, обошел кровать и стал гладить по лицу моего мужа. Сергей проснулся и увидел перед собой дауна. Он никогда не видел их прежде. Перед ним стоял пришелец с другой планеты, и непонятно – что от него ждать. Сергей торопливо поднялся и вышел из комнаты. Ему были неприятны ласки Коки.

Мне пришлось компенсировать холодность Сергея. Я преувеличенно приветливо общалась с Кокой, пригласила его с собой на речку и во двор. Кока тут же полюбил меня и изъявил желание покатать на самодельных качелях. Качели – примитивные: веревки и доска между ними.

Я уселась на доску. Кока стал раскачивать. Его милое личико напряглось, стало слегка зверским. Он работал руками и плечами изо всех сил. Я видела: он сейчас меня обрушит. Доска выскочит из веревочной петли, и я грохнусь с порядочной высоты.

Я испугалась, но остановить Коку было нереально. Он вошел в раж, и все кончилось тем, что я упала и ударилась о землю. Подбежал Сергей и заорал на Коку:

– Ты что, идиот?

Кока не знал такого слова, но злоба на лице Сергея его испугала. Он заплакал басом.

Я поднялась с земли относительно целая и отвела Сергея за сарай.

– Если Римма это услышит, нас выставят вон. Погонят каленой метлой.

– А если бы ты сломала себе шею и осталась парализованной?

– Но ведь не сломала…

– Я сам уеду, – решил Сергей. – Я его боюсь.

– Чего ты боишься?

– Он Верку трахнет.

Я на секунду задумалась. Детям по восемь лет, сексуальный интерес у них еще не проснулся, но как знать… Может, у даунов это раньше. Неизвестно – что придет Коке в голову.

На другой день я увидела наших детей без штанов. Они сидели за сараем и рассматривали гениталии друг друга.

– А где твоя пиписька? – поинтересовался Кока.

– У меня нету, – призналась Верка.

– Потеряла?

– Не-а…

– Оторвали?

– Не-а…

– А где?

– Так и было.

Хорошо, что я увидела их первая.

– Что это такое? – строго спросила я. – Кто это придумал?

– Я, – призналась Верка.

– Что это за игра? – возмутилась я.

– Мне интересно. А что, нельзя?

– Играйте по-человечески! – приказала я и привела детей в порядок.

– А как? – спросила Верка.

Для нее самое человеческое – это рассматривать, чем люди отличаются друг от друга. Подошел Сергей.

– Что вы тут прячетесь? – спросил он, глядя с подозрением.

– Ничего, – торопливо сказала я.

– А что мы будем делать? – поинтересовалась Верка.

– Будем строить шалаш, – предложил Сергей.

– Как? – не понял Кока.

– Пошли покажу.

– Поосторожней. Понял? – предупредила я Сергея.

Они ушли в лес, который буквально подступал к дому.

Римма хлопотала на кухне, готовила котлеты и пюре. Я присоединилась к Римме.

– Ты знаешь, Кока очень консервативный в еде, – поделилась Римма. – Он всю жизнь ест одно и то же. На первое куриный бульон с лапшой. А на второе: котлеты с пюре. И больше ничего и никогда.

– А вы?

– И мы тоже. Привыкли.

– Прекрасная еда, – похвалила я. – Можно обойтись.

– Хорошо, что ты понимаешь. Мои подруги кудахчут: как же так, как же так, он посадил вас на однородную пищу.

– Можно подумать, что он посадил вас на хлеб и воду. Как в тюрьме.

Вошла Верка и обратилась к Римме:

– Тетя Римма, а можно, Кока мой палец пососет? Он у меня солененький, вкусный.

Видимо, Верку заинтересовало то, что Кока постоянно сосет большой палец. Она попробовала свой. Палец был грязный, а потому соленый. Вера из лучших побуждений решила угостить Коку, но в начале спросить разрешения.

– Не надо, – сказала Римма. – Соси свой палец сама.

Вера ушла слегка разочарованная. Римма расстроилась. Чужая семья невольно напоминала о лишней хромосоме.

Раздался низкий рев. Это плакал Кока. Его чем-то обидели. Мы с Риммой ринулись из дома.

Шалаш был еще не готов, но еловые ветки заготовлены. Кока что-то неправильно сделал, и Верка хлестнула его веткой по руке, а Сергей выстроил злое лицо и хлестнул Коку злобным взглядом. Такое количество агрессии Кока не мог вынести. Он заплакал – низко, как маленький бычок. Его губы разъехались, слюни повисли, как вожжи.

Римма подбежала, обхватила голову своего несчастного сына и стала торопливо целовать его в макушку, в личико, в слюни. Она сама едва не плакала.

Мне стало стыдно за свою семью, которая не умеет или не хочет сострадать. Ну ладно, Верка. Она маленькая. Но Сергей… Во мне поднялась волна неприязни. Потом неприязнь отступила, но оставила в глубине души зерно. Из этого зерна впоследствии стало расти ядовитое дерево, которое постепенно убило мою любовь.

Когда это началось? Когда заболела наша любовь? А вот тогда, душным летом, когда Сергей выстроил зверское лицо, и это лицо так к нему и прилипло. Именно тогда я поняла, что Сергей – сын своей мамаши и яблоко от яблони недалеко падает. Жлобство невозможно истребить, потому что оно врожденное, как шестая хромосома.

Вечером мы пошли кататься на лодке. У Риммы и Алексея была своя лодка с мотором.

Мы все расселись в лодке, а Кока стоял. Лодка вырулила на середину реки и заскользила по воде. Солнце садилось, горизонт был желтый. Кока стоял и осмысленно смотрел перед собой. Чувствовалось, что он был свой – и этой реке, и кустарнику на берегу, и желтому закату. Мальчик стоял свой среди своих, очень уместный природе. Он никому и ничему не мешал.

Алексей (муж Риммы) смотрел по сторонам, как будто только что родился. Он целыми днями сидел по горло в своей науке. А когда вечером выныривал, то поражался: как прекрасен этот мир…

Считается, что дауны живут недолго. Но Коке исполнилось уже двадцать. Он прекрасно выглядел, для дауна, разумеется. У него был хороший рост – метр семьдесят шесть, хороший характер и крепкое здоровье плюс разнообразные способности.

Римме посоветовали определить Коку в театр. Есть такой «Театр Простодушных», где артисты – дауны. Настоящие режиссеры ставят настоящие спектакли – Брехта, например. Я никогда там не была. Но те, кто посещал этот театр, – буквально не верят своим глазам, настолько это пронзительно.

Кока стал артистом «Театра Простодушных». Ему поручали главные роли, и он прекрасно смотрелся. Зрители забывали, что перед ними – даун.

Однажды в такой театр забрел выпускник высших режиссерских курсов Евгений Козлов. Евгений был человек веселый, выпивоха, все звали его Женька Козел. Женька снимал свой первый фильм по своему сценарию. Ему нужен был герой – деревенский дурачок. Что такое дурачок? И где его искать?

Женьке посоветовали «Театр Простодушных», и он без колебания выбрал Коку.

Съемки предполагались в Курской области, в заброшенной деревне. На съемки с Кокой поехала Римма, она сама хотела ему обеспечить питание, проживание и времяпрепровождение. Римма не могла доверить Коку незнакомым людям.

Вместе с Кокой она подкармливала Женьку, стирала его рубашки и следила, чтобы Женька получал раз в день горячее питание. Тридцатилетний Женька был для Риммы как второй сын – безалаберный, неухоженный, совершенно непрактичный. Ни одна требовательная женщина не хотела брать его в мужья, а те, что соглашались, – быстро сбегали.

Римма стала для Женьки кем-то вроде матери, а Кока – вроде младшего брата. Во время съемок Женька был трогательно терпелив с Кокой, мягко добивался нужного ему результата. Кока его обожал, ходил хвостом, как собака за хозяином.

Было непонятно: получится фильм или нет. Но когда материал отсняли, смонтировали и озвучили, стало очевидно: фильм состоялся. Женька от радости напился и сломал ногу.

Фильм послали на фестиваль. Ему присудили несколько призов: за дебют, за лучшую режиссуру, за лучшую мужскую роль – Коке.

Бледный от счастья Женька вылез на костылях на сцену и сиял своим непутевым лицом. Далее вышел Кока в темно-синем костюме, который на нем прекрасно сидел, произнес речь. В своей речи он благодарил родителей – папу и маму, – а также режиссера Евгения Козлова и съемочную группу, – все как на вручении «Оскара» в Голливуде.

С дикцией у Коки были проблемы, но тем не менее все можно понять. И все понимали.

Римма в зале заливалась слезами. Кока на сцене – это ее победа и ее награда. В сущности: приз получала она. Это был приз за всю ее жизнь, потому что последние двадцать лет – не было ни одного дня, не посвященного Коке. А сейчас ее сын – жив и здоров и успешен, и не в доме-интернате – зассанный и отупевший, а на сцене лучшего российского фестиваля, в темно-синем костюме с пальмовой веткой в руке – приз за лучшую мужскую роль.

Весь зал поднялся и стал аплодировать Римме. Пришлось и ей выйти на сцену. Она взяла Коку за руку. Рука дрожала. Радость – это тоже стресс. Римма крепко сжала руку сына, чтобы он чувствовал ее рядом.

На банкет они не остались, тем более что там не было бульона с лапшой и мясных котлет.

Фестиваль возвращался в Москву на чартерном рейсе. Сибирская авиакомпания предоставила фестивалю свой самолет.

Римма усадила Коку к окну. Сама села рядом. Оставалось третье место. На него присела знаменитая критикесса – умная и воспитанная. Она видела, что у окна сидит Кока, сидит себе, никому не мешает. Ее задача – не обращать внимания, не задавать вопросов. Время в полете – два часа, – можно почитать книгу, можно побеседовать с Риммой на нейтральные темы.

Появилась стюардесса с подносом леденцов. Протянула поднос к сидящим и вдруг увидела существо, похожее на человека. Она хотела завизжать от ужаса, но стюардесса должна держать себя в руках, даже если самолет падает. Она замкнула рот, но глаза ее полезли из орбит и стали как колеса. Видимо, стюардесса никогда не видела даунов.

Критикесса обозлилась на молодую стюардессу и в знак протеста взяла целую горсть леденцов.

Римма уткнулась в книгу, но не читала. Ее настроение испортилось. После аплодисментов зала – брезгливо вытаращенные глаза. Стало грустно. Триумф окончен. Жизнь продолжается.

Пальмовую ветку поставили в сервант на видное место.

Отпраздновали юбилей Алексея – шестьдесят лет. В этом возрасте мужчины еще похожи на мужчин, а женщины – на женщин.

Алексей собрался в Америку. Многие ученые покидали страну, поскольку страна вставала на новые рельсы, науку забросила, денег не платила. Ученые нищенствовали.

Римма согласилась с мужем. Она боялась за Коку. Если стране плевать на ученых, то на даунов тем более. В Америке Коке будет легче. Его, конечно, не вылечат, но и не сбросят со счетов. В Америке на даунов существует своя программа. Она узнавала. После потери опекунов дауны остаются на попечении государства. А это – главное. Имея такую перспективу, можно спокойно жить и спокойно умереть. Кока не пропадет.

Стали собираться, оформлять документы, но все сорвалось в один прекрасный день.

Алексей проспал на работу. Римма заглянула в спальню. Муж спал. «Ну и черт с ней, с работой, – подумала Римма. – Пусть выспится».

В два часа дня она снова заглянула. Алексей спал в той же позе. Она подошла ближе и увидела: Алексей мертв.

Вскрытие определило: смерть наступила от сердечной недостаточности. Врожденный порок аортального клапана. А они и не знали.

Сейчас умеют справляться с этой болезнью, но ведь это сейчас. А тогда…

Америка отпала сама собой. Что там делать Римме без мужа? Они всю жизнь – как ниточка за иголочкой, куда один, туда другой. И Коку вытягивали вместе, и были счастливы в своем замкнутом, обособленном мире. Теперь Римма осталась без Алексея. Только Кока и Женька четыре раза в месяц. Он приходил на воскресенья – отъедался, отмывался и отсыпался. Все остальное время работал. Первый успех мог оказаться случайным. Надо было подтвердить свой успех и утвердить.

Иногда Женька появлялся с синяками на лице. Дрался. Кто-то его бил. Римма допрашивала, Женька отмахивался. Он был как дворовая собака – беспородный, умный и ободранный в боях. Но при этом искренний и бесхитростный, как даун. Римма понимала, что он никогда не разбогатеет – все раздаст. У него никогда не будет своего угла – все пропьет и умрет под лестницей, как Пиросмани.

Римма пыталась наставить его на путь истинный, взять под контроль, но Женька, как планета, крутился исключительно вокруг своей оси.

Родители у Женьки были, но жили они в Мордовии, и управлять сыном из Мордовии они не могли и не пытались. Эту родительскую функцию взяла на себя Римма.

– На что ты потратил постановочные? – спрашивала Римма.

Женька напрягал лоб, пытался вспомнить.

– Ты должен купить квартиру или хотя бы комнату.

– Но я же снимаю…

– Снимать – это выбрасывать деньги в форточку. Форточка…

Римма делала выбрасывающий жест рукой.

– Скучно… – вздыхал Женька.

– Что скучно?

– Копить. Купить. Переезжать. Книги перевозить. Квартплату платить.

– А что интересно?

– Придумать историю. Потом ее снять.

– И все?

– И все.

– А жить?

– А это и есть жизнь.

– Нет. Это работа, – возражала Римма.

– Для меня жизнь и работа – одно.

– Патология, – вздыхала Римма. – Талант – это патология.

– А что норма?

– Заурядность.

– По улицам ходят толпы заурядных. И что, разве их жизнь интереснее?

– У птицы есть гнездо, у зверя есть нора. Гнездиться – это естественно для биологической особи.

– Предположим, – соглашался Женька.

– Тебе нужна крыша над головой, – настаивала Римма.

– А давайте я на вас женюсь. Вы завещаете мне свою квартиру. Мы с Кокой будем в ней жить. Кока, хочешь жить со мной? – орал Женька.

– Кока хочет, – отзывался Кока.

– Ну вот…

Римма складывала Женьке питание в полиэтиленовый пакет. Она готовила ему еду на три дня вперед: банку куриного бульона и пятнадцать штук мясных котлет.

– Ты когда это придумал? – спросила Римма.

– Только сейчас, а что?

– Ничего…

– Как жаль, что мы разминулись во времени, – с тоской проговорил Женька. – Вы идеальная жена для меня. Скромность и достоинство и самопожертвование – это вы. А мне все время тщеславные бабы попадаются. Хотят славы, денег, хотят быть у всех на виду. Жаль, что я не родился на тридцать лет раньше. Но у меня есть мечта. Знаете какая?

– Ну откуда же мне знать.

– Лечь с вами в одну могилу. Ведь это возможно?

– Хорошо, я завещаю тебе место на кладбище.

– А у вас есть?

– Есть. Когда умерла мать Алексея, нам дали площадку на Ваганьковском кладбище, на восемь мест. В тихом уголке. Там и Алексей. И мы с Кокой поместимся.

– А я? – серьезно спросил Женька.

– Всем места хватит.

– Я не шучу.

– Да пожалуйста. Мне не жалко. Вот возьми. Римма протянула пакет.

Женька подошел. Они стояли друг против друга и смотрели глаза в глаза. Женька был худощавый с высокой жилистой шеей, как волк из мультфильма «Ну, погоди!». В нем была своя элегантность, на него было интересно смотреть, интересно слушать. Римма подумала: если бы они не разошлись во времени, у них мог случиться роман и даже брак и они родили бы здорового ребенка.

У Эдит Пиаф был любовник на тридцать лет моложе. В шоу-бизнесе это встречается. Но Римма не из шоу-бизнеса. Она даже не имела левых романов. Ею владела только одна идея – Кока. Ради него она ушла в собственный монастырь и никогда не задумывалась: правильно ли она живет. Это ее судьба, ее крест. Бог так распорядился. Она на Бога не обижалась. Какой смысл обижаться? Это бы ничего не изменило, только закоптило душу.

Женька ушел.

– Дурак, – сказала Римма.

– Кто? – спросил Кока. – Я?

– Нет. Ты самый лучший. Ты это знай.

– А я знаю.

Римма позвонила мне на мобильный и со смехом рассказала о своем разговоре с Женькой, о его желании лечь в одну могилу.

– А может, не ждать могилы? – спросила я.

– Что ты имеешь в виду? – не поняла Римма.

– Я имею в виду личное счастье. Почему мужики могут жениться на молодых, а нам нельзя. Чем Пугачева лучше тебя?

– Она лучше поет, и у нее больше денег.

– Деньги ни при чем. Главнее – душа. А у тебя душа – вечная девушка.

– Душа, может быть. А спина болит, – пожаловалась Римма. – Что-то замыкает. Когда долго сижу, потом не могу встать.

– Пойди к врачу, – посоветовала я. – У меня тоже был радикулит. Три укола – и все прошло.

Римма пошла к врачу. Знакомая завотделением Надежда Николаевна предложила лечь на три дня и спокойно обследоваться.

– Поживи у меня три дня, – попросила Римма. – Кока боится остаться один. Он будет плакать.

Мне не хотелось менять свою жизнь на целые три дня, но дружба требует жертв. Если я не соглашусь, Римма не ляжет в больницу и будет мучиться дальше. В конце концов три дня – не так уж это много.

Я взяла компьютер, свои рукописи и переехала к Коке. Моя дочь Вера жила в гражданском браке с шофером такси. Парень хороший, но не статусный. Он не соответствовал моим амбициям, но выбирать было не из чего. Лучше такой, чем никакого.

С мужем я разошлась, так что мое отсутствие в доме никого не напрягало. Мой прошлый муж Сергей жил свою новую жизнь. Я ничем не интересовалась, но все знала.

Моя бывшая свекровь Вера умерла вполне своевременно, в восемьдесят шесть лет. Хорошее время для ухода: не много и не мало.

Я думала, что меня обрадует ее выбывание: меньше народа, больше кислорода. Но нет. Я не почувствовала радости.

Человечество – это огромная кастрюля, где кипят характеры. И в общем вареве необходима такая приправа, как Вера-старшая. Щепотка горького перца, например, который жжет язык. Иначе жизнь была бы пресна… Так что царствие ей небесное и вечный покой.

Кока ел много. Я накрутила ему куриных котлет, но ему больше нравились мясные. Не дурак.

У Риммы тем временем шел свой сюжет.

Ей сделали ультразвуковое исследование внутренних органов, и обнаружили новообразование в почке.

Надежда Николаевна вошла в палату к Римме и стала объяснять, что у них в больнице старая аппаратура, плохо показывает, ничего нельзя разобрать. Надо отправить Римму в другую больницу, там новая японская техника и совсем другое дело.

– А спина? – спросила Римма.

– Какая спина… – отмахнулась Надежда Николаевна. – Надо разобраться с почкой.

– У меня рак? – догадалась Римма.

Надежда Николаевна молчала. Шумно дышала носом. Потом сказала:

– Операция покажет. Нужна операция. Сегодня мы переведем вас в онкологию. Через пару дней прооперируем.

– Я не могу. Мне надо домой, – заволновалась Римма. – У меня дела.

– Ваши дела – это жизнь или смерть. Сначала операция, потом – дела.

Врач вышла из палаты. У нее было много других больных.

Римма сидела на кровати и смотрела в свои колени. Она всегда понимала, что когда-нибудь смерть явится за ней, но не ожидала, что так скоро и так внезапно.

Что теперь будет с Кокой? У него нет близких, кроме матери. Его засунут в специализированный интернат, и там он быстро умрет от хамства и равнодушия, от безобразной еды и воды, от одиночества и сиротства.

Римма сидела долго, собирала волю в один комок. Потом взяла мобильный телефон, набрала Женьку. Он снял трубку. Судя по голосу, был занят. Римма его чувствовала.

– Я на секунду, – сказала Римма. – Ты не мог бы переехать ко мне на две недели? Пожить с Кокой…

– Не вопрос. Когда?

– Сегодня.

– Не вопрос. А вы?

– Я вернусь через две недели.

– Откуда?

– Какая разница.

– У вас роман?

– Почти, – сказала Римма.

У нее был роман со смертью.

Через два дня сделали операцию.

Римма очнулась в реанимации вся в каких-то трубках и проводах. Ей было так плохо, что она не вспомнила о Коке. Единственное желание – не чувствовать ничего, потому что каждый вдох – мучение. Физическая боль выпивает все силы. Приходила медсестра, делала уколы. Римма забывалась на какое-то время. Потом все сначала. Караул…

Дни шли один за другим, наполненные тошнотворным бессилием. Потом боль немножко отступила, и тогда из подсознания вылез Кока. Как он там?

Римма достала из-под подушки телефон и набрала меня.

– Ты меня слышишь? – проверила Римма слабым голосом.

– Слышу! Как дела? – заорала я.

– Сходи к Коке. Посмотри, как он там… Потом позвони мне.

– Я заеду к тебе в больницу!

– Не надо, – отказалась Римма. – Я никого не могу видеть. Просто зайди к Коке и позвони.

Я приехала в час дня.

Моим глазам открылась батарея бутылок в прихожей. Грохотала музыка. Высокая девушка в шортах красиво двигалась по квартире с мусорным ведром и шваброй. Прибиралась.

Из глубины квартиры вышел Кока с бутылкой пива. Возле него – еще одна девушка, очень милая. Ее тонкая рука отдыхала на плече Коки.

Кока улыбался во весь рот. Он как будто поправился или отек от пива. Вид у него был совершенно счастливый.

Женька тоже был дома. Он спал на диване в одежде. Видимо, не раздевался с вечера. Как упал на диван, так и заснул. Следов наркоты не было, и то слава богу. Коке только наркоты не хватает, а так всё есть.

Я бесцеремонно растолкала Женьку и сказала:

– Вы что, с ума сошли? Дауна спаивать. У него нет фермента, который расщепляет алкоголь.

– Откуда вы знаете? – вежливо поинтересовался Женька.

– У чукчей нет. Они сразу спиваются.

– Даун не чукча, это раз. Во-вторых, я не даю ему крепких напитков, только пиво. А вы кто?

– Родственница, – наврала я.

– Оставайтесь, если хотите, – предложил Женька. – Будете осуществлять контроль.

– Я не останусь в этом бардаке.

– Вы ошибаетесь. У нас не бардак. У нас компания. Я так живу. Я не могу находиться один без друзей.

– А девицы – тоже друзья? – не поверила я.

– Студентки с актерского факультета. А вы что подумали?

Открылась входная дверь, и вошел красавец. В его руках были пакеты с пивом, хлебом и колбасой.

– Диляр! – обрадовалась девушка Коки. – Ты пепси принес?

– Само собой, – ответил Диляр.

– А водку взял? – спросил Женька. – «Пять вечеров»…

– «Пять вечеров» не было, я взял «Пять озер». Он поставил пакеты на пол и увидел меня.

– Здравствуйте, я Диляр, – представился он.

– А что это за имя? – поинтересовалась я.

– Таджикское имя. Я таджик.

– Вы приезжий? – Не хватало здесь гастарбайтеров.

– Нет. Я москвич. Я учусь на операторском факультете.

Это был цивилизованный таджик. И девушки воспитанные, из хороших семей. Ничего не скажешь. Молодые люди наслаждались молодостью, свободой и предоставленным помещением (хатой). Однако для Коки вся эта обстановка – большая нагрузка. Он ничего такого не знал. Он жил в стерильной обстановке, и как оно скажется…

– Вы хотите, чтобы мы ушли? – спросил Женька.

Если они уйдут, значит, я должна остаться с Кокой. А мне надо вернуться домой и обслуживать беременную дочь. К тому же я не переношу ограничения свободы. Я не могла бы сидеть в тюрьме, например.

– Оставайтесь, – сказала я. – Только не давайте Константину водку.

– Константин, это кто? – не понял Диляр.

– Кока, – объяснил Женька.

– А-а… А он и не пьет водку. Ему не вкусно. Он только пиво пьет.

Кока ходил в одних трусах, довольный жизнью. Ему тоже нравилось быть в компании. Он не стеснялся своего тела, слегка бабьего, с толстыми ляжками. Молодежь воспринимала его доброжелательно и даже нежно, как больного породистого пса: кормили, гладили, не обижали насмешками. Он был равный среди равных, просто немножко другой.

– Если будете курить, проветривайте, – предупредила я.

– А мы не курим, – сказала девушка с ведром. – Это сейчас не модно. Вред здоровью. Те, кто курят, – неудачники.

Я посмотрела на девушку. Ноги, как у модели. Волосы шелковые и промытые. Смотрит скромно, но с достоинством. Знает себе цену.

Обычно пожилые люди брюзжат на молодежь. Срабатывает зависть. «Зима не даром злится, прошла ее пора». А я люблю молодых. Они красивые. У них большое будущее. А у стариков – маленькое. А у Риммы – его вообще нет.

Я позвонила Римме в больницу и сказала:

– Всё в порядке.

Я не хотела ее расстраивать или пугать. Но мне было понятно: на Женьку оставлять Коку нельзя. Женька слишком занят своей жизнью, чтобы отвлекаться на чужую. Кока будет болтаться у него под ногами, и Женька привыкнет его отфутболивать, чтобы не мешал.

На меня тоже нельзя оставлять Коку. Я имею в виду тот случай, если Риммы не станет. Моя дочь Вера через полгода родит, появится маленький ребенок, устремленный в будущее. Он потребует всю меня без остатка. Я этого жду с великой надеждой на спасение. Так хочется кому-то принадлежать.

Римма вернулась домой через три недели. Ей назначили химиотерапию. Она через день ездила в больницу, принимала капельницу. Переносила хорошо. Откуда ни возьмись взялись силы. Появилась надежда, что все обойдется. Это раньше рак – приговор. А сейчас медицина шагнула вперед, и больные живут десятилетиями и помирают от другого.

Римма устремилась в церковь, подолгу стояла перед иконой Спасителя, умоляла оставить ее подольше, чтобы хватило на жизнь Коки. Спаситель слушал внимательно, как казалось, но не помог. Рак вернулся.

– Езжай в Израиль, – сказала Надежда Николаевна. – Нечего здесь время терять. Там почти все говорят по-русски. Не надо переводчика нанимать.

Римма задумалась.

Израиль повлек две проблемы: деньги и Кока. Где взять деньги и на кого оставить Коку.

Первая проблема была решена: Римма продала дачу. Ее купил сосед, захотел увеличить свой участок. Сосед завел натуральное хозяйство. Ел свои натуральные продукты: мясо, яйца, молоко. Дом Риммы он превратил в баню.

Вторая проблема буксовала. Женька уехал в экспедицию на три месяца. Я сидела с внучком, с утра до вечера торчала у Верки.

Можно взять женщину из агентства – хохлушку или молдаванку, но как пустить в дом незнакомого человека… Обворует и сбежит.

Римма вспомнила, что у нее есть дальняя родственница Лена, учительница в младших классах. Зарабатывает копейки. Перебивается с хлеба на квас. Дети не помогают. Сами перебиваются с хлеба на квас. Ждут, чтобы мамаша подкинула…

Римма нашла телефон Лены. Позвонила ей и сказала:

– Я оставлю тебе свою квартиру в центре. Ее оценивают в миллион долларов. Я сделаю документы на тебя. Но ты должна жить с Кокой.

– Зачем мне жить с твоим… – Лена запнулась. Она хотела сказать «с твоим идиотом», но взяла себя в руки. – С твоим Кокой?..

– Затем, чтобы получить мою квартиру.

– А ты где будешь?

Римма молчала.

– Где? – переспросила Лена.

– В Караганде.

– А что ты там забыла?

– Я умираю, – просто сказала Римма. – Мне не на кого оставить сына.

– А-а… – сообразила Лена. – Ты же еще не старая.

– Умирают всякие.

Помолчали.

– Дауны долго не живут, – продолжала Римма. – У тебя останется миллионная собственность. Ты сможешь ее сдавать за пять тысяч евро каждый месяц. Тебе не надо будет работать.

– Ну да… – осознала Лена. – А когда ты уезжаешь в свою Караганду?

– Сначала в Израиль, – сказала Римма.

Израильские врачи поменяли химиотерапию.

Римма ходила на капельницу, потом возвращалась в гостиницу, и оставшиеся сутки жила в обнимку с унитазом. Ее выворачивало наизнанку. Видимо, в московской больнице ей вводили облегченные препараты, недостаточно эффективные или просто общеукрепляющие.

Римма позвонила мне из Тель-Авива и попросила навестить Коку. Эта роль проверяющей была мне знакома.

Я отправилась к Коке. Открыла дверь своим ключом. Кока сидел в одиночестве, какой-то весь серый, как будто запыленный. В доме тускло от пыли и грязи. Кухня заставлена грязной посудой. В холодильнике пакет прокисшего молока и кусок заплесневелого сыра.

Кока обрадовался моему приходу.

Я принесла ему коробку зефира. Он съел ее всю и сразу. Кока был откровенно голодным.

Я поставила чай.

Кока достал сыр, срезал зеленую влажную плесень с боков. Это была не благородная плесень рокфора, а просто плесень, которой можно отравиться. Кока срезал умело, видимо родственница Лена приучила его к выживанию.

Я выскочила в магазин и купила необходимое на неделю: жиры, белки и углеводы.

Когда я вернулась, Лена была в квартире. Она не жила с Кокой, а навещала его время от времени. Лена совершенно не была смущена тем, что я застукала ее на свинстве.

– Вы здесь не живете, – уличила я. – И вы морите Коку голодом. Вам не стыдно?

Лена не ответила. Молча подвинула Коке холодную отварную картошку. Видимо, принесла из дома.

Кока не ел. Он перебил себе аппетит зефиром. Лена крутанула Коке ухо. Кока взвыл.

– Что вы делаете? – испугалась я. – Это же больно.

– А он иначе не понимает.

– Понимает, – возразила я. – Он все понимает.

Чувствуя поддержку, Кока завыл сильнее.

– Заткнись! – приказала Лена.

Кока замолчал, его глаза смотрели затравленно. Видимо, его не первый раз били. Он втянул голову в плечи и ждал.

– Так, – сказала я. – Если вы еще раз ударите больного человека, я вас посажу.

– За дауна ничего не бывает.

– Сейчас другие законы. За бездомную собаку бывает, не то что за человека.

– У меня нет сил, – спокойно объяснила Лена. – Я полдня в школе, потом еще сюда ехать… Дети ведь дикари: скачут, улюлюкают, не слушают. У меня по ночам слуховые галлюцинации.

– Не надо было соглашаться. Римма нашла бы другую сиделку.

– И еще сюда ехать за тридевять земель, – продолжала Лена. – На трех видах транспорта…

– Зачем вы согласились?

– За квартиру. Ежу понятно.

– Ежу, может, и понятно, а мне нет.

Я выложила свои продукты из сумки в холодильник и предупредила:

– Учтите, я буду приезжать…

Перед тем как уйти, я подошла к Коке.

– Мама скоро приедет, – пообещала я.

– Я не доживу, – горько молвил Кока. – Не доживу…

Я поцеловала его в круглое личико. Он погладил меня ладошкой по щеке. Его рука была в картошке.

Римма вернулась слабая, но целеустремленная и первым делом вызвала уборщицу, чтобы убрать дом. Квартира находилась в центре. Пыль проникла даже сквозь закрытые окна.

Уборщица Клава орудовала мягкой тряпкой, смачивая ее время от времени. Это называлось «влажная уборка».

Кока внимательно наблюдал за ее действиями.

– Чего ты за мной ходишь? – спросила Клава.

– Каждая пылинка – это секунда, – объяснил Кока. – Ты стираешь время.

Клава смотрела на Коку, не зная, как к этому относиться.

– Не надо вытирать? – спросила она. – Так оставить?

– Не слушай его, – посоветовала Римма. – Философ нашелся…

Кока не обиделся и протянул Клаве кружок зефира. После уборки сели пить чай.

– Широко живешь, – заметила Клава. – Вдвоем в четырех комнатах. По две комнаты на человека.

– И что теперь? – не поняла Римма.

– Сдай комнату. Будут деньги. У меня одна комната, и то я сдаю угол. На еду хватает.

Римма внимательно слушала. Вопрос денег стоял воспаленно. Все дачные запасы подходили к концу, а жить на пенсию и на пособие инвалиду было нереально.

– Кто согласится жить с дауном? – усомнилась Римма.

– С Кокой? Да он лучше нормальных. Добрый, ласковый… Ты что.

– А где я возьму жильцов? – спросила Римма. – Дать объявление в газету?

– Никаких газет, – запретила Клава. – Придут черные риелторы и убьют. Я тебе приведу. У меня есть две сестры. Порядочные, чистые. Будут за тобой приглядывать. И деньги в дом, и жить веселее.

Клава привела двух чеченок. Это были тихие женщины – прямые и какие-то одинаковые. Возраст не читался. Где-то от сорока до шестидесяти. С ними был пятнадцатилетний мальчик Магомед – сын младшей сестры. Магомед – русоволосый и сероглазый, нетипичный для чеченца.

– Он на отца похож, – сказала одна из сестер.

– А отец где? – спросила Римма.

Чеченка подняла брови и опустила. Пожала бровями. Не ответила. Возможно, отец пребывал в бандформированиях. Но не обязательно. Звали сестер Патимат и Рузанна.

Римме понравилось то, что они мало разговаривали и хорошо отреагировали на Коку. Они его не боялись и не сторонились.

Легко договорились о деньгах. Римма не заламывала цену, чеченки не торговались. Их все устраивало.

Чеченки держали рыбную точку на базаре. У них была хорошая рыба: камчатская треска, синий палтус, живой карп.

Магомед помогал в павильоне: вылавливал сачком карпа, подносил покупку к машине клиента.

– Почему мальчик не в школе? – спросила Римма.

Рузанна приподняла брови и опустила. Римма больше не приставала. Возможно, образование не входило в приоритеты семьи.

Через неделю совместного проживания стало казаться, что они так жили всегда.

Чеченки не мешали. Они уходили из дома рано, перед работой ездили на базу, закупали товар. Приходили довольно поздно, после восьми. Ели у себя в комнате. Ходили на цыпочках, боялись шуметь.

Кока постоянно устремлялся к ним в гости. Римма его оттуда вылавливала. Однако было заметно, что чеченки не тяготились Кокой. Они находились в недружелюбной стране, и теплое отношение любого существа, включая дауна, их грело.

При ближайшем рассмотрении стало ясно, что сестрам все-таки не по шестьдесят лет, а много меньше. В районе сорока. У обеих были длинные волосы, которые они сворачивали в узел и покрывали сверху платком. Платок носили низко, над бровями.

Если бы чеченок переодеть и перепричесать – выглядели бы как современные европейские женщины.

– Вы не хотите отрезать волосы? – поинтересовалась Римма. – Будет удобнее за ними ухаживать.

– Нам нельзя, – ответила Патимат.

Римма не стала вдаваться в подробности – почему нельзя. И без слов ясно почему: Аллах акбар. Было невозможно представить этих женщин пьющими или пляшущими с мужиками. «Скромность и достоинство» – как говорил Женька. Ислам указывает женщине ее место в обществе. А пресловутое раскрепощение женщины, Коллонтай, сексуальная революция, феминизм – достижения спорные.

Рузанна говорила иногда: «Мне бы шальвары с бубенчиками – и в гарем». В гареме лучше, чем рыбой торговать.

Магомед подружился с Кокой. Они вместе осваивали компьютер.

– А где вы жили до меня? – поинтересовалась Римма.

– У хозяйки, – ответил Магомед. – Она нас выгнала.

– Почему?

– Мы жили втроем, а она нашла узбеков пятнадцать человек. Денег больше.

– Пятнадцать человек в одной квартире?

– В одной комнате.

– Как же они помещались?

– Стелили на пол ковер и спали вповалку.

– Ужас, – сказала Римма. – Как в тюрьме.

– Жизнь заставит… – вздохнул Магомед. Римма внимательно посмотрела на мальчика. В пятнадцать лет он уже знал – на что способна жизнь, и это вместо того, чтобы гонять по двору мяч или ходить с подружками на дискотеку.

Днем Римма спала.

Дневной сон, как правило, был крепкий и сладкий, как хороший кофе.

В прихожей звонил телефон. Римма не подходила. Ей не хотелось ни с кем разговаривать. Звонили подруги, заботились, но в самой глубине их вопросов таилось глумливое любопытство: а каково это – помирать? Страшно или ничего особенного?

Очень может быть, что смерть – это не точка, а запятая. Тогда не страшно. Но главное в этом вопросе: Кока. Что с ним делать? Может быть, попросить чеченок: пусть привезут девушку из аула. Римма перепишет на нее квартиру. Девушка станет для Коки всем: матерью, женой, сиделкой…

Римма уехала в Израиль. Ей полагалось пройти очередную химиотерапию.

На этот раз она спокойно оставила Коку на Патимат и Рузанну, но все же попросила меня зайти и проверить. Я пообещала. Контроль на мне. Римма отправилась в Тель-Авив – приморский город, с пальмами, похожий на Сухуми.

Явилась к своему врачу Леве Когану.

– Все чисто, – сообщил Лева. – Пока, во всяком случае.

– Пока? – переспросила Римма.

– Окончательно я вас вылечить не могу, но продлить жизнь могу, – пообещал Лева.

– На сколько?

– Этого вам никто не скажет. Это решают не здесь. Главное, лечитесь у одного врача, которому вы доверяете. Избегайте всяких целителей. Сейчас много шаромыжников, наживаются на человеческих несчастьях. Разводят на деньги. Сейчас рак – это бизнес.

– Караул, – испугалась Римма.

– В вашем случае не «караул», а «ура». У вас все чисто.

– Пока… – уточнила Римма.

Вечером Римма отправилась в ресторан и одна, в одиночку отпраздновала свое временное «ура».

Ресторан был маленький, недорогой. Вокруг говорили по-русски.

За соседним столом сидела большая компания, пели «Старый клен». Пели очень хорошо. Видимо, это были русские евреи.

У Риммы навернулись слезы. Эти люди любили Россию, а Россия их – нет. Евреи для русских – тоже другие. Не дауны, конечно, но… Евреи всего в жизни добиваются талантом и трудом. Однако русские предпочитают обесценить эти усилия, подменить такими качествами, как хитрость, пронырливость… И вот русские евреи сидят в маленькой, жаркой, тесной стране и тоскуют безответно по русской культуре, по русским просторам.

Последнее время образ врага – не еврей, а чеченец. Чеченцы режут головы миротворцам и кладут их на снег. На этом фоне мирный еврей со скрипочкой выглядит безобидно, почти ангел.

Для Риммы Лева Коган в белой шапочке – настоящий ангел. Ангел-хранитель.

Зазвонил мобильный телефон. Это была я. Звонила с отчетом.

– Кока в полном порядке. Я сегодня там была.

– И что?

– Коку моют в ванной два раза в неделю. Специально приглашают мужчину. Потом приходит мулла и читает над ним молитву.

– Зачем? – удивилась Римма. – Он же не мусульманин.

– Не знаю. Кока после этого хорошо спит. Патимат потрясающе готовит. Я у них ела. Два раза в неделю рыба, три раза – мясо. Баранина в основном.

– А Кока это ест?

– Еще как наворачивает. Они Коку любят, как своего. Я это вижу. Меня не проведешь. Так что можешь спокойно умирать.

– А я не собираюсь, – сказала Римма. – Я сейчас знаешь где?

– У любовника, – предположила я.

– В ресторане.

– А что ты ешь? Бульон и котлеты?

– Я ем кошерную еврейскую еду. Не смешиваю мясное и молочное. Они не смешивают потому, что у них жарко. А у нас холодно. Мы все смешиваем и запиваем водочкой. – Как твои дела? – спросила Римма.

– Веркин шофер сбежал. Я чувствую, что мне придется одной тащить этого ребенка. Павлика. Но я уже люблю его больше всех мужчин в природе. Он навсегда останется моим, никуда не сбежит.

– Ну да… – согласилась Римма.

Дети должны вырастать и уходить, а не оставаться навечно.

Телефон разъединился. Конец связи.

Римма стояла в аэропорту в очереди на свой рейс. Ее особенно не расспрашивали и не проверяли. Что взять с бледной худосочной Риммы. Вряд ли она пронесет бомбу в салон самолета. Но молодых мужчин трясли до седьмого пота.

До Москвы три с половиной часа. Римма пробовала читать, но не могла сосредоточиться. Мысленно распределяла комнаты: одну сестрам, другую себе, Коку придется поселить вместе с Магомедом. Ничего страшного. И одна – четвертая комната – общая, собираться по вечерам, смотреть телевизор. Коке это полезно, нечего ему быть затворником. И не надо забывать слово «пока», которое обронил Лева Коган.

Ей не на кого оставить Коку, кроме этой семьи. Друзья и родственники не годятся. Сгодились совершенно чужие, случайные люди.

В спину начали долбить пятками. Римма оглянулась. За ней сидел бедуин и устраивался в кресле с ногами.

«Дикарь», – подумала Римма. Она стала додумывать свою ситуацию, но ход ее мыслей пошел по другому руслу. Чеченки, конечно, качественные, но кто знает, что у чеченов внутри. Она оставит на них квартиру, а они увезут Коку в Чечню и сделают его рабом, заставят работать, таскать тяжести. Надо бы себя как-то обезопасить. Нанять адвоката и составить договор об опеке. В этом договоре будет все прописано, и никто никого не сможет объехать на хромой козе.

Никакой договор не заставит любить дауна. Можно рассчитывать только на человеческие качества. Патимат не обидит Коку. Римма это чувствует. А чувство больше, чем знание.

Самолет сел. Слава богу.

Римма не любила летать, не любила болтаться между небом и землей. Гораздо спокойнее, когда твердь под ногами.

Римма добралась в девять вечера.

Все были дома. По квартире плавали благородные запахи: жареного мяса и разнообразных трав. Патимат готовила ужин.

Кока и Магомед сидели перед компьютером. Играли в какую-то компьютерную игру. Кока нажимал не ту кнопку, Магомед терпеливо поправлял.

Все высыпали в прихожую навстречу хозяйке.

Патимат вытерла руки о передник, сдержанно поклонилась.

Кока обнял маму, ткнулся в ее лицо своим мокрым рыльцем и тут же убежал обратно.

С компьютером ему было интереснее.

Ночью Римма проснулась в своей комнате. Окно было сплошь темным. Значит, светать не начинало. Ночь. Улица глухо бормотала. Урчал холодильник за стеной. Потрескивал рассыхающийся паркет. Эти нехитрые звуки наполняли Римму тихим счастьем. Как хорошо дома…

Счастье – это сама жизнь, и не надо искать иного. Кто это сказал? Она не помнила. Да и какая разница…

Кирка и офицер

Майору Сидорову пришла почтовая открытка следующего содержания: «Дорогой Миша, если ты завтра, шестого ноября, в семь часов вечера не придешь к третьей колонне Большого театра, я повешусь. Кира».

Сидоров ничего не понял, перевернул открытку, прочитал адрес: «ул. Ленина, д. 22, кв. 10. Сидорову М. А.». Все правильно, адрес сходится. Но никакой Киры он не знал.

Сидоров поднялся на свой третий этаж без лифта и уже на втором этаже слышал запах жареной рыбы. Возле его дверей этот запах сгущался.

Сын Валерик выскочил под ноги и закрутился вокруг отца. Он все время крутился, как будто имел внутри себя неиссякаемый мотор и взбивал в пространстве бешеный коктейль. Волосы у Валерика дыбились от грязи. Он не переносил, когда шампунь затекал в глаза, так визжал и нервничал, что родители жалели ребенка, берегли от психического ущерба и мыли голову раз в три недели.

Сидоров поцеловал Валерика, от его головы пахло старыми сухарями. Потом протянул жене открытку. Она прочитала и тоже ничего не поняла.

– Это тебе? – спросила жена.

– Выходит, мне, – ответил Сидоров, раздеваясь.

– Ну, правда… – не поверила жена.

Сидоров молча расшнуровывал казенные ботинки. Жена покорно ждала.

Внешне она отдаленно напоминала актрису Доронину, относилась к типу женщин «мечта офицера» и нравилась всем мужчинам без исключения – блондинка в теле, яблоня в цвету. Цвет к сорока годам пооблетел, но зато настало время плодов. Дочь Нелли, восемнадцати лет, дитя любви. И сын Валерик восьми лет. Поскребыш. Жена знала: Сидоров любит Валерика так, что ни одной бабе там делать нечего. Ни одна не отвлечет от сына, хоть у нее будет бриллиант в одном месте. Да и откуда у Сидорова бабы? На них деньги нужны, свободное время и свободная душа. А у Сидорова ни первого, ни второго, ни третьего. Да и чего там долго рассусоливать? Семья – дело серьезное, как сад: и вскопал, и взрастил, и удобрил. Некогда отвлекаться на чужое.

– Ну, правда… – повторила жена.

– Чего непонятного? Какой-то Миша обманул какую-то Киру, выдумал адрес. Первое, что на ум пришло. А так как улица Ленина есть в каждом городе и дом двадцать два и квартира десять, то письмо пришло к нам.

– А Сидоров почему совпало? Сидоров же не Ленин, – усомнилась жена.

– Правильно. Ленин – один. А Сидоровых миллион. Третья самая распространенная фамилия: Иванов, Петров, Сидоров.

Жена подумала и сказала:

– Наверное, этот Миша лечился у тебя в госпитале.

Мысль была проста, как все гениальное. Сидоров работал в военном госпитале, заведовал кабинетом политпросвещения. Политически просвещал. Мало ли через его руки прошло этих Миш…

Сели к столу. Жена приготовила борщ, овощи были нарезаны крупно, как скоту. На второе – рыба, перемороженная, сухая, как опилки. Продукты были плохие, и чтобы приготовить хороший обед, требовалось время и воображение. Жена жалела время. Зачем тратить часы на то, что будет уничтожено за десять минут. Все равно в желудке все смешается. Но что ей действительно удавалось, так это компот из сухофруктов. Жена не ленилась разрезать сухофрукты пополам, и тогда запрятанное в них лето как будто вырывалось на волю, пахло солнцем, сливой и яблоком.

Валерик сидел рядом и тоже наворачивал с аппетитом, шумно подсмаркивая. И было странно: куда это все девается? Наверное, сгорает в беспрерывной моторике. Валерик был худенький, с большими глазами, без щек и походил на рыбку кильку в аквариуме, когда она смотрит, уткнувшись носом в стекло.

После обеда Сидоров проверял у Валерика уроки, воспитывал, грозил пальцем. Валерик не верил в строгость, пережидал отцовы нравоучения, ждал, когда покажут по телевизору «спокойку». Но вместо «спокойки» мыли волосы. Валерик визжал на каких-то нечеловеческих частотах, режущих слух. Все устали от перенесенного стресса. Ну что делать? Хоть бери да брей наголо и протирай голову мокрой тряпкой.

В девять часов Сидоров включал программу «Время». Кроме программы «Время» по телевизору нечего было смотреть. Патлатые парни, голые девки бесновались с гитарами. Глаза бы не глядели. Сидоров пошел спать.

Перед сном он любил почитать газету «Правда». Сегодня в «Правде» сообщались основные направления по стабилизации народного хозяйства и переходу к рыночной экономике. Сидоров пытался вникнуть в основные направления, но его отвлекала эта дурацкая открытка. Неведомая Кира, должно быть, влюбилась в Мишу или забеременела, а может, то и другое. Вызвала на разговор. Пригрозила повеситься. А вдруг и в самом деле повесится?

Сидоров подумал о дочери Нелли, которая уехала учиться в Ленинград, крутится там без отца, без матери.

Жена Сидорова шуршала по хозяйству. Потом тоже легла. Смотрела в потолок.

– Миш! – позвала она. – Завтра суббота. Выходной день.

– Ну? – Сидоров и так знал, что суббота – это выходной.

– Съезди в Москву, дойди до Большого театра. А то вдруг правда – возьмет и повесится. А мы будем виноваты.

– Она дура, а мы виноваты?

– Могли предотвратить и не сделали. А молодые – они все дураки.

Сидоров вздохнул: до Москвы четыре часа. Там час. Обратно четыре. Девять часов. Утомительное мероприятие. А с другой стороны: что такое девять часов в сравнении с целой жизнью, со спокойной совестью…

Сидоров обнял жену. Он любил, когда она была хорошая. Злым и плохим человек бывает от безлюбья и от усталости. А если жена устает – виноват муж. Значит, жена бывает плохая по его вине.

Сидоровы заснули в общем дыхании, в общих мыслях, общем мировоззрении. Они одинаково взирали на этот мир в последнем десятилетии двадцатого века.

Сидоров приехал в Москву. Прошелся по Арбату. Опять черт-те что… Вроде Москва, Россия, а вроде Париж какой-нибудь. Что хотят, то и делают. Какая-то баба надрывным голосом к чему-то призывала, а баба вроде не сумасшедшая. Шла бы домой, внуков нянчить.

Толстый парень торговал гороскопами. На кого-то он был похож… Вспомнил. Года два назад в госпиталь поступил призывник, зад – как раскрытый парашют, ни одна пижама не налезала. В своей ходил. Диагноз: вегетативно-сосудистая дистония. Как у старика. Здоровый бугай. Ясное дело, прячется от армии. Мамаша прячет. Артистка московского театра. Концерт для раненых организовала, известных артистов навезла. В актовом зале выступали. А к тем, кто без ног, индивидуально в палаты пришли. Артистка в возрасте – плакала, жалела ребят. Героев жалела. Лучше бы своего симулянта пожалела. Значит, одни должны терять руки, ноги, глаза, а другие за мамкины юбки прятаться. Зады наращивать. Он так ей и сказал после концерта. Артистка глазки вытаращила, все внутри слиплось от страха, даже жалко стало. Он сказал: «Я действую согласно воинского устава. Я служу».

А она ему: «Но ведь вы не собака»… Ничего себе… Пусть скажет спасибо: вышел указ – студентов в армию не забирать. Ее счастье, а то он упек бы этого вегетативно-сосудистого. Показал бы, кто собака, а кто хозяин…

Сидоров подошел к Большому театру в точно назначенное время. Киру он узнал сразу. Понял: ОНА. Почему? Непонятно. Узнал, и все.

Она стояла, озираясь по сторонам. Большое лицо, большие бедра. Высокая. Молодая. Без шапки. Волосы неестественно белые, как луна.

– Здравия желаю! – Сидоров по привычке приложил пальцы к фуражке. – Вы Кира?

Она окинула его взглядом с головы до ног, как товар. Товар не понравился. Это было видно по ее лицу. Выражение стало брезгливым, будто ей под нос подвесили кусочек дерьма.

Сидорову захотелось отойти, но надо было выполнить задание, а уж потом быть свободным.

– Это ваше? – Сидоров достал открытку, он специально положил ее поближе, во внешний карман шинели.

– А как это у вас оказалось? – Кира уставилась на него с активным недоумением.

– По почте. Так что Миша не придет. Не ждите.

– А вы откуда знаете?

– Раз открытка пришла мне, значит, она не попала к Мише, – разъяснил Сидоров.

– А почему она пришла к вам?

– Миша дал мой адрес.

– Зачем?

– Чтобы не давать свой.

– А-а-а… – Кира наконец поняла. – Козел… – оскорбилась она.

Задание было выполнено. Можно идти. Но Сидоров медлил.

– Вы… это… – начал он.

Кира ждала. Сидоров не знал, как оформить свою мысль. Он хотел сказать, что жизнь дается человеку один раз и не следует ее самовольно прерывать из-за неудачной любви.

– Чего? – поторопила Кира.

– Ну… это… – Сидоров мучился с напряженным лбом, и Кира, в свою очередь, заподозрила в нем умственную недостаточность. – Вы тут пишете, что повеситесь.

– Зачем? – не поняла Кира.

– От несчастной любви, наверное…

– Прямо… – Кира усмехнулась. – Буду я вешаться из-за каждого козла вонючего. Вас знаешь сколько?

Из текста Киры автоматически получалось, что и он, майор советской армии, – тоже вонючий козел. Стоило за этим ехать на край света, хоть этот край и был расположен в самом центре Москвы.

Сидоров повернулся и пошел. Ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Кто это сказал? Не важно кто. Правильно сказал. Пропал день. И ночь пропала. Две последние электрички отменили в связи с забастовкой. Железная дорога бастовала. Прямо как при царе. Сидоров посмотрел на часы: следующая электричка в семь утра. А сейчас – семь вечера.

При Брежневе было лучше. Как человек на протезе: неудобно, но стоит. А сейчас протез отбросили: стой на одной ноге. Не нравится – падай. Зато гласность. Правда. Вот и езжай домой на правде верхом.

Сидорова тронули за рукав. Он обернулся. Перед ним стояла Кира. Не противная. Нормальная.

– Вы что, специально ехали? Из-за меня? Сидоров не ответил.

– Познакомиться хотели? – догадалась Кира.

– Нет. Не хотел. Зачем мне?

– А чего ехали?

– Ну… чтобы не повесилась.

– А вам-то что?

– Жалко все же.

– Так вы ж меня не знаете…

– Ну и что? Все равно жалко.

Кира покрутила головой.

– Надо же…

– А что ты удивляешься? Нормальных людей не видела?

Сидоров незаметно для себя перешел на «ты». По праву старшего чином.

Кира с открытым любопытством рассматривала странного человека, непривычного, как пришелец. Такое бескорыстие она встречала только в книгах: приехать из другого города, спасти человека от смерти и даже не пристать. Не получить никакой компенсации. А ведь он не старый. И даже ничего. Его надо только отмыть, постричь, обрядить в западные шмотки – получится не хуже, чем прошлый Миша. Лучше.

– А у вас есть где ночевать? – спросила Кира. Сидоров промолчал. Ночевать он мог только на вокзале, возле касс для военнослужащих.

– Если хотите, пойдемте ко мне. У меня в комнате две пустые койки. Можете спать у окна, а можете у стенки.

Сидоров молчал. Нормально выспаться на нормальной койке – это, конечно, лучше, чем всю ночь промаяться в твердом кресле. Но с другой стороны, в каком-то общежитии, с какой-то Кирой – что за общество для работника идеологии? Обворует еще…

– Боитесь? – догадалась Кира. – Не бойтесь. Вы просто так ехали. Я просто так вас зову.

Комната Киры находилась на первом этаже, и поэтому в дверь она только выходила. А входила в окно. Для этой цели под ее окном лежал деревянный ящик из-под макарон. Нога – на ящик, коленка – на подоконник. Раму она не запирала, а только прикрывала.

Конечно, удобнее ходить в дверь, как все люди, но вахтерша тетя Валя не пускает мужчин и называет их кобелями, а Киру и Надю – сучками. Забыла, что сама была молодая в послевоенные годы и пересыхала без любви, как колосок в засухе. А теперь сидит, как стог сена. Все забыла. А может, помнит. И мстит: я пересыхала и вы пересыхайте.

Короче, Кира предпочитала миновать тетю Валю. Не встречаться с ней. Ногой на ящик. Коленкой на подоконник. И все дела.

Сидоров, не рассуждая, последовал за Кирой, ловко перебрасывая свое тренированное тело.

В комнате оказались три кровати, три тумбочки и шкаф.

Кровать в центре принадлежала Кире. У окна – Наде. Надя ушла на два дня на аборт. Аборты она делала легко. Не брала в голову.

Кровать у стены пустовала вообще. Прежде на ней спала третья малярша из их бригады Рита Шутова. Но Рите повезло, как Золушке в сказке. Вышла замуж за американца. Американец совсем никудышный. Никого не мог уговорить с такой внешностью. Ни одна западная баба не решилась. А наша Рита – из общежития, от малярного ведра – куда хочешь и с кем хочешь… Тем более в Америку. Пишет письма: скучно, хотя овощи и фрукты – круглый год.

Кира и Надя тоже стали ходить по местам туризма: в цирк, к Большому театру. Но с иностранцами не получалось. Языковой барьер. Только жестами. Однажды, правда, нарыли двух арабов, привели в общежитие – каждая на свою койку. Так то ж арабы… Положили деньги на тумбочку – и все дела.

С Мишей Сидоровым познакомились на Черном море. Она плыла, и он плыл. Прямо в воде любили друг друга. Волны нежно бились об их тела. Малиновый шар солнца стоял на горизонте, все больше проваливаясь в море. Хорошо было. Было и прошло. Где лето? Где Миша? Нету ничего. И ничего не будет. Только прораб Скороспелов, коммунист, взяточник, из девчонок бутыли вымогает и при этом норовит пристроить свой вялый член. Входит в недостроенный дом, как зверь в чащобу, – озирается: нет ли свидетелей, нет ли опасности. Боится, что начальству донесут, аморалку пришьют, жене доложат. Он хочет все себе позволить и ни за что не отвечать. Привык так жить. Смотрит подозрительно, с прищуром. На лице опыт грязи.

Кира вздохнула от разъедающего несоответствия. От разлада мечты с действительностью. – Чаю хочешь? – предложила она. – У меня плавленый сырок есть.

Сидоров достал из портфеля целлофановый пакет с бутербродами. Жена собрала. В каждый бутерброд был вложен зеленый лук. Витамины. Жена на окне круглый год выращивает. Сидоров вспомнил свой подоконник со стрелками лука, и ему стало жалко жену, сына и себя вместе с ними.

Кира почувствовала его сиротство и не проявила сексуальной инициативы. Пусть освоится человек.

– Ты где работаешь? – спросила она, переходя на «ты». Кира чувствовала себя увереннее на своей территории.

– В госпитале.

– Врач?

– Замполит.

– А зачем он нужен? – Ей казалось, в госпитале болеют и лечат. И этого достаточно.

– Значит, нужен…

Кира отвинтила от термоса крышку, разлила чай по чашкам.

– Ты коммунист?

– А как же? – удивился Сидоров.

– У нас на стройке три коммуниста из партии вышли.

– Ну и дураки.

– Почему?

– А вот посмотришь: мы еще свое слово скажем, – пообещал Сидоров.

– Так вы уже сказали. Семьдесят четыре года говорите свое слово.

– И еще семьдесят пять будем говорить.

– Так армию сокращают, – напомнила Кира.

– Да… – согласился Сидоров. – У нас многие в кооператив пошли. Бычков выращивать.

– И правильно, – поддержала Кира. – Лучше народ мясом кормить, чем разговоры разговаривать.

Сидоров промолчал. Одно дело – накормить мясом. Другое – напитать идеями. Но Сидоров не стал доказывать, рассыпать бисер перед свиньями. Кира – молодая женщина и, значит, потребитель, как все молодые. Им бы только потреблять бездумно, ничего не давая взамен.

– Ничего, – упрямо сказал Сидоров. – Кабинеты политпросвета везде нужны.

Кира промолчала в свою очередь. Родильный дом имени Крупской, в котором лежала Надька, заражен стафилококком. В Америке такие дома сжигают, в открытом пламени и на три метра в глубину. А у нас марганцовкой моют и хлоркой посыпают. А стафилококку от этой хлорки ни холодно ни жарко. Так и с политпросветом, с торжеством коммунизма. Отказались – значит, надо жечь. А они только марганцовочкой сверху. Посмотрела кино «Так жить нельзя». И в самом деле нельзя. А вот – напротив хороший человек и говорит: «Так жить надо». Кого слушать?

Можно, конечно, никого не слушать. Жить своими мыслями. Но свои мысли крутятся только в одном направлении. Выйти замуж по страстной любви, любить мужа, как любовника, и путешествовать, менять картинки перед глазами. Индия, например, со слонами, Египет с пирамидами, Венеция с каналами и гондольерами.

А что она видит? Стройка зимой – замерзшая грязь, как застывшие волны. Стройка осенью – грязь, без конца и края, как жидкая планета. Секции строящегося дома – железобетонные и холодные, как пчелиные соты, сработанные чертом. И прораб Скороспелов.

Сидоров вдруг поднялся, стал двигать мебель. Кровать Киры вплотную придвинул к Надькиной. А на место кровати притащил шкаф, поставил, как ширму. Отгородился.

– Зачем это? – удивилась Кира.

– Я спать хочу, – дипломатично объяснил Сидоров.

Кира слышала, как он раздевается. Потом ложится. Их разделяло нечто большее, чем шкаф. Она ощущала отчужденность, почти враждебность Сидорова, будто это был не половозрелый мужчина, а бурый медведь. Странно даже.

Кира тоже разделась и легла. Потушила свет. Стало тихо. Офицер не спал. Дышал за шкафом.

– Как ты живешь? – поинтересовалась Кира, вытягивая на контакт.

– В каком смысле?

– Ну, расскажи свой день.

– Зачем? – Сидоров сопротивлялся контакту.

– Интересно. Вот утром встал. Дальше что?

– Чай пью, на работу иду, – нехотя ответил Сидоров.

– А там что?

– Там? – Сидоров задумался. В самом деле, что там? Солдаты. Живые и мертвые. И полуживые. Выкарабкиваются из пропасти. Пока карабкаются, ни о чем не думают. Приезжают матери, невесты, привозят варенья, соленья – поддержать своих. Сидоров говорит солдатам, что они герои. Герои, конечно, но калеки. Вот об этом они и думают после того, как выкарабкаются. И смотрят перед собой в одну точку.

– Там работа, – сухо ответил Сидоров. – Воспитательная.

– Ну а после работы?

– Иду домой. Обедаю.

– Что ешь?

– Картошку с мясом. Компот.

– А потом?

– Уроки у сына проверяю. Телевизор смотрю. Спать ложусь.

– С женой?

– Само собой.

– А ты давно женат?

– Двадцать лет.

– Двадцать лет с одной и той же?

Сидоров удивился вопросу.

– Женат двадцать. А еще встречались три года. Так что двадцать три.

– А пистолет у тебя есть?

– Есть. А что?

– Застрелись.

– Это почему?

– Чем так жить, лучше застрелиться. Каждый день одно и то же: политпросвет, мясо с картошкой, жена.

– А у тебя что, каждый день разное?

– У меня мечта есть.

– Это какая?

– Любовь и путешествия.

– Ты уже путешествовала. Чуть не повесилась.

– Ну и что? Жизнь – движение. А у тебя – болото стоячее.

– Так это если не любить, – спокойно возразил Сидоров. – Тогда действительно можно застрелиться. Когда все противно. А я в своем дне все люблю: и работу, и семью, и картошку. В этом же дело…

Кира подумала над сказанным. Сделала заключение:

– Ты не можешь начать новую жизнь и не можешь застрелиться. У тебя только один выход: воспевать свою убогую жизнь.

Сидоров промолчал.

– Обиделся? – проверила Кира.

– С такими, как ты, в разведку не пойдешь, – посожалел Сидоров.

– Какая разведка на фиг? – удивилась Кира. – Это пятьдесят лет назад в разведку ходили, на животе ползли. А сейчас разведка со спутника… Знаешь, в чем твое счастье? Твое счастье в том, что ты не догадываешься, КАК ПЛОХО ТЫ ЖИВЕШЬ.

Вот тут по Кириным расчетам Сидоров должен был возмутиться и даже, может быть, вскочить. Пойдет разборка. Потом примирение. И все кончится тем, что они заснут рядом. И она положит голову на его плечо. Можно даже больше ничего. Только вместе заснуть и чувствовать во сне надежное теплое плечо.

Из-за шкафа донеслось ровное дыхание. Офицер уснул. Не отреагировал. Странно даже. Уснул, медведь несчастный.

Сидорову снилась финская баня с громадными раскаленными камнями на топке. Когда на камни попадали брызги воды, они отвечали адским шипением. Вдруг отворилась дверь, и кто-то швырнул на камни его сына. Сидоров проснулся от собственного крика. Проснулся и сел и в ту же секунду понял, что этот ужас был сном. СНОМ. А наяву он в чужой комнате, и перед ним стоит голая баба. Сидоров подумал, что это продолжение сна. Видение № 2. Но, проморгавшись, понял, что это Кирка. Стоит и таинственно улыбается.

Сидоров чего-то испугался, спустил ноги на пол и начал торопливо одеваться.

– Да ладно, ложись, – добродушно сказала Кирка. – Испугался…

Она отошла. А Сидоров продолжал и продолжал застегивать свои бесчисленные пуговицы. Потом подхватил шинель и вышел через окно. Как и вошел.

По небу быстро плыла луна, значит, ветер гнал облака. Было и темно и светло одновременно. Кирка смотрела, как он уходит с прямой спиной, твердо ступая сапогами.

– Эй! – позвала она. Не спросила, как зовут. Но тут же сообразила: Миша. Как того, из моря. – Миша! – окликнула Кирка.

Но Сидоров прибавил шагу, свернул за угол и стал недосягаем для глаза.

Кирке стало обидно. Вот. Ушел. Порядочный мужик. Любит свою бабу двадцать три года. И все. И она за ним как за каменной стеной. А Кирке все какие-то прощелыги попадаются. Други игрищ и забав. Бог с ними, с путешествиями. Осесть бы с порядочным человеком. Дите родить, комнату свою, прописку московскую. Все как у людей. Кирка стала толкать шкаф на место, но он кренился набок. Норовил упасть. Пришлось нагнуться, тащить за нижнюю планку.

Сидоров влез в первый попавшийся автобус. До отхода поезда – два часа, и он успеет на вокзал в любом случае, даже если этот автобус идет в другую сторону.

Спать не хотелось, но настроение было мутное. Почему-то опять вспомнилась актриса с ее сыном. Бабе под шестьдесят, а парню восемнадцать. В сорок лет родила. Вот и нервничает. Это ему, Сидорову, – он задастый. А матери – сыночек единственный, и не для того она его растила, копила, чтобы армия развинтила по частям. Хорошо еще с Афганистаном завязали. А то и вовсе получила бы без рук, без ног. Она сказала: «Вы же не собака». Вот именно, что собака, которая стережет чужое добро. А что у него есть своего? Шесть соток садового участка, дома стоят, нюхают друг друга окнами. И все за бетонным забором, как в зоне. Только колючей проволоки не хватает. Даже эта проститутка понимает, как плохо он живет. Сидоров вдруг увидел ее светящееся в темноте перламутровое тело с тугими резиновыми грудями, с бедрами, грешным треугольником. И чего сбежал?

Но он уже сбежал от Кирки и не доехал до вокзала. И болтался по улицам и переулкам в неизвестном каком-то маршруте.

Дружба превыше всего

В этот день, так же как и в предыдущие, прораб Денисов пришел домой, жена подала ему тарелку с борщом. Денисов, как итальянцы, обедал в шесть часов вечера. А то, что у нас обед, – у итальянцев и у Денисова считалось второй завтрак. Даже если бы Денисов захотел обедать, как все советские труженики, у него бы ничего не вышло. В деревянной времянке, из которой он руководил стройкой, постоянно толклись и сновали люди, постоянно недоумевали и качали права. Денисов напоминал себе то дрессировщика, действующего кнутом и пряником, то эквилибриста, идущего по проволоке под куполом цирка, а иногда и сам становился диким зверем, готовым разорвать всех в клочки. Однако без своей стройки Денисов жить не мог, и любая другая работа казалась ему пустой тратой времени. В результате его труда росли дома, в них вселялись люди, вили гнезда, выводили потомство. А что могло быть главнее гнезда или норы?

Однажды ночью Денисову приснился сон, будто к нему пришли инопланетяне и продиктовали какую-то формулу. Денисов тогда же, во сне, решил отнести эту формулу начальнику строительного главка Болотину. Болотин тоже был своего рода дрессировщиком, но на высшем уровне. У него был другой цирк и другие возможности. Проснувшись утром, Денисов понял, что половину формулы он помнит, а вторую половину нет. Денисов записал то, что помнил, на бумажке и показал своей дочери Лене, студентке физико-математического факультета. Лена посмотрела на бумажку и сказала, что это не абракадабра. Это действительно математическая мысль, заключенная в формулу, однако незаконченную. Денисов стал ложиться спать в надежде, что инопланетяне придут опять и продиктуют формулу повторно. Но больше они не приходили. Денисов понял, что удача дается в жизни один раз. А если ты ее не ухватил, то, стало быть, не достоин. Живи так.

В этот день, так же как и во все предыдущие, жена Денисова Александра, сокращенно Сашуня, а еще короче Шуня, поставила перед Денисовым тарелку с борщом, а сама села напротив с таинственным, почти заговорщическим видом. Денисов набегался за день, наорался и вида Шуни не заметил. А дело было вот в чем: Шуня работала в Научно-исследовательском педагогическом институте, сокращенно НИПИ, готовила кандидатскую диссертацию на тему «Сравнительный анализ времяпрепровождения среднеазиатского старшеклассника и прибалтийского». У НИПИ было два лабораторных города – Баку и Рига. Может быть, эта тема и имела серьезные научные перспективы, а может быть, и нет. Но сотрудники НИПИ с большим энтузиазмом устремлялись летом на Рижское взморье, а осенью на Каспийское побережье. Руководителем отдела была некая Галина Вольская – разведенная, но не смирившаяся. Ею владела обида на человечество, временами переходящая в ненависть. Она обиделась раз и навсегда и на всех без исключения. В том числе и на старших школьников, вместе с их времяпрепровождением.

– Ты знаешь, что у твоего мужа с женой Болотина шуры-амуры? – спросила Вольская у Шуи и.

Слово «шуры» напомнило Шуне ее собственное имя Шура, и она не сразу поняла, о чем ей говорит начальница отдела. Потом она догадалась, о чем речь: «шуры» – это шуровка, значит, некрупная деятельность. А «амуры» – это любовь. Итого: любовная интрижка.

Шуня поняла, но не поверила. Болотин был большим начальником, а Денисов простым прорабом. Вряд ли жена Болотина стала менять начальника на подчиненного. Это во-первых. Во-вторых, Шуня и Денисов жили уже почти двадцать лет и никогда не задавались вопросом: хорошо они живут или плохо? А раз не задавались – значит, хорошо. То, что хорошо, бывает незаметно. Как здоровье. Заметна только болезнь. В-третьих, их связывала дочь. В детстве Лена переболела полиомиелитом. Одна ее нога была короче другой, и хромота могла стать на пути к ее женскому счастью. В ее лице уже появилась покорность калеки, и было похоже, что Лена нужна будет только им: ей и ему. И больше никому. Общее несчастье связывало Денисова с Шуней не только узами, но и путами, чем-то более нерасторжимым, чем просто любовь.

Шуня не стала возражать своей начальнице, чтобы не обижать ее. Ведь Вольская по-своему старалась. Это был ее вклад в дружбу. Однако в этот день Шуня внимательнее, чем обычно, вглядывалась в своего мужа. Но он ел свой борщ так же вдохновенно и увлеченно, как всегда. Денисов с удовольствием ел, с удовольствием спал, смеялся, ругался. Жил с удовольствием. У него был вкус к жизни, может быть, это и нравилось в нем жене Болотина. А Болотин, возможно, жил в хроническом насморке: без обоняния и с тяжелой головой.

– Представляешь, какую глупость мне сегодня сказали! – не выдержала Шуня.

Денисов промолчал.

– Почему ты не спрашиваешь: какую?

– Если глупость, чего про нее спрашивать?

– Мне сказали, что у тебя с женой Болотина шуры-амуры.

Денисов задумался с таким видом, будто вспоминал формулу инопланетян.

– Глупость какая, правда? – помогла ему Шуня.

Можно было бы сказать одно слово: «Правда», и разговор был бы закончен, и можно жить следующие двадцать лет.

– Это не глупость, – ответил Денисов. – Это правда.

– Что – правда? – растерялась Шуня.

– То, что тебе сказали.

– У тебя шуры-амуры?

Шуня беспомощно растаращила глаза. Казалось, еще немного – и они выпадут на кофту.

– У меня страсть, – поправил Денисов.

– А я?

– А тебя я люблю.

– А она?

– К ней у меня страсть.

– Ничего не понимаю, – созналась Шуня.

– Тебя я люблю как сестру, а ее как женщину, – растолковал Денисов. – То, что к тебе, – прочнее. А то, что к ней, – сильнее. Я все время про нее думаю.

– Как тебе не стыдно мне об этом говорить? – возмутилась Шуня.

– Но ты же спросила. Ты хочешь, чтобы я врал?

– Я не хочу, чтобы ты врал. Но как это могло произойти?

– Во мне, наверное, проснулся цыган. Ты же знаешь, мой дед по матери был цыган.

– Цыгане кочуют. Меняют места, а не баб.

– Я кочевать не могу. У меня работа. Семья. Ты. Теперь она.

– Ты меня разыгрываешь? – догадалась Шуня.

– Я тебя не разыгрываю. Ты спрашиваешь. Я отвечаю.

– И долго это будет продолжаться?

– Что?

– Страсть.

– Не знаю. У меня это впервые. Ты же знаешь… Я в этих делах человек неопытный.

– И все-таки… Как тебе кажется? – настаивала Шуня.

– Сейчас мне кажется, что это не кончится никогда.

Шуня поднялась и ушла из кухни. Она собрала свой чемодан и вышла с ним на улицу. В подъезде долго стояла, раздумывая, куда пойти. Не хотелось вводить друзей в курс дела. Не хотелось, как коробейнику, доставать из коробочки свою разобранную душу и раскладывать на всеобщее обозрение.

Шуня поехала к Вольской, поскольку та была в курсе и ей ничего не надо было объяснять.

Вольская не удивилась Шуниному приходу. Она тут же заставила ее работать по хозяйству, колоть грецкие орехи для пирога. У Вольской была замечательная способность: заставлять работать на себя.

Шуня не любила выковыривать орехи из извилистых ходов кожуры. Плоть ореха напоминала ей полушария мозга. Шуня подозревала, что природа создала мозг наподобие ореха. Но вот что было вначале: орех или мозг?

– Дура ты, – определила Вольская поведение Шуни. – Сдалась без боя. Уступила за здорово живешь.

– А что я, по-твоему, должна была сделать?

– Бороться до последнего.

– Каким образом?

– Всяческим. Я, например, в профком писала.

– Помогло?

– Не помогло. Но кровь ему попортило.

– А какой смысл?

– Мой дом – моя крепость. А крепость надо защищать любыми средствами.

– Я не знала, что Денисов – крепость.

– Раз Болотина в нем что-то нашла – значит, в нем что-то есть, – резонно предположила Вольская.

– Есть, – подтвердила Шуня. – Он мужик. А Болотин – крыса канцелярская.

– А мужики нынче на дороге не валяются, – предупредила Вольская. Она была компетентна в этом вопросе.

– Но что же делать? – испугалась Шуня.

– Подумай.

Шуня отвлеклась от орехов и стала думать. Но думать в чужом помещении она не могла. Шуня привыкла думать и спать только у себя дома. Биотоки ее квартиры совпадали с биотоками ее тела. Они бежали с одинаковой скоростью и в одном направлении. А биополе квартиры Вольской разряжало и опустошало Шуню. Она взяла свой чемодан и вернулась домой. Денисов смотрел по телевизору спортивную передачу. Лена у себя в комнате сочиняла стихи. Свои чувства она не проживала, а записывала на бумаге. Никто не заметил Шуниного ухода, равно как и возвращения. Увидев жену с чемоданом, Денисов подумал, что она вернулась из химчистки. Наличие страсти к посторонней женщине вовсе не должно было нарушать привычный распорядок его дома.

Шуня ушла в спальню и стала думать.

Она не спала почти всю ночь, зато к утру план защиты крепости был готов. Хорош он или плох, Шуня определить не могла, но она не могла и бездействовать. Ведь так не бывает, чтобы враг выстроился за стенами крепости, а его жители варили еду и веселились как ни в чем не бывало.

Секретарша Болотина долго расспрашивала по телефону: кто да что и по какому вопросу – по личному или государственному?

– По государственному, – ответила Шуня, и это не было неправдой. Обстановка в доме определяет настроение руководителя, а от настроения зависит очень многое на вверенных ему объектах. В давние времена короли даже войны объявляли из-за плохого настроения.

Секретарша записала Шуню на прием, назвала день и час.

Болотин действительно походил на канцелярскую крысу, но, как утверждают крысоведы, крысы – очень умные животные. Они даже способны к массовому самоубийству во имя идеи. У Болотина лицо было умное, значительное, и очень быстро забывалось, на кого он похож.

– Я вас слушаю, – поторопил Болотин, поскольку Шуня молчала. – Вы из какой организации?

– Из НИПИ.

– А что у вас там? – не вспомнил Болотин и нахмурился.

– У нас там ничего. А вот у моего мужа с вашей женой… это…

– Что? – беспокойно спросил Болотин. Шуня заметалась мыслями, как сказать: шуры-амуры или страсть? Шуры-амуры – неуважительно. А страсть – патетически.

– Ну, это…

– Неправда, – спокойно сказал Болотин, будто вопрос касался не его жены, а производственных объектов.

– Ну как же неправда? – горячо возразила Шуня. – Мне муж сам признался.

Шуня была рада, что разговор наконец завязывался. Но она ошиблась. Болотин не собирался поддерживать, а тем более развивать эту тему.

– Я не знаю, в чем вам признался ваш муж, но это неправда.

Болотин надел очки, и они начальственно блеснули, как бы отгораживая его от Шуни. Шуня поняла, что аудиенция закончена. Болотин как бы поставил резолюцию на документе: отказать. И это было все, чего она добилась. А жаль. Болотин произвел на нее хорошее впечатление, они могли по-человечески договориться, выработать общий план и даже составить пару-реванш.

Шуня вышла на улицу. Светило солнце. Небо было голубое, как на юге. Красивое небо. А внизу кошка перебегала дорогу и чуть не попала под черную «Волгу». Однако не попала. Вывернулась в последнюю секунду. Шуня показалась себе похожей на эту судорожно снующую кошку, ей стало стыдно за себя. Но это было расслабляющее, потому неправильное чувство. Стыдиться надо было не ей, а той, которая создала аварийную ситуацию.

Существует английская пословица: «Чтобы красиво подраться, нужны двое». Один человек не может красиво подраться, нужен равный партнер. Так же и в ситуации – страсть. Но Шуня почему-то исключала Денисова из дуэта. Денисов казался ей хорошим мальчиком, попавшим в дурную компанию. Виноваты были все вокруг него, а он сам – ни при чем. Видимо, так Шуне было легче бороться. Защищать ни в чем не повинного.

Шуня узнала в горсправке адрес Болотина (это оказалось несложно) и поехала к нему домой.

Жена Болотина открыла дверь. Она была в голубом махровом халате, похоже, только что встала, хотя было уже одиннадцать часов дня. Старшие школьники в лабораторных городах успевали к этому времени написать контрольные, а учителя – проверить их и поставить отметки. Шуня с пренебрежением оглядела жену Болотина: черная, цыганистая, похожая на старуху Изергиль в молодые годы. Может, объективно она была и ничего, но Шуне категорически не понравилась. И это облегчило задачу.

– Как вам не стыдно путаться под ногами нашей жизни? – строго спросила Шуня.

– Если я захочу, то ВЫ будете путаться под ногами НАШЕЙ жизни, – спокойно ответила Изергиль, делая ударение на слове «нашей», имея в виду себя и Денисова.

Значит, их жизнь не стала общей потому, что ОНА этого не хочет. А если бы захотела…

Шуня растерянно сморгнула два раза. Изергиль сочла разговор оконченным и захлопнула дверь перед ее носом, Шуня сморгнула в третий раз.

Итак, ходить по инстанциям было бесполезно, так же как и писать в профком. В давние времена гонцу, принесшему дурные вести, рубили голову. Шуне голову не рубили, но что-то вроде того. Совали носом в лужицу, как напаскудившего щенка. Шуня поняла, что разговаривать надо с дружественным человеком, а таковым являлся для нее Денисов.

Шуня села на троллейбус и приехала на стройку. Стройка была обнесена забором, а на заборе красовался большой фанерный щит. На щите обозначалось, что строительство ведет прораб Денисов. И было очевидно, что он здесь главный, даже своего рода знаменитость, потому что щит походил на афишу, а фамилия «Денисов» была написана громадными буквами.

На стройке лежали какие-то трубы, балки, груды кирпича. Была обстановка как после бомбежки. Денисов размещался в деревянном домике, похожем на вагончик. Он куда-то торопился и не сразу понял, что тут делает Шуня. Откуда и зачем она взялась.

Вокруг Денисова сновали люди, все время его о чем-то спрашивали, и ни один из вопросов не был второстепенным. Все главные. И все вопросы надо было решать сейчас же, сию минуту, с максимальным коэффициентом полезного действия.

Шуня догадалась, что выбрала неудачное время и место, но ее вопрос тоже был главным, и свернуть с намеченного курса она уже не могла. Действовал закон инерции равномерного прямолинейного движения.

– Мы друзья? – спросила Шуня у Денисова.

– Ну… – поторопил Денисов.

– Не «ну», а отвечай.

– Друзья, – удивился Денисов.

– А дружба превыше всего, – заключила Шуня. – Твоя страсть – как лихорадка. Потрясет и перестанет. А дружба – это навсегда.

– Это слова из какой-то песни, – заподозрил Денисов.

– Ну и что? Значит, поэт-песенник считал так же, как и я.

– Что ты хочешь? – спросил Денисов. Ему было не до творческих диспутов.

– Брось Болотину, – прямо потребовала Шуня. – Она и бездельница и мымра.

– А ты откуда знаешь?

– Знаю, – уклончиво ответила Шуня.

– Я не могу ее бросить. Это не в моей власти. Такой ответ не устроил Шуню, она решила перенести разговор.

– Ну хорошо, здесь не место. Дома поговорим.

– Место ни при чем. Я и дома скажу тебе то же самое.

Это был тупик. Больше идти было некуда и не к кому. Оставалось сесть на землю, обхватить голову руками и громко зарыдать.

Шуня сосредоточилась, как учат йоги, и выход забрезжил узеньким лучом. Этот выход назывался Митя Большаков.

Митя был школьным другом Денисова, из тех друзей, что остаются на всю жизнь. Он работал в больнице, заведовал отделением. Денисов был хороший строитель, а Митя – хороший врач. Из их класса вышли хорошие специалисты и честные люди. Митина жена не сумела стать Шуниной подругой, а может быть, Шуня не подошла Митиной жене. Но это несовпадение жен не мешало осуществлять Мите и Денисову великий акт мужской дружбы.

Шуня приехала к Мите в больницу. Он вышел к ней в белом халате и белом колпаке, как булочник, и Шуня почувствовала к нему доверие. Видимо, и больные тоже с первого взгляда доверяли Мите. Была в его облике уверенность и чистота жизненного замысла.

– Митя, я тебя очень прошу, напугай моего Денисова, – попросила Шуня и ощутила на своем лице несвойственное ей нищенское выражение. – Скажи, что у него рак.

– Зачем? – оторопел Митя.

– Он испугается, у него вся страсть из головы вылетит.

– Какая страсть? Баба, что ли? – догадался Митя.

Шуня сконфуженно промолчала.

– Нет. Не могу. Это должностное преступление.

– Я хочу его вернуть, – виновато объяснила Шуня.

– Но не такой же ценой. Он узнает, окончательно тебя бросит. А мне морду набьет.

– Тебе что, морду жалко? – упрекнула Шуня.

– Конечно. Люди свои машины берегут. Железо. А тут морда.

– Но вы же друзья. А дружба превыше всего.

– Вот именно, – согласился Митя. – Буду я подвергать друга испытаниям, тем более из-за баб…

Митя объединил Шуню и Болотину в одну подгруппу, именуемую «бабы». И это было, в общем, справедливо. Они обе бабы, хоть и соперницы. Лучик надежды рассеялся. Шуня заплакала. Мите стало ее жаль.

– Ну давай я скажу, что у него язва, – предложил он.

– Только большая. А то он не испугается.

– Хорошо. Большая и глубокая, – пообещал Митя.

– Позвони ему на работу. Прямо сейчас. Он там.

Луч надежды снова вспыхнул и осветил Шунино лицо.

Митя снял трубку.

– Скажи ему, что он плохо выглядит. Что у него цвет лица как застиранная тряпка, – торопливо продиктовала Шуня.

– Ты меня не учи, – с раздражением одернул Митя. Его раздражало то, что он позволил накинуть на себя вожжи и шел на поводу. – Я сам знаю, что сказать… – Митя повел головой и плечами, как бы желая освободиться от вожжей.

Болотин отпустил машину и пошел домой. Ключи у Болотина были, но он никогда ими не пользовался. У них с женой был ритуал: он звонил в дверь, она отпирала и встречала его. Она всегда была дома и всегда встречала мужа. И любое дело казалось по плечу, когда знаешь, что тебя ждут и встречают.

Жена была человеком тщеславным. Болотин знал этот ее недостаток, или достоинство, или то и другое одновременно. А правильнее всего: недостаток, переходящий в достоинство. Итак, жена была человеком тщеславным и любила поражать. Талантов у нее не было, поражать талантом она не могла, поэтому поражала нарядами, обедами, собой. И немудрено, что кто-то ошалел, попав под колеса ее тщеславия. Болотин поверил сегодняшней посетительнице, круглоглазой и глуповатой, как дура. Но он любил жену больше, чем себя. Любят, как правило, для себя, так, чтобы самому было комфортно. Болотин любил жену для ее самой – редкий, но все же встречающийся случай. Размышляя о ее зигзаге, Болотин пришел к выводу, что она заскучала, а состояния скуки она не переносила физически. Она просто заболевала от скуки. У нее скисала кровь и отстаивалась слоями, как старая простокваша. Когда дереву не хватает воды, оно высасывает воду корнями из песка, из камней, из чего угодно. Так и его жена: вытягивает впечатления из ничего. Болотин понял, что жену надо чем-то занять. Ей было под сорок – возраст, подходящий и для детей, и для внуков. Надо занять ее ребенком, пусть взращивает нового человека. Это не надоедает. Лет через десять, когда устанет поражать, скука станет основным содержанием ее жизни. И значит, сегодня надо спланировать ее дальнейшую жизнь. Составить перспективный план, как в строительстве. Сама жена не заглядывает дальше завтрашнего дня. Это тоже недостаток и достоинство одновременно.

Болотин вошел в дом и увидел на вешалке шубу, которую он купил своей жене на годовщину их свадьбы. У него не было лишних и свободных денег. Болотин отдал за эту шубу все деньги, которые он заработал за много лет честным красивым трудом. И ему внезапно стало обидно, он почувствовал себя дурачком. Болотин взял эту шубу, сложил вдвое, потом вчетверо, потом в восемь раз. Мех был дорогой, легкий, как шелк. Шуба послушно складывалась. Жена стояла рядом и внимательно смотрела на его действия.

– Что ты делаешь? – не поняла она. Болотин не ответил, прошел на лестничную площадку. Там он откинул крышку мусоропровода и стал заталкивать шубу в его разверстый зев. Потом захлопнул крышку, и шуба, шурша, полетела вниз вместе с остатками еды, пылью и прахом – отходами человеческого житья.

– Что ты делаешь? – оторопела жена, но Болотин снова не удосужился ей ответить.

Он, конечно, любил жену для нее самой, но очень захотелось дать ей затрещину, для нее же самой. Однако осквернение шубы было больше, чем затрещина. На этом можно было успокоиться.

Болотин пошел в дом, а жена помчалась по лестнице вниз, в тапках и махровом халате. Ей удалось вытащить из влажной и достаточно зловонной кучи свою голубую шубу. Вышла во двор и долго трясла. Шуба практически не пострадала. Болотин вывернул ее наизнанку, и мех как бы не заметил всего, что случилось. Но жена Болотина знала, что теперь уже не сможет надеть ее на плечи с прежней гордостью и радостью. Не сможет поражать, потому что куча мусора навсегда теперь прилипла к шубе в ее воображении. Болотина пошла по лестнице на свой этаж и как бы видела себя со стороны, роющуюся в яичной скорлупе, детских бумажных подгузниках, картофельных очистках, рыбных потрохах. И это выглядело как рисунок ее жизни. Она заплакала и, плача, вернулась в квартиру. Болотин ни о чем не спросил. Он сам разогревал себе еду и делал это неправильно. Масло горело на сковородке. Жена забрала у него сковородку и нож – это были ее орудия производства – и сделала все так, как надо. Ее слезы то и дело капали на раскаленный круг электроплиты, раздавался треск, потому что слезы мгновенно закипали. Треск походил на маленький взрыв. Болотин сидел среди этого маленького артналета и читал газету, подняв брови. У него была такая манера: читать с поднятыми бровями.

Митя Большаков обещал Шуне язву и поэтому в первую очередь обследовал Денисову желудок. Он заглянул в желудок японской трубкой с лампочкой на конце под названием гастроскоп и увидел там язву – ту самую, которую обещал. И даже не одну, а две, расположенные друг против друга. Было похоже, что они с Шуней накаркали болезнь. Но Митя был убежденный материалист и знал, что за одни сутки такую болезнь не накаркаешь. Она существовала в Денисове давно, может быть, даже несколько лет, но существовала бессимптомно и о себе тактично помалкивала. А может, иногда и напоминала, но Денисову некогда и скучно было ее слушать.

– Я не имею права отпустить тебя домой, – сказал Митя своему другу. – Я должен оставить тебя в больнице и уже сегодня вечером начать курс оксифероскорбона.

– Я не могу остаться. У меня сдача объекта, – не согласился Денисов. – И у меня свидание. Любовь и Труд.

– Сейчас речь идет не о Любви и Труде, а о Жизни и Смерти, – возразил Митя. – У тебя две язвы сантиметр на сантиметр.

– А это много? – спросил Денисов, так как в строительстве домов один квадратный сантиметр – практически ничто.

– В твоих шлакоблоках мало, а в желудке много. Если не удастся закрыть, придется резать. Удалять две трети желудка.

– А одну треть нельзя?

– Что ты торгуешься? Он же не из золота, твой желудок.

Из золота, не из золота, но все же не шлакоблоки, а жизненно необходимый орган, выполняющий в организме роль печи, в которую загружается топливо. И почему надо эту печь разбирать на две трети… Такая перспектива озадачила Денисова. Однако Труд и Страсть звали, и их голоса были сильнее, чем голос инстинкта самосохранения.

– Я подумаю…

– Можешь не думать, – разрешил Митя. – Я тебя не отпускаю.

Денисову неожиданно понравилась такая постановка вопроса. Он устал за всех думать и принимать решения. Очень удобно, когда это делают за тебя.

Денисов позвонил домой и попросил жену принести ему мыло, щетку, тапки и книгу Маркеса «Сто лет одиночества». Книга была толстая, ее можно было долго читать, а главное, начинать с любого места, не обязательно с начала.

Переговорив с Денисовым, Шуня поняла – Митя перевыполнил программу. Он не только напугал его, но и запрятал в больничных стенах. И если Шуня, как часовой, будет охранять эти стены, то к Денисову будет практически не прорваться.

На другое утро Шуня понесла в больницу все необходимое, а Мите – флакон французских духов как награду за службу. Но Митя награду не взял, а объяснил Шуне, что Денисову нужны: протертая пища, режим и сон. Митя выглядел обеспокоенным. Так бывает с актером, который вживается в образ и уже не может отличить, где он сам, а где его герой.

– У тебя такой вид, как будто мы не договаривались, – улыбнулась Шуня.

– Может быть, мы и договаривались, но у него действительно язва, большая и глубокая. И не одна, а две.

– Ну, две – это слишком, – снова улыбнулась Шуня.

– Странный ты человек. Непредсказуемый, – поделился Митя. – С мужем катастрофа, а ты радуешься.

Шуня не радовалась, однако и не паниковала. Она не верила, что с Денисовым может случиться что-то плохое. У Шуни не возник импульс опасности. Во-вторых: настоящая, а не выдуманная болезнь освобождает от притворства. В притворстве трудно прожить больше одного дня. Шуне, во всяком случае, трудно. А в-третьих, она становилась необходима Денисову и тем самым выходила на первый план, а Болотина оставалась где-то на задворках. Предстоящий больничный кусок жизни наполнялся взаимной необходимостью, как раньше, когда они не могли и не хотели обходиться друг без друга.

Митя по знакомству положил Денисова в отдельную палату, похожую на маленький гостиничный номер. Больные из общих палат время от времени навещали Денисова и почувствовали, что он не в коллективе, а в изоляции. Но Денисов с радостью встретил свое одиночество. У него появилась возможность спать, думать и, главное, не слышать своего голоса. В последнее время ему постоянно приходилось доказывать, спорить, кричать, выступать, и у него в ушах непрестанно стоял его собственный голос. От своей Страсти тоже хорошо бы отдохнуть. Она была своего рода перегрузкой. Ей все время надо было соответствовать. И от повторяемости семейной жизни спрятаться. Укрыться с головой одеялом. Принцип жизни – повторяемость. Так же, как в природе: весна, лето, осень, зима – и опять все сначала. И если природа позволяет себе повторяться – значит, и человеческая жизнь должна подчиняться ее законам. И Денисов согласен был подчиняться. Но через паузу. А пока читать чужую жизнь, про чужое колумбийское одиночество, молчать, не слышать своего голоса и никуда не торопиться.

Шуня появлялась с утра, тихо, уютно, как мышка-норушка, сновала, убирала в палате, доставала из сумки завтрак. Митя сказал: протертая пища, покой и сон. Пищу Шуня обеспечивала с базара, а для поддержки покоя принесла пяльцы и канву и показала, как вышивать крестом. Сейчас эта культура вышивания уже ушла совсем. А Шунина мама Лариса Николаевна мастерски, с подлинным творчеством вышивала на пяльцах розы и потом делала подушки-думочки. Даже, говорят, какой-то король любил вышивать крестом.

Денисов сначала проявил скепсис к этой затее, а потом пристрастился к пяльцам, вкалывал крестики один за другим: зеленые, красные, коричневые, и из-под его рук вырастал старинный замок. Как строитель Денисов видел преимущества замка над современными застройками. Он увлекся вышивкой и с удовольствием начинал день, потому что в этом дне увеличивалась кладка кирпичей – крестиков. И глядя, как растет стена, Денисов испытывал настоящее умиление почти до настоящих слез. Шуня говорила, что это из Денисова выходит перенапряжение прежней жизни.

По вечерам после университета приходила дочь и садилась в ногах. Шуня подкармливала ее денисовскими суперпродуктами, и Денисову нравилось смотреть, как она ест. Разговаривали мало, но все же разговаривали, и Денисов видел, какая она разумная и славная девочка. Чем-то похожая на него и на жену, но все же совсем другая, отдельная от них девочка. Иногда она брала у отца пяльцы и вышивала вместо него, как бы продолжала его дело. И тогда казалось, что они связаны одной нитью в прямом и переносном значении слова.

Так прошла неделя. За ней другая. На волю не хотелось. Развивалась слабость. Однажды Митя привел профессора, похожего на бога Саваофа, каким его рисует художник Эффель: старенький, седенький, с круглой лысинкой.

Профессор долго смотрел Денисова, мял его и переворачивал, а потом они с Митей ушли с заговорщическими лицами.

Ночью Денисову приснились инопланетяне. Они вошли в палату, от них исходило гуденье, как от столбов высоковольтной передачи. Инопланетяне повторили формулу. Один из них, с узковатыми темными глазами, посмотрел на Денисова и спросил:

– Хотите к нам?

– Не знаю, – ответил Денисов.

Он и в самом деле не знал, хочет ли он перелететь в другую галактику. С одной стороны, это интересно, а с другой – ведь непонятно, что там. И потом, иная галактика – это разлука с Землей и Людьми.

Денисов проснулся среди ночи и тут же записал формулу. Он ее запомнил. Потом пошел в кабинет завотделением (Митя оставлял ему свои ключи) и позвонил Левке Анненскому из их класса. Левка пошел дальше других, выбился в большие ученые.

Денисов прочитал Левке формулу и спросил, что это такое. Левка сказал, что это энергия отраженного солнечного луча, и спросил, откуда у Денисова эта формула. Денисов хотел честно рассказать откуда, но испугался, что Левка не поверит и примет его за сумасшедшего.

– Приснилась, – ответил Денисов.

– А сколько времени? – поинтересовался Левка.

– Половина пятого.

– Ты извини, я в это время сплю.

– Я тоже.

Денисов положил трубку и вернулся в свою палату. Он лег и стал думать: наверное, в их галактике солнце расположено по-другому, может быть, ближе к их планете, и солнечные лучи можно использовать для выработки электричества, как у нас гидроэлектростанции. Но гидроэлектростанции надо строить, тратить громадные средства и время. Для Ингури ГЭС прорубали, например, громадную скалу – шли сквозь вековые камни. А солнечная ГЭС, вернее СЭС, не стоит ничего. Но почему они прилетели именно к нему, к Денисову? Они же не могли явиться просто к первому попавшемуся… Значит, в этом визите кроется какой-то символ. Но какой? Денисов – строитель. Значит, они предлагают строить дома на СЭС. Солнечные лучи отражает стекло. Может быть, надо строить дома с большими стеклянными плоскостями. Не квадрат окна, а целые стеклянные стены. Над составом стекла надо будет поработать ученым и сделать его сверхпрочным, как металл. Легкие хрустальные замки будут возвышаться вместо современных серых шлакоблоков и мощно отражать солнечные лучи. Световую энергию надо будет научиться собирать в определенные батареи. Каждый дом будет иметь свою собственную маленькую солнечную электростанцию. Она будет питать этот дом, давать свет, электричество, тепло, и не надо никаких коммуникаций. Солнце не отменяется. Оно светит каждый день. Зимой слабее, летом сильнее. Значит, летом надо накопить энергию на зиму. Особенно хороши такие дома в сельской местности, где они стояли бы на широких пространствах. Можно застроить пустующие земли, брошенные деревни, далекие от железных дорог и всяких коммуникаций. Не тянуть газ и электричество через всю страну, а поставить дома на СЭС, возродить пустые места. Вернуть человека к природе. А природе дать хозяина. Разгрузить скученные большие города.

И было еще одно: человек, если он личность, не может заботиться только о своей собственной жизни. Он думает и о том, что оставит после себя другим поколениям. Денисова угнетало то обстоятельство, что после него останутся дома, может, и удобные для жилья, но совершенно неинтересные в архитектурном отношении. Что подумают о нас потомки? Может быть, и это послужило поводом для появления инопланетян. Им сверху лучше видно. Но существовала еще одна причина. Денисов сопоставил приход профессора и приглашение инопланетянина в свою галактику и сделал вывод. Вывод вытекал один из другого: язва не закрывалась. Митя темнил. Шуня бодрилась. Короче, хочешь не хочешь, а придется переселяться в другую галактику.

Денисов зажег настольную лампу, сел к столу и изложил письменно и подробно свои соображения по поводу СЭС. Записал формулу и примерный состав сверхпрочного стекла.

Наутро Шуня нашла Денисова притихшим и каким-то торжественно отрешенным.

– Александра, – сказал Денисов, – перепиши мой дом на себя.

Денисову три года назад достался в наследство от деда дом в глухой деревне. Они еще ни разу туда не съездили, неудобно было добираться: ночь на поезде – пятьсот километров, и день по бездорожью – восемьдесят километров. Можно было поехать только в отпуск, а тратить единственный в году отпуск на деревню тоже обидно. Этот дом так и стоял в высоких травах летом, в высоких сугробах зимой, в великой грязи весной и осенью.

Но сейчас дело было не в доме, а в факте передачи наследства и в том, что он назвал ее Александра.

– Ты что, помирать собрался? – пошутила Шуня и почувствовала, что волосы на голове встали дыбом. Голова от этих слов замерзла и стянуло кожу.

Денисов не принял шутки.

– И вот этот конверт… Отнеси, пожалуйста, Болотину. Он, говорят, мужик толковый и ответственный. – Денисов протянул Шуне конверт с формулой. – Запиши его телефон и имя-отчество секретарши.

– Я знаю, – сказала Шуня.

Денисов не удивился и не стал спрашивать, откуда она знает. Все это сейчас решительно не имело никакого значения. Откуда и почему, и «шуры-амуры», и даже Страсть – казались ничем. Строительной пылью под ногами.

Шуня взяла конверт и пошла из палаты.

Она села на лавочку возле больницы и глубоко задумалась. Ей было жаль Денисова, вернее, не жаль, а какое-то иное, более пронзительное и объемное чувство, которому нет названия. А может, и есть, но Шуня его не знала. Она вспомнила всю свою жизнь с Денисовым. Жизнь была долгой – двадцать лет, но сейчас показалась одним днем. Что она дала ему в этой жизни-дне? Всю себя. Но так ли это много? Такое ли это богатство? Может быть, жена Болотина была по-своему гениальна, как «Сто лет одиночества», и читать этот характер было интересно и захватывающе с любого места. А она, Шуня, как номер журнала «Семья и школа». Хороший журнал, но какое может быть сравнение с великим колумбийцем. Возможно, последняя Страсть была самой яркой страницей жизни Денисова, а Шуня пыталась прикрыть эту страницу своей куцей ладошкой и даже выдрать из биографии совсем. Шуне стало совестно за свою мелкость. Горе давало ей лучшие уроки, чем вся ее прошлая уравновешенная жизнь.

Шуня села в такси и поехала к дому Болотиной.

Ничто не менялось в окружающем мире. Шунин мир перевернулся, а дом стоял на том же месте. И жена Болотина отворила дверь в том же голубом махровом халате.

– Здравствуйте, – тихо поздоровалась Шуня и протянула конверт с формулой.

Жена Болотина настороженно посмотрела на конверт. Она не доверяла Шуне, и, возможно, ей казалось, что Шуня хочет ее подкупить или отравить.

– Что это? – спросила Болотина.

– Передайте, пожалуйста, вашему мужу от моего.

– А что это?

– Расчет какой-то… документ… в общем, по работе.

– Почему вы? И почему мне? Я не вмешиваюсь в дела своего мужа. У него есть рабочее место и приемные часы. Пусть сам придет и передаст.

– Он в больнице, – грустно сказала Шуня. Глаза у Болотиной стали обеспокоенными.

– А что с ним?

– Язвенная болезнь. Вы бы навестили его… – попросила Шуня.

– Хорошо, – не сразу согласилась Болотина. – Я приду.

– Говорите: приду, а сами не знаете куда, – упрекнула Шуня.

– Да… действительно. А куда?

– Запишите адрес.

– Я запомню.

– Нет. Не запомните. Это длинно и запутанно.

– Ничего. Я такие вещи хорошо запоминаю.

Шуня принялась подробно объяснять дорогу. Болотина внимала и даже кивала головой, но Шуня видела, что она не слушает. У нее поменялась жизненная ориентация, и Денисов, выпавший из воза ее жизни, стал слегка посторонним. Он выпал, а она поехала дальше, все удаляясь. Не то чтобы она отказывалась от прошлого или стеснялась его. Нет. Просто новая жизнь ставила новые задачи, и надо было их решать.

– До свидания, – попрощалась Шуня, обидевшись за мужа. Пошла к лифту.

– Всего хорошего, – сказала ей вслед Болотина и не поторопилась закрыть дверь. Это было последнее, что она могла сделать для Денисова: не сразу закрыть дверь, а постоять, как бы дать последний залп над могилой своей Страсти.

На работе Шуня то появлялась, то исчезала, и это было похоже на мерцание. Однажды Вольская отловила Шуню и спросила: как движется сравнительный анализ времяпрепровождения старшеклассников? Шуня ответила, что старшеклассники во всех точках земного шара занимаются в свободное время примерно одним и тем же и что эта тема не продиктована жизнью, а высосана из пальца, причем из пальца Вольской.

– Ты что, не веришь в науку? – заподозрила Вольская.

– Я не верю в паразитов, которые пасутся на здоровом теле науки, – ответила Шуня.

– На кого это ты намекаешь?

– Угадай с трех раз, – предложила Шуня и пошла к выходу, чтобы не задерживать Вольскую, а дать ей сосредоточиться и угадать с трех раз.

Вольская сосредоточилась и выработала план мести, но осуществить его не было возможности, потому что Шуня продолжала мерцать. Вне стен института Шуня жила напряженной жизнью. День ее был расписан по минутам; базар – больница, обед, завтрак и ужин, опять базар и опять больница. Шуня была привязана к Денисову, как к грудному ребенку, и все это ей казалось важнее, чем времяпрепровождение старшеклассников. Старшеклассники обойдутся без нее, без их лаборатории и даже без всего института.

Болотина в больницу не пришла. Но зато приехал сам Болотин. Секретарша, та самая, которая допытывалась про личное или государственное дело, позвонила Шуне домой и соединила ее с Болотиным. Болотин спросил: когда удобно Денисову его принять? Попросил назначить день и время, а заодно спросил адрес, поскольку его жена не записала и не запомнила. Как и следовало ожидать.

Шуня все толково объяснила и даже взялась лично препроводить Болотина, чтобы ему не искать и не путаться. Но Болотин отказался. Каждая его секунда была на учете, и он предпочитал сам распоряжаться своим временем.

Болотин пришел к Денисову в назначенный час и сразу раскрыл свою папку с подсчетами и чертежами. Болотин заинтересовался идеей автономного дома и пришел со своими предложениями. Он не справился у Денисова о здоровье, а начал сразу с дела, как будто пришел не в больницу, а в служебный кабинет. Денисову дом был интереснее, чем собственная язва, вернее, беспредметные разговоры о болезни, и он тоже сразу включился в работу. Болотин предложил разместить солнечные батареи на крыше, а крышу сделать подвижной, чтобы она свободно вращалась навстречу солнцу, как подсолнух. Денисов батареи одобрил, а подвижную крышу отменил. Он объяснил Болотину, что крыша несет собственную тяжесть, является снеговой и ветровой преградой. К тому же она выполняет функцию пароизоляции, теплоизоляции и ряд других функций и не может вращаться навстречу солнцу и покачиваться, как голова у китайского болванчика. Болотин не рассердился на обидные сравнения и сразу предложил новую идею: химический туалет. Вместо водяного бачка и воды – пульверизатор, распыляющий химические вещества. Все примет на себя химия – и не нужны очистные сооружения. Что касается питьевой воды, то ее можно брать из почвы, пробурить водяную скважину здесь же, возле дома. Это сделает дом совершенно автономным, а почвенная, в сущности, родниковая вода – полезный жидкий минерал, и ее можно пить некипяченой, сохранить в воде все микроэлементы, необходимые человеческому организму. И это во много раз целительнее, чем хлорированная вода больших городов.

Когда в палату вошла Шуня (она приехала к обеду, побывав предварительно на рынке и приготовив дома протертое диетическое питание), то увидела Денисова таким оживленным и радостным, каким он давно не был. Болотин тоже снял галстук, и вид у него был вполне домашний. Болотин сразу узнал Шуню и вспомнил повод, по которому она к нему приходила. Он тут же высчитал, что Денисов и есть тот самый персонаж, то самое действующее лицо. В эту же секунду Болотин подумал, что у его жены хорошая интуиция, если она высмотрела в этом лысоватом прорабе того, кем он являлся по существу: творцом, человеком будущего, далеко шагнувшим за свое время.

Болотин позволил себе на эти размышления не более минуты, потому что времени было в обрез. И думать о доме было интереснее, чем обо всем остальном. Все остальное только мешало думать о доме. Болотин умел увлекаться и добиваться. Именно поэтому руководил он, а не им.

Шуня тихонько стала доставать из сумки свои баночки и сверточки. Болотин и Денисов перешли от творчества к организации. Спустились с неба на землю. Мало родить идею. Надо сделать так, чтобы она выжила и взросла.

Когда Болотин ушел, Денисов почувствовал такую усталость, как будто из него вытекла вся сила. Он не стал есть, а упал головой на подушку и спал до глубокого вечера.

Вечером он проснулся. Шуня покормила его и протянула пяльцы. Денисов посмотрел на пяльцы и вдруг соскучился и подумал: что за глупость вышивать крестом. Бабье дело…

Ему страстно захотелось закурить, но курить при язвенной болезни строго запрещалось. Денисов надел тапки и пошел в общий туалет, хотя у него был свой собственный. Там он стрельнул у мужиков «бычок», глубоко затянулся. Голова закружилась, но забытая сладость зябко наполнила тело.

Денисов курил, смотрел в окно. Пробежала медсестричка, накинув пальто поверх халата. Пустые рукава висели, ноги в обтягивающих сапогах были, как бутылочки горлышком вниз. Денисов посмотрел на ноги и понял, что выздоравливает.

Язва закрывалась стремительно, каждый день по миллиметру. Так бывает в природе, когда зима стоит долго и настырно и кажется, что никогда не уступит весне. Но весна тихо, незаметно для глаза где-то в воздухе и внутри земли вершит свои дела, и вдруг все происходит за одну неделю. В понедельник еще лежал снег, а в пятницу уже распустились деревья и поют птицы. Так и денисовская язва. Она стояла долго, не поддавалась лечению. Ее невозможно было победить, можно только вырезать ножом. Но Шуня и Митя, любовь и дружба плюс медицина дали свои весенние всходы. Денисов выздоравливал. Еще неделю назад завещал наследство, а сейчас строил яркие и дерзновенные планы на будущее.

В больнице было ограниченное количество койко-мест (такое там было определение), поэтому больных не задерживали, а старались поскорее выписать. Денисова тоже не задерживали, а назначили выписку на вторник. В понедельник должен был прийти последний контрольный анализ, а во вторник после двенадцати Шуня должна была явиться за ним на такси и с вещами.

Контрольный анализ оказался благополучным, еще благополучнее, чем ожидалось, а Шуня с вещами задерживалась. Денисов ждал ее час, другой, потом позвонил домой. Телефон не отвечал. Он решил, что она в дороге. Но прошло еще два часа – Шуня не появилась.

Денисов не стал больше ждать. Ему уже опостылела больница и было непонятно, как он мог провести в этих стенах почти полгода, с осени до весны. Больше его не хватало ни на минуту.

Денисов взял все документы, которые ему причитались, и ушел из больницы в тапках и тренировочном костюме. В кармане случайно оказалась трешка, и Денисов доехал до дома на такси. Двадцати копеек не хватило, но шофер не обиделся.

Квартира была прибрана. В холодильнике стоял обед. На столе под пепельницей – деньги. В шкафу только вещи Денисова и пустые вешалки. Значит, Шуня забрала свою дочь, свои вещи и ушла. Но куда? Почему? Денисов был настолько удивлен, что удивление забило все остальные эмоции, как то: обиду, испуг, ревность. В нем остались только КУДА и ПОЧЕМУ.

Денисов взял телефонную книгу и стал ее листать, определяя, у кого можно выяснить «куда». В телефонной книге по алфавиту были расставлены люди. Некоторые уже умерли. Их не было вообще. Другие были живы, но тоже как бы умерли, потому что ушли из их жизни по разным причинам. Было несколько новых фамилий, новых привязанностей. Телефонная книга – это своего рода биограф. Она может рассказать историю твоей жизни: твои интересы и душевные пристанища.

Денисов стал звонить сначала выборочно, потом подряд, рассчитывая на случай. У него устал палец, цепляющий диск, и устала надежда.

Денисов пошел в ванную комнату, чтобы принять душ, смыть с себя больницу. И там, под душем, жмурясь и успокаиваясь от воды, Денисов понял: Шуня уехала в дедовский дом, который он ей завещал.

Денисов вышел из ванной комнаты, оделся тепло и спортивно, взял деньги и поехал на вокзал.

Он ехал ночь на поезде. Потом сошел на нужной станции и потратил день на бездорожье. Восемьдесят километров он преодолевал по времени столько же, сколько пятьсот. Денисов ехал на грузовике, потом – на молоковозе, на вездеходе. Наконец его высадили возле леса и сказали, что дальше – только ноги: пять километров лесом и три полем.

Денисов пошел по лесной тропинке. Деревья и кусты росли густо и цвели буйно. Человеческая рука не вмешивалась в природу, здесь все было так же, как на заре человечества. Денисов не удивился бы, если бы ему навстречу вышел звероящер. Стоял конец мая, зелень была юная, еще не уставшая, воздух напоен такой молодостью, что у Денисова закружилась голова, как от первой сигареты.

Из леса Денисов вышел в поле и подумал, что у поля – своя красота, такая же неповторимая, как у моря и у гор.

Шуня находилась во дворе, в одном сарафане, и копала огород. Волосы ее были подняты, лицо раскраснелось, на нее жарко было смотреть.

Лена в купальнике носила воду из колодца. Денисов впервые видел свою дочь в купальнике. Она всегда ходила в чулках и не снимала их даже в самую сильную жару… Одна нога была тоньше другой. Это было заметно, но не зачеркивало ее молодости и очарования.

Увидев Денисова, обе прекратили свои занятия. Шуня разогнулась, а Лена поставила ведро на землю.

– Вы что, с ума сошли? – прямо спросил Денисов, ничего не объясняя. Они сами знали, о чем речь. Бросить больного отца и мужа и сбежать в неизвестном направлении могут только сошедшие с ума люди. Его, денисовское, появление как бы предлагало им вернуться на круги разума.

Шуня и Лена молчали, и было неясно: намерены они возвращаться на круги или нет.

Денисов смутился. Шуня была привязана к нему как к грудному ребенку. Денисов к этому привык и даже научился капризничать. Сейчас ему, как ребенку, казалось, что его бросили, даже не потрудились подбросить к чужому порогу, а просто бросили, и все.

– Как это понимать? – спросил он.

– Мне надоели люди и большие города, – спокойно ответила Шуня. – Там меня душат и унижают.

– Но я же не город. И не люди. Я – твой муж.

– Ты выжил. Теперь живи дальше.

– А ты?

– Я не хочу с тобой жить.

– Как? – не понял Денисов.

– Я не хочу жить с человеком, которому не верю, – объяснила Шуня.

– Почему ты мне не веришь?

– А вдруг в тебе опять проснется цыган…

– Не проснется. Мой дед по матери был не цыган, а молдаванин, – вспомнил Денисов.

– Все равно. Если тебя занесло один раз, где гарантия, что не занесет во второй…

– Шуня… Что ты говоришь… Это случилось со мной однажды за двадцать лет. Посмотри, как люди живут. У моих знакомых в неделю больше приключений, чем у меня за всю жизнь.

– Я знаю, люди живут как получится. Я не слепая. Но мне всегда казалось, что у людей – это у людей. А у нас – это у нас. Мы должны пройти по жизни, честно взявшись за руки, и пронести нашу любовь чисто и высоко.

– А мы так и пройдем. Я люблю тебя так же, как раньше. И даже больше. – Денисов никогда не врал, и сейчас он говорил то, что думал и чувствовал.

– Плохо, – сказала Шуня.

– Почему?

– Потому что ты будешь переживать. А тебе это вредно.

Она уже не объединяла его с собой. Он был сам по себе, а она отдельно от него. Через забор.

– Ты идеалистка. Фанатичка. А всякий фанатизм – это ограниченность.

– Я не говорю, что я права. Я говорю только, что я не могу тебе больше верить. И не могу жить без доверия.

– Но ведь мы друзья, – уцепился Денисов.

– Предположим…

– А дружба превыше всего.

– Это слова из песни, – напомнила Шуня.

– Песни тоже отражают жизнь. – Денисов оглянулся на дочь, ища поддержки, и увидел: она больше не связана с ним одной нитью, она тоже сама по себе. И Шуня сама по себе. Автономные люди, живущие на солнечной энергии.

– А что ты будешь здесь делать? – спросил Денисов у жены.

– Работать в школе. Буду сельской учительницей. Я ведь практик, а не теоретик.

– Я тоже практик, – сказал Денисов. – Я должен строить дома. Я не могу без городов и без людей.

– Возвращайся. Я же тебе ничего не говорю…

– Ты приедешь к нам на лето. В отпуск, – пригласила дочь. – Здесь много земляники и грибов.

Денисов окинул взглядом отчий дом и кусок земли, к которому притулилась деревня, – такой прекрасный и такой заброшенный.

– Я вернусь сюда и построю здесь солнечные дома, – пообещал он.

– Это тоже слова из песни? – спросила Лена. Шуня в растерянности смотрела по сторонам.

– Ты не видела, куда я положила лопату? – спросила она у дочери.

Он понял: она слушает только себя, свое будущее, в котором его, Денисова, больше нет.

Он повернулся и пошел обратно, тем же самым маршрутом, только наоборот – сначала поле, а потом лес. Дорога была неблизкой. Денисов шел и думал о жене и о той плате, которую взяла с него Судьба за кратковременную Страсть. Сейчас эта цена показалась неоправданно завышенной. Просто чудовищной. Его знакомые в таких случаях не платили ничего. Либо ничтожно мало. И почему так получается, что одним все сходит с рук, а он должен теперь расплачиваться всей оставшейся жизнью?

Денисов остановился и заплакал. Поле вокруг него было равнодушно и необъятно, как море.

Навстречу по травам, как по волнам, шел человек в плоской кепочке и жарких суконных брюках. Он показался Денисову знакомым, но откуда мог здесь взяться знакомый человек? Они поравнялись, и Денисов узнал: это был инопланетянин из сна, но, одетый в сельмаговскую одежду, он выглядел вполне по-земному.

Денисов прошел мимо него и оглянулся. Инопланетянин тоже оглянулся, и они кивнули друг другу. Значит, он тоже вспомнил Денисова. Они постояли меньше минуты и разошлись. Денисов пошел к станции, а инопланетянин – в глубь нечерноземной полосы. Видимо, у него там были какие-то свои дела.

Кино и вокруг

Состояние творчества – это болезнь. Малая наркомания. С той разницей, что наркотики разрушают, а творчество нет. Но состояние зависимости похоже.

Впервые я услышала в себе эту зависимость довольно рано, в пятнадцать лет. У меня была скромная мечта: написать рассказ и напечатать его в журнале. Журнал «Юность» – вот предел мечтаний.

Моя мечта сбылась через десять лет. «Юность» напечатала два моих рассказа. В газете «Правда» появилась статья, в которой были такие строчки: «Токарева – умна. Парадоксальна». Я вырезала ножницами эту статью и носила с собой, как справку. Если что не так – вытащить из сумки и показать, как документ. Токарева – умна. Газета «Правда». Центральный орган.

В то время, в двадцать пять лет, я не представляла себе, что у меня в доме появится полка моих книг на разных языках. Сейчас у меня уже две полки. К европейским языкам прибавились азиатские. Время от времени мне звонит китайский переводчик, который хочет со мной встретиться. Он звонит и говорит:

– Это ваша пере-вос-сица Андрей…

Я каждый раз не понимаю: зачем я ему нужна? Переводит, и на здоровье. А зачем встречаться?

Может быть, ему кажется, что он сможет перевести на китайский не только мой текст, но и все остальное?

А что остальное? Мое счастье. Моя женственность. Моя любовь.

То, что вынесено за скобки чистого листа. То, что не имеет к успеху никакого отношения.

Чеховский дядя Ваня – не состоялся как личность и спивается. Астров – состоялся, но тоже спивается. «Талант в России» – не может быть чистеньким.

Реализация социальная и личная – это разные вещи. Если я реализовала себя как писатель, но не состоялась как женщина и мать, я похожа на табуретку без одной ножки. Такая табуретка не стоит. Она падает.

И наоборот: у меня прекрасная семья, но она съела все мои строчки. Нет такой писательницы. И не было никогда. Что получается? Табуретка без ножки.

Для счастья надо все. То и это. А так бывает?

Я знала одного: у него было все, кроме здоровья. Другой был здоров, талантлив, обожал жену. Но она умерла.

Третий был здоров, талантлив, счастлив, но незаметно подкрался главный враг – старость. Этого не обойти…

А бывает так, чтобы все-все-все?.. И талант, и любовь, и молодость? Бывает, и вот это самое обидное. Бывает у кого-то. Но не у тебя.

Однажды мы с Данелией одновременно отдыхали в Доме творчества под Москвой. Гуляли, беседовали…

Я не знаю, о чем говорят люди, когда гуляют? О природе? О прочитанном? Мне всегда это было скучно. Мне было интересно сочинять. Выдумывать. Та же картина – у Данелии. Я бы сказала: та же самая история болезни. Ему тоже было интереснее всего сочинять свое будущее кино.

Я рассказывала про русскую деревню, в которую ездила отдыхать каждое лето, про соседскую девчонку Таньку, которая мечтала уехать в Ленинград. Все жители этой деревни почему-то ездили за счастьем и заработком именно в Ленинград, а не в Москву, хотя расстояние было одно и то же. Так повелось с прошлого века. Кто-то первый начал. Именно из этой деревни в Ленинград приехала моя нянька тетя Настя и осталась в моей жизни навсегда. Она нянчила меня, потом мою дочь, потом дочь дочери. А потом уехала обратно, чтобы умереть. У нее кончились силы. Когда патриоты агрессивно орут: «Русские – великая нация!», подразумевая при этом, что все остальные нации – мура собачья, я слушаю, вспоминаю Настю и киваю головой. Да. Великая. Остальные – тоже в полном порядке, но русские – великая нация, если в ее недрах вызревает такая Настя.

Я рассказывала Данелии о том, в каком состоянии пребывает сегодня эта брошенная деревня.

Слово по слову, мы стали сочинять историю, при этом уходили от реальности. Кому нужна жестокая реальность? А вымысел всегда можно подвинуть в любую сторону правды. Мы потащили свой вымысел в сторону итальянского фильма «Два гроша надежды».

Мы стали сочинять про Таньку, которая влюбилась в вертолетчика и этой своей любовью доставляла ни в чем не повинному летчику массу хлопот. Вначале она послала ему повестку из милиции с требованием, чтобы он пришел на «сукино болото», а когда летчик пришел, его там побили. Летчик стал избегать Таньку, тогда она забила свеклу в выхлопную трубу вертолета. Зачем? Чтобы летчик не улетел, а выслушал Таньку. Все кончилось тем, что вертолет рухнул и летчик едва не разбился.

Мы сочиняли с наслаждением, любили нашу героиню, сочувствовали вертолетчику, отдавали все наши симпатии простодушному Мишке. Мишка – непременный участник треугольника. Он оберегает Таньку: «Влюбишься, потом будешь всю жизнь несчастная…»

Мы не стремились к правде жизни, так же как в «Джентльменах удачи». Это была просто игра воображения. Я называю этот жанр – дурацкое кино. В нем дурацкие герои, но не дураки. Прошу отличать. В мире так много доброго и смешного, и это тоже правда жизни.

Если, скажем, «Джентльмены удачи» отдать в руки Сергея Бондарчука – все бы рассыпалось. Прежде всего: почему герой Леонова, воспитатель детского сада, с одной стороны головы все помнит, а с другой – все забыл? Хмырь сказал: «Так не бывает»…

И действительно, так не бывает, если по правде. Но в дурацких фильмах бывает именно так, а не иначе.

Мы сочиняли новое дурацкое кино, которое высекало наше объединенное воображение.

Данелия хотел сам снимать эту историю. Я была счастлива, потому что стояла на пути к успеху.

Творческий процесс – очень важен. Но не менее важен и результат.

Процесс без результата – это как огурец-пустоцвет. Или ложная беременность у собак.

У Ахмадулиной есть слова:

Но, знаешь ли, о, как велик

Труд, не познавший поощренья…

Может быть, велик. А может, и нет. Труд – пустоцвет.

Однажды в том же Доме творчества я сидела на лавочке. Данелия уехал удить рыбу. Рядом со мной присел какой-то писатель, совершенно неизвестный. Он стал рассказывать, как счастлив бывает в работе.

Я слушала его невнимательно, наблюдая за комаром, который сел на его лысину и долго, тщательно пристраивал хоботок, выискивая точку – где бы проткнуть. Наконец комар нашел такую точку, приналег, проткнул и стал сосать кровь. Его живот раздувался и темнел от крови. Писатель, увлеченный своим монологом, ничего не чувствовал. Комар все сосал. Потом писатель произнес фразу: «Но результат…» И нависла философская пауза.

На этой паузе комар вытащил хоботок и тяжело взлетел, неся свой перегруженный живот, похожий на крошечный вертолет. Я была рада, что его не прихлопнули. Я как бы болела за комара.

– Но результат… – снова повторил писатель и посмотрел на меня чистым, беспомощным взглядом.

У него был счастливый процесс, но не увенчанный результатом.

Наши дела со сценарием двигались к концу. Мы уже начали подбирать актеров и с этой целью отправились в Малый театр. В театре мы случайно встретили Максуда Ибрагимбекова – талантливого писателя и очаровательного человека с мусульманским флюидом.

– Ты что сейчас делаешь? – спросил Максуд у Данелии.

– Собираюсь снимать.

– Что?

– Про русскую деревню.

Максуд промолчал. Видимо, его озадачивал тот факт, что Данелия грузин. Хоть и московский, но все равно. Где он и где русская деревня?

– А помнишь, ты рассказывал историю про грузинского вертолетчика?

Это был не простой вопрос, а, как говорится, наводящий. Максуд наводил Данелию на его тему.

Данелия замолчал, как провалился. Он ошеломленно смотрел перед собой, как будто увидел в толпе этого самого грузинского вертолетчика.

Больше мы к этой теме не возвращались, но в пространстве что-то изменилось.

После спектакля Данелия в молчании провожал меня домой. Я сидела в машине за его спиной.

– Тебе не дует? – спросил Данелия.

Я напряглась. Это не его вопрос.

– В чем дело? – прямо спросила я.

Я умела его понимать… Чувствует себя виноватым и метет хвостом.

– Я не хочу снимать наш сценарий, – прямо сказал он.

– Не снимай, – легко отозвалась я. Не скандалы же ему устраивать. Да это ничего и не даст.

– Я хочу снимать про грузинского вертолетчика, – произнес Данелия.

– Тогда бери грузинского соавтора.

– А ты поможешь?

Он просил меня остаться для работы. В будущем сценарии не только Грузия, но и Москва, и любовь. А в любви женщины понимают больше мужчин.

Данелия пригласил Реваза Габриадзе. Реваз приехал и остановился в гостинице «Россия». Его номер выходил на длинное серое здание, на крыше которого был лозунг: «Коммунизм – это социализм плюс электрификация всей страны». Слова были составлены из электрических лампочек. Днем они были серые, а когда темнело, лампочки включали и формула Ленина сияла и была видна далеко. От этого фальшивого сияния становилось почему-то депрессионно и безвыходно. И казалось, что сценарий не движется и не окончится никогда.

Мы писали первую часть – высокогорную деревню, в которой живет наш герой. Деревушка – прообраз рая, где высокогорные луга небывалой красоты, красивая и добродетельная девушка играет на пианино, а по лугам бегают дети и с высоты вертолета кажутся цветным горошком. И все это так далеко от коммунизма.

Я сижу за машинкой и стучу как дятел. Резо Габриадзе меня не ценит, и все, что я предлагаю, ему не нравится. Он говорит так: «Это журнал «Юность», делая ударение на букве «о». Журнал «Юность» для Резо – это беспомощность и соцреализм. Я понимала, что Резо ревнует. Он не хотел делить славу на троих. Он хотел на двоих. Имел право. Я терпела.

У меня разыгрался радикулит – независимо от Резо, сам по себе. Мне было больно сидеть на стуле. Я сидела, будто на раскаленной сковороде. Я страдала физически.

В середине дня мы отправлялись в гостиничный буфет, ели сардельки имени Микояна. Сардельки были соленые, так как в плохое мясо добавляют соль плюс крахмал и, как поговаривали, туалетную бумагу. Итак: боль в спине, бумажные сардельки и хамство соавтора. Мало не покажется.

Однако все кончается когда-нибудь. Приходит к своему финалу.

Сценарий написан. Наступил новый этап – съемка.

На съемку приехал Мкртчян. Данелия нас познакомил.

– Это автор сценария, – представил меня Данелия.

Фрунзик внимательно всмотрелся и сказал:

– Похожа…

Потом подумал и предложил чистосердечно:

– Приходи ко мне в гостиницу.

– Зачем? – не поняла я. Хотя вопрос глупый. Зачем может молодая женщина прийти в номер к мужчине?

– Женюсь, – уточнил Фрунзик.

Дескать, чтобы я не беспокоилась за последствия.

Я посмотрела на него и увидела, что он пьяный и одинокий.

– Не приду, – честно сказала я, чтобы не вводить человека в заблуждение.

Фрунзик не обиделся. Главное – определенность.

Однажды кто-то из актеров ему сказал:

– А почему твое имя Фрунзе? Это же фамилия.

Все вдруг сообразили, что Фрунзе – это действительно фамилия легендарного командарма, такая же, как Лазо. Фрунзе Мкртчян – все равно что Петров Сидоров.

Мкртчян выбрал себе древнее армянское имя Мгер. Теперь в титрах значилось: Мгер Мкртчян.

Тогда одни стали спрашивать у других:

– Мгер – это кто?

– Фрунзик, – отвечали сведущие.

– А-а-а… – легко вздыхали зрители.

Имя Фрунзик прилипло к Мкртчяну, приварилось. Не отлепить.

За словосочетанием Фрунзик Мкртчян стоял трогательный, смешной, ошеломительно талантливый армянский человек с тяжелым носом и грустными глазами. Его любили.

Почему-то одних любят, а других нет. Объяснить это невозможно. Но если захотеть разобраться, то выясняется: правильно любят и правильно не любят. Общественное коллективное мнение, как правило, бывает справедливо.

Фрунзик страдал патологией одаренности – запоями. Он не лечился, потому что, вылечившись от запоев, мог вылечиться и от таланта. Эти вещи взаимосвязаны. Однако кинопленка вещь беспощадная, она все обнаруживает.

Данелия сделал ему замечание.

– Ты пьяный, это заметно, – сказал режиссер. – Давай договоримся: ты две недели не пьешь ни капли. Я тебя отсниму, а дальше ты свободен. Делай что хочешь…

Через две недели ко мне подошел Фрунзик и радостно сообщил:

– Слушай, я уже пятнадцать дней не пью, так хорошо себя чувствую. Теперь я понимаю, почему бездарности весь мир завоевали…

Я представила себе: в самом деле, трезвые бездарности просыпаются утром, делают зарядку, принимают водные процедуры и, бодрые, жизнерадостные, идут и завоевывают места в Думе.

А похмельный человек просыпается, мучается, страдает печенью и депрессиями. Какая уж там карьера… До туалета бы дойти.

Однажды Фрунзик рассказал мне историю – своего друга. Эта история меня поразила.

Друг воевал, был ранен и попал в полевой госпиталь. Немцы поджимали, надо было отступать. В таких случаях тяжелораненых добивали, а тех, у кого были легкие ранения, брали с собой.

Всех, кто был в госпитале, вывели на улицу. Врач шел вдоль ряда, как сам Господь, и решал, кому жить, кому нет. Остановился возле друга. Вглядываясь в нездешнюю черноту волос и глаз, спросил:

– А ты кто?

– Армянин, – ответил раненый.

Врач не знал такой нации. Может быть, врач был пленный немец.

– А кто это? – спросил врач.

– Сарьян, – произнес раненый.

О художнике Сарьяне врач слышал. Он кивнул.

– Сароян, – вспомнил раненый.

Врач слышал о таком писателе. Кивнул.

– Амбарцумян. Физик, – продолжал раненый.

Он вспоминал наиболее качественных представителей нации. Врач кивал. Но через минуту возникла пауза. Раненый больше не мог вспомнить ни одного известного имени.

«Армяне кончились», – с ужасом подумал раненый… Но поскольку именно он рассказывал Фрунзику после войны эту историю, значит, его не убили тогда. Взяли с собой.

Фильм «Мимино» был закончен летом, как раз успевал к X Московскому международному кинофестивалю.

Однажды в монтажной комнате появился министр кинематографии Ермаш и сказал Данелии:

– Ты вот это место с Телави – Тель-Авивом выброси.

– Почему? – не понял Данелия.

Эпизод телефонного разговора с Тель-Авивом – главная смысловая нагрузка фильма.

– Не надо евреев, – объяснил Ермаш. – Нету такого слова.

– Евреи есть, а слова нет? – удивился Данелия.

– Ты понимаешь, арабы обидятся, а за ними весь мусульманский мир.

Данелия был озадачен. С одной стороны, он не привык спорить с министрами, а с другой стороны, не хотел уродовать свое детище.

– Выбрось один эпизод, и все, – уговаривал министр. – А фестиваль кончится, мы его на место вернем…

Ермаш ушел. Данелия подумал, потом сказал:

– Фестиваль непредставительный. Какая разница, что подумают десять негров? А потом я все на место поставлю.

– Когда потом? «Потом» не будет, – заподозрила я.

– Я сделаю одну копию без этого эпизода. А остальные – как надо.

Данелия так и сделал. На фестиваль пошла кастрированная копия, а на премьеру в Дом кино – полноценная.

Ермаш был разочарован. Он думал, что Данелия покочевряжится и смирится. Но Данелия обхитрил министра, как Мальчик-с-пальчик, который вернулся домой по камешкам.

На фестивале фильм получил золотой приз. Этот приз выглядел в виде шара из полированного камня типа яшмы. Данелия в строгом костюме стоял на сцене и держал этот шар двумя руками. Маленький, аккуратный, серьезный, – я имею в виду Данелию, а не шар, – он походил на японца и почти не походил на самого себя.

Я сидела в зале в состоянии приподнятости. Это был первый золотой приз в моей жизни. И, хоть меня и не позвали на сцену, мне это не мешало. Какая разница – кто стоит. Главное – результат труда. Труд, познавший поощренье. Это тебе не комар на лысине.

В эти дни мы приходили в ночной бар фестиваля, участвовали в празднике жизни. Народу было много, толкотня, столики. Почему-то запомнилось, как обиженный, ущемленный в самолюбии грузин что-то доказывал Данелии на своем языке.

Секретарша Галя внимательно слушала, потом сказала:

– Какой тарабарский язык…

Подошел Мкртчян и поделился со мной:

– Когда так много народу, мне бывает особенно грустно и одиноко, я вчера плакал…

Я посмотрела на его печальное носатое лицо. Я поняла: если не совпадаешь с общей волной веселья, то остаешься в стороне и одиночестве.

Я хотела спросить: «Ты сейчас Фрунзик или Мгер?» Но он отошел.

Я так и не спросила и теперь не знаю, какое имя стоит у него на могиле. И понадобились ли ТАМ его талант и одиночество…

А я совпадала с общей волной. Радикулит, сосиски, невежливость партнера-соавтора – все оправдано и все позади. А в настоящем: «Гуляй, рванина, от рубля и выше…»

Случайный грузин что-то воспаленно доказывал Данелии, а я существовала вне и над, умница и красавица, и пусть кто-нибудь скажет, что это не так…

А какова судьба деревенского сценария? На этот сценарий нашелся другой режиссер. Я так и буду называть его Другой.

Мы договорились по телефону встретиться. Он должен был заехать ко мне домой в десять часов утра. Но приехал в двенадцать. Опоздал на два часа.

Я ждала и не могла понять: что произошло? Может, он разбился по дороге и попал в больницу? Но тогда можно позвонить из больницы, если, конечно, не насмерть…

Другой явился – цел и невредим, в прекрасном расположении духа.

– Почему вы опоздали? – спросила я.

– Я заехал по дороге на станцию техобслуживания. У меня мотор стучит, – радостно сообщил Другой.

Я ничего не сказала. Оставила без комментариев. Я просто поняла, что Другой – не мой режиссер. И у меня с ним ничего не получится. «Мой» режиссер приехал бы вовремя, для него будущий фильм важнее машины. Работа – как любовь. Ничего другого не видишь. «Одной лишь думы власть, одна, но пламенная страсть». А если любовь как работа, то тогда, конечно, можно и в другое место по дороге забежать, и машину починить, и белье в прачечную сдать…

Я оказалась права. Фильм вышел, но я его не узнала. Оказалось, все не то и не так. И героиня не та. И слова не те, хотя это я их писала.

Посмотрев фильм, я начала плеваться и ругаться во все стороны.

Другой позвонил мне по телефону и возмущенно спросил:

– Что я слышу?!

– Да! – бесстрашно подтвердила я. – Ты убил мой сценарий.

– Ну и что? – удивился Другой. – Разве это повод портить дружбу?

Справедливости ради надо заметить, что во время работы мы подружились. Другой оказался очаровательной личностью, если это слово подходит для мужчины. Он был легкий, добрый, смешной, прыгучий, щедрый, красиво носил вещи… Все при нем, кроме… Кроме того, что он уронил мою честь. Но разве это повод портить дружбу?

Я тогда обомлела от его формулировки. И до сих пор не могу ответить себе на этот вопрос. Я до сих пор не знаю: что важнее?.. Иногда мне кажется, что дружба – это самое главное. Она не дает человеку уйти на дно. Держит. Но профессия… Это и есть место под солнцем. Профи – вот что определяет личность. А быть просто хорошим человеком – другом, братом, сватом… Наверняка тот писатель под комаром – вполне хороший человек.

Тем не менее наш фильм демонстрировался на XI Московском международном кинофестивале по номинации: детское кино. И даже получил главный приз. Как я догадываюсь, не потому, что наш фильм был хорош, а потому, что остальные еще хуже.

Победителей фестиваля пригласили на прием в Кремль.

Страной тогда правил Брежнев, а он любил приемы.

В штаб фестиваля были отправлены билеты. Каждый – на одно лицо. В Кремле кормили и поэтому лишних не пускали.

Нашему фильму полагалось четыре билета: сценаристу, режиссеру, оператору и композитору. Творческой группе.

Когда я пришла за билетом, выяснилось, что его нет. Другой взял два билета: себе и своей жене.

Я позвонила ему и спросила:

– Разве я не сценарист?

– Сценарист, – согласился Другой. – Но я не могу пойти без жены.

– Ермаш идет один, – сообщила я.

– Я не знаю, какие отношения у Ермаша со своей женой, а я не могу пойти без жены.

– А вот я скажу Данелии, он тебя за яйца повесит, – пообещала я.

Другой задумался. Не взять жену он не мог, но и связываться с Данелией ему тоже не хотелось.

Я бросила трубку. Я была оскорблена вопиющей несправедливостью.

Как писать сценарий – так мне. А как веселиться в Кремле – так другим. Я имею полное право участвовать в результате труда. Хотя, честно сказать, этот результат мне совершенно не нравился.

Я позвонила высокому начальнику, заместителю Ермаша, и пожаловалась:

– Я – сценарист, а мне не дали билет в Кремль.

– Вы хотите, чтобы я отдал вам свой? – спросил заместитель.

– Я хочу попасть на праздник в свою честь, – высокопарно объяснила я.

Начальник подумал и решил:

– У нас тут один грек уехал раньше времени. Попандопулос. Пойдете по его билету?

– А меня пропустят? – испугалась я. Попандопулос – мужчина, я – женщина. Все-таки разница. Охрана задержит.

– На входе вам будет оставлен билет.

– Спасибо, – поблагодарила я.

Хотя за что спасибо? Я – сценарист победившего фильма. И должна, как лазутчик, ползти под чужой фамилией. Какому-то греку надоело, он решил плюнуть и уехать в свою Грецию, а я на свой праздник.

Можно было обидеться и вообще никуда не ходить. Но тогда я предам свою мечту. Я поступала во ВГИК для того, чтобы однажды через парадный вход войти в искусство и во власть талантом. И вот Кремль. Вот парадный вход. Вот я – с пригласительным билетом на имя Попандопулос.

Охрана смотрит. Читает. Пропускает. Ничего не замечает, у греков все Попандопулосы.

И вот я – в зале. Вот он, праздник жизни. Фуршет.

Все едят стоя. Я оказываюсь против Куросавы. Зрелый японец жует и смотрит перед собой невидящим взглядом. Я с удовольствием задала бы ему пару вопросов, но не знаю японского языка. А он не говорит по-русски. Я немного похожа на японку, но Куросаве это не импонирует. Он в Японии этих японок повидал – и таких, и других, зачем ему еще одна. Куросава косится на пышную русскую красавицу – звезду восьмидесятых годов. К ней тихо стягиваются и наши. Пожирают глазами. Хотят.

От нечего делать я пью целый фужер сухого вина. Вообще я равнодушна к спиртному, но даже сквозь равнодушие ощущаю, что вино прекрасное.

Все начинает мягко плыть, в душе – веселый кураж. Я иду по кругу. Ищу своих. Но свои каким-то образом заняты. Оказывается, прием в Кремле или на другой территории – это место, где делаются дела. Встречаются, знакомятся, примериваются, договариваются, запивают водкой, заедают икрой, обмениваются телефонами.

Я – одинокий волк, вернее, волчица. А еще вернее – собака. Собака без хозяина. Хожу и озираюсь. За мной нет власти. Нет стаи. Я – сама по себе. В одном экземпляре.

Правда, я сценаристка, похожая на японку. Ну и что? Сценаристы славы не имут. Вся слава у актрис. А сценарист – только фамилия в титрах. Кто там ее читает…

И вдруг я вижу: стремительным шагом в зал входит Нинка Сибикина. Время от времени она снимается в кино, в маленьких эпизодах. Но основной ее заработок – другой. Нинка встречается с мужчинами за деньги. Так она зарабатывает на жизнь. Она больше ничего не умеет.

Я обомлела от ее сверкающей красоты. На Нинке платье, похожее на белье. Тонкие лямочки. Сливочные плечи. Платиновые волосы полукружьем падают на щеку. Синие глаза прорезают воздух и меня в том числе. Я стою перед ней, но она меня не видит. Она выуживает взглядом крупную дичь.

Я постояла перед ней и отошла на свое место против Куросавы. Но Куросава куда-то отчалил. Имеет право, его же не приклеили.

Я снова налила и снова выпила. Какой виноград, какой букет!..

Пусть у меня нет такого боевого оперения, как у Нинки, но я тоже себя не на помойке нашла. Я выпила еще и осмелела. И пошла по второму кругу.

Увидела Другого с женой. Жена – спокойная, высокомерная, стильная, похожая на Грету Гарбо в молодые годы. Другой щебечет, немножко суетится, а жена смотрит перед собой надменными глазами. Довлатов говорил в таких случаях: «Лицо – как дамба, взгляд – как угол чемодана».

Я думаю: чего это она такая надменная? И сама себе отвечаю: она уверена в себе. И в Другом. Он готов ради нее на все, даже на преступление, если считать преступлением тот факт, что он присвоил мой билет. Ему все равно, что я об этом подумаю. Мое дело сделано – сценарий написан и поставлен. А с Гретой Гарбо у него все: настоящее и будущее.

Вообще-то мне на Другого тоже плевать с высокой колокольни, я за него не держусь. Но мне бы тоже подошло стоять у хозяйской ноги с лицом как дамба. А не болтаться, как непришитый рукав.

Я шла по залу. Мне понравился высокий худой англичанин. Я вообще люблю высоких худых англичан. Я подошла к нему – просто так, поприветствовать на празднике жизни. Он смотрел над моей головой, вежливо слушал мой английский и ждал, когда я отойду.

Я отошла. Снова выпила. Куда-то перемещалась по косой. Мне бы хотелось, чтобы хоть кто-то в этом зале следил за мной глазами и думал: она лучше всех. Она единственная. Уникальная. Таких больше нет. Посмотрите все.

Но никто не смотрел. Все жевали. Напивались. Приставали. Договаривались.

Мне оставалось одно: найти туалет, так как выпитое вино настойчиво искало выхода. Мочевой пузырь просто трещал от переполненности. Но мне неудобно было поднимать «туалетную» тему. Кремль – это святыня, где работал Ленин, сидел с трубкой Сталин. Сейчас заседает Политбюро.

Я устремилась из зала в дверь, вниз по лестнице, еще дверь, и я на улице.

Большие часы на столбе показывают час ночи. Тепло. Пустынно.

Я остановила поливальную машину. Шофер протянул мне сильную руку, я зацепилась за нее, и он вздернул меня вверх, на сиденье. Тяжелая машина помчалась по Москве. Молодой шофер поглядывал в мою сторону с большим одобрением, но я ни о чем не могла думать. Мой организм буквально вопил и скандалил, требуя свое.

Наконец я выпрыгнула из машины возле своего дома. Шофер довольствовался трешкой.

Поливальная машина ушла. Я поняла, что не добегу до вожделенного туалета. Да и зачем?

Я рванула в кусты. Эти кусты высадила старушка с первого этажа. Я лихорадочным движением успела что-то поднять-спустить, и мощная струя исторглась из меня, с шумом падая на землю, как Ингури ГЭС.

Я мочилась и плакала. Я не была пьяна. Нет. Я была обманута. Праздник жизни, который полагался за большую работу, оказался праздником для других. На нем царили дельцы, бляди и жены бездарностей.

Я вспомнила грустное носатое лицо Фрунзика. Он тоже был несчастен на всеобщем веселье. Почему так? Потому что для него, равно как и для меня, праздник жизни – это работа. И других праздников нам не дано.

Все кончается в конце концов. Моя струя иссякла. Я испытала неизъяснимое облегчение. Почти счастье.

Я забежала в свой подъезд, поднялась на свой пятый этаж. Стараясь не шуметь, проникла в квартиру. За дверьми в комнатах спали мои близкие, о которых я как-то забыла. А ведь они были. И есть. И спят.

Я грохнулась на свою тахту и заснула в ту же секунду, по-моему, даже на секунду раньше, чем приземлилась. Заснула на лету. Проснулась в полдень. Комната сквозь ажурные занавески была залита солнцем. Комната – в солнечный горошек.

В углу притулился мой скромный непородистый письменный стол, который ждал меня, как верный пес.

Content

Виктория Токарева
Так плохо, как сегодня (сборник)

Так плохо, как сегодня

Механическая птичка

Чужие проблемы

Чешская кухня

Кока и Магомед

Кирка и офицер

Дружба превыше всего

Кино и вокруг