Арнольдо Тайлер Лопес

Семь шагов следствия

Армандо Кристобалю, которому я обязан множеством блестящих идей

* * *

Что, когда, где, как, чем, зачем и кто?

Вот основные вопросы, возникающие в ходе любого расследования. Иногда так и не удается дать на них ответ. Иногда удается.

1. Что?

Четверг, 4 часа дня.

Его обнаружили во рву со львами. Пришлось позвать Херардо, чтобы он увел животных. И он – единственный, кто входил в клетку с кусками конины и баранины, – на этот раз попросил револьвер. Овидио, сторож, дал ему свой. Понадобился револьвер на случай, если Кения, новая львица, не послушается палки, которой Херардо станет отгонять ее от человека, лежащего ничком, в разорванном платье, окровавленного и истерзанного.

Сначала раздался крик женщины и двоих детей. Очевидно, следуя древнему инстинкту дележа добычи, львы притащили тело к невысокому кустарнику, в тени которого обычно лежали. Женщине показалось было, что тащат они какое-то другое животное, но потом она увидела одежду. Это был человек.

И Херардо взял револьвер, сжал в руке палку и вошел в ров. Прежде это было безопасно. Особенно после еды, когда львы сонно зевали, показывая желтые зубы и шершавые языки. Но сейчас они потеряли аппетит из-за львицы, которую недавно привезли из Африки. Львы беспокойно сновали, запах львицы, казалось им, исходит от каменных стен, деревьев, им пропитан воздух, который самцы прерывисто, жадно втягивали в себя. Херардо знал, что сейчас все было иначе, и все же он должен был войти сюда ради этого окровавленного тела, которое теребил старый Тинка и которое никак не реагировало на горячее влажное дыхание Кинга, разевавшего свою розовую пасть с черными губами.

Херардо понимал, что первой в клетку надо загнать львицу, иначе он не справится со львами. Палка потянулась к ней, но тут раздалось грозное рычание Кинга, который стоял поблизости. Херардо показалось, что земля уходят у него из-под ног, мелькнула мысль, что звере сейчас могут не узнать даже того, кто кормит их изо дня в день.

Дважды львица избегала прикосновения палки, взбиралась на стену по выступающим камням и смотрела оттуда на Херардо горящими глазами. Она издавала при этом сдержанное, глухое рычание, показывая два ряда острых клыков. Кения не подчинялась ни приказаниям, ни палке, олицетворявшим для нее неволю этого невеселого места, где она очутилась как-то утром. Херардо догадался и об этом. Он кольнул палкой пять-шесть раз желтое гибкое тело гигантской кошки и снова увидел в хищном оскале молодые блестящие зубы. Старый Тинка взревел.

Львица встала на задние лапы. Но за секунду до этого Херардо почувствовал, что сейчас последует прыжок, и выстрелил. Как раз вовремя. Пуля угодила в стену, и звук выстрела заставил львов отпрянуть от львицы. А она отступила на несколько шагов и прижалась спиной к стене, заняв оборонительную позицию.

Херардо знал, что это не означает отступления, как однажды ему показалось. В память о том дне у него на левой руке осталась отметина от когтей Кинга. Он невольно взглянул на эту руку. Края царапины срослись в шрам, напоминающий червяка на ветке дерева.

Он снова кольнул палкой львицу и снова выстрелил. Львица высоко подпрыгнула и с ревом стала удаляться, не сводя глаз с Херардо. Львы бесстрашно последовали за ней, их гривы встали дыбом. Уже совсем у клетки Херардо снова кольнул ее. И тут, словно вдруг догадавшись о намерении человека, львица ударила лапой по палке и побежала на другой конец рва. В одной из клеток, совершенно равнодушные к происходящему перед ними, лежали два льва, неподвижные, будто статуи. Кинг и Тинка следовали за львицей уже на почтительном расстояния.

Херардо осторожно приблизился к лежащему человеку, отложил палку и взвалил тело на плечо. Он не сдержал гримасы боли и ужаса при виде этого окровавленного, изуродованного лица. Вдали послышалась сирена. Херардо медленно направился по узкому проходу между клетками, который вел к выходу.

Но здесь он был вынужден опустить тело на землю: высоко поднимая пыль, за ним следовала львица. И глаза ее смотрели не со дна рва, а из темных джунглей, откуда ее вырвали насильно. Мощные мускулы перекатывались под кожей. Она была готова к прыжку.

Опять пришлось стрелять. Херардо выстрелил три, четыре раза. Пули подняли вокруг львицы маленькие фонтанчики из песка. Херардо весь напрягся, какое-то мгновение он не знал, что делать. Затем поднял руку и запустил в львицу уже бесполезным револьвером. Но тут раздались два выстрела.

Львица взметнулась в воздух, перевернулась, с ревом упала и сейчас же поднялась, из головы у нее хлестала кровь. Не сводя глаз с Херардо, она сделала три шага. Снова раздался выстрел, лапы у львицы подогнулись. Так она оставалась мгновение, не понимая, почему это силы вдруг покидают ее, почему голова опускается на землю и тело сковывает неподвижность. Она не видела солдата, который сверху целился в нее из карабина.

Херардо смотрел на двух львов, замерших около мертвой львицы. Но она уже не пахла львицей, она пахла кровью. Недоверчиво, настороженно львы зарычали.

Лейтенант Рафаэль Осорио слегка наклонился.

– Не знаю, лейтенант, правда не знаю. Я смотрел медведей, когда услышал, что кто-то кричит, будто бы женщина, и сразу начался жуткий переполох. Я кинулся сюда, думал; это какой-нибудь зверь убежал, а оказывается, человек свалился в ров со львами.

– Мертв, – пробормотал врач, вешая стетоскоп себе на шею.

Осорио кивнул, будто ему было достаточно и взгляда, чтобы прийти к тому же заключению.

– Если б я знал, что он уже мертв, не полез бы в ров.

– А почему вы полезли?

– Не знаю.

Сержант Рубен Флорес смотрел документы, извлеченные из кармана брюк погибшего.

– Где женщина, что видела, как упал в ров этот мужчина?

– С ней случился нервный припадок, ее увезли, – сказал кто-то.

– А это возможно?

– Что?

– Упасть в ров:

– Трудно, лейтенант. Впрочем, не знаю, но мне кажется, трудно. Чтобы упасть туда, надо взобраться на металлическую загородку. А вы видели, какая она высокая? Хотя с тыльной стороны она пониже.

– Это Хайме Сабас, – сказал Рубен, возвращая документы в бумажник.

– Сабита? – Херардо покачал головой, отказываясь верить в то, что услышал.

– Ты его знаешь?

– Да, он ухаживал за птицами.

Стоя, врач ждал, когда фотографы окончат свое дело. Лейтенант Осорио приказал произвести вскрытие, чтобы определить причину смерти Хайме Сабаса. В светлых сумерках наступающего вечера лишь с трудом можно было различить голубоватые отблески сигнального фонаря на крыше «скорой помощи».

– Где администратор?

– Он в отпуске, лейтенант.

– А кто его заменяет?

– Заведующий кадрами.

– Уже несколько дней, лейтенант, Сабита казался чем-то озабоченным. А ведь он был веселый, всегда улыбался. Трудно скрыть, если у тебя какие-нибудь огорчения, а у таких людей, как Сабита, это просто на лбу, написано.

– И не говорил, что у него случилось?

– Мы несколько раз спрашивали, но он отвечал, что это пустяки. Вот и сегодня…

– Сегодня?

– Да, сегодня он кое-что сказал, хотя, конечно, мало. Утром он пришел с пакетом под мышкой и попросил у меня разрешения отлучиться в десять часов. Сказал, что хочет сходить в полицию, сделать важное заявление.

– Не знаете какое?

– Нет. Я снова спросил его, чем он так озабочен, и он ответил, что это мелочи и чтобы я не беспокоился. Я разрешил ему отлучиться и снова спросил, не можем ли мы ему чем-нибудь помочь, в крайнем случае профсоюзная организация…

– Значит, он ушел в десять, как собирался?

– Не знаю, я его больше не видел. Я был занят списками… Сабита кормил птиц спозаранку, а потом помогал другим товарищам. Он был очень трудолюбив, постоянно находил себе дело у клеток. Я так и сказал человеку в очках, который искал его сегодня утром.

– Кто такой?

– Имени его я не знаю. Сегодня утром он зашел в контору и спросил, здесь ли работает Хайме Сабас. Кто-то ему сказал, что Хайме можно найти у клеток с птицами. Человек этот немного полноват, в светлом костюме. Похож на адвоката. Очки в черной оправе.

Осорио сделал несколько пометок у себя в блокноте. Потом поднес ручку к своим толстым губам, которые раздвинулись в легкой улыбке.

Служащий на кладбище Святой Ифигении скользнул пальцем по списку, перевернул еще одну страницу огромной конторской книги и по ней тоже провел пальцем. Дойдя до конца страницы, отрицательно покачал головой и громко захлопнул книгу.

– Нет, никакого Хосе Мануэля Трухильо здесь не значится.

– Он умер в июле тысяча девятьсот шестьдесят первого. – В речи стоящего перед служащим мужчины чувствовался едва заметный иностранный акцент.

Служащий поднял на него взгляд и поправил очки с толстыми стеклами.

– Очень сожалею, товарищ, но мы не можем произвести эксгумацию тела, которого не существует, то есть покойника, который здесь не похоронен.

– И все же, может быть, вы ошиблись?

– Вы говорили о фамильном склепе Трухильо, не так ли?

– Да, именно о нем.

– Но я же смотрел. – Служащий с досадой наморщил лоб. – Там захоронена лишь сеньора Хуана…

– Хуана Ревилья.

– Она самая. Впрочем, если вы так настаиваете, я просмотрю списки захороненных в общих могилах, хотя, конечно, странно… Не станут же там хоронить того, у кого есть фамильный склеп…

– Вы правы, – произнес мужчина с чуть уловимой ноткой неудовольствия.

Служащий смотрел, как он проходит под аркой, которая стоит как раз в центре кладбища, и направляется в глубь его. Он снова покачал головой и подумал, что этого человека вполне можно принять за кубинца, пока он не начнет говорить.

Мужчина остановился перед двумя ангелочками, которые держали в руках по оливковой ветви. Листья прикрывали голенькие тельца так, чтобы и детская нагота оставалась скромной. А ветви опускались ниже, обрамляя фотографию женщины и надпись под ней: Хуана Ревилья (1899-1958).

В граните были и другие ячейки, но они пустовали. Женщина смотрела на него сквозь стекло живым, но отсутствующим, будто идущим откуда-то издалека взглядом. Ее глаза казались двумя голубыми парусами на глади белого спокойного моря.

Он убрал высохшие ветки и положил у памятника букет красных роз. Не торопясь, будто располагал вечностью, присел на мраморную плиту, схватился за одно из бронзовых колец и попытался его повернуть. Это оказалось ему не по силам. Его молодое лицо исказила гримаса гнева. Потом оно смягчилось, и дрожащими губами он зашептал молитву.

Кончив молиться, осенил себя крестом и собрался было идти, но дорогу ему преградил отряд пионеров. Каждый на них держал в руках цветы, и он услышал, что говорят дети о Марти. Ему нравился цвет их галстуков, но он досадливо сморщился, когда заметил среди них негритяночку. Нет, этого нельзя допускать! Разумеется, нельзя!

Он проводил взглядом детей, хотя они уже перестали его интересовать, как и их учительница, которая все время призывала своих питомцев быть потише, и снова перевел глаза на ангелочков с оливковыми ветвями – их неподвижные мраморные рты меланхолически улыбались.

– Мы живем в этом районе больше пяти лет, и никогда ни с кем он не ссорился. – Женщина едва сдерживала рыдания. – Хайме был из тех, кто со всеми живет в мире. У него не было врагов, хотя, как вы знаете, иногда и не подозреваешь, что нажил себе врага из-за какой-нибудь ерунды.

Женщина перестала плакать, вытерла платком глаза, решительно выпрямилась и убрала седую прядь, падавшую на лоб. Если б у покорности было лицо, оно было бы таким, как у этой женщины.

– Со мной он тоже жил в мире. Мы прожили восемнадцать лет, детей у нас не было, но и раздоров тоже. Хайме был очень отзывчивым, добрым. Я его очень любила… Нет, я не вижу никаких причин для самоубийства. Правда, последние дни что-то его тревожило. Иногда он вдруг говорил сам с собой, но когда я его спрашивала, о чем он, Хайме отвечал, что это так, пустяки… Да, это началось приблизительно с неделю назад. Нет, никто к нему не приходил, только соседи и товарищи по работе. Хайме был очень скромным человеком, в чужие дела не лез. С работы домой и из дома на работу… Да, вчера он мне сказал, что должен поговорить со мной, во сначала ему надо кое-что уладить. Нет, дело тут не в деньгах. Мы с Хайме оба работали, а тратили немного. Каждый год на неделю, на две на взморье ездили… Нет, не видела ни полного, ни в очках, никого, кто был бы похож на адвоката… Нет, пакета я тоже не видела. Я ведь на работу раньше его ухожу… Нет, я не обратила внимания, не исчезло ли что-нибудь из дома. Хорошо, лейтенант, если что случится, я позвоню по этому телефону. До свидания.

Женщина беспокойно ерзала на расшатанном стуле, в он скрипел под ее тяжестью всеми своими деревянными частями. Каждый раз, как она откидывалась на спинку, раздавался звук, будто раздавили жука: крак-крак.

– Да, я Фелисита. – Голос ее оказался молодым.

– Председательница Комитета защиты революции сообщила нам, что вы каждое утро сидите на солнце у этих ворот и…

– Да-да, сыночек! А все из-за проклятого артрита. Врач запретил мне находиться в сырых местах и… Не дай вам бог заболеть артритом! Такие муки! Подумайте, я не могу головой шевельнуть из-за боли.

Она попыталась повернуть голову, но замерла, издав тихий стон. И вдруг ее лицо, выражавшее почти религиозное благоговение, озарилось улыбкой.

– Так что вам сказала председательница?

Рафаэль Осорио тоже улыбнулся:

– Она сказала, что вы могли видеть товарища Хайме Сабаса, когда он сегодня утром шел на работу.

– Да, я его видела, лейтенант. Я, знаете ли, как только встану, напьюсь кофе и поскорее сажусь здесь на солнышке, а то потом оно будет слишком жаркое, такого я уже не вынесу. Только утреннее солнце и вечернее я могу терпеть, я прогреваю косточки и чувствую себя отлично, потому что доктор говорит, что…

– Фелисита, – вежливо прервал ее Осорио, – разрешите задать вам один вопрос.

Она вздохнула с покровительственно-материнским видом.

– Один вопрос, сыночек? Да сколько тебе будет угодно. Доктор не запрещает мне говорить и…

Осорио стремительно прервал ее:

– Вы говорили, что видели сегодня утром Хайме Сабаса выходящим из своего дома, не так ли?

– Да, я его видела. А разве я не говорила об этом, сынок?

– У него был пакет?

– Пакет? Да, он нес под мышкой что-то завернутое в газету. Я видела его, потому что, когда он идет к себе в зоопарк, он обязательно должен пройти мимо меня. Он работает в зоопарке, вам это известно? Он очень любезен и всегда спрашивает, как я себя чувствую, потому что знает, что такое артрит, знает, какие это боли: словно от раны, словно кто-то внутри ломает тебе каждую косточку. Знаете, сколько раз пришлось мне делать снимки с позвоночника? Конечно, нет! Да я и сама не помню! Нет даже врагу не пожелаю такой болезни! А у вас не болит иногда? Только не артрит, ведай бог! Так в кажется будто кости разламываются, будто в шейных позвонках завелись муравьи, а доктор говорит, что…

Осорио сел, кинул взгляд на альманах «Сельскохозяйственный год», потом повернулся во вращающемся кресле, чтобы удобнее было просмотреть папку с документами, которую протянул ему Рубен. Сняв фуражку, сержант положил ее на стол и, расправив примятые каштановые волосы, сел против Осорио. Достал сигарету, закурил.

– Я беседовал с женщиной, которая кричала, – сказал Рубен и вынул из кармана блокнот, где делал пометки, чтобы потом перенести их в тетрадь.

Осорио поднял глаза от папки.

– Она говорит, что не видела, когда он падал, а лишь когда его стали терзать львы. Тут она и закричала.

– Итак, значит, никто не видел, как он упал.

– Никто, но есть одно интересное наблюдение. Согласно твоему распоряжению, я поговорил со служащими зоопарка, с теми, кто ухаживает за животными. Один из них, товарищ Аугусто, сказал, что видел Хайме Сабаса утром, он шел в сторону рва со львами, под мышкой у него был пакет, а рядом с ним шел мужчина.

Осорио положил локти на полированную крышку стола.

– Полный, похожий на адвоката, в очках с черной оправой?

Рубен отрицательно покачал головой.

– Нет. Высокий, с усами и без очков. Аугусто сказал, что не знает его.

– А в котором приблизительно часу это было?

– Утром, часа он не помнит.

– Они спорили?

– Нет. Он говорит, спокойно беседовали.

– Так. Человек выходит рано утром из дома на работу. Под мышкой у него сверток, неизвестно с чем. Его видели с высоким усатым мужчиной, который не носит очков, он шел к месту, где его позднее обнаружили мертвым. Человеком, которого мы знали как Сабиту, интересовался также еще один мужчина, внешне похожий на адвоката. После этого погибшего уже никто не видел до тех пор, пока его не заметила женщина во рву со львами, куда случайно упасть невозможно.

– Ограда, идущая от стены, страхует от несчастных случаев, при головокружении например…

– Правильно, Рубен, иначе говоря, мы должны исключить случайное падение. И тогда нам остается альтернатива: либо это самоубийство, либо убийство.

– Судя по всему, Хайме любили и товарищи по работе, и соседи. И Петронила, его жена, уверяет, что никаких денежных затруднений у них не было.

– Хорошо, – сказал Осорио, беря сигарету из пачки, предложенной Рубеном, – но недостаточно. – Он не торопясь закурил. – Как недостаточно оснований, чтобы предполагать убийство. Безусловно лишь, что обнаружен труп человека, который нес сверток, потом исчезнувший и представлявший, очевидно, интерес для кого-то, а может, и для нескольких лиц, этого мы не знаем. Знаем лишь, что содержимое этого свертка Хайме хранил у себя дома, откуда и вынес его сегодня утром.

– Наверное, это все же самоубийство. Послушай, обнаружилось обстоятельство, которое заставляет меня думать, что у Хайме были денежные затруднения, хотя его жена утверждает обратное. А это придает делу новый поворот.

– Какой же?

Рубен стал листать свой блокнот в поисках нужной записи. Осорио нахмурился.

– У него был еще один дом, где живет молодая женщина с ребенком пяти лет. Нужно выяснить, какие отношения связывали ее с Хайме.

– Что ж, этим стоит заняться, но нельзя забывать, что никто не кончает самоубийством, не имея к тому достаточно веских причин. Никто не кинется в ров со львами просто так, за здорово живешь. Еще замечу, что броситься может только живой человек, и никто, даже сумасшедший или совсем отчаявшийся, не смолчит, когда в тело его вонзятся зубы хищника. А служащий у клеток поблизости не слышал стонов Хайме.

– А если он не стонал?

– Предлагаешь испробовать на мне… – улыбнулся Рубен.

В дверь постучали.

– …чтобы прокрутить все возможные варианты. – Рубен встал открыть. – Спасибо, Арриаса. – Он на ходу распечатал маленький пакет. – Вещи, которые были обнаружены у Хайме. Связка ключей, платок, пять песо и двадцать пять сентаво, документы, пачка сигарет, коробка спичек, детская книжка «Белоснежка и семь гномов».

Осорио раздавил окурок в стеклянной пепельнице; зазвонил телефон, Рубен снял трубку.

– Это тебя, судебный медик.

– Слушаю, доктор… да-да. Вы это установили? Хорошо, как только закончите, сейчас же позвоните, пожалуйста, мне. – Осорио повесил трубку и закусил губу. – Сабита не покончил самоубийством и не упал в ров случайно – его убили. Оружием послужило что-то острое чем ему пронзили сердце.

2. Когда?

Четверг, вечер.

Они уже пообедали, когда зазвонил телефон, прервавший их невеселые размышления.

– Слушаю… Осорио. Как вы себя чувствуете, Петронила? Да. Вы уверены, что именно их унес Сабас из дома? Да, не знаю, что и думать. Разрешите приехать к вам? Договорились, до скорой встречи, Петронила.

Осорио положил трубку, но руку с аппарата не снял; так он и сидел, уставившись в какую-то точку.

– Узнали, что было в свертке у Сабаса?

Осорио посмотрел на Рубена. Лейтенант напоминал сейчас боксера, который получил неожиданный удар в челюсть.

– Деньги? – допытывался Рубен.

Осорио медленно покачал головой, не сводя глаз с Рубена.

– Нет, не деньги. Петронила говорит, что это четыре гнома.

Петронила проводила их в гостиную, маленькую, но уютную. Женщина была уже в трауре. В ее усталых глазах блестели слезы, и она то и дело вытирала их белым платком.

– Итак, четыре гнома? – спросил Рубен, отставляя пустую кофейную чашку.

Петронила, коротко кивнув, вздохнула и жестом указала на горку.

– Как только я заметила, что их нет, я сейчас же вам позвонила.

Сквозь стекло горки можно было разглядеть посуду, аккуратно расставленную на полках, тоже стеклянных. На самой верхней бросалось в глаза пустое место.

– Они всегда стояли здесь. Стоило открыть дверцу, они сразу попадались на глаза, и я этим пользовалась. Ведь когда стареешь, память начинает подводить тебя… И чтобы не забыть о разных там бумажках, квитанциях, я всовывала их гномам в руки. Хайме мне их подарил, когда я начала работать в кукольном театре. Там я видела марионеток, но эти гномы не марионетки, они совсем другие – это тряпичные куклы, очень искусно сделанные, точно такие, как в сказке.

– Про Белоснежку?

– Да.

– А чем они могли быть дороги Хайме? – спросил Осорио. Однако, увидев, что женщина в нерешительности, продолжал: – Может быть, они связаны с каким-нибудь воспоминанием? С чем-то дорогим для Хайме? Вы понимаете, что я имею в виду?

– Понимаю, лейтенант, но не знаю, какую ценность они могли представлять. Хайме купил их и подарил мне, я вам уже говорила, вот только… – в ее глазах опять блеснули слезы, – вот только, может быть, они имели какую-то цену для Хосе Мануэля Трухильо.

– Для человека, у которого Хайме их купил?

– Да, для хозяина этих гномов.

– Мы могли бы повидаться с ним?

– Он умер в июне шестьдесят первого. Сабита и я работали у него в Виста-Алегре. Сабита купил гномов у его жены, Хулии.

Какая-то женщина принесла из кухни чашку горячего бульона и протянула ее вдове.

– Моя сестра Тита, – сказала Петронила и отхлебнула из чашки.

Тита была значительно моложе Петронилы, цвет ее кожи, словно выдубленной воздухом и солнцем, сразу навел Осорио на мысль, что живет она в деревне либо на берегу моря.

– Хотите еще кофе? – тихо спросила она.

– Нет, спасибо, – дружно ответили Осорио и Рубен.

Когда Петронила допила бульон, Тита ушла, пробормотав извинения. Осорио снова наклонился к женщине.

– Мы понимаем, Петронила, что выбрали не очень подходящий момент, но мы нуждаемся в вашей помощи. Она очень важна для нас. Вы могли бы рассказать нам все, что знаете об этих гномах и Хосе Мануэле Трухильо?

Женщина кивнула. Затем медленно подняла голову и начала, уставясь в стену напротив, будто читала там то, что говорила:

– Хосе Мануэль Трухильо – богатый коммерсант и землевладелец, отсюда, из Сантьяго. Мы с Сабитой нанялись к нему в конце пятьдесят шестого года, в ноябре кажется. Сабита – садовником, я – горничной и кухаркой. Мы очень радовались, что будем работать вместе – обычно мы работали в разных местах. После смерти своей любовницы Хосе Мануэль рассчитал всю прислугу, поэтому он и нанимал новую. К тому же у нас были рекомендации с прежних мест. – Она немного помолчала. – У него были какие-то дела с таможенниками, и еще он был связан с подпольной лотереей. Но все это кончилось после революции. Никто не знал, что этот человек, который казался таким достойным, занимался такими грязными делами, однако так оно и было. Люди говорили, что любовница его и молодой шофер вовсе ее случайно упали в пропасть, будто их туда столкнул грузовик. Произошло это в Сьюдамаре, недалеко от крепости Ла-Эстрелья, знаете, где она? Ничего нельзя было установить, да никто и не пытался. Они будто бы столкнулись на крутом повороте. Но скоро слухи заглохли. Снова было заговорили об этом, когда достали из пропасти машину я трупы, но ни одна газета почему-то не заинтересовалась этой катастрофой. Хосе Мануэль утверждал, что это был несчастный случай, так он заявил журналисту, который приехал в Виста-Алегре. А потом он дал этому журналисту денег. Я сама видела.

Правда, кое-кто считал, что Хосе Мануэль лицемер и обманщик и что он совсем не такой, каким кажется. Поговаривали о кутежах до рассвета в Сьюдамаре, в доме недалеко от поворота на Пунта-Горду. Ни Сабита, ни я в том доме не бывали. Там была другая прислуга – одни женщины, а где они сейчас, – я не знаю.

Осорио закурил и посмотрел на Петронилу сквозь дым, который поднимался к беленому потолку.

– Да, такое вот говорили о Трухильо, но к нам он относился хорошо, то есть как может относиться хозяин к своим слугам. Никогда ни одним словом не оскорбил нас, в конце года делал нам подарки. Так мы и жили, пока он вновь не женился в пятьдесят восьмом году – на Хулии. Она тоже была совсем еще молодая. Тогда ей было двадцать, так что теперь… двадцать семь. Трухильо больше всего на свете любил деньги, женщин и романы про разные ужасы. Он постоянно рассуждал о прибылях, а один раз мы думали, он с ума сойдет от ярости. Это было, когда он узнал, что его сын Рамон Абель присваивает его долю в подпольной лотерее. Рамон Абель был полицейским, учиться не хотел, в голове у него ветер гулял. Всегда он ездил в машине, всегда вооруженный автоматом я всегда с бравым видом, выхвалялся. А Трухильо говорил, что тогдашние полицейские только на то и годились, чтоб покупать по дешевке да воровать, ни в какое сравнение не шли с теми, что в романах, и называл их по именам, да разве упомнишь, столько Их было. У него этих книг про стрельбу, индейцев, замки и мертвецов целые горы.

Да, женщин он тоже очень любил, особенно молодых. Вот и женился на Хулии Пардо, я уже говорила. В конце недели он отправлялся с Сьюдамар. А еще ему нравилось ловить рыбу. Мои зять, муж Титы, отвозил его на своей лодке в море. Тита с мужем живут в Кайо-Гранме. Однажды Рамон Абель попросил Марино, так зятя зовут отвезти его на лодке к брату, который в Соединенных Штатах живет. Марино не согласился, ему никогда такие вещи не нравились. Это было в шестидесятом году. Дела Трухильо находились под запретом, всякие там лотерея и прочее. Я думаю, Рамон Абель уехал в другой лодке с другими людьми.

Осорио погасил сигарету и сделал какие-то пометки в блокноте. Рубен тоже.

– Второго сына Трухильо мы никогда не видели. Кое-что слышали о нем, но ни разу не видели, знали только, что он в Соединенных Штатах, уехал туда учиться еще ребенком. Его звали Франсиско. У самого Трухильо тоже есть брат, Хосе Антонио, но они не ладили. Хосе Антонио ветеринар, кажется, но точно я не помню. Вскоре после того как нас рассчитали, прошел слух о смерти Рамона Абеля. Потом я стала работать в кукольном театре уборщицей, а Сабита в зоопарке. Вот и все, что я знаю.

– А про гномов?

– Правда, про них я и забыла. Их как будто бы купила первая жена Трухильо, она умерла от рака, но сначала родила старшего из братьев – Франсиско. С тех пор гномы переходят от одного члена семьи к другому.

– А кто мать Рамона Абеля?

– Не знаю. – Женщина взглянула на офицера, ожидая нового вопроса, но тот молчал, и она продолжала: – Трухильо хотел дочь. Мы это знаем, потому что он постоянно упрекал Хулию в том, что она никак не может забеременеть. Хулия отвечала, что вина не ее, а он выходил из себя, топал ногами, кричал, что всю жизнь покупал куклы для дочери, а она так и не родилась. Я помню Золушку, Алису, Спящую красавицу, Белоснежку и семерых гномов.

– Семерых?

– Да. Это были очень красивые куклы. Однажды – Хосе-Мануэль уже умер к тому времени – Сабита шел на работу и столкнулся с Хулией, она предложила ему купить кое-что. Он ничего ей в тот раз не ответил, а я подумала, что гномы могут мне пригодиться, и велела Хайме их купить, если они не очень дорого стоят. Сабита купил четверых и сказал, что потом купит остальных, да забыл. Поскольку они так и остались вчетвером, их пришлось поставить в горку, больше они ни на что не годились. Там они и простояли четыре года, до сегодняшнего дня…

Женщина поднесла платок к глазам. Осорио понимал, каких усилий ей стоило говорить, и не стал больше ни о чем спрашивать. В машине Рубен записал в свой блокнот имена, продиктованные Рафаэлем Осорио:

Хосе Мануэль Трухильо,

Рамон Абель Трухильо,

Хулия Пардо.

Хулия прислонилась к раме большого окна, выходящего в сад, и посмотрела на улицу, скользнув взглядом по трем карликовым пальмам и кованым решеткам ограды. Улица была пуста. Она закрыла окно и повернулась к тому, кто находился в комнате. Хулия была стройна и красива, с лицом надменным, как у королевы, и свежим, точно у юной школьницы. Живые глаза были искусно удлинены карандашом, полуоткрытые сочные губы позволяли видеть ровную линию белоснежных зубов.

– Конечно, ты и не мог найти могилу. Хосе Мануэль никогда не был похоронен на Святой Ифигении.

Она сделала несколько шагов и села в широкое кресло, обитое китайским шелком. Комната была слишком велика для той мебели, что в ней стояла: остатки старинного гарнитура и консоль дорогого дерева с резьбой в виде цветов и завитушек. Зеркало над консолью отражало голую, без картин, стену. Вид этой гостиной наводил на мысль о переезде, когда осталось погрузить всего несколько вещей.

– Но он действительно умер? Не так ли? – Мужчина слегка выпрямился на софе.

– Разумеется, умер, как же иначе! Но похоронен в другом месте. – Хулия придала своему голосу доверительную интонацию. – Слушай, Франсиско…

– Зови меня Фрэнк, я уже не раз тебе говорил.

– Хорошо, Фрэнк, – покорно отозвалась Хулия, немного растягивая слова. – Твой папочка, похоже, любил эту игру, знаешь, когда прячут какую-нибудь вещь куда-нибудь подальше. Он допустил, чтобы правительство прикрыло все его дела, закрыло счет в банке…

– А что он мог поделать? – перебил ее Фрэнк.

– Согласна, но он такое напридумывал, чтобы запрятать деньги, которые были у него в доме!..

– Чтобы коммунисты их не нашли.

– Да, однажды оп мне сказал, что они их никогда не найдут, что деньги эти для нас.

Фрэнк с насмешкой посмотрел на нее – он знал, что Хулия лгала. Он достал пачку «честерфилда», закурил, протянул сигареты Хулии. А когда поднес ей спичку, шепнул в самое ухо:

– Семь тысяч пятьсот двадцатидолларовых бумажек.

Пламя спички отразилось в карих глазах женщины, но у Фрэнка создалось впечатление, что это вспыхнули сами зрачки.

– Я не знала, что денег так много.

– Сто пятьдесят тысяч долларов… Ты понимаешь, что это такое? Старик не был ни дураком, ни сумасшедшим.

– Дураком он никогда не был, немного помешался на своих приключенческих романах, но дураком его нельзя было назвать. Поэтому он держал дома доллары, а не кубинские бумажки.

– У старика всегда была припасена козырная карта в его игре с жизнью. Он надеялся на высадку американцев, но после провала операции в заливе Кочинос все его надежды на свержение здешнего режима рухнули. Однако в августе шестьдесят первого, когда начался обмен денег, он выбросил свою карту, которую так гениально приберег.

– Эти коммунисты перешли все границы.

– Ну и что? Мы ведь тоже собираемся это сделать, не так ли?

– Конечно, заберем деньги у них из-под носа и подадимся в Штаты. Когда, ты говорил, мы уедем?

– Я ничего не говорил.

– А мне казалось, ты называл число.

Уловки Хулии вызвали у Фрэнка усмешку.

– Мы уедем в воскресенье рано утром.

– Тогда надо поторопиться.

– Согласен, но сначала мне нужно найти место, где покоятся останки моего папочки.

– Это так важно?

– Конечно, не притворяйся дурочкой. Из-за этих гномов денежки чуть не ушли у нас из рук.

– Я не знала, что они представляют такую ценность для…

– Ба! – Фрэнк поднялся с недовольной гримасой и сделал несколько шагов к консоли. Хулия до пояса отражалась в зеркале. – Если б я немного задержался, ты, наверное, продала бы кровать, на. которой спишь.

– Должна же я на что-то жить! А на коммунистов я работать не стану.

– Ладно! Где старик?

Хулия носком туфли раздавила на полу сигарету. И в зеркале нашла взглядом глаза Фрэнка.

– На кладбище Ла-Сокапа.

– В бухте, напротив Сьюдамара?

– Я вижу, ты не забыл…

– Мы жили там какое-то время, но местность я плохо помню.

– Еще бы, ты уехал в Штаты ребенком. Жаль только…

– Короче. Там много народу?

– Всего несколько семей, ты же знаешь, как здесь обстоят дела. Морской клуб теперь перестраивают для черни, и мы сейчас не ездим на пляж. Кроме того, кладбище расположено в глубине бухты, напротив Кайо-Смит, теперь переименованного в Кайо-Гранма.

– Отлично, сегодня же ночью отправляюсь туда.

– С ним вместе?

Фрэнк повернулся спиной к зеркалу и оперся о спинку кресла.

– Он еще не пришел?

– Нет.

– Придется вместе, другого выхода нет. Без него не обойтись, по крайней мере пока. Но уж очень он жесток…

– Со сторожем из зоопарка иначе было нельзя. Он не желал возвращать гномов.

– Знаю, но это может осложнить все дело…

– Разумеется, однако некоторых вещей невозможно избежать. Ты обратил внимание, как он держится? Весьма и весьма уверенно, прямо другой человек, будто родился заново или воскрес к новой жизни.

ПРОТОКОЛ ВСКРЫТИЯ:

При аутопсии на теле мужчины негроидной расы, рост 150 см., вес 165 фунтов, обнаружены ссадины и рваные наружные раны на лице, грудной клетке и верхних конечностях, нанесенные когтями животного, а также проникающее ранение в области предсердия между шестым и седьмым ребрами, на расстоянии приблизительно шести сантиметров от середины грудной кости.

Микроанализ показал, что рана, нанесенная в область сердца, проникает в перикардит и левый желудочек сердца. Между сердцем и перикардитом обнаружен тромб, образовавшийся в результате внутреннего кровоизлияния. Рана глубиной около 5 см проникает через подкожную клетчатку и околосердечную сумку в левый желудочек сердца. Смерть наступила, очевидно, ранним утром в четверг. Предположительно ранение было нанесено шилом или сходным орудием.

– Сделай милость, переведи мне это на испанский язык. – Рубен насмешливо прищурился и провел рукой по своим непокорным каштановым кудрям. – Писания этих медиков только они сами и могут понять.

Осорио было улыбнулся, но сейчас же принял строгий вид. Его смуглое лицо выражало озабоченность.

– Все очень просто. Это означает, что Хайме Сабас умер от раны в сердце, которая была нанесена оружием, похожим на шило.

– И произошло это утром?

– Да. Медицинская экспертиза установила, что время смерти совпало с визитом усатого и того, что похож на адвоката.

Было слышно, как в соседней комнате печатают.

– Принеси мне, пожалуйста, вещи, найденные на теле Сабаса. – Голос Осорио перекрывал ритмичный стук машинки.

Рубен встал, открыл металлический шкаф, вынул из ящика папку, к которой был прикреплен нейлоновый пакет с вещами Сабаса, и положил ее на стол. Осорио листал толстую тетрадь.

– Думаешь, эти гномы имеют какое-то отношение к «Белоснежке»? – спросил Рубен.

– Не знаю, но похоже, что Сабас так считал. Иначе невозможно объяснить, почему у него была при себе эта книжка.

– Логично.

– Не очень-то доверяйся логике. Иногда и она обманывает. – Рубен улыбнулся.

– Знаю, ты предпочитаешь факты.

– Да, но и с ними нужна осторожность. Я бы сказал, что мы в своем деле должны быть диалектиками. Логика, как и факты, основывается на очевидном. Но правда может казаться ложью, а ложь правдой.

– Значит, никогда нельзя быть уверенным…

– Лишь тогда, когда установишь точно, что правда – это правда, а ложь – это ложь.

– А в этом деле ты уже доискался до правды?

– Нет. Точно мне известно лишь одно: убит человек. Это правда, это факт.

– Ты прав. По теоретическим вопросам с тобой вообще лучше не спорить, ты всегда выходишь победителем.

Рубен надел фуражку.

– Я за сигаретами. Пойдем вместе?

– Нет, я почитаю. Я уже давно не заглядывал в детские книжки и спрашиваю сейчас себя: какая связь может существовать между ними и этим преступлением.

– Возможно, что никакой.

– А логика говорит обратное.

– Допустим. Но какое отношение может иметь «Золушка» к «Преступлениям в пустом замке» и «Спящая красавица» к «Тайнам запертого дома»?

– Никакого, кроме того, что мы ищем.

– Наконец-то мы договорились, и я могу спокойно идти. Скоро вернусь.

Когда дверь за Рубеном закрылась, Осорио опустил взгляд на цветную картинку, которая изображала королеву, беседующую с охотником.

3. Где?

Рубен вошел с бумагой в руках.

Акт обследования места преступления.

Осорио отложил в сторону детские сказки и, нахмурив брови, откинулся на спинку стула. Не отрывая глаз от бумаги, он взял сигарету, протянутую Рубеном, а закурил, лишь кончив чтение. Взгляд его какое-то время блуждал по потолку, потом опустился ниже и уперся в почти непроницаемое облако табачного дыма.

– Ты читал? Рубен кивнул.

– Согласно обследованию, Хайме Сабаса убили в пятнадцати шагах от рва, на лужайке, притащили оттуда и сбросили в ров.

– Львы обнаружили его не сразу. Очевидно, лишь после полудня.

– Орудие убийства не найдено, но по кровавому следу правой руки можно установить отсутствие указательного пальца…

– Он был в перчатках.

– Эксперты утверждают, в хирургических, поскольку на ограде рва обнаружены частицы резины. Похоже, убийца взбирался на нее.

– Чтобы сбросить Сабаса.

– Разумеется. Ведь он был один. На лужайке сохранились не очень четкие следы двоих: жертвы и убийцы. Больше там никого не было.

– Однако не было и борьбы между ними.

– Сабас был застигнут врасплох.

– Человеком, который, идя на преступление, вооружился шилом, предусмотрительно надел резиновые перчатки, однако неосторожно оставил след своей правой руки без указательного пальца. Таким образом, кое-что нам известно.

– Я бы сказал, даже многое. Не хватает только орудия убийства.

– Которого не нашли.

– А ответы на наши запросы получены?

– Насчет этих людей?

– Да.

– Пока еще нет. Сведения о Хосе Мануэле Трухильо и Хулии Пардо пришлют вечером, а вот о Рамоне Абеле пришлось запрашивать Гавану – похоже, он уже привлекался к уголовной ответственности… Но продолжим об убийце. Я думаю, это человек опытный, и хирургические перчатки он надел, чтобы не оставлять следов. Но не у каждого есть такие перчатки. Значит, это почти улика. Надо иметь в виду тех, кто работает в системе здравоохранения, и тех, кто так или иначе связан с медиками.

– Да-да.

– Врачи. Хирурги…

– Конечно, это совсем просто: нам остается только заняться всеми врачами, сестрами и служащими больниц, и мы немедленно найдем среди них убийцу.

– А ты что предлагаешь?

– Ничего, Рубен, ничего. Когда нет достаточно веских оснований, лучше не составлять себе окончательного мнения.

– Что же делать?

– Пока не пришли ответы на наши запросы, мне кажется, нам лучше всего прогуляться по кварталу, где жил Хосе Мануэль Трухильо.

– Хозяин гномов?

– Ага.

Председательница Комитета была женщиной лет сорока семи, с круглым улыбчивым лицом. Едва усадив Рубена и Осорио, она тут же вышла и вернулась с двумя чашками горячего кофе.

– Хотя дело и к вечеру, все равно не помешает.

Мужчины согласились с хозяйкой, и Рубен сказал:

– Еще несколько таких визитов, и наши желудки станут совершенно черными.

– Вы не любите кофе, товарищ?

– Что вы, что вы! Конечно, любит, – вмешался Осорио. – Просто еще не привык к гостеприимству жителей Сантьяго.

– А вы не из Сантьяго?

– Нет, из Сьенфуэгоса.

Немного погодя они сообщили о цели своего визита.

– В этом квартале я живу уже двенадцать лет и четыре из них возглавляю Комитет. Мне никогда не нравился этот дом. Пока не умер старый Хосе Мануэль, там каждую ночь гуляли до рассвета. Он ведь на молодой женился.».

Осорио мягко прервал ее:

– Простите, Сойла, но… не могли бы вы начать с более отдаленных времен, ведь, кажется, у Хосе Мануэля было два сына…

– Да. Один из них, Франсиско, в Соединенных Штатах, уже давно, и учился там, еще ребенком отправили. Второй, Рамон Абель, был полицейским. Здесь, в квартале, о нем мало знают, но говорят, что он убил не одного человека. Ездил на машине с радио.

– Вы его знали?

– Нет, лично знакома не была, но могу сказать, что он был высокий, с усами…

– Носил очки?

– Очки? – Женщина задумалась. – Нет, теперь я вспомнила. В очках были солдат и матрос, которые ездили с ним в машине, а Рамон Абель очков не носил. Глаза у него были большие, красивые.

– Были?

– Да ведь он умер. В шестидесятом году, месяца я сейчас уже не помню, но точно в шестидесятом. Он тайно отправился в лодке на Ямайку, но лодка затонула, и все погибли, кроме одного пловца, который спасся и рассказал, как было дело… Конде, кажется, его зовут, нет, Конте. Он говорил, что в лодке был Рамон Абель.

– И вы его больше не видели?

– Конечно, нет. Как раз после его смерти прекратилось веселье в доме его отца, и он стоял таким, как вы его видите теперь, – тихим, запертым.

– Там никто не живет?

– Живет Хулия, третья жена Трухильо, но я хочу сказать, что вид у дома такой, будто там никого нет: двери и окна всегда закрыты.

Рубен выразительно посмотрел на Осорио.

– Потом Хосе Мануэль умер, – продолжала женщина, – умер от печеночного цирроза, так, кажется, это называется, словом, от печени. Я это знаю, потому что он иногда приходил к моему мужу. Муж сейчас работает в береговой охране, а раньше работал в книжной лавке, вот Хосе Мануэль и просил его принести свои любимые книги про всякие там ужасы и приключения. Рамон Абель тоже любил такие книги. Кстати, Рамон Абель – сын Хосе Мануэля от второй жены.

– Вы знаете эту женщину?

– Нет, не знаю даже ее имени.

– Скажите, Сойла, Хулию посещает кто-нибудь?

– Конечно! Сейчас вспомню, кого видела. Приходил сюда брат Хосе Мануэля, Хосе Антонио его зовут; кажется, он работает в Институте аграрной реформы. Братья не ладили между собой и часто ссорились. Весь квартал слышал, как они скандалили, но не знаю из-за чего. Потом Хосе Антонио перестал ходить к брату и явился лишь на его похороны. Странные это были похороны, лейтенант! За гробом шли только Хосе Антонио и Хулия.

Пока Осорио делал какие-то пометки в блокноте, женщина молчала.

– Еще к ней ходит доктор Анхель Мирамар. Он когда-то пользовал Трухильо, а теперь, кажется, Хулию. Хотя точно не знаю, не буду утверждать. А она не работает и никогда не работала.

– Чем же она живет?

– Во всяком случае, не тем, что ей оставил Хосе Мануэль. Она постоянно жалуется на его скупость. А сейчас нам известно, что она продает мебель и другие вещи из дома. Ой, вспомнила! Недавно Хулию посетил мужчина, которого я прежде никогда не видела. Молодой, симпатичный и… одет как иностранец.

Рубен и Осорио удивленно переглянулись.

– Иностранец?

– Во всяком случае, на кубинца он не похож. Я как раз в лавку шла, когда его увидела. Он оглянулся по сторонам, прежде чем войти в дом. Больше я его не встречала.

– Белый?

– Белый, но волосы черные.

– Товарищ Сойла, – Осорио нахмурил брови, – в дом не приходил человек, похожий на адвоката, немного полноватый, в очках с черной оправой?

– Насчет адвоката не знаю, но, как вы описываете – толстый и в очках, – это доктор Анхель Мирамар, врач, а никакой не адвокат.

Буй качался на волнах как пьяный. В ночной темноте по направлению к Лас-Мукарас хорошим ходом шло небольшое рыболовецкое судно. Оно причалило к молу, и двое мужчин спрыгнули на берег. Пока судно не отчалило и не достигло середины канала, взяв курс на Кайо-Гранму, они стояли тихо, а потом подхватили джутовый мешок и зашагали от пристани направо.

Бодрящий запах моря и сухих водорослей сопровождал их, пока они шли по песчаной прибрежной полосе. При свете луны они видели крабов, которые отступали боком, испуганно поднимая свои маленькие клешни. Дома Ла-Сокапы стояли темные – верный признак того, что в это время года в них никто не жил. Ветер дул холодный, как в ноябре.

Мужчины шли быстро и уверенно, будто ходили этим путем каждый день. Теперь почва под ногами стала твердой и влажной, сухой песок остался позади. Наконец они остановились у невысокой полуразрушенной стены с маленькими железными воротами, ведущими на кладбище. Заржавевшие створки пришлось сломать. Разросшиеся кусты и травы совсем поглотили тропинки между могилами. Лишь кое-где кресты поднимались над этим буйством сорняков. Не возникало сомнений, что тут уже давно никого не хоронили.

Один из мужчин указал на третью дорожку налево; продираясь сквозь вьющиеся травы, они направились туда й застыли на месте, испуганные внезапным и громким кваканьем лягушки. Огляделись: вдали, на волнах бухты, дрожали тусклые огни Кайо-Гранмы. Мужчины пошли дальше.

Пятая могила точно соответствовала описанию Хулии: стоя на одной ноге, ангелочек, скованный неподвижностью мрамора, дул в трубу, будто бы хотел оповестить весь свет о том, что здесь покоится Хосе Мануэль Трухильо.

Это не был склеп, а обыкновенная могила, где гроб зарывают не очень глубоко, засыпают землей, а сверху кладут мраморные плиты, чтобы придать могиле красивую форму, а также сделать ее непохожей на общую могилу. Казалось, и ангелочек был поставлен тут с той же целью.

Заступ и лопата упали, подмяв траву. Один из мужчин зажег фонарь и, загораживая свет ладонью, чтобы его не увидели издали, направил узкий луч к подножию креста. Там он прочел: X. М. Т. 1961 – и едва заметно улыбнулся. Они уже успели снять с могилы мраморные плиты, боковые и центральную, когда луна спряталась за облака. Ничего не оставалось, как продолжать копать в темноте. В их распоряжении был всего один час. В одиннадцать отправляется последний катер в Сьюдамар. Лишь удары железа о сырую землю раздавались в ночной тишине. Даже лягушки молчали.

Наконец заступ ударился о крышку гроба. И, как бы им в помощь, в эту минуту луна вышла из облаков. Ткань, которая покрывала гроб, уже была съедена сыростью. Мужчины заработали еще быстрее, подгоняемые нетерпением. Вогнали заступ между досок, нажали, дерево треснуло, сломались проржавевшие запоры.

Зажгли фонарь, и оба вздрогнули, увидев перед собой скелет с сохранившимися еще остатками волос на черепе и клочьями кожи, кое-где прилипшей к гладкой поверхности костей. Неприятный, удушливый запах шел из могильной ямы.

Луч фонаря скользнул к изножию гроба, у костей правой ступни что-то блеснуло. Один из мужчин схватил этот кусочек металла и поднес его к фонарю. Пластина была чистая – ни надписи, ни даты. Мужчина с яростью сжал ее в пальцах.

– Нас обманули.

– Вместо ключа… – произнес другой и закусил губу. – Да я убью этого гада!

– Спокойно! Не стоит так торопиться. Он наверняка и старика обманул. Давай зарывать могилу, мы не можем терять время, – сказал Фрэнк. – Мы должны немедленно разыскать доктора Мирамара.

– Да, я доктор Анхель Мирамар.

Осорио без особого труда нашел его дом в квартале Суэньо. И сейчас стоял в просторной библиотеке, куда его провела жена врача, перед полноватым мужчиной в очках с темной оправой.

– Не угодно ли вам присесть?

Осорио опустился в удобное, широкое кресло. Минутой раньше, пока дожидался врача, он успел внимательно осмотреть эту комнату: два кресла, обитых кожей, письменный стол черного дерева с массивным стеклом на крышке. За письменным столом, по обе стороны, – стеллажи с книгами, а над стеллажами – черепа животных. И хотя, в комнате был установлен кондиционер, в воздухе слегка пахло формалином.

– Жена сказала, что вы из полиции.

Осорио представился. Анхель Мирамар сел за письменный стол, положив на него локти.

– Итак, чем могу служить? – спросил он тем же непринужденным тоном, каким беседовал с пациентами.

Жена бесшумно приблизилась к нему.

– Я могу остаться? – спросила она робко, что вовсе не вязалось с ее роскошным платьем.

Офицер кивнул. И когда он увидел, как женщина тихо и покорно, словно хорошо вымуштрованная собака, садится рядом с мужем, ему пришло в голову, что она либо много страдала, либо состарилась раньше времени. Врач чуть ли не казался ее сыном.

– Вы лечили Хосе Мануэля Трухильо?

Анхель Мирамар моргнул раз-другой, поднес сигарету к губам и протянул руку за спичками, которые держало чучело обезьяны. Осорио только сейчас заметил рядом с собой еще одно чучело обезьяны, немного побольше которое держало пепельницу.

– Да, Трухильо был моим пациентом, – выпуская дым, ответил врач.

– Чем он болел?

– У него было несколько болезней, но самым серьезным было заболевание печени. Я ему категорически запретил употреблять алкоголь в любом виде, но он меня не слушал.

– Насколько я понял, вы терапевт.

– Да, это моя специальность.

– Однако бы пользуетесь хирургическими перчатками?

Осорио указал на ящик стола, из которого торчала перчатка. Доктор тихо рассмеялся.

– Вы это имеете в виду?

Женщина, будто угадав неотданное приказание, подошла к столу. Доктор открыл ящик: в нем лежала пара перчаток, которые надевали, хотя тальк на них кое-где сохранился, и еще две пары, ни разу не надеванные.

– Вы правы, я пользуюсь хирургическими перчатками. Мне они нужны для работы с этими пациентами – он кивнул на чучела. – Вы, разумеется, не знаете, но я увлекаюсь изготовлением чучел. Это мое хобби.

Широкая улыбка расплылась на его лице, маленькие глазки за стеклами очков совсем исчезли в складках кожи. Осорио взял сигарету, которую ему предложили, и зажег от спички из коробки в руках обезьяны.

– Итак, – продолжал врач, становясь серьезным, – вы спросили меня насчет хирургических перчаток и напомнили, что я терапевт, наверное, чтобы подчеркнуть некоторое логическое несообразие, потом спросили, не лечил ли я Хосе Мануэля Трухильо и чем он болел. Я вежливо отвечал вам на все вопросы, надеясь, что вы объясните причину своего визита, вы же ограничились заявлением, что вы из полиции. Думаю, прежде чем отвечать на дальнейшие ваши вопросы, мне пора узнать, почему вы их задаете. Что случилось?

– Убийство.

Худая жена доктора затрепетала и задрожала так, будто ее ударило током. Ее большие ввалившиеся глаза искали глаза мужа. Врач же, напротив, казался совершенно спокойным. Его лицо не выражало ни малейшего волнения, словно бы он не услышал ничего необычного. Он откинулся на спинку кресла.

– Убийство? – Он выпустил дым изо рта. – А какое отношение оно имеет ко мне?

– Как раз это я и хочу выяснить, доктор, и очень рассчитываю на вашу помощь.

– Располагайте мною, дружище. Что вас интересует?

– Что вы делали сегодня утром?

– Дайте вспомнить. – Он наморщил лоб. – Я встал рано, позавтракал и пошел прогуляться.

– В зоологический сад.

– Правильно, туда, – врач наклонился вперед. – А вы откуда знаете?

– Повидаться с Хайме Сабасом?

Осорио решил ставить вопросы стремительно, не давая Мирамару ни передышки, ни возможности обдумывать ответы, словно надеялся таким образом выведать то, что при нормальном течении допроса врачу удалось бы скрыть.

– Да, повидаться с Хайме Сабасом. – Мирамар казался озабоченным. – Вы следили за мной?

– Нет. Просто некоторые факты, установленные в ходе следствия…

– А разве убили…

Осорио кивнул. Врач раздавил сигарету в пепельнице из черепашьего панциря и снова откинулся на спинку кресла. Его жена старательно погасила еще тлевший окурок.

– Действительно, рано утром я пошел в зоопарк, хотел узнать, работает ли там Хайме Сабас. Он мне поставлял небольших зверьков, грызунов, птиц, которые издохли и которые не были нужны в университетских лабораториях. Он говорил, что работает в зоопарке, и я верил ему на слово. Сегодня кто-то из соседей сказал, что в зоопарке умер попугай редкой породы. Я очень хотел бы иметь его чучело, вы знаете, какие красивые они бывают, и решил сходить к Хайме, узнать, берет ли попугая университет или департамент естественных наук. Я навел о нем справки в конторе. Мне сказали, что он работает у клеток с птицами. Я его поискал, но не нашел.

– И в котором часу это было?

– В самом начале десятого. Я это знаю точно, потому что торопился вернуться домой. Прием у меня начинается в десять часов.

Женщина пододвинула ему тетрадь. Доктор Анхель Мирамар полистал ее и протянул Осорио.

– Прошу вас, первая консультация началась в пять минут одиннадцатого. Здесь записано имя пациента.

Осорио взял тетрадь. Имена пациентов и время приема их врачом и впрямь были зарегистрированы. Осорио вернул тетрадь врачу.

– И все же этого недостаточно для вашего алиби.

Хайме Сабас был убит между восемью и десятью часами утра.

– Я не очень сведущ в юридической терминологии и не знаю, как устанавливается алиби, но, если б я был убийцей, неужели я пошел бы в контору и стал бы расспрашивать служащих о человеке, которого собираюсь убить? Вам не кажется это глупым?

Врач снова улыбнулся, и жена робко последовала его примеру.

– Нет. Я никого не убивал и никогда не замышлял убийства. Я питаю отвращение к насилию и к крови и, возможно, поэтому не стал хирургом. Да и какие мотивы могли быть у меня для убийства Сабаса? Уж скорее я убил бы попугая. Так в чем вы меня обвиняете?

– Пока ни в чем. Но вы. один из подозреваемых, и я прошу вас явиться к нам для составления протокола.

– С удовольствием, хотя я и не в восторге от всего этого. Да и кому понравится быть замешанным в деле об убийстве? У вас что-нибудь еще?

– Да. – Осорио взглянул в его умные глаза. – У вас лечится Хулия Пардо, не так ли?

Женщина не сдержала презрительной гримасы, и доктор Мирамар строго посмотрел на нее, как бы призывая взять себя в руки.

– Да, лечится. Это вдова Хосе Мануэля. Я наблюдаю за ее здоровьем скорее по инерции, чем по необходимости. Хулия ничем не болеет.

– Так. А что вы знаете о гномах?

– Гномах… – с расстановкой повторил Мирамар. – О каких гномах?

– О гномах Хосе Мануэля Трухильо.

– Сожалею, лейтенант, но я не понимаю, что вы имеете в виду.

Осорио решил, что, уж если доктор уперся, настаивать бесполезно, и откланялся. Выходя, он запомнил номер голубого «меркурия», стоявшего у въезда в гараж. У лейтенанта создалось впечатление, что он ничего не добился своей беседой с доктором Анхелем Мирамаром. Либо доктор был невиновен, либо слишком умен. Осорио хорошо видел его правую руку, когда он закуривал. Все пять пальцев были целы.

Рубен ожидал его, и, после того как Осорио рассказал о беседе с доктором, сержант доложил о том, что удалось узнать ему.

– Молодая женщина – это дочь Хайме Сабаса, а девочка пяти лет – его внучка.

– Это к ней он ходил?

– К ней. Она у него от первого брака. А муж этой женщины, мятежник, погиб в одной из стычек. Она работает, но Сабас помогал ей деньгами.

– Так, здесь все ясно. Неясно только, что означают эти гномы и кто убил Сабаса.

Рубен протянул Осорио папку.

– Тут материалы о Хосе Мануэле Трухильо и Хулии Пардо.

Осорио полистал бумаги.

– Что ж, все совпадает с тем, что нам удалось узнать. А как насчет Района Абеля?

– Пока ничего. Может быть, завтра материал будет готов.

– Сейчас же покажешь мне. Мы не должны ничего упускать из виду, даже мертвых. Да, кстати, надо узнать, действительно ли в зоопарке сдох попугай.

Едва Рубен записал поручение, зазвонил телефон.

– Это офицер охраны, – Рубен передал трубку Осорио.

– Да. Что-нибудь срочное? Хорошо. – Осорио быстро встал, надел пояс с оружием. – Пошли, Рубен. Петронила просила нас срочно приехать: дело в том, что Тита, прибирая одежду Сабаса, нашла какую-то записку.

Петронила была в похоронном бюро, и их встретила Тита.

– Сестра велела мне позвонить вам, когда я ей рассказала, что нашла в кармане рубашки.

На клочке газетной бумаги было написано карандашом:

«Принеси сегодня же, если не хочешь, чтобы с твоей женой приключилась беда.

А.»

Даты не было. «Сегодня» могло означать любой день. Почерк был неровный, словно бы искаженный умышленно.

– Кто может быть этим «А»?

– Не знаю, Рубен, но, думаю, тех, у кого имя начинается с этой буквы, по крайней мере трое: доктор Анхель Мирамар, Хосе Антонио Трухильо, Рамон Абель Трухильо.

Сержант занес эти имена в свой блокнот.

4. Как?

Пятница, утром.

Рубен отправился добывать сведения о Хосе Антонио Трухильо, а через десять минут сотрудница принесла желтый конверт, запечатанный сургучом, и вручила его Осорио. Когда девушка. ушла, Осорио сломал печать и достал из конверта бумаги.

Рамон Абель Трухильо, уроженец Гуантанамо, житель Гаваны и Сантьяго-де-Куба, сын Хосе Мануэля Трухильо и Марты Переда Лопес, уроженцев Сантьяго и Гуантанамо, последняя постоянно проживает в Сантьяго, Вегита де Гало. Четыре года – с 1955 по 1959 – служил в полиции Батисты, отличался жестокостью и дослужился до звания сержанта. Подлежит уголовной ответственности за три убийства (№ дел 2486-2715 и 3255), совершенных в 1957 и 1958 гг. В 1958 г. переехал в Сантьяго-де-Куба. и здесь совершил убийство трех молодых революционеров в квартале Чичарронес (дело № 1372). До этого привлекался к ответственности за вооруженный грабеж и нападение.

С 1959 года разыскивается кубинскими властями, поскольку должен предстать перед Революционным трибуналом.

Согласно устному сообщению, полученному от единственного уцелевшего после происшествия свидетеля, в мае 1960 года пытался тайно бежать из страны вместе с еще тринадцатью людьми. Недалеко от Ямайки либо какого-то другого острова – свидетель не знал точно, куда они направляются, – на море начался шторм, и судно затонуло. Мариано Конте, так зовут этого человека, утверждает, что среди его знакомых на судне был Рамон Абель Трухильо. Он считает, хотя утверждать с уверенностью не может, что вышеупомянутый гражданин погиб.

Приметы: рост – 5 футов, 10 дюймов, вес – 165 фунтов, цвет кожи – белый, цвет глаз – темно-карий, цвет волос – черный.

Особая примета: на правой руке нет указательного пальца.

К бумагам была приложена фотография, с которой, нагло улыбаясь, смотрел молодой человек. У него были густые, пышные усы.

В дверь постучали.

– Разрешите, лейтенант, – в комнату заглянуло безусое лицо юного помощника. Войдя, он браво вытянулся у стола Осорио. – Пришла молодая женщина, говорит, что мы ее вызывали.

– Пусть войдет.

Помощник вышел, а Осорио, спрятав конверт с документами в ящик стола, поднялся навстречу худенькой женщине, которая уже появилась в дверях.

– Доброе утро…

– Садитесь, пожалуйста. – Осорио пододвинул ей стул.

Женщина была одета в голубое платье молодежного покроя. Ткань, правда, не была дорогой, но сшито платье было прекрасно. Ее печальные глаза казались испуганными. Когда женщина села, Осорио спросил:

– Вы Мария Элена Канто Родригес, не так ли?

Женщина попыталась было ответить, но голос ее пресекся, она лишь кивнула.

– Имейте в виду, Мария Элена, мы нуждаемся в вашей помощи, – с улыбкой произнес Осорио.

Он закурил, и женщина с облегчением вздохнула, дрожащей рукой взяв сигарету из пачки, протянутой ей офицером. Ее лицо, увядшее до времени, немного просветлело. Она с наслаждением затянулась.

– Я очень сожалею, но вынужден коснуться вашей прежней жизни, надеюсь, вы понимаете, что это совершенно необходимо. Мы знаем, что вы окончили курсы кройки и шитья, работаете, и работаете хорошо. Все это очень отрадно, и я поздравляю вас. – (Мария Элена едва заметно улыбнулась.) – Судя по всему, вы решили стать полноценным членом общества, и это в известной мере облегчит мою задачу. – Осорио подошел к окну и вновь распахнул створки, захлопнутые ветром. – Мои вопросы не будут касаться непосредственно вас. Нам просто надо кое-что выяснить, и мы на вас очень рассчитываем.

Женщина снова робко кивнула.

– Я имею в виду прежде всего Хосе Мануэля Трухильо. – Осорио опустился в кресло. – Могли бы вы нам рассказать все, что вам известно о вечеринках, которые происходили в Сьюдамаре?

– Все?

– Если это возможно.

Мария Элена поправила сумку, лежавшую у нее на коленях, и судорожно глотнула.

– Хорошо, наверное, будет лучше, если я начну с самого начала. – Лицо женщины стало серьезным. – Как вы знаете, я работала в Сьюдамаре в доме Трухильо. Мне платили как служанке, мне и Фатиме – где она сейчас, я не знаю. На самом деле мы должны были развлекать Трухильо и его гостей. – Она легонько потыкала сигаретой в дно пепельницы, потом решительно погасила ее. – Трухильо сам и нашел меня. До него я работала в заведении у Лолы. Однажды он пришел туда, я ему приглянулась, и он предложил забрать меня от Лолы. Я будто бы стану следить за его домом, убирать в нем, поддерживать порядок и чистоту в ожидании, когда он приедет. Это мне понравилось, все лучше, чем… Я уже давно мечтала вырваться из заведения, но подходящей работы не находила, а может, и не искала как следует. Когда у тебя на руках маленький ребенок, которого надо кормить, работаешь там, где больше платят. Так я думала. И еще я хотела избавиться от Карлоса, он мне проходу не давал. Одна приятельница заботилась о моем малыше, пока я работала в Сьюдамаре. Я приезжала туда во вторник, убирала дом, закупала еду и напитки, Фатима помогала мне. К субботе и воскресенью все должно было быть готово. В эти дни обычно устраивались вечеринки, но иногда Трухильо веселился и среди недели. И на это время я поселялась у него в доме.

Мария Элена нерешительно скользнула взглядом по столу, за которым сидел Осорио, потом подняла глаза, посмотрела прямо на офицера.

– Я думала, что начинаю новую жизнь, а оказалось совсем не так. И Трухильо прямо мне об этом сказал. Он мне хорошо платил, но я должна была заниматься своим прежним ремеслом, хотя и не со всяким, а только с самим Трухильо или с тем, на кого он укажет. Иначе говоря, он меня купил. Но это я теперь так думаю, а тогда я считала, что улучшила свою жизнь. По крайней мере ребенок всегда был сыт, теперь это не зависело от того, хорошая у меня была ночь или клиентов было мало.

Осорио снова протянул ей сигареты и спички, но она мягко отстранила его руку.

– Мне вредно курить, я должна бросить, – сказала женщина с улыбкой, но тут же стала серьезной. – Я видела в Трухильо благородного сеньора, который спас меня от проституции, от Карлоса, от всех этих людей, так похожих на меня, но в то время казавшихся мне совсем другими. И ошиблась. Время шло, а Трухильо становился все требовательнее. Вечеринки, как я уже говорила, обычно бывали по воскресеньям. Трухильо приезжал с одним или несколькими приятелями, а иногда и с приятельницами, молодыми женщинами. Если же их не было, гостей развлекали мы с Фатимой. Вечеринки начинались с музыки и выпивки. А потом он предлагал гостям искать купюру в сто песо, которую он запрятал где-то в доме.

– И это… это часто повторялось? – перебил ее Осорио.

– Да на каждой вечеринке. А чтобы эту купюру кто-нибудь не спрятал на себе, он велел всем раздеваться донага. Наводил нас на след, и мы отправлялись на поиски. В каждой комнате стояла кровать, так что вы можете себе представить, чем кончалась эта игра…

– Вы знали сына Трухильо, Рамона Абеля?

– Да, он был такой же растленный, как его отец, но между собой они не ладили. Я думаю, Рамон Абель обкрадывал отца. Однажды они поссорились, переругались насмерть. Рамон Абель и прогнал меня оттуда…

– Последний вопрос, Мария Элена, вернее, предпоследний. Брат Трухильо, Хосе Антонио, посещал эти вечеринки?

– Нет, никогда. Я знала, что у хозяина есть брат, с его слов, но брата этого не видела.

– А знаете ли вы что-нибудь о гномах?

– О гномах?

– Да, это куклы такие, тряпичные.

– Нет, лейтенант, в Сьюдамаре о гномах никакого разговора не было.

Осорио проводил Марию Элену до двери и, поблагодарив, распрощался с ней. Но сначала спросил о ребенке, женщина рассказала, что мальчик уже совсем взрослый, скоро поступит в школу имени 26 Июля. Она же, окончив курсы, работает на швейной фабрике. Опустив голову, Мария Элена тихо добавила, что собирается замуж за Мариано, он тоже работает на фабрике, славный парень.

Проводив Марию Элену, Осорио подошел к окну и стал смотреть в ясное утреннее небо. В дверь снова постучали.

– Разрешите, лейтенант?

– В чем дело, Арриаса?

Осорио протянул руку начинающему седеть мужчине.

– У меня новости из зоопарка.

– Какие же?

– Попугай действительно сдох, но был отравлен.

Доктор Мирамар запер дверь библиотеки, ведущую в приемную, и обернулся к ожидающим его двоим пациентам. Легкими шагами подойдя к женщине, он с несколько подчеркнутой галантностью протянул ей руку.

– Хулия… Как поживаешь?

Она пожала протянутую руку и улыбнулась. Хулия была ослепительна в свои двадцать семь лет. Да еще в лиловом платье, которое так нравилось доктору и так шло к ее белокурым волосам! Глаза Мирамара вспыхнули страстью, но он тут же пригасил этот блеск, вспомнив, что они с Хулией не одни. Со стула поднялся мужчина.

– Сын моего большого приятеля Хосе Мануэля Трухильо, как я догадываюсь. – Мужчины обменялись сдержанным рукопожатием. Едва войдя, Мирамар заметил немой вопрос в глазах гостя и не дал Хулии представить их друг другу. Не ожидавшие этого Хулия и Фрэнк немного растерялись.

– Мы пришли, чтобы… – начал торжественно Фрэнк, но доктор перебил его, направляясь к своему столу.

– Знаю: чтобы предложить мне часть денег, оставленных Трухильо. О, не бойтесь, нас никто не слышит, мы можем говорить начистоту.

Скрипнув креслом, он уселся. Фрэнк и Хулия переглянулись, как бы согласовывая свои действия. Фрэнк оперся О стол и произнес с совершенно естественным удивлением:

– О каких деньгах вы говорите?

Доктор Мирамар наклонился вперед и прикрыл глаза тяжелыми веками.

– Так у нас дело не пойдет. Будем рассудительны, дружище Фрэнк. Вы можете мне не верить, но вот уже несколько лет я поджидаю вас. – Он снял очки, протер их. – Скажем, года четыре. И теперь, я надеюсь, мое терпение будет вознаграждено. Однако вы почему-то притворяетесь, будто ничего не знаете о деньгах, оставленных вашим отцом. А из этого следует, что вы не собираетесь делить их со мной. Плохо, плохо – ведь без меня вы до них не доберетесь. Разве не так?

Фрэнк смешался. Едва ли не в отчаянии он плюхнулся на сиденье стула. Он пришел сюда, чтобы взыскать с врача за его предательство, а оказался в руках у Мирамара. Не ожидая ответа на свой вопрос, тот продолжал:

– Я удовлетворился бы, скажем, пятьюдесятью тысячами…

– Невозможно, это невозможно. – Фрэнк так и подпрыгнул.

– Почему?

– Потому что старик оставил сто пятьдесят тысяч, а делить надо на четверых.

– Значит, сто пятьдесят тысяч. Неплохо, неплохо, – с удовлетворением проговорил Мирамар. – Не в моих правилах спорить о мелочах, которые все равно погоды не делают. Полагаю, часть, что мне причитается, вполне соответствует моим ожиданиям. И не затрудняйтесь, прошу вас, сообщать мне, кто четвертый, я и так знаю.

– Вы прекрасно обо всем осведомлены, – насмешливо произнесла Хулия, прикрывая нос надушенным платком. Она ненавидела запах формалина – он напоминал ей больницу.

– Только о том, что мне необходимо знать, дорогая. – Мирамар скромно склонил голову с видом человека, воздающего собеседнику должное. – Весьма сожалею, что так разочаровал своего друга Франсиско. Воображаю, как он был удивлен, найдя в гробу кусочек металла вместо…

– Он у вас?

– Вопрос поставлен прямо. Разумеется, у меня, дружище! Хотя я и претерпел определенные муки совести. Меня буквально раздирали противоречия, когда ваш отец обратился ко мне с просьбой сделать ему эту операцию. Речь шла о том, чтобы в ступню правой ноги ввести кусочек серебра, расположить его под кожей и зашить разрез. Вот и все. Серебро – один из тех металлов, которые не вызывают почти никаких реакций при введении их в живой организм.

– И вы обманули отца.

– Да, но лишь до какого-то предела. Любопытство, которое пробудил во мне этот ключ, оказалось сильнее нашей дружбы. Вы видите, я совершенно откровенен, ничего от вас не скрываю.

В дверь постучали. Доктор открыл, вошла его жена с подносом, на котором стояли три бокала и бутылка «Филиппа II». Она поставила поднос на стол, слегка поклонилась, ни на кого не глядя, будто в комнате никого и не было, и направилась к выходу с видом хорошо вышколенной служанки, которую не смущают нескромные взгляды.

– Спасибо, Нильса, – сказал ласково доктор.

Она благодарно взглянула на него, будто получила плату за услугу. И все же доктор знал, что сердце ее в эту минуту бьется тревожно от ревности, от ненависти к Хулии. Мирамар снова закрыл дверь и стал наполнять бокалы.

– История с ключом, которую я вам рассказал, весьма примечательна. Ведь мы живем в эпоху, когда подобные случаи представляются поистине невероятными. Чего, например, стоит просьба зашить ключ в правую ногу?! В старину такое бывало, и, поскольку ваш отец очень увлекался романами ужасов, я сначала решил, что он немного тронулся, как, скажем, Дон-Кихот. Но нет, хотя у Трухильо были свои странности, я скоро понял, что человек он очень трезвый, и решил, что за всей этой историей с ключом что-то кроется. И действительно, не обратился же он к первому попавшемуся хирургу! Нет, об операции никто не должен был знать, и поэтому ему нужен был врач, которому он доверял…

– Тут он и просчитался, обратившись к вам, – повысив голос, сказал Фрэнк. – Но со мной этого не случится.

– Не заноситесь, мой милый. Это уже случилось в уже обратились ко мне, хотя я – стоит об этом напомнить – не являюсь вашим домашним врачом.

Фрэнк сделал большой глоток, пытаясь коньяком заглушить свою ненависть к этому человеку, к его высокомерию. Ему показалось, что обезьяна, держащая пепельницу, ехидно улыбается.

– Поговорим откровенно, – начал Фрэнк, ставя бокал на поднос.

– А чем же мы занимались до сих пор?

– Фрэнк, ради бога, – умоляюще протянула Хулия.

Тот, казалось, внял ее просьбе, однако фразу доктора оставил без ответа.

– Надеюсь, всем ясно, что я проделал столь долгий путь и подвергся риску не для того, чтобы вернуться с пустыми руками. К тому же это деньги моего отца, мои деньги, они мне положены по наследству, и я намерен увезти их прежде, чем ими завладеют коммунисты.

– Согласен, согласен с вами, дружище. Однако хотел бы вам напомнить, что не вы один рискуете. Мы все подвергаемся опасности и должны действовать не горячась. Если б я догадался, когда делал операцию, что тут пахнет деньгами, я предпринял бы более решительные шаги: постарался бы разнюхать, что знает Хулия, есть ли в доме сейф, который можно было бы отпереть этим ключом. Но ничего этого я не сделал… Та же участь постигла и… Потом я сказал себе, что Хосе Мануэль наверняка открыл секрет своему обожаемому сыну, и решил ждать. Я думал, вы объявитесь раньше. Четыре года содержат достаточно большое количество дней, но я не отчаивался. Я был уверен, что рано или поздно вы придете ко мне. Так оно и случилось. И, поскольку коммунисты действительно могут завладеть деньгами, нам надо прийти к согласию. Как вы видите, у меня частная клиника. В один прекрасный день они могут явиться сюда и закрыть ее. На что я тогда буду жить? Я, как и Хулия, не желаю на них работать. А бесплатные консультации в какой-нибудь больнице противоречат моим принципам. Я рассчитываю на нечто большее, нежели зарплата в системе здравоохранения. Итак, что вы скажете…

– Мы должны объединиться, чтобы добраться до этих денег. У вас ключ от сейфа, Хулия знает шифр, а я знаю, где деньги закопаны. Объединиться и действовать безошибочно, чтобы избежать провала.

– Надо быть очень осторожными, – сказала Хулия, – теперь эти люди во все свой нос суют. Они в этих комитетах воображают себя сыщиками почище полицейских.

– Да, мы должны быть осторожны, особенно после смерти Хайме Сабаса.

Фрэнк и Хулия снова обменялись удивленными взглядамиl.

– Откуда вы знаете об этом? – спросила женщина, подняв свои выщипанные брови.

– Я был в зоопарке во время убийства, и для полицейских я один из подозреваемых. Ко мне уже приходил лейтенант. Он расспрашивал меня об этом деле и среди прочего о гномах…

– Значит, что-то чуют. – В голосе Хулии звучал страх.

– Напали на след, – с яростью прошипел Фрэнк.

– Да, за ниточку они ухватились, но вот не знают, куда она приведет. Сегодня вечером я должен явиться в следственный отдел, подписать протокол моего допроса. Как видите, дружище Франсиско, мы все тут подвергаемся риску.

– Но ведь вы не виновны, не так ли? – удивилась Хулия.

– Нет, не так, если иметь в виду некоторые внешние обстоятельства. А ты сама как считаешь?

– Не знаю.

Врач улыбнулся.

– Убийство Хайме Сабаса было ошибкой, но останавливаться тем не менее мы не должны.

– Вы думаете, вам удастся доказать свою непричастность к этому убийству? – спросила Хулия.

– Это будет трудно, но не менее трудно доказать и обратное. Я мог оказаться там совершенно случайно – скажем, хотел приобрести какое-нибудь умершее животное… Однако главная удача в том, что ты все же заполучила гномов, я не ошибаюсь, дорогая?

Хулии прекрасно удалось скрыть впечатление, которое произвели на нее последние слова доктора, однако глаза ее все же зажглись каким-то странным блеском.

– Нет, не ошибаетесь, и вместе с гномами возможность откопать доллары.

– Цель оправдывает средство.

– Итак, я думаю, пора подвести некоторые итоги, – вмешался Фрэнк. – В наших руках все составные части головоломки, а значит, на мой взгляд, мы должны перейти к действиям.

– Что вы предлагаете?

– Встретиться всем сегодня вечером – скажем, в девять часов.

– Где?

– Здесь опасно, – заметила Хулия. – Если доктор Мирамар под подозрением, за домом могут наблюдать. Я предлагаю встретиться в Виста-Алегре.

– Согласен.

Врач поднялся, Хулия и Фрэнк последовали его примеру. И уже в дверях Фрэнк обернулся.

– Не забудьте принести с собой ключ. Может быть, уже сегодня деньги будут в наших руках. – Впервые за всю встречу на его губах появилась улыбка.

Доктор Мирамар отдал вежливое приказание жене проводить гостей, потом вернулся к письменному столу, сел в свое кресло и задумался. Через какое-то время он подошел к одному из стеллажей, достал с полки книгу в красном переплете и снова сел за стол. Открыл книгу. Серебряный ключ был там. Доктор задумчиво его осмотрел и положил в бумажник, в отделение для мелкой монеты.

Потом выдвинул один из верхних ящиков стола. Вороненая сталь пистолета показалась еще темнее в его белой руке. Вынув барабан, Мирамар убедился, что все девять пуль на месте, и снова вогнал его. Губы врача растянулись в улыбке, а глаза совсем исчезли за толстыми складками век.

Он снял трубку, набрал чей-то номер:

– Говорит Мирамар. Это ты?

– А кто ж еще? – отозвался на том конце провода чей-то скрипучий голос.

– У меня были Франсиско и Хулия. Мы договорились делить деньги на четверых.

– Когда?

– Сегодня в девять вечера, в Виста-Алегре. Придешь?

– Не беспокойся, приду.

– Хосе Антонио Трухильо, брат Хосе Мануэля Трухильо, сорока пяти лет, ветеринар. Работает неподалеку от Сантьяго. – Рубен сел, не отрывая глаз от бумаги. – Рабочая и политическая характеристики положительные. В течение месяца участвовал в сафре{Сафра – на Кубе уборка сахарного тростника.}. Отношения с товарищами по работе хорошие, хотя и несколько сдержанные. Женат не был, и соседи утверждают, что женщины к нему не ходят. Сотрудничает с Комитетом защиты революции, хотя и не очень активен. Среди соседей слывет человеком замкнутым и молчаливым. У его дома иногда видят голубой «Меркурий», номер пока неизвестен.

– Уже известен. – Осорио полистал свой блокнот. – Это машина доктора Мирамара. Номер семьсот пятнадцать – четыреста шестнадцать.

Сделав у себя пометку, Рубен продолжал:

– Начальник Хосе Антонио утверждает, что в четверг Хосе Антонио с утра не вышел на работу, позвонил по телефону, сказал, что плохо себя чувствует и хочет сходить к врачу.

– Известно, к какому?

– Да, он говорит, что был у доктора Мирамара.

– Обидно! Если б я знал об этом, когда смотрел его записи!

– Какие записи?

– Пациентов, которых принял доктор Мирамар в четверг утром. Я держал эту тетрадь в руках! Что у тебя еще?

– Человек, который ждет в коридоре.

– Веди его.

Рубен вышел и вернулся с высоким мужниной крепкого телосложения. Светло-карие глаза на его гладко выбритом лице смотрели гордо и вызывающе, но мягкий женственный рот странно не вязался с волевым квадратным подбородком. Черные, начинающие седеть волосы уже поредели на лбу и на висках, что придавало лицу мужчины еще более серьезное и значительное выражение. После обычных приветствий ему предложили сесть.

– Вы давно работаете ветеринаром, Хосе Антонио?

– Уже пять лет.

– Иначе говоря, диплом вы получили, когда вам было сорок.

– Мои занятия не были регулярными. Лишь ценой больших усилий мне удалось получить профессию. Можно сказать, я сам всего добился.

– А брат вам не помогал?

– Хосе Мануэль? Да он никому не помогал. Сидел на своих деньгах. Даже мне, своему брату, руки не протянул. Всего один раз я попросил его о помощи, так он мне ответил, что деньги надо зарабатывать, à не выпрашивать.

– Вы с ним не ладили?

– А кто с ним мог ладить! Я ж вам говорю, это был редкий эгоист, но ему везло. В один прекрасный день разбогател и с тех пор в каждом видел угрозу своему богатству.

– Зато, как я слышал, не жалел денег на вечеринки.

– И на женщин. Они выманивали у него что хотели. Еще бы! В его возрасте надо быть щедрым. И он мог себе это позволить. Он развлекался, пряча по дому купюры в сто песо, чтобы гости искали их, а я в это время… – Хосе Антонио стиснул зубы.

– Это происходило в Сьюдамаре?

– Да, именно там.

– Хосе Антонио, приходится вам в вашей работе пользоваться хирургическими перчатками?

– Иногда приходится, это зависит от того, какую помощь я оказываю животному Но я хотел бы знать почему меня привели сюда? Почему мне задают столько вопросов? Что происходит?

– Мы ведем расследование… одной кражи.

– Кражи? А что украдено?

– Мы еще не знаем и нуждаемся в вашей помощи.

– Я вас слушаю.

Осорио откинулся на спинку стула.

– Рамон Абель был вашим племянником?

– Да, хотя я не уверен, правильно ли говорить о нем в прошедшем времени.

– Вы думаете, он жив?

– Я ничего не думаю, лейтенант Я не знаю, жив ли он, но и о его смерти мне тоже ничего не известно. Я его не видел с тех пор, как он уплыл на лодке и, говорят, утонул. Но я не видел также и его трупа.

– Один человек спасся после катастрофы и утверждает, что Рамон Абель был в лодке.

– Иному дай тысячу песо или чуть больше, и он станет говорить, что в лодке была его родная мать.

– Итак…

– Итак, я ничего не знаю, и у меня нет никаких доказательств, но… неужели он как-то связан с этой кражей?

– Возможно.

Осорио выдержал паузу, чтобы как следует изучить лицо Хосе Антонио, но ничего необычного в нем не заметил.

– У вас хорошие отношения с Хулией?

– А по-моему, это дело семейное.

– И все же прошу вас ответить.

Хосе Антонио глубоко вздохнул.

– Да, хорошие. Она моя невестка…

– Где вы были в четверг с восьми до десяти часов утра? – стремительно прервал его Осорио.

Хосе Антонио казался удивленным.

– В четверг, то есть вчера? Вчера утром я почувствовал себя плохо и пошел к врачу.

– У какого врача вы лечитесь?

– У доктора Мирамара, это наш семейный врач.

– А на работе у себя предупредили?

– Я считал это необходимым. А вдруг возникнет какая-нибудь сложность, какое-нибудь срочное дело?

– И вы действительно были у врача?

– Разумеется. Я записался, на прием около восьми и стал ждать доктора Мирамара. Его жена сказала, что он куда-то пошел. Так ведь и прием начинался с десяти. Украли что-то у доктора?

Тон у Хосе Антонио был располагающий.

– Нет, – поспешил внести ясность Осорио. – Обокрали одного служащего из зоопарка.

– Охотно верю, здесь еще хватает бандитов. Окружат кого-нибудь и отнимут деньги.

– У этого человека отняли не деньги.

Ожидая, когда офицер продолжит, Хосе Антонио застыл с выражением несколько глуповатого любопытства на лице.

– У него отняли гномов.

– Гномов?

– Да, похоже, они представляют какую-то ценность. А потом его бросили в ров со львами. Его пытались убить.

– Пытались… убить?

– Совершенно верно, но не удалось. Вам плохо?

Осорио подошел к Хосе Антонио и положил ему руку на плечо. Хосе Антонио был очень бледен.

– Это почки. Иногда у меня бывают колики. Будьте добры, дайте мне, пожалуйста…

Рубен принес ему стакан воды. Выпив воду, Хосе Антонио поблагодарил его.

– Проклятые камни. Спускаются в мочевой пузырь, и кажется, внутренности тебе кто-то кромсает кинжалом.

– Вам лучше?

Хосе Антонио кивнул.

– Как я уже сказал, – снова заговорил, сев на свое место, Осорио, – Хайме Сабас остался жив. – Офицер внимательно посмотрел на Хосе Антонио. – Вас что-то удивляет?

– Дело в том, что я знаю Хайме Сабаса, он служил у моего брата, садовником был. Я очень удивлен случившимся и хотел бы видеть его – он так хорошо относился ко мне.

– Сейчас это невозможно. Он в госпитале.

Хосе Антонио улыбнулся, в его светлых глазах блеснула насмешливая искорка.

– Я был бы рад поговорить с ним. Уже несколько лет я его не видел…

– Хосе Антонио, – снова прервал его Осорио, – вас никак не заинтересовала кража гномов?

– Нет.

– Разве вы не знаете, что они принадлежали вашему брату?

– Ах, эти! Да, я знал, что Хосе Мануэль купил как-то семь гномов из сказки про Белоснежку, но не знал, что это те самые. Так вот как, оказывается, наша семья причастна к краже?

Осорио кивнул, вынул из ящика стола чистый лист бумаги и протянул его Хосе Антонио вместе с шариковой ручкой.

– Напишите, пожалуйста, здесь свое полное имя и домашний адрес.

Хосе Антонио с улыбкой повиновался, поставив внизу энергичную подпись. Уже в сотый раз Осорио смотрел на его правую руку: все пальцы на ней были целы.

– Никуда не уезжайте, – сказал Осорио, провожая его до дверей, – следствие продолжается, и вы нам еще можете понадобиться.

– К вашим услугам, лейтенант.

После его ухода Осорио подошел к окну.

– Надо проверить, Рубен, действительно ли Хосе Антонио Трухильо был на консультации у доктора Анхеля Мирамара в четверг с восьми до десяти утра.

– Слушаюсь. Я уже записал себе.

– Итак, продолжим – мы не можем терять время.

Уже в машине сержант задал вопрос, который давно вертелся у него на языке.

– Почему ты ему сказал, что Сабас жив?

– Сам не знаю, какое-то внезапное озарение, еще неясная мысль.

– Думаешь, он убийца?

– А ты?

– Против него нет улик.

– Согласен, однако отсутствие доказательств и улик еще не говорит о невиновности.

– Если он действительно был у врача между восемью и десятью часами утра, он не мог совершить преступление.

– Логично. Но где доказательства, что он там был?

– Они нам неизвестны.

– Как неизвестно, действительно ли у него были почечные колики или это была его реакция на мои слова, когда я сказал, что Сабас жив.

– Потом он успокоился.

– Нет, он понял, что я солгал. Мне показалось даже, что он угадал ход моей мысли. Во всяком случае, пока очевидно одно: его ненависть и презрение к брату.

– Кстати, – воскликнул Рубен, щелкнув пальцами, – я забыл тебе сказать, что дом в Сьюдамаре, который принадлежал Хосе Мануэлю, после победы революции превращен в детские ясли. Называются они «Исмаэлильо» и расположены рядом с домом для престарелых. Старые по соседству с малыми. – Рубен улыбнулся. – Дом был национализирован в пятьдесят девятом году, и никто в нем тогда не жил.

Остановив машину у дома доктора Мирамара, Осорио и Рубен вышли и были удивлены, не увидев в приемной ни одного пациента. Однако жена врача рассеяла их недоумение.

– По пятницам Анхель не принимает.

– Мы хотели бы видеть его, сеньора.

– Он мне сказал, что обедать дома не будет и что собирается идти к вам давать… как это… он назвал…

– Письменные показания.

– Да-да, правильно.

– Мы не можем ждать доктора и очень просили бы вас нам помочь.

– Но Анхеля нет и… Я не знаю, как он к этому отнесется…

– Это совершенный пустяк. Нам нужно лишь посмотреть список больных, которые были на приеме у вашего мужа в четверг.

После некоторого колебания женщина пригласила их в библиотеку. На письменном столе, на том же самом месте, что и в прошлый раз, лежала тетрадь, куда заносились имена пациентов. Женщина протянула ее Осорио, Осорио просмотрел запись четверга, и Рубен тоже – из-за плеча своего начальника.

– Здесь нет имени Хосе Антонио, – сказал он, – а это значит…

– Кто вам нужен, скажите, пожалуйста. Я помогу…

– Мы ищем пациента по имени Хосе Антонио Трухильо.

– Ах, Пепе! Но его полного имени вы здесь не найдете. – Женщина взяла тетрадь, и ее указательный палец скользнул по странице. – Вот, пожалуйста: Пепе Тр. – Она вернула тетрадь Осорио. – Поскольку он наш старый пациент и к тому же знакомый, я записываю его как Пепе и добавляю Тр., чтобы не спутать с другим Пепе, тоже нашим знакомым. Здесь записаны те, кто получили консультацию. Видите, Пепе был принят в десять двадцать пять.

– А где предварительная запись?

– Вот она. – Женщина приподняла чучело обезьяны, державшей коробок со спичками. – Кажется, если только я не ошибаюсь, Пепе записался рано и ждал Анхеля. Я помню это потому, что поила его кофе и просила посмотреть Клотильду. – Она улыбнулась. – Клотильда это моя кошка, уже несколько дней она не ест и гуляет по крышам.

Во второй тетради имя Хосе Антонио, на этот раз полное, было тотчас обнаружено.

– Согласно этой записи, Хосе Антонио Трухильо пришел на прием в восемь часов пять минут утра. У вас хорошая память.

– А что я вам говорила?!

– Хорошо, но почему здесь его имя написано полностью?

– Это объясняется очень просто. При предварительной регистрации Анхель не разрешает мне записывать имена моим способом. Он должен знать полное имя пациента. Иногда приходится делать запросы, наводить справки в архиве, понимаете? А уж потом, когда я регистрирую тех, кто получил консультацию, я могу писать имя пациента, как мне нравится. Так распорядился Анхель, а он человек очень аккуратный.

Пятница, после обеда

Феликсу Арриасе было велено дождаться доктора Анхеля Мирамара, взять у него письменные показания, приложить их к показаниям Хосе Антонио Трухильо и отправить вместе на графическую экспертизу для сравнения с почерком, которым была написана записка, найденная в кармане рубашки Хайме Сабаса.

Осорио же с Рубеном отправились к Хулии Пардо, вдове Хосе Мануэля Трухильо. Времени у них было в обрез. Затормозив прямо у дома, они почти побежали к воротам.

Сквозь решетку ограды виднелся внутренний дворик, довольно обширный, с еще сохранившимися растениями, за которыми, судя по всему, когда-то тщательно ухаживал хороший садовник. Скамейки едва можно было различить среди высокой травы; клумбы, от которых расходились выложенные камнями дорожки, были запущены. Ворота открылись только после второго звонка. Они вошли.

У дверей дома их ждала Хулия Пардо и после того, как они ей представились, провела их в гостиную. Мужчин не покидало тяжелое чувство при виде запустения, царившего повсюду. Даже мебель в гостиной будто бы съежилась, стала маленькой и жалкой. На стенах остались светлые пятна – следы когда-то висевших здесь картин и ковров.

Однако у хозяйки дома был совсем иной вид. Оба мужчины сразу заметили, что она очень хороша собой.

Допрос пошел по уже проторенному пути. Хулия не отрицала разгульного образа жизни своего супруга и призналась, что вечеринки в Сьюдамаре всегда были ей отвратительны, хотя она молчала об этом. Когда она выходила замуж за Хосе Мануэля, она никак не предполагала, что он окажется таким.

Хулия не отрицала также своего знакомства с доктором Мирамаром, другом дома и лечащим врачом. Однако категорически возражала против того, что ее будто бы навещал какой-то иностранец. Она признала, что между Районом Абелем и ее мужем всегда были какие-то трения, и нисколько не сомневалась, даже, пожалуй, была уверена, что Рамон Абель погиб во время своего тайного бегства из страны в мае 1960 года.

– Я слыхала, он просил Марино Альмиру, рыбака из Кайо, чтобы тот вывез его с Кубы.

– Марино Альмиру?

– Да. Он иногда возил Хосе Мануэля порыбачить в открытое море. Кажется, он родственник Петронилы, бывшей нашей служанки.

Осорио и Рубен уже слышали о Марино от самой Петронилы, но не обратили на это имя должного внимания, и вот оно снова всплывает в ходе следствия. А ведь оно начинается с «А» – с буквы, которой была подписана записка Сабасу. Итак: Альмира, Абель, Антонио, Анхель.

Они сделали пометки в своих блокнотах и уже в который раз скользнули взглядом по запертым дверям: их не оставляло ощущение, что за ними кто-то наблюдает.

– А о гномах что вы нам можете сказать?

– А что бы вы хотели услышать?

Осорио был удивлен столь смелым ответом.

– Кое-что я могу сказать, если вы имеете в виду гномов из сказки про Белоснежку, тех, что были у моего мужа.

– Да, именно их.

– Я их продала. Троих какой-то паре, только имени их не помню, а оставшихся четверых нашему бывшему садовнику, зовут его Хайме Сабас.

– Почему вы хотели получить их обратно после того, как продали?

– Обратно? Уверяю вас, вы ошибаетесь. Никогда меня не интересовали, да и сейчас не интересуют эта тряпичные куклы. Может быть, они имели какую-то цену для моего мужа, но не для меня.

– И то, что было у них внутри, тоже вас не интересует?

Она как будто бы смешалась, но только на мгновение, потом ее брови высокомерно вздернулись.

– Вы, лейтенант, говорите о вещах, которые мне не известны. Почему бы вам не взять одного из этих гномов и не посмотреть самому, что у него внутри?

– Потому что кто-то нас опередил. Этот кто-то уже вынул то, что было внутри у гномов. К тому же и самих гномов у нас нет. Этот человек украл их, украл у Хайме Сабаса.

– Очень сожалею, но ничем помочь не могу.

– Благодарим за все и приносим свои извинения за беспокойство, которое мы вам причинили и, очевидно, еще причиним. Должно быть, скоро мы опять навестим вас, чтобы уточнить некоторые детали.

– Как вам будет угодно, лейтенант, – ослепительные зубы Хулии блеснули в кокетливой улыбке.

– Ну, что скажешь? – спросил Рубен, включая зажигание.

– Ничего, Рубен, ничего. Пока ничего конкретного, но у меня создалось впечатление, что каждый, кого мы допрашивали, что-то скрывает, каждый лжет так или иначе.

– Кого ты имеешь в виду?

– Хулию, Хосе Антонио, доктора Мирамара, его жену. Каждый из них говорил неправду, я это знаю, а сделать ничего не могу, потому что нет доказательств.

– Куда мы теперь?

– На Кайо-Гранма, поговорим с Марино Альмирой.

– Обычно рыбаки отплывают подальше от берега, туда, где море уже не синее, а черное, глушат мотор и бросают в воду удилище с крючками. Вы никогда не ловили осьминогов, ронко и магуэло?

Марино сматывал канат, конец которого высовывался из трюма на корме. Суденышко тихонько покачивалось, натягивая трос, которым было пришвартовано к молу Кайо.

– Течение несет тебя, так что ты и не замечаешь, «Амалия» очень послушна, не может противиться. И течение понемногу толкает ее, удилище натягивается, рыба уже на крючке, и, если Дядя Сэм не плавает поблизости, улов будет отличный.

Марино откусил конец самокрутки и выпустил дым. Лицо его сморщилось, будто он смотрел прямо на солнце, и морщины казались еще глубже на этой дубленой коже. Он обратил взгляд на Осорио и Рубена.

– Я, лейтенант, всегда ловлю рыбу между Морро и Галетон-Бланко. Там и живет этот Дядя Сэм, акула среди затонувших испанских кораблей, там он и сожрал Тоньина и Жеронимо. Первым Жеронимо. И это меня не удивляет. Жеронимо был красавцем и не боялся морских чудовищ. Он полагался на свой нож, которым убил нескольких акул. Мне кажется, Дядя Сэм его ненавидел либо решил отомстить за всех убитых собратьев. Жеронимо не думал, что он такой большой, пока тот не вцепился в руль лодки. А оказался он огромным. И Жеронимо не рассчитал свои силы, когда схватился с ним.

Он снова сделал паузу, вынул погасшую самокрутку изо рта. Осорио протянул ему спички.

– Правда, имя у него появилось позже. Я дал ему это имя потому, что тварь он коварная и злая. В тот день с утра уже было как-то тревожно, да и вино, известно, плохой советчик. Хосе Мануэль со своими друзьями приехали половить рыбу и сидели, где вы сейчас сидите. Хосе Мануэль вдруг сказал, что Жеронимо дерется с морскими зверями потому, что знает их всех. Женщины удивились, а какой-то толстяк рассмеялся и сказал, что этого не может быть. Тут они все заспорили, одни соглашались с Хосе Мануэлем, другие с толстяком. А Жеронимо только головой кивает, он был из тех, кто в словах не нуждается. Все эти приезжие хотели поразвлечься, а Жеронимо слушал одного толстяка, который все твердил, что для того, чтоб сражаться с морскими чудищами, нужна храбрость. А у Жеронимо ее было в избытке, но и выпил он уже с избытком. И будто бы кто нарочно подстроил, появляется вдруг в море эта акула, тогда у нее еще не было имени, и Жеронимо бросается в воду, чтоб уже не вернуться. Все видели, как он всадил в нее нож по самую рукоятку. Но акула даже не почувствовала, а от Жеронимо лишь кровавое пятно осталось. Толстяк глупо хихикнул, а у меня в мозгу эта страшная картина так навсегда и отпечаталась.

Марино бросил канат под одну из скамеек, взял нож, схватил за хвост большую рыбину и принялся чистить ее. Чешуя полетела во все стороны, будто блестками посыпая все вокруг.

– Вот он какой был, Хосе Мануэль. Когда хотел половить рыбки, нанимал у меня «Амалию», сажал туда полно народу, набивал ящики бутылками и велел мне пускать мотор на всю мощь. Не знаю, было ли ему знакомо хоть какое-нибудь чувство, думаю, нет. Ведь, когда все это случилось с Жеронимо, он и глазом не моргнул, будто ничего и не было. – Марино перевернул рыбину, стал чистить ее с другого бока. – Сколько себя помню, ловлю рыбу и живу на море, можно сказать. Либо я тут, либо вон в том домишке на склоне холма, с женой своей Титой. В четверг утром я, как всегда, ловил рыбу Вся эта рыба, что вялится, – вчерашний улов. Теперь я не хожу в море один, нет. После случая с Тоньином всегда беру с собой кого-нибудь. В четверг со мной ходил Гилье. Это солдат, он здесь служит в береговой охране. Ему нравится ловить рыбу, и он похож на Тоньина.

Рубен что-то пометил у себя в блокноте.

– Ночью ловить рыбу лучше, чем днем. С моря видны огни Кайо и Ла-Сокапы. Лишь иногда веет легкий ветерок, будто чей-то зов доходит до твоих ушей. А когда и он стихает, слышно, как под ударами волн скрипят доски на боках «Амалии», как плывет под водой акула, виден след пикуа, охотящейся за сардинами. Там, где сардины, всегда пикуа и акулы. А потом уже не видно огней Сантьяго, ночь становится все темней, и путь надо узнавать по звездам, чтобы течение не унесло тебя в Никарагуа. – Тонким острым ножом Марино вспорол рыбе живот, внутренности вывалились на скамейку. – Дядя Сэм спит, если акулы вообще спят, в пещере Морро. Эта пещера в скале и уходит глубоко под воду, туда испанцы сбрасывали восставших кубинцев. А вверх она подымается приблизительно на одну четверть своей высоты, но никого туда не пускают. Дядя Сэм по ночам заплывает в нее, я видел. И в ту ночь, когда ко мне приходил Рамон Абель, тоже заплывал. Рамон Абель предложил мне кучу денег, чтоб я его вывез с острова. Но что мне с этими деньгами делать? Кроме моря, где я свой хлеб добываю, моей «Амалии», моего домишка там, на холме, и жены Титы, мне ничего не надо. Но он не знал этого и предложил мне еще, а я сказал, что в таких делах после революции не участвую. Он мне угрожал, но я все равно не согласился. Потом я узнал, что он отправился на другой лодке и утонул. Все это уже давно было. А теперь приходите вы, лейтенант, и спрашиваете, знаю ли я Хайме Сабаса, и я вам отвечаю, что да, знаю, хотя и не близко – он женат на сестре моей жены Титы. А когда вы спрашиваете про записку, я отвечаю, что нет, писал не я, потому что я писать не умею, еще только учусь.

Он смахнул рыбьи потроха за борт, и к ним сразу ринулись ронко и исабелиты поживиться пищей без коварных крючков. Глаза Марино устремились к входу в пещеру Морро, и Осорир почудилась печаль в этом взгляде.

– Тоньина он сожрал днем. Море было таким же спокойным, как сегодня, будто зеркало. Тоньин тоже не умел ни читать, ни писать, но рыбак был что надо. Против каждой рыбины знал секрет, ни одна от него не ушла. Куберу он чуял по колебанию лески – нет, не волна ее колебала, он чуял, как кубера начинала вздрагивать там внизу, завидев наживку, и замирал. Замирал вместе с куберой, которая выжидала несколько мгновений. И стоило кубере схватить наживку – все, она была обречена. Тоньин ее обязательно подцеплял, хоть за губу. Вот так оно и было, но я ему всегда говорил, чтоб не наматывал леску на руку, когда рыба очень крупная. И вот однажды судно вдруг резко встряхнуло, так что корма задралась. Я в это время был в трюме, и Тоньин забыл о моих предостережениях. «Похоже, уходит», – сказал он. «Будь осторожен, она может вернуться», – ответил я. Так оно и было. Леска натянулась, шла с трудом, и, чтобы проверить, Тоньин четырежды обмотал ею руку и уже хотел тянуть, но акула будто бы знала, что он делает там, наверху. Едва Тоньин обмотал руку леской, она дернула и потащила за собой Тоньина. Я успел заметить акулий плавник и сейчас же бросился с ножом в воду. Вынырнул через какое-то время, набрав в нос и рот полно мелких водорослей, и вдруг увидел перед собой его глаза, которые смотрели на меня с удивлением, как бы призывая к благоразумию. Вы уж извините, что я вам все это рассказываю, вам это, наверное, неинтересно, ведь к вашему делу все это никакого отношения не имеет. Но Тоньину было всего десять лет. Это был мой сын.

Рубен закрыл дверь и сел против Осорио.

– Арриаса получил письменные показания от доктора Мирамара и послал их на графическую экспертизу вместе с показаниями Хосе Антонио. Но из Виста-Алегре никто не звонил. Очевидно, иностранец больше туда не являлся.

– А что с матерью Рамона Абеля?

– Соседи мне сказали, что она вернулась в Гуантанамо. Будто бы какое-то время жила надеждой, что сын вернется, но не дождалась… Я уже запросил сведения о ней у товарищей в Гуантанамо.

– Видел парня из береговой охраны?

– Да. В четверг они с Марино Альмирой действительно ловили рыбу. Парень производит хорошее впечатление член Союза молодежи.

– Это снимает с Марино всякое подозрение.

– Одним подозреваемым меньше, но дело остается таким же темным, как и в первый день. Есть идеи?

Осорио откинулся на спинку стула.

– Только догадки, Рубен.

– У меня тоже. Может, обменяемся своими соображениями?

– Согласен. Начинай.

– Хорошо. Во-первых, кого мы вправе подозревать? Кто физически мог совершить убийство и кражу, а кто не мог? Подозреваемых у нас четверо, но у троих из них алиби. Хосе Антонио Трухильо в то утро ходил на прием к доктору Мирамару, в чем мы и убедились.

– Мы убедились лишь в том, что это отражено в регистрационных тетрадях, но не в том, что он там был. Кто знает, не в сговоре ли Хосе Антонио и доктор Мирамар?! Нет ничего легче, чем написать его имя среди имен тех, кто действительно был на приеме. Бумага все стерпит. Точно так же совсем нетрудно велеть женщине, которая, судя по всему, отнюдь не обладает сильной волей, чтобы она говорила, будто бы беседовала в то утро с Хосе Антонио и даже просила его осмотреть кошечку, разгуливающую по крышам. Нет, не убеждает меня алиби Хосе Антонио.

– Если он там не был, почему он сказал на работе, чтоб звонили туда, если он понадобится? Это было рискованно.

– В таких делах всегда приходится рисковать. Во всяком случае, я попросил у сеньоры Мирамар список больных, пришедших на прием к восьми утра. Если мы поговорим с одним из них, очень может быть, у нас появятся более веские доказательства того, что Хосе Антонио действительно был там в это время и что он никуда, не уходил, ожидая врача; последнее особенно важно.

– Если все как следует взвесить, не исключено, что Хосе Антонио один совершил преступление. Он мужчина крепкий и сильный, вполне мог сбросить Сабаса в ров со львами.

– Ни в коем случае нельзя забывать о мотивах преступления, кого бы мы ни подозревали – Хосе Антонио, Рамона Абеля, доктора Мирамара или Марино Альмиру. Ничто не совершается без причины. А какие причины могли побудить Хосе Антонио украсть гномов и убить Сабаса?

– Мы их не знаем.

– А значит, в нашем расследовании серьезный пробел. Ну ладно, как ты сказал, у Хосе Антонио алиби, и обратное пока не доказано. Продолжаем.

– Вторым подозреваемым был Марино Альмира, но с этого момента он уже вне подозрений.

– Да, похоже, его невиновность сомнений не вызывает.

– Третий подозреваемый – Рамон Абель Трухильо, погибший в мае тысяча девятьсот шестидесятого года, когда пытался тайно покинуть страну. Впрочем, смерть его официально не подтверждена.

– О Рамоне Абеле и вспоминать не стоило бы, если бы не след правой руки, на которой нет указательного пальца, и не весьма туманные обстоятельства его смерти. Жив ли он? Мы не знаем. Очень может быть, что я умер, но наше расследование основывается не на предположениях, а только на фактах. Кто нам удостоверит, что он мертв? Кто нам удостоверит, что он жив?

– А по-моему, вся эта история разыграюсь из-за денег.

– Думаю, что ты прав, Рубен. Деньги или драгоценности вполне могут быть причиной преступления. Тем не менее мы должны признать, что доказательств этому у нас нет никаких.

– Ладно, пока оставим в покое Рамона Абеля, поскольку еще нет доказательств ни его вины, ни невиновности, и тогда у нас остается тот, против кого особенно много улик и у кого нет алиби: доктор Анхель Мирамар.

– Ты считаешь, у него нет алиби?

– Конечно. – Рубен склонился над столом. – Доктор признал, что был в зоопарке до начала десятого, а потом вернулся домой. До этого времени он вполне мог совершить преступление.

– После того как привлек к себе внимание в конторе, расспрашивая именно о том, кого собирался убить?

– Это как раз и может служить ему алиби за неимением другого. Никому и в голову не придет, как он сам сказал тебе, что убийца пристает ко всем с расспросами о человеке, которого собирается убить через несколько минут.

– Может, ты и прав, но не надо забывать про хирургические перчатки и про то, что Сабаса видели с высоким усатым мужчиной.

– В таком случае стоит опять вернуться к Хосе Антонио.

– Безусловно, но тут же возникает новая проблема. Убийца оставил слишком много следов: кровавый отпечаток руки, на которой не хватает указательного пальца, кусочки хирургических перчаток. Меня удивляет лишь, что мы не обнаружили орудия убийства. Почему-то мне казалось, что он должен был его оставить.

– Зачем?

– Чтобы мы стали подозревать совершенно определенных людей. У кого нет указательного пальца на правой руке? У Рамона Абеля. Кто мог воспользоваться хирургическими перчатками? Доктор Мирамар и ветеринар Хосе Антонио Трухильо.

– Думаешь, они невиновны?

– Нет, просто хочу подчеркнуть, что улики эти слишком явные. Почему они были оставлены? Если мы будем следовать логике, неизбежно придем к заключению, что они были оставлены, чтобы сбить нас со следа, а совсем не потому, что убийца слишком спешил.

– А из этого в свою очередь вытекают два вывода.

– Правильно. Первый: убийца хочет, чтобы подозрение пало на перечисленных тобою людей. Второй: один из них в есть убийца и умышленно наводит подозрение, среди прочих, и на себя.

– Может быть.

– Не надо забывать, что в этом деле еще замешан какой-то иностранец. Правда, кроме сообщения той женщины из КЗР, у нас ничего нет, но мне кажется вполне возможным, что Хулия Пардо тесно с ним связана.

– Мы запросили министерство иностранных дел, легальным ли путем въехал в страну Франсиско Трухильо, но пока ответа не получили.

– Вполне возможно, что ответ будет отрицательный. Если б он легально въехал в страну, вряд ли стал бы прятаться. Ты помнишь, Хулия отрицала его визит к себе?

– Конечно, помню. Она также отрицала, что гномы снова у нее. Неужели у них внутри драгоценности?

– Не исключено, но я склоняюсь к другой версии. Не надо забывать, что Хосе Мануэль очень любил романы ужасов, всякие там тайны, зарытые клады и сокровища.

– Да, и еще прятать купюры по сто песо.

– Как бы там ни было, я, разумеется, не собираюсь проводить параллель между детской сказкой и нашим делом. Однако должен признаться…

В дверь постучали. Молодой человек в военной форме попросил разрешения войти и вручил Осорио конверт. Едва он ушел, Осорио тотчас вскрыл этот конверт, на котором стоял штамп отдела медицинской экспертизы, и стал громко читать:

ГИСТОЛОГИЧЕСКАЯ ЭКСПЕРТИЗА

На тканевом срезе обнаруживается ранение без разрыва тканей. Это свидетельствует о том, что орудием нападения послужил какой-то колющий предмет. По всей глубине ранения ткани заметно смещены. Убийца нанес удар спереди, внезапно и без какой-либо борьбы. По данным гистологической экспертизы можно заключить, что орудием убийства явился медицинский шприц.

Рубен и Осорио мгновение смотрели друг на друга, потом почти одновременно встали.

– Отлично. По-моему, мы должны нанести визит доктору Мирамару, тебе не кажется? – сказал Осорио.

5. Чем?

– Нет, он еще не вернулся, – сухо ответила жена доктора Мирамара.

– Вы приготовили для меня список? – спросил Осорио.

– Да. – Женщина достала лист бумаги из-под вазы, стоявшей на столе в центре гостиной.

Офицер прочел список.

– Десять человек.

– Но только двое остались ждать в приемной.

– Двое?

– Да. И одна из них, бедняжка, почти слепая. Это сеньора Мартинес Пурго, она всегда приходит по четвергам. А второй – старый лавочник Гонсало Сила. Знаете такого? В списке указаны их адреса и телефоны.

У Осорио вдруг появилось ощущение, что эти люди ничем ему не помогут, возможно, потому, что он заметил слабую улыбку на изможденном лице сеньоры Мирамар.

– Я могу воспользоваться вашим телефоном?

– Пройдите, пожалуйста, в библиотеку. Врачебный кабинет мужа заперт.

Женщина провела его к телефону, стоявшему недалеко от кондиционера. Осорио набрал номер, но сейчас же незаметно нажал на рычаг и начал разговор с несуществующим собеседником. Рубен понял, что эта хитрость понадобилась Осорио, чтобы проверить, дома ли доктор. Однако цели своей Осорио не достиг, поскольку не мог попасть в кабинет. И все же оказались они в библиотеке не зря: жена доктора надела хирургические перчатки и с видом человека, который занимается привычным для него делом, перевернула лежащее на блюде животное, которое показалось и Рубену, и Осорио громадным барсуком. Животное было мертво и, очевидно, уже без внутренностей. Женщина подняла ткань, прикрывавшую шприц, в запах формалина наполнил комнату. Знаком Рубен дал понять, что ему это неприятно. А сеньора Мирамар уверенным движением вонзила толстое острие шприца в заднюю лапу животного.

Изъяв у женщины шприц и оставив сотрудника в доме доктора с приказом задержать его, как только он явится. Осорио и Рубен отправились в зоопарк.

Там они попросили директора, чтобы львов загнали в клетки. Они хотели сами осмотреть ров. Пока Херардо занимался львами, они показали фотографию Рамона Абеля Аугусто, который последним видел Сабаса в живых, а возможно, и вместе с убийцей.

– Очень похож. Я бы сказал даже, что это он и есть лейтенант, но тип на снимке гораздо моложе. Гораздо моложе, а вот усы такие же.

– Вы уверены, что видели с Сабасом именно его?

– Нет, сказать с уверенностью не могу, хотя они и очень похожи, я же говорю…

– Этот снимок сделан в пятьдесят седьмом году, то есть восемь лет назад.

– Тогда другое дело, это, должно быть, он. Ведь мы стареем с каждым днем, не так ли?

Отравление попугая подтвердилось. В клетке у него были найдены шарики из теста, которые отдали на анализ в лабораторию. К этому времени служащие зоопарка уже были обеспокоены беспричинной смертью нескольких животных, поэтому попугай был немедленно вскрыт. Умер он в полдень, в четверг.

– Вы уверены в этом, товарищ?

– Так утверждает ветеринар. К тому же именно в это время кто-то обратил внимание, что попугай лежит на полу клетки.

Они направились ко рву.

– Время смерти попугая полностью опровергает алиби врача.

– Разумеется, Рубен, разумеется. Кстати, ты уверен, что ров тщательно осмотрели? – И Осорио толкнул железную дверь.

– Нет, и это было ошибкой. Когда эксперты приехали, труп отсюда уже унесли. И потом, считалось очевидным, что убийство произошло наверху, однако…

Рубен и Осорио вышли на середину рва, Херардо шел за ними.

– А что, приятель, – спросил его Рубен с хитрой улыбкой, но и несколько тревожно, – не осталось случайно какого-нибудь льва здесь под кустами?

– Нет, всех увели, даже старика Тинка. Так что не бойтесь.

– Вот сюда он должен был упасть, – показал Осорио.

Они подошли к высокой каменной стене, окружавшей ров, и принялись обшаривать траву. Херардо им помогал, хотя и не знал, что они ищут. Тем не менее он сразу догадался, когда увидел, – другого и быть не могло.

Осорио победно улыбнулся: на огромной ладони Херардо лежал разбитый шприц и игла для уколов.

Пятница, вечером.

Коптящий светильник был заменен электрической лампой, которая едва освещала помещение, отбрасывая желтоватые блики на вещи, стоявшие прямо под ней, в углах же сгустились тени.

У троих людей, находящихся в этой полутемной комнате, цвет лица был как у смертельно больных, которым объявили о том, что их болезнь неизлечима.

– Они заявились сюда, – от ярости сузив глаза, проговорила Хулия, – и спрашивали, наносил ли мне визит иностранец. Не предупреждала ли я тебя, что твоя рубашка слишком кричащая?

– Согласен, моя вина. Я ее больше не ношу.

– А на этих, из Комитета, вы обратили внимание? Так и снуют, думают, я не понимаю, в чем дело.

– Как бы они ни следили за нами, они не могут видеть всякий раз, как мы сюда входим – ведь мы пользуемся боковой дверью.

– Сейчас не до этих мелочей, – сказал доктор, протирая очки, – пора переходить к главному. Мы не можем терять время.

– Доктор прав, Фрэнк, по-моему тоже пора ставить точки над «і».

– Но сначала, – доктор посмотрел стекла на свет, – следует внести ясность в самый важный вопрос. – Он надел очки. – Я имею в виду выезд из страны.

– Выезд из страны? – переспросил Фрэнк.

– А почему вы так удивляетесь, друг мой! Да, выезд из страны. Как вы догадываетесь, после всего, что было: кража гномов и убийство Сабаса, – я не собираюсь оставаться на Кубе. По-моему, гораздо разумнее мне уехать с вами.

– Это не входило в наши планы, – с явной тревогой воскликнул Фрэнк.

– Не входило, так войдет.

– Но…

– Фрэнк, – перебила его Хулия тоном, в котором слышались нотки превосходства, – ты ведешь себя глупо. Доктор прав, и мне кажется вполне справедливым, если он уедет с нами.

– А жена? Судя по всему, он и ее возьмет с собой.

– Очень сожалею, но должен огорчить вас, как огорчу и ее. Нильса была мне очень полезна до сих пор, но для своей будущей жизни я рассчитываю на что-то лучшее, нежели старуха, у которой к тому же кончились деньги. Бедняжка, мне очень жаль ее, но на этот раз она со мной не поедет. Обезьян я, разумеется, оставлю ей.

– Это меняет дело. Хорошо, договорились.

– Когда мы едем?

– В воскресенье рано утром.

– Прекрасно.

– Ключ у вас?

– Вот он.

Доктор вытащил из кармана бумажник, открыл его, достал оттуда серебряный ключ и положил на середину стола. Хулиbя и Фрэнк смотрели на ключ с деланным равнодушием, но каждый из них знал, какую роль ему предстоит сыграть в дальнейших событиях.

Затем Хулия достала из своей сумки нейлоновый мешочек, вынула из него семь металлических пластинок и положила их рядом с ключом. На каждой из пластинок были обозначены цифры и еще номер; который указывал, в каком порядке их следует расположить.

– Семь номеров, составляющих шифр сейфа.

Фрэнк извлек из кармана рубашки сложенный вдвое конверт и бросил его на стол. Упав, конверт распрямился, и все увидели на нем несколько штемпелей и какую-то надпись чернилами.

– Вскрыв конверт, мы узнаем место, где спрятаны деньги. Будь добра, Хулия, прочти вслух, чтоб и доктор тоже услышал, где это.

Казалось, Хулия только и ждала этих слов, чтоб броситься к конверту, однако доктор опередил ее с ловкостью, неожиданной при его полноте. Загадочно улыбаясь, он изучил адреса на конверте, дату отправки, штемпеля, имена и фамилии отправителя и получателя и только тогда протянул конверт Хулии.

Хулия едва ли не с благоговением вскрыла его, нашла на карте, которая была внутри, красный кружок, бросила на обоих мужчин настороженный взгляд, откашлялась.

– Белоснежка ждет у угла повернутой к морю восточной стены, в доме, стоящем у входа в Агуадорес.

– Агуадорес. – Глаза доктора за стеклами очков совсем закрылись.

– Да, – ответил Фрэнк, – в Агуадорес, в заброшенном домишке, в котором иногда ночуют рыбаки.

– Прелестное местечко, и к тому же неблизко.

– Поедем на вашей машине, – предложил Фрэнк.

– Она стоит тут неподалеку. – Врач поднялся, аккуратно спрятал серебряный ключ. – Чего мы ждем?

Фрэнк тоже спрятал письмо.

– Раз ты не едешь с нами, мы возьмем шифр с собой, – обратился он к Хулии и снова положил пластинки в нейлоновый мешочек.

– Желаю удачи, – откликнулась она дрогнувшим голосом.

– Да, кстати, а где?.. – Доктор не кончил фразы и обвел взглядом запертые двери комнаты.

Фрэнк чуть улыбнулся.

– Он в Агуадоресе. Ждет нас.

– Я отдал в лабораторию шприцы с иглами, чтоб там определили их идентичность.

– Правильно сделал, Рубен. А вот и ответ на наш запрос. – Осорио протянул бумагу Рубену, и тот быстро пробежал ее глазами.

– Итак, Франсиско Трухильо не въезжал в страну легально. Тем больше оснований предполагать, что он на Кубе. И раз прячется, значит, въехал тайно. Разумеется, этот иностранец совсем не обязательно сын Хосе Мануэля Трухильо.

– А из Комитета нет новостей?

– Нет, пока не звонили.

Рубен сел за стол и нервно забарабанил пальцами по его крышке.

– И еще мне не дает покоя смерть попугая. Кто мог его отравить?

– Здесь весьма любопытной оказывается фигура доктора Мирамара. Его алиби как раз и строилось на этом – ведь он утверждает, что пошел в зоопарк именно потому, что узнал о смерти попугая. Однако попугай был жив, когда доктор пришел в зоопарк, и умер лишь в полдень. Лжет ли доктор или кто-то лгал ему?

– Все это справедливо. Но вдруг попугая отравил не доктор Мирамар, а кто-то другой? И зачем он это сделал именно в двенадцать часов?

– Возможно, затем, чтобы алиби врача оказалось сомнительным, когда будет обнаружен яд и установлено время смерти попугая.

– Иначе говоря, кто-то хотел, чтобы виновным был выставлен доктор. В таком случае этот кто-то и есть убийца. А если это так, доктор не убивал Сабаса… Если признать его виновным в смерти попугая, из которого он хотел сделать чучело, значит, он невиновен в смерти Сабаса.

– Есть и другая версия, пока недоказуемая, но и ее мы должны рассмотреть. Хайме Сабас кормил животных, и он же поставлял умерших животных доктору Мирамару. Нет ли здесь связи? Не отравил ли попугая Хайме Сабас?

– Попробуй разберись. – Рубен почесал в затылке.

– Да, это нелегко. Мы убедились, что все, кого мы допрашивали, лгут. А ложь доктора Мирамара мы уже можем доказать. Следовательно, мы готовы к решающему допросу, у нас для него есть все необходимое. Поэтому я и приказал задержать доктора.

– Да, против Хосе Антонио и доктора Мирамара улик вполне достаточно, и все они связаны с медициной: хирургические перчатки, шприц и теперь попугай…

– Таковы факты. А логика? Ее нет. Вполне может быть, что Рамон Абель жив. Имеется отпечаток руки, на которой не хватает указательного пальца, а в его смерти много неясного. По логике, и он вполне мог быть убийцей. Ну а факты, доказывающие это? Их нет.

Осорио взял лист бумаги, где было написано: «Что? Когда? Где? Как? Чем?» К этим пяти вопросам он добавил еще два и задумчиво уставился на столбец. Рубен прочел: «Зачем? Кто?»

6. Зачем?

В комнату вошел Арриаса и вручил Рубену заключение графической экспертизы.

– Да, наш сотрудник, находящийся в доме доктора Мирамара, звонил по телефону и сообщил, что доктор домой не явился.

– Хорошо. Если еще что-нибудь о нем станет известно, сейчас же доложи нам. Этот доктор играет не последнюю роль в интересующих нас событиях.

– Не беспокойся, я все понимаю. – Арриаса направился к дверям.

Через полчаса пришел Осорио. Швырнув фуражку в сторону, он плюхнулся на свой стул.

– Я договорился с товарищами из министерства государственной безопасности. Они позвонят мне немного позже.

Рубен протянул ему заключение, принесенное Арриасой.

– Так-так, – задумчиво проговорил Осорио. – Эксперты не могут с уверенностью идентифицировать этот почерк ни с одним из образцов, которые мы им послали. Буквы едва ли не нарисованы. Правда, некоторые их особенности ставят под подозрение Хосе Антонио Трухильо, но точно утверждать это эксперты не берутся.

– Неприятный сюрприз.

– Да уж. А я-то надеялся, что графическая экспертиза даст нам конкретные выводы. Ну ладно, посмотрим результаты лабораторного анализа, они у меня.

– И что там?

– Шприцы и иглы идентифицированы.

– Еще улика против доктора Мирамара.

– Без сомнения… и все же я задам тебе один вопрос. Если ты постоянно пользуешься шприцем и иглой, станешь ли ты прибегать к ним, когда задумаешь убить человека?

– Конечно, нет.

– Я тоже. Но если я не дурак, – Осорио медленно прошелся по комнате, – я соображу, что никто не сочтет меня настолько глупым, и поступлю так, что внешне мой поступок будет выглядеть логично, а на самом деле лишен логики, иначе говоря, я создам многочисленные улики против себя, но улики такого рода, которые мог бы создать против меня и кто-то другой.

– Мы уже сталкивались с подобным.

– Да, и в этом главная трудность нашего запутанного дела. Но вполне могло быть и так, что кто-то украл эти инструменты у доктора и воспользовался ими без его ведома.

– Разумеется. Не знаю, но мне кажется, что выбирать нам придется между Хосе Антонио и доктором Мирамаром.

Зазвонил телефон. Осорио снял трубку.

– Слушаю… Да… Да… Когда? Превосходно. Всего хорошего и большое спасибо, Виктор. – Повесив трубку, он нахмурился. – Кажется, кое-что начинает проясняться. Из министерства государственной безопасности сообщили, что в минувшее воскресенье с побережья Калетон-Бланко, в месте, которое называется Каньисо, кто-то проник на территорию Кубы. Судя по найденным следам, он был один.

– Теперь мы должны иметь это в виду, Рубен.

Толкнув дверь, Фрэнк вошел в лачугу. На пустом ящике сидел тот, кого они и ожидали здесь найти. В глазах мужчины отражался яркий свет фонаря, прикрепленного к потолку. Он улыбнулся, продолжая заряжать ружье для подводной охоты.

Доктор Мирамар вошел вслед за Фрэнком и, легко кивнув мужчине, тоже сел на старые автомобильные шины, лежавшие напротив двери. Дверь осталась открытой, и в лачугу врывался запах моря и ритмичный шум волн, бьющихся о каменный берег. Доктор прикрыл глаза тяжелыми веками.

– Пойду за кирками и лопатами, – сказал мужчина и вышел, взяв с собой ружье.

Лишь в четвертый раз чиркнув зажигалкой, Фрэнк закурил сигарету.

– Волнуетесь?

– Нет, просто камень не в порядке. – Фрэнк прислонился спиной к стене.

– А мне показалось, вы нервничаете.

– С чего бы это?

– А с того, что, когда задумывают убить человека всегда волнуются.

– И кого же, по-вашему, я задумал убить?

– Двоих. Его, – врач кивнул в сторону двери, которая теперь была закрыта, – и меня. Разве не такой план вы разработали вместе с Хулией?

– О чем вы говорите?! – воскликнул Фрэнк с видом оскорбленного достоинства.

– Об убийстве, убийстве двух человек. Зачем вы привезли меня сюда? Глупо думать, что старику взбрело в голову зарыть деньги в таком месте, как это, далеко от города, к тому же здесь часто ночуют рыбаки. Нет, Трухильо не любил разлучаться с деньгами. Они у него всегда были поблизости, чтобы пощупать их, коснуться, хотя бы взглядом. Итак, все очень просто: вы привезли нас сюда, чтобы убить. Тогда добычу можно будет поделить всего лишь на две части: вашу и Хулии.

– Доктор Мирамар!

– Оставьте! Хотите, я скажу вам, как все должно было произойти? Как только он войдет с кирками и лопатами, которые никому не нужны, вы выхватываете пистолет и всаживаете ему и мне в брюхо всю обойму. Место ведь для этого вполне подходящее, не так ли?

– На мой взгляд, у вас слишком богатое воображение.

– Ничуть. Просто некоторые вещи лежат на поверхности… Но разумеется, все обернется по-другому. Завтра поутру здесь обнаружат не два трупа, а один. Ваш.

– Вы так думаете? – Фрэнк выплюнул окурок и раздавил его каблуком.

– Я в этом уверен. Вы упустили из виду одно обстоятельство; мы с ним столковались, мы всегда находим общий язык. Когда вы приехали из Соединенных Штатов, он снова ожил. Впрочем, он жил и все это время, хотя считался мертвецом. Вы заметили, как он изменился? Совсем другой человек, совсем другой. И отнюдь не расположен позволить вам удрать, прихватив с собой Хулию и деньги. Это было бы совсем глупо, неужели вы не понимаете?

– Вы ошибаетесь…

– Нет, не ошибаюсь, я раскусил вас. Никогда в своей жизни я не был столь проницателен. И чтобы подтвердить свою правоту, я принес с собой эту штуку, – его правая рука, которая до сих пор пряталась в тени, сжимала револьвер. – Вот почему я сказал вам, что ваши замыслы провалились. Не вы заберете у меня ключ, а, наоборот, я заберу у вас карту и пластинки с шифром. Как вам это покажется?

– Задумано неплохо. Но как вы уедете? Вы не знаете места, куда за мной приплывут.

– Действительно не знаю. Но не будете ли вы так любезны назвать мне его перед смертью? Там, куда вы отправитесь, оно вам уже не пригодится.

– Очень сожалею, доктор Мирамар, но это место знаю только я и никому его не назову.

– В таком случае я сам придумаю способ убраться отсюда. А денег у меня к тому времени будет предостаточно, вам не кажется?

– Вы недооцениваете других, а себя считаете очень умным, так ведь?

– Отнюдь. И только не говорите мне, что у вас в рукаве козырной туз. Я не верю в подобные чудеса, а особенно в такой ситуации. Или вы хотите произвести на меня впечатление? Все равно кирки и лопаты понадобятся нам, чтоб вырыть для вас могилу.

– Скорее для вас, доктор.

– Итак, – доктор поднялся на ноги, – по-моему, хватит болтать. Прошу вас отдать мне карту и пластинки. – Он протянул левую руку. – Мы вам за это будем очень признательны.

– Он не сможет быть мне признательным, потому что вы его убьете, едва покончите со мной, угадал?

– Нет. Я, приятель, остаюсь верным тому, кто верен мне.

– Значит, вы остались верным моему отцу? И своей жене?

– Ваш отец постоянно ошибался, и я не предал его, а просто помог ему в его замыслах. Что же до моей жены, то это случай особый, и я не намерен обсуждать его ни с вами, ни с кем-нибудь еще.

– Я не верю ни единому вашему слову.

– И не надо, однако мы отклонились от главного. Итак, дружище Фрэнк, если вы не дадите мае того, что я прошу, я буду вынужден выстрелить раньше временя. Считаю до пяти. Раз… два… три… четыре…

Дверь вдруг распахнулась, и на пороге встал человек с ружьем в руках. Он не принес ни кирок, ни лопат.

– А вот и он, – сказал врач, – и ты мог думать, что вам с Хулией удастся обмануть его?

Человек улыбнулся, взглянул пренебрежительно на Фрэнка, потом на врача и высокомерно произнес:

– Оставь его мне.

Он прицелился, с невероятной силой из дула ружья устремились гарпуны, пронзившие жертву насквозь; несчастный так и остался с широко открытыми от удивления глазами, намертво прибитый к стене.

Суббота, утром.

Женщина заметно нервничала, и тон ее, обычно сухой стал гораздо мягче. От нее он узнал, что доктор Мирамар не ночевал дома. Осорио повесил трубку. Отсутствие доктора и обнаруженный в мучных шариках, которые дали попугаю, цианистый калий ставили перед следствием новые вопросы. Выходит, доктор понял, что ему уже невозможно подтвердить свое алиби, и удрал за границу? Кто из подозреваемых мог воспользоваться цианистым калием? Кто мог приобрести его? Кто дал его попугаю? Хайме? Убийца Хайме? Хосе Антонио? Или доктор Мирамар?

Осорио снял трубку, набрал номер и подождал немного, пока голос на другом конце провода не сообщил, что патрульная служба слушает.

– Дежурный офицер? Здравствуй, товарищ, с тобой говорит Рафаэль Осорио. Нужно обнаружить машину: «Меркурий» пятьдесят седьмого года выпуска, голубой, номер семьсот пятнадцать – четыреста шестнадцать. Где б вы его ни нашли, следует задержать тех, кто в нем будет сидеть. До скорого. – Он откинулся на спинку стула и наморщил лоб.

Вошел Рубен, устало опустился в кресло и с отчаянием произнес:

– Ничего нового.

– Как ты думаешь, Рубен, кто убийца? – Взгляд Осорио был устремлен куда-то в пустоту, будто он спрашивал себя, а не Рубена. – По-моему, доктор Мирамар. Все улики против него: и записи в тетради, и смерть попугая, и шприц, и хирургические перчатки. Надо его задержать, я почти уверен, что это он убил Сабаса. И обратное придется доказывать.

Неожиданно громко зазвонил телефон. Осорио тотчас схватил трубку, и через несколько секунд его смуглое лицо стало серым. Рубен, казалось, угадал, что говорили Осорио по телефону, и, когда тот дал отбой, спросил одними губами:

– Ну?

– Объявился доктор Мирамар.

– Где?

– В Агуадоресе, Мертвый. Пронзенный гарпуном для подводной охоты.

Очки так и остались на его лице, но умный сверкающий взгляд угас навсегда. Голова склонилась на правое плечо, руки тяжело повисли вдоль тела, и, хотя ноги уже не могли держать мертвеца, он каким-то жутким образом казался стоящим. Один гарпун пронзил ему живот, второй грудь, пришпилив его к стене.

Когда эксперт сообщил, что среди тех, кто оставил свои следы на месте преступления, был мужчина, обутый в иностранные ботинки, у Осорио не оставалось больше сомнений, что здесь побывал сын Хосе Мануэля Трухильо. Он велел срочно изготовить гипсовый слепок, чтобы сравнить его с тем, что был в министерстве государственной безопасности.

Ружье обнаружили в нескольких метрах от лачуги, но отпечатков пальцев на нем не было. Рядом со старыми шинами нашли бумажник убитого со ста двадцатью песо и кое-какими документами. По этому можно было заключить» что убили доктора не из-за денег, хотя и было установлено, что, кроме жизни, у него отняли еще что-то.

Рыбак сказал, что наткнулся на труп случайно. Он рыбачил поблизости и, услышав выстрел, сначала подумал, что это лопнула шина – ведь он видел автомобиль, который немного раньше остановился у лачуги. А мертвеца нашел утром. Стал собираться дождь, и он решил кончать ловлю, а когда проходил мимо лачуги, дождь хлынул вовсю, и ему пришлось заскочить туда, чтоб не промокнуть. Только все равно промок, потому что побежал под ливнем сообщить о том, что увидел в этой лачуге.

Через какое-то время голубой «меркурий» доктора Мирамара был обнаружен на перекрестке Морро и Одиннадцатой улицы в квартале Вегита де Гало. Нигде ни одного отпечатка пальцев, и никто не видел ни тех, кто ехал в «меркурий», ни когда они покинули машину.

Осорио захлопнул окно и стряхнул с себя капли дождя. Вспышки молний то и дело озаряли комнату. Рубен по-прежнему сидел за своим столом, сгорбившись, запустив пятерню в густые каштановые волосы.

– Один подозреваемый ускользнул от нас, – сказал он тусклым голосом, – и именно тогда, когда почти было доказано, что он убил Сабаса.

– Это не снимает с него вины.

– Конечно. – Голос Рубена был едва слышен. – Однако все надо начинать сначала.

– Нет, не надо, просто кое-что усложнилось.

Молния осветила лицо Рубена мертвенно-белым светом.

– Получи ордер на обыск в доме Хосе Мануэля Трухильо, Рубен.

– В Виста-Алегре?

– Да-да. А когда получишь, зайди за мной, нам нужно снова повидать Марино Альмиру.

– Договорились, до встречи.

Осорио подошел к окну, глубоко вдохнул чистый после грозы воздух и стал смотреть, как какое-то суденышко пытается причалить к молу. Думать ни о чем не хотелось.

– А я решила, что вы из департамента по охране окружающей среды. Я вчера звонила на санэпидстанцию… – женщина запнулась, увидев улыбки на лицах мужчин.

– Нет-нет, мы из службы водоснабжения. Проверяем водопроводные трубы. В этом районе наблюдается утечка воды, и надо следить, чтоб нам без воды не оказаться. Понимаете?

– Разумеется, но проходите, прошу вас. Что вы хотите сначала осмотреть? Кухню?

– Нет, пожалуй, начнем со двора, – сказал старший из мужчин (говорил только он.) – С цистерн.

– Она у нас одна.

– Нет, две. Но одна зарыта, и возможно, именно она нас и заинтересует.

– Что ж, товарищи, вам видней.

Женщина ушла; когда она открыла дверь, ведущую в дом, оттуда еще громче донеслись голоса, смех и плач детей. На фасаде дома не было никакой вывески, которая говорила бы о том, что это детские ясли «Исмаэлильо». Расположенный, как и дом для престарелых, в конце дороги, ведущей в Сьюдамар, в самом высоком месте бухты, «Исмаэлильо» ничем не привлекал к себе внимания. От обычных строений его отличало лишь то, что в саду было много качелей, на которых так любят качаться дети. Мужчины нашли цистерну, очистили люк от травы, сняли крышку. Один из мужчин спрыгнул в глубь цистерны, другой поднял взгляд и встретился с двумя парами глаз, которые смотрели прямо на него.

– Меня зовут Хенеросо.

– А меня Росита.

– Привет.

– Вы ищете ребенка? – спросил старик, показав свои беззубые десны.

– Девочку.

– Мы тоже ищем девочку. Росита, видите ли, моя невеста, мы скоро поженимся.

– Не будь таким самоуверенным, Хенеросо. – Седые и редкие волосы старухи были схвачены яркой лентой.

– А разве у нас не будет дочери?

Из цистерны доносился звук, какой бывает, когда кирка ударяется о камень.

– Будет, но сначала мы должны пожениться.

– Росите семьдесят восемь, и она всегда чем-нибудь озабочена, а мне восемьдесят пять – и никаких забот.

Мужчина холодно смотрел на стариков. Другие престарелые пары беседовали о чем-то, прогуливаясь недалеко от ограды.

– Я говорила ему, что слишком еще молода для брака, а он ничего не желает слушать. – Старушка игриво захихикала.

– Не обращайте на них внимания, – служащий, который приблизился незаметно, указал на Хенеросо и Роситу, – они тронутые, и влюбляются, и женятся, несмотря на свой возраст. А эти помолвлены уже два года, их все здесь знают, они мечтают о девочке, такой, как Анита из этих яслей. По-моему, так и умрут с этой мечтой. Но не беспокойтесь, старики они очень добрые, тихие… Вам что-нибудь надо?

– Нет, спасибо, мы уже заканчиваем.

– Хорошо, в таком случае до скорого.

Служащий направился к гаражу, и в эту минуту в отверстии люка появилось лицо Фрэнка. Его глаза так и сияли от радости.

– Нашли девочку? – спросил Хенеросо, стоявший по ту сторону ограды.

– Да, нашли, – машинально ответил Фрэнк.

Суббота, вечер.

– А знаете, лейтенант, мне никогда не нравилось нырять туда, в глубину, будто я рыба. Я хочу сказать, что человек создан для жизни на суше и должен на ней добывать себе пропитание. Морские глубины полны загадок и тайн. Знаю, что все эти морские змеи и гигантские осьминоги – досужие выдумки, а все равно не люблю про них слушать. А вот уж кто любил подводную охоту, так это сын Хосе Мануэля, он всегда таскал с собой маску и ласты и ружье с гарпунами.

– Какой сын?

– Как – какой?! Я знал только одного сына Хосе Мануэля и только он один охотился с гарпунами. Рамон Абель!

– Относительно следов, оставленных обувью иностранного производства, товарищи из министерства государственной безопасности дали положительный ответ: следы совпадают, они оставлены одним и тем же человеком. – Рубен включил вентилятор.

Дождь кончился, однако прохлады он не принес.

– А значит, – подхватил Осорио, – есть все основания думать, что сын Хосе Мануэля имел самое непосредственное отношение к обоим убийствам. Я бы сказал…

Телефонный звонок прервал его, и Осорио подождал, пока Рубен снимет трубку.

– Это Арриаса, говорит, у него что-то срочное.

Осорио взял трубку.

– Я слушаю, Арриаса.

Рубен так и впился взглядом в товарища, однако на этот раз ему не удалось угадать, о чем говорит Арриаса на другом конце провода. По крайней мере минуты две Осорио слушал молча, нахмурившись.

– Представь, объявился Хосе Мануэль Трухильо, – сказал он, дав отбой.

– Как так?

– Вернее, его скелет. Я не знал, что он похоронен на кладбище в Ла-Сокапе. Товарищи производили там эксгумацию, и один из них обратил внимание, что земля на соседней могиле свежевскопанная. Это было вчера, в пятницу. Сегодня он вернулся туда, и подозрения его подтвердились: гроб совсем недавно поднимали наверх и вскрывали. Узнав, кто захоронен в той могиле, товарищ сообщил об этом дежурному.

– Имя покойного – Хосе Мануэль Трухильо.

– Верно.

– Почему его похоронили на этом дальнем кладбище, а не на Святой Ифигении?

– Это мы узнаем сегодня у Хулии, когда нанесем ей визит, однако я думаю, что никакой тайны тут нет – просто такова была воля самого Хосе Мануэля Трухильо. Итак, не будем терять время, едем в Ла-Сокапу.

Катер береговой охраны легко скользил по серым, свинцовым волнам бухты, оставляя за кормой белую пену, которая тотчас таяла. Вдали, на уже начинающем темнеть небе, отчетливо вырисовывались мол и холмы Сьюдамара.

Осорио и Рубен соскочили на мол, где их ждал сотрудник, вскрывавший гроб. Катер нетерпеливо попыхивал, пока они быстро шагали, забирая все время вправо. Миновав железные кладбищенские ворота, они свернули на третью слева дорожку.

– Как видите, они шли здесь, – сказал сотрудник, – трава примята. Судя по следам, их было двое.

– Слепки сделали?

– Да. Идите сюда, к этому ангелу с трубой.

Все почувствовали тяжелый запах гнили и подавленно молчали, глядя на мокрые доски гроба.

– Они сломали крышку, – сказал сотрудник.

Он встал на край могилы, наклонился, чтобы подцепить крышку гроба, и, отодвинув ее в сторону, выпрямился.

Рубен и Осорио бегло оглядели скелет и в недоумении уставились на правую руку. На указательном пальце не хватало всех трех фаланг.

Осорио небрежно уронил сказку про Белоснежку на стол. Разочарование и усталость читались на его смуглом лице. Рубен рассеянно полистал книжку.

– Но ведь что-то они искали, наверняка искали.

– Да, но что? – спросил Осорио.

– Как ты сам говорил, вполне возможно, что Трухильо велел похоронить себя там, чтобы кому-то, скажем его сыну Франсиско, было проще заполучить что-то, что он унес с собой в могилу. Никак нельзя забывать о том, что следы, оставленные здесь и в Агуадоресе, совпадают.

– Да, следовательно, в обоих этих местах был один и тот же человек, но теперь перед нами встает новый вопрос. Из документов нам известно, что Хосе Мануэль Трухильо законным путем похоронен на кладбище в Ла-Сокапе в шестьдесят первом году, но… Чей же это скелет? У Хосе Мануэля все пальцы были на месте, а вот у Рамона Абеля одного не хватало.

– Иначе говоря, возможно, что это скелет Рамона Абеля, а Хосе Мануэль жив.

– Возможно. Медики сейчас как раз и устанавливают, чей это скелет; отца или сына.

В дверь постучали.

– Войдите.

Молодой человек в форме вручил Осорио запечатанный конверт и, извинившись, вышел. В конверте был ордер на обыск дома Хосе Мануэля Трухильо в Виста-Алегре.

Мужчина смотрел по телевизору программу последних известий, когда в дверь комнаты постучали. Он впустил двоих незнакомых ему людей и пошел позвать свою жену, председателя Комитета. Ее широкое лицо приветливо улыбалось. Поздоровавшись, Осорио тотчас перешел к делу.

– Мы, товарищ, пришли произвести обыск в доме Трухильо, что на углу, – он показал ордер, – и просим, чтобы вы и еще кто-нибудь из Комитета нас сопровождали.

– Но… я… я как раз готовлю и…

– Ничего, вид у вас вполне приличный…

Женщина опять улыбнулась, поручила мужу следить за похлебкой, стоявшей на огне, и через минуту вместе с еще одним членом Комитета была у дверей дома Трухильо. Все окна в доме были темные.

– Кажется, там никого нет.

– Да. Хулия ушла приблизительно полседьмого. Похоже, уезжать собралась: несла большой кожаный чемодан.

Вошли в сад.

– Она одна уходила?

– Да. Вообще с того дня, как мы с вами разговаривали, я не видела, чтоб ее кто-нибудь навещал. Вот только Хосе Антонио, и мне он показался очень странным, помолодевшим, что ли, не знаю. Увидел, что дом заперт, и сел в такси.

Парадные двери дома действительно были заперты, товарищ из Комитета пошел постучать на черный ход и вернулся, обнаружив, что одно окно на той стороне открыто. Рубен, светя себе фонариком, влез в него и открыл двери изнутри. Раз окно было открыто, значит, не обязательно, уходя, его закрывать, и Осорио очень радовался – это позволит им сэкономить время.

Рубен щелкнул выключателем, желтоватый свет залил гостиную с голыми стенами и скудной мебелью. Двери, ведущие в другие комнаты, были заперты.

В первой спальне на кровати в беспорядке валялись женские платья, словно их бросили при поспешном бегстве. Во второй весь пол был усыпан окурками от сигарет марки «честерфилд», на столике стояли стаканы и две пустые бутылки из-под виски. Мужская сорочка, явно иностранного производства, была брошена на пуф.

Холодильник работал, Хулия не потрудилась его выключить, будто собиралась еще им пользоваться. На неубранном кухонном столе осталась кое-какая еда, два прибора.

– Экспертам тут придется поработать, – заметил Рубен.

Осорио тем временем пристально, будто искал что-то, изучал пол и стены. Однако ничего интересного в доме обнаружить им не удалось. Лишь во внутреннем дворике, остановившись у маленького очага рядом с пышным кустарником, Осорио нагнулся и достал из пепла почта сгоревшую шапочку.

– Гномы были сожжены.

Рубен палкой поворошил пепел, и тельце одной из кукол упало с решетки. Рубен внимательно изучил его.

– Гнома вскрывали вилкой или ножницами. – Он указал на дырки в ткани.

Осорио задумчиво оглядел дворик, но, казалось, и тут не нашел того, что искал.

– Вели одному из патрульных, Рубен, остаться здесь вместе с товаришами из Комитета, а второй пусть отправляется за экспертами. – И уже в дверях добавил, обращаясь не столько к сержанту, сколько к самому себе: – Того, что эти люди ищут, в этом доме нет. А значит, это где-то в другом месте.

– Где?

– Не знаю, но мне кажется, неплохо было бы заглянуть в Сьюдамар.

Значительно не доезжая до последней остановки автобуса, можно увидеть каменную лестницу, круто спускающуюся к молу, куда пристают катера, курсирующие между Сьюдамаром, Ла-Сокапой и Кайо-Гранма. А в сторону от нее уходит асфальтированный спуск, ведущий в клуб «Эль Нисперо». Там берег бухты очень красиво изрезан, и на ленивых стоячих водах, полных водорослей, дремлет причал клуба. Сам же клуб расположен дальше, почти под шоссе, и зажигает свои огни спозаранку, чтоб гостеприимно встретить посетителей, которые приходят сюда выпить и потанцевать.

Гремящая музыка и неуемное веселье парочек помогают двоим мужчинам и женщине, которые осторожно крадутся между машинами на стоянке, остаться незамеченными.

У одного из мужчин на плече тяжелая жестяная банка. Они останавливаются у невысокой стены, отделяющей берег от стоянки. Хулия закуривает. При свете спички видно, как один из мужчин, подтянувшись, перелезает через стену, опустив сначала жестяную банку на песок.

– Катер придет сюда, – говорит он, глядя на часы. – Не опоздает.

В поисках уединения приближается какая-то парочка. Фрэнк кашлянул, и парочка тотчас устремилась к другому концу стены.

– Думаешь, он узнает тебя?

– Наверное, с трудом, – отвечает Хулия. – Тебе ведь тоже не сразу это удалось.

– Да, в этой каскетке и очках…

– Ладно, если и дальше все пойдет так хорошо, нам осталось пробыть на Кубе считанные минуты.

Тенор Бенки Море преследовал их до самого мола.

Подошел катер бесшумно. Красные кормовые огни отражались в ряби волн изломанно, словно линии детского рисунка. Мужчины прыгнули на нос катера и прежде всего надежно установили жестяную банку. Они совершенно забыли про женщину, и Марино пришлось протянуть ей руку и помочь взойти на борт «Амалии».

– Идем к Ла-Сокапе, – приказал один из мужчин.

– Я не разглядел их как следует – очень темно было. – Мужчина держится рукой за голову и с гримасой боли показывает на табурет, валяющийся у входа. – Они сказали, что они из водоснабжения, что они договорились с нашим администратором и она разрешила им проверить водопроводные трубы. А я им сказал, что сегодня уже поздно, чтоб приходили завтра. Тогда один из них, тот, что стоял ко мне поближе, ударил меня по голове – мне показалось, каким-то ключом…

– Когда они появились, у них что-нибудь было в руках?

– По-моему, нет. Я думаю, в здание они не могли попасть, потому что все было, заперто, а ключей они у меня не отняли.

– Откуда вы знаете? Разве вы не потеряли сознания?

– Потерял, но… смотрите: чтобы взять ключи, с меня надо снять пояс – ведь ключи прикреплены к нему. А пояс так и остался на мне.

Осорио кивнул.

– Это говорит лишь о том, что ищут они что-то, что находится снаружи. Идем, Рубен. Ты осматривай левую сторону, а я здесь пройдусь. Встретимся у ограды. Надеюсь, что-нибудь интересное мы да обнаружим.

Сторож увидел, как два луча обшаривают землю, стены, деревья. Осорио первым позвал Рубена. Лейтенант стоял у квадратного отверстия с цементными краями.

– Это цистерна. – Осорио посветил фонариком внутрь. – И она пуста.

– Я слазаю в нее. – Рубен спрыгнул на дно цистерны, сначала как следует его рассмотрев. Голос его шел оттуда словно из-под земли. – Здесь кто-то копал, Осорио.

Осорио не стал ждать дальнейших сообщений и в один миг оказался рядом с товарищем.

В свете фонарей они увидели яму в одном из углов цистерны, оттуда навстречу им выпрыгнула лягушка.

– Похоже, они нашли то, за чем сюда явились, – сказал Рубен, осветив пустой вскрытый сейф.

– Да, а Белоснежка…

– Теперь они постараются удрать, если уже не удрали.

– Нам надо торопиться, Рубен. – И Осорио следом за Рубеном вылез из цистерны.

Они уже направились к выходу, когда вдруг услышали:

– Вы тоже ищете девочку?

Ослепленная лучом фонаря, женщина припала к груди старика, но сейчас же оторвалась от нее и взглянула на Осорио и Рубена, словно нашаливший ребенок.

– Да, мы тоже ее ищем, – ответил Осорио, явно заинтересованный.

Женщина кокетливо захихикала.

– Меня зовут Росита, а это Хенеросо, мой жених.

Теперь заговорил старик:

– Мы спрашиваем, потому что другие мужчины унесли ее. Мы видели, как они ее доставали, она из железа.

– А когда это было, уважаемый?

– Не так давно…

– Как они были одеты?

– Честно говоря, не заметил, уже темно было. – Он улыбнулся. – Я гулял с Роситой. Мы скоро поженимся… Гуляли мы, значит, и вдруг они идут. Мне показалось, что это те же, что и днем приходили.

– Те же?

– Да, – взволнованно вмешалась старуха, вцепляясь в разделявшую их ограду. – Они самые. Двое их было.

– Вы говорите, девочка из железа… Как это понимать?

– А так, – старик провел рукой по своим белым волосам, – из железа, потому что блестела. Они говорили, что это девочка, хотя она совсем не была похожа на девочку. А мы с Роситой хотим такую девочку, как Анита. Вы не видели ее? Обязательно приходите днем, тогда увидите. Она смуглая и очень хорошенькая.

– Они там себе разговаривали, а мы отсюда смотрели» как они лезут в эту дырку. Потом один из них сказал Пепе, что…

– Пепе? – спросил Осорио. – Вы слышали, как один из них называл другого Пепе?

– Как вы сказали? – Росита приложила ухо к ограде.

Осорио повторил вопрос, но ответил старик:

– Я не очень уверен, но Росите вы можете верить. Правда, мне тоже показалось, что один из них назвал другого Пепе: «Она у меня, Пепе» – и вылез из дырки с блестящей девочкой.

– Что ты об этом думаешь, Осорио? – спросил Рубен.

– Не знаю, что и сказать, – отозвался Осорио, уже сидя за рулем машины, – старики могли и не расслышать. Если мы решим, что они не расслышали, то не используем последней возможности. Если же решим, что они все слышали правильно, значит, одного из мужчин зовут Хосе, а мы знаем двоих с таким именем: Хосе Антонио Трухильо и Хосе Мануэль Трухильо. Отлично, если нам повезет, мы скоро этот вопрос выясним. – Он включил зажигание, и машина устремилась по узкой дороге, ведущей в Сьюдамар. – Едем в расположение береговой охраны.

7. Кто?

Воскресенье, 1 час 30 мин. ночи.

Карибе, насторожив уши, втянул в себя воздух, потом опустил морду и стал обнюхивать кустарник и высокую сорную траву. Шерсть на загривке пса встала дыбом. Его проводник Фико отпустил поводок как можно длинней, предоставив тем самым Карибе полную свободу. Однако пес казался растерянным: он метался из стороны в сторону, нюхал землю, возвращался. И только проводник знал, что он выбирает направление. Вот он рванулся к берегу, в сторону Лас-Мукарас, что за морским клубом в Ла-Сокапс, поводок натянулся, и Фико, а за ним и все остальные были вынуждены ускорить шаг.

Ночной воздух слегка пах йодом и гнилыми водорослями. Осорио впился взглядом в серую массу скалы Морро, которая едва вырисовывалась на фоне морской глади. Круто спускаясь к воде, у самого входа в бухту она скрывалась в мрачной глубине вод, где, если верить рассказам Марино, жил в пещере Дядя Сэм. Затем взгляд офицера скользнул к какой-то красной точке на ночном небосклоне, там, где должна была проходить линия горизонта. Она двигалась, будто летел светлячок.

Все прикрепили оружие к поясу, чтобы было легче идти. Шли, спотыкаясь, в кромешной тьме, поскольку офицер приказал ни фонарей, ни спичек не зажигать. Когда луна ненадолго появлялась из-за туч, можно было увидеть, что язык у Карибе, беспокойно и трудно дышавшего, вывалился из пасти.

– Ищи, Карибе, ищи!

Теперь Фико подобрал поводок, чтобы не запутаться – они продирались через заросли. К тому же берег в этом месте был сильно изрезан, что очень мешало Карибе. Пенистые волны с каким-то сдавленным стоном упрямо бились о скалу, а липкая тьма, казалось, тяжело обрушивалась на землю. Мелкие капли воды оседали на лицах, и становилось немного легче, но лишь на минуту; приходилось ускорять шаг, потому что впереди уже можно было различить три темных силуэта, петлявших среди зарослей и пытавшихся сбить со следа Карибе, пронзительный лай которого, словно ножом, вспарывал монотонные звуки ночи.

Они продвигались полукругом, Карибе впереди. В темноте его глаза, косо разрезанные, блестели, будто маленькие полумесяцы. Три тени вдруг исчезли, преследователи замедлили шаг: надо было соблюдать осторожность – у беглецов могло оказаться оружие.

Карибе остановился на открытом месте, сделал несколько кругов, бежал вперед, возвращался. Вдруг отступил назад и кинулся по боковой дорожке.

– Они разделились, – сказал Фико.

Пес с трудом переводил дыхание, его бока то раздувались, то опадали, но, выполняя команду проводника, он изо всех сил напрягал зрение, чтобы видеть еще лучше в этой непроглядной ночи. Вдруг он замер, глубоко уйдя в песок всеми своими лапами.

На земле что-то шевелилось. Донесся слабый стон. Фико пришлось совсем укоротить поводок, чтоб Карибе не впился зубами в человека, которого уже поднимали на ноги. Кровь бежала из уголка его полных губ. Он медленно поднял веки, по которым размазалась голубая краска. С плеча свешивалась сумка.

– Фрэнк ударил меня… Предатель!

Еще немного, и они окажутся на побережье, у Map-Верде. Фрэнк хорошо знает это место, именно эти заросли, тянущиеся с востока на запад. Бесшумно и ловко они выкапывают из земли автомобильную шину, насос и фонарь с красным стеклом. Уже некоторое время они не слышат за собой шагов преследователей, шороха песка и сухих листьев. Насос работает отлично. На шине они повезут жестянку с деньгами.

Спутник Фрэнка показывает ему на красный огонек, который то поднимается, то опускается где-то у горизонта. Фрэнк берет фонарь и посылает в ту сторону семь сигналов, ему отвечают тем же. Фрэнк сдвигает брови: камера готова, остается только броситься с нею в море и доплыть до яхты, которая ждет их. Всего лишь несколько минут – и они вне опасности. Красный огонек яхты кажется маяком среди ночного моря.

Хулию пришлось оставить с одним из сотрудников чтобы он отвел ее туда, где ей можно будет оказать помощь. Теперь Осорио отдает команду двигаться, соблюдая дистанцию, развернутым строем, но в любую минуту, если потребуется, сомкнуть кольцо, сжать клещи. Карибе' бежит, опустив морду, определяя след по уже знакомым ему запахам, а за ним, вцепившись в поводок, едва переставляя ноги, тащится Фико. Они тоже видели семь сигналов – мигание красного глаза в темноте.

Карибе вдруг снова закружил на месте, забегал из стороны в сторону, в недоумении обнюхивая кусты и землю. Пес никак не может решиться: два запаха привлекают его с одинаковой силой. Наконец выбор сделан, он устремляется вперед, люди следуют за ним. Но Карибе пошел не к морю, а в глубь суши, на север.

Судно вновь прошло мимо восточного входа в бухту Мар-Верде. Сигналы фонарем не оставляли никакого сомнения: яхту ждали именно здесь. Судно прошло еще раз, еще ближе к берегу.

– Сюда! Сюда!

Голос доносился до них по правому борту. Зажгли фонарь, и все увидели человека, который держался за автомобильную шину, а на ней стояла жестяная банка, блеснувшая в электрическом свете. Человек устало взмахивал рукой.

– Сюда, друзья, сюда! – кричал он, выплевывая воду, которая заливалась ему в рот.

Ему бросили веревку, но он схватил ее лишь со второго раза, и тогда мощным рывком его подняли к борту. Человек протянул руку, встретился с мозолистой ладонью Марино и только теперь увидел рядом с красным огнем на корме, которая то погружалась, то поднималась над водой, название «Амалия», выведенное крупными буквами. Но тут Марино заметил подозрительные пенные следы неподалеку и в последнем усилий перебросил человека через борт. Рубен поднял автомобильную камеру с банкой.

– Дядя Сэм все еще не прочь полакомиться человеческим мясом, – сказал Марино, нахмурившись.

– Это он? – с интересом откликнулся Рубен.

– А кто ж еще? Неужели ты не заметил ножа у него в боку, когда он поворачивался? Это нож Жеронимо. А этот, – он показал на человека, которого только что втащил на борт, – спасся.

В глазах Хосе Антонио Трухильо отразились изумление и страх.

Они остановились у входа в пещеру. Фико едва сдерживал Карибе, который рвался внутрь. Сложив ладони рупором, Осорио крикнул:

– Мы знаем, что вы здесь! Для вас будет лучше, если вы сдадитесь.

Молчание.

Осорио сделал знак, и один из солдат направил дуло автомата на вход.

– Одна очередь, и все будет, кончено.

Пули, высекая искры, ударились о камень, но в пещере по-прежнему молчали.

– Если вы сейчас же не выйдете, мы бросаем гранату. Даем вам две минуты на размышление.

В ответ ни звука. Осорио смотрит на часы, и когда остается десять секунд до указанного им срока, из пещеры появляется человек с револьвером в поднятых руках.

Все собрались в кабинете Гарольда Эскалоны, офицера войск береговой охраны. Эскалона угощает Осорио сигарой, тот закуривает, и ветерок, дующий с моря, рассеивает кольца дыма.

Рубен только что разложил по папкам протоколы допросов, принесенные после перепечатки.

– Случаи вроде этого нечасто встретишь, – говорит Осорио с улыбкой. – Хранить шифр сейфа внутри гномов, разрезать ногу, чтобы спрятать туда ключ! А сын, который является, когда отец уже превратился в скелет?! Все это так напоминает романы ужасов… Но реальность, как известно, сложнее всяких выдумок.

– Разумеется.

– Конечно, сказалась его страсть к таинственному, да и легкое помешательство, но на этот раз он не шутил.

– Он боялся, что деньги попадут к нам в руки. И мы построим на них детский сад.

– Да, но еще не хотел, чтоб они оказались у Хулии или Хосе Антонио. Поэтому и не оставил им ключа. Он не доверял им и придумал спрятать ключ у себя в ноге.

– Я не присутствовал на допросах Хулии и Франси-ско, – говорит Рубен, – и кое-что мне неясно. Например, какое отношение имеет сказка о Белоснежке ко всей этой истории?

– По сути, никакого. – Осорио уселся неподалеку от магнитофона. – Просто Хосе Мануэль Трухильо прятал в гномах шифр от сейфа – ведь он состоял из семи цифр, а гномов тоже семь. Он мог бы точно так же воспользоваться Золушкой, ее сестрами и принцем, если б шифр состоял из четырех цифр. И первым, кто заподозрил какую-то связь между деньгами, оставленными старым Трухильо, и гномами, был Хайме Сабас. Книжка, найденная у него в кармане, сначала натолкнула нас на мысль, что эта детская сказка как-то связана с происходящим, но время шло, и мы поняли, что ошиблись. Когда Хосе Антонио стал преследовать Сабиту, едва ли не требуя, чтобы он продал гномов, Сабита понял, что тут кроется какая-то тайна. Четыреста песо, которые предлагал Хосе Антонио, казались ему непомерно большой суммой в сравнении с двадцатью, которые он заплатил Хулии. Вместо того чтобы обратиться в полицию, он пытался сам разрешить эту загадку и купил книжку, думая, что она поможет ему, даст в руки ключ. И, лишь получив записку Хосе Антонио, в которой тот угрожал его жене, Сабас, должно быть, собрался в полицию, но поздно – Хосе Антонио уже готовился его убить.

– И убил. До сих пор все совершенно ясно. Но потом начинается неразбериха со шприцем, иглой, хирургическими перчатками, следами руки с недостающим указательным пальцем и мертвым попугаем.

– Жаль, что ты не присутствовал на допросах, Рубен. Вот и получается, что я сейчас вроде Шерлока Холмса, который все знает. И если говорить серьезно, на этих допросах нам многое открылось.

Рубен и Эскалона смеются.

– Не беспокойся, нам отлично известно, что Шерлоков Холмсов в наш век не существует. Со своими чудачествами он умер бы с голоду. Разреши мне убедиться, правильны ли мои догадки. – Рубен помолчал, задумчиво уставившись в потолок, потом продолжил: – Хосе Антонио не дурак. Он отлично знал, что времена, когда из-за несовершенства техники преступления оставались нераскрытыми, давно ушли в прошлое. Поэтому он натянул хирургические перчатки: своих отпечатков он не оставлял, зато оставлял отпечатки другого, а именно Рамона Абеля, без одного указательного пальца. И их нетрудно было идентифицировать, поскольку они хранятся в деле об одном давнишнем, еще при Батисте совершенном убийстве, да и в других еще более ранних делах. Затем он оставляет на месте преступления шприц, который, пользуясь хорошими отношениями с доктором Анхелем Мирамаром, украл у него заблаговременно. Он знал, что подозрение может пасть и на него, и все же рисковал. Так или иначе, а алиби у него, созданное с помощью врача и его жены, было надежное. Обстоятельства складывались так, что хирургические перчатки и шприц не могли быть использованы как улики против него, даже если б дело и приняло нежелательный для него оборот. А отпечаток руки без указательного пальца должен был поставить под подозрение его племянника, Рамона Абеля. – иначе говоря, внести в расследование новые сложности.

– Но если он хотел поставить под подозрение врача, зачем он оставлял следы, которые вели к другому человеку? Как это объяснить?

– Действительно, тут есть противоречие.

– Дело в том, что мысль насчет указательного пальца пришла Хосе Антонио после того, как у него были готовы все улики против доктора Мирамара… И тогда он пытается смешать их, но не оставляет ни одной улики против себя.

– Пусть так. До сих пор все гладко. А попугай? Кто его отравил? Доктор Мирамар?

– Конечно, – говорит Осорио. – Он так поступал всякий раз, когда хотел заполучить животное для своей коллекции. Сабас, который лишь поставлял ему мертвых животных, об этом не знал. Но служащие зоопарка уже начинали догадываться об истинной причине гибели некоторых зверей. В тот день в зоопарке доктора ждала неожиданность: Хосе Антонио убил Сабаса, и все же Мирамар бросил отравленные шарики в клетку с попугаем. Мы задавались вопросом: откуда врач мог знать, что в то утро ему понадобится яд? Это наше сомнение разрешил Хосе Антонио. Мирамар на какое-то время оставлял его в консультации и возвращался в зоопарк. Поэтому прием больных он начал в тот день не в десять, как обычно, а в пять минут одиннадцатого. К тому же в алиби врача появилась трещина – он не мог знать о смерти попугая утром, потому что тот умер в полдень, когда съел отравленные шарики.

– Ладно, если дело обстояло именно так, следует прийти к заключению, что высокий мужчина с усами, которого видели, когда они с Сабасом шли ко рву со львами, был. Хосе Антонио. Какое-то время я думал, что это был Рамой Абель, да и служащий его опознал. Но если представить себе Хосе Антонио с усами, он и вправду очень похож на своего племянника…

– Он сбрил усы после убийства Сабаса. Поэтому председательница Комитета в Виста-Алегре и заметила в нем что-то странное, вроде помолодел он. А ведь так всегда бывает, когда сбривают усы.

– Согласен. – Рубен провел рукой по своим непокорным кудрям. – Попробую продолжить. Хулия не знала, что внутри у гномов, иначе никогда бы их не продала.

– Правильно.

– Но она их продает. А потом вдруг является сын старого Трухильо с письмом, полученным им четыре года назад. Оказывается, есть деньги, которые они поделят меж собой. Она распарывает трех гномов и находит у них внутри металлические пластинки с шифром. Когда она говорила нам, что продала их всех какой-то супружеской паре, она лгала. Фрэнк сообщил ей все подробности дела: деньги зарыты в одном месте, а гномы нужны, чтобы достать их. Тогда Хулия понимает, что совершила ошибку, и пытается вернуть гномов, но вскоре становится ясно, что одной ей это не удастся. На Фрэнка тоже не приходится рассчитывать: он приехал нелегально, не может свободно передвигаться, и она прячет его у себя в доме. Вот когда она обращается за помощью к Хосе Антонио, вводит его в курс дела, обещает часть денег, взывает к родственным чувствам.

– Здесь надо внести ясность, – прерывает его Осорио. – Хулия, как и Хосе Антонио, знала, что Трухильо где-то спрятал деньги или драгоценности. Доктор Мирамар насторожил их, когда, заполучив ключ, попытался разведать, что им известно. Однако очень скоро он понял, что ни Хулия, ни Хосе Антонио ничего конкретного не знают, и решил ждать. Этим и объясняется тот факт, что они были заодно. Узнав кое-что от Хулии, Хосе Антонио рассказал это доктору. Не надо забывать, что у Мирамара был ключ, и хотя он не знал, что этот ключ открывает, однако догадывался, что без него не обойтись. Вот они и стакнулись, чтоб избавиться от Хулии и Франсиско, когда наконец клад Трухильо будет найден. Может показаться, что Хосе Антонио держал сторону Хулии, на самом же деле он вел двойную игру.

– Итак, Хосе Антонио пытается заполучить гномов и убивает Сабаса.

– Почему он это сделал? Убивать Сабаса было совсем необязательно.

– Разумеется. Однако надо иметь в виду те изменения, которые произошли в Хосе Антонио, превратив его, по сути дела, в другого человека. Тебе известно, Рубен, что он всю свою жизнь влачил жалкое, ничтожное существование? Даже родной брат не помогал ему, когда он нуждался. Не знал он и настоящей любви. Словом, был черствым, ожесточившимся холостяком. Когда его брат Хосе Мануэль не дал ему денег, чтоб закончить учебу, он принес клятву: получить образование во что бы то ни стало, стать человеком, во всем превзойти своего брата, доказать ему свое превосходство.

– Они терпеть не могли друг друга, постоянно ссорились.

– Хосе Антонио завидовал брату, не мог ему простить везенья, удачи, которая сделала его богачом, я бы даже сказал, выигрыша в лотерее жизни. Он не мог смириться с тем, что брат занимает такое положение в обществе поносил его и сражался с ним только по одной причине: потому что сам не разбогател. И когда Хулия сообщила ему, что из Штатов приехал его племянник и что деньги старшего Трухильо будут разделены поровну, перед ним наконец открылась возможность стать видным человеком приобрести вес. Он решил, что эту возможность, может быть единственную в его жизни, упускать нельзя. И уже видел себя в Соединенных Штатах, проживающим доставшееся ему состояние. Поэтому он и не останавливался ни перед чем, поэтому и убил Сабаса, когда тот отказался отдать ему гномов, – для его цели все средства были хороши.

– Итак, – продолжает Рубен, – Франсиско и Хосе Антонио заполучили гномов и отправились за ключом, но в могиле ключа не оказалось, и к тому же у покойного не хватало указательного пальца на правой руке.

– Это обнаружилось позже, когда мы пришли на кладбище. А сначала они были потрясены тем, что не нашли ключа, и поняли, что тут не обошлось без доктора Мирамара. Они решают идти к нему и требовать ответа, но прежде, чем закрыть гроб, Хосе Антонио извлекает оттуда три фаланги указательного пальца правой руки. Он это сделал на случай, если мы, узнав, что могилу вскрывали, захотим убедиться в этом и тогда подумаем, что перед нами Рамон Абель, а не Хосе Мануэль. Признаюсь, ему удалось ввести нас в заблуждение, хотя и ненадолго. С помощью антропометрических средств всегда можно установить, чей скелет в той или иной могиле.

Осорио подошел к окну, оперся о подоконник и выбросил в море окурок сигары. Утренний ветерок нес приятную прохладу.

– Значит, они сговорились с доктором Мирамаром, что поделят деньги на всех поровну. Так?

– Правильно, Рубен, но в то же время они готовили ему ловушку. Он был опасным партнером… и к тому же они в конце концов были родственники.

– Хосе Антонио убил его в Агуадоресе.

– Да, из старого ружья для подводной охоты, которым пользовался когда-то Рамон Абель. Оно лежало в доме в Виста-Алегре.

– Из этого следует, что Хосе Антонио сговорился с Хулией и Франсиско.

– Да. Но оба они еще замышляли отделаться от Хулии, что и осуществили. А вот планы племянника насчет дяди не удались. Франсиско ударом сбил с ног Хулию, когда они увидели, что мы преследуем их с собакой. С женщиной труднее было отступать и… Он полагал, что ударил ее достаточно сильно и она пролежит без чувств до полвторого ночи, когда за ними придет яхта. Но получилось иначе.

– Должен сознаться, я не ожидал увидеть на борту лодки Хосе Антонио. Думал, это будет Франсиско или… Рамон Абель.

– Огни «Амалии» ввели их в заблуждение, они решили, что это яхта, хотя Франсиско и колебался. На яхте тоже был бы зажжен красный фонарь, но на семь сигналов с суши она должна была ответить тремя. А ты с «Амалии» ответил семью.

– Ничего другого мне в голову не пришло.

– Франсиско говорил Хосе Антонио, что что-то ему кажется странным в твоей сигнализации, но тот не придавал словам племянника значения, считая, что Франсиско хочет его обмануть, готовит ему какую-то ловушку, чтоб самому завладеть всеми деньгами. Они схватились. Но Хосе Антонио обладает почти невероятной физической силой и, легко поборов племянника, бросил его без сознания. А затем кинулся в море. Остальное тебе известно. Франсиско очнулся, когда мы приближались к нему, спрятался в пещере, где его обнаружил Карибе.

Эксалона разлил по чашкам кофе из термоса, пододвинул каждому и сказал:

– Не очень горячий, зато вкусный. Разрешите и мне вмешаться в ваш разговор. Я не знаю подробностей этого дела, но я видел, как вы отпускали этого Марине.

– Он невиновен. – Осорио поставил на стол пустую чашку. – Больше того, это он предупредил береговую охрану. Ты не знаешь, потому что был в море. В пятницу Хосе Антонио договорился с ним о перевозке кое-какой мебели из Сьюдамара в Ла-Сокапу. Обещал заплатить восемьсот песо. Правда, Марино удивило время – девять вечера. Но он решил, что у каждого свои дела. Приплыв в условленное место, Марино увидел, что перевозить он будет одну жестяную банку в пять галлонов и трех человек, среди которых, ему показалось, он узнал Хулию. Правда, уверен он не был – парик, очки… Он высадил их в Ла-Сокане, а сам отправился в береговую охрану.

– Как раз в это время меня вызвали в Сантьяго, – сказал Гарольд Эскалопа и сбил фуражку на затылок.

– А мы прибыли сюда и разработали план их поимки.

– Кстати, – Эскалона широко улыбнулся, обнажив зубы на своем квадратном лице, – хотел бы я, чтоб вы посмотрели, с какой скоростью рванула та яхта, когда нас обнаружила. Она словно летела.

– Иного и нельзя было ожидать.

– Итак, – воскликнул Рубен, обращаясь к Осорио, – надеюсь, теперь логика и факты приведены в соответствие.

– Без всякого сомнения. А банку открыли?

– Да. Она здесь. Хочешь взглянуть?

– И пожалуйста, пусть приведут задержанных.

Сержант отправился выполнять приказ, и через несколько минут арестованные, не поднимая глаз, расселись на предложенных им стульях; казалось, им на плечи давит непомерный груз. Осорио велел Хулии снять парик. Двое солдат охраны заняли свои места.

Осорио нажал на клавишу магнитофона.

– Я приехал на Кубу лишь за тем, что мне принадлежит по праву, за деньгами моего отца. – Голос был пронзительный, взволнованный, с легким акцентом. – Сто пятьдесят тысяч. Семь тысяч пятьсот билетов по двадцать долларов. У вас под боком президент Джексон…

Осорио нажал на другую клавишу, лента остановилась. Медленным жестом он опустил руку на железную банку.

– Хосе Мануэль был человеком предусмотрительным, но недостаточно. Он хранил деньги, как вы видите, в тщательно закрытой банке, он завернул ее в нейлон и поместил в сейф, а сейф опустил в цистерну, откуда вы эту банку и вытащили. И все же, даже если б вам удалось оказаться в тех местах, куда вы собирались удрать, содержимое банки вас разочаровало бы.

Задержанные подняли головы, словно услышали вдруг чей-то зов, словно все, что говорилось до сих пор, не имело для них никакого значения. В их глазах можно было прочесть полную растерянность.

– В ней нет денег? – едва слышно спросил Фрэнк.

– Есть! Как не быть! Сейчас сами увидите…

Осорио поднял крышку банки, и Хулия, чтобы заглушить рыдания, закрыла лицо руками. С глупым, растерянным видом озирался по сторонам Фрэнк.

– Задняя стенка сейфа была деревянная, такие сейфы обычно вмуровывают в стену, и стена их защищает.

В ушах Фрэнка и Хосе Антонио, словно печальный звон колокольчика, прозвучали слова: «А я решила, что вы из департамента по охране окружающей среды. Я звонила вчера на санэпидстанцию… станцию… станцию…» И они вновь увидели перед собой администратора «Исмаэлильо», которая улыбалась им открытой, ослепительной улыбкой, как девочка, как Белоснежка.

Хосе Антонио с трудом поднялся и, не сводя взгляда с банки, медленно приблизился к ней. Глаза его были широко открыты.

– Одна маленькая дырочка, и крысы довершили дело, – подвел итог Осорио.

Хосе Антонио как загипнотизированный смотрел на банку.

– Ради ее содержимого вы совершили два убийства.

Но он не слушал, из его горла вырывался какой-то странный, сдавленный смех, похожий на рыдание. Он сгреб обеими руками кусочки бумаги, обвел взглядом всех, кто был в комнате, будто спрашивал их о чем-то, и снова уставился на мелкие, словно конфетти, клочки. И вдруг разразился неудержимым хохотом, который становился все громче, и бумажки, которые он разбрасывал, взлетали все выше.

Съеденные крысами деньги, мгновение продержавшись в воздухе, падали ему на голову, на плечи, а оттуда на пол.

Осорио достал свой блокнот и вычеркнул последние два вопроса: «Зачем?» и «Кто?»

В открытое окно было видно, как неспешно удаляется красный огонек на корме лодки, мотор которой пофыркивал в предрассветной мгле. Осорио не видел Марино, но представлял, как он на носу готовит свои рыболовные снасти. Скоро лодка окажется в открытом море и устремится на поиски Дяди Сэма.

Content

Арнольдо Тайлер Лопес
Семь шагов следствия

1. Что?

2. Когда?

3. Где?

4. Как? Пятница, утром.

5. Чем?

6. Зачем?

7. Кто?