Константин Иванович Подыма

Нам подниматься первыми

Раскрыл ты, юный друг, книгу. Не встретишь здесь выдуманных героев. Они жили, сражались на самом деле.

О многих из них впервые рассказал автор книги в центральных газетах и журналах, а краевой печати. Десять лет поиска объединяют эту книгу.

Прочти ее. И ты окажешься вовлеченным в удивительный мир героической романтики Великой Отечественной войны. Твоими друзьями станут Юра Сазонов и Витя Новицкий, ты узнаешь о подвигах поэта Павла Когана и летчика Дмитрия Шервашидзе, встретишься с подпольщиками из Лабинска и Новопокровской — юными защитниками Кубани.

И кем бы ты ни был — комсомольцем, юным ленинцем, пионерским вожатым или просто добрым и отзывчивым читателем, — эта книга, несомненно, принесет тебе большую пользу.

Г. Н. ХОЛОСТЯКОВ,

Герой Советского Союза, вице-адмирал.

К. К. КОККИНАКИ,

Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель СССР.

Ты, наверное, и нагулялся, и набегался сегодня вдоволь. Уроки давно приготовил, сложил тетради и учебники в портфель. Сел сейчас в укромный уголок и задумался. Бывают же такие минуты, когда хочется, чтоб никто не мешал, когда надо подумать о чем-то важном и во многом разобраться…

У тебя ведь такое время — славное и чуть тревожное. Когда каждый день дарит столько нового, что не успеваешь удивляться. Когда порой не понимаешь самого себя: вот взяло и понесло куда-то без остановки.

Ты, может быть, удивляешься, зачем я так с тобой разговариваю? Просто мне хочется с тобой о многом поговорить, поговорить как с самым лучшим другом.

Очень хорошо я тебя представляю. Чуть ершистый, с непокорным вихром (опять на макушке торчит, беда!), взгляд задорный и чуть насмешливый. Лицо загорелое: никак не сойдет летний загар, горячо и жгуче наше кубанское солнце…

Жаль вот только — не знаю, как тебя зовут. Но ты, надеюсь, не будешь в обиде.

Мне очень хочется рассказать сейчас тебе о самом дорогом и важном для меня. Рассказать о твоих ровесниках, а может, и людях постарше. Они жили не так давно, они могли бы быть одногодками твоему отцу и матери. Могли бы…

Просто хочу рассказать о встречах с ними.

Я вовсе не ошибся. Их нет в живых, и не видел я их ни разу, а словно пожимал их теплые руки и смотрел в их горячие глаза.

О некоторых вообще ничего не было известно, о других написаны книги…

Но для себя открывал я их заново, и перелистывал хрупкие страницы архивных документов, и вглядывался в пожелтевшие фотографии…

Может быть, слышал ты, что есть в Новороссийске такой клуб для ребят — «Шхуна ровесников»? Так вот висит у них в кают-компании (а клуб этот — морской) огромная карта, и нанесены на ней острова и моря, бухты и архипелаги.

И линии меридианов и параллелей пронизывают эту карту. Параллель Фантастики, меридиан Отваги. Нет таких меридианов, нет таких параллелей на свете.

Но они проведены, на карте романтиков и фантазеров, и значит, все-таки есть!

Так ли уж отчаянно надо торопиться во взрослую жизнь? Ведь и в твои годы можно многое сделать.

Давай представим, что сейчас пересекаем с тобой меридиан Мужества и встречаем верных товарищей.

Только встречи эти совсем не придуманы. Короткие встречи с героями в самый суровый и прекрасный миг их жизни.

Знали, за что умирали, бесстрашные люди — герои далекой гражданской. Их подвигами жило, им подражало новое поколение. Поколение наших отцов.

Нелегко пришлось ему. Великие тяготы, великие испытания, Великую Отечественную войну встретили наши с тобой отцы.

Им было тогда не так и много лет…

Но — все по порядку.

Встреча первая с Юрой Сазоновым

Теплым мартовским вечером выезжал я из Краснодара. Позванивали трамваи на перекрестках, горели, перемигиваясь, светофоры.

Ночь спускается на степь быстро. Зайдет солнце, и не успеешь оглянуться, как стемнеет. И много-много огоньков зажжется впереди. Станицы, хутора… Или встречная машина мчится. Или мотоциклист.

В густом сумраке переезжал Кубань. Луна поднималась из-за прибрежных деревьев, и металлическим холодным светом отливала вода реки…

Глубокой ночью оказался в Майкопе. Переночевал на турбазе, а утром — снова в путь! Очень люблю дорогу. Все равно куда. Ехал бы и ехал без конца. Не люблю покой.

А ты?

Представляешь, есть такие люди, что всю жизнь сидят на одном месте и дальше своего забора и своей улицы ничего не видят. Сесть на поезд и покатить куда-нибудь — для них мука, поехать на автобусе к морю — боятся укачаться, на самолет сесть — а вдруг разобьются?

Скучные это люди, правда?

Для меня каждая поездка — радость.

Автобус шел к югу, и синие горы приближались, становились выше. Миновали Тульский, проехали Абадзехскую и Ходжох.

Вот и цель моего путешествия — Даховская. Снежные горы белели над нею. Это вершины Главного Кавказского хребта. В той стороне находится Гузерипль.

Там в месяцы временной немецко-фашистской оккупации Кубани размещался штаб партизанского движения Майкопского куста. Тропинками, горными дорогами был связан штаб с партизанскими отрядами, шли по ним бесстрашные связные. И в дождь, и в снег. В любую погоду.

День был хмурый, дождливый. Выйдя из автобуса, я стал разыскивать школу. Она оказалась неподалеку.

Я знал, что даховские ребята собирали материалы об учащихся своей школы, погибших в войну. Вот и стенд с фотографиями. На видном месте висит он в вестибюле.

— А кто это? — спросил я, увидев снимок большеглазого мальчугана.

— Юра Сазонов.

Кто он и что совершил, узнал я немного позже, когда обошел чуть ли не полстаницы…

Тогда, в сорок втором, Юре было пятнадцать лет. Учился он в восьмом классе. Мать, Зинаида Степановна, работала учительницей.

Кончились летние каникулы. Начались занятия.

Но в станицу ворвались фашисты.

В тот день Юра пришел, домой из школы очень рано.

— Что случилось, сынок? — тревожно спросила мать.

— Немцы вошли. Теперь нам, мама, в школе делать нечего, — ответил Юра. И необычайно сурово было его лицо.

А потом спохватился:

— Мам, я пошел к товарищам!

— Поосторожней бы ты, сынок…

О чем совещалась ребята, сидя на чердаке, она не знала. Да и не находила нужным вмешиваться в дела сына, была уверена, что он плохого не сделает.

Никто в станице не знал, что замыслили ребята.

Зато через неделю серьезно забеспокоились фашисты.

Понадобилось связаться по телефону с Майкопом. Майкоп не отвечал. Что такое? Телефонист что-то беспомощно лепетал в оправдание. Разбирал и собирал аппарат, проверял вводы и соединения, но телефон по-прежнему молчал.

Наконец догадались проверить линию. За станицей провод был обрезан…

Семь километров отличного провода, которые принесли мальчишки в партизанский отряд, были очень нужны партизанам.

Стали Юра Сазонов и его друзья партизанскими разведчиками. Они вели наблюдения за передвижением немецких войск, за полицией. А вечерами Юра подходил в лесу к одному раскидистому дубу. В его дупле оставлял сведения, которые успел собрать за день.

А попозже к дубу подходил партизанский связной и все собранное доставлял в отряд. Благодаря этому народные мстители всегда знали, что делается в станице.

Как-то вечером к Сазоновым зашел полицейский. Тяжелым взглядом скользнул по комнате и сказал матери Юры:

— Последи за своим сыном. Он куда-то ходит ночью.

Уверяла Зинаида Степановна, что это неправда, что Юра все время ночует дома. Не поверил. Усмехнулся:

— Ну, смотри, я предупредил.

Когда Юра пришел в дом, мать сказала ему:

— Будь осторожен, сынок…

— Ничего, он меня не поймает, — уверял сын.

А когда темной ночью расклеивал листовки, почудилось ему что какая-то неясная тень мелькнула рядом.

Утром мать приготовила такой хороший борщ, просто нельзя было оторваться! С улыбкой смотрела она на сына, как он с жадностью ел борщ. Проголодался сильно. В темно-синей рубашке, светловолосый, голубоглазый, он был таким хорошеньким, что мать невольно залюбовалась сыном.

В дверь неожиданно постучали. Тяжелые кованые сапоги нетерпеливо топтались на крыльце.

Прижала мать руки к сердцу. Не может быть! За ним? Не открывать!

— Открой, мама! — твердо сказал Юра. Только чуть побледнел.

Полицейские и фашисты заполнили маленькую комнату.

— Что, мамаша, ночевал твой сын сегодня ночью дома? Опять будешь врать?

Больше Зинаида Степановна сына не видела. Его допрашивали, избивали. Хотели узнать о партизанах. Но ничего не добились.

Октябрьским днем 1942 года Юру и его друга вывели за станицу. Поставили у обрыва над Белой.

Крутизна такая, что голова кружится, если посмотреть вниз.

Шепнул Юра:

— Держись, Токарев!

— Держусь, Сазонов, — слабо улыбнулся друг.

Грянул залп над горами.

Белела и пенилась река. Она приближалась с каждой секундой. Мягко приняла в свои быстрые воды двух ребят и бережно понесла и помчала их вперед и вперед…

Встреча вторая с Витей Новицким

Я этого, наверно, никогда не забуду.

Тоненький тополек-подросток прильнул к теплой материнской щеке. Она плакала беззвучно, горько, эта худощавая женщина в темной кофте. Седые волосы выбивались из-под синей ситцевой косынки. Руки, прижатые к глазам, были морщинисты и усталы. Спина тихо вздрагивала.

Под толщей коричневой каменистой земли лежал вот здесь ее сын. Возле этих двух акаций она хоронила его своими руками. А теперь приехала в Новороссийск издалека, чтобы проведать сына. Столько лет не была. А на сердце будто камень: не побывала, не посмотрела… После той темной сентябрьской ночи сорок второго, когда жители попрятались по подвалам, когда стучали по булыжной мостовой кованые сапоги и звучала чужая речь.

Приказ был категоричен:

— Не хоронить маленького большевика!

Он им здорово насолил, этот большевик пятнадцати лет… Уткнувшись лицом в землю, лежал он у края свежей воронки. Темнела справа башня, старинная, трехэтажная. Здесь жили Новицкие до войны Мария Петровна, Михаил Александрович и дети — Нина, Слава, самый старший — Витя…

Не ведала, не гадала Мария Петровна, что выберется тогда Витя из подвала, где сидела она с детьми, прячась от бомбежки.

Два часа задерживал он роту фашистов… И, разъяренные, пробрались они в башню, откуда стрелял Витя, облили его спиртом, подожгли и выбросили вниз…

Мария Петровна стояла молча, и я не смел ей мешать. Она наконец отпустила деревцо и тяжелыми, неверными шагами пошла по Октябрьской площади.

Я тихонько двинулся вслед, вспоминая все, что знал о ее сыне, о чем рассказали друзья — теперь солидные и пожилые люди.

Витя не знал ни родного отца, ни родной матери. В кубанской станице жили Новицкие. Как-то ночью проснулись от детского плача. На крыльце в ворохе одеял и пеленок лежал мальчишечка. Увидел склонившихся людей, весело и заливисто засмеялся, потянулся пухлыми ручонками.

Так и прижился светлоголовый мальчуган с чуть раскосыми глазами в доме Новицких.

Вскоре они переехали в Новороссийск.

Осенью тридцать седьмого Витю усыновили. Пора было идти в школу, требовались документы. Написали год рождения — 1930-й. Может, тогда и ошиблись. Выглядел он года на два-три старше. День рождения отмечали 9 сентября.

Весной 1938-го им дали квартиру в старинной башне на Октябрьской площади.

Отец работал в управлении морского порта. Витя часто ходил к нему. На рынке тельняшку купили. Ничего, что великовата размером. Перешить недолго.

Кораблей в порту — полным-полно. Интересно смотреть, как идет погрузка-разгрузка.

А потом на катер — и домой.

Не у каждого такой дом, как у него. Башня из серого известняка. Построили еще в прошлом веке для наблюдения за горцами.

Жили Новицкие на первом этаже.

В небогатой квартире тесновато. Этажерка, набитая книгами, нижняя полка — Витина. Маленький столик с приемником (марка «СИ», длинный, полукруглый, ручки сбоку), печь с духовкой, люлька для сестрички маленькой, чертёжный стол отцу для работы, кровати. Два окна. Одно из них смотрит на Октябрьскую площадь. Отлично виден памятник героям гражданской войны.

Витя о них много знал — столько рассказывал отец! Он ведь участвовал в расстреле царя. Мальчишкам рассказал — не поверили. Ну и пусть не верят…

Какое-то волнующее чувство испытывал Витька, что-то теснило грудь и сжимало сердце, когда из-за тюлевой занавески приемника пробивалась сквозь тысячи километров тревожная песня:

Если завтра война,

Если завтра в поход,

Если черные тучи нагрянут…

И он тихо подпевал уже ломающимся голосом:

Как один человек,

Весь советский народ

За свободную Родину встанет…

Впереди были грозы, бури, впереди была большая жизнь. И Вите хотелось сделать в ней как можно больше.

Восход был кровавым. Не пели соловьи над Бугом — пушки грохотали. И еще не родились сегодняшние мальчишки и девчонки, которые об утре 22 июня 1941 года узнают лишь из фильмов и книжек.

Горе народное — война! Слезы материнские — война! Осиротевшие дети — война! Сожженные города — война!

Будьте прокляты, изуверы! Подлые руки протянулись к самому дорогому и святому — к Родине. Кованые сапоги топчут ее землю. Горит пшеница, горят дома, горят люди.

Коричневая чума расползлась по Украине, катилась к Москве. Все ближе была Кубань и черноморские города.

Сочи не бомбить — приказ Гитлера. Он намеревался подлечить в Мацесте свои порядком истрепанные нервишки.

Новороссийск приказ обходил стороной. Бомбежки не прекращались. Город весной и летом сорок второго стал перевалочным пунктом, в который доставляли раненых из осажденного Севастополя.

Витя мотался по городу. Все нужно было ему знать и видеть. Друзей в городе почти не осталось, эвакуировались. На днях поднялся на свое излюбленное место, на крышу башни, — просто ужаснулся. Город был неузнаваем, страшен. Черные шлейфы дыма тянулись над портом, над железнодорожной станцией.

— Сволочи… Ну подождите…

Однажды он исчез из дому. Поиски ни к чему не привели.

Август сорок второго. Потоки беженцев. Ранеными переполнены госпитали. Новые части прибывали на помощь Новороссийску, которому уже угрожал враг. Трое раненых краснофлотцев поселились у Новицких.

Поздним вечером в дверь тихо постучали. Михаила Александровича дома не было, одна Мария Петровна.

— Витя? Вернулся!.. Где же ты был? — кинулась к нему, целовала, обнимала.

— Я… На корабле под Керчью, — несмело улыбнулся, грязный, голодный.

— Да как же тебя взяли?

— А я им сказал, что нет у меня ни папы, ни мамы.

Пока Витя жадно ел, закипела вода в большой кастрюле. От чашки, поставленной на табуретку, шел пар.

Витя снял рубашку. Похудел страшно. Острые лопатки торчат. Морщась, стал снимать брюки. Правая нога перевязана.

— Что с ногой?

— На корабле немного осколком задело.

— Давай перевязку сделаю.

— Не надо, там все зажило.

Все-таки Мария Петровна стала развязывать бинт, побледнела — пальца большого нет, начисто оторван…

Через несколько дней ушел на фронт отец. Вернуться ему не пришлось. Погиб под Керчью в десанте.

Город без боя сдавать не собирались. Фашисты были уже перед Волчьими воротами.

На Октябрьской площади красноармейцы вырыли траншеи, прикатили пулеметы. А потом пулеметчики перекочевали в башню: оттуда был прекрасный обзор, господствующая высота.

Пришлось Новицким перебраться жить в другое место, неподалеку от башни. Но Витя туда часто бегал. Крепко подружился с моряками, расположившимися в их доме.

Сентябрьские дни. Потом будут говорить об этом времени как начале героической обороны Новороссийска. Пока же был тяжелый ратный труд с одной мыслью-приказом: «Не пропустить врага!». А сердце добавляло: «Ни шагу назад! Не пустить фашистов на Кавказ!»

Непрерывные обстрелы и бомбежки не давали в тот день даже выйти из подвала. Никто не заметил, как Витя исчез из подвала, где сидел вместе с сестренкой и братишкой.

Вверху что-то очень сильно грохотало. Видно, рвались снаряды. Все боязливо поглядывали на потолок: выдержит ли?

Пулеметные очереди слышались со стороны башни. И автоматные очереди фашистов. Витя пробрался в башню.

«Максим» неожиданно замолчал.

…Что же делать? Убиты друзья-моряки. А ящик с пулеметными лентами еще целехонек. Скорее зарядить…

Вон показались из-за дома. Ага, боитесь? Ну, подойдите поближе.

Весело заговорил пулемет в Витиных руках. Смялись фигурки в грязно-зеленых мундирах, упали.

— Ну, давайте, суньтесь-ка еще!

За углом, надежно укрывшись от Витиных пуль, трясся от злобы немецкий лейтенант:

— В обход!

О чем думал Виктор, сжимая затвор пулемета? О чем?..

Неправда, что слезы сушит время. Неправда, что время притупляет горечь утрат. Седые матери помнят погибших детей. Ничто не заставит их позабыть. Повешены, расстреляны, погребены заживо…

О Новицком знают теперь повсюду. В книгу Почета Всесоюзной пионерской организации занесено Витино имя. Улица названа в Новороссийске в его честь. И десятки пионерских отрядов по всей стране — от Камчатки до Измаила — с гордостью носят имя пионера-героя.

Но больше всего мне дорого вот что. Погляди на море, когда будешь в Новороссийске или Туапсе.

Может, тебе повезет и ты увидишь белый и стройный теплоход. «Витя Новицкий», — прочтешь на борту.

Коротка была Витина жизнь. Как звонкая песня…

Встреча третья с Михаилом Сапрыкиным

По солнечной июльской Феодосии я шел неторопливо, вглядываясь в старые дома, пытаясь найти нужный мне.

Шагали навстречу веселые курортники, вприпрыжку неслись к морю мальчишки, размахивая ластами. А я искал довоенную улицу, довоенный дом.

Ведь в блокноте моем лежала фотокопия рыжего полуистлевшего листочка с лиловыми, почти выцветшими от времени буквами: «Сапрыкин Михаил Федотович, украинец, Крым. АССР, группа крови — 1. Домашний адрес: Феодосия, Колхозная, 18. Жена — Сапрыкина Надежда Георгиевна».

Из пластмассовой черной ампулки достали этот листок.

«Бессмертником» называли ампулу бойцы. Каждый должен был хранить ее: на случай ранения или уже на самый худой случай… Когда некому будет назвать, некому будет узнать.

Слышал я, что многие бойцы не искушали судьбу. «Ладно, и без «бессмертника» проживу. Что на роду написано, то и будет».

А этот сослужил добрую службу. Донес до нас имя владельца и имя его жены, пронес через тридцать лет и через саму смерть.

Несколько лет назад пришло в Новороссийский военкомат письмо от пенсионерки Марии Степановны Корычевой. Писала она, что ей известно место, где лежат останки наших воинов, что надо их перезахоронить…

В самом начале боев за Новороссийск, в сентябре сорок второго года, когда особенно сильно враг бомбил район железнодорожной станции, где жила Мария Степановна, она ушла из дома к родным.

А когда бои чуть стихли, вернулась Мария Степановна и увидела страшную картину.

В траншее возле дома лежали наши бойцы. Отчаянно, видно, сражались. Везде гильзы, ящики из-под патронов. Неподалеку изуродованное прямым попаданием орудие.

Были они, наверное, артиллеристами и ни на шаг не отступили. Там и остались, где настигла их смерть.

— Ой, родимые, — запричитала Мария Степановна. — И некому вам глаза закрыть. Что же мне делать? Одной не справиться.

Женщина она была решительная и, недолго думая, пошла к немецкому коменданту.

— Люди там, — сказала Мария Степановна гитлеровцу. — Люди мертвые. Похоронить надо.

Немец не стал возражать. И уже через пять минут Мария Степановна шагала по городу, сопровождаемая двумя полицейскими. Со стороны поглядеть — вроде ведут ее куда-то. Но улицы были совсем пустынны, разбитые черные дома стояли по всей Мефодиевке.

Она подвела полицейских к своему дому, дала им лопаты. Втроем сложили убитых в траншею и забросали землей.

Не помнила Мария Степановна, скольких бойцов похоронила. До того ли было в ту минуту?

Но о них не забывала. И хотя давно переехала жить в другой район, а вокруг все застроили, место могилы указала точно.

Останки двенадцати солдат нашли саперы во дворе дома № 14 по улице Васенко.

Нашли осколки, которыми были ранены солдаты, — порыжевшие куски металла. Ножны от штыка… Остатки ремнец. Стреляные гильзы. И совсем мирные вещи, но без которых нельзя обойтись и на войне: часы Второго московского часового завода, безопасную бритву, лекарство в стеклянной пробирке, химический карандаш…

И черную пластмассовую ампулку разглядели в груде свежевырытой земли…

Сурово и скорбно прощался Новороссийск со своими защитниками. Траурная колонна, звуки оркестра, воинский салют над могилой.

Двенадцать неизвестных героев.

Имя одно все же мы узнали.

И тогда я решил немедленно выехать в Феодосию, где жил до войны Михаил Сапрыкин и где, может быть, все еще жила его жена, солдатская вдова Надежда Георгиевна…

Улицу ту довоенную нашел, хотя другое у нее теперь название. И дом тоже. Только номер чуть изменился.

Надежда Георгиевна вышла мне навстречу. Седая женщина со строгим взглядом серых глаз.

Если б ты знал, как тяжело приходить вот так к людям, чтобы вновь вернуть их в то такое трагическое для них время. И острую боль потери близкого человека снова возвратить. Ведь не зарубцевалась старая рана, раны сердца не зарастают.

А ты приходишь, и все начинается сначала.

Может быть, это безжалостно и бесчеловечно?

Все-таки мне кажется — нет.

Ты заставляешь вспомнить долгие годы ожидания и надежды — а вдруг не погиб, вдруг вернется? И тот черный день, когда приходит весть, запоздавшая чуть ли не на тридцать лет.

Надежда Георгиевна пыталась не плакать, но слезы так и текли. Она утирала их белым платочком.

— Миша работал комбайнером, — говорила она, доставая альбом. — Коммунистом был. Тут недалеко МТС его. Как объявили войну, так и ушел. Еле собрать его успела. Ранен не был ни разу. Письма писал часто. Потом перестал. С ума сходила. Извещение получила: пропал без вести…

Она вновь достала платок:

— Сейчас только узнала — в Новороссийске. И с ним еще… Как вспомню, душа стынет: мне-то счастье горькое — все знать. А у тех, одиннадцати, никто из родных и не ведает, где косточки лежат…

Да, счастье горькое выпало Надежде Георгиевне. Знает она, что муж ее погиб в боях за город-герой Новороссийск.

В самых первых, самых жестоких боях. Такие, как Михаил Сапрыкин, остановили врага, не пустили его на Кавказ.

Знают теперь и в его родной Феодосии о подвиге своего земляка.

Встреча четвертая с Павлом Коганом

Осенью сорок первого года из особняка с колоннами, что в Москве на Тверском бульваре, вышел невысокий кареглазый юноша. Он в последний раз посмотрел на знакомое здание и мысленно попрощался. Он прощался с Литературным институтом, с посуровевшей, военной Москвой. Он ехал на юг, в Ставрополь, на курсы военных переводчиков.

Позади нелегкая баталия с врачами, не желавшими отпускать «белобилетника» на фронт. «Не годен», — написано было в его военном билете. Зрение у Павла подкачало. Врачи слушать не хотели. Тогда он выучил наизусть таблицу и поразил всех своим «стопроцентным» зрением.

По Литературному институту издали приказ:

«…Студента 4-го курса Когана П. Д. числить в отпуске до возвращения из Красной Армии».

Жаркие бои на юге. В одном из них Павел был сильно контужен.

Потом началось сражение за Новороссийск.

Рос на остроголовой сопке Сахарной Голове лес. Это сейчас — кустарники, терн да шиповник. А тогда, до войны, деревья-великаны к самому цементному заводу «Октябрь» подступали. В войну все скосило.

В первых числах сентября сорок второго линия фронта прошла по Сахарной Голове. Слева — борющийся с оккупантами город, впереди — лес и партизаны, справа — наши войска. Преградили они путь врагу на Кавказ и дальше Сахарной Головы и цементного завода «Октябрь» не пустили.

Каждый день ровно в восемь вечера начиналась бомбежка. Жители, кто еще не был эвакуирован, прятались по подвалам, траншеям. Как-то после очередной бомбежки вышла из подвала своего дома, что по улице Щелевой, Александра Семеновна Жорох. А в саду — зенитка. За углом дома, правее подвала, — блиндаж. А около него стоит кареглазый солдат.

Его Александра Семеновна еще не видела здесь.

— Ну как, бабушка, живем? — спрашивает.

— Да как-нибудь, сынок, — улыбнулась маленькая, щупленькая старушка в очках. — Где ребята прежние? Небось ушли?

— Да, теперь мы здесь будем. Вам воды принести?

…Вот куда тебя забросила, Павел, военная судьба. Был студентом Литературного института, одновременно учась на вечернем отделении института философии, литературы и искусства (был такой в Москве).

В Москве перед самой войной уже подумывал о книжке своей. Первой книге стихов. Ладно, после войны время еще будет. «Павел Коган. Стихи и поэмы». Правда, неплохо?

А сейчас Коган — военный переводчик 1339-го горнострелкового полка 318-й стрелковой дивизии.

Медленно спустился по земляным ступенькам в блиндаж. Уселся на земляную, лежанку. Пододвинул к себе столик, сбитый из ящиков. Достал старый, потрепанный блокнот.

Нам лечь, где лечь,

И там не встать,

где лечь…

И задохнувшись

«Интернационалом»,

Упасть лицом

на высохшие травы

И уж не встать…

Сейчас — в разведку. Блокнот с собой нельзя брать, не положено. Ничего, стихи и в голове можно хранить.

Только что получил приказ: идти на Сахарную. Там укрепились враги. Хорошо бы взять «языка». Павел встал с лежанки. Негромко скомандовал бойцам:

— Пора, ребята.

…Узкая тропинка петляла вдоль щели. Сквозь стволы деревьев горели звезды, ослепительным светом прожигая черное небо. Такое мирное небо. Оно уже начинало светлеть. Приближался рассвет. 23 сентября сорок второго года.

Впереди — поляна. Черный силуэт вершины над ней.

— Я пойду вперед! — сказал Павел.

Осторожно он двинулся по тропинке. Кончилась поляна. Сейчас махнуть рукой — за мной!

Не успел.

Что-то толкнуло в грудь, повалило на землю.

Упал лицом в высохшую полынь.

Нам лечь, где лечь…

Я поднимаюсь по лестнице большого старого дома на тихой московской улице. Останавливаюсь у квартиры № 132. Невольно медлю нажимать на звонок. Может быть, много лет назад так же медлил почтальон, принесший с фронта скорбную весть? И дверь ему так же открыла невысокая седая женщина с глубокими черными глазами, Фаина Моисеевна, мать?

В небольшой квартире уютно. Навстречу мне поднялся пожилой мужчина. Давид Борисович, отец.

В эту квартиру Коганы вселились еще до войны. И кажется, она хранит до сих пор тепло сердца их погибшего сына.

Вот у двери стоит старенькая этажерка, плотно набитая книгами в пожелтевших от времени обложках. К ним прикасались руки Павла.

Висит на стене большая фотография: темноглазый паренек в тщательно отутюженном пиджаке смотрит задумчиво и чуть печально.

— Павлику было тогда шестнадцать, — сказала Фаина Моисеевна, заметив, с каким вниманием я разглядываю снимок. — Костюм сшили ему впервые. Решил сфотографироваться. Хотите посмотреть альбом?

Конечно, я не отказался и уже через минуту бережно перелистывал тяжелые картонные страницы.

Павлику шесть лет, в детском саду строит кораблик, вооружившись деревянным молотком. В школе разыгрывают какую-то пьесу: белые расстреливают рабочих. На Павлике — офицерская фуражка странной формы, на плечах — бумажные эполеты. На лице — недовольство, видно, совсем не хотел играть роль врага, да досталось.

В счастливое время жило его поколение, время великих строек, время великих перемен. И стихи его были звонкие, в них пробивались наружу страсть и нетерпение, жажда больших дел.

Есть в наших днях такая точность,

Что мальчики иных веков,

Наверно, будут плакать ночью

О времени большевиков.

И будут жаловаться милым,

Что не родились в те года,

Когда стонала и бурлила,

На берег рухнувши, вода…

Так писал Павел Коган за год до войны.

Слышишь, это и про тебя…

Он ведь не дожил до Победы.

В Центральном доме литераторов Москвы на мемориальной доске писателей-москвичей, павших смертью храбрых, золотом горит сейчас имя Павла.

И у туристских костров, в вагонах поездов, на палубах кораблей живет, не умирает песня «Бригантина».

Но где похоронен поэт Коган? Вот уже более тридцати лет этого никто не может установить. Погиб у подножия Сахарной Головы — но там ли он был похоронен?

Летом 1945 года Давид Борисович Коган приехал в Новороссийск, чтобы попытаться отыскать могилу сына. Горком партии и горисполком пошли ему навстречу и направили вместе с ним специальную бригаду минеров. Без минеров ходить по земле, бывшей линией фронта, далеко не безопасно. Давид Борисович прошел дорогой сына, по местам ожесточенных боев. Но могилу Павла найти не смог…

Не так давно возникло предположение, что Коган во время разведки был смертельно ранен, его доставили в дивизионный госпиталь, где он и умер. Значит, и могилу следует искать где-то в районе бывшего госпиталя, на Шесхарисе. Однако при переносе на городское кладбище праха умерших от ран бойцов останков Когана обнаружить не удалось.

Однажды в редакцию «Новороссийского рабочего», где я тогда работал, зашла Мария Александровна Бочарова — из городского общества охраны памятников.

— У меня есть кое-что новое, — сказала она. — Живет на Сухумском шоссе одна пенсионерка, утверждает, что знает, где могила Когана.

С фотоаппаратами и магнитофоном вместе с мальчишками и девчонками из клуба «Шхуна ровесников» мы устремились по указанному адресу.

Сухумское шоссе, 43. Небольшой домик в глубине двора. Здесь живет Елена Ивановна Карпова, комсомолка двадцатых годов. Что она сможет рассказать?

Седая женщина встретила приветливо.

— В последнее время я часто читала в газете о Когане. Никто не знает, где он похоронен. И вдруг вспомнила: да есть же эта могила!

И Елена Ивановна рассказала, что в пятидесятых годах она часто ходила за перевал, чтобы собрать там хворост, и всегда останавливалась у ручья, возле шести могил, отдохнуть.

— Надписи были на фанерных дощечках, прибитых к столбикам. И на одной из них фамилия — Коган. Это я точно помню. А могилы были метрах в двухстах от дивизионного медсанбата.

— Елена Ивановна, а вы нам не сможете показать это место? — спросили мы ее.

— Конечно. Но только когда мы ходили с работниками музея, я точно не смогла определить. Построили дорогу, и я потеряла ориентир. Там вдоль ручья три маленькие поляны, и я немного путаю, на какой из них могилы. Когда вы хотите пойти?

— Завтра, часов в девять.

— Хорошо, буду вас ждать.

С утра моросил дождь, который, видно, разогнал многих наших ребят. А что говорить о Елене Ивановне? Старая, больная женщина. Куда ей идти в такую погоду, подумал я.

Но Елена Ивановна уже надевала плащ.

— Что же вы опаздываете? — упрекнула она нас.

На автобусе доехали до Шесхариса, а оттуда пошли вдоль дороги, ведущей в Грушевую балку. Вот и ущелье Прищелок. За склоном горы сереет бетонная крыша. Там был дивизионный медсанбат 318-й дивизии. А сейчас — овощной склад.

Медленно двинулись по тропе вдоль ручья. У невысокого кустарника несколько больших камней.

— Кажется, здесь… — остановилась Елена Ивановна. — По-моему, это и есть та самая поляна. Пройдем немного вперед. Нет, давайте вернемся. Вот эта. Видите, тропинка карабкается на склон? Это по ней я и ходила. Да, это здесь. Вот там были шесть могил. Третья из них, в сторону гор, Когана.

Началась кропотливая работа. Были отправлены телеграммы в архив Министерства обороны, в Военно-медицинский музей, родным и друзьям павшего поэта.

Надо было документально установить возможность захоронения Когана в данном месте, установить на основании документов и неопровержимых фактов.

Встречи со старожилами ничего не прояснили. Одни помнят эти могилы, другие — нет, третьи уверяют, что останки погибших давно уже перенесены в другое место. Но фамилии бойцов, прах которых был погребен в районе Шесхариса и перенесен на городское кладбище, есть в мемориальной книге захоронений, хранящейся в Новороссийском военкомате. Фамилии Когана там нет…

Тем временем пришли письма.

Одно — из Подольска, из архива Министерства обороны.

«…Техник-интендант 2 ранга Коган Павел Давидович, 1918 г. р., член ВЛКСМ, в 1942 г. проходил службу в должности переводчика 1339 горнострелкового полка, был убит в бою 23.9.1942 в районе горка Сахарная (г. Новороссийск) и похоронен на горке Сахарная.

Основание: опись 383971с, д. 1, л. 3.

Установить другие данные в отношении Когана П. Д. не представляется возможным».

Другое письмо — из Ленинграда, из Военно-медицинского музея: «Мы проверили все, что было возможно. По картотеке раненых и больных П. Д. Коган не значится.

Архивных документов медико-санитарного батальона, который обслуживал 318-ю горнострелковую дивизию, на хранении в архиве нет.

О погибших на поле боя архив военно-медицинских документов каких-либо материалов не имеет».

Ничего положительного не смог сообщить и бывший командир 318-й дивизии полковник Валентин Аполлинарьевич Вруцкий.

Может быть, удастся найти людей, знавших Когана, воевавших рядом с ним, возможно, видевших его в госпитале или хоронивших?

Может, и ты сможешь в этом помочь?

Реет сейчас над Сахарной Головой, над Цемесской бухтой красный флаг. Его поставили юные новороссийцы в память о поэте, комсомольце, солдате Павле Когане.

Десятый год из месяца в месяц, из недели в неделю поднимаются сюда ребята, чтобы сменить алое полотнище! И рядом с новороссийцами — их друзья из самых разных городов страны…

Снова и снова звучат над горным перевалом волнующие слова неумирающей песни романтиков о бригантине, поднимающей паруса, и о людях яростных и непохожих.

Встреча пятая с Дмитрием Шервашидзе

В синем небе над Лабой был сбит самолет абхазского парня Дмитрия Шервашидзе. Задымился, запылал и камнем полетел вниз.

Дмитрий успел выпрыгнуть. Вовремя раскрылся парашют. Приземлился удачно. В степи. Враг далеко. Только бескрайняя степь вокруг.

Оглянулся летчик — и сердце захлестнула острая боль: огромным костром полыхал его самолет.

Ныла раненая рука. Наскоро перебинтовал, завязывая зубами узелки. Достал из планшета карту. Идти куда глаза глядят он не мог.

Ближе всего была Лабинская. Станица большая, там легче будет затеряться. Километров тридцать в день он прошагает…

Незамеченным дошел Дмитрий до Лабинской. Ночью бродил по окраине, тревожа бдительных собак.

Увидел поваленную трубу маслозавода, залез туда. Там можно укрыться не на один день, без риска натолкнуться на фрицев или полицаев. К тому же здесь — тепло и сухо. Продуктов ему пока хватало. У летчика всегда есть при себе неприкосновенный запас.

Сидел так день, два. Но стало туговато: кончился НЗ. Осталось три сухаря и банка тушенки.

Долго не продержаться. Да и рука ныла нещадно. Перевязать бы, чистый бинт найти.

Незнакомая станица, незнакомые люди. Но рискнуть все же надо!

Осторожно высунул голову наружу.

Отшатнулась в сторону проходившая мимо девушка. Остановилась, повернулась к нему.

Шепнула с затаенной тревогой:

— Ты кто такой?

— Я свой, советский. Летчик. Сбит под Курганинской. Дай чего-нибудь поесть, если можно.

— Пойдем к нам в дом. Вон, видишь, крайний стоит.

— Немцев у вас нет?

— В третьем доме от нас. Но ты не бойся.

— Я лучше подожду вечера. Не хочу подвергать, вас опасности. Всякое может быть. Как тебя хоть зовут?

— Тося, Антонина то есть, — смутилась девушка.

Вечером Дима огородами пробрался к дому. Осторожно стукнул щеколдой. Дверь открылась. Его, уже ждали.

— Тося, не найдется зеркала? — спросил он, — На себя посмотреть хочется.

— Ну и ну! — укоризненно качал головой, смотря на заросшее щетиной, замазанное сажей лицо. А мать Тоси, Мария Павловна, уже грела воду в большом чугуне.

Умылся летчик, побрился, синеглазый смуглый красавец глядел теперь из зеркала. Совсем другое дело!

Достал из внутреннего кармана; гимнастерки небольшую книжечку. Показал Тосе.

— Комсомолец. А ты?

— Я тоже.

Хорошо было в этом доме Диме. Пять сыновей сражалось у Марии Павловны на фронте. Шестым стал абхазский парень.

Только день ото дня Дима чувствовал все большую неловкость. Рука заживала, двигалась свободно. Пробовал начать рисовать (до войны так любил), да бросил. Было ему тягостно сидеть, скрываясь от врагов, ему, лейтенанту Красной Армии.

Однажды встал ночью и отодвинул занавеску. Скользили вдоль забора невысокие фигуры. Что-то белело в руках. Листовки?

Утром Дима всерьез поговорил с Тосей.

— Не могу я, понимаешь, так! Помоги! Ты ведь всех знаешь.

Тося оглянулась на мать, хлопотавшую у печки, и шепнула:

— Погоди, я узнаю. Может быть…

Она слышала, что многие ее школьные друзья вступили в подпольную организацию, что руководит ею учительница их тридцатой школы Любовь Антоновна Шитова. Она жила в самом центре станицы, по Красной, 53.

А рядом — комендатура, жандармерия.

Собрались в организации совсем молодые: многим и пятнадцати не было. Братья Братчиковы — Леонид и Николай, Валентин Мартынюк, Владимир Кошелев, Владимир Кириленко.

Это уже потом узнал их Дима, когда пришел к Любови Антоновне. Ребята ему понравились. У них просто руки чесались насолить фашистам.

И им тоже понравился Дима. Летчик! Командир!

Так и вышло, что вскоре Дмитрий Шервашидзе командовал отрядом «Юный мститель», ввел железный порядок, воинскую дисциплину. Надо было серьезно заняться вооружением подпольщиков.

Действовали группами и в одиночку.

Прибежала однажды к матери Валентина Мартынюка соседка:

— Ой, Феня, я посмотрела, что твой Валька делает! Иду ночью, слышу его голос: «Встаньте у забора! Раздевайтесь! У-у, проклятый фриц, хенде хох!» Разоружает немецких офицеров.

Приносил Валентин и гранаты, и винтовки, закапывал в огороде.

А днем иногда переодевался в форму фашистского офицера и шагал по улице, погоняя «русских», собирающих на дороге зерно, — своих ребят из подпольной группы. Это зерно шло потом партизанам. Рисковый парень был Валентин!

Собирали оружие и на местах боев. Тут уж допускались к делу и самые маленькие. Леня Братчиков всегда тянулся за старшими, а ему ничего особенного не доставалось делать. Только сбор оружия… Выходил из леса с мешком сучьев. Разве догадается растяпа-полицай, что в мешке у мальчишки карабины без прикладов? И не один, а пять!

Володя Кошелев работал на маслозаводе машинистом дизеля. Вместе с Николаем Братчиковым ночью проникли они в один из цехов и засыпали в котлы сулему. Масло отправлялось в Германию и на передовые фашистов.

Кроме того, ребята подожгли несколько немецких автомашин, цистерну с горючим.

Девчата тоже подобрались лихие: Оля Чайковская и Лена Цурукина, Оля Пушкарская и Аня Попова.

Красная Армия подходила все ближе. Враги были в панике. Они хотели разрушить станицу. Многое удалось спасти юным подпольщикам.

И везде первым был Дима. Во главе вооруженного отряда он помогал бойцам Красной Армии очистить Лабинскую от вражеской нечисти, найти укрывшихся полицейских.

Уходила Красная Армия на запад, и с нею ушли почти все бывшие подпольщики.

Первым — Дима…

Я держу в руках пожелтевший листок письма-треугольничка. Тридцать лет живут эти буквы, наскоро набросанные на бумаге.

«Дорогая мама, я здоров, за меня не беспокойся… Уже недалек тот день, когда мы кончим с немцами и я вернусь».

Он не вернулся в свой дом.

А я сижу сейчас рядом с его родными и вчитываюсь в старые фронтовые письма.

«Мама, какой родной и близкой стала мне вся наша земля. Пока я дышу, я буду вести своих людей вперед…»

Я сижу в Сухуми в уютной квартире Леонида Алексеевича Шервашидзе, старшего брата Димы, и слушаю его чуть хрипловатый голос, читающий извещение.

«Ваш сын, командир роты 808-го стрелкового полка 394-й стрелковой Криворожской дивизии… в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге…»

Голос Леонида Алексеевича дрожит. Он ведь помнит, как пришло это извещение и он прятал его от матери. Узнала потом Тереза Мурзакановна, слегла и больше уже не поднялась…

4 апреля 1944 года в бою за хутор Тарасовка погиб ее сын и вместе с ним 46 бойцов его роты.

Вот как сложилась Димина судьба: родился в Абхазии, научился летать в Ейске на Кубани и пал смертью храбрых на Украине под Одессой.

Только и помнят его везде: там, где сделал он свои первые шаги, и там, где вступил в отважную схватку с врагом, и там, где спит вечным сном.

Абхазским Олегом Кошевым называют его в Сухуми.

Такая славная у Димы судьба.

Встреча шестая с Ваней Масалыкиным

Об этом мальчишке рассказали мне в Москве, хотя жил он на Кубани, в станице Новопокровской. И там оборвалась его жизнь.

Ваня Масалыкин был сиротой. Воспитывал его колхоз «Кубань». Так и называли Ваню «сыном колхоза». Тихий, молчаливый он был. Жил в семье Караченцевых и крепко дружил со своим ровесником Сережей.

Шел Ване четырнадцатый год, когда началась война. Осенью сорок второго вступили в станицу враги.

В Новопокровской начала действовать подпольная группа, оставленная по заданию райкома партии, секретарем партийной подпольной организации был Анисим Капитонович Мезенцев, работавший до оккупации председателем колхоза «Кубань». Вредили врагам народные мстители, склоняли колхозников не выходить на работу, проводили агитацию среди населения станицы, сообщали сведения о борьбе Красной Армии.

Ваня о подполье, конечно, не знал, а сидеть сложа руки не мог, решил хоть как-то мстить фашистам. Но одному — никак не выйдет. Как же без друзей?

Стали ребята выводить из строя немецкие автомобили, прокалывая шины, добывали у врагов оружие. А однажды достали штук десять гранат.

Ваня тогда и решил, что настала пора действовать.

У него возник дерзкий план, поделился с мальчишками, и те пришли в восторг.

Засаду надо было сделать у школы. Там должен проезжать немецкий комендант, как обычно. Швырнуть гранаты и — наутек. Не останется, гад, в живых!

С утра залегли у школы. Из-за невысокого забора внимательно следили за всем, что происходит в станице. Ничего подозрительного. Улица пустынна.

— Долго что-то нет, — забеспокоился Сережа Распопов.

— Никуда не денется, — успокоил его Ваня, — сейчас явится.

Он храбрился, хотя сердце его билось тревожно. Вдруг сорвется? Вдруг не приедет? Но как же так — изо дня в день выезжал комендант, а тут, сегодня… Вдруг узнал? Нет, в пацанах своих Ваня был уверен.

— Слышите, — привстал на локтях Миша Смородин. — Едет.

По улице, трясясь на ухабах, медленно приближался к ним автомобиль с комендантом и переводчицей.

Ваня улучил момент, выскочил из-за забора и швырнул гранату. За ним — и остальные. С глухим стуком упали гранаты, подняв сухую пыль.

Резко затормозила машина, бледными как снег стали лица сидевших в ней.

Взрыва не было. Ни одного…

Просто мальчишки не знали, наверное, как пользоваться гранатами.

Ребята разбежались кто куда.

А вечером гитлеровцы пришли за Ваней.

Его привели в комендатуру, поставили перед Карлом Юнгом. Комендант медленно прошелся перед мальчишкой, разглядывая его, большеголового, с упрямо сжатыми губами.

Скрипнула дверь. Полицейский принес корзину. Ваня посмотрел на нее и узнал: там он прятал гранаты. За домом, у сарая, в сене. Нашли…

— Ну, — сказал комендант и ткнул Ваню кулаком в плечо. — Кто есть ты?

Ваня совсем не испугался ни немца, ни этого вопроса. Был бы у него сейчас в руках автомат, вот бы задал фрицу!

— Партизан! — ответил он, не отводя глаз.

Карл Юнг не поверил. Не слышал он, чтобы у партизан были вот такие «кнабе». Врет парень! И чтобы окончательно уличить его во лжи, комендант резко спросил:

— Сколько есть партизан?

— Много! — не без злорадства отчеканил Ваня. — Очень много!

— Где партизан есть? — рявкнул Юнг, цепкими пальцами хватая Ваню за рубашку.

— Везде они! — ответил мальчик, чувствуя, как все больше впиваются костлявые пальцы в плечо.

Если бы он и знал, где партизаны, все равно бы не сказал!

Два дня допрашивали Ваню. А на третий день, так ничего и не добившись, повели через двор комендатуры к старой пожарной каланче. Любили ребята забираться туда…

Дали фашисты Ване лопату.

— Копай! — приказали ему. — Могила.

Потом хотели завязать глаза. Но Ваня отказался.

Комендант навел на мальчика пистолет, прицелился и… не мог выстрелить. Не отвел Ваня глаза, смело смотрел, и жутко сделалось гитлеровцу. Он убил мальчика сзади, в затылок стрелял…

В Москве услышал я о новопокровском парнишке от одного из его товарищей по школе — Льва Михайловича Власова, ныне врача.

Показал мне Власов старую фотографию 6 «А» класса школы № 10. В последнем ряду Ваня Масалыкин. Пионерская дружина этой школы носит теперь его имя.

И рисунок я увидел, сделанный с плохонькой и тусклой фотографии. Был Ваня какой-то торжественный и причесанный, в отутюженном красном галстуке и белой накрахмаленной рубашке.

А мне он виделся загорелым станичным сорванцом…

Вот если бы его нарисовал Борис Иванович Пророков.

Встреча седьмая с Борисом Пророковым

В маленьком зале института кинематографии смотрел я необычный фильм, совсем короткий, каких-нибудь пять-шесть минут длился.

На экране был человек, о котором я так много слышал. Жизнь которого — подвиг. Подвиг мужества, силы духа.

Художник Борис Иванович Пророков… Ты, наверное, видел его рисунки. Он был художником-публицистом и откликался на самое злободневное, яростно клеймил врагов мира, гневно проклинал черные силы, поднимающие голову на нашей планете.

Всмотрись еще раз в его серию «Это не должно повториться!». Боль Хиросимы, ужас Бабьего яра, проклятие убийцам эти листы рисунков, обожженные, опаленные войной.

Он тоже воевал. Воевал всю жизнь. И тогда, когда по заданию политуправления Черноморского флота ходил на катере на Малую землю, и через много лет после войны.

Тяжелая контузия приковала Пророкова к постели. Врачи запрещали ему рисовать, запрещали думать и говорить о войне.

А он — не мог. Он должен был сказать свое слово о прошедшем. Он должен был работать! Несмотря ни на что!

Его верный друг и жена Софья Александровна, искусствовед по профессии, прекрасно понимала, что для художника отказ от работы равнозначен смерти. И она устроила хитроумное приспособление над кроватью Бориса Ивановича, чтобы он, не вставая, мог работать и, самое главное, не опускать голову вниз (так его могла подстеречь болезнь). Жена оберегала его от всего, что могло бы нарушить покой.

Я знал о запрете, но желание сделать фильм о таком человеке было слишком велико. Тогда-то я рассказал о Пророкове студенту-режиссеру Джангиру Зейналову.

И он сразу загорелся идеей. Тут же позвонил Софье Александровне и… получил вежливый отказ.

— Борис Иванович болен. Позвоните месяца через два.

Но и через два месяца дело не продвинулось.

— Мы стараемся не волновать Бориса Ивановича ничем, — сказала Софья Александровна Джангиру.

— Новых людей не приглашаем. Для него каждый новый человек очень радостен и интересен. А-потом ему становится плохо. Вам же — снимать…

— Когда вам еще позвонить? — спросил он.

— Может, Борису Ивановичу станет лучше?

— Через месяц.

Джангир позвонил.

— Приезжайте, — сказала ему тогда Софья Александровна. — Дома и потолкуем обо всем. Борис Иванович уже ходит понемногу.

Они сидели, пили чай, негромко разговаривали. Софья Александровна предупредила:

— Придет Борис Иванович — ни слова о войне. Вы понимаете?

Дверь раскрылась, и в комнату вошел Пророков. Он шел медленно, видно боясь сделать лишнее движение.

Художник с жадностью начал расспрашивать Джангира об институте, о новых фильмах.

Потом сказал:

— Все-таки надо ярче делать фильмы о борьбе за мир! Я был на войне, знаю, что такое война.

Запрет нарушился…

— Конечно, снимайте, — разрешил Пророков.

— Когда придете?

Съемочная группа давно была наготове. Взяты в руки тяжелые чемоданы — кофры с аппаратурой, осветительными приборами, кассетами, пленкой, и вскоре Джангир уже по-режиссерски руководил установкой света, работой оператора.

Бориса Ивановича снимали в его мастерской. В большой комнате, заставленной мольбертами и начатыми холстами, пачками картонных листов.

Он подошел к подрамнику. Белел на нем ослепительно чистый лист.

Пророков подумал, взял черный грифельный карандаш и резким жестом провел первую линию…

Тихо жужжала съемочная камера.

Борис Иванович отошел в сторону, осмотрел начатую работу. Потом сел на стул, одиноко стоящий у окна, и задумался.

Я смотрел этот последний кадр очень коротенького фильма (курсовая работа), и тяжелое предчувствие беды не оставляло меня.

Будто знал художник, что это последняя и единственная его киносъемка.

Будто прощался со всеми нами.

Золотой подмосковной осенью ехали мы с Джангиром в Абрамцево. Там жил Борис Иванович в теплое, время. В Абрамцевском музее-заповеднике хранится магнитная пленка с его голосом.

Заведующий фондами Алексей Иванович Петров пригласил нас в один из залов, принес магнитофон, достал две кассеты с пленкой.

Через секунду в гулком зале возник негромкий голос Пророкова:

— Я родился в 1911 году. Подумайте, в искусстве было создано уже все! Я, как и все дети, любил рисовать. Испытывал священный трепет к краскам. Но после, когда я уже писал этюды, когда учился в школе, мне в каком-то журнале попались репродукции с картин Менье. Эти углекопы, шахтеры… Все свежо воспринималось… Потом гравюры, офорты, литографии, посвященные пролетариату. Позже я познакомился с сатирой. Мексиканские графики. Искусство сильное, мощное, революционное. И этот свежий ветер раздул мой парус в одном направлении.

Во время войны мы видели картины настолько страшные, что мне впервые в жизни было неприятно рисовать… У меня много сохранилось рисунков. Много утонуло, сгорело, пробито осколками, но много и осталось. Я начинал серию портретов защитников героической Малой земли. И четыре портрета я отправил в Новороссийский музей… И сейчас хочу вернуться, потому что чувствую свой долг. Не только перед погибшими, но и перед теми, кто живет, кто трудится сейчас, кто принес нам победу…

Я видел эти рисунки Бориса Ивановича. Лица людей, схваченные точными и резкими штрихами, полны энергии и движения, хотя и застыли на картоне. Видно, в короткие перерывы между боями на Малой рисовал художник этих воинов. Моряк-пехотинец, солдат в пилотке, девушка-санитарка…

Какова их судьба? Живы ли они сейчас? По каким дорогам провела их война?

Кассеты все вращались, и слышался чуть глуховатый голос Пророкова:

— Когда сзади стоял Микеланджело, было легче. Труднее, когда люди видят цветные фотографии, а киноаппаратура становится в руках некоторых… Я во время войны, в сорок втором году, на Северном Кавказе был в морской пехоте. Я тогда нашел у убитого фрица фотографию. На пороге хаты — фриц с другим солдатом. Случайно в кадре — хозяйка хаты. Но у нее — выражение такой скорби, такой печали, что я не знаю, с чем это сравнить… Можно ли это нарисовать? Нет… И когда я показывал эту фотографию морским пехотинцам — так людей в дрожь бросало. Это был 1942 год. И тогда в душу закралась мысль, что работать надо иначе…

Может быть, именно в то время и задумал Пророков знаменитую серию своих рисунков «Это не должно повториться!». Серию, принесшую ему мировую славу, за которую он был удостоен Ленинской премии.

— Эта серия вся построена на увиденном. Там нет ничего придуманного. Только то, что я зарисовал… Эта серия является как бы художественно-документальной. Здесь нет никаких домыслов. И писалась она в то сложное и тревожное время, когда угроза войны была реальной. Мне казалось, что напоминание эпизодов войны, которые я знал, зарисовывал, может послужить пропаганде мира.

Он говорил, видимо, сам захваченный тем, о чем размышлял. И голос Бориса Ивановича становился взволнованнее и громче:

— Любопытная вещь! Все выдающиеся художники современности — все коммунисты!.. Пикассо, Гуттузо, Сикейрос, Дейнека, Моор… Это очень, как мне кажется, факт знаменательный!.. — Он остановился, сделал паузу.

Он тоже был коммунистом и борцом.

Таким и останется для нас с тобой Борис Иванович Пророков, человек, не сломленный болезнью, воин, до последнего вздоха не оставивший боевого своего оружия.

Встреча восьмая с Валей Климентьевым

Эту станцию ты, конечно, много раз проезжал. Исчезнет за склоном горы синее море, прогрохочет поезд в тоннелях и остановится у перрона, еле сдержав свой бег.

Тоннельной называется станция, а поселок — Верхнебаканским. Лежит он у перекрестка дорог. Едут отсюда в Анапу и Керчь, Новороссийск и Геленджик.

Есть возле станции улица Железнодорожная. И дом стоит один, он до войны там был. Жил в нем Валька Климентьев.

Ничем особенно вроде и не знаменита его жизнь.

В Тоннельную Климентьевы переехали из Новороссийска. Купили в поселке дом. Валя ходил в школу, что совсем неподалеку, минут пять, не больше, а если бегом — то и меньше. Школа тоже стоит сейчас, только пристроили к ней новый корпус.

Отец Валентина был хорошим фотографом. К тому же отлично играл на пианино и других музыкальных инструментах. Валя тоже пробовал подбирать кое-что одним пальцем.

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперед…

Неплохо получалось.

А вообще он мечтал стать летчиком, подражая, наверное, брату Владимиру, который окончил летное училище. И Валька тоже тянулся туда.

Но потом в восьмом классе защеголял в тельняшке. Мечта, наверное, переменилась. В таком возрасте она часто меняется, совсем не удивительно. Сам знаешь.

Перед войной тяжело заболел отец. В больнице пролежал недолго…

С кладбища возвращались вечером. Валентин шел рядом с матерью, слегка поддерживал ее.

— Вот и стал ты единственным мужчиной в доме, — тихо сказала Евдокия Ивановна.

А мужчине шел шестнадцатый.

Только не он один вдруг повзрослел. Война началась…

Грохотали на западе бои, с тревогой вслушивались все в сводки Совинформбюро. Запыленные бойцы проходили через поселок, спешили в Новороссийск. Где-то сражался Валькин брат Володя. Потом письма перестали приходить. Тревогой наполнился Валькин дом. Места не находила мать. Как мог, Валька успокаивал ее:

— Чего ты. Просто не доходит почта.

А сам с беспокойством ждал прихода почтальона.

Каждый день прилетал фашист, бомбил поселок. А по ночам небо на западе так и полыхало. Новороссийск горел…

В школе занятия шли своим чередом, только все больше учителей не появлялось на уроках. Уходили на фронт. Меньше учеников оставалось за партами. Эвакуировались.

Климентьевы никуда не уехали.

— Не дело это — кочевать, — сказала Евдокия Ивановна. — Лучше у дома своего. Как-то спокойнее.

Багровое небо полыхало над поселком. Последние наши эшелоны ушли. Оккупанты в грязно-зеленых мундирах вступили в Тоннельную. По-хозяйски расположились, будто навек. Чужие надписи на табличках улиц, лающая речь.

С болью смотрел Валька на введение «нового-порядка».

Что же делать? Что? Эта мысль не давала покоя.

— Уйду в партизаны! — решил вдруг. — Где-то на хуторах есть отряд.

Да, поговаривали в поселке, что неподалеку партизаны. А кое-кто из соседей и сам собирался махнуть в горы.

Так и ушел Валентин к партизанам.

Если б знали в Тоннельной, что он стал ординарцем самого командира!

Отряд был небольшой — человек тридцать-сорок, но наносил немало вреда фашистам: делал смелые вылазки в тыл врага, помогал проводить разведку, всячески мешал гитлеровцам.

И тогда они выслали карательный отряд, который начал тщательно прочесывать каждую лощину, каждую щель. Гулко разносило эхо трескотню автоматов.

Партизаны решили принять бой. Валентин спрятался за большой, поросший мхом валун, вытащил пистолет «вальтер», подарок командира…

Был март сорок третьего.

Вальку убила случайная пуля. А может, не случайная и целили в него. Он упал головой в зеленую траву, руки беспомощно скользнули по мшистому камню.

Вскоре все стихло.

В поселок каратели вернулись с донесением о полном уничтожении партизанского отряда. Страшную ношу принесли они в Тоннельную.

До сих пор вспоминают старожилы, как пытали враги Евдокию Ивановну перед отрубленной головой сына…

Гнев и скорбь людей стерли с лица земли здание комендатуры. Заросло это поганое место бурьяном.

В школе Верхнебаканского преподает сейчас музыку брат Вальки Володя. Он все-таки вернулся живым, хоть считали его пропавшим без вести, хоть горел не раз и падал с пылающего самолета.

Он много рассказывал мне про брата. Он очень его любил.

Нет, не напрасно Валька ушел тогда в горы…

Никто не знает, где его могила. Ничего он вроде особенного и не совершил.

Но, проезжая через Тоннельную, вспомни о Вальке.

Он был один из многих, семнадцатилетних…

Встреча девятая с Сашей Янченко

Долго пришлось добираться Саше до юга. Разъездам, полустанкам не было числа.

Так получилось: давно он мечтал поехать к Черному морю, а сейчас мчится в теплушке через всю страну. Пулеметчиком 55-й гвардейской Иркутской дивизии.

Только рост вот немного подводит, хотя и есть восемнадцать. Да и на лицо очень уж молод. В военкомате военком паспорт чуть ли не на свет смотрел, проверял.

В дороге первый раз побрился. Намылил щеки, подбородок, а тут поезд тронулся. Чуть не порезался. Ничего, первый блин комом.

Главное — стрелять он хорошо умеет.

Вот ты какой, Новороссийск! Разрушенный, израненный. Весь в серой дымке пожарищ. Новороссийск сорок третьего. На другой стороне бухты и днем и ночью шли бои, там — Малая земля.

И здесь, возле цемзавода «Октябрь», у подножия остроголовой сопки, тоже сутками не прекращалось сражение.

Штурм назначили на десятое сентября.

Саша лежал в окопе, вдыхая запах свежей земли. Скоро будет ракета — сигнал к началу наступления.

В ночной полутьме застыли полки и батальоны, готовились к бою. Снимались чехлы с орудий, подносились снаряды.

Саша взглянул на вершину Сахарной Головы, что высилась неприступно.

Не видно, а ощетинилась она дзотами и дотами, изрыта окопами и траншеями. Еще бы: ключевая позиция врага.

И ее надо будет взять. Ему и его товарищам.

Ракета.

— Ура! — разнеслось вокруг.

— За Родину!

Кровавым огненным светом наполнилась Цемесская бухта.

Прорвавшись сквозь минные заграждения, ворвались в порт торпедные катера.

С Малой земли пошли в атаку.

У цементных заводов начался бой.

Саша беспрерывно нажимал на гашетку пулемета.

Шли вперед наши.

И падали.

И снова поднимались.

Нелегок путь до вершины. До любой вершины. А здесь льет свинец, зло огрызается враг.

Но взять Сахарную надо. Любой ценой.

…Склонив голову на ствол пулемета, дремал юноша.

— Ты что? — загремел голос комбата. И тут же стих: — Прости, дружок…

Из пробитого виска безусого пулеметчика сочилась кровь.

Я вглядываюсь в фотографию парнишки в солдатской пилотке. Старый снимок и тусклый, но я почувствовал, что гимнастерка у парня выгорела на солнце.

Он смотрел внимательно в объектив фотоаппарата, будто знал, что оставляет о себе память надолго. Только не догадывался, что снимок этот окажется в Новороссийском музее, что будет висеть под стеклом и тысячи людей станут проходить мимо и всматриваться в открытое лицо, читать надпись: «Саша Янченко, пулеметчик 55-й Иркутской дивизии».

Почти ничего не знаю я о Саше. А все-таки постараюсь узнать. Ведь годы проходят быстро и меньше остается людей, опаленных пламенем войны…

И разве можно безразлично относиться к этому?

Если бы и ты помог сохранить память о тех, кто никогда не вернется домой, кто погиб на полях великой войны.

Не думай только, что это очень просто. Не так легко будет тебе.

Рыться в книгах и журналах, сидеть в библиотеке и внимательно, страница за страницей перелистывать историю…

Ведь это стало уже историей, но кто, скажи, в те далекие годы пытался запечатлеть для будущего все, что происходило?

Ты скажешь, что есть же писатели, журналисты… И прочитать можно о многом.

Конечно! Я и не спорю!

Но понимаешь, ничто не заменит тебе живых встреч с теми, кто с боем пробивался к Тамани или прыгал в ледяную воду Цемесской бухты вместе с майором Куниковым.

Они живут рядом с тобой, эти герои.

Приглядись внимательнее. Может, твой сосед, которому так нелегко подниматься на третий этаж, и есть тот самый герой, друг героя, чьё имя носит твой отряд?

Сам-то он, возможно, никогда об этом тебе и не скажет…

Или — твой отец. За что у него ордена, которые он редко (по самым большим праздникам!) надевает на пиджак?

Говорил ли он тебе об этом?

Ты и не жди, когда подойдет случай, расспроси сам.

Если обзавелся магнитофоном, запиши на пленку то, что он расскажет.

Будет ссылаться на дела — не отступай. Это ведь тоже дело, и поважнее самых важных.

Разве не так?

А вообще, я в тебе уверен. Если задумаешь — все сделаешь. Если решишь разыскать участников боев — обязательно найдешь. И будет торжественная встреча, такая волнующая и для них, и для тебя.

Но прошу, будь внимателен к фронтовику до конца. Он, конечно, ни о чем просить тебя не будет… Праздник — праздником, торжество — торжеством, а ему, быть может, трудно и воды принести, и огород вскопать.

Будь и в этом на высоте.

Так что за работу!

Но не жди быстрых успехов. Они придут нескоро.

Надеюсь, это тебя не испугает?

Вот и кончаются наши с тобой встречи на меридиане Мужества. Ты познакомился, протянул руку тем, что были при жизни простыми и скромными и в легенды вошли потом, и в песни…

Сохрани, возьми себе жар их cердец, горячих и чистых. Не о себе думали они, идя в последний бой. О Родине были их мысли.

О тебе.

О том, чтобы ты сейчас, ершистый и задиристый, жил весело и счастливо, ломал головы над формулами, дружил с отличной девчонкой.

Они ведь не были тогда отлиты в бронзу, твои ровесники, ровесники твоих родителей. Их имена не были на табличках улиц, не звучали на пионерских перекличках, и океанские корабли не носили тогда их имена.

Но пришел час…

Лучше бы тебе не испытать такого.

Только, знаешь, я верю: ты не спасуешь!

Ведь на груди у тебя — красный галстук или комсомольский значок.

Не спасуешь! Ни сейчас, ни во взрослой и огромной жизни.

И еще хочу рассказать тебе напоследок об одном походе туапсинских ребят из краеведческого клуба «Пилигрим».

Шли мы не один день от Лазаревской вверх, к Главному Кавказскому хребту. Шли, чтобы навестить одну пожилую женщину. Не раз ребята были в гостях у Марии Григорьевны Барсуковой, лесника кордона. В войну водила она по тропам наших бойцов, защищавших родные горы. А сейчас вот живет одна-одинешенька на берегу бурной реки Шахе.

Не забыли «пилигримы» ни одной просьбы Марии Григорьевны, все взяли с собой, разложили по рюкзакам — и сахар, и соль, и гвозди… Мало ли что может пригодиться человеку вдали от города. Видел бы ты, как растрогана была Мария Григорьевна! Как благодарила она ребят!

И они тоже были довольны, хотя вставали на рассвете, тряслись в грузовике, хлюпали по непролазной грязи…

Вечером у костра «пилигримы» пели негромкую тревожно-звенящую песню:

Как бы сладко ни спали мы,

Нам подниматься первыми.

Лишь только рассвет забрезжит

В серой весенней дали…

Это неправда, что маленьких

Смерть настигает реже,

Ведь пулеметы режут

Чаще у самой земли…

Может, удивляешься, зачем я тебе на прощание рассказал про «пилигримов». Подумай чуточку.

Ведь все это имеет самое прямое отношение ко всем нашим с тобой разговорам.

Наверное, вот так готовятся люди ко всему большому, что еще предстоит сделать. Наверное, вот так растут у орлят крылья.

Поразмысли. Не отвечай сгоряча. Ведь все это совсем не просто. Так же, как непроста жизнь, в которую ты только вступаешь, к которой готовишься.

И каждый день задает тебе столько загадок.

Разберись в себе. Смотри на жизнь уверенно и гордо.

Не забывай, пожалуйста, про наши встречи на меридиане Мужества.

Помни о тех, кто поднялся первым.

Content

Константин Иванович Подыма
Нам подниматься первыми

Встреча первая с Юрой Сазоновым

Встреча вторая с Витей Новицким

Встреча третья с Михаилом Сапрыкиным

Встреча четвертая с Павлом Коганом

Встреча пятая с Дмитрием Шервашидзе

Встреча шестая с Ваней Масалыкиным

Встреча седьмая с Борисом Пророковым

Встреча восьмая с Валей Климентьевым

Встреча девятая с Сашей Янченко