Хулия Наварро

Глиняная Библия

Посвящается, как обычно, Фермину и Алексу, а еще моим друзьям – самым лучшим, о каких только можно мечтать.

1

Когда такси остановилось на площади Святого Петра в Риме, шел дождь. Было десять часов утра. Пассажир – а это был старик – расплатился с таксистом, оставил ему сдачу и, зажав под мышкой газету, поспешно зашагал к первому пропускному пункту, где обычно следили за тем, чтобы люди, желающие посетить собор, были соответствующим образом одеты. Шорты, мини-юбки, коротенькие женские кофточки, оставляющие открытым живот, и короткие штаны, чуть ниже колена, здесь считались недопустимыми.

Войдя в храм, старик даже на секунду не остановился возле скульптуры «Оплакивание Христа» работы Микеланджело, хотя это был единственный из имеющихся у Ватикана многочисленных шедевров, который производил на него действительно сильное впечатление. Нерешительно оглядевшись, старик направился к исповедальням, где в этот момент священники из разных стран исповедовали верующих, приехавших сюда со всех концов света, общаясь с ними на их родном языке.

Прислонившись к колонне, старик стал нетерпеливо ждать, когда закончит исповедоваться пришедший раньше него человек. Когда тот поднялся, мужчина тут же направился к исповедальне. Табличка на ней сообщала, что здесь выслушиваются исповеди на итальянском языке.

Священник слегка улыбнулся, увидев худощавую фигуру старика, одетого в хорошо скроенный костюм. У этого старика были седые, тщательно зачесанные назад волосы, а вел он себя с нетерпеливостью человека, привыкшего повелевать.

– Радуйся, Мария Пречистая… Без первородного греха зачатая…

Падре, я каюсь в том, что собираюсь совершить убийство. Да простит меня Господь!

Произнеся эти слова, старик поднялся и на глазах у удивленного священника тут же затерялся среди туристов, толпившихся в соборе. Рядом с исповедальней на полу осталась лежать скомканная газета. Священнику понадобилось несколько минут чтобы прийти в себя. Еще один верующий, уже успевший опуститься на колени в исповедальне, нетерпеливо спросил:

– Падре, вы меня слышите?

– Да, конечно… То есть нет… Извините…

Священник вышел из исповедальни и поднял с пола газету. Затем он пробежал глазами по той странице, на которой она была открыта: концерт Ростроповича в Милане; огромный кассовый сбор фильма о динозаврах; проведение в Риме археологического конгресса, в котором участвуют выдающиеся ученые: Клонэ, Миллер, Шмидт, Арсага, Полоноски, Танненберг. Последняя фамилия была обведена красным…

Священник сложил газету и с отрешенным видом пошел прочь, так и не выслушав стоявшего на коленях человека, желающего исповедаться в совершенных грехах и облегчить свои страдания.

* * *

– Я хочу поговорить с госпожой Барреда.

– А как вас представить?

– Я доктор Чиприани.

– Одну минуту, доктор.

Старик провел рукой по волосам и почувствовал, что его охватывает приступ клаустрофобии. Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, и пробежал взглядом по некоторым предметам – его неизменным спутникам в последние сорок лет. В его кабинете пахло кожей и трубочным табаком. На столе стояли две рамки с фотографиями: на одном снимке были запечатлены его родители, на другом – трое его детей. Фотографию своих внуков он поставил на каминную полку. В глубине комнаты находились диван и пара кресел, торшер с абажуром кремового цвета, книжные шкафы из красного дерева, закрывающие стены и вмещающие тысячи книг, персидские ковры… Это был его кабинет, его дом, а потому он просто обязан был успокоиться.

– Карло!

– Мерседес, мы его нашли!

– Карло, о чем ты говоришь?

В голосе женщины, звучавшем из телефонной трубки, чувствовались тревога и сильное напряжение. Казалось, что она в равной степени и жаждет, и боится того пояснения, которое ей предстояло услышать.

– Зайди в Интернет, поищи там итальянскую прессу. Его имя упоминается почти во всех газетах на страницах, посвященных культуре.

– Ты в этом уверен?

– Да, Мерседес, я уверен.

– Но почему на страницах, посвященных культуре?

– А ты разве не помнишь, о чем тогда говорили в лагере?

– Конечно помню… Значит, он… Мы это сделаем. Скажи мне, что ты не струсишь.

– Нет, не струшу. И ты тоже, и они тоже. Я им сейчас позвоню. Нам нужно встретиться.

– Может быть, пусть приедут в Барселону? У меня хватит места для всех…

– Не суть важно, где мы встретимся. Я перезвоню тебе позже. Сейчас хочу поговорить с Гансом и Бруно.

– Карло, а это и в самом деле он? Ты уверен? Нам нужно убедиться, что это действительно он. Установи за ним слежку. Мы не должны снова его потерять, чего бы нам это ни стоило. Если хочешь, я немедленно переведу тебе деньги. Найми самых лучших агентов, чтобы ему не удалось затеряться…

– Я это уже сделал. Мы его не потеряем, не переживай. Я тебе перезвоню.

– Карло, я отправляюсь в аэропорт, вылечу в Рим ближайшим рейсом. Я уже просто не могу оставаться здесь…

– Мерседес, не предпринимай ничего до тех пор, пока я тебе не позвоню. Нам нельзя допускать ошибок. Теперь он уже не скроется, можешь мне поверить.

Старик положил телефонную трубку, ощущая при этом такую же тревогу, какую уловил в голосе женщины, с которой только что разговаривал. Прекрасно зная ее, он не исключал возможности, что через пару часов она позвонит ему уже из римского аэропорта Фьюмичино. Мерседес не умела спокойно и терпеливо ждать – тем более в такой момент, как сейчас.

Он набрал номер телефона в Бонне и, сгорая от нетерпения дождался, когда на том конце линии снимут трубку.

– Кто это?

– Пожалуйста, позовите к телефону профессора Гауссера.

– Кто его спрашивает?

– Карло Чиприани.

– А это Берта! Как там у вас дела?

– А-а, Берта, дорогая, как я рад тебя слышать! Как поживает твой супруг? Как твои дети?

– Очень хорошо, спасибо. Они бы с удовольствием снова с вами увиделись: не могут забыть, как мы отдыхали у вас три года назад в вашем доме в Тоскане. Мы перед вами в неоплатном долгу, вы ведь пригласили нас в тот момент, когда Рудольф был на грани нервного истощения и…

– Да ладно, не надо меня благодарить. Я тоже хотел бы еще с вами встретиться, вы ведь для меня всегда желанные гости. Берта, твой отец дома?

Женщина, почувствовав в голосе собеседника нетерпение, решила не занимать его время пустыми разговорами и сказала – не без некоторой озабоченности:

– Да, сейчас он подойдет. А с вами все в порядке? Или что-то произошло?

– Нет, дорогая, ничего не произошло, просто мне хотелось бы с ним кое о чем поговорить.

– Да он уже идет сюда. До встречи, Карло.

– Ciao, моя драгоценная!

Через несколько секунд в телефонной трубке раздался зычный голос профессора Гауссера:

– Карло…

– Ганс, он жив!

Оба собеседника замолчали, и каждый из них слышал напряженное дыхание другого.

– Где он?

– Здесь, в Риме. Я это обнаружил случайно, когда листал газету. Я знаю, что ты не любишь Интернет, однако все же зайди туда и поищи какую-нибудь итальянскую газету. Ты найдешь информацию о нем на страницах, посвященных культуре. Я уже заключил договор с сыскным агентством – поручил им следить за этим человеком круглые сутки и отправиться вслед за ним куда угодно, если он вдруг решит покинуть Рим. Нам всем нужно встретиться. Я уже поговорил с Мерседес, а сейчас позвоню и Бруно.

– Я выезжаю в Рим.

– Не знаю, стоит ли нам встречаться именно здесь, в Риме.

– А почему бы и нет? Он находится там, и нам нужно сделать это. И мы это сделаем.

– Да, сделаем. И ничто в мире не сможет нам помешать.

– Мы это сделаем сами?

– Если не найдем подходящего человека, то сами. Точнее, я сам. Я размышлял об этом в течение всей своей жизни: как это произойдет и что я при этом буду чувствовать… Совесть не будет меня мучить.

– Об этом, друг мой, мы узнаем, когда все свершится. И пусть простит нас Господь – по крайней мере, пусть поймет нас.

– Подожди-ка, мне звонят по мобильному телефону… Это Бруно. Ладно, конец связи, я тебе перезвоню.

– Карло!

– Бруно, я как раз собирался тебе звонить…

– Мне позвонила Мерседес… Это правда?

– Да.

– Я в Вене и немедленно вылетаю в Рим. Где мы встретимся?

– Бруно, подожди…

– Нет, я не буду ждать. Я прождал уже более шестидесяти лет, и раз он наконец появился, я не буду больше ждать ни одной минуты. Я хочу участвовать в этом, Карло, я хочу это сделать…

– Мы это сделаем. Хорошо, приезжай в Рим. А я сейчас еще раз позвоню Мерседес и Гансу.

– Мерседес уже поехала в аэропорт, а мой самолет вылетает из Вены через час. Поставь в известность Ганса.

– Я буду вас ждать у себя дома.

Был полдень. Чиприани подумал, что у него еще есть время пройтись по клинике и попросить своего секретаря отменить все, что было запланировано на ближайшие дни. Большинством его постоянных пациентов теперь занимался старший сын Антонино, однако некоторые давние приятели настаивали на том, чтобы Карло лично ставил им окончательный диагноз. Он вообще-то был не против потому что врачебная практика помогала ему поддерживать жизненный тонус и давала возможность по-прежнему ежедневно изучать тайны устройства и функционирования человеческого организма. Впрочем, в глубине души он знал, что на самом деле жизненная сила в нем поддерживается прежде всего мучительным желанием кое с кем поквитаться. Некогда он сказал себе, что не умрет, пока не сделает это, и сегодня утром в Ватикане, направляясь к исповедальне, он мысленно возблагодарил Бога за то, что Всевышний позволил ему дожить до этого долгожданного дня.

Карло почувствовал острую боль в груди. Нет, эта боль не была предвестником надвигающегося инфаркта – ее вызвало сильное беспокойство и нетерпение. К тому же он гневался на Бога, в которого не верил, однако часто взывал к нему и не менее часто его ругал, хотя и был уверен, что Господь не слышит. Он разозлился, снова поймав себя на том, что думает о Боге. Что ему до этого самого Бога? Тот ведь никогда ему не благоволил. Никогда. Бог оставлял его в те самые моменты, когда он больше всего в нем нуждался, когда он наивно полагал, что достаточно иметь веру – и можно спастись от ужасов окружающей действительности. Каким же он был наивным и глупым! Теперь же, безусловно, он задумывался о Боге лишь потому, что в преклонном возрасте человек осознает, что он все дальше и дальше от жизни и все ближе и ближе к смерти, и в ожидании неизбежного путешествия в небытие в глубине его души загораются искорки страха.

Он расплатился с таксистом, но на этот раз взял сдачу. Клиника, находившаяся в Париоли, спокойном и фешенебельном районе Рима, размещалась в четырехэтажном здании. В ней работало около двадцати врачей с узкой специализацией и еще человек десять специалистов широкого профиля. Это была его больница – плод проявленной им воли и его трудов. Его отец гордился бы им, а мать… Чиприани почувствовал, как увлажнились его глаза. Мать крепко обняла бы его и прошептала бы ему, что не существует ничего такого, чего он не смог бы достичь, что его воля – всемогуща, что…

– Добрый день, доктор.

Голос дежурного охранника клиники вернул его к действительности. Чиприани миновал входную дверь твердым шагом, с высоко поднятой головой, и направился в свой кабинет, находившийся на первом этаже. На ходу он здоровался с врачами, а еще пожал руку одному из идущих навстречу пациентов, который, узнав его, остановился. Посмотрев в конец коридора, Чиприани улыбнулся: там виднелась стройная фигура его дочери. Лара терпеливо слушала какую-то перепуганную женщину, крепко державшую за руку девочку-подростка. Лара ласково погладила девочку по голове и стала прощаться с женщиной. Она не заметила своего отца, а он не стал пытаться привлечь ее внимание: позже она все равно придет к нему за советом.

Чиприани вошел в приемную, из которой можно было пройти в его кабинет. Мария, его секретарша, оторвала взгляд от компьютера.

– Доктор, вы сегодня уж больно поздно! У меня целая куча звонков, на которые нужно срочно ответить, а еще вот-вот приедет синьор Берсини. Его уже полностью обследовали, и, хотя уверили в том, что у него железное здоровье, он хочет, чтобы его осмотрели именно вы, и…

– Мария, я осмотрю синьора Берсини, как только он приедет, однако все последующие визиты отменяются. Возможно, в течение ближайших нескольких дней я не буду никого принимать. Дело в том, что из-за границы приезжают мои старые друзья, и мне придется заниматься ими…

– Хорошо, доктор. А как долго мне никого не записывать к вам на прием?

– Еще не знаю. Я скажу вам об этом позже. Может, неделю, а может, и две… Мой сын здесь?

– Да, и ваша дочь тоже.

– Ее я уже видел. Мария, я жду звонка от директора агентства «Розыск и охрана». Когда он позвонит, немедленно соедините его со мной, даже если я в этот момент буду осматривать синьора Берсини. Вы поняли?

– Да, доктор, поняла, я так и сделаю. Хотите, чтобы я сейчас позвала вашего сына?

– Нет, не нужно. Он, должно быть, в операционной. Позовете его позже.

На столе в его кабинете аккуратной стопочкой лежали свежие газеты. Он взял одну из них и, бегло просмотрев последние страницы, нашел нужный ему заголовок: «Рим – всемирная столица археологии». В статье сообщалось о проводимом под эгидой ЮНЕСКО конгрессе, посвященном истокам человеческой цивилизации. В списке участников фигурировала фамилия человека, которого Чиприани и его друзья искали уже более полувека.

Как так получилось, что он вдруг появился здесь, в Риме? И где он был все это время? Может, он надеется, что о прошлом уже никто не вспоминает? Невозможно было даже представить, что этот человек будет участвовать во всемирном конгрессе, проводимом ЮНЕСКО.

Чиприани принял своего давнего пациента Сандро Берсини и с большим трудом заставил себя выслушать его жалобы. Он заверил Берсини, что здоровье у того просто железное (что, впрочем, было правдой), и, впервые в жизни не проявив должного такта, вежливо попросил его уйти, сославшись на то, что у него сегодня еще много пациентов.

Раздался телефонный звонок, и Чиприани невольно вздрогнул. Интуиция подсказала ему, что звонят из агентства «Розыск и охрана».

Директор агентства лаконично сообщил о результатах первых нескольких часов расследования. Он направил на место проведения конгресса шестерых своих лучших сотрудников.

Информация, которую сообщил директор агентства, удивила Карло Чиприани. Должно быть, произошла какая-то ошибка, если только не предположить, что…

Нуда, все понятно! Человек, которого они искали, старше их по возрасту, и у него, конечно же, есть дети и внуки…

Он вдруг почувствовал разочарование, а затем ощутил, что его охватывает бешенство: ему показалось, что его попросту надули. Он уже было поверил, что этот подонок снова попал в их поле зрения, а теперь оказалось, что это был вовсе не он. Однако внутренний голос все же подсказывал Чиприани, что теперь они были очень близки к тому, чтобы найти этого человека, – близки, как никогда. Поэтому он попросил директора агентства «Розыск и охрана» продолжать наблюдение и попытаться раздобыть как можно, больше информации – чего бы это ни стоило.

– Папа…

Он и не заметил, как в его кабинет зашел Антонино. Карло тут же попытался придать своему лицу спокойное выражение, потому что почувствовал, что сын смотрит на него озабоченно.

– Как дела, сынок?

– Как всегда, хорошо. А ты о чем задумался? Ты даже не заметил, как я вошел.

– У тебя все та же дурная привычка – как в детстве: ты заходишь, не постучав в дверь.

– Да ладно, папа, не придирайся!

– А я что, придираюсь?

– Да, и тем самым выдаешь себя… Я тебя прекрасно знаю и по твоим придиркам понимаю, что сегодня события развивались не так, как тебе хотелось бы. Так что все-таки произошло?

– Ты ошибаешься. У меня все в порядке. Да, кстати! Возможно, в течение нескольких ближайших дней я не буду приходить в клинику. Я, конечно, понимаю, что я тут уже не очень-то и нужен, поэтому просто ставлю тебя в известность.

– Как это ты тут не нужен? Ты сегодня какой-то странный! А можно узнать, почему ты не будешь появляться в клинике? Куда-то уезжаешь?

– В Рим приезжает Мерседес. А еще – Ганс и Бруно.

Антонино нахмурился. Ему было известно, как много значили для отца эти его друзья, и именно поэтому беспокоился. Друзья Карло со стороны казались безобидными старичками, но это впечатление было обманчивым. Во всяком случае, у Антонино они всегда вызывали чувство страха.

– Тебе нужно было жениться на Мерседес, – насмешливо буркнул Антонино.

– Не говори глупости!

Мама умерла пятнадцать лет назад, а вы с Мерседес явно друг другу симпатизируете, к тому же она одна, как и ты.

– Хватит, Антонино. Я пошел, сынок…

– Ты видел Лару?

– Я повидаюсь с ней, прежде чем уйду.

* * *

Несмотря на преклонный возраст, Мерседес Барреда почти не утратила своей былой красоты. Высокая, стройная, смуглая с горделивой осанкой и манерами уверенной в себе женщины, она всегда нравилась мужчинам. Быть может, именно поэтому она так и не вышла замуж: внушила себе, что за всю жизнь ей ни разу не встретился мужчина, который был бы ей под стать.

Мерседес была владелицей строительной компании. Работая с утра до ночи, никогда ни на что не жалуясь, она сумела сколотить приличное состояние. Ее сотрудники считали ее женщиной суровой, но справедливой. Она никогда не оставляла рабочих в беде, платила им столько, сколько положено платить, следила за тем, чтобы все они были застрахованы, и скрупулезно соблюдала все их права. Репутация сурового человека закрепилась за ней главным образом из-за того, что никто никогда не видел, чтобы она смеялась или хотя бы улыбалась. Впрочем, ее нельзя было обвинить в авторитаризме, и никто никогда не слышал, чтобы она на кого-нибудь повысила голос. Так или иначе, в ней было что-то такое, что нравилось окружающим.

Одетая в костюм светлого цвета, без каких-либо особых украшений, если не считать сережек с жемчужинами, Мерседес Барреда быстро шла по бесконечным коридорам римского аэропорта Фьюмичино. По громкоговорителю объявили о прибытии самолета из Вены. Этим самолетом прилетел Бруно, и теперь они могли отправиться в дом Карло вместе. Ганс прилетел в Рим еще час назад.

Мерседес и Бруно крепко обнялись. Они не виделись уже больше года, хотя довольно часто разговаривали по телефону и переписывались через Интернет.

– Как твои дети? – спросила Мерседес.

– Сара уже стала бабушкой. У моей внучки Елены родился сын.

– Так ты теперь прадедушка! Впрочем, ты совсем не похож на древнего старикашку. А как твой сын Давид?

– Он закоренелый холостяк, так же как и ты.

– А твоя супруга?

– Когда я уезжал, Дебора кипела от возмущения. Мы уже пятьдесят лет спорим с ней об одном и том же. Она хочет, чтобы я больше об этом не думал. Она не понимает, что мы никогда не сможем этого забыть. Ей не хотелось, чтобы я сюда ехал. Видишь ли, хотя она и не желает этого признать, она боится за меня. Очень боится.

Мерседес кивнула. Она не винила Дебору за ее страхи и за то, что она пыталась удержать своего мужа. Мерседес даже испытывала к супруге Бруно симпатию, потому что Дебора была хорошей женщиной – доброй и молчаливой, всегда готовой оказать помощь другим людям. Впрочем, Дебора не отвечала Мерседес взаимностью. Когда Мерседес как-то раз приехала к Бруно в Вену, Дебора приняла ее со всем гостеприимством, на какое была способна, однако так и не смогла скрыть тот страх, который ей внушала «каталонка», как она за глаза называла Мерседес.

На самом деле Мерседес была француженкой. Ее отец бежал из Барселоны в самом конце гражданской войны в Испании. Он был анархистом, а еще очень добродушным и милым человеком. Находясь во Франции, он, как и многие другие испанцы, примкнул кдвижению Сопротивления, когда фашисты вошли в Париж. Тогда он и познакомился с матерью Мерседес, работавшей связной, и они влюбились друг в друга. У них родилась дочь – в самое неподходящее время и в самом неподходящем месте.

У Бруно Мюллера – такого же пожилого человека, как и его подруга Мерседес, – были белые как снег волосы и голубые глаза. Он хромал, а потому всегда ходил с тростью с серебряной рукояткой. Бруно родился в Вене и был музыкантом – выдающимся пианистом, как и его отец. Его семья существовала благодаря музыке и во имя музыки. Закрывая глаза, он представлял, как его мать, улыбаясь, играет на фортепиано в четыре руки с его старшей сестрой. Три года назад Бруно Мюллер вышел на пенсию. До этого он считался одним из лучших пианистов мира. Его сын Давид тоже посвятил себя музыке. Он был скрипачом и никогда не расставался с изящным инструментом изготовленным Гварини.

Ганс Гауссер приехал в дом Карло Чиприани на полчаса раньше своих друзей. Профессор Гауссер был уже в преклонном возрасте и выделялся высоким ростом – больше ста девяноста сантиметров – и чрезмерной худобой. Со стороны казалось, что он очень хрупкий человек, однако это было ошибочное впечатление.

Он уже много лет преподавал физику в Боннском университете, пытаясь разгадать тайны материи и исследуя секреты Вселенной.

Как и Карло, он был вдовцом, о нем заботилась его единственная дочь – Берта.

Два друга сидели и пили кофе, когда домоправительница привела в кабинет доктора только что приехавших Мерседес и Бруно. Они не стали тратить время на соблюдение приличий: они ведь собрались здесь для того, чтобы спланировать убийство.

– Итак, я введу вас в курс дела, – начал Карло Чиприани. – Сегодня утром я наткнулся в газете на фамилию Танненберг. Перед тем как позвонить вам, я, чтобы не терять времени, связался с агентством «Розыск и охрана». В прошлом я уже как-то обращался к ним, и по моему поручению они разыскивали Танненберга – может, вы даже об этом и помните… В общем, директор этого агентства, который когда-то был моим пациентом, позвонил мне несколько часов назад и сообщил, что в конгрессе археологов, проводимом в Риме в Палаццо Бранкаччо, действительно принимает участие некто, носящий фамилию Танненберг. Однако это вовсе не тот человек, которого мы ищем, потому что это женщина, и зовут ее Клара Танненберг, она гражданка Ирака. Ей тридцать пять лет и она замужем за влиятельным иракцем, тесно связанным с правящей верхушкой режима Саддама Хусейна. Она – археолог. Училась в Каире и в Соединенных Штатах и, несмотря на свою молодость, руководит, – по всей видимости, благодаря содействию своего мужа, тоже археолога, – какими-то там раскопками, которые все еще проводятся в Ираке. Ее муж учился во Франции и получил докторскую степень в Соединенных Штатах, где жил в течение долгого времени. Там они и познакомились, а затем и поженились – еще до того, как американцы решили наречь Саддама исчадием зла. Это ее первый приезд в Европу.

– Она имеет какое-то отношение к нему? – спросила Мерседес.

– К Танненбергу? – переспросил Карло. – Вполне возможно. Может быть, она – его дочь. И если это действительно так, то через нее мы сможем добраться до него. Как и вы, я не верю, что он уже умер, пусть даже на том кладбище и есть надгробная плита с его именем и именами его родителей.

– Нет, он не умер, – поддержала его Мерседес. – Я в этом уверена. Все эти годы я чувствовала, что этот подонок еще жив. Как сказал Карло, эта женщина вполне может оказаться его дочерью.

– Или внучкой, – добавил Ганс. – Ему сейчас должно быть где-то под девяносто.

– Карло, что мы предпримем? – спросил Бруно.

– Будем следить за ней, куда бы она ни направилась. Агентство «Розыск и охрана» сможет послать в Ирак нескольких человек, хотя это обойдется нам весьма недешево. А еще нам следует отдавать себе отчет в том, что, если этот придурок Джордж Буш все же примет решение вторгнуться в Ирак, нам придется искать себе других помощников.

– Почему? – в голосе Мерседес чувствовалось нетерпение.

– Потому что для того, чтобы отправиться в страну, охваченную войной, нужны люди, которые являются не просто частными сыщиками.

– Ты прав, – согласился Ганс. – Нам надо выработать тактику действий. Что мы предпримем, если эта Клара Танненберг и в самом деле имеет какое-то отношение к нему и если мы его найдем? Я вот что вам скажу: нам нужен профессионал… Нам нужен человек, способный убить не раздумывая. Если он еще жив, то должен умереть, а если нет…

– А если нет, то должны умереть его дети, его внуки и вообще все, в ком течет его кровь.

В голосе Мерседес чувствовалась ярость. Она явно была не в состоянии испытывать хоть какое-то сострадание к этому человеку.

– Я согласен, – сказал Ганс. – А ты, Бруно?

Один из наиболее почитаемых пианистов последней трети двадцатого века без тени сомнения кивнул в знак согласия.

– Вот и прекрасно. Нам известна какая-нибудь организация. в распоряжении которой имеются наемники, способные выполнить подобного рода задание? – спросила Мерседес, обращаясь к Карло.

– Завтра мне сообщат о двух или трех таких организациях; Директор агентства «Розыск и охрана» – мой друг, и он уверяет, что есть две британские компании, с которыми работают бывшие сотрудники британской спецслужбы САС и бывшие спецназовцы едва ли не из половины стран мира. Также еще есть на примете американская компания, занимающаяся вопросами международной безопасности, хотя слово «безопасность» в данном случае можно смело ставить в кавычки. У них в распоряжении имеется практически частная армия, солдаты которой готовы отправиться в. любой уголок мира, чтобы сражаться там за что угодно – лишь бы им за это хорошо заплатили. По-моему, эта компания называется «Глоубал Груп». В общем, завтра мы примем какое-то решение.

– Хорошо, но нам – всем четверым – следует четко осознавать, что все Танненберги должны умереть, в том числе женщины и даже дети. Вы согласны с этим? – спросил Ганс.

– Излишний вопрос, – ответила Мерседес. – Мы почти всю свою жизнь готовились к этому моменту. Я не остановлюсь и перед тем, чтобы убить его собственными руками.

Эти слова ни у кого из присутствующих не вызвали ни малейшего удивления: они все испытывали к Танненбергу такую же ненависть, как и она, – ненависть, которая переросла в неукротимую жажду мести еще тогда, когда жизнь этих четверых превратилась в ад!

* * *

– Слово предоставляется госпоже Танненберг.

Мужчина, председательствующий на заседании, посвященном культурному наследию Месопотамии, сошел с трибуны, освободив место изящной женщине, которая, прижав к груди несколько листков, решительно направилась к трибуне, чтобы выступить перед собравшимися.

Клара Танненберг сильно нервничала: она понимала, как много сейчас поставлено на карту. Разыскав глазами в зале своего мужа, Клара увидела, что он улыбается, стараясь ее приободрить.

На несколько мгновений она отвлеклась, невольно подумав, какой все-таки красавчик ее муж: высокий, стройный, с черной как смоль шевелюрой и с выразительными, как у негра, глазами. Он был на пятнадцать лет старше Клары, а объединяла их общая страсть – археология.

– Дамы и господа, сегодня у меня особенный день. Я приехала в Рим, чтобы обратиться к вам за помощью, чтобы попросить вас попытаться воспрепятствовать той катастрофе, которая грозит Ираку.

По залу пробежал шумок. Присутствующие не желали быть втянутыми в политический митинг, да еще какой-то там женщиной-археологом, которая была известна лишь тем, что ее муж – близкий к Саддаму Хусейну человек, волею судьбы оказавшийся директором Департамента археологических раскопок Министерства культуры Ирака. На лице Ральфа Бэрри, председательствующего на заседании, посвященном исследованиям Месопотамии, появилось выражение озабоченности. Его недобрые предчувствия оправдывались: он предвидел, что присутствие на конгрессе Клары Танненберг и ее мужа Ахмеда Хусейни создаст ненужные проблемы. Он всячески пытался воспрепятствовать их участию в конгрессе, тем более что возможностей для этого у него было достаточно, если учесть, что он работал на очень могущественного человека – президента фонда «Древний мир», с которым так или иначе была связана значительная часть участников конгресса. В США никто из тех, кто занимается археологией, не стал бы препираться с шефом Ральфа Бэрри – Робертом Брауном. Однако сейчас они находились в Риме, и здесь его влияние было все-таки не столь ощутимо.

Роберт Браун являлся большим знатоком в области древнего искусства и снабжал уникальными предметами старины музеи многих стран мира. Коллекция найденных в Месопотамии глиняных табличек, экспонировавшаяся в различных принадлежащих фонду выставочных залах, считалась лучшей в мире.

Древнее искусство было для Брауна и страстью, и бизнесом. В конце пятидесятых, когда ему едва исполнилось тридцать лет и он собирался стать коммерсантом в Нью-Йорке, он познакомился на вечеринке в доме художника-авангардиста, где присутствовали люди из различных слоев общества, с одним интересным человеком. На следующее утро этот человек сделал ему такое предложение, приняв которое, Браун вскоре коренным образом изменил всю свою жизнь. Он занялся очень прибыльным делом – создал частный фонд и стал убеждать крупнейшие транснациональные компании делать в этот фонд пожертвования для последующего финансирования археологических раскопок по всему миру. Благодаря таким пожертвованиям транснациональные компании достигали одновременно двух целей: они получали возможность платить меньше налогов и завоевывали определенное уважение в глазах даже наиболее критически настроенных по отношению к ним граждан. В общем, под руководством своего «покровителя» – человека очень богатого, обладавшего большими связями и влиянием в Вашингтоне, Роберт Браун создал фонд «Древний мир». А еще он сформировал для этого фонда совет попечителей, состоявший из банкиров, бизнесменов и прочих влиятельных особ, у которых водились денежки. Раз или два в год Браун собирал этот совет, чтобы, во-первых, утвердить смету расходов фонда, и, во-вторых, выпросить как можно больше денег. В этом месяце – в сентябре – прошло очередное заседание совета, на котором Роберт Браун представил всем собравшимся Ральфа Бэрри как свою правую руку, мотивируя это тем, что Бэрри, будучи прославленным профессором, был широко известен в научных кругах. Что же касается своего «покровителя» Джорджа Вагнера, – человека, затащившего Брауна «на самый верх», то Роберт Браун хранил ему собачью преданность, тщательно скрывая при этом от окружающих его имя. Все эти годы он беспрекословно выполнял любые распоряжения Вагнера и делал то, чем до этого ему и в голову не пришло бы заняться. Он буквально был марионеткой в его руках. Однако подобная ситуация его очень даже устраивала.

Всем, чего он достиг, он был обязан этому человеку.

Браун дал вполне определенные инструкции Ральфу Бэрри. руководившему отделом исследования Месопотамии фонда «Древний мир», бывшему профессору Гарвардского университета: он должен был воспрепятствовать участию Клары Танненберг и ее мужа в конгрессе, а если это не удастся сделать, то. по крайней мере, не допустить, чтобы они там выступили.

Ральфа Бэрри удивили инструкции Брауна, потому что он знал: его шеф обычно не уделяет столько внимания тем. кто не был ему ровней, однако Бэрри даже и в голову не пришло попытаться ослушаться Брауна.

Клара почувствовала враждебный настрой аудитории и покраснела от ярости. Ну как же, «дядя Роберт» финансировал проведение этого конгресса, а она принялась мутить воду! Клара сглотнула слюну, прежде чем снова заговорить.

– Господа, я пришла сюда вовсе не для того, чтобы рассуждать о политике. Я пришла сюда, чтобы призвать вас спасти культурное наследие Месопотамии. Именно там началась история человечества, и если вспыхнет война, следы древних цивилизаций могут безвозвратно исчезнуть. А еще я пришла сюда, чтобы попросить вас о помощи несколько иного рода. Но не переживайте: речь пойдет не о деньгах.

Никто даже не улыбнулся этой шутке, и Кларе еще больше стало не по себе. Однако она твердо решила продолжить свое выступление, хотя буквально физически ощущала, как возрастает враждебность аудитории.

– Много лет назад – с тех пор прошло более полувека – мой дедушка, участвовавший тогда в археологической экспедиции в районе Харрана, обнаружил колодец, стены которого были покрыты древними глиняными табличками. Вы и сами знаете, что это – не исключительная находка. Мы и сегодня сталкиваемся с тем, что крестьяне используют подобные таблички как кирпичи для строительства своих домов. На табличках, покрывавших стены колодца, – продолжала Клара, – были записаны данные о площади сельскохозяйственных угодий и количестве зерна последнего урожая. Таких табличек там было несколько сотен, одна – ко две из них явно выделялись среди других не только по своему содержанию, но и по манере письма, как будто человек, наносивший клинописные значки на глину, еще не обладал достаточным мастерством писца.

Голос Клары стал звучать взволнованно: она собиралась поведать присутствующим о том, что являлось для нее самым главным в ее жизни, о чем она мечтала уже много-много лет, ради чего она стала археологом и что было для нее важнее всего на свете, важнее даже ее мужа Ахмеда.

– В течение нескольких десятков лет, – продолжала Клара, – мой дедушка хранил эти две таблички. На них некий человек – скорее всего, ученик писца – сообщает, что его родственник Аврам[1] собирается рассказать ему о том, как был создан мир, а также поведать другие неслыханные истории о Боге, который все может и все видит, и который однажды, рассердившись на людей, затопил всю землю водой. Вы понимаете, что это все означает?

Сделав небольшую паузу, Клара продолжила:

– Мы все осознаем то значение, какое имело для археологии и истории – а также для религии – обнаружение писаний, в которых говорится о сотворении мира, поэмы «Энума Элиш», мифа об Энки и Нинхурсаг, мифа о потопе, включенном в «Поэму о Гильгамеше». Так вот, согласно глиняным табличкам, найденным моим дедушкой, праотец Аврам изложил собственное представление о том, как был создан мир, и на это представление, без сомнения, оказали влияние вавилонские и аккадские поэмы о рае и о сотворении мира.

Мы сегодня также знаем, – продолжала Клара, – и это доказали археологи, что Библия была написана в седьмом веке до нашей эры, в тот период, когда у древнееврейских правителей и священников возникла необходимость укрепить единство своего народа. Для этого им были нужны единая история, единый национальный эпос, изложенные в одном документе, который помог бы им в достижении собственных политических и религиозных целей.

В своем стремлении проверить то, о чем говорится в Библии, археологии приходилось сталкиваться и с истинными, и с ложными предпосылками. До сих пор еще очень трудно отделить вымысел от исторической правды, потому что они очень тесно переплетены. Однако представляется достаточно очевидным то, что содержание Библии является своего рода «воспоминанием о прошлом», так сказать, древними былинами, которые были записаны пастухами, кочевавшими между Уром и Харраном и впоследствии прибывшими в Ханаан…

Клара сделала паузу, пытаясь понять реакцию своих коллег, которые слушали ее молча: кто явно с неохотой, а кто и с очевидным интересом.

Харран… Аврам… В Библии мы находим подробную генеалогию «первых людей» начиная с Адама. Мы можем проследить ее до праотцев, живших после всемирного потопа, до сыновей Сима, до того времени, когда один из его потомков, Фарра, породил Нахора, Арана и Аврама, который впоследствии стал зваться Авраам – «отец множества народов».

Я пропущу подробно изложенную в Библии историю о том, – продолжала Клара, – как Господь приказал Авраму покинуть свою землю и свой дом и направиться в Ханаан. Это повествование не дает нам достаточных оснований утверждать, что речь идет о первом переселении семитов из Ура в Харран, еще до того, как они прибыли в место, уготованное для них Господом, – землю Ханаанскую. Встреча Аврама с Господом, по всей видимости, произошла в Харране, где, как считают некоторые исследователи Библии, Аврам жил вплоть до смерти своего отца Фарры.

Конечно же, когда Фарра переселился в Харран, он взял с собой не только своего сына Аврама, его жену Сару, своего сына Нахора и его жену Милку – вместе с ним переселился и Лот, сын его сына Арана, умершего еще в юные годы. Нам известно, что в те времена семьи группировались в роды, которые кочевали вместе со своими стадами и утварью, и что они периодически оседали в том или ином месте, где возделывали участки земли, что бы обеспечить себя пропитанием. Таким образом, Фарра, переселившись из Ура в Харран, взял с собой своих в той или иной степени близких родственников. Мы полагаем… Мой дедушка мой отец, мой муж Ахмед Хусейни и я полагаем, что один из членов семьи Фарры – по всей видимости, ученик писца – был в близких отношениях с Аврамом, и что Аврам мог рассказать ему о своем представлении о сотворении мира, о своей концепции единого Бога и о многом другом. Мы не один год искали в районе Харрана другие глиняные таблички того же автора. Эти поиски ни к чему не привели. Мой дедушка посвятил всю свою жизнь тому, чтобы тщательно исследовать местность в радиусе ста километров вокруг Харрана, но так ничего и не нашел. Впрочем, эта работа не была абсолютно безрезультатной: в музеях Багдада, Харрана и Ура и во многих других музеях сейчас находятся сотни глиняных табличек и других древних предметов, которые извлекли из земли члены моей семьи, однако мы так и не нашли глиняных табличек с повествованием Аврама, которые…

Один из присутствовавших в зале мужчин с мрачным видом поднял руку и помахал ею, чтобы привлечь внимание Клары Танненберг.

– Вы хотите что-то сказать?

– Госпожа Танненберг, вы, стало быть, утверждаете, что Авраам – тот самый праотец Авраам, упоминающийся в Библии, родоначальник нашей цивилизации – рассказал какому-то неизвестному нам персонажу о своих представлениях о Боге и окружающем его мире и что этот неизвестный нам персонаж записал этот рассказ, словно он был журналистом, а ваш дедушка, с которым никто из присутствующих наверняка не имеет чести быть, знакомым, нашел этому подтверждение и хранил его в тайне более полувека?

– Да, именно об этом я и говорю.

– А-а! Тогда поведайте нам, почему об этом не было ничего известно вплоть до сего момента? Вы, конечно же, любезно сообщите нам, кто такой ваш дедушка и кто такой ваш отец? О вашем муже нам кое-что известно. Мы тут все друг друга знаем, а вы, извините за невежливость, человек никому неизвестный, который, судя по вашему выступлению, витает в области детских фантазий. Где находятся те глиняные таблички, о которых вы нам говорите? И какие научные экспертизы вы провели, чтобы убедиться в их подлинности и установить, к какой эпохе они относятся? Госпожа Танненберг, на такие конгрессы, как этот, приезжают с научными разработками, а не с какими-то там семейными легендами археологов-любителей.

В зале начал нарастать гул, и Клара Танненберг, покраснев от гнева, совсем растерялась, не зная, как ей следует поступить: то ли выбежать из зала, то ли ответить грубостью этому человеку, насмехающемуся над ней и оскорбляющему ее семью. Лихорадочно пытаясь найти какое-нибудь решение, она глубоко вздохнула – и вдруг увидела, что Ахмед поднялся на ноги и взволнованно заговорил:

– Уважаемый профессор Гий… Я знаю, что в течение вашей многолетней работы в качестве преподавателя Сорбоннского университета у вас были тысячи и тысячи студентов. Одним из них был и я. Надо сказать, что на протяжении всего обучения вы мне ставили только отличные оценки. В общем-то, я получал отличные оценки по всем предметам, а не только по вашему, и, насколько помню, в Сорбонне я считался даже своего рода «уникумом», потому что, повторюсь, за все пять лет учебы у меня были только отличные оценки и по окончании университета я получил диплом с отличием. Кроме того, профессор, мне в свое время выпала честь сопровождать вас во время проведения вами раскопок в Сирии и Ираке. Вы помните крылатых львов, которых мы обнаружили возле Ниппура в храме, посвященном Небу? Жаль, что эти статуи были разбиты, но нам повезло, по крайней мере, в другом: мы нашли целую коллекцию цилиндрических печатей Ашшурбанипала… Я понимаю, что не имею ни ваших заслуг, ни вашей репутации, однако я вот уже несколько лет руковожу Департаментом археологических раскопок Министерства культуры Ирака, правда, в настоящее время этот департамент практически не функционирует. Мы находимся в состоянии войны – войны необъявленной, но все же это война. Вот уже десять лет мы страдаем от жестокой блокады, и программа «Нефть в обмен на продовольствие» едва-едва дает нам возможность выжить как нации. Иракские дети умирают, потому что в больницах нет медикаментов и потому что их матери не в состоянии купить им достаточно еды. Поэтому мы не можем позволить себе выделить много средств на проведение раскопок для исследования нашего прошлого, а по существу – прошлого человеческой цивилизации. Все археологические экспедиции прекратили свою работу в ожидании лучших времен.

Что касается моей супруги Клары Танненберг, – продолжал Ахмед, – то она уже многие годы является моим помощником, и мы вместе проводим раскопки. Ее дедушка и ее отец были людьми, которых необычайно интересовал древний мир, и они в свое время помогали финансировать некоторые археологические экспедиции…

– Расхитителей могил! – выкрикнул кто-то из зала.

Этот выкрик и последовавший за ним нервный смех некоторых из присутствующих в зале острыми ножами вонзились в сердце Клары Танненберг. Однако Ахмед Хусейни ничуть не смутился и продолжал говорить, как будто не услышал ничего оскорбительного.

– Мы уверены, что автор двух глиняных табличек, хранящихся у дедушки Клары, все-таки записал те истории, которые, как он утверждает, ему собирался рассказать Аврам. По сути дела, это можно считать необычайно важным открытием, имеющим огромное значение для археологии, а также для религии и для библейской традиции. Мне кажется, нужно позволить госпоже Танненберг выступить. Клара, пожалуйста, продолжай…

Клара с благодарностью посмотрела на мужа, глубоко вздохнула и, робея, продолжила свое выступление. Для себя она решила: если еще какой-нибудь ученый старец перебьет ее и начнет насмехаться над ней, выкрикивая оскорбления, она уже не будет молча это терпеть. Ее дедушка почувствовал бы глубокое разочарование, если бы стал свидетелем того, что сейчас происходило. Он не хотел, чтобы она обращалась за помощью к международному сообществу. «Они все – лишь заносчивые ублюдки, которые считают, что им что-то там известно». Ее отец тоже не позволил бы ей поехать в Рим, однако он уже умер…

– В течение многих лет мы концентрировали свои усилия на Харране, пытаясь найти остальные глиняные таблички из этой серии, ибо мы твердо верили, что они существуют. Однако мы ничего не нашли. В верхней части тех двух табличек, которые обнаружил мой дедушка, упоминается имя Шамас. В те времена писцы иногда указывали в верхней части таблички свое имя, а также имя того, кто затем проверял написанное. На этих двух табличках упоминается лишь одно имя – Шамас. Невольно возникает вопрос: кем же был этот Шамас?

С тех пор как Соединенные Штаты объявили Ирак своим злейшим врагом, – продолжала Клара, – авиационные налеты на нашу страну стали обычным явлением. Вы, наверное, помните, как пару месяцев назад пилоты нескольких американских самолетов, пролетавших над территорией Ирака, заявили, что по ним с земли выпустили зенитные ракеты, и в ответ на это они сбросили бомбы. В зоне, подвергшейся бомбардировке, между Басрой и тем местом, где когда-то находился древний город Ур, возле деревни под названием Сафран, в образовавшейся от разрыва бомбы воронке стали видны развалины здания и окружающей его оборонительной стены, периметр которой, по нашим подсчетам, составляет более пятисот метров. Сложившаяся в Ираке ситуация не позволяет уделить должное внимание этим сооружениям, хотя мы с моим мужем, наняв небольшую бригаду рабочих, начали проводить там раскопки, рассчитывая, в основном, на свои силы, за неимением необходимых средств. Мы полагаем, что это здание могло быть хранилищем глиняных табличек или же, являясь пристройкой к храму, выполнять какие-нибудь другие функции. Пока мы этого точно не знаем. Мы нашли там различные глиняные таблички, и, к нашему удивлению, среди них оказалась одна табличка с именем Шамаса. Тот ли это Шамас, который записал повествование Аврама? Этого мы, опять-таки, не знаем, хотя вполне возможно, что это именно он. Аврам предпринял путешествие в Ханаан вместе с родом своего отца. Считается, что он на некоторое время осел в Харране и находился там до тех пор, пока не умер его отец, а затем отправился в Землю Обетованную. Принадлежал ли Шамас к роду Аврама? Шел ли он вместе с ним в Ханаан?

Сделав небольшую паузу, Клара стала говорить дальше:

– Я хочу попросить вас о помощи. Мы мечтаем о том, чтобы была организована международная археологическая экспедиция. Если нам удастся найти эти таблички… Я уже много лет задаю себе вопрос, в какой именно момент Аврам, в отличие от своих современников, перестал поклоняться многим богам и уверовал в Бога Единого.

Профессор Гий снова поднял руку. Этот старый профессор Сорбоннского университета, один из самых уважаемых в мире специалистов по культурному наследию Месопотамии, был явно настроен испортить Кларе Танненберг сегодняшний день.

– Госпожа Танненберг, я требую, чтобы вы показали нам таблички, о которых говорите. В противном случае позвольте продолжить нашу научную дискуссию, ибо нам и без вас есть что обсуждать.

Клара Танненберг уже не могла сдерживаться. В ее голубые глазах сверкнул гнев.

– Что с вами происходит, профессор? Вы не допускаете даже мысли о том, что кто-то может знать о Месопотамии больше, чем вы, да еще и сделать очень важное открытие? Так сильно уязвлено ваше самолюбие?

Гий медленно поднялся на ноги и обратился к аудитории:

– Я возвращусь на заседание, когда возобновится разговор о серьезных вещах.

Ральф Бэрри почувствовал, что ему пора вмешаться. Прокашлявшись, он обратился к двум десяткам археологов, мрачна смотревшим на никому не известную женщину, выступление которой вызвало у аудитории весьма противоречивые чувства.

– Позвольте выразить сожаление по поводу того, что сейчас происходит. Мне непонятно, почему мы не можем проявить немного терпения и выслушать госпожу Танненберг. Она, так же как и мы, – археолог, зачем же относиться к ней со столь явным предубеждением? Она пытается выдвинуть некую теорию. Давайте выслушаем ее и затем обменяемся мнениями. А если мы станем отвергать ее тезисы, толком в них не разобравшись, то это, как мне кажется, вряд ли можно назвать научным подходом.

Профессор Рен из Оксфордского университета – женщина средних лет с загорелым лицом – подняла руку, прося слова.

– Ральф, мы тут все друг друга знаем… Госпожа Танненберг появилась в нашем обществе впервые и стала рассказывать о неких глиняных табличках, которые она нам так и не показала – ни сами таблички, ни хотя бы их фотографии. Она, так же как и ее супруг, рассказала нам о сложной политической ситуации в Ираке, по поводу которой я могу лишь высказать свое сожаление, и изложила некую гипотезу относительно Авраама. Эта гипотеза, откровенно говоря, больше похожа на плод ее фантазии, чем на научное исследование. Мы ведь находимся на научном конгрессе, и пока в залах этого здания наши коллеги, специалисты в других областях археологии, обсуждают различные научные исследования и сделанные в их результате выводы, мы… мы, как мне кажется, попусту теряем время. Сожалею, но я солидарна с профессором Гием. Я за то, чтобы мы обсуждали серьезные вопросы.

– Именно это мы сейчас и делаем! – возмущенно воскликнула Клара.

Ахмед поднялся и, поправив галстук, обратился к присутствующим, не глядя ни на кого конкретно:

– Позвольте напомнить всем вам, что великие археологические открытия были сделаны людьми, которые умели слушать других и находить рациональное зерно в древних легендах. А вы не хотите хотя бы выслушать то, о чем мы пытаемся вам рассказать. Вы заняли выжидательную позицию. Да, именно так, вы выжидаете, чем закончатся угрозы Буша напасть на Ирак. Вы – выдающиеся профессора и археологи из так называемых «цивилизованных» стран, и поэтому в той или иной степени симпатизируете Бушу. К тому же вы не собираетесь рисковать своей карьерой ради того, чтобы попытаться защитить археологический проект в Ираке, который, возможно, получит развитие, а возможно, и нет. Это я вполне могу понять, однако мне совершенно непонятно, почему вы так упорно не хотите нас выслушать и хотя бы попытаться проверить, является ли то, что мы говорим, правдой.

Профессор Рен снова подняла руку.

Профессор Хусейни, я настаиваю на том, чтобы вы предоставили нам хоть какое-нибудь подтверждение того, о чем вы нам рассказали. Прекратите беспочвенно упрекать нас и – главное – прекратите свои попытки превратить данное заседание в политический митинг. Мы – серьезные люди и собрались здесь, чтобы говорить об археологии, а не о политике. Не пытайтесь выставить себя безвинной жертвой. Предоставьте нам наконец, доказательства в подтверждение своих заявлений!

Не дав Ахмеду сказать и слова, Клара Танненберг сама начала отвечать профессору Рен.

– Этих табличек у нас с собой нет. Вам должно быть понятно, что, ввиду сложившейся в Ираке ситуации, нам не позволили бы их вывезти из страны. У нас есть только несколько фотографий. Правда, они не очень хорошего качества, но, по крайней мере, вполне годятся как подтверждение того, что эти таблички действительно существуют. Мы просим вас помочь нам организовать раскопки. У нас самих просто недостаточно для этого средств. В сегодняшнем Ираке люди меньше всего думают об археологии, потому что им с трудом удается выживать.

На этот раз сидевшие в зале люди выслушали Клару молча. Затем все встали и покинули помещение.

Ральф Бэрри подошел к Ахмеду и Кларе, с сожалением качая головой.

– Мне жаль, что так получилось. Я сделал все, что мог. Однако я вас заранее предупреждал, что, с моей точки зрения, вы выбрали не самый удачный момент для своего доклада.

– Вы сделали все возможное и невозможное, чтобы мы не участвовали в конгрессе, – парировала Клара.

– Госпожа Танненберг, мы все подвержены влиянию международной конъюнктуры. Вы прекрасно знаете, что мы, археологи, всегда старались держаться подальше от политики. Тем не менее в некоторых странах практически невозможно организовать международные археологические экспедиции. Ахмед, ты ведь и сам понимаешь, что в настоящее время никто не станет оказывать вам помощь. Учитывая сложившуюся политическую ситуацию, наш фонд считает нецелесообразным даже рассматривать возможность проведения раскопок в Ираке. За подобное решение президента фонда раскритиковали бы в пух и прах, а совет, контролирующий деятельность фонда, попросту не позволил бы выделить средства для проведения таких раскопок. Я вам уже объяснял, что, в силу сложившихся обстоятельств. вам лучше было не афишировать свое участие в конгрессе, одна ко вы меня не послушались. В общем, нам остается надеяться только на то, что произошедшее сегодня не перерастет в большой скандал…

– Мы тут – «политически некорректные» личности, поэтому от нас все и шарахаются! – гневно выпалила Клара.

– Полноте! Я со всей откровенностью обрисовал вам сложившуюся ситуацию, которую вы, впрочем, знаете не хуже меня. В общем, давайте не будем терять надежды. Я заметил, что профессор Ив Пико слушал вас очень внимательно. Он человек весьма своеобразный, но и большой авторитет в данной отрасли науки.

Ральф Бэрри тут же пожалел о том, что заикнулся о Пико. Однако он был прав: эксцентричный профессор и в самом деле слушал Клару с интересом. Хотя, имея в виду репутацию Пико, его интерес к Кларе мог оказаться не только научным.

Они вернулись в гостиницу сильно уставшими, чувствуя себя неловко и каждый перед собой, и друг перед другом. Клара знала, что между ней и Ахмедом назревает конфликт. Да, он защищал ее на конгрессе, однако она была уверена, что ему очень не понравилось то, как она построила свое выступление. Он настоятельно просил ее не упоминать имен ни ее дедушки, ни ее отца и заявить, что таблички были найдены буквально недавно. Учитывая сложившуюся в Ираке ситуацию, все равно никто не смог бы проверить, действительно ли это так. Однако она не смогла не отдать дань уважения своему дедушке и своему отцу, потому что она их обожала и именно от них получила все те знания, которыми сейчас обладала. Умолчать о том, что эти глиняные таблички обнаружил именно ее дедушка, для нее было все равно что обокрасть его.

Они зашли в свой номер как раз в тот момент, когда горничная заканчивала наводить там порядок. Они молчали, пока горничная не ушла.

Ахмед достал из холодильника виски и лед и налил себе в стакан. Он ничего не предложил Кларе, поэтому она сама налила в бокал кампари. Затем она присела на стул в ожидании бури.

– Ты выставила себя на посмешище, – сердито сказал Ахмед. – Это надо было додуматься: с таким пафосом рассказывать о своем отце, о своем дедушке и обо мне! Боже мой, Клара, мы ведь археологи, а не дети, играющие в археологов, и этот конгресс – не праздник по поводу окончания университета на котором надо поблагодарить своего папочку за то, какой он хороший! Я же тебя просил не упоминать имени твоего дедушки несколько раз просил, а ты предпочла поступить так, как тебе заблагорассудилось, совершенно не задумываясь при этом о возможных последствиях и не отдавая себе отчета, в каком свете предстанешь ты сама и все то, ради чего мы сюда приехали. Ральф Бэрри просил нас быть осторожными, а еще он однозначно дал нам понять, что его шеф Роберт Браун не против того, чтобы мы проводили эти раскопки, однако он не сможет оказать нам поддержку, потому что для него это было бы слишком рискованно. И в самом деле, не может же он заявить своим друзьям из администрации фонда, что заинтересовался предложением какой-то там никому не известной женщины-археолога, внучки одного из его старых друзей и жены иракца, которому благоволит правящая верхушка режима Саддама Хусейна. Тем более Роберт Браун не станет говорить о том, что он собирается оказать помощь этой женщине в ее археологических изысканиях. Ральф Бэрри высказался вполне откровенно: для Роберта Брауна это означало бы вырыть себе могилу. На что ты рассчитывала, Клара?

– Я не собираюсь обворовывать собственного дедушку! Почему мне нельзя открыто говорить о нем, о моем отце и о тебе? Мне нечего стыдиться. Они были толковыми коллекционерами и пожертвовали огромные деньги на финансирование раскопок в Ираке, Сирии и Египте…

– Не обманывай себя, Клара! Твой дедушка и твой отец – всего лишь коммерсанты. Никакие они не меценаты! Стань наконец взрослой, хватит сидеть на коленях у своего дедушки!

Ахмед замолчал: он чувствовал себя обессилевшим.

– «Глиняная Библия» – так назвал эти таблички мой дедушка. Книга Бытие, продиктованная Аврамом… – тихонько прошептала Клара.

– Да, «Глиняная Библия». Библия, написанная на глине за тысячу лет до того, как ее написали на папирусе.

– Сенсационное открытие, важное для человечества и еще одно подтверждение того, что Аврам – не вымышленный персонаж. Неужели ты думаешь, что мы ошибаемся?

– Мне тоже очень хотелось бы найти «Глиняную Библию», но сегодня, Клара, ты упустила единственную возможность, позволявшую нам это сделать. Эти люди – представители элиты мировой археологии. Общаясь с ними, нам нужно было четко понимать, кто мы с тобой такие.

– И кто же мы с тобой такие?

– Ты – никому не известный археолог, а еще супруга директора Департамента археологических раскопок Министерства культуры страны с диктаторским режимом, правителя которой подвергают ожесточенной критике – и все потому, что он уже не идет на поводу у сильных мира сего. Много лет назад, когда я жил в Соединенных Штатах, быть иракцем не считалось зазорным, скорее, наоборот. Саддам воевал с Ираном, и это отвечало интересам Вашингтона. Он убивал курдов с помощью оружия, которое ему продавали американцы, – химического оружия, запрещенного Женевской конвенцией. Именно это оружие сейчас так настойчиво ищут. Кругом сплошная ложь, Клара, и единственное, что остается человеку, – так это играть по установленным правилам. Однако ты не обращаешь никакого внимания на то, что происходит вокруг тебя. Тебе глубоко наплевать и на Саддама, и на Буша, и на всех тех, кто может вскоре погибнуть по их вине. Твой мир заключается в твоем любимом дедушке – только и всего.

– А ты на чьей стороне?

– Что?

– Ты ругаешь режим Саддама, а что касается американцев, то, как мне кажется, ты то симпатизируешь им, то ненавидишь их… Ты за кого?

– Ни за кого. За самого себя.

Этот ответ удивил Клару. Откровенность Ахмеда показалась ей просто шокирующей. Кроме того, ей было неприятно узнать, что у мужа такие настроения.

Ахмед был иракцем, вполне приспособившимся к западному образу жизни. С раннего детства судьба бросала его в различные уголки мира. Его отец был дипломатом, который неизменно проявлял лояльность к режиму Саддама, и за это ему поручали руководить посольствами в некоторых наиболее важных Для Ирака странах: в Париже, в Брюсселе, в Лондоне, в Мехико. А еще консульством в Вашингтоне… Семья Хусейни жила хорошо, даже очень хорошо, и дети посла стали настоящими космополитами. Они учились в лучших европейских колледжах, каждый из них овладел несколькими иностранными языками, а затем они продолжили свое образование в самых престижных американских университетах. Три брата Ахмеда женились на девушках из западных стран и не захотели возвращаться в Ирак: они стремились к свободе и поэтому решили жить в демократических странах. Ахмед тоже наслаждался атмосферой демократии в тех странах, куда получал назначение его отец, а потому обстановка в Ираке казалась ему тягостной, хотя после возвращения на родину он стал членом привилегированного общества, одним из тех, кому благоволил режим Саддама.

Ахмед предпочел бы остаться жить в США, однако и дедушка, и отец Клары потребовали, чтобы она возвратилась в Ирак, поэтому туда пришлось вернуться и Ахмеду.

– И что мы теперь будем делать? – спросила Клара.

– Ничего. Мы уже ничего не сможем сделать. Завтра я позвоню Ральфу и попрошу его сообщить нам о масштабах катастрофы, вызванной твоим выступлением.

– Мы возвратимся в Багдад?

– А что, есть какая-то другая гениальная идея?

– Не злопыхательствуй! Что касается моего дедушки, я поступила так, как считала нужным. Это верно: он был всего лишь коммерсантом, однако любил Месопотамию больше, чем кто-либо другой, и эта любовь к ней передалась моему отцу и мне. Он мог бы стать великим археологом, но судьба не позволила ему выбрать профессию в соответствии со своим призванием. Однако именно он обнаружил эти две глиняные таблички, именно он хранил их более полувека, именно он давал свои деньги на то, чтобы другие люди проводили раскопки в поисках следов Шамаса… Позволь тебе напомнить, что в музеях Ирака имеется огромное количество глиняных табличек и других предметов, которые были найдены входе раскопок, профинансированных моим дедушкой.

На лице Ахмеда появилась пренебрежительная гримаса, и Клара невольно вздрогнула: муж вдруг показался ей совершенно чужим человеком.

– Твой дедушка всегда был очень предусмотрительным и осторожным, Клара, да и твой отец тоже. Они никогда не совершали необдуманных поступков. Твое сегодняшнее поведение разочаровало бы их. Они тебя учили поступать по-другому.

– Они привили мне любовь к археологии.

– Они вбили в твою голову, что «Глиняная Библия» существует – вот что они сделали.

Оба замолчали. Ахмед одним глотком осушил стакан с виски и закрыл глаза. Ни ему, ни Кларе не хотелось продолжать этот разговор.

Клара легла в постель, думая о Шамасе и мысленно представляя себе, как он водит тонкой тростниковой палочкой по глиняной табличке…

2

– Кто создал первую козу?

– Он.

– А почему именно козу?

– По той же самой причине, по которой Он создал и всех других существ, населяющих землю.

Мальчик и сам знал ответы на эти вопросы, но ему нравилось задавать их своему дяде Авраму.[2] Аврам за последнее время сильно изменился: он стал каким-то странным, постоянно стремился к уединению и держался в стороне от своих сородичей, объясняя это тем, что ему нужно кое о чем подумать.

– Но я не понимаю смысла этого. Зачем Он создал коз? Для того, чтобы мы их пасли? И зачем Он создал нас, людей? Чтобы заставить нас работать?

– Тебя Он создал для того, чтобы ты учился.

Шамас замолчал. Его дядя напомнил о том, что ему сейчас следует находиться в хранилище глиняных табличек и упражняться в письме. Другой его дядя – ум-ми-а [3] – снова будет жаловаться его отцу, а тот снова будет ругать Шамаса.

Этим утром, выходя из хранилища глиняных табличек, Шамас увидел, как его дядя Аврам идет посреди стада коз, направляясь к зеленым пастбищам, и пошел вслед за ним, хотя и знал что Аврам предпочел бы остаться в одиночестве и ни с кем не разговаривать. Однако Аврам всегда проявлял терпимость по отношению к своему племяннику Шамасу. По правде говоря, он не был ему родным дядей, а являлся лишь дальним родственником матери Шамаса, хотя они и принадлежали к одному роду. Все признавали мудрость Фарры, отца Аврама, однако теперь сын пользовался не меньшим авторитетом, чем отец. Многие люди из их рода частенько обращались за советами и наставлениями не к Фарре, а к Авраму. Фарру это не обижало, ибо он достиг уже довольно преклонного возраста и большую часть дня попросту спал. После его смерти именно Аврам должен был стать его преемником.

– От таких занятий можно просто свихнуться, – сказал Шамас себе в оправдание.

– Ах вот как? И почему же?

– Дуб-cap [4], который нас обучает, – очень сердитый. Наверно, он сам еще не владеет тростниковой палочкой для письма так хорошо, как этого требуют сес-галь [5] и ум-ми-а Ур-Нисаба. Дубсар Илия, который руководит нашим обучением, не любит детей, он очень раздражительный, а еще заставляет нас повторять одни и те же фразы до тех пор, пока они не покажутся ему идеальными. Кроме того, когда в полуденное время стоит невыносимая жара, а он требует громко рассказать ему урок, то сильно гневается, если мы запинаемся. А еще он перегружает нас заданиями по правописанию и математике.

Аврам улыбнулся. Ему не хотелось потакать маленькому Шамасу и выражать ему сочувствие по поводу суровости его учителя. Шамас был самым умным мальчиком из всего рода, и его предназначение заключалось в том, чтобы учиться и затем стать писцом или священником. Их роду были нужны ученые мужи, которые смогли бы делать расчеты, необходимые для строительства оросительных каналов. А еще – вести строгий учет в житницах, контролировать распределение пшеницы и предоставление займов. А еще – накапливать и хранить сведения о растениях и животных и математические знания. А еще – уметь читать по звездам. В общем, роду были нужны люди, способные думать не только о том, как прокормить себя и своих детей.

Отец Шамаса был выдающимся писцом, наставником, и маленькому Шамасу, как и большинству членов его семьи, от рождения был дарован недюжинный ум. Этот дар нужно было обязательно использовать во благо, потому что Бог наделяет большими способностями и талантами некоторых из людей для того, чтобы они могли облегчить жизнь другим людям, а также чтобы они смогли противостоять тем, кто, будучи такими же умными, как и они, попали под влияние сил Зла.

– Ты должен вернуться, пока тебя не хватились и пока не начала беспокоиться твоя мать.

– Моя мать видела, что я пошел вслед за тобой. Она не станет волноваться, потому что знает: когда я рядом с тобой, со мной ничего не случится.

– Но она все равно будет недовольна, поскольку понимает, что ты не используешь предоставленную тебе возможность учиться.

– Дядя, дуб-cap Илия заставляет нас взывать к Нидабе, богине злаков, и утверждает, что именно она научила людей письменности.

– Ты должен запоминать то, чему тебя учит дуб-cap.

– Конечно, но неужели и ты веришь, что письменности людей научила Нидаба?

Аврам ничего не ответил. Ему не хотелось приводить в смятение ум этого мальчика, так же как пока ему не хотелось говорить и то, что он на самом деле думал. А ведь он еще до того как окончательно уверовал в Бога Единого, начал подозревать что все эти почитаемые ими боги на самом деле представляют собой лишь куски безжизненной глины. Он-то знал это наверняка, потому что его отец Фарра лепил из глины и затем передавал в храмы и дворцы статуи богов – богов, сделанных человеческими руками.

Аврам все еще помнил, как испугался его отец, когда застал сына в своей мастерской: Аврам тогда разломал несколько еще сырых фигурок, которым предстояло превратиться в «богов».

Он и сам не знал, почему так поступил, однако когда он зашел в мастерскую отца, у него вдруг возникло неудержимое желание разломать эти куски глины, пред которыми люди так глупо били земные поклоны, слепо веря в то, что приходящиеся на их долю добро и зло исходят именно от этих статуэток – фигурок, вылепленных руками его отца.

Он тогда повалил некоторые из подсыхающих в мастерской фигурок на землю и начал топтать их ногами. Затем он сел в сторонке и стал ждать кары, которая непременно должна была пасть на него. Но ничего ужасного не произошло. Значит, эти фигурки и впрямь не являлись богами, иначе они разгневались бы на Аврама и сурово покарали бы его. Однако в тот день Аврам испытал на себе лишь гнев своего отца, увидевшего, что плод его трудов превратился в обломки.

Отец стал ругать его за учиненное святотатство, но Аврам, усмехнувшись, заявил, что Фарре, как никому другому, известно – ибо именно он лепил эти фигурки, – что это всего лишь глина, а никакие не боги.

Однако затем, опомнившись, Аврам попросил у отца прощения за то, что испортил плоды его труда, и, очистив мастерскую от обломков, даже принялся замешивать глину, чтобы помочь отцу вылепить новые фигурки.

– Шамас, ты должен запоминать то, чему тебя учит Илия, ибо это поможет тебе в будущем познать истину. Настанет день, когда ты сам сможешь отделить зерна от плевел. А пока что не пренебрегай никакими знаниями.

– На днях я заговорил о Нем, и Илия сильно разозлился. Он сказал мне, что я не должен гневить Иштар, Исина, Иннаму.

– А зачем ты заговорил о Нем?

– Потому что я все время думаю о том, что ты мне рассказывал. Видишь ли, я не верю, что статуя Иштар вмещает какой-то божественный дух. А Его невозможно увидеть – стало быть, он наверняка существует.

Аврама удивила логика рассуждений мальчика: он верил в то, чего не видел, причем именно потому, что не видел. Однако Аврам понимал, насколько значимы для этого мальчика его слова, ведь, учитывая преклонный возраст Фарры, Аврам был фактически главой всего рода, и его слово имело силу закона.

– Учись, Шамас, учись. Ступай к своему учителю и дай мне возможность подумать.

– А Он с тобой разговаривает?

– Мне кажется, да.

– Он разговаривает с тобой при помощи слов? Так же, как разговариваю с тобой я?

– Нет, совсем по-другому, однако я слышу его так же отчетливо, как если бы я разговаривал с тобой. Но не следует говорить об этом никому.

– Я буду держать это в секрете.

– Это вовсе не секрет, но жизнь требует от нас умения быть осторожными. А теперь ступай и больше не зли Илию.

Мальчик поднялся с камня и ласково погладил белую козочку, которая, не обращая внимания на то, что происходит вокруг нее, безмятежно пощипывала травку.

Слегка прикусив губу, а затем улыбнувшись, Шамас обратился к Авраму с просьбой:

– Мне хотелось бы, чтобы ты рассказал, как Он придумал нас и почему Он это сделал, я запишу твой рассказ костяной палочкой для письма, которую мне подарил отец. Я использую ее только тогда, когда учитель велит мне записать что-то очень важное… А заодно и попрактикуюсь…

Аврам пристально посмотрел на Шамаса, ничего ему не отвечая. Этому мальчику было всего лишь десять лет. Сумеет ли он понять Бога? Ведь сделать это не так-то просто даже взрослому человеку. Подумав, Аврам принял решение.

– Я расскажу тебе то, о чем ты просишь. Ты запишешь все это на глиняных табличках и затем будешь их бережно хранить. Но ты не станешь говорить об их содержании другим людям до тех пор, пока я тебе этого не разрешу. О них может знать твой отец, а также твоя мать – но больше никто. Однако у меня есть одно условие: впредь ты должен выполнять все, что требует от тебя учитель. Не спорь с ним, а слушай его и запоминай все, что он говорит.

Мальчик радостно кивнул и побежал прочь. Илия опять будет сердиться на него за опоздание, но это уже было неважно Аврам раскроет ему секреты своего Бога – Бога, который был не просто куском глины.

Илия состроил недовольную гримасу, когда увидел вошедшего Шамаса, вспотевшего и запыхавшегося от бега.

– Я поговорю с твоим отцом! – пригрозил писец.

Затем он продолжил урок. Он пытался научить ребятишек пользоваться счетными таблицами, а также – что было еще важнее – научить их понимать магию чисел и математических знаков, с помощью которых определяются даже десятые доли целого.

Шамас скользил палочкой для письма по глиняной табличке, записывая объяснения Илии, чтобы позднее прочесть их своему отцу и ничего не понимающей в математике матери.

– Отец, ты не мог бы дать мне несколько чистых глиняных табличек? – спросил Шамас.

Отец Шамаса Ядин, удивившись просьбе сына, оторвал взгляд от таблички, которую держал в руках. Он как раз записывал результаты своих наблюдений за небом, которые вел уже много лет. Из восьми своих отпрысков Шамаса он любил больше всех, однако этот ребенок вызывал у него определенное беспокойство из-за чрезмерно пытливого ума. Дядя Шамаса Аврам тоже неоднократно говорил, что это очень умный мальчик.

– Илия дал тебе домашнее задание?

– Нет, дело не в этом. Дядя Аврам расскажет мне, как и почему Бог создал мир.

– А-а!

– Он мне сказал, что я могу сообщить тебе об этом.

– Вот как!

– Отец, ты мне позволишь записать то, что он будет мне рассказывать?

Отец Шамаса вздохнул. Он понимал, что бессмысленно пытаться запретить Шамасу слушать рассказы Аврама о Боге. Его сын испытывал сильную привязанность к этому своему родственнику, который был человеком чистосердечным и слишком умным для того, чтобы слепо верить, что кусок глины может быть богом. Ядин и сам в это не верил, но предпочитал помалкивать, хотя и пытался разобраться в окружающем мире и понять, почему день сменяет ночь, а ночь – день, и куда течет вода, и какую толщину имеет земля… Аврам верил в Бога, который есть начало и конец всего сущего, и ему хотелось, чтобы и Шамас познал этого Бога, а не принимал на веру то, что кусок глины может быть наделен божественной властью.

– Ты говорил об этом Илии?

– Нет. Да и зачем это делать? Так ты мне позволишь, отец?

– Да. Записывай то, что тебе будет рассказывать Аврам.

– Я буду хранить эти таблички у себя.

– Ты не отнесешь их в хранилище глиняных табличек?

– Нет, отец, Илия не поймет то, о чем мне расскажет Аврам.

– Ты уверен в этом? – насмешливо спросил отец. – Илия – умный человек, хотя ему и недостает терпения, необходимого при обучении детей. Не забывай, что Илия умен, Шамас, и относись к нему с уважением.

– Я отношусь к нему с уважением, отец. Однако Аврам мне сказал, что только он решает, кому и что можно рассказать о Боге.

– Поступай так, как тебе велит Аврам.

– Спасибо, отец. Я попрошу маму, чтобы она приглядывала за этими табличками и никому не позволяла их трогать.

Вскочив на ноги, мальчик выбежал из дома и отправился на поиски матери. Затем он накопает глины в небольшом карьере, где и его отец берет глину для табличек. Ему не терпелось побыстрее начать эту работу. На следующий день он снова пойдет к Авраму. Тот обычно уходил пасти коз еще до рассвета, потому что, как он объяснял, это самое лучшее время для размышлений.

Шамас очень не любил вставать в такую рань, однако он решил сделать это ради того, чтобы послушать повествование Аврама.

Мальчик сгорал от нетерпения: он был уверен, что его дядя вот-вот откроет ему величайшие тайны. В последнее время он частенько не мог заснуть ночью, размышляя над тем, откуда появился первый мужчина и откуда взялась первая женщина, а также первая курица и первая корова. А еще ему хотелось узнать кто первый придумал, как печь хлеб, и каким образом писцы постигли магию чисел. Он отчаянно пытался найти ответы на эти вопросы, пока, наконец, не засыпал – изнуренный и разочарованный тем, что эти тайны так ему и не открылись.

Мужчины сидели возле дома Фарры, который был уже древним стариком, и терпеливо ждали. Он велел им собраться у своего дома. По правде говоря, к ним хотел обратиться Аврам, однако формально главой рода по-прежнему был его отец, Фарра, а потому именно его Аврам попросил созвать всех мужчин рода.

– Нам нужно покинуть Ур, – сказал собравшимся Фарра. – Мой сын Аврам объяснит вам, почему. Иди сюда, Нахор, сядь рядом со мной, пока будет говорить твой брат.

Аврам, встав перед собравшимися, переводил взгляд с одного лица на другое, и все разговоры постепенно стихли. Затем Аврам взволнованно возвестил о том, что Фарра поведет свой род в Ханаан – землю, указанную им Богом, чтобы они там жили и чтобы там у них рождались дети и дети их детей. Нужно было подготовиться к этому путешествию, и как только все будут готовы, род двинется в путь.

Решение Фарры вызвало большую обеспокоенность у всех присутствующих, а сын главы рода Нахор откровенно высказался против. Всем остальным тоже очень нелегко было свыкнуться с мыслью, что надо покинуть Ур. Здесь родились их отцы и деды. В этих местах испокон веков паслись их стада и каждый занимался привычным ему делом. Ханаан же, как все думали, находился очень далеко отсюда – за тридевять земель. Тем не менее, у многих в душе уже давно теплилась надежда на лучшую жизнь – жизнь на землях, где хорошо плодоносят фруктовые деревья, где много пастбищ с сочной травой и полноводных рек, благодаря которым смогут утолять жажду и люди, и скот.

В Уре им приходилось бороться с засушливой пустыней: люди копали каналы, чтобы отвести воду из Евфрата и оросить ею землю, – иначе нельзя было вырастить пшеницу, необходимую для приготовления хлеба. Их жизнь была нелегкой, даже с учетом того, что некоторые мужчины из рода Фарры были писцами и могли рассчитывать на покровительство священников Храма и чиновников Дворца. В роде Фарры имелись также и искусные ремесленники да и принадлежащие роду стада были весьма многочисленными. Козы и овцы полностью обеспечивали молоком и мясом весь род, однако в Уре уж слишком часто приходилось смотреть на небо в надежде на то, что боги наконец-то пошлют дождь, который напоит сухую землю и наполнит водой искусственные водоемы.

Они знали, что им все же придется собрать свое имущество и, погоняя стада, отправиться на север, вверх по течению Евфрата. Однако прежде несколько дней уйдет на то, чтобы подготовиться к путешествию и проститься с друзьями и родственниками, ибо не все из них смогут отправиться в путь. Больные и старые люди, которые передвигались с трудом, должны были остаться под присмотром своих более молодых родичей, которых когда-нибудь тоже призовут в Ханаан. Каждая семья сама решала, кто из ее членов отправится в путь, а кто останется.

Ядин, отец Шамаса, собрал своих ближайших родственников: жену, уже взрослых детей и их жен, дядьев и их детей, которые, в свою очередь, тоже привели своих детей. В общем, все ближайшие родственники собрались рано утром в его доме, где благодаря стенам из глиняных кирпичей не ощущался утренний холод.

– Мы пойдем вместе с Фаррой в землю Ханаанскую. Однако некоторые из вас останутся в Уре, чтобы присматривать за имуществом, которое мы не можем взять с собой. Те, кто болен, тоже останутся в Уре, вы позаботитесь и о них. Ты, Хосен, станешь во главе тех из нашего рода, кто не покинет Ур.

Хосен, младший брат Ядина, облегченно вздохнул. Ему не хотелось уходить из Ура: он жил в храме, его обязанностью было составление писем и торговых договоров, и ему вовсе не хотелось утратить знания о тех тайнах, которые скрывают в себе цифры и небесные светила.

– Наш отец, – продолжал Ядин, – уже слишком стар и не сможет отправиться с нами в путь. Он едва стоит на ногах, и уже случалось, что он ничего перед собой не видел и не мог произнести ни слова. Ты, Хосен, позаботишься о нем. А из наших сестер здесь останется Джамисаль. Она – бездетная вдова, а потому сможет ухаживать за нашим отцом.

Шамас, затаив дыхание, слушал распоряжения своего отца От нетерпения у него едва не начались спазмы в животе: уж очень ему хотелось побыстрее отправиться на поиски той земли, о которой говорил Аврам. Однако тут ему в голову пришла мысль, сильно его встревожившая: если они отправятся в путь то он не сможет записать историю мира, которую ему обещал рассказать Аврам.

– А сколько времени у нас уйдет на это путешествие?

Вопрос мальчика удивил Ядина, ибо если ребенок перебивал взрослых, то это считалось дерзостью. Ядин так сурово взглянул на сына, что тот, покраснев, опустил взгляд и пробормотал слова извинения.

Тем не менее Ядин ответил на вопрос Шамаса.

– Я не знаю, как долго мы будем идти в Ханаан, и не придется ли нам по дороге задержаться в каком-нибудь месте. Да и кто может заранее знать, что ждет его в предстоящем путешествии? Так что давайте пока подготовимся к тому, чтобы по сигналу Фарры отправиться в путь.

Шамас увидел вдалеке коренастую фигуру Аврама и бегом бросился к нему. Он уже два дня искал встречи со своим дядей, и лишь теперь ему представилась такая возможность.

Аврам улыбнулся, увидев, что к нему бежит Шамас, лицо которого раскраснелось от жары и физических усилий. Воткнув свой посох в землю, Аврам стал ждать, когда мальчик приблизится к нему, а заодно поискал взглядом какое-нибудь дерево, в тени которого можно было бы укрыться от солнечных лучей.

– Тебе нужно немного отдохнуть, – сказал он подбежавшему Шамасу. – Давай присядем у смоковницы – у той, что растет возле колодца.

– Когда ты начнешь рассказывать мне историю сотворения мира?

– А-а, вот что тебя волнует!

– Если мы отправимся в путь, то не сможем замешивать глину для приготовления табличек. Мой отец разрешил мне взять с собой лишь самые необходимые вещи.

– Шамас, ты запишешь историю сотворения мира, ибо тебе благоволит сам Господь. А потому ты не должен переживать. Он сам решит, как и когда.

Мальчик не смог скрыть своего разочарования. Он не хотел ждать, потому что ощущал настоятельную потребность в том, чтобы записать эту историю и понять, почему Бог решил создать мир. Шамас, как ни старался, самостоятельно этого уразуметь не мог. Единственное объяснение, которое ему приходило в голову, так это что Бог создал людей для того, чтобы играть с ними, как сестры Шамаса играют со своими куклами. А еще Шамас, хотя ему это было и неприятно, испытывал необходимость кое в чем признаться Авраму.

– А Илия тоже отправляется в Ханаан?

– Нет.

– Я буду по нему скучать. Иногда мне кажется, что он прав, когда сердится на меня за то, что я не слушаю его объяснений, и…

Мальчик замолчал, не зная, стоит ли ему продолжать. Аврам не торопил Шамаса, позволяя ему самостоятельно принять решение.

– Я пишу хуже всех учеников, в моих табличках с упражнениями полно ошибок… Сегодня я сделал ошибку в упражнении по проведению расчетов. Я обещал своему отцу и Илии, что исправлюсь, что им больше никогда не придется упрекать меня в невнимательности, однако я не мог не сказать тебе обо всем этом, хотя ты, возможно, захочешь, чтобы историю сотворения мира записал кто-нибудь другой – тот, кто не делает ошибок при письме…

Шамас замолчал, ожидая, что же по этому поводу скажет Аврам. Он нервно кусал губы, искренне сожалея, что не был прилежным учеником. Илия не раз упрекал Шамаса в том, что он попусту теряет время, думая о чем-то своем и задавая нелепые вопросы. А еще Илия часто жаловался отцу Шамаса, и тот наказывал своего сына. Но хуже всего для Шамаса было то, что отец говорил ему о своем разочаровании в нем. Шамас очень боялся, что и Аврам может в нем разочароваться, а это будет означать крушение его надежд – он никогда не сможет записать историю сотворения мира.

– Ты не был достаточно прилежным учеником.

– Да, это так, – подтвердил мальчик, и в его голосе было слышно отчаяние.

– И тем не менее, ты считаешь, что, если я расскажу тебе историю сотворения мира, ты сумеешь записать ее без ошибок?

– Да, да, сумею! Во всяком случае, попытаюсь. Я думаю, что будет лучше, если ты станешь рассказывать мне ее понемножку, а я затем, придя домой, буду без спешки записывать услышанное, тщательно выводя значки на глине. Каждый день я буду показывать тебе то, что накануне записал, и если все будет правильно, ты тогда будешь рассказывать дальше…

Аврам пристально посмотрел на Шамаса. Для него не имело значения ни то, что из-за своей импульсивности этот мальчик делал ошибки при письме, ни то, что пытливый ум Шамаса понуждал его задавать учителю Илии вопросы, на которые тот не мог ответить, ни то, что свободолюбивый характер мальчика не позволял ему в достаточной степени сосредоточиваться на объяснениях писца.

При всех своих недостатках Шамас обладал очень важными добродетелями, главной из которых было умение думать. Когда он задавал какой-либо вопрос, то ожидал услышать логически обоснованный ответ и не довольствовался тем, что взрослые обычно говорят детям, лишь бы те оставили их в покое.

В глазах Шамаса светилась мысль, и Аврам не сомневался, что среди многочисленных детей его рода именно этот мальчик лучше всего сумеет понять замысел Божий.

– Хорошо, я расскажу тебе историю сотворения мира. Я начну с того дня, когда Бог решил отделить свет от тьмы. А пока что ступай домой. Я сам позову тебя, когда наступит подходящий момент.

3

Снаружи стояла адская жара: термометры в Севилье показывали сорок градусов. Мужчина провел рукой по макушке, на которой уже не осталось ни единого волоса. Его глубоко посаженные голубые глаза со стальным блеском были прикованы к экрану монитора: несмотря на то что этому человеку было уже далеко за восемьдесят, он страстно увлекся Интернетом.

Раздавшийся телефонный звонок заставил его вздрогнуть.

– Слушаю.

– Энрике, мне только что звонил Роберт Браун. Произошло именно то, чего мы опасались: девчонка выступила на конгрессе в Риме.

– И рассказала…

– Да.

– Ты уже говорил с Франком?

– Минуту назад.

– Джордж, что мы будем делать?

– То, что и планировали. Мы ведь Альфреда предупреждали, и не раз.

– Ты уже начал реализацию нашего плана?

– Да.

– А Роберт сумеет сделать все, что от него требуется?

– Роберт? Ты ведь знаешь, что он умен, да и подчиняться способен. Он сделает то, что я ему скажу, и не будет задавать лишних вопросов.

– Ты еще в детстве лучше всех управлялся с ниточками кукол-марионеток, которых нам дарили на Рождество.

– Управляться с ниточками, манипулируя людьми, намного сложнее.

– Только не для тебя. Так или иначе, наступил момент, когда нужно, наконец, расставить точки над «i». A как там Альфред? Он с тобой не связывался?

– Нет, не связывался.

– Надо бы с ним поговорить.

– Поговорим, хотя это бесполезно. Он хочет разыграть свою партию, и мы, конечно же, с этим согласиться не можем. Однако у нас пока нет возможности что-либо предпринять, кроме как установить слежку за его внучкой. Нельзя допустить, чтобы ей в результате досталось то, что должно принадлежать нам.

– Ты прав, хотя мне и не нравится, что нам придется вступить в конфликт с Альфредом. Должен же быть какой-то способ его уговорить.

– По прошествии стольких лет он решил выступить с сольной партией. С его стороны это предательство.

– И все же с ним нужно договориться. По крайней мере, попытаться.

Едва он положил телефонную трубку, как его внимание привлек звук чьих-то поспешных шагов. В комнату, словно ураган ворвался высокий, стройный и симпатичный молодой человек одетый в костюм для верховой езды.

– Привет, дедушка. Ух, я весь вспотел!

– Не сомневаюсь. Мне кажется, что это не очень умная затея – заниматься верховой ездой в такую жару.

– Альваро пригласил меня взглянуть на бычков, которых он купил.

– Надеюсь, вы не стали с ним заниматься конной корридой и колоть этих бычков деревянными копьями?

– Нет, дедушка, я ведь тебе обещал, что не буду этого делать.

– Как будто ты выполняешь свои обещания… А где сейчас твой отец?

– В кабинете.

– Ты дашь мне возможность поработать?

– Дедушка, ты уже вышел из того возраста, когда надо работать! Оставь свои дела, и пойдем пообедаем в клубе.

– Ты прекрасно знаешь, что я ненавижу тех, кто вечно торчит в этом клубе.

– Да ты и всю Севилью ненавидишь. Не ходишь ни на какие приемы. Бабушка права: ты – очень скучный человек.

– Бабушка всегда права. Да, я скучный человек, однако и мне наскучили все эти люди.

– Это все оттого, что у тебя английское воспитание.

– Пусть даже и так, только оставь меня в покое, мне нужно кое о чем подумать. А где твоя сестра?

– Она уехала в Марбелью. Ее пригласил кто-то из семейства Коль.

– Уехала и со мной даже не попрощалась… Ваши манеры ухудшаются день ото дня.

– Да ладно, дедушка, не будь таким дремучим! Кроме того, Елене не нравится жить за городом. Только тебе, папе и мне нравится здесь, в загородной усадьбе, а бабушке, маме и Елене – нет. Они тут задыхаются среди огромного количества быков и лошадей. Так ты идешь в клуб или нет?

– Я остаюсь здесь. У меня нет никакого желания выходить из доме в такую жару.

Когда старик остался один, он вздохнул и улыбнулся. Его внук был неплохим парнем. Во всяком случае, не таким непоследовательным, как внучка. Что ему не нравилось в них обоих, – так это чрезмерное увлечение светской жизнью. Он в течение всей своей жизни предпочитал поменьше общаться с посторонними людьми. Его жена, Росио, стала для него настоящим подарком судьбы. Они познакомились совершенно случайно, влюбились друг в друга, и Росио настояла на том, чтобы они поженились. Ее отец поначалу противился, а затем понял, что этого не избежать, к тому же у его будущего зятя была неплохая репутация. В общем, Энрике женился на дочери представителя режима Франко в этой провинции, разбогатевшего в послевоенные годы благодаря всевозможным спекуляциям. Тесть взял его в свой бизнес, а чуть позже Энрике занялся импортно-экспортными операциями и со временем стал очень богатым человеком. Однако Энрике Гомес Томсон всегда предпочитал действовать очень осмотрительно и привлекать к себе не больше внимания, чем действительно было необходимо. Он был главой респектабельной севильской семьи, которая имела хорошие связи, пользовалась авторитетом, а члены этой семьи никогда не давали повода для сплетен.

Энрике всегда испытывал благодарность к своей жене. И в самом деле, без нее он не смог бы добиться такого успеха.

Он подумал о Франке и Джордже. Им тоже повезло в жизни, хотя, в общем-то, судьба явно не баловала их, не преподносила нежданных подарков. Просто они были умнее других людей и многого добились.

Роберт Браун с размаху ударил кулаком по столу и тут же почувствовал острую боль в руке. Он уже больше часа сидел у телефона. Сначала ему позвонил Ральф и рассказал о выступлении Клары Танненберг на конгрессе, после чего у Роберта даже разболелся живот. Затем Роберту пришлось поставить в известность о произошедшем своего «покровителя» – Джорджа Вагнера – и выслушать от него упреки в том, что он не сумел помешать выступлению этой девчонки на конгрессе.

Клара была очень своенравной особой, причем с самого рождения. Как вообще могло получиться, что у Альфреда родилась такая внучка? Его сын, Гельмут, был совершенно другим человеком и никогда не доставлял Альфреду никаких неприятностей. Жаль, что он умер так рано.

Сын Альфреда, будучи человеком очень умным, никогда не допускал оплошностей. Отец научил его, как оставаться невидимым, и он хорошо усвоил этот урок. А вот Клара… Клара вела себя как избалованный ребенок. Альфред прощал ей то, чего не простил бы Гельмуту. Он буквально нянчился со своей внучкой, родившейся от смешанного брака, даже когда она уже стала взрослой.

Гельмут женился на иракской девушке с черными как смоль волосами и кожей цвета слоновой кости. Альфред одобрил этот брак, который показался ему выгодным, ибо его сын породнился со старинной иракской семьей, влиятельной и богатой, даже очень богатой, к тому же имевшей могущественных друзей в Багдаде, Каире и Аммане, а потому уважаемой везде и всеми. Кроме того, Ибрагим – отец Hyp, жены Гельмута, – был человеком образованным и высококультурным.

Роберт стал думать о Hyp. Она никогда ничем не выделялась, разве что своей красотой, а Гельмут, похоже, был от нее без ума. Впрочем, она, возможно, была намного умнее, чем казалось Этих мусульманок разве поймешь?

Сын и невестка Альфреда погибли, когда Клара была еще совсем ребенком, и Альфред стал чрезмерно баловать свою внучку. Роберту Клара никогда не нравилась. При каждой их встрече он раздражался из-за того, что она называла его «дядя Роберт», его злила ее чрезмерная самоуверенность, порой перерастающая в дерзость, и выводила из себя пустая болтовня этой девчонки.

Когда Альфред отправил ее в США и попросил Роберта позаботиться о ней, Роберту было страшно даже представить, скольких ему это будет стоить хлопот, однако он не мог отказать Альфреду, ведь тот был его компаньоном и близким другом «покровителя» Роберта Джорджа Вагнера. В общем, Роберт постарался отправить Клару как можно дальше от Вашингтона и с этой целью помог ей поступить в Калифорнийский университет. К счастью, она влюбилась в Ахмеда, человека довольно разумного, с которым можно было иметь дело. Выдать ее замуж за Ахмеда Хусейни казалось настоящей удачей, ибо совместно с семьей Хусейни можно было проворачивать серьезные дела. И Альфред, и Роберт быстро нашли с Ахмедом общий язык. Однако Клара так и осталась для Роберта большой проблемой.

Разговор с Ральфом Бэрри испортил Роберту настроение на весь оставшийся день. У него разболелась голова – и это в тот момент, когда ему предстояло отобедать вместе с вице-президентом и с группой друзей-бизнесменов, горящих желанием узнать дату начала бомбардировок Ирака. Но это были цветочки: последовавший затем разговор с «покровителем» привел Роберта в совсем уж угнетенное состояние. Вагнер требовал, чтобы Роберт восстановил контроль над ситуацией, а если у него это не получится, грозился вмешаться лично. Теперь, когда громогласно, на весь мир было объявлено о существовании «Глиняной Библии», нельзя было допустить, чтобы эта самая «Глиняная Библия» попала к Альфреду и его внучке. Приказ Вагнера был однозначным: завладеть «Глиняной Библией», чего бы это ни стоило.

– Смит, соедини меня еще раз с Ральфом Бэрри.

– Хорошо, мистер Браун. Кстати, только что звонила секретарь сенатора Миллера, чтобы уточнить, будете ли вы участвовать в пикнике, который организует супруга сенатора в конце этой недели.

«Еще одна дура, – подумал Браун. – Каждый год – один и тот же нелепый спектакль: пикник на природе в ее поместье в Вермонте, где она потчует гостей лимонадом и бутербродами заставляя всех сидеть на расстеленных на земле кашемировых одеялах».

Однако Браун понимал, что ему придется туда поехать, потому что Фрэнк Миллер – не просто сенатор: он техасец, связанный с нефтяным бизнесом. В пресловутом пикнике будут участвовать министр обороны, министр юстиции, госсекретарь, советник по национальной безопасности, директор ЦРУ… А еще – «покровитель» Роберта. Это была прекрасная возможность поговорить о делах, не привлекая ничьего внимания, – именно потому, что они будут это делать на глазах у сотен людей. Жаль только, что придется сидеть на земле, есть бутерброды и делать вид, что тебе это нравится. Каждый сентябрь этот чертов пикник превращался для Роберта в настоящий кошмар.

Зазвонил телефон, и раздавшийся в трубке голос Ральфа Бэрри вывел Роберта из задумчивости.

– Я слушаю, Роберт…

– Ральф, как ты думаешь, случайно никому не пришло в голову, что госпожа Танненберг как-то связана с нами?

– Нет, это исключено. Я тебе уже сказал, что ты не должен беспокоиться по этому поводу. Даже учитывая протесты некоторых профессоров, было очень трудно помешать ей и Ахмеду участвовать в конгрессе. Ахмед Хусейни уже несколько лет тесно общается со многими археологами, поскольку провести раскопки в Ираке без его одобрения практически невозможно.

– Хорошо, пусть даже и так, однако тебе все же следовало воспрепятствовать их участию в конгрессе.

– Роберт, это было невозможно. Никто не мог запретить им участвовать в заседании по Месопотамии – тем более если человек намеревается выступить с докладом. Мне не удалось ее отговорить. Она меня уверяла, что ее выступление на конгрессе одобряет дедушка и что для тебя этого достаточно.

– Альфред совсем из ума выжил.

– Может быть. Так или иначе, его внучка буквально бредит какой-то там «Глиняной Библией»… Как ты думаешь, она и в самом деле существует?

– Да. Однако не надо было во всеуслышание заявлять о ее существовании – по крайней мере, до поры до времени. Рано или поздно мы ее найдем, и она будет наша.

– Но каким образом?

– Единственное, что мы можем сделать, так это помочь Кларе и Ахмеду ее найти, и как только это произойдет… Учитывая сложившуюся ситуацию, нам придется изменить наши планы. Сумеют ли они сформировать группу археологов, чтобы начать раскопки? Нам нужно найти какой-нибудь способ, чтобы незаметно посодействовать им в получении финансирования. Надо что-нибудь придумать.

– Роберт, ситуация в Ираке отнюдь не благоприятствует организации раскопок. Все европейские правительства, не говоря уже о нашем, настоятельно советуют своим гражданам не посещать тот регион. Отправиться туда сейчас равносильно самоубийству. Нам придется подождать.

– Ну что ты говоришь, Ральф! Пойми, сейчас, наоборот, самый лучший момент для того, чтобы поехать в Ирак. Однако когда мы окажемся там, надо будет все делать именно так, как я задумал. Ирак сейчас превратился в страну больших возможностей, и только дураки не понимают этого.

– Профессор Ив Пико – единственный, кого, похоже, заинтересовал рассказ Клары. Он сказал мне, что ему хотелось бы переговорить с Ахмедом. Так что мне делать?

– Пусть поговорят. Ахмед – не проблема. Он знает, как ему следует поступить. Однако сначала попроси его, чтобы он отправил свою супругу обратно в Багдад – или к чертям собачьим. Так или иначе, она должна уехать, пока еще не подставила всех нас.

Ральф про себя засмеялся. Женоненавистничество Роберта Брауна казалось просто какой-то патологией. Он питал к женщинам отвращение и всегда чувствовал себя в их обществе неловко. Роберт был закоренелым холостяком, и за ним никогда не замечалось каких-либо амурных отношений. Даже с женами Своих друзей ему лишь с трудом удавалось быть любезным. В отличие от других руководителей, у него не было даже секретарши, и ее функции выполнял Смит – шестидесятилетний, всегда щегольски одетый полиглот, который чуть ли не всю свою жизнь проработал вместе с Робертом Брауном.

Хорошо, Роберт, я подумаю, как сделать так, чтобы Клара вернулась в Багдад. Поговорю с Ахмедом. Однако с этой женщиной не так-то просто справиться: это упрямая и спесивая особа.

«Такая же, как ее отец и ее дедушка, – подумал Браун. – Только не такая умная, как они».

* * *

Вице-президент предпочитал испанскую кухню, поэтому он предложил пообедать в испанском ресторане неподалеку от Капитолия.

Роберт Браун приехал первым. Он всегда был исключительно пунктуальным. Ему не нравилось ждать, а особенно не нравилось когда его заставляли ждать. Сейчас ему оставалось только надеяться, что вице-президент не задержится из-за какого-нибудь появившегося в самый последний момент срочного дела.

Один за другим подходили и все остальные: Дик Гарби, Джон Нелли и Эдвард Фокс. Человек из Белого Дома приехал последе ним и пребывал в прескверном настроении.

Он тут же объяснил, что возникли осложнения в переговорах с европейцами по поводу одобрения Советом Безопасности ООН военной акции против Ирака.

– Вокруг полно всяких придурков. Французы, как обычно, затевают собственную игру. Они по-прежнему уверены, что от них что-то зависит, хотя на самом деле ничего не решают. Немцы занимаются двурушничеством: Германия имеет моральные обязательства перед нами и должна поддерживать нас, однако их красно-зеленое правительство очень озабочено тем, чтобы о нем хорошо отзывалась либеральная пресса: дескать, необходимо выполнять обещания, данные избирателям.

– Мы всегда можем положиться на Великобританию, – произнес Дик Гарби.

– Да, но этого недостаточно, – мрачно заметил представитель Буша. – Приходится также договариваться с итальянцами, испанцами, португальцами, поляками и еще черт знает с кем, хотя они и не имеют большого веса. Пытаются, конечно, важничать, но на самом деле знают свое место. Мексиканцы тоже слегка взбунтовались, а русские и китайцы радостно потирают руки, видя, что дела у нас идут не ахти как.

– Когда мы нападем на Ирак? – напрямик спросил Роберт Браун.

– Приготовления идут полным ходом. Как только ребята из Пентагона нам скажут, что они готовы, мы начнем массовые бомбардировки Ирака. Думаю, месяцев через пять-шесть, не больше. Сейчас сентябрь, стало быть – весной. Я вас заранее предупрежу.

– Надо бы начать создавать Комиссию по восстановлению Ирака, – сказал Эдвард Фокс.

– Да, мы об этом уже думаем, – согласился вице-президент. – Дня через три-четыре вам позвонят. Пирог хоть и очень большой, но надо подбежать к нему первыми, чтобы ухватить самые лучшие куски. Скажите мне, на что конкретно вы претендуете, и мы подумаем, насколько это реально.

Лакомясь треской, приготовленной по северо-испанскому рецепту, четверо мужчин обговаривали основные проблемы того бизнеса, которым они рассчитывали заняться в Ираке. Все они интересовались проектами, связанными со строительством, добычей нефти, поставкой различного оборудования. В Ираке многое будет разрушено, и затем, соответственно, все это придется восстанавливать…

По мнению всех четверых, обед удался на славу. В конце недели им снова предстояло увидеться – на пикнике в усадьбе четы Мюллер. Там они собирались продолжить этот разговор – если, конечно, их жены дадут им это сделать.

Роберт Браун возвратился в офис своего фонда, расположенный в здании, построенном из стекла и бетона, неподалеку от Белого Дома. Вид из окон был просто замечательный. Впрочем, Роберту никогда не нравился Вашингтон: он предпочитал Нью-Йорк, где его фонду принадлежало небольшое здание. Это был старинный дом конца восемнадцатого века, построенный эмигрантом из Германии, разбогатевшим на торговле тканями, которые он импортировал из Европы. Именно это здание в свое время стало первой резиденцией фонда, и хотя сейчас без него уже вполне можно было обойтись, Роберт упорно не хотел его продавать. Когда он приезжал в Нью-Йорк, то проводил наиболее важные встречи в своем кабинете в этом здании – красивом двухэтажном особняке, фасад которого выходил на Центральный парк. Помещения первого этажа были переоборудованы под рабочие кабинеты, а на втором этаже находились гостиная и спальня.

Ральфу Бэрри тоже нравился этот старинный дом. Когда он приезжал в Нью-Йорк, всегда работал именно в нем. Это для Роберта Брауна было еще одним аргументом в пользу того, что не следовало продавать этот дом, ведь, в конце концов, Бэрри был его заместителем и главной движущей силой фонда.

– Смит, я хочу поговорить с Полом Дукаисом. Прямо сейчас.

Не прошло и минуты, как Роберт услышал в телефонной трубке хриплый голос Дукаиса.

– Пол, дружище, хочу предложить тебе поужинать вместе.

– Хорошо, Роберт. А когда?

– Сегодня вечером.

– О, это невозможно! Жена тащит меня в оперу. Давай перенесем на завтра.

– Осталось очень мало времени, Пол. Мы вот-вот начнем войну, так что лучше забудь про оперу и тому подобное.

– Война войной, а сегодня я иду в оперу. Прежде чем отправиться на войну, нужно обеспечить прочный мир на семейном фронте. Дорис и так ворчит на меня за то, что я не хожу с ней на светские мероприятия, посещать которые якобы необходимо для поддержания положительного имиджа нашей семьи. Роберт, я уже дал обещание ей и дочери, а потому, даже если мы развяжем третью мировую войну, я все равно сегодня вечером пойду в оперу. Давай поужинаем вместе завтра.

– Ладно, черт с ним, с ужином, давай тогда лучше встретимся завтра утром, причем пораньше. Я тебя приглашаю на завтрак к себе домой. Это лучше, чем разговаривать в моем кабинете или в твоем. Как насчет семи утра?

– Роберт, не вдавайся в крайности. Я приду к тебе домой в восемь.

Браун закрылся в своем кабинете. В половине восьмого Смит негромко постучал в дверь.

– Мистер Браун, я вам еще нужен?

– Нет, Смит, иди домой. Увидимся завтра.

Затем Браун еще некоторое время работал в одиночестве: он составлял подробный план того, что предстояло сделать в ближайшие месяцы. До начала военных действий оставалось уж не так много времени, и ему хотелось предусмотреть буквально каждую мелочь.

* * *

Ральф Бэрри столкнулся в дверях Дворца конгрессов с худощавым молодым человеком с каштановыми волосами, который взволнованно спорил с охранником, требуя, чтобы его пропустили внутрь.

Бэрри невольно обратил внимание на этого настойчивого юношу. Он явно не был ни археологом, ни журналистом, ни историком. Более того, он отказывался сообщить, кто он такой, но при этом требовал, чтобы его впустили. В этот момент подъехало заказанное Ральфом такси, поэтому ему так и не довелось узнать, чем закончилось препирательство между этим незнакомцем и охранником.

Солнце ярко освещало монумент на пьяцца дель Пополо – площади Народа. Ральф Бэрри и Ахмед Хусейни обедали вместе в ресторане «Ла Болоньеза». Как обычно, здесь было много приезжих. Впрочем, они оба тоже были приезжими.

– Объясните мне, где именно находятся развалины здания. Мистер Браун настаивает на том, чтобы вы сообщили мне точные координаты этого места. А еще мне хотелось бы знать, что вам необходимо для того, чтобы провести раскопки самостоятельно. У нас нет возможности открыто в этом участвовать. Если станет известно, что зарегистрированный в Соединенных Штатах фонд потратил хотя бы доллар на раскопки в Ираке, разразится настоящий скандал. Еще одна проблема: ваша супруга Клара. Вы можете ее хоть как-то контролировать? Она… Простите меня за такие слова, но она ведет себя уж слишком опрометчиво.

Когда разговор зашел о Кларе, Ахмед почувствовал себя неловко. Он все-таки был иракцем, а в этой стране не принято в разговоре с чужими людьми обсуждать женщин, а тем более своих жен.

– Клара очень гордится своим дедушкой.

– Весьма похвально, однако самое лучшее, что она могла бы сделать для своего дедушки, – так это не афишировать его участие в этом деле. Альфред Танненберг добился успеха в своем бизнесе, все время оставаясь в тени. Вы прекрасно знаете, каким щепетильным в этом отношении он всегда был. Поэтому мы не понимаем, какой смысл в том, чтобы сейчас громогласно заявлять о существовании «Глиняной Библии». Как только Соединенные Штаты расправятся с режимом Хусейна, мы сможем организовать длительную археологическую экспедицию для проведения раскопок. Может, вы попросите Альфреда, чтобы он поговорил с Кларой и объяснил ей, что к чему…

– Альфред болен. Я не стану утомлять вас перечислением всех его недугов. Ему уже восемьдесят пять лет, и у него обнаружили раковую опухоль в печени. Мы не знаем, сколько ему осталось жить. К счастью, голова у него еще прекрасно работает. Он по-прежнему чертовски умен и по-прежнему руководит всем своим бизнесом, не желая передавать бразды правления никому. Что касается Клары, то она – его любимая внучка, и он не станет осуждать ее за то, что она говорит или делает. Это он решил, что настал момент извлечь на божий свет «Глиняную Библию». Я знаю, что Джордж Вагнер и Роберт Браун впервые в жизни разошлись с ним во мнениях, но вы же прекрасно понимаете, насколько трудно противиться его воле. Кстати, Ральф, вы зря надеетесь на то, что вторжение в Ирак станет для американской армии легкой прогулкой. Ничего хорошего от этой операции ждать не следует.

– Не будьте таким пессимистом. Вы увидите, как все изменится. Саддам стал проблемой для всех. А с вами ничего плохого не произойдет. Мистер Браун позаботится о том, чтобы вы смогли вернуться в Соединенные Штаты. Поговорите с Альфредом.

– С ним бесполезно разговаривать. Почему бы с ним не поговорить мистеру Вагнеру или мистеру Брауну? Танненберг прислушается скорее к ним, чем ко мне.

– Мистер Браун не может разговаривать с Ираком. Вы же знаете, что телефонные линии прослушиваются и любой звонок в Ирак записывается. Что касается Джорджа Вагнера… Он своего рода бог, и я не вхожу в состав его небесной свиты. Я – всего лишь сотрудник нашего фонда.

– Тогда не переживайте насчет Клары: находясь в Ираке, она не представляет для вас никакой проблемы. Я расскажу вам, что нужно для самостоятельного проведения раскопок. Правда, у меня возникают сомнения, что мы сможем организовать раскопки в обстановке, когда моя страна находится в блокаде. Саддам сейчас меньше всего думает о том, как найти глиняные таблички с клинописью. Может получиться так, что мы не соберем достаточного количества людей для проведения раскопок, а тем, кто все-таки согласится участвовать в экспедиции, придется выдавать плату за работу буквально каждый день.

– Скажите мне, какая требуется сумма. Я постараюсь ее раздобыть.

– Вы прекрасно понимаете, что наша главная проблема не в деньгах. Нам нужны археологи. Оборудование и материалы может закупить и сам Альфред, а вот высококлассных специалистов в Ираке нет – они все обосновались в Европе и Соединенных Штатах. Моя страна экономически истощена, и мы едва в состоянии сохранять хотя бы то, что находится в наших музеях.

– Альфред не должен финансировать эту экспедицию – по крайней мере, напрямую. Это привлекло бы слишком много внимания. В Ираке тысячи недоброжелательных глаз, а потому было бы правильнее обеспечить финансирование извне, через какой-нибудь европейский университет. Профессор Ив Пико хотел бы с вами поговорить. Он эльзасец, человек незаурядный. Преподавал в Оксфорде и…

– Я знаю, кто такой Пико. Надо заметить, у меня к нему двойственное отношение. Уж слишком он нестандартно мыслит, и злые языки поговаривают, что его вежливо попросили из Оксфорда за амурные связи с одной из студенток. В Оксфорде это строго-настрого запрещено. Пико – человек, не считающийся ни с какими условностями, он не придерживается каких-либо правил или норм морали.

– Только не говорите мне, что в сложившейся ситуации вас все еще волнуют какие-то там условности и нормы. Пико может поднять на ноги целый отряд своих бывших студентов, которые его обожают. К тому же он богат. Его отец владеет банком на одном из Британских островов. Точнее говоря, этот банк изначально принадлежал родителям матери Пико, там и сейчас работает вся их семья, кроме Ива. Ив Пико – несносный, нудный и деспотический человек. Я бы сказал, что он удачливый археолог, правда, главная его удача – то, что за его спиной стоит очень даже денежное семейство. Я понимаю, что он для вас отнюдь не лучший вариант, однако он единственный, кто заинтересовался двумя глиняными табличками, которые нашел Альфред. В общем, сами решайте, станете вы с ним разговаривать или нет. Пико – единственный, кто, не взирая ни на что, может отправиться сейчас на раскопки в Ирак.

– Я поговорю с ним, хотя мне и не очень нравится данный вариант.

– Ахмед, извините за откровенность, но других вариантов у вас нет. Кстати, Роберт хочет, чтобы вы отвезли его письмо Альфреду. Он пришлет его завтра. Из Вашингтона сюда приедет некий человек, который передаст это письмо мне, а я передам его вам. Вы ведь наверняка знаете, что они оба всегда предпочитают общаться при помощи личных курьеров. Ответ Альфреда на этот раз мы будем ожидать в Аммане, а не в Каире.

– Знаете, меня тоже мучает вопрос: почему именно сейчас Альфред решил объявить о существовании этих табличек и почему мистер Браун, несмотря на свое недовольство сообщением Клары, решил нам помогать.

– Я этого не знаю, Ахмед, но они всегда все предусматривают.

4

– Поешь хоть немного, Мерседес.

– Я не голодна, Карло.

– А ты заставь себя и поешь, – настаивал Карло.

– Мне уже надоело ждать, мы должны что-то предпринять! – воскликнула Мерседес.

– Нельзя быть такой нетерпеливой, – стал увещевать ее Ганс Гауссер.

– Ты, может, не поверишь, но я с течением времени научилась контролировать свои эмоции, – не согласилась с ним Мерседес. – Люди, работающие со мной, говорят, что я – сама невозмутимость.

– Они тебя просто не знают! – сказал, засмеявшись, Бруно Мюллер.

Четверо друзей ужинали в доме Карло Чиприани. Они ждали, когда директор агентства «Розыск и охрана» пришлет им сводку последних новостей. С минуты на минуту у входной двери должен был прозвучать звонок, и через несколько секунд после этого домоправительница Карло зайдет в столовую, чтобы передать им большой конверт из плотной оберточной бумаги – точно такой, какой им уже приносили сегодня утром. Однако прибытие посыльного задерживалось уже на целый час, и Мерседес начала беспокоиться.

– Карло, позвони ему. Наверное, что-то случилось.

– Мерседес, ничего не случилось, просто им требуется время, чтобы изложить на бумаге, что они проделали за день, к тому же мой друг наверняка и сам просматривает отчеты, прежде чем посылать их нам.

Наконец раздался звонок, и вскоре они услышали приближающиеся к столовой шаги.

– Она идет сюда не одна! – констатировала Мерседес.

Трое мужчин удивленно переглянулись. Двумя секунда ми позже домоправительница открыла дверь столовой, и перед присутствующими предстал директор агентства «Розыск и охрана». Он держал в руках конверт из плотной оберточной бумаги.

– Карло, извини за задержку. Вы, наверное, уже начали терять терпение.

– Именно так, – подтвердила Мерседес. – Уже начали. Рада с вами познакомиться.

Мерседес Барреда протянула руку Луке Марини. Это был человек лет шестидесяти, прекрасно сохранившийся и элегантно одетый. На его запястье виднелась татуировка, прикрытая наручными часами из стали и золота.

«Костюмчик-то ему узковат, – подумала Мерседес. – Он, наверное, из тех, кто считает, что, если напялил на себя костюм на размер меньше, не будет казаться таким толстым. Да уж, накопил жирку!»

– Присаживайся, Лука, – сказал Карло, заботливо пододвигая стул. – Ты ужинал?

– Нет, еще не ужинал, я прямо с работы, так что совсем не против перекусить. Но больше всего мне хотелось бы чего-нибудь выпить.

– Прекрасно, поужинаешь с нами. Позволь представить тебе моих друзей – профессор Гауссер, профессор Мюллер. Мерседес себя уже сама представила.

– Господин Мюллер, вы, наверное, уже привыкли к комплиментам, но все же позвольте вам сказать, что я почитатель вашего таланта, – заявил Марини.

– Благодарю вас, – смущенно пробормотал Бруно Мюллер.

Домоправительница поставила на стол перед Лукой Марини тарелку и положила столовые приборы. Марини, не скромничая, наполнил тарелку различными яствами, не обращая никакого внимания на нетерпеливость Мерседес. Она буквально испепеляла его взглядом, недовольная тем, что он сидит и уплетает за обе щеки, вместо того чтобы побыстрее ознакомить присутствующих с содержимым принесенного им конверта.

Мерседес тут же решила, что ей не нравится этот Марини. По правде говоря, ей вообще не нравились неторопливые люди, а директор агентства «Розыск и охрана» явно относился к их числу. Кроме того, Мерседес подумала, что просто верх бестактности со стороны Марини сидеть и набивать себе живот, заставляя ждать четверых человек.

Карло Чиприани, наоборот, демонстрировал свою выдержку. Ожидая, когда его друг закончит ужинать, он затеял разговор на общие темы: ситуация на Ближнем Востоке, противостояние в Парламенте между Берлускони и левыми партиями, погода…

Когда Лука Марини наконец разделался с десертом, Карло предложил присутствующим пропустить по стаканчику в его кабинете, где можно было бы заодно спокойно поговорить.

– Мы тебя слушаем, – сказал Карло, когда они перебрались в кабинет.

– Докладываю: сегодня наша девчонка на заседания конгресса не ходила.

– Какая еще девчонка? – раздраженно спросила Мерседес, которую возмутил отечески-пренебрежительный тон Марини.

– Клара Танненберг, – ответил Марини, тоже постепенно раздражаясь.

– А-а, госпожа Танненберг! – воскликнула с иронией Мерседес.

– Да, госпожа Танненберг сегодня предпочла заняться покупками. Она потратила более четырех тысяч евро, разгуливая между виа Кондотти и виа де ла Кроче. При этом она отчаянно торговалась. Она пообедала в одиночестве в кафе «Эль Греко»: съела бутерброд и что-то сладкое, а еще выпила капуччино. Затем она пошла в Ватикан и находилась там в музее вплоть до его закрытия. Когда я уже направлялся сюда, мне сообщили, что она только что зашла в отель «Эксельсиор». Поскольку мне больше не звонили, значит, она оттуда пока не выходила.

– А ее муж? – спросил профессор Гауссер.

– Ее муж вышел из отеля поздно и бесцельно бродил по Риму до двух часов дня. Затем он пообедал в ресторане «Ла Болоньеза» вместе с Ральфом Бэрри, работающим в фонде «Древний мир». Это весьма влиятельный человек в мире археологии. Бэрри был профессором в Гарварде, его уважают в научных кругах. Хотя этот конгресс организован под эгидой ЮНЕСКО, именно фонд «Древний мир» совместно с некоторыми другими фондами и организациями оплатил расходы по его проведению.

– А какова была цель встречи Бэрри и Хусейни? – поинтересовался Бруно Мюллер.

– Двоим из моих людей удалось сесть совсем близко от них, и они слышали практически весь их разговор. Бэрри, похоже, был расстроен тем, как повела себя Клара Танненберг, выступая с докладом, да и ее муж тоже был сердит на нее. Они говорили о некоем Иве Пико, одном из профессоров, присутствовавших на конгрессе. Он, по-видимому, заинтересовался теми двумя глиняными табличками, о которых говорила Клара – мы упомянули о них в утреннем отчете. Однако Ахмед Хусейни, похоже, не в восторге от Пико. В этом конверте вы найдете его биографию, а также информацию о некоторых его похождениях. Он известный бабник, а еще склонен к хулиганским выходкам.

Ахмед Хусейни, – продолжал Лука Марини, – заявил Бэрри, что у него нет проблем с деньгами, однако не хватает грамотных археологов, да и вообще людей, способных заниматься раскопками. А теперь самое интересное: Ральф Бэрри сказал Хусейни, что завтра передаст ему письмо Роберта Брауна, президента фонда «Древний мир» с тем, чтобы Ахмед отвез его некоему Альфреду, который, по-видимому, является дедушкой нашей девчонки, и…

– Это он! – вскрикнула Мерседес. – Наконец-то мы до него добрались!

– Успокойся, Мерседес, и дай господину Марини закончить. Мы поговорим об этом позже.

Карло Чиприани произнес эти слова таким безапелляционным тоном, что Мерседес невольно прикусила язык. Впрочем, ее друг был абсолютно прав: они поговорят, когда Марини уйдет.

– Все это изложено в нашем отчете. Кроме того, насколько поняли мои люди, Браун и. пресловутый Альфред уже много лет ведут переписку, причем письма они получают через посредников, и ответ Альфреда на вышеупомянутое письмо должен быть отправлен через Амман.

Сделав небольшую паузу, Марини продолжил:

– Завтра утром Хусейни завтракает с Пико. Затем, если ничего не изменится, Ахмед и Клара вылетят в Амман. Они забронировали билеты в иорданской авиакомпании на самолет, вылетающий в три часа дня. Так что решайте, отправлять моих людей на том же самолете или закрывать это дело.

– Пусть твои люди следуют за ними, куда бы они ни направились, – решительно сказал Чиприани. – Отправь лучшую бригаду, я не ограничиваю тебя в количестве людей. Мне нужно узнать все об этом Альфреде: действительно ли он дедушка Клары Танненберг, где он живет и с кем, чем занимается. Нам нужны фотографии. Очень важно, чтобы твои люди прислали оттуда его фотографии и, если получится, видеозапись, на которой его хорошо было бы видно. Лука, мы хотим знать все.

– Это будет вам стоить немалых денег, – предупредил Марини.

– Не беспокойтесь о наших деньгах. – вмешалась Мерседес – и постарайтесь не выпускать из виду Клару Танненберг и ее мужа.

– Сделайте все, что сочтете необходимым, Лука, но не выпускайте их из виду.

Суровый тон Карло Чиприани слегка встревожил директора агентства «Розыск и охрана».

– Наверное, мне придется нанимать людей на месте – в Ираке, – сказал Марини.

– Делай то, что считаешь нужным, мы тебе уже сказали. А теперь, дружище, если не возражаешь, нам хотелось бы ознакомиться с твоим отчетом.

– Хорошо, Карло, я уже ухожу. Если понадобятся дополнительные пояснения, звони мне, я буду дома.

Карло Чиприани проводил Марини до двери, а Мерседес, сгорая от нетерпения, вскрыла конверт и принялась читать отчет, даже не попрощавшись с сыщиком.

– Костюм и часы все равно не могут скрывать, кто он есть на самом деле, – пробормотала «каталонка».

– Мерседес, не относись к нему предвзято, – упрекнул ее Ганс Гауссер.

– Предвзято? Он – нувориш в костюме, сшитом на заказ. Кстати, костюмчик ему узковат.

– Он умный человек, – сказал Карло, к этому моменту уже вернувшийся в кабинет. – Был неплохим полицейским, много лет боролся с мафией на Сицилии. Многие из его коллеги друзей были убиты, пока жена, наконец, не поставила ему ультиматум – либо он меняет работу, либо она уходит от него. Поэтому он ушел из полиции еще до наступления пенсионного возраста и создал свое агентство, благодаря которому и стал богатым.

Обезьяну хоть в шелка, все равно не будет толка… – не унималась Мерседес.

Что-что? – спросил Бруно, не понявший, что говорит его подруга.

– Так, ничего. Испанская поговорка, подтверждающая, что, как бы ни разоделся человек и за кого бы себя ни выдавал; все равно видно, кто он такой на самом деле.

– Мерседес! – в голосе Ганса прозвучал упрек.

– Ладно, давайте больше не говорить о Луке, – вмешался Карло. – Он умеет работать эффективно, и это самое плавное Лучше посмотрим, что написано в отчете.

Лука Марини сделал четыре копии, чтобы у каждого из четверых друзей был свой экземпляр. Они молча прочитали раз затем другой все изложенные в отчете сведения о Кларе Танненберг и ее супруге Ахмеде Хусейни.

Когда они закончили изучать отчет, Мерседес первой нарушила воцарившееся молчание. Ее голос прозвучал довольно сурово, хотя в нем и чувствовалась некоторая взволнованность.

– Это он. Мы его нашли.

– Да, – согласился Карло. – Я тоже так считаю. Мне только непонятно, зачем он раскрыл себя именно сейчас.

– Наверное, не по своей воле, – предположил Бруно Мюллер.

– Думаю, что по своей, – возразил Карло. – К чему могло привести участие его внучки в конгрессе и ее просьба о международной помощи для проведения раскопок? Это в любом случае должно было привлечь к ней внимание, а ведь ее фамилия – Танненберг.

– Мне кажется, он что-то задумал, – вмешался профессор Гауссер.

– Что именно? – спросила Мерседес. – И как мы узнаем, с какой целью он выставил напоказ свою внучку?

– Согласно этому отчету, Ахмед Хусейни утверждает, что Альфред Танненберг обожает свою внучку, – произнес Мюллер. – Следовательно, у него должна быть веская причина для того, чтобы выставлять ее напоказ. Ведь сам он держался в тени в течение последних шестидесяти лет.

– Да, у него должна быть веская причина для такого поступка, – сказал Карло. – Однако я больше всего заинтригован его взаимоотношениями с этим Робертом Брауном – весьма почтенным американцем, который, судя по всему, принадлежит к сливкам общества, является личным другом почти всех ключевых фигур в администрации Буша и возглавляет фонд международного уровня. Что-то тут не так, хоть я и не знаю, что именно.

– А еще мы не знаем, чем занимается Танненберг, – добавил Мюллер.

– Судя по отчету, древними раритетами, – напомнил профессор Гауссер.

– Слишком уж расплывчатая формулировка… Как он, имея таких высокопоставленных друзей, умудрился нигде не засветиться в течение стольких лет? – громко спросила Мерседес.

– Нам нужно получить информацию об этом Роберте Брауне. Думаю, Лука сможет ее раздобыть. А сейчас необходимо решить, что же мы все-таки будем делать дальше.

Присутствующие согласились с Карло: пришло время определиться, какие шаги им следует предпринять. Было решено, что Мерседес, Ганс и Бруно останутся на два-три дня в Риме, дожидаясь вестей из Аммана. А еще они попросят Марини, чтобы его агентство – или любое другое, какое он порекомендует, – собрало подробную информацию о Роберте Брауне.

– Итак, предположим, что тот, кого мы нашли, и в самом деле Альфред Танненберг, – сказала Мерседес. – Как мы его убьем и когда?

– Лука мне говорил, что существуют агентства с определенной репутацией, которые выполняют любые виды работ, – ответил Карло. – Я вам об этом уже рассказывал.

– Тогда давайте подыщем такое агентство и заключим с ним контракт, – предложила Мерседес. – Нам нужно быть готовыми к тому времени, когда нам подтвердят, что это действительно тот самый Альфред Танненберг. Чем раньше мы с ним покончим, тем лучше. Мы всю жизнь ждали этого момента. В тот день, когда этот подонок умрет, я впервые засну спокойно.

– Мы его убьем, Мерседес, в этом можешь не сомневаться, – заверил ее Бруно Мюллер. – Однако нам нужно быть осмотрительными. Думаю, нельзя так просто явиться в одно из этих агентств и заявить, что нам нужен наемный убийца. Мне кажется, Карло, что, учитывая твою дружбу с Лукой Марини, именно он должен подсказать нам, как нанять киллера.

Они проговорили до самого утра, не желая оставлять без внимания ни малейшей детали предстоящего дела. Все чувствовали, что приближается развязка, и они наконец смогут выполнить клятву, данную ими много лет назад. Никому из них даже в голову не приходило, что месть уж слишком запоздала: для них было вполне достаточно того, что им все-таки удастся отомстить.

Они договорились, кто что будет делать и как они в складчину оплатят услуги Луки Марини и человека, который согласится убить Альфреда Танненберга.

* * *

В кафе «Эль-Греко» на виа Кондотти почти не было посетителей. Карло Чиприани и Лука Марини сидели и пили капуччино. Для сентября на улице было довольно жарко. Туристы еще не успели заполонить площадь Испании, да и симпатичные магазинчики на виа Кондотти еще не распахнули свои двери: в это раннее время Рим только просыпался.

– Карло, много лет назад ты спас мне жизнь. Та раковая опухоль… Впрочем, ладно. Я не собираюсь упрекать тебя за то, что ты собираешься сделать, но ты все-таки скажи мне, что за всем этим стоит?

– Дружище, есть вещи, которые невозможно объяснить. Мне от тебя нужен всего лишь контактный телефон одного из тех агентств, которые могут предоставить человека, способного выполнить любую работу.

– Когда ты говоришь «любую работу», что конкретно ты имеешь в виду?

– Нам нужен человек, который смог бы защитить себя, потому что ему, возможно, придется сунуться прямо в волчью пасть. По нынешним временам поездка на Ближний Восток – это не посещение европейского Диснейленда. В зависимости от того, что тебе удастся выяснить, может случиться и так, что нужно будет съездить в Ирак. Сколько, по-твоему, сейчас стоит человеческая жизнь в Ираке?

– Ты что-то скрываешь от меня. А я, между прочим, еще не потерял нюха полицейского.

– Лука, мне нужно, чтобы ты помог мне связаться с одним из таких агентств – только и всего. А еще я рассчитываю на твое умение держать язык за зубами и хранить профессиональную тайну. Ты ведь сам мне говорил, что, если начнется война, ты не сможешь держать там своих людей, и именно ты предложил мне заключить контракт с одним из упомянутых тобой агентств.

– Есть пара агентств, созданных бывшими сотрудниками британской спецслужбы САС. Англичане работают очень профессионально, и я предпочел бы их, а не американцев. По моему мнению, самое лучшее из таких агентств – «Глоубал Труп». – Лука достал из кармана визитную карточку. – Вот тебе адрес и телефоны этого агентства. Позвони в его центральный офис в Лондоне и спроси Тома Мартина. Я с ним знаком уже много лет. Он неплохой парень. Правда, грубоват и недоверчив, но все же надежный человек. Я позвоню ему и попрошу, чтобы он отнесся к тебе как к моему другу. У него в распоряжении есть очень крутые ребята.

– Спасибо, Лука.

– Не благодари, тем более что твоя просьба для меня – еще один повод для беспокойства. Мне остается только гадать, что ты задумал вместе со своими друзьями-приятелями. А больше всего опасений у меня вызывает эта женщина, Мерседес Барреда. Уж очень у нее безжалостный взгляд.

– Зря ты про нее так. Она прекрасный человек.

– У меня предчувствие, что ты можешь влипнуть в какую-нибудь нехорошую историю. Если это произойдет, я тебе, конечно, попытаюсь помочь – у меня ведь еще много знакомых в полиции, – однако ты все же постарайся быть поосмотрительнее и никому не доверяй.

– Даже твоему другу Тому Мартину?

– Никому, Карло. Ни-ко-му.

– Хорошо, я воспользуюсь твоим советом. А сейчас я хочу попросить тебя собрать информацию о Роберте Брауне, причем самую подробную. Нам нужно знать об этом человеке буквально все.

Хорошо, это не проблема. И когда тебе нужна эта информация?

– Уже сейчас.

– Так я и думал. Однако на сбор таких сведений нам потребуется дня три или четыре. Устроит?

– Ну, если по-другому не получится…

– Три-четыре дня – это как минимум…

В это же самое время в кафетерии отеля «Эксельсиор» Ахмед Хусейни и Ив Пико усаживались за столик, намереваясь позавтракать.

Они были примерно одного возраста. Кроме того, они оба были археологами и космополитами. Однако судьба распорядилась так, что эти два человека являлись полной противоположностью друг другу.

– То, о чем рассказывали вы и ваша супруга, – очень интересно.

– Я рад, что вы так считаете.

– Господин Хусейни, я не привык попусту терять время, да и вы, наверное, тоже, а потому давайте сразу перейдем к делу. Покажите мне, если они у вас есть, фотографии тех двух глиняных табличек, о которых говорили вы и ваша супруга.

Ахмед достал из старого кожаного портфеля фотографии и протянул их Пико, который долго и молча их рассматривал.

– Ну и что вы думаете? – спросил Ахмед с плохо скрытым нетерпением.

– Очень интересно, однако, чтобы составить определенное мнение, я должен увидеть эти таблички. А о чем конкретно вы просите?

– О том, чтобы международная археологическая экспедиция помогла нам провести раскопки на месте развалин того здания» Нам кажется, что оно могло быть хранилищем глиняных табличек, примыкающим к храму, или же одним из помещений храма. Нам нужно современное оборудование и опытные археологи.

– И деньги.

– Да, конечно. Вы ведь прекрасно понимаете, что без денег организовать проведение раскопок просто невозможно.

– А что я получу взамен?

– Взамен чего?

– Взамен бригады специалистов, оборудования и денег?

– Славу.

– Вы шутите?! – раздраженно воскликнул Ив Пико.

– Вовсе нет. Если мы найдем глиняные таблички, на которых записана продиктованная Авраамом Книга Бытие, обнаружение Трои и Кносского дворца покажутся по сравнению с этим просто peccata minuta.[6]

– Не преувеличивайте.

– Вы понимаете так же хорошо, как и я, какое значение будет иметь это археологическое открытие. Оно окажет огромное влияние на историческую науку, а также на религию и политику.

– И что вы от этого выиграете? Ваши планы кажутся несколько странными, если учесть ситуацию, складывающуюся вокруг вашей страны. Вы собираетесь проводить раскопки в условиях, когда Ирак вот-вот начнут бомбить, и это очень похоже на авантюру. Кроме того, разве ваш правитель Саддам позволит зарубежной археологической экспедиции проводить в Ираке раскопки? Он, скорее, судя по его предыдущим поступкам, прикажет всех нас арестовать, обвинив в шпионаже.

– Не заставляйте меня повторять то, что вы понимаете даже лучше, чем я: это будет самое значительное археологическое открытие за последние сто лет. Что касается Саддама, то он не станет препятствовать прибытию в Ирак археологов из Европы, ибо это событие будет выгодно его пропагандистской машине. У вас в Ираке не возникнет никаких проблем.

– Не считая того, что янки скоро начнут бомбардировки. Я сомневаюсь, что их хоть как-то волнуют проблемы археологии. Они наверняка даже не знают, где находится Ур.

В общем, решайте сами.

– Я подумаю. Скажите мне, как я смогу вас найти.

Ахмед Хусейни протянул собеседнику свою визитную карточку. Затем они пожали друг другу руки и расстались, даже не подозревая о том, что сидевший за соседним столиком и рассеянно читавший газету мужчина записал весь их разговор на диктофон.

5

Роберт Браун жил один. Точнее, почти один, ибо в этом двухэтажном доме в окрестностях Вашингтона жил еще и домоправитель Рамон Гонсалес. Дом был довольно большим. Пять жилых комнат, три гостиные, столовая и кабинет, а также хозяйственное крыло, где и проживал Рамон.

Этот человек работал домоправителем у Брауна уже более тридцати лет. Ему помогала женщина-латиноамериканка, приезжавшая каждый день для выполнения еамой грязной работы. А еще в его распоряжении был садовник – болтливый итальянец.

Сам Рамон Гонсалес был родом из Доминиканской Республики. По инициативе его сестры они с ней еще лет сорок назад эмигрировали в США и осели в Нью-Йорке, где оба нашли работу в доме брокера, жившего на Пятой авеню. Там Рамон и освоил профессию домоправителя. Сменив нескольких хозяев, Рамон нанялся на работу к Роберту Брауну и уже больше не искал себе другого места.

Браун был прекрасным «боссом», тем более что большую часть времени он проводил вне стен своего дома. Он почти не разговаривал с Рамоном и его помощниками, требовал от них строгого соблюдения конфиденциальности, хорошо им платил и не особенно загружал их работой.

Гонсалес был предан своему хозяину и наслаждался тем, что ему почти ничего не приходилось делать, разве что немного заботиться об этом старом холостяке.

В этот раз он накрывал завтрак в маленькой гостиной, куда через громадное окно проникали бледные лучи утреннего солнца. Браун вот-вот должен был спуститься в гостиную: часы показывали без двух минут восемь. Раздался звонок, и Рамон Гонсалес поспешил открыть дверь гостю мистера Брауна.

– Доброе утро, мистер Дукаис.

– Доброе утро, Рамон. Хотя оно и доброе, но довольно холодное. Хорошо бы крепкого кофейку, да и поесть тоже не помешало бы. Чтобы не опоздать, мне пришлось выйти из дому, не позавтракав.

Рамон ничего не сказал: он лишь слегка улыбнулся и проводил Пола Дукаиса в гостиную. Там его уже ждал Роберт Браун.

Подав завтрак, Рамон вышел из гостиной и закрыл за собой дверь, чтобы Браун и его гость могли спокойно поговорить.

Роберт Браун был не из тех людей, кто позволял себе попусту тратить время, тем более с таким человеком, как Дукаис. В конце концов, он владел большим пакетом акций многих фирм и компаний, в число которых входило и возглавляемое Дукаисом агентство «Плэнит Сикьюрити». С Дукаисом он познакомился еще тогда, когда тот служил таможенником в порту Нью-Йорка и не считал зазорным брать взятки за определенные услуги.

– Мне нужно, чтобы ты отправил людей в Ирак.

– У меня в распоряжении несколько тысяч хорошо подготовленных людей. Когда начинается война, возникает повышенный спрос на специалистов по обеспечению безопасности. Вчера мне звонил мой знакомый из Госдепартамента: они хотят, чтобы мои люди занялись охраной кое-каких объектов, когда наши войска захватят Багдад. Я уже несколько месяцев нанимаю людей, и кого у меня теперь только нет!

– Я знаю всю эту кухню, Пол, так что не надо мне ничего объяснять. Лучше послушай меня. Я хочу, чтобы ты отправил несколько групп: одну через Иорданию, другие – через Кувейт, Саудовскую Аравию и Турцию. Твои люди должны будут разместиться в различных пунктах у границы и ждать там дальнейших распоряжений.

– Каких распоряжений?

– Не задавай глупых вопросов.

– Сдается мне, что иракцы сейчас постепенно закрывают свои границы, а если и нет, то это делают турки, кувейтцы и все прочие. Ты хочешь уже сейчас иметь в своем распоряжении людей возле иракских границ, да и в самом Ираке тоже. Ты что, не можешь немного подождать, как ждет весь остальной мир?

Я тебе не говорю, чтобы ты отправил этих людей буквально завтра, – я тебя прошу, чтобы ты организовал несколько групп и держал их в состоянии готовности, ожидая моей команды. Постарайся подобрать людей, которые были бы похожи на тамошних жителей.

– Так рано отправлять туда людей слишком опасно. Наши друзья из Министерства обороны проложат туда накатанную дорожку уже через несколько месяцев – насколько мне известно, весной. Нам нельзя допускать промахов, потому что это может повредить нашему бизнесу.

– Я тебе повторяю: нет никакой необходимости в том, чтобы твои люди прибыли на место заранее. Я сообщу тебе дату, когда они должны будут оказаться на территории Ирака. Они там не задержатся: им придется пробыть в Ираке не более трех или четырех дней с того момента, как начнутся бомбардировки.

– И чем они там будут заниматься?

– Историей человечества.

– Что за глупости ты говоришь?

– Твои ребята поступят в распоряжение моих людей, которые будут там их ждать. И не докучай мне лишними вопросами.

Взгляд Роберта Брауна заставил Пола Дукаиса прикусить язык: Дукаис знал, что с этим человеком лучше не шутить. Он в свое время не сразу понял, что скрывается за элегантными манерами Брауна, но когда он все-таки это узнал, то испугался не на шутку. А потому, почувствовав во взгляде Брауна угрозу, Дукаис решил не нарываться на неприятности, тем более что ему было не так уж и важно, какие дела Браун собирается проворачивать в Ираке.

– А еще мне нужно, чтобы ты отвез письмо в Рим и вручил его Ральфу Бэрри. Через две недели привезешь мне ответ на это письмо, но уже из Аммана.

– Хорошо.

– Пол, не должно быть никаких проколов. Это самая важная операция из всех, какими мы когда-либо занимались. Для нас это уникальная возможность добиться желаемого результата, а потому не наделай ошибок.

– А я когда-нибудь совершал ошибки?

– Думаю, что нет. Именно поэтому ты и стал богатым.

«И именно поэтому я до сих пор еще жив», – подумал Дукаис. Он не питал никаких иллюзий относительно характера их взаимоотношений с Робертом Брауном, который производил впечатление очень осторожного, немного чудаковатого человека, но в действительности был способен на что угодно. Пол знал Брауна довольно хорошо: они сотрудничали уже много лет.

– Когда план отправки людей будет готов, а люди – подобраны, подробно мне обо всем доложишь.

– Не переживай, я все сделаю.

– Пол, думаю, нет необходимости тебе говорить, что этого разговора не было и что никто не должен ни о чем знать. Я хоть и подотчетен совету попечителей фонда, но и они не должны знать, о чем мы с тобой говорили. Я тебя специально предупреждаю на тот случай, если ты вдруг встретишься с кем-нибудь из членов совета попечителей: не сболтни невзначай лишнего.

– Я тебе уже сказал, что тебе не о чем беспокоиться.

* * *

Председательствующий объявил заседание совета закрытым. Подошло время обеденного перерыва, который он обычно использовал для того, чтобы подремать у себя в кабинете. Уличный шум не был слышен на двадцатом этаже одного из зданий в Нью-Йорке, откуда он управлял своей империей.

Он уже начинал ощущать свой возраст и все чаще чувствовал себя уставшим. Он вставал очень рано, потому что рано просыпался, а затем часами читал или слушал музыку Вагнера. Ему нравилось отдыхать в середине дня. Он ослаблял узел на галстуке, снимал пиджак и ложился подремать на диване в своем кабинете.

Его секретарше строго-настрого было приказано во время обеденного перерыва никого не соединять с ним по телефону и вообще не беспокоить его, что бы ни случилось.

Лишь одно могло заставить его прервать свой отдых – звонок маленького мобильного телефона, который он всегда носил с собой, не расставаясь с ним даже тогда, когда ложился в своем кабинете вздремнуть.

Он уже расположился на диване, когда еле слышный зуммер мобильного заставил его вздрогнуть.

– Слушаю.

– Джордж, это Фрэнки. Ты спал?

– Почти. Что произошло?

– Я разговаривал с Энрике. Мы можем съездить в Севилью и провести несколько дней у него или же встретиться в одном местечке на побережье, в Марбелье, где полно таких, как мы старичков. В Испании в сентябре еще тепло.

– Лететь в Испанию? Нет, я не вижу в этом необходимости Мы уже забросили слишком много удочек, так что как бы нам самим не попасться на крючок.

– А Альфред…

– Он превратился в старого придурка и уже не контролирует ситуацию.

– Ты не прав. Альфред прекрасно понимает, что находится у него в руках.

– Нет, уже не понимает. Вспомни, как он тогда поступил. Он начал дергать за те ниточки, за которые ему не следовало бы дергать, и сейчас он делает то же самое.

– Тогда речь шла о его сыне. Ты на его месте поступил бы точно так же.

– У меня нет детей, а потому я не знаю, как бы я поступил.

– А у меня есть дети, и я понимаю, что он не смирился.

– Ему придется это сделать, придется смириться со сложившимся положением дел. Он не может воскресить Гельмута. Его мальчик был очень толковым. Альфред знает правила, и он тогда. понимал, что, в принципе, вполне может выиграть. Но теперь он совершает ошибку, делая ставку на эту свою взбалмошную внучку.

– Не думаю, что им сейчас угрожает такая же серьезная опасность, как и тогда. Он знает, каковы правила игры, а его внучка – умная женщина.

– Надо бы сделать так, чтобы он был связан по рукам и ногам, а у нее оказалось бы достаточно времени, чтобы подумать и не наделать ошибок. Мы ведь убеждали его рассказать ей правду. Он не захотел, предпочитает продолжать разыгрывать перед ней этот спектакль… Нет, Фрэнки, мы не можем сидеть и ждать, ничего не предпринимая. Мы не для того преодолели столько препятствий, чтобы теперь этот сентиментальный старикашка свел на нет все наши усилия.

– Мы тоже уже старики.

– Но я не жалуюсь на старость. Я только что с заседания совета попечителей. Нам необходимо готовиться к войне. Мы заработаем много денег, Фрэнки.

– И тебе, и мне уже наплевать на деньги, Джордж.

– Да, ты прав, дело не в деньгах. Что нам нужно – так это власть. Нам необходимо чувствовать, что мы принадлежим к числу тех, кто дергает за ниточки. А сейчас, если не возражаешь, я хотел бы немного подремать.

– Да, чуть не забыл! На следующей неделе я буду в Нью-Йорке.

– Тогда, дружище, мы с тобой обязательно встретимся.

– Может, предложить Энрике тоже приехать в Нью-Йорк?

– Да уж лучше я повидаюсь с ним в Нью-Йорке, чем в Севилье. Мне не хочется ехать в Испанию. У меня какое-то дурное предчувствие.

– Ты всегда был немного параноиком, Джордж.

– Я всегда был благоразумным человеком, и именно поэтому мы дожили до сегодняшнего дня. Позволь тебе напомнить, что многие навсегда вышли из игры именно потому, что совершали ошибки. Мне тоже очень хотелось бы повидаться с Энрике, но если из-за этого мы подвергнем себя опасности, лучше этого не делать.

– Мы уже старые, и никто не знает…

– Хватит ныть! Повторяю: я на старость не жалуюсь. Я тебе позже сообщу, сможем ли мы увидеться в Нью-Йорке.

Положив телефонную трубку, Франк залпом выпил виски из стакана. Джордж, этот осмотрительный и недоверчивый Джордж, всегда оказывался прав.

Франк позвонил в стоявший на столе его кабинета серебряный колокольчик, и через секунду в дверях появился человек в белой униформе.

– Вы меня звали, синьор?

– Жозе, прибыли синьоры, которых я жду?

– Еще нет, синьор. Как только с диспетчерской вышки их заметят, нам сразу же сообщат.

– Хорошо, держи меня в курсе.

– Будет сделано, синьор.

– А как там моя супруга?

– Она отдыхает. У нее болит голова.

– А моя дочь?

– Синьора Алма рано утром уехала вместе со своим муже – Да, в самом деле… Принеси мне еще виски и чего-нибудь поесть.

– Хорошо, синьор.

Слуга молча вышел. Франку нравился Жозе: он был благоразумным, молчаливым и толковым парнем. Жозе заботился о Франке так, как о нем никогда в жизни не заботилась его капризная жена.

Эмма была уж слишком богата. Это являлось ее главным недостатком, хотя для Франка вроде бы должно было казаться достоинством. Кроме того, Эмма отнюдь не отличалась красотой, и это действовало Франку на нервы.

Склонная к полноте, маленького роста, Эмма была смуглой, даже очень смуглой. Ее кожа была почти черного цвета, к тому же она не была ни гладкой, ни нежной. Да что и говорить – Эмма совсем не была похожа на Алисию. Алисия была черной. Абсолютно черной и необычайно красивой. Их связь длилась уже почти пятнадцать лет. Он познакомился с ней в баре какого-то отеля в Рио-де-Жанейро, когда сидел там в ожидании одного из своих компаньонов. Она – тогда еще совсем юная девушка – без всяких околичностей предложила ему свои услуги. Однако их связи суждено было стать долгой. Алисия принадлежала ему, только ему, и у нее хватало ума понимать, что может с ней случиться, если она изменит Франку с каким-нибудь мужчиной.

Он был уже старым, даже очень, а потому платил ей большие деньги. Когда он умрет, Алисия получит в наследство целое состояние – вдобавок к симпатичному особнячку в районе Ипанема и всем тем драгоценностям, которые он ей дарил.

Когда он с ней познакомился, Алисии только-только исполнилось двадцать лет. Она была совсем еще девчонкой с длинными ногами и тонкой шеей. Ему тогда уже перевалило за семьдесят, хотя он и выглядел моложе. Он вполне мог позволить себе подобную девчушку: у него было достаточно денег для того, чтобы женщины определенного поведения всячески показывали, что все еще видят в нем мужчину.

Он позвонит Алисии и скажет, что скоро будет в Рио. Пусть она подготовится к его приезду.

По правде говоря, он не любил покидать пределы своего огромного поместья, расположенного у границы тропического леса Здесь он чувствовал себя в безопасности, зная, что его люди день и ночь охраняют поместье, патрулируя по всему его многокилометровому периметру. Кроме того, территория была защищена сложной системой датчиков и других устройств, так что незаметно проникнуть в поместье было практически невозможно.

Мысли об Алисии резко повышали жизненный тонус Франка, а в его возрасте такие всплески эмоций воспринимались как бесценный подарок. Ему, так или иначе, нужно будет съездить в Нью-Йорк, а путь туда в любом случае лежит через Рио.

6

Клара Танненберг и Ахмед Хусейни, изнывая от нетерпения, ждали приезда заказанного ими такси у входа в отель «Эксельсиор». Никто из них не обратил внимания на худощавого молодого человека с каштановыми волосами, который выбрался из подъехавшего такси и почти бегом устремился к входу в отель.

Их такси появилось буквально через минуту, поэтому им уже не довелось увидеть, как этот человек вскоре выбежал из отеля и бросился вслед за увозившим Клару и Ахмеда такси, что-то крича.

Так и не сумев их остановить, молодой человек вернулся в вестибюль отеля и подошел к дежурному администратору.

Они уже уехали. Скажите, пожалуйста, они поехали в аэропорт? Они покидают Рим?

Служащий гостиницы посмотрел на молодого человека с явным недоверием, хотя внешне незнакомец казался самым обычным человеком. Симпатичное лицо, коротко подстриженные волосы, элегантные манеры, одежда спортивного стиля…

– Синьор, я не могу сообщить вам такие подробности.

– Мне нужно с ними поговорить. Это очень важно.

– Послушайте, синьор, мы не знаем, куда направляются наши клиенты, когда они выезжают из отеля.

– Но ведь, заказывая такси, они говорят, куда собираются ехать… Прошу вас, это очень важно!

– Не знаю, что вам и ответить. Позвольте, я посоветуюсь.

– Я всего лишь прошу вас мне сказать, направляются ли они в аэропорт…

В голосе и взгляде молодого человека было что-то такое, из-за чего служащий отеля, много повидавший на своем веку, все же решил нарушить требования профессиональной этики.

– Ну хорошо. Да, они действительно поехали в аэропорт. Сегодня утром они поменяли дату своего вылета в Амман. Их самолет вылетает где-то через час. Они выехали несколько поздновато, синьора замешкалась, и…

Молодой человек снова бросился к выходу и, выскочив на улицу, сел в первое попавшееся такси.

– В аэропорт! Побыстрее!

Таксист – человек уже в годах – спокойно взглянул на пассажира в зеркало заднего вида. Это был, по всей видимости, единственный во всем Риме водитель, который абсолютно хладнокровно реагировал на спешку своих клиентов. Таксист, не торопясь и строго соблюдая правила дорожного движения, довез молодого человека до аэропорта Фьюмичино, явно игнорируя выражение отчаяния, которое не сходило с лица пассажира.

Оказавшись в аэропорту, молодой человек поискал на экране монитора информацию о времени вылета самолета в Амман и затем поспешно направился к месту регистрации пассажиров, отправляющихся в Иорданию.

Но он пришел туда слишком поздно. Все пассажиры уже прошли таможенный и паспортный контроль, а его, конечно же, вслед за ними не пустили.

– Там мои друзья, я не успел с ними проститься, пропустите меня, это займет буквально минуту. Ради бога, пропустите меня туда!

Полицейский был неумолим и потребовал, чтобы молодой человек ушел.

Тогда молодой человек начал метаться по аэропорту, не зная, что делать и к кому обратиться. Он осознавал только одно: ему обязательно нужно поговорить с этой женщиной, куда бы она ни направлялась и чего бы ему это ни стоило. Да, ему обязательно нужно поговорить с ней, даже если для этого ему придется отправиться вслед за ней на край земли.

* * *

Выйдя на трап из салона самолета, они почувствовали, как им в лицо дохнуло жарой. А еще – ароматом специй. Наконец-то они вернулись к себе домой, на Восток.

Ахмед спускался по трапу впереди Клары, неся на плече сумку от Вуиттона. А вслед за Кларой шел человек, который старался ни на секунду не выпускать ее из виду, но делал это так, чтобы никто ничего не заметил.

Ахмед и Клара без проблем прошли таможенный контроль: дипломатические паспорта открывали им практически все двери, тем более что Амман, хотя и клялся в лояльности к Вашингтону, в действительности проводил собственную политику, не предусматривающую разрыва отношений с Саддамом, пусть даже здесь и не очень любили иракского диктатора. Как говорится, Восток есть Восток, а иорданская королевская семья – пусть даже и «прозападная» – весьма поднаторела в тонкостях местной дипломатии.

Автомобиль, ждавший Клару и Ахмеда у выхода из аэропорта, отвез их в отель «Марриот». День уже клонился к вечеру, поэтому они поужинали прямо в номере. Между ними по-прежнему чувствовалась некоторая напряженность.

– Я позвоню дедушке, – заявила Клара.

– Не очень хорошая идея.

– Почему? Мы же в Аммане!

– Где полно навостривших уши американцев. Завтра мы пересечем границу. Что, не можешь подождать?

– Нет, не могу. Очень хочу с ним поговорить.

– Ты знаешь, я уже устал от твоих капризов.

– По-твоему, то, что я хочу поговорить со своим дедушкой – каприз?

– Тебе не хватает благоразумия, Клара.

– Почему? Я всю свою жизнь только и слышу, что мне следует вести себя осмотрительнее и благоразумнее. Почему?

– Спроси об этом у своего дедушки, – мрачно ответил Ахмед.

– Я сейчас спрашиваю тебя.

– Ты умная женщина, Клара. Капризная, но умная, и мне кажется, что в твоем возрасте уже пора научиться жить собственным умом, пусть даже твой дедушка и продолжает к тебе относиться как к маленькой девочке.

Клара ничего не ответила. Она не знала, нравится ей или нет, когда ей говорили то, что она и сама интуитивно чувствовала. Однако ей еще многое было непонятно… Она родилась в Багдаде, как и ее мать, и провела детство и юность, живя то в Багдаде, то в Каире. Она в равной степени любила оба этих города. Кларе лишь с большим трудом удалось убедить дедушку, чтобы он позволил ей получить образование в США. Однако она добилась своего и поехала в Америку, хотя и знала, что дедушка будет постоянно беспокоиться о ней.

Ей очень нравилось в Калифорнии, а Сан-Франциско стал тем местом, где она превратилась во взрослую женщину. Однако она всегда знала, что не останется там жить, потому что скучала по Востоку, по его аромату, по его очарованию, по ощущению того, что древность переплетается с современностью… А еще она скучала по арабской речи. Она думала по-арабски, чувствовала по-арабски. Именно поэтому она вышла замуж за Ахмеда. Американские юноши казалась Кларе уж слишком примитивными, хотя она и узнала, общаясь с ними, много такого, о чем на Востоке женщинам вообще запрещено знать.

– Я все равно ему позвоню.

Она попросила телефонистку соединить ее с Багдадом. Через несколько минут в трубке послышался голос Фатимы.

– Фатима, это Клара!

– Девочка моя, какая радость! Я сейчас же позову дедушку.

– Он не спит?

– Нет-нет, он читает в своем кабинете. Он будет рад с тобой поговорить…

Клара услышала в телефонной трубке, как Фатима громко позвала Али – слугу дедушки – и, когда тот откликнулся, отправила его за дедушкой.

– Клара, дорогая моя…

– Дедушка…

– Вы в Аммане?

– Да, только что прилетели. Хочу тебя увидеть. И вообще хочу домой.

– Что там с тобой случилось?

– Почему ты задаешь такой вопрос? Тебя удивляет то, что я хочу тебя увидеть?

– Нет, не удивляет. Но я тебя хорошо знаю. Ты еще с детских лет всегда прибегала ко мне, когда с тобой что-нибудь случалось, хотя ты мне и не говорила, что именно.

– В Риме как-то все не очень хорошо получилось.

– Я это уже знаю.

– Ты это уже знаешь?

– Да, Клара, знаю.

– И сейчас будешь меня об этом расспрашивать?

– Нет, но…

Он устало вздохнул.

– А где Ахмед?

– Он здесь.

– Ну и прекрасно. Я позаботился о том, чтобы вы без проблем вернулись домой. Скажи своему мужу, что я хочу с ним поговорить.

Клара передала телефонную трубку Ахмеду, и он пару минут разговаривал с дедушкой своей жены. Тот хотел, чтобы они как можно быстрее возвратились в Багдад.

На следующий день Клара и Ахмед с утра пораньше стояли в вестибюле отеля и ждали машину, на которой их должны были доставить в Ирак. Никто из них двоих не обратил внимания на четверых мужчин, которые, казалось, совершенно не знакомы друг с другом, но все они внимательно наблюдали за Кларой и Ахмедом. Накануне вечером эти четверо отправили свой первый отчет Марини. Пока у них не было других новостей.

Ахмед и Клара могли пересечь границу без проблем, а вот для людей Марини сделать это было не так-то просто. Они разделились на две пары и наняли проводников, которые должны были переправить их через границу. Найти таких людей оказалось довольно трудно, потому что теперь уже никто не горел желанием пересекать иракскую границу, кроме, разве что, контрабандистов и тех, у кого были родственники в Ираке.

Люди Марини хорошо заплатили водителям, которых они наняли по рекомендации служащих отеля в Аммане, и пообещали заплатить сверх оговоренной суммы, если водители сумеют не упустить из виду ехавший впереди них джип «тойота» зеленого цвета.

На шоссе, ведущем в Багдад, было не так уж много машин, однако вполне достаточно для того, чтобы понять: сейчас это была основная трасса, по которой можно было попасть в Ирак или же уехать из него.

Когда они приехали в Багдад, уже наступила ночь. Машина, в которой сидели двое агентов Марини, поехала вслед за зеленой «тойотой» в один из жилых кварталов иракской столицы, а двое других направились в отель «Палестина». Насколько было известно, именно там, в основном, предпочитали останавливаться приезжие из западных стран, а они ведь пытались выдавать себя за западных бизнесменов, хотя, наверное, вызывало подозрение то, что при сложившейся политической ситуации эти иностранцы пытались заниматься бизнесом в Багдаде.

«Тойота» остановилась у ограды особняка, так как ворота были закрыты. Люди Марини велели своему водителю проехать мимо: теперь они уже знали, где живет Клара Танненберг. Завтра они вернутся на это место, чтобы осмотреться и понять что к чему. Дом семьи Танненберг – двухэтажный, охраняемый невидимыми вооруженными людьми, – был расположен посреди ухоженного сада. Его называли «Золотой дом» – из-за золотистого цвета, в который он был тщательно покрашен. Золотой дом находился в одном из тихих жилых районов Багдада. Когда-то давно в нем жил британский бизнесмен.

Фатима в ожидании Клары и Ахмеда сидела на стульчике в вестибюле и дремала. Проснувшись от шума открываемой двери, она вскочила на ноги и тут же оказалась в объятиях Клары. Эта женщина-шиитка ухаживала за Кларой еще с тех пор, когда та была совсем маленькой девочкой. Поначалу Клару пугали черные одеяния Фатимы, но затем она постепенно к ним привыкла и впоследствии даже почувствовала, что эта женщина относится к ней намного нежнее, чем мать.

Фатима овдовела еще в очень молодом возрасте, и ей пришлось жить в доме своей свекрови, где к ней никогда хорошо не относились. Однако она безропотно покорилась судьбе, находя утешение в своем единственном сыне, которого растила сама.

Как-то раз свекровь отправила ее в дом, в котором жил иностранец с женой-египтянкой – госпожой Алией. Фатима пришла в этот дом и осталась там навсегда. Она стала работать служанкой у Альфреда Танненберга и его супруги, периодически уезжала с ними на некоторое время в Каир, где у этой супружеской четы был еще один собственный дом, но больше всего занималась тем, что ухаживала за их сыном Гельмутом, а впоследствии и за дочкой Гельмута – Кларой.

Сейчас Фатима была уже пожилой женщиной. Она потеряла своего единственного сына в той нелепой войне с Ираном, и у нее теперь не осталось никого, кроме Клары.

– Девочка моя, ты плохо выглядишь.

– Я очень устала.

– Тебе нужно поменьше ездить и обзавестись детьми, пока ты не состарилась.

– Ты права, и как только я найду «Глиняную Библию», обязательно последую твоему совету, – сказала в ответ Клара, смеясь.

– Ах, девочка моя, постарайся сделать так, чтобы с тобой не случилось то, что случилось со мной! У меня был один-единственный сын, и когда он погиб, я осталась одна.

– У тебя есть я.

– Да, это верно, у меня есть ты, иначе я просто не знала бы зачем мне жить на белом свете.

– Да ладно, Фатима! Что это у тебя за упадническое настроение? Не стоит омрачать радость встречи. А где дедушка?

– Он отдыхает. Сегодня его целый день не было дома а когда он вернулся, был усталым и чем-то озабоченным.

– Он что-нибудь говорил?

– Только то, что не хочет ужинать. Заперся в своей комнате и приказал его не беспокоить.

– Тогда я увижусь с ним завтра.

Пока женщины разговаривали, Ахмед прошел в свою комнату. Он чувствовал себя уставшим. На следующий день ему предстояло отправиться в министерство, где он должен был отчитаться о своем участии в работе конгресса в Риме. Сообщить о полном провале! Впрочем, Ахмед принадлежал к «касте привилегированных», которым все сходило с рук. Он всегда об этом помнил, хотя иногда ему и становилось противно. Уже много лет он испытывал недовольство собой. Все началось с того, что в один прекрасный день он осознал, что его семья принадлежит к элите, поддерживающей диктаторский режим. Однако у Ахмеда не хватило духу отказаться от многочисленных привилегий, которыми благодаря этому мог пользоваться, и он утешал себя лишь тем, что на самом деле предан своей семье, а не Саддаму. Затем он познакомился с Кларой и с другими членами семьи Танненберг, и с тех пор его жизнь, как ему казалось, стремительно покатилась под откос. Он так погряз во всяких махинациях, конечно же, связанных с коррупцией, что ему до этого даже и в голову не могло прийти, что он будет способен на такое. Ахмед осознавал, что не только один Альфред во всем этом виноват. Ахмед ведь по своей воле согласился интегрироваться в созданную Альфредом систему и стать его преемником, понимая, что это для него означает. Если связи его семьи позволяли ему в условиях диктаторского режима Саддама Хусейна иметь довольно твердую почву под ногами, то, начав работать вместе с Альфредом, он превратился в неприкасаемого, ибо у Альфреда были могущественные друзья из ближайшего окружения диктатора.

Однако теперь Ахмеду с каждым днем становилось все труднее уживаться со своей совестью, а еще с такой женщиной, как Клара, которая просто не хотела видеть то, что происходит вокруг нее, и предпочитала жить в блаженном неведении, отгородившись от ужасной действительности, стараясь общаться лишь с теми людьми, которых она любила.

Ахмед уже не любил Клару. По правде говоря, он ее по-настоящему вообще никогда не любил. Когда они познакомились в Сан-Франциско, он подумал, что эта девушка вполне подходит для небольшой любовной интрижки. Они оба говорили по-арабски, у них были общие друзья в Багдаде, члены их семей знали друг друга, хотя почти и не общались.

Жизнь в чужой стране сблизила их. Клара жила там в роскоши имея на счету в банке огромную сумму. Она даже смогла позволить себе снять уютный особнячок, из окон которого по утрам можно было наблюдать, как встает солнце над бухтой Сан-Франциско.

Они стали жить вместе, потому что у них было много общего: они оба были из Ирака, оба были археологами, у них обоих родным языком был арабский, и они оба наслаждались в США ощущением свободы, хотя им и не нравились местные жители, да и от этой страны в целом они были не в восторге.

Когда его отец приехал в Сан-Франциско, он настоял на том, чтобы Ахмед женился на Кларе. Этот брак сулил множество выгод, особенно учитывая то, что отец интуитивно чувствовал: грядут большие перемены. В дипломатических кругах ходили слухи, что режим Саддама Хусейна уже перестал устраивать руководство США. Поэтому Ахмеду нужно было позаботиться о своем будущем, и он решил жениться на этой миловидной, неимоверно богатой, надежно устроившейся в жизни и избалованной судьбой девушке.

Клара вошла в комнату, и Ахмед от неожиданности вздрогнул.

– А-а, ты уже здесь! – сказал он своей жене.

– Мне не нравится то, что ты очень неприветлив по отношению к Фатиме. Ты прошел мимо, даже не взглянув на нее.

Я сказал ей «добрый вечер». Что я еще должен был сделать?

Ты ведь знаешь, какое место в моей жизни занимает Фатима.

Да, я это знаю.

Тон Ахмеда удивил Клару, хотя ее муж уже довольно давно вел себя так, как будто постоянно пребывал в плохом настроении, и именно Клара была тому причиной. Ей казалось, что она стала для него обузой.

– Что с тобой происходит, Ахмед?

– Со мной? Ничего, если не считать, что я сильно устал.

– Я тебя хорошо знаю и чувствую, что с тобой что-то происходит.

Ахмед пристально посмотрел на жену. Ему вдруг захотелось бросить ей прямо в лицо слова правды, открыть ей, что она его вовсе не знает и что она ему уже до смерти надоела, как и ее дедушка. Вот только поворачивать назад Ахмеду было уже слишком поздно. Конечно же, он не сказал ей ни слова.

– Нам надо отдохнуть, Клара. Завтра нас ждет работа. Мне нужно будет съездить в министерство, к тому же необходимо серьезно заняться подготовкой к раскопкам. Судя по тому, что мне говорили в Риме, война все-таки будет, хотя здесь никто не хочет в это верить.

– Кроме моего дедушки.

– Да, кроме твоего дедушки. Пошли спать. Чемоданы распакуем завтра.

* * *

Альфред Танненберг сидел у себя в кабинете с одним из своих компаньонов, которого звали Мустафа Насир. Когда вошла Клара, они о чем-то оживленно беседовали.

– Дедушка…

– А-а, вот и ты! Проходи, девочка, проходи!

Танненберг бросил на Насира многозначительный взгляд, и тот расплылся в любезнейшей улыбке.

– Драгоценная моя, сколько ж я тебя не видел! Ты не удостаиваешь нас своим визитом, не приезжаешь в Каир… Мои дочки все время о тебе спрашивают.

– Привет, Мустафа, – откликнулась Клара не особенно дружелюбно, потому что слышала, как ее дедушка только что очень раздраженно спорил с этим египтянином.

– Клара, мы сейчас заняты. Как только мы закончим, я тебя позову.

– Хорошо, дедушка, я тогда съезжу за покупками.

– Пусть с тобой поедет кто-нибудь из охраны.

– Ладно. Кстати, Фатима тоже со мной поедет.

Клара вышла из дому в сопровождении Фатимы и человека, который был одновременно и водителем, и охранником. Они сели в зеленую «тойоту» и поехали в центр Багдада.

Город представлял собой лишь слабое подобие того великолепного мегаполиса, каким он был раньше. Блокада Ирака, вызванная недовольством США установленным Саддамом Хусейном режимом правления, привела к обнищанию иракцев, им приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы хоть как-то сводить концы с концами.

Больницы все еще функционировали благодаря некоторым неправительственным организациям, однако все острее ощущалась нехватка медикаментов и продуктов питания.

Клара испытывала глубокую ненависть к Бушу за то, что он сотворил с ее страной. Ей не нравился режим Саддама Хусейна, но она при этом искренне ненавидела тех лидеров иностранных государств, которые организовали блокаду Ирака и пытались усмирить неугодных с помощью экономических санкций.

Приехав на базар, Клара подобрала подарок для Фатимы: сегодня у нее был день рождения. Ни Клара, ни Фатима не заметили иностранцев, которые шли вслед за ними по запутанным улочкам базара. А вот их охранник заметил, что четверо иностранцев, похожие на заблудившихся туристов, поочередно попадались им навстречу на каждом повороте между торговыми рядами.

Когда Клара и ее спутники вернулись в Золотой дом, охранник зашел в кабинет Альфреда Танненберга еще до того, как туда вошла Клара. Мустафы Насира там уже не было.

– Я заметил четырех человек, ходивших по двое, – сообщил охранник своему хозяину. – Похоже, они за нами следили. Я обратил на них внимание из-за их манеры одеваться и необычной внешности. Я уверен, что это не иракцы, не египтяне и не иорданцы… Они разговаривали не по-английски. Мне показалось, что по-итальянски.

Как ты думаешь, что им нужно?

– Видимо, они следили за вашей внучкой. Мне кажется, они не собирались причинять ей ничего плохого, но…

– В этом никогда нельзя быть уверенным. Проследи, чтобы Клара никуда не выходила одна. Пусть ее всегда сопровождают двое вооруженных людей. Если с моей внучкой что-то случится, тебе и тем двоим, что будут ее охранять, не жить.

В такой угрозе не было особой необходимости. Ясир – так звали охранника – был уверен: если с Кларой что-нибудь произойдет, он поплатится за это своей жизнью, причем будет далеко не первым и не последним, кто расстался с жизнью потому, что так захотел Танненберг.

– Я понял, хозяин.

– Усиль охрану дома. Тщательно проверяйте всех – и тех, кто сюда входит, и тех, кто выходит. И чтобы здесь не было никаких незнакомых садовников, якобы пришедших заменить заболевшего двоюродного брата! Да и бродячих торговцев не пускайте. Не желаю видеть в своем доме ни одного незнакомого человека, за исключением тех случаев, когда я лично даю на это разрешение. А еще нужно устроить засаду на этих таинственных преследователей. Я хочу знать, кто они такие, кто их сюда прислал и с какой целью.

– Будет трудно захватить их всех.

– А всех и не нужно – вполне хватит одного.

– Будет сделано, хозяин! Но для этого необходимо, чтобы ваша внучка снова выехала куда-нибудь в город.

– Да, так и сделаем. Моя внучка будет приманкой. Но позаботься о том, чтобы она ни о чем не догадалась и – главное – чтобы с ней ничего не случилось. Ты отвечаешь за этой головой, Ясир!

– Я знаю, хозяин. С ней ничего не случится. Можете на меня положиться.

– Я полагаюсь только на самого себя, Ясир, но тебе все же лучше не делать ошибок.

– Я не буду делать ошибок, хозяин.

Танненберг позвал свою внучку и битый час выслушивал ее сетования по поводу того, что случилось в Риме. Он с самого начала знал, что все произойдет именно так. Его друзья настаивали на том, что нужно дождаться падения режима Саддама Хусейна и лишь затем организовать археологическую экспедицию, которая проведет раскопки у развалин здания, обнаруженных между территориями древнего Ура и Вавилонии. Кроме «Глиняной Библии», этой экспедиции, по всей видимости, удастся извлечь из земли и другие глиняные таблички, а еще и какую-нибудь статую. Это будет очередная, одна из многих профинансированных ими археологических экспедиций. Однако Танненберг не хотел ждать, ибо понимал, что доживает, скорее всего, последние месяцы своей жизни. Ему осталось жить месяца три или четыре, может полгода, – но не больше. Он потребовал от своего врача, чтобы тот сказал ему правду, и эта правда оказалась горькой: смерть была уже не за горами. В его восемьдесят пять лет у него была печень, пораженная раковой опухолью с метастазами. Неполные два года назад ему вырезали часть этого жизненно важного органа.

После его смерти о Кларе будет заботиться Ахмед. Но самым важным было то, что ей в наследство останется столько денег, что хватит до конца ее жизни. Однако Танненберг хотел сделать ей подарок, о котором она просила его еще с юных лет: ей хотелось стать тем археологом, который откроет миру «Глиняную Библию». Он для того и отправил ее в Рим – чтобы она объявила о существовании двух глиняных табличек, на которые он натолкнулся еще тогда, когда был намного моложе, чем Клара сейчас.

Ученые-археологи сколько угодно могли смеяться над этим сенсационным заявлением, однако теперь им было известно о существовании табличек, пусть даже они и подвергали сомнению этот факт. Никто не сможет отнять славу у его выучки. Абсолютно никто – даже они, его самые близкие друзья.

Альфред уже подготовил письмо, которое один из его людей отвезет в Амман, чтобы передать его там другому человеку, который, в свою очередь, доставит это письмо в кабинет Роберта Брауна в Вашингтоне, чтобы Браун затем передал его Джорджу Вагнеру. Однако до того как он отправит это письмо, необходимо было разобраться с незнакомцами, которые вдруг стали следить за Кларой. Впрочем, Альфред должен был сделать кое-что еще: вечером он рассчитывал серьезно поговорить с Ахмедом, поскольку, когда утром Ахмед передавал ему письмо от Брауна, он показался Альфреду каким-то необычайно напряженным.

Альфред возлагал определенные надежды на Ахмеда. Он знал его как человека амбициозного, мечтающего навсегда уехать из Ирака. Для осуществления этой мечты Ахмеду были нужны большие деньги, а такие деньги как раз имелись у Альфреда Танненберга. Эти деньги унаследует Клара, и Ахмед сможет пользоваться ими только в том случае, если по-прежнему будет оставаться рядом с внучкой Альфреда.

На следующий день люди Марини были наготове уже с раннего утра. Они нашли хорошее место для наблюдения за Золотым домом – это было кафе, расположенное на противоположном углу улицы. Хозяин заведения оказался весьма любезным человеком, хотя и донимал их постоянными расспросами о том, зачем они приехали в Багдад. Как бы то ни было, из этого кафе люди Марини могли вести наблюдение, оставаясь незамеченными охранниками Золотого дома.

В восемь часов утра они увидели, что Ахмед Хусейни выехал из ворот на зеленой «тойоте». Он сам сидел за рулем, однако рядом с ним находился человек, все время посматривающий по сторонам. Прошло два часа, и наконец появилась Клара, а с ней еще одна женщина, с ног до головы закутанная во все черное. Как и накануне, женщин сопровождал мужчина, но на этот раз они поехали в город на другой машине – джипе «мерседес».

Люди Марини по-прежнему действовали по двое и переговаривались друг с другом при помощи мини-раций. Те из них, кто находился в кафе, тут же поставили в известность двоих других, сидевших в арендованном автомобиле за два квартала от Золотого дома. Они сразу же поехали вслед за «мерседесом».

«Мерседес» направился в пригород Багдада. Люди Марини, ничего не подозревая, последовали за ним.

Через полчаса – уже за пределами Багдада – «мерседес» свернул на проселочную дорогу, вдоль которой росли пальмы. Люди Марини поначалу сомневались, стоит ли им следовать за «мерседесом», затем решили все-таки свернуть на эту дорогу. «Мерседес» стремительно мчался мимо пальм, и его преследователям пришлось прибавить скорость, хотя они и старались держаться на разумном расстоянии. Тем не менее им очень не хотелось упустить сидевшую в «мерседесе» женщину, ибо они надеялись, что она рано или поздно выведет их на старика, которого им нужно было сфотографировать.

Вдруг «мерседес» поехал еще быстрее и скрылся за холмом. Пару секунд спустя на двух прилегающих дорогах появилось несколько джипов, которые тут же устремились к первому автомобилю людей Марини. Те слишком поздно осознали, что их окружили со всех сторон, и были вынуждены остановиться. Второй автомобиль с итальянскими агентами, ехавший на значительном расстоянии от первого, тут же затормозил. У находившихся в нем людей не было оружия – да и вообще ничего такого, что могло помочь дать отпор вооруженным людям, окружившим их товарищей. Увидев, что их коллег вытащили из машины и начали бить, они растерялись и не знали, что им делать: если бы они попытались вмешаться, тоже стали бы беззащитными жертвами, однако и молча наблюдать за тем, как избивают их товарищей, они не могли. Посовещавшись, они решили вернуться на шоссе и обратиться там к кому-нибудь за помощью. При этом они убеждали друг друга в том, что не бросают своих товарищей в беде, а просто едут за подмогой, однако в глубине души каждый из них понимал, что это не совсем так.

Они умчались прочь и уже не видели того, как вооруженные люди заставили одного из их товарищей опуститься на колени и затем выстрелили ему в затылок, а его коллегу от этого зрелища тут же стошнило. Еще через пару минут в придорожной канаве лежало уже два трупа.

* * *

Карло Чиприани закрыл лицо ладонями. Мерседес, сидела рядом с ним бледная, но невозмутимая, а на лицах Ганса Гауссера и Бруно Мюллера отражался ужас, который вызвал у них рассказ Луки Маринй.

Они все четверо пришли некоторое время назад в кабинет директора агентства «Розыск и охрана». Маринй настоял на том, чтобы они встретились именно здесь. Агентство пребывало в трауре, это подтверждало напряженное молчание всего персонала.

На следующий день из Ирака в Рим должны были доставить самолетом тела двух сотрудников агентства «Розыск и охрана».

Они не просто погибли – их убили. Убили, перед этим жестоко избив. Их оставшиеся в живых товарищи не знали, удалось ли убийцам что-нибудь у них выведать и кем были эти убийцы о лишь видели, как десять джипов – по пять с каждой стороны – окружили автомобиль их коллег, заставив тех остановиться. A еще они видели, как их товарищей начали избивать. Когда они вернулись с военным патрулем, который им посчастливилось встретить на шоссе, то обнаружили лишь два безжизненных тела. Они потребовали проведения расследования, однако их самих чуть было не задержали как главных подозреваемых. Кроме них никто ничего не видел и никто ничего не знал.

В полиции им устроили допрос «с пристрастием», в результате чего у них на лицах и телах появились синяки и кровоподтеки После нескольких часов допроса их все же отпустили, но настоятельно посоветовали как можно быстрее покинуть Ирак.

Посольство Италии направило правительству Ирака соответствующую ноту протеста, а посол попросил о срочной встрече с иракским министром иностранных дел. Ему ответили, что министр находится с официальным визитом в Йемене. Полиция, конечно же, заверила, что проведет расследование этого неприятного инцидента, виновниками которого, по всей видимости, были члены какой-то преступной группировки, занимающейся грабежом.

В карманах погибших ничего не оказалось: ни документов, ни денег, ни даже сигарет. Ничего. Те, кто их убил, забрали все, что нашли.

Лука Марини невольно вспомнил о том мрачном периоде своей жизни, когда он возглавлял подразделение полиции, боровшееся с мафией на Сицилии, и время от времени был вынужден звонить женам своих коллег и сообщать им, что их мужей нашли убитыми.

Однако тогда в таких случаях организовывались официальные похороны, приезжал сам министр, в гроб с покойником клали медаль, а вдова получала от государства большое пособие. Сейчас же похороны прошли тихо, не было никаких наград, да и вообще пришлось принять меры, чтобы журналисты ничего не пронюхали.

– К сожалению, то, что произошло, переходит все мыслимы границы. Я разрываю свой контракт с вами. Вы ввязались в очень нехорошую историю, в которой фигурируют наемные убийцы. Моих людей убили для того, чтобы предупредить вас. Вы должны оставить в покое человека, которого ищете.

– Нам хотелось бы оказать помощь семьям погибших, – сказала Мерседес. – Подскажите нам, какая сумма считается приемлемой в подобных случаях. Понятно, что мы не сможем вернуть этих людей к жизни, но, по крайней мере, мы могли бы помочь их семьям.

Марини мрачно посмотрел на Мерседес: эта женщина была явно не из тех, кто в подобного рода ситуациях предпочитает ходить вокруг да около. Всем женщинам свойственна определенная практичность, однако, в отличие от большинства представительниц своего пола, Мерседес не стала тратить время на излишние сентиментальности и слезы.

– Размер помощи определяйте сами, – ответил Марини. – У Франческо Аматоре остались жена и двухлетняя дочка. Паоло Сильвестре был холостяком, однако его родителям денежная помощь не помешает, потому что у них есть другие дети, которых нужно растить.

– Как вы считаете, миллион евро – это подходящая сумма? – спросила Мерседес и уточнила: – По полмиллиона для каждой семьи.

– Думаю, что это щедрое предложение, – ответил, не моргнув глазом, Лука Марини. – Однако нам нужно уладить кое-что еще. В полиции хотят знать, с какой целью двое из моих людей находились в Ираке и кто заплатил за то, чтобы я их туда отправил. Пока мне как-то удавалось уклоняться от ответа на эти вопросы, однако завтра меня ждет сам шеф полиции. Ему нужны конкретные ответы – этого требует от него министр. Поскольку мы с шефом полиции старые друзья и мне еще не раз придется обращаться к нему за помощью, я не могу не предоставить ему эту информацию. Поэтому скажите мне прямо сейчас, что именно я должен ему рассказать и о чем, по-вашему, мне лучше умолчать.

Четверо друзей молча переглянулись, понимая, в какой непростой ситуации они оказались. И в самом деле, будет довольно трудно объяснить полиции, почему бывший врач, а ныне пенсионер, преподаватель физики, пианист и владелица строительной компании обратились в сыскное агентство с просьбой отправить четырех человек в Ирак.

– Подскажите нам, какая версия была бы наиболее правдоподобной, – попросил Бруно Мюллер.

– Дело в том, что вы никогда ничего не говорили мне ни о том почему вы интересуетесь этой дамочкой, ни о том, кого вы разыскиваете в Ираке.

– А это вас и не касается, – сказала Мерседес ледяным тоном.

– Госпожа Барреда, речь идет о двух трупах, а потому в полиции полагают, что мы должны им дать по этому поводу вразумительные объяснения.

– Лука, ты позволишь нам поговорить минутку с глазу на глаз? – спросил Карло Чиприани.

– Да, конечно, вы можете пройти в соседнюю комнату. Когда до чего-нибудь договоритесь, позовите меня.

Директор агентства «Розыск и охрана» проводил четверых друзей в соседнее помещение и, выйдя оттуда, плотно закрыл за собой дверь.

Карло Чиприани первым нарушил молчание.

– У нас два варианта: либо сказать правду, либо придумать какую-нибудь правдоподобную легенду.

– Разве может какая-либо легенда показаться правдоподобной, когда речь идет о двух трупах? – возразил Ганс. – Тем более о трупах совершенно невинных людей. Если бы, по крайней мере, это были трупы кого-нибудь из…

– Если мы скажем правду – все пропало, – перебил его Бруно. В его голосе чувствовалась досада. – Это вы хоть понимаете?

– У меня нет ни малейшего желания отступиться от нашего замысла, – заявила Мерседес, – а потому нам нужно придумать, как уладить возникшую проблему. Это не самое худшее, что случалось с нами в жизни, – так, всего лишь еще одна неудача. Пусть даже совершенно неожиданная и трагическая, но все же не более чем неудача.

– Господи, какая же ты черствая, Мерседес! – невольно в рвалось у Карло.

– Черствая? Ты вполне серьезно обвиняешь меня в том, что я черствая? Карло, мы готовились к осуществлению своей мести на протяжении многих лет, уверяя себя в том, что сумеем преодолеть любые трудности. Ну вот, эти трудности и возникли. Поэтому давайте не будем скулить, а попытаемся найти какой-то выход.

– Мне ничего не приходит в голову, – тихо сказал Ганс Гауссер. – Совсем ничего.

Мерседес с отвращением посмотрела на него. Затем, собравшись с мыслями, она стала излагать только что придуманную версию.

– В общем, так, Карло. Мы с тобой – старые друзья. Я приехала по каким-то своим делам в Рим и, встретившись с тобой, сказала, что, учитывая неизбежность войны в Ираке, мне хотелось бы, чтобы моя компания оказалась в числе тех, кто получит свой кусок пирога, когда после войны начнется восстановление Ирака. Несмотря на свой возраст, я намеревалась лично поехать в Багдад, чтобы прощупать обстановку и понять, в чем может возникнуть потребность в будущем. Ты заявил, что я – старая дура и что для таких вылазок существуют специальные агентства, которые занимаются проведением расследований. К тому же в их распоряжении имеются профессионалы, способные должным образом оценить ситуацию в зоне потенциального конфликта. Затем ты познакомил меня с одним своим давнишним другом – Лукой Марини. Я сомневалась, поскольку мне казалось, что лучше уж обратиться в подобное агентство у себя в Испании, однако затем я все же решила заключить контракт с агентством «Розыск и охрана». Что же касается произошедшего в Ираке, то давайте примем версию иракской полиции: людей Марини убили с целью грабежа. Ничего удивительного, если учесть, какая сейчас в Ираке ситуация. Я, конечно же, очень сожалею о случившемся и хочу оказать семьям погибших материальную помощь.

Трое мужчин с восхищением посмотрели на Мерседес: им просто не верилось, что она буквально за несколько секунд смогла придумать подходящую версию. Полицейские, конечно, в нее не поверят, однако она выглядела более или менее правдоподобной.

– Вы согласны с тем, что я только что изложила, или у вас есть другие соображения?

Других соображений не было, а потому было принято предложение Мерседес.

Когда они представили эту версию на суд Луки Марини, тот поразмыслив, сказал, что в целом получилось неплохо, если только никто не проболтается, что его люди занимались слежкой за Кларой Танненберг в Риме.

– Да, вы правы, – согласилась Мерседес. – Нам следует отделить события в Ираке от того, что происходило в Риме. Вам в общем-то, нет необходимости кому-то объяснять, почему за два дня до убийства в Ираке ваши люди следили за кем-то в Италии. Это ведь не является подлежащим расследованию «делом» поскольку в Риме ничего предосудительного не произошло. Проблема ограничивается только тем, что случилось в Ираке.

– Не совсем так, – возразил Марини. – Пресловутое «дело» – как вы изволили выразиться – начало раскручиваться еще в Риме и имеет отношение к той женщине. Кроме того, мы не знаем, что рассказали мои люди перед тем, как их убили. Они могли признаться, что работают на агентство «Розыск и охрана» и что им поставлена задача следить за Кларой Танненберг.

– Вы, безусловно, правы, – вмешался Ганс Гауссер, – однако иракская полиция никому ничего не сообщила о еще двоих ваших людях. Насколько нам известно, о них не знает даже посол. Более того, иракцы уже закрыли это дело. Поэтому нет никаких оснований для того, чтобы заниматься им здесь, в Италии.

– Господин Марини, – голос Мерседес звучал сухо, – убив ваших людей, нам сделали предупреждение. Очень серьезное предупреждение. Он тем самым показал, к каким мерам способен прибегнуть, если мы попытаемся приблизиться к нему и к его семье.

– О чем вы говорите, Мерседес? Кто это «он»? – Лука Марини не мог сдержать любопытства. Его уже начинало раздражать то, что эти четверо старичков все время что-то скрывали от него.

– Лука, нам не пришло в голову ничего другого, кроме того, что мы тебе рассказали. Если ты считаешь, что предложенная нами версия не устроит итальянскую полицию, то помоги н придумать что-нибудь получше.

В голосе Карло Чиприани прозвучало такое отчаяние, что сердце директора агентства «Розыск и охрана» невольно екнуло. Чиприани был его личным врачом и однажды даже спас ему жизнь, когда все другие врачи заявили, что оперировать Луку уже не имеет смысла и что его дни сочтены. Поэтому Марини решил помочь своему старому другу, хотя его очень сильно раздражала эта женщина – Мерседес Барреда.

– Необходимо, чтобы вы мне доверяли и рассказали, кого вы преследуете и почему. Тогда я лучше смогу понять то, что произошло.

– Нет, Лука, больше мы тебе ничего не расскажем, – заявил Карло. – Не обижайся. И дело здесь не в том, доверяем мы тебе или нет.

– Хорошо, я буду довольствоваться версией, предложенной госпожой Барреда. Надеюсь, мои друзья из полиции окажутся сговорчивыми и не станут закручивать гайки сильнее, чем нужно. Родственники моих погибших сотрудников убиты горем, однако они считают, что в их смерти виноват царящий в Ираке хаос. Буш уже получил в лице этих двух итальянских семей яростных сторонников его борьбы против «империи зла». Я разговаривал с женой Франческо и родителями Паоло. Никто из них не знает, с какой целью Франческо и Паоло отправились в Ирак, потому что они не рассказывали дома о своей работе. Таким образом, у нас не должно быть больших проблем с родственниками, тем более что вы настроены оказать им существенную материальную помощь… Ну ладно. Я вам позвоню и сообщу о результатах встречи с моими друзьями из полиции.

Извини, что снова возвращаюсь к данному вопросу, но ты точно не говорил своим людям о том, по чьему заданию они работают?

– Нет, Карло, не говорил. Ты попросил, чтобы о вас никто, кроме меня, не знал, а я если что-то обещаю, то держу свое слово.

– Спасибо, друг, – тихо сказал Карло.

После этого четверо друзей попрощались с Марини и вышли на улицу.

– Пойдемте где-нибудь перекусим, – предложила Мерседес. – Я морально истощена.

Они зашли в старенькое кафе. Над Римом приветливо сиял солнышко, однако у этих четверых на душе было очень тяжко.

– Он догадался, что это мы, – сказал Бруно.

– Нет, не догадался, – ответила Мерседес. – Люди Марины ничего ему не сказали, потому что они ничего не знали.

– Мы не должны утрачивать чувство реальности, – заявил Ганс Гауссер, – так как мы уже достаточно старые для того, чтобы превращаться в параноиков.

– Давайте подождем, пока Лука нам не позвонит и не расскажет, чем закончился его визит в полицию, – сказал Карло. – А пока что, друзья мои, мне нужно вас покинуть и наведаться к себе в клинику. В противном случае мои дети начнут беспокоиться. Если не возражаете, увидимся во время ужина и…

– Карло, – перебила его Мерседес, – мне кажется, что никому из нас не помешает немного отдохнуть. Так что давайте лучше встретимся завтра.

– Да, ты права, Мерседес, – согласился Бруно. – Нам не помешает на несколько часов расстаться – и ради отдыха, и ради того, чтобы каждый из нас мог собраться с мыслями. Возможно, тогда появятся какие-нибудь новые соображения.

– Как хотите.

Четверо друзей вышли из кафе и разошлись в разные стороны. Каждый из них действительно ощущал, что должен побыть в одиночестве, чтобы привести в порядок свои мысли.

Едва Карло Чиприани успел разобрать почту и дать задание своей секретарше, как в кабинет вошла его дочь Лара.

– Наконец-то я тебя застала, папа! И где это ты был со своими дружками?

– Лара, ну что у тебя за манера называть так почтенных людей, которые…

– Это потому, что ты куда-то запропастился, папа, и мы уже начали беспокоиться. Правда, Мария?

– Да, синьора.

– Спасибо, Мария. Можешь идти, мы продолжим работу завтра.

Секретарша вышла из кабинета доктора Чиприани, оставив его наедине с дочерью.

– Надеюсь, сегодня вечером ты не станешь задерживаться, – сказала Лара.

– Сегодня вечером?

– Ты только не говори мне, папа, что уже забыл про день рождения жены Антонино и о том, что мы приглашены к ним на ужин…

– Ах да, день рождения! Нет-нет, я не забыл, а просто думал, что ты говоришь о чем-то другом.

– Ты не умеешь врать. И что ты ей купил? Ты ведь знаешь, что жена Антонино – своеобразный человек.

– Я как раз собирался сходить в магазин «Гуччи».

– Ты что, намереваешься еще раз подарить ей платок?

– Это самый подходящий подарок.

– Уж лучше сумку. Хочешь, я пойду с тобой?

Карло посмотрел на дочь и улыбнулся. Да, он с удовольствием пройдется с ней по городу и послушает ее рассказы о том, что произошло за последнее время в клинике.

* * *

Альфред Танненберг с невозмутимым видом слушал Полковника. Они были знакомы уже много лет, и Полковник всегда оказывал ему весьма ценные услуги. Это стоило Альфреду немалых денег, можно даже сказать, очень больших, однако в конечном счете он оказывался не в накладе. Полковник принадлежал к клану Саддама (они оба были родом из Тикрита) и, работая в службе государственной безопасности, входил в круг его доверенных лиц, поэтому Танненберг всегда был в курсе того, что происходит в окружении диктатора, или, как было принято говорить, «во Дворце».

– Скажи мне, кто прислал сюда этих людей! – настаивал Альфред.

– Клянусь тебе, я и сам этого не знаю. Они приехали из Италии по заданию агентства «Розыск и охрана». Их задача состояла в том, чтобы следить за Кларой. Больше они ничего не сказали, потому что ничего больше и не знали. Если бы им было известно что-нибудь еще, то, можешь мне поверить, они бы это рассказали. Мне не верится, что кто-то вдруг захотел причинить вред твоей внучке.

– И мне в это не верится, однако если кто-то все-таки пытается это сделать, то наверняка ради того, чтобы досадить мне.

– Да уж, старина, у тебя много врагов.

– Но и друзей тоже. Я рассчитываю на твою помощь.

– Ты прекрасно знаешь, что я к твоим услугам, однако необходимо, чтобы ты мне еще кое о чем рассказал. У тебя есть могущественные друзья. Может, ты их чем-то обидел?

Альфред даже глазом не моргнул, отвечая Полковнику.

– И у тебя есть могущественные друзья. К примеру, сам Джордж Буш, который скоро пришлет сюда своих морских пехотинцев, чтобы они сбросили всех вас в море.

Полковник, который в этот момент прикуривал египетскую сигарету (они ему нравились тем, что были ароматизированными), не очень радостно рассмеялся.

– Ты все-таки должен мне еще кое-что рассказать. В противном случае мне будет трудно помочь тебе защитить Клару.

– Поверь мне, я и в самом деле не знаю, кто прислал этих двоих. Я настоятельно прошу тебя усилить охрану Золотого дома и держать ухо востро. А еще я прошу, чтобы именно ты помог мне выяснить, кто же прислал сюда этих незадачливых сыщиков.

– Я это сделаю, друг мой, сделаю. Знаешь, в последнее время меня все чаще охватывает беспокойство. Я думаю, что войны нам все-таки не избежать, хотя во Дворце и считают, что Буш нас всего лишь запугивает и в последний момент даст задний ход. Мне же кажется, что он попытается довершить то, что начал его отец.

– Я тоже думаю, что будет именно так.

– Мне хотелось бы переправить жену и дочерей в какое-нибудь безопасное место. Оба моих сына служат в армии, и для них я сейчас мало что могу сделать. А вот для женщин… Интересно, во сколько мне это обойдется?

– Я займусь этой проблемой.

– Ты – настоящий друг.

– И ты тоже.

Альфред Танненберг и в самом деле не знал, кто организовал слежку за Кларой и с какой целью. Следившие за ней люди были итальянцами, стало быть, кто-то нанял их в Риме, чтобы они поехали вслед за его внучкой в Ирак. А может, они искали его, Альфреда? Но по чьему заказу? Или же его просто пытались запугать и лишний раз напомнить, что он не должен нарушать существующие правила и что ему не позволят передать своей внучке «Глиняную Библию»?

«Да, именно так, – решил в конце концов Альфред, – тут замешаны они, мои старые друзья. Однако в данном случае у них ничего не выйдет». Он считал, что именно его внучка должна найти «Глиняную Библию», она сможет прославиться благодаря данному открытию. И он не позволит, чтобы кто-то ей в этом помешал.

Альфред почувствовал, что у него сильно закружилась голова, однако он сделал над собой нечеловеческое усилие и твердым шагом направился к своему автомобилю. Его люди не должны заметить ни малейшего проявления слабости с его стороны. Придется отложить поездку в Каир, где его ждали врачи, чтобы провести еще одно медицинское обследование, а при необходимости – и еще одну операцию. Однако он решил больше не ложиться на операционный стол: воспользовавшись моментом, его могли усыпить на вечные времена. Его друзья вполне были на такое способны. И не потому, что они его не любили. Нет, они очень хорошо к нему относились, однако никому не позволено нарушать существующие правила. Кроме того, как бы медики ни старались, они все равно не смогут продлить ему жизнь. Единственное, что ему теперь оставалось, – так это ускорить осуществление своих планов. Клара должна была как можно быстрее начать раскопки.

Он попросил водителя отвезти его в Министерство культуры: ему нужно было поговорить с Ахмедом.

Когда Танненберг вошел в кабинет Ахмеда, тот разговаривал по телефону. Альфред терпеливо ждал, когда его зять закончит разговор.

– У меня хорошие новости, – сказал Ахмед, наконец положив трубку. – Я только что разговаривал с профессором Пико. Он ничего конкретного не обещает, однако собирается сюда приехать, чтобы лично осмотреть место раскопок. Если то, что он увидит, ему понравится, он вскоре вернется сюда с бригадой археологов, и мы начнем раскопки. Я сейчас же позвоню Кларе. Нам нужно подготовиться к его приезду.

– И когда приедет этот Пико?

– Завтра. Прилетит из Парижа. Он хочет, чтобы мы сразу же поехали в Сафран. А еще он хочет взглянуть на эти две таблички… Тебе придется их показать.

– Нет, я не стану встречаться ни с Пико, ни с ему подобными людьми. Ты ведь знаешь, что я никогда не встречаюсь ни с кем из тех, с кем мне не следует встречаться.

– Да, но я до сих пор так и не понял, чем ты руководствуешься, когда решаешь, с кем тебе следует встречаться, а с кем – нет.

– А ты и не должен это понимать. Ты все организуешь сам. Я хочу, чтобы этот археолог нам помог. Предоставь ему все, о чем он попросит.

– Альфред, Пико богат, а потому он вполне может без нас обойтись. Если руины в Сафране его заинтересуют, он снова приедет сюда, чтобы проводить там раскопки. В противном случае никто и ничто не сможет его убедить снова сюда приехать.

– А где же иракские археологи? Куда они подевались?

– Ты прекрасно знаешь, что у нас никогда не было выдающихся археологов. Те, кто хоть что-то собой представлял, уже давно удрали за границу. Два наших лучших археолога преподают в университетах в США, и они теперь более американизированы, чем сама статуя Свободы. Они уже никогда не вернутся в Ирак. Кроме того, наши служащие вот уже несколько месяцев получают лишь половину зарплаты, и тебе это известно, и здесь не Америка, где существуют различные фонды, банки и компании, жертвующие деньги на финансирование археологических экспедиций. Мы находимся в Ираке, Альфред, в Ираке, а потому ты вряд ли найдешь здесь стоящих археологов, если не считать меня и еще пары-тройки человек, которые – может быть – согласятся нам помогать.

– Мы хорошо им заплатим. Я поговорю с министром. Чтобы отправиться в Сафран, вам понадобится самолет, а лучше вертолет.

– Мы можем долететь до Басры, а оттуда…

– Давай не будем понапрасну терять время, Ахмед. Я поговорю с министром. В какое время прилетает Пико?

– Завтра во второй половине дня.

– Позаботься, чтобы его разместили в отеле «Палестина».

– А нельзя ли пригласить его к нам домой? Этот отель переживает не лучшие времена.

– Не только отель – весь Ирак переживает не лучшие времена. Давай вести себя так, как это принято в Европе. Там никто не станет приглашать малознакомого человека к себе домой, а Пико для нас – малознакомый человек. Кроме того, я не хочу, чтобы он слонялся по Золотому дому. Это закончится тем, что я рано или поздно натолкнусь на этого Пико, а ты уже слышал: я для него не существую.

Ахмед кивнул, соглашаясь с доводами дедушки Клары. Он знал: все будет именно так, как хочет Альфред Танненберг, и никто не осмелится ему перечить.

– Полковник рассказал тебе что-нибудь новое о тех людях, которые следили за Кларой? – спросил Ахмед.

– Нет, он знает еще меньше, чем мы.

– Их и в самом деле необходимо было убить?

Альфред нахмурил брови: ему не понравился вопрос Ахмеда, потому что он неожиданно озвучил то, над чем размышлял и сам Альфред.

– Да, необходимо. Тот, кто их сюда прислал, теперь знает, чем могут закончиться подобные игры.

– Они ведь приехали сюда по твою душу, верно?

– Да.

– И все из-за «Глиняной Библии»?

– Вот как раз это мне еще предстоит выяснить.

– Я никогда тебя об этом не спрашивал, и, по правде говоря, никто не решается затрагивать эту тему, однако все же скажи твоего сына убили?

– Он попал в аварию, в которой и он, и Hyp погибли.

– Его убили, Альфред?

Ахмед посмотрел прямо в глаза старику, но тот выдержал его взгляд. Альфреду неизменно удавалось сохранять хладнокровие, когда начинали ворошить его так и не зажившую рану, расспрашивая о смерти Гельмута и его жены.

– Гельмут и Hyp мертвы. Больше тебе об этом ничего не нужно знать.

Они несколько секунд пристально смотрели друг на друга. Ахмед первым отвел взгляд, не выдержав ледяного холода, струившегося из колючих глаз этого старика, который с каждым днем казался ему все более ужасным.

– Тебя мучают сомнения, Ахмед?

– Нет.

– Вот и хорошо. Я был с тобой настолько откровенен, насколько мог. Ты знаешь правила нашего бизнеса. Когда-нибудь он весь перейдет в твои руки, причем наверняка раньше, чем ты предполагаешь, и раньше, чем хотелось бы мне. Но ты меня не осуждай, Ахмед, даже и не думай меня осуждать. Я не позволю этого никому, даже тебе. В случае чего и Клара не сможет тебя защитить.

– Я это знаю, Альфред. Я хорошо знаю людей того класса, к которому ты принадлежишь.

В словах Ахмеда не было даже оттенка пренебрежения – он всего лишь констатировал тот факт, что и ему приходится плясать под дьявольскую дудку.

7

В четыре часа после полудня на улицах района Санта Крус, узкие улочки и небольшие тихие площади которого лучше любого другого района представляли архитектурное лицо старой Севильи, не было ни души. Ставни на выходивших на балкон окнах двухэтажного дома, в котором жила семья Гомес, были закрыты. Сентябрьское солнце раскаляло воздух до сорока градусов, и, несмотря на кондиционеры, позволяющие уберечься от ужасной жары, ни один здравомыслящий человек в Севилье не стал бы не только открывать ставни, но даже хотя бы приоткрывать их.

Из-за того, что ставни были закрыты, в комнатах царил полумрак. Впрочем, сейчас было время дневного отдыха, или, как его называют в Испании, сиесты.

Стоявший у входной двери посыльный уже в третий раз надавил на кнопку звонка, постепенно начиная терять терпение. Когда дверь наконец-то открылась и появилась женщина, было видно, что она тоже пребывала явно не в радужном настроении: скорее всего, звонок в дверь заставил ее прервать дневной сон.

– Этот конверт – для синьора Энрике Гомеса. Мне сказали, что я должен передать его ему лично в руки.

– Синьор Энрике сейчас отдыхает. Дайте конверт мне, я ему передам.

– Нет, я не могу этого сделать. Мне нужно удостовериться в том, что синьор Энрике получил этот конверт.

– Послушайте, я же вам сказала, что сама передам ему этот конверт.

– А я вам говорю, что либо передам этот конверт синьору Энрике лично в руки, либо унесу конверт с собой. Я – посыльный и поступаю так, как того требует инструкция.

– Послушайте, отдайте, пожалуйста, этот конверт мне!

– Я же вам сказал, что не сделаю этого!

Женщина говорила уже на повышенных тонах, да и посыльный отвечал ей так же. В глубине дома послышался шум голосов и чьи-то приближающиеся шаги.

– Что тут происходит, Пепа?

– Ничего особенного, синьора, просто этот посыльный настаивает на том, что ему необходимо передать принесенный им конверт синьору Энрике лично, а я говорю, чтобы он отдал конверт мне, а уж я передам его хозяину.

– Дайте конверт мне, – сказала хозяйка дома посыльному.

– Нет, синьора, я и вам не могу его отдать. Я или передам этот конверт синьору Энрике, или унесу его с собой.

Росио Альварес с презрением посмотрела на посыльного, подумывая о том, не захлопнуть ли дверь прямо у него перед носом. Однако шестое чувство подсказало ей, что этого не следует делать. К тому же она знала, что ей необходимо вести себя осмотрительно в отношении всего, что касается ее мужа. Поэтому она нехотя сказала Пепе, чтобы та поднялась на второй этаж и сообщила хозяину о прибытии посыльного.

Энрике Гомес немедленно спустился и, окинув стоявшего перед ним мужчину взглядом, пришел к выводу, что это действительно посыльный и никакого подвоха нет.

– Росио, Пепа, займитесь своими делами. Я сам поговорю с этим синьором.

Он специально выделил интонацией слово «синьор», чтобы позлить посыльного, который, обливаясь потом и держа в зубах зубочистку, с нагловатым видом разглядывал стоявшего перед ним хозяина дома.

– Послушайте/почтенный, мне, конечно, не хотелось отрывать вас от отдыха, но я делаю то, что мне приказывают, и мне приказали, чтобы я передал этот конверт вам лично в руки.

– А кто отправитель?

– Понятия не имею! Мне дали его в нашей конторе и сказали, чтобы я отнес его вам. Если вам нужна дополнительная информация, позвоните в нашу контору.

Энрике не стал утруждать себя ответом: он расписался в квитанции, взял конверт и закрыл дверь. Повернувшись к лестнице, он увидел, что на ее первой ступеньке стоит Росио. Жена озабоченно смотрела на него.

– Что случилось, Энрике?

– А что может случиться?

– Не знаю. Просто у меня возникло ощущение, что в этом конверте – плохие новости.

– Ну что ты говоришь, Росио! Просто этот посыльный – недалекий мужлан, которому сказали, чтобы он отнес конверт и передал его лично мне, а потому он уперся как осел и решил стоять на своем. Нуда ладно, ступай. Лучше отдохни, тем более что в такую жару ничем другим и не займешься. Я сейчас тоже поднимусь.

– Но если что-то случилось…

– Да что может случиться?! Ступай, оставь меня одного.

Энрике сел за стол в своем кабинете и аккуратно вскрыл переданный ему большой плотный конверт размером с лист писчей бумаги. Достав лежавшие в нем фотографии и взглянув на них, он невольно поморщился от отвращения. Затем он поискал внутри конверта какое-нибудь письмо и – без особого удивления – увидел записку и узнал почерк Альфреда Танненберга.

Но кто эти люди, которых убил Альфред?

Энрике снова стал разглядывать фотографии. На них были изображены два жестоко избитых человека, лица которых представляли собой кровавое месиво. На других фотографиях у них в головах уже были видны пулевые отверстия.

Записка состояла всего из четырех слов: «В этот раз – нет».

Энрике разорвал записку на мелкие кусочки и сунул эти обрывки в карман пиджака, чтобы затем выкинуть их в мусорный ящик. Что касается фотографий, то он пока не решил, как с ними поступить, поэтому до поры до времени положил их в свой личный сейф.

Когда он вернулся в спальню, жена ждала его там с нетерпением..

– Ну и что там, Энрике?

– Чепуха, Росио, просто чепуха. Не беспокойся. Давай отдыхать. До пяти часов еще далеко.

* * *

Посыльный подошел к двоим мужчинам, оживленно беседовавшим за завтраком в углу бара, из которого через окно открывался вид на пляж Копакабана. Обратившись к тому, который был старше, посыльный передал ему большой плотный конверт размером с лист писчей бумаги.

– Извините, синьор, для вас только что привезли этот конверт, и дежурный администратор мне сказал, что вы находитесь здесь.

– Спасибо, Тони.

– Не стоит, синьор.

Франк Душ Сантуш положил конверт в «дипломат» и продолжил непринужденный разговор со своим компаньоном. В полдень придет Алисия, и они пообедают вместе. Затем остаток дня и всю ночь они проведут вдвоем. Он уже давно не приезжал в Рио, даже слишком давно. Если живешь у границы тропического леса, невольно теряешь чувство времени.

Когда до полудня оставалось несколько минут, он поднялся в номер люкс, который был зарезервирован для него в этом отеле. Проходя через вестибюль, он взглянул на себя в зеркало и подумал, что для восьмидесятипятилетнего старика он еще довольно неплохо выглядит. Впрочем, Алисия в любом случае будет вести себя так, будто он – Роберт Редфорд. Он ведь ей за это платит.

* * *

Вагнер уже поднимался по трапу в свой личный самолет, когда заметил, как один из его секретарей изо всех сил бежит к самолету.

– Мистер Вагнер, подождите!

– Что случилось?

– Только что через посыльного был получен этот конверт Он прибыл из Аммана, и, похоже, дело срочное. Посыльный настаивал на том, чтобы вам вручили этот конверт немедленно.

Джордж Вагнер взял конверт и, даже не поблагодарив секретаря, поднялся по трапу в салон самолета. Там он уселся в удобное кресло и, пока его личная стюардесса готовила ему виски, разорвал конверт. С отвращением просмотрев лежавшие в нем фотографии, он гневно скомкал написанную Альфредом записку, в которой было всего лишь четыре слова: «В этот раз – нет».

Поднявшись с кресла, Вагнер жестом подозвал стюардессу. Та поспешно подошла к своему шефу, готовая выслушать его распоряжения.

– Скажите пилоту, что я откладываю полет. Мне нужно возвратиться в свой кабинет.

– Хорошо, сэр.

Глаза Вагнера сверкали яростным огнем. Спустившись по трапу и направившись к терминалу частных самолетов, он достал мобильный телефон и позвонил одному из своих знакомых, с которым его разделяла не одна сотня километров.

* * *

«Черт бы побрал эту миссис Миллер!»

Роберт Браун про себя ругал супругу сенатора на чем свет стоит. У него разболелась спина от того, что приходилось сидеть, ни на что не опираясь, на одеялах, расстеленных на траве возле особняка четы Миллер. Кроме того, ему не удалось встретиться со своим «покровителем»: тот хотя и сказал, что они увидятся на пикнике, сам здесь так и не появился.

Роберт почувствовал некоторое облегчение, увидев, как к нему приближается Ральф Бэрри. Может, Ральф сумеет избавить его от занудливой супруги сенатора, пытавшейся убедить Роберта пожертвовать крупную сумму для детей Ирака, которые станут сиротами, когда начнется война.

– Вы ведь знаете, уважаемый мистер Браун, что война приводит к разрухе. К сожалению, больше всех страдают дети, а потому мы с моими друзьями организовали комитет помощи сиротам.

– Безусловно, вы можете рассчитывать и на мой личный вклад в это дело, миссис Миллер. Как только сочтете возможным, сообщите мне, на какой счет мне следует перевести деньги, и какую сумму.

– О, как это великодушно с вашей стороны! Но я не могу назвать вам какую-то конкретную сумму. Оставляю это на ваше усмотрение.

– Что вы скажете по поводу десяти тысяч долларов?

– Это было бы замечательно! Десять тысяч долларов – это, несомненно, действенная помощь.

Наконец подошел Ральф Бэрри. Он протянул Брауну плотный конверт.

– Только что прислали из Аммана. Посыльный сказал, что этот пакет – очень срочный.

Роберт Браун, поднявшись с расстеленного на земле одеяла, извинился перед супругой сенатора за то, что вынужден прервать разговор, и направился в дом, чтобы отыскать там какое-нибудь укромное местечко. Бэрри, непринужденно улыбаясь, двинулся вслед за ним. Для него, бывшего профессора, возможность пообщаться со сливками общества американской столицы означала, что он сумел пробиться не вершину политического Олимпа.

В небольшой гостиной они нашли уютный уголок, где можно было присесть. Браун открыл конверт и достал лежавшие в нем фотографии. Взглянув на них, он нахмурился.

– Вот ведь сволочь! – вырвалось у него. – Сукин сын!

Затем Браун прочел записку из четырех слов: «В этот раз – нет».

Ральф Бэрри заметил, как напрягся его шеф, и стал ждать когда Браун покажет ему фотографии. Однако Браун этого не сделал. Он снова сунул ил в конверт, даже не пытаясь скрыть своего раздражения.

– Найди мне Пола Дукаиса.

– Что случилось?

– Это тебя не касается. Впрочем… впрочем, тебе я скажу у нас появились проблемы. Проблемы с Альфредом. На этом дурацком пикнике мне уже нечего делать. Как только переговорю с Полом, немедленно уеду отсюда.

Ральф Бэрри, больше ни о чем не спрашивая, отправился на поиски президента агентства «Плэнит Сикьюрити».

* * *

Вертолет долго кружил над Телль-Мугхаиром – древним Уром, – прежде чем его пилоту удалось заметить деревню Сафран. Приземляясь, вертолет поднял целую тучу желтой пыли, цвет которой вполне соответствовал названию деревни.[7]

В Сафране насчитывалось три десятка домов, построенных из глиняных кирпичей и подручных материалов, и в этих домах жили люди. Телевизионные антенны, видневшиеся на некоторых черепичных крышах, свидетельствовали о том, что цивилизация коснулась и этого заброшенного уголка. Менее чем в километре от деревни виднелись руины древнего, уже давно заброшенного поселения. По их периметру установили столбики, между которыми были натянуты ленточки. Бросались в глаза надписи «Проход запрещен» и «Собственность государства».

Жителям Сафрана было глубоко безразлично, как жили их предки в далеком прошлом: они были всецело заняты тем, что пытались выжить в современном мире. Их очень удивило, что после того, как почти в километре от их деревни упала та чертова бомба, возле образовавшейся воронки вскоре расположились несколько солдат. От них жители узнали, что в этом месте обнаружены развалины древнего поселения, а может, даже дворца. Наверное, в земле находились и бесценные сокровища, однако присутствие четверых солдат охлаждало пыл тех, кто был не прочь эти сокровища откопать.

Полковник сумел направить лишь четверых солдат в это затерявшееся где-то между Уром и Басрой селение, однако их присутствия вполне хватило для того, чтобы приструнить местных крестьян.

Теперь эти крестьяне, хорошо помнившие тот момент, когда упала бомба, снова смотрели на небо, напуганные жутким гулом военного вертолета.

Ив Пико украдкой разглядывал Клару Танненберг. Ее внешность казалась ему экзотической: глаза голубовато-стального цвета, смуглое лицо, пышные каштановые волосы. На первый взгляд она не казалась красавицей, но, рассматривая ее в течение некоторого времени, можно было заметить, как гармонично сочетаются черты ее лица и умный пытливый взгляд.

В Риме Пико поначалу решил, что Клара – капризная истеричка, однако сейчас он подумал, что, пожалуй, поторопился с выводами. Ей, безусловно, неплохо жилось на белом свете: чтобы это понять, нужно было всего лишь обратить внимание на то, как она одевалась, живя во все больше скатывающемся в нищету Ираке. Кроме того, разговаривая с Кларой вчера за ужином в отеле и сейчас, в вертолете, почти крича друг другу в ухо, Пико интуитивно почувствовал, что перед ним не просто обычная капризная женщина. Клара показалась ему довольно толковым археологом, хотя, конечно, в этом Пико мог удостовериться лишь непосредственно в ходе планируемых раскопок.

А вот кто уж точно был толковым археологом, так это Ахмед Хусейни. Это Пико понял сразу. Хусейни был немногословен, и во всем, что он говорил, всегда чувствовались ум и глубокое знание Месопотамии.

Вертолет приземлился недалеко от палатки, служившей укрытием для присланных сюда Полковником четверых солдат.

Пассажиры спрыгнули на землю, прикрывая руками лица, чтобы защитить их от поднятой винтами вертолета пыли. Через секунду они были уже с ног до головы покрыты этой мелкой желтоватой пылью. Со стороны деревни потянулась вереница любопытных жителей, желавших посмотреть, кто же прилетел в эту глухомань.

Староста деревни узнал Ахмеда Хусейни и, подойдя к нему поздоровался. Затем он кивком головы поприветствовал Клару.

В сопровождении солдат и старосты деревни прилетевшие на вертолете отправились к развалинам.

Пико и Ахмед спустились по склону котлована, в котором виднелись руины какого-то сооружения. Эти развалины из-за недостатка средств пока удалось очистить от грунта лишь на участке с периметром в двести метров.

Ив Пико внимательно слушал объяснения Ахмеда, время от времени задавая ему вопросы.

Среди развалин просматривались очертания квадратной комнаты с множеством полок, на которых лежали остатки развалившихся глиняных табличек.

Кларе было невмоготу стоять наверху и ждать, наблюдая, как эти двое ходят взад-вперед по дну котлована, и слушать, как Ахмед рассказывает о ходе раскопок и о том, что те немногие глиняные таблички, которые сохранились неповрежденными, были отправлены в Багдад. Потеряв терпение, она попросила одного из солдат помочь ей спуститься к Ахмеду и Пико.

Затем они втроем более трех часов разглядывали, щупали, взвешивали на ладонях, показывали друг другу остатки табличек, на которых едва можно было что-то прочесть, потому что уж очень маленькими были кусочки, на которые они развалились.

Когда Ахмед, Клара и Пико наконец-то выбрались из котлована, вся их одежда снова была покрыта слоем мельчайшей желтой пыли.

Ахмед и Пико оживленно разговаривали, почти не обращая внимания на Клару. Они, похоже, сумели найти общий язык и убедились в должной компетентности друг друга в обсуждаемом ими вопросе.

– Лагерь мы могли бы разбить прямо возле деревни. Можно также нанять кое-кого из местных жителей для выполнения самой простой работы. Однако нам нужны высококвалифицированные специалисты, которые при проведении раскопок сумеют не повредить ничего из обнаруженного в развалинах этого здания. Кроме того, как ты сам видел, мы вполне можем обнаружить и другие сооружения, в том числе и древнее поселение Сафран. Мы могли бы использовать военные палатки, хотя они и не очень удобные. Также, наверное, имеет смысл прислать сюда больше солдат для обеспечения безопасности.

– Мне не хотелось бы, чтобы здесь находились солдаты, – заявил Пико.

– В этой части мира они просто необходимы, – возразил Ахмед.

– Ахмед, спутники-шпионы следят за всей территорией Ирака, и если они засекут здесь военный лагерь, то с началом бомбардировок американцы и это место не оставят без внимания. Поэтому я считаю, что нам следует организовать работу несколько иным образом. Здесь не должно быть ни военных палаток, ни солдат. Тех четверых, что уже находятся здесь, можно, конечно, оставить. Они станут своего рода сдерживающим фактором, если кто-то из местных жителей вдруг задумает здесь чем-нибудь поживиться. Если я приеду сюда проводить раскопки, то исключительно с гражданскими специалистами и с гражданским оборудованием.

– Так вы приедете? – с нескрываемым волнением спросила Клара.

– Еще не знаю. Я хочу взглянуть на те две глиняные таблички, о которых вы рассказывали, а также на таблички, где вроде бы фигурирует имя Шамас. Пока я их не увижу, не смогу прийти к однозначному выводу. В принципе, данное место представляет определенный интерес. Я, также как и ваш супруг, считаю, что это здание является древним храмом-дворцом, и что кроме глиняных табличек мы, наверное, сможем найти здесь еще что-нибудь интересное, хотя я в этом и не очень уверен. Пока на заданный вами вопрос я отвечаю следующее: мне еще необходимо разобраться, стоит ли привозить сюда двадцать или тридцать человек с оборудованием, необходимым для такого рода раскопок, и тратить на это соответствующие средства, особенно учитывая неблагоприятную политическую ситуацию. Рано или поздно Дядя Сэм пришлет сюда свои истребители F-18, и тогда здесь будет очень тяжко. Они намерены сравнять Ирак с землей, и я не вижу причины, почему они должны пощадить нас, если мы будем находиться здесь. Я сомневаюсь, что для них имеет хоть какое-то значение тот факт, что мы пытаемся раскопать руины храма-дворца, построенного за много сотен лет до рождения Христа. Стало быть, приезжать сюда сейчас означает идти на неоправданный риск. Вот когда закончится война…

– Но мы не можем оставить это в таком виде! Здесь же все будет разрушено! – в голосе Клары прозвучало отчаяние.

– Да, мадам, вы, безусловно, правы, – согласился Пико. – Истребители F-18 ничего здесь не оставят, кроме, разве что желтой пыли. Вопрос заключается в том, хочу ли я рисковать своей жизнью – не говоря уже о деньгах – ради такой вот авантюры. Я ведь не Индиана Джонс, а потому мне необходимо тщательно проанализировать – и при этом постараться не совершить непоправимую ошибку – сколько времени уйдет у янки на подготовку к войне, сколько времени мне понадобится на формирование бригады археологов и ее приезд сюда, сколько времени пройдет, прежде чем мы получим хоть какие-нибудь результаты…

Сделав небольшую паузу, Пико продолжил:

– Война начнется через шесть-восемь месяцев, не позже. Посмотрите, что пишут в прессе. Я уже давно заметил, что из газет можно узнать буквально все, однако они содержат такой большой объем информации и в них настолько перемешаны всевозможные новости, что мы зачастую не замечаем самого очевидного. Хватит ли нам этих шести месяцев, чтобы получить хоть какие-то результаты? Думаю, что нет. Вы прекрасно понимаете, что для раскопок такого масштаба потребуются годы, а не месяцы.

– Таким образом, вы уже приняли решение и приехали сюда всего лишь из любопытства, так ведь? – уточнила Клара. Ее слова прозвучали скорее как утверждение, чем как вопрос.

– Вы правы, я приехал сюда из любопытства. Что же касается моего решения, то я пока еще не знаю, как поступить, хотя и пытаюсь сам себя уговорить ввязаться в эту безумную авантюру.

– Таблички, на которые вы хотите взглянуть, находятся в Багдаде, – сказал Ахмед. – Там вы их и увидите. Мы приехали первым делом сюда, потому что нам хотелось, чтобы вы сначала получили представление о месте предстоящих раскопок.

Староста деревни пригласил приезжих немного отдохнуть, попить чаю и слегка перекусить. Они согласились и в качестве ответного жеста достали из сумок еду, которую привезли с собой. Ахмед и Клара удивились, услышав, что Пико говорит по-арабски.

– Вы довольно хорошо говорите по-арабски. – заметил Ахмед. – Где вы изучали этот язык?

– Я начал учить его, как только решил, что моей профессией будет археология. Я понял, что, если человек хочет заниматься раскопками, ему придется это делать большей частью в арабоязычных странах, и, поскольку мне никогда не нравилось общаться через посредников, я начал изучать арабский язык. Я, в общем-то, не очень хорошо знаю арабский, однако вполне достаточно для того, чтобы понимать арабов и чтобы они понимали меня.

– Вы также умеете читать и писать по-арабски? – поинтересовалась Клара.

– Да, и читать, и писать.

Староста деревни оказался достаточно разумным человеком, он с радостью принимал здесь этих археологов, осознавая, что, если они все-таки решат проводить раскопки, это положительно скажется на благополучии местных жителей.

Он уже был знаком с Кларой и Ахмедом, потому что именно они начинали здесь раскопки, которые, правда, затем пришлось приостановить из-за недостатка средств и людей. Местные жители не обладали необходимыми знаниями и навыками для того, чтобы участвовать в раскопках – они могли повредить что-нибудь ценное.

– Староста предлагает нам расположиться на ночь в его доме, – сказал Ахмед. – Мы также можем использовать для ночлега военные палатки, которые привезли с собой – они в вертолете. Завтра мы могли бы обойти окрестности, чтобы у вас сложилось более полное представление об этой местности. Мы также могли бы посетить Ур. Если это не входит в ваши планы, мы можем возвратиться в Багдад прямо сейчас. Решайте.

Ив Пико не стал затягивать с принятием решения. Он согласился провести ночь в Сафране и на следующий день осмотреть окрестности. Благодаря этой поездке он получил массу новых впечатлений. Во время перелета из Багдада у него возникло ощущение безграничной тоски, которую навевала раскинувшаяся под ним желтоватая земля… А еще он испытывал беспокойство, которое было неизменным спутником любого приключения Пико подумал, что может больше никогда не оказаться в этой местности, а если и приедет сюда вновь, то уже, как минимум, с двумя десятками других людей и поэтому не сможет испытать то ощущение отстраненности от мира, которое охватило его сейчас.

Ахмед предвидел, что они, возможно, останутся ночевать в Сафране, поэтому, хотя Полковник и дал приказ сопровождавшим археологов солдатам прихватить с собой палатки и съестные припасы, Ахмед на всякий случай попросил и Фатиму подготовить несколько сумок с едой и питьем. Фатима постаралась на славу: она сложила в различные судки салаты, приправы, отварных цыплят, а также бутерброды и всевозможные фрукты.

Клара начала было возражать против такого огромного количества еды, однако Фатима ни за что не хотела отпускать ее и Ахмеда «неподготовленными», и им в конце концов пришлось взять с собой все эти съестные припасы.

Прилетевшие на вертолете вместе с археологами солдаты поставили две палатки рядом с четырьмя палатками солдат, охранявших руины. Пико заявил, что будет спать в палатке вместе с солдатами, предполагая, что во второй палатке разместятся Ахмед и Клара. Однако староста деревни настоял на том, чтобы Ахмед и Клара остановились на ночь в его доме. Так и было решено – к удовольствию Пико, у которого теперь была персональная палатка.

Затем гости расселись во дворе дома старосты деревни и стали пить чай и есть фисташки. Вскоре к ним начали подходить некоторые из местных жителей. Они предлагали свои услуги для проведения раскопок и интересовались, сколько при этом им будут платить за каждый день работы. Ахмед – при активном участии Пико – стал оживленно с ними по этому поводу торговаться.

В десять часов вечера деревня погрузилась в тишину. Местные жители вставали с восходом солнца, а потому и спать они ложились довольно рано.

Клара и Ахмед проводили Пико к его палатке. Они тоже намеревались на следующий день встать на рассвете.

Затем они в полном молчании направились к руинам древнего здания, которые так и притягивали их. Они присели на песок, прислонившись спинами к глиняным стенам дворца, построенного тысячи лет назад. Ахмед прикурил сигарету для Клары и еще одну – для себя. Они оба курили, хотя и клялись каждый день, что курят в последний раз, зная при этом, что клятвы так и останутся всего лишь благими намерениями. В Ираке не проводилось таких шумных кампаний против курения, как в США или Европе, и, соответственно, никто не «капал курильщику на мозги». Впрочем, женщины в Ираке курили только дома или в скрытых от посторонних глаз местах, но ни в коем случае не на улице. Клара обычно следовала этой традиции.

Ночное небо казалось покрывалом, расшитым сверкающими звездами. Клара закрыла глаза и попыталась представить себе, каким было это место три тысячи лет назад. В окружавшем ее безмолвии ей почудились сотни женских, детских, мужских голосов. Крестьяне, писцы, правители… Все они промелькнули перед ее внутренним взором – такие же реальные, как и эта ночь.

Шамас. Каким он был? Авраама – отца многих народов – она представляла себе человеком, ведущим полукочевую жизнь, пастухом, который жил в шатрах, бродил по пустыне со своими козами и овцами, спал под открытым небом в такие же звездные ночи, как эта.

У Авраама, наверное, была большая седая борода и густая спутанная шевелюра. Он был стариком – да, Клара представляла его именно старым человеком, – с величественной осанкой, внушавшей уважение всем, кто ему встречался на пути.

В Библии он был изображен человеком проницательным и суровым, способным вести за собой не только стада животных, но и толпы людей.

Но почему Шамас дошел вместе с родом Авраама до самого Харрана, а затем вернулся? Ведь именно такое предположение можно было сделать, исходя из записей на табличках, найденных здесь, в Сафране.

– Клара, проснись! Пойдем, уже поздно.

– Я не сплю.

– Да нет, уже спишь. Вставай, нам пора идти.

– Иди один, Ахмед, дай мне посидеть здесь еще немного.

– Уже поздно.

– Еще нет и одиннадцати. Солдаты рядом, поэтому со мной ничего не случится.

– Клара, пожалуйста, не оставайся здесь одна.

– Тогда и ты останься. Давай еще посидим в тишине. Или ты хочешь спать?

– Нет. Я выкурю еще одну сигарету, и затем мы пойдем. Договорились?

Клара ничего не ответила. Ей хотелось подольше здесь побыть, ощущая спиной прохладные глиняные кирпичи.

8

Илия обнял Шамаса. Мальчик отправлялся в путь вместе со своими родичами, и его учителя охватило смешанное чувство – и печали, и облегчения. Ему так и не удалось приучить этого ребенка к дисциплине. Шамас был, безусловно, умным мальчиком, однако никак не мог заставить себя сконцентрироваться на том, что его не интересовало. Илия, скорее всего, больше никогда его не увидит, хотя род Фарры уже не в первый раз отправлялся на север в поисках пастбищ и новых возможностей для торговли.

Некоторые из собравшихся в путь людей говорили, что на этот раз они, возможно, пойдут вдоль берега Тигра, чтобы добраться сначала до Ассура, а затем и до Харрана.

Однако куда бы они ни направились, пройдет много времени, прежде чем они вернутся, к тому же вернутся, наверное, не все.

– Я буду помнить то, чему ты меня учил, – пообещал Шамас.

Илия ему не поверил. Он знал, что многое из того, чему он пытался обучать Шамаса, не осталось у того в памяти, потому что на многих занятиях Шамас его попросту не слушал. Тем не менее Илия дружески шлепнул Шамаса ладонью по спине и дал ему несколько палочек для письма, сделанных из тростника и кости. Это был подарок ученику, которого Илия вряд ли когда-нибудь забудет, ибо тот в свое время доставил ему довольно много хлопот.

Рассветало, и люди из рода Фарры заканчивали подготовку к долгому путешествию в землю Ханаанскую. В путь отправились более пятидесяти человек – вместе со своими пожитками и стадами.

Щамас поискал глазами Аврама и увидел, что тот идет впереди вместе с Ядином – отцом Шамаса – и другими мужчинами. Никто из них не обращал на мальчика ни малейшего внимания.

Они так и не пришли к единому мнению относительно маршрута движения, и Фарра, которому надоели бесконечные споры, принял решение единолично и объявил, что они пойдут вдоль берега Евфрата, пройдут через Вавилонию, минуют Мари и затем достигнут Харрана, чтобы оттуда отправиться в Ханаан.

Мальчик понял, что нужно подождать несколько дней, прежде чем просить Аврама начать рассказывать о сотворении мира. Сначала им придется приспособиться к кочевой жизни, потому что, хотя они отправлялись в путь уже не в первый раз, вначале всегда возникали определенные трудности, пока люди не привыкали к ежедневным длительным переходам вместе со своими овцами и козами, а также к ночлегам под открытым небом.

Как-то днем, когда женщины носили воду из Евфрата, а мужчины пересчитывали скот, Шамас увидел, что Аврам идет по тропке, вьющейся вдоль реки, и пошел вслед за ним.

Пройдя довольно большое расстояние, Аврам присел на плоский камень возле самой реки и стал с рассеянным видом бросать в реку камешки, лежавшие рядом с ним на берегу.

Шамас понял, что Аврам о чем-то размышляет, и решил, что не будет ему мешать, а подождет, когда Аврам вернется в лагерь, и тогда уже попытается с ним поговорить.

Однако через некоторое время Шамас услышал, что Аврам зовет его.

– Иди сюда и присядь рядом, – сказал Аврам мальчику, указывая на ближайший камень.

– Ты знал, что я здесь?

– Да, ты шел вслед за мной из самого лагеря, однако я понимал, что ты не станешь мне мешать, пока я размышляю.

Ты разговаривал с Ним?

– Нет, Он не захотел говорить со мной. Я этого ждал так и не почувствовал Его присутствия.

– Возможно, из-за того, что неподалеку находился я, – огорченно сказал мальчик.

– Может быть, и так, а может, Ему просто нечего мне сказать.

Шамаса вполне устроило такое объяснение: он считал вполне естественным, что Бог не станет говорить лишь ради того чтобы говорить.

– У меня есть палочки для письма. Илия мне их подарил.

– Так вы все же помирились?

– Я пытался быть хорошим учеником, однако не выполнял все то, что от меня требовалось. Это вовсе не означает, что я не хотел учиться. Конечно же, хотел, но…

– Хочешь быть вместе со своим родом в его странствиях?

– Всегда?

– Да, всегда.

– А я смогу изучить все то, что знает Илия, если буду кочевать с одного места на другое?

– Есть много мест, где ты сможешь получить эти знания. Раз уж Илия теперь далеко отсюда, надо подумать о других учителях для тебя.

– Да. Именно поэтому я и пошел вслед за тобой. Хотел попросить тебя, чтобы ты начал рассказывать мне, как Он создал мир и почему.

– Я расскажу тебе.

– Но когда?

– Можем начать завтра.

– А почему не сегодня?

– Потому что уже темнеет, и твоя мать начнет беспокоиться из-за того, что ты куда-то запропастился.

– Да, ты прав. А завтра в какое время?

– Я потом тебе скажу. Давай вернемся в лагерь.

Но Аврам так и не начал свой рассказ ни на следующий день, ни через два дня, ни через три. Длительные переходы, необходимость ухаживать за скотом, стычки с жителями селений, возле которых путникам приходилось останавливаться на ночлег, не позволили Авраму обрести то душевное спокойствие, которое было необходимо ему, чтобы объяснить Шамасу, почему Бог создал мир. Однако мальчик непрестанно расспрашивал Аврама об этом Боге, более могущественном, чем Энлиль, Нинурта и Мардук, и на протяжении всего долгого пути в Харран Шамас неизменно слышал от Аврама, что нет бога, кроме Него, и что все остальные боги – всего лишь ничего не значащие глиняные фигурки.

– Стало быть, Мардук не боролся с Тиамат?

– Тиамат, богиня хаоса… – задумчиво произнес Аврам и усмехнулся. – Ты и в самом деле веришь, что есть бог, управляющий хаосом, и еще один бог, управляющий водой, и бог злаков, бог овец, бог коз?

– Так меня учил Илия. Он говорил, что Мардук победил Тиамат и разделил ее на две части. Из одной ее части он сделал небо, а из другой – землю. Из ее глаз потекли реки Тигр и Евфрат, а из крови супруга этой богини – бога Кингу – Мардук сделал человека. Мардук сказал Эа: «Я соберу кровь и сотворю кости. Я создам существо, называемое человеком, и он будет поклоняться богам, дабы было им приятно».

Шамас повторил слова, столько раз слышанные им от Илии, который заставлял своих учеников изучать поэму «Энума Элиш» – сказание о сотворении человека.

– Похоже, ты все-таки запомнил кое-что из того, чему тебя учил Илия.

– Да. Но скажи мне правду: Мардук существует?

– Нет, он не существует.

– Существует только твой Бог?

– Существует только один Бог.

– Тогда получается, что все люди, кроме тебя, ошибаются, да?

– Люди пытаются объяснить то, что происходит вокруг них, и обращают свои взоры к небу, думая, что там для всего существует отдельный бог. А если бы они не смотрели на небо, а слушали свое сердце, то нашли бы там правильный ответ.

– Видишь ли, я пытался слушать свое сердце, как ты мне советовал, но я ничего не услышал.

– Нет, это не так. Ты почувствовал, что есть путь, ведущий к Богу. Именно поэтому ты расспрашиваешь о Боге и пытаешься его познать.

– Это правда, что ты разрушил мастерскую, в которой Фарра лепил из глины фигурки богов?

– Я вовсе не хотел разрушать мастерскую, а просто хотел показать, что эти боги – всего лишь куски глины, и что внутри этой глины ничего нет. Мой отец Фарра изготавливал из глины богов. Стало быть, он тоже бог?

Мальчик от души расхохотался. Да уж, Фарра явно не бог. Престарелый отец Аврама с растрепанной бородой ни капельки не был похож на бога: он раздраженно чертыхался, когда дети не давали ему отдыхать в жаркий полдень, и отправлялся доить коз, когда наступал рассвет. «Боги не доят коз», – подумал. Шамас.

По мере того как род Фарры все дальше продвигался на север, постепенно менялась и погода. В один прекрасный день небо вдруг заволокла серая пелена, и затем на лагерь обрушилась тьма-тьмущая воды…

Укрывшись от дождя в кожаных шатрах, мужчины вели неспешные разговоры, женщины готовили ужин, а дети играли, забившись в самые уютные уголки шатров. Один из стариков заявил, что, по всей видимости, уже совсем недалеко до пастбищ Харрана. Фарра согласился с ним и сказал, что, придя в Харран, они задержатся там на некоторое время, чтобы отдохнуть, тем более что в этой земле у них много родственников, да и сам Фарра родился в Харране.

Шамас обрадовался этой новости: он с удовольствием остался бы в каком-нибудь подходящем месте, потому что так и не сумел привыкнуть к кочевой жизни с ее ежедневными долгими переходами. Шамас даже начал немного скучать по хранилищу глиняных табличек, в котором его когда-то обучал Илия. Не считая Аврама, никто во всем роде Фарры, роде кочевников, не интересовался ничем, кроме как здоровьем коз и овец и событиями, произошедшими за время дневного перехода.

Сидя в шатре, укрывавшем его от начавшегося дождя, и слушая, как Фарра рассказывает о том, что их ждет в Харране, Шамас вдруг спросил у своего отца, есть ли там хранилище глиняных табличек, где он, Шамас, смог бы продолжить учебу.

Ядин очень удивился, услышав от сына такой вопрос.

– Я думал, что для тебя учиться – сущее наказание.

– Ты ошибся, отец. Я уж лучше буду учиться, чем кочевать с места на место.

– Такова наша жизнь, Шамас. Не относись к ней пренебрежительно.

– Я вовсе не отношусь к ней пренебрежительно, отец. Мне нравится засыпать, глядя на звезды, и вставать с рассветом. Я дал имена всем нашим козам и овцам и научился доить коз. Но я уже соскучился по учебе.

Отец Шамаса задумался. Он знал, что его сын умен от природы, а это путешествие на север, похоже, заставило Шамаса взглянуть на мир другими глазами, и поэтому у него вдруг проснулось желание учиться.

Ядин решил поговорить с Фаррой и Аврамом, посоветоваться с ними, как ему следует поступить со своим сыном.

Вскоре род Фарры стал лагерем у стен Харрана. Фарра снова принялся лепить из глины, а помогали ему в этом сыновья Аврам и Нахор. Его искусные руки могли вылепить фигурку бога, однако он также изготовлял кирпичи и посуду сложной формы. Впрочем, чтобы обеспечить свои семьи пропитанием, они по-прежнему разводили овец и коз и держали множество ослов, используя их для перевозки грузов.

Ядин попросил Фарру подумать над тем, каким образом Шамас смог бы продолжить обучение.

Как-то раз перед заходом солнца Аврам стал искать Шамаса. Он увидел, что мальчик играет с другими детьми, однако лицо Шамаса почему-то было грустным.

– Шамас! – позвал его Аврам.

Мальчик немедленно подбежал к нему.

– Я подумал, что теперь, когда мы наконец-то прибыли в Харран, я, пожалуй, смогу рассказать тебе историю сотворения мира. Мы подготовим глину, чтобы сделать из нее таблички, а ты, поскольку прихватил с собой палочки для письма, сможешь записать мой рассказ о том, почему Бог создал нас. Знаешь, из всего того, что способен увидеть за свою жизнь человек, на веки вечные останется лишь то, что он сумел записать.

– Тебе это сказал Он?

– Я это чувствую своим сердцем. Дети наших детей, по всей видимости, будут верить во все эти истории о различных богах именно потому, что другие люди некогда навсегда запечатлели эти истории на глиняных табличках. Стало быть, чтобы люди узнали о Нем и о деяниях Его, мы, Шамас, должны им об этом поведать.

– Мы?

– Да. Я буду рассказывать, а ты будешь записывать. Ты сам предлагал поступить именно так еще до того, как мы покинули Уп.

– Так мы и сделаем! – восторженно воскликнул мальчик осознавая, какая важная задача ложится на его плечи. – А когда начнем?

– Завтра подготовь таблички к тому моменту, когда начнет заходить солнце. Мы встретимся в пальмовой роще, которая находится неподалеку от наших шатров, и я начну рассказывать тебе историю сотворения мира.

Взволнованный Шамас бросился к своему шатру. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как он в последний раз водил палочкой для письма по глиняной табличке. Не разучился ли он писать? Он попросил своих родителей изготовить для него несколько табличек, на которых можно было бы поупражняться в письме. Ему очень не хотелось разочаровывать Аврама, а особенно ему не хотелось разочаровывать себя самого.

Когда глиняные таблички были готовы, он написал в их верхней части, как его учил Илия, свое имя: «Шамас».

«Я собираюсь записать историю сотворения мира. Мне ее расскажет Аврам. Благодаря этому люди узнают, почему Бог их создал».

Шамас посмотрел на табличку и остался недоволен результатом. Он уже слегка утратил навыки письма с помощью палочки, и значки получились весьма корявыми. Он решил упражняться до тех пор, пока написанное его более-менее удовлетворит.

«Мардук – всего лишь глиняная фигурка. Боги, сделанные из глины, – это всего лишь глина. Бога Аврама невозможно увидеть, и поэтому он – Бог. Его нельзя вылепить, и его нельзя сломать».

Мальчик стал придирчиво разглядывать табличку. Его отец, подойдя сзади, тоже посмотрел на табличку поверх его плеча.

– Шамас, что ты там пишешь?

– Я просто упражняюсь, отец.

– Ты только не перенапрягайся, – ласково посоветовал сыну Ядин.

– Я не смогу записать историю сотворения мира, если буду писать такими корявыми значками, непонятными даже мне самому, – вздохнул Шамас.

– Будь терпеливым, и у тебя все получится.

«Есть только один Бог, который правит небом и землей и не делит свою власть ни с кем другим», – продолжал писать Шамас. Он писал до тех пор, пока солнце не исчезло за горизонтом, и ему уже не оставалось ничего, кроме как лечь спать.

На следующее утро, едва только рассвело, Шамас попросил отца приготовить для него новые глиняные таблички – он снова собирался потренироваться в письме. Ему не хотелось, чтобы Авраму было стыдно за него, когда он прочтет то, что Шамас напишет под его диктовку.

Ядин, прежде чем отправиться к своим стадам, помог сыну изготовить несколько глиняных табличек. При этом он подумал, что должен обязательно сходить в город и поговорить со священниками по поводу дальнейшей учебы Шамаса. Фарра обещал пойти туда вместе с ним и посодействовать в этом деле: Фарру в городе хорошо знали.

«Чтобы говорить с Богом, мы должны искать его в нашем сердце. Аврам говорит, что Бог не использует слова, а заставляет людей сердцем чувствовать то, что он от них хочет. Я ищу Бога в своем сердце, но я еще не достоин его услышать. Я думаю, что из всех нас Бог выбрал лишь одного Аврама».

Шамас писал весь день – до тех пор, пока солнце не начало клониться к горизонту. Затем он поспешно зашагал к роще, где его ждал Аврам.

Шамас показал Авраму свои таблички, но тот ни словом, ни жестом не выразил одобрения, впрочем, как и порицания.

– Ты проявил усердие, Шамас, и этого достаточно.

– Я постараюсь писать еще лучше.

– Я знаю.

Мальчик присел у пальмы и прислонился спиной к ее стволу, положив одну из табличек себе на колени и взяв палочку для письма в левую руку: он был левшой.

Аврам начал рассказывать, и казалось, что эти слова доносятся прямо с небес:

В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош; и отделил Бог свет от тьмы H назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один.

И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. И создал Бог твердь; и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так. И назвал Бог твердь небом. И был вечер, и было утро: день вторый.

И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так. И назвал Бог сушу землею, а собрание вод назвал морями. И увидел Бог, что это хорошо.

И сказал Бог: да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя, дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод, в котором семя его на земле. И стало так. И произвела земля зелень, траву, сеющую семя по роду ее, и дерево, приносящее плод, в котором семя его по роду его. И увидел Бог, что это хорошо. И был вечер, и было утро: день третий.

И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной, для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен, и дней, и годов; и да будут они светильниками на тверди небесной, чтобы светить на землю. И стало так. И создал Бог два светила великие: светило большее, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью, и звезды; и поставил их Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю, и управлять днем и ночью, и отделять свет от тьмы. И увидел Бог, что это хорошо. И был вечер, и было утро: день четвертый.

И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся, душу живую; и птицы да полетят над землею, по тверди небесной. И сотворил Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся, которых произвела вода. по роду их, и всякую птицу пернатую породу ее. И увидел Бог, что это хорошо. И благословил их Бог, говоря: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте воды в морях, и птицы да размножаются на земле. И был вечер, и было утро: день пятый.

И сказал Бог: да произведет земля душу живую породу ее. скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так. И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их. И увидел Бог, что это хорошо.

И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему; и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле.

И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле.

И сказал Бог: вот, Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя: вам сие будет в пищу; а всем зверям земным, и всем птицам небесным, и всякому пресмыкающемуся по земле, в котором душа живая, дал Я всю зелень травную в пищу. И стало так. И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма. И был вечер, и было утро: день шестый.

Так совершены небо и земля и все воинство их. И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмый от всех дел Своих, которые делам. И благословил Бог седьмый день; и освятил его, ибо в оный почил от всех дел Своих, которые Бог творил и созидал.

Вот происхождение неба и земли, при сотворении их… [8]

Аврам замолчал, ожидая, когда Шамас закончит писать то, что он ему только что надиктовал. Мальчик не отводил глаз от глиняной таблички, и Аврам заметил, с каким усердием он выводит каждую линию в вертикальных колонках, стараясь не допустить ни единой ошибки.

Наконец Шамас протянул глиняные таблички Авраму. Некоторые из написанных значков оказались трудноразличимыми однако в целом мальчик сумел грамотно записать повествование о сотворении мира.

– Все записано неплохо. А теперь сложи эти таблички в надежном месте, где твои братья не смогут их испортить и где они не будут мешать твоей матери. Спроси у своего отца, он скажет, куда их можно положить. Кстати, а что ты сам думаешь по поводу того, что я тебе рассказал?

– Думаю, что…

– Скажи мне, не бойся.

– Мне не хотелось бы тебя сердить, Аврам, однако твой рассказ о сотворении мира Богом Единым похож на уже известные мне рассказы о сотворении мира другими богами.

– Да, это так, однако кое-какие отличия все-таки есть.

– И какие именно?

– Например, в поэме «Энума Элиш», которую Илия заставлял тебя читать, Мардук создал человека, убив богиню Тиамат и ее супруга бога Кингу. Но и сам Мардук тоже был кем-то создан. Эти боги не создают ничего нового, они лишь используют для создания человека то, что уже имеется, но кто же тогда изначально создал то, что уже имеется? А Бог Единый создал мир потому, что он сам решил это сделать, и создал его из ничего, потому что ему для творения ничего и не нужно.

– Однако то, что ты мне рассказал, все же немного похоже на то, что мне раньше рассказывал Илия.

– До, немного похоже. Просто некоторые люди догадывались, что мир был когда-то создан из ничего, и придумывали различные истории, пытаясь объяснить, как это произошло.

– А почему они не смогли услышать Его?

– Потому что это не так-то просто. Мы, люди, уж слишком заняты собой. Бог покарал нас, он обрек всех людей – и самых первых, и тех, которые родятся намного позже нас, – на то, чтобы они добывали себе пропитание тяжким трудом, чтобы страдали от горя и болезней, чтобы скитались по земле. И поэтому у человека очень мало времени на то, чтобы узнать истинного Бога.

– А почему он нас покарал? Почему он покарал всех людей? Я ведь, например, еще не совершил ничего плохого – по крайней мере, ничего очень плохого.

– Ты прав, однако самые первые люди совершили тяжкий грех, и из-за этого кара легла на нас всех.

– Мне кажется, что это несправедливо.

– А кто ты такой, чтобы осуждать Бога?

– Но почему я должен нести наказание за проступок, которого я не совершал?

– Завтра я расскажу тебе об этом. Не забудь принести с собой новые глиняные таблички и тростниковую палочку для письма.

Уже начало темнеть, когда Аврам и Шамас вернулись в лагерь, где их родичи уже располагались на отдых после долгого тяжелого дня. Ядин жестом показал Авраму, что хочет поговорить с ним с глазу на глаз.

– Мой сын очень грустный.

– Я это вижу.

– Он скучает по Уру, и даже по Илии. Ему хочется учиться. Он ходил в храм вместе с Фаррой. Ему разрешат туда приходить, однако я опасаюсь, что он начнет там рассказывать о том, что узнал от тебя, и это приведет к конфликту. Попроси его никому не говорить, что есть только один Бог, иначе это может дойти до ушей нашего правителя, и тогда всем нам несдобровать.

– Ядин, ты тоже веришь…

– Да, Аврам, однако нам нужно быть осторожными. Твой отец собирается поговорить с тобой об этом.

Весь род решил задержаться на некоторое время в Харране, прежде чем продолжить свой путь в землю Ханаанскую. Мужчины принялись сооружать дома из соломы и глиняных кирпичей, которые могли служить им временным жильем. Ядин выкопал в земле углубление и предложил Шамасу складывать туда глиняные таблички, на которых мальчик тщательно записывал повествование Аврама.

Каждое утро Шамас с нетерпением ждал того момента когда они с Аврамом усядутся в пальмовой роще в стороне от других людей.

Теперь он уже знал, почему Бог покарал людей. Мальчик был согласен с тем, что Адам совершил непростительную глупость Бог создал рай и поместил туда Адама, и произрастил Бог в раю всякое дерево, хорошее для пищи, и посреди рая произрастил он дерево познания Добра и Зла, и нельзя было человеку приближаться к этому дереву, ибо если бы он вкусил от плодов его, то умер бы.

– Я не понимаю, почему же Адам и жена его все-таки съели плоды с того дерева, – сказал Шамас Авраму.

– Потому что Бог сделал людей свободными в их решениях. Ты помнишь, Шамас, как Илия запретил вам выпрыгивать из здания, в котором вы учились, через окно, потому что вы могли ушибиться?

– Да.

– И что, никто из вас не прыгал?

– Ну… Я прыгал.

– Не только ты, но и другие мальчики, и один из вас, насколько я помню, сломал себе ногу. А еще некоторые из твоих друзей вывихнули суставы ног и потом уже никогда не могли ходить так, как до этих прыжков. Вы ведь знали, что это может произойти?

– Да.

– И все равно прыгали.

– Но сломать ногу и умереть – это далеко не одно и то же, – возразил Шамас.

– Да, это не одно и то же. Однако Адам и Ева верили, что если они съедят плоды с того дерева, то превратятся в богов, а потому не смогли устоять перед таким искушением. Когда вы прыгали через окно, то не думали об ушибах, которые можете получить. Адам и Ева тоже не думали о том, что с ними может произойти что-то плохое.

– Вчера мне пришло в голову, что создание Евы напоминает историю Энки и Нинхурсаг.

– Почему? – спросил Аврам, пораженный прекрасной памятью Шамаса, который слышал подобные истории из уст своего учителя в хранилище глиняных табличек, будучи еще совсем маленьким мальчиком.

– Энки тоже жил в раю, – стал отвечать на вопрос Шамас, пересказывая некогда слышанную им историю, – где ворон не издает карканья, и птица иттиду не издает своих криков, и лев не убивает, и волк ни на кого не нападает… Ты знаешь про все это лучше, чем я. В этом раю тоже нет горя, и Нинхурсаг без напряжения телесного привносила в этот мир новых богинь Нинхурсаг создала восемь растений, а Энки съел эти растения, и Нинхурсаг обиделась и обрекла его на смерть. Однако когда Нинхурсаг увидела, как Энки страдает, она создала новые божества, дабы исцелить недуги его. Ты ведь помнишь эту поэму? Нинхурсаг сказала Энки: «Брат мой, что у тебя болит? – Болит мой зуб. – Богине Нинсуту дала я исцеление для тебя». Затем она создала Нинти, «богиню ребра», чтобы та утолила боль в этой части тела Энки. Стало быть, Энки заболевает, потому что съедает растения, которые он не должен есть, и его настигает кара. Адам и Ева вкушают плоды с дерева познания Добра и Зла, и с этого момента они обречены на смерть. Они и мы.

– Ты будешь мудрым человеком, Шамас. Я желаю лишь одного: ты должен использовать свою мудрость, чтобы прийти к Богу, и пусть здравомыслие не ослепит тебя на этом пути.

– А как может здравомыслие увести меня от Бога?

– Может, ибо легко поддаться искушению верить в то, что ты якобы все понимаешь и все знаешь. Это может с тобой произойти, потому что все мы созданы по образу и подобию Божьему.

– А почему Бог поместил у входа в райский сад херувимов с мечами пламенными обращающимися?

– Я тебе уже говорил: чтобы помешать человеку вкусить от Дерева жизни и снова стать бессмертным.

– А откуда людям известно, что существует бессмертие?

– Знание о нем запечатлено в сердце человеческом.

9

Священник с каштановыми волосами, высокий и худощавый, нервно ходил взад-вперед по собору Святого Петра и не находил такого места, где можно было бы преклонить колени и помолиться в стороне от других людей и мирской суеты. Собор казался ему совершенно чужим, словно это было своего рода монументальное воплощение могущества и тщеславия людей, а не Храм Господень. Священник два раза прошел перед «Оплакиванием Христа» Микеланджело, и лишь в четких мраморных очертаниях этой скульптуры ему удалось узреть что-то такое, что наталкивало на размышления о высокой духовности. Он приходил сюда уже несколько дней подряд, но, сколько бы он ни молился и как бы ни велико было его отчаяние, Бог не отвечал ему, оставляя его наедине со своей совестью. Священник все шагал и шагал по собору, не находя покоя.

Он снова вышел на площадь Святого Петра, но даже ласковое сентябрьское солнышко не смогло согреть его душу.

Ему так и не удалось разыскать женщину, фамилия которой была Танненберг. Когда он, чтобы поговорить с ней, приехал в отель, в котором она остановилась, она уже успела сесть в такси, и машина с нею тут же затерялась в умопомрачительном транспортном потоке. Когда же он, бросившись за ней вдогонку, примчался в аэропорт, она уже села в самолет, отлетающий в Амман.

Он даже попытался купить себе билет на следующий рейс до иорданской столицы, однако в последний момент передумал: как он сумеет разыскать эту женщину в Аммане, когда прилетит туда? Он едва не сходил с ума от осознания собственного бессилия и метался из стороны в сторону, не зная, что предпринять. Сегодня утром ему звонил его отец, однако он попросил, чтобы отцу ответили, что его нет на месте. Он был просто не в силах ни с кем разговаривать, а особенно с отцом.

– Джиан Мария…

Молодой человек, вздрогнув, оглянулся. Его напугал зычный голос отца Франческо.

– Падре…

– Я уже некоторое время наблюдаю за тобой. Ты ведешь себя так, как будто у тебя болит душа. Что случилось?

Отец Франческо уже более тридцати лет выслушивал исповеди в Ватикане. Он всегда отпускал людям грехи, в которых они приходили покаяться в поисках прощения, и с уважением относился к молодому священнику, всего несколько месяцев назад начавшему работать исповедником в этом соборе. Джиану Марии в равной степени были свойственны и наивность, и доброта, а еще старому священнику импонировала твердость веры в Господа этого юноши.

После того как отец Франческо несколько дней не видел молодого священника в соборе, он начал беспокоиться. Когда он стал расспрашивать коллег, ему объяснили, что Джиан Мария плохо себя чувствует. Повстречав молодого священника в соборе и увидев, как он мечется из стороны в сторону, отец Франческо подумал, что, наверное, у Джиана Марии болит не тело, а душа.

– Отец Франческо, я… Я не могу вам об этом рассказать.

– Почему? Может, я смогу тебе помочь.

– Я не могу нарушить тайну исповеди.

Старый священник на несколько секунд задумался. Затем, взяв Джиана Марию за руку и увлекая его за собой, он протиснулся между группами туристов и вышел из собора Святого Петра.

– Я тебя приглашаю в кафе.

Джиан Мария хотел было возразить, но отец Франческо даже не стал его слушать.

– Тайна исповеди священна, и поэтому я ни за что на свете не стану просить тебя ее нарушить, но, может быть, я смогу помочь тебе избавиться от тех мучительных сомнений, которые отражаются на твоем лице.

Они зашли в кафе, расположенное неподалеку от Ватикана, где в это время дня было не очень много посетителей.

Отец Франческо искусно направлял разговор таким образом, чтобы, не заставляя Джиана Марию выдавать свой секрет, понять суть той трагедии, которая разыгралась в душе молодого священника. После того как они проговорили почти час, Джиан Мария задал своему собеседнику откровенный вопрос:

– Отец Франческо, если бы вы знали, что кто-то собирается совершить нечто ужасное, вы попытались бы это предотвратить?

– Ну конечно. На нас, священниках, лежит обязанность предотвращать зло.

– Но чтобы сделать это, мне, наверное, придется уехать очень далеко отсюда, и я не знаю, получится ли это у меня…

– Но ты должен попытаться.

– Я даже не знаю, с чего начать…

– Ты умный человек, Джиан Мария, и прекрасно понимаешь, что тебе нужно принять решение, а после того, как оно будет принято, ты должен отчетливо себе представить, каким образом ты попытаешься остановить то зло, которое считаешь нужным предотвратить.

– Как вы думаете, мой наставник разрешит мне уехать? Я ведь даже не знаю, сколько времени мне понадобится…

– Я поговорю с отцом Пио. Он мой старый друг, мы вместе учились в семинарии. Я попрошу его, чтобы он разрешил тебе на некоторое время уехать.

– Спасибо, падре. Вы и вправду это сделаете? Как послушаешь вас, кажется, что все просто.

– Нет, ту проблему, которая мучает тебя, по всей видимости, не так-то просто будет решить, но ты, по крайней мере, можешь попытаться это сделать. Однако сначала тебе нужно успокоиться, а затем – все обдумать…

Еще через полчаса отец Франческо вернулся в свою исповедальню, а Джиан Мария пошел куда глаза глядят, ломая голову над тем, как же ему все-таки следует поступить.

Археологический конгресс уже завершился, а у молодого священника было совсем мало информации о той женщине. Никто, похоже, о ней ничего не знал. Одни говорили, что это никому не известная особа, другие – что она вообще ничего собой не представляет и что она участвовала в конгрессе благодаря связям своего мужа, некоего Ахмеда Хусейни. И вдруг священника осенило. Он так напряженно думал об этой женщине, что в течение всего этого времени ему даже не приходило в голову, где он может ее найти. Но теперь он это знал.

Джиан Мария почувствовал себя одновременно и глупцом, и счастливым человеком. Да, несмотря ни на что, именно счастливым! И как он только раньше до этого не додумался?

Он оперся спиной на одну из огромных колонн, окаймлявших площадь Святого Петра. Джиан Мария понимал, что ему необходимо принять решение и что он ни в коем случае не должен падать духом, тем более, отказываться от того, что он задумал.

Муж той женщины, как ему сказали, является директором Департамента археологических раскопок Министерства культуры Ирака. Стало быть, чтобы найти ту женщину, нужно ехать в Багдад. По нынешним временам такую поездку вполне можно было считать епитимьей, но ему придется на это пойти. Ему просто необходимо это сделать!

Священник направился в бюро путешествий, находившееся неподалеку от Ватикана, и, придя туда, робко спросил, можно ли у них купить авиабилет до Багдада.

Оказалось, что билетов до Багдада нет, да и вообще попасть в Ирак не так-то просто. У него поинтересовались, зачем ему надо в Багдад? Священник не знал, что ответить на этот вопрос, и сказал первое, что пришло в голову: у него есть друзья, которые работают в неправительственной организации, и он едет им помочь. Услышав это объяснение, сотрудники бюро путешествий стали относиться к нему уже с меньшим подозрением и пообещали оказать ему содействие.

Двумя часами позже он вышел из бюро, держа в руках авиабилет до Аммана. Джиан Мария решил, что прилетит в столицу Иордании, переночует там, а затем постарается добраться оттуда до Багдада, и когда он окажется в иракской столице, то… Да поможет ему Господь!

Священник приехал к себе домой и, осторожно открыв входную дверь, тихонько прошел в свою комнату. Ему сейчас не хотелось ни с кем разговаривать, а тем более что-либо объяснять. Он в душе надеялся, что отец Франческо и в самом деле поговорит с его наставником – отцом Пио. Что касается его родственников, то его сестра, конечно же, будет беспокоиться, однако он не хотел перед своим отъездом прощаться с ней, потому что ему пришлось бы давать пояснения, а он был просто не в состоянии это сделать: сейчас пошатнулось все то, во что он верил.

Поэтому он заперся в своей комнате, и когда его позвали на ужин, ответил, что не хочет есть и что очень устал, и попросил, чтобы его оставили в покое. Сидя один в комнате, он написал письмо своим близким, в котором сообщил, что уезжает что попросил небольшой отпуск, так как ему необходимо немного отдохнуть и собраться с мыслями. Он понимает, что для родных это неприятная неожиданность, но в силу определенных обстоятельств он просто не может поступить иначе. Он будет им звонить и сообщать, как у него идут дела.

Наутро его разбудили осветившие комнату лучи солнца: он с вечера не закрыл шторы. Когда он открыл глаза, то вспомнил обо всем, что собирался сделать, и начал молча плакать. Вчера казалось, что все будет так просто, однако наступивший новый день посеял в нем множество сомнений. Он посмотрел в окно на небо и впервые в жизни засомневался в том, что на свете есть Бог.

* * *

Уже начало темнеть, когда вертолет приземлился на авиабазе неподалеку от Багдада.

– Вы устали и хотите отдохнуть или все-таки предпочитаете поужинать вместе с нами? – спросил Ахмед.

– Да, я устал, однако не имею ничего против того, чтобы поужинать с вами. Вы мне сегодня покажете глиняные таблички?

– Думаю, будет лучше, если это произойдет завтра в моем кабинете. Там вы сможете рассматривать их столько, сколько захотите.

– Хорошо, я приду завтра к вам. А где мы будем ужинать?

– Если не возражаете, я заеду за вами где-то через час. Несмотря на блокаду, в Багдаде еще есть рестораны, в которых неплохо кормят.

Клара не пошла в кабинет своего мужа. Интуиция подсказывала ей, что между Ахмедом и Пико возникло что-то вроде симпатии, что они уважительно относятся друг к другу, а она, Клара, может нарушить эту гармонию. Поэтому она решила вместе с Фатимой с самого утра отправиться за покупками на базар. Они бродили по закоулкам базара в сопровождении четверых вооруженных мужчин, ни на секунду не выпускавших их из виду.

Фатима упрекала Клару за ее нежелание заводить детей.

– Если так будет продолжаться и дальше, твой муж рано или поздно бросит тебя. Или притащит в дом другую женщину, чтобы она нарожала ему детей.

– Мир уже стал другим, Фатима, и мужчины хотят не только детей, но и много чего другого. А я вот-вот добьюсь осуществления моей мечты. Я пока не хочу иметь детей, иначе я не смогу всецело посвятить себя раскопкам.

– Ты уже много лет говоришь одно и то же. Наверное, ты никогда не дождешься благоприятного момента для того, чтобы стать матерью. Девочка моя, мужчины остаются мужчинами, и не думай, что между ними есть какая – то разница только потому, что одни из них образованные, а другие – нет, или потому, что некоторые из них жили в другой стране с отличными от наших обычаями. Они чувствуют голос крови. Это может быть рождением потомства или кровной местью, убийством, но мы все постоянно ощущаем зов крови – вот здесь, – Фатима показала на свой живот, поймав удивленный взгляд Клары. – Конечно, девочка моя, я знаю: ты думаешь, что я всего лишь старуха, которая ничего не знает о других странах, о тех далеких местах, где ты бывала, – продолжала Фатима. – Однако ты не думай, что там так уж все по-другому. Кроме того, твой муж – иракец.

– Ахмед отличается от местных мужчин, он ведь вырос и получил образование не в Ираке.

– Но он все равно родом из этой страны, да и ты тоже. И не важно, откуда сюда приехали твой отец и твоя мать. Ты родилась именно здесь, хотя твоя бабушка и твоя мать были египтянками.

Уже ближе к полудню женщины расстались: Клара направилась в Министерство культуры, а Фатима, нагруженная сумками с покупками, вернулась в Золотой дом.

Когда Клара вошла в кабинет своего мужа, Ахмед и Пико уже собирались уходить.

Ах вот как! Вы хотели уйти, не дождавшись меня!

Нет, мы собирались позвонить тебе и предложить, чтобы ты ехала прямо в ресторан, – пояснил Ахмед.

Сидя за столиком в ресторане, Клара никак не отваживалась спросить у профессора Пико, какое он принял решение. Она не смогла догадаться об этом, слушая разговор Ахмеда и Пико а потому стала терпеливо ждать, когда официанты принесут еду. – Здесь самая лучшая глина на всем Ближнем Востоке, – сказал Ахмед, продолжая разговор с Пико.

– Да, глина здесь хорошая, – согласился тот.

Затем они еще некоторое время говорили о достоинствах местной глины, ни слова не сказав ни о табличках, ни о решении Пико.

– Ну и как вам эти таблички, профессор?

Прямой и никак не связанный с предыдущим разговором вопрос Клары ничуть не смутил Пико: он, по-видимому, уже давно его ждал.

– Это потрясающие находки. Возможно, нет ничего странного в предположении о том, что существовала какая-то связь между упоминаемым в Библии Авраамом и этим писцом по имени Шамас. Если это предположение подтвердится, речь будет идти об открытии огромной научной и религиозной значимости. Так что и в самом деле стоит рискнуть.

– Значит, вы все-таки приедете сюда? – робко спросила Клара.

– Правильнее будет сказать, что аргументы в пользу того, чтобы это сделать, довольно веские. Я уже сказал вашему супругу, что дам ответ не позднее чем через неделю. Завтра я уезжаю, однако очень скоро вам позвоню. Сегодня мы сфотографируем таблички, чтобы я мог их тщательно изучить. Жаль, что приходится уезжать, так и не познакомившись с вашим дедушкой. Мне было бы очень интересно услышать от него, как и при каких обстоятельствах он обнаружил первые таблички.

– Но мы ведь вам об этом уже рассказывали, – осторожно заметила Клара.

– Да, но это не одно и то же. Извините меня за назойливость, но если ему вдруг станет лучше, то я хотел бы с ним увидеться.

– Мы ему об этом скажем, – пообещал Ахмед. – Ему и его врачам. Это они принимают решение.

Иву Пико действительно очень хотелось познакомиться с дедушкой Клары. У него сложилось впечатление, что Ахмед и Клара специально придумывают всякие отговорки, чтобы не допустить его встречи со стариком, и это еще больше его раззадориваю. Он подумал, что если вернется сюда, то обязательно настоит на встрече с господином Танненбергом. А пока ему приходилось довольствоваться теми объяснениями, которые он слышал.

Ахмед аккуратно упаковал таблички. Он знал, что Танненберг непременно потребует отдать их ему, как только Ахмед принесет их в Золотой дом. Старик с ними почти не расставался, он даже приказал установить в своей спальне сейф для их хранения. В его комнату было дозволено входить лишь Фатиме, потому что он доверял только ей. Несколько лет назад один из слуг, только что устроившийся тогда на работу в Золотой дом, получил хорошую взбучку за то, что зашел в комнату Танненберга. Слуга, в общем-то, оказался там без какого-либо злого умысла, поскольку, несмотря на жестокое избиение, так ни в чем и не признался. Тем не менее его без долгих размышлений вышвырнули вон.

Эти таблички являлись для Танненберга своего рода талисманом. Более того, он даже ощущал по отношению к ним какую-то одержимость, и этой одержимостью заразилась Клара.

Завернув таблички, Ахмед положил их в металлический ящик, специально предназначенный для перевозки этих табличек.

– А почему наш обожаемый Пико не ужинает с нами сегодня вечером? – Клара задала этот вопрос скорее себе, чем своему мужу.

– Он уезжает завтра рано утром. Если бы он стал ужинать вместе с нами, то не смог бы отдохнуть.

– Как ты думаешь, он еще приедет сюда?

– Не знаю. Я на его месте не приехал бы.

На лице Клары появилось такое выражение, как будто ей только что дали пощечину.

– Ну что ты говоришь? Как ты вообще можешь такое говорить?

Я говорю правду. Ты что, и в самом деле думаешь, что есть смысл приезжать в находящуюся на грани войны страну, чтобы искать глиняные таблички?

– Речь идет не о том, чтобы искать какие-то глиняные таблички, а о том, чтобы найти Книгу Бытие, продиктованную самим Авраамом. Это все равно, как если бы кто-то сказал Шлиману, что нет смысла пытаться отыскать Трою, или Эвансу, что ему лучше бросить свои поиски Кносского дворца. Что с тобой, Ахмед?

– А ты ничего не видишь вокруг себя, Клара? Ты не видишь, что происходит в этой стране? Да, тебе не известно, что другие люди голодают, потому что тебе ведь не приходится голодать. Тебе не ведомо отчаяние женщин, дети и мужья которых умирают из-за отсутствия медикаментов, потому что у твоего дедушки есть все необходимые ему лекарства. В Золотом доме время словно остановилось.

– Что с тобой происходит, Ахмед? В чем ты меня упрекаешь? Ты очень изменился – еще тогда, когда мы были в Риме. А с тех пор, как мы оттуда вернулись, я замечаю, что ты с каждым днем относишься ко мне все более сдержанно и даже с неприязнью. Почему?

Они пристально посмотрели друг другу в глаза, напряженно думая о той – быть может, уже непреодолимой, – пропасти, которая образовалась между ними, и совершенно не понимая, в какой именно момент она возникла и почему.

– Давай поговорим позже. Сейчас, мне кажется, не самый подходящий для этого момент.

– Да, ты прав. Пойдем.

Они вышли из кабинета. В приемной их ждали четверо вооруженных мужчин – тех самых, которые повсюду следовали за Кларой, куда бы она ни пошла.

Когда Клара и Ахмед приехали в Золотой дом, каждый из них постарался найти для себя уединенное место, где он оказался бы подальше от другого: Клара пошла в кухню, намереваясь найти там Фатиму, а Ахмед заперся в своем кабинете. Включив музыкальный центр и выбрав «Героическую симфонию» Бетховена, Ахмед налил себе виски со льдом, сел в кресло и, закрыв глаза, попытался собраться с мыслями. Ему необходимо было сделать выбор; либо навсегда уехать из Золотого дома куда-нибудь подальше, либо так и продолжать потихонечку деградировать как личность. Если он решит остаться, ему придется помириться с Кларой. Она не пойдет на уступки и, тем более, не даст воли чувствам. Но сможет ли он и дальше жить с ней. как будто ничего не произошло – как будто с ним ничего не произошло?

Ахмед открыл глаза и увидел, что перед ним стоит Альфред Танненберг. Старик пристально смотрел на Ахмеда, и в его взгляде чувствовались ярость и безжалостность.

– Я слушаю тебя, Альфред.

– Что происходит?

– Что происходит? – переспросил Ахмед. – Ты о чем?

– Где ящик с табличками?

– Ах да, ящик! Извини, что не принес его тебе сразу же. Я пошел прямиком к себе в кабинет. Голова болит, да и вообще я сильно устал.

– Проблемы в министерстве?

– Проблемы во всей нашей стране, Альфред. То, что сейчас происходит в Министерстве культуры, уже не столь важно. Впрочем, у меня нет проблем, потому что, в общем-то, у меня уже нет работы. Нечем стало заниматься, хотя мы и делаем вид, что ничего существенного не происходит.

– Ты что, станешь теперь критиковать Саддама?

– От этого ничего не изменится, разве что меня схватят и упрячут в самую ужасную тюрьму.

– Нам невыгодно, чтобы убили Саддама. Для нашего бизнеса будет лучше, если все останется, как есть.

– Это невозможно, Альфред. Даже ты не сможешь повернуть вспять колесо истории. США нападут на Ирак и наложат лапу на богатства этой страны. Американцы, так же как и ты, думают только о собственной выгоде.

– Нет, они не нападут. Буш – хвастун, который только и может, что угрожать. Американцы вполне могли покончить с Саддамом во время прошлой войны в Персидском заливе, но не сделали этого.

– Значит, либо не смогли, либо не захотели. И как бы они ни поступали раньше, теперь они уж наверняка на нас нападут.

– А я тебе говорю, что этого не произойдет, – раздраженно возразил Танненберг.

– Нет, произойдет. И они нанесут нам смертельный удар. Мы начнем сражаться сначала с ними, а затем друг с другом: сунниты против шиитов, шииты против курдов, курды против кого-нибудь еще, даже неважно, кто против кого. Мы обречены.

– Да как ты смеешь нести подобный вздор?! – крикнул Танненберг. – Такое впечатление, что ты внушил себе, будто обладаешь даром провидца, и поэтому ты пророчишь всем нам гибель!

– Ты понимаешь все это даже лучше, чем я. Если бы это было не так, ты не стал бы торопиться с раскопками в Сафране А еще не стал бы допускать тех ошибок, которые ты – и это тебе понятно – допускаешь, и не стал бы выходить из тени как ты это совсем недавно сделал. Я всегда восхищался твоим умом и твоим хладнокровием, и не пытайся меня обмануть, утверждая что ничего страшного не случится и что все, что происходит, – всего лишь еще один политический кризис.

– Замолчи!

– Нет, давай уж лучше откровенно поговорим о том, о чем мы до сих пор не решались даже и думать, потому что только так мы сможем избежать непозволительных ошибок. Нам необходимо быть искренними друг с другом.

– Да как ты смеешь так со мной разговаривать? Ты – никто. Это я тебя сотворил – сделал тем, кем захотел сделать.

– Да, отчасти ты прав. Я – тот, кем меня захотел сделать ты, а не тот, кем хотел быть я сам. Но мы с тобой сейчас плывем на одном корабле. Можешь мне поверить: мне совсем не нравится плыть выбранным тобой курсом, но поскольку у меня уже нет другого выхода, я пытаюсь хотя бы предотвратить кораблекрушение.

– Давай, говори все, что считаешь нужным сказать! Но это могут быть твои последние слова в этом доме.

– Я хочу знать, что ты задумал. У тебя всегда найдется запасной путь для отступления. Но я сейчас совсем не понимаю твоих замыслов. Даже если Пико приедет сюда проводить раскопки, у нас в распоряжении будет максимум шесть месяцев. Этого времени явно недостаточно для того, чтобы добиться существенных результатов. Ты это знаешь так же хорошо, как и я.

– Я пытаюсь защитить Клару, спасти ее жизнь и обеспечить ее будущее. И очень хорошо, что я все это делаю, потому что, как я вижу, ты не тот человек, который сможет ее защитить.

– Клара не нуждается ни в чьей защите. Твоя внучка способна гораздо на большее, чем ты можешь представить. Я ей не нужен – не только я, но и никто другой. Единственное, в чем она нуждается, – так это освободиться от тебя, от меня – от всех нас – и уехать из этой дыры.

– Ты становишься все глупее, – Танненберг произнес это ледяным тоном.

– Вот уж нет, у меня сейчас ума больше, чем когда-либо. Я догадываюсь, что ты пытаешься ускорить ход событий, потому что знаешь так же хорошо, как и я, что Ирак лишь несколько месяцев будет оставаться той страной, какой он был раньше, и его будущее, мягко говоря, довольно туманно. Именно поэтому ты сейчас готовишься к возвращению в Каир. Ты отнюдь не собираешься оставаться здесь, когда начнутся бомбардировки и американцы станут «шерстить» друзей Саддама. А заодно ты подготавливаешь общественное мнение к возможному появлению «Глиняной Библии».

– «Глиняная Библия» – наследство Клары. Если она ее найдет, ей уже не придется ни о чем заботиться до конца своей жизни. Она получит международное признание и станет таким археологом, каким всегда мечтала быть.

– А какую роль ты приготовил для себя?

– Я скоро умру, и ты это прекрасно знаешь. Мою печень пожирает раковая опухоль. Мне уже нечего терять и ничего не нужно приобретать. Я умру в Каире. Может, через шесть месяцев, а может, и раньше. Я настоял на том, чтобы врачи сказали мне правду. И вот она, правда: я скоро умру. Не такая уж это и неожиданная новость, если учесть, что мне скоро стукнет восемьдесят шесть. Но я не хочу умирать, так и не найдя «Глиняную Библию». Даже если в этой стране будет война, я подкуплю кого угодно ради того, чтобы у меня была возможность нанять людей, которые станут работать в Сафране и днем, и ночью. Они будут трудиться без перерывов и выходных до тех пор, пока мы не найдем таблички, которые ищем.

– А если они вообще не существуют?

– Они существуют, и они находятся именно там. Я это знаю.

– А что, если они уже рассыпались на кусочки? Что ты тогда будешь делать?

Танненберг некоторое время молчал, даже не пытаясь скрывать безграничную ненависть, которую он постепенно начинал испытывать к Ахмеду.

– Я тебе скажу, что я стану делать: я буду любыми способами защищать Клару. Тебе я не доверяю.

Старик повернулся и вышел из комнаты. Ахмед провел ладонью полбу и почувствовал, что он мокрый от пота. Разговор с дедушкой Клары истощил его силы.

Он налил себе еще виски и выпил залпом. Затем он налил еще, но стал пить уже маленькими глоточками, погрузившись в безрадостные размышления.

10

Энрике Гомес прогуливался по парку Марии Луизы, стараясь держаться в тени вековых деревьев. Он чувствовал в желудке неприятную тяжесть, от которой не мог избавиться с тех самых пор, как получил фотографии двух трупов.

Фрэнки настоял на том, что они должны встретиться, и Джордж – хотя и с большой неохотой – все-таки согласился. С тех пор, как они расстались тогда, более полувека назад, им лишь изредка доводилось видеть друг друга. Поскольку они были уже очень пожилыми людьми, могло оказаться так, что эта встреча станет для них последней. Больше всего Гомеса удивляло то, что Джордж согласился встретиться в Севилье. Поначалу он отчаянно упирался, однако Фрэнки удалось его убедить в том, что именно в Севилье они привлекут к себе меньше всего внимания.

Джордж приехал в Марбелью два дня назад и занимался, в основном, игрой в гольф. Фрэнки сейчас находился в Барселоне. Примерно через час трое друзей должны были встретиться в полутемном баре отеля «Альфонсо XIII».

Эмма, супруга Фрэнки, настояла на том, чтобы они оба поселились в самом популярном отеле Севильи, – отеле, в котором останавливались все, кто постоянно маячил в престижных клубах или красовался на лощеных обложках журналов моды.

Росио в последнее время охватило беспокойство. Она вот уже несколько дней донимала Энрике вопросами, на которые так и не получала ответов. К счастью, сегодня она ушла к сестре, чтобы присутствовать на последней примерке свадебного платья племянницы. Энрике сказал ей, что у него на вечер назначена встреча в отеле «Альфонсо XIII».

Джордж собирался приехать сюда на автомобиле и на нем же возвратиться в Марбелью. Фрэнки предполагал остаться еще на пару дней в Севилье и вести себя как один из туристов-миллионеров, приехавших от нечего делать поглазеть на красоты этого города. Они намеревались общаться друг с другом не дольше, чем это будет необходимо: час, два, максимум три.

Энрике вышел из дому заранее, потому что ощутил потребность побыть на свежем воздухе. Его очень беспокоила чертова тяжесть в желудке.

Он сегодня обедал вместе с Росио и со своим сыном Хосе. Его внук и внучка – Борха и Эстрелья – находились в Марбелье, наслаждаясь последними летними деньками, – ведь лето в Андалусии длится до конца сентября. Хосе сказал за обедом, что у Энрике обеспокоенный вид, и это замечание еще больше подлило масла в огонь охвативших Росио опасений.

Когда его во время послеобеденного отдыха наконец-то оставили одного, он попытался немного поспать, но ему так и не удалось заснуть. Тогда он поднялся и, услышав, что Росио ушла из дома, через некоторое время последовал ее примеру и, пройдя по узким улочкам и небольшим тихим площадям района Санта Крус, стал бродить по парку, дожидаясь, когда настанет время идти на встречу со своими старинными друзьями.

Джордж сидел за столом в укромном уголке бара, отделенном от основного зала перегородкой. Энрике направился к нему. У них обоих на глазах заблестели слезы: так растрогала их эта встреча. Однако они не стали обниматься, а лишь пожали друг другу руки, потому что знали: им не следует привлекать к себе внимание.

– Ты хорошо выглядишь, – сказал Джордж.

– Да и ты тоже.

– Мы уже оба старики, но ты кажешься моложе, чем я.

– На год. Всего лишь на год.

– А где Фрэнки?

– Думаю, он появится с минуты на минуту. Он ведь должен был остановиться именно в этом отеле.

– Да, он мне говорил, что так захотела Эмма.

– Ну и хорошо. Так или иначе, нам нужно было где-то встретиться. Ну и какие у тебя есть соображения?

– Альфред болен. Он знает, что скоро умрет, что ему осталось жить лишь несколько месяцев, и для него уже ничто не имеет значения, кроме благополучия и безопасности его внучки. Поэтому он идет напролом, словно безумец, не задумываясь о последствиях.

– Я тоже так считаю. И чего он, по-твоему, хочет?

– Чтобы его внучка нашла «Глиняную Библию». Если это произойдет, она будет принадлежать ей – и никому больше.

– А зачем им тогда понадобился Пико, которого они сейчас обхаживают?

– Раскопки такого характера невозможно провести без высококлассных специалистов, без настоящих археологов. Альфред может нанять столько рабочих, сколько нужно, но ему нужны профессионалы, а вот их-то в Ираке и нет.

Франк Душ Сантуш, войдя в бар, стал искать взглядом своих друзей. Увидев их сидящими за столом, он направился к ним, ничем не выдавая своих эмоций. Он даже не подал им руки, а просто подсел к ним и стал разговаривать с официантом, который тут же подошел, чтобы принять заказ.

– Я рад вас видеть, – сказал Франк, когда официант ушел. – Думаю, что мы с той поры не так уж и изменились, просто к нашему возрасту добавилось еще несколько десятков лет. – Сказав это, Душ Сантуш усмехнулся.

– Ну, мы можем утешать себя тем, что у нас сейчас все хорошо – точно так же, как и несколько десятков лет назад, и только возраст уже не тот, мы, можно сказать, вышли на финишную прямую. И каково твое мнение о том, что сейчас делает Альфред? – спросил Джордж.

– А-а, Альфред! Он поступает как человек, охваченный отчаянием. Твои друзья из Пентагона собираются задать жару Саддаму. Трудно сказать, останется ли через несколько месяцев на карте страна Ирак, а потому у Альфреда нет выбора: либо он найдет «Глиняную Библию» сейчас, либо она не попадет ему в руки никогда, – ответил Душ Сантуш.

– Мы могли бы найти ее уже после войны, – пробормотал Джордж.

– Начать войну – дело нехитрое, а вот закончить ее намного сложнее.

Энрике произнес эти слова таким безапелляционным тоном, что его друзьям только и оставалось, что согласиться с этим утверждением.

– Когда начнутся бомбардировки? – спросил Энрике.

– Не позднее марта, – ответил Джордж.

– Сейчас сентябрь, – сказал Франк. – Стало быть, остается максимум шесть месяцев. Шесть месяцев на то, чтобы найти «Глиняную Библию».

– Если бы два месяца назад американцы не сбросили бомбы между Телль-Мугхаиром и Басрой, то не было бы найдено и то сооружение, – заметил Энрике. – Само провидение захотело, чтобы все произошло именно сейчас, – убежденно добавил он. – Итак, что мы будем делать?

– Если удастся найти глиняные таблички и они окажутся а целости и сохранности – по крайней мере, в таком состоянии, чтобы их можно было восстановить, – то это событие войдет в анналы истории как величайшее археологическое открытие, – сказал Джордж. – Думаю, нет нужды напоминать вам, за какую баснословную сумму можно будет продать эти таблички, не говоря уже о том, какие усилия, безусловно, станет предпринимать Ватикан, чтобы завладеть табличками. Ведь они, по сути дела, являются подтверждением божественного озарения, снизошедшего на праотца Авраама. Книга Бытие, продиктованная Авраамом, – сенсационное открытие. Придурок Буш, наверное, может додуматься и до того, чтобы подарить эти глиняные таблички Ватикану – сделать жест доброй воли, хотя Папа Римский и выступает против войны.

Слова Джорджа заставили его двоих друзей задуматься.

– Если Альфред их найдет, – сказал Франк, – то вовсе не для того, чтобы передать их Бушу, и поэтому…

– И поэтому он сделает все возможное и невозможное чтобы уложиться в тот небольшой промежуток времени, который у него остался, – перебил Франка Джордж. – Но почему он хочет, чтобы это открытие сделала именно его внучка?

На этот вопрос ответил Энрике.

– Чтобы никто не отнял у него эти таблички. Сейчас уже все археологи мира знают, что в Ираке группа местных археологов во главе с Ахмедом Хусейни и его сумасбродной супругой нашла руины то ли храма, то ли дворца и что среди этих развалин вроде бы могут находиться глиняные таблички с записями, продиктованными самим Авраамом. И как бы дальше ни развивались события, уже никто не сможет вырвать у них пальму первенства. Для этого Альфред и устроил весь этот спектакль в Риме.

– Он сильно рискует, – заметил Франк.

– Да, но жить ему и так осталось совсем немного, поэтому выбору него небольшой, – стоял на своем Энрике. – Кстати, Джордж, твои люди знают, кто нанял тех итальянцев?

Джордж отрицательно покачал головой.

– Нет, это нам выяснить не удалось. Мы знаем только то, что убитые работали на некое агентство, которое называется «Розыск и охрана». Кто-то поручил этому агентству следить за Кларой Танненберг. Однако моим людям не удалось найти никакой информации об этом в архивах агентства – ни документов, ни хотя бы какого-то упоминания. Ни-че-го. Договор либо заключался непосредственно с директором этого агентства, либо второй стороной была некая инстанция, которая просто дает указания без каких-либо пояснений. Пока что нам ничего больше выяснить не удалось. Хозяин агентства «Розыск и охрана» – бывший полицейский, когда-то боролся с мафией. У него куча всяких наград и друзья на всех уровнях полицейской иерархии. Поэтому стоит нам допустить хотя бы один промах и единственным результатом всех наших усилий может оказаться только то, что нам на хвост сядет итальянская полиция.

– Но нам все же необходимо узнать, кто нанял этих людей и с какой целью, – настаивал Франк, – а иначе один из наших флангов может оказаться оголенным.

– Да, может. Именно поэтому я вам и сказал, что нам нужно усилить меры безопасности и не допускать ошибок. Где-то произошла утечка информации. А может, Альфред уж слишком откровенно надул кого-нибудь из своих местных компаньонов, и тот решил его проучить, – предположил Джордж.

– Итак, существует нечто вроде черной дыры, которую мы просто не в состоянии обнаружить, – сказал Энрике. Он был не в силах скрывать обеспокоенность происходящим, и из-за этого беспокойства по-прежнему ощущал неприятную тяжесть в желудке.

– Ты прав, – согласился Джордж. – Есть черная дыра, и нам нужно ее обнаружить. Впервые произошло нечто такое, на что мы не можем повлиять. Альфред – совсем другое дело: на него-то мы можем надавить и обязательно это сделаем. Кстати, как вы считаете, мы можем найти общий язык с мужем его внучки, Ахмедом Хусейни? Этот человек мне представляется фигурой, способной сыграть роль, которую мы ему отведем. Наши люди в Ираке сообщают, что Хусейни уже сыт по горло и Альфредом, и его внучкой, что он потерял всякое уважение к нашему старинному другу. А несколько дней назад они даже поругались – чуть ли не кричали друг на друга. Муж Клары – человек умный и талантливый.

– Боюсь, что у него начинает просыпаться совесть, – вмешался Франк. – По крайней мере, это следует из отчета, который мы все читали, – там описываются события, происшедшие в Золотом доме за последние несколько дней. Нет никого опаснее человека, который в ответственную минуту вдруг решает стать честным. Такой человек может пойти на что угодно ради того, чтобы искупить свои грехи.

– Тогда мы не будем пытаться найти с ним общий язык, а просто используем его в своих целях, – откровенно заявил Джордж. – А теперь мне хотелось бы изложить вам, что, с моей точки зрения, нам следует делать. Друзья мои, это, без со мнения, наша последняя встреча, а потому нам необходимо достичь полного согласия во всем, что мы собираемся предпринять На кон поставлено многое.

– На кону, прежде всего, возможность спокойно умереть каждому в своем доме в день, уготованный судьбой, – сказал Франк.

Энрике снова ощутил неприятную тяжесть в желудке.

После небольшой паузы трое стариков продолжили свой разговор. Джордж передал каждому из собеседников по папке, полной каких-то бумаг.

На часах было пол-одиннадцатого вечера, когда они наконец обсудили все, что хотели обсудить. К этому времени они выпили по несколько порций виски, закусывая кусочками сыра и ветчины. Энрике дважды пришлось ответить на нетерпеливые звонки Росио, которая интересовалась, куда он запропастился и вернется ли к ужину. Франк позвонил Эмме и сказал, что направляется в одно местное заведение, где для них и для других туристов из их группы, путешествовавших по Испании вместе с ними, были зарезервированы столики.

«А мне нет нужды ни перед кем отчитываться», – подумал Джордж. Он был доволен тем, что сумел остаться один, так как считал, что ему никто не нужен. Седина добавляла его внешности респектабельности, которой обычно ожидают от человека его достатка и общественного положения. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы остаться холостяком, и труднее всего было пресекать происки друзей, которые все время пытались подыскать ему пару. Но он был непреклонен и в конце концов выиграл эту затяжную битву. Он жил в своем доме в обществе нескольких слуг, которые ухаживали за ним без излишней болтовни, и никогда не менял своих привычек. Такая жизнь его вполне устраивала.

Он первым вышел из бара и направился к автомобилю, который взял напрокат в Марбелье. Когда он там показал свои водительские права и сказал, что сам сядет за руль, ему, как очень пожилому человеку, вначале не хотели давать машину. Однако в мире нет ни одной проблемы, которую нельзя было бы решить при помощи денег, тем более в таком городе как Марбелья. Поэтому ему все-таки удалось взять напрокат комфортабельный «Мерседес-Бенц» самой последней модели. Он отдавал предпочтение немецким технологиям, которые, как он считал, по-прежнему были самыми лучшими в мире.

Франк попросил дежурного администратора вызвать такси, а Энрике, выйдя из отеля и окунувшись в духоту ночи, решил пешком пойти к себе домой, в район Санта Крус.

Тяжесть в желудке была такой мучительной, что иногда у него появлялось ощущение, что он не может дышать. Встреча со старыми друзьями не только не успокоила его, но и, наоборот, оживив в нем воспоминания о прошлом, усилила тревогу. Его друзья были олицетворением той действительности, о которой ни его сын Хосе, ни его легкомысленные внуки абсолютно ничего не знали. Они не знали, а вот его жена Росио знала, поэтому он понимал, что никогда не сможет ничего скрыть от этой женщины. Да, она знала лучше кого бы то ни было, кто такой на самом деле ее муж.

11

Карло Чиприани просматривал газету, стараясь не отрывать от нее взгляда: он не хотел наблюдать за тем, как Мерседес непрерывно ходит туда-сюда по приемной, потому что это усиливало его нервозность.

Ганс Гауссер курил свою старую трубку и, глубоко задумавшись, следил взглядом за клубами дыма, но, очевидно, ничего не замечал. Бруно Мюллер сидел неподвижно, не глядя ни на кого из своих товарищей.

Лука Марини назначил им встречу на час дня. Прошло уже полчаса после оговоренного времени, а он все не появлялся. Его секретарша отказывалась им что-либо о нем говорить: она даже не сказала, приходил ли он с утра на работу.

Стрелки на часах показывали без четверти два, когда бывший полицейский наконец вошел в приемную и – с очень серьезным видом – пригласил собравшихся зайти к нему в кабинет.

– Я только что был на встрече у шефа полиции. Первое, что он мне сказал: «Уж лучше бы этой встречи не было».

– А что произошло? – поинтересовался Карло.

– Дело в том, что в правительственных кругах не хотят принять «иракскую версию», которая нам казалась вполне подходящей. Им нужен другой вариант, потому что они не прочь использовать этот инцидент, чтобы убедить итальянцев в том что Саддам – настоящее чудовище. Тем самым правительство сделало бы шаг, позволяющий заручиться поддержкой общественного мнения на тот случай, если будет принято решение отправить войска в Ирак. Поэтому правительство настаивает на проведении тщательного расследования этого инцидента, чтобы затем об этом можно было растрезвонить по телевидению.

– Мне жаль, что мы втянули тебя в эту передрягу, – сказал Карло Чиприани.

– Если бы мы могли говорить правду… – начал было Лука. – Если бы вы мне рассказали, чем все это вызвано…

– Пожалуйста, не настаивай, – с отчаянием в голосе попросил Чиприани.

– Хорошо. Но я вам обрисую, какая складывается ситуация. Перед тем как встретиться с шефом полиции, я переговорил с некоторыми своими друзьями из полицейского департамента. Они попросили меня о том, о чем я сейчас прошу вас: рассказать им правду, чтобы они смогли меня как-то прикрыть. После того как я предложил им ту версию, которую выработали вы, они посмотрели на меня так, как будто я над ними подшучиваю. Они стали на меня давить, но я сдержал данное вам слово и, кроме того, заявил, что, каким бы абсурдом ни казалось то, что я им рассказал, это и есть правда. Не знаю, станут ли они вам звонить, Мерседес, но вполне возможно, что позвонят, – хотя бы из любопытства. Им очень хочется пообщаться с женщиной, которая, находясь уже в столь почтенном возрасте, отправляет детективов в Ирак. Что касается тебя, Карло, то шеф полиции о тебе наслышан, а потому, как мне кажется, тебя не станут беспокоить.

– Мы не совершили никакого правонарушения, – заявила Мерседес возмущенным тоном.

– Разумеется нет. Никто из нас не совершал никаких правонарушений – ни вы, ни я. Однако у нас есть два трупа, и никто не знает, почему этих людей убили. Впрочем, вы-то наверняка это знаете. Во всяком случае, у вас должны быть хоть какие-то подозрения. По всей видимости, мои друзья из итальянской полиции запросили у своих коллег из Испании информацию о вас, Мерседес. Как мне представляется, после того, как из Испании сообщат, что вы – человек с безукоризненной репутацией, нас вроде бы должны оставить в покое. Однако, с моей точки зрения, они этого не сделают, потому что директор полиции мне уже сообщил, что министр настаивает на тщательном расследовании и хочет узнать всю правду, потому что он якобы сильно возмущен этим инцидентом. Я лично не знаю ни одного политика, который был бы чем-то возмущен и при этом не пытался использовать эту ситуацию в своих интересах. Поэтому произойдет то, о чем я вам уже говорил: кое-кто полагает, что сможет нажить себе на этом инциденте определенный политический капитал, но для этого ему необходимо раздуть эту историю.

– Чего нам ни в коем случае нельзя допустить, – заявил профессор Гауссер.

– Мне кажется, в данной ситуации будет лучше, если мы разъедемся по домам, – предложил Бруно Мюллер.

– Да, так будет лучше, – согласился Лука, – потому что у меня нет ни малейшего сомнения, что за всеми нами уже установлена слежка. И, пожалуйста, не выходите из этого здания все вместе – выходите по одному и через большие промежутки времени. Мне жаль, но кому-то из вас придется пообедать здесь в соседнем помещении, и когда вы будете находиться там, то…

– Вы кого-то подозреваете. Кого?

– Ох уж эта мне женская интуиция! В принципе, я доверяю своим людям. Многие из них работали со мной на Сицилии. Есть правда, и молодые сотрудники, но они вполне соответствуют предъявляемым мною требованиям, и к тому же я их подбирал лично. Однако я понимаю, как и что может произойти в таком бизнесе, как мой. Мы, сыщики, все друг друга знаем, и соответственно, мои бывшие коллеги хорошо знакомы с моим нынешними сотрудниками. Мне не совсем ясно, насколько близкими могут быть дружеские отношения между теми и другими, поэтому вполне естественно предположить, что могла произойти утечка информации. Так или иначе, с этим в данный момент уж ничего не поделаешь.

– И как, по-вашему, мы сейчас должны поступить? – спросил Бруно Мюллер, и по его голосу было понятно, что ему теперь явно не по себе.

– Господин Мюллер, самое лучшее – это вести себя самым естественным образом, – ответил Марини. – Вы разве не говорили, что мы не совершали ничего предосудительного? Так давайте и сами в это верить, и, раз уж мы ничего не совершали, то нам и не нужно вести себя как-то необычно.

– Мне хотелось бы, чтобы мы собрались в моем доме на прощальный ужин, – сказал Карло.

– Друг мой, я бы не устраивал прощальных ужинов. Профессору Гауссеру и господину Мюллеру следовало бы поскорее вернуться к себе домой и находиться там. Что касается госпожи Барреда, то для нее, с моей точки зрения, было бы вполне естественно отправиться в твой дом и поужинать там и даже остаться в Риме еще на пару дней. Скажите мне, Мерседес, какая информация может прийти на вас из Испании?

– Что я несколько странная пожилая женщина. Владелица строительной компании, которая лазает по строительным лесам и лично знает всех своих рабочих. Никогда ни с кем не конфликтовала, даже никогда не нарушала правил дорожного движения.

– Человек с безукоризненной репутацией… – пробормотал Лука Марини.

– Да, это так. Можете мне поверить.

– Я всегда побаивался таких людей, – вдруг заявил бывший полицейский.

– Почему? – поинтересовался профессор Гауссер.

– Потому что у них всегда есть какая-то тайна, которую они зачастую хранят в самом дальнем уголке своего сердца.

На несколько секунд воцарилось молчание, и каждый из присутствующих подумал о чем-то своем. Затем профессор Гауссер решил взять инициативу в свои руки.

– Ну, раз уж все обернулось таким образом, нам придется пытаться как-то из этой ситуации выходить. Вы, господин Марини. будете продолжать говорить правду, хотя я и не знаю, как вы действовали до сего момента.

– Нет, я рассказал им не всю правду, – признался Лука.

– Вы рассказали все, что знали, – сказал профессор. Те, что вы не можете рассказать, – это то, чего вы не знаете. Что касается нас, то нам необходимо поговорить перед тем. как мы расстанемся. Мне кажется, Бруно, что ты немножко торопишь события, когда говоришь, что нам всем следует разъехаться по домам. Понятно, что рано или поздно нам нужно будет вернуться домой, но только не прямо сейчас, а то наш отъезд может показаться бегством. Мы все – люди почтенного возраста, к тому же старые друзья. Поэтому, Карло, я с удовольствием приду к тебе в дом на ужин, если ты меня пригласишь, и думаю, что нам всем следовало бы собраться у тебя. Если полицейские захотят с нами побеседовать, скажем им правду, а именно что мы старые друзья, которые встретились в Риме, а Мерседес, самая отчаянная из нас, решила, что Ирак является неплохим местом для бизнеса, потому что, когда закончится война, нужно будет восстанавливать то, что разрушат американцы. Нет ничего зазорного в том, что она, являясь владелицей строительной компании, хочет получить кусочек этого пирога. Насколько я знаю, она не шагала во главе каких-либо демонстраций, не протестовала против войны в Ираке и не несла никаких антивоенных плакатов. Или ты участвовала в демонстрациях, дорогая?

– Пока нет, хотя, по правде говоря, я действительно подумывала о том, чтобы поучаствовать в тех демонстрациях, которые собираются проводить в Барселоне, – ответила Мерседес.

– Ну теперь ты уж наверняка не сможешь этого сделать, – категорично заявил профессор Гауссер. – Как-нибудь в другой раз.

– Вы меня удивляете, профессор, – сказал Лука. – Такое впечатление, что вы не слышали того, что я говорил: шеф полиции хочет, чтобы этот инцидент превратили в из ряда вон выходящее чрезвычайное происшествие, потому что именно этого хотят наверху.

– Италия – правовое государство, а потому здесь никому не удастся выдумать чрезвычайное происшествие, если его на самом деле не было, – возразил профессор Гауссер.

– Да в том-то и дело, что было: как-никак, два трупа они могут нам предъявить! – возмущенно воскликнул Марини.

– Хватит! – вмешался Карло Чиприани. – Я согласен с мнением Ганса: мы не должны вести себя, как правонарушители, поскольку мы не совершали никаких преступлений. Мы никого не убивали. Если потребуется, я переговорю кое с кем из знакомых мне членов правительства – среди них есть мои пациенты. И все же давайте не будем вести себя так, как будто мы – преступники: выходить из этого здания по одному и побыстрее разъезжаться по домам. Я лично отказываюсь считать себя в чем-либо виновным. А ты, Бруно…

– Да, ты прав, я только и делаю, что спасаюсь бегством…

– Я вижу, вы уверены в том, что вам ничего серьезного не грозит, – сказал Марини. – Ну что ж, прекрасно. Тогда я на всей этой истории ставлю точку, если только, конечно, мне снова не позвонят мои бывшие коллеги или о нас не выйдет передача на каком-нибудь телеканале. Если будут новости, я вам позвоню.

Они расстались, решив больше не обсуждать сложившуюся ситуацию. Когда четверо друзей вышли на улицу, Карло пригласил всех к себе домой на обед.

– Я позвоню домой, пусть нам что-нибудь приготовят. У меня дома нам будет удобнее всего поговорить.

Во время обеда они большей частью молчали, лишь изредка произнося какие-то банальные любезности, да и то сказанные, в основном, домоправительнице Карло Чиприани, подававшей им наспех приготовленные блюда.

Когда хозяин и гости после обеда перешли в гостиную, куда подали кофе, Карло попросил домоправительницу, чтобы их никто не беспокоил, и плотно закрыл дверь.

– Нам нужно принять решение, – сказал Карло.

– Оно уже принято, – напомнила ему Мерседес. – Что нужно сделать, – так это заключить контракт с одним из тех агентств, о которых мы говорили, и отправить в Ирак профессионала, который найдет Танненберга и сделает то, что необходимо. Вот и все.

– Мы все по-прежнему с этим согласны? – спросил Чиприани.

Все его трое друзей незамедлительно дали утвердительный ответ.

– У меня есть телефон одного агентства, оно называется «Глоубал Груп». Его владелец, некий Том Мартин, – друг Луки. Марини мне сказал, что может предварительно позвонить ему.

– Карло, я сомневаюсь, что снова следует втягивать Луку в эту историю.

– Может, ты и права, Мерседес, однако мы не знаем никого, кто занимается подобными делами, а потому я считаю, что следует позвонить этому Тому Мартину. Надеюсь, Лука меня простит.

– Ты должен предупредить его, что мы собираемся звонить Тому Мартину, и если он попросит тебя не делать этого, мы подыщем кого-нибудь еще. Лука – твой друг, и ты не можешь подставлять его, – сказал Ганс.

– Ты прав, Ганс. Я ему позвоню. Причем прямо сейчас.

– Не делайте глупостей, – вмешалась Мерседес. – Давайте оставим Луку в покое, он и так с нами натерпелся. Мы вполне можем позвонить в это агентство, не ссылаясь на Луку, чтобы его не компрометировать. Если Лука тебе сказал, что это агентство – именно то, что нам нужно, тогда и не надо больше ничего искать.

– Дело в том, что он как раз не знает, что именно нам нужно, – напомнил Карло.

– Да, ты, конечно же, не сказал ему, что мы подыскиваем кого-нибудь, способного убить человека. Ладно, давайте все же действовать, как задумали. Я понимаю, что мы все огорчены гибелью тех двух парней, но мы ведь с самого начала знали: то, за что мы беремся, – дело не из легких, и при этом могут погибнуть люди, да и нас самих вполне могут убить. Мы всю свою жизнь готовились к этому моменту. Я знаю, что мы все уже тысячу раз представляли себе, как это произойдет, а в действительности все происходит совсем не так, как нам виделось. Однако я уверена, что мы сможем одолеть все возникающие трудности.

Они в конце концов решили, что все-таки позвонят Тому Maртину, и сделает это Ганс Гауссер. Он попросит Мартина о встрече н отправится к нему в Лондон. Их заказ будет очень простым: Мартину нужно будет отправить человека в Ирак. Им уже известно, где живет Клара Танненберг, а через нее рано или поздно можно будет выйти на Альфреда. Как только это произойдет человеку Мартина нужно будет выбрать подходящий момент и убить Танненберга. Для настоящего профессионала это не составит большого труда.

Бруно настоял на том, чтобы вернуться в Вену как можно скорее: в Риме он не чувствовал себя в безопасности.

– На тот случай, если наши телефоны будут прослушиваться, нам следует общаться друг с другом, используя случайные телефоны, – предложил профессор Гауссер. – Например, мы могли бы покупать себе мобильники и пользоваться ими только один раз.

– А как мы узнаем номера друг друга? – спросила Мерседес. – Я вас умоляю, давайте не будем превращаться в параноиков.

– Ганс прав, – сказал Карло. – Нам следует быть осмотрительными. Мы ведь все-таки собираемся убить человека.

– Мы собираемся убить мерзавца! – гневно воскликнула Мерседес.

– Как бы то ни было, идея с мобильниками мне кажется довольно разумной. Мы придумаем, как сообщать друг другу свои номера. Например, по электронной почте, – не сдавался Карло.

– Но если наши телефоны будут прослушиваться, то и электронную почту тоже могут просматривать. Интернет самое неподходящее место для хранения секретов.

– Да ладно, Бруно, не будь таким пессимистом! – упрекнула Мюллера Мерседес. – Насколько я знаю, в Интернете можно очень легко запутать следы. Можно также воспользоваться «хотмейл» – бесплатной почтой компании «Майкрософ». Каждый из нас создаст себе электронный адрес, мы будем обмениваться номерами телефонов и тем самым обеспечим связь друг с другом. Однако нужно делать это очень осторожно, потому что «хотмейл», конечно же, не обеспечивает тайну переписки. Кто угодно может перехватить наши сообщения, а потому при их отправке следует использовать какой-нибудь шифр.

Еще какое-то время ушло на то, чтобы решить, какие вымышленные имена они будут использовать при общении через Интернет, а профессор Ганс Гауссер разработал криптограмму, в которой цифрам соответствовали определенные буквы. С помощью этих заменяющих цифры букв четверо друзей собирались сообщать друг другу номера своих мобильных телефонов, которые они, купив, будут использовать только один раз.

Прощаясь вечером, они долго и крепко обнимались. Бруно и Ганс на следующий день должны были уехать из Рима, а Мерседес предстояло остаться здесь еще на пару дней, чтобы – если полиция установила за ней слежку – не создалось впечатление, что она решила как можно быстрее скрыться.

* * *

Роберт Браун нетерпеливо ждал, когда Ральф Бэрри закончит разговаривать по телефону. Когда тот наконец положил трубку, Браун тут же спросил его:

– Ну и что собирается делать Пико?

– Мой человек сообщает, что Пико вернулся из Ирака и что он полон впечатлений. Он утверждает, что ехать туда сейчас, чтобы вести раскопки, было бы несусветной глупостью, что времени совсем мало – за шесть-семь месяцев все равно невозможно добиться существенных результатов. А еще он ругает Буша и Саддама и заявляет, что, дескать, они друг друга стоят.

Ты мне не ответил, Ральф. Я хочу знать, поедет он туда или нет.

Он еще ничего не говорил по этому поводу, однако, по-видимому, не исключает такой возможности. А пока что он отправился в Мадрид.

– Ты по-прежнему не ответил на мой вопрос.

– Потому что я все еще не знаю, что он собирается делать.

– А мы могли бы внедрить в эту археологическую экспедицию людей Дукаиса?

– Ты считаешь, что головорезы Дукаиса могут сойти за студентов, изучающих археологию? Что ты несешь, Роберт! Ты сам подумай!

– Да вот думаю! Мне нужны свои люди в этой экспедиции. Поэтому Дукаису придется подобрать людей с подходящей внешностью.

– К тому же разбирающихся в истории, географии, геологии – да мало ли еще в чем! Не знаю, как быть в этой ситуации, Роберт. Не знаю. Такие люди, как у Дукаиса, как правило, даже понятия не имеют, где находится эта самая Месопотамия.

– Тогда им нужно будет пройти ускоренные курсы, которые мы организуем. Пусть учатся день и ночь, пока не выучат все, что необходимо. А еще пообещать им хорошие деньги, если сумеют выдать себя за студентов или даже профессоров.

– А вот здесь поосторожнее, Роберт! Тебе ведь известно, что в научных кругах все друг друга знают. Ты не сможешь замаскировать бывшего бойца спецназа под профессора: его тут же «раскусят».

Роберт Браун распахнул дверь кабинета, заставив вздрогнуть своего – всегда одетого с иголочки и необычайно любезного – секретаря.

– Что-то случилось, мистер Браун? – спросил Смит.

– Дукаис еще не приехал?

– Нет, сэр. Если бы он приехал, я бы вам об этом сразу же сообщил.

– А на какое время назначена встреча?

– На то, какое вы мне назвали, сэр, – на четыре часа.

– Уже двадцать минут пятого.

– Да, сэр. Он, наверное, задержался в какой-нибудь пробке.

– Этот Дукаис – настоящий придурок!

– Да, сэр.

Не успел Роберт Браун вернуться в кабинет, как на пороге приемной, в которой находился его секретарь Смит, появилась внушительная фигура Пола Дукаиса.

– Ну наконец-то!

– Роберт, в это время дня движение на улицах Вашингтона просто ужасное: все дружно разъезжаются по домам.

– Ты мог бы выехать и пораньше.

– А ты в последнее время что-то очень нервничаешь, холодно заметил президент «Плэнит Сикьюрити».

Когда он вошел в кабинет и все присутствующие налили себе виски, Ральф Бэрри попытался разрядить возникшую между Брауном и Дукаисом напряженность.

– Пол, Роберту нужны свои люди в археологической экспедиции, которую, возможно, уже готовит Ив Пико. Я пришлю тебе папку со всей информацией, которую тебе следует знать о Пико, однако я уже сейчас могу сообщить, что это богатый француз, бывший профессор Оксфордского университета, бабник и авантюрист, однако хорошо разбирается в археологии и лично знаком со всеми, кто тоже в ней разбирается.

– Ты, похоже, потребуешь от меня невозможного.

– Именно так, потому что нам понадобятся люди, которые не просто умеют читать и писать. Он должны быть похожими на людей с университетским образованием и хорошо ориентироваться во всем, что касается жизни университета, в котором они якобы учились. А еще необходимо, чтобы они не были американцами. Нужно подыскать таких людей где-нибудь в Европе, а может, в одной из арабских стран, но только не здесь.

– А еще они должны разбираться в археологии и при этом быть способными выполнить все, что от них потребуется, да? – спросил с иронией Дукаис.

– Совершенно верно, – подтвердил Роберт, и в его голосе отчетливо чувствовалось раздражение.

– Кстати, Роберт, у меня уже сформированы группы людей, которых ты попросил подготовить, чтобы затем перебросить их на различные участки иракской границы. Когда ты дашь мне соответствующую команду, они немедленно туда отправятся.

– Пусть пока подождут. Впрочем, ждать им придется не очень долго. Однако в данный момент меня больше волнует то, как мы решим проблему внедрения наших людей в археологическую экспедицию Пико.

– Не знаю, Роберт, не знаю. Я не знаком ни с одним выпускником университета, который в свободное время подрабатывал бы в таком агентстве, как мое. Впрочем, я попытаюсь поискать нужных людей в бывшей Югославии. Может, там кто-нибудь и найдется.

– Прекрасная мысль! Там людям доводилось убивать еще с детского возраста, и там должны отыскаться выпускники университетов, которые когда – то состояли в одной из банд, да и сейчас не прочь подзаработать деньжат.

– Да, Роберт, там должны быть такие люди. Ральф Бэрри слушал их со смешанным чувством восхищения и неприязни. Его совесть уже давным-давно купили, причем оценили ее в немалую сумму. Сейчас его уже не очень смущало то, что он слышал, хотя его не переставал удивлять Роберт. Он был своего рода двуликим Янусом, но мало кому открывал оба свои лика. У него была репутация человека образованного и изысканного, культурного и любезного, всегда выполняющего взятые на себя обязательства и никогда не опускающегося до того, чтобы проскочить на красный свет светофора. Однако Ральф знал и другого Брауна – человека жестокого, не особо щепетильного, подчас подлого, жаждущего больших денег и безграничной власти. Единственное, что Ральфу пока не удалось выяснить, – так это имя его «покровителя». Роберт иногда ссылался на некоего человека, которого он называл «мой покровитель», но никогда не говорил ни кто он такой, ни чем занимается, ни как его зовут. Впрочем, Ральф интуитивно чувствовал, что этим «покровителем» мог быть Джордж Вагнер, ибо это был единственный человек, которого Браун боялся. Ральф никогда не расспрашивал Брауна о его «покровителе», потому что знал, что все равно не получит никакого ответа, а также то, что Роберт очень ценит в людях тактичность. Пол пообещал, что позвонит Роберту и Ральфу, когда подыщет подходящих людей – если, конечно, ему удастся их найти.

* * *

Ив Пико вставил в проектор диапозитивы, которые он сделал из фотоснимков глиняных табличек, и стал их внимательно рассматривать. Рядом с ним сидел и смотрел на экран Фабиан Тудела. Он нал, что Пико сейчас находится в процессе принятия решения что это решение вполне может оказаться ошибочным. Однако, как бы то ни было, Пико был его закадычным другом. Они познакомились еще в те времена, когда Ив Пико преподавал в Оксфорде, а Фабиан писал там докторскую диссертацию о клинописи. Они сразу понравились друг другу, потому что оба были своего рода «белыми воронами» в этом консервативном университете.

Пико пригласили в Оксфорд в качестве преподавателя. Фабиан, будучи ученым, приехал в Великобританию писать докторскую диссертацию, так как ему необходимо было постоянно консультироваться у известных специалистов. Они имели кое-что общее: оба были влюблены в Месопотамию – территорию, на которой в результате колониальной политики Англии образовалось государство Ирак.

Фабиан помнил, какое сильное впечатление произвел на него свод законов царя Хаммурапи, когда он впервые ознакомился с ним в Лувре. Фабиану тогда было десять лет, и он в первый раз приехал с отцом в Париж. Отец давал ему подробные пояснения относительно всего, что они видели в Лувре. Когда они обнаружили в залах, посвященных истории Месопотамии, огромное количество собранных в одном месте чудес, Фабиан вдруг почувствовал, как в нем совершенно неожиданно для него просыпается интерес к древнему миру. А еще его очень удивили высеченные на базальтовом столбе древние законы, которые основывались на принципе талиона. Его отец поведал ему о том, что в сто девяносто шестой статье этих законов говорилось: «Если человек выколол глаз сыну человека, то должны и ему выколоть глаз». В тот день Фабиан решил, что станет археологом и будет разыскивать забытые царства Месопотамии.

– Так ты решил ехать или все еще раздумываешь?

– Это было бы сумасбродством, – ответил Пико.

– Конечно. Но если ехать, то делать это надо сейчас, потому что, по всей вероятности, другой возможности уже не будет. Неизвестно, что там останется после войны.

– Если верить Бушу, Ирак превратится в цветущую Аркадию, и мы сможем проводить там раскопки с такой же легкостью, с какой люди посещают экскурсии.

– Однако мы с тобой не верим Бушу. Я убежден, что после этой войны в Ираке будет происходить примерно то же, что в свое время происходило в Ливане. Ты ведь знаешь Восток и знаешь, какая там сейчас ситуация. Триумфального шествия ребят со звездно-полосатыми флагами там не получится. Иракцы ненавидят Саддама, но они также ненавидят и американцев. Можно сказать, на Востоке ненавидят нас всех, и у них есть для этого определенные основания. Мы не дали им ничего хорошего мы поддерживали коррумпированные режимы, мы продавали им то, что им не было нужно, мы не смогли активизировать появление в этих странах среднего зажиточного слоя населения с высоким образовательным уровнем. Поэтому они становились все беднее и беднее и испытывали все большее разочарование. Религиозные фанатики действуют весьма эффективно: они помогают людям из самых бедных кварталов, дают их детям бесплатное образование в своих медресе, они создали больницы, в которых лечат тех, кто не может заплатить врачам и купить лекарства… Восток рано или поздно взорвется.

– Да, но то, что ты говоришь, далеко не в полной мере касается Ирака. Ты ведь помнишь, что Саддам превратил Ирак, в общем-то, в светское государство. Главная причина всей этой заварушки – нефть. США хотят контролировать источники энергии, а потому они придумают каких угодно Франкенштейнов, чтобы затем заняться их уничтожением.

– А Восток тем временем все нищает.

– Фабиан, ты что, так никогда и не перестанешь быть парнишкой с левыми взглядами?

– Я уже слишком взрослый для того, чтобы меня называли парнишкой. Что же касается левых взглядов, то ты, может быть, и прав… Безусловно, я никогда не перестану видеть жизнь такой, какая она есть, пусть даже и буду взирать на нее, удобно устроившись на диване в своем доме.

– Как бы ты поступил на моем месте?

– Так, как тебе самому хочется поступить, хотя ты и называешь это сумасбродством: я бы туда поехал. Взялся за гуж – не говори, что не дюж.

– Если начнутся бомбардировки, нам тогда несдобровать.

– Пожалуй. Вопрос заключается лишь в том, чтобы суметь убежать оттуда за пять минут до этого.

– А кого еще мы могли бы привлечь?

– Думаю, нам надо рассчитывать на собственные силы. Я очень сомневаюсь, что в моем университете – да и в любом другом – нам выделят хотя бы грош на поездку в Ирак. В Испании большинство людей не поддерживают войну, однако раскопки в Ираке в нынешней ситуации наверняка покажутся авантюрой, и никто не захочет выбрасывать деньги на ветер.

– Возможно, я смогу полностью обеспечить финансирование.

– А я помогу тебе подобрать бригаду. В нашем университете на старших курсах полно студентов, которые горят желанием поехать на раскопки, пусть даже и в Ирак.

– Ты мне всегда говорил, что в Испании нет крупных специалистов по Месопотамии…

– Их в Испании действительно нет, однако есть множество студентов, которым хотелось бы при случае иметь право заявить, что они стали археологами. Да и у тебя есть из кого подобрать людей.

– В отличие от тебя, я сомневаюсь, что мы сможем найти людей, которые согласятся участвовать вместе с нами в этой авантюре. А ты сможешь взять отпуск на целый год?

– Я не такой богатый, как ты, и мне в конце каждого месяца необходимо получать зарплату. Но я поговорю с деканом по поводу того, как можно было бы все это оформить. И когда мы едем?

– Сейчас.

– Что значит «сейчас»?

– Не позднее чем через две недели, а еще лучше – уже на следующей неделе. У нас очень мало времени.

– А мы сможем за две недели организовать археологическую экспедицию такого масштаба?

– Конечно нет, потому я и говорю, что это сумасбродство…

– Ну, раз уж это сумасбродство, то давай, как говорится, ввяжемся в драку, а там посмотрим, чем это все закончится.

Расхохотавшись, друзья ударили ладонью об ладонь, как это делают баскетболисты. Затем они отправились отметить начало своего авантюрного предприятия в квартал Баррио де лас Летрас. В этом квартале жили студенты» артисты, писатели, художники, и жизнь здесь не затихала до глубокой ночи, а Ив с Фабианом в эту ночь спать как раз и не собирались. Сначала они прошвырнулись по пивным, затем посидели, слушая музыку, в кафе, потом пили коктейли в барах. Ив и Фабиан беспрерывно хохотали и болтали со всеми, кого встречали. В подобных заведениях ночь устанавливает между людьми особые отношения, они становятся членами своего рода братства, и это длится до первых лучей восходящего солнца, когда каждый из ночных гуляк возвращается к своей повседневной, полной хлопот жизни.

На следующий день Ив проснулся раньше, чем Фабиан, подумав при этом, что его друг, наверное, все еще дрыхнет в объятиях девушки, которую они встретили в последнем баре и с которой у Фабиана, по-видимому, были какие-то отношения. У этой девушки оказался чертовски вспыльчивый характер: она тут же с размаху дала пощечину Фабиану за то, что тот не позвонил ей прошлым вечером, хотя и обещал. Впрочем, ее все же удалось угомонить, и сейчас она, наверно, посапывала в постели рядом с Фабианом.

Приезжая в Мадрид, Пико всегда останавливался в доме Фабиана. С балкона открывалась прекрасная панорама черепичных крыш города. В доме имелась комната для гостей на тот случай, если кто-нибудь из друзей Фабиана заедет его навестить. Ив считал эту комнату в какой-то степени своей, потому что, как только у него появлялась возможность, он неизменно приезжал в Мадрид – этот открытый для всех веселый город, где тебя никто не спрашивал ни откуда ты приехал, ни куда направляешься.

Пико уселся за стол в кабинете своего друга и попытался позвонить в Ирак. Через некоторое время его соединили с Ахмедом Хусейни.

– Ахмед?

– Кто это?

– Пико.

– А-а, Пико! Как дела?

– Я решил проводить раскопки. Поэтому мне хотелось бы, чтобы вы, со своей стороны, уже начали подготовку, потому что у нас очень мало времени. Я сейчас перечислю, что от вас требуется. Если из всего этого вы что-то не в состоянии сделать, сразу мне об этом скажите.

В течение получаса они разговаривали обо всем том, что было необходимо для организации раскопок. Ахмед не стал кривить душой и откровенно говорил, что он сможет сделать, находясь в Ираке, а что – нет. Однако он очень удивил Пико, когда заявил о своем намерении частично профинансировать проведение раскопок.

– Вы хотите потратить на это деньги?

– Не просто потратить деньги, а взять на себя большую часть расходов. Мы профинансируем работу археологической экспедиции, а вы предоставите специалистов и оборудование. Таковы наши условия.

– А где вы возьмете столько денег, если это не секрет?

– Да мы тут решили поднатужиться, потому что эта экспедиция имеет для Ирака огромное значение.

– Ой, Ахмед, что-то я в это не верю!

– А вы поверьте.

– Интуиция мне подсказывает, что ваш правитель Саддам вряд ли в нынешней ситуации согласится потратить хотя бы доллар на поиски каких-то там глиняных табличек, какое бы большое значение они ни имели. Я хочу знать, чьи это будут деньги, в противном случае я никуда не поеду.

– Часть денег выделит наше министерство, а часть – Клара. У нее немалое состояние, унаследованное от родителей. Она была единственным ребенком в семье.

– Тогда мне и вашей супруге еще предстоит решить, кому достанется «Глиняная Библия», если мы ее найдем.

– Вы должны понимать, что если мы найдем «Глиняную Библию», то она достанется Кларе. Это не обсуждается. Именно она первой узнала о ее существовании, именно у нее находятся две найденные таблички и именно она хочет потратить на проведение раскопок необходимые средства – сколько бы их ни потребовалось.

– Мне кажется, что довольно цинично вкладывать деньги в проведение раскопок, учитывая положение, в котором находится ваша страна.

– Господин Пико, речь сейчас вдет не о том, и не стоит давать оценку моральным качествам кого бы то ни было. Мы не пытаемся судить вас, а вы, в свою очередь, не делайте этого и в отношении нас. «Глиняная Библия» принадлежит Кларе, однако вы впоследствии сможете смело заявлять, что она была найдена в том числе и вами, в ходе совместной археологической экспедиции. Между прочим, все присутствовавшие на конгрессе в Риме археологи слышали, что именно Клара первая сообщила об этих табличках.

– Ого! Похоже, вы начинаете ставить мне условия! А ведь без моего участия эта экспедиция просто не состоится.

– Без нашего участия – тоже.

– Но ведь я могу подождать, когда повалят Саддама, и затем…

– Затем уже ничего не будет.

– Меня удивляет то, что вы не ставили мне эти условия, когда я был в Ираке.

– По правде говоря, я не очень-то верил, что вы согласитесь проводить раскопки.

– Ну ладно. Нам, видимо, нужно составить контракт, в котором были бы четко оговорены обязательства и права сторон-участников.

– Хорошая мысль. Его составите вы, или я сам его составлю и затем пришлю вам для согласования?

– Составьте его сами, а я потом скажу, какие нужно внести изменения. Когда вы мне его пришлете?

– Может, завтра?

– Нет, так не годится. Пришлите мне его через четверть часа по электронной почте, адрес я вам сейчас назову. Или мы договоримся обо всем прямо сейчас, или поставим на этом деле точку.

– Сообщите мне адрес электронной почты.

Все оставшееся утро они потратили на обсуждение по телефону и по электронной почте условий контракта, однако к часу дня все уже было согласовано. Фабиан к тому времени уже ушел в университет, а его подружка так и не проснулась.

В контракте говорилось, что будет организована археологическая экспедиция с участием профессора Пико для проведения раскопок древнего храма-дворца. По предположению Клары Танненберг там могут находиться глиняные таблички, подобные найденным другой археологической экспедицией в Харране много лет назад, в которых некий писец по имени Шамас написал, что Аврам собирается рассказать ему историю сотворения мира.

Ахмед однозначно дал понять, что в случае успеха экспедиции никому не удастся вырвать у его супруги славу автора этой сенсационной находки.

Фабиан позвонил Пико из своего кабинета в университете, и они договорились, что пообедают вместе. Подружка Фабиана – к большому удивлению Пико – все еще спала.

– С ней там ничего не случилось? – спросил Ив у Фабиана.

– Не переживай, она любит поспать.

После обеда друзья пришли в кабинет Фабиана. Фабиан уже успел предварительно переговорить с некоторыми из своих лучших студентов и с другими преподавателями и попросил их собраться в назначенный час в своем кабинете. Ив и Фабиан в общих чертах рассказали собравшимся о том, что затевается.

Из двадцати присутствующих восемь студентов сразу же согласились поехать в Ирак, а двое преподавателей пообещали попросить у декана разрешения участвовать в экспедиции. Договорились снова собраться на следующий день, чтобы обсудить все более подробно.

Оставшись в кабинете вдвоем. Ив и Фабиан стали обзванивать своих коллег из других стран. Большинство из них, узнав о готовящейся экспедиции в Ирак, тут же заявили, что это безумие, однако некоторые археологи попросили дать им время подумать.

Пико решил, что на следующий день отправится в Лондон и Оксфорд, чтобы там лично встретиться с некоторыми из своих друзей. Затем он собирался побывать также в Париже и Берлине. Фабиан вызвался съездить в Рим и Афины, где у него были знакомые преподаватели.

Был вторник. Друзья договорились, что вернутся в Мадрид в воскресенье и проанализируют, сколько человек им удалось привлечь для участия в археологической экспедиции. Они по ставили себе задачу начать работы в Ираке не позднее первого октября.

* * *

Ральф Бэрри вошел, улыбаясь, в кабинет Роберта Брауна.

– У меня хорошие новости.

– Ну так говори.

– Я только что разговаривал со своим коллегой из Берлина. Пико находится там, агитирует преподавателей и студентов ехать в Ирак. Сообщи об этом Дукаису. Он, наверное, сможет подсунуть Пико одного из своих людей, если только он уже нашел кого-нибудь подходящего. А еще Пико побывал в Лондоне и Париже и, можно сказать, всколыхнул там умы ученой братии. Почти все думают, что он чокнулся, однако некоторые все-таки загорелись желанием поехать в Ирак и посмотреть, что там будет происходить. Я сомневаюсь, что с ним поедет кто-нибудь из именитых археологов, однако ему, по-видимому, удастся уговорить некоторых преподавателей и студентов. Бригада, которую он сейчас формирует, получается уж слишком разношерстной, а потому, когда они туда приедут, наверняка будет много нестыковок. Они едут туда, не имея конкретного плана работ, даже без предварительных наметок и без тщательного анализа требуемых ресурсов. Похоже, что главным помощником Пико в этом мероприятии является Фабиан Тудела, преподаватель археологии в университете Комплутенсе в Мадриде. Он – специалист по Месопотамии, защитил докторскую диссертацию в Оксфорде и несколько раз участвовал в раскопках на Ближнем Востоке. В общем, специалист высокого класса, к тому же он еще и друг Пико.

– Так значит, Пико все же решился туда поехать…

– Да. Слишком большим оказался соблазн для такого человека, как он. Однако я сомневаюсь, что они смогут чего-то добиться. В археологии шесть месяцев – это очень небольшой срок для серьезного дела.

– Согласен. А может, им повезет? Дай Бог, чтобы произошло именно так.

– Как бы там ни было, они уже готовятся к отъезду.

– Ну и хорошо. А ты и дальше собирай о них информацию – чем больше, тем лучше. Кстати, позвони Дукаису. Расскажи ему, какое Пико имеет к этому отношение и с кем собирается поехать в Ирак. Надеюсь, Дукаис сумеет подобрать несколько подходящих агентов, чтобы внедрить их в бригаду Пико.

– Это будет нелегко сделать. Не так-то просто сотворить из головореза студента-археолога.

– Поговори с Дукаисом.

Оставшись один, Браун набрал номер телефона и стал нетерпеливо ждать, когда ему ответят. Услышав голос своего «покровителя», он немного успокоился.

– Извини за беспокойство, но ты должен знать, что Ив Пико формирует бригаду для поездки в Ирак.

– А-а, Пико! Я так и думал, что он не сможет удержаться. Ты все организовал так, как я тебе говорил?

– Я как раз этим сейчас занимаюсь.

– Не должно быть никаких ошибок.

– Их не будет.

Браун несколько секунд не решался задать вопрос, затем все-таки спросил:

– Ты уже знаешь, кто послал тех итальянцев?

Последовавшее молчание его «покровителя» было хуже любого упрека. Президента фонда «Древний мир» тут же прошиб пот от невозможности ответить на его вопрос.

– Проследи за тем, чтобы события развивались именно так, как мы запланировали.

С этими словами «покровитель» Брауна положил трубку.

Пол Дукаис, слушая рассказ Ральфа Бэрри по телефону, время от времени делал заметки в своей записной книжке.

По-видимому, он все еще в Берлине? – президент агентства «Плэнит Сикьюрити» произнес это скорее с утвердительной интонацией, нежели с вопросительной.

– Да, и уже успел побывать в Париже. Перед тем как вернуться в Мадрид, он заедет в Лондон. Сейчас сентябрь, и ты, наверное, мог бы запихнуть кого-нибудь из своих наемников в один из этих университетов, чтобы они затем напросились в бригаду Пико.

– Ты сам мне только что сказал, что им нужны студенты старших курсов. С какой стати они стали бы брать с собой первокурсников? А еще мне непонятно, зачем мои люди обязательно должны оказаться среди участников этой археологической экспедиции. Я вполне смогу найти и другой повод для того, чтобы они оказались на месте раскопок.

– Такой приказ я получил от своего шефа.

– Роберт – невыносимый человек.

– Роберт просто немного нервничает. Речь ведь идет о глиняных табличках, которые будут стоить миллионы долларов. Более того, они могут оказаться просто бесценными, если будет доказано, что записи на них были продиктованы праотцем Авраамом. «Глиняная Библия» станет революционным открытием. Книга Бытие, продиктованная самим Авраамом!

– У тебя должен быть холодный рассудок, Ральф.

– В данном случае мне трудно не поддаться эмоциям.

– Ты теперь бизнесмен.

– Но от этого я не перестал любить историю. В конце концов, это моя единственная страсть.

– Не впадай в сентиментальность: это тебе не к лицу. Ладно, я тебе позвоню, если появятся какие-нибудь новости. А сейчас – за работу.

* * *

Мерседес тоскливо бродила по улицам, примыкающим к пьяцца ди Спанья – площади Испании. Она сделала несколько покупок в шикарных магазинах на виа Кондотти, виа де ла Кроче, виа Фратина… Пара сумок, шелковые платки, костюм, блузка, туфли. Это занятие навевало на Мерседес скуку. Ей никогда не нравилось ходить по магазинам, хотя она и старалась уделять должное внимание своему внешнему виду. Среди своих друзей Мерседес пользовалась репутацией элегантной женщины, следящей за модой, однако в глубине души она считала, что одеваться в классическом стиле – это самый правильный выбор.

Ей уже очень хотелось вернуться в Испанию, в Барселону, пойти там на свое предприятие, посмотреть, как идут работы, а то и вскарабкаться на строительные леса под удивленными взглядами каменщиков, считающих ее слегка чокнутой старушенцией.

Именно постоянная занятость позволяла ей все еще чувствовать себя живой и не думать ни о чем, кроме того, что происходит в данный момент. Она всю жизнь старалась не оставаться наедине с собой, хотя в свое время предпочла жить в одиночестве. Она так и не вышла замуж, и у нее не было детей – как не было у нее ни братьев, ни сестер, ни племянников, ни вообще каких-либо оставшихся в живых родственников. Ее бабушка – мать ее отца – умерла много лет назад. Бабушка была несгибаемой анархисткой, ей довелось пройти через франкистские застенки. А еще она была единственным человеком, который научил Мерседес реалистично воспринимать окружающий мир и чувствовать себя частицей своего народа. Она считала, что не следует злиться на других людей за то, что у них иные взгляды. «Фашисты – такие, как они есть, – говорила бабушка, – а потому мы не должны удивляться тому, что они делали». Тем самым бабушка старалась успокоить тогда еще молодую впечатлительную Мерседес, пытаясь внушить ей, что произошедшее в Испании и должно было произойти, потому что такова психология людей: в их душах рядом с добром находится место и злу.

Бабушка прожила на свете достаточно долго и смогла помочь Мерседес научиться воспринимать жизнь такой, какая она есть, и не закрывать ни на что глаза.

В Барселоне в это время дня Мерседес разговаривала бы с архитектором одного из своих проектов, они обсуждали бы дальнейшие планы, говорили бы о зданиях, которые еще предстояло построить.

Она обычно обедала у себя в кабинете одна, да и ужинала тоже одна, но уже дома, сидя перед телевизором.

Здесь, в Риме, ей нужно было подыскать какое-нибудь уютное местечко, где можно было бы передохнуть, а заодно и поесть: Мерседес уже проголодалась. Затем она пешком возвратится в отель, соберет чемоданы и на следующий день улетит домой утренним рейсом. Карло пообещал прийти вечером в отель, чтобы они могли на прощание поужинать вместе в каком-нибудь ресторане.

Чиприани позвонил из холла отеля в номер Мерседес. Она уже ждала его звонка. Когда она спустилась в холл, они крепко обнялись, дав волю охватившим их обоих чувствам.

– Ты уже поговорил с Гансом и Бруно?

– Да. Они позвонят мне, как только окажутся дома. У них все в порядке. Гансу очень повезло с Бертой. Она замечательная дочь.

– Твои дети – тоже замечательные.

– Да, это так, но у меня их трое, а у Ганса – одна Берта, а потому ему очень повезло, что Берта – именно такая, какая она есть. Она ухаживает за ним и балует его, как будто он маленький ребенок.

– Ас Бруно все в порядке? Он вызывает у меня беспокойство, потому что его, похоже, тяготит сложившаяся ситуация. Он как будто чего-то боится.

– Я тоже боюсь, Мерседес. Думаю, что и ты тоже. Мы хотя и собираемся сделать то, что просто необходимо сделать, это отнюдь не означает, что мы при этом не пострадаем.

– В этом-то и трагизм жизни человека: что бы он ни делал, ничто не остается безнаказанным. Такое уж проклятие наложил Бог на род человеческий, когда изгнал Адама и Еву из рая.

– Когда я звонил Бруно, то слышал, как Дебора выражала свое недовольство. Наш друг рассказал мне, что Дебора очень обеспокоена и даже просила его никогда больше с нами не встречаться. Они начали спорить, и Бруно ей сказал, что скорее расстанется с ней, чем с нами, и что никто и ничто не сможет его заставить порвать отношения со своими лучшими друзьями.

– Бедная Дебора! Я понимаю, как она страдает.

– Ты ей никогда не нравилась.

– А я вообще почти никогда никому не нравлюсь.

– По правде говоря, ты осознанно стремишься никому не нравиться, что является признаком внутренней неуверенности в себе. Но ты это и сама знаешь, так ведь?

– Со мной сейчас разговаривает врач или друг?

– С тобой разговаривает друг, который к тому же является врачом.

– Ты можешь вылечить тело, однако невозможно вылечить душу.

– Я это знаю, но ты, по крайней мере, должна бы попытаться сделать над собой усилие, чтобы начать видеть окружающий мир в несколько другом свете.

– Я пытаюсь. Как, по-твоему, мне удалось прожить все эти годы? Понимаешь, у меня ведь есть только вы. После того как умерла моя бабушка, только вы удерживаете меня в жизни. Вы и…

– Да, месть и ненависть – двигатели истории, в том числе и истории жизни конкретных людей. Несмотря на то что прошло уже так много лет, я все еще помню твою бабушку. Она была удивительной женщиной.

– Она не довольствовалась, как я, лишь тем, что ей удалось выжить, и во все совала свой нос. Она вышла из тюрьмы несломленной – так и осталась анархисткой. Бабушка организовывала тайные собрания, переходила французскую границу туда и обратно, чтобы доставить в Испанию антифранкистские листовки и брошюры, а заодно чтобы встретиться с опытными диссидентами. Я тебе расскажу об одном случае. В пятидесятые-семидесятые годы во всех кинотеатрах Испании перед тем, как начать крутить фильм, показывали киножурнал о достижениях Франко и его министров. Мы тогда жили в Матаро – это город неподалеку от Барселоны – и там был летний кинотеатр, в котором мы смотрели фильмы на открытом воздухе и при этом лузгали семечки. Как только на экране появился Франко, моя бабушка закашлялась, плюнула на пол и тихонько пробормотала: «Они считают, что победили нас, но они сильно ошибаются. До тех пор, пока мы способны думать, мы – свободные люди». Затем она высоко подняла голову и сказала: «Мне они – не указ». Я с ужасом посмотрела на нее, ожидая, что нас вот-вот заберут. Однако ничего не произошло.

– Когда мы приходили повидаться с тобой, она всегда принимала нас очень радушно и никогда ни о чем не спрашивала Мне запомнилось, что у нее были черные волосы и она связывала их в узел на затылке, а еще что у нее все лицо было в морщинках. В ней чувствовалось столько достоинства…

– Она знала, что мы обсуждали и о чем договорились, знала о нашей клятве. Она никогда меня не упрекала в том, что я в этом участвую, и лишь сказала мне, что сделать задуманное нужно с умом, не поддаваясь слепому гневу.

– Не знаю, получится ли это у нас.

– Мы попытаемся, Карло, попытаемся. Думаю, что мы приближаемся к развязке, и нам все-таки удастся добраться до Танненберга.

– А почему он вышел из тени после стольких лет? Я постоянно задаю себе этот вопрос, Мерседес, и не нахожу ответа.

– У подонков тоже есть чувства. Та женщина либо его дочь, либо внучка, либо племянница, либо еще какая-нибудь родственница. Исходя из того, что нам сообщил Марини, я склонна думать, что Танненберг отправил ее в Рим, чтобы она попросила там помощи в поиске глиняных табличек. О них эта девчонка говорила на конгрессе. Эти таблички, по всей видимости, очень для них важны, раз уж он отважился выйти из тени.

– Ты считаешь, что у подонков тоже есть чувства?

– Посмотри вокруг себя, вспомни недавнюю историю. Все диктаторы, о жизни которых в той или иной мере известно, любили находиться в кругу своей семьи, держать на руках внуков, гладить домашнего кота. Чтобы не ходить далеко за примером, вспомни Саддама: по его приказу сбрасывали химические боеприпасы на курдские деревни, убивали женщин, стариков и детей, по его приказу бесследно исчезали противники его режима. А теперь вспомни, как он относится к своим детям. Они – как то яблоко, которое падает недалеко от яблони, и при этом он им все прощает, все позволяет, возится с этими своими негодяйчиками, как будто они – самое ценное, что есть на земле. Чаушеску, Сталин, Муссолини, Франко, многие другие диктаторы – все они старались быть для своих детей заботливыми папашами.

– Ты все и всех сваливаешь в одну кучу, Мерседес! – Карло рассмеялся. – Ты, как видно, тоже анархистка!

– Моя бабушка была анархисткой, и мой дедушка тоже. Да и мой отец был анархистом.

Они оба замолчали, решив не бередить раны, которые все еще болели.

– Ганс уже звонил Тому Мартину? – спросила Мерседес, чтобы сменить тему разговора.

– Нет. Но он мне сказал, что, как только договорится с ним о встрече, немедленно нам позвонит. Думаю, он выждет пару-тройку дней, прежде чем что-то предпримет. Он только что вернулся домой, и его дочь Берта начнет беспокоиться, если он тут же опять уедет.

– Этим делом могла бы заняться и я. В конце концов, у меня нет семьи, и мне не нужно никому давать объяснения, куда я еду и кому звоню.

– Пусть это все же сделает Ганс.

– А как там твой друг Лука?

– Я знаю, что он тебе не нравится, однако он хороший человек и помогал нам – да и дальше будет помогать. Он мне позвонил как раз перед тем, как я пошел сюда, и сообщил, что пока нет никаких новостей и его бывшие коллеги ничего нового не предпринимают. Он, вообще-то, не хотел меня тревожить, но все же рассказал, что, насколько ему стало известно, кто-то рылся в архивах в поисках информации, имеющей отношение к тому, что произошло. Но они ничего не нашли, потому что Лука не заводил, как это обычно принято, дело по нашему заказу – он принял его от нас в устной форме и лично давал распоряжения своим людям, не говоря им, кто является клиентом. Ему также показалось, что кто-то тайно проникал в его кабинет. Он обшарил весь кабинет в поисках микрофонов, но так ничего и не нашел. Тем не менее он предпочел позвонить мне из телефонной будки. Мы с ним договорились, что встретимся завтра. Он зайдет в клинику.

– Может, это Танненберг?

– Может быть, и он, а может, и полиция или еще черт знает кто.

Это либо он, либо полиция: кто еще мог бы заинтересоваться тем, что произошло?

Да, ты права.

Они разговаривали до позднего вечера, и каждый думал о том, что неизвестно, когда им еще доведется встретиться.

12

– Пол, я нашел пару человек, которые, наверное тебе подойдут. Они соответствуют тем требованиям, которые ты мне назвал. Если бы ты дал мне больше времени, я смог бы найти кого-нибудь еще.

– Единственное, чего у меня сейчас нет – так это времени. Уже идет обратный отсчет до того момента, когда начнется эта чертова война.

– Не причитай! Благодаря этой войне мы заработаем кучу денег.

– Да, Том, войны превратились в прекрасный бизнес. Я подписал несколько контрактов об отправке людей в Ирак уже на следующий день после начала войны. Думаю, что и ты тоже.

– Именно так. Более того, я хочу предложить тебе одно дельце которое мы могли бы провернуть вместе. Сколько у тебя людей?

– По состоянию на настоящий момент у меня уже подписаны контракты более чем с десятью тысячами человек.

– В самом деле?! Что творится! У меня не такие масштабы. Мне, впрочем, нужны отнюдь не дилетанты, а исключительно люди с определенным опытом.

– Здесь таких не так уж трудно найти. Но я уже начинаю нанимать азиатов.

– А какая разница, откуда они? Главное, чтобы они были готовы воевать. У меня в распоряжении довольно много людей из бывшей Югославии: сербов, хорватов, боснийцев. Жесткие ребята, и очень любят нажимать на спусковой крючок. За теми двумя, что я тебе подыскал, нужен глаз да глаз. Надеюсь, ты сумеешь с ними совладать. Они молодые и, похоже, чокнутые. Много людей отправили на тот свет – так много, что уже и сами не помнят, сколько.

– А каков их возраст?

– Одному – двадцать четыре года, а другому двадцать семь лет. Один – босниец, а другой – хорват. До того как в Югославии люди начали убивать друг друга без разбору, они учились в школе. Им обоим удалось выжить, но они потеряли на этой войне многих из своих близких родственников. Хорват искуснейший стрелок. Любит деньги. Изучает в университете информатику. Говорят, что у него семь пядей во лбу по части компьютеров. А босниец – учитель.

– Никто из них не изучает ни историю, ни археологию?

– Нет, у меня нет наемников, которых интересовала бы история. Эти двое подойдут тебе по возрасту, а также потому, что оба говорят по-английски. Ты ведь знаешь, что правительства европейских стран успокаивают свою совесть тем, что выделяют стипендии людям из бывшей Югославии, а потому, если немножко подсуетиться, то вполне можно разыскать их в любом, каком только пожелаешь, университете – например, в Берлине или в Париже. А еще ты наверняка сможешь выйти там на кого-нибудь из преподавателей, через которых удастся впихнуть таких вот людей в бригаду Пико.

– Черт возьми, ты мне предлагаешь явно не самый легкий путь!

– Да ладно, Пол, ты только подумай: эти люди, в сущности, за хорошую плату способны на что угодно. Они привыкли убивать для того, чтобы выжить. А еще можно устроить таких вот людей в университет в Берлине или в Мадриде. Испания – весьма подходящее место для того, чтобы человек сделал себе новую биографию. А еще это страна, где до сих пор можно встретить идеалистов, способных попасться на удочку тому, кто поведает им о своей трагической судьбе. А у людей, о которых мы говорим, судьба и вправду трагическая. Дай мне координаты Пико, и я устрою так, что эти двое подберутся к нему поближе. Он ведь будет платить тем студентам, которых собирается взять с собой, поэтому эти двое вполне могут обосновывать свое желание поехать с ним тем, что нуждаются в деньгах для дальнейшей учебы – да и жизни.

– Но с какой стати Пико вдруг захочет взять с собой компьютерщика и учителя? Ему ведь нужны археологи и историки.

– Ну, дружище, решай сам. Эти двое – все, что я могу тебе предложить.

– Я скажу кому-нибудь из своих людей, чтобы он встретился с ними и объяснил, что от них требуется. Он будет там уже завтра. Пришли мне счет.

– Непременно. Когда ты будешь в Лондоне?

– Где-то через неделю. Мне еще нужно встретиться кое с кем из клиентов, которыми я, кстати, мог бы с тобой поделиться Я пришлю тебе сообщение по электронной почте.

– Ладно, поговорим об этом позже.

Том Мартин положил телефонную трубку. Он хорошо ладил с Полом Дукаисом. Оба занимались весьма специфическим бизнесом: обеспечивали безопасность одних людей и – хотя и довольно редко – убивали других. Их агентства все больше расширялись: глобализация была им весьма на руку. Да и Ирак конечно же, сулил немалые прибыли. Мартин уже заключил несколько контрактов на миллионы долларов и надеялся, что за этими контрактами последуют другие.

«Глоубал Груп» было, без сомнения, самым лучшим агентством подобного рода в Европе, а агентство Пола Дукаиса – «Плэнит Сикьюрити» – самым лучшим в Северной Америке. Оба эти агентства контролировали более шестидесяти пяти процентов мирового рынка такого рода услуг, и остальные аналогичные агентства по сравнению с ними казались просто букашками. Но Ирак представлял собой этакий пирог, которого должно было хватить на всех. Однако вполне могло произойти так, что, выполняя те или иные заказы, люди из «Глоубал Груп» и люди из «Плэнит Сикьюрити» столкнутся лицом к лицу на узкой дорожке. Именно об этом Том Мартин и хотел поговорить с Дукаисом.

Том намеревался пригласить Пола поужинать вместе и опрокинуть по нескольку рюмок чего покрепче. Как только они достигнут соглашения и будут уверены в том, что их интересы не пересекутся, они начнут работать каждый в своем направлении, как они уже не один раз делали в прошлом.

13

Ужин прошел почти в полном молчании. Альфред Танненберг старался не обращаться к Ахмеду, который тоже не горел желанием разговаривать, и лишь Клара старалась поддерживать хотя бы видимость того, что ничего особенного не произошло.

Как только закончился ужин, Клара попросила дедушку пока не уходить в свою комнату.

– Что конкретно ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы мы поговорили начистоту. Я не в состоянии выносить напряженность, которая возникла между тобой и Ахмедом. Мне необходимо, чтобы вы рассказали мне, что между вами происходит.

Мужчины переглянулись, не зная, как им отреагировать на эти слова. Первым заговорил Ахмед.

– У нас с твоим дедушкой просто разные представления кое о чем.

– А-а! Так именно поэтому вы решили друг с другом не разговаривать, да? И вы еще собираетесь организовать археологическую экспедицию! Нельзя начинать серьезные дела, если в доме такая ситуация, как будто мы на похоронах. Что происходит? Это же какой огромной должна быть разница в представлениях, что вы смотрите один на другого так, как будто вот-вот вцепитесь друг другу в горло?

Альфред Танненберг не собирался поступаться своей гордостью ни перед своей внучкой, ни, тем более, перед ее мужем. Разговор в таком тоне показался ему крайне неуместным, а потому он тут же попытался завершить его.

– Клара, я отказываюсь продолжать этот разговор. Сама займись подготовкой археологической экспедиции. Вся ответственность за ее организацию ложится на тебя. Именно тебе принадлежит «Глиняная Библия», и именно ты должна ее найти и – самое главное – суметь удержать ее у себя. До тех пор, пока она не будет у нас в руках, все остальное не имеет значения. Я тебе пока еще не говорил, но теперь знай: я на днях уезжаю в Каир. Но я оставлю тебе достаточно денег, – а точнее, долларов, – чтобы ты смогла организовать проведение раскопок. Ты возьмешь деньги с собой и будешь тратить их по мере необходимости. Да, кстати! Я хочу, чтобы с тобой поехала и Фатима.

– Фатима? Но, дедушка, как я могу взять с собой Фатиму на археологические раскопки? Чем, по-твоему, она будет там заниматься?

– Заботиться о тебе.

Когда Танненберг заявлял о каком-то своем намерении, никто не осмеливался ему перечить – даже Клара.

– Хорошо, дедушка. А не могли бы вы с Ахмедом помириться ради меня? Я чувствую себя очень неловко…

– Девочка, не вмешивайся не в свое дело. Пусть все остается так, как есть.

Ахмед за все время разговора Клары с ее дедушкой не произнес ни слова. Когда Танненберг вышел, Ахмед сердито посмотрел на жену.

– Неужели ты не могла не устраивать этот спектакль? Не пытайся сделать из жизни один только сплошной праздник.

– Послушай, Ахмед, я не знаю, что происходит между дедушкой и тобой, но я отчетливо вижу, что ты ведешь себя агрессивно и довольно невежливо по отношению ко всем, кто тебя окружает, а особенно по отношению ко мне. Почему?

– Я устал, Клара, устал от того, как мы живем.

– А как мы живем?

– Мы – узники Золотого дома, которые вынуждены выполнять все, что взбредет в голову твоему дедушке. Он определяет, как именно мы должны жить, устанавливает для нас чуть ли не поминутный распорядок дня, говорит, что мы должны делать, а чего не должны, поучает, каких ошибок нам не следует совершать. Я постоянно чувствую, что он на меня давит.

– Что ж ты не уедешь отсюда? Я не могу заставить тебя остаться, да и уговаривать тоже не стану. Ты имеешь полное право жить той жизнью, какой хочешь, если тебе не нравится, как живем мы.

– Ты предлагаешь мне уехать? А тебе не приходит в голову, что мы могли бы уехать вдвоем?

– Я – частичка Золотого дома, а потому не смогу убежать от себя самой. Кроме того, Ахмед, здесь я ощущаю себя счастливой.

– Мне хотелось бы снова жить в Сан-Франциско. Вот там мы действительно были счастливы.

– Я счастлива здесь, потому что Ирак – моя родная страна.

– Нет, Ирак для тебя не родная страна – ты всего лишь родилась здесь.

– Ты мне объясняешь, какая страна для меня родная? Да, я родилась здесь, и выросла тоже здесь и чувствовала себя здесь счастливой, и хочу и дальше оставаться счастливой. Чтобы быть счастливой, мне не нужно ехать ни в какую другую страну. Чего я хочу – так это оставаться здесь.

– А то, чего хочу я, здесь мне не найти. Я уже давно понял, что этого не найти ни в этом доме, ни в этой стране. Ирак не имеет будущего: иракцы лишили себя его.

– И что ты собираешься делать, Ахмед?

– Уехать отсюда, Клара, уехать.

– Ну так уезжай, я не стану тебя задерживать. Я слишком сильно тебя люблю для того, чтобы пытаться заставлять тебя оставаться там, где ты не можешь быть счастливым. Я могу что-нибудь для тебя сделать?

Ахмеда удивило то, как повела себя Клара. К тому же было задето его чувство собственного достоинства. Получалось, что его жена в нем не нуждается. Пусть даже она его и любила, но все-таки она в нем не нуждалась и однозначно заявила ему, что не станет его удерживать. Более того, она была готова посодействовать тому, чтобы он уехал.

– Я помогу тебе найти «Глиняную Библию». Думаю, что тебе может понадобиться моя помощь, особенно если твой дедушка действительно уедет в Каир. А затем, когда люди станут уезжать отсюда, с ними уеду и я. У меня сейчас нет возможности уехать в США, поэтому я попробую обосноваться во Франции или в Великобритании и там подожду, пока на иракцев не перестанут смотреть как на прокаженных, и тогда попытаюсь перебраться в Сан-Франциско.

– Тебе нет необходимости оставаться здесь даже на время, Ахмед. Я благодарю тебя за то, что ты хочешь мне помочь, но неужели ты думаешь, что нам будет легко находиться рядом друг с другом еще несколько месяцев и делать вид, что ничего не произошло, зная при этом, что ты рано или поздно уедешь?

– А ты точно не поедешь со мной?

– Нет, не поеду. Я останусь в Ираке, потому что хочу жить именно здесь. Мне, конечно, нравится Америка, и мы действительно были там счастливы. Но я никогда не смогла бы навсегда покинуть Восток. Да и мой дедушка не позволил бы мне это сделать. Моя настоящая жизнь проходила в Ираке, Египте, Иордании, Сирии – и нигде больше. Да, мне хотелось бы когда-нибудь съездить в Нью-Йорк и в Сан-Франциско, однако лишь ненадолго. Повторяю тебе: я всегда буду жить здесь и только здесь.

– Ты отдаешь себе отчет в том, что этот разговор – пролог нашего расставания навсегда?

– Да. Мне жаль, мне очень жаль, потому что я тебя люблю но я при этом все же считаю, что никто из нас не должен пытаться перестать быть самим собой, потому что в этом случае мы не сможем друг друга уважать, а затем даже станем друг друга ненавидеть.

– Если ты не хочешь, чтобы я помог тебе найти «Глиняную Библию», я постараюсь придумать, как я смогу покинуть Ирак.

– Мой дедушка тебе поможет.

– Сомневаюсь.

– Поверь мне, он тебе поможет.

– Как бы то ни было, ты все же подумай над моим предложением. Я вполне мог бы здесь остаться еще на несколько месяцев. Думаю, что смогу быть полезным тебе. К тому же, несмотря на мое желание уехать, я с удовольствием помог бы тебе.

– Сегодня мы с тобой и так уже о многом поговорили, Ахмед, поэтому позволь мне подумать до завтрашнего утра. Ты где будешь спать?

– На диване в своем кабинете.

– Хорошо. Нам еще нужно подробно обсудить, как мы будем разводиться, но, если не возражаешь, мы поговорим об этом завтра.

– Спасибо, Клара.

– Я люблю тебя, Ахмед.

– И я люблю тебя, Клара.

– Нет, Ахмед, ты меня не любишь. Ты уже давно меня разлюбил. Спокойной ночи.

На следующий день за завтраком опять царило молчание. И вдруг в столовую поспешно вошла Фатима. Она сообщила Ахмеду, что ему звонит господин Пико и говорит, что дело срочное.

Ахмед поднялся и, выйдя из столовой, направился к телефону.

– Ахмед. Слушаю вас.

– Это Пико. У меня уже есть предварительный список лиц, которые будут участвовать в археологической экспедиции. Я только что отправил его вам по электронной почте, чтобы вы как можно скорее организовали для участников экспедиции получение виз. А еще я решил заранее отправить к вам двух человек счастью груза, чтобы они уже начали устанавливать оснащение. Мне хотелось бы, чтобы к моменту приезда всей бригады уже были проведены подготовительные работы и мы смогли бы как можно раньше начать раскопки. Постарайтесь побыстрее оформить все необходимые документы, чтобы у моих людей не было проблем с таможней и чтобы нам не трепали нервы.

– Не переживайте, все будет сделано. А что за груз вы отправляете?

– Палатки, продукты питания длительного хранения, археологические материалы… Мне хотелось бы, чтобы к моменту нашего приезда уже были установлены палатки, в которых мы будем жить, и чтобы уже были подобраны рабочие из местных жителей. Вы решите все эти вопросы?

– Насколько смогу за то время, которое у меня еще остается. Дело в том, что я не буду участвовать в этой археологической экспедиции.

– Что вы сказали?

– Не переживайте, ничего особенного не произошло. Всей работой будет руководить Клара. Однако не беспокойтесь, на начальном этапе, возможно, я буду ей помогать.

– Послушайте, что там у вас происходит? Мы, между прочим, собираемся вложить кучу денег в проведение этих раскопок. Более того, вы даже и представить себе не можете, сколько мне понадобилось усилий, чтобы убедить студентов и археологов поехать в Ирак. И после всего этого вы мне заявляете, что не будете участвовать в раскопках. Что это еще за шуточки?

Никакие это не шуточки. То, что я не буду участвовать в раскопках, ничего не меняет в достигнутых нами договоренностях. Независимо от того, буду я участвовать в раскопках или нет, вы получите все, что вам будет необходимо. Поверьте мне, Клара – очень толковый археолог, и для проведения этих раскопок ей не нужна моя помощь. Да и ваша тоже.

– Ох, не нравятся мне такие неожиданные повороты!

– Я сам ненавижу неожиданности, но так уж, друг мой, устроена эта жизнь. Как бы то ни было, я сейчас прочту ваше электронное письмо и постараюсь выполнить все, о чем вы просите. Хотите поговорить с Кларой?

– Нет, пока нет. Как-нибудь потом.

Положив трубку и обернувшись, Ахмед увидел, что Клара стоит у двери. Она, похоже, слышала часть разговора.

– Пико не доверяет мне.

– Он просто тебя не знает. Он мыслит стереотипами и, возможно, считает, что если ты иракская женщина, то тебе положено носить чадру и ни в коем случае не делать ни единого шага без ведома своего мужа. На Западе бытуют именно такие представления о жизни на Востоке. Но Пико быстро поймет, что эти представления ошибочны.

– Его беспокоит то, что не будет тебя.

– Да, беспокоит. Но ты не переживай. Ты и в самом деле во мне совсем не нуждаешься. Клара. Мы уже вдоль и поперек проработали все то, что предстоит сделать. Ты изучила Сафран лучше, чем я, да и что касается Месопотамии, вряд ли кто-то знает то, чего не знаешь ты. Кроме того, мне пришло в голову, что ты могла бы взять себе в помощники Карима. Он толковый историк. К тому же он племянник Полковника, и ему наверняка захочется участвовать в археологической экспедиции.

– А что ты скажешь Пико? Как ты объяснишь ему, что не будешь участвовать в раскопках?

– Нам с тобой нужно об этом поговорить, Клара. А еще нужно решить, чем по сути станет наше расставание, когда и как мы сообщим об этом нашим знакомым, какими будут наши отношения в будущем. Давай сделаем это в наиболее приемлемой форме – и для тебя, и для меня, и для наших близких.

Клара кивнула. Она искренне хотела, чтобы они смогли расстаться так, как намеревались: без упреков и без обид. Однако она мысленно спрашивала себя, в какой момент и по какой причине они могли бы поддаться пока что сдерживаемым эмоциям.

– О чем тебя просил Пико?

– Он прислал мне письмо по электронной почте. Пойдем в мой кабинет, прочтем. А затем примемся за работу. Осталось очень мало времени. Мне еще нужно будет позвонить Полковнику. Пико заранее отправляет сюда часть оснащения и не хочет чтобы возникли какие-либо проблемы с таможней. У тебя есть под рукой план проведения работ, который мы составили?

– Он у дедушки. Я дала ему план, чтобы он его посмотрел.

– Тогда сходи забери его и, как будешь готова, давай поедем в министерство и займемся подготовкой археологической экспедиции. Уже пора начинать отправлять людей в Сафран. Возможно, кому-то из нас двоих тоже придется поехать туда заранее.

Альфред Танненберг по-прежнему сидел в столовой, а когда Клара вернулась туда, тут же высказал ей свое недовольство.

– С каких это пор ты стала такой невоспитанной; что бросаешь меня за уже накрытым столом и уходишь? Можно узнать, что случилось?

– Звонил Пико.

– Я и без тебя слышал, что звонил Пико. А что, когда звонит Пико, весь мир должен замереть?

– Извини, дедушка, но ты ведь знаешь, что этот человек очень нужен нам для достижения нашей цели. Он позвонил, чтобы сообщить, что уже отправляет кое-какое снаряжение и нескольких сотрудников, чтобы к моменту приезда его самого и бригады археологов все уже было подготовлено и мы смогли бы сразу же начать раскопки. Нам нужно решить проблемы с таможней. Ахмед поговорит с Полковником-. А еще один из нас поедет в Сафран, – надо проследить, чтобы там все было подготовлено к тому моменту, когда начнет прибывать оснащение, отправленное Пико. Нам нужно подобрать рабочих, закончить переговоры со старостой деревни по поводу заработной платы… В общем, уйма работы.

Ну ладно, только больше не бросай меня одного за столом. Никогда.

– Пожалуйста, не сердись, мы ведь уже так близко подошли к осуществлению твоей мечты…

– Это не просто мечта, Клара. «Глиняная Библия» существует на самом деле. Она там, и тебе лишь нужно ее найти.

– Я нанду ее.

– Прекрасно. И как только ты ее найдешь, забирай эти таблички и побыстрее возвращайся.

– Да ничего с ними не случится, поверь мне.

– Дай мне слово, что не отдашь их никому – слышишь: ни-ко-му!

– Даю тебе слово.

– А теперь иди работай.

– Я как раз пришла попросить тебя, чтобы ты отдал мне бумаги с планом, который мы составили с Ахмедом.

– Они на столе в моем кабинете, забирай их. Что касается Ахмеда, то чем раньше он уедет, тем лучше.

Клара с удивлением посмотрела на своего дедушку. Как он мог узнать о том, что только что произошло между ней и Ахмедом? – Дедушка…

– Пусть уезжает, Клара, он не нужен ни мне, ни тебе. А вот ему без нас придется тяжко, поскольку сам по себе он – никто.

– А откуда ты знаешь, что Ахмед уезжает?

– Я знаю все, что происходит в Золотом доме. Каким бы я был придурком, если бы не знал, что творится в моем собственном доме!

– Я его люблю, и прошу тебя его не трогать. Если ты причинишь ему хоть какой-нибудь вред, я тебе этого не прощу.

– Клара, в этом доме решения относительно всех вас принимаю я, и ты не смеешь мне указывать, что я могу делать, а что нет.

– Да нет уж, дедушка, смею. Если ты причинишь Ахмеду хоть какой-нибудь вред, я тоже отсюда уеду.

Тон, каким Клара произнесла эти слова, был таким решительным, что Альфред Танненберг понял: его внучка вполне способна выполнить свою угрозу.

Когда Клара села в джип рядом с мужем, тот заметил, как напряженно ее лицо.

– Что произошло? – спросил Ахмед.

– Он знает, что мы расстаемся.

– И что он собирается предпринять в отношении меня. Какие угрозы были произнесены в мой адрес?

Клара отчетливо чувствовала неприязнь, возникшую между двумя самыми любимыми для нее в этом мире людьми. И это ощущение было для нее просто невыносимым.

– Да ладно, Ахмед, мой дедушка всегда хорошо к тебе относился и не надо говорить о нем в подобном тоне.

– Я его очень хорошо знаю, Клара, а потому боюсь.

– Ты его боишься? Да ведь он всячески старался тебе помогать и никогда не отказывал тебе в том, о чем ты его просил. Не понимаю, с какой стати ты должен его бояться.

Ахмед промолчал. Он не хотел рассказывать Кларе о тех темных делах, которыми занимается ее дедушка, и о том, что он тоже принимает в них участие.

– Твой дедушка, несомненно, был весьма щедр ко мне, однако и я добросовестно работал под его началом, никогда не расспрашивая его обо всех нюансах того, чем он занимается.

– А на основании чего у тебя могло возникнуть желание расспрашивать его о том, чем он занимается? – возмущенно спросила Клара.

– Да ладно, Клара, давай не будем ссориться из-за твоего дедушки. Мы вполне способны урегулировать наши отношения.

– Я отчетливо вижу, что вы друг друга терпеть не можете. Но когда это началось? И по какой причине? И почему я не сразу это заметила?

– Не надо мучить себя подобными вопросами. Такое иногда случается – и в семье, и в бизнесе, и среди друзей. В один прекрасный день человек вдруг перестает понимать другого человека – вот и все.

– Вот так все просто?

А ты хочешь все усложнить?

Я хочу, чтобы вы оба ничего не усложняли, чтобы оставили меня в покое и не превращали меня в поле битвы!

Ахмед кивнул. Он вел машину и не видел лица Клары, однако отчетливо осознавал, что шаткий мостик взаимопонимания, протянувшийся между ними, вот-вот мог рухнуть.

– Я, со своей стороны, постараюсь ничего не усложнять. Мне очень не хотелось бы чем-то тебе навредить – ни за что на свете. Ты этого не заслужила.

– Ну конечно, я этого не заслужила! А потому не надо ко мне так плохо относиться.

– Договорились. А что ты сказала своему дедушке?

– Ничего. Только то, что я не против того, чтобы мы расстались. Он хочет, чтобы ты уехал как можно скорее.

– В этом я с ним солидарен. Я уеду из Золотого дома. Я могу пока пожить в доме моей сестры.

Клара вдруг почувствовала мучительную боль в груди: одно дело говорить о том, что они скоро расстанутся, и совсем другое – начать реализовывать это намерение.

– Поступай так, как считаешь нужным, так, как лучше для тебя.

– Для нас обоих, Клара, для нас обоих.

Клара уже готова была сказать Ахмеду, что не хочет с ним расставаться, что начинает бояться той боли, которую вызывает у нее осознание того, что он ее покидает. Но она все-таки промолчала, решив, что не станет унижаться.

– Видишь ли, Ахмед, единственное, чего я хочу, так это чтобы мы не устраивали друг другу сцен. Но больше всего я прошу тебя о том, чтобы ты не конфликтовал с моим дедушкой. Я люблю его, Ахмед.

– Я это знаю, Клара, знаю, насколько сильно ты его любишь. И ради тебя я сделаю то, о чем ты просишь. По крайне мере, постараюсь.

Приехав в министерство, они сменили тему разговора и стали говорить о том, кому из них следует отправиться в Сафран.

– Поеду я, Ахмед, ты ведь все равно скоро уедешь, а потому я хотела бы с самого начала все взять в свои руки. Я сама найму рабочих.

Клара не сказала Ахмеду, что поездка в Сафран поможет ей лучше справиться с чувством утраты, которое она уже начинала испытывать.

– Хорошо. Может, ты и права. Я останусь здесь и буду помогать тебе, чем смогу, отсюда. А заодно займусь подготовкой к отъезду.

– А как ты преподнесешь свой отъезд?

– Еще не знаю.

– Тебя обвинят в измене, и Саддам может послать кого-нибудь вслед за тобой, чтобы тебя убили.

– Возможно. Но мне, так или иначе, придется рискнуть.

Следующие несколько часов они провели у телефонов, хлопоча об оформлении необходимых бумаг и получении всевозможных разрешений. В полдень Ахмед отправился обедать вместе с Полковником, а Клара вернулась в Золотой дом.

– Ты как раз успела к обеду, – сказала Кларе Фатима. – А твой дедушка в своем кабинете: у него посетитель.

Клара прошла в свою комнату, чтобы немного отдохнуть, но перед этим она попросила Фатиму немедленно позвать ее, как только дедушка спустится в столовую.

Танненберг закончил читать последний лист под выжидающим взглядом находившегося в кабинете мужчины. Аккуратно сложив бумаги в папку, он положил ее в верхний ящик стола и сурово посмотрел на Ясира.

– Я поеду в Каир. Организуй мне телефонный разговор с Робертом Брауном. Я хочу, чтобы он при этом находился в таком месте, где никто не смог бы прослушать разговор по телефону.

– Это невозможно. Американские спутники способны прослушать что угодно, а особенно разговоры между Соединенными Штатами и этим злосчастным уголком мира.

– Делай, что хочешь, Ясир, но организуй мне разговор с Робертом.

– Это невозможно.

– Должно стать возможным. Я хочу поговорить с ним и с другими моими друзьями. Пусть они сами придумают, как нам переговорить, а не то я позвоню каждому из них прямо в кабинет. Необходимо обсудить план, который они мне прислали. Они, сами того не понимая, приняли какие-то нелепые решения. Если действовать так, как они запланировали, то все закончится полным провалом. Кроме того, я хочу, чтобы руководство осуществлял, как обычно, я. Меня не устраивает то, что они намерены прислать кого-то сюда для руководства операцией. Почему? В этом регионе командую я. Это моя территория, и им не удастся отнять ее у меня.

– Никто не хочет у тебя ничего отнимать. Просто они знают что ты плохо себя чувствуешь, и хотят прислать человека в помощь.

– Не стоит меня недооценивать, Ясир. Хотя бы ты не совершай эту ошибку.

– Возможно, их обеспокоило выступление Клары в Риме, потому что ты вышел из тени, объявив на весь мир о «Глиняной Библии».

– Это не их дело. Скажи им, что я хочу поговорить с ними без посредников. В противном случае не будет никакой операции.

– Ты хоть думай, что говоришь! Или ты хочешь всех нас погубить?

– Нет, но я хочу подробно знать, что будет происходить и когда. Необходимо все организовать самым тщательным образом. Я хочу, чтобы ко мне приехал на переговоры человек от Пола Дукаиса. Я ему объясню, каким образом мы сделаем то, что должны сделать. Агентство Пола – это какой-то зоопарк, и его дрессированные обезьяны не всегда способны выполнить то, что требуется. Я организую проведение этой операции так, как сам считаю нужным. И я сам скомандую людям Дукаиса, когда, где и что именно они должны делать. Если они не согласны, то можешь быть уверен, что никто ничего здесь не будет делать, если только они не хотят развязать войну против меня лично.

– Да что с тобой происходит, Альфред? Такое впечатление, что ты потихонечку выживаешь из ума.

Старик поднялся, подошел к своему собеседнику и дал ему пощечину.

– Ясир, когда мы с тобой познакомились, ты питался верблюжьим дерьмом. Не забывай об этом.

В черных глазах Ясира вспыхнула ненависть. Они с Альфредом знали друг друга уже много-много лет, можно сказать, всю жизнь, однако такое оскорбление Ясир простить не мог.

– Иди и делай то, что я тебе сказал.

Ясир вышел из кабинета Танненберга, не оглядываясь. Он все еще чувствовал боль от пощечины.

Выйдя на крыльцо, Альфред увидел, что Клара сидит в одиночестве за столом в тени пальм и слушает, как журчит вода в фонтанчике. Когда он подошел к ней, она поднялась и легонько поцеловала его в хорошо выбритую щеку. Кларе нравился запах табака, исходивший от дедушки.

– Я уже проголодалась, дедушка, а ты так долго не появлялся! – сказала она ему вместо приветствия.

– Присядь, Клара. Хорошо, что обедать мы будем только вдвоем. Нам нужно поговорить.

Фатима принесла блюда со всевозможными салатами, рисом и мясом и ушла.

– Что ты собираешься делать? – спросил Танненберг.

– Я не знаю, что ты имеешь в виду…

– Ахмед хочет уехать. А чего хочешь ты?

– Я останусь в Ираке. Это моя страна, и я хочу жить именно здесь. Золотой дом – это мой дом. У меня нет никакого желания стать беженкой.

– Если Саддама свалят, нам придется туго. Поэтому нам тоже нужно отсюда уехать. Когда сюда нагрянут американцы, мы не сможем здесь оставаться.

– А они сюда нагрянут?

– Я только что получил сообщение, подтверждающее то, что соответствующее решение уже принято. Я думал, что этого не произойдет, что Буш всего лишь хорохорится, но, по всей видимости, подготовка к войне уже началась. Они даже назначили дату начала боевых действий. Поэтому и нам нужно начинать готовиться к отъезду. Я на днях съезжу в Каир, там мне нужно кое-что организовать и переговорить с друзьями.

– Ты – всего лишь бизнесмен. Ты, конечно, в очень хороших отношениях с окружением Саддама, но таких людей ведь много. Не станут же американцы карать всех тех, кто лояльно относился к режиму Хусейна.

– Если они сюда придут, то от них можно будет ожидать чего угодно. Армия, выигравшая войну, может делать все, что ей заблагорассудится.

– Я не хочу уезжать из Ирака.

– Но нам все-таки придется уехать. По крайней мере, когда нам станет окончательно ясно, что именно будет происходить в Ираке после войны.

– Тогда зачем нужно начинать эти раскопки?

– Потому что мы либо найдем «Глиняную Библию» прямо сейчас, либо упустим ее навсегда. Это наш последний шанс. Мне раньше никогда и в голову не приходило, что Шамас мог вернуться в Ур.

– Точнее, в Сафран.

– Это ведь рядом. Те древние люди были кочевниками переходили с одного места на другое вместе со своим скотом и лишь временно оседали в том или ином регионе. Они не один раз приходили в Харран и не один раз возвращались в Ур. Но я всегда считал, что «Глиняная Библия», если она действительно существует, должна находиться где-то в Харране или в Палестине потому что Авраам ведь отправился в Ханаан.

– Когда ты поедешь в Каир?

– Завтра рано утром.

– А я отправлюсь в Сафран.

– А Ахмед? – Альфред задал этот вопрос нейтральным тоном.

– Ему нужен какой-нибудь повод для того, чтобы выехать из Ирака. Ты ему поможешь?

– Нет, я не стану ему помогать. Нам с ним еще надо закончить кое-какие дела. Как только закончим, пусть убирается хоть ко всем чертям. Но сначала он должен довести до конца те сделки, которые уже заключил. Он не должен уезжать, пока не выполнит этого.

– И что это за сделки?

– Они имеют отношение к произведениям искусства, ведь именно этим я занимаюсь.

– Я это знаю. Но почему доводить их до конца должен именно Ахмед?

– Потому что я сейчас занят кое-какими другими делами, и очень важно, чтобы у меня все получилось.

– Мне казалось, что ты хочешь, чтобы он уехал как можно скорее.

– Я передумал.

– Тебе нужно будет с ним поговорить. Мы с ним решили, что он покинет Золотой дом и переедет в дом своей сестры.

– Неважно, в каком доме он будет жить. Главное – чтобы он оставался в Ираке до того момента, когда сюда заявятся американцы.

– Он не останется.

– А я тебе говорю, что останется.

– Не угрожай ему!

– Я ему не угрожаю! Мы оба – бизнесмены. Он не может сейчас уехать. Потом – да, но не сейчас. Твой муж заработал благодаря мне кучу денег, и чтобы отсюда уехать, ему необходима моя помощь.

– И ты не станешь ему помогать, если он не захочет здесь оставаться?

– Нет, не стану – даже ради тебя, Клара. Ахмеду не позволено разрушать то, что создавалось мною в течение всей жизни.

– Хотелось бы знать, что же это за дело такое, которое может выполнить только он и никто другой.

– Я никогда не вовлекал тебя в свой бизнес и сейчас тоже не собираюсь этого делать. Когда увидишь Ахмеда, скажи ему, что я хочу с ним поговорить.

– Он приедет сюда сегодня вечером. Есть кое-какие дела.

– Пусть не уезжает, пока не встретится со мной.

* * *

– Он нам не доверяет.

Джордж Вагнер произнес эти слова ледяным тоном, который для хорошо его знавших людей свидетельствовал только об одном: назревает буря. Уж кто-кто, а Энрике Гомес знал Вагнера очень хорошо, и поэтому, хотя они и разговаривали по телефону, находясь друг от друга на расстоянии в несколько тысяч километров, Гомесу не составило особого труда мысленно представить себе, как у Джорджа кривятся от напряжения уголки губ и дергается в нервном тике правый глаз, заставляя дрожать веко.

– Он, видимо, думает, что тот инцидент с итальянцами и его внучкой – наших рук дело.

– Да, именно так он и думает. Но хуже всего то, что мы и сами не знаем, кто их отправил за ней следить. Ясир нам передал что Альфред хочет переговорить со всеми нами и что если руководить операцией будет не он, то никакой операции вообще не будет. А еще он хочет, чтобы Дукаис прислал ему одного из своих людей и чтобы тот обсудил с Альфредом, как именно все будет происходить. Он также заявил, что операция будет проведена так, как скажет он, и никак иначе.

– Он хорошо знает местные условия, и в этом отношении он прав. Было бы глупостью поручать проведение операции одному лишь Дукаису. Без Альфреда он ничего не сможет сделать.

– Да, но Альфред не должен ни угрожать нам, ни ставить нам условия.

– «Глиняная Библия» нужна нам явно не для того, чтобы выставлять ее в музеях, а он хочет заполучить «Глиняную Библию», чтобы сделать знаменитой свою внучку. Ну что ж, между нами возникло разногласие, однако мы не можем позволить себе окончательно перестать доверять Альфреду или плюнуть на вселишь из-за упрямства и желания посмотреть, кому от этого будет хуже. Если мы скатимся до междоусобной войны, это для всех нас будет роковой ошибкой. Нам ведь удалось стать тем, кем мы стали, только благодаря тому, что мы действовали согласованно, словно слаженный оркестр, и каждый играл написанную для него партию.

– Так было до тех пор, пока Альфред не решил, что ему позволительно сфальшивить.

– Не преувеличивай, Джордж. Мы должны понимать, что всю эту возню вокруг «Глиняной Библии» он затеял ради своей внучки.

– Ради этой дуры!

– Не кипятись. Для него она не дура, для него она самый близкий человек. Ты не понимаешь его чувств, потому что у тебя нет семьи.

– Мы вместе и есть семья – мы и только мы. Или ты об этом уже забыл, Энрике?

Энрике Гомес несколько секунд молчал: он думал о Росио, о своем сыне Хосе, о внуках.

– Джордж, некоторые из нас завели себе и другие семьи, и с этими семьями нас тоже многое связывает.

– И ты пожертвовал бы нами ради той другой семьи, которую ты себе завел?

– Ты задаешь мне вопрос, на который нет ответа. Я люблю свою семью. Что касается вас, то… Вы для меня как мои руки, мои глаза, мои ноги… Невозможно описать, что мы значим друг для друга. Давай не будем вести себя как дети, спрашивая: «Кого ты больше любишь – папу или маму?» Альфред любит свою внучку, и именно из-за нее он дал слабину и хочет, чтобы ей досталась «Глиняная Библия». Хотя, конечно. «Глиняная Библия» не принадлежит ему одному – она принадлежит нам четверым. Ладно, давай постараемся не допустить того, что задумал Альфред, однако не будем при этом вдаваться в крайности. Пусть он, как и раньше, руководит операцией, но и мы не останемся в стороне. Если же мы объявим ему войну, он примет вызов, и тогда мы просто уничтожим друг друга.

– Он не сможет причинить нам никакого вреда.

– Да нет, Джордж, сможет. Ты и сам это прекрасно понимаешь, а еще ты понимаешь, что если мы его прижмем, то он нам может сильно напакостить.

– Что ты предлагаешь?

– Я предлагаю провести две операции. Одна из них – эта та, которую мы уже запланировали – ею будет руководить Альфред. Вторая, фактически нацеленная на «Глиняную Библию», должна проводиться втайне от Альфреда.

– Именно так я с самого начала и планировал. Пол подобрал двух человек для внедрения их в бригаду Пико.

– Так об этом и речь – заслать туда своих людей, чтобы они все время были рядом с внучкой Альфреда, и как только будет найдена «Глиняная Библия», они должны забрать ее и исчезнуть. При этом вовсе не обязательно кто-то должен пострадать».

– Ты думаешь, что эта девчонка позволит себя одурачить? Думаешь, Альфред не принял меры предосторожности, чтобы мы не отняли у него «Глиняную Библию»?

– Он, возможно, и предугадал наши намерения, поскольку хорошо нас знает. Однако и мы его тоже хорошо знаем. В общем, поиграем с ним в кошки-мышки, и если головорезы Пола достаточно умные люди, то они сумеют завладеть «Глиняной Библией» и дать деру.

– А ты когда-нибудь встречал среди головорезов умных людей?

– У Пола должны быть умные люди, Джордж, должны быть В крайнем случае, можно будет прибегнуть к насилию – но лишь если это будет неизбежно.

– Но ты ведь знаешь, как иногда бывает, так сказать, на передовой… Нас ведь там не будет, и не нам предстоит оценивать ситуацию и принимать соответствующие решения. Это будут делать люди Дукаиса. Они сгоряча могут зацепить и внучку Альфреда.

– Мы, по крайней мере, дадим им четкие инструкции, чтобы они не наломали дров уже в первый день.

– Я переговорю с Франком, и если он согласится, так мы и будем действовать. Возможно, он тебя поддержит: у него ведь тоже есть семья.

– Тебе также в свое время следовало бы завести семью, Джордж.

– Она мне не нужна.

– Мы тебе еще тогда говорили, что так было бы лучше.

– Да, и для вас действительно так было лучше, а вот я не испытывал потребности отягощать себя обязанностями перед женой и детьми. Я избежал подобных хлопот.

– Иметь семью не так уж и плохо, Джордж.

– Семья делает человека податливым и уязвимым.

– Но у нас не было другого выхода.

– Я это знаю. В общем, мы приняли решение, а потому давай не будем заниматься словоблудием. Я позвоню Франку.

– И пусть Дукаис пошлет кого-нибудь поумнее на переговоры к Альфреду.

– Надеюсь, он так и сделает.

– Альфред никогда не терпел, чтобы им командовали, ты ведь это знаешь.

– Да, знаю.

– В общем, давай постараемся все уладить. И я не хочу, чтобы с Альфредом что-нибудь случилось, ты слышишь, Джордж. Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось. «Глиняную Библию» мы, конечно, у него заберем. Он и сам знает, что она ему не принадлежит, а потому он с этим смирится, хотя поначалу и попытается нам противостоять.

– Мы не можем отказаться от «Глиняной Библии» только потому, что эта девчонка не захочет нам ее отдавать.

Я не говорил, что мы будем от чего-то отказываться, я просто хочу, чтобы мы забрали ее, не причинив никому вреда.

– Но…

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю, Джордж, поэтому и в самом деле давай не будем заниматься словоблудием. Мы сделаем все то, что окажется необходимым, но только если это действительно будет необходимо.

14

Ясира удивляло, что такому неотесанному мужлану, как Дукаис, досталась столь важная роль. Однако его задача действительно была очень важной, и Ясир это знал.

Дукаис, не переставая жевать резинку, снял туфли и водрузил ноги на стол, не стесняясь своих влажных от пота и прилипших к ступням носков.

– Эти туфли мне подарила жена, – пояснил он, – а потому приходится их носить, хотя они скоро изотрут мои ступни До дыр.

Ясир сел в кресло и откинулся на спинку, не в силах скрыть отвращение, которое внушали ему ноги и носки Дукаиса.

Кроме того, Ясир сильно устал. Он всего два дня назад прибыл в Вашингтон, но этот город уже вызывал у него раздражение. Вдобавок ко всему, отчетливо ощущалась неприязнь местных жителей к арабам, и поэтому Ясир выходил из отеля только на запланированные деловые встречи.

А еще его раздражало невежество американцев. Они не знали ни где находится Египет, ни что вообще происходит на Востоке. При этом они не понимали, за что их, американцев, не любят. Ясира удивляло, что в такой богатой стране, как США, наряду с высокообразованной элитой – теми, кто, по сути дела, управляет миром, – имелось такое огромное количество невежественных людей.

Ясир был бизнесменом, и деньги стали его религией, однако когда он приезжал в США, в нем начинал просыпаться национализм: он терпеть не мог присущее американцам пренебрежительное отношение к другим странам.

«Египет? Это где, рядом с Турцией? А в Египте есть море? У вас там правят фараоны?» – подобные вопросы Ясиру доводилось слышать довольно часто.

Его страна была бедной. Точнее, ее сделали бедной различные коррумпированные режимы при активной помощи супердержав, для которых вся планета была своего рода шахматной доской. Египет сначала находился под патронатом Советского Союза, а затем ему стали покровительствовать США, но только ни к чему хорошему это не привело. Сын Ясира – Абу – вполне резонно критиковал иностранную опеку над Египтом: «Ну и какая нам от этого польза? Египту продавали то, что ему совершенно не нужно, причем едва ли не по цене золота, и мы теперь вечные должники».

Хотя Ясир частенько вступал в споры со своим сыном по поводу его радикализма, он в глубине душе думал, что Абу, пожалуй, во многом прав. Тем не менее он абсолютно не понимал, почему его сыну, у которого ни в чем не было нужды, нравилось дружить с религиозными фанатиками, полагавшими, что решение всех проблем можно найти лишь в исламе.

Перед тем как сесть в самолет, вылетающий в Вашингтон, Ясир едва не поругался с Абу по поводу бороды, которую тот начал отращивать. Для многих египетских парней борода стала символом неповиновения существующим порядкам.

– Операцией будет руководить Альфред, – сказал Ясиру Дукаис. – Так будет лучше. Он хорошо знает Ирак, а мы – нет, и поэтому все люди, участвующие в операции, поступят в его распоряжение. Когда ты полетишь обратно в Каир, с тобой отправится один из моих людей. Он – бывший полковник, командовал «зелеными беретами». Такой же смуглый, как и вы, потому что он – испанец по происхождению, стало быть, его внешность не будет привлекать особого внимания. Кроме того, он немного говорит по-арабски. Он будет руководить нашими ребятами, а потому очень желательно, чтобы он познакомился с Альфредом, и пусть тот ему разъяснит, что и как ему надлежит делать. Его зовут Майк Фернандес. Он, в общем-то, неплохой парень. Кроме того, что умеет убивать, он еще способен и логически мыслить. Он ушел из армии, потому что у меня он зарабатывает больше – намного больше.

Хихикнув, Дукаис открыл серебряную шкатулку и достал из нее гаванскую сигару. Он предложил ее Ясиру, но тот отказался.

– Я могу курить только в своем кабинете, – сказал Дукаис, – Дома мне курить не позволяют, в ресторанах не позволяют, в домах моих друзей их истеричные жены – такие же истеричные, как и моя, – тоже не позволяют. Я когда-нибудь стану жить отшельником – поселюсь в своем кабинете.

– Альфред очень серьезно болен. Трудно даже сказать, сколько он протянет.

– Твой шурин все еще работает врачом?

– Мой шурин – директор больницы, в которой занимались опухолью Альфреда. Там его оперировали и удалили часть печени. Однако на последних снимках печени видны маленькие образования. В общем, в его печени полно маленьких опухолей, которые постепенно пожирают ее.

– Он протянет шесть месяцев?

– Мой шурин говорит, что, наверное, протянет, хотя он неуверен в этом. Альфред не впадает в панику и живет так, как всегда. Он знает, что скоро умрет, и…

– И?

– И теперь ему на все наплевать – кроме его внучки.

– Его, наверное, охватило отчаяние.

– Нет, его не охватило отчаяние, просто он знает, что ему совсем недолго осталось жить, и поэтому он не боится никого и ничего.

– Это плохо, – пробормотал Дукаис. – Человек всегда должен чего-нибудь бояться.

– Единственное, что для него имеет значение, – так это его внучка. Мало того, что он оставляет ей кучу денег, – он хочет, чтобы именно она нашла пресловутую «Глиняную Библию», которую вы ищете уже столько лет. Он говорит, что это будет ее наследство.

Пол Дукаис был не очень-то воспитанным человеком и мог, например, водрузить ноги на стол, разговаривая в кабинете с посетителем, однако он был необычайно умен и сообразителен, благодаря чему, собственно, и сумел вскарабкаться на такую вершину. Поэтому Дукаису не составило большого труда понять почему Альфред Танненберг действовал именно так, как он действовал.

– Девчонка не все о нем знает, – сказал Дукаис. – Однако когда он умрет, ей придется столкнуться с нелицеприятной действительностью, и единственный способ сделать так, чтобы ее не заклевали, – это превратить ее в археолога с мировым именем. Именно для этого им и нужен Пико – чтобы с его помощью завоевать уважение общественности, чего им как раз и не хватает. Они могли бы отыскать «Глиняную Библию» и сами, однако это не спасло бы девчонку от нападок после смерти Танненберга. Теперь же, если они найдут «Глиняную Библию» в ходе работы международной археологической экспедиции, ситуация в корне изменится. Однако меня всегда удивляло то, что девчонка ни о чем даже не догадывается.

– Клара очень умна, но она не хочет сталкиваться ни с чем таким, что могло бы омрачить ее взаимоотношения с ее дедушкой, а потому она предпочитает ничего не видеть и не слышать. Не стоит ее недооценивать.

– Да я ее, по правде говоря, толком и не знаю. У меня есть на нее досье на нескольких страничках: что она любит, а что – нет, ее похождения в Сан-Франциско, достижения в учебе. Однако все это, в общем-то, не позволяет понять, что она за человек. Общаясь со многими людьми, я пришел к выводу, что никакие досье не расскажут, что у человека за душой.

Ясир, удивившись разумности рассуждений Дукаиса, подумал, что президент агентства «Плэнит Сикьюрити» – вовсе не такой простак, каким пытается казаться. Приходилось признать, что у него есть сильные стороны, пусть даже у Ясира и вызывала неприязнь его манера общаться с людьми, положив ноги на стол…

– Мне потребуется несколько часов для того, чтобы я мог переговорить с друзьями и подготовить кое-какие документы, которые тебе надо будет отвезти Альфреду. С тобой поедет мой человек. Я скажу, чтобы он позвонил тебе сегодня вечером, – так вы познакомитесь. Я ведь тебе уже говорил, что его зовут Майк Фернандес? Впрочем, неважно, он ведь все равно тебе позвонит, и ты с ним познакомишься. Обсуди с ним детали поездки. А еще было бы неплохо, если бы ты прочел ему пару лекций по поводу того, с чем ему там предстоит столкнуться.

– А он там никогда не был?

– Был. Во время войны в Персидском заливе. Хотя, как мы все знаем, это была ненастоящая война. Так, военная показуха, чтобы попугать Саддама, а еще чтобы испытать различное оружие, которое парни из Пентагона покупают за счет налогоплательщиков. Еще он бывал в Египте, но, насколько я знаю, лишь в качестве туриста. Ездил туда в отпуск – посмотреть на пирамиды.

Когда Ясир ушел, Пол Дукаис позвонил Роберту Брауну, но того не оказалось в кабинете. Полу сказали, что Роберта можно найти лишь по мобильному телефону: он в этот момент обедал с ректорами некоторых американских университетов, совместно с которыми занимался подготовкой к проведению в следующем году целого ряда масштабных мероприятий в сфере культуры.

Дукаис решил, что позвонит Роберту попозже.

* * *

Фабиан нервничал. Ив уговорил его отправиться в Ирак раньше основной бригады, и, хотя он поначалу с радостью согласился, по прошествии двух-трех дней стало ясно, что он едва ли в состоянии справиться с подготовкой всего необходимого, в частности, с получением виз – как для въезда в Ирак, так и транзитных.

Фабиану удалось набрать бригаду из двадцати человек. Этого количества людей было мало, однако больше никто не хотел ехать на раскопки в Ирак и рисковать там своей жизнью ввиду предстоящей войны. Он и сам понимал, что это настоящее сумасбродство, однако ему все же хотелось добавить немного острых ощущений в свою скучную повседневную жизнь.

Пару минут назад ему позвонила одна из студенток пятого курса и сказала, что тоже хочет поехать на раскопки, но лишь на пару месяцев – до Рождества. А еще она хотела, чтобы Фабиан поговорил с одним парнем – другом одного из ее друзей. Этот парень был боснийцем и приехал в Мадрид, чтобы получить образование. Однако он оказался без гроша в кармане, и, узнав, что несколько сумасшедших собираются отправиться на раскопки в Ирак и что там будут хорошо платить, поинтересовался, нельзя ли и ему присоединиться к этой экспедиции и тоже поработать в Ираке. Он был готов выполнять любую работу.

Но какой может быть толк в археологической экспедиции от юноши, который имеет профессию учителя и приехал в Мадрид, чтобы изучать испанский язык на двухгодичных курсах в университете? Фабиан не стал ничего обещать: он хотел сначала посоветоваться с Пико. Кроме того, в бригаде, как сказал Фабиану Пико, уже был хорват. Его порекомендовал один немецкий профессор, сообщив, что он вроде бы изучает информатику в Германии. «Этот парень выжил на войне и ненавидит насилие», – так отозвался о нем профессор. Впрочем, это не удержало хорвата от поездки в находящуюся на грани войны страну с целью подзаработать там немного денег: в Берлине все очень дорого.

Пико показалась неплохой идея иметь в составе бригады компьютерщика и уже с первого дня вести электронный учет выполняемых на раскопках работ, поэтому он решил взять хорвата. А вот брать с собой еще и боснийца – это, пожалуй, уже было бы слишком. Представители этих двух национальностей совсем недавно сражались друг против друга не на жизнь, а на смерть, и еще не хватало, чтобы и внутри бригады археологов возник конфликт. Кроме того, Фабиану снова пришел в голову все тот же вопрос: какой им будет толк от учителя?

В дом Фабиана Пико зашел, насвистывая. Было заметно, что он в хорошем настроении.

– Привет! Ты дома?

– Я в своем кабинете! – крикнул Фабиан.

– Ну вот и закончился день, – сказал Пико. Сегодня у меня все прошло гладко.

– Чудесно! – отозвался Фабиан. – А я вот мучаюсь из-за таможенных процедур. Такое впечатление, что мы пытаемся вывезти танки, а не какие-то там палатки. Да и с визами мне тоже морочат голову.

– Ладно, не переживай. Все уладится, все обязательно уладится!

– Ты просто пышешь оптимизмом. Чем это вызвано?

– Я вот-вот заключу с журналом «Научная археология» договор о том, что во всех его изданиях – английском, французском, греческом, испанском, да и во всех других – будут опубликованы отчеты о результатах нашей работы. Надеюсь, что к концу года у нас появятся какие-нибудь результаты. Я считаю, что для нас важно иметь поддержку редакции самого престижного в нашей сфере деятельности журнала. Мы будем отправлять им материалы с пояснительными статьями, которые сами и напишем. Понятно, что это будет дополнительная нагрузка, но мы справимся.

– Да, это правильно. А как это тебе пришло в голову?

– Редактор из Лондона мне сам позвонил. Он узнал, что на конгрессе в Риме выступила некая Клара Танненберг и ошарашила всех своим заявлением о том, что якобы Авраам продиктовал Книгу Бытие какому-то писцу. Он считает, что если этим вопросом заинтересовался и я, то, значит, все это может оказаться не досужими домыслами, и поэтому он хочет получить эксклюзивные права на публикацию информации о том, что мы будем делать и что мы в результате обнаружим.

– Не знаю, хорошо ли это: чувствовать, что тебе в затылок дышат журналисты.

– Мне тоже это не очень нравится, но, учитывая складывающуюся ситуацию, лучше пойти на этот шаг. Я еще толком не знаю, во что мы ввязываемся.

– Не надо теперь делать такие заявления!

– Видишь ли, я не очень доверяю этим людям – тем, которые в Ираке. В их поведении есть что-то странное, что-то такое чего я никак не могу понять.

– Ты о чем?

– Мне так и не удалось познакомиться с загадочным дедушкой Клары Танненберг. А еще мне так и не ответили, в какой экспедиции и в каком году были найдены те две не менее загадочные таблички. Да и эта супружеская пара какая-то странная.

– Кто? Клара и ее муж?

– Да. Впрочем, он показался мне толковым человеком, понимающим, что к чему.

– А она тебе сразу же не понравилась.

– Нет, дело не в этом. Просто в ней есть что-то странное, но я никак не могу понять, что именно.

– Мне очень хочется с ней познакомиться. Я уверен, что она интересная женщина.

– Да, но – опять же – в ней есть что-то странное. Впрочем, тебе так или иначе придется с ней познакомиться, когда ты приедешь в Ирак, потому что, как ты уже знаешь, ее муж заявил мне, что не будет принимать участия в раскопках. И мне пока неизвестно почему.

– Это меня тоже заинтриговало: почему он бежит с корабля именно сейчас?

– Вот этого я и не знаю.

– Да, кстати, чуть не забыл! Звонила Магда, студентка пятого курса, та, что помогала нам набирать студентов на раскопки. Ей порекомендовали парня-боснийца, он учитель и приехал в университет Комплутенсе изучать испанский на курсах для иностранцев, имеющих высшее образование. Похоже, он тут слегка поиздержался, а потому готов поехать с нами в экспедицию и выполнять там какую угодно работу. Он говорит по-английски.

– А как же его курсы испанского?

– Понятия не имею. Я тебе о нем рассказал, потому что у нас не хватает людей, хотя я толком и не знаю, сможем ли мы найти ему какое-нибудь применение.

– Может, поручим ему хозяйственные работы? Ладно, я подумаю. Не хотелось бы брать с собой людей, не имеющих подходящей квалификации. Хорват – совсем другое дело: компьютерщик нам может пригодиться.

– К тому же у меня возникли опасения, что между хорватом и боснийцем могут возникнуть трения.

– Да, это тоже может оказаться проблемой. Они, как-никак, еще совсем недавно убивали одни других без разбора. Я все-таки подумаю о его кандидатуре, но, как мне кажется, брать с собой боснийца было бы неправильно.

– Я тоже не в восторге от этого варианта, но я пообещал Магде, что мы его, по крайней мере, обсудим.

– Ладно. А из тех, кого мы уже берем с собой, есть хотя бы один хороший фотограф?

– А зачем он нам?

– Как зачем? Для подготовки материалов для журнала! Редакция не намерена посылать в Ирак кого-либо.

– А ты разве не говорил, что редакция проявила большой интерес к этой экспедиции?

– Да, но я также тебе сказал, что всю работу мы будем выполнять сами. Редактор не хочет рисковать и не станет посылать своих журналистов в страну, находящуюся на грани войны. «Научная археология» – не из тех журналов, которые гоняются за самыми свежими новостями.

– Как будто у нас и без того не будет уймы работы!

– Да ладно, не причитай, а лучше скажи мне, когда ты планируешь выехать.

– Если мне не придется трепать себе нервы больше ни с кем из чиновников, кроме тех, с которыми я уже столкнулся, тогда я выеду где-то дня через три. Хотя еще не хватает кое-каких бумаг, и я не уверен, что сумею их получить.

– А кто будет твоим помощником?

– Марта.

– Ого!

– Послушай, между мной и Мартой ничего нет.

– Ну конечно, просто она тебе нравится. Мне, кстати, тоже, да и вообще всем мужчинам.

– Ошибаешься. Я тебе никогда ничего не говорил про Марту кроме того, что она – мой друг. Мы с ней знакомы еще с тех времен, когда учились в университете, и – можешь верить, можешь не верить – между нами никогда ничего не было.

– Но она, тем не менее, самая интересная женщина из всех кто находится в твоем окружении.

– Это верно, но она всего лишь мой друг. Мой самый лучший друг – так же, как и ты. А с тобой, насколько я помню, мы в одну постель не ложились.

– Ладно, Марта так Марта. К тому же я ее считаю умной и толковой женщиной.

– Она именно такая, и у нее есть еще один дар: она умеет находить общий язык с кем угодно – от министра до сапожника.

– Но ехать-то надо в Ирак.

– Марта уже была в Ираке и знает эту страну. Несколько лет назад она работала по контракту с группой профессоров, которую финансировал какой-то межбанковский фонд. Они пробыли в Ираке два месяца. Кроме того, Марта разговаривает по-арабски. Она сможет договориться и с таможенниками, и со старостой той иракской деревни, и с рабочими – в общем, со всеми, с кем будет нужно.

– Ты ведь тоже немного чирикаешь по-арабски.

– Ты правильно сказал: я именно «чирикаю». Марта, также как и ты, говорит по-арабски хорошо, а я – еле-еле. А еще, я весьма полагаюсь на сообразительность Марты: кроме ума, она обладает и незаурядной интуицией и всегда находит верное решение при возникновении проблем.

– Ладно, уговорил. Я согласен с тем, что она – прямо-таки бесценный кандидат. Как археолога я ее не знаю, но если ты говоришь, что она хороший специалист…

– Да, хороший. В течение нескольких последних лет она участвовала в работе целого ряда археологических экспедиций в Сирии и Иордании и хорошо знает район древнего Харрана, где, как мне говорили, пресловутый таинственный дедушка обнаружил те глиняные таблички, а потому лучше ее для данной работы никого не найти.

– Фабиан, я тебя уверяю: меня вполне устраивает то, что тебя будет сопровождать Марта. В такой работе, как наша, очень важно грамотно подобрать бригаду и работать с удовольствием, тем более что нам там придется нелегко.

– Она сейчас подойдет.

– Замечательно, нам нужно решить еще кучу вопросов.

15

Роберт Браун подъехал к особняку, построенному в неоклассическом стиле, расположенному посреди парка, засаженного дубами и буками.

Шел мелкий дождик. Когда Роберт выходил из машины, мажордом уже ждал его возле авто с раскрытым зонтом. Роберт приехал сюда не первым: когда он поднимался к дому по лестнице, до него донесся шум голосов, перемежавшийся взрывами хохота и звоном бокалов. «Покровитель» Роберта стоял у входа, встречая гостей. Высокий, худощавый, с холодными как лед голубыми глазами и седыми волосами, когда-то имевшими золотистый цвет, Джордж Вагнер, несомненно, был импозантным мужчиной. Ни у кого не вызвал бы сомнения тот факт, что этот человек, несмотря на свой преклонный возраст, обладает огромной властью. «Сколько же ему лет?» – подумал Браун и вспомнил, что свое восьмидесятилетие его «покровитель» отметил еще несколько лет назад.

Кое-кто из министров, почти все функционеры Белого Дома, сенаторы, конгрессмены, финансисты, судьи, банкиры, президенты транснациональных корпораций, нефтяные и биржевые магнаты оживленно о чем-то разговаривали в изысканно обставленных залах, стены которых были украшены картинами великих мастеров.

Брауну здесь больше всего нравилась одна картина Пикассо из его «розового периода», на которой был изображен трагикомический арлекин. Она висела над камином в главном зале рядом с работами Мане и Гогена.

В соседнем зале висели три картины в стиле «кватроченто» а рядом с ними – полотно работы Караваджо.

Этот особняк походил на небольшой музей, где были представлены картины признанных мастеров-импрессионистов. Эль Греко, Рафаэля и Джотто; маленькие фигурки из слоновой кости; глиняные таблички времен Вавилонской империи; внушительные древнеегипетские барельефы времен Нового Царства, ассирийский крылатый лев…

Куда бы ни устремлялся взгляд, везде оказывалось какое-нибудь произведение искусства, свидетельствующее о великолепном вкусе хозяина дома.

Пол Дукаис подошел к Роберту Брауну, держа в руке бокал шампанского.

– Гляди-ка, мы тут все собрались!

– Привет, Пол.

– Редкостное мероприятие! Давненько уже никто не собирал в одном месте столько влиятельных людей. Сегодня здесь присутствуют почти все, кто дергает за ниточки, заставляющие двигаться мир. Не хватает только президента.

– Это не очень заметно.

– Мы можем поговорить?

– Думаю, это самое лучшее место для того, чтобы спокойно поговорить. Здесь на нас никто не обращает внимания: все болтают друг с другом, улаживая свои делишки. Как только ты найдешь подходящий для твоей руки бокал…

Они окликнули официанта, и Роберт заказал виски с содовой. Затем они нашли укромное местечко и стали болтать, как старые добрые знакомые.

– Альфред может создать для нас проблемы, – заявил Дукаис.

– Сообщи мне что-нибудь такое, чего я не знаю.

– Я сделал то, о чем ты просил. Один из моих лучших людей – бывший полковник, командир «зеленых беретов», которого зовут Майк Фернандес, поедет с Ясиром в Каир на встречу с Альфредом. Я доверяю Майку – он башковитый.

– Латиноамериканец…

– Сейчас в армии уже почти не осталось людей англосаксонского происхождения, так что за нашу славную родину теперь бьются негры и латиноамериканцы. Среди них, кстати, много толковых ребят. Им, чтобы выбиться наверх, приходится изрядно потолкаться, а потому не относись к ним так пренебрежительно.

– Я вовсе не отношусь к ним пренебрежительно, а просто сомневаюсь, что латиноамериканец сумеет найти общий язык с Альфредом. Альфред – это Альфред.

– Ну что ж, Майку придется найти подход к Альфреду. Я уверен, что Майк ему понравится.

– А твой Майк сам откуда: из Доминиканской Республики, Пуэрто-Рико, Мексики?

– Он представитель третьего поколения его семьи, проживающей в США. Он родился здесь, и его родители тоже. Иммигрантами были его бабушка и дедушка: они перебрались из Мексики через Рио-Гранде. Так что ты зря чего-то опасаешься.

– Да не люблю я этих латиноамериканцев!

– Так ты вообще не любишь никого из тех, у кого кожа не такая белая, как молоко.

– Не говори глупостей! Среди моих хороших друзей есть и арабы.

– Да, но арабы для тебя – совсем другое дело. Не знаю почему, но совсем другое. Хотя сейчас, конечно, иметь друзей-арабов – политически некорректно.

– Мои арабские друзья не торгуют всяким барахлом на грязных базарах.

– Ладно, давай не будем тратить время на бессмысленные разговоры. Лучше скажи мне, какой уровень полномочий у Майка?

– Ты о чем?

– Ну, если Альфред окажется несговорчивым, если он станет вести нечестную игру, то что тогда мы должны будем делать?

– Для начала пусть они познакомятся и приступят к операции, а там уж мы посмотрим – смотря какие новости будет сообщать твой человек. Однако больше всего меня интересует информация, которая поступит от Ясира.

– А как быть с внучкой Альфреда?

– Если она найдет «Глиняную Библию», вы должны будете забрать эти глиняные таблички, ни в коем случае их при этом не повредив. Эти таблички не принадлежат ни Альфреду, ни его внучке. Задача твоих людей состоит в том, чтобы забрать эти таблички и доставить их сюда в целости и сохранности.

– А если девчонка окажет сопротивление?

– Пол, если Клара окажет сопротивление, тем хуже для нее. Твои люди должны выполнить то, о чем я тебе сказал, чего бы им это ни стоило.

– Если эти таблички будут найдены еще до того, как мы начнем операцию, нам придется вступить в конфликт с Альфредом.

– Тогда нам нужно будет постараться избежать крайних мер в отношении Клары – если, конечно, не окажется так, что забрать таблички каким-то другим способом будет просто невозможно. Ты на всякий случай должен иметь под рукой план относительно того, как нам провернуть операцию уже без Альфреда. Ясир тебе скажет, каким образом действовать.

«Покровитель» Роберта незаметно подошел к ним, – так незаметно, что, неожиданно увидев его рядом с собой, они оба вздрогнули. Вагнер улыбнулся, заметив их испуг, но его улыбка скорее была похожа на гримасу.

– Обсуждаете дела?

– Обговариваем мелкие детали операции. Пол хочет знать, какой у него уровень полномочий относительно Альфреда и его внучки.

– Всегда трудно найти золотую середину, – сказал Вагнер, глядя куда-то в пустоту.

– Да, и именно поэтому я хотел бы получить подробные инструкции, чтобы меня потом ни в чем не упрекали, – сказал Дукаис, – и чтобы не возникло какого-нибудь недоразумения. Я рад, что ты здесь и что я, таким образом, имею возможность услышать от тебя, каковы мои полномочия.

Старик надменно посмотрел на Дукаиса. Его взгляд красноречиво выражал то пренебрежение, которое Вагнер испытывал по отношению к Дукаису.

– На войне никто не устанавливает четких правил и запретов, друг мой, и единственное, что имеет значение, – это победа.

Он отвернулся и, подойдя к расположившейся неподалеку группе людей, присоединился к их разговору.

– Мне всегда казалось, что он не испытывает ко мне особых симпатий, – сказал Дукаис, судя по всему, не очень огорчившись.

– А он ни к кому не испытывает симпатий. Он просто хорошо знает, кто ему нужен, а кто нет.

– И в нас он нуждается.

– Именно так. В общем, ты слышал: на войне не бывает запретов.

Франк Душ Сантуш и Джордж Вагнер поприветствовали друг друга без излишних сантиментов. Вечеринка была в полном разгаре, и оркестр струнных инструментов слегка заглушал голоса переговаривающихся гостей.

– Не хватает только Энрике, – сказал Джордж.

– И Альфреда тоже. Не будь к нему так суров.

– Он нас предал.

– Альфред на этот счет совсем другого мнения.

– Вот как? Ты с ним разговаривал?

– Да. Он звонил мне в Рио три дня назад.

– Какая беспечность!

– Я уверен, что он выполнил все требования безопасности. Я находился в отеле, и его звонок был для меня неожиданным.

Что он тебе сказал?

– Он хочет, чтобы мы знали, что его целью не было предать нас или спровоцировать между нами конфликт. Он повторил свое предложение: успешно провести запланированную нами операцию, но чтобы мы, со своей стороны, отказались от «Глиняной Библии». Это щедрое предложение.

– Ты называешь его щедрым? А ты знаешь, сколько будут стоить эти таблички, если их удастся отыскать? Знаешь, какую власть они дадут тому, кто станет их обладателем? Послушай, Фрэнки, не дай себя одурачить. Меня очень беспокоит то, что вы с Энрике явно потакаете Альфреду. А ведь он нас предал.

– Не совсем так. Еще до того, как его внучка отправилась в Рим, он пытался уговорить нас отказаться от «Глиняной Библии» – если, конечно, сумеет ее найти, – в обмен на всю прибыль от других наших предприятий.

– Мы ему отказали, и он решил действовать так, как считает нужным.

– Да, и это с его стороны было ошибкой. Но сейчас он в ярости, потому как думает, что именно мы послали тех парней следить за его внучкой.

– Но это были не мы!

– Поэтому нам необходимо узнать, кто эти люди и почему они это сделали. Я не успокоюсь, пока мы это не выясним.

– Ну и что ты предлагаешь? Выкрасть директора того итальянского охранного агентства и заставить его признаться, кто был его заказчиком? Это было бы глупостью, мы не можем себе такое позволить.

– Я что-то тебя не понимаю. Я не понимаю, почему ты так благодушно относишься к этому инциденту. Кто-то следил за Кларой, и это вызывает тревогу.

– Клара замужем за одним из чиновников Саддама. Тебе не приходит в голову, что кто-то мог заподозрить, что Ахмед Хусейни – шпион? Саддам никому не позволяет покидать Ирак, а этот Хусейни ездит за границу и возвращается в Ирак, когда ему вздумается. Найдется немало людей, желающих разобраться, почему это возможно. Кто знает, может, в этом замешаны какие-то секретные службы Италии или даже НАТО. Организовать слежку за Хусейни мог кто угодно.

– Они следили не за Хусейни, а за Кларой.

– В этом мы не можем быть уверены.

– Это доподлинно известно, и ты об этом знаешь.

– У нас есть свои соглядатаи повсюду, поэтому нам не о чем беспокоиться.

– Я тебя не понимаю, Джордж…

– Вы уже не доверяете мне, как раньше?

– Мы тебе доверяем, но нас с Энрике мучают дурные предчувствия, а Альфред не на шутку рассержен.

– Это не он – это я не на шутку рассержен! Альфред нас предал! Он не имеет права захапать эти таблички, они ему не принадлежат! Вы что, так и не поняли значения того, что сделал Альфред? Никто из нас четверых не может принимать решения, направленные на собственную выгоду или соблюдение собственного интереса. Никто. Мы все об этом договорились. А Альфред теперь решил нас обокрасть.

– И как далеко ты готов зайти?

– Я или мы?

– Мы, Джордж. Как далеко готовы зайти мы?

– Предательство не прощают.

– Ты собираешься приказать его убить?

– Я не позволю ему украсть у нас то, что принадлежит нам всем.

* * *

Клара – уже с сумкой в руках – окинула взглядом свою комнату, тщетно пытаясь припомнить, не забыла ли она чего-нибудь. Ахмед ждал ее у выхода из дома: ему предстояло отвезти Клару на военную базу, откуда она собиралась полететь на вертолете в Телль-Мугхаир, а затем на джипе добраться до Сафрана.

Клара не согласилась на то, чтобы Ахмед поехал вместе с ней, да и Фатиму она пока брать с собой не захотела. С нее было вполне достаточно и четверых охранников, которым Альфред Танненберг приказал не спускать с его внучки глаз.

Ахмед уже больше не жил в Золотом доме: несколько дней назад он переехал к своей сестре.

Клара знала, что у мужа был очень долгий и серьезный разговор с дедушкой перед тем, как хозяин Золотого дома уехал в Каир. Однако ни тот, ни другой не захотели сказать ей, о чем же они так долго разговаривали. Ахмед лишь коротко сообщил Кларе, что, возможно, ему придется отложить свой отъезд из Ирака до того момента, когда начнется война, но это было лишь предположением. Клара попыталась заставить Ахмеда дать ей хоть какие-то объяснения, но муж продолжал держать язык за зубами.

Ее попытки разговорить дедушку тоже не увенчались успехом.

– Позвони мне, как только приедешь, – попросил Клару Ахмед. – Я должен быть уверен, что у тебя все хорошо.

– У меня все будет хорошо, не переживай. Я пробуду там лишь несколько дней.

– Да, но американцы почему-то особенно жаждут разбомбить именно тот район.

– Пожалуйста, не переживай. Ничего плохого не случится.

Она поднялась в вертолет и надела наушники, чтобы меньше слышать шум вертолетных винтов. Клара рассчитывала уже в полдень быть в Сафране, она надеялась, что в этом уединенном месте у нее будет возможность о многом подумать.

Ахмед, смотревший на удаляющийся вертолет, вдруг ощутил неимоверную свободу. В течение ближайших нескольких дней ему уже не придется чувствовать себя виноватым, потому что именно чувство вины он испытывал, когда находился рядом с Кларой. Он осознавал, какие огромные усилия она делала над собой, чтобы не поддаться эмоциям и не позволить себе ни малейшего упрека в его адрес. Ему же расставание давалось легко, даже очень легко, тем более что пути назад у него уже не было.

Однако Ахмеду предстояло сделать непростой выбор: или поддаться шантажу со стороны дедушки Клары и принять участие в его последней операции, которая вот-вот должна была начаться, или попытаться бежать из Ирака куда подальше.

Ахмед чувствовал, что ему буквально в затылок дышат люди Полковника. Танненберг, конечно же, попросил Полковника, чтобы за Ахмедом установили слежку, а потому покинуть Ирак для него стало довольно проблематично. Если Ахмед останется, он, наверное, разбогатеет: Альфред заверил его, что щедро оплатит его участие в последней операции и, кроме того, затем поможет уехать из Ирака.

Только дедушка Клары мог гарантировать ему выезд из Ирака, но стоило ли теперь доверять Танненбергу? Может, он просто использует Ахмеда, а в самый последний момент прикажет его убить? Трудно было что-либо предугадать: с Альфредом никто ни в чем не мог быть уверен.

Ахмед поговорил со своей сестрой – единственной его родственницей, все еще жившей в Багдаде, да и то мечтавшей отсюда уехать. Она вернулась в Ирак чуть меньше года назад, когда ее мужа – профессионального итальянского дипломата направили в Багдад, и очень надеялась, что их немедленно эвакуируют, как только загрохочут барабаны войны.

А пока что сестра согласилась приютить Ахмеда в своем доне – просторном одноэтажном здании, расположенном в районе, в котором проживало много дипломатов из западных стран.

Ахмеду выделили комнату младшего из его племянников, а того временно поселили вместе со старшим братом.

Сестра Ахмеда посоветовала ему просить политическое убежище, однако он понимал, в какое затруднительное положение поставит своего зятя, если явится в посольство Италии и попросит предоставить ему политическое убежище. Может возникнуть дипломатический скандал, да и Саддам, наверное, все равно не позволит ему выехать из страны, какое бы дипломатическое прикрытие не попытались предоставить ему итальянцы.

Нет, так поступать было нельзя. Стоило попытаться бежать из страны без чьей-либо помощи, не компрометируя никого, а тем более своих родственников.

Когда вертолет приземлился на военной базе неподалеку от Телль-Мугхаира, у Клары возникло ощущение, что ее голова вот-вот расколется на части. У нее сильно болели виски, потому что от невыносимого грохота вертолетных винтов не спасали даже наушники.

Значительная часть военной техники Ирака была самым настоящим металлоломом – в том числе и вертолет, на котором прилетела Клара. Впрочем, Полковник сразу же предупредил Клару, что другого вертолета он ей выделить не сможет.

Выехав с военной базы на джипе в сопровождении двух солдат и машины сопровождения с четырьмя охранниками, приставленными к ней дедушкой, Клара почувствовала себя немного лучше.

Стояла жара, пыль поднималась от малейшего движения, а когда навстречу попадался какой-нибудь автомобиль, их окутывало облако желтой пыли, которая затем начинала хрустеть на зубах.

Староста деревни встретил Клару на пороге своего дома и пригласил ее выпить чаю. Они обменялись обычными для такого случая любезностями, потратив на это ровно столько времени сколько требовали приличия. Затем Клара рассказала, с какой целью она приехала.

Староста выслушал ее внимательно, с легкой улыбкой, и тут же заверил, что, следуя данным ему Ахмедом по телефону инструкциям, он организовал первоочередные работы. Местные жители уже начали возводить глинобитные дома, благо что глины в этой местности было хоть отбавляй. Так же как и три тысячи лет назад, глину смешивали с водой и затем добавляли в нее сухую солому, песок, гальку и золу. Техника строительства была довольно примитивной: стены возводили слой за слоем, накладывая каждый новый слой на уже высохший предыдущий. Чтобы уберечь строения от дождя, их накрывали соломой и пальмовыми листьями. Полдесятка домов были уже готовы, и, судя по темпу строительства, к концу недели вполне могли быть закончены еще шесть.

Внутри эти не особенно большие дома были незатейливыми. Тем не менее по настоянию Ахмеда в них предполагалось установить душевые кабины и примитивные санузлы.

Явно гордясь тем, что под его руководством был выполнен большой объем работ за столь короткий срок, староста деревни заверил Клару, что он лично уже отобрал среди жителей деревни тех, кто будет работать на раскопках.

Клара поблагодарила его за усердие и, начав разговор издалека, чтобы не обидеть старосту, объяснила, что сама хотела бы поговорить со всеми жителями деревни, так как рабочие, которые ей нужны, должны соответствовать определенным требованиям. Она также сказала, что уверена в правильности его выбора, однако попросила его все же позволить ей самой побеседовать со всеми жителями, которые выразили желание поучаствовать в работе археологической экспедиции.

После довольно долгих препирательств Клара решила мимоходом упомянуть имя Полковника, чтобы наконец закончить бесконечный спор со старостой деревни, упорно настаивавшим на том, что только он может правильно подобрать людей.

Услышав имя Полковника, староста тут же согласился удовлетворить просьбу Клары и сказал, что на следующий день она сможет побеседовать с кем только захочет. Он также сообщил ей, что и некоторые женщины деревни выразили желание поработать: они могли бы, например, стирать белье и убирать в жилищах иностранцев, пока те будут находиться на раскопках.

Вечером Клара сказала старосте, что принимает его предложение остановиться в его доме на половине, где жили его жена и дочери, пока не прибудет основной состав экспедиции. Но сначала она хотела бы сходить к месту раскопок, чтобы решить, какие еще работы предстоит выполнить в ближайшее время. Староста согласился. Он знал, что Клара все равно будет делать то, что ей захочется, к тому же на нем не лежала ответственность за нее, несмотря на то что вместе с ней из самого Багдада приехали ее личные охранники.

Клара подумала, что эта деревня наверняка получила свое название из-за желтого цвета почвы, такой же желтой покрывающей все вокруг пыли и желтовато-соломенного цвета камней. Ей нравился этот цвет, который придавал какой-то своеобразный колорит этому полузабытому месту, расположенному так близко к древнему Уру.

Клара попросила сопровождавших ее охранников держаться подальше: ей хотелось побыть одной, не ощущая их присутствия буквально на каждом шагу. Охранники не подчинились, потому что полученные ими от Альфреда указания были однозначными: они не должны были терять Клару из виду, и если кто-либо попытался бы причинить ей хоть малейший вред, они должны были убить его. Перед этим, если будет такая возможность, следовало выяснить, что это за человек и на кого он работает. Никто в мире не мог предпринять попытку причинить Кларе хоть какой-то вред, не поплатившись за это своей жизнью.

Как Клара ни настаивала, ей не удалось переубедить охранников. Единственное, чего она смогла добиться, – они стали держаться от нее на некотором расстоянии, но ни на секунду не теряли ее из виду.

Клара стала ходить по периметру уже откопанных руин, гладя остатки камней, из которых когда-то было построено это таинственное здание. Она рассматривала его с разных сторон, смахивая прилипшие к камням кусочки земли, а еще она собирала маленькие обломки глиняных табличек и аккуратно укладывала их в холщовую сумку. Затем она села на землю и, опершись спиной о камни, дала волю своему воображению, пытаясь мысленно увидеть где-нибудь поблизости писца по имени Шамас.

16

– Аврам, то, что ты мне рассказываешь, описывается и в «Поэме о Гильгамеше»! – воскликнул Шамас.

– Ты в этом уверен?

– Да как же я могу быть в этом не уверен, если мы ее изучали с Илией?

– Я тебе уже говорил, что люди иногда пытаются объяснить то, что происходит вокруг них, и слагают об этом сказания и поэмы.

– Ладно, продолжай рассказывать о Ное.

– Это, в общем-то, не история о Ное – я тебе рассказываю о том, как разгневался Бог на людей за непослушание их. Увидел Бог, что все мысли и желания их сердец были зло, и решил он истребить свое самое любимое творение – человека. Был же на земле праведник по имени Ной, и обрел он благодать в очах Господа, и Бог в извечном милосердии своем решил спасти Ноя.

– Для этого повелел Господь Ною сделать ковчег из дерева гофер и осмолить его смолою внутри и снаружи, – подхватил Шамас, пересказывая то, что он уже написал на одной из глиняных табличек, лежавших стопкой возле пальмы, на ствол которой он опирался спиной. – Это я записал раньше. И размеры ковчега: длина ковчега триста локтей, ширина его пятьдесят локтей, а высота тридцать локтей. Дверь в ковчег была с боку его, а еще Бог приказал устроить в нем нижнее, второе и третье жилье.

– Я гляжу, ты точно записал все то, что я тебе рассказывал.

– Конечно. Хотя эта история мне нравится меньше, чем история сотворения мира.

– А почему?

– Я много думал об Адаме и Еве и о том, как скрылись они от взора Господа, ибо убоялись его, потому что были нагими. А еще о проклятии, которое Бог наложил на змея за то, что тот обольстил Еву и склонил ее к неповиновению Господу.

– Шамас, ты не можешь записывать только то, что тебе нравится. Раз уж ты попросил меня рассказать тебе историю сотворения мира, тебе необходимо узнать и о том, как Бог решил истребить людей с лица земли и затопил всю землю. Если ты не хочешь больше записывать…

– Да нет же, конечно хочу! Просто мне припомнилась «Поэма о Гильгамеше», и… – мальчик прикусил язык, боясь вызвать гнев Аврама. – Прошу тебя, прости меня и продолжай!

– На чем мы остановились?

Шамас нашел глазами свои последние записи на глиняной табличке и стал громко читать:

И сказал Господь Ною: войди ты и все семейство твое в ковчег; ибо тебя увидел Я праведным предо мною в роде сем. И всякого скота чистого возьми по семи, мужеского пола и женского, а из скота нечистого по два, мужеского пола и женского.

– Пиши, – сказал Аврам и начал диктовать:

Также и из птиц небесных по семи, мужеского пола и женского, чтобы сохранить племя для всей земли. Ибо, через семь дней, я буду изливать дождь на землю сорок дней и сорок ночей; и истреблю все существующее, что Я создал, с лица земли.

Ной сделал все, что Господь повелел ему.

Ной же был шестисот лет, как потоп водный пришел на землю. И вошел Ной и сыновья его, и жена его, и жены сынов его с ним в ковчег от вод потопа. И из скотов чистых и из скотов нечистых, и из всех пресмыкающихся по земле по паре, мужеского пола и женского, вошли к Ною в ковчег, как Бог повелел Ною. Через семь дней воды потопа пришли на землю.

В шестисотый год жизни Ноевой, во второй месяц, в семнадцатый день месяца, в сей день разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились; и лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей…

Мальчик проворно водил палочкой для письма по глине, мысленно представляя, как отворились окна небесные и как через них стали изливаться потоки воды, которой Бог хотел затопить землю. Ему вдруг припомнилось, как трескается кувшин с водой и как из него тут же выливается его содержимое. Не отрывая взгляда от таблички, Шамас продолжал записывать то, что ему диктовал Аврам:

И усилилась вода на земле чрезвычайно, так что покрыли все высокие горы, какие есть под всем небом… Истребило всякое существо, которое было на поверхности земли от человека до скота, и гадов, и птиц небесных… И вспомнил Бог о Ное… и навел Бог ветер на землю, и воды остановились. И закрылись источники бездны и окна небесные, и перестал дождь с неба. Вода же постепенно возвращалась с земли, и стала убывать вода по окончании ста пятидесяти дней. И остановился ковчег в седьмом месяце, в семнадцатый день месяца, на горах Араратских. Вода постоянно убывала до десятого месяца; в первый день десятого месяца показались верхи гор.

Аврам замолчал и закрыл глаза. Шамас воспользовался этим, чтобы немного передохнуть. Он писал на каждой глиняной табличке с обеих сторон, и это было для него занятием не из легких. После того как Аврам закончит рассказывать историю о Ное, Шамас хотел поговорить с ним о том, что терзало его в снах. Ему хотелось возвратиться в Ур, потому что в Харране он чувствовал себя чужаком, хотя здесь рядом с ним были его отец, мать и братья. Однако радость общения с близкими родственниками пропала с тех самых пор, как он пришел с ними в этот город. Теперь, когда бы он ни посмотрел на своего отца или свою мать, они всегда были в плохом настроении. Вся их семья очень скучала по прохладным комнатам того дома, который отец Шамаса некогда построил неподалеку от ворот Ура. И полукочевая жизнь уже не казалась им такой привлекательной, как раньше.

– О чем ты задумался, Шамас?

– Об Уре.

– И что же ты о нем думаешь?

– Думаю о том, что уж лучше бы я остался там и жил вместе с моей бабушкой. И ходил бы учиться к Илии.

– Тебе не нравится в Харране? Здесь ведь ты тоже учишься.

– Да, учусь, но тут все по-другому.

– Что же другое?

– Все: солнце, ночь, то, как разговаривают люди, и то, как пахнет инжир.

– Д-а, тебя охватила ностальгия!

– А что такое ностальгия?

– Тоска по тому, что утеряно, а иногда и по тому, чего человек и сам толком не знает.

– Я не хочу покидать наш род, однако жить в этих местах мне совсем не нравится.

– Ну, мы пробудем здесь не так уж долго.

– Я знаю, что Фарра очень старый, и когда его уже не будет, ты поведешь нас в Ханаан. Однако я не знаю, хочу ли я идти в Ханаан. И моей матери тоже хотелось бы вернуться в Ур.

Шамас замолчал, огорчившись тем, что слишком уж разоткровенничался. Он боялся, что Аврам все расскажет его отцу, и тот расстроится, когда узнает, что его сын чувствует себя несчастным. Аврам, похоже, догадался, о чем думает Шамас.

– Не беспокойся, я никому ничего не скажу. Однако нам нужно подумать, как снова сделать тебя счастливым.

Мальчик, немного успокоившись, кивнул и снова взял в руку палочку для письма, чтобы продолжать записывать то, что ему рассказывал Аврам.

И он услышал от Аврама, что Ной сначала выпустил из ковчега ворона, а затем голубя, чтобы увидеть, сошла ли вода с лица земли, и что Ною пришлось выпускать голубя и второй раз, и третий, пока голубь, наконец, не возвратился к нему. А еще – что Бог сжалился над людьми и сказал: «Не буду больше проклинать землю за человека… и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал».

Аврам также поведал Шамасу, что Бог благословил Ноя и сынов его и сказал им, чтобы они плодились и размножались и наполняли землю. И отдал Господь людям все движущееся, что живет, как некогда зелень травную дал им, но запретил им есть плоть с душою ее, с кровью ее. «Я взыщу и вашу кровь, в которой жизнь ваша, взыщу ее от всякого зверя, взыщу также душу человека от руки человека».

– А может, он вернул людей в рай? – спросил Шамас.

– Нет, этого не произошло, хотя Бог простил нас и снова превратил человека в самое важное существо его творения отдав в его руки все то, что он создал на земле. Однако с тех пор уже ничего не доставалось даром. Людям и животным приходится бороться за то, чтобы выжить. А еще нам приходится работать, чтобы добыть семя земное. А еще женщинам приходится в муках рожать потомство наше. Нет, Бог не вернул нас в рай – он всего лишь пообещал не истреблять нас с лица земли. Никогда уже больше не отворятся окна небесные и не будет уже потоков воды и потопа для опустошения земли… На этом сегодня закончим, а то солнце уже садится. Завтра я расскажу тебе, почему не все люди говорят на одном языке и почему не всегда понимают друг друга.

Мальчик удивленно поднял брови. Аврам, конечно, был прав: становилось все темнее и темнее, и уже пора было уходить. Однако Шамасу хотелось еще хотя бы немного послушать повествование Аврама. Конечно, мать может вскоре его хватиться, а отец, чего доброго, поинтересуется, что он выучил за сегодняшний день. Сделав над собой усилие, Шамас быстро поднялся, аккуратно собрал таблички и бегом направился к дому, построенному из глиняных кирпичей, в котором жила его семья.

На следующий день Аврам не пришел на встречу с Шамасом: ему хотелось побыть в одиночестве, ибо он слышал внутри себя голос Бога. Этой ночью он проснулся весь в поту, чувствуя, как сжимаются все его внутренности.

Поднявшись, он пошел куда глаза глядят и так бродил целый день, пока не наступил вечер. Аврам решил отдохнуть в пальмовой роще, вокруг которой росла мелкая трава. Там он стал ждать знамения Господнего.

Закрыв глаза, Аврам вдруг почувствовал, как у него закололо сердце, и в этот самый миг он отчетливо услышал голос Господа:

Пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего в землю, которую Я укажу тебе. И Я произведу от тебя великий народ, и благословлю тебя, и возвеличу имя твое, и будешь ты в благословение. Я благословлю благословляющих тебя, и злословящих тебя прокляну: и благословятся в тебе все племена земные.

Аврам открыл глаза, ожидая увидеть Господа, однако пальмовую рощу уже окутала ночная тьма, и только красноватая луна и тысячи звезд, кажущиеся малюсенькими переливающимися точками, сияли на небосклоне.

Аврама снова охватило беспокойство: он только что отчетливо слышал голос Бога и все еще ощущал, как эхо произнесенных Господом слов отдается в нем.

Он знал, что ему придется отправиться в землю Ханаанскую, как того хотел Господь. Еще до того как Аврам покинул Ур, Господь указал ему, куда он должен держать путь, однако Авраму пришлось по дороге задержаться в Харране, потому что Фарра был стар и хотел отдохнуть на земле своих предков.

День уже много раз сменял ночь, а ночь – день, но род Фарры все еще находился в Харране, где они нашли хорошие пастбища, а в городе можно было выгодно торговать. Они осели в этих местах надолго, подчиняясь воле Фарры, однако Аврам всегда знал, что их пребывание здесь – временное, ибо настанет день, когда Господь потребует от Аврама выполнения своей воли.

И вот этот день настал. Аврам чувствовал тяжесть на душе, потому что понимал: ему следует подчиниться воле Бога, но при этом он неизбежно огорчит Фарру.

Его престарелый отец, который уже плохо видел и едва мог ходить, теперь большую часть дня дремал, мысленно переносясь в прошлые времена и страшась того, что ждет его в мире ином.

Как же сказать Фарре, что им снова нужно отправляться в путь? От одной мысли об этом у Аврама болезненно сжималось сердце, а на глазах выступали слезы, так как он был не в силах их сдержать.

Аврам любил своего отца, который всегда был для него мудрым наставником. Именно у него Аврам научился всему тому, что он сейчас знал, и, наблюдая именно за его умелыми руками, лепящими статуи, Аврам осознал, что не может Бог быть созданным человеком.

Фарра верил в Бога Единого и сумел привнести эту веру в души людей своего рода, хотя он отнюдь не препятствовал поклонению сделанным из глины и роскошно украшенным статуям богов, стоящим в святилищах.

Аврам неторопливо направился к дому своего отца, где его ждала Сара. Неожиданно он почувствовал, что отец его ждет и даже услышал его встревоженный голос. Аврам ускорил шаг.

Когда он подходил к Харрану, ему повстречался один мужчина из их рода, который повсюду искал Аврама, чтобы отвести его к отцу. Мужчина объяснил, что Фарра еще накануне вечером впал в полубессознательное состояние, из которого его никому не удается вывести, и что он все время зовет Аврама.

Войдя в дом, Аврам приказал всем женщинам выйти из комнаты отца и попросил своего брата Нахора оставить его наедине с отцом.

Нахор, утомившись за долгий рабочий день, вышел подышать прохладным ночным воздухом, а Аврам остался ухаживать за Фаррой.

Те, кто находился в доме, слышали, как из комнаты Фарры раздавался приглушенный голос Аврама, а еще им казалось, что они также слышат и слабый голос его отца.

На следующее утро Фарра умер. Рабыня Сары, жены Аврама, тут же сообщила об этом Ядину, отцу Шамаса, и тот немедленно пришел в дом Фарры, до которого от его дома было буквально несколько шагов. Там Ядин встретил Аврама и его брата Нахора, а также их жен Сару и Милку и племянника Лота.

Женщины причитали и рвали на себе волосы, а мужчины онемели от горя.

Ядин не растерялся и послал рабыню сказать его жене, чтобы она собрала других женщин и чтобы они вместе обмыли тело Фарры и подготовили его к сну вечному в земле Харрана.

Фарра умер в том месте, которое он очень любил, потому что именно в Харране во время отдыха между бесконечными переходами вместе со скотом в поисках новых пастбищ на белый свет родилось почти столько же его предков, сколько и в Уре.

Выждав положенное время, родичи покойного предали его тело земле – сухой и рассыпчатой в это время года.

Горе Аврама, лишившегося отца, было неизмеримым. Фарра был его родителем и его наставником, научившим сына всему тому, что тот сейчас знал. А еще Фарра помог Авраму найти путь к Богу и никогда не упрекал Аврама за то, что тот насмехался над изготовленными Фаррой глиняными статуями, которые становились богами по приказу какого-нибудь знатного чиновника, а то и самого царя.

Фарра чувствовал Бога в своем сердце – точно так же, как чувствовал Его в своем сердце и Аврам. Теперь Аврам стал главой рода, и именно он должен был вести людей в земли, где полно пастбищ и где можно будет жить в мире и благополучии, – земли, уготованные их роду самим Богом.

– Мы пойдем в Ханаан, – вскоре объявил Аврам. – Собирайтесь в дорогу.

Тут же разгорелись споры по поводу того, куда следует направиться. Некоторые предпочли бы остаться в Харране, другие предлагали вернуться в Ур, однако большинство родичей намеревались пойти за Аврамом, куда бы он их ни повел.

Ядин подошел к своему родственнику, ставшему теперь главой рода.

– Аврам, мы не пойдем за тобой в Ханаан.

– Я знаю.

– Ты знаешь? Откуда ты можешь это знать, если еще вчера вечером я сам даже не догадывался об этом?

– О том, что твоя семья со мной не пойдет, можно прочесть по вашим лицам. Шамас мечтает о том, чтобы возвратиться в Ур, твоя жена тоскует по этому городу, где остались ее родственники, да и ты сам замышляешь обособиться в отдельный род и кочевать между Уром и Харраном в поисках пастбищ и злаков, которые обеспечат вам пропитание. Но я не упрекаю тебя за то, что ты решил так, и даже радуюсь за Шамаса.

Именно тоска, которую я постоянно вижу в глазах моего сына, заставила меня принять решение о возвращении в Ур.

Шамасу необходимо продолжить свое обучение письму. Он будет хорошим писцом, а еще человеком благочестивым и мудрым. Он не должен разделить судьбу кочевников.

– А когда ты уведешь отсюда наш род?

– Не раньше чем через месяц. У меня тут еще есть дела, но самое главное – я не могу отправиться в путь, пока не закончу свое повествование, которое записывает Шамас. Ему предстоит поведать нашим родственникам, оставшимся в Уре, и всем людям, которых он встретит в своей жизни, кто мы такие, откуда взялись и в чем заключается воля Бога. Мы не сможем понять, почему в нашей жизни так много страданий, если не поймем, зачем Господь создал нас, и не узнаем о грехе, совершенном первым мужчиной и первой женщиной. Все это может сохраниться в памяти людской, только если оно будет записано, а потому, прежде чем отправиться в путь, я хотел бы, чтобы Шамас записал все, что мне надлежит ему рассказать.

– Да будет так. Я скажу своему сыну, чтобы он нашел тебя, и приготовлю ему столько табличек, сколько будет нужно, чтобы записать все то, о чем ты поведаешь ему.

Аврам ждал Шамаса неподалеку от Харрана, в том же месте, где и всегда. После смерти Фарры они почти не разговаривали друг с другом. Мальчик подошел к Авраму с серьезным видом, мысленно подыскивая слова, которыми можно было бы выразить его скорбь в связи со смертью Фары, слова, соответствующие душевному состоянию Аврама. Однако Шамасу так и не довелось ничего сказать: Аврам сжал рукой его плечо в знак того, что все понимает, и жестом пригласил сесть рядом с собой.

– Мы скоро расстанемся и никогда уже больше не увидимся, – сказал Аврам.

– Ты никогда не возвратишься в Ур или хотя бы в Харран? – спросил Шамас, и в его голосе прозвучала тревога.

– Нет. Этот путь будет последним переходом в мой жизни, и я даже не оглянусь назад. Мы больше не увидимся, Шамас, но ты останешься в моем сердце, и я надеюсь, что и ты меня не забудешь. Ты сохранишь у себя таблички, на которых будет записана история сотворения мира, и поведаешь людям то, что услышал от меня. Они должны узнать правду, должны перестать поклоняться глиняным статуям, украшенным золотом и пурпуром.

Шамас ощутил огромную ответственность, возложенную на него Аврамом, и понял, как сильно он ему доверяет. Мальчик робко спросил Аврама, слышал ли он снова голос Господа.

– Да, он разговаривал со мной в тот самый день, когда я готовил Фарру к возвращению в землю, из которой Бог создал первого человека. Мне нужно выполнить то, что он от меня потребовал. Ты должен знать, Шамас, что мой род распространится по всем уголкам земли, и будут про меня говорить, что я – отец множества народов.

– И мы будем называть тебя Авраам, – сказал мальчик и недоверчиво улыбнулся, потому что знал, что Сара, жена Аврама, не родила ему пока ни одного ребенка.

Именно так. И под этим именем меня будут помнить дети моих детей и дети их детей, и дети детей моих детей, и так до скончания века.

Мальчика удивила уверенность, с какой Аврам заявил о том, что станет отцом множества народов. Но Шамас ему поверил, как верил и раньше, потому что знал: Аврам его никогда не обманывал, к тому же он – единственный человек, кому дано было разговаривать с Богом.

– Я скажу всем, что отныне тебя надо называть Авраам.

– Так они и будут делать. А теперь приготовься писать. Тебе еще многое нужно узнать до того, как мы с тобой расстанемся.

Шамас достал палочку для письма и положил себе на колени глиняную табличку, готовясь записать то, что ему станет рассказывать Авраам.

– Ной прожил девятьсот пятьдесят лет, и было у него три сына: Сим, Хам и Иафет. Они населили землю своими детьми и детьми детей своих. И поэтому все люди говорили на одном языке – том языке, на котором говорил Ной. Кочуя по земле, нашли люди в земле Сеннаар равнину и начали делать кирпичи и обжигать их огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести. И начали они строить город и решили также построить башню такой высоты, чтобы было ее видно с любого края земли, и чтобы по башне той можно было подняться до небес и постучаться в дверь жилища Бога. Когда строили они ее, сошел Господь посмотреть, что строят сыны человеческие, и огорчился надменностью их, и снова покарал их.

– Но почему? – не выдержал Шамас. – Я не вижу ничего плохого в том, что они хотели добраться до неба. В Уре священники изучают звезды и потому все время смотрят на небо. А еще в Уре царь хотел построить возле Сафрана зиккурат,[9] чтобы священники смогли разгадать тайны Солнца и Луны, понять откуда появляются и куда исчезают звезды, научиться делать сложные измерения. Мы знаем, что Земля круглая, потому что это показали расчеты священников, наблюдавших за небом.

– Замолчи немедленно! – воскликнул Авраам. – Тебе следует записывать то, что я тебе рассказываю, а не спорить с Богом.

Шамас прикусил язык. Он боялся Бога – того Бога, которого считал своим, потому что он был Богом Авраама и его семьи Читая в сердцах человеческих, Бог, наверное, часто гневается. Неужели он покарает и его, Шамаса, раз он подумал, что Бог бывает несправедливым?

– Люди хотели поглумиться над всемогуществом Божиим и построить башню, на которой можно было бы укрыться, если Господь вдруг нашлет на землю кару ужасную, подобную всемирному потопу, – продолжал Авраам. – Поэтому на этот раз Бог решил смешать языки людей, чтобы один не понимал речи другого. С тех пор у каждого племени свой язык, и племена северные не понимают южных, а восточные – западных. Даже в одном городе встречаем мы людей, не понимающих друг друга, ибо одни приехали в этот город из одних мест, а другие – из других. Господь не потерпит ни спеси, ни тщеславия своих созданий. Не дано человеку глумиться над Богом, и не дано ему приблизиться к границам, установленным Богом между Небесами и Землею.

Время опять пролетело незаметно, и только появившаяся на западе небесного свода луна напомнила Аврааму и Шамасу, что пора возвращаться домой. Они направились к Харрану, и Авраам помог Шамасу нести глиняные таблички. У двери дома Шамаса их ждал Ядин, который тут же пригласил своего родственника разделить с ними трапезу – хлеб и молоко.

Авраам и Ядин долго разговаривали о путешествиях, которые им предстояло совершить в противоположных направлениях, понимая, что вряд ли они еще когда-нибудь увидятся.

Ядин хотел положить конец своей кочевой жизни и навсегда осесть в Уре, где Шамас смог бы стать писцом во дворце. Илия закончит обучать Шамаса обращаться с буллами[10] и калькулями,[11] тем более что Шамас уже хорошо разбирался в этом, благодаря обучению в Харране.

За последние годы Шамас превратился в подростка, который уже ясно понимал, что в учебе невозможно преуспеть без большого усердия. Свою роль сыграло также и то, что писцы Харрана были с Шамасом гораздо менее терпеливы и уделяли ему меньше внимания, чем Илия, и Шамасу пришлось несладко – ему могли запретить посещать занятия, если бы он не проявил должной старательности в учебе.

Однако ему нужно было еще многому научиться, прежде чем он сможет стать дуб-саром, затем, через много лет работы писцом, – сес-галем, и, наконец, уже на закате жизни, станет ум-ми-а.

Шамас сидел и молча слушал разговор отца с Авраамом, запоминал советы, которые они друг другу давали.

Зима уже сдавала свои позиции, и весна постепенно окрашивала землю в зеленый цвет, а небо – в ярко-голубой. Сейчас было самое подходящее время для того, чтобы отправиться в путь.

Авраам и Ядин договорились, что перед тем, как расстаться, они принесут в жертву ягненка. Они надеялись, что это будет благосклонно воспринято Господом.

– Отец, когда мы отправимся в путь? – спросил Шамас, едва только Авраам вышел из их дома.

– Ты же слышал, что через месяц нас здесь уже не будет. Мы пойдем не одни, потому что и другие люди из нашего рода хотят возвратиться в Ур вместе с нами. А ты позднее не пожалеешь о том, что не пошел вместе с Авраамом?

– Нет, отец, я хочу вернуться домой.

– Ты сейчас и так находишься в своем доме.

– Я считаю, что мой дом – это то место в Уре, где я вырос. Я буду скучать по Аврааму, но он ведь сам говорил мне, что каждый должен идти своей дорогой. Он обязан выполнить то, что велел ему Бог. От меня же, как мне кажется, Бог ожидает, что я вернусь в землю наших предков. Там я расскажу нашим родичам все что знаю об истории сотворения мира, и буду тщательно хранить таблички, на которых я записал повествование Авраама.

– Ну что ж! Ты сам выбрал свою судьбу.

– Нет, отец, я думаю, что ее определил Бог. Авраам спрашивал меня, что я чувствую в душе, а там такое чувство, что мне просто необходимо вернуться в Ур.

– Я тоже это ощущаю, сынок, и твоя мать тоже. Ее сердце полно тоски, и она снова станет радостной лишь тогда, когда мы вернемся в Ур. Она хочет умереть там, где рождались и умирали ее родственники. Наш дом сейчас находится здесь, но, тем не менее, мы чувствуем себя в этих местах чужаками. Да, нам нужно вернуться в Ур.

Шамас ощутил прилив радости. Предстоящее путешествие вызывало у него внутренний трепет: он испытывал настоятельную необходимость чем-то нарушить монотонный ход своей жизни. Они будут идти днем и разбивать лагерь на ночь, и тогда женщины примутся печь хлеб, чтобы сразу же его съесть.

Он уже мысленно представлял себе, как будет нырять в Евфрат, а еще как все они будут сидеть вокруг костра и разговаривать.

Но затем Шамас вдруг почувствовал щемящую боль в груди: он вспомнил про Авраама. Он знал, что очень сильно будет по нему скучать. Мальчик не сомневался в том, что этот его родственник – особенный человек, которому самим Богом уготовано стать отцом множества народов. Шамас, по правде говоря, совершенно не понимал, как это может произойти, потому что жена Авраама – Сара – так и не родила своему мужу ни одного ребенка. «Но если Бог что-то пообещал, то так оно и будет», – сказал сам себе Шамас.

Он уже закончил записывать историю сотворения мира, рассказанную ему Авраамом. Шамас не испытывал ни малейших сомнений, что именно так все на самом деле и было.

Тем не менее отношение Шамаса к Богу было довольно сложным. Иногда ему казалось, что он вот-вот сможет постичь тайну бытия, но каждый раз его сознание вдруг начинало затуманиваться, и он терял способность о чем-то думать.

А еще он довольно часто не понимал деяний Божиих, особенно когда Бог, разгневавшись, сурово карал род человеческий. Шамас никак не мог постичь, почему Господь так нетерпимо относится к неповиновению.

Однако непонимание Бога и осуждение в глубине души некоторых из его поступков по отношению к людям отнюдь не уменьшали веру Шамаса в Господа.

Его вера была подобна каменной глыбе, упокоившейся на поверхности земли на веки вечные.

Отец попросил Шамаса быть поосторожнее, когда они прибудут в Ур. Нельзя было подвергать сомнению ни существования Энлиля – отца всех богов, ни Мардука, ни Тиамат, ни каких-либо других божеств.

Шамас понимал, что ему будет трудно рассказывать о Боге, у которого нет лица и которого нельзя увидеть, а можно лишь ощутить в своем сердце. Поэтому мальчик решил, что будет с большой осторожностью затевать разговор о Боге, не пытаясь противопоставить его другим богам. Ему нужно было лишь посеять семена веры в Господа в сердцах тех, кто его будет слушать, а затем подождать, когда из этих семян появятся ростки веры в Бога Единого.

И вот настал день расставания. Еще толком не рассвело, а Авраам со своим родом и Ядин со своей семьей уже готовились отправиться в путь по утренней прохладе. Женщины нагружали ослов поклажей, а их дети сновали туда-сюда со слипающимися после сна глазами, мешая работе своих матерей.

Шамас с нетерпением ждал, чтобы Авраам позвал его, и очень обрадовался, когда глава рода и в самом деле жестом подозвал его к себе.

– Пойдем, у нас еще есть время поговорить, пока наши люди готовятся покинуть Харран. – сказал Авраам мальчику.

– Теперь, когда мы вот-вот расстанемся, я еще сильнее чувствую, что буду скучать по тебе, – признался Шамас.

– Да, мы оба будем часто вспоминать друг друга. Но я хочу дать тебе задание, о котором я тебе уже говорил: позаботься чтобы не пропала записанная тобой история сотворения мира. Я тебе рассказал, как Бог создал мир, и ты, как и я, знаешь, что именно так оно и было. Люди забыли о том, что они – всего лишь частичка его дыхания, и склонны думать, что не нуждаются в нем, однако затем зачастую сами упрекают его в том, что он не помог им, когда они нуждались в его помощи.

– Да, я тоже часто размышлял об этом.

– Разве мы можем понять Бога? Мы ведь были сотворены из глины, подобно тем божествам, которых я лепил вместе с моим отцом Фаррой. Мы ходим, разговариваем, чувствуем только потому, что он вдохнул в нас жизнь, и если он захочет, то может лишить нас ее, точно так же, как я разломал крылатых глиняных быков, которым другие люди поклонялись, словно богам. Но это были боги, созданные мной, и они затем были уничтожены моей же рукой.

Нет, мы не сможем понять Господа, – продолжал Авраам, – и нет смысла даже и пытаться сделать это', а тем более мы не имеем права осуждать Господа за дела его. Я не могу ответить на многие твои вопросы о Боге, потому что у меня нет на них ответов. Я лишь знаю, что существует Бог, который есть начало и конец всего сущего, ибо именно он все это и создал, а еще знаю, что он создал нас, людей, и обрек нас на смерть, потому что дал первым людям право выбора, и они свой выбор сделали.

– Бог будет везде сопровождать тебя, Авраам, куда бы ты ни пошел.

– И тебя тоже, да и вообще всех нас. Господь все видит и все чувствует.

– А с кем мне можно говорить о Боге?

– С твоим отцом Ядином, который уже носит Бога в своем сердце. Со старым Иоавом, и с Забулоном, и со всеми своими родственниками, с которыми ты отправляешься в это путешествие, и с теми, кто остался в Уре.

– А кто же будет наставлять меня в этом?

– В жизни каждого человека наступает момент, когда, чтобы найти правильное решение, нужно обратиться к своей душе. У тебя есть отец, и ты вполне можешь положиться на его любовь к тебе и его житейскую мудрость. Он сумеет помочь тебе и подскажет ответы на вопросы, которые терзают твое сердце.

Они услышали, что их зовет Ядин: пришло время трогаться в путь. У Шамаса подступил ком к горлу, и он с трудом сумел сдержаться и не заплакать. Он подумал, что если заплачет, то над ним будут смеяться, потому что он уже почти взрослый.

Авраам и Ядин крепко обнялись, прощаясь навсегда. Они в последний раз пожелали друг другу удачного путешествия и всего наилучшего в будущем.

Затем Авраам обнял Шамаса, и у мальчика невольно соскользнула по щеке слезинка, которую он тут же вытер кулаком.

– Не стесняйся того, что чувствуешь боль от расставания с теми, кого любишь ты и кто любит тебя. Мои глаза тоже полны слез, пусть даже я и не позволяю им пролиться. Я всегда буду тебя помнить, Шамас. Ты должен знать, что я стану отцом множества народов, каким был Адам, а благодаря тебе люди узнают историю мира и расскажут ее своим детям, а те – своим, и так от поколения к поколению и до скончания веков.

Авраам подал сигнал, и люди его рода тронулись в путь. В тот же миг и Ядин поднял руку, показывая своей семье, что и ей пришло время покинуть Харран. Они пошли в противоположных направлениях, иногда оборачиваясь и махая руками на прощание. Шамас то и дело бросал взгляд в сторону Авраама, надеясь, что тот обратит на него свой взор, однако Авраам решительно шел вперед, не оборачиваясь. Лишь только когда он достиг холма с пальмовой рощей, в которой они с Шамасом провели так много вечеров вместе, он ненадолго остановился и окинул рощу взглядом. Авраам чувствовал, что Шамас смотрит на него издалека, и обернулся, понимая, что мальчик ожидает от него последнего прощального жеста. Их взгляды уже не могли встретиться, однако они оба осознали, что смотрят друг на друга.

Солнце уже поднялось, и начался еще один день, которому – как и всем другим – было суждено кануть в вечность.

17

– Госпожа! Госпожа!

Клару вывели из задумчивости крики одного из сопровождавших ее людей.

– Что случилось, Али?

– Госпожа, уже наступила ночь, и староста деревни начал нервничать. Женщины ждут вас на ужин.

Иду, уже иду.

Клара поднялась, отряхивая желтую пыль, прилипшую к ее коже и одежде. У нее не было ни малейшего желания с кем-либо разговаривать, а тем более со старостой деревни и его домочадцами. Ей хотел насладиться ощущением уединенности этого места, так как вскоре здесь появится множество людей.

Она размышляла о Шамасе, мысленно представляя себе его лицо, и ее воображение распалилось настолько, что она даже слышала звучание его голоса и звуки его шагов.

Шамас, по-видимому, еще только учился на писца, чем и объяснялось то, что его клинописные значки были далеки от совершенства. Тем не менее он, как представлялось Кларе, был человеком незаурядным, обладавшим каким-то даром, а главное – близким к праотцу Аврааму, и именно поэтому Авраам рассказал ему о сотворении мира.

Но как в сознании Авраама родилась Книга Бытие? Являлось ли это лишь подражанием древним месопотамским мифам?

Авраам был кочевником, стоявшим во главе рода. У всех кочевых племен имелись свои традиции и мифы, но в процессе кочевой жизни племена перемешивались, соединялись различные самобытные культуры. Люди заимствовали друг у друга обычаи, мифы и даже богов. Так что, по всей видимости, миф о всемирном потопе, описанный иудеями в Библии, был заимствован ими из «Поэмы о Гильгамеше».

Когда Клара подошла к дому старосты деревни, тот ждал ее в дверях с ледяной улыбкой, однако Клара не обратила на это ни малейшего внимания. Поужинав, она ушла в комнату, где ей приготовили импровизированную кровать рядом с кроватью одной из дочерей хозяина дома.

Клара чувствовала себя очень уставшей, а потому тут же заснула, чего с ней не происходило с того самого дня, как Ахмед покинул Золотой дом.

В Каире дом Альфреда Танненберга находился в Гелиополе – районе, где жили правительственные чиновники.

Из окон кабинета виднелись группы деревьев, а еще бросались в глаза несколько охранников, патрулирующих прилегающий к дому участок по всему его периметру.

Прожив на свете много лет, Альфред Танненберг стал еще более недоверчивым, чем был в молодые годы. Мало того, он теперь не доверял даже своим старым друзьям – людям, за которых в прежние времена отдал бы жизнь, потому что он был тогда уверен, что и они отдали бы свои жизни за него.

Почему они так упорно хотят заполучить «Глиняную Библию»? Он ведь предложил им так много в обмен на эти глиняные таблички, которые могли бы обеспечить будущее Клары. Дело было не в деньгах: у его внучки уже и так имелось достаточно средств, чтобы прожить в достатке всю оставшуюся жизнь. При помощи. «Глиняной Библии» Альфред хотел обеспечить Кларе прочное положение в обществе, основанное на искреннем уважении к ней окружающих. Ей это было необходимо, потому что мир, в котором они все это время жили, вдруг начал рушиться, и уже было просто невозможно закрывать глаза на происходящее, что вызывало у Альфреда сильное раздражение. В самом деле, сообщения, которые на протяжении последнего года присылал ему Джордж, не оставляли никаких сомнений: после 11 сентября 2001 года в мире все словно перевернулось.

Соединенным Штатам необходимо было создать образ врага, чтобы затем, борясь с ним, добиться контроля над мировыми энергетическими ресурсами. Арабы же считали, что для того, чтобы вырваться из нищеты и заставить мир себя уважать, они должны продемонстрировать свою силу. Таким образом, интересы обеих сторон на какое-то время совпали: и та и другая стороны хотели войны и, по сути, уже находились в состоянии войны. Альфред даже в такой сложной ситуации (а сколько их было на протяжении его жизни, этих сложных ситуаций!) все равно пытался заниматься своим бизнесом. Однако ему оставалось жить на белом свете лишь несколько месяцев, и он боялся за будущее своей внучки. А если и возможно будущее, то явно не в Багдаде и не в Каире. Ахмед, муж Клары, это понимал и поэтому горел желанием убежать отсюда. Тем не менее Альфред не хотел, чтобы его внучка стала беженкой, на которую будут косо смотреть, потому что она из Ирака и особенно учитывая ее родство с Альфредом Танненбергом – ибо рано или поздно все равно выяснится, кем на самом деле он был. Единственный способ спасти ее – это добиться, чтобы ее признала археологическая элита, а в этом ей могло помочь только обнаружение «Глиняной Библии». Но Джордж почему-то заупрямился, да и Фрэнки и Энрике, хотя сами имели семьи, не захотели понять Альфреда.

Теперь он был один, один против всех. Ситуация осложнялась крайне неприятным обстоятельством: жить ему осталось уже совсем немного.

Альфред в очередной раз прочел медицинское заключение. Врачи хотели сделать ему еще одну операцию, чтобы удалить опухоль, пожиравшую его печень. Ему нужно было принять решение, и, в сущности, он его уже принял: он больше не ляжет на операционный стол, тем более что, как говорилось в медицинском заключении, это отнюдь не гарантирует ему жизнь. Кроме того, он может умереть в операционной – его сердце может не выдержать. И наконец, в последнее время на него ополчились и другие напасти: стали мучить приступы тахикардии и резко подскакивало давление. Единственное, чего сейчас очень хотел Альфред, – так это прожить еще столько времени, сколько потребуется Кларе для проведения раскопок в Сафране, пока американцы не начали бомбардировки Ирака.

Стук в дверь кабинета заставил Альфреда оторвать взгляд от медицинского заключения и посмотреть на дверь в надежде, что пришел именно тот, кого он ждал.

Слуга сообщил Альфреду, что пришел Ясир и еще один человек, которого звали Майк Фернандес. Да, именно их Альфред и ждал, поэтому он жестом велел слуге привести их.

Затем он встал и направился к двери, чтобы поприветствовать прибывших. Ясир в ответ слегка кивнул и изобразил на лице улыбку, которая была больше похожа на гримасу: он не простил Альфреду той пощечины, которую получил от него в их последнюю встречу. Альфред и не думал извиняться, потому что понимал: после такого оскорбления не помогут никакие извинения. Ясир теперь предаст его при первой же возможности – как только будет гарантирован успех операции, которую они сейчас готовят. Альфреду нужно будет держать ухо востро, чтобы суметь предугадать момент удара еще до того, как Ясир попытается его нанести.

Майк Фернандес, здороваясь с Альфредом, окинул его оценивающим взглядом. Его удивило, с какой силой старик пожал ему руку, но еще больше он поразился возникшему у него ощущению, что он находится рядом с очень плохим человеком. Майк не знал, чем было вызвано такое ощущение, он просто чувствовал это – вот и все. Он и сам был далеко не святым и уже довольно долгое время по приказу Дукаиса занимался всякими грязными делишками и совершал поступки, из-за которых его матери, будь она еще жива, было бы очень стыдно. Однако несмотря на то что он всем этим занимался последние несколько лет, Фернандес по-прежнему интуитивно чувствовал, откуда исходит добро и откуда зло, а стоявший перед ним старик буквально излучал зло во все стороны.

В кабинет вошел слуга с прохладительными напитками и фруктами на подносе. Поставив поднос на низенький стол, вокруг которого уселись гости и хозяин дома, слуга ушел. Альфред не стал тратить время на любезности, а сразу обратился к Фернандесу с вопросом:

– Ну и какие у вас планы?

– Я хотел бы побывать на границе Кувейта с Ираком, а также осмотреть кое-какие пункты на иордано-турецкой границе Мне хотелось бы выяснить, какова обстановка в тех пунктах в которых мы планируем разместить своих людей, и, прежде всего, изучить пути отхода. Думаю, что хорошим прикрытием может послужить компания, занимающаяся экспортом хлопка в больших тюках из Египта в Европу.

– А что еще вы собираетесь делать? – сухо спросил старик.

– Все, что вы скажете и чему захотите меня научить. Вы руководите операцией, я же буду обеспечивать ее проведение. Именно поэтому я и хочу осмотреть местность, которую мне придется пересекать.

– Я сообщу вам, через какие именно пункты наши люди будут проникать на территорию Ирака и покидать ее. Мы уже многие годы пересекаем иракскую границу, причем ни иракским, ни турецким, ни иорданским, ни кувейтским властям об этом ничего не известно. Мы знаем эту местность как свои пять пальцев. Вы возглавите своих людей, но командовать, когда мы уже приступим к осуществлению операции, будут мои люди, и именно им придется пересекать иракскую границу в обоих направлениях.

– Ничего подобного не планировалось.

– Планировалось, что границу нужно будет пересечь в кратчайшее время, причем оставаясь незамеченными. Боюсь, что вам как раз будет очень трудно остаться незамеченным, и я очень сомневаюсь, что это удастся сделать людям, которых пришлет сюда Пол. За километр видно, что вы нездешний, и если вас задержат, то это может создать очень большие проблемы. Мы можем незаметно пересекать иракскую границу, потому что мы ничем не отличаемся от местных жителей, а вас будет видно так же далеко, как статую Свободы. Я не против того, чтобы вы разместили определенное количество своих людей в отдельных стратегически важных пунктах, которые я вам укажу. Что же касается упомянутой вами компании по экспорту хлопка, то мне такая известна – у меня есть такая компания, однако в данной операции мы вряд ли сможем ее использовать. Нам необходимо, чтобы наши друзья из Вашингтона разрешили нам летать на военных самолетах, находящихся на военных базах в Кувейте и Турции и периодически выполняющих рейсы в Европу. Ваши люди должны проникнуть в Кувейт и Турцию, а мы уж затем доставим их дальше, куда понадобится. Доступ к этим самолетам пусть обеспечат ваши люди, а мои туда не должны совать носа. Каждый будет действовать в пределах своей территории.

– Я так понял, что именно вы будете определять границы этих территорий.

– Видите ли, когда едешь по пустыне, то все время наталкиваешься на неизвестно откуда появляющихся бедуинов. Едешь в полной уверенности, что ты здесь один, и вдруг, бросив взгляд в сторону, обнаруживаешь, что неподалеку находятся бедуины. Откуда они взялись и давно ли едут неподалеку от тебя – этого никогда не узнаешь. Они появляются, словно из песка. Бедуины вас заметят на расстоянии в несколько километров, а вы их увидите, только когда они окажутся от вас метрах в пяти.

– А что, ваши люди – бедуины?

– Мои люди родились здесь, среди этих песков, поэтому они умеют быть незаметными. Они знают, что им делать, в каком направлении и каким способом перемещаться. Никто из них не привлечет ничьего внимания ни в Багдаде, ни в Басре, ни в Мосуле, ни в Киркуке, ни в Тикрите. Они могут проникнуть на территорию Ирака и покинуть ее с такой же легкостью, с какой вы входите в собственный дом и выходите из него. Мы проделываем все это уже много-много лет. Это моя территория, а потому я не стану по данному поводу торговаться. Или в Вашингтоне совсем уже ничего не соображают?

– Да нет, соображают. Им просто хочется контролировать проведение этой операции.

– Контролировать проведение этой операции? Это я буду контролировать ее проведение!

– Вы, безусловно, руководите ею, однако в Вашингтоне хотят иметь здесь своих людей.

– Боюсь, что, если будет не так, как я говорю, тогда вообще не может быть и речи об операции. В Вашингтоне знают, что вы самостоятельно не в состоянии пересечь ни одну границу.

– Я поговорю с Дукаисом.

– Телефон – вон там.

Майк Фернандес даже не пошевелился. Он пытался гнуть свою линию лишь потому, что ему не хотелось быть безвольной марионеткой в руках этого старика. Однако Майк знал, что Дукаис разозлится, если он ему позвонит. Указания Дукаиса были однозначными: Майку надлежало делать то, что ему скажет Альфред.

– Я поговорю с ним позже, – сказал Майк Фернандес, удивленный решительностью старика.

– Делайте что хотите, но имейте в виду: я не люблю, когда на меня давят, и если кому-то это придет в голову, он останется в проигрыше. Так было до сего дня, и так будет, пока я не умру.

Фернандес промолчал. Они померились силами, и ему теперь было ясно, что Альфред не собирается делиться даже малой частью своей власти.

Майк подумал, что разумнее всего будет примириться с таким положением вещей. В конце концов, Танненберг прав: этот регион был его территорией, к тому же здесь вот-вот должны были начаться военные действия. Операция может провалиться, если Майка Фернандеса или кого-нибудь из его людей задержат иракские власти, и Майк, в принципе, был не против того чтобы весь риск взял на себя кто-нибудь другой.

В течение следующего часа Танненберг читал ему лекцию о тактике и стратегии совместных действий. Он развернул карту и стал показывать, где должны находиться возглавляемые Майком силы поддержки, каким способом и какими путями им следует добираться до американских баз в Кувейте и Турции, каким маршрутом можно попасть в Амман и – в случае необходимости – в Египет.

– А по каким маршрутам будут двигаться ваши люди, господин Танненберг?

– Этого я вам не скажу. Сообщить эту информацию вам – все равно что разместить ее на всеобщее обозрение в Интернете.

– Вы мне не доверяете? – спросил Майк Фернандес.

– Я никому не доверяю, но в данном случае речь идет не о доверии. Вы доложите о моем плане Полу Дукаису, и если я сообщу вам, по каким маршрутам будут двигаться мои люди, вы, естественно, расскажете ему и об этом, а я категорически против того, чтобы эта информация попала в чужие руки. Друг мой, пересекать границы стран Ближнего Востока так, чтобы этого никто не заметил, – это мой бизнес. Мой! Именно поэтому я рассказал вам ровно столько, сколько вам необходимо знать, и не больше.

Майк, в общем-то, именно на такой ответ и рассчитывал. Он понимал, что старик не уступит и что из него больше ничего не вытянуть, однако все же решил попытаться это сделать.

– Но вы уже сообщили мне координаты тех мест, где должны будут ждать мои люди…

– Да, это так, но если вы попытаетесь, изучив эти координаты прийти к каким-то выводам, то непременно ошибетесь, можете мне поверить.

– Ну ладно, господин Танненберг. Я вижу, что вести с вами переговоры не так-то просто.

– Как раз наоборот, вести со мной переговоры очень даже просто. Я всего лишь хочу, чтобы мои партнеры понимали, что им надлежит делать. Вы выполняйте свою задачу, а я буду выполнять свою, и тогда сделку можно считать заключенной. Это ведь не прогулка, организованная ради приобретения новых друзей, а потому нет необходимости в том, чтобы вы рассказывали мне, как ваше руководство собирается убедить ребят из Пентагона обеспечить вам доступ к самолетам. Но и я не собираюсь рассказывать вам, сколько моих людей будет участвовать в этой операции и где именно они будут пересекать иракскую границу. Однако я сообщу о тех людях, с которыми вам придется контактировать.

– Вы мне это сообщите? – с иронией в голосе спросил Фернандес.

– Да, сообщу, потому что вы не имеете ни малейшего представления о том, как вам добираться от указанных мною пунктов до американских военных баз. Ваших людей будут сопровождать мои люди – главным образом для подстраховки.

– И сколько же людей у меня должно быть?

– Не больше двадцати человек. Желательно, чтобы они говорили не только по-английски.

– Вы имеете в виду арабский язык?

– Да, именно этот язык я имею в виду.

– Сомневаюсь, что мы сможем выполнить ваше пожелание.

– А вы попытайтесь.

– Я доложу об этом мистеру Дукаису.

– Он уже знает, какие требования предъявляются к людям, привлекаемым к данной операции. Именно поэтому он и выбрал вас.

* * *

Спускаясь по трапу, они ощутили сухой жар пустыни. Марта улыбнулась от избытка чувств: ей нравился Восток. Фабиану показалось, что ему не хватает воздуха, и он ускорил шаг, направляясь к зданию аэропорта Аммана.

Когда они стояли у ленты-транспортера в ожидании своего багажа, к ним подошел высокий смуглый мужчина. Он обратился к ним на безукоризненном испанском языке.

– Сеньор Тудела?

– Да, это я.

Мужчина крепко и решительно пожал Фабиану руку.

– Я – Хайдар Аннасир. Меня прислал Ахмед Хусейни.

– А-а! – произнес Фабиан, не сообразив, что ему на это сказать.

Марта не обратила внимания на то, что Хайдар не поприветствовал ее, и – к его удивлению – сама протянула ему руку.

– Моя фамилия Гомес. Я – преподаватель университета. Как поживаете?

– Добро пожаловать, сеньора Гомес, – сказал Хайдар Аннасир, слегка кивнув, и пожал руку Марты.

– А сеньора Танненберг не приехала? – спросила Марта.

– Нет. Сеньора Танненберг находится в Сафране, она ждет вас там. Сейчас нам нужно, прежде всего, забрать со склада таможни все, что вы привезли с собой. Дайте мне квитанции, я позабочусь, чтобы все ваши ящики и тюки забрали и разместили на грузовиках, – сказал Аннасир.

– Мы отправимся прямо в Сафран? – поинтересовался Фабиан.

– Нет. Мы зарезервировали для вас номера в отеле «Марриот». Этой ночью вы там отдохнете, а завтра мы пересечем иракскую границу и прибудем в Багдад, а оттуда на вертолете – в Сафран. Надеюсь, что через пару дней вы сможете встретиться с сеньорой Танненберг, – пояснил Хайдар Аннасир.

Фабиану и Марте пришлось пройти через все таможенные формальности, правда, без особых проблем, потому что одного присутствия Хайдара оказалось вполне достаточно для того, чтобы чиновники не очень придирались к иностранцам. Археологи внимательно наблюдали за тем, как их багаж размещали на трех автомобилях, ожидавших в зоне погрузки аэропорта. После этого Марту и Фабиана отвезли в отель. Хайдар объявил, что вернется к началу ужина, чтобы составить им компанию, а пока предложил им отдохнуть. На следующий день им предстояло отправиться в путь очень рано, часов в пять утра.

– Ну и как тебе этот персонаж? – спросил Фабиан у Марты, когда они спустились в бар.

– Любезный человек и толковый помощник.

– Да и по-испански говорит, как настоящий испанец.

– Да. Он, по всей видимости, учился в Испании. Сегодня за ужином выясним, в каком университете он учился и что именно изучал.

– Он тебя вначале просто проигнорировал.

– Да, он обратился к тебе. Ты мужчина, а потому он должен был общаться именно с тобой. Но он привыкнет и меня принимать во внимание.

– Но ты меня удивила тем, что все же не позволила ему тебя проигнорировать.

– Он так вел себя без какого-либо злого умысла. Все дело в традициях, в воспитании. Но ты-то хоть не думай, что вы, мужчины, чем-то лучше нас, женщин, – смеясь, сказала Марта.

– Ну, мы старательно работали над собой и прилагали огромные усилия, чтобы хотя бы достичь уровня женщин, которые, как известно, – сверхчеловеки.

– Ницше, конечно же, имел в виду свою сестру, когда рассуждал о женщине как о сверхчеловеке. Если же говорить серьезно, так как я часто приезжаю сюда, на Восток, я уже привыкла, что местные жители ведут себя именно так. Но пройдет несколько дней, и этот человек осознает, что бразды правления находятся в моих руках.

– А-а, ты уже мечтаешь захватить власть! Спасибо, что хоть поставила меня в известность.

Они продолжали шутить, попивая виски со льдом и ожидая, когда придет Хайдар Аннасир. Тот, как и обещал, появился ровно в восемь тридцать.

«Неплохо», – подумала Марта, критически рассматривая Хайдара, пока он шел к ним через зал.

На Хайдаре был хорошо скроенный темно-синий костюм и галстук от «Гермес» с маленькими слониками.

«Галстук со слониками – это так старомодно, но, тем не менее, элегантно», – мысленно отметила Марта, стараясь при этом не улыбаться, чтобы не смутить Хайдара, толком еще не понявшего, как вести себя с этими иностранцами.

Он повез их ужинать в ресторан, находившийся в том районе Аммана, где проживали в основном приезжие из стран Запада В этом ресторане можно было увидеть и иностранцев, находившихся в столице Хашимитского королевства по делам, и иорданских бизнесменов и политиков.

Фабиан и Марта позволили Хайдару самому заказать ужин подошедшему к их столику хозяину ресторана, стараясь не открывать до поры до времени, что умеют говорить по-арабски.

– Интересно, а где вы так хорошо научились говорить по-испански? – спросил Фабиан.

Хайдара, похоже, смутил этот вопрос, но он, тем не менее, вежливо ответил:

– Я окончил экономический факультет университета Комплутенсе в Мадриде. Испанское правительство всегда довольно щедро предоставляло иорданским студентам стипендии на обучение в вашей стране. Я прожил в Мадриде шесть лет.

– А в какое время? – поинтересовалась Марта.

– С восьмидесятого по восемьдесят шестой год.

– Это было очень интересное время, – сказала Марта, надеясь разговорить Хайдара.

– Да, как раз тогда у вас закончился переходный период и к власти пришло первое правительство, сформированное социалистами.

– Какими молодыми мы тогда были! – воскликнул Фабиан.

– Скажите, а вы работаете на сеньору Танненберг? – напрямик спросила Марта.

– Нет, не совсем так. Я работаю на ее дедушку. Руковожу представительством сеньора Танненберга в Аммане, – ответил Хайдар, явно чувствуя себя неловко.

– Сеньор Танненберг – археолог? – продолжала расспрашивать Марта, не обращая внимания на то, что ее вопросы были явно не по душе Хайдару.

– Он – бизнесмен.

– Д-а! Я, по-моему, слышал, что он был сколько-то лет назад в Харране и нашел там глиняные таблички, информация о которых вызвала большой интерес у археологов, – сказал Фабиан.

– Мне жаль, но мне об этом ничего неизвестно. Хотя я и работаю на. сеньора Танненберга, но не имею никакого представления о том, чем он занимался на протяжении своей жизни, так как работаю у него не так давно, – уже довольно угрюмо ответил Хайдар.

– А не будет слишком невежливым спросить, в чем заключаются деловые интересы сеньора Танненберга?

Вопрос Марты явно огорошил Хайдара, который не ожидал, что ему могут устроить настоящий допрос.

– У сеньора Танненберга имеются различные предприятия, он человек уважаемый, и больше всего он ценит в людях тактичность, – ответил Хайдар, постепенно начиная раздражаться.

– Его внучка – известный в Ираке археолог? – не унималась Марта.

– Я очень мало знаком с сеньорой Танненберг. Знаю только, что она является высококвалифицированным специалистом в своей области и замужем за уважаемым профессором Багдадского университета. Однако я думаю, что все эти вопросы вы сможете задать ей самой, когда приедете в Сафран.

Фабиан и Марта, быстро переглянувшись, без слов решили больше не расспрашивать Хайдара о Танненбергах. Они и так уже повели себя весьма бестактно по отношению к этому человеку. Они ведь были на Востоке, а здесь не принято задавать прямых вопросов, иначе можно оскорбить собеседника.

Вы будете вместе с нами в Сафране? – поинтересовался Фабиан.

– Я буду в вашем распоряжении в течение всего времени проведения раскопок. Не знаю, придется мне при этом находиться в Шафране или в Багдаде. Я буду там, где во мне будут нуждаться.

Сопроводив Фабиана и Марту в отель, Хайдар напомнил, что завтра утром, в пять часов, заедет за ними. Грузовики с их имуществом уже выехали в Сафран.

– Мы его немножко напрягли, – сказал Фабиан, после того как они расстались с Хайдаром у дверей лифта.

– Да, ему пришлось несладко. Но ничего страшного. Я просто очень хочу знать, с какой экспедицией и когда этот загадочный Танненберг проводил раскопки в Харране. Я ведь, как тебе известно, тоже участвовала в раскопках в том районе. Перед отъездом сюда я собрала информацию обо всех археологических экспедициях, работавших в Харране, и что-то я не обнаружила среди их участников никакого Танненберга.

– Одному черту известно, проводил ли этот старик раскопки в каком-либо месте, кроме собственного сада. Может, он купил эти глиняные таблички у какого-нибудь жулика.

– И мне приходила в голову такая мысль. Однако со мной происходит то же самое, что и с твоим другом Ивом: я сгораю от любопытства и хочу узнать как можно больше о дедушке Клары Танненберг.

Путешествие в Багдад было очень утомительным из-за сильной жары. В столице Ирака особенно было заметно, что страна находится в состоянии блокады. Бросалась в глаза повсеместная нищета, как будто преуспевающий средний класс Ирака в одно мгновение испарился.

В вертолете Марте стало дурно, и, несмотря на попытки Фабиана ей помочь, она не смогла сдержать рвоту.

Когда они прибыли в Сафран, Марта была бледной и чувствовала себя изнуренной, однако знала, что ей необходимо держать себя в руках, потому что пройдет еще несколько часов, прежде чем они смогут как следует отдохнуть.

Марта не ожидала, что у Клары Танненберг такая внешность. Это была смуглая, среднего роста женщина, с глазами голубовато-стального цвета. Клара была красивой, вернее, просто красавицей!

Клара тоже бросила на Марту оценивающий взгляд. Она подумала, что этой женщине, наверное, уже за сорок – скорей всего, сорок пять лет. Клара заметила, что Марта держится самоуверенно, как большинство женщин Запада, которые всего в своей жизни добиваются сами и потому не позволяют кому-либо указывать им, что они могут делать, а чего не могут. А еще Клара мысленно отметила, что Марта – привлекательная женщина: черноволосая, высокая, с карими глазами. У нее были гладкие волосы до плеч и ухоженные ногти.

Клара всегда обращала внимание на руки женщин. Она научилась этому у своей бабушки, которая говорила, что по рукам можно определить, с какой женщиной имеешь дело. Это правило всегда срабатывало: руки любой женщины и в самом деле отражали ее душевное состояние и социальное положение. Руки Марты были худенькими, можно сказать, костлявыми, со свежим маникюром, причем ногти были накрашены прозрачным лаком, лишь придававшим им блеск.

После обмена приветствиями и соответствующими случаю любезностями Клара сообщила Фабиану и Марте, что грузовики со снаряжением уже прибыли в Сафран, но их еще не успели разгрузить.

– Вы можете устроиться на ночь в доме кого-нибудь из местных жителей или же, если хотите, в уже установленных палатках. Мы начали строить несколько глиняных домов, правда, очень простых. Такие дома строили в Месопотамии много веков назад и до сих пор еще строят в местных деревнях. Некоторые дома для экспедиции уже готовы, однако из Багдада еще не привезли матрацы и другие принадлежности. Думаю, их подвезут через пару дней. В этих домах мы сможем разместить если не всех участников экспедиции, то, по крайней мере, большую их часть. Жить здесь будем хотя и без роскоши, но, надеюсь, достаточно комфортно.

– А можно нам осмотреть окрестности? – спросил Фабиан.

– Хотите взглянуть на то место, где мы обнаружили развалины здания?

Да, именно его я и хотел увидеть, – ответил Фабиан, используя при этом самую очаровательную из своих улыбок.

Хорошо, я распоряжусь, чтобы ваш багаж разместили в домах, где вы будете жить, а мы пройдемся пешком к развалинам. Это недалеко отсюда, к тому же сегодня не очень жарко, – сказала Клара.

– Если не возражаете, – вмешалась Марта, – я предпочла бы отправиться туда на автомобиле. У меня во время перелета кружилась голова, и я себя не очень хорошо чувствую.

– Может, вам лучше остаться здесь? – спросила Клара. – Если вам что-нибудь нужно, скажите.

– Нет, я просто хотела бы выпить воды и чуть-чуть отдохнуть, – сказала Марта. – А еще, если возможно, пока не передвигаться пешком.

Клара отдала распоряжения, и через секунду багаж Марты перенесли в дом старосты деревни, а багаж Фабиана – в один из соседних домов.

Марта использовала это время для того, чтобы попить воды и немного отдохнуть. Затем они втроем поехали на джипе в то место, где им предстояло трудиться ближайшие несколько месяцев.

Фабиан соскочил на песок еще до того, как автомобиль полностью остановился. Затем он начал ходить взад-вперед, периодически останавливаясь и осматривая участок, на котором разорвалась бомба, оставившая после себя груды обломков.

– Я вижу, вы уже начали расчищать этот участок, – сказал Фабиан.

– Да, – ответила Клара. – Мы полагаем, что это – крыша некоего здания, а то, что мы видим через вон тот пролом, – помещение, в котором, по всей видимости, хранились глиняные таблички. Отсюда такое большое количество обломков. Это сооружение, скорее всего, было храмом-дворцом.

– Нет никаких сведений о том, что когда-то в этом районе, неподалеку от Ура, находился храм, – сказал Фабиан.

– Да, это правда, однако позвольте вам напомнить, что ценность любого открытия как раз и заключается в том, чтобы обнаружить нечто такое, о существовании чего в конкретном месте ничто не свидетельствовало бы. Если мы перекопаем территорию Ирака вдоль и поперек, то наверняка найдем десятки храмов-дворцов, поскольку они в древние времена являлись центрами разных по площади регионов, – сказала Клара.

Марта тем временем отошла в сторону, стараясь найти такое место, с которого открывался бы хороший вид на всю зону раскопок. Фабиан и Клара посмотрели вслед Марте, но не стали ей мешать.

– Она – ваша супруга? – спросила Клара.

– Марта? Вовсе нет. Она преподает археологию в том же университете, что и я – университете Комплутенсе в Мадриде. У нее большой опыт проведения раскопок. Несколько лет назад она была в районе Харрана, где ваш дедушка нашел те загадочные таблички.

Клара промолчала: дедушка строго-настрого запретил ей что-либо о нем рассказывать. Она не должна была ничего говорить, как бы ни пытались у нее выведать, когда именно и в связи с чем он находился в Харране. Поэтому Клара решила направить разговор в другое русло.

– Вы очень храбрые люди, раз решились приехать в Ирак в столь непростой для страны момент.

– Мы надеемся, что все закончится благополучно. Хотя, конечно, будет нелегко работать по такому плотному графику.

– Да уж. Иракцы считают, что Буш все-таки нанесет удар по владениям Саддама.

– Боюсь, они правы. Война уже, можно сказать, объявлена, и как только военные будут готовы, Буш прикажет напасть на Ирак. Думаю, это произойдет месяцев через шесть или семь, не позже.

– А почему Испания поддерживает Буша в его нападках на Ирак?

– Не отождествляйте Испанию с нашим нынешним правительством. Испанцы в большинстве своем против войны, потому что не считают доводы Буша достаточно убедительными.

– Тогда почему они не поднимут восстание?

Фабиан расхохотался.

– Забавно, что вы спрашиваете меня, почему мы не поднимаем восстание, а сами при этом терпите диктатуру Саддама. Я, знаете ли, не разделяю позицию своего правительства, которое поддерживает Соединенные Штаты в их противостоянии с Ираком. Впрочем, я не согласен с ним и по многим другим вопросам. Должен заметить, что наше правительство избирается демократическим путем, то есть я хочу сказать, что мы можем просто «прокатить» это правительство на следующих выборах.

– Иракцы любят Саддама, – заявила Клара.

– Нет, они его не любят, и когда он слетит со своего трона – а ведь слетит! – его будут пытаться защищать лишь немногие прихлебатели нынешнего режима. Диктаторов терпят, но их никто никогда не любит – даже те, кто благоденствует при диктаторском режиме. Единственное, что останется от Саддама, – так это память о его произволе. Так что позвольте мне внести некоторую ясность: то, что мы против войны, вовсе не означает что мы поддерживаем Саддама. Саддам воплощает в себе все что ненавистно любому демократу: он – кровавый диктатор и его руки в крови иракцев, не побоявшихся выступить против него, и курдов, которых он убил великое множество. Нам наплевать и на Саддама, и на его дальнейшую судьбу, – продолжал Фабиан. – Мы выступаем против войны, потому что считаем: даже и одной-единственной человеческой жизнью не стоит жертвовать ради того, чтобы отстранить кого-то от власти, а еще потому, что эта война развязывается с корыстной целью – завладеть нефтью Ирака. США стремятся получить контроль над источниками энергии, потому что чувствуют, как им уже дышит в гриву китайский исполин! Однако, опять же, не заблуждайтесь относительно нас: хотя мы и против войны, мы, тем не менее, ненавидим Саддама.

– А вы ведь даже не поинтересовались, являюсь ли я убежденной сторонницей Саддама, – упрекнула Фабиана Клара.

– А для меня это не имеет значения, пусть даже вы и являетесь его сторонницей. Что вы со мной можете сделать? Прикажете этим солдатам меня арестовать? Легко догадаться, что, раз вы, живя в Ираке, пребываете в благополучии и достатке, значит, лояльно относитесь к режиму Саддама. Мы не смогли бы проводить здесь раскопки, если бы ваш дедушка не был очень влиятельным человеком в этой стране, а потому мы не питаем на этот счет никаких иллюзий. Но и вы не надейтесь, что мы, приехав сюда, станем кланяться Саддаму и петь хвалебные гимны его режиму. Он – диктатор и вызывает у нас отвращение.

– Но вы, тем не менее, приехали сюда проводить раскопки. – Мы будем проводить раскопки, если нам удастся не участвовать в политических разборках. Мы приехали сюда в довольно сложный период, и не думайте, что нам легко было принять такое решение. Наш приезд может быть использован кое-кем для того, чтобы убедить общественность в том, что мы лояльно относимся к Саддаму, а это уже серьезно. В действительности мы просто не устояли перед соблазном проверить, есть ли какие-либо реальные основания для тех заявлений, которые вы сделали на конгрессе в Риме. Мы будем здесь работать не покладая рук, от зари до зари, и если мы даже и не успеем выполнить поставленную задачу, мы, по крайней мере, будем знать, что все-таки попытались это сделать. Мы, будучи археологами, просто не могли не воспользоваться такой возможностью.

– Вы – друг Ива Пико?

– Да, мы с ним дружим уже давно. Он хоть и чудак, но, пожалуй, в хорошем смысле этого слова, и, конечно, только такой человек, как он, смог убедить нас рискнуть своими жизнями, отправившись в эту дыру, – сказал Фабиан и стал смотреть по сторонам, ища взглядом Марту.

– А сколько археологов будет участвовать в экспедиции?

– К сожалению, меньше чем необходимо. В нашей бригаде людей явно недостаточно для выполнения той работы, за которую мы взялись. Приедут два специалиста по магнитному поиску, специалист по археозоологии, еще один – по анатолистике, семь археологов, специализирующихся по Месопотамии, – помимо Марты, Ива и меня – и несколько студентов последних курсов археологических факультетов. В общей сложности нас будет тридцать пять человек.

Клара не смогла сдержать разочарования, и у нее на лице появилась недовольная гримаса: она-то надеялась, что Пико сумеет собрать для экспедиции гораздо больше специалистов. Фабиан, заметив это, разозлился.

– По зубам – так по зубам, как говорят в подобных ситуациях у нас в Испании, имея в виду, что могло быть и хуже. То, что сюда приедут работать целых тридцать пять человек, – почти чудо, и этим мы обязаны Иву. Его могут стереть в порошок за такие дела, причем не только за эту авантюру, но и за то, что из-за него мы все оставили работу, и не подумайте, что очень просто отпрашиваться у декана в сентябре, когда только-только начался новый учебный год. В общем, все мы, согласившись поехать в Ирак, в каком-то смысле пожертвовали собой, потому что понимаем: У нас очень мало шансов найти здесь что-нибудь такое, ради чего стоило тратить свое время и рисковать профессиональной карьерой.

– Не надо представлять все так, будто вы мне делаете огромное одолжение! – раздраженно воскликнула Клара. – Если вы сюда приехали, то только потому, что верите в возможность что-то найти в этих местах, в противном случае вас бы здесь не было!

Марта как раз подошла к ним и даже услышала конец разговора.

– Что у вас тут происходит? – спросила она.

– Обмен мнениями, – ответил Фабиан.

Клара, ничего не сказав, опустила взгляд и глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Она не могла позволить себе проявить характер, тем более перед началом раскопок. Она вдруг почувствовала, как ей не хватает Ахмеда: уж он-то умел общаться с людьми и высказывал свое мнение, не вызывая у них негативной реакции, но при этом не уступал своих позиций.

– Прекрасно! – воскликнула Марта. – Я осмотрела весь участок. Тут много интересного. На какое количество рабочих мы можем рассчитывать?

– Будет около ста человек. Пятьдесят местных, из Сафрана, а остальных наберем в соседних деревнях.

– Нужно больше. Мы не сможем охватить весь этот участок, если у нас не будет достаточного количества рабочих рук. А что там – дома, которые вы строите для бригады? – спросила Марта, махнув рукой в сторону построек.

– Да. До них отсюда метров триста, это не очень далеко. Таким образом, мы будем жить рядом с местом проведения раскопок, и нам не потребуются автомобили для перевозки людей к месту работы, – ответила Клара.

– Мы привезем сюда очень удобные палатки. По моему мнению, рабочим следует закончить строительство тех домов, которые они уже начали возводить, чтобы не бросать их недостроенными, но пусть они лучше уже сейчас занимаются непосредственно раскопками.

Тон, каким это было сказано, не допускал возражений.

– Уже сейчас? До прибытия основного состава экспедиции? – удивленно спросил Фабиан.

– Да. У нас очень мало времени. Откровенно говоря, я не очень-то верю, что мы сможем выполнить всю запланированную работу в такие сжатые сроки, а потому начинать нужно уже сейчас. Раскопки давайте начнем завтра. А сегодня, если не возражаете, мы по возвращении в деревню соберем жителей и объясним им особенности той работы, которую им предстоит выполнять. Необходимо как можно лучше подготовить зону раскопок к приезду Ива и остальной бригады. Согласны?

– Ну, ты здесь командир, – откликнулся Фабиан.

– Что касается меня, то я согласна, – сказала Клара.

– Вот и хорошо. А сейчас поговорим о том, как мы спланируем проведение тех работ, к которым, с моей точки зрения, уже можем приступать…

18

Ганс Гауссер решительно вошел в огромный вестибюль современного здания, расположенного в самом центре Лондона. На вывеске были указаны названия десятков организаций, чьи офисы находилась в этом гигантском сооружении из стекла и стали. Гауссер поискал взглядом название «Глоубал Груп», хотя уже знал, что это агентство находится на седьмом этаже. Затем он направился к лифту, чувствуя неприятное покалывание в желудке.

Выдающийся профессор, занимающийся вопросами квантовой физики, пришел сюда, чтобы нанять киллера, который должен будет убить указанного ему человека и всех его ближайших родственников, независимо от того, кто они такие и сколько их всего. Гауссер не чувствовал к ним ни малейшей жалости – его беспокоило лишь одно: сумеет ли он договориться с человеком, с которым ему сейчас предстояло встретиться.

Офис агентства «Глоубал Груп» ничем не отличался от офисов подобных организаций: стены светло-серого цвета, белые потолки, современная мебель, картины в стиле абстракционизма, нарисованные никому не известными художниками, элегантно одетые и исключительно любезные секретарши.

Том Мартин сразу же принял Гауссера. Он встретил потенциального клиента в дверях и, пожав руку, пригласил пройти в свой кабинет «чг просторную комнату с кожаными креслами, красивыми книжными шкафами светлого цвета, занимавшими практически все свободное место у стен, и огромным окном, из которого открывался вид на старый Лондон и неторопливо текущую Темзу. В кабинете не было абсолютно никаких личных предметов: ни фотографий, ни памятных сувениров. На громадном столе из стекла и стали стоял суперсовременный телефон и персональный компьютер, но нигде не было видно ни единого листа бумаги.

Когда они оба уселись в кресла и перед ними на столик поставили чашечки с кофе, Том Мартин с любопытством взглянул на явившегося к нему старика, у которого был несколько растерянный вид.

– Итак, расскажите, чем я могу вам помочь…

– Я не стану впустую тратить ваше время. Мне известно, что вы посылаете своих людей выполнять весьма специфические задания в разные «горячие точки». У вас в распоряжении имеется своего рода небольшое войско, и ваши бойцы действуют группами или же в одиночку. Я знаю, что ваш бизнес – обеспечивать безопасность, но он – если мы обойдемся без эвфемизмов – также заключается и в том, чтобы убивать. Ваши люди убивают других людей, чтобы защитить ваших клиентов или же их материальные интересы, связанные с недвижимостью, нефтяными месторождениями или чем-то там еще.

Том Мартин слушал старика со смешанным чувством растерянности и живого любопытства и думал: «К чему это он клонит?»

– Мистер Мартин, я хочу нанять кого-нибудь из ваших агентов, чтобы он убил некоего человека. Точнее, ему придется убить нескольких человек, но я пока еще не знаю, скольких именно – двоих, троих, пятерых… Возможно, их окажется больше.

Владелец агентства «Глоубал Груп» не смог скрыть удивления, которое у него вызвали слова этого посетителя – старичка благопристойного вида. Он несколько дней назад, назвавшись господином Бертоном, обратился к нему с просьбой о встрече, а теперь сидел напротив него в кресле и с невозмутимым видом просил предоставить ему наемных убийц. Вот так старик!

– Извините, мистер Бертон… Ведь ваша фамилия Бертон?

– Да, называйте меня так, – сказал профессор Гауссер.

– Значит, это не ваша настоящая фамилия… Мне. в общем-то, необходимо знать, кто мои клиенты…

– Вам необходимо знать, что вам заплатят, и заплатят хорошо. Я же вам заплачу очень хорошо.

– Если я правильно понял, вы хотите кого-то убить. А почему?

– Вот это не ваше дело. Предположим, есть некий человек, чьи интересы вступили в противоречие с моими интересами и интересами кое-кого из моих друзей, и этот человек не постеснялся использовать против нас самые жесткие методы. Поэтому нам необходимо его устранить.

– Вы упоминали и о других людях, которых вам хотелось бы устранить. Кто они?

– Его потомки. Все, кого вам удастся обнаружить.

Том Мартин некоторое время молчал, пораженный спокойствием, с каким такой безобидный с виду старичок просил его организовать несколько убийств. Он говорил об этом таким тоном, каким просят чашечку кофе в баре или здороваются утром с вахтером: любезно и как бы между прочим.

– А вы не можете рассказать мне, что именно совершил этот человек и почему необходимо истребить всех его потомков?

– Нет, не могу. Скажите, беретесь ли вы за эту работу, и если да, то во что мне это обойдется?

– Послушайте, у меня не агентство наемных убийц, а потому…

– Да ладно, мистер Мартин, я знаю, чем вы занимаетесь!

Люди, имеющие отношение к вашей сфере деятельности, считают вас лучшим в этом бизнесе и хвалят за осмотрительность. Мне посоветовали изложить вам мои требования без обиняков – что я сейчас, собственно, и сделал.

– Хотелось бы знать, кто вам порекомендовал мое агентство.

– Один наш общий знакомый. Человек, который вас знает и весьма доволен сотрудничеством с вами.

– И этот человек вам сказал, что я сотрудничаю с наемными убийцами?

– Мистер Мартин, вы меня не знаете и поэтому не доверяете мне. Это естественно. Но как вы назовете то, что делают ваши люди на алмазных копях? Ведь они стреляют из пулеметов по какому-нибудь злосчастному негру, который слишком близко подошел к ограждению! И что вы мне скажете о группах телохранителей которые охраняют богатых бизнесменов и, не задумываясь, нажимают на спусковой крючок по знаку руководителя группы?

– Мне необходимо знать, кто вы такой, или же мне вас кто-нибудь должен порекомендовать…

– Боюсь, что не будет никаких рекомендаций. Если вы опасаетесь ловушки, можете не переживать. Я уже старик, мне не так много осталось жить на белом свете, и я хочу потратить остаток жизни на то, чтобы рассчитаться по одному старому долгу. Именно для этого мне нужны люди, способные убивать.

Том Мартин некоторое время молча рассматривал старика, который с таким апломбом и без ненужных разглагольствований просил его организовать убийство. Нет, сидевший перед Мартином старик не был полицейским – в этом Мартин был уверен. Наконец любопытство победило, и, вопреки своим правилам, он решил рискнуть.

– Кто тот человек, которого вы хотите убить?

– А вы беретесь за эту работу?

– Скажите мне, кто он и где находится.

– Сколько вы просите за эту работу?

– Наш подход таков: нам придется провести разведку на месте и затем уже решать, каким образом выполнить эту работу и сколько взять за нее денег. Но в любом случае это будет стоить очень дорого.

– Миллион евро за этого человека и еще один миллион за его ближайших родственников?…

Президент агентства «Глоубал Груп» замер от удивления: либо старик пытался прельстить его такими деньгами, либо он просто не имел никакого представления о существующих расценках.

– А вы располагаете такой суммой?

– У меня сейчас с собой триста тысяч евро. Если мы заключим сделку, я тут же вам их отдам. Остальное – после выполнения работы.

– Кого вы хотите убить? Саддама Хусейна?

– Нет.

– Кто же этот человек? У вас есть его недавние фото?

– Нет, у меня нет его фотографий. Он, насколько я знаю, – старик, старше меня, ему где-то под девяносто. Он живет в Ираке.

– В Ираке? – еще больше удивился Мартин.

– Да, думаю, что в Ираке. По крайней мере, там у одного из его родственников есть дом. Вот фотографии этого дома. Не знаю, живет он там или нет, но человек, который проживает в этом доме, – наверняка его родственник. Это женщина, и она тоже должна умереть, но сначала нужно через нее выйти на того человека, о котором я говорил.

Том Мартин взял фотографии Золотого дома, сделанные в Ираке агентами Луки Марини, и внимательно их изучил. Судя по фотографиям, дом, построенный в колониальном стиле, был довольно хорошо защищен.

На некоторых фотографиях была изображена симпатичная молодая женщина, одетая по-европейски, а рядом с ней – еще одна, пожилая женщина, с головы до пят укутанная в темные одеяния.

– Это Багдад? – спросил Мартин.

– Да, это Багдад.

– И это та самая женщина, которая… – интонация голоса Мартина была скорее утвердительной, чем вопросительной.

– Да. Думаю, что она – близкая родственница того человека, который должен умереть. У них одна и та же фамилия. Через эту женщину можно выйти на него.

– И какая же это фамилия?

– Танненберг.

Президент агентства «Глоубал Груп» какое-то время молчал. Он уже не первый раз слышал эту фамилию. Совсем недавно друг Мартина Пол Дукаис просил подыскать людей, которых можно было бы внедрить в состав археологической экспедиции, организуемой женщиной по фамилии Танненберг. Эта женщина, как догадался Мартин, хотела завладеть чем-то таким, что принадлежало не ей – по крайней мере, не ей одной.

По всей видимости, у этих Танненбергов было много врагов замышляющих убрать их всех со своего пути. Хотел ли сидящий сейчас перед Мартином старик добиться того же, что и Дукаис или у него были совсем другие цели?

– Вы беретесь за эту работу?

– Да.

– Хорошо. Тогда давайте подпишем контракт.

– Мистер… мистер Бертон, мы не подписываем контрактов.

– Без подписанного контракта я не дам вам ни одного евро.

– Тогда мы подпишем контракт общего содержания, скажем, о проведении расследования относительно определенного лица в определенном месте…

– Хорошо, но без указания имени этого лица. Мне необходима конфиденциальность.

– Вы требуете многого…

– Но я и плачу много. Я знаю, что сумма, которую я намереваюсь вам заплатить, значительно превышает ту, которую вы обычно требуете за работу такого рода. Поэтому за два миллиона евро вы сделаете все именно так, как я захочу.

– Конечна сделаю.

– И еще один важный момент, мистер Мартин. Я знаю, что в вашем деле вам нет равных. По крайней мере, так о вас говорят. И если я вам плачу столь щедро, я рассчитываю, что с вашей стороны не будет обмана и дело вы не провалите. Если вы меня обманете, то у меня и у моих друзей хватит денег, чтобы при необходимости достать вас хоть из-под земли. Всегда можно найти кого-нибудь, кто согласится выполнить подобного рода работу, в том числе и среди вашего окружения.

– Я вам не советую мне угрожать, – произнес Том Мартин очень серьезным тоном. – Не надо со мной так обращаться, иначе я просто прекращу этот разговор.

– Я вам вовсе не угрожаю. Я всего лишь хочу, чтобы все было абсолютно ясно с самого начала. В моем возрасте деньги, которые у меня есть, мне уже не на что тратить, да и с собой в могилу я их не заберу. Поэтому я решил использовать их для выполнения своей последней в жизни воли – что я, собственно, сейчас и делаю.

– Мистер Бертон, или как там вас зовут, в моем бизнесе не принято обманывать своих клиентов. Тот, кто станет это делать, очень быстро прогорит.

Ганс Гауссер сообщил своему собеседнику всю, какую знал, информацию по существу их сделки. Сведений было немного, потому что Танненбергу очень быстро удалось обнаружить людей Марини, и они не успели узнать достаточно о том, кто – кроме той женщины, ее мужа и нескольких слуг – живет в изображенном на фотографиях доме желтого цвета.

Двумя часами позже Гауссер вышел из офиса агентства «Глоубал Труп». Он чувствовал себя удовлетворенным, потому что интуиция подсказывала ему: час отмщения уже близок.

Он шел по улицам наугад, будучи абсолютно уверенным в том, что Мартин отправил своих людей проследить за ним. Он зашел в отель «Клэридж» и направился в ресторан, где пообедал, хотя и без особого аппетита. Затем он вышел в вестибюль, зашел в лифт и нажал кнопку четвертого этажа: пусть те, кто за ним следит, думают, что он остановился в этом отеле. Выйдя из лифта, он спустился по лестнице на второй этаж, снова вызвал лифт и опустился на нем в подземный гараж.

Удивленный вахтер спросил у Гауссера, где находится его автомобиль, но Гауссер вместо ответа лишь улыбнулся, показывая, что ничего не понимает. Благодаря своему возрасту он казался абсолютно безобидным человеком. Неторопливо пройдя через гараж, он вышел из него по дороге, предназначенной для автомобилей. Свернув за ближайший угол, он отошел подальше от отеля, сел в первое попавшееся такси и попросил отвезти его в аэропорт. У него был билет на самолет, через несколько часов вылетающий в Гамбург. Оттуда он собирался лететь в Берлин, а оттуда уже домой, в Бонн. Гауссер не знал, удалось ли ему сбить со следа людей Тома Мартина, но он, по крайней мере, весьма усложнил им задачу.

– Это я.

Карло Чиприани узнал голос своего друга. Ему уже было известно, что тот ему позвонит, потому что он недавно получил по электронной почте зашифрованное сообщение. Он тоже отправил соответствующее сообщение, в котором указал номер мобильного телефона, по которому с ним можно было связаться и который затем будет выброшен в мусорное ведро. Sim-карту от этого телефона Карло собирался бросить в Тибр.

– Все прошло хорошо. Он согласился и сразу же принялся за дело.

– У тебя с ним не возникло никаких проблем?

– Он очень удивился, однако господин Бертон был достаточно убедительным. – Ганс Гауссер хихикнул.

– Когда он тебе сообщит о первых результатах?

– Через пару недель. Ему нужно сформировать группу, организовать ее отправку… На это требуется время.

– Хоть бы у нас получилось! – воскликнул Карло.

– Мы делаем то, что должны делать, и можем при этом в чем-то ошибаться. Но главное – это твердо идти к своей цели.

Карло услышал, как на том конце линии связи чей-то беспристрастный голос пригласил на посадку пассажиров, вылетающих в Берлин.

– Я тебе позвоню, как только у меня появятся какие-нибудь новости. Аты переговори с остальными, – сказал на прощание Ганс Гауссер.

– Хорошо, – отозвался Чиприани.

Ганс Гауссер повесил трубку в телефонной будке, из которой он звонил.

Только что объявили посадку на самолет до Берлина. Прилетев туда, Ганс позвонит Берте. Дочь была обеспокоена его участившимися в последнее время поездками и всячески пыталась выведать у него, чем это вызвано. Он ей соврал, что едет на встречу с такими же профессорами-пенсионерами, как и он сам, но Берта ему не поверила. Безусловно, ей вряд ли могла прийти в голову мысль, что ее отец подыскивает киллеров, чтобы кого-то там убить. Берта была абсолютно уверена: отец – очень миролюбивый человек, тем более что в университете Ганс Гауссер всегда был в первых рядах протестующих против войн и прочих проявлений насилия, где бы они ни происходили. Кроме того, он был поборником прав человека, и студенты его обожали, а потому он, уже находясь на пенсии, все еще работал в университете в качестве почетного профессора. Никому в университете не хотелось, чтобы Ганс Гауссер совсем отошел от дел.

Мерседес Барреда бегом бросилась в свою спальню. На кровати лежала ее сумка с мобильным телефоном, по которому ей сейчас звонил кто-то из ее друзей.

Она поспешно раскрыла сумку, опасаясь, что вот-вот может смолкнуть сигнал вызова.

– Ты только не волнуйся, – услышала она в трубке голос Карло еще до того, как успела произнести хотя бы слово.

– Я очень быстро бежала.

– Успокойся. Дело закрутилось.

– Он договорился?

– Да, без проблем. Через две недели получим первые известия.

– Так долго ждать?

– Не будь такой нетерпеливой.

– Да, я нетерпеливая. Всегда была такой.

– То, что мы задумали, не так-то легко осуществить…

– Я знаю. Однако я иногда боюсь того, что умру и не успею… Ну, ты понимаешь.

– Да, меня тоже мучает эта мысль. Но мы уже на финишной прямой.

Когда они закончили говорить, Мерседес улеглась на диван. Она очень устала. Сегодня она побывала на двух объектах, возводимых ее строительной компанией, и провела совещание с архитекторами проектов и прорабами.

Мерседес пришла в голову мысль, что те деньги, которые ей удалось скопить за свою жизнь, пойдут на благое дело, потому что она собиралась потратить их на организацию убийства Танненберга.

Деньги ее никогда особенно не интересовали. Да, она их активно зарабатывала, но ей они были не очень-то нужны. Мерседес уже составила завещание: когда она умрет, ее сбережения будут переданы различным неправительственным организациям, в частности фонду защиты животных, а акции ее компании будут поровну распределены между сотрудниками, которые в течение долгого времени работали на нее. Она об этом никому не сказала, потому что оставляла за собой право изменить свое завещание, хотя пока не была намерена это делать.

Домработница оставила ей на кухонном столе овощной салат и филе цыпленка в панировке. Мерседес поставила тарелки на поднос и, вернувшись с ним в комнату, уселась перед телевизором. Так она проводила свои вечера с тех самых пор, как умерла ее бабушка, а это произошло много лет назад.

Этот дом был ее крепостью, и она никого не приглашала сюда, кроме своих немногочисленных друзей: Ганса, Карло и Бруно.

Бруно уже заканчивал ужинать, когда зуммер лежавшего в кармане его пиджака мобильного телефона заставил его вздрогнуть. Его жена Дебора тут же напряглась. Она знала, что с тех пор, как ее муж вернулся из Рима, он периодически покупал и затем выбрасывал мобильные телефоны и sim-карты к ним, не давая по этому поводу никаких пояснений. Впрочем, она и не ждала этого от мужа: она осознавала, что в нынешней жизни Бруно неизменно присутствует его прошлое, и это прошлое не удалось стереть из его памяти ни их детям, ни внукам. Для Бруно Мюллера не было ничего важнее того, что произошло с ним почти шестьдесят лет назад.

Дебора прикусила губу, чтобы – не дай Бог! – не высказать мужу своего недовольства, тем более что этим вечером вместе с ними ужинали Сара и Даниель. Их дети редко оказывались в родительском доме вместе, потому что Даниель постоянно разъезжал по разным странам и континентам – он играл на скрипке в лучших симфонических оркестрах мира.

– Я на секунду… – сказал Бруно, выходя из столовой и направляясь в свой кабинет.

– Папа какой-то загадочный, – заметила Сара.

– А ты что, не можешь с уважением относиться к частной жизни других людей? – упрекнул ее Даниель.

– Ладно уж, не стоит сердиться. Это ведь всего лишь телефонный звонок, – вмешалась мать и тут же попыталась в отсутствие отца завести со своими отпрысками разговор на отвлеченную тему.

– Все идет хорошо, – сказал Карло.

– Ух! Ну ты прямо камень у меня с души снял, – вздохнул Бруно. – Я очень переживал.

– Он уже направляется домой и недели через две нам что-нибудь сообщит.

– Стало быть, они взялись за эту работу?

– Да. Ты ведь знаешь, что предложение было очень щедрым, от него трудно отказаться.

– Когда мы снова встретимся?

– Как только узнаем что-то конкретное. Пока я не вижу в этом необходимости.

– Согласен. Ты говорил с ней?

– Только что. Она, как и мы, также сгорает от нетерпения.

– Мы так долго ждали…

– И вот, наконец, приближается развязка.

– Хочу, чтобы ты оказался прав.

Закончив разговор, Бруно вынул из мобильного телефона sim-карту, смял ее, затем зашел в туалет и спустил уже негодную карточку в унитаз – так он всегда поступал после разговора со своими друзьями по телефону с тех пор, как вернулся из Рима.

Лука Марини ждал, когда о его приходе сообщат Карло Чиприани. Он являлся сюда по утрам уже несколько дней подряд, проходя в клинике своего друга очередное ежегодное медицинское обследование.

Антонино, сын Карло, должен был выдать Луке результаты обследования только через пару дней, да и то лишь после того как их просмотрит его отец. Сегодня Лука собирался пообедать вместе с Карло, как это бывало уже не раз.

Карло вошел в кабинет сына и обнялся с находившимся там Лукой.

– Мне сказали, что у тебя превосходное здоровье. Так ведь Антонино?

– Похоже, что так, – ответил Антонино. – Судя по результатам обследования, беспокоиться не о чем.

– А утомляемость? – озабоченно спросил Марини.

– А тебе не приходит в голову, что это уже возрастное? – Карло рассмеялся. – Именно эти слова мне говорит Антонино каждый раз, когда я на что-то жалуюсь.

Когда они вдвоем пришли в ресторан, Карло Чиприани напрямик спросил у своего друга, отчего у него такой обеспокоенный вид.

– У тебя что, опять какие-то неприятные новости от твоих бывших коллег-полицейских?

– Пару дней назад я ужинал с некоторыми из них. Отмечали юбилей одного моего друга. Я, как бы между прочим, спросил, есть ли новости по нашему делу, и они мне ответили, что еще не отдали это дело в архив, а просто, так сказать, отложили его в сторону. На них с первого же дня оказывали давление, требуя, чтобы они продолжали расследование, но мой приятель, которому доверили это дело, взял да и упрятал его в ящик своего стола. Если на этого приятеля снова будут давить, тогда он скажет, что дело у него.

– И это все?

– Это очень много, Карло, и большего я у них попросить не могу. Они и так мне делают одолжение. Если на них станут давить, они мне об этом сообщат. Но, как бы то ни было, они понимают, что, если я не скажу ига правды, будет очень трудно узнать ее от кого-нибудь другого.

– Возможно, они захотят допросить Мерседес – ведь ты им сказал, что именно она хотела получить информацию о ситуации в Ираке.

– Да, но желание узнать, что происходит в Ираке, еще не является преступлением. Конечно, легенда не очень-то убедительная: женщина-предприниматель из Каталонии заключает контракт с итальянским сыскным агентством, поручая ему собрать информацию о ситуации в Ираке, чтобы выяснить, есть ли у нее перспективы для бизнеса после окончания еще не начавшейся войны. Все это происходит по рекомендации одного из ее друзей. – Да, уж слишком все запуганно… – пробормотал Карло. – А может, именно это и придает нашей истории некоторую долю правдоподобности? – сказал Марини и, засмеявшись, добавил: – Кроме того, я очень неплохой актер.

– У тебя хорошие друзья. Именно это нас и выручает.

– Ну конечно, у меня есть хорошие друзья, и ты – один из них. Хотя должен тебе признаться, что Мерседес Барреда мне показалась просто ужасной женщиной.

– Да нет, она не такая. Мерседес – прекрасный человек, и у нее много достоинств – больше, чем ты можешь себе представить. Она самый замечательный человек из всех, кого я знаю.

– Она, похоже, тебе очень нравится.

– Я ее сильно люблю.

– Почему же ты на ней не женишься?

– Она – мой самый любимый друг, но не более того.

– Ты от нее просто без ума. Когда вы вместе, то со стороны заметно, что между вами – особые отношения.

– Нет, ты неправильно все понял. Мерседес для меня значит даже больше, чем близкий родственник. Она навсегда в моем сердце, но не она одна, а и Бруно, и Ганс тоже.

– Они твои самые близкие друзья. Вы давно друг друга знаете?

Так давно, что, когда я об этом думаю, осознаю, какой я уже старый.

Карло ловко сменил тему разговора. Он никогда не говорил ни одного лишнего слова о своих друзьях, а тем более о том общем прошлом, которое навсегда связало их судьбы – и в горе, и в радости.

19

Со стороны сразу бросалось в глаза, что именно он командует в этой весьма разношерстной компании. Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы понять, что этот высокий человек крепкого телосложения с темно-русыми волосами является лидером группы, состоящей из мужчин и женщин, которые все время хохотали и отпускали шуточки в ожидании, когда на ленте транспортера появятся их чемоданы. Они прилетели раньше, чем Джиан Мария, но у них у всех, похоже, было очень много багажа. Джиан Мария вздрогнул, услышав, что эти люди говорят об археологии. По их разговору он понял, что они едут на раскопки в Ирак, и в который раз в своей жизни убедился, что случайностей не бывает. Джиан Мария решил, что, если он встретил группу археологов, направляющихся в Ирак, значит, так было угодно Провидению.

Он из разговоров этих людей понял, что, хотя они и направляются в Ирак, эту ночь им придется провести в Аммане, а границу с Ираком они пересекут лишь на следующий день.

Священник, нервничая, сделал над собой сверхчеловеческое усилие и все-таки обратился к старшему группы, пока эти люди не ушли из зала прибытия аэропорта.

– Извините, можно с вами поговорить?

Ив Пико посмотрел на человека, который, зардевшись от смущения, робко ждал, что ему ответят.

– Да, пожалуйста…

– Я тут услышал, что вы направляетесь в Багдад…

– Да, именно так.

– А можно я поеду с вами?

– С нами? А вы, собственно, кто такой?

Молодой человек покраснел еще сильнее. Он не мог позволить себе соврать, но и говорить всю правду ему не хотелось.

– Меня зовут Джиан Мария. Я еду в Ирак, чтобы посмотреть, смогу ли я там что-нибудь сделать.

– То есть как это: посмотреть, что там можно сделать? О чем вы говорите?

– Другими словами, чем я там смогу помочь. Несколько моих друзей работают в одной из неправительственных организаций. Они оказывают помощь детям в самых бедных кварталах Багдада и доставляют лекарства в больницы. Вы же знаете, что из-за блокады у них там дефицит буквально всего, даже самого необходимого. Люди умирают, потому что не хватает антибиотиков для подавления инфекций, и…

– Да, мне известно, какая сейчас ситуация в Ираке. А вы что, едете туда просто так, ни с кем не договорившись?

– Я сообщил своим друзьям, что направляюсь в Ирак, однако они не могут приехать за мной в Амман, и я… В общем, у меня нет опыта, как выходить из подобных ситуаций, и, если возможно, мне хотелось бы доехать до Багдада вместе с вами… Я выполню все ваши требования.

Ив Пико громко расхохотался. Ему понравился этот необычайно робкий человек, который лишь оттого, что разговаривал с незнакомцем, стал красным как помидор.

– В каком отеле вы остановились? – спросил Пико.

– Ни в каком…

– А как вы вообще собирались добираться до Багдада?

– У меня не было конкретного плана… Я надеялся, что мне все объяснят здесь, в Аммане.

– В пять часов утра мы выезжаем из отеля «Марриот». Если подъедете туда к этому времени, мы прихватим с собой и вас. Спросите Ива Пико.

Пико развернулся и отошел в сторону, не дав растерявшемуся священнику его поблагодарить.

Джиан Мария облегченно вздохнул. Подхватив маленький черный чемоданчик, в котором лежали его немногочисленные пожитки, он вышел из здания аэропорта и, подойдя к такси, попросил отвезти его в отель «Марриот», надеясь, что ему повезет и там будут свободные номера. Ему хотелось находиться поближе к этой группе археологов.

Такси довезло его до входа в отель, и Джиан Мария решительно вошел в охлаждаемый кондиционерами вестибюль, показавшийся ему после душной улицы удивительно прохладным. У стойки дежурного администратора в этот момент уже толпились археологи, возглавляемые Пико. Священник не хотел показаться излишне навязчивым, а потому отошел в сторонку и стал ждать, когда освободится дежурный администратор. Он терпеливо прождал минут двадцать.

Дежурный администратор на безупречном английском сообщил Джиану Марии, что все одноместные номера уже заняты. Свободным был лишь один двухместный номер, и дежурный администратор предположил, что Джиану Марии он, скорее всего, не подойдет.

Священник на несколько секунд задумался. У него было с собой не так уж много денег, и оплата двухместного номера значительно уменьшила бы его средства. Тем не менее он все-таки пришел к выводу, что нужно соглашаться. Пять минут спустя он вошел в комфортабельный номер, из которого решил не выходить до следующего утра. Священнику не хотелось столкнуться с какими-либо неожиданностями, а тем более потеряться в незнакомом городе. Кроме того, ему не помешало бы хорошенько отдохнуть. Он явно нуждался в этом после всех хлопот, связанных с отъездом из Рима. Он ведь должен был ни у кого не вызвать подозрений.

Джиан Мария позвонил из номера своему наставнику в Рим и сообщил ему, что благополучно прибыл в Амман и на следующий день намерен пересечь границу с Ираком.

Затем, растянувшись на кровати и взяв в руки книгу, он собрался немного почитать, но тут же заснул. Не было еще и трех утра, когда он проснулся. До отъезда археологов из отеля оставалось еще более двух часов. Боясь проспать, Джиан Мария позвонил дежурному администратору и напомнил, что его необходимо разбудить в четыре ноль-ноль. Однако он больше так и не смог заснуть. Джиан Мария решил, что нужно будет спросить у этого археолога Пико, который, скорее всего, был старшим группы, не знаком ли он с Кларой Танненберг. Быть может, знаком, или, по крайней мере, знает, где ее можно найти. Они ведь едут на раскопки в Ирак, а эта женщина живет в Ираке, к тому же она археолог… Однако Джиан Мария тут же передумал. Нет, он не должен доверять малознакомым людям. Если он спросит о Кларе Танненберг у Пико, тот начнет интересоваться, кто он, Джиан Мария, такой и откуда ее знает, и если Пико вдруг на самом деле знаком с Кларой, то он своими расспросами может поставить Джиана Марию в затруднительное положение. Нет, Джиан Мария не мог никому рассказать, с какой целью он направляется в Багдад. Он должен помалкивать, но, пожалуй, сделать это будет не так-то просто.

Ив Пико пребывал не в очень хорошем расположении духа. Накануне он лег спать поздно, поэтому у него теперь болела голова и слипались веки. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось разговаривать. Когда ему в вестибюле повстречался юноша, который подходил вчера к нему в аэропорту, Пико уже вознамерился было буркнуть ему, чтобы он нашел какой-нибудь другой способ добраться до Багдада, однако трагический вид этого молодого человека заставил Пико сдержаться и отнестись к нему гуманно.

– Залазьте вон в тот «Лэнд Ровер» и не надоедайте мне.

Больше Пико ничего не сказал. Джиан Мария беспрекословно забрался в указанный автомобиль, водитель которого молча сидел и ждал, когда археологи займут места в его машине.

Несколько минут спустя к автомобилю подошли три молодые девушки, каждой из которых было лет двадцать или чуть более того.

– Ты тот парень, который подходил к нам вчера в аэропорту! – воскликнула одна их них – русая, невысокая, худенькая, с зелеными глазами.

– Я? – удивленно спросил растерявшийся Джиан Мария.

– Да. Мы наблюдали за тобой, пока ждали свой багаж, а ты тоже на нас все время пялился. Правда, девчонки?

Две другие девушки засмеялись, а Джиан Мария почувствовал, что краснеет.

– Меня зовут Магда, – представилась русоволосая девушка с зелеными глазами, – а эти две хохотушки – Лола и Мариса.

Они одновременно послали ему воздушные поцелуи и уселись на свои места, без умолку болтая.

Джиан Мария молча слушал их разговор. Лишь только когда они обращались непосредственно к нему, он отвечал, стараясь не говорить ничего лишнего.

Они благополучно пересекли границу с Ираком, и на часах не было еще и десяти, когда автомобили с археологами въехали в Багдад.

Иву Пико предстояло отправиться в министерство, чтобы встретиться с Ахмедом Хусейни, но перед этим он и его подопечные поехали в отель «Палестина», где для них были зарезервированы номера на ближайшую ночь. Джиан Мария тоже решил поехать с ними в этот отель и там узнать, где находится неправительственная организация, в которой его и в самом деле ждали.

– А чем вы занимаетесь? – вдруг спросила Магда.

– Я? – ошеломленно переспросил Джиан Мария.

– Нуда, вы. Чем занимаемся мы, нам известно.

– Вы археологи, да? – робко обратился к девушкам священник.

– Нет, пока еще нет, – ответила Мариса, нескладная девушка с каштановыми волосами.

– Мы учимся на последнем курсе, – пояснила Лола. – В этом году заканчиваем университет. Но мы, тем не менее, решили приехать сюда, потому что это уникальная возможность и кроме того, это хорошее начало карьеры археолога. Участвовать в раскопках под руководством Ива Пико, да еще вместе с Фабианом Туделой и Мартой Гомес – это серьезно.

– Надеюсь, что нам это впоследствии зачтется, – сказала, смеясь, Магда. – А то эта Гомес – опасная штучка. В прошлом году она завалила меня на экзамене.

– А мне она поставила «удовлетворительно», – пожаловалась Мариса. – Хоть я и усиленно готовилась, но, как ни учись, для этой женщины наши знания все равно никогда не бывают достаточными.

– А может, она здесь наконец-то найдет себе жениха и тогда подобреет, – предположила Лола и расхохоталась. – Она вполне может понравиться местным мужчинам.

– Мне кажется, что у Гомес и на родине хватает ухажеров, – сказала Мариса. – Мужчины-преподаватели все время на нее заглядываются…

– Да и наши однокашники тоже, – добавила Магда. – К ней никто не равнодушен.

– А вы итальянец? – спросила Лола.

– Да.

– Но говорите по-испански.

– Немного, не очень хорошо, – пояснил Джиан Мария, чувствуя себя неловко из-за расспросов девушек.

– Так чем же вы занимаетесь? – снова спросила Магда.

– Ну, я специалист по мертвым языкам, – сказал Джиан Мария и мысленно взмолился, чтобы девушки от него отстали.

– И кому может прийти в голову изучать мертвые языки! воскликнула Магда. – Тоже мне занятие! Уж что-что, а мертвые языки мне давались хуже всего.

– Так вы, наверное, знаете и древнееврейский язык, и арамейский? – поинтересовалась Лола.

– А еще аккадский, урартский… – продолжил перечислять Джиан Мария.

– Сколько же вам лет?

Вопрос Марисы окончательно смутил Джиана Марию.

– Тридцать пять, – робко ответил он.

– Ого! – воскликнула Мариса. – А мы думали, что вы наш ровесник.

– Мы не дали бы вам больше двадцати пяти, – добавила Лола.

– А вам случайно не нужна работа? – спросила Магда.

– Мне?

– Да, вам. Я могла бы поговорить с Ивом. Нам как раз не хватает людей.

– А чем я мог бы у вас заниматься?

– Мы будем проводить раскопки в Сафране, неподалеку от Телль-Мугхаира – древнего Ура, – пояснила Магда. – Учитывая сложившуюся ситуацию, мало кто захотел принять участие в экспедиции, и у нас не хватает людей.

– Эта экспедиция вызвала много споров, – сказала Лола, – потому что многие археологи и преподаватели полагают, что нам не следовало отправляться в Ирак в такое время. Они смотрят на нас чуть ли не как на авантюристов.

– И они в чем-то правы, потому что через несколько месяцев Буш начнет бомбить Ирак, – заявила Мариса. – Тысячи людей погибнут, а мы в течение нескольких месяцев перед началом войны будем заниматься поиском глиняных табличек, как будто ничего страшного здесь не будет происходить. А ведь будет.

– Я приехал в Ирак, чтобы работать в одной из неправительственных организаций, – сказал Джиан Мария. – Эта организация занимается распределением продуктов питания и медикаментов среди жителей самых бедных районов…

– Ну что ж! Однако если все-таки захотите поработать с нами, то приезжайте, Я расскажу о вас Пико. Кроме того, в этой экспедиции очень хорошо платят, и если у вас вдруг возникнут проблемы с деньгами… – не унималась Магда.

Когда они вылезли из автомобиля у входа в отель «Палестина», настроение у Пико было лишь немногим лучше, чем в момент выезда из Аммана. Ему позарез нужно было выпить чашку крепкого кофе, а потому он поручил договариваться о расселении членов экспедиции Альберу Англаду, занимавшемуся в бригаде административными вопросами, а сам отправился в бар.

– Профессор! Профессор! – окликнула Ива Пико Магда Пико подумал, что меньше всего ему сейчас хотелось бы слушать болтовню этой девушки, хотя она и помогла ему уговорить нескольких студентов университета Комплутенсе отправиться в экспедицию.

– Слушаю…

– Знаете, а ведь Джиан Мария – специалист по мертвым языкам… Наверное, он мог бы нам пригодиться.

– А кто такой Джиан Мария? – мрачно спросил Пико.

– Тот парень, которого вы посадили к нам в машину, он еще говорил с вами в аэропорту.

– А-а! – все также мрачно произнес Пико. – Вы, хочу заметить, просто неугомонная. То и дело рекомендуете мне людей, правда, не всегда удачно.

– Ну, я понимаю, что у вас были достаточные основания не брать с собой учителя-боснийца. А вот специалиста по мертвым языкам… Он, между прочим, знает аккадский…

– Ладно, – сдался Пико. – Спросите у него, где он будет находиться в Багдаде, и если у нас возникнет в нем потребность, мы с ним свяжемся.

– Ну конечно же, такая потребность возникнет! – не унималась Магда. – Вызнаете, какое количество глиняных табличек нам предстоит расшифровать?

– Милая моя, я не первый раз участвую в археологической экспедиции. Я ведь уже попросил вас узнать у этого юноши, где его можно будет найти… Впрочем, пришлите его ко мне в бар. Я сам поговорю с ним.

– Замечательно!

Магда бегом бросилась из бара в вестибюль отеля, опасаясь, что Джиан Мария мог уже уйти. Ей понравился этот парень, хотя она и сама не знала почему. Быть может, из-за своего беспомощного вида.

– Джиан Мария! – крикнула Магда, увидев его.

– Что? – спросил Джиан Мария, покраснев из-за того, что все, кто находился неподалеку, на него посмотрели.

– Шеф хочет с тобой поговорить, он ждет тебя в баре. Я и сама не думала, что все так удачно сложится! Может, все-таки поедешь с нами?

– Магда, я уже договорился с людьми, – пояснил Джиан Мария. – Я приехал в Ирак, чтобы оказывать помощь местным жителям. Им сейчас приходится нелегко.

– Я уверена, что и в Сафране людям живется очень плохо, а потому ты в свободное от работы время сможешь оказывать помощь жителям этой деревни.

Джиану Марии еще не приходилось встречать людей с такой неуемной энергией, какая буквально бурлила в Магде. У этой девушки были самые лучшие намерения, но она при этом чем-то напоминала землетрясение, после которого остаются одни развалины.

Когда Джиан Мария вошел в бар, Пико уже допивал свой кофе.

– Большое спасибо за то, что доставили меня в Багдад, – сказал Джиан Мария вместо приветствия.

– Не стоит меня благодарить. Магда говорит, что вы – специалист по мертвым языкам.

– Да, это верно.

– А где вы их изучали?

– В Риме.

– А зачем?

– Зачем?

– Да, зачем?

– Ну… мне это нравится.

– Вас интересует археология?

– Да, конечно.

– Хотите присоединиться к нам? У нас не так-то много специалистов. Вы хорошо знаете аккадский язык?

– Да.

– Тогда поехали с нами.

– Нет, я не могу. Я ведь уже говорил, что приехал сюда помогать одной неправительственной организации.

– Ну как знаете. Если вдруг передумаете, приезжайте к нам в Сафран. Эта деревня расположена где-то между Телль-Мугхаиром и Басрой.

– Maгда мне об этом уже сказала.

– В Ираке не так легко куда-то добраться, поэтому я дам вам номер телефона директора Департамента археологических раскопок Министерства культуры Ирака. Его зовут Ахмед Хусейни. Если решите приехать к нам, он вам поможет.

Джиан Мария ничего не ответил. По его глазам было видно, какое сильное впечатление произвело на него упоминание имени Ахмеда Хусейни. Когда он в Риме подошел к организаторам конгресса археологов, чтобы получить какую-нибудь информацию о человеке по фамилии Танненберг, ему объяснили, что среди участников конгресса единственным человеком с фамилией Танненберг была женщина – некая Клара Танненберг, которая прибыла на конгресс вместе со своим мужем Ахмедом Хусейни.

– Что с вами? Вы знакомы с Ахмедом? – с любопытством спросил Пико.

– Нет, я не знаю, кто это. Я просто немного устал и растерялся, получив от вас предложение. Я… я ведь приехал оказывать помощь иракцам и…

– Ну, как знаете. Я вам предлагаю работу, за которую хорошо платят… А сейчас, с вашего позволения, прежде чем поехать к этому самому Хусейни, я пойду посмотрю, как там у нас обстоят дела.

Пико оставил Джиана Марию в баре в полном смущении. Через несколько секунд в бар вошла Магда.

– Ну что, ты принял решение?

– Я еще не знаю…

– Что, совесть мучает?

– Думаю, да.

– Ты, может, и не поверишь, но меня тоже. То, что тебе сказала Maриса, – правда. Мы все, попав в эту ситуацию, испытываем муки совести, но – тут уж ничего не поделаешь! – в жизни нет ничего идеального.

– Но эта ситуация – просто ужасная, – сказал Джиан Мария.

– Да, именно так. Через несколько месяцев умрут тысячи иракцев, а мы сейчас собираемся разыскивать засыпанные песком города, зная при этом, что у нас будет возможность смыться за пять минут до начала бомбардировок. Если об этом думать, захочется уехать отсюда немедленно, а потому…

– А потому ты решила об этом не думать.

– Я не стану тебя уговаривать, Джиан Мария. Но если все же надумаешь, ты знаешь, где нас искать.

Джиан Мария, неуверенно шагая, направился к выходу из отеля. То, что с ним произошло, было почти чудом: он, можно сказать, отыскал иголку в стоге сена. Пико был знаком с мужем Клары Танненберг, а он, Джиан Мария, приехал сюда именно затем, чтобы найти эту женщину. Если ее муж находится в Багдаде, то нетрудно будет разыскать и ее саму.

Однако прежде чем предпринимать какие-либо действия, Джиану Марии было необходимо привести в порядок свои мысли.

Ему нельзя было сразу же встречаться с Ахмедом Хусейни, демонстрируя ему свою обеспокоенность. Джиан Мария решил, что выждет дня два или три и лишь затем попытается связаться с этим человеком. Кроме того, нужно было продумать, что именно он ему скажет. Задача Джиана Марии состояла в том, чтобы найти Клару Танненберг, а потому нужно было убедить ее мужа организовать их встречу.

Выйдя на улицу, Джиан Мария остановил такси и показал водителю листок бумаги, на котором был написан адрес. Таксист улыбнулся и спросил Джиана Марию на английском, из какой он страны.

– Я итальянец, – ответил священник, не зная, как на это отреагирует таксист, потому что Сильвио Берлускони, возглавлявший итальянское правительство, поддерживал Буша.

Однако таксиста, похоже, не очень волновало то, каким будет ответ пассажира на его вопрос: он тут же начал тараторить, рассказывая о своих проблемах.

– У нас тут дела плохи. Многие голодают. А раньше все было по-другому…

Джиан Мария лишь молча кивал, боясь ненароком сказать что-нибудь такое, что могло бы вызвать гнев таксиста.

– Вам надо в офис организации «Помощь детям»?

– Да, я буду там работать.

– Хорошие люди. Действительно помогают нашим детям Иракские дети больше не смеются. Они плачут от голода. Многие умерли от недостатка лекарств.

Наконец они подъехали к зданию, в котором находился офис неправительственной организации, с которой Джиан Мария собирался сотрудничать.

Расплатившись с таксистом, он взял свой черный чемоданчик и вошел в не очень чистый вестибюль. Висевшая там табличка гласила на арабском и английском языках, что на первом этаже здания находится офис неправительственной организации «Помощь детям», которая оказывает поддержку детям, живущим в охваченных военными конфликтами странах.

Дядя одного из друзей Джиана Марии работал в офисе этой организации в Риме, и после настойчивых просьб священника в представительстве этой организации в Багдаде ему дали направление на работу. Неправительственные организации обычно предпочитали иметь дело со специалистами, а не с энтузиастами, которые зачастую больше мешали, чем помогали. Однако дядя друга Джиана Марии отнесся к просьбе священника весьма благосклонно. Джиану Марии пришлось объяснить свое стремление поехать в Багдад желанием помочь тем, кто больше всего нуждается в помощи. Он заявил, что не может сидеть сложа руки и со стороны наблюдать за трагедией, разворачивающейся в Ираке.

А еще ему было очень трудно убедить своих родных разрешить ему уехать. Однако почувствовав, что его решение непоколебимо, и увидев по выражению его лица, какие душевные страдания он испытывает, они в конце концов согласились, хотя и без особого энтузиазма.

Глава неправительственной организации «Помощь детям» поначалу чинил Джиану Марии всяческие препятствия, но затем смирился с неизбежным и понял: этот проситель, которого ему порекомендовали довольно влиятельные люди, полон решимости отправиться в Ирак.

Дверь в офис была открыта. Несколько женщин, за подолы которых цеплялись дети, нервничали, ожидая, когда им уделят внимание. Молодая девушка успокаивала женщин, говоря им, что нужно немного подождать, но что доктор обязательно посмотрит их детей. Джиан Мария подошел к этой девушке, начавшей разговаривать по телефону, и дождался, когда она положит трубку. Она совершенно безучастно посмотрела на Джиана Марию.

– А вам что нужно? – спросила она по-английски.

– Я приехал из Рима и хотел бы поговорить с господином Баретти. Меня зовут Джиан Мария…

– А-а, это вы! Мы вас ждали. Я сейчас сообщу Луиджи о вашем приезде.

Девушка легко перешла с английского на итальянский. Она встала и, пройдя по коридору, в который выходили несколько дверей, вошла в одну из них. Через несколько секунд она вышла в коридор и жестом показала Джиану Марии, чтобы он подошел к ней.

– Проходите в эту комнату, – сказала она и протянула ему руку. – Меня зовут Алия.

Луиджи Баретти было лет пятьдесят. Он уже изрядно облысел, явно имел избыточный вес, был весьма энергичным и, по-видимому, не любил терять время попусту.

– Вы достали всех и вся, чтобы приехать сюда, и поскольку в этой жизни можно достичь чего угодно, если иметь соответствующих покровителей, вам это удалось.

Джиан Мария смутился. Он не ожидал такого приема и даже почувствовал себя униженным. Ему очень хотелось сказать что-нибудь в свою защиту, но он промолчал.

– Садитесь, – приказным тоном бросил Баретти. – Вы, возможно, подумали, что я не очень хорошо воспитан, но у меня, в общем-то, нет времени на любезности. Знаете, сколько на этой неделе у нас умерло детей из-за недостатка медикаментов? Я вам скажу: трое. Мне даже страшно представить, сколько их умерло по всему Багдаду. А у вас, видите ли, душевный кризис, и чтобы выйти из него, вы решили поехать в Ирак. Мне нужны лекарства, продукты питания, врачи, медсестры и деньги, а нелюди, которые хотят успокоить свою совесть тем, что чуть-чуть помогут нуждающимся и затем вернутся к своей комфортной жизни в Риме или где-то там еще.

– Вы закончили? – спросил Джиан Мария, придя в себя после первого натиска Баретти.

– Что вы сказали?

– Я спросил, закончили ли вы выражать свое негодование или будете продолжать и дальше меня оскорблять?

– Я вас не оскорблял!

– Вот как? Я тронут таким приемом. Благодарю вас, вы очень хороший человек.

Луиджи Баретти не знал, что и ответить. Он не ожидал получить отпор от человека, так легко заливающегося краской стыда.

– Присаживайтесь и скажите мне, чем вы хотите здесь заниматься.

– Я не врач и не медсестра, и у меня нет денег. Поэтому, если исходить из ваших заявлений, от меня здесь не может быть толку.

– Я немного погорячился, – сказал Луиджи Баретти, и эти слова, в принципе, можно было принять за извинение.

– Да, я это заметил. Возможно, наступил такой момент, когда вам нужно попросить себе замену, потому что вы уже не выдерживаете столь напряженной ситуации.

В глазах Луиджи Баретти вспыхнул гнев: какой-то там долговязый юноша подвергал сомнению его способность руководить представительством фонда, и это притом, что Баретти уже почти считал это место своим домом. Он находился в Багдаде целых семь лет, поработав перед этим в других столь же неблагополучных местах. Баретти решил вести себя более осмотрительно, потому что у этого юноши, похоже, имелись довольно влиятельные покровители, доказательством чего являлось то, что этот парень сумел пробиться сюда. Кто знает, может, он как раз затем и приехал, чтобы лишить Луиджи Баретти его должности.

А Джиан Мария тем временем удивлялся сам себе. Он не мог понять, откуда у него взялись душевные силы разговаривать с Баретти таким тоном.

– Ну конечно, от вас может быть толк, – произнес уже другим тоном Луиджи Баретти. – Вы умеете водить машину? Нам нужен человек, умеющий водить машину, который мог бы отвозить детей в ближайшую больницу или же развозить их по домам, или ездить в аэропорт за посылками, доставляемыми из Рима и других городов. Нам и в самом деле нужны помощники.

– Я постараюсь быть полезным, – сказал Джиан Мария.

– Вам есть где остановиться?

– Нет. Я собирался спросить у вас, не знаете ли вы, где тут можно найти не очень дорогое жилье?

– Лучше всего снять комнату в доме какой-нибудь иракской семьи. Это будет дешево, а они обрадуются дополнительному походу. Мы спросим об этом у Алии. Когда вы сможете начать работать?

– Может, завтра?

– Не возражаю. Сегодня устраивайтесь. И пусть Алия расскажет вам, как мы тут организовали работу.

– А можно мне позвонить в Рим? Хочу сообщить, что уже прибыл на место и что у меня все в порядке.

– Да, конечно. Звоните по моему телефону, а я пока поговорю с Алией.

Джиан Мария снова удивился себе: зачем он договаривается о том, чего не сможет выполнить? Он прибыл в Ирак для того, чтобы отыскать Клару Танненберг, и как только ему удастся это сделать, его миссия здесь будет закончена.

«Что я делаю? Почему я не могу контролировать свои действия? Кто управляет моими поступками?»

Он почувствовал, что за последние двадцать четыре часа в нем произошли серьезные изменения. Необходимость общаться с другими людьми приводила его едва ли не в шоковое состояние. Но больше всего его беспокоило то, что он потерял контроль над собой.

Алия рассказала ему, что у одного из иракских врачей, сотрудничающих с их организацией, имеется свободная комната, которую можно снять. Они решили поехать к этому врачу в больницу, чтобы переговорить с ним, а заодно отвезти туда ящик с антибиотиками и перевязочным материалом, доставленный сегодня утром из голландского отделения организации «Помощь детям».

Джиан Мария уселся рядом с Алией в ее старенький «рено». Девушка ехала на очень большой скорости, ловко лавируя между машинами, хаотически двигавшимися по улицам Багдада.

Больница находилась недалеко, и они доехали туда за каких-нибудь пять минут. Алия, решительно шагая, повела Джиана Марию по коридорам, где слышались плач и причитания больных, а еще ощущался запах крови.

Джиан Мария скользил взглядом по озабоченным лицам врачей и медсестер: многие из их пациентов умирали, потому что не хватало необходимых лекарств.

Алия и Джиан Мария вошли в педиатрическое отделение и спросили там доктора Файсала аль-Битара. Медсестра, вяло махнув рукой, указала на дверь операционной. Им пришлось довольно долго ждать, прежде чем оттуда появился доктор. Его лицо было искажено гневом.

– Еще одного ребенка я не смог спасти, – сказал он с горечью, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Файсал! – позвала его Алия:

– А-а, ты уже здесь. Прислали антибиотики?

– Да, они в этом ящике.

– Так мало?

– Да, так мало. Ты ведь знаешь, что происходит на таможне».

Врач поднял свои печальные черные глаза на Джиана Марию, ожидая, что Алия его представит.

– Это Джиан Мария. Он только что приехал из Рима. Будет нам помогать.

– Он врач?

– Нет.

– А какая у него специальность?

– Я приехал, надеясь помочь хоть чем-нибудь, – сказал Джиан Мария. – Думаю, смогу быть полезным.

– Ему нужно жилье, – вмешалась Алия. – Ты мне говорил, что у тебя есть свободная комната, и я подумала, что ты, наверное, согласишься ее сдать.

Файсал посмотрел на Джиана Марию и, криво усмехнувшись, протянул ему руку.

– Если подождете немного, пока я тут закончу, мы сможем вместе поехать ко мне домой, и я покажу вам комнату. Она небольшая, но, наверное, вам подойдет. Я живу с женой и тремя детьми; у меня две дочери и сын. Со мной жила и моя мать, но она умерла несколько месяцев назад, поэтому у меня и появилась свободная комната.

– Я уверен, что мне у вас понравится, – сказал Джиан Мария.

– Моя жена – учительница, – продолжал Файсал, и очень хорошо готовит. Вы будете довольны.

– Да, конечно, – с благодарностью произнес Джиан Мария.

– Если вы будете работать в организации «Помощь детям», вам желательно хорошо ориентироваться в этой больнице. Алия вам ее покажет.

Девушка провела Джиана Марию по коридорам и кабинетам, здороваясь с попадавшимися ей по дороге врачами и медсестрами. Все они были крайне обеспокоены нехваткой медикаментов и перевязочных материалов, так необходимых для лечения их пациентов.

Час спустя Джиан Мария простился с Алией у входа в больницу и поехал с Файсалом к нему домой.

Автомобиль Файсала – тоже старенький «рено», но другой модели – сверкал чистотой как снаружи, так и внутри.

– Я живу в районе Аль-Ганир. Там есть церковь, куда вы сможете, если захотите, ходить молиться. Эту церковь посещает много итальянцев.

– Католическая церковь?

– Халдейская католическая церковь. Но это примерно одно и то же, так ведь?

– Да, конечно.

– Моя жена – католичка.

– Ваша жена?

– Да, моя жена. В Ираке живет много христиан, и их раньше никто никогда не притеснял. А сейчас, я думаю, всякое может произойти…

– А вы тоже христианин?

– Формально да, но пассивный.

– Что значит «пассивный»?

– Я не хожу в церковь и не молюсь. Я уже давно утратил веру в Бога. По всей видимости, в один из тех дней, когда в очередной раз не смог спасти жизнь маленького невинного ребенка и вынужден был смотреть, как он умирает в тяжких муках, не понимая, почему такое происходит. И не надо мне рассказывать о промысле Божием и о том, что Господь подвергает нас испытаниям и что мы должны смириться с Его волей. У того малыша была лейкемия, и он два года боролся за жизнь с необычайным мужеством.

Ему было всего-то семь лет. Он никому не причинил зла, а потому у Бога не было оснований подвергать его каким-либо испытаниям. Если Бог существует, то его жестокость не знает границ.

Джиан Мария невольно перекрестился и скорбно посмотрел на Файсала, однако его чувства были несопоставимы с болью н гневом, которые испытывал сейчас этот врач.

– Вы ставите Богу в вину то, что происходит с людьми.

– Я ставлю Богу в вину то, что происходит с детьми – созданиями невинными и безобидными. Мы, взрослые, несем ответственность за поступки, которые мы совершали и совершаем. Но в чем виноват младенец? Или ребенок трех, десяти, двенадцати лет? Что такое они натворили, из-за чего им приходится умирать в тяжких муках? И не надо мне рассказывать о первородном грехе, потому что я не стану слушать подобные глупости. Что это за Бог, если он считает миллионы людей виновными в грехе, которого они не совершали?!

– Вы стали атеистом? – спросил Джиан Мария, с замиранием сердца ожидая ответа.

– Если Бог и существует, то здесь его нет, – заявил Файсал.

Они молчали, пока не подъехали к трехэтажному дому, на последнем этаже которого и жила семья Файсала.

Когда врач открыл входную дверь, до них донеслись громкие голоса ссорящихся детей.

– Что здесь происходит? – спросил Файсал у двух, похожих как две капли воды, девочек, таскавших друг друга за волосы посреди просторной комнаты.

– Она забрала у меня мою куклу, – сказала одна из девочек, указывая на вторую.

– Неправда! – живо возразила ее сестра. – Эта кукла моя, она просто не умеет их различать.

– Больше мы вам не будем покупать одинаковых кукол, – сказал Файсал, наклоняясь, чтобы поцеловать девочек.

Малышки тоже поцеловали своего отца, не обращая внимания на Джиана Марию.

– Они близняшки, – сказал Файсал. – Позвольте познакомить вас с Ранией и Лейлой. Им по пять лет, и характер у них – не сахар.

В комнату вошла одетая в деловой костюм смуглая женщина с волосами, заплетенными в косу. Она держала на руках маленького ребенка.

– Hyp, это Джиан Мария. Джиан Мария, это Hyp, а у нее на руках – Хади, наш младшенький. Ему полтора года.

Hyp поставила малыша на пол и, улыбнувшись, протянула руку Джиану Марии.

– Добро пожаловать. Файсал позвонил мне и сказал, что вы будете у нас жить, если вам понравится комната.

– Ну конечно понравится! – машинально подтвердил Джиан Мария.

– Он будет здесь жить? – спросила одна из близняшек.

– Да, Рания, если ему здесь понравится, – ответила девочке мать, улыбнувшись недоуменному выражению лица Джиана Марии, который в этот момент мысленно спрашивал себя, как родители могут различать абсолютно одинаковых детей.

Файсал и Hyp проводили Джиана Марию в его комнату. Окно комнаты выходило на улицу, а сама она была маленькой, но довольно уютной. Из мебели в ней были кровать с изголовьем из светлого дерева, ночной столик, круглый стол с двумя стульями и шкаф.

– Мне здесь очень нравится, – сказал Джиан Мария, – но вы мне еще не сказали, сколько это будет стоить…

– Вас устроит триста долларов в месяц?

– Да, конечно.

– Включая питание… – поспешно добавила Hyp, словно извиняясь.

– Я, безусловно, согласен. Большое спасибо.

– А как вам нравятся наши малыши? У вас есть дети? – поинтересовалась Hyp.

– Нет, у меня нет своих детей, хотя я очень хорошо отношусь к детям. У меня есть три племянника.

– Ну, вы еще очень молоды, – сказала Hyp. – В общем, если согласны, располагайтесь…

Джиан Мария кивнул. Через пару минут он уже раскладывал свои немногочисленные пожитки в шкафу, где оказалась целая стопка полотенец и простыней.

– У нас только одна ванная, но есть еще небольшое помещение с душем, – сообщила Hyp. – Если захотите воспользоваться душем, то – никаких проблем. А вот в ванную не всегда сможете попасть: у нас все-таки трое детей.

– Меня это вполне устраивает. Я вам очень благодарен. Мне хотелось бы заплатить вам прямо сейчас.

– Сейчас? Но вы ведь только что приехали! Вы сначала определитесь, нравится ли вам у нас… – предложила Hyp.

– Нет, я предпочитаю заплатить сразу за месяц вперед.

– Ну если вы настаиваете…

– Да, пусть будет так.

Файсал тем временем ушел поработать в маленький кабинет, примыкавший к гостиной. Точнее говоря, это был не отдельный кабинет, а часть гостиной, отгороженная большим книжным шкафом, так что получилось почти отдельное помещение.

Жилище Файсала оказалось довольно просторным: кроме гостиной, здесь были кухня и еще две комнаты, не считая ту, которую занял Джиан Мария.

– Я дам вам ключи, чтобы вы могли беспрепятственно попадать в квартиру. Однако я прошу вас учитывать, что здесь живут маленькие дети…

– Ну что вы! Нет необходимости мне такое говорить! Я постараюсь как можно меньше вас беспокоить. Я знаю, что значит иметь в семье маленьких детей.

– Вы найдете отсюда дорогу в офис? – поинтересовался Файсал.

– Попробую. Я постепенно запомню, как туда добираться.

– Конечно. Вы хоть немного говорите по-арабски?

– Да, могу говорить на бытовые темы.

– Вот и прекрасно. Но если вам потребуется помощь, смело обращайтесь ко мне.

– Спасибо.

Файсал опустил взгляд на бумаги, которые перед этим просматривал. Джиан Мария понял: для того, чтобы прижиться в этой семье, ему следует никому не мешать, а потому он решил выйти на улицу. Ему хотелось осмотреть окрестности и подумать, думать же лучше, прогуливаясь по городу, а не сидя в маленькой комнате.

– Я выйду прогуляться, – сказал он Hyp. – Может, заодно купить что-нибудь?

– Не нужно, большое спасибо. Вы будете с нами ужинать.

– Если это не вызовет неудобств…

– Конечно нет. Мы уже скоро будем ужинать, в восемь часов.

– Хорошо, я к этому времени вернусь.

Он стал бродить по улицам. Некоторые из прохожих бросали на него удивленные взгляды, в которых, впрочем, не было враждебности. Женщины здесь одевались, как в западных странах, а на многих девушках были джинсовые курточки и футболки с изображениями рок-групп.

Джиан Мария остановился перед прилавком, на котором пожилой торговец разложил овощи и поставил корзину с апельсинами. Священник решил купить что-нибудь для Файсала и его семьи. Он взял несколько стручков перца, помидоры, лук, три тыквы и апельсины, которые, как заверил торговец, были из его собственного сада. Джиан Мария спросил у него, не знает ли тот, где находится церковь, и торговец ответил, что нужно пройти два квартала и затем повернуть направо.

Немного посомневавшись, Джиан Мария решил все-таки сходить в церковь прямо сейчас: два пакета с овощами и фруктами не очень-то ему мешали.

Когда он вошел в церковь, то сразу же ощутил умиротворенность в душе. Несколько женщин молились вслух, и лишь их бормотание нарушало тишину внутри храма. Джиан Мария отошел в свободный уголок и опустился на колени. Закрыв глаза, он попытался подыскать слова, с которыми можно было бы обратиться к Богу и попросить Всевышнего направлять его шаги, как это было до сего момента. Священнику казалось, что во всем, произошедшем с ним, не обошлось без вмешательства самого Господа: группа археологов, встреченная в аэропорте Аммана; то, что он смог пересилить свою робость и обратиться с просьбой к старшему группы; профессор Пико, который согласился довезти Джиана Марию до Багдада и случайно упомянул имя Ахмеда Хусейни, а также сообщил, что тот находится в Багдаде благодаря чему Джиан Мария теперь сможет разыскать Клару Танненберг.

Нет, ничто из всего этого не было случайностью. Сам Господь решил направить стопы Джиана Марии, защищая его и помогая ему выполнить свою миссию.

Бог всегда находится рядом с людьми, нужно только уметь это почувствовать даже в самой трагической ситуации. Если бы Джиан Мария только смог переубедить Файсала!.. Священник помолился за этого врача, хорошего человека, которого душевные страдания заставили отдалиться от Бога.

Когда Джиан Мария вышел из церкви, был уже восьмой час, и он ускорил шаг: ему не хотелось опоздать и тем самым произвести плохое впечатление на Hyp и Файсала.

Подойдя к входной двери, он услышал смех близняшек и плач маленького Хади.

– Привет! – сказал Джиан Мария, обращаясь к Файсалу, который продолжал работать, не обращая внимания на шум, производимый детьми.

– А-а, вы уже пришли! – воскликнул врач.

– Да. И принес кое-что…

– Спасибо, хотя не нужно было так себя обременять.

– Это для меня не обременительно. Просто мне приглянулись эти апельсины.

– Hyp сейчас в кухне…

– Хорошо. Я отнесу ей эти пакеты.

Hyp пыталась заставить маленького Хади есть какую-то густую кашицу, однако каждый раз, когда она подносила к его рту ложку, он закрывал рот и, громко хныкая, капризно махал руками и дрыгал ногами.

– Его просто невозможно заставить поесть, – посетовала мать.

– А что вы ему даете?

– Пюре из овощей с яйцом.

– А-а, тогда меня это не удивляет! Когда я был маленьким, я тоже ненавидел овощи.

– Сейчас выбирать особо не из чего. Нам еще повезло, потому что у нас есть хоть какие-то деньги, и мы можем что-то покупать.

По правде говоря, мы очень рады, что нам удалось сдать комнату. Я уже несколько месяцев получаю лишь часть своей зарплаты, да и у Файсала такая же ситуация. А что в этих пакетах?

– Перец, тыквы, помидоры, лук, апельсины. Больше там купить было нечего.

– Но не было необходимости все это приносить!

– Если я собираюсь здесь жить, то мне хотелось бы тоже вносить свою долю – по мере возможности.

– Спасибо. Продукты и в самом деле нужны, их постоянно не хватает.

– Я заметил. А еще я ходил в церковь.

– Вы верующий?

– Да, и хочу вам сказать, что в течение своей жизни я постоянно ощущал присутствие Господа.

– Значит, вам повезло. Мы не чувствуем его присутствия уже давным-давно.

– Вы тоже утратили веру?

– Мне с трудом удается все еще верить в Бога. По правде говоря, мне все сложнее сохранять эту веру, и это притом, что я не вижу всего того, с чем мой муж ежедневно сталкивается в больнице. Но когда он мне рассказывает, что умер маленький ребенок, которого можно было бы спасти, если бы имелись необходимые антибиотики, я тоже спрашиваю себя, куда же смотрит Бог.

Hyp, махнув рукой, прекратила свои попытки заставить маленького Хади съесть пюре. Взяв его на руки, она направилась в гостиную.

– Рания, Лейла, идите сюда и присмотрите за своим братиком, пока я накрою на стол.

– Нетушки! – заявила одна из близняшек.

– Что значит «нетушки»? – раздраженно спросила Hyp.

– Я играю, – ответила девочка.

Ничего больше не сказав, Hyp усадила малыша на ковер и положила возле него погремушки, а сама пошла в кухню.

Джиан Мария вышел вслед за ней: он не знал, чем ему заняться.

– Можно, я вам помогу?

– Да, конечно. Нужно накрыть на стол. Достаньте из того шкафчика скатерть, а еще стаканы и тарелки. Ложки, вилки и ножи находятся вон в том ящичке.

После ужина Файсал и Джиан Мария помогли Hyp убрать со стола, и она сложила посуду в раковину. Затем Файсал уложил спать дочерей, а Нур – маленького Хади, который отчаянно сопротивлялся и никак не хотел засыпать в своей колыбельке.

Джиан Мария пожелал им спокойной ночи и ушел, понимая, что после трудного рабочего дня настал момент, когда этой семейной паре хотелось бы поговорить в более-менее спокойной обстановке.

Кроме того, ему еще нужно было подумать, как выйти на Ахмеда Хусейни. С помощью Ива Пико он мог приоткрыть нужную ему дверцу, однако Джиан Мария не был уверен, что выходить на Ахмеда нужно именно через Пико.

Он почувствовал себя измученным. Минувший день был очень напряженным. Не прошло и двадцати четырех часов с того момента, как он приехал в Багдад, а ему уже казалось, что он находится здесь много месяцев. Он заснул, будучи не в состоянии даже помолиться.

20

Роберт Браун, сидя в своем кабинете вместе с Полом Дукаисом, яростно с ним ругался.

– Как могло получиться, что там только один твой человек? – прокричал Браун.

– Я тебе уже объяснил. Пико не стал брать с собой боснийца, но все-таки взял хорвата. Поэтому у нас уже есть свой человек в этой экспедиции, и если ты перестанешь орать, то поймешь, что я пытаюсь тебе втолковать.

– Один какой-то там человечек против Альфреда! Ты, наверное, рехнулся!

– Я не сомневаюсь, что против Альфреда недостаточно выставить только одного человека, пусть даже и самого умного. Однако один человек не привлечет к себе внимания, а если их там будет много, то это все равно, что дать объявление в газету о том, что мы пытаемся добраться до Танненберга.

– Этот хорват знает, что ему нужно делать? – спросил Браун, понизив голос.

– Да. Его подробно проинструктировали. Пока что ему надлежит вести тщательное наблюдение за Кларой, разобраться с распорядком рабочего дня, а когда у него выработается обо всем этом четкое представление, он должен будет предложить мне план действий. Если ты соизволишь меня выслушать, то узнаешь, что я вскоре смогу отправить туда еще пару человек под видом бизнесменов, пытающихся торговать с Ираком, несмотря на блокаду. Эти двое – очень умные и толковые люди.

– Вот как? И что же собираются делать бизнесмены в захолустной деревушке на юге Ирака?

– Роберт, не держи меня за дурака. Я уже много лет занимаюсь подобными операциями и, уверяю тебя, вполне способен придумывать правдоподобные легенды для своих агентов. Поэтому тебе нет необходимости вдаваться в такие подробности.

– Нет, есть необходимость. Мне самому будут задавать вопросы, и я хочу знать, что мне на них следует отвечать.

– Хорошо, я тебе все объясню, но имей в виду, что, по моему мнению, одного этого хорвата нам вполне хватит, а других людей внедрять туда следует лишь в случае крайней необходимости.

– Она возникнет, эта крайняя необходимость.

– Нет, не возникнет. Хорват – киллер, которому даже нравится заниматься этой работой. Он убил столько людей, что уже не может их сосчитать. Он не только прекрасный стрелок, он и ножом владеет так, как хирург скальпелем. Это все, что ему нужно, чтобы заставить Клару отдать глиняные таблички, если они их найдут.

– А как он оттуда выберется? На крыльях улетит?

– Как-нибудь выберется. Может; и на крыльях.

Они еще долго спорили. Дукаису так и не удалось успокоить Брауна. Впрочем, он осознавал, что Браун перестанет волноваться лишь тогда, когда Дукаис наконец принесет ему в кабинет эти чертовы таблички.

Когда Роберт Браун остался один, он позвонил своему «покровителю». Тот пригласил Брауна приехать к нему домой на ужин, чтобы они могли обо всем поговорить спокойно и с глазу на глаз.

* * *

Энрике Гомес ждал своего сына Хосе. Несколько минут назад ему позвонил из Вашингтона Джордж. Операция уже началась. Они внедрили в окружение Клары Танненберг своего человека, готового сделать все, что потребуется.

Энрике снова высказал Джорджу настоятельную просьбу не причинять никакого вреда Альфреду, хотя и понимал, что, если хоть как-то пострадает его внучка, это будет для Альфреда еще хуже, чем если бы они попытались убить его самого. Однако в данной ситуации Энрике приходилось быть реалистом и сконцентрировать свои усилия на главном – на спасении Альфреда. Они когда-то навсегда связали свои судьбы, пусть даже Джордж сейчас и сильно злился на Альфреда. Однако Энрике понимал, что человеку, которого они внедрили в окружение Клары, придется принимать скоропалительные решения, и, чтобы не рисковать, он не остановится даже перед убийством. Ему дали однозначные инструкции: любой ценой завладеть «Глиняной Библией» и затем немедленно покинуть Ирак при помощи связного, которого специально подготовили для этой цели. Биография хорвата довольно убедительно подтверждала, что он вполне способен выполнить все, что от него требовалось.

Хосе зашел в кабинет отца и, наклонившись, поцеловал его.

– Как дела?

– Хорошо, сынок, хорошо. А у тебя?

– Да надоело работать! Вкалывал без перерыва целый день.

– Но все идет хорошо, да?

– Да, хотя мы еще не закончили процесс слияния двух компаний. Как только казалось, что мы вот-вот обо всем договоримся, кто-то из адвокатов той или иной стороны вдруг обязательно находил какую-нибудь заковырку.

– Ничего страшного. Ты к таким делам привычный. Рано или поздно они все равно все подпишут.

– Хорошо бы. В июне нас могут вызвать по этому делу в арбитраж, а мы все никак не можем прийти к соглашению.

– Не отчаивайся.

Зазвонил телефон, и Энрике, прервав разговор с сыном, тут же схватил трубку.

– Слушаю.

– Энрике? Это Фрэнки…

– Как дела? Я только что разговаривал с Джорджем.

– Он тебе сказал, что у нас есть свой человек в экспедиции? Хорват.

– Да, я это знаю.

– Мне только что звонил Альфред. Он нервничает. Даже пытался нам угрожать.

– Чем именно?

– Он не уточнил, а просто сказал, что если ему придется вступить в смертельную схватку, то он к этому готов. Он нас знает и понимает, что мы попытаемся вырвать у него «Глиняную Библию».

– Ее еще нужно найти…

– Он – один из нас, и потому ему нет необходимости сильно напрягаться, чтобы понять, как мы будем действовать, если он найдет «Глиняную Библию». Он уверен, что мы заслали к нему своих людей, и заявил, что выявит их и убьет. А еще он хочет, чтобы мы знали: если мы не позволим Кларе завладеть этими табличками, он откроет миру всю подноготную нашего бизнеса. Он приказал своим доверенным людям в случае, если он умрет в ближайшие месяцы, провести вскрытие, чтобы выяснить, умер он естественной или насильственной смертью, и если окажется, что насильственной, то будет предано огласке его признание, которое сейчас находится у одного человека, но мы не сможем догадаться, у кого именно. Похоже, в этом документе он подробно рассказывает, чем именно мы занимались все эти годы.

– Он с ума сошел!

– Нет, он просто пытается себя защитить и играет на упреждение.

– И что он предлагает?

– Ничего нового, только то, что уже предлагал: мы оставляем «Глиняную Библию» Кларе, а он доводит до успешного завершения проводимую нами операцию.

– Но он не думает, что мы согласимся…

– Да, он в это не верит.

– Он хочет присвоить себе то, что ему не принадлежит. Джордж, конечно же, прав…

– Мне кажется, что нам реально грозит самоуничтожение.

– Что за ерунду ты говоришь?

– У меня неприятная тяжесть в желудке и, кроме того, ощущение, что мы вот-вот рухнем в пропасть.

– Не забивай себе голову всякой чушью.

– Да это не чушь, можешь мне поверить. Я поговорю с ним.

– А не слишком ли рискованно звонить ему из Испании?

– Думаю, да. Но если я не найду другого выхода, то придется рискнуть. Я собираюсь в деловую поездку. Может, я смогу позвонить из того места, где буду находиться.

– Держи меня в курсе.

Энрике положил трубку и сжал кулаки. Сын молча наблюдал за ним, обеспокоенный тем, что лицо отца выражало тоску и гнев одновременно.

– Что случилось, папа?

– Это тебя не касается.

– Ничего себе ответ!

– Извини за грубость, но мне не нравится, когда ты расспрашиваешь меня о делах, и это тебе давно известно.

– Да, известно. С тех самых пор, как я стал что-то соображать, я знаю, что не должен тебя ни о чем спрашивать и, тем более, не должен совать свой нос в твои дела. Мне не известно, что это за дела, однако я понимаю, что это закрытое ристалище, на которое зрители не допускаются.

– Совершенно верно. Так было и так будет. А теперь мне хотелось бы, чтобы ты оставил меня одного. Мне нужно кое-кому позвонить.

– Ты говорил, что собираешься куда-то поехать. Куда?

– Я уеду через пару дней.

– Но куда и зачем?

Энрике привстал и стукнул кулаком по столу. Да, он был стариком и разменял уже девятый десяток, однако в его глазах сверкнул такой гнев, что Хосе невольно отшатнулся от отца.

– Не встревай в мои дела и не пытайся относиться ко мне как к старику! Я еще на многое способен! А теперь иди! Оставь меня одного!

Хосе повернулся и в задумчивости вышел из кабинета. Он струпом узнавал своего отца в этом психопате, готовом броситься на него с кулаками, если он начинал его о чем-то расспрашивать.

Энрике опустился в кресло и, порывшись в стоявшей на столе коробке, достал из нее пузырек, из которого вынул две таблетки. Он чувствовал, что у него начинает раскалываться голова. Врач уже не раз говорил Энрике, что ему ни в коем случае нельзя нервничать. Несколько лет назад Энрике пережил инфаркт. Обошлось, правда, без последствий, но, как ни крути, возраст брал свое.

Он мысленно обругал последними словами Альфреда, а затем и себя за то, что вздумал заступаться за Альфреда перед Джорджем. Какого черта Альфред не выполняет принятых договоренностей, как выполняют их все остальные? Почему он пытается от них отделиться?

Энрике надавил на кнопку, находящуюся под крышкой стола, и через несколько секунд в дверь легонько постучали.

– Войдите!

Служанка в черном платье и белоснежных фартуке и чепчике открыла дверь и замерла на пороге в ожидании распоряжений Энрике.

– Принесите мне стакан воды и скажите донье Росио, что я хочу ее видеть.

– Хорошо, сеньор.

Росио вошла в кабинет мужа со стаканом воды в руке и, взглянув на него, испугалась. Она увидела Энрике таким, каким ей и раньше иногда приходилось его видеть: это был незнакомый человек с ледяным взглядом, и не вызывало сомнений то, что этот человек ни перед чем не остановится.

– Энрике, что случилось? Ты себя плохо чувствуешь?

– Заходи. Нам нужно поговорить.

Росио кивнула, поставила стакан с водой на стол и села в кресло, стоявшее с другой стороны стола. Она знала, что ей сейчас нужно молчать и ждать, что скажет муж. Она аккуратно расправила на коленях юбку, словно отгораживая себя этим жестом от той бури, которая, как она знала, могла сейчас разыграться в полумраке кабинета.

– В этой коробке, – Энрике показал на одну из стоявших на столе коробок, – лежит ключ от банковского сейфа. Там нет бумаг, которые бы компрометировали меня, но в некоторых из них содержится информация о бизнесе, которым я занимаюсь. Я хочу, чтобы, когда я умру, ты немедленно отправилась в банк и уничтожила эти бумаги. Хосе не должен их увидеть. А еще я хочу, чтобы ты никогда не рассказывала ему о прошлом. Ты знаешь, о чем я говорю.

– Я никогда ему об этом не расскажу!

Энрике впился взглядом в лицо жены, будто желая, чтобы ему открылись самые потаенные уголки ее души.

– Я в этом не уверен, Росио, не уверен. До сего момента ты i этого не делала, но ведь у тебя над душой всегда стоял я. Когда I же меня не будет…

– Я никогда не давала тебе повода не доверять мне…

– Да, ты права. Однако поклянись мне, что ты выполнишь то, о чем я тебя прошу, потому что ты это сделаешь не ради меня, а ради Хосе. Пусть все будет так, как было до сих пор. Имей в виду, что если содержащаяся в этих бумагах информация будет предана огласке, то… Мои друзья об этом непременно узнают, и рано или поздно произойдет что-то ужасное.

– Что они с нами сделают? – испуганно спросила женщина.

– Ты себе этого даже и представить не можешь. У нас есть свои правила, свои нормы поведения, и мы обязаны их придерживаться.

– А почему ты сам не хочешь уничтожить эти бумаги? Почему не хочешь избавиться от информации, которая, как ты считаешь, не должна попасть в чужие руки?

– Сделай то, о чем я тебя попросил. Есть кое-что, от чего я, пока жив, избавиться не могу, но после моей смерти это не должно явиться на свет Божий.

– Уж лучше бы я умерла раньше, чем ты!

– Я нe возражаю против того, чтобы все случилось именно так. Но сейчас поклянись мне на Библии, что ты сделаешь то, о чем я тебя прошу.

Энрике придвинул Библию и заставил жену положить на нее руку.

Росио охватил ужас. Она чувствовала, что происходит нечто зловещее.

Держа руку на Библии, она поклялась сделать то, что от нее потребовал Энрике. Затем муж дал ей подробные инструкции. Кроме бумаг, хранящихся в банке, она должна была уничтожить и бумаги, лежавшие в сейфе, вмонтированном в стену его кабинета за одной из картин.

Когда Росио ушла, Энрике позвонил Джорджу.

– Слушаю.

– Это я.

– Есть новости?

– Ты был прав. Нам нельзя пасовать перед Альфредом. Он может все разрушить.

– В том числе и уничтожить всех нас. Он первым нарушил правила. Я тоже его люблю, но теперь ситуация такова: либо он, либо мы.

– Мы.

– Рад это слышать

* * *

Вертолеты стояли в рядна военной базе, тщательно охраняемой Республиканской гвардией. Ахмед Хусейни объяснял командиру базы, насколько важно для Ирака, чтобы участники археологической экспедиции своевременно прибыли в Сафран. Офицер слушал Ахмеда со скучающим видом. Он получил от Полковника четкие указания: необходимо доставить этих иностранцев и их объемный багаж в Сафран, и вынужден был подчиниться, а потому не было никакой необходимости читать ему еще и лекцию о древней Месопотамии.

Ив Пико и его заместитель Альбер Англад помогали солдатам размещать ящики с оборудованием и материалами в вертолетах, тем же занимались и остальные участники экспедиции, в том числе и женщины, на которых, усмехаясь и перешептываясь, украдкой поглядывали солдаты.

Пико заранее настоятельно порекомендовал всем женщинам надеть брюки, рубашки с длинными рукавами и ботинки, а не щеголять в шортах и футболках. Но иракских солдат, несмотря на это, явно забавлял вид группы европейцев, у которых, судя по всему, не было никаких проблем, кроме одной: как побыстрее и без приключений добраться до Сафрана.

Когда весь багаж был погружен, а участники экспедиции разместились в незанятых вертолетах, Ив Пико поискал взглядом Ахмеда.

– Жаль, что вы не полетите с нами, – сказал Пико Ахмеду на прощание.

– Я вам вчера уже говорил, что буду навещать вас в Сафране. Я не смогу приезжать туда надолго, однако постараюсь делать это хотя бы раз в две недели. А вообще я буду находиться в Багдаде и смогу решать возникающие проблемы из своего кабинета.

– Надеюсь, что нам не придется вам сильно докучать.

– Я желаю вам успеха. Да, и относитесь к Кларе с доверием! Она очень толковый археолог и обладает шестым чувством, позволяющим ей замечать самое важное.

– Хорошо.

– Удачи!

Они пожали друг другу руки, и Ив залез в вертолет. Вертолеты стали взлетать один за другим и вскоре исчезли за линией горизонта. Ахмед вздохнул: он снова утратил контроль над собственной жизнью и отдал ее в руки Альфреда Танненберга. Старик однозначно дал ему понять: либо он примет участие в его очередной афере, либо Ахмеда убьют. А если не убьют сразу, то по словам Танненберга, его обвинят в измене родине и им займется тайная полиция Саддама.

Ахмед знал, что для Альфреда не составит никакого труда упрятать его в тайные застенки Саддама, из которых живым еще никто не выходил.

Альфред с презрением сказал Ахмеду, что если операция завершится успешно и, кроме того, если Клара найдет таблички то Ахмед может убираться на все четыре стороны. Альфред не будет помогать ему бежать из Ирака, но и мешать тоже не станет.

В чем Ахмед был абсолютно уверен – так это в том, что Танненберг организовал за ним круглосуточную слежку. Он не замечал присутствия людей Альфреда (возможно, это были люди Полковника), однако твердо знал, что за ним следят.

Хусейни возвратился в министерство. Его ждала нелегкая работа. То, чего потребовал от него Альфред, было не так просто выполнить, хотя если кто-то в этой стране и мог раздобыть нужную Танненбергу информацию, то это был Ахмед.

Услышав шум приближающихся вертолетов, Клара почувствовала, что ее охватывает волнение. А Пико ждал сюрприз: раскопки уже начались.

К Кларе подошли Фабиан и Марта. Они явно испытывали гордость от того, что им так много удалось сделать за столь короткое время.

Когда Пико спустился из вертолета на землю, к нему подошел Фабиан, и они обнялись.

– Я по тебе скучал, – сказал Пико.

– Я тоже, – отозвался, смеясь, Фабиан.

Марта и Клара принялись приводить в чувство Альбера Англада, который вылез из вертолета белый как снег. Клара жестом показала, что надо сделать, и к ним подошел староста деревни, держа в руке бутылку воды и пластмассовый стаканчик.

– Выпейте, и вам станет лучше.

– Я, пожалуй, не смогу, – жалобно произнес Альбер, с отвращением глядя на воду.

– Не переживай, это пройдет, – стала утешать его Марта. – Меня тоже в вертолете подташнивало.

– Клянусь, что никогда в жизни больше не полечу на этой развалюхе, – заявил Альбер. – Обратно в Багдад я поеду на автомобиле.

– Я тоже, – сказала, усмехнувшись, Марта. – Ладно, выпей воды. Клара права: после этого тебе полегчает.

Фабиан стал с гордостью показывать Иву лагерь: глинобитные дома, превратившиеся в лаборатории-, в которых вскоре будут классифицировать найденные таблички и другие предметы; помещение, где будут установлены компьютеры; большой дом, состоящий из одной комнаты, – здесь участники экспедиции будут собираться для обсуждения проделанной работы; душевые; туалеты; водонепроницаемые палатки, предназначенные для тех участников экспедиции, кому не хватит глинобитных домов и кто не захочет снимать комнаты в домах местных жителей.

Они зашли в один из домов, в котором Фабиан организовал своего рода штаб. Альбер, едва ковылявший за ними, тут же присел на ступеньку. Марта и Клара все еще уговаривали его выпить воды. Они протянули пластмассовый стаканчик и Пико.

– Хорошая работа, – похвалил Ив Пико встречавших. – Я ведь знал, что в качестве авангарда нужно послать именно вас.

– По правде говоря, мы уже и раскопки начали, – стала рассказывать Марта. – Два последних дня мы расчищаем весь участок и проверяем при этом навыки рабочих. Навыки-то, собственно, отсутствуют, однако люди настроены позитивно, и я уверена, что они будут работать добросовестно.

– Должен сообщить, что, хотя я и не посоветовался с тобой, все-таки назначил Марту надсмотрщиком и даже выдал ей кнут, – сказал, смеясь, Фабиан. – Она нас всех тут построила, я бы даже сказал, что здесь царит военная дисциплина. Однако рабочие от нее в восторге, и даже шагу не ступят без ее разрешения.

– Хороший надсмотрщик – большая удача, – поддержал шутку Пико. – Плохо только, что я теперь остался без работы.

Клара с интересом слушала их разговор, но не вмешивалась. За несколько последних дней она поняла, что Фабиан и Марта очень дружны – но не более того. Со стороны было заметно, что они хорошо понимают друг друга (им зачастую даже не нужны были слове – хватало одного взгляда). Теперь Клара почувствовала, что такое же взаимопонимание установилось между Фабианом и Пико.

– А где мы будем спать? – спросил Альбер, все еще не пришедший в себя.

– В соседнем доме я подготовил комнаты – для тебя, для Ива и еще одну – для себя, – ответил Фабиан. – В доме четыре комнаты, но мы там расположимся втроем. Хотя, если хочешь можешь просмотреть список жителей деревни, предлагающих разместиться у них…

– Нет, мне и здесь нравится, и если не возражаете, я пойду прилягу, – жалобно произнес Альбер.

– Я пойду с вами, покажу, где находится ваша комната, – предложила Клара.

Когда Клара и Альбер вышли, Ив повернулся к Фабиану.

– Есть какие-нибудь проблемы?

– Никаких. Здесь все относятся к Кларе с исключительным уважением. Она не чинит нам никаких препятствий и приняла все наши предложения… точнее, согласилась с распоряжениями Марты. Клара тоже высказывает свое мнение, но, если мы его не разделяем, она не тратит время на дискуссии. По правде говоря, все местные жители зависят от нее, и в случае конфликта между нами и Кларой они станут на ее сторону и будут повиноваться ей. Однако она очень умная женщина и не пытается демонстрировать, кто здесь главный.

– Тут есть одна женщина – ее зовут Фатима, – которая заботится о Кларе так, как будто Клара – ее дочь, – добавила Марта. – Иногда она ходит вместе с ней к месту раскопок. А еще рядом с Кларой круглосуточно находятся четверо мужчин.

– Да, это я заметил еще в Багдаде, – сказал Ив. – Они ее все время охраняют, но это неудивительно, если вспомнить, какая сейчас ситуация в Ираке. Кроме того, ее муж – довольно влиятельное лицо в кругах, близких к Саддаму…

– Дело не только в том, какая сейчас ситуация в Ираке, – перебила его Марта. – Как-то раз эти охранники упустили Клару из виду. Она была вместе со мной. Нам обоим в ту ночь не спалось а потому мы поднялись еще до рассвета и пошли прогуляться. Когда охранники через некоторое время нас догнали, у них был обезумевший вид, и один из них напомнил Кларе, что, если с ней хоть что-нибудь случится, ее дедушка их убьет. А еще он вскользь упомянул о каких-то итальянцах. Клара тут же взглянула на меня и приказала им замолчать.

– Возможно, у этой девочки есть враги… – подумал вслух Пико.

– Не стоит давать волю своему воображению, – вмешался Фабиан. – Нам не известно о каком именно инциденте упомянули охранники.

– Но они явно были в ужасе, – сказала Марта. – Можешь мне поверить. Они опасаются, что с Кларой может что-то произойти, и безумно боятся того, что с ними в этом случае может сделать ее дедушка.

– Ну, все это для нас покрыто мраком, – задумчиво произнес Ив.

– И Клара вряд ли даст нам какие-либо пояснения, – добавила Марта.

– Мы пытались выведать у нее, когда и в связи с чем ее дедушка находился в Харране, однако у нас ничего не вышло, – сказал Фабиан. – Она то вообще молчала, то давала уклончивые ответы. Нуда ладно, давай мы покажем тебе остальной лагерь.

Ив поздравил и себя, и своих товарищей с тем, что ему удалось уговорить Фабиана принять участие в этой авантюре. Он также дал высокую оценку работе, проделанной Мартой. Эта женщина обладала незаурядными организаторскими способностями.

– Я придумала названия домам, в которых мы будем работать и хранить обнаруженные предметы, – стала рассказывать Марта. – Дом, в котором мы только что были, – это «штаб-квартира»; дом, где будут храниться глиняные таблички, называется, конечно же, «хранилище глиняных табличек». Компьютеры и прочую оргтехнику установим здесь, – она показала рукой на еще одно глинобитное строение, – и эта хибарка будет называться просто – «информационная». Складские помещения тоже получат свои названия, но уже с нумерацией.

Староста деревни устроил своего рода торжественный прием по поводу приезда основного состава экспедиции: за обеденным столом кроме археологов сидели сам староста и другие почитаемые жители деревни. Иву Пико сразу приглянулся человек, назначенный бригадиром рабочих. Ив и сам не мог понять, почему этот мужчина уже с первого взгляда показался ему весьма благоразумным и надежным. Правда, в нем было и что-то такое, «то сильно отличало его от остальных жителей деревни.

Айед Сахади (так звали этого мужчину) был высоким и мускулистым, с более светлой кожей, чем у других местных жителей. В нем чувствовалась военная выправка, и бросалось в глаза то, что он привык командовать.

А еще этот человек, к удивлению Ива, довольно хорошо говорил по-английски.

– Я когда-то работал в Багдаде, там и выучил этот язык, – лаконично прокомментировал Айед свои лингвистические таланты.

Клара, похоже, была хорошо знакома с Айедом и вела себя с ним довольно фамильярно. Айед же относился к Кларе подчеркнуто почтительно.

Рабочие беспрекословно подчинялись Айеду, и даже сам староста деревни всегда во всем соглашался с ним.

– А откуда здесь взялся этот Айед? – поинтересовался Ив Пико.

– Он приехал сюда через пару дней после нас, – ответил Фабиан. – Клара заявила, что это она вызвала его, потому что он работал с ней и ее мужем и на других раскопках. Не знаю, что про него и сказать, но он похож на военного.

– Да, мне тоже так показалось, – согласился Пико. – Возможно, это агент Саддама.

– Очевидно, нам придется примириться с тем, что изо всех щелей за нами будут следить – не те, так другие, – совершенно спокойно сказала Марта. – В этой стране ведь диктаторский режим, к тому же Ирак находится на грани войны, а потому нам не следует удивляться, если этот Айед – и в самом деле чьи-то глаза и уши.

– Не перестаю тобой восхищаться, – признался Ив, восторженно глядя на Марту.

– Давайте подождем и понаблюдаем, как Айед будет себя вести, – предложила Марта.

В этот же день, когда все члены бригады были уже распределены по домам и палаткам, Ив собрал участников экспедиции, чтобы обсудить план работ. Почти все они были профессионалами, и даже студенты, участвующие в экспедиции, учились на последних курсах университетов и некоторые из них даже успели поработать на других раскопках, поэтому Ив обошелся без излишних подробностей.

Вставать предполагалось в четыре утра. С четырех до четырех сорока пяти – утренний туалет и завтрак, а затем – не позднее пяти утра – все должны прибыть на место раскопок. В десять утра – короткий пятнадцатиминутный отдых, после которого планировалось работать до двух часов дня. С двух до четырех – обед и отдых. В четыре часа работа должна была возобновиться и продолжаться до заката солнца.

Никто не стал возражать против такого распорядка дня – ни члены бригады Ива, ни нанятые местные жители, которые тоже должны были получать зарплату в долларах, причем в десять раз больше того, что они обычно могли заработать, а потому они были готовы работать столько, сколько нужно.

Когда собрание закончилось, к Иву Пико подошел парень в очках – не очень высокого роста и совершенно безобидного вида.

– У меня проблемы с подключением компьютеров. Ток здесь слишком слабый для такой мощной оргтехники.

– Поговорите с Айедом Сахади, – предложил ему Пико. – Он подскажет вам, как решить эту проблему.

– Ох, не нравится он тебе! – сказала Марта, как только парень ушел.

Это наблюдение удивило Пико.

– С чего ты взяла?

– А это заметно. Ты знаешь, Анте Пласкич никому не нравится. Не понимаю, зачем ты взял его в экспедицию.

– Мне порекомендовал его один мой друг из Берлинского университета.

– Пожалуй, у всех нас есть какие-то предубеждения относительно его. Глядя на этого хорвата, поневоле вспоминаешь, сколько боснийцев вырезали сербы и хорваты.

– Мой друг мне рассказал, что этот человек чудом выжил. Его деревня тоже была стерта с лица земли боснийцами в отместку за массовые убийства, совершенные соотечественниками Пласкича. Не знаю, что и сказать. В той проклятой войне больше всего пострадали боснийцы, а потому ты, возможно, права и у меня тоже есть некое предубеждение относительно этого человека, хотя я и пытаюсь это скрывать.

– Мы иногда рассуждаем очень прямолинейно и даже примитивно: это – хорошо, а это – плохо, вот эти люди – хорошие а те – плохие, и не тратим время на то, чтобы попытаться разобраться, что к чему. Возможно, Анте и в самом деле всего лишь безобидная жертва той войны.

– А может, наоборот, – несусветный изверг.

– Он еще очень молод, – упорствовала Марта, которой нравилось выступать в роли «адвоката дьявола».

– Не очень. Ему, должно быть, лет тридцать, так ведь?

– Думаю, что ему не больше двадцати семи.

– Во время гражданской войны в Югославии убийцами становились даже пацаны по четырнадцать-пятнадцать лет.

– Ну так отправь этого парня обратно.

– Нет, как ты сама говорила, это было бы несправедливо по отношению к нему.

– Я такого не говорила, – возразила Марта.

– Давай за ним понаблюдаем, и если у меня и дальше будет возникать неприятное чувство каждый раз, когда я его вижу, я прислушаюсь к твоему совету и отправлю его обратно.

К ним подошел Фабиан в сопровождении Альбера Англада.

– Вы какие-то задумчивые. Что-то случилось?

– Мы разговаривали об Анте, – ответила Марта.

– Если я не ошибаюсь, он совершенно не нравится Иву, и Ив уже жалеет о том, что взял его с собой, да?

Выслушав умозаключение Альбера, Ив Пико расхохотался. Альбер прекрасно знал Ива, потому что уже много лет работал с ним вместе, поэтому он мог заранее предугадать, к кому Ив будет относиться хорошо, к кому – плохо, а к кому – с равнодушием.

– В нем есть что-то настораживающее, – продолжил Альбер. – Мне он тоже не нравится.

– Только потому, что он – хорват, – заявила Марта.

– Ребятишки, это все – расистские предрассудки.

Слова Фабиана задели присутствующих за живое. Они все ненавидели расизм, и их возмутило уже одно только предположение, что они могут испытывать неприязнь к какому-то чело веку из-за его происхождения.

– Это удар ниже пояса, – буркнул Ив.

– Подобные разговоры вообще недопустимы, – серьезно сказал Фабиан. – Мы не можем судить о человеке исходя из того, что совершили его соотечественники.

– Ты прав, хотя следует признать, что мы знаем о нем очень мало, – вмешался Альбер, пытаясь разрядить обстановку.

– Ладно, давайте сменим тему разговора, – предложила Марта. – Где сейчас Клара?

– Она и Айед Сахади разговаривают с рабочими, – ответил Фабиан. – Она вроде бы говорила, что затем отправится к месту раскопок с теми из вновь прибывших, кто захочет на него взглянуть.

Айед Сахади был именно тем, кем и казался, – военнослужащим. Он служил в иракской контрразведке и находился под покровительством самого Полковника.

Альфред Танненберг попросил своего друга, чтобы тот отправил в Сафран именно Айеда, потому что, как было известно Альфреду, этот человек был причастен к некоторым организованным им совместно с Полковником махинациям.

Майор Сахади был известен садистскими наклонностями. Если кто-нибудь из врагов Саддама попадал Айеду Сахади в руки, несчастный пленник молил Бога о том, чтобы ему посчастливилось умереть быстрой смертью, ибо ходили ужасные слухи о долгих и мучительных пытках, которым подвергал своих жертв майор Сахади.

Задача Айеда в Сафране, кроме защиты жизни Клары, состояла в выявлении людей, которых, как был уверен Альфред Танненберг, его друзья заслали в Сафран для того, чтобы захватить «Глиняную Библию».

Люди Сахади были и среди рабочих, задействованных на раскопках. Такие же военнослужащие, как и он сам, весьма поднаторевшие в работе в контрразведке, они имели очень хороший стимул: за успешное выполнение задания каждый из них должен был получить увесистую пачку долларов.

Клара несколько раз видела Айеда, когда он время от времени приезжал в Золотой дом, сопровождая Полковника. Дедушка без обиняков заявил Кларе, что Айед теперь станет ее тенью и что она должна назначить его бригадиром рабочих. А еще дедушка настоял на том, чтобы Хайдар Аннасир тоже был включен в состав работающих на раскопках, благодаря чему Хайдар сможет выступать в роли связного между людьми Альфреда, находящимися на раскопках, и оставшимся в Багдаде Ахмедом, а также и самим Альфредом Танненбергом.

Зная, что спорить с дедушкой бесполезно, Клара согласилась на его требования, хотя и без особого энтузиазма.

Звон колокола разбудил участников археологической экспедиции.

В одном из глинобитных домов, превращенном в кухню, женщины из соседней деревни раздавали кофе, свежеиспеченный хлеб, масло и мармелад, а также свежие фрукты.

Ив Пико очень не любил вставать ни свет ни заря, однако он проснулся еще в три часа ночи и затем уже не смог заснуть – в отличие от Фабиана и Альбера, которые спали как убитые и при этом – к большому неудовольствию Ива – отчаянно храпели.

Марта пребывала с утра в мрачном расположении духа и завтракала молча, отвечая на задаваемые ей вопросы лишь междометиями.

Единственным человеком, радовавшимся новому дню, была Клара. Пико краем глаза наблюдал за ней, удивляясь, как можно быть такой болтливой в несусветную рань.

Еще не было и пяти часов, а все уже приступили к работе. Каждый знал, чем ему следует заниматься. Археологи руководили группами рабочих, подробно инструктировали их.

Анте Пласкич остался в лагере. Он расположился в глинобитном доме, в котором, кроме помещения для оргтехники, имелась и комнатушка с кроватью для него самого. Он обрадовался тому, что мог жить отдельно. Он уже успел почувствовать скрытую враждебность к себе со стороны других участников экспедиции, но решил не обращать на это внимания. Он ведь приехал сюда лишь затем, чтобы захватить какие-то там глиняные таблички и убить при этом всех, кто попытается ему помешать. Кроме того он уже давно перестал испытывать потребность в хорошем к себе отношении коллектива независимо оттого, какие люди его окружали. Он вполне мог жить сам по себе. Если бы потребовалось, он убил бы одного за другим всех участников экспедиции.

Анте слегка вздрогнул от неожиданности, увидев, что к нему в комнату вошел Айед Сахади. Хорват думал, что этот человек отправился вместе с остальными к месту раскопок.

– Доброе утро.

– Доброе утро.

– Вам еще что-нибудь нужно или все в порядке? – спросил Айед.

– Пока все хорошо. Надеюсь, что эта аппаратура будет работать. Она и должна работать, потому что мы брали самое лучшее.

– Если у вас возникнет какая-нибудь проблема, например, как вчера, разыщите меня. А если меня не будет, найдите Хайдара Аннасира. Он сразу же позвонит в Багдад, и там попытаются найти и прислать сюда то, в чем у вас возникнет потребность.

– Я так и буду поступать. Кстати, я через некоторое время собираюсь пойти взглянуть на раскопки, потому что мне пока нечего делать.

– Идите куда хотите.

Айед Сахади вышел из дома, размышляя о компьютерщике. В этом человеке с почти детским выражением лица, в интеллигентских очках, чувствовалось что-то фальшивое, напускное, однако Айед мысленно сказал себе, что ему не следует придумывать небылицы об этом человеке только потому, что – осознанно или неосознанно – это делали другие участники экспедиции. Да, Меду тоже не нравился этот хорват, который, вполне возможно, убивал его братьев-мусульман. По правде говоря, Айед вовсе не был примерным магометанином, скорее, наоборот, но в данном случае он склонен был считать боснийцев, так сказать, «своими».

В котловане вокруг раскапываемого здания вовсю кипела работа. Уже начало вырисовываться помещение, в котором когда-то – давным-давно – на глиняных полках были разложены таблички с записями. Анте решил не стоять в стороне, а принять участие в работе, и подошел к Кларе.

– Скажите, чем я могу помочь, – обратился он к ней.

Клара не стала долго раздумывать и тут же отправила его помогать расчищать от песка периметр раскапываемого помещения.

21

Тому Мартину пришлось долго ломать себе голову, прежде чем он принял решение. Ему, как правило, сразу же было ясно, кто из его людей наиболее подходит для выполнения той или иной задачи, однако на этот раз интуиция подсказывала ему, что работа, порученная агентству пресловутым мистером Бертоном, таит в себе гораздо больше опасностей, чем обычный заказ.

Поэтому у Мартина ушла целая неделя на то, чтобы подобрать человека, который должен поехать в Ирак и убить там всех Танненбергов, каких только сумеет найти. Точнее, задача состояла в том, чтобы сначала выяснить, находится ли в Ираке старик по фамилии Танненберг, и если есть, убить сначала его самого, а затем и всех его отпрысков. Заказчик изложил свое требование достаточно ясно: никто из этих Танненбергов не должен остаться в живых независимо от возраста и пола.

Поначалу Мартин хотел послать в Ирак не одного, а двух или даже нескольких человек, но затем все-таки решил, что будет достаточно и одного. Если ему вдруг потребуется помощь, можно будет тут же отправить туда подмогу. Мартин знал, что люди, занимающиеся заказными убийствами, предпочитают действовать в одиночку, поскольку у каждого из них свои методы работы и свои предрассудки. Да и вообще все наемные убийцы отличаются весьма специфическим характером.

А еще Том Мартин долго размышлял над тем, стоит ли ему рассказывать об этом заказе своему другу Полу Дукаису, президенту агентства «Плэнит Сикьюрити». Пол ведь обращался к нему с просьбой помочь внедрить своего человека в археологическую экспедицию, в которой принимала участие некая Клара Танненберг. У этой Клары, насколько понял Мартин, нужно было отнять какие-то глиняные таблички – если, конечно, она их найдет – и случае необходимости даже убить ее. После долгих раздумий Мартин решил ничего не говорить Полу. Он был уверен, что хорват, которого он порекомендовал Дукаису, выполнит свою работу, а его человеку нужно будет выполнить свою. У Мартина было теперь одно преимущество: он, как никто другой, знал, что Танненберги досадили многим людям, у которых имелось вполне достаточно денег для того, чтобы расправиться с этими самыми Танненбергами.

Лайон Дойль вошел в кабинет Тома Мартина и остановился, ожидая, когда Мартин пригласит его присесть.

– Садись, Лайон. Как у тебя дела?

– Нормально. Только что вернулся из отпуска.

– Ну, это даже хорошо, что ты отдохнул перед тем, как взяться за очередную работу, которую я хочу тебе поручить.

В течение следующего часа они тщательно обговорили все нюансы этого дела, не обойдя вниманием и таинственного мистера Бертона. По распоряжению Мартина его тайно сфотографировали еще до того, как он успел выйти из здания, в котором находилось агентство «Глоубал Груп».

– Мне ничего не удалось о нем узнать. Он, конечно, не британец, хотя и превосходно говорит по-английски. У моих друзей из Скотланд-Ярда нет в картотеке этого человека. В Интерполе – тоже.

– Значит, он ничем не приметный законопослушный гражданин, который исправно платит налоги, а потому и не фигурирует в полицейских архивах, – сказал Дойль.

– Да, но добропорядочные граждане не пользуются услугами наемных убийц. Он в разговоре то и дело говорил «мы». Значит, это заказ нескольких людей, а не его одного.

– Судя по всему, Танненберги не очень публичные люди. У них много врагов. Видимо, они играют в опасные игры. Этот заказ, скорее всего, сделал тот, с кем они нехорошо обошлись, например, обманули.

– Да, именно так. Однако меня не покидает ощущение, что за этим стоит что-то такое, о чем я просто не в состоянии догадаться.

– Сколько, Мартин?

– Сколько чего?

– Сколько ты мне предлагаешь за эту работу? Ведь неизвестно, придется мне убить лишь одного Танненберга или, скажем, четверых, и есть ли, кроме женщины и старика, которого никто не видел, еще какие-нибудь Танненберги, в том числе и дети. Я очень не люблю убивать детей.

– Миллион евро. Это то, что получишь лично ты. Миллион евро без необходимости платить налоги.

– Половину этой суммы я хочу получить авансом.

– Не знаю, возможно ли это. Клиент еще не рассчитался со мной.

– Тогда скажи ему, что я хочу полмиллиона. Так и скажи.

– Хорошо.

– Ты уже знаешь, каким образом мне платить. Как только я получу деньги, тут же отправлюсь в Ирак. Думаю; все это можно решить дня за три.

– Необходимо придумать тебе подходящую «легенду». – Да, это верно. А что ты можешь мне предложить?

– У тебя есть какие-нибудь предпочтения?

– Если не возражаешь, я сам придумаю «легенду». Если мне потребуется твоя помощь, я с тобой свяжусь. Беру три дня на размышления, а затем я тебе позвоню.

Выйдя из агентства «Глоубал Груп», Лайон Дойль отправился на автостоянку, где находился его двухместный красавец автомобиль сероватого цвета. По привычке поколесив по Лондону, чтобы убедиться, что за ним никто не следит, он затем выехал на автостраду и помчался в сторону Уэльса. В этом городе он, наконец, осел после многих лет скитальческой жизни.

Он по случаю купил там старую усадьбу, привел ее в надлежащий вид, а позднее женился на женщине, преподававшей филологию в Кардиффском университете. Это была очаровательная женщина, которая, тем не менее, умудрилась не выйти замуж до сорока пяти лет, потому что была занята исключительно университетской карьерой, пока, наконец, не стала профессором.

Мэрией (так ее звали) была высокого роста, приятной полноты, со светло-каштановыми волосами и зелеными глазами. Она влюбилась в Лайона, едва с ним познакомившись. Смуглый, с каштановыми волосами, крепкого телосложения, Лайон Дойль показался ей человеком, на которого можно положиться.

Лайон рассказал ей, что раньше служил в армии, но ему в конце концов надоело мотаться с места на место, не имея собственного очага, а потому он ушел из Вооруженных сил и стал работать советником по вопросам безопасности. Это занятие позволило ему скопить кое-какие средства, вполне достаточные для того чтобы купить старую усадьбу и привести ее в божеский вид – одним словом, создать свой очаг.

– Для них было уже слишком поздно обзаводиться детьми, и они решили, что вполне достаточно просто жить вдвоем и радоваться жизни, пока еще не наступила старость.

Если бы Мэрией сказали, что ее муж втайне от нее имеет счет в банке на острове Мэн и что на этом счету лежит столько денег что он может до конца своей жизни не работать и при этом позволять себе любые капризы, она бы не поверила. Мэрией не сомневалась в том, что между ними нет секретов и что, хотя они и не испытывали недостатка в деньгах, все же не могли позволить себе быть транжирами.

Исходя из соображений экономии, Мэрией довольствовалась помощью лишь одной служанки, приезжавшей к ним в усадьбу три раза в неделю, чтобы заняться уборкой, и еще садовника, время от времени помогавшему Лайону, который сам любил ухаживать за садом, когда у него имелось свободное время и он находился дома. Лайон довольно часто уезжал в командировки, длившиеся неделями, однако такая уж была у него работа, а потому Мэриен предпочла с этим смириться. Случалось и так, что он забывал ей позвонить, а когда она набирала номер его мобильного телефона, то слышала в трубке лишь голос автоответчика. Однако, возвращаясь домой, он всегда преподносил ей какой-нибудь подарок: сумку, серьги, платок. Эти знаки внимания свидетельствовали о том, что он о ней все время помнил, и у Мэрией не было ни малейших сомнений в том, что Лайон обязательно возвратится домой из любой командировки.

* * *

В половине девятого утра Ганс Гауссер уже находился в своем университетском кабинете. Ему нравилось сидеть здесь в тишине, дожидаясь прихода студентов. А еще он использовал эту возможность побыть одному для того, чтобы проверить электронную почту, зная, что Том Мартин в случае необходимости должен был прислать ему сообщение. Гауссер зарегистрировал свой адрес в Гонконге на имя мистера Бертона.

Ганс Гауссер увидел, что ему наконец-то пришло сообщение по электронной почте от Тома Мартина. Оно было кратким: «Свяжитесь со мной».

Гауссер позвонил дочери и сказал, чтобы она не ждала его ни на обед, ни даже на ужин: он уедет из Бонна и возвратится, скорее всего, лишь на следующий день.

Эта новость еще больше обеспокоила Берту: в последнее время ее отец вел себя как-то странно.

Профессор Гауссер вышел из здания университета и сел на автобус, на котором доехал до центра города. Оттуда он, уже на другом автобусе, добрался до железнодорожного вокзала и купил билет на поезд до Берлина.

Приехав к часу дня в Берлин, он стал искать автобус, курсирующий от вокзала к центру города.

Берлин встретил Гауссера людской толчеей. Казалось, что абсолютно все куда-то опаздывают, а потому усиленно двигают ногами, не глядя на окружающих. В этом «человеческом зоопарке», каким за последние годы стал Берлин, было совсем непросто привлечь чье-то внимание.

Профессор Гауссер разыскал магазин мобильных телефонов и купил там мобильник с предоплаченной sim-картой. В этом магазине был наплыв покупателей, и продавцы еле-еле успевали обслужить клиентов, практически не глядя на них.

Положив приобретенный телефон в сумку, Гауссер зашагал по одной из центральных улиц города. Подойдя к перекрестку, он повернул за угол, немного прошел впереди набрал номер личного телефона Тома Мартина.

– А-а, это вы! – воскликнул Мартин в ответ на приветствие Гауссера. – Хорошо, что вы мне позвонили. Я хотел сообщить, что подыскал подходящего человека, но он требует аванс.

– Сколько?

– Половину половины.

– Понятно. А если нет?

– Тогда он не возьмется за эту работу. Это работа сложная деликатная, требующая определенных навыков. Да вы и сами знаете, что заказ, который вы нам сделали, выполнить очень трудно…

– И когда ему нужен аванс?

– Не позднее чем через три дня.

– Хорошо.

Ганс Гауссер спрятал телефон и посмотрел на часы. Он проговорил полторы минуты. Зайдя еще в один магазин, он снова купил мобильный телефон.

Теперь ему нужно было связаться со своими друзьями. Он нашел ближайшее Интернет-кафе и заплатил за час работы в Интернете. Час – это, конечно, слишком много, но ему не хотелось думать о том, что время поджимает.

Он сначала отправил по электронной почте сообщение Карло, затем – Мерседес, потом – Бруно. Всем троим он передал номер своего только что купленного мобильного телефона, зашифровав его при помощи ранее разработанного им самим шифровального кода. Кроме того, он сообщил им, что будет находиться у компьютера еще полчаса – на тот случай, если они захотят отправить электронное письмо для «мистера Бертона», а также что он при необходимости позвонит им по последним номерам мобильных телефонов, которые они ему сообщили.

Было маловероятно, что они ответят сразу же, однако он на всякий случай сидел и ждал. Через некоторое время пришло сообщение от Бруно, на которое Ганс сразу же ответил.

Затем он вышел из Интернет-кафе и, остановив такси, попросил отвезти его в аэропорт. Оттуда он позвонил из телефона-автомата на мобильный телефон Мерседес.

После их разговора, длившегося меньше минуты, Мерседес тут же сказала своей секретарше, что уходит домой. Выйдя из кабинета, она отправилась на бульвар Рамблас и разыскала там Интернет-кафе, в котором села за компьютер, стоявший в самом углу, и зашла на адрес электронной почты, который использовала только для того, чтобы общаться со своими друзьями. Кроме сообщения, о котором ей сказал по телефону Ганс, там была еще и информация от Бруно о том, что он тоже в курсе, и не только он, но и Карло, так как Ганс тому только что позвонил.

Затем Мерседес зашла на улице в телефонную будку и зарезервировала билет на самолет до Парижа, вылетающий на следующий день рано утром.

В этот самый момент в Риме Карло Чиприани зарезервировал билет на самолет до французской столицы на вечерний рейс в тот же день.

Бруно Мюллер, так же как и Мерседес, должен был прилететь туда лишь на следующий день.

Париж был слабостью Ганса Гауссера. Болтливый таксист пытался вовлечь его в разговор, и Гауссер, чтобы не показаться плохо воспитанным, отвечал на его реплики соответствующими междометиями, не отрывая при этом взгляда от набережной Сены.

В аэропорту Берлина у него было достаточно времени для того, чтобы купить себе небольшой чемоданчик, а также рубашку, нижнее белье и предметы личной гигиены. У дежурного администратора гостиницы «Отель дю Лувр» не вызвал никаких подозрений почтенный седовласый господин, зарезервировавший по телефону номер в их отеле, а теперь собственной персоной появившийся в холле с чемоданчиком в руке. Не было ничего удивительного и в том, что этот господин вышел из гостиницы на улицу уже через час после прибытия.

Гауссер прошелся до площади Оперы и, зайдя в кафе, заказал там кофе и бутерброд. Ему очень хотелось есть: в течение дня у него не было времени даже перекусить.

Через полчаса в кафе вошел еще один господин примерно такого же возраста. Ганс поднялся ему навстречу, и они обнялись.

– Рад тебя видеть, Карло.

– Я тоже рад тебя видеть. Ну и дела! Ты даже представить не можешь, как мне пришлось изворачиваться, чтобы дети оставили меня в покое. Дома я всем велел не говорить им, что я уезжаю. У меня такое ощущение, что я, как в детстве, удрал из дома без разрешения.

– У меня такая же ситуация. Когда я позвонил Берте и сказал, что уезжаю, с ней едва не случилась истерика. Пришлось проявить твердость. Заявил, что я уже не маленький ребенок и сам могу решать, что мне делать. В общем, я ее расстроил, и теперь как-то неприятно на душе. Можем, поужинаем? Я умираю с голоду.

– Согласен. Я знаю тут неподалеку одно бистро, в которой очень даже неплохо кормят.

Ганс Гауссер взволнованно рассказал своему другу о том о чем уже сообщил ему по электронной почте, а именно о своем непродолжительном разговоре с Томом Мартином и о требовании срочно выплатить аванс в полмиллиона евро. Он сообщил, что уже передал Мартину триста тысяч евро в тот день, когда они заключили контракт, а в общей сложности эта операция обойдется им в два миллиона. Теперь же, если они заплатят еще полмиллиона, аванс составит почти половину всей суммы.

– Мы заплатим, потому что у нас нет другого выхода. Придется поверить ему на слово. Лука мне говорил, что этот человек – самый порядочный среди людей, занимающихся такими делами, а учитывая особенности его бизнеса… В общем, думаю, что он нас не обманет. Я привез с собой деньги, Мерседес и Бруно тоже привезут. Мы все поступили именно так, как и договорились: сняли со счетов внушительные суммы на тот случай, если деньги вдруг срочно понадобятся, как, например, сейчас.

Поужинав, друзья расстались. Карло снял номер в «Отель д'Орс», находившемся недалеко от отеля, в котором остановился Ганс.

В одиннадцать утра в «Кафе де ля Пэ» было мало посетителей. Моросивший дождь окрасил Париж в сероватый цвет. Видимость была очень плохой, и это сильно мешало дорожному движению.

От холода Мерседес пробирала дрожь. В Барселоне было солнечно, и она прилетела оттуда в легком костюме, совсем не защищавшим ее ни от холода, ни от сырости. Бруно Мюллер, будучи более практичным человеком, прилетел в Париж в габардиновом плаще.

Четверо друзей взяли себе по чашечке кофе.

– В два часа вылетает мой самолет, – сказал Ганс Гауссер. – Когда я вернусь домой, позвоню вам.

– Нет, мы не можем ждать до завтра! – категорично заявила Мерседес. – Я умру от нетерпения. Нам нужно знать, что все прошло успешно. Пожалуйста, давайте созвонимся раньше.

– Я сделаю все, что смогу, Мерседес, однако мне не хотелось бы чувствовать себя обремененным обязательством звонить вам. Я не мальчик и уже не так быстро соображаю, а потому с меня достаточно и того, что мне придется приложить все силы, чтобы улизнуть от людей Тома Мартина, которые, я уверен, будут за мной следить, чтобы узнать, кто же такой этот таинственный мистер Бертон… то есть я.

– Ганс прав, – сказал Бруно. – Нам нужно набраться терпения.

– И молиться, – добавил Карло.

– Пусть молится тот, кто знает за собой грехи! – возбужденно воскликнула Мерседес.

Ганс Гауссер вышел из кафе с купленной в магазине «Галери Лафайет» сумкой, в которой под свитером лежали пакеты с деньгами, привезенные его друзьями – в общей сложности полмиллиона евро, предназначенные для передачи Тому Мартину.

Через несколько минут из кафе вышла Мерседес. Она настояла на том, чтобы ее не провожали. Мерседес взяла такси и поехала прямо в аэропорт. Карло и Бруно решили пообедать вместе, прежде чем покинуть Париж.

В Лондоне тоже шел дождь, даже более сильный, чем в Париже. Ганс Гауссер мысленно порадовался тому, что догадался купить непромокаемый плащ в аэропорту Шарля де Голля. Ему пришла в голову мысль, что, имея с собой столько денег, он может поехать куда угодно, не задумываясь о том, какие вещи с собой взять.

Он чувствовал себя уставшим, измученным из-за того, что был слишком напряжен в течение последних суток. Однако если ему немножко повезет, то уже завтра, рано утром, он будет дома.

Из аэропорта он позвонил дочери, и Берта с отчаянием в голосе попросила сказать ей, где он сейчас находится. Удивляясь сам себе, он заявил ей, что, если она и дальше будет вмешиваться в его жизнь, они не смогут жить под одной крышей. Берта успела всхлипнуть, прежде чем он повесил трубку.

Доехав до центра Лондона на такси, Гауссер попросил водителя остановиться за три квартала от агентства «Глоубал Груп». Он пошел по тротуару, стараясь, чтобы его походка казалась беззаботной – настолько беззаботной, насколько позволяли его измученные ноги.

Том Мартин весьма удивился, когда ему сообщили из приемной, что с ним хочет встретиться мистер Бертон.

– Вы меня поразили, – сказал он, пожимая Бертону руку.

– Почему? – невозмутимо спросил «мистер Бертон».

– Я не предполагал, что вы появитесь здесь без предупреждения. Вы могли бы прислать деньги переводом…

– Нет, так будет удобнее для нас обоих. Напишите расписку, что получили от меня полмиллиона евро, и будем считать сделку заключенной. Когда ваш человек вылетит в Ирак?

– Как только получит деньги.

– Я уже уплатил вам триста тысяч евро…

– Да, конечно, однако профессионал, который будет выполнять ваш заказ, затребовал такой вот аванс. Он все-таки будет рисковать своей жизнью.

– Видимо, уже не в первый раз.

– Да, не в первый. Однако этот заказ – специфический, потому что пока не известно, скольких человек ему предстоит устранить, какого они возраста и статуса. Кроме того, в нынешнее время на каждого, кто приезжает в Ирак, заводится досье, причем не только в полиции Саддама. Американцы сейчас тоже начеку, как, впрочем, и мои бывшие товарищи из МИ-5.

– Вы работали в британской контрразведке?

– А вы этого не знали? Я полагал, что вы знаете обо мне буквально все.

– Меня интересует не ваше прошлое, а то, чем вы занимаетесь сейчас, точнее, те услуги, которые вы предоставляете.

– Ну, в общем, я работал на ее королевское величество, но в один прекрасный день наше руководство решило, что необходимо сократить кое-кого из тех, кто был задействован в игре в «холодную войну». Нам сказали, что наша деятельность уже неактуальна, потому что противник стал другим. И в самом деле, они принялись активно создавать образ нового врага – на этот раз они выбрали арабов. На китайцев, видимо, замахнуться побоялись – слишком уж их много. Арабы, в основном, бедные люди. Хотя их правители и разбогатели на продаже нефти, большая часть арабского населения живет очень бедно, причем в арабских странах установлены диктаторские режимы, а потому народами этих стран можно легко манипулировать, постепенно все больше подогревая их недовольство. Западу нужен враг – но при этом народ, живущий по ту сторону Великой китайской стены, должен представлять собой лишь огромную массу образцовых потребителей.

– Прошу вас прекратить подобные разговоры.

– Хорошо, прекращаю.

Том Мартин написал расписку о получении полмиллиона евро, расписался и поставил печать агентства «Глоубал Груп». Затем он отдал бумагу «мистеру Бертону».

– Когда вы сообщите мне какие-нибудь новости? – спросил профессор Гауссер.

– Когда они появятся. Завтра мой человек получит деньги, а послезавтра начнет действовать. Чтобы отправиться в Ирак, ему необходимо придумать себе подходящую «легенду», а по приезде в эту страну ему еще нужно будет разыскать семью, которую вы хотите устранить. Наберитесь терпения, такие дела не делаются за одну ночь.

– Ладно, запишите номер моего мобильного телефона. Когда вам станет что-нибудь известно, позвоните мне.

– Безопаснее общаться через Интернет.

– Я так не считаю. Лучше звоните по телефону.

– Хорошо. А вы своеобразный человек, мистер Бертон…

Думаю, что ваши клиенты все такие.

– Безусловно, мистер Бертон. Но это ведь не ваша фамилия, да?

– Мистер Мартин, а вам не кажется, что вас должно устраивать то, что я называю себя мистером Бертоном? Раз уж я собираюсь заплатить вам два миллиона евро, могу называть себя так, как считаю нужным. Кроме того, я не люблю излишне любопытных людей.

– В моем бизнесе секретами заведую я, мистер Бертон, и для меня важно знать, кто вы такой на самом деле. Вы ведь явились в мой кабинет, чтобы сделать нам, так сказать, очень деликатный заказ. Это вы постучали в мою дверь, а не я в вашу.

– В вашем бизнесе, мистер Мартин, конфиденциальность имеет огромное значение. Должен заметить, что меня удивляет ваше любопытство, которое, с моей точки зрения, не свойственно профессионалу. Не тратьте время своих людей на то, чтобы следить за мной. И придерживайтесь соглашения, которое мы с вами заключили, я ведь вам за это плачу. А теперь, если не возражаете, я пойду.

– Как скажете, мистер Бертон.

Ганс Гауссер пожал руку Тому Мартину и вышел из кабинета будучи твердо уверенным, что за ним снова будут следить. Гауссер решил, что на этот раз трюк с отелем ему вряд ли поможет, так что теперь ему будет намного труднее улизнуть от сотрудников агентства «Глоубал Труп».

Выйдя на улицу, он шел по тротуару до тех пор, пока не увидел такси. Показав жестом таксисту, чтобы тот подъехал к нему, Гауссер попросил отвезти его к центральной больнице. При этом он сам удивился тому, что делает. Все его представления о том, как нужно избавляться от преследователей, основывались на сюжетах детективных романов, большим любителем которых он был. Возможно, этот трюк, описанный в одном из романов, ему удастся провернуть. Время от времени Гауссеру становилось стыдно из-за того, что ему приходилось вести себя подобным образом. А еще он боялся, что может встретить кого-нибудь из знакомых, и тогда откроется, что таинственный мистер Бертон – не кто иной как известный профессор, специалист в области квантовой физики.

Такси подвезло его к центральному входу в больницу. Гауссер уверенно вошел в огромный вестибюль и направился к лифтам. Он не знал, идет кто-то следом за ним или нет. Войдя в лифт, Гауссер не стал нажимать на кнопку какого-либо этажа, а дождался, когда кто-то с другого этажа вызовет этот лифт. Лифт стал подниматься, то и дело останавливаясь на этажах. В него входи ли и из него выходили люди, а Гауссер тем временем рассматривал пассажиров лифта, размышляя над тем, кто из них мог быть его преследователем. Он вышел из лифта на предпоследнем этаже вместе с двумя болезненного вида женщинами, стариком, которого катила на инвалидном кресле еще одна женщина, и неряшливо одетым юношей.

«Кто-то из них может быть сотрудником «Глоубал Груп», – подумал Гауссер. Все его спутники пошли по коридору, а он остался на месте. Никто из них не обернулся, и Гауссер вошел в соседний лифт. Он и на этот раз не стал нажимать на кнопку, а ждал. пока кто-нибудь вызовет лифт. Через какое-то время он вышел на третьем этаже и подождал, когда приедет соседний лифт. Так он ездил вверх-вниз целый час. Наконец он решил попытаться выйти из больницы так, чтобы его никто не заметил. Подождав, когда в лифте, где он находился, никого не осталось, он нажал на кнопку подземного этажа. Приехав туда, он увидел дверь с табличкой «Отделение неотложной терапии» и решительно пошел по коридору, в начале которого на самом видном месте висела табличка, предупреждавшая: «Посторонним вход воспрещен». Вслед за ним никто не шел, и он шагал по коридору до тех пор, пока не оказался в помещении, где стояли кровати с пациентами, только что привезенными на машинах «скорой помощи». Увидев дверь, предназначенную для прохода людей с носилками, Гауссер поспешно направился к ней.

– Что вы здесь делаете?

У врача, заговорившего с ним, выражение лица было явно недружелюбным, и Ганс Гауссер испугался. Он почувствовал себя мальчишкой, уличенным в шалости.

– Родственникам пациентов в эту зону заходить нельзя. Выйдите отсюда и, как и все остальные, ждите снаружи – вам сообщат о состоянии здоровья вашего родственника.

Ганс Гауссер побледнел и стал вести себя так, как будто у него начался приступ тахикардии.

– Что с вами? – спросил врач, увидев, что человеку, стоявшему перед ним, плохо.

– Меня привел сюда один мой друг… Я себя плохо чувствую… Еле могу дышать… Болит правая рука… У меня тахикардия… И в Лондоне проездом…

Он говорил медленно, словно ему с трудом удавалось произносить слова. Ганс Гауссер мысленно попросил у Бога прощения за то, что так бесстыдно прикидывался больным.

– Пройдите вот в это помещение, – сказал врач.

Три минуты спустя ему сделали кардиограмму, затем – флюорографию грудной клетки, а еще взяли на анализ кровь. Потом его положили в отделение неотложной терапии, чтобы некоторое время понаблюдать за состоянием его здоровья.

В семь часов утра врачи отделения неотложной терапии наконец решили, что у этого пациента нет серьезных кардиологических проблем и что приступ тахикардии оказался лишь временным недомоганием.

Однако пациент по-прежнему утверждал, что плохо себя чувствует, поэтому служащие больницы решили отправить его в аэропорт на машине скорой помощи, за что он, естественно должен был заплатить из собственного кармана. Врачи опасались, что если он отправится в аэропорт самостоятельно, то по дороге с ним может что-нибудь случиться, и тогда его родственники предъявят им претензии.

Ганс Гауссер заплатил наличными за свое пребывание в больнице, и затем его на инвалидном кресле подвезли к машине скорой помощи. По дороге в аэропорт он зарезервировал по мобильному телефону билет на самолет до Берлина, вылетающий в девять утра. Медсестра сообщила ему, что позаботится о том, чтобы в аэропорту за ним прислали специальную машину и обеспечили креслом на колесах.

Когда они прибыли в аэропорт, медсестра проводила его до места регистрации пассажиров, где объяснила работникам аэропорта, что господин Гауссер вполне в состоянии лететь, однако экипажу нужно быть особенно внимательным на тот случаи, если у него начнется приступ. Стюардесса провезла кресло на колесах, на котором сидел Гауссер, через все контрольные пункты до самолета, почти не останавливаясь.

В Берлине шел сильный дождь. Гауссеру с трудом удалось убедить чрезмерно заботливую стюардессу, что ему уже больше не нужно кресло на колесах и что он вполне сможет доехать до дома на такси. Выйдя из аэропорта, он сел в такси и поехал на железнодорожный вокзал. Ему повезло: он приехал буквально за пять минут до того, как должен был отправиться поезд до Бонна.

Уже из вагона Гауссер позвонил Берте и сказал ей, что во второй половине дня будет дома. Затем он позвонил Бруно и сообщил ему, что все прошло хорошо, а также поручил проинформировать об этом Карло и Мерседес.

После этой поездки Ганс Гауссер чувствовал себя измученным и понимал, что вел себя до смешного глупо.

Когда несколькими часами позже Берта увидела своего отца, она не смогла скрыть охватившего ее беспокойства. У Ганса Гауссера был очень болезненный вид, и, несмотря на его протесты, Берта вызвала врача. Врач – старый друг их семьи – явился незамедлительно, но не обнаружил у Ганса ничего серьезного, вопреки утверждениям Берты, что ее отец болен.

В конце концов Ганса оставили в покое, и он смог сделать то, в чем действительно нуждался: принять душ и спокойно уснуть в своей кровати.

* * *

Пол Дукаис снова принялся читать сообщение, пришедшее от Анте Пласкича. Он понимал, что ему очень повезло с хорватом, и даже подумал, что должен как-то отблагодарить Тома Мартина, порекомендовавшего ему этого человека.

Разборчивым почерком и на более чем приемлемом английском языке Анте Пласкич на нескольких листах бумаги подробно описал, как проходит работа археологической экспедиции и с какими трудностями ему пришлось столкнуться:

Я не доверяю Айеду Caxadu, a он не доверяет мне. Сахади – бригадир рабочих. На нем лежит ответственность за то, чтобы раскопки проходили без задержек. Он постоянно общается с рабочими, и именно он определяет, кто в какой бригаде должен работать.

По моему мнению, Айед Сахади – не просто бригадир рабочих. Возможно, он тайный агент или же полицейский. Его главная задача для меня очевидна: оберегать Клару Танненберг.

Он старается никогда не выпускать ее из вида. Возле нее все время находятся три или четыре человека, не считая ее личных охранников. К ней трудно приблизиться, не попав в поле зрения этих людей.

Однако Кларе нравится неожиданно исчезать, и она несколько раз заставила своих охранников сильно поволноваться из-за этого. Два раза ранним утром она отправлялась купаться в Евфрате вместе с Мартой Гомес. На днях она тайно собрала несколько женщин, участвующих в экспедиции, и они все куда-то исчезли. Никто из мужчин об этом так ничего и не узнал, даже Пико.

А еще она как-то раз решила провести ночь прямо возле места раскопок. Она принесла туда одеяла и спала под открытым, небом.

Однако теперь ей уже вряд ли удастся обмануть своих охранников. С этих пор двое из них ночью спят всего в нескольких метрах от дома, в котором она живет.

Еще здесь есть человек, которого можно назвать администратором. Его имя Хайдар Аннасир. Он занимается выдачей платы работникам, и именно ему Айед Сахади передает все просьбы Пико, если тому что-нибудь нужно. У этого администратора возник какой-то конфликт с Кларой. Он предупредил Клару, что позвонит ее дедушке, и действительно это сделал, потому что она, несмотря на предупреждение, продолжала игнорировать его требования. Теперь, кроме небольшого контингента солдат, сюда приехала из Багдада группа вооруженных людей, которые оцепили лагерь со всех сторон.

Пико заявил, что ему требуется больше рабочих, и Айед Сахади и Хайдар Аннасир наняли еще целую сотню местных жителей. Темп работ просто умопомрачительный, люди почти не отдыхают, не считая нескольких часов сна ночью, и внутри бригады начались трения. Некоторые из университетских преподавателей, приехавших сюда вместе с Пико, начали пререкаться с ним по поводу методов организации труда, а студенты уже ворчат, что их безжалостно эксплуатируют. Однако рабочие не ропщут, хотя у них у всех ладони в волдырях.

Тем не менее ни Пико, ни Клара Танненберг не обращают никакого внимания на то, что участники раскопок сильно устают.

Пико поддерживает один археолог, который помогает ту гасить вспышки недовольства. Этого археолога зовут Фабиан Тудела, и он единственный, кто способен примирить спорящих, когда кажется, что дело вот-вот дойдет до серьезного противостояния. Но рано или поздно конфликт все-таки возникнет, ведь мы постоянно вкалываем более чем по четырнадцать часов в сутки.

Говорят, что раскапываемое сооружение – какой-то храм. После взрыва американской бомбы обнажились его верхние этажи, и там, похоже, когда-то находилась библиотека, а потому в этих развалинах обнаружили очень много глиняных табличек. Уже удалось расчистить три помещения, и при этом было найдено более двух тысяч табличек, разложенных по нишам.

Студенты под наблюдением четверых преподавателей очищают эти таблички и затем раскладывают их по категориям. Похоже, на этих табличках в основном изложена информация о том, что происходило во дворце-храме, хотя в помещении, которое мы расчищали вчера, были найдены остатки табличек, содержащих сведения о минералах и животных.

Пока обнаружены помещения, длина которых 5,3 метра, а ширина – 3,6 метра, однако археологи говорят, что мы найдем и помещения больших размеров.

На найденных табличках в их верхней части указаны имена писцов. Похоже, в те времена существовала подобная практика. На некоторых табличках, содержащих перечень растений данной местности, фигурирует имя того самого Шамаса. Но до сего момента не обнаружено ни одной таблички ни с текстами эпических поэм, ни с описанием исторических событий, отчего Клара Танненберг все больше нервничает, а Пико становится все мрачнее. Он, кажется считает, что попусту тратит здесь время.

Несколько дней назад состоялось общее собрание участников археологической экспедиции, на котором попытались подвести итоги проделанной работы. Выступление Пико было пессимистическим, однако Фабиан Тудела, Марта Гомес и другие археологи заявили, что дворец-храм – одна из самых значительных археологических находок за последние сто лет, потому что о нем раньше ничего не было известно. По общему мнению, этот дворец-храм неспроста находится так близко от древнего Ура. Дворец, по всей видимости, не очень большой, однако в нем вполне могла находиться имеющая огромное значение библиотека, очевидно ее мы и обнаружили на его верхних этажах.

Марта Гомес предлагает расширить зону раскопок за предполагаемый периметр дворца, что, возможно, позволит обнаружить оборонительные стены и жилые дома. Археологи проспорили три часа относительно того, стоит это делать или нет, и в конце концов было принято предложение Марты Гомес, потому что Фабиан Тудела и Клара Танненберг ее поддержали. Именно поэтому снова наняли рабочих и будут нанимать еще.

Сейчас довольно трудно подыскать людей, потому что вся страна находится в напряженном ожидании войны, однако здесь такая вопиющая бедность, а семейство Танненбергов настолько влиятельное, что через несколько дней, похоже, сюда прибудет еще одна партия рабочих, нанятых в других районах Ирака.

Моя задача состоит в том, чтобы заносить в компьютер информацию обо всех найденных предметах. Их фотографируют со всех сторон, а также подробно оnuсывают.

Мне помогают трое студентов.

В помещении, где находятся компьютеры, периодически бывают все археологи, чтобы посмотреть, как мы систематизируем результаты их работы, однако наш главный контролер – Марта Гомес. Она очень недоверчивая и щепетильная женщина. Иногда она кажется просто невыносимой.

Сын старосты деревни (человек, через которого я по вашему распоряжению передаю свои сообщения) вместе с другими людьми разъезжает по соседним деревням в поисках съестных припасов. Он, похоже, пользуется доверием у Айеда Сахади (если этот человек вообще хоть кому-то доверяет, потому что здесь доверять кому-либо – пожалуй, полное безрассудство).

Если археологи найдут те глиняные таблички, которые ищут, их будет очень нелегко выкрасть, а тем более удрать с ними отсюда. Нужных людей я попытаюсь подкупить, но опасаюсь, что здесь может оказаться кто-нибудь, кто предложит большую сумму. Поэтому меня вполне могут раскрыть, так что хорошо было бы дать понять моему контактному лицу, что есть люди, которые не пожалеют никаких денег, чтобы помочь мне отсюда выбраться…

22

Смит открыл дверь и заглянул в кабинет. За его спиной маячили Ральф Бэрри и Роберт Браун.

– Сэр…

– А, вы уже здесь! Проходите.

Когда они вошли в кабинет, закрыв за собой дверь, и все присутствующие налили себе виски, Дукаис достал из ящика стола ксерокопию отчета.

– Мне нужен оригинал, – сказал Роберт Браун.

– Ну конечно, он твой, ты ведь за это платишь. Кстати, этот парень – просто талант по части изложения того, что он видел Я впервые читал отчет с интересом.

– Ну и? – спросил Браун.

– Что «ну и»?

– Как обстоят дела? Судя по всему, они пока не нашли того что нам нужно. Иначе говоря, пресловутая «Глиняная Библия» так и не появилась на свет Божий, хотя они откопали превеликое множество глиняных табличек, которые, конечно же, тоже представляют собой большую ценность.

– Нашего человека там никто ни в чем не подозревает?

– Да есть там некий Айед Сахади, бригадир рабочих. Наш хорват считает, что он не просто бригадир. Возможно, он человек Танненберга, потому что ему поручено опекать его внучку.

– У Танненберга, наверное, есть свои люди повсюду, – предположил Ральф Бэрри.

– Да, это так, – подтвердил Дукаис. – Но этот человек по всей видимости, не обычный охранник. Ясир присмотрится к нему, а потом доложит нам, что ему удалось узнать об этом Сахади.

– Да, с Ясиром нам повезло, – сказал Роберт Браун.

– Альфред так его обидел, что Ясир теперь чувствует себя свободным от обязательств перед ним.

– Не обольщайся насчет Альфреда. Он знает, что Ясир его предаст, и наверняка внимательно за ним наблюдает. Альфред намного умней Ясира, да и тебя тоже, – насмешливо заявил Браун.

– Не надо мне говорить, что… – начал было кипятиться Дукаис.

– Вы только не подеритесь! – вмешался Ральф Бэрри.

– У Ясира, как минимум, десяток своих людей в археологической бригаде, не считая человека, через которого хорват передает свои отчеты, – продолжил Дукаис, как будто ничего не произошло, – и если этот Айед Сахади – не тот, за кого он себя выдает, то Ясир об этом узнает.

Выйдя из кабинета Дукаиса, Роберт Браун попросил своего шофера отвезти его в дом Джорджа Вагнера. Ему было необходимо лично отнести отчет хорвата и получить от шефа инструкции, если таковые будут. Роберт никогда не знал, чего можно ожидать от своего «покровителя»: тот обычно был холоднее льда, но его глаза стального цвета частенько полыхали гневом. И когда это происходило, Роберту Брауну становилось не по себе.

23

Джиан Мария был не в силах скрыть отчаяние. Он чувствовал себя абсолютно беспомощным. Он ни на шаг не приблизился к тому, ради чего приехал в Ирак. Более того, он уже почти потерял контроль над своей жизнью и совершенно не понимал, чем он здесь занимается и для чего.

Он почти не отдыхал. Луиджи Баретти решил заставить попотеть этого нежданно-негаданно свалившегося на его голову добровольца, а потому рабочий день Джиана Марии начинался в семь часов утра и заканчивался часов в девять-десять вечера, а то и позже.

Джиан Мария приходил в дом Файсала и Hyp совершенно изнуренным, у него уже не было ни малейшего желания хотя бы из вежливости уделять немного внимания сестрам-близняшкам и маленькому Хади.

Обычно Джиан Мария ужинал в одиночестве. Hyp оставляла ему поднос с едой, и он уныло ел, сидя в кухне за столом. Затем он шел в свою комнату и, повалившись на кровать, тут же засыпал.

Этим утром его наставник – отец Пио – позвонил ему из Рима и поинтересовался, когда он собирается возвращаться и миновал ли его душевный кризис.

У Джиана Марии не было ответа ни на один из этих вопросов. Ему лишь казалось, что он бежит вперед по дороге, которая его так никуда и не приведет.

Он безуспешно пытался разыскать Клару Танненберг и даже несколько раз ходил в Министерство культуры, пытаясь попасть на прием к Ахмеду Хусейни. Чиновники спрашивали его, назначил ли господин Хусейни ему встречу, и когда он отвечал, что нет они либо вежливо указывали ему на дверь, либо просили рассказать им о цели визита, чтобы они могли сообщить о нем директору Департамента археологических раскопок.

Джиан Мария также несколько раз пытался дозвониться до Ахмеда Хусейни, но каждый раз необычайно вежливая секретарша настойчиво просила его объяснить ей, что ему нужно от господина Хусейни, или же просто говорила, что господин Хусейни очень занят и не сможет уделить ему ни минуты своего времени.

Опасность, нависшая над Кларой Танненберг, все больше тяготила душу Джиана Марии, и он каждый день искал какую-нибудь информацию о Кларе в газетах, но так ничего и не узнал о ней.

А время бежало быстро, даже очень быстро. Приближалось Рождество, и ему было все сложнее находить оправдания своему затянувшемуся пребыванию в Ираке. Впрочем, у него все же был ключик, позволяющий добраться до Ахмеда Хусейни, – Ив Пико. Джиану Марии очень не хотелось упоминать имя этого археолога, чтобы не компрометировать его, однако постепенно ему стало совершенно ясно, что у него нет другого выхода: Ахмед Хусейни не примет его без ходатайства кого-то из влиятельных людей, и таким влиятельным человеком в данном случае мог быть только Ив Пико.

– Сегодня я уйду раньше, Алия, – сказал Джиан Мария секретарше руководителя местного отделения организации «Помощь детям».

– Ты с кем-то договорился встретиться? И с кем же? – полюбопытствовала девушка.

Джиан Мария решил сказать ей правду – пусть даже и не всю.

– Нет, я ни с кем конкретно недоговаривался, хотя я и в самом деле хочу встретиться со своими друзьями.

– У тебя есть друзья в Ираке?

– Ну не то чтобы настоящие друзья. Это группа археологов, с которыми я познакомился, добираясь в Ирак. Я приехал с ними сюда из Аммана. Я знаю, что они проводят раскопки где-то в районе древнего Ура, и мне хотелось бы узнать, как там у них идут дела. Попытаюсь их разыскать.

– А как ты это сделаешь?

– Они мне сказали, что, если я захочу их найти, мне следует позвонить некоему Ахмеду Хусейни. Он, по-моему, директор Департамента археологических раскопок в Министерстве культуры.

– Ого, с какими людьми ты имеешь дело!

– С какими?

– Ахмед Хусейни – очень большая шишка, можно сказать, близок к руководству страны. Его отец был послом, а сам он женат на очень богатой женщине, которая живет в Ираке, но по происхождению наполовину египтянка, наполовину немка. О ее семье мало что известно, но одно несомненно: денег у них хоть отбавляй.

– Но я не знаком с этим Хусейни. Просто мои друзья сказали что он сможет помочь их разыскать. А именно это я и хочу сделать.

– Будь осторожен, Джиан Мария, потому что этот Хусейни…

– Да ладно, я ведь всего лишь хочу спросить у него, как мне найти археологов!

– Хорошо, но все равно будь осторожен, – сказала Алия, понижая голос. – Хусейни и ему подобные – отпетые негодяи. У них ни в чем нет нужды, а живут-то ведь они за наш счет. Если американцы нападут на Ирак, думаю, стоит посмотреть, как эти бесстыжие кровопийцы будут спасать свои шкуры. Единственная польза от вторжения американских вояк как раз заключается в том, что они наверняка разрушат сложившийся уклад жизни. Ты находишься здесь не так давно и, наверное, еще не успел осознать, что Саддам – это дьявол, который превратил Ирак в настоящий ад.

– Я знаю, что на вашу долю выпало много страданий, я ведь не слепой. Но я уверен, что этому когда-нибудь придет конец. Ладно, давай не будем портить себе настроение. Если Луиджи обо мне спросит, скажи ему, что я пошел чего-нибудь поесть и скоро вернусь.

Алия, кусая нижнюю губу, вдруг легонько положила свою руку ему на плечо.

– Знаешь, у меня такое впечатление, что тебя что-то мучит, причем сильно. Мне неизвестно, что именно заставляет тебя страдать и по какой причине, но если тебе потребуется моя помощь…

– Не говори глупостей! Я просто очень устал. Луиджи не дает мне ни минуты передохнуть – как, впрочем, и тебе.

– Это верно, тебя тут эксплуатируют вовсю. Но как бы то ни было, я уверена, что у тебя на душе какая-то тяжесть.

– Вовсе нет! Ладно, пойду позвоню этому Ахмеду Хусейни, которого ты так не любишь…

Как и в предыдущих случаях, секретарша Хусейни сказала, что он очень занят, однако когда Джиан Мария сослался на Ива Пико, секретарша – уже совсем другим тоном – попросила его немного подождать.

Через минуту трубку взял Ахмед Хусейни:

– Кто это?

– Прошу извинить за беспокойство. Дело в том, что я – знакомый господина Пико, и он сказал мне, что, если я захочу с ним связаться, мне следует позвонить вам…

Хусейни тут же его прервал. Джиан Мария понял, что говорил уж слишком сбивчиво и поспешно и тем самым произвел крайне неблагоприятное впечатление на этого весьма влиятельного функционера режима Саддама Хусейна.

Затем Джиану Марии пришлось отвечать на вопросы, которые ему стал задавать Хусейни. Заканчивая разговор, Хусейни сказал, что ждет Джиана Марию у себя в кабинете уже сегодня.

– Если вы намерены к ним присоединиться, то сейчас для этого самый подходящий момент. У них не хватает людей, а потому вы как человек, обладающий необходимыми знаниями, очень бы им пригодились.

По правде говоря, Джиан Мария вовсе не собирался присоединяться к бригаде Пико и, тем более, отправляться на юг Ирака в какую-то никому не известную деревню Сафран. Единственное, чего он хотел, – так это сделать то, чем нужно было заняться еще в первый день своего приезда в Багдад: расспросить Ахмеда Хусейни о его супруге Кларе Танненберг и объяснить, что ему, Джиану Марии, крайне необходимо с ней поговорить. Именно с ней, потому что только ей он мог рассказать о цели своего приезда в Ирак. Он ведь прибыл сюда, чтобы спасти эту женщину, однако не мог объяснить даже ей, от чего и от кого он хочет ее спасти, ибо это означало бы предать все, во что он верил, и нарушить данную им клятву хранить тайну исповеди до конца своей жизни.

Увидев Ахмеда Хусейни, Джиан Мария подумал, что этот человек вовсе не похож на коварного прихвостня диктаторского режима, каким его описала Алия. Кроме того, бросалось в глаза, что он не носил так любимых иракцами усов. Своей внешностью Хусейни напоминал скорее менеджера транснациональной корпорации, чем чиновника правительства Саддама Хусейна.

Хусейни предложил Джиану Марии чаю, спросил его, что он делает в Багдаде и какое впечатление на него произвел Ирак, а также порекомендовал посетить некоторые местные музеи.

– Итак, вы хотите присоединиться к бригаде Ива Пико…

– Ну, это не совсем так…

– В таком случае, что конкретно вы хотите? – спросил Ахмед Хусейни.

– Мне хотелось бы связаться с ними. Я знаю, что они находятся где-то неподалеку от древнего Ура…

– Именно так, они в деревне под названием Сафран.

Джиан Мария в нерешительности покусывал губы: ему необходимо было спросить Хусейни о Кларе Танненберг, однако он не знал, как отреагирует этот – пусть даже внешне очень спокойный – человек на то, что явившийся к нему незнакомец вдруг станет задавать вопросы о его супруге.

Вы и ваша супруга тоже археологи, так ведь?

– Да, это верно. А вы что-то слышали о моей супруге? – удивленно спросил Ахмед.

– Да, слышал.

Очевидно, Пико вам рассказал, что археологическая экспедиция в Сафране была организована в том числе и благодаря усилиям моей супруги. В нынешней ситуации очень трудно мобилизовать ресурсы для проведения раскопок. Однако Клара любит археологию больше всего в жизни и активно занимается исследованием прошлого нашей страны. Ей удалось убедить господина Пико приехать помочь нам провести раскопки обнаруженного сооружения, которое, по нашему мнению, является развалинами либо дворца, либо храма – это пока не известно.

Дверь отворилась, и в кабинет Хусейни, широко улыбаясь, вошел его помощник по имени Карим.

– Ахмед, для отправки в Сафран уже все готово. Я позвонил Айеду Сахади, чтобы сказать, что выезжает грузовик, но так и не смог с ним поговорить. Однако мне повезло, потому что я разговаривал с Кларой…

Ахмед Хусейни приподнял руку, давая Кариму знак больше ничего не говорить, а у Джиана Марии тут же заблестели глаза. Наконец-то он нашел Клару Танненберг! Хусейни ведь уже сообщил ему, что Клара непосредственно занимается раскопками в Сафране, а вошедший человек даже только что разговаривал с ней! Теперь-то Джиан Мария уже точно знал, где искать Клару – в Сафране. И как раньше не пришло в его бестолковую голову, что Клара может принимать участие в археологической экспедиции Ива Пико?! Джиан Мария вдруг вспомнил, что когда он в Риме в поисках Клары Танненберг прорвался в помещение, где проходил археологический конгресс, кто-то из клерков язвительно спросил его, не собирается ли он принять участие в археологической экспедиции, которую хочет организовать эта иракская женщина. Кроме того, в газетах промелькнула информация о том, что Клара Танненберг сделала заявление на конгрессе: она сообщила о существовании глиняных табличек, назвав их «Глиняной Библией»… Стало быть, если Ив Пико приехал в Ирак, то явно для того, чтобы разыскать эти таблички вместе с супругой Хусейни, а он, Джиан Мария, только сейчас уловил логическую связь между этими событиями.

Карим, больше не говоря ни слова, вышел из кабинета. Он был раздосадован тем, что только что прервал разговор своего шефа с незнакомцем и ощутил брошенный ему вслед отнюдь недружелюбный взгляд Ахмеда Хусейни.

– Ваша супруга находится в Сафране…

– Да, конечно, – почему-то смутившись, подтвердил Ахмед Хусейни.

– Это вполне логично, – сказал Джиан Мария единственное, что в тот момент пришло ему в голову.

– Итак, скажите же мне, чем я могу быть вам полезен, – все еще пребывая в смущении, попросил Ахмед Хусейни.

– Дело в том, что я хотел бы поговорить с Ивом Пико и узнать, не будет ли он против, если я проведу пару месяцев в Сафране. Я не смогу там находиться дольше. Я приехал в Ирак добровольно, работаю на неправительственную организацию, которая называется «Помощь детям»… Однако я не смогу находиться в Сафране больше двух месяцев, а потому мне хотелось бы узнать, не будет ли Пико возражать, если я присоединюсь к его бригаде на такое короткое время.

Ахмед Хусейни, слушая Джиана Марию, подумал, что этот человек довольно странный. У Ахмеда почему-то сложилось впечатление, что его собеседник на ходу придумывает то, что говорит, поэтому, прежде чем отправить его в Сафран, Ахмед решил навести о нем справки.

– Я поговорю с Ивом Пико, и если он не будет против, не вижу причин не помочь вам добраться до Сафрана. Вам известно, что в нашей стране ситуация сейчас очень напряженная, а потому, к сожалению, уже нельзя просто поехать куда вздумается – на это нужно разрешение. Такой порядок установлен в целях безопасности.

– Понимаю. А сколько потребуется времени на то, чтобы организовать поездку в Сафран?

– Не беспокойтесь, я вскоре с вами свяжусь. Моя секретарша запишет ваш телефон и адрес, по которому вас можно будет найти.

– Думаю, я все же поеду в Сафран, – заявил Джиан Мария, с опаской ожидая, как отреагирует на эти слова Ахмед.

– Вам придется подождать, пока я вам не позвоню.

Ахмед Хусейни произнес это тоном, не терпящим возражений. Сидевший перед ним человек казался ему забавным и безобидным, однако в тех слоях общества, к которым принадлежал Ахмед, было принято не доверять никому.

Когда Джиан Мария вышел из здания министерства, он был настолько напряжен, что взмок от пота. Он понимал, что пути обратно уже нет и ему нужно быть готовым к тому» что теперь может произойти. Ахмед Хусейни наверняка попытается выяснить, кто он, Джиан Мария, такой. Напускная любезность Хусейни, по всей видимости, являлась всего лишь маской. Алия была права: Ахмед Хусейни, будучи влиятельным человеком в Ираке, вполне мог сделать так, чтобы Джиана Марию либо арестовали, либо выдворили из страны.

Ахмед Хусейни не стал попусту терять время и, как только Джиан Мария вышел, вызвал в свой кабинет Карима.

– Я хочу, чтобы ты попросил Полковника навести справки об этом человеке. Это знакомый Ива Пико, и он хочет попасть в Сафран. Если Пико не будет возражать, так тому и быть, однако сначала я хотел бы узнать, кто такой этот парень на самом деле.

Через двадцать четыре часа Карим принес своему шефу несколько листков с результатами проведенного по приказу Полковника расследования. Из полученной информации однозначно следовало, что Джиан Мария – не совсем тот, за кого себя выдает. Ахмед решил позвонить Пико.

Когда Ахмед Хусейни рассказал по телефону Иву Пико о священнике Джиане Марии, Ив расхохотался.

– А почему тебя удивляет, что он священник? – спросил он у Хусейни. – Я не возражаю против того, чтобы ты переправил его сюда. У нас тут работы по горло, а специалиста по аккадскому и древнееврейскому языкам мы примем с распростертыми объятиями. Если твои сыщики уже завершили расследование относительно этого человека, то сажай его в вертолет и отправляй к нам.

– Видишь ли, мне еще нужно кое-что уточнить. Я пока неуверен, как мне следует поступить в данном случае.

– Отправь его сюда. Джиан Мария приехал в Ирак, чтобы помогать иракцам. Зачем ему было сообщать, что он – священник? Впрочем, он ведь не пытался этого скрывать. Просто никто из нас его об этом не спрашивал.

– Как ты считаешь, Ватикан мог заинтересоваться «Глиняной Библией»? – спросил Ахмед.

– Ватикан? Пожалуйста, выкинь из головы подобные фантазии! Ватикан не стал бы посылать священника, чтобы следить за на миг – Пико снова расхохотался. – И как тебе в голову пришла такая ерунда? Ты ведь умный человек! Тебя что, и в самом деле удивляет, что на белом свете есть порядочные люди, которые хотят облегчить чужие страдания?

– Но почему бы ему не сообщить, что он священник?

– Повторяю: он вовсе не пытался этого скрывать. Об этом, по-видимому, можно узнать из его документов, а в Ираке в любом случае следят за всеми и каждым. – Снова засмеявшись, Пико спросил: – Кстати, а сколько соглядатаев находится здесь под видом рабочих?

– Тебе следует быть более осмотрительным, – уклончиво ответил Ахмед, опасавшийся, что этот разговор может иметь неприятные последствия, потому что его наверняка записывали на магнитофон сотрудники иракской секретной службы – Мухабарат.

– Ну, тебе видней. Подожди, я передам телефон Кларе.

– Лично я не возражаю против того, чтобы этот человек к нам приехал, – заявила Клара мужу. – Неужели плохо то, что он – священник? Тут вокруг меня полно христиан. По-твоему, мы должны обо всех них наводить справки? Кроме того, насколько мне известно, в нашей стране есть христианские священники…

– Мы будем по тебе скучать…

Hyp, похоже, искренне сожалела о том, что Джиан Мария уезжает. Он еще два дня назад сказал ей, что отправляется в Сафран, где будет некоторое время помогать своим друзьям, которые занимаются там археологическими раскопками.

Файсал даже скривился, когда услышал об этом. По его липу было видно, что он считает настоящим безобразием тот факт, что какие-то там иностранцы ищут в его стране сокровища в то время, когда местные жители умирают из-за недостатка продовольствия и медикаментов. Этот немой упрек больно задел Джиана Марию, который, чувствуя, с каким разочарованием смотрит на него Файсал, так и не смог найти каких-либо доводов в свое оправдание.

Джиан Мария уложил в маленький черный чемоданчик свои вещи и стал прощаться с Hyp и Файсалом. Близняшки сидели в гостиной, ожидая, когда мать отведет их в школу после того, как отнесет маленького Хади в дом своей свекрови.

Расставание с приютившим его семейством далось Джиану Марии нелегко. Он с уважением относился к членам этой семьи, которые день за днем достойно боролись за выживание в стране, доведенной диктаторским режимом до нищеты.

Файсал и Hyp, насколько было известно Джиану Марии, не участвовали в каких-либо организациях, борющихся с режимом Саддама Хусейна, однако их недовольство диктатором было очевидным – это следовало из разговоров с друзьям приходившими в их дом.

Джиану Марии рассказали, что некоторых людей забрали неизвестные – кого из дома, кого с места работы. Никто не сомневался, что к этому причастна Мухабарат или еще какая-то секретная служба Саддама.

Некоторые семьи обнищали, потому что, когда кто-нибудь пытался хоть что-то узнать о своих пропавших сыновьях, мужьях, отцах, чиновники говорили, что за большие деньги смогут навести справки об их пропавших родственниках и даже добиться чтобы с ними лучше обращались в тех тюрьмах, в которых они находились. Эти семьи продавали свое имущество и передавали вырученные деньги коррумпированным чиновникам, а те, конечно же, не выполняли своих обещаний.

Иракцы ненавидели Саддама, но многие из них негативно относились и к американцам. Им было непонятно, почему войска Соединенных Штатов и их союзников не вошли в Багдад во время последней войны в Персидском заливе. Казалось, что американцев вполне устраивала политика блокады Ирака, от которой в действительности страдал лишь простой иракский люд, потому что во дворцах Саддама по-прежнему ни в чем не испытывали недостатка.

Живя в семье Hyp и Файсала, Джиан Мария проникся проблемами Ирака, понял, что ощущают жители этой страны: голод, страх и безысходность.

Джиан Мария знал, что будет скучать по этим людям. А еще будет скучать по Алие – но никак не по Луиджи Баретти. Руководитель местного отделения организации «Помощь детям» останется в памяти Джиана Марии как человек, которого сделала черствым окружавшая его действительность. Он старался помочь нуждающимся продуктами питания и медикаментами, но был неспособен поделиться душевным теплом с теми, кто обращался к нему за помощью.

Ахмед Хусейни ждал Джиана Марию у входа в дом, где жил Файсал, чтобы ехать на аэродром, откуда они оба должны были лететь на вертолете в Сафран.

Джиан Мария представил Ахмеда своим друзьям, но те поприветствовали его довольно холодно: им не хотелось обедать с человеком, близким к кругам, поддерживающим режим Саддама Хусейна.

– Я рад, что вы тоже туда летите, – сказал Ахмеду Джиан Мария, когда они были уже в вертолете.

– Хочу посмотреть, как там у них обстоят дела.

Из-за невыносимого шума вертолетных винтов разговаривать во время полета было просто невозможно, и каждый из них погрузился в свои мысли.

Ахмед думал о том, что было бы хорошо, если бы он не ошибся относительно этого священника. Проведя тщательное расследование, он пришел к выводу, что этот человек абсолютно безопасен.

Клара, не сдержавшись, бросилась к выходившему из вертолета Ахмеду. Она по нему скучала, и намного сильнее, чем ей хотелось бы.

Они обнялись, хотя и не очень крепко, потому что оба понимали, что им предстоит развод и что обратного пути нет.

Со стороны за ними наблюдала Фатима, мысленно молившаяся, чтобы Ахмед изменил свое решение расстаться с Кларой.

Ив Пико был рад приезду Ахмеда. Он симпатизировал этому иракцу, и, наверное, именно по этой причине не стал ухаживать за Кларой, которая очень нравилась ему. В этом он не мог признаться даже Фабиану, хотя тот с ехидством подшучивал над Ивом, заявляя, что о его страсти к Кларе уже давно всем известно.

Однако кодекс чести, который Пико определил для себя и которого придерживался, запрещал ему волочиться за женой друга, и хотя Ахмед, в общем-то, не был ему другом, Ив испытывал к нему симпатию и поэтому с большим уважением относился и к Ахмеду, и к его жене.

Увидев Джиана Марию, Ив дружески похлопал его по спине.

– Ну и как, по-вашему, мы должны к вам обращаться? «Отец»? Или «брат»?

– Пожалуйста, зовите меня Джиан Мария.

– Вот и прекрасно. Если быть откровенным, вы с самого начала показались мне немного странным, однако я не моги предположить, что вы священник. Вы очень молоды.

– Не очень. Через несколько дней мне исполнится тридцать шесть лет.

– А выглядите на двадцать пять!

– Я всегда казался моложе своего возраста.

Джиан Мария краем глаза наблюдал за Кларой, ожидая, когда его ей представят. Но сначала ему пришлось получить нагоняй от трех студенток, с которыми он ехал в автомобиле из Аммана в Багдад. Магда, Мариса и Лола заявили, что очень на него сердиты.

– Почему ты не сказал нам, что ты священник? – с упреком спросила Магда.

– А вы меня не спрашивали, – ответил Джиан Мария.

– Нет, мы тебя спрашивали, а ты сказал, что ты – специалист по мертвым языкам, – напомнила Мариса.

– Ты не хотел нам говорить, что ты священник! – подтвердила Лола.

– Почему ты скрыл это от нас? – не унималась Магда.

К Джиану Марии подошли Фабиан, Марта и другие участники экспедиции.

Вы, похоже, пользуетесь успехом у девушек, – сказал Фабиан вместо приветствия. – Я – Фабиан Тудела. Пойдемте, я представлю вам остальных, а заодно покажу, где вы сможете расположиться.

Когда Джиана Марию наконец представили Кларе, он покраснел, отчего она тут же расхохоталась.

– Мне уже рассказывали, что вы чуть что – сразу краснеете. А вы готовы вкалывать от зари до зари? – спросила Клара.

– Ну конечно, я буду делать то, что от меня требуется. Я… в общем, я надеюсь, что вы найдете «Глиняную Библию».

– Да, я ее найду. Я уверена, что она где-то здесь.

– Надеюсь, вам повезет.

– Полагаю, что вы, будучи священником, обладаете специальными знаниями.

– Если праотец Авраам и в самом деле продиктовал историю сотворения мира… – начал рассуждать Джиан Мария с сомнением в голосе.

– Да, он это сделал, – прервала его Клара. – Уверяю вас, что именно так оно и было, и мы обязательно найдем эти таблички.

– А на это хватит времени? – робко спросил Джиан Мария.

– Времени?

– Да, времени… Вы ведь знаете, что скоро начнется война. Уже никто не сомневается, что США и их союзники нападут на Ирак.

– Именно поэтому мы и работаем как проклятые. Однако я оптимистка и надеюсь, что дальше угроз дело не пойдет и не будет никакой войны.

– Боюсь, что будет, – грустно сказал Джиан Мария.

Фабиан подвел его к маленькому домику, в обе стороны от которого в одну линию стояли точно такие же дома.

– Вы будете спать здесь, потому что это единственное место, где еще есть свободная кровать, – объяснил Фабиан, приглашая Джиана Марию войти в дом, в котором размещались компьютеры.

Анте Пласкич встретил вновь прибывшего без особой радости. Он предпочел бы и дальше жить в этом домике в одиночку и, по мере возможности, не зависеть от других. Однако он понимал, что не может и не должен выражать свое недовольство: нравится ему это или нет, а к нему все равно подселят приехавшего священника.

Айед Сахади тоже не очень обрадовался приезду Джиана Марии и стал расспрашивать Пико об этом человеке.

– Я постараюсь вам ничем не мешать, – сказал Джиан Мария Анте Пласкичу.

– Я очень на это надеюсь, – отозвался Анте без энтузиазма. В его голосе чувствовалось недовольство.

Джиан Мария не понимал, чем вызвано столь недружелюбное отношение к нему со стороны хорвата и бригадира рабочих, однако он решил не обращать на это внимания. У него была только одна забота: попытаться сделать все возможное, чтобы с Кларой Танненберг ничего плохого не произошло. Именно в этом заключалась его миссия, и именно ради этого он приехал в Ирак. Он не мог рассказать ей о том, что ему довелось узнать о готовящемся на нее покушении. Возможно, планировалось убить не только Клару, но и ее отца или кого-то из ее родственников, если они у нее есть.

Эта тайна тяжким грузом лежала на душе священника. В этот момент он даже не подозревал, что в один прекрасный день трагедия все-таки произойдет, и случится это совершенно неожиданно.

Он узнал в Риме на исповеди, какая ненависть клокочет в сердцах тех заговорщиков, и плакал, чувствуя свою беспомощность, потому что был не в силах утешить израненные души людей, жаждущих ужасной мести, ибо эти люди прошли через ад и потому стали безжалостными.

Теперь Джиану Марии нужно было завоевать доверие Клары, узнать, есть ли у нее близкие родственники, кроме Ахмеда и затем попытаться предотвратить то, что, как ему казалось, будет невозможно остановить без вмешательства самого Господа Бога. Но вмешается ли Господь? Именно этот вопрос сейчас мучил Джиана Марию больше всего.

Лайон Дойль тщательно изучил всю информацию, предоставленную ему Томом Мартином, и пришел вот к какому выводу: чтобы добраться до Танненберга, необходимо сначала выйти на его внучку Клару, а она, насколько было известно, сейчас находилась где-то в Телль-Мугхаире вместе с археологической экспедицией, в состав которой входили специалисты чуть ли не из половины стран Европы.

Дойль уже знал, что Альфред Танненберг практически недосягаем и что этого старика в его доме в Багдаде – так называемом Золотом доме – охраняют двадцать четыре часа в сутки, причем не только частные агенты, но и солдаты Саддама Хусейна.

Дом Танненберга в Каире тоже находился под защитой официальных властей. Дойль знал, что, в принципе, сможет проникнуть в дом Танненберга и даже после завершения дела выбраться оттуда, однако риск был уж слишком велик. Судя по тому, что рассказал Том, старик всегда был начеку, ибо он предвидел, что кто-то из его компаньонов или приятелей может захотеть с ним за что-то поквитаться, поэтому он и усилил меры безопасности. А вот его внучка могла стать тем ключиком, при помощи которого Дойль войдет в дом Танненберга через главный вход. Кроме того, ее тоже необходимо было убить: таковы условия контракта.

Дойль позвонил Тому Мартину и сообщил, что зайдет в «Глоубал Груп». Ему нужно было раздобыть журналистское удостоверение, причем настоящее, а для этого ему требовалась помощь Мартина.

– Ирак находится на грани войны, и там сейчас толкутся журналисты из многих стран мира. Им сейчас есть о чем писать. Поэтому самый лучший способ пробраться в Ирак, не привлекая к себе внимания, – это затесаться в ряды журналистской братии.

– Да ты спятил! Журналисты, пишущие о военных конфликтах, все друг друга знают. Во все «горячие точки» приезжают практически одни и те же журналисты.

– Ничего подобного, не одни и те же. Кроме того, я прикинусь фотографом. Точнее, независимым фотографом, или, как их называют, фрилансером. Но мне необходимо, чтобы редакция какого-нибудь издания – журнала или газеты – выдала мне журналистское удостоверение, и, если будут задавать вопросы, там должны подтвердить, что заинтересованы в получении сделанных мной фотографий. Я уже купил себе аппаратуру профессионального фотографа, хотя и не новую – так, «сэконд-хэнд».

– Дай мне пару часов поразмыслить, чем я смогу тебе помочь. Думаю, что решу эту проблему.

– Как только решишь, так я сразу отправлюсь в Ирак.

Не прошло и двух часов, как Лайон Дойль уже был в предместье Лондона и входил в двухэтажный дом, на двери которого висела табличка, извещавшая, что в этом здании находится агентство «Фотомунди».

Директор агентства его уже ждал. Это был худой невысокий человек. Когда он разговаривал, становились видны мелкие острые зубы.

Вы принесли с собой фотографию для удостоверения?

– Да, вот она.

– Хорошо, давайте ее сюда. Мы изготовим вам удостоверение прямо сейчас.

– Расскажите мне о вашем агентстве, – попросил Лайон.

– Мы изготавливаем всевозможные фотографии: от свадебных фотоальбомов до коммерческих каталогов, а иногда и фото для прессы. Если какому-нибудь журналу нужен фотограф для выполнения разовой работы, они мне звонят, я направляю к ним фотографа, он там делает фотографии, мне за это платят, и на этом дело заканчивается. А еще я помогаю родине. У меня есть Друзья, друзьям которых иногда требуются удостоверения, подтверждающие их профессиональную принадлежность, как, например, вам. Меня об этом просят, мне за это платят, и я не задаю глупых вопросов.

– А если фотограф встрянет в какую-нибудь нехорошую историю?

– Это уже его проблемы. У меня нет постоянного штата сотрудников, и всем, кто на меня работает, я звоню лишь в случае необходимости. Меня нанимают как ответственного исполнителя, а я, в свою очередь, нанимаю непосредственных исполнителей. Мне сказали, что вы собираетесь в Ирак, чтобы сделать там снимки и затем по возвращении продать их редакции какой-нибудь газеты или журнала. Ну что ж, я выдам вам удостоверение, подтверждающее, что вы работаете на агентство «Фотомунди», но этим мое участие в вашем деле и ограничивается. Если вы возвратитесь оттуда с фотографиями, я позвоню своим друзьям-журналистам и попрошу их посмотреть, хорошие ли вы привезли снимки. Если они не понравятся и никто не захочет их купить, все расходы на поездку вы оплатите из своего кармана. Если же вы встрянете в какую-нибудь передрягу, я ни за что не отвечаю. Это вам понятно?

– Абсолютно.

Через полчаса Лайон Дойль вышел из агентства «Фотомунди» с удостоверением независимого фотографа. Теперь ему оставалось только собрать вещи и купить билет на самолет до Аммана.

* * *

Археологи были сильно измучены, но все они пребывали в состоянии эйфории, потому что два дня назад, когда бригада под руководством Марты Гомес расчищала одно из помещений дворца, были обнаружены две почти неповрежденные скульптуры крылатых быков высотой в полметра, а еще около двухсот почти целых глиняных табличек.

Джиан Мария, выбиваясь из сил, едва успевал копировать и переводить содержание найденных табличек. Ив Пико и Клара Танненберг по-прежнему совершенно безжалостно заставляли трудиться почти без отдыха и простых рабочих, и археологов.

Клара относилась к Джиану Марии очень хорошо и часто помогала ему расшифровывать сложный язык древних обитателей Сафрана, а потому они проводили довольно много времени вместе. Он замечал, что эту женщину все больше охватывает отчаяние, а однажды ее внутреннее напряжение достигло такой силы, что стало ясно читаться на ее лице – каждый мускул был словно выкован из железа.

– Знаешь, Джиан Мария, несмотря на то что работы продвигаются очень быстрыми темпами и этот храм представляет собой настоящее археологическое сокровище, мне иногда кажется, что табличек Шамаса здесь нет.

– Клара, – робко начал священник, – а если эти таблички вообще не существуют? Если праотец Авраам никогда никому не излагал свои представления о том, как был создан мир?

– Но ведь об этом упоминается в табличках, найденных моим дедушкой! Шамас написал там об этом достаточно ясно!

– Но Авраам мог изменить свое решение, – возразил Джиан Мария, – или же с ним могло что-нибудь произойти.

– Да нет, эти таблички существуют, просто я не знаю, где именно они находятся. Я думала, что мы найдем их здесь. Когда после взрыва бомбы образовалась воронка, на ее дне показалась крыша храма. Затем мы нашли там обломки табличек, и на некоторых из них было указано имя «Шамас». Тогда я решила, что произошло настоящее чудо и что это знак, полученный свыше…

Клара замолчала и горестно вздохнула.

Джиан Мария подумал, что и в самом деле похоже на чудо то что через столько лет после своей первой находки Танненберги опять нашли таблички с именем писца Шамаса. Священник верил, что все в этом мире происходит по воле Господа, однако в данном конкретном случае он не знал, что именно хотел сказать Господь, выстроив события таким образом.

– А если их не окажется в храме? – спросил Джиан Мария.

– Что значит «не окажется в храме»? Что ты имеешь в виду?

Лицо Клары оживилось, и в ее огромных глазах голубовато-стального цвета вспыхнул огонек надежды.

– Дело в том, что писцы выполняли в храме строго определенные функции: вели счета, занимались административными вопросами, составляли договоры купли-продажи… Мы нашли в этом месте перечень растений, произрастающих в этих местах список минералов – в общем, самые обычные сведения. Быть может, Шамас не хранил в храме таблички, на которых он записал то, что ему рассказал Авраам. Возможно, он хранил их дома или в каком-нибудь другом месте.

Клара молчала, обдумывая предположение Джиана Марии. Возможно, он прав, хотя не следовало забывать о том, что в древней Месопотамии писцы записывали на глиняных табличках и различные эпические поэмы, в том числе и о сотворении мира. Впрочем, то, что мог рассказать Шамасу Авраам, вряд ли можно назвать эпической поэмой.

Однако Клару так увлекла мысль Джиана Марии, что она стала всерьез подумывать о том, чтобы охватить раскопками гораздо большую площадь, чем изначально предполагалось, хотя и понимала, что у них вряд ли хватит на это времени и сил. На днях ей звонил из Каира дедушка, и впервые в жизни она почувствовала в его голосе пессимистические нотки. Друзья дедушки сообщили ему, что американцы наверняка нападут на Ирак, и на этот раз они уже не ограничатся бомбардировками – армии США и союзников вторгнутся на территорию страны.

Кроме того, Кларе будет очень трудно убедить Пико в необходимости расширить зону раскопок. Из-за того, что они до сих пор не нашли «Глиняную Библию», он испытывал не меньшее отчаяние, чем Клара, однако вряд ли он согласится расширить зону работ, потому что в этом случае пришлось бы оторвать часть рабочих от раскопок храма. Тем не менее Клара решила все-таки поговорить об этом с Пико. А что, если Джиан Мария и в самом деле прав?

Клара почувствовала, что ей в спину смотрит Анте Пласкич. Это мог быть только он, потому что она уже не первый раз замечала, что хорват тайком ее рассматривает, когда она заходит в дом, где находятся компьютеры, или вместе с Джианом Марией и другими участниками археологической экспедиции очищает таблички, разложенные на больших столах перед глинобитными домами, служившими археологам жильем.

Айед Сахади тоже не выпускал Клару из виду, однако этот человек не вызывал у Клары никакого беспокойства. Дедушка сказал ей, что Сахади защитит ее, если кто-то вдруг попытается на нее напасть. Впрочем, Клара никого не боялась и чувствовала себя здесь в безопасности. Она знала, что никто из иракцев не посмеет поднять руку на того, кто пользуется благосклонностью Саддама, а она и ее семья поддерживали дружеские связи с людьми из ближайшего окружения правителя Ирака. Так что бояться было нечего.

В воскресенье Ив Пико, зная, как устали и археологи, и рабочие, предложил всем после обеда отдохнуть. Однако Клара и Джиан Мария проигнорировали его предложение и уселись вдвоем очищать глиняные таблички. Анте, находясь неподалеку, смотрел на Клару, чувствуя, что вызывает у этой женщины беспокойство.

Убить ее он сможет довольно легко. Ему даже не понадобится оружие: он ее просто задушит. Именно поэтому он сейчас с интересом рассматривал шею Клары, мысленно представляя себе, как сдавит ее руками.

Анте не испытывал никакого сострадания к этой женщине – ни к ней, ни к кому-либо другому. Он видел, что все его сторонятся, и лишь священник пытался быть с ним любезным. К тому же Пласкичу с трудом удавалось сохранить расположение Ива Пико, хотя тот в глубине души и считал, что Анте выполняет свою работу умело и аккуратно.

Кроме Клары Пласкичу предстояло убить и ее служанку Фатиму – шиитку, которая, как верная собака, следовала за Кларой, куда бы та ни пошла. Анте раздражало, что эта мусульманка молится три раза вдень и отбивает поклоны, обратив лицо в сторону Мекки. А еще он решил убить Айеда Сахади, потому что чувствовал: если он этого не сделает, Сахади рано или поздно попытается убить его. У Анте уже не осталось сомнений, что Сахади – не тот человек, за кого он себя выдает. Находившиеся возле зоны раскопок солдаты иногда невольно вытягивались по стойке «смирно», когда Айед подходил к ним, и он тут же показывал им быстрым жестом, чтобы они этого не делали. Страх, который испытывали перед ним солдаты, явно говорил о том, что Айед Сахади – не только бригадир рабочих. А еще Анте заметил, что как минимум человек пять-шесть время от времени долго о чем-то говорили с Айедом, возможно, они информировали его о том, что происходило в различных секторах раскопок.

Анте знал, что и Сахади, в свою очередь, внимательно за ним наблюдает. Айед неоднократно открыто демонстрировал недоверие к хорвату, словно предупреждая его, что с ним никакие номера не пройдут.

Эти двое были опытными убийцами и инстинктивно чувствовали родство душ.

Альфред Танненберг, уверенно шагая, вышел из больницы. Он находился здесь уже неделю и чувствовал себя очень слабым, однако не хотел, чтобы это кто-нибудь заметил. Люди, как и все другие живые существа, легко распознают того, кто ослабел, и тут же набрасываются на него.

Только что состоялся разговор с врачом, и не осталось никаких сомнений: Альфред протянет максимум до весны.

Врач не смог точнее сообщить Танненбергу время его смерти, однако он сказал, что если Альфред дотянет до марта, то это будет чудом. Поэтому Альфреду Танненбергу нужно было рационально распределить оставшееся у него время, чтобы гарантированно обеспечить будущее Клары.

Он собирался провести еще несколько дней в Каире, улаживая свои дела, а затем вернуться в Ирак. Альфред хотел устроить Кларе сюрприз: он решил отправиться в Сафран и находиться там рядом с ней, пока им не сообщат, что пришло время срочно покинуть это место. В конце концов нужно будет покинуть и Ирак, и они это сделают вместе, если к тому времени он все еще будет жив. А если нет… Именно на этот случай Танненбергу и был нужен Ахмед: Альфред знал, что как только он умрет, Клара ста нет уязвимой, и ей понадобится человек, который испытывает к ней определенные чувства и поэтому будет ее защищать. Люди Альфреда получали деньги за то, что оберегали Клару, но они, скорее всего, разбегутся, если Альфред умрет и бразды правления вместо него возьмет в свои руки кто-нибудь другой. Да, Ахмед и Клара собрались разводиться, но им лучше сделать это лишь после того, как они вместе уедут из Ирака, если все мрачные прогнозы сбудутся и американцы действительно вторгнутся в эту страну.

У Танненберга не было никаких сомнений в том, что Ахмед станет плясать под его дудку, потому что, во-первых, Ахмед, осознавая, что оставить Клару в Ираке – значит обречь ее на смерть, не пожелает ей такой участи; во – вторых, Ахмед понимал, что воспротивиться воле Танненберга – это все равно что подписать себе смертный приговор; в-третьих (а может, как раз, во-первых), Ахмед заработает огромные деньги, если выполнит эту последнюю работу по их заданию. В общем, Ахмед наверняка сделает все, что от него потребуется. Поэтому Танненберг приказал Ахмеду в начале февраля перебраться в Сафран. Роберт Браун прислал Альфреду через Майка Фернандеса, бывшего полковника и командира «зеленых беретов», весьма тревожную информацию: американцы собирались напасть на Ирак уже в марте.

Именно на встречу с Майком Фернандесом сейчас и направлялся Танненберг. Он назначил встречу Фернандесу в своем доме в полдень и уже опаздывал, а потому его черный «мерседес» мчался вперед, игнорируя красные сигналы светофора.

Бывший командир «зеленых беретов» уже знал, с каким человеком имеет дело, и даже не пытался его обманывать. В этой гонке Альфред Танненберг, похоже, был всегда на несколько миль впереди и его, и Пола Дукаиса. Танненберг, казалось знал не только то, что они делают, но и то, о чем они думают.

Фернандес спокойно сидел и ждал в комнате для посетителей в доме Танненберга. В помещении было прохладно, а в доме как ему казалось, меры безопасности усиливались буквально с каждым днем.

Майку было известно, что камеры наблюдения установлены уже не только в доме и во дворе, но и на ближайших деревьях, растущих на улице. Старик, пожалуй, был уверен, что кто-то обязательно попытается его убить, если только он хоть немного ослабит бдительность, поэтому он не был намерен расслабляться.

– Итак, полковник, какие новости? – спросил Танненберг вместо приветствия.

– А как у вас дела, сэр? – ответил Майк Фернандес вопросом на вопрос.

– Как видите, неплохо.

– Люди уже прибыли на место. Я проработал с ними по картам маршруты, и мне хотелось бы знать, можем ли мы поколесить в округе, чтобы изучить местность, где нам предстоит дожидаться ваших людей.

– Нет, сейчас этого делать нельзя. Довольствуйтесь тем, что поработали с картами.

– Однако ваши люди беспрепятственно перемещаются по всей зоне.

– Да, это верно, но я все равно не хотел бы, чтобы вы привлекали к себе внимание. Сейчас так поступать нельзя ни в коем случае. Вот когда мы уже начнем перевозить товар, – другое дело. Успех операции зависит от дисциплины, и вашим людям необходимо строго выполнять указания моих людей. Если они будут их выполнять, то смогут выбраться отсюда живыми.

– Мистер Дукаис уже позаботился о том, чтобы моих людей и груз можно было вывезти на военных самолетах на базы, расположенные в Европе.

– Надеюсь, вы прислушались к моим рекомендациям и организовали все так, чтобы часть груза пошла через Испанию, а другая часть – через Португалию. Эти две страны – друзья и союзники Соединенных Штатов – вовлечены в общее дело.

– Какое общее дело, сэр? – поинтересовался бывший полковник.

– Как это – какое? То, которым занимаются Буш и его друзья, а они, кстати, и наши друзья. Это, дорогой мой, очень крупный бизнес.

– Еще одна часть груза отправится прямиком в Вашингтон.

– Хорошо, пусть будет так.

– А вы, сэр? Где будете вы, когда начнется война?

– Это вас не касается. Я буду там, где мне необходимо быть. Мои распоряжения вам будет передавать Ясир. Мы постоянно будем поддерживать связь – даже тогда, когда наши друзья начнут бомбить Ирак.

Майку Фернандесу вдруг очень захотелось узнать, присущ ли Танненбергу хоть в какой-то мере патриотизм, и он не смог не задать провокационный вопрос:

– Наверное, сэр, вы чувствуете определенную озабоченность из-за того, что на этот раз мы не ограничимся бомбардировками, а вторгнемся на территорию Ирака?

– А с какой стати я должен чувствовать озабоченность?

– Ну, там ваша семья, и в ближайшем окружении Саддама у вас много друзей…

– У меня нет друзей, полковник, есть только мои личные интересы. Мне абсолютно все равно, кто победит в этой войне, а кто проиграет. В любом случае я буду продолжать заниматься бизнесом, а бизнес – своего рода хамелеон – в каком-то смысле, – который меняет свою окраску в зависимости от того, чего ждет от него победитель.

– Но вы ведь там живете… Я знаю, что у вас есть красивый дом в Багдаде…

– Мой дом – там, где я нахожусь. А сейчас, с вашего позволения, я хотел бы поработать, вместо того чтобы удовлетворять ваше любопытство. Саддам – мой друг, да и Буш тоже. Благодаря им обоим я проверну одно крупное дельце. Впрочем, вы ведь имеете к этому непосредственное отношение. А кроме вас – еще несколько сот человек.

– Но ведь при этом будут умирать люди, мы потеряем друзей…

Лично я не потеряю ни одного друга, а потому давайте отбросим сантименты. Люди и в мирное время умирают каждый день, на войне же их умирает больше – вот и вся разница.

24

Лайон Дойль посмотрел на людей, сидевших у противоположного конца стойки бара. Сразу было видно, что они – журналисты. Двое из них красовались в одежде военного образца: камуфляжные штаны зеленоватых тонов, жилеты цвета хаки, высокие черные ботинки со шнуровкой.

Дойль узнавал журналистов чуть ли не за километр именно благодаря существовавшей у них моде напяливать на себя что-нибудь из военной формы всякий раз, когда их направляли освещать события в зоне военных действий. Многие из них так никогда и не попадали на линию фронта, а обосновывались чаще всего в баре какой-нибудь гостиницы, находящейся за сотни километров от опасной зоны. Теперь, накануне войны в Ираке, весь Кувейт был забит разодетыми в камуфляж журналистами, сообщавшими своим редакциям о напряженной ситуации в этом регионе из плавательного бассейна того или иного отеля.

Другие, играя в опасность, с азартом пытались прорваться через контрольно-пропускные пункты, которые – где надо и где не надо – устанавливали всевозможные командиры независимо от того, представителями какой из противоборствующих сторон они являлись.

Дойль был знаком и с действительно стоящими журналистами, которые, по его мнению, были в каком-то смысле фанатиками, считавшими своей миссией в этой жизни передавать информацию из самой гущи событий с единственной целью – чтобы их сограждане могли узнать правду. Но что такое «правда»?

– Ух ты, да это же Лайон!

Услышав свое имя, Дойль невольно напрягся и, обернувшись, увидел свою знакомую.

– Привет, Миранда.

– Ты только мне не рассказывай, что проводишь в Аммане свой отпуск.

– Да нет, я не в отпуске.

– Ты здесь проездом и направляешься в…

– В Ирак, так же как и ты.

– Последний раз мы с тобой виделись в Боснии.

– Если мне не изменяет память, это был одновременно и первый, и последний раз.

– И ты мне тогда рассказал, что работаешь водителем в одной из неправительственных организаций и ездишь на грузовиках – помогаешь доставлять продовольствие несчастным боснийцам, так ведь?

– Да ладно, Миранда, не будь злопамятной.

– А из-за чего мне быть злопамятной?

– Ну, наверное, из-за того, что мне пришлось уехать из Сараево, не попрощавшись с тобой.

Миранда, рассмеявшись, подошла к Лайону и, приподнявшись на цыпочки, пару раз чмокнула его в подбородок. Затем она представила Дойлю мужчину, который сидел неподалеку и с любопытством наблюдал за этой сценой.

– Это Даниель – лучший телеоператор в мире. А это – Лайон. Не знаю его фамилии.

Лайон, так и не назвав своей фамилии, пожал руку Даниелю. Этому телеоператору было не больше тридцати лет – гораздо меньше, чем Лайону. Волосы он аккуратно собрал на затылке в хвост при помощи резинки. Лайону этот парень понравился – хотя бы потому, что на нем не было ничего из военной экипировки. Как и Миранда, он был одет в джинсы, ботинки, плотный свитер и куртку-ветровку.

– А сейчас ты кому помогаешь? – поинтересовалась Миранда.

– Никому. Мы с тобой теперь почти коллеги.

– Не может быть! Каким это образом мы стали коллегами?

– Я тебе не говорил в Сараево, но я работаю фотографом в одном агентстве.

Миранда недоверчиво посмотрела на Лайона. Она знала всех журналистов и фоторепортеров, делающих репортажи о войне, причем они были из разных стран. Она встречалась с ними в тех местах, где возникали военные конфликты – у африканских Великих Озер, в Сараево, в Палестине, в Чечне… Лайон не был одним из них – в этом Миранда была уверена.

– Я – фотограф, но работаю не на прессу, – сказал Лайон, почувствовав недоверие Миранды. – Я делаю фотографии для коммерческих каталогов, а когда нет работы, то не брезгую и фотографированием свадеб. Ну, ты знаешь – фото молодоженов, желающих сделать на память альбом о счастливом дне их бракосочетания.

– Ну и? – Миранда вопросительно смотрела на него.

– Ну, поскольку даже и такой хреновой работы становится все меньше, мне иногда приходится заниматься другими делами, как, например, работать водителем грузовика, да и вообще браться за все, что подвернется. Агентство, для которого я делаю каталоги, поддерживает связи с прессой. Хозяин агентства сказал мне, что Ирак теперь в центре внимания всего мира и если я смогу сделать хорошие фотографии, то их можно будет выгодно продать. Вот я и решил попытать счастья.

– А как называется это агентство? – спросил Даниель.

– «Фотомунди».

– А-а, я их знаю! – Даниель кивнул. – Они нанимают фотографов для выполнения определенной работы и дают им конкретное задание. Правда, они иногда «кидают» фотографов: отказываются покупать сделанные ими фотографии. Надеюсь, что в Ираке у тебя все получится, потому что в противном случае эта поездка тебе дорого обойдется.

– Да она мне и так уже дорого обошлась, – сказал Лайон.

– Ну, если мы можем тебе чем-нибудь помочь… – начал было Даниель.

– Я буду вам очень признателен, потому что я все-таки не журналист. Хотелось бы, чтобы вы мне помогли разобраться, что к чему. Одно дело фотографировать консервированную спаржу для каталогов, и совсем другое – войну.

– Да, конечно, это совсем не одно и то же, – сказала Миранда тоном, в котором все еще чувствовалось недоверие.

Даниель, более доверчивый, чем его спутница, пригласил Лайона присоединиться к группе журналистов, сидевших у другого конца стойки бара.

Лайон на минуту задумался: он не любил общаться с журналистами, кроме тех случаев, когда это было действительно необходимо. Однако он не мог не принять предложения телеоператора, сопровождающего Миранду, а потому все-таки присоединился к журналистам, и его тут же познакомили с военными корреспондентами из разных стран. Все они направлялись в Ирак.

Никто из них не обратил на Лайона особого внимания. Для этих людей он был человеком новым, а после того как они узнали, что он снимает для коммерческих каталогов, а теперь решил попытать счастья в роли фоторепортера для прессы, все стали смотреть на него свысока. И все же сидевшие за стойкой бара журналисты отнеслись к новичку снисходительно: они-то ведь были ветеранами, прошедшими через различные «горячие точки». Прихлебывая виски, они стали рассказывать ему, что им доводилось смотреть смерти прямо в лицо и быть свидетелями страдания тех, кого теперь уже нет в живых.

На следующий день они собирались выехать с утра пораньше на арендованных автомобилях в направлении Багдада и пригласили Лайона присоединиться к ним – конечно, если он согласится внести свою долю платы за аренду автомобиля. Лайон поинтересовался, во сколько это ему обойдется, и, сделав вид, что прикидывает, выгодно ли ему это, согласился на их предложение, заработав несколько снисходительных шлепков ладонью по спине.

На следующее утро вялая и сонная журналистская братия собралась в вестибюле отеля «Интерконтиненталь». От их вчерашней веселости не осталось и следа. Обильные возлияния и недостаток сна весьма заметно отразились на большинстве из них.

Даниель первым увидел Лайона и поднял руку в знак приветствия, а Миранда лишь усмехнулась.

– Что-то ты не очень рада встрече с другом, – заметил Даниель.

– Он мне не друг. Я случайно познакомилась с ним неподалеку от Сараево во время одной из перестрелок. В общем-то, он спас мне жизнь.

– А что там произошло?

– Группа сербских ополченцев атаковала деревню неподалеку от Сараево. Я в тот день находилась там вместе с коллегами из разных телекомпаний. Начавшаяся перестрелка застала нас врасплох. Я не знаю, как так получилось, но я вдруг оказалась на улице одна. Я спряталась между двумя машинами, а вокруг меня свистели пули. Видимо, где-то неподалеку засел стрелок, паливший куда вздумается. Затем появился Лайон – я так и не поняла, откуда он взялся. Я просто вдруг увидела его рядом с собой. Он заставил меня пригнуть голову, а затем помог выбраться из этой передряги. – Сделав небольшую паузу, Миранда продолжила: – Сербы, наверное, поначалу решили уничтожить нас всех, но затем пришли к выводу, что в этот раз для них важнее появиться в телерепортажах, а потому они позволили нам уйти. Лайон усадил меня в кабину грузовика и довез до Сараево. По правде говоря, меня удивило, как ловко он действовал в той ситуации. Мне… мне показалось, что он больше похож на военного, чем на простого водителя грузовика. Когда он вывез меня в безопасное место, мы с ним договорились, что еще встретимся. Но он исчез. С тех пор я его не видела – до вчерашнего вечера.

– Но ты его не забыла.

– Нет, не забыла.

– И теперь тебя охватили противоречивые чувства: ты не знаешь, что о нем и думать, а главное, не знаешь, хочется тебе находиться рядом с ним или нет. Может, я ошибаюсь?

– Даниель, ты настоящий психоаналитик!

– Просто я тебя очень хорошо знаю, – сказал, улыбаясь, Даниель.

– Да, это верно. Мы с тобой за последние три года практически не разлучались. Я больше провожу времени, разъезжая с тобой, чем у себя дома.

– Работа есть работа. Эстер тоже жалуется, что я провожу больше времени с тобой, чем с ней, а когда все-таки приезжаю домой, то бываю таким изнуренным, что сразу заваливаюсь спать.

– Тебе с Эстер очень повезло…

– Да, она замечательная женщина. Другая уже давно вышвырнула бы меня на улицу.

– Не знаю, почему ты решил поехать сюда в этот момент, когда у вас вот-вот должен родиться ребенок.

– Потому что мы – журналисты, и нам следует находиться там, где бурлят события. А сейчас самое важное происходит в Ираке. Эстер это понимает. В конце концов, она тоже принадлежит к «журналистскому цеху», хотя и делает репортажи только о королевской семье.

Лайон ехал в джипе вместе с Мирандой, Даниелем и двумя немецкими телеоператорами.

Миранда была как будто не в духе и большую часть пути молчала, не принимая участия в разговоре Даниеля с его коллегами.

У Лайона не было никаких иллюзий относительно Миранды: несмотря на хрупкий вид, эта женщина была закаленным бойцом, и не только благодаря своей опасной работе в качестве корреспондента в зоне военных действий, но и вследствие совсем других битв, которые можно назвать одним емким словом – «жизнь».

Худенькая и не особенно высокая (не выше метра семидесяти), с очень коротко подстриженными черными волосами и глазами цвета меда, Миранда, как казалось Лайону, обладала большой внутренней силой. Она была умна, умела постоять за себя и, самое главное, ничего не боялась. Когда Лайон увидел ее в деревне под Сараево, он удивился тому, что эта женщина, несмотря на угрожавшую ей смертельную опасность, не впала в истерику.

Дорога в Багдад оказалась очень долгой и очень пыльной. Движение было более интенсивным, чем обычно, потому что неправительственные организации предпочитали доставлять свои грузы в Ирак именно из Аммана. По пути им встретились две колонны грузовиков, а еще множество автобусов, едущих в обоих направлениях. На иракско-иорданской границе битком набившиеся в автобус иракцы пытались уговорить иракских же пограничников позволить им проехать. Некоторых пассажиров пограничники пропустили, других же после проверки документов задержали и обращались с ними при этом довольно грубо.

Журналисты повыскакивали из автомобилей, чтобы сфотографировать эту сцену, а заодно разузнать, что, собственно, происходит. Получив в ответ от пограничников одни лишь угрозы, они предпочли ретироваться и снова уселись в свои автомобили: им не хотелось попасть в какую-либо передрягу еще до того, как они достигнут цели своего путешествия.

Хотя отель «Палестина» знавал, наверное, и лучшие времена, Лайону лишь с трудом удалось в нем поселиться. «Все номера уже забронированы», – с любезной улыбкой сказал Дойлю дежурный администратор, которого осаждала целая орава журналистов, шумно требовавших предоставить им номера. Лайон решил не скупиться и предложил администратору хорошие чаевые.

Сто долларов позволили ему попасть в номер на восьмом этаже. Из крана в ванной постоянно капала вода, жалюзи не опускались, а покрывало на кровати следовало бы отдать в химчистку. Тем не менее, теперь у Лайона была хоть какая-то крыша над головой.

Он знал, что, как только журналисты расселятся по номерам и разместят там свой багаж, они тут же спустятся в бар. Никто из них не начнет работать раньше следующего дня, хотя уже сегодня они станут подыскивать себе переводчиков и проводников. Несмотря на то что в Министерстве информации Ирака имелся пресс-центр, предоставлявший иностранным журналистам переводчиков, многие журналисты предпочитали подыскивать себе переводчиков самостоятельно, поскольку понимали, что власти потом потребуют от официальных переводчиков предоставить информацию о журналистах, с которыми они работали.

– Тебе потребуется сопровождающий, – сказал Лайону Даниель, когда они встретились в баре.

– У меня на это нет денег, – заявил Лайон. – Я постараюсь управиться как-нибудь сам. Мне и так уже пришлось сильно потратиться, чтобы сюда добраться…

– Тебя заставят взять с собой сопровождающего. Здешним властям не понравится, что британский фотограф будет без присмотра совать везде свой нос.

– Я постараюсь не встревать ни в какие истории. Видишь ли, я хочу сделать серию снимков о повседневной жизни Багдада. Как ты считаешь, подобные фотографии могут заинтересовать газетчиков?

– Это зависит от качества фотографий и от того, что на них будет изображено. Тебе придется поискать что-нибудь особенное.

– Попробую. Завтра я встану пораньше: хочу сфотографировать, как просыпается Багдад. Поэтому сегодня лягу спать рано, тем более что переезд сюда был утомительным.

– Поужинай вместе с нами, – предложил Даниель.

– Нет, вы наверняка засидитесь допоздна. Я пришел лишь попить чаю, а затем пойду спать.

Даниель не стал настаивать, он тоже устал, и поэтому вполне понимал Лайона, стремящегося побыстрее добраться до кровати.

В эту ночь Лайон спал как убитый. Он не слукавил, когда сказал Даниелю, что сильно устал. Проснувшись на рассвете, он быстро принял душ, схватил сумку с фотоаппаратурой и вышел на улицу. Лайон хотел, чтобы со стороны он и в самом деле походил на фотографа, а потому большую часть утра он провел на базаре и на улицах Багдада, фотографируя все, что привлекало его внимание, но прежде всего сцены, позволяющие понять, чем живет в столь непростое время этот город. Ирак находился в состоянии блокады, и здесь ощущался дефицит буквально всего, но, как часто бывает в подобных ситуациях, имелись и люди, которых этот дефицит не касался. В магазинах было пусто, но если знать, в какие двери постучать, можно было найти и продукты, и промышленные товары самого высокого качества.

Во время своих долгих хождений по Багдаду Лайон напряженно размышлял, какой предлог ему следует придумать для того, чтобы отправиться в Сафран.

Когда уже после полудня он возвратился в отель, то не обнаружил там никого из журналистской братии. Поразмыслив, он решил пойти в Министерство информации, чтобы поговорить там с пресс-секретарем и заявить о своем желании съездить в Сафран.

Как это было принято у иракцев, лицо Али Сидки украшали густые черные усы. Он был человеком дородным, что, впрочем, не бросалось в глаза благодаря высокому росту и прямой осанке. Будучи заместителем руководителя пресс-центра, он исключительно вежливо вел себя с журналистами, которых с каждым днем в Багдаде становилось все больше.

– Чем мы можем вам помочь? – спросил он у Лайона.

Лайон объяснил, что является независимым фотографом, и показал удостоверение, выданное ему в агентстве «Фотомунди». Али тщательно записал личные данные Лайона и поинтересовался, каковы его первые впечатления о Багдаде. После получасового вежливого разговора «о том о сем» Лайон решил, наконец, перейти к делу.

– Я хочу подготовить специальный репортаж. Видите ли, мне известно, что где-то возле Телль-Мугхаира – по-моему, эта деревня называется Сафран – проводятся важные археологические раскопки. Мне хотелось бы съездить туда и сделать репортаж об этих раскопках, чтобы затем рассказать всему миру о том, как древняя Месопотамия продолжает раскрывать свои секреты. Насколько я знаю, в составе этой экспедиции работают археологи едва ли не из половины стран Европы, и нелишним будет продемонстрировать, что, несмотря на блокаду, в Ирак по-прежнему приезжают серьезные ученые.

Слушая Лайона, Али Сидки постепенно пришел к выводу, что, и в самом деле, задуманный этим британским фотографом репортаж может послужить хорошей пропагандой и сыграть на руку существующему режиму. Он, правда, ничего не знал о том, что в Сафране находится какая-то археологическая экспедиция, но решил не подавать виду. С интересом выслушав Лайона, Али пообещал позвонить ему в отель «Палестина», если удастся получить у начальства разрешение на поездку фотографа в Сафран.

Лайон мог, конечно, отправиться в Сафран и самостоятельно, однако он понимал, что ему необходимо как можно лучше вжиться в новую для него роль фотографа, а для этого ему следовало вести себя так, как ведут все прибывшие в Багдад фоторепортеры и журналисты.

Вторую половину дня он бродил по Багдаду, фотографируя все, что, с его точки зрения, могло представлять интерес. В отель он вернулся уже перед закатом солнца.

В холле отеля ему повстречались Миранда и Даниель: они тоже только что вернулись.

– А-а, бесследно пропавший! – воскликнула Миранда вместо приветствия.

– Я весь день работал. А вы?

– Мы тоже ходили весь день без остановки, – стал рассказывать Даниель. – Тут многие люди страдают. Мы посетили больницу, и от того, что мы там увидели, захотелось расплакаться: у них там вообще ничего нет.

– Да, я тоже обратил внимание на последствия блокады. Но меня очень удивили местные жители: несмотря на трудности, с которыми они ежечасно сталкиваются, эти люди еще умудряются оставаться приветливыми.

– Ну, постепенно здесь будет все хуже и хуже, – заявила Миранда. – Буш с дружками об этом позаботятся.

– Да, но и Саддам – не ангелочек с крылышками, – возразил Лайон.

– Конечно нет, однако Буш сует сюда свой нос вовсе не из-за Саддама. Его интересует нефть.

По тону Миранды было понятно, что она не прочь вступить в словесную перепалку, однако Лайон отнюдь не горел желанием о чем-то спорить. Ему было глубоко наплевать и на Буша, и на Саддама. Он приехал в Ирак, чтобы выполнить заказанную ему работу, а затем вернуться к своей спокойной жизни с Мэрией в их имении. Поэтому он предпочел промолчать. А вот у Даниеля было уж слишком много впечатлений от увиденного в Багдаде, и ему явно не хотелось так быстро заканчивать разговор.

– Саддама должны свергнуть сами иракцы, а не мы.

– Ты прав, но, как мне кажется, им будет очень трудно это сделать, – сказал Лайон. – Здесь тот, кто выражает недовольство, рано или поздно оказывается в тюрьме, и если ему повезет, смерть его будет быстрой. Не стоит надеяться на чудо: люди ведь терпят власть диктаторов именно потому, что их неимоверно трудно свергнуть. Иракцы либо получат помощь извне, либо будут и дальше жить так, как живут.

– Иногда помощь извне оказывается самым настоящим дерьмом! – гневно заявила Миранда. – Саддам – ставленник американцев, так же как Пиночет и Усама бен Ладен. Однако он отбился от рук, а потому они хотят от него избавиться. Ну и пусть избавляются, лично я не возражаю. Однако проблема заключается в том, что они заодно убьют тысячи невинных людей и обратят в руины целую страну. Когда война закончится, Ирак перестанет существовать.

– Давайте не будем спорить. По-моему, у нас у всех сегодня был трудный день. Может, лучше поужинаем?

Даниель сказал, что он устал и предпочитает пойти к себе в номер, а Миранда приняла предложение Лайона. Они направились в ресторан, где встретили других журналистов. Лайон и Миранда подсели к столу, за которым уже расположились два репортера из Испании, ирландец, трое шведов и четверо французов. Все они – кто лучше, кто хуже – говорили по-английски.

Сидящие за столом рассказывали о впечатлениях, полученных за сегодняшний день, хотя все знали, что более-менее стоящую информацию любой из них попридержит для себя: наряду с профессиональной солидарностью между журналистами существует и конкуренция.

После ужина Лайон и Миранда вместе с другими журналистами отправились в бар. «Ну и компания!» – подумал Лайон, которому показались довольно занятными оживленные разговоры то и дело перебивавших друг друга журналистов, их сальные анекдоты, да и внешность некоторых их них.

– Ну что, ты уже отправил какие-нибудь фотографии? – поинтересовалась Миранда.

– Завтра я их тебе покажу. Надеюсь, мне повезет. Если их удастся быстро продать, я побуду здесь дольше. Если нет – придется уехать.

– Что-то ты быстро сдаешься, – с сарказмом сказала Миранда.

– Видишь ли, я – реалист, и могу позволить себе лишь определенную степень риска. Кстати, я тебя так и не спросил: а откуда ты?

– Ну и вопрос! Почему ты мне его задаешь?

– Потому что я не знаю, откуда ты. Ты ведь работаешь на независимого телевизионного продюсера. Английским ты владеешь в совершенстве, хотя, как мне кажется, все-таки у тебя есть легкий акцент, правда, не знаю какой. Я слышал, как ты говорила по-французски, и говорила так хорошо, что, если бы я не слышал, как ты говоришь по-английски, подумал бы, что ты – француженка. Но затем я услышал, как ты спорила с кем-то с мексиканского телевидения, и, судя по тому, что ты ему и слова не давала сказать, я пришел к выводу, что ты свободно владеешь и испанским.

– А ты, я гляжу, любопытный.

– Нет, не очень. А у тебя что, есть какие-то основания не отвечать на мой вопрос?

– Да, он мне не нравится. Дело в том, что я – ниоткуда. Я ненавижу флаги, гимны и все то, что разделяет людей.

– Но ведь ты же родилась в какой-то конкретной стране…

– Да, я родилась в какой-то конкретной стране, но не считаю своей родиной ни эту страну, ни любую другую. Я предпочитаю быть гражданином мира.

– Тебе и паспорт выдали как гражданину мира? – с любопытством спросил Лайон.

– У меня паспорт гражданки одной из бывших социалистических стран, ведь чтобы переезжать с одного места на другое и чтобы тебя при этом не задерживали на границах, необходимо чем-то подтверждать, что у тебя есть имя и фамилия и что ты гражданин какой-то определенной страны.

– Ну что ж, если не хочешь отвечать на мой вопрос, не отвечай.

– Да ладно, отвечу. Мой отец родился в Польше, но его родители – немцы. Моя мать родилась в Англии, но ее отец – грек, а мать – испанка. Я родилась во Франции. Итак, по-твоему, откуда я?

– А чем занимались твои родители?

– Отец был художником, а мать – чертежницей. Они не считали ни одну страну мира своей родиной, и жили то в одной стране, то в другой. Они ненавидели границы.

– И научили этому и тебя.

– Нет, я сама к этому пришла, мне для этого не нужно было слушать лекции.

Миранда отвернулась от Лайона и присоединилась к общему разговору за стойкой бара.

Лайон узнал, что испанские журналисты готовятся к поездке в Басру, а шведы хотят отправиться в Тикрит – город, в котором родился Саддам Хусейн.

– А ты, Лайон, останешься в Багдаде?

Этот вопрос ему задал француз, из тех журналистов, с которыми он познакомился в Аммане. Подумав несколько секунд, Лайон решил сказать правду.

– Я хочу поехать в те места, где находился древний Ур.

– А зачем? – поинтересовался француз.

– Мне сказали, что в том районе работает археологическая экспедиция, и если я сделаю хороший фоторепортаж о проводимых раскопках, возможно, его у меня купят.

– А где именно базируется эта экспедиция? – не унимался француз.

Я знаю, о какой экспедиции ты говоришь, – вмешался журналист из Германии. – Ее возглавляет профессор Пико, так ведь?

По-моему, он, – ответил Лайон. – По правде говоря, я мало что знаю об этой экспедиции, но она, наверное, может представлять интерес.

– Насколько мне известно, они там обнаружили развалины то ли дворца, то ли храма, где, возможно, находятся очень ценные глиняные таблички с текстом Книги Бытие, – пояснил немецкий журналист. – Что-то в этом роде я прочел в газете «Франкфуртер». Я этим интересуюсь, потому что среди участников экспедиции есть несколько археологов из Германии. Но мне даже в голову не приходило, что в нынешней обстановке это может иметь хоть какое-то значение.

– Ну» для вас это, может, и не имеет значения, а вот если я сделаю хороший фоторепортаж об этих раскопках и мое агентство затем продаст его какому-нибудь специализированному журналу, то…

– Вообще-то неплохая идея, – вмешался журналист из Италии. – Если, конечно, удастся сделать там хороший фоторепортаж.

– До того как Буш начнет бомбить, нам нужно тут хвататься за все, – задумчиво произнес один из журналистов-шведов.

– Слушайте, друзья, не вздумайте присвоить мою идею о фоторепортаже об экспедиции, иначе пустите меня по миру! – начал было возмущаться Лайон.

– Ничего мы не собираемся присваивать, – успокоила его Миранда. – Тут, кстати, все принадлежит всем.

– Вы работаете по заказу телекомпаний и газет, а я приехал сюда на свой страх и риск и сам плачу за эту поездку… – снова запричитал Лайон.

– Да ладно, не хнычь, – сказала Миранда. – Эта экспедиция – никакой не секрет. Судя по тому, что сказал Отто, о ней писали в газетах.

– И в Италии тоже, – ввернул спецкор одного из информационных агентств Рима.

Лайон еще некоторое время пытался играть роль встревоженного фоторепортера-новичка, а затем попрощался с журналистами и отправился спать. Ему нужно было подготовиться к поездке в Сафран – независимо от того, дадут ему в Министерстве информации «зеленый свет» или нет.

Утром его разбудил телефонный звонок. Али Сидки – тот самый служащий из Министерства информации – был, похоже, в прекрасном настроении.

– У меня для вас хорошие новости. Мое руководство считает, что будет замечательно, если вы поедете в Сафран и подготовите там репортаж об археологической экспедиции. Мы вас туда отвезем.

– Это очень любезно, но я предпочитаю действовать самостоятельно.

– Нет, так не получится. Туда можно поехать только с разрешения правительства. Это военная зона, и археологическая экспедиция находится под охраной властей. Никто не имеет права им мешать, и отправиться туда из Багдада можно только по специальному разрешению. Поэтому либо вы поедете туда с нами, либо не поедете вообще.

Лайону пришлось согласиться: у него не было другого выхода. Али Сидки попросил его зайти в пресс-центр министерства сутра, чтобы можно было сразу же решить организационные вопросы. «А может, у вас есть коллеги, которые тоже захотят посетить Сафран?» – поинтересовался Али. Лайон недовольно ответил, что предпочел бы ни с кем не делиться своей идеей, и если другие журналисты и фотографы поедут туда, то пусть уж лучше после того, как он, Лайон Дойль, вернется оттуда с уже готовым материалом.

Когда Лайон приехал в Министерство информации, Али Сидки представил его своему шефу, который, похоже, был в восторге от того, что в Англии будет опубликован репортаж о профессоре Пико и проводимых им раскопках.

– Интеллигенция Европы не оставила нас в трудное для нашей страны время, – заявил руководитель пресс-центра.

Лайон в знак согласия кивнул. Ему было наплевать на то, что говорил этот чиновник правительства Саддама Хусейна, который, кстати, заставил Лайона заполнить подробную анкету, а также приказал сделать копию его паспорта.

– Мы отвезем вас туда через пару дней. Вы пока подготовьтесь. Надеюсь, вам не станет дурно в вертолете.

– Не знаю, я никогда на нем не летал, – соврал Лайон.

Том Мартин наконец получил сообщение от Лайона Дойля. Точнее, директор агентства «Фотомунди» переслал Мартину с ящика электронной почты, адрес которого сообщил ему Дойль, подробнейшее письмо Лайона. В этом послании излагались впечатления о Багдаде, а также говорилось о том, что Лайону повезло и он сумел пробраться в деревушку под названием Сафран. В приложении к письму Лайон прислал подборку фотографий с тем, чтобы их постарались как-нибудь продать.

Директор агентства «Фотомунди» не особенно интересовался содержанием послания Лайона: ему достаточно хорошо заплатили, чтобы он ничего не видел и ничего не слышал, а главное – чтобы помалкивал. Вот что он и в самом деле намеревался сделать, так это попытаться продать присланные фотографии. Они оказались значительно лучше, чем он предполагал, тем более что он, по правде говоря, не очень-то и надеялся получить какие-либо фотографии от этого самого Лайона Дойля.

Мартин принялся внимательно читать послание от своего человека в Ираке. Лайон уже находился в Сафране, причем даже с благословения чиновников правительства Саддама Хусейна.

Сегодня я прибыл в Сафран. Вертолет, на котором я летел, – старая советская развалюха, издающая ужасный шум.

Здесь работает более двухсот человек. Руководитель археологической экспедиции – профессор Ив Пико – только о том и думает, как бы уложиться в столь сжатые сроки. Он понимает, что времени у них осталось очень мало. Я познакомился с руководством бригады археологов, и они любезно рассказали мне о значимости той работы, которую они делают. Один из археологов – некий Фабиан Тудела – объяснил мне, что храм, который они раскапывают, был построен в эпоху упоминаемого в Библии царя Амрафела. Надеюсь, что фотографии и репортаж будут интересными для читателей – исходя из важности проводимых раскопок.

В лагере сейчас царит суматоха, потому что, как стало известно, сюда на какое-то время приедет дедушка одной из женщин-археологов – Клары Танненберг. Эта новость попала в Сафран еще до моего приезда, и все только об этом человеке и говорят. Некоторые из местных вздрагивают при одном только упоминании его имени. Похоже, он прибудет сюда через три или четыре дня. Сейчас для него готовят дом и даже привезли мебель из Багдада, чтобы обеспечить ему надлежащий уровень комфорта.

Еще один интересный момент: за Кларой Танненберг ухаживает шиитка, с ног до головы укутанная в темные одежды. Клара ест только то, что ей готовит эта ее старая служанка, которая будет также ухаживать и за ее дедушкой. Я краем уха слышал, что дедушка Клары прибудет в сопровождении супруга своей внучки, занимающего важную должность в Министерстве культуры, с ним приедут врач и медсестра, для которых сейчас также подготавливают жилье. Кроме того, из Каира сюда уже прибыл небольшой полевой госпиталь. По всей видимости, дедушка Клары серьезно болен.

Я пишу обо всем этом потому, что здесь все только и говорят о предстоящем приезде дедушки Клары Танненберг.

А еще здесь все организовано таким образом, что больше похоже на военную базу, чем на безобидную археологическую экспедицию. Но я все-таки надеюсь, что сумею подготовить и отправить свой репортаж в срок.

Президент агентства «Глоубал Груп» улыбнулся. У него не было ни малейших сомнений, что Лайон Дойль сумеет выполнить то, что он назвал безобидным словом «репортаж» и что на самом деле означало устранение семьи Танненберг.

Ему в данном случае повезло. Поиски семейства Танненберг в Ираке могли оказаться весьма сложным делом, если бы Тому Мартину не стало известно ее местонахождение от его друга Пола Дукаиса. Мартин в который раз подумал, что в жизни случается много удивительных совпадений, потому что только удивительным совпадением можно было назвать то, что Дукаис попросил подыскать ему людей, которых можно было бы отправить в Ирак для слежки за Кларой Танненберг, а вскоре после этого в кабинет к Мартину явился мистер Бертон и предложил два миллиона евро за убийство дедушки Клары и всех его потомков, включая и саму Клару.

Мартина снова стали мучить сомнения: он не мог решить, рассказать ли Полу Дукаису о полученном им заказе, касающемся семьи Танненберг. Поразмыслив, Мартин снова пришел к выводу, что этого не стоит делать. Уж лучше пусть профессиональная тайна будет сохранена, тем более что его интересы не противоречат интересам Пола.

Мартин набрал номер мобильного телефона таинственного и изворотливого мистера Бертона. Лишь после пятого звонка в трубке раздался мужской голос.

– Слушаю.

– Мистер Бертон, я хочу поставить вас в известность, что один мой друг навестил некоторых ваших друзей. Он выяснил, что у них все хорошо – и у дедушки, и у его внучки, и у мужа внучки. Правда, дедушка хворает, однако моему другу еще неизвестно, насколько серьезна его болезнь, но я надеюсь, что мы узнаем об этом в ближайшее время.

– Больше нет ближайших родственников?

– Насколько я знаю, нет.

– Он выполнит свое задание?

– Конечно.

– Что-нибудь еще?

– Пока ничего, если только вам не интересно узнать кое-какие мелкие подробности.

– Мне интересно знать все.

– Ваши друзья находятся на юге страны, в одной чудесной деревушке. Дедушкина внучка работает… как бы это сказать… во главе многочисленной бригады, и дедушка к ней скоро приедет. Вы за них не переживайте: они под надежной защитой, причем не только штатного персонала, но и частных охранников.

– Что-нибудь еще?

– Ну, это были, скажем, наиболее существенные подробности.

– Я, пожалуй, навещу вас.

– Нет необходимости. Как только я узнаю что-нибудь новое, я вам позвоню.

– Уж будьте любезны!

Берта оторвала взгляд от книги и озабоченно посмотрела на отца.

– Кто это был? – спросила она.

– Звонили из университета, – ответил Ганс Гауссер.

– Почему бы тебе наконец оттуда не уйти? У тебя ведь нет и какой необходимости этим заниматься. Ты уже не раз говорил, что тебе хочется окончательно расстаться с университетом, чтобы у тебя было время почитать и подумать, а сам все никак на это не отважишься.

– Позволь мне жить так, как я сам считаю нужным. Когда я хожу в университет и общаюсь с молодежью, чувствую себя моложе. Если в моем возрасте остаешься один, время тянется мучительно медленно.

– Но ты ведь не один! – возразила Берта. – Или ты меня и детей в расчет не принимаешь?

– Ну что ты, дочка, ты – самое дорогое, что у меня есть в жизни! Но ты должна понять: мне нужно вести активный образ жизни, чтобы осознавать, что я не просто какой-то там никчемный старикашка и еще могу приносить пользу.

Ганс подошел к дочери и обнял ее. Он любил ее больше кого бы то ни было и больше чего бы то ни было, она была смыслом его жизни. Берта почувствовала, как разволновался отец.

– Ты прав, но я за тебя очень переживаю, тем более что ты в последнее время какой-то странный.

– Берта, позволь мне иметь свои секреты.

– А вот у меня от тебя никогда не было секретов… – обиженно сказала Берта.

– Но я – твой отец, а родители не всегда все рассказывают своим детям. Ты ведь тоже не все рассказываешь своим детям, так ведь?

– Папа, они еще очень маленькие.

– А ты для меня тоже еще маленькая. Ну да ладно, это была шутка. Нет у меня от тебя никаких секретов, однако мне нравится быть независимым и ходить куда вздумается, не объясняя, куда и почему. Тем более что, по правде говоря, единственное мое занятие – навещать своих старых друзей.

Ганс Гауссер еще некоторое время разговаривал с дочерью, хотя думал при этом о другом: Том Мартин только что сообщил ему, что Альфред Танненберг жив, а стало быть, они наконец-то смогут выполнить клятву, данную ими еще в детстве. От этих мыслей Ганса охватило волнение, и он почувствовал ноющую боль в желудке.

Надо было позвонить Мерседес, Карло и Бруно, чтобы сообщить им, что их предположение, сначала казавшееся маловероятным, теперь окончательно подтвердилось. Больным стариком о котором упомянул Том Мартин, мог быть только этот подонок, которого они ненавидели до глубины души.

Первым делом Ганс позвонил Мерседес. Он знал, что его подруга потеряла сон и аппетит с того самого дня, когда Карло позвонил им из Рима и сказал, что вроде бы есть информация о Танненберге.

Мерседес, слушая Ганса, чувствовала, как у нее все быстрее начинает стучать сердце, и стала опасаться, что вот-вот может случиться сердечный приступ.

– Мне хотелось бы туда поехать, – заявила она Гансу.

– Это было бы безумием, и ты сама это понимаешь. Кроме того, ты все равно ничего не смогла бы там сделать.

– Мы должны убить Танненберга собственными руками и сказать ему при этом, за что именно мы его лишаем жизни.

– Мерседес, я тебя умоляю!

– Есть вещи, которые необходимо делать лично.

– Да, но в сложившейся ситуации мы не сможем это сделать лично. Он находится в Ираке, в деревне, расположенной на юге этой страны, и его охраняют вооруженные люди.

– У тебя есть дочь и внуки, у Карло и Бруно тоже есть дети и внуки, и поэтому мне вполне понятно, почему вы не стремитесь совершать безрассудные поступки. А вот я одна, у меня нет никого, и в моем возрасте только и остается, что стареть в одиночестве. Мне нечего терять.

Теперь Ганс уже не на шутку испугался: Мерседес, чего доброго, и в самом деле могла рвануть в Ирак и попытаться там прикончить Танненберга.

– Знаешь что, Мерседес? Я никогда тебе не прошу, если по твоей вине Танненбергу удастся остаться в живых.

– По моей вине?

– Да. Если ты поедешь в Ирак, сразу же откроется, что ты пытаешься добраться до Танненберга, и тогда провалится операция, которая уже началась. Единственное, чего ты добьешься, – так это того, что Танненберг останется жив, тебя бросят в иракскую тюрьму, а нас… Нас тоже арестуют.

– Почему ты думаешь, что все произойдет именно так?

– А что, эмоции уже лишили тебя способности здраво мыслить?

Мерседес замолчала. Ее больно задели слова Ганса, хотя она и понимала, что он прав. Но… но ведь она всю жизнь мечтала о том, как вонзит нож в брюхо Танненбергу, прокричав при этом подонку, за что она его убивает.

Ей много раз снились по ночам кошмары, в которых она подбиралась к этому негодяю и вонзала ногти ему в глаза. А еще ей иногда снилось, что она превращается в волчицу и вгрызается зубами в его плоть, из него фонтаном хлещет кровь…

Мерседес считала, что именно она должна убить Танненберга и что ни в коем случае его смерть не может быть мгновенной, он должен осознавать, что умирает.

Голос Ганса вернул ее к действительности.

– Мерседес, я с тобой разговариваю!

– Да, я тебя слушаю.

– Я переговорю с Карло и Бруно. У меня нет желания закончить свою жизнь в тюрьме из-за того, что запальчивость и ярость затмевают твой рассудок. Если ты собираешься предпринять какие-либо самостоятельные действия, я в таком случае не хочу иметь к этому делу абсолютно никакого отношения. Я умываю руки, и можете больше на меня не рассчитывать.

– Что это значит?

– А то, что я не хочу впадать в маразм и отказываюсь подвергать себя неоправданному риску. Карло, Бруно, ты и я – всего лишь четверо старичков. Да, именно старичков, и поэтому нам нужно смириться с тем, что его за нас убьет кто-то другой. Если ты передумала, скажи мне об этом; если нет, то, повторяю еще Раз, на меня можете не рассчитывать.

– Ты, похоже, разгневался…

– При чем здесь мой гнев!

– Единственная цель моей жизни – это чтобы все Танненберги умерли, корчась от боли.

– Однако нет необходимости убивать их своими руками.

– Вы меня никогда не оставите одну. Я это знаю.

– Подумай над тем, что я тебе сказал. А я сейчас позвоню Карло и Бруно. Пока.

Профессор Гауссер, нажав на кнопку телефона, прервал разговор и тяжело вздохнул. Он, пожалуй, уж слишком сурово разговаривал со своей подругой. Но ведь он и в самом деле ее боялся – точнее, боялся того, что она не прислушается к доводам разума.

В жизни Мерседес действительно не было иной цели, кроме как разыскать и убить Танненберга. И она вполне была способна это сделать.

Когда Ганс Гауссер рассказал Карло Чиприани, как отреагировала Мерседес, узнав, что теперь нет никакого сомнения в том что Танненберг жив, тот почувствовал сильное беспокойство. Та же реакция была и у Бруно Мюллера. Они решили, что Карло отправится в Барселону и попытается убедить Мерседес не отклоняться от плана, который они разработали вчетвером. Бруно хотел поехать вместе с Карло, однако и Ганс, и Карло понимали, что, если их друг отправится в Барселону, Дебора опять начнет нервничать, а потому они убедили Бруно остаться в Вене. Если Карло не удастся переубедить Мерседес, тогда они попытаются это сделать втроем, однако к этому варианту они решили прибегнуть лишь в крайнем случае.

В Барселоне шел дождь. Карло застегнул плащ на все пуговицы и стал терпеливо ждать, когда наступит его очередь сесть в такси и он сможет поехать в центр города. В руке у него был чемоданчик с самыми необходимыми вещами на тот случай, если в Барселоне ему придется заночевать, однако он все-таки рассчитывал вернуться в Рим в тот же день. Все будет зависеть от того, насколько упрямой окажется Мерседес.

Здание, в котором располагался офис компании, принадлежащей Мерседес, находилось на склоне горы Тибидабо. Секретарша провела Чиприани в помещение для посетителей, чтобы он там мог подождать, пока, как она сказала, сеньору Барред поставят в известность о его приходе. Однако уже через нескол ко секунд она вернулась в сопровождении Мерседес.

– Что ты тут делаешь? – удивленно спросила Мерседес.

– Я приехал в Барселону по делам и решил зайти проведать тебя.

Мерседес взяла Карло за руку и завела его в свой кабинет. После того как ее старательная секретарша принесла им кофе и они остались вдвоем, они сели рядом и впились друг в друга взглядами.

– Это Ганс попросил тебя ко мне приехать…

– Нет. Я сам решил это сделать. После разговора с Гансом я испытываю сильное беспокойство, да и Бруно тоже. Что ты задумала, Мерседес?

В голосе Карло чувствовалась боль, но помимо того еще и твердость: он явно не был склонен идти на уступки и вряд ли принял бы какие-либо оправдания.

– Ты что, не можешь понять, что я больше всего на свете хочу убить его своими руками?

– Нет, могу. Я могу это понять. Могу понять твое желание убить его собственными руками, потому что у меня есть такое же желание. И у Ганса, и у Бруно. Но нам не следует так поступать, потому что мы не сумеем это сделать.

– Вонзить нож в живот человека не так уж и трудно.

– Да, но очень трудно пробраться в Ирак. А еще очень трудно проникнуть в то место, где он сейчас находится. А еще очень трудно объяснить, зачем ты туда едешь. А еще очень трудно умудриться обмануть охрану и подойти к Танненбергу вплотную. А еще очень трудно выбрать удачный момент для того, чтобы вонзить в него нож. Все это – очень трудно. Именно поэтому мы и наняли профессионала, то есть человека, который знает, как поступать в подобных ситуациях. Он умеет убивать, и сможет выбрать для этого подходящий момент. Мы же не сумеем с этим справиться, пусть даже мы и ненавидим Танненберга до глубины души и пусть даже нам кажется, что мы в состоянии убить его своими руками.

– Вы даже не даете мне возможности попытаться это сделать… – буркнула Мерседес.

– Прошу тебя, Мерседес! В таком случае у нас не будет ни второй, ни третьей попытки. Если ты попытаешься его убить и у тебя ничего не получится, тогда уже никто не доберется до Танненберга, и мы не сможем ему отомстить. У тебя нет права на такой поступок, ты можешь все испортить.

– Ты тоже на меня разозлился, – сказала Мерседес, и в ее голосе прозвучала обида.

– Я? Ты ошибаешься. Никто из нас на тебя не злится – ни я, ни Бруно, ни Ганс. Но и ты не заставляй нас убеждать тебя в очевидном. Жажда мести, которая объединяет нас четверых будет все такой же сильной, что бы ни произошло. Однако ты не имеешь права предпринимать какие-либо действия без нашего согласия. Это не твоя месть, Мерседес, это – наша месть всех четверых. Мы тогда поклялись, что отомстим вместе, и ты не должна нарушить клятву.

– А почему бы нам не отправиться туда вчетвером?

– Потому что это было бы глупостью.

Затем они некоторое время молчали, погрузившись каждый в свои мысли. Они размышляли над тем, что сейчас скажут друг другу.

– Я знаю, что ты прав, но…

– Если ты туда поедешь, ты и нас уничтожишь, и Танненберга все равно не сумеешь убить. Вот чего ты добьешься. Скажи мне: ты твердо намерена туда поехать?

– Пожалуйста, не внушай мне, что мой поступок приведет к таким трагическим последствиям.

– Можешь быть уверена, что именно так и будет. Впрочем, единственное, о чем я тебя прошу, – так это чтобы ты хорошенько подумала, как ты умела думать в самых сложных ситуациях, как ты умела думать все эти годы, как ты умела думать в течение трех последних месяцев – с того момента, когда мы обнаружили Танненберга.

– Арабы говорят, что месть – это блюдо, которое подают холодным.

– И они правы. Только при таком подходе можно получить удовлетворение от свершенной мести. Мы никогда не забудем того, что тогда произошло, и никогда этого ему не простим, однако нам следует действовать хладнокровно. В противном случае все наши усилия закончатся ничем.

– Дай мне поразмыслить над всем этим.

– Нет. Ответ мне нужен прямо сейчас. Я хочу знать, придется ли нам отменить нашу операцию в Ираке. Мы не можем подвергать опасности жизнь человека, который отправился по нашему заданию в Ирак.

– Он – профессиональный убийца.

– Ты сама сказала: «профессиональный». Отсюда следует, что если мы вмешаемся, то тем самым подвергнем его жизнь опасности, и нам придется отвечать за последствия. Мы заключили контракт с агентством – агентством, предоставляющим услуги наемных убийц.

– Это агентство занимается вопросами безопасности.

– Ты же знаешь, Мерседес, что одно другое не исключает. Помимо всего прочего, эти люди занимаются и убийствами, и именно за это они получают большие деньги.

– Ты прав, нам нельзя допустить оплошность.

– Итак, что ты собираешься делать?

– Думать, Карло, думать…

– Таким образом, мне тебя переубедить не удалось…

– Не знаю… Мне нужно подумать.

– Ради бога, Мерседес, не делай глупостей!

– Я не буду вас обманывать. Не буду вам говорить, что не стану ничего предпринимать, если еще для себя не решила, как поступлю. Пусть уж лучше вы меня возненавидите, чем я стану вам врать.

– Похоже, тебе хочется, чтобы Танненберг остался жив, – заявил Карло.

– Нет! – с яростью выкрикнула Мерседес. – Как ты можешь такое говорить? Я хочу, чтобы его убила именно я! Я! Я! Вот чего я хочу!

– Я вижу, с тобой разговаривать бесполезно. Мы отменим операцию. Ганс позвонит Тому Мартину и скажет, чтобы тог отозвал своего человека. Все кончено.

Мерседес гневно посмотрела на Карло. Она так сжала кулаки» что ногти впились в ладони, а губы искривились в горькой усмешке. Ее лицо исказилось настолько, что стало похоже на жуткую маску.

– Вы не можете этого сделать, – пробормотала она.

– Нет, можем, и мы это сделаем. Ты решила нарушить клятву, которую дала вместе с нами, и тем самым ты ставишь под угрозу всю операцию. Если ты теперь не в одной упряжке с нами, тогда все прекращается. Мы отказываемся от возможности отомстить. И мы тебе этого никогда не простим – ни-ког-да. После стольких лет поисков мы его наконец-то нашли. Мы вполне могли бы их убить – и Танненберга, и его внучку. Нам это уже почти удалось, но ты вдруг ни с того ни с сего пытаешься этому помешать, потому что считаешь, что должна сделать это своими руками. Ну что ж, поступай как знаешь. До сего момента мы держались вместе, теперь же ты остаешься одна.

На правом виске Карло стала пульсировать жилка – это явно свидетельствовало о том, что он испытывал сильное волнение.

Мерседес, тоже сильно разволновавшись, почувствовала острую боль в груди.

– Ты хочешь сказать, Карло, что…

– Что мы больше никогда не увидимся, что Ганс, Бруно и я уже не захотим ничего о тебе даже слышать до конца своей жизни и что мы тебя никогда не простим.

Карло с трудом выносил напряжение этого разговора. Он очень любил Мерседес и понимал, какие тяжкие муки она сейчас испытывает, однако не мог смириться с тем, что она хотела совершить.

– Я не потерплю никаких ультиматумов, – сказала Мерседес, став бледной как мел.

– Мы тоже.

Они оба замолчали. Это было неловкое и напряженное молчание, предвещавшее разрыв отношений, которые до этого казались нерушимыми.

Карло поднялся с кресла, посмотрел на Мерседес и направился к двери.

– Я ухожу. Если передумаешь, позвони нам, однако сделай это сегодня. Завтра Ганс отправится в Лондон, чтобы разорвать контракт с Томом Мартином.

Мерседес ничего не ответила. Она осталась сидеть на диване откинувшись на спинку. Через несколько минут в кабинет вошла секретарша и, взглянув на Мерседес, испугалась. Начальница показалась ей древней старухой: на лице сеньоры Барреда вдруг проступило множество неизвестно откуда взявшихся мелких морщинок, а на ее всегда таком невозмутимом лице застыла жуткая гримаса.

– Донья Мерседес, вы себя хорошо чувствуете?

Мерседес ничего не слышала, а потому ничего не ответила. Секретарша подошла ближе и робко коснулась рукой ее плеча.

– Вам нехорошо? – снова спросила секретарша.

Мерседес наконец стряхнула с себя задумчивость.

– Да, я немного устала.

– Принести вам чего-нибудь?

– Нет, не нужно. Не беспокойся.

– Может, отменить обед с мэром?

– Нет. Позвони архитектору нашего объекта в Матаро. Когда он возьмет трубку, соедини меня с ним.

Секретарша, немного посомневавшись, все же не решилась больше ничего говорить своей начальнице: та была не из тех, кому можно было возражать.

Когда Мерседес осталась одна, она глубоко вздохнула. Ей хотелось расплакаться, однако в последний раз она плакала много лет назад – когда умерла ее бабушка – и с тех самых пор Мерседес не позволила себе проронить ни слезинки. Поэтому и сейчас, сделав над собой усилие и выпив воды, она сумела сдержать слезы.

Раздавшийся телефонный звонок заставил ее вздрогнуть. Она подумала, что это, наверное, Карло, однако в трубке послышался голос секретарши: она сообщила, что соединяет Мерседес с архитектором объекта в Матаро.

Карло Чиприани был в отчаянии: разговор с Мерседес оказался для него уж слишком тяжким сражением. Он осознавал, что так и не смог ее переубедить, и теперь ему нужно было позвонить Гансу и Бруно, чтобы решить, что им делать дальше.

Если Мерседес отправится в Ирак, она не только себя подвергнет опасности, но и сорвет операцию. Им теперь необходимо было продумать свои дальнейшие действия, однако был еще один шанс: возможно, если Бруно поговорит с Мерседес, ему может повезти больше, чем Гансу и Карло.

Уже получив в аэропорту посадочный талон на ближайший рейс до Рима, Карло разыскал телефон, по которому можно было позвонить друзьям.

Трубку взяла Дебора. Она попросила немного подождать, пока подойдет Бруно.

– Карло, ты где? – наконец раздался голос Бруно.

– В аэропорту Барселоны. Я разговаривал с Мерседес, но мне так и не удалось ее образумить. Я измучился: разговор был очень тяжелым.

Бруно разочарованно молчал: он был уверен, что Карло сумеет переубедить Мерседес. Если это не удалось сделать Карло, не удастся никому.

– Бруно, ты куда пропал?

– Извини, эта новость лишила меня дара речи. Что мы теперь будем делать?

– Отменим операцию.

– Нет!

– У нас нет другого выхода. Если Мерседес будет стоять на своем, с нашей стороны было бы глупостью продолжать операцию. Гансу нужно ехать в Лондон…

– Нет! Мы не можем отменить то, что уже начали. Мы всю жизнь ждали этого момента, и теперь нам нельзя отступать. Я не согласен!

– Бруно, успокойся. У нас нет другого выхода.

– Я категорически против. Если вы хотите дать задний ход, – пожалуйста. А я поеду в Лондон, поговорю с тем человеком и покрою все расходы, необходимые для задуманной нами операции.

– Мы все как будто чокнулись!

– Нет, чокнулась одна лишь Мерседес, – пробурчал Бруно. – Именно из-за нее возникла эта проблема.

– Пожалуйста, давай не будем сейчас спорить. Нам нужно встретиться. Я прилечу в Вену.

– Да, нам нужно встретиться. Я позвоню Гансу.

– Давай уж лучше я ему позвоню. Подожди несколько минут. Ему наверняка очень хочется узнать, чем закончился разговор с Мерседес.

– Ладно. А потом пусть кто-нибудь из вас позвонит мне и сообщит, где мы встретимся.

Ганс Гауссер с нетерпением ждал звонка от Карло Чиприани, но он никак не ожидал, что тот позвонит ему так быстро. Ганс очень надеялся на то, что Карло удастся переубедить Мерседес, и когда он узнал, что у того ничего не получилось, Гансу показалось, что мир перевернулся вверх дном. Они договорились, что встретятся в Вене на следующий день. Там они должны были решить, что делать дальше.

Вернувшись в Рим, Карло сразу же отправился в свою клинику: ему хотелось увидеть детей и окунуться в атмосферу обычной размеренной жизни.

Лара и Антонино еще не вернулись с обеденного перерыва, да и секретарши Карло Марии тоже не было на месте.

На столе в своем кабинете Карло увидел папку с историей болезни жены одного своего друга, которую через пару дней должен был оперировать Антонино. Просмотрев историю болезни, он нахмурился: его обеспокоили результаты предоперационных анализов и экографии. «Придется поговорить с сыном», – подумал Карло.

Затем он позвонил в авиакомпанию «Алиталия» и забронировал билет на самолет до Вены. Он вылетит туда завтра в семь утра, а вернется вечером. Поездки по принципу «туда и обратно в один день» утомляли его намного меньше, чем необходимость ночевать вне стен своего дома. Кроме того, у таких поездок было одно важное преимущество: ему проще было скрыть от детей, что он уезжал из Рима, а значит, они не беспокоились по поводу его отсутствия.

Первой вернулась Лара.

– Я тебя сегодня утром здесь не видела, да и дома тебя не было, – сказала она отцу.

– А что ты хотела?

– Поговорить насчет этой Кэрол.

– Я уже видел анализы и экографию. Что-то эти результаты мне совсем не нравятся.

– Антонино очень обеспокоен.

– Расскажи мне, что он по этому поводу думает. И прежде чем что-то делать, нужно поговорить с Джузеппе.

– Антонино думает, что ее лучше не оперировать.

– Мы это обсудим. Может, повторим обследование еще раз. Как бы там ни было, придется отложить операцию на несколько дней – до тех пор, пока у нас не появится уверенность в том, что ее необходимо сделать.

– Раковая опухоль могла захватить и кишечник.

В этот момент в кабинет вошла Мария, а вслед за ней – Антонино.

– Привет, папа. Где ты пропадал?

– Был занят кое-какими делами.

– У тебя усталый вид.

– Давайте поговорим об операции Кэрол.

– По моему мнению, опухоль могла распространиться у нее не только на желудок, но и на кишечник. Не знаю, с чем мы столкнемся, когда начнем делать операцию.

– Но ее необходимо сделать.

– Эта женщина в таком возрасте…

– Да. Ей столько же лет, сколько и мне.

– Однако здоровье у нее совсем не такое, как у тебя, – возразила Лара.

– Ну и что вы предлагаете? Назначить ей болеутоляющие средства, и пусть себе потихоньку умирает?

– Я думаю, что нам следует провести повторное обследование и сделать более точную экографию, – сказал Антонино. – Для этого необходимо отправить ее в клинику «Джемелли», а уж потом принимать решение.

– Хорошо, я позвоню директору клиники «Джемелли», чтобы ей прямо сегодня сделали экографию. Завтра вы проведете обследование, а послезавтра мы положим ее в стационар. А теперь оставьте меня одного, мне надо позвонить Джузеппе.

До конца дня Карло проработал в своем кабинете. Когда он оттуда ушел, на часах было около девяти. Он сильно устал, а на следующий день ему предстояло подняться очень рано.

Дебора встретила их недружелюбно. Бруно держался напряженно: было видно, что между ним и его супругой состоялся неприятный разговор.

– Она такая упрямая, – сказал Бруно про свою жену. – Не хочет с пониманием отнестись к тому, что мы делаем.

– А она в курсе того, что мы делаем? – озабоченно спросил Ганс.

– Нет, она не знает о том, что мы задумали, но ей известно, что мы его разыскали, – ответил Бруно и с виноватым видом добавил: – Она все-таки моя жена…

– Я тоже об этом рассказал бы своей, – утешил его Карло.

– А я – своей, – сказал Ганс. – Так что не переживай.

Когда Дебора вошла в гостиную с подносом, на котором стояли чашки с кофе, она окинула взглядом гостей, не скрывая недовольства.

– Дебора, оставь нас одних, нам нужно поговорить, – попросил Бруно.

– Хорошо, я уйду, но я хочу, чтобы сначала вы выслушали меня. Я страдала не меньше вашего, и я тоже прошла через ад, потеряла своих родителей, других своих родственников, друзей. Мне, как и вам, чудом удалось выжить. Господь захотел, чтобы я спаслась, и я благодарна ему за это. Всю свою жизнь я молилась о том, чтобы ненависть и злоба не отравили мою душу. Я прикладывала огромные усилия, но не стану утверждать, что мне это полностью удалось. Однако я твердо знаю, что мы не можем совершить акт отмщения своими руками, потому что тогда мы превратимся в убийц. Существуют различные судебные органы и здесь, и в Германии, и по всей Европе. Вы могли бы инициировать судебное разбирательство. Должны же быть какие-то способы добиться справедливости через суд. В кого вы превратитесь, когда организуете убийство этого человека и его семьи?

– Тебе никто не говорил, что мы собираемся организовать убийство, – очень серьезно сказал Бруно.

– Я хорошо знаю всех вас, и я хорошо знаю тебя. Вы всю свою жизнь ждали этого момента и всячески старались сохранить друг в друге жажду мести, оставались верными той клятве которую дали еще в детстве. Ни у кого из вас не хватает мужества отступиться от этой клятвы. А Бог вас за это не простит.

– Око за око, зуб за зуб! – воскликнул Ганс.

– С вами, я вижу, разговаривать бесполезно, – сказала Дебора и вышла из гостиной.

В течение целой минуты трое друзей сидели молча. Затем Карло подробно рассказал о своей схватке с Мерседес. Подумав, они решили, что ей позвонит Бруно, чтобы – уже в последний раз – попытаться ее переубедить.

– Но мы не должны отменять нашу операцию, – сказал Бруно.

– Если мы этого и не сделаем, нам все равно необходимо сообщить о сложившейся ситуации Тому Мартину… – сказал Ганс.

– Ты мог бы съездить к нему и рассказать о том, что произошло. Однако сначала нам нужно узнать, чем закончится разговор Бруно с Мерседес. Мне не удалось ее переубедить, но, может, я действовал как-то не так…

– Да ладно, Карло, ты сделал все, что мог, – перебил его Бруно. – Мы ведь хорошо знаем Мерседес. У меня еще меньше шансов переубедить ее, чем у тебя, так что давай не будем ерничать.

– Она просто невероятно упрямая… Наверное, нам следует поехать к ней втроем, – предложил Ганс.

– Это не поможет, – решительно возразил Бруно.

– Тогда позвони ей прямо сейчас, – сказал Карло. Мы дождемся окончания вашего разговора, и затем решим, что делать дальше.

Бруно поднялся и, выйдя из гостиной, направился в свои кабинет: он предпочитал разговаривать с Мерседес, находясь подальше от ушей Деборы.

Мерседес оказалась у себя в кабинете. Бруно сразу почувствовал в ее голосе тревогу.

– Бруно, это ты?

– Да, Мерседес, это я.

– Я себя очень плохо чувствую.

– Мы тоже.

– Я хочу, чтобы вы меня поняли.

– Нет, ты этого не хочешь. Твоя просьба – это попытка превратить нас во второстепенных статистов. Ты решила, что мы четверо уже не единое целое и что каждый теперь сам по себе, ты отрекаешься от той клятвы, которую мы дали. Мне очень хотелось бы, чтобы ты передумала. Ты заставляешь нас страдать.

Затем они оба долго молчали. Каждый слышал в телефонной трубке дыхание другого, но никто их них не мог произнести ни слова. Медленно текли секунды, казавшиеся вечностью. Наконец Бруно нарушил молчание.

– Ты меня слышишь, Мерседес?

– Да, Бруно, я тебя слышу, но я не знаю, что тебе сказать.

– Я хочу, чтобы ты знала: с тех самых пор, как мы прошли с тобой через ад, я еще никогда не страдал так, как сейчас То же самое происходит с Карло и Гансом. Самое худшее – это то, что мы потеряем смысл своей жизни, и получится, что все эти годы были прожиты зря. Твоя бабушка так бы не поступила. Да ты и сама об этом знаешь.

Снова наступило молчание. Бруно почувствовал, что ему вот-вот станет плохо: во рту у него пересохло, а в желудке появились очень неприятные ощущения. Кроме того, он готов был расплакаться.

– Мне жаль, что я причиняю вам столько боли, – прошептала Мерседес.

– Ты лишаешь нас жизни. Если ты сделаешь то, что задумала, мне больше не захочется жить. Ради чего мне тогда жить? Ради чего?

Отчаяние в голосе Бруно было неподдельным. То, что он сейчас говорил, исходило из глубины его души. Мерседес осознала, что сейчас чувствуют трое друзей.

– Мне очень жаль. Простите меня. Я ничего не стану предпринимать. Надеюсь, что сумею сдержать свою ярость.

– Мне недостаточно твоих уверений о том, что ты надеешься сдержать свою ярость, – сказал Бруно. – Мне нужно, чтобы твое решение было окончательным.

– Я ничего не стану предпринимать. Даю тебе слово. Если я передумаю, то сообщу вам об этом.

– Ты не можешь держать нас в таком напряжении…

– Да, не могу, но и врать вам я тоже не могу. В общем, ладно… Я не буду ничего предпринимать. Я это твердо решила, но если все-таки передумаю, то немедленно вам сообщу.

– Спасибо.

– А как там Карло и Ганс?

– Они в отчаянии, так же как и я.

– Скажи им, чтобы не переживали. Я ничего не стану предпринимать… У нас есть еще какие-нибудь новости оттуда?

– Пока нет. Будем ждать.

– Ну что ж, подождем.

– Спасибо, Мерседес, спасибо.

– Не благодари меня. Это я должна просить у вас прощения.

– Нет необходимости. Важно то, что все мы продолжаем действовать сообща.

– Я чуть было не поставила крест на нашей дружбе. Мне очень жаль.

– Не говори ничего, Мерседес, не надо ничего говорить.

Бруно положил телефонную трубку, не в силах сдержать слезы. Плача, он стал молиться Господу и благодарить его за то, что он помог переубедить Мерседес. Затем Бруно пошел в ванную, умылся и вернулся в гостиную.

Карло и Ганс сидели молча – задумчивые и напряженные. – Она ничего не станет предпринимать, – сказал им, входя, Бруно.

Они все стали обниматься и плакать, не стесняясь своих слез: Бруно только что предотвратил сражение, которое они, как им казалось, вряд ли бы выиграли.

25

Клара, нервничая, прислушивалась к шуму вертолета, на котором должны были прилететь ее дедушка и Ахмед.

Муж удивил ее, заявив, что тоже прилетит в Сафран. А еще Клара переживала из-за состояния здоровья своего дедушки, и хотя Ахмед сказал ей, что нет оснований для беспокойства, тот факт, что еще несколько дней назад сюда переправили полевой госпиталь, был плохим признаком.

Клара вместе с Фатимой целый день подготавливала дом, в котором она собиралась разместиться вместе с дедушкой, а потому ни разу даже не подошла к зоне раскопок. Она знала, что дедушка – весьма требовательный человек, и на время его пребывания в Сафране необходимо было обеспечить ему достаточно высокий уровень комфорта, тем более что состояние его здоровья ухудшилось. Кларе пока не было известно, как долго он здесь пробудет – как не было ей известно и то, долго ли здесь пробудет Ахмед.

Бросив взгляд в окно, она увидела, что к ней быстрым шагом приближается Фабиан.

– Кажется, мы кое-что нашли, – сказал он, и его голос слегка дрожал от волнения.

– Что именно? Ну говорите же!

– Мы натолкнулись на фундаменты нескольких зданий, находящиеся более чем в трехстах метрах от храма – в том месте, где мы начали раскопки неделю назад. Эти здания, похоже, не очень большие – метров пятнадцать в ширину, а главные помещения в них – прямоугольной формы. В одном из этих помещений мы обнаружили изображение сидящей женщины, по-видимому, это богиня плодородия. А еще – обломки черной керамики. Кроме того, бригада Марты нашла в одном из помещений храма целую коллекцию предметов из глины – буллы и калькули. Там есть различные конусы, в том числе продырявленные, большие и маленькие шарики, а также две печати: на одной изображен бык, а на другой, по-видимому, лев… Ты понимаешь, что это все означает? Ив от радости чуть не свихнулся, а про Марту я вообще молчу.

– Я сейчас же иду туда! – восторженно воскликнула Клара.

В дверях ей преградила путь Фатима.

– Никуда ты не пойдешь. Мы еще не все подготовили, а твой дедушка уже вот-вот прилетит, – стала увещевать Клару ее старая служанка.

Шум вертолета и правда все нарастал, поэтому Клара ничего не ответила. Хотя ей очень хотелось немедленно побежать к месту раскопок, она понимала, что не должна делать этого, пока не встретит и не устроит как подобает своего дедушку.

Оставалось лишь несколько часов светового дня, однако Клара подумала, что даже если она и не управится до темноты, то все равно сегодня сходит на место раскопок.

Айед Сахади, сопровождаемый вооруженными людьми, решительно вошел в комнату, где находилась Клара.

– Госпожа, вертолет уже заходит на посадку. Вы пойдете его встречать?

– Я знаю, Айед, я ведь слышу шум винтов. Да, я сейчас же иду с вами.

Клара вышла из дома в сопровождении Фатимы. Они сели в джип и поехали к тому месту, где уже садился вертолет.

Увидев своего дедушку, Клара от испуга замерла: старик очень похудел, и одежда свободно болталась на его тощем – кожа да кости – теле.

Его глаза глубоко запали, и двигался он довольно неуклюже, хотя и пытался ступать твердо.

Обнимаясь с ним, Клара почувствовала, что в его руках стало меньше силы, и впервые в жизни она осознала, что дедушка – обычный смертный, а не бог, каким она его до сих пор считала.

Фатима проводила Альфреда Танненберга в его комнату, где она постаралась создать такую обстановку, которая понравилась бы старику, хотя здесь, конечно, было тесновато. Подошедший вскоре врач сказал Фатиме, что ему необходимо осмотреть господина Танненберга, чтобы определить, насколько сильно отразились на состоянии его здоровья перелеты из Каира в Багдад и из Багдада в Сафран. Увидев рядом с врачом медсестру, Фатима что-то сердито буркнула себе под нос.

Когда врач вышел из комнаты Танненберга, он увидел в дверях дома нетерпеливо ожидавшую его Клару.

– К нему можно зайти?

– Лучше дайте ему немного отдохнуть.

Фатима тут же спросила, не принести ли Альфреду чего-нибудь поесть. Врач в ответ пожал плечами:

– По моему мнению, ему нужно поспать, потому что он очень устал. Если хотите, спросите его самого, как только выйдет Самира. Она ему сейчас делает укол.

– Что-то я вас не припоминаю, доктор, – с некоторым недоверием в голосе сказала Клара молодому, высокому и стройному врачу, который только что обследовал дедушку.

Помогала ему симпатичная медсестра, она все еще находилась в комнате старика.

– Вы меня не помните, однако мы с вами встречались в Каире, в американской больнице, в которой оперировали вашего дедушку. Я – помощник доктора Азиза, меня зовут Салам Наджеб.

– Вы правы, я вас вспомнила. Извините…

– Ничего страшного, мы ведь в больнице встречались с вами лишь иногда в течение двух месяцев.

– Мой дедушка… Он очень плохо выглядит.

– Да. Ему изначально дана недюжинная жизненная сила, однако раковая опухоль разрастается, а он не хочет делать операцию, да и возраст…

– А если ему сделать операцию, это как-то поможет? – спросила Клара, со страхом ожидая ответа.

Врач несколько секунд молчал, как будто подыскивая подходящие слова.

– Я этого не знаю. Не известно, чем может закончиться операция. В том состоянии, в каком он находится…

Сколько ему еще осталось жить?

Клара произнесла эти слова еле слышно. Она изо всех сил пыталась сдержать слезы, а еще ей очень не хотелось, чтобы этот разговор услышал дедушка.

– Это только Аллаху известно. Однако по мнению доктора Азиза – да и я тоже так считаю – не более трех-четырех месяцев. Я бы даже сказал, что меньше.

Медсестра вышла из комнаты Танненберга и, робко улыбнувшись Кларе, стала ждать распоряжений врача.

– Вы сделали ему укол? – спросил Салам Наджеб.

– Да, доктор. Ему стало лучше. Он сказал, что хочет поговорить с госпожой…

Клара отстранила медсестру и вошла в комнату дедушки в сопровождении Фатимы.

Альфред Танненберг лежал на кровати. Судя по очертаниям его тела под простыней, он действительно сильно исхудал.

– Дедушка… – прошептала Клара.

– А-а, моя девочка! Садись. Фатима, оставь нас, я хочу поговорить со своей внучкой. А еще мне хотелось бы, чтобы ты приготовила нам вкусный ужин.

Фатима вышла из комнаты, улыбаясь: у Танненберга появился аппетит, а у нее как раз наготове самые лучшие блюда.

– Я умираю, – сказал Танненберг, взяв свою внучку за руку. Лицо Клары исказилось от отчаяния, и она едва не разрыдалась.

– Не вздумай плакать. Я всегда терпеть не мог плакс, и ты об этом знаешь. Ты – сильная, такая же сильная, как и я, а потому придержи свои слезы, и давай поговорим.

– Нет, ты не умрешь, – еле выдавила из себя Клара.

– Умру, и единственное, чего я могу еще желать, – так это чтобы тебя не убили. Тебе угрожает опасность.

– А кто может хотеть меня убить? – удивленно спросила Клара.

– Мне еще не удалось установить, кто стоит за итальянцами, которые следили за тобой в Багдаде. Я уже не очень доверяю Джорджу и Фрэнки, да и Энрике тоже.

– Дедушка, но ведь они твои друзья! Ты всегда говорил, что они и ты – единое целое, а если с тобой что-нибудь случится, они меня защитят…

– Да, именно так оно и было когда-то. Я не знаю, сколько времени мне еще осталось жить. Доктор Азиз говорит, что не больше трех месяцев, а потому давай не будем зря тратить время и не станем откладывать этот серьезный разговор на потом. Я хочу, чтобы ты заполучила «Глиняную Библию», потому что она послужит тебе пропуском в новую жизнь – далеко-далеко отсюда. Эта находка станет для тебя своего рода визитной карточкой. Нам необходимо найти «Глиняную Библию», потому что нет на свете таких денег, чтобы можно было купить искреннее уважение людей.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что ты и сама знаешь. Ты всегда это знала, хотя мы об этом никогда не говорили. Я не могу оставить тебе в наследство свой бизнес, потому что это не то дело, которым я посоветовал бы тебе заниматься. Мой бизнес умрет вместе со мной, однако у тебя будет вполне достаточно денег для того, чтобы без каких-либо хлопот прожить всю оставшуюся жизнь. Тебе следует серьезно заняться археологией, ты станешь знаменитой. Именно об этом мы оба мечтали, и я думаю, именно таким образом ты обретешь собственный путь в жизни. В этом регионе меня уважают, – продолжал Танненберг. – Я покупаю и затем перепродаю всякую всячину. Я снабжаю оружием террористические группы, удовлетворяю самые невероятные капризы различных правителей и их наследников, забочусь о том, чтобы те или иные их враги переставали им докучать, а они за это делают мне кое-какие поблажки. Например, закрывают глаза на то, что я вывожу историческое и культурное наследие их стран. Я не стану вдаваться в подробности относительно того, в чем заключается мой бизнес, я выбрал его сознательно и вполне доволен, что занимался этим делом. Ну что, ты во мне разочаровалась?

– Нет, дедушка, я никогда бы не смогла в тебе разочароваться. Я тебя очень люблю. Я кое-что знала и отдавала себе отчет в том, что твой бизнес… очень непростой. Я тебя не осуждаю и никогда ничего не буду ставить тебе в вину. Я уверена, что ты всегда делал то, что считал необходимым.

Беззаветная преданность Клары смогла растрогать даже такого черствого человека, каким был Альфред Танненберг. Впрочем, он и раньше осознавал, что в критические моменты жизни только на нее он и мог положиться. Танненберг умел читать мысли внучки по ее глазам, и ему сейчас было абсолютно ясно что ее слова – искренние, и она говорит именно то, что думает.

– В моем мире уважение в значительной степени основано на страхе. Меня уважали именно потому, что боялись. Однако я уже умираю, и это ни для кого не тайна. Я уверен, что доктор Азиз, каким бы хорошим человеком он ни был, вряд ли сохранил в секрете информацию о состоянии моего здоровья. Поэтому стервятники уже кружат над моей головой. Я чувствую что они уже рядом. Как только меня не станет, они набросятся на тебя. Я надеялся, что Ахмед станет моим преемником в бизнесе и что он сумеет тебя защитить, однако то обстоятельство, что вы собираетесь развестись, заставило меня, изменить планы.

– Ахмед все знает о твоем бизнесе?

– Ровно столько, сколько необходимо. Он отнюдь не невинный ягненок, хотя в последние месяцы его, похоже, стали мучить угрызения совести. Однако он обеспечит тебе защиту до того самого момента, когда ты покинешь Ирак. Я ему за это хорошо плачу.

Клара почувствовала, что ее вот-вот стошнит. Ее дедушка только что навсегда лишил Клару надежды примириться с мужем. Но она не сердилась на него за это: он подготавливал ее к встрече с суровой действительностью, и частью этой действительности было то, что Ахмеду за защиту Клары платят.

– А кто может хотеть моей смерти?

– Джордж, Фрэнки и Энрике требуют «Глиняную Библию». Я уверен, что в этом лагере есть их люди, и они попытаются заполучить это бесценное сокровище, как только мы его найдем. Ее цена так высока, что мои друзья отказались пойти на компромисс, который я им предложил.

– А что ты им предложил?

– Это имеет отношение к моему бизнесу, и, пожалуй, станет моим последним делом, потому что мне осталось жить не так уж и много.

– Они способны меня убить?

– Им нужна «Глиняная Библия», а потому они попытаются заполучить ее. Если им удастся это сделать без особых проблем, они не причинят тебе вреда, если нет – они сделают все, что окажется необходимым. Они наверняка прислали сюда людей, готовых на все, и если потребуется кого-то убить, они пойдут на это. На их месте я поступил бы точно так же, поэтому я легко предугадываю действия, которые они могут предпринять. Пока «Глиняная Библия» еще не найдена, тебе ничего не угрожает. Проблемы начнутся тогда, когда мы ее найдем.

– Ты уверен в том, что здесь есть люди, присланные твоими друзьями…

– Да, они здесь есть. Айед Сахади их еще не выявил, хотя он кое-кого уже подозревает. Они вполне могут оказаться среди рабочих или же среди поставщиков, приезжающих в деревню, да и в бригаду Пико они тоже могли затесаться. Организовать убийство кого угодно – это всего лишь вопрос денег, а у моих друзей их более чем достаточно. Впрочем, у меня тоже хватит денег для того, чтобы тебя защитить.

Слова дедушки разрывали сердце Клары на части, однако она ни за что на свете не хотела предстать перед ним слабой женщиной. Но еще больше она не хотела, чтобы ему показалось, что она стыдится или осуждает его. Более того, она даже в глубине души ни в чем его не упрекала, потому что для нее было не так уж важно, какие поступки совершал и совершает ее дедушка. Она всегда осознавала, что, относясь к привилегированным слоям общества, находится в пороховом погребе, который называется «Восток», а всеми богатствами здесь владеет лишь небольшая кучка людей. Она принадлежала к этой кучке привилегированных, и поэтому ее всегда сопровождали вооруженные мужчины, готовые защищать ее даже ценой собственной жизни. За это им платил ее дедушка. С раннего детства она знала, что ее дедушка – могущественный и суровый человек, и ей нравилось, что к ней относятся настороженно-почтительно – и в колледже, и затем в университете. Да, она всегда знала о могуществе своего дедушки, и если не задавала лишних вопросов, то только потому, что не хотела услышать ответы, которые ей могли не понравиться. Она предпочитала пребывать в счастливом неведении – впрочем, вряд ли можно чувствовать себя счастливой, видя столько лицемерия вокруг себя.

– И что ты намереваешься предпринять?

– Я хотел, чтобы мои друзья уступили тебе «Глиняную Библию» в обмен на всю прибыль, которую мы получим от проводимой нами сейчас операции. Это щедрое предложение, но они не согласились его принять.

– Они тоже помешаны на «Глиняной Библии»…

– Они мои друзья, Клара, и я их люблю как самого себя, но еще больше я люблю тебя. Я уверен, что тебе необходимо отсюда уехать. Но сначала нам нужно найти «Глиняную Библию» – еще до того, как сюда нагрянут американцы. Как только мы ее найдем, тебе необходимо сразу же уехать. То, что с нами сотрудничает профессор Пико – большая для нас удача. У него хотя и сомнительная репутация, но никто не станет отрицать, что он высококлассный археолог. Именно с его помощью ты сможешь обосноваться в новом мире. Однако это возможно лишь в том случае, если у тебя будет «Глиняная Библия».

– А если мы ее не найдем?

– Найдем. А если даже и нет, тебе все равно необходимо уехать из Ирака. Ты переберешься в Каир. Там ты сможешь жить в более-менее спокойной обстановке, хотя я всегда мечтал, чтобы ты переехала в Европу, чтобы ты жила в… там, где тебе самой захочется жить: в Париже, Лондоне, Берлине… Денег у тебя будет вполне достаточно.

– А я никогда не хотела жить в Европе.

– Да, не хотела. Да и ехать туда следует лишь в том случае, если у тебя будет «Глиняная Библия», иначе ты можешь столкнуться там с такими трудностями, с которыми очень сложно будет справиться. Мне очень не хотелось бы, чтобы кто-то причинил тебе вред.

– А кто это может сделать?

– Люди из прошлого, Клара. Прошлое иногда разрушает настоящее, подобно землетрясению.

– В моем прошлом нет ничего особенного.

– Это верно. Но я говорю не о твоем прошлом. А теперь расскажи мне, как проходят раскопки.

– Джиану Марии пришло в голову, что Шамас мог хранить «Глиняную Библию» не в храме, а у себя дома, и поэтому мы начали расширять зону раскопок. Сегодня мы обнаружили развалины домов селения, окружавшего храм. Может, в одном из этих домов и жил Шамас… В самом храме кроме табличек мы нашли буллы и калькули, а еще статуи. Нужно лишь немножко везения, чтобы нам удалось отыскать развалины того дома, в котором жил Шамас.

– Этот священник, Джиан Мария, не создавал каких-нибудь проблем?

– А откуда ты знаешь, что он священник?

Тут же поняв абсурдность своего вопроса, Клара рассмеялась. Ее дедушка был в курсе всего, что происходило в лагере археологов. Айед Сахади, бригадир рабочих, подробно докладывал ему обо всем. Кроме Айеда, у дедушки были здесь и другие осведомители, сообщавшие ему даже о самых незначительных событиях.

Альфред Танненберг маленькими глотками пил воду, ожидая, когда Клара ответит на его вопрос. Он чувствовал себя уставшим после двух перелетов, однако был весьма доволен разговором с внучкой. Клара оказалась достойной своего деда: она не стала паниковать, узнав, что ее могут убить. Она выслушала эту новость, не моргнув и глазом. А когда он рассказал ей о бизнесе, которым занимался, она не стала задавать глупых вопросов и не стала ужасаться, как наивная девочка.

– Джиан Мария очень хороший человек и очень способный… Он специалист по мертвым языкам: аккадскому, древнееврейскому, арамейскому, урартскому. Правда, он скептически отнесся к предположению, что кто-то мог записать представления Авраама о сотворении мира, однако Джиан Мария работает не покладая рук. Не переживай, он не опасен, он ведь священник.

– Если я что-то и понял в этой жизни, так это то, что люди не всегда являются теми, за кого себя выдают.

– Но Джиан Мария и в самом деле священник…

– Да, действительно. Мы это проверили.

– Значит, ты и сам знаешь, что он не опасен.

Танненберг закрыл глаза, и Клара с нежностью погладила его по щеке.

– А сейчас мне хотелось бы немного поспать.

– Хорошо. Пико хочет прийти к тебе вечером, чтобы познакомиться.

– Посмотрим. А теперь ступай.

Фатима устроила Салама Наджеба в доме, расположенном рядом с домом Танненберга, а медсестру – в комнате, находившейся рядом с комнатой дедушки Клары. Впрочем, она считала, что Самира не сможет сделать ничего такого, чего не смогла бы сделать она сама. Фатима знала Танненберга давно и очень хорошо и ей было понятно, что ему нужно, еще до того, как он об этом говорил. Выражение лица, движение рук, поворот туловища – все эти сигналы позволяли Фатиме предугадывать желания хозяина. Однако врач настоял на своем: Самира должна находиться рядом с их пациентом, чтобы при необходимости немедленно позвать врача. Да и тот дом, в который поселили Салама Наджеба, стоял вплотную к дому Танненберга так, что их стены соприкасались.

– Что с тобой, девочка моя? – спросила Фатима у Клары, с озабоченным видом вошедшей в кухню.

– Он так плохо выглядит… – печально сказала Клара.

– Он будет жить, – заверила ее Фатима. – Будет жить до тех пор, пока вы не найдете эти таблички. Он тебя не оставит здесь одну.

Клара обняла свою старую служанку, зная, что та ее никогда не предаст, в какой бы ситуации они не оказались. А ситуация складывалась более чем тревожная: ведь дедушка только что сказал Кларе, что ее могут попытаться убить.

– А где врач и медсестра?

– Они наводят порядок в полевом госпитале.

– Ну тогда я схожу на раскопки. Кужину вернусь. Не знаю, будет дедушка ужинать один, или со мной, или еще с кем-нибудь.

– Не переживай. Если он захочет кого-нибудь пригласить, еды хватит на всех.

У входа в дом стоял джип, и находившиеся рядом с машиной охранники терпеливо ждали, когда Клара соизволит куда-нибудь поехать.

Через пять минут она была уже в зоне раскопок.

К ней подошел, улыбаясь, Лайон Дойль.

– Вы уже слышали новость? Обнаружены руины домов, и ваши коллеги просто в восторге.

– Да, я уже знаю об этом, однако не могла прийти раньше. А как обстоят дела с вашим фоторепортажем?

– Даже лучше, чем я ожидал. Более того, меня нанял Пико.

– Вас нанял Пико? Для чего?

– Насколько я знаю, какой-то археологический журнал попросил его прислать статью об этих раскопках, желательно с фотоиллюстрациями, поэтому Пико попросил меня сделать соответствующие снимки. Так что мой приезд сюда не напрасен.

Клара недовольно поджала губы. Получается, что Пико заранее позаботился о своей славе и договорился с археологическим журналом о том, что пришлет статью об этих раскопках.

– А что это за журнал?

– По-моему, он называется «Научная археология». Мне сказали, что он выходит во Франции, Великобритании, Германии, Испании, Италии, США… В общем, это солидное издание.

– Да, я это знаю. Можно даже утверждать, что то, о чем сообщалось в «Научной археологии», существует на самом деле, а остальное не стоит ничьего внимания.

– Ну, если вы так говорите, значит, так оно и есть. Я в этом ничего не смыслю, хотя, надо сказать, ваши коллеги заразили меня своим энтузиазмом.

Оставив Лайона Дойля одного, Клара направилась к тому месту, где работали Марта и Фабиан.

Они расчищали очередной сектор храма и уже обнаружили там древний букварь. Похоже, что эти так долго прятавшиеся под землей и песком руины вдруг начали, поддавшись усилиям интернациональной археологической бригады, выдавать свои секреты один за другим.

– А где Пико? – спросила Клара.

– Сегодня знаменательный день, – сказала Марта. – Мы обнаружили останки стены, окружавшей Сафран. А Пико – вон там. – Марта показала рукой туда, где Пико и группа рабочих разгребали грунт едва ли не голыми руками.

– Мне кажется, Клара, что мы добрались до второго уровня храма, – добавил Фабиан. – Это, похоже, зиккурат, хотя я не вполне уверен. Здесь имеются руины внутренней стены, и мы уже начали раскапывать что-то похожее на лестницу.

– Нам нужно еще больше рабочих, – заявила Марта.

– Я скажу об этом Айеду, – пообещала Клара. – Хотя, наверное, будет трудно подыскать дополнительно людей. Вся страна сейчас замерла в напряженном ожидании.

Ив Пико вместе с группой рабочих так сосредоточенно разгребал руками грунт, что даже не заметил, как к нему подошла Клара.

– Привет, – сказала Клара. – Мне уже известно, что сегодня – знаменательный день.

– Ты даже себе представить не можешь, насколько он знаменательный. Похоже, удача решила нам улыбнуться. Мы обнаружили развалины внешней стены, а рядом с ней отчетливо прорисовываются основания каких-то сооружений. Пойдем покажу.

Пико повел Клару по желтому песку, показывая ей сильно разрушенную, но идеально ровную кладку. Только высококлассный археолог мог распознать в нагромождении кирпичей останки некогда обитаемых домов.

– Я направил в этот сектор более половины рабочих. Как тебе уже, наверное, сообщил Фабиан, мы все глубже зарываемся в этот пригорок, и храм, по всей видимости, является зиккуратом. – Да, я на него уже взглянула. Мне хотелось бы поработать вот в этом секторе.

– Хорошо. Как ты думаешь, нам могли бы прислать еще рабочих? Если мы хотим раскапывать все это с надлежащей скоростью, то нам нужно гораздо больше людей.

– Я знаю, Фабиан и Марта мне об этом уже сказали. Я подумаю, как решить данную проблему. Кстати, этот фотограф… ну этот, Лайон… Он сказал мне, что ты его нанял.

– Да, я попросил его подготовить фоторепортаж о том, что мы здесь делаем.

– Не знала, что ты с кем-то уже договорился о публикации материалов о работе нашей экспедиции.

Клара специально сделала ударение на слове «нашей», чтобы Пико почувствовал ее обеспокоенность. Ив с любопытством посмотрел на нее и расхохотался.

– Да ладно, Клара, не обижайся! Никто у тебя ничего не собирается красть! Я просто знаком с сотрудниками журнала «Научная археология», и они попросили меня информировать их о раскопках, которые будут проводиться в Сафране. Весь мир интересуется твоей «Глиняной Библией». Если мы ее найдем, это будет настоящей сенсацией в истории археологии: мы тем самым докажем, что Авраам не только существовал на самом деле, но и имеет прямое отношение к текстам Книги Бытие. Да, это будет революционное открытие. Но даже если мы пока не нашли «Глиняную Библию», мы все равно обнаружили уже достаточно много для того, чтобы гордиться собой. Мы сейчас раскапываем зиккурат, о котором ничего не было известно, и он находится в лучшем состоянии, чем можно было предположить. Не переживай, если наша работа увенчается успехом, славы хватит на всех. А свои амбиции я уже удовлетворил, мадам, и карьера моя уже сделана. Да, кстати, ты как раз к месту сказала «наша работа», потому что у нас ничего не получилось бы, не будь с нами Фабиана Туделы, Марты Гомес и других наших коллег.

Ив наклонился и занялся делом, не обращая больше внимания на Клару. Та, ни слова не говоря, направилась к группе рабочих, расчищавших в этот момент соседний участок.

Лишь только когда солнце зашло за горизонт, Пико объявил об окончании этого долгого рабочего дня. Люди чувствовали себя уставшими и голодными и сразу же разбрелись по домам и палаткам, чтобы поесть и отдохнуть.

Фатима ждала Клару у входа в ее дом и, похоже, была в хорошем настроении.

– Твой дедушка уже проснулся. Он проголодался и ждет тебя на ужин.

– Мне нужно сначала принять душ, а затем я приду к нему.

– Он мне сказал, что хотел бы поужинать с тобой вдвоем. А завтра он пообщается с археологами.

– Я не против.

Они уже заканчивали ужинать, когда в комнату вошла Фатима и сообщила, что Ив Пико пришел поприветствовать господина Танненберга.

Клара хотела что-то ответить, но дедушка ее опередил, показав Фатиме жестом, чтобы она пригласила Пико войти.

Двое мужчин испытующе посмотрели друг на друга – глаз в глаза. На это у них ушло ровно столько времени, сколько длилось их рукопожатие.

Иву Пико не понравился Танненберг: в его холодных глазах голубовато-стального цвета чувствовалась жестокость. Танненберг же, окинув взглядом Пико, подумал, что этот француз, пожалуй, обладает большой внутренней силой.

Альфред Танненберг построил разговор, как ему было нужно, и хотя большую часть времени говорил все-таки Пико, он в основном отвечал на хитроумные вопросы старика, интересовавшегося даже самыми незначительными подробностями проводимых раскопок. Пико давал обстоятельные ответы на вопросы дедушки Клары, терпеливо дожидаясь того момента, когда и он сможет кое о чем спросить.

– Я очень хотел с вами познакомиться. Мне так и не удалось узнать у Клары, когда и при каких обстоятельствах вы нашли в Харране те таблички, из-за которых мы все сейчас находимся здесь.

– Это было много лет назад.

– А в каком году проводилась та археологическая экспедиция? И кто ее возглавлял?

– Друг мой, это было так давно, что я уже не помню, в каком именно году. Это произошло перед Второй мировой войной, когда на Восток устремились романтики, больше любившие приключения, чем археологию, и многие из них проводили раскопки абсолютно бессистемно – так, по наитию. Это была экспедиция не профессиональных археологов, а людей, немного увлекавшихся археологией. Мы проводили раскопки в районе Харрана и натолкнулись на таблички, на которых некто Шамас – то ли священник, то ли писец – упоминает об Авраме и об истории сотворения мира. С тех самых пор я неизменно верил в то, что когда-нибудь мы найдем и те таблички, о которых писал Шамас. Я назвал эти таблички «Глиняной Библией».

– И именно так называла эти таблички на археологическом конгрессе в Риме Клара. Они сильно взбудоражили всех, кто имеет хоть какое-то отношение к археологии.

– Если бы в Ираке некоторое время сохранялся мир, я бы организовал еще не одну археологическую экспедицию и постарался бы при этом получить поддержку Саддама Хусейна и исключительные права на проведение раскопок. Вы приехали сюда в очень сложный период, понимая, что сильно рискуете. Вы. должно быть, храбрый человек.

– По правде говоря, у меня на тот момент, когда надо было принимать решение, не было более интересных занятий, – сказал Ив, явно пытаясь казаться циничным.

– Да, я знаю, вы – богатый человек, и вам не нужно каждый месяц с нетерпением ждать зарплаты. Ваша мать происходит из старинного рода банкиров, так ведь?

– Моя мать родом из Британии. Она была у своих родителей единственным ребенком, и мой дедушка по материнской линии действительно управляет банком на острове Мэн. Как вам, конечно же, известно, это своего рода финансовый рай.

– Да, я это знаю. Но вы вообще-то француз.

– Мой отец – француз, а если быть более точным, – эльзасец, и я вырос, постоянно переезжая с острова Мэн в Эльзас и обратно. Моя мать унаследовала банк, но руководит им мой отец.

– А вас мир финансов совершенно не интересует? – сказал Танненберг скорее утвердительным, чем вопросительным тоном.

– Именно так. Единственное, что меня интересует в этом плане, – так это как лучше всего потратить деньги для своего удовольствия. Чем я, впрочем, и занимаюсь.

– В один прекрасный день вы получите в наследство банк. Что вы станете с ним делать?

– У моих родителей превосходное здоровье, а потому я очень надеюсь, что до этого дня еще далеко. Кроме того, у меня есть сестра, которая намного умней меня, и она горит желанием взять на себя руководство нашим семейным бизнесом.

– А вы не хотите оставить что-нибудь значимое своим детям?

– У меня нет детей и нет желания их заводить.

– Людям необходимо, чтобы после них в этом мире кто-то остался.

– Кому-то это, может, и необходимо, но не мне.

Клара молча слушала разговор Ива с дедушкой, отмечая п себя, что этот археолог даже не пытается понравиться своем собеседнику. И вдруг их разговор чуть было не оборвала Самира: она вошла в комнату Танненберга, несмотря на попытки Фатимы ей помешать.

– Господин Танненберг, пора делать укол.

Альфред Танненберг гневно взглянул на медсестру. Ему захотелось, когда они останутся одни, влепить ей пощечину за то, что она без спросу вошла в его комнату и обратилась к нему таким тоном, как будто он – маленький ребенок.

– Выйдите отсюда, – холодно приказал Танненберг медсестре.

В этих словах явно ощущалась надвигающаяся буря. Фатима схватила Самиру за руку и вывела ее из комнаты, шепотом упрекая ее за проступок.

Танненберг еще полчаса разговаривал с Пико, не обращая внимания на то, что уставшая Клара с большим трудом сдерживала зевки. Затем он наконец попрощался с французом, пообещав ему, что в Сафран вскоре прибудет еще одна партия рабочих.

Прошло несколько минут после того, как Клара улеглась спать, и ночную тишину разорвал пронзительный женский крик. Затем послышался громкий плач, который постепенно затих. Снова воцарилась тишина.

Клара, испытывая неприятное чувство, перевернулась в постели на другой бок. Она поняла, что это ее дедушка поквитался с Самирой за то, что та осмелилась без разрешения вторгнуться в его комнату и напомнить ему, словно несмышленому ребенку, что пришло время делать укол. Медсестре не мешало бы знать, что Альфред Танненберг хорошо платит тем, кто на него работает, но при этом никогда никому не прощает ошибок. Вот и сейчас он, похоже, дал этой женщине пощечину. Он уже не первый раз наказывал подобным образом тех, кто вызывал его недовольство.

Айед Сахади приказал своим людям следить за Лайоном Дойлем и Анте Пласкичем: он не доверял ни тому, ни другому, так как был уверен, что они совсем не те, за кого себя выдают.

Лайон Дойль, со своей стороны, тоже настороженно относился к Айеду Сахади, чувствуя, что тот – не только бригадир рабочих. Что касается Анте Пласкича, то Лайон был абсолютно уверен, что Анте – такой же наемный убийца, как и он сам. Возможно, Пласкич был еще одним агентом, присланным Томом Мартином или же его друзьями. Так или иначе, у Лайона не было никаких сомнений, что хорват – вовсе не безобидный компьютерщик, каким он пытался казаться.

Эти трое интуитивно чувствовали, что все они – профессиональные убийцы, готовые работать на того, кто хорошо заплатит.

Уэльсец понимал, что скоро наступит момент для решительных действий. Хотя «Глиняную Библию» до сих пор еще не нашли, раскопки проводились ускоренными темпами, да и напряжение в лагере день ото дня нарастало. Доходившие сюда новости не оставляли никаких сомнений в том, что уже совсем скоро американские войска обрушат на Ирак тонны бомб.

Рабочие пытались шутить – говорили, что переловят американцев, как кроликов, и никогда не позволят им топтать священную землю Ирака. Однако в душе они понимали, что такими заявлениями лишь пытаются подбодрить сами себя, потому что многим из них суждено было умереть в бою или же погибнуть во время бомбежек.

Клара, по всей видимости, не испытывала недоверия к Лайону: она никогда не избегала его общества и терпеливо рассказывала ему о найденных в земле глиняных предметах, объясняя, в чем состоит археологическая ценность каждого конкретного предмета и как нужно его сфотографировать, чтобы это подчеркнуть.

Лайон самодовольно усмехнулся, когда узнал по телефону от директора агентства «Фотомунди», что сделанные им фотографии Багдада купило одно из агентств новостей и что отправленный в редакцию журнала «Научная археология» репортаж произвел очень хорошее впечатление – причем не только благодаря тексту, написанному Ивом Пико, но и иллюстрирующим этот текст фотографиям, сделанным Лайоном. Единственным отрицательным последствием этого репортажа было то, что некоторые телевизионные каналы попросили своих корреспондентов в Ираке побывать в Сафране и подготовить репортажи о происходящих там необычайных событиях, а именно о том, как интернациональная группа археологов занимается раскопками, игнорируя то обстоятельство, что вот-вот загрохочут барабаны войны.

Лайон не очень огорчился, когда в Сафране приземлился вертолет, из которого вышла Миранда в сопровождении своего телеоператора Даниеля, а также целая группа журналистов, прибывших сюда благодаря содействию Министерства информации Ирака.

– А вот и наш фотограф! – воскликнула Миранда вместо приветствия.

– Рад тебя видеть. Как дела в Багдаде?

– Плохо, даже очень. Люди уже на пределе. Твой друг Буш настаивает на том, что у Саддама есть оружие массового поражения, а пару дней назад, точнее пятого февраля, Колин Пауэл выступил на заседании Совета безопасности ООН и показал снимки, сделанные со спутника, на которых якобы видны перемещения войск, а еще места, где, по его словам, хранится это чертово оружие.

– Ты-то не веришь, что оно там есть.

– Да и ты тоже.

– Я и сам не знаю, верю я этому или нет.

– Да ладно, Лайон, не строй из себя невинную овечку!

– Знаешь что? У меня нет абсолютно никакого желания пререкаться с тобой.

Даниель решил сменить тему разговора, чтобы восстановить мир и спокойствие.

– А как вы тут отмечали Рождество? – с любопытством спросил он.

– Так мы его не отмечали. Тут люди вообще не отдыхают: они вкалывают по двадцать восемь часов в сутки.

– Они не устроили выходной даже в такой праздник? – удивился Даниель.

– Единственная разница заключалась в том, что еда в тот день была вкуснее.

– А мы в Багдаде, как смогли, попраздновали: каждый принес то, что сумел раздобыть.

Миранда, оставив их вдвоем, стала расхаживать по лагерю, с любопытством осматривая все вокруг. Она уже кое-что слышала об Иве Пико и Кларе Танненберг и надеялась встретить здесь их обоих. Поездка из Багдада в это захолустье с желтой землей немного напоминала ей экскурсии, которые в юности организовывали в их колледже, чтобы хоть как-то скрасить монотонную жизнь.

Пико и Клара постарались выполнить все просьбы журналистов хотя и не смогли полностью скрыть раздражение, вызванное тем, что приезд журналистов замедлил темп работы. На этих раскопках каждые руки были на счету – в том числе руки Пико и Клары.

Клара заметила, что Пико, похоже, сразу же увлекся Мирандой. Он все время находился рядом с ней, и они постоянно о чем-то разговаривали и смеялись, отойдя в сторону, чтобы их никто не слышал. Клара предположила, что эти двое уже давно знакомы, и внезапно ощутила уколы ревности.

Миранда была такой женщиной, какой хотелось быть Кларе: она сама распоряжалась своей судьбой, держалась независимо, была уверена в себе. Она принадлежала к числу тех представительниц прекрасного пола, которые ничем не обязаны ни одному мужчине, а потому привыкли общаться с ними на равных, ничем им не поступаясь.

Клару не удивило, что Миранда, по всей видимости, была знакома с Лайоном Дойлем: они ведь оба принадлежали к журналистской братии.

Когда настало время обеда, Миранда села за один стол с Мартой Гомес, Фабианом Туделой, Джианом Марией, Альбером Англадом, Даниелем, Хайдаром Аннасиром и Кларой. Лайон тоже уселся за этот стол, проигнорировав раздраженный взгляд, который бросила на него Миранда.

– По всей Европе проходят манифестации, – сообщил Даниель. Люди протестуют против этой войны. – Какой войны?! – раздраженно воскликнул Хайдар Аннасир. Война еще не началась. Вполне возможно, что Буш всего лишь пытается запугать Саддама и не решится напасть на Ирак. – Нет, он нападет, – заявила Миранда. – И сделает это в марте.

– А почему именно в марте? – спросила Клара.

– Потому что именно тогда американская военная машина будет лучше всего готова к войне. Ближе к лету начнется жара а американские мальчики не очень-то приучены воевать под палящим солнцем – таким, как здесь, в Ираке. Так что они нагрянут сюда в марте или – самое позднее – в апреле.

– Остается только надеяться, что они не будут торопиться, – сказал Пико.

– А сколько времени вы здесь еще пробудете? – поинтересовалась Миранда.

– Если исходить из ваших прогнозов, где-то месяц, – ответил Пико.

– Моих прогнозов? – удивилась Миранда.

– Вы только что сказали, что американцы нападут в марте. А сейчас – февраль.

– А-а! Да, вы правы, остается всего лишь месяц. А как вы собираетесь отсюда выбираться? Когда начнутся бомбардировки, солдаты вас защищать уже не будут, потому что Саддаму потребуются все имеющиеся у него силы. Рано или поздно в армию призовут и ваших рабочих.

Рассуждения Миранды заставили присутствующих задуматься: они вдруг отчетливо осознали, что окружающий мир живет в ином ритме, а эта захолустная деревня, в которую они приехали несколько месяцев назад, чтобы вырыть из песка тайну, такую же древнюю, как мир, существует словно в другом измерении. А тайна, которую они так жаждут открыть, возможно, является всего лишь вымыслом.

Марта Гомес первой нарушила воцарившуюся тишину.

– Как вы уже сами видели, мы обнаружили здесь храм. Похоже, что это – зиккурат, хотя мы в этом еще не вполне уверены. По нашему мнению, он был построен примерно за две тысячи лет до нашей эры. До этих раскопок не было никакой информации о его существовании. Мы также расчистили развалины жилых домов, относящихся к той же эпохе, хотя, к сожалению, от этих домов почти ничего не осталось. Сейчас мы изучаем несколько сотен глиняных табличек, найденных в двух помещениях зиккурата. Мы также обнаружили несколько статуй в довольно хорошем состоянии, а еще – буллы и калькули… В общем, Миранда, из всего сказанного мною следует, что за очень короткое время нам удалось выполнить огромнейший объем работы. На то, что мы сделали за неполных пять месяцев, в обычной ситуации ушли бы годы. Я понимаю, что в сложившихся обстоятельствах обычных обывателей в различных уголках мира вряд ли сильно заинтересуют археологические раскопки в стране, находящейся на грани войны. Однако если бомбардировки обойдут стороной зону проведенных нами раскопок, тогда – можете мне поверить – Сафран станет одним из самых значительных археологических «месторождений» Ближнего Востока, и если эта чертова война когда-нибудь закончится, мы сможем приехать сюда еще не раз. Думаю, у нас достаточно оснований гордиться всем тем, что нам удалось здесь сделать.

– Раскопки проводятся здесь наверняка с одобрения Саддама Хусейна, – сказала Миранда в ответ на слова Марты.

– Да, конечно, – вмешался в разговор Фабиан Тудела. – Невозможно отправиться на раскопки ни в одну страну мира, не получив при этом согласия ее властей, какими бы они ни были. Иракские власти дали разрешение проводить раскопки, а необходимое для этого оснащение мы привезли с собой. За него заплатил из своего кармана профессор Ив Пико.

– Насколько я знаю, госпожа Танненберг тоже являлась организатором этой экспедиции и приняла участие в ее финансировании, – заметила Миранда.

Клара тут же решила воспользоваться репликой Миранды, чтобы дать понять присутствующим, что это ее экспедиция и что все, чего в ходе этой экспедиции удалось и удастся достичь, является в равной степени заслугой и Пико, и ее, Клары.

Да, действительно, этот проект, задумали совместно профессор Пико и я. Проект является дорогостоящим и, учитывая нынешнюю ситуацию, трудновыполнимым, однако, как уже говорила Марта Гомес, мы получили определенные результаты, и результаты эти – ошеломляющие.

– Но вы ведь ищете еще кое-что. Насколько мне известно, на проходившем в прошлом году в Риме археологическом конгрессе вы сообщили о существовании древних глиняных табличек, на которых некто написал, что Авраам намеревается рассказать ему о сотворении мира. Вы также сообщили на конгрессе, что вам по воле случая довелось обнаружить возле Сафрана другие таблички с именем того же писца. Я не ошибаюсь?

На этот раз Миранде решил ответить Пико.

Нет, вы не ошибаетесь. У Клары действительно есть две таблички, и мы даже смогли приблизительно определить, когда они были сделаны. На этих табличках некий писец по имени Шамас сообщает, что Аврам будет рассказывать ему историю сотворения мира. Клара считает, что этот Аврам, о котором пишет Шамас, – не кто иной как упоминаемый в Библии праотец Авраам, и если ее предположение подтвердится, то это будет, несомненно, сенсационное открытие.

– Надо иметь в виду, что ученые сомневаются в том, что упоминаемые в Библии праотцы существовали на самом деле, – продолжил пояснение Фабиан. – Пока что еще никому не удалось доказать, что они были реальными персонажами, созданными из плоти и крови. Если мы найдем таблички, о которых упоминается в имеющихся у Клары двух табличках, мы докажем не только то, что в Библии изложены реальные события, но и то, что Книга Бытие была составлена именно Авраамом. Вы и представить себе не можете, какое огромное значение будет иметь это открытие для археологии, для науки в целом, да и для религии.

– Но вы ведь до сих пор не нашли эти таблички? – спросила Миранда.

– Нет, пока не нашли, – подтвердила Марта. – Однако мы нашли много табличек, на которых значится имя Шамас, а потому надеемся, что все-таки найдем и «Глиняную Библию».

– «Глиняную Библию»?

– Миранда, а как еще можно назвать глиняные таблички, содержащие текст Книги Бытие? – ответила вопросом на вопрос Марта.

– Да, вы правы. К тому же мне и самой нравится это название: «Глиняная Библия»… А что вы обо всем этом думаете? Вы ведь, кажется, священник.

Вопрос Миранды был адресован Джиану Марии и застал его врасплох: он от неожиданности поперхнулся и тут же покраснел до корней волос.

– Вот это да! – засмеялась Миранда. – Впервые в жизни встречаю мужчину, который краснеет, да еще от такого простого вопроса.

– Да не стесняйся ты так, Джиан Мария, – попыталась подбодрить его Марта. – Тебе всего лишь задали вопрос.

Священник, совсем растерявшись, не знал, что ответить. Увидев, что взгляды всех сидевших за столом обратились на него, он снова залился краской. Фабиан решил выручить Джиана Марию и стал давать пояснения.

– Джиан Мария – специалист по мертвым языкам. Он сделал столько полезного! Он неутомимо работал над расшифровкой табличек, и без него мы не смогли бы достичь таких больших успехов. Как бы там ни было, пока мы не найдем таблички, которые ищем, и пока они не будут проанализированы не только нами, но и другими квалифицированными специалистами, мы не сможем заявить, что «Глиняная Библия» действительно существует. Вплоть до сего момента мы все еще блуждаем в мире догадок и предположений. Все, чем мы пока располагаем, – это две таблички, исписанные не очень опытной рукой. Они напоминают, скорее, своего рода странички личного дневника – дневника, сделанного из глины, – в котором кто-то сообщает о том, что ему что-то собираются рассказать. Однако, как сказала Марта, даже если мы и не обнаружим глиняные таблички, которые ищем, то и те находки, которые мы уже сделали, вполне оправдывают затраченные нами усилия.

– А почему вы говорите, что те две таблички, которые послужили причиной вашего приезда сюда, были написаны не очень опытной рукой? – спросила Миранда.

– Это видно по начертанию штрихов, – ответил Фабиан. – Когда смотришь на них, невольно складывается впечатление, что этот Шамас еще толком не умел обращаться с тростниковой палочкой для письма. Вы ведь знаете, что на глине писали тростниковыми палочками. Более того, в верхней части табличек, обнаруженных здесь, тоже фигурирует имя «Шамас», но они совсем не похожи по манере письма на те две таблички, которые имеются у Клары. Шамас, живший в этом селении, был писцом, который хорошо владел искусством письма и знал арифметику. А еще он был специалистом в области естествознания и составил перечень растений данного региона.

– Вполне возможно, что Шамас, являвшийся автором табличек, найденных в районе Харрана, и, так сказать, «местный» Шамас – это не одно и то же лицо, хотя Клара и утверждает обратное, – сказала Марта.

– А почему выдумаете, что это один и тот же Шамас? – поинтересовалась Миранда у Клары.

– Дело в том, что, хотя таблички, обнаруженные в районе Харрана, по манере письма и в самом деле отличаются от табличек, найденных здесь, и на тех, и на других есть штрихи и символы, нанесенные словно бы одной рукой, хотя на здешних Taбличках эти штрихи – более четкие. Мне кажется, что Шамас мог писать на табличках в Харране тогда, когда был еще юношей, а на здешних табличках – уже будучи взрослым.

Клара не сомневалась в правильности своего предположения. Она знала эти таблички как свои пять пальцев, да и проведенная в лаборатории почерковедческая экспертиза практически не оставила повода для каких-либо сомнений: таблички, найденные в районе Харрана, и таблички, обнаруженные в Сафране, были написаны одной и той же рукой.

– Но мне все-таки хотелось бы узнать, что обо всем этом думает Церковь, – снова обратилась к Джиану Марии Миранда.

Священник, который уже успел преодолеть смущение, вызванное первым вопросом Миранды, снова покраснел, однако на этот раз нашелся, что ответить любопытной журналистке. У меня нет права говорить от имени Церкви: я ведь всего лишь простой священник.

– Тогда скажите мне, что обо всем этом думаете лично вы.

– Из Библии мы знаем о существовании праотца Авраама. Я, конечно же, верю в то, что он был реальным персонажем, из плоти и крови, независимо от того, найдем мы этому научные подтверждения или нет.

– А вы верите, что Авраам знал о том, как был создан мир, и рассказал об этом кому-то еще?

– В Библии об этом ничего не говорится, хотя в ней достаточно подробно описана жизнь праотца Авраама. Таким образом… В общем, я пессимист и не верю, что существует какая-то там «Глиняная Библия». Однако если эти таблички все-таки будут найдены, именно Церковь должна определить, подлинные они или нет.

– Так вас сюда направил Ватикан? – спросила Миранда. – Вовсе нет! – возразил Джиан Мария. – Ватикан не имеет никакого отношения к моему пребыванию здесь.

– Тогда что вы здесь делаете? – не унималась Миранда.

– Ну, все произошло совершенно случайно…

– А вы все же расскажите, – настаивала журналистка, не обращая внимания на охватившее священника смущение.

– Ты не могла бы оставить его в покое? – попытался урезонить Миранду Лайон Дойль, впервые вмешиваясь в разговор.

– А вот и добрый странствующий рыцарь! Ты всегда приходишь на помощь тем, кто в этом нуждается, – то попавшей в перестрелку женщине, то оказавшемуся в затруднительном положении священнику.

– Миранда, ты невыносима! – мрачно констатировал Лайон.

– Мне не составит труда вам ответить, – сказал Джиан Мария еле слышно. – Видите ли, я находился в Багдаде и работал на одну неправительственную организацию. Волею случая я познакомился с профессором Пико и затем приехал сюда, чтобы посмотреть, как проводятся раскопки. Он узнал, что я специалист по мертвым языкам, и убедил меня остаться.

– А вы, хотя и являетесь священником, можете позволить себе заниматься тем, чем вздумается? – спросила Миранда.

– У меня есть разрешение на поездку в эту страну, – ответил Джиан Мария, снова краснея.

Весь остаток дня Миранда и Даниель снимали на видеокамеру работу археологов. Они снова общались с Пико и Кларой, а также с Мартой Гомес и Фабианом Туделой, которым вместе с другими археологами неоднократно приходилось рассказывать одно и то же разным журналистам, приехавшим в Сафран.

– Эти журналисты меня утомляют, особенно Миранда, хотя она мне довольно симпатична как человек.

– Да ладно. Марта, они всего лишь делают свою работу как мы – свою.

– Ты всегда отличался терпимостью, однако на них мы все-таки потратили целый день.

Фабиан прикурил сигарету и стал рассеянно рассматривать клубы табачного дыма. Марта была права. Однако его сейчас волновало совсем другое: если то, что рассказали журналисты, соответствовало действительности, то война и в самом деле должна была начаться либо в марте, либо – самое позднее – в апреле.

Он наклонился и начал вместе с Мартой разгребать песок с одной стороны раскапываемой террасы, которая, возможно, некогда была квадратным внутренним двориком, выложенным кирпичами и керамической плиткой.

Когда они наконец решили вернуться в лагерь, было уже совсем темно. Рабочие, утомленные многочасовым трудом, недовольно перешептывались. Однако больше всего их обеспокоили новости, которые они узнали от журналистов: война неизбежна и начнется уже скоро.

Клара организовала ужин возле костров, на которых поджарили полдесятка баранов, используя для этого разные ароматные травы.

Один из голландских журналистов с воодушевлением снимал эту сцену на видеокамеру, в то время как его коллега из радиокомпании чертыхался по поводу проблем со спутниковой связью, так как не смог отправить материалы, собранные за день.

Ив Пико с необычайным терпением выслушивал всех, кто к нему обращался, и старался помочь решить возникающие у журналистов проблемы при непосредственном участии услужливого Хайдара Аннасира, который оказался настоящей палочкой-выручалочкой.

– Вы, похоже, очень довольны сегодняшним днем.

Услышав голос Клары, Пико обернулся.

– У меня нет оснований быть недовольным.

– Но сегодня вы просто светитесь от счастья.

– Мы ведь очень долго были оторваны от цивилизованного мира, а эти люди привезли нам свежие новости, и я вспомнил, что кроме раскопок есть и другие занятия.

– Вы, наверное, тоскуете о чем-то.

– Не делайте поспешных выводов! Нельзя сказать, что я сильно тоскую, хотя, конечно, мы уже почти пять месяцев роемся в земле, дышим пылью и всецело заняты только работой. Я уже почти забыл, что существует и другая жизнь.

– Хотите отсюда уехать?

– Я должен позаботиться о безопасности своей бригады. Завтра я позвоню вашему супругу. Хочу, чтобы Ахмед рассказал мне, каков план эвакуации. Мы с ним договорились, что он все подготовит, чтобы вывезти нас отсюда, как только начнут падать бомбы.

– А если мы к тому моменту еще не найдем «Глиняную Библию»?

– Мы уедем отсюда в любом случае. Даже и не надейтесь, что мы будем продолжать раскопки после того, как американцы начнут бомбардировки Ирака. Или вы думаете, что они сделают исключение и не станут бомбить Сафран только потому, что группа сумасшедших проводит здесь раскопки? Я отвечаю за безопасность людей своей бригады. Они приехали сюда по моей личной просьбе, многие из них – мои близкие друзья, и никто и ничто в мире не заставит меня подвергнуть их жизни опасности. Ничто не стоит жизни людей – даже «Глиняная Библия».

– Когда вы отсюда уедете?

– Не знаю. Пока не знаю. Однако я хочу быть готовым к отъезду. Думаю, пришло время подвести итоги. Я хочу поговорить со своими коллегами, чтобы совместно принять решение. Я не собираюсь ничего скрывать от них, а вы ведь и сами слышали, что говорили журналисты.

– Теперешняя ситуация ничем не хуже той, какая была пять месяцев назад. С тех пор абсолютно ничего не изменилось.

– Журналисты другого мнения.

– Они всегда все преувеличивают. Это специфика их работы.

– Вы ошибаетесь. Может, некоторые из них и преувеличивают, но не все. А среди приехавших сюда журналистов трое – голландцы, двое – греки, кроме того, здесь четверо англичан, пятеро французов, двое испанцев…

– Не продолжайте, я и сама это знаю.

– Вряд ли все они склонны к преувеличениям и вряд ли они сами придумали, что Буш вот-вот нападет на Ирак.

– Я буду продолжать раскопки.

Пико впился взглядом в лицо Клары. Он, безусловно, не мог заставить ее уехать, и его очень разозлило то, что раскопки, возможно, будут продолжаться без него.

– Ну что ж! Тогда будете работать под градом бомб.

– А может, ваши друзья и не выиграют войну.

– Что еще за друзья?

– Те, которые собираются нас бомбить.

– У вас что, приступ национализма? Не пытайтесь сформировать у нас комплекс вины. По крайней мере, не пытайтесь сформировать его у меня, потому что вы лишь впустую потратите время. Послушайте, что я вам скажу и больше повторять не буду: Саддам в моем представлении – кровавый диктатор, которого следует посадить в тюрьму. Я ради него и пальцем не пошевелю, и мне совершенно безразлична его дальнейшая судьба. Я сожалею лишь о том, что из-за него пострадают многие ни в чем не повинные иракцы.

– И виноват в этом будет Саддам? Или американцы, которые хотят отнять у нас нашу нефть?

– Все виноваты. Понятно, что Саддам для американцев – всего лишь повод. Однако лично я не участвую в политических играх, я уже давным-давно сошел с этого поезда.

– Вы ни во что не верите.

– Когда мне было двадцать лет, я был членом левой партии, причем активным членом. Однако когда я увидел, что представляет собой изнутри партия, идеи которой были мне близки, мне стало противно. Все партийцы были совсем не такими, какими старались казаться, и делали не то, что говорили. Я тогда понял, что политика и обман зачастую идут рука об руку, и решил, что это не для меня. Единственное, что я сейчас поддерживаю, – так это идею буржуазной демократии, которая дает нам иллюзию свободы. Вот и все.

– А как же остальные люди? Как быть тем, кто родился не в вашем буржуазном мире? Что им делать и на что надеяться?

– Не знаю. Единственное, что мне ясно, – так это то, что эти люди являются жертвами интересов великих держав и жертвами своих правителей, но во многом они виноваты сами. Я – француз и поддерживаю идеи Великой французской революции. Мне кажется, что во всех странах должна произойти подобная революция, которая откроет людям дорогу к свету и разуму. Однако в этой части мира такие высокообразованные люди, как вы и ваш дедушка, имеют богатство и власть благодаря бедам и лишениям своих соотечественников. И вы еще у меня спрашиваете, что вам делать! В общем, я не чувствую себя в чем-то виноватым.

– Вы считаете, что ваша культура – более высокого уровня, чем наша…

– Хотите, чтобы я сказал вам правду? Да, именно так я и считаю. Ислам не позволяет вам совершить буржуазную революцию. Пока вы не отделите политику от религии, вы не сможете развиваться дальше. Меня раздражает, когда я вижу, что некоторые из ваших соотечественницу кутаны в покрывала с головы до пят, как, например, та женщина, которая ходит за вами следом везде и всюду. Ее, по-моему, зовут Фатима, да? Меня раздражает то, что мусульманские женщины должны идти позади своих мужей и не имеют права разговаривать с незнакомыми мужчинами.

К ним подошел, держа по стакану в каждой руке, Фабиан.

– Нам повезло, что в Ираке не так уж строго соблюдают правила, предписанные исламом, а потому мы можем опрокинуть по стаканчику.

Он протянул принесенные стаканы Кларе и Пико. Они оба взяли стаканы машинально, не осознавая, что делают.

– Что с вами случилось? – спросил Фабиан.

– Я сказал Кларе, что нам уже пора думать о том, как отсюда выбраться.

– Ну, судя по тому, что рассказали журналисты, нам действительно не следует здесь задерживаться, – согласился Фабиан.

– Завтра я позвоню Ахмеду, чтобы он согласовал с Альбером план нашей эвакуации. Мы пробудем здесь вплоть до того момента, когда опасность станет реальной, но ни секундой дольше.

Пико говорил тоном, не допускающим возражений, и Клара поняла, что ничего не может противопоставить этим аргументам.

– Клара, мы и так многого добились, – сказал Фабиан, стараясь подбодрить внучку Танненберга. – Или ты с этим не согласна?

– Ну и чего же мы добились? – сердито спросила Клара.

– Мы извлекли на белый свет храм и обнаружили древнее поселение. О них ведь раньше ничего не было известно. Я как профессионал считаю, что археологическая экспедиция удалась, мы уедем отсюда не с пустыми руками и можем гордиться проделанной работой. С нами вместе трудились замечательные люди, которые не жаловались на то, что приходится вкалывать с раннего утра до позднего вечера. Мы почти пять месяцев только то и делали, что ковырялись в земле. Ты ведь не хочешь, чтобы мы стали после всего этого рисковать своими жизнями?

Клара пристально посмотрела на Фабиана, но так и не нашлась, что ответить. В глубине души она понимала, что Пико и Фабиан правы, однако согласиться с этим означало бы признать свое поражение.

– И когда вы намереваетесь отсюда уехать? – срывающимся голосом спросила Клара.

– Я смогу ответить на этот вопрос только после того, как посоветуюсь с Ахмедом. А еще я хочу поговорить с несколькими своими друзьями из Парижа и с родителями. Банкиры всегда заранее знают, когда начнется та или иная война. А ты, Фабиан, переговори со своими знакомыми в Мадриде. Посмотрим, что они тебе скажут.

– Хорошо, мы позвоним всем им завтра. А сейчас давай еще пообщаемся с журналистами и отведаем тех замечательных барашков. Я умираю от голода.

Выглянув в оконце своей комнаты, Клара почти ничего не увидела. Луна куда-то спряталась, и было очень темно.

Уже некоторое время в лагере царила тишина. Все спали, и лишь Клару мучила бессонница. Ее сильно взволновал разговор с Пико и Фабианом, но еще больше она расстроилась, поговорив с Саламом Наджебом, врачом дедушки.

Наджеб не стал ничего скрывать от Клары: у ее дедушки недавно случился обморок, а результаты анализов ничего хорошего не предвещали. По мнению Наджеба, Танненберга нужно было поместить в стационарное отделение хорошей клиники.

Зайдя навестить дедушку, Клара удивилась тому, как сильно он сдал всего лишь за один день: его глаза запали, а дыхание стало прерывистым. Когда Клара сказала, что его необходимо перевезти в Багдад, а оттуда – в Каир, старик лишь отрицательно покачал головой. Нет, он не собирался уезжать отсюда до тех пор, пока археологи не найдут «Глиняную Библию». Клара не решилась ему сказать, что Пико и его коллеги уже подумывают об отъезде.

Стрелки на часах показывали три часа ночи, и было довольно холодно. Клара натянула свитер и на ощупь в темноте стала пробираться к комнате Фатимы. Та крепко спала и не проснулась даже тогда, когда Клара открыла в ее комнате окно, чтобы вылезти наружу.

Охранники Клары находились в коридоре и у главного входа в дом, а вот за окнами и задней дверью они не наблюдали.

Выпрыгнув из окна и подождав, пока успокоится часто бьющееся сердце, Клара вышла из лагеря, стараясь держаться в тени, и направилась к зиккурату. Ей было необходимо прикоснуться к древним глиняным кирпичам и почувствовать прохладу ночи, чтобы хоть немного успокоить свою растревоженную душу.

Охранники безмятежно спали, хотя Айед Сахади, наверное, убил бы их, если бы узнал, что кто-то сумел пересечь границу лагеря без их ведома. Впрочем, Клара ничего ему не собиралась рассказывать. Она нашла уголок, где можно было присесть, оставаясь незамеченной, и предалась размышлениям. Она чувствовала, что в ее жизни вскоре произойдут кардинальные изменения. Раньше все вокруг казалось надежным и безопасным, а теперь ее ждали горести и одиночество, и впервые в жизни она осознала, что еще никогда ни над чем серьезно не задумывалась. Она просто жила, ни о чем не заботясь, не видя и не слыша ничего, что противоречило бы ее эгоистическому отношению к жизни.

Да, она ничем не лучше Ахмеда, который получит деньги за то, что будет ее защищать. Однако она все-таки не была настолько лицемерной, как он, и поэтому считала, что ее не должны мучить угрызения совести.

Свернувшись калачиком на глиняном ложе, Клара yCHVи ее сны были продолжением мыслей о Шамасе.

26

Илия получил звание ум-ми-а и был теперь самым старшим среди служителей храма, принимавших участие в управлении близлежащими землями.

Местный царь решил распространить свою власть не только на Ур, но и на весь прилегающий регион. Он приказал построить в этом месте небольшой по размерам зиккурат, чтобы ученые мужи собирали и хранили в нем знания, полученные из различных источников, а также результаты своих, наблюдений за окружающей местностью, растениями и небом, и пытались с помощью этих знаний разгадать тайны мироздания.

Это утро было отмечено знаменательным событием: один из дуб-саров должен был получить звание сес-галъ.

Ядин, взор которого затуманился от старости, уже не мог различать людей, однако он все-таки пошел на торжественную церемонию и радостно смеялся, широко открывая свой уже почти беззубый рот. С некоторых пор жена Ядина – мать Шамаса – стала его глазами, и теперь она подробно рассказывала мужу обо всем, что происходило во время церемонии. Ядин сидел с гордо поднятой головой, довольный тем, как высоко взлетел его некогда непослушный сын.

Илия заранее продумал мельчайшие подробности церемонии, организованной в честь его любимого ученика. Шамас в свое время изрядно потрепал ему нервы, и Илии подчас лишь с большим трудом удавалось сдерживать гнев, вызванный упрямством Шамаса и дерзостью его вопросов.

От Шамаса никогда не удавалось отделаться примитивными ответами: он непременно хотел вникнуть в смысл того, что ему говорили, стремился понять логику ответа и никогда ничего не принимал на веру. Ему каждый раз нужно было во всем разобраться самому.

Илия в свое время с большим трудом убедил Шамаса не выказывать своего пренебрежения к официальным богам – по крайней мере, в присутствии других людей.

Еще когда Шамас был ребенком, дядя Авраам убедил его, что существует только один Бог и что все в этом мире создано по его воле. Илия 'объяснил Шамасу, что мир и в самом деле был создан по воле одного бога – Елохима, однако Шамас никак не хотел признать, что есть и другие боги.

Тем не менее с течением времени Шамас стал более уравновешенным человеком, его даже признали самым лучшим писцом, а в этот день ему должны были присвоить более высокое звание – сес-галь. Быть может, когда-нибудь он станет и ум-ми-а – наставником, потому что он уже и теперь обладал обширными знаниями, являвшимися результатом его постоянных наблюдений за окружающим миром, тяги к учебе и склонности подвергать сомнению даже самое очевидное.

Жена Шамаса Лия помогла мужу надеть тунику и проводила его ласковой улыбкой.

Затем под руководством Илии состоялась церемония присвоения Шамасу звания сес-галь. Однако Шамас во время церемонии то и дело мысленно переносился далеко-далеко отсюда – в земли, до которых от Ура были многие и многие дни пути.

Шамас думал об Аврааме, о том, что он станет в земле Ханаанской отцом множества народов, потому что уже и до Ура дошла весть о том, что у Авраама появилось потомство. Бог обещал ему это, и Бог сдержал свое слово.

Бог казался Шамасу существом непредсказуемым и капризным, и хотя Шамас всем своим сердцем верил в Господа, ему так и не удалось его понять. Он утешал себя тем, что он всего лишь обычный человек, появившийся на свет лишь благодаря тому, что Бог вдохнул в глину жизнь и тем самым создал людей.

Шамас упорно пытался понять логику сотворения мира, и ему иногда казалось, что у него от напряжения голова развалится на части. Бывали моменты, когда он чувствовал, что еще немного – и он сумеет постичь замысел Божий, однако затем все вдруг куда-то ускользало, и сознание заволакивала непроглядная пелена.

Хриплый голос Илии вернул Шамаса к действительности. Он вплоть до сего момента почти не слушал, что говорил его учитель, и не обращал внимания на писцов и священников, молившихся богине Нидабе.

Шамасу хотелось поскорее остаться с Илией наедине, чтобы сделать ему подарок, над которым он трудился в течение нескольких последних лет, стараясь показать все свое умение. Этот подарок представлял собой несколько глиняных табличек, на которых Шамас четкой и красивой клинописью изложил все, что когда-то рассказал ему Авраам: историю сотворения мира, то, как Бог прогневался на людей за их нечестивые поступки и как была разрушена Вавилонская башня и произошло смешение языков… Три красивые легенды были записаны на глиняных табличках. Шамас хотел, чтобы эти таблички заняли свое место в одном из помещений, где хранились другие истории и эпические повествования.

Когда наступил вечер, учитель и его ученик остались наедине, намереваясь поговорить по душам.

На голове Илии теперь не осталось ни единого волоса, ходил он, еле переставляя ноги, да и его ставшие белыми брови свидетельствовали о том, что он уже дожил до глубокой старости.

– Ты когда-нибудь станешь хорошим ум-ми-а, – сказал Илия Шамасу.

– Я доволен, что смог стать тем, кем являюсь сейчас. Мне очень повезло, что у меня есть возможность трудиться рядом с тобой, так как буквально каждый день я узнаю что-нибудь новое.

– Но этого тебе мало, ибо ты хочешь знать еще больше, намного больше. Сейчас ты пытаешься познать тайну бытия, но даже твой Бог вряд ли сможет ответить на все твои вопросы.

Шамас промолчал. Илия был прав: у него было гораздо больше вопросов, готовых в любой момент сорваться с языка, чем ответов у тех людей, которые его окружали.

– Ты уже давно стал взрослым, – продолжил Илия, – и тебе необходимо согласиться с тем, что существуют вопросы, на которые нет ответа, к какому бы богу ты ни взывал. Хорошо, что ты все-таки научился с уважением относиться к богам, потому что ты не один раз заставлял меня волноваться из-за того, что твоя дерзость могла дойти до ушей нашего правителя. Но тебя никто не выдал – даже те, кто тебя совсем не понимал.

– Однако ты, Илия, знаешь так же хорошо, как и я, что те боги, которые стоят в храме, – всего лишь куски глины.

– Да, это так, однако когда нам что-то нужно от богов, мы взываем отнюдь не к этим глиняным статуям. Мы взываем к их духу, хотя ты не хочешь этого признать, глиняные статуи являются лишь образами тех или иных богов, потому что трудно молиться пустоте. Да, трудно молиться богу, у которого нет лица и туловища и которого невозможно увидеть.

– Авраам говорил, что Бог создал людей по своему образу и подобию.

– Стало быть, этот Бог выглядит так же, как и мы? Он похож на тебя, на меня, на твоего отца? Если он создал нас по своему образу и подобию, то это значит, что мы можем создать и его образ из глины, чтобы взывать к нему в наших молитвах.

– Бог не сделан из глины.

– Я слышал, как ты говорил, что твой Бог находится везде. Стало быть, он находится и в этой глине, из которой он сделал людей.

Они уже много лет спорили об этом, хотя с годами их споры становились все менее ожесточенными. Сейчас они уже просто разговаривали, а не пытались, как раньше, навязать друг другу свое представление о божественном.

– Я принес тебе подарок, – сказал Шамас и тут же улыбнулся, увидев по лицу своего учителя, что тот удивился.

– Спасибо, однако самый лучший подарок для меня – то, что ты когда-то был моим учеником, а теперь я считаю тебя равным себе, потому что ты буквально каждый день заставляешь меня совершенствоваться, чтобы иметь возможность отвечать на твои вопросы.

Они оба засмеялись. Они уже давно относились друг к другу с искренним уважением, и каждый из них принимал другого таким, каким тот был, хотя при этом их отношения вовсе не были идеальными.

Шамас завел Илию в небольшое помещение, где любил работать, и протянул ему несколько глиняных табличек, завернутых в материю.

Илия бережно извлек из ткани одну из табличек и удивился тому, какими аккуратными были значки, нанесенные на глину его некогда самым непослушным учеником.

– Это история сотворения мира, я записал ее со слов Авраама. Мне хотелось, чтобы у тебя были такие таблички.

Илия взял из рук Шамаса сверток с табличками, и взгляд его затуманился от волнения.

– Ты мне так много рассказывал о легендах, поведанных тебе Авраамом…

– Теперь у тебя есть таблички с записанными на них легендами, услышанными мною от Авраама. Я сохранил то, что когда-то записал под его диктовку в Харране, однако моя рука тогда еще не была достаточно твердой, и ты к тому времени еще не сделал из меня настоящего писца, каким я стал позднее. А вот этими табличками ты, надеюсь, останешься доволен.

– Спасибо, Шамас, спасибо. Я буду хранить их до последнего дня своей жизни.

В тот вечер Лия особенно внимательно слушала рассказы своего мужа о том, что произошло за день, радуясь, что он стал важной персоной в иерархии служителей храма.

Много позднее, когда жена уснула, Шамас достал свои старые таблички, привезенные им из Харрана, и долго их разглядывал. Он вспоминал детство и юность, вспомнил, как он пас скот вместе со своим отцом и людьми из их рода. Он не испытывал тоски по прошлому, потому что его вполне устраивало настоящее, однако ему недоставало Авраама, с которым можно было бы поговорить о Боге. Даже для ближайших родственников Шамаса Господь был всего лишь одним из многих богов, а не единым и всемогущим. Просто этот Бог в их представлении был сильнее, чем все остальные. Шамас снова завернул старые таблички в материю и положил их на полку в маленьком помещении рядом с другими аккуратно разложенными табличками. Он невольно задумался над тем, что может случиться с этими табличками, когда он умрет. Его детей, как он уже хорошо понимал, не интересовал Бог, которого нельзя было увидеть.

– Шамас, проснись! Проснись!

В голосе Лии чувствовался страх. Шамас открыл глаза и приподнялся на ложе. Через окно в комнату пробивались первые лучи солнца.

– Что случилось?

– Тебя зовет Илия. Тебе нужно сейчас же идти в храм.

– Так рано? Он сказал, зачем?

– Нет. Юноша, которого прислали за тобой, всего лишь сообщил, что тебя ждет Илия.

Шамас тут же стал собираться, чтобы отправиться в храм. Его сильно обеспокоило то, что его учитель внезапно захотел его видеть.

Когда Шамас вошел в прямоугольный зал, где Илия ждал его в окружении других писцов, он понял, что произошло нечто ужасное.

– Шамас, повелитель Дворца хочет присвоить себе наши земли. Он не может смириться с тем, что наш храм процветает.

– А что конкретно ему от нас нужно?

– Он хочет забрать все, что у нас есть: пшеницу, фрукты, воду. Он хочет отнять у нас наши стада и все наше имущество. Он говорит, что в его землях не уродили фрукты и что ручьи там пересохли. Он хочет увеличить подати, которые получает от нас, потому что, по его мнению, мы отдаем ему слишком мало, учитывая то, что у нас есть.

– У нас в амбарах достаточно зерна для того, чтобы он не беспокоился из-за неурожая.

– Он и слышать ничего не хочет, а только требует, чтобы мы отдавали ему намного больше. По его мнению, у нас уж слишком много всякого добра, и он хочет им завладеть. Он – внук моего предшественника, предыдущего великого наставника, и считает, что у него есть право управлять не только Дворцом, но и нашим храмом. Он заявил, что является правителем этой области, а потому должен знать обо всем, что мы делаем, и именно ему надлежит решать, какая часть нашего добра должна идти в царскую казну, а какая – оставаться храму.

Сделав небольшую паузу, Илия продолжил:

– Я не хотел говорить с тобой об этом вчера, потому что вчерашний день был для тебя очень важным. Однако повелитель Дворца прислал мне свои требования несколько дней назад, и сегодня, еще до наступления рассвета, один из его воинов пришел за моим ответом. Я думал, что мы сможем продолжить переговоры, что повелителя удастся переубедить, однако я ошибся.

– А если мы не выполним его требований?

– Тогда нас убьют, наши земли засыплют солью, а наши ям бары разграбят… – страдальческим тоном сказал Илия. – И что же нам делать?

Писцы опечаленно молчали, со страхом думая о том, чем может закончиться противостояние с энси.[12] Некоторые смотрели на Шамаса, надеясь, что, благодаря своему изобретательному уму он придумает какой-нибудь выход из создавшегося положения.

– Мы мирные люди и не умеем сражаться, – сказал Илия.

– Мы могли бы попросить о помощи царя Ура, – предложил Шамас. – Он могущественный правитель, и наш энси не пойдет против него.

Они решили послать гонца в Ур, чтобы попросить царя о покровительстве. Илия поручил молодому писцу доставить прошение, и тот тут же отправился в путь. Все думали об одном: сжалится ли над ними царь?

Цари – люди капризные, и логика их мышления не всегда понятна простым смертным. Поэтому царь Ура, чего доброго, мог запросить за свое покровительство еще большую цену, чем требовал от храма местный энси.

Солнце уже высоко поднялось над желтоватыми землями, раскинувшимися вокруг Сафрана, когда вдруг раздался вопль, который заглушил бы даже крики базарных торговцев.

Илия и Шамас переглянулись: они понимали, что подобный вопль может быть предзнаменованием лишь смерти и разрушений.

Все писцы бросились к дверям храма, в которые снаружи уже ломились вооруженные воины.

Вскоре на всю округу стали слышны стенания женщин, перекрывавшие треск языков пламени, а также крики воинов и пытающихся дать им отпор служителей храма.

Шамас понимал, что они уже ничего не смогут сделать, и оставалось лишь временно покориться превосходящим силам противника – так наклоняется под порывом ветра и затем снова выпрямляется растущий на берегу Евфрата тростник. Однако инстинкт оказался сильнее разума, и он бросился в схваткувоинами, хотя Илия и пытался его удержать.

Шамас понимал, что его усилия ни к чему не приведут, но он просто не смог смириться с такой вопиющей несправедливостью.

Сколько времени он бился с воинами энси? Может, секунды, а может, и несколько часов. Так или иначе, теперь он лежал на полу и чувствовал себя совершенно обессилевшим и не мог собраться с мыслями.

«Никто из людей не вечен, даже цари. Когда-нибудь служители этого храма снова будут жить в мире – возделывать поля, пасти стада и управлять имуществом других людей, верящих в порядочность писцов. Эти служители, как и мы, будут трудиться с раннего утра ради того, чтобы в общине царили справедливость и порядок», – подумал Шамас, чувствуя, как его куда-то волочит по полу воин, с которым он только что бился лицом к лицу.

Затем Шамас увидел своего учителя Илию. Тот распростерся на полу, и на голове у него зияла рана, из которой тонкой струйкой вытекала кровь. Слева и справа от него лежали мертвые писцы и другие служители храма, осмелившиеся оборонять это здание, в котором еще совсем недавно их жизнь текла спокойно и безмятежно.

У Шамаса сильно болела голова, все тело словно окаменело, и он едва мог шевелить пальцами рук. Кроме того, у него все расплывалось перед глазами.

«Я умру так же, как и мои товарищи? А может, я уже мертвый?»

Однако затем он подумал, что вряд ли мертвый может чувствовать такую сильную боль, и, стало быть, в нем еще теплится жизнь. А Лия? Сумела ли выжить Лия?

Волочивший Шамаса по полу воин ударил его ногой в лицо и затем бросил на груду трупов. Похоже, воин посчитал его мертвым, что было неудивительно: Шамас и в самом деле уже почти не дышал.

Он не хотел умирать, но не знал, как можно было избежать смерти. Почему Бог решил, что его конец должен наступить именно сейчас? Он вдруг понял, что улыбается. Илия, наверное, попрекнул бы его за то, что в такой трагический момент ему вдруг взбрело в голову задавать вопросы, причем не кому-нибудь, а Богу. Но может, его товарищи перед смертью тоже обращались к Мардуку?

Если бы радом был Авраам, Шамас спросил бы у него, почему Бог спокойно смотрит на то, как его творения умирают насильственной смертью, испытывая страшные муки. Неужели Богу нужно, чтобы они умерли именно так? Шамас не знал, открыты были его глаза или закрыты, потому что он все равно уже ничего не видел. Жизнь уходила из него, уходила по воле другого, незнакомого ему человека. Все происходящее вдруг показалось ему абсурдом. Где же Бог? Увидит ли Шамас его сейчас, расставаясь с жизнью? И вдруг он вздрогнул: ему послышался голос Авраама – он просил Шамаса сохранить веру в Бога. Затем то место, где он лежал осветил луч белого света, и Шамас почувствовал, как чья-то крепкая рука ухватилась за его руку и помогла ему подняться. Он перестал ощущать боль и понял, что сливается с Вечностью.

27

– Клара! Да, это она!

Голос Миранды вырвал Клару из глубокого сна, в котором ей привиделся Шамас. Она почувствовала сильную боль в груди, и ей стало трудно дышать. У нее болело буквально все тело, и она осознала, что физически неспособна ответить Миранде, с беспокойством смотревшей на нее.

Даниель положил свою видеокамеру возле груды глиняных кирпичей и, подойдя ближе, склонился над Кларой, которая еле заметно дрожала.

– Вы себя нормально чувствуете?

Солдаты поспешно подошли посмотреть, с кем это разговаривают журналисты, и не на шутку перепугались, увидев, что Клара лежит, скрючившись, на песке и смотрит куда-то в пустоту, как будто ее мысли витают далеко-далеко отсюда.

Командир воинского подразделения что-то крикнул своим подчиненным, и один из них тут же куда-то побежал – по-видимому, за одеялом.

Клара по-прежнему лежала неподвижно, и на какой-то миг даже показалось, что она полностью парализована. Она не знал по какой причине, но у нее совершенно пропал голос, а ноги и руки абсолютно не слушались.

Она почувствовала, как Даниель подсунул ей руку под голову и помог приподняться. Затем он дал ей попить воды.

Миранда стала озабоченно щупать ее пульс. Стоявший рядом офицер с ужасом смотрел на происходящее: если бы с этой женщиной что-то случилось, виноватым оказался бы он.

– Пульс у нее очень слабый, но, по-моему, она в порядке, сказала Миранда. – На ней не видно никаких ран.

– Нужно доставить ее в лагерь и показать врачу, – предложил Даниель.

В этот момент прибежал солдат с одеялом, и Даниель укутал им Клару. Она почувствовала, как ее тело постепенно теплеет.

– Со мной все нормально, – еле слышно прошептала она. – Мне жаль, что так получилось. Я и не заметила, как заснула.

– Еще немного, и вы совсем замерзли бы, – сказал Даниель. – Как вам вообще пришло в голову улечься прямо на землю?

Клара посмотрела на Даниеля и пожала плечами. Она не знала, что ему ответить. А может, и знала, однако при данных обстоятельствах ее ответ показался бы уж слишком запутанным.

– Мы отведем вас в лагерь, – заявила Миранда.

– Нет, нет… Пожалуйста! Вы напугаете моего дедушку, – еле выдавила из себя Клара. – Со мной все в порядке.

– Ну, тогда мы сделаем кофе, чтобы вы согрелись. Майор, вы не могли бы организовать нам кофе?

Вопрос Миранды прозвучал скорее как приказ, и немного растерявшийся офицер беспрекословно подчинился. Через несколько минут Клара сидела вместе с Мирандой и Даниелем в палатке, служившей столовой солдатам, которые охраняли зону раскопок. От кофе кровь снова прихлынула к лицу Клары, и к ней наконец полностью вернулась способность говорить.

– Так что же с вами произошло? – поинтересовалась Миранда.

– Я пошла побродить по зоне раскопок. Я люблю это делать потому что мне так лучше думается. А затем я там уснула. Вот и все.

– Вам нужно быть более осмотрительной. Здесь ночью довольно холодно.

Покровительственным тон Дан пели заставил Клару улыбнуться.

– Не переживайте. Я могла заработать насморк, но не более того. Только, пожалуйста, ничего никому не рассказывайте. Я… в общем. мне нравится бродить ночью одной: ничто не мешает думать. Однако мне трудно уединиться, потому что мой дедушка опасается, что со мной может что-нибудь случиться… Кроме того, из-за сложной политической ситуации здесь у нас полно солдат, поэтому я попыталась выскользнуть из лагеря так, чтобы никто этого не заметил.

– Вам не нужно перед нами оправдываться, – сказал Даниель. – Мы просто очень удивились, когда увидели, что вы лежите прямо на земле.

– Я как-то незаметно для себя уснула, наверно, из-за усталости – мы ведь работаем от зари до зари…

– А мы хотели поснимать территорию раскопок на рассвете чтобы наш репортаж хоть чем-то отличался от репортажей наших коллег, – пояснила Миранда. – По правде говоря, здесь очень красиво.

– И если с вами теперь действительно все в порядке, я пойду поснимаю, пока еще не взошло солнце, – заявил Даниель. – А ты, Миранда, можешь остаться с Кларой.

Миранда и Клара остались вдвоем. Миранда не стала отказываться от предложения, сделанного ее коллегой, потому что Клара вызывала у нее искренний интерес: в этой женщине было что-то особенное, хотя Миранда никак не могла понять, что именно ее заинтересовало.

– Вы живете в Ираке, но совсем не похожи на иракских женщин, – сказала Миранда, намереваясь разговорить Клару.

– Это моя родина, и… В общем, никто из местных не сказал бы, что я не похожа на иракскую женщину.

– У вас голубые глаза, да и цвет вашей кожи… Вы сильно отличаетесь от ваших соотечественниц.

– Мои бабушка и дедушка родом из разных стран. Я, так сказать, метиска.

Миранда тут же почувствовала прилив симпатии к Кларе: между ними двумя было кое-что общее, так как и Миранда были «метиской».

– Да! Этим и объясняется, почему у вас необычные для здешних мест глаза и цвет кожи. Скажите мне, а как вам здесь живется?

Вопрос Миранды застал Клару врасплох, и она невольно насторожилась, опасаясь, что ей будет не так-то просто отделаться от этой журналистки.

– Что вы имеете в виду?

– Вам, как женщине образованной и чувствительной, наверное, тяжело жить в условиях существующего в Ираке режима.

– Я никогда не совала нос в политику, она меня просто не интересует, – сухо ответила Клара.

Миранда сердито посмотрела на собеседницу и подумала, что эта женщина не такой уж симпатичный человек, как ей поначалу показалось.

– Политика касается нас всех. Хотя некоторые люди и говорят, что она их не интересует, они не могут полностью от нее отгородиться.

– Я всю свою жизнь занималась только учебой, и ничем больше.

– Однако кроме учебы вы, наверное, все же интересовались и тем, что происходит вокруг вас, – раздраженно сказала Миранда.

– Я скажу вам, что было вокруг меня: одно из немногих на Востоке светское общество с набиравшим силу средним классом, а еще определенный уровень благополучия и спокойная жизнь для большинства иракцев. Но когда началась блокада, все рухнуло.

– Но здесь неплохо жилось тем, кто был лоялен к существующему режиму. А что вы мне скажете о пропавших без вести, об убитых, о массовом истреблении курдов, обо всех других зверствах, творимых режимом Саддама Хусейна?

– А что вы мне скажете о поддержке Соединенными Штатами Пиночета и аргентинской хунты? А о поддержке ими Саддама до тех пор, пока он их устраивал? Может, они станут бомбить все страны, которые не соответствуют их стандартам? Могу вас заверить: они и пальцем не тронут ни Саудовскую Аравию, ни Объединенные Арабские Эмираты, ни Китай, ни Корею. Я уже по гордо сыта двуличной моралью Запада.

– Я тоже, и буду – в пику этой морали – во всеуслышание говорить то, что думаю. А в вашей стране – самая что ни на есть гнусная диктатура.

– Вам следовало бы осторожнее высказывать свое мнение.

– А что, вы на меня донесете? – с иронией спросила Миранда.

– Я вовсе не собираюсь этого делать. Что за вздор!

– Я не оправдываю войну с вашей страной, я против этой войны, однако я хочу, чтобы иракцы освободились от Саддама Хусейна.

– А если они этого не хотят?

– Не будьте такой циничной, вы ведь прекрасно знаете, что они просто не в состоянии это сделать.

– Этой страной должна управлять твердая рука.

– Какое пренебрежение к соотечественникам!

– Это вовсе не пренебрежение, я действительно считаю, что так должно быть. Если бы Ираком не правил Саддам, то правил бы кто-нибудь другой, потому что без твердой руки наша страна просто развалилась бы. Такова объективная реальность.

– А права человека, демократия, свобода, солидарность… Эти понятия для вас хоть что-нибудь значат?

– То же, что и для вас, однако нельзя забывать, что мы находимся на Востоке. Было бы ошибкой пытаться подогнать нас под ваши мерки.

– Права человека универсальны – что здесь, что в Пернамбуку.[13]

– Вы плохо знаете арабов.

– Я считаю, что свобода и человеческое достоинство не зависят от того, где тот или иной человек родился.

– Вот и прекрасно. Я больше не собираюсь с вами спорить. Вы пытаетесь смотреть на Ирак через призму своего мировоззрения, и это мешает вам увидеть правду.

– Когда я год назад приезжала сюда, познакомилась с одним из журналистов местного радио. Затем через несколько месяцев я снова приехала в Ирак и позвонила этому журналисту, но в его доме никто не взял трубку. Тогда я обратилась на его радиостанцию, и там мне ответили, что он «исчез»: к ним на радиостанцию как-то раз пришли сотрудники Мухабарат и увели его. С тех пор его никто не видел. Его жена продала все, что у нее было, так как ей сказали, что можно подкупить одного чиновника, и он сообщит, где находится ее муж. Она продала дом, машину, прочее имущество и передала деньги некоему посреднику, оказавшемуся настоящим мерзавцем, потому что он, как только получил деньги, тут же написал на эту женщину донос. Вскоре она тоже исчезла. Их дети теперь живут у своей бабушки.

Клара лишь пожала плечами: она не знала, что на это можно было ответить. Когда ей рассказывали о подобных случаях, она предпочитала помалкивать. Ей в Ираке жилось неплохо – это единственное, что она могла по этому поводу сказать. Это и еще то, что ее всегда хорошо принимали во дворце Саддама. Нет, она не станет осуждать Саддама Хусейна: ее дедушка не позволил бы ей этого делать, да и сама она отнюдь не горела желанием поносить существующий режим.

– Вы прекрасно знаете: то, что я рассказала, – не выдумка, – заявила Миранда.

Упорное молчание Клары начинало ее раздражать.

– Востоку нужна революция, причем настоящая революция, которая покончит с преступными правителями и со средневековыми режимами, пренебрегающими правами человека? – запальчиво сказала Миранда. – Как только люди на Востоке поймут, что их общество поражено раковой опухолью, и решатся ее удалить, Восток сразу же превратится в могучую силу.

– И вы думаете, что это здесь кому-то нужно? – спросила ироническим тоном Клара.

– Конечно нет. Местные заправилы предпочитают, чтобы люди на Востоке по-прежнему были порабощены своими коррумпированными правителями и верили, что источник всех их бед – Запад, люди другой веры, и что единственный выход – это перебить иноверцев. Вашу правящую элиту устраивает невежественный народ, ведь так легче использовать его в своих целях. Но хуже всего то, что такие люди, как вы, бездействуют стоят в сторонке и стараются не замечать того, что происходит вокруг, потому что им самим живется хорошо.

– А вот лично вы на чьей стороне? – спросила Клара.

– Я? Я вам уже говорила, что отнюдь не поддерживаю Буша и его планы развязать войну в Ираке. Однако я не принадлежу и к тем салонным прогрессистам, которые имеются и здесь на Востоке. Они считают, что политически корректно придерживаться той точки зрения, что все мусульманское – замечательно и что нужно уважать особенности и традиции Востока. Я не уважаю никого, кто не соблюдает принципы, изложенные в Декларации прав человека, а в этой части мира их никто не соблюдает.

– Вы противоречите сама себе.

– Ошибаетесь. Простоя, по местным понятиям, – политически некорректная особа.

– Ив говорит то же самое… – пробормотала Клара.

– Ив? А-а, профессор Пико! Он мне показался замечательным человеком.

– Да, хотя у него есть свои странности.

Клара взглянула на Миранду и вдруг поняла, что Пико вдруг заторопился уезжать не только из-за надвигающейся войны, но и из-за тоски по чему-то такому, о чем ему, как теперь стало ясно Кларе, напомнила эта журналистка.

Археологические экспедиции редко длились так подолгу не прерываясь. Во всяком случае, обычно участники экспедиций имели возможность на какое-то время уехать, а затем вернуться. В этот раз археологи почти пять месяцев безвылазно торчали в Сафране, что для Пико и его друзей было, конечно же, слишком большим сроком.

– Вы… очень своеобразная женщина, – сказала Миранда.

– Я? Почему это? Я всего лишь археолог и убеждена в том, что где-то здесь под землей находится «Глиняная Библия».

– Марта Гомес сказала мне, что нельзя быть уверенным даже в том, что праотец Авраам и в самом деле существовал.

– Если мы найдем эти таблички, это станет подтверждением того, что Авраам – не просто персонаж из легенды. Лично я абсолютно уверена, что он действительно существовал, что он отправился из Ура в Ханаан. Но что-то заставило его стать монотеистом, и с тех пор он повсюду, где бы ни находился, рассказывал людям о Боге Едином. Именно поэтому нам необходимо найти эти таблички, в которых писец Шамас записал со слов Авраама его представления о том, как был создан мир.

– Любопытно, что после вашего выступления на археологическом конгрессе в Риме никто из высших церковных иерархов не попытался связаться с вами, чтобы хотя бы взглянуть на имеющиеся у вас две таблички.

– Да, никто из них этого не сделал, но я на это и не рассчитывала. Церковь ведь не подвергает ни малейшему сомнению реальность существования упомянутых в Библии праотцев. Если мы найдем эти таблички, это будет на руку Церкви, а если нет, то церковники не очень-то расстроятся, потому что устои религии не будут поколеблены.

– А этот священник, Джиан Мария, он-то зачем сюда приехал?

– Он просто нам помогает, не более того. Он хороший человек и очень трудолюбивый.

– Но ведь он – священник, и здесь ему вроде бы не место.

– А кто вам сказал, что священник не может интересоваться археологией? Джиан Мария – специалист по мертвым языкам, и поэтому его вклад в работу нашей экспедиции очень существенный.

– Что вы будете делать, когда Пико и его люди уедут?

– Я буду продолжать раскопки.

– Бомбы не выбирают, на кого падать.

Клара пожала плечами. Грозящая ее стране война казалась ей бессмысленной. Во всяком случае, эта война не имела никакого отношения к Кларе.

Тишину утра нарушил шум подъезжающих джипов: постепенно начинали подтягиваться археологи. Один из автомобилей остановился прямо возле палатки, в которой находились Клара и Миранда. Из автомобиля выпрыгнул Айед Сахади и, будучи не в состоянии сдержать свой гнев, обрушился на Клару.

– Вы опять играете с нами в кошки-мышки! Ваш дедушка приказал избить тех людей, которые вас охраняли, а меня… Я даже не знаю, что ожидает меня. Вам что, нравится причинять страдание другим людям?

– Как вы смеете так со мной разговаривать?

Миранда с любопытством наблюдала за этой сценой. Bряд ли мог вести себя так обычный бригадир рабочих, как представили Миранде накануне Сахади. Этот человек больше походил на военного. Впрочем, в стране Саддама было много людей в погонах.

Клара и Айед Сахади с бешенством смотрели друг на друга как будто были готовы вцепиться друг другу в глотку. Бесконечно долго текли секунды. Наконец Айед Сахади глубоко вздохнул и взял себя в руки.

– Садитесь в автомобиль. Ваш дедушка хочет немедленно вас видеть.

Сахади вышел из палатки и сел за руль автомобиля, ожидая что Клара последует за ним.

Клара медленно допила кофе и посмотрела на Миранду.

– Ну ладно, увидимся позже.

– По приказу вашего дедушки избивают людей?

Вопрос Миранды застал Клару врасплох. Для нее было вполне естественно, что дедушка поступает так, как считает нужным, и она с детства привыкла к тому, что он время от времени приказывал избить того или иного человека, нарушившего установленные им правила.

– Не обращайте внимания на Айеда. Он вечно все преувеличивает.

Она вышла из палатки, проклиная про себя Сахади, выставившего ее дедушку перед этой журналисткой в таком неприглядном виде. Ей оставалось только надеяться, что оплошность Айеда не возымеет никаких последствий. А если возымеет, она сама прикажет, чтобы его хорошенько отдубасили. Да, именно так: чтобы его били до тех пор, пока он не попросит пощады.

Миранда задумчиво посмотрела вслед Кларе. Она не поверила Кларе и нисколько не сомневалась в том, что Айед Сахади сказал правду. Поразмыслив, она решила отправиться в лагерь, чтобы попытаться познакомиться с дедушкой Клары и, если получится, не допустить, чтобы кого-то избили. Миранда содрогнулась уже от одной мысли о том, что кто-либо – неважно, кто – может подвергнуться такому варварскому наказанию.

Клара выходила из джипа, когда Салам Наджеб – врач дедушки – вышел из дома, в котором разместили Танненберга.

– Я хочу с вами поговорить.

– А что случилось? – встревоженно спросила Клара.

– Вашему дедушке становится все хуже и хуже. Нам необходимо перевезти его в Каир, потому что здесь… потому что здесь он умрет.

– То есть, вы сами ничем не можете ему помочь?

– Я, конечно, могу сделать ему операцию, однако здесь нет всех необходимых инструментов и оборудования, а потому слишком велика вероятность того, что он может во время операции умереть.

– А для чего тогда нужна операционная и этот полевой госпиталь, который здесь развернули по распоряжению моего дедушки?

– Они предназначены для крайнего случая… Однако состояние вашего дедушки настолько ухудшилось, что он может не выдержать операции.

– Вы просто не хотите брать на себя ответственность, да?

– Да, не хочу. Это было бы глупостью. У него раковая опухоль печени с метастазами в другие органы. Делать столь сложную операцию здесь, в какой-то захолустной пыльной деревушке… Бессмысленно на что-то надеяться. Впрочем, решайте сами.

Клара ничего ему не ответила и вошла в дом. Фатима – вся в слезах – ждала ее у двери комнаты дедушки.

– Девочка моя, хозяину стало еще хуже.

– Я знаю, только не надо причитать. Он этого очень не любит, да и я тоже.

Клара легонько отстранила Фатиму и вошла в полутемную комнату. Возле кровати, на которой лежал дедушка, сидела медсестра Самира.

– Клара? – голос Альфреда Танненберга был еле слышен.

– Да, дедушка, это я.

– Мне нужно было приказать отколошматить и тебя.

– Извини. Я не хотела тебя пугать.

– Однако ты это сделала. Если бы с тобой что-нибудь случилось… Тогда они все расстались бы с жизнью. Клянусь, что приказал бы всех убить.

– Успокойся, дедушка, успокойся. Как ты себя чувствуешь?

– Я умираю.

– Не говори глупостей! Ты не умрешь – тем более сейчас когда мы вот-вот найдем «Глиняную Библию».

– Пико хочет отсюда уехать.

– Откуда ты это знаешь?

– Я знаю все, что здесь происходит.

– Не переживай, у нас достаточно времени для того, чтобы успеть найти эти таблички. Если Пико уедет, мы будем продолжать раскопки самостоятельно.

– Я приказал вызвать сюда Ахмеда.

– А он приедет?

– Приедет, никуда он не денется. Ему необходимо отчитаться передо мной о том, как проходит наша операция. А еще нам нужно обсудить кое-какие детали твоего отъезда отсюда.

– Я никуда не поеду!

– Ты сделаешь то, что я тебе скажу! Здесь нельзя оставаться ни тебе, ни мне! Если я умру до твоего отъезда, мне будет абсолютно все равно, где ты меня похоронишь. Если же будет теплиться хоть какая-то надежда выжить, я уцеплюсь за нее обеими руками и не допущу, чтобы мы погибли под американскими бомбами. Поэтому либо мы оба уедем отсюда в Каир, либо ты уедешь вместе с Пико.

– Вместе с Пико? Почему?

– Потому что я так решил. А теперь оставь меня: мне нужно отдохнуть и еще кое о чем подумать. Сегодня под вечер приедет Ясир, и я хочу предстать перед ним бодрым и уверенным в себе. Ясир вес еще меня боится, но если он увидит, что я, слабый и немощный, распростерт на этой кровати, наверняка попытается меня прикончить.

Клара поцеловала дедушку в лоб и вышла из комнаты. Она не стала рассказывать ему о том, как непочтительно разговаривал с ней Айед Сахади, чтобы не расстроить его еще больше. Дедушка был прав: ему необходимо быть бодрым и здоровым – по крайней мере, казаться таким – и она постарается ему в этом помочь.

Клара зашла к Саламу Наджебу в импровизированный полевой госпиталь, который был размещен прямо возле дома, где находился дедушка. Врач отработанными движениями раскладывал в операционной инструменты.

– Мой дедушка должен жить.

– Мы все хотим жить.

– Вы не должны допустить, чтобы он умер. Сделайте все, что для этого нужно.

– Если бы мы находились в Каире, у нас еще могло бы что-нибудь получиться.

– Мы находимся здесь, и именно здесь вы должны выполнять свою работу. Мы вам за это платим большие деньги, а потому соизвольте сделать так, чтобы он выжил.

– Я не Аллах.

– Конечно, вы не Аллах, но вам наверняка известно, каким образом можно продлить жизнь безнадежно больному старику. Сделайте так, чтобы дедушка не ощущал боли, чтобы он взбодрился и чтобы со стороны казалось, что он прекрасно себя чувствует. Может, мы и вернемся в Каир, но пока находимся здесь, мой дедушка должен выглядеть таким же бодрым, каким он был раньше.

– Это невозможно.

– Ну так сделайте невозможное.

– То, о чем вы меня просите, возможно лишь в одном случае: если ввести ему соответствующие препараты. Но в конечном счете они могут приблизить его кончину.

– Делайте то, что я вам сказала.

Ледяной тон Клары не оставлял места для каких-либо сомнений. Салам Наджеб смотрел на эту давно знакомую ему женщину, однако вместо привлекательного лица он видел перед собой отталкивающую физиономию, надменную ухмылку и затуманившийся взгляд. Клара теперь очень напоминала своего дедушку, можно сказать, была его копией.

В нескольких метрах от входа в операционную стояла н курила Миранда. Увидев Клару, выходившую из палатки, она туг же направилась к ней.

– Мне хотелось бы увидеться с вашим дедушкой.

– Он никого не принимает, – холодно отрезала Клара.

– Почему?

– Потому что он уже старый человек, у которого не все в порядке со здоровьем, и меньше всего на свете ему сейчас хочется разговаривать с журналистами.

Клара вошла в дом и быстро закрыла за собой дверь, чтобы Миранде не удалось прошмыгнуть за ней внутрь. Затем она упала на свою кровать и начала плакать. Ей просто необходимо было выплакаться.

Когда через полчаса Фатима вошла в ее комнату, она увидела, что глаза у Клары покраснели, а губы слегка дрожат.

– Девочка моя, ты должна быть сильной.

– Я сильная, не переживай.

– Сегодня приедет Ясир. Тебе нужно убедить доктора в том, что твой дедушка должен хорошо выглядеть.

– Он будет хорошо выглядеть.

– Мужчины уважают только силу.

– До тех пор, пока мой дедушка жив, никто не перестанет его уважать.

– Так и должно быть. Скажи мне, куда ты сейчас собралась?

– Журналисты уезжают в полдень, и нам нужно их проводить. А еще я хочу поговорить с Пико и подготовиться к приезду Ясира.

Фатима почувствовала, что Клара за последний час стала более жестким и суровым человеком. И в самом деле, старая служанка видела теперь в глазах своей госпожи жестокость и решительность, столь свойственные дедушке Клары, и подумала, что в этой женщине, похоже, под влиянием кого-то или чего-то вдруг проснулось все то самое жуткое, что изначально было присуще представителям семейства Танненберг.

Ив Пико разговаривал с журналистами. От Клары не ускользнуло, какими взглядами он обменивался с Мирандой.

«Они друг другу нравятся, – подумала Клара. – Чувствуют взаимное влечение и даже не скрывают этого. Именно поэтому он хочет уехать отсюда поскорее. Здесь ему уже до смерти надоело. Она уедет, и он вскоре отправится вслед за ней».

В разговоре участвовали также Фабиан Тудела и Марта Гомес, а еше Джиан Мария и Лайон Дойль.

– Привет! – обратилась Клара к присутствующим как можно более беспечным тоном. – А почему вы не работаете?

Марта искоса взглянула на Клару, заметив при этом, что у той заплаканные глаза.

– Мы прощаемся с нашими друзьями, – ответил Фабиан.

– Надеюсь, вам было интересно посмотреть на то, чем мы здесь занимаемся, – сказала Клара, не обращаясь ни к кому конкретно.

Журналисты согласно загалдели и стали благодарить за оказанный им радушный прием, а затем заговорили о всякой ерунде. Клара чувствовала, что на нее то и дело бросают взгляды Миранда и Марта. Перед тем как прийти сюда, она нанесла специальный крем вокруг глаз, чтобы скрыть следы слез, однако эти две женщины, похоже, догадались, что она совсем недавно плакала.

Кларе показалось, что прошла целая вечность, прежде чем журналисты наконец стали садиться в вертолеты. Фабиан был явно огорчен их отъездом, и это еще больше разозлило Клару.

Перед посадкой в вертолет к Кларе подошла Миранда, и они пристально посмотрели друг другу в глаза. Это была своего рода немая дуэль, правда, она осталась незамеченной для всех, кроме, пожалуй, внимательно наблюдавшей за ними Марты.

– Была рада с вами познакомиться, – сказала Миранда. – Надеюсь, мы еще увидимся. Вы ведь, наверное, рано или поздно возвратитесь в Багдад. Я не уеду оттуда, пока будут продолжаться военные действия, если, конечно, меня не убьют.

– Вы останетесь в Багдаде? – удивилась Клара.

– Да, многие журналисты собираются там остаться.

– Но зачем?

Но ведь кто-то должен рассказывать о том, что происходит. Единственный способ воспрепятствовать ужасам войны – это подробно рассказывать о них. Если мы, журналисты, уедем будет еще хуже.

– Хуже для кого?

– Для всех. Выйдите из своего замка, оглянитесь по сторонам – и тогда вы это поймете.

– Пожалуйста, читайте свои проповеди другим! Мне не нравится, когда со мной пытаются разговаривать, демонстрируя свое превосходство.

– Извините, я не хотела вас обидеть.

– Счастливого пути.

– Я вас увижу в Багдаде?

– Кто знает…

К Миранде подошел Пико. Засмеявшись, он шутя потянул ее прочь от уже готового взлететь вертолета:

– Оставайся с нами, пока мы будем здесь!

– Неплохая мысль, однако, боюсь, мои работодатели этого не поймут.

Они поцеловали друг друга в щеку, и он помог ей забраться в вертолет. Затем Пико вскинул руку и так и стоял с поднятой рукой, глядя вслед улетающему вертолету, пока тот не скрылся за горизонтом.

– Похоже, вы нашли общий язык с Мирандой, – недовольно сказала Клара.

– Да, она замечательная женщина. Я рад был с ней познакомиться и надеюсь встретиться с ней где-нибудь еще.

– Она останется в Багдаде.

– Я это знаю. Она такая же сумасбродка, как и вы. И Миранда, и вы преданы идее и готовы рисковать своей жизнью ради благого дела.

– У нас с ней нет ничего общего, – заявила Клара, еще больше разозлившись.

– Ничего, кроме сумасбродства. Впрочем, оно свойственно всем женщинам.

– Оставьте нас, женщин, в покое, – сказала, внезапно засмеявшись, Клара.

– Ладно, пойдемте работать, – предложил Фабиан. – Эти журналисты и так нас надолго отвлекли. Пока мы все еще здесь, надо работать.

– Фабиан прав, – сказала Марта. – Кстати, Ив, ты уже поговорил с Багдадом?

– Да. Ахмед скоро приедет сюда. Думаю, он будет здесь сегодня, ближе к вечеру. Так что давайте подождем, узнаем, что он нам скажет, а затем уже будем принимать решение. Но поскольку мы, так или иначе, скоро уедем, я попрошу Лайона Дойля сфотографировать все, что мы нашли, а также те места, где эти предметы были найдены. Я хочу, чтобы он тщательно все снял, потому что, если сюда заявятся мальчики Дяди Сэма и начнут сбрасывать бомбы, здесь все будет уничтожено. Мне нужны не только фотографии, но и видеозапись. Надеюсь, Лайон в состоянии ее сделать.

– Ив, как обычно, все предусмотрел. – Фабиан усмехнулся.

– Дело не в том, все я предусмотрел или не все, а в том, что, по моему мнению, пришло время выбираться отсюда, и я хочу, чтобы мы были готовы к внезапному отъезду.

– Хорошо, Ив. Лайон, кстати, неплохой специалист. По крайней мере, его фоторепортаж для журнала «Научная археология» был очень хорошим.

– И ты, Марта, на его фотографиях получилась очень красивой, – заметил Пико.

– Мне хотелось бы обсудить план предстоящих работ, – сказала Клара. – И на тот случай, если вы останетесь, и на тот случай, если вы уедете.

– Основной объем работ уже выполнен. Единственное, что нам еще осталось сделать, – так это найти «Глиняную Библию». А вообще мы можем гордиться результатами: храм, более двухсот хорошо сохранившихся глиняных табличек, кое-какая керамика, статуи… Эта экспедиция уже увенчалась успехом, и я отнюдь не жалею, что сюда приехал. Марта, Фабиан, а вы?

Ты и сам знаешь, что мы тоже не жалеем, – отозвался Фабиан. – Работа в таких условиях – это бесценный жизненный опыт. Мне кажется, что мы постепенно превратились в землеройные механизмы, и лишь приезд журналистов напомнил нам, что есть и другая жизнь. Я не могу сказать, что рвусь продолжать раскопки, однако признаюсь: мне не очень хочется возвращаться домой. А тебе, Марта?

– Я, Фабиан, хоть и соскучилась по хорошей ванне, все же должна тебе признаться, что мне не хочется уезжать, так и не найдя «Глиняную Библию».

Клара с благодарностью посмотрела на Марту. Она уже давно с уважением относилась к этой волевой женщине, умевшей заставить прислушаться к себе кого угодно, в том числе и Пико.

– Мы искали красивую легенду, а столкнулись с суровой действительностью, – заявил Фабиан. – Может, хватит?

– Мы искали «Глиняную Библию» и нашли древний храм, – сказала Марта. – Это уже неплохо, но… Но я хотела бы задержаться здесь еще на некоторое время.

– Задержаться можно, однако американцы вот-вот начнут бомбардировки, – возразил Пико. – Ты об этом знаешь, как и мы все, и мне отнюдь не хочется, чтобы мы так сильно рисковали. Мы привезли сюда целую толпу людей, в том числе и студентов, у которых еще все впереди, и мы не можем просить их рисковать своими жизнями ради того, чтобы можно было продолжать раскопки в надежде найти какие-то там таблички.

– Ив, я понимаю, что ты прав, однако, если говорить начистоту, мне хотелось бы остаться, – сказала Марта.

– Это было бы глупостью, – вмешался Фабиан. – Ты прекрасно знаешь, что если начнется война, то на археологической экспедиции можно будет поставить крест. Мужчин-иракцев, которые работают на раскопках, призовут в армию, а остальные жители начнут действовать по принципу «спасайся, кто может».

– Я это знаю, Фабиан, знаю. И понимаю, что мною руководят эмоции. Если уж возвращаться домой, то всем вместе. Я вовсе не сумасшедшая, и жить мне еще не надоело.

– В любом случае, Клара, с моей точки зрения, сейчас нужно проанализировать, что мы уже сделали и что нам еще осталось сделать. Если не возражаете, мы займемся этим после того, как выслушаем вашего мужа, если он все-таки приедет сегодня вечером. Договорились?

Клара согласилась с предложением Пико. Впрочем, выбора у нее не было.

28

Роберт Браун вышел из кабинета Джорджа Вагнера, своего «покровителя». Президент фонда «Древний мир» был весьма доволен результатом этой встречи. Теперь оставалось лишь добиться того, чтобы Пол Дукаис сумел своевременно реализовать разработанный план и – самое главное – чтобы этот чокнутый Альфред Танненберг не провалил операцию из-за стремления угодить своей сумасбродной внучке.

Роберт, конечно, реалистически оценивал ситуацию и понимал, что без Танненберга операцию провести просто невозможно и что все теперь зависит от этого больного старика, который по-прежнему у очень многих людей вызывал страх.

Роберт позвонил по мобильному телефону Полу Дукаису и назначил ему встречу в своем кабинете через час. Операция «Адам» должна была начаться уже в ближайшее время. Роберт сам придумал ей такое название – как напоминание о том, что Бог создал первого человека из глины древней Месопотамии.

А его «покровитель» тем временем тоже разговаривал по телефону, но с человеком, находившимся от него за многие тысячи километров. Энрике Гомес уже несколько дней с нетерпением ждал звонка от своего друга.

– Итак, это произойдет двадцатого… – сказал Энрике Гомес.

– Да, двадцатого марта. Мне подтвердили эту дату несколько часов назад.

– У Дукаиса все готово?

– Роберт говорит, что да. А как у тебя обстоят дела?

– Все нормально. Когда груз прибудет сюда, я заберу его тем же способом, какой использовал раньше.

– В этот раз он прибудет на борту военного самолета.

– Я в курсе. Мы пока проверяем того человека на базе, с которым ты меня свел. Он, кстати, взял часть платы авансом. Впрочем, он уже знает, что с ним может произойти, если он что-нибудь проморгает или создаст какие-то проблемы.

– А ты сам с ним разговаривал?

– Я? Нет, я по-прежнему действую через человека, который на меня работает с тех самых пор, как я сюда приехал. Я тебе о нем говорил, его зовут Франсиско, н у меня нет к нему претензий.

– Не доверяй никому.

– Франсиско я хорошо плачу за его преданность.

– Ты уже подыскал покупателей?

– Да, это мои давние клиенты. Но сначала я хочу взглянуть на товар. А как вы собираетесь разделить его на лоты?

– Роберт Браун собирается привлечь хорошего специалиста в этой области – Ральфа Бэрри, бывшего преподавателя Гарвардского университета. Он приедет в Кувейт, когда туда прибудет товар. Ахмед Хусейни уже составил предварительный перечень.

– Прекрасно. Знаешь, Джордж, мне кажется, что уже пора подумать, как нам отойти отдел. Мы уже слишком старые, чтобы всем этим заниматься.

– Старые? Нет, мы не старые. Меня отнюдь не прельщает перспектива умереть дома, лежа в кровати укутанным теплым пледом и глядя в окно. Но ты не переживай, Энрике, ты и дальше можешь наслаждаться спокойной жизнью в Севилье. Мне очень нравится твой город, но меня всегда удивляло, как ты умудрился там прижиться.

– Если бы не Росио, у меня ничего не получилось бы.

– Ты прав, тебе очень повезло с женой.

– Тебе тоже следовало бы жениться…

– Нет, я не выдержал бы семейных уз. При столь близких отношениях я не смог бы притворяться.

– Дело в том, что человек постепенно привыкает ко всему, в том числе и к семейной жизни.

– Как можно привыкнуть к тому, что рядом с тобой находится женское тело?

Они на несколько секунд замолчали, и каждый при этом думал о своем.

– В общем, война начнется двадцатого числа.

– Да, двадцатого. А сейчас я позвоню Франку.

Франк Душ Сантуш ехал верхом на лошади, оживленно беседуя со своей дочерью Алмой.

– Я рад, что ты все-таки убедила меня отправиться с тобой на верховую прогулку. Я уже давно не садился на лошадь.

– Ты становишься все более ленивым, папа.

– Нет, дочка, у меня просто очень много работы.

Их разговор был прерван назойливым зуммером мобильного телефона. Алма нахмурила брови, недовольная тем, что ей и здесь не дают спокойно поговорить с отцом.

– Привет, Джордж! Где я нахожусь? Разъезжаю тут на лошади вместе с Алмой. Однако я уже стал для этого староват: все кости скрипят и ноют.

Затем Франк Душ Сантуш стал молча слушать своего друга, который сообщил ему то же самое, что и Энрике Гомесу: война начнется двадцатого марта.

– Хорошо. У меня все готово. Мои клиенты с нетерпением ждут, когда можно будет увидеть товар. А Ахмед успеет подобрать предметы по тому перечню, который я тебе прислал? Если успеет, можно рассчитывать на большие барыши. Ладно, я тебе еще позвоню. Мои люди уже готовы к началу операции.

Он положил телефон в карман и вздохнул, зная, что за ним наблюдает дочь.

– И что у тебя сейчас за дела, папа?

– Те же, что и всегда, дочка.

– Ты все же мне как-нибудь про них расскажи.

– Довольствуйся тем, что тратишь деньги, которые я зарабатываю.

– Папа, но ведь я твоя единственная дочь!

– А значит, самая любимая, – сказал, смеясь, Душ Сантуш. – Ладно, поехали домой.

Роберт Браун и Ральф Бэрри ждали, когда приедет Пол Дукаис. Президент агентства «Плэнит Сикьюрити», как обычно, опаздывал.

– Да ладно, Роберт, успокойся, он вот-вот будет здесь.

– Ральф, дело в том, что этот человек каждый раз опаздывает. Он, похоже, думает, что может распоряжаться чужим временем, как ему заблагорассудится. Мне это уже надоело!

– Он в своем деле – самый лучший, а потому у нас нет альтернативы.

– Незаменимых нет, Ральф, и этот твой Пол тоже не исключительная личность.

Когда Пол Дукаис вошел, улыбаясь, в кабинет, Роберт Браун раздраженно фыркнул.

– Можно узнать, по поводу чего ты так веселишься? – спросил Браун Пола.

– Мне позвонила жена и сказала, что у нее разболелась голова и поэтому мы не пойдем сегодня вечером в оперный театр. Как мне повезло!

Ральф Бэрри тоже не смог одержать улыбки. Он не заблуждался насчет Дукаиса: Ральф знал, что, несмотря на имидж грубоватого человека, Пол умен, мыслит аналитически, является гораздо более культурным и образованным человеком, чем пытается казаться, а главное – способен выполнить какую угодно задачу.

– Ребята из Пентагона уже знают дату начала вторжения в Ирак, – попытался огорошить Дукаиса Роберт Браун. – Двадцатое марта.

– Вторжения? Значит, мы не ограничимся бомбардировками?

– Да, вторжения. Мы собираемся захватить Ирак и засесть там надолго.

– Тем лучше для нашего бизнеса! Чем раньше там окажутся наши солдаты, тем раньше мы начнем зарабатывать деньги.

– Ральф отправляется в Кувейт. Поговори с полковником Фернандесом, пусть организует ему встречу.

– Майк не просто полковник, а полковник в отставке. Он уже на месте. Не переживай, я ему позвоню. Но сначала мы должны поставить в известность Ясира, потому что сегодня он уезжает в Сафран. Его, как и Ахмеда, вызвал туда Альфред. Старик ни с кем не хочет делиться властью.

– Хорошо, свяжись с ним. Кстати, нужно сообщить и Альфреду.

– Это может сделать Ясир, – предложил Дукаис.

– Никто из нас не должен ему звонить. Ты, как никто другой, знаешь, что все телефонные разговоры сейчас прослушиваются.

– Тогда я, как обычно, использую своего посыльного, племянника Ясира. Он живет в Париже и работает на Альфреда. Всем, что имеет, он обязан именно ему.

– А его дядя нам случайно не помешает? – поинтересовался Ральф Бэрри.

– Ясир, конечно, ему дядя, однако этот его племянничек всецело предан Танненбергу. Именно благодаря Альфреду он стал тем, кем стал, а потому в случае каких-либо сомнений он примет сторону Альфреда.

– Осталось очень мало времени, – пробормотал Ральф.

– Да. Однако все уже готово, так что не переживай, – успокоил его Дукаис. – Я доверяю Майку Фернандесу, и если он говорит, что все уже на мази, значит, так оно и есть.

– А вот я больше всего полагаюсь на Альфреда. Уж он-то знает, как делаются подобные дела. Так что тебе пока еще рано хвастаться. Единственная проблема с Альфредом – это его внучка: он задумал оставить ей наследство, которое в действительности не только ее.

– В лагере археологов у нас есть свои люди. Так что эта девчонка вряд ли окажется для нас проблемой.

– Если мы ее тронем хоть пальцем, вся операция может провалиться, – мрачно сказал Роберт. – Ты не знаешь Альфреда.

– Ты мне говорил, что, если возникнет необходимость прибегнуть к крайним мерам, мы на это пойдем.

– Но только в том случае, если действительно возникнет такая необходимость. Разумеется, мы никому не можем позволить сорвать нашу операцию, и это нам всем, безусловно, понятно.

– Наши люди будут принимать решение на месте. Нам остается только надеяться, что они сумеют справиться с Альфредом и его внучкой.

– Пусть они делают все, что необходимо, однако даже одна-единственная ошибка может стоить им жизни. Нуда ладно, будем надеяться на лучшее. Тебе потребуется наша помощь или ты и сам обо всем договоришься с нашими людьми в Пентагоне?

Не беспокойся, я обеспечу выполнение всего, что нам еще остается сделать для успешного завершения операции. А тебе, Ральф, нужно отправиться туда как можно скорее.

Я вылетаю завтра.

– Прекрасно. Итак, мы нападем двадцатого числа. Давно пора. Мы научим этого козла Саддама уму-разуму.

– Не будь таким вульгарным, Пол, и воздержись от подобных высказываний, – возмутился Роберт.

– Да ладно, Роберт, это ты не будь чистоплюем. Мы ведь на холимся в твоем кабинете, и нас никто не слышит.

– Тебя слышу я, и этого вполне достаточно.

– Вы что, решили поссориться? – вмешался Ральф.

– Нет, мы не будем ссориться, мы будем работать. А теперь мне надо идти, так как еще многое необходимо сделать.

Пол Дукаис вышел из кабинета Роберта Брауна, не попрощавшись. Шагая по коридору, он подумал о том, что, хотя президенту фонда «Древний мир» и не нравятся его якобы вульгарные манеры, однако Браун, по большому счету, – такой же преступник, как и он, Дукаис. Да, они оба преступники. Крупные бизнес-операции зачастую являются не чем иным, как масштабными и хорошо организованными преступлениями. А нюансы зависят от того, кто и каким образом действует, но главное при этом – чтобы все было шито-крыто.

Нет, Браун был ничем не лучше его, Дукаиса, пусть даже он когда-то и учился в лучших американских университетах.

* * *

Когда Ахмед Хусейни и Ясир уже сели в вертолет и надели наушники, чтобы защититься от шума, они вдруг увидели, как к вертолету бежит солдат, показывая жестами, чтобы вертолет не взлетал. Они с любопытством уставились на этого солдата, а он, раскрасневшись от бега, остановился перед Ясиром и протянул ему конверт:

– Это прислали из вашего офиса. Они сказали, что это очень срочно.

Ясир, не считая нужным поблагодарить солдата, взял конверт и вытащил из него исписанный с одной стороны листок.

Господин, по электронной почте пришло письмо от племянника вашей супруги – того, который живет в Риме. Он пишет, что двадцатого марта приедет повидаться с друзьями и что очень важно, чтобы вы об этом знали. Он просит не сообщать об этом вашей супруге и другим родственникам, потому что хочет сделать им сюрприз, однако он считает, что вам следует сообщить об этом его друзьям. Он настаивал на том, чтобы вам немедленно сообщили о его приезде.

Ясир положил листок обратно в конверт, который затем засунул в карман, и жестом показал пилоту, что можно взлетать.

Этим письмом Дукаис подтвердил предполагаемую дату начала войны. Теперь Ясир должен был сообщить эту дату Ахмеду и, конечно же, Альфреду, поскольку эта информация предназначалась не столько для Ясира, сколько для Альфреда. Вовлеченные в операцию люди по-прежнему получали приказы от Альфреда Танненберга, и они по-прежнему его боялись, хотя уже распространились слухи, что он вот-вот умрет. А бояться Альфреда было из-за чего. Уж кто-кто, а Ясир это знал.

Когда вертолет наконец приземлился в нескольких сотнях метров от Сафрана, уже наступил вечер. Горящие лампочки возле домов поблескивали, как светлячки, в воздухе ощущалась прохлада.

Айед Сахади и Хайдар Аннасир подъехали к вертолету на джипе, чтобы отвезти вновь прибывших в лагерь археологов.

– Что с тобой, Хайдар? Ты какой-то печальный, – обратился Ахмед к доверенному человеку Танненберга.

– Жить в этой деревне просто невыносимо. А я тут нахожусь уже несколько месяцев.

– Ну кому-то ведь нужно сообщать о том, что происходит в лагере археологов, а ты, как-никак, пользуешься доверием господина Танненберга, – заметил Ахмед.

– Тебя ждут твоя супруга и господин Танненберг, – сказал Ахмеду Хайдар, – а еще – Пико и верхушка бригады археологов. Они начали нервничать, потому что журналисты, которых вы сюда присылали, сообщили им, что война неизбежна, и что, судя по всему, Буш отдаст приказ о нападении уже а ближайшие дни.

– Боюсь, что они правы. Сейчас по всей Европе проходят манифестации, да и в США тоже, однако президент Буш уже запустил в действие американскую военную машину и вряд ли прикажет дать задний ход.

– То есть, они все-таки на нас нападут, – произнес молчавший до сего момента Айед Сахади.

– Похоже на то, – лаконично подтвердил Ахмед, – однако тебе пока следует оставаться здесь. Полковник сказал мне, что ты по-прежнему будешь в нашем распоряжении.

Айед сообщил прибывшим, что Ясира поселят в доме старосты деревни, а Ахмеда – в том доме, который занимают Клара и Альфред Танненберг.

Клара и Ахмед почувствовали себя при встрече очень неловко: они оба не знали, о чем говорить и как себя друг с другом вести.

– Тебе придется спать в моей комнате, мы там поставили еще одну кровать. Извини, но было бы трудно объяснить, почему ты не можешь находиться в одной комнате со мной. Мне не хотелось бы, чтобы о наших отношениях ходили всякие слухи.

– Я не против. Единственное, что меня смущает, так это теснота в комнате – не хочу причинять тебе неудобства.

– Нам придется довольствоваться тем, что есть. А ты долго здесь пробудешь?

– Этого я не знаю. Однако после того как я поговорю с твоим дедушкой, мне, скорее всего, надо будет уехать, потому что меня ждут дела, не терпящие отлагательства.

– Конечно, мой дедушка тебе ведь за это платит.

Клара тут же пожалела о том, что произнесла эту фразу, однако было уже поздно. Впрочем, ей ведь хотелось, чтобы Ахмед осознал, что ему больше не удастся вводить ее в заблуждение.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что ты работаешь на моего дедушку, участвуешь в одной из осуществляемых им операций, и он тебе за это платит. Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаешься.

– Вот именно это я и имела в виду.

– Однако ты произнесла это таким тоном…

– Я говорю таким тоном, какой считаю приемлемым. Мне нет необходимости пытаться быть дипломатичной.

– Мы в наших отношениях вплоть до сего момента пытались избегать ссор. Мне не хотелось бы, чтобы мы с тобой поругались.

– Нет, мы не будем ругаться, потому что и я этого не хочу. Ладно, давай оставим эту тему. Мой дедушка хочет увидеться с вами как можно скорее.

– Дай мне минуту, чтобы я мог привести себя в порядок, а затем я сразу же пойду к твоему дедушке.

– Тебе придется подождать Ясира. Дедушка хочет встретиться с вами обоими. Когда будете готовы, скажите об этом Фатиме.

Клара вошла в комнату дедушки. Врач только что сделал ему укол, а десятью минутами раньше – переливание крови, отчего на ввалившихся щеках Альфреда Танненберга снова появился румянец.

Салам Наджеб бросил взгляд на Клару и жестом показал, чтобы она подошла ближе.

– Думаю, что благодаря переливанию крови и уколам господину Танненбергу станет лучше, и он сможет в течение ближайших дней активно заниматься делами. Однако, как я ему уже говорил, нам придется делать ему переливание крови каждый день. Это единственно возможный способ… Только так можно поддерживать его организм в тонусе.

– Большое спасибо, – прошептала Клара.

– Я чувствую себя намного лучше, – сказал Альфред Танненберг.

– Однако это лишь временное улучшение, – заметил доктор Наджеб.

– Я знаю, что вы не можете продлить мне жизнь еще на несколько лет, однако, по крайней мере, поддерживайте меня в таком вот состоянии, пока я вам не скажу «хватит».

Старик произнес эти слова тоном, не допускающим возражений.

– Я сделаю все, что в моих силах, господин Танненберг.

– Если вам это удастся, моя внучка вас очень щедро отблагодарит.

Несомненно, дедушка! – подхватила Клара.

Клара подошла к дедушке и поцеловала его в щеку, сильно пахнувшую мылом.

Салам Наджеб выполнил инструкции, данные ему Кларой и Танненбергом: делать все необходимое, чтобы Альфред Танненберг выглядел достаточно здоровым. Ни у кого не должно возникнуть сомнений в его способности руководить людьми. Врачу ничего не оставалось, кроме как выполнить их требования, к тому же он знал: тех денег, которые он за это получит, ему может хватить на несколько лет.

– Как вы считаете, доктор, мой дедушка уже может выйти из своей комнаты и провести небольшие переговоры в соседней комнате? – спросила Клара.

– Да, только не затягивайте эти переговоры, потому что может произойти.

Врач не договорил: раздался стук в дверь, и в комнату вошла Фатима.

– Хозяин, господин Ясир и господин Ахмед ждут вас, – объявила она.

– Дедушка, приподнимись и обопрись на мое плечо. Сможешь?

– Я пойду сам, не стану опираться даже и на твое плечо. Эти шакалы думают, что я умираю. Хотя это правда, они не должны прийти к такому выводу. Пока не должны.

Клара открыла дверь и вместе с дедушкой вышла из комнаты. Когда Ясир и Ахмед увидели Альфреда и Клару, они встали.

– Господин Танненберг… – начал было пораженный Ахмед.

– Альфред… – еле выдавил из себя Ясир.

Альфред Танненберг с презрением посмотрел на них обоих. Он знал, что они ожидали увидеть его в гораздо худшем состоянии. Бросив на них злорадный взгляд, Танненберг рассмеялся.

– Думали, что приедете уже на мою могилу? Воздух Сафрана пошел мне на пользу, да и пребывание рядом с Кларой укрепляет мои жизненные силы. А уж воли к жизни у меня хоть отбавляй.

Ни Ахмед, ни Ясир ничего не ответили. И тот, и другой лишь вежливо улыбнулись и стали ждать, когда Танненберг присядет. Однако он стал ходить взад-вперед по комнате, искоса поглядывая на них обоих.

– Дедушка, тебе что-нибудь принести? – спросила Клара.

– Ничего не надо, девочка моя, лишь немного воды. А вот наши гости наверняка проголодались. Пусть Фатима принесет им чего-нибудь поесть, а то мне с ними надо еще о многом поговорить.

Клара вышла, и мужчины остались в комнате втроем. Танненберг чувствовал свое явное превосходство. Он знал, что и Ахмед, и Ясир никак не ожидали увидеть его таким бодрым, и злорадно смеялся про себя над замешательством Ахмеда и Ясира, которые не сумели скрыть своего удивления.

Ясир протянул Альфреду письмо от своего племянника. Танненберг прочел его и затем положил в карман.

– Итак, война начнется двадцатого марта. Ну что ж, чем раньше, тем лучше. Мои люди уже готовы. – Он повернулся к Ахмеду. – Ты сделал то, о чем я тебя просил?

– Да. Задача оказалась довольно сложной. Это может, конечно, показаться неправдоподобным, но далеко не все экспонаты музеев были занесены в каталоги. Мне пришлось потратить больше денег, чем я предполагал, чтобы кое-кто из доверенных лиц составил описи наиболее важных экспонатов, имеющихся в том или ином музее. Эти описи, как ты и требовал, я передал Ясиру.

– Я знаю. Энрике и Франк уже переговорили со своими клиентами, и должен сказать, что многие потенциальные покупатели желают приобрести сокровища этой страны. Джордж тоже поставил в известность своих клиентов через Роберта Брауна, так что каналы сбыта уже задействованы. А как там дела у того командира «зеленых беретов», которого прислал Дукаис?

Ясир, прежде чем ответить, прокашлялся. Он знал, что этот вопрос адресован ему.

– Майк Фернандес тоже готов. Его люди находятся там, где ты приказал им быть. С перевозкой товара проблем не будет. Единственное, что нам осталось, – ждать.

– Это будет самая большая операция по продаже произведений искусства из всех, которые мы когда-либо проводили, – сказал Танненберг. – Мы, заметьте, принесем пользу человечеству; потому что спасем культурное наследие Ирака. Если эти сокровища отсюда не вывезти, они могут погибнуть во время бомбардировок. Кроме того, с началом войны всякий сброд начнет растаскивать все ценное, совершенно не разбираясь, в чем разница между глиняной табличкой и шумерской цилиндрической печатью.

Ни Ясир, ни Ахмед ничего не ответили на эти рассуждения Танненберга. Они оба осознавали, что, по сути дела, тоже являются ворами, однако не видели никакого смысла в том, чтобы, открыто заявляя об этом, еще больше унижать свое человеческое достоинство.

– Сколько штук калькулей мы сможем раздобыть? – спросил Танненберг у Ахмеда.

– Если все пройдет нормально, более десяти тысяч. Я составил сводную опись на основании всех тех списков, которые мне удалось получить из каждого музея. У нас есть подробные планы всех музеев с указанием мест, где находятся наиболее ценные экспонаты. Надеюсь, что их не повредят…

– Какой ты сентиментальный! – Танненберг засмеялся. – Мы собираемся заниматься грабежом, намереваемся ограбить эту страну. Мы не оставим в ней ни одного более-менее ценного экспоната, а ты переживаешь по поводу того, что наши люди могут повредить при проведении этой операции какие-то там глиняные таблички.

Ахмед, оскорбившись, сжал губы. Насмешка Танненберга была для него хуже пощечины.

– Как только начнутся бомбардировки, группы моих людей ворвутся в музеи, – сказал Танненберг. – Им нужно будет как можно быстрее захватить наиболее ценные экспонаты и сразу же оттуда исчезнуть. Перебраться в Кувейт для них не проблема. Остается только надеяться, что этот командир «зеленых беретов» как следует выполнит возложенную на него задачу.

– А что будешь делать ты? Как долго ты еще будешь здесь находиться?

Вопрос Ясира не застал Танненберга врасплох. Хорошо зная Ясира, он предвидел, что тот задаст этот вопрос.

– А вот это не ваша проблема. Не переживай, Ясир, я не умру под бомбами наших друзей. Когда они начнут бомбить, я уже буду в безопасном месте. Я пока не собираюсь умирать.

– А Клара? – спросил Ахмед.

– Клара отсюда уедет, хотя я еще не решил, уедет ли она с бригадой Пико или же я отправлю ее в Каир, – ответил Танненберг.

– Если американцы нападут на Ирак двадцатого числа, остается совсем немного времени, – с тревогой заметил Ахмед.

– Если будет необходимо, я тебе сообщу, когда именно Клара отсюда уедет. У нас еще есть время, чтобы попытаться найти «Глиняную Библию».

– На это уже нет времени! – возразил Ахмед.

– Почему ты так решил? Твоего мнения никто не спрашивал, а потому тебе лучше помалкивать! Выполняй мои распоряжения и радуйся тому, что выберешься отсюда живым и с деньгами.

Танненберг взял со стола стакан и стал пить воду маленькими глотками. Ни Ахмед, ни Ясир даже не притронулись к еде, которую им принесла Фатима: они оба держались очень напряженно и были просто не в состоянии хотя бы на секунду переключить свое внимание с Танненберга на что-либо.

– Итак, мы обговорили то, что касается этой операции. Сейчас я вызову к себе Хайдара Аннасира и дам ему распоряжения относительно финансовых вопросов. Мы заработаем много денег, но для этого нам пришлось понести серьезные затраты. Мои люди уже привыкли к тому, что на их счета в банке заранее переводятся определенные суммы – в случае, если с ними произойдет какое-нибудь несчастье, их семьи получат эти деньги.

Фатима никого не пускала к Альфреду Танненбергу, за исключением Хайдара Аннасира и Айеда Сахади. Танненберг дал ей четкие инструкции: даже Клара не должна была к нему входить. Не велено было впускать и врача, если только Танненберг сам его не позовет.

Клара ужинала вместе с Пико и остальными членами археологической бригады. Она была явно не в духе – ее раздражало присутствие Ахмеда. Она знала, что ей будет нелегко находиться с ним в одной комнате, пусть даже всего одну ночь. Он казался ей теперь совершенно чужим человеком.

– Когда мы увидим вашего супруга? – спросил Фабиан.

– Думаю, что завтра. Сегодня вечером он встречается с моим дедушкой, скорее всего, они будут разговаривать допоздна.

Они останутся в Ираке или попытаются уехать отсюда еще до начала войны? – поинтересовалась Марта.

Никому из нас доподлинно не известно, когда начнется война, – сказала Клара. – Приезжавшие сюда журналисты толком ничего не знают. Они говорили, что, по их мнению, война неизбежна, однако никто не может быть заранее уверенным в том, что произойдет.

– Это не ответ, – пробурчала Марта.

– Это единственный ответ, который я могу вам дать. Как бы там ни было, лично я хотела бы остаться здесь до того момента когда… ну, когда находиться здесь станет уже просто невозможно. А там будет видно. Если начнется война, тогда я и решу, где мне находиться и что делать для того, чтобы выжить.

– Поедемте с нами.

Предложение Пико заставило Клару слегка напрячься, однако она тут же подумала, что, судя по шутливому тону Ива, он не очень переживает по поводу того, какая судьба может ее ждать.

– Большое спасибо, я подумаю над вашим предложением, – откликнулась Клара, и тут же спросила с иронией в голосе: – Вы предоставите мне политическое убежище?

– Я? Ну, если не будет другого выхода, мы постараемся сделать так, чтобы вам его предоставили. Фабиан, как ты думаешь, мы сможем, возвращаясь домой, провезти с собой кое-какую контрабанду?

– Мне кажется, сейчас не до шуток, – вмешалась Марта. – Клара и в самом деле в затруднительном положении, и мы ей должны помочь.

Наступило молчание. Лайон Дойль воспользовался этим, чтобы обратиться к Кларе с просьбой.

– Вы уже знаете, что Ив попросил меня подготовить фоторепортаж и снять все, что мы здесь нашли. Завтра я начну фотографировать все и всех. А не согласится ли и ваш дедушка, чтобы я его сфотографировал? Это не займет много времени. Мне кажется, будет справедливо, если человека, сделавшего так много для этой экспедиции… В общем, о его вкладе в это дело должно быть известно широкой общественности.

– Мой дедушка – бизнесмен, и он действительно взял на себя часть затрат по финансированию этой экспедиции. Однако я не думаю, что он захочет, чтобы его имя фигурировало в каком-либо репортаже. Впрочем, я передам ему вашу просьбу.

– Спасибо. Хотя ваш дедушка, очевидно, очень скромный человек, мне кажется, что ему все-таки следовало бы здесь сфотографироваться. Ну хотя бы вместе с вами.

– Я уже сказала, что узнаю его мнение по этому поводу. Все же, думаю, вы не должны настаивать на этом.

– А мне хотелось бы здесь остаться, – вдруг раздался тихий голос Джиана Марии.

Эти слова вернули всех присутствующих к той главной проблеме, которую они только что обсуждали. Клара ласково посмотрела на священника. Она испытывала искреннюю симпатию к этому человеку, который везде и всюду следовал за ней, словно сторожевая собака, и очень переживал, когда Клара куда-то уходила или просто пропадала из виду. Эта его привязанность казалась ей очень трогательной, хотя она никак не могла понять, чем же она заслужила такое к себе отношение.

– Лучше не принимать никаких решений до тех пор, пока мы не поговорим с Ахмедом, – сказал Пико.

– Да, но если Клара останется здесь работать, я тоже останусь, – заявил Джиан Мария.

– А вы хорошо подумали? Здесь оставаться нельзя. Вы считаете, что сможете продолжить раскопки и после того, как начнется война? Да здесь не останется ни одного человека, потому что их всех призовут в армию! Вы не можете рассчитывать ни на чью помощь. Во всяком случае, никто не будет копаться в земле, когда где-то поблизости станут падать бомбы.

Пико не на шутку рассердился. Он тоже испытывал симпатию к Джиану Марии и чувствовал себя ответственным за то, что с ним здесь могло произойти.

Вы правы, однако если Клара останется в Сафране, я тоже останусь, – твердо сказал священник.

Джиан Мария, не надо быть таким упрямым! – воскликнула Марта.

Когда закончится война, мы, возможно, снова сможем сюда приехать, – попытался утешить священника Фабиан.

Клара сидела молча, не зная, что и сказать. Ее удивила настойчивость, с какой Джиан Мария заявлял о том, что останется здесь вместе с ней. Этот священник проявлял по отношению к ней такую преданность, о какой можно было только мечтать.

В разговор вмешались и другие сидевшие за столом археологи, которые тоже попытались убедить Джиана Марию в том, что ему следует уехать отсюда вместе с ними. Однако их доводы не казались ему убедительными.

После ужина Джиан Мария уселся на пороге домика, в котором он жил вместе с Анте Пласкичем и Лайоном Дойлем.

Ему не хотелось спать. Вообще-то ему очень нравилось сидеть в одиночестве и размышлять, когда весь лагерь погружался в сон. Он стал разглядывать небо, усыпанное звездами. Джиан Мария попытался успокоить свою растревоженную душу. Он уже несколько месяцев находился на этих раскопках и все чаще спрашивал себя о том, кто же он такой, кем он был раньше и что его ждет в будущем.

Его вера в Бога по-прежнему оставалось незыблемой. Пожалуй, это было единственное, что не претерпело никаких изменений. А еще у него не было ни малейших сомнений относительно того, что его призвание – служить Церкви. Он не хотел быть никем, кроме как священником, однако за эти несколько месяцев он так сильно изменился, что возвращение к спокойной и размеренной церковной жизни, которую он вел с тех самых пор, как принял сан, теперь казалось ему истинным самопожертвованием. До того как он покинул Рим, его жизнь текла тихо и спокойно. Правда, для него было большой неожиданностью, когда его наставник вдруг решил отправить его исповедовать в собор Святого Петра. Поначалу он был удручен, так как ощутил, что на его плечи возложена огромная ответственность. Джиан Мария выразил сомнение в том, что морально готов выслушивать исповеди паломников, приезжающих в этот собор со всех концов света, однако его наставник все-таки сумел убедить его, что именно в этой ипостаси ему следует послужить Церкви: «Ватикан нуждается в молодых священниках, которые знают, чем живут люди в разных частях света, а лучше всего об этом можно узнать в исповедальнях собора Святого Петра».

С тех пор все то время, когда Джиан Мария не занимался самообразованием и не проводил занятия, он сидел в исповедальне и выслушивал покаяния страждущих, приходивших в собор Святого Петра в надежде утешить свои истерзанные души и искренне верящих, что в Ватикане им будет легче получить прощение Господне.

Джиану Марии, конечно, придется вернуться в Рим, к своей прежней жизни, но он будет тогда уже совершенно другим человеком. Он будет очень скучать по жизни среди песков и по тем дружеским отношениям, которые возникли между ним и участниками этой многонациональной археологической экспедиции.

Каждое утро – еще до пробуждения лагеря археологов – Джиан Мария, проснувшись и помолившись, проводил богослужение. На этом богослужении он был наедине с Господом, потому что больше никто не выказывал желания в нем участвовать – впрочем, Джиан Мария и сам на него никого не приглашал.

Когда он вернется в Рим, ему наверняка будет не хватать того ощущения свободы, которое возникло в его душе здесь, в этом пустынном уголке земли.

Он снова подумал о Кларе, о том, что испытывает к ней искреннюю симпатию. Приехав сюда, чтобы защитить ее, он постепенно стал воспринимать ее как сестру – сестру, доставляющую ему много хлопот, сестру очень своенравную, но все-таки сестру.

Быть может, уже пришло время рассказать ей о том, что он приехал сюда, чтобы спасти ей жизнь, или, по крайней мере, попытаться предотвратить попытки причинить ей какой-либо вред? Но это немыслимо! Джиан Мария не может рассказать ей об этом, потому что тогда он нарушит тайну исповеди, тем самым предав и Бога, и того человека, который на исповеди раскрыл перед ним свою душу.

Тайна исповеди священна, а потому он не мог объяснить Кларе, откуда он узнал, что ее хотят убить – причем не только Клару, но и ее дедушку.

Клара медленно подошла к двери домика Джиана Марии и присела на порог рядом с ним. Она закурила сигарету и стала разглядывать простиравшееся над ними бездонное небо.

– Профессор Пи ко прав: вам нельзя здесь оставаться.

– Я знаю, однако все равно останусь. Я не смогу спать спокойно, если буду знать, что все уехали, а вы остались.

– Вполне возможно, что мой дедушка заставит меня уехать в Каир.

– В Каир?

– Да. Вы ведь уже знаете, что кое-кто из моих родственников был родом из Египта. У нас там есть собственный дом. Приглашаю вас туда приехать – в любой момент, когда захотите.

– То есть вы отсюда все-таки уедете? – спросил Джиан Мария, не скрывая своей озабоченности.

– Я постараюсь оставаться здесь столько, сколько смогу, однако вполне может произойти так, что дедушка заставит меня отсюда уехать, если и в самом деле начнется война. Вы безгрешный человек, и вы могли бы попросить у Бога, чтобы он помог нам найти эти таблички.

– Хорошо, я попрошу его об этом, однако и вы тоже могли бы его попросить. Вы хоть иногда молитесь?

– Нет, никогда.

– Вы мусульманка?

– Нет, я не исповедую никакой религии.

– Ну, может, вы и не активная верующая, однако у вас должна же быть хоть какая-нибудь вера.

– Моя мать была христианкой, да и я крещенная, но я никогда не ходила молиться ни в церковь, ни в мечеть. Так, заходила туда иногда из любопытства.

– Тогда чем вызвано ваше страстное стремление найти «Глиняную Библию»? Всего лишь желанием удовлетворить свое тщеславие?

– Есть дети, которые растут, слушая сказки о волшебницах и заколдованных принцах. Я же с раннего детства слышала от своего дедушки рассказы про «Глиняную Библию». Он. все время говорил мне о своей мечте – о том, что ее найду именно я – и рассказывал мне сказки, в которых я была главной героиней. Эта героиня, став археологом, обнаруживает настоящее сокровище, можно даже сказать, самое бесценное сокровище в мире – «Глиняную Библию».

– И вы хотите, чтобы ваша детская мечта стала явью?

– Вы так и не поверили в то, что праотец Авраам мог рассказать тому писцу о сотворении мира?

– В Библии об этом ничего не говорится, хотя там довольно подробно описывается жизнь Авраама…

– Вы знаете, что археологам так и не удалось обнаружить некоторые из городов, упомянутых в Библии, и что нет полной уверенности в реальности существования некоторых библейских персонажей, но, тем не менее, вы верите во все то, о чем говорится в Священном Писании.

– Клара, я вовсе не утверждаю, что «Глиняной Библии» не существует. Авраам жил где-то здесь, на этой земле, и ему были известны легенды о сотворении мира и о всемирном потопе. Вполне возможно, что он рассказал об этих легендах кому-то еще, и я также допускаю, что Истину ему открыл сам Господь Бог… Мне это неизвестно. По правде говоря, я до сих пор не имею четкого мнения по этому поводу.

– Вы работали здесь вместе со всеми, и теперь, когда археологи собираются уехать, вы хотите остаться. Почему?

– Если «Глиняная Библия» и в самом деле существует, я тоже хочу ее найти. Для христианского мира это станет великим открытием.

– Да, оно будет равнозначно открытию Трои, или Микен, или гробниц фараонов в Долине Царей… Тот, кто обнаружит «Глиняную Библию», навсегда войдет в историю.

– Вы хотите войти в историю?

– Я хочу найти эти таблички, о которых когда-то узнала от своего дедушки, хочу передать их ему в руки, хочу, чтобы сбылась его мечта.

– Вы его сильно любите.

– Да, я очень сильно люблю своего дедушку, и… мне кажется, что в этом мире он любит только меня.

– Люди его боятся, в том числе и Айед Сахади.

– Я знаю. Мой дедушка… мой дедушка очень требовательный. Он всегда настаивает на том, чтобы работа выполнялась хорошо.

Джиану Марии не хотелось рассказывать Кларе, что он слышал от разных людей, как Альфред Танненберг наслаждается чужими страданиями, с удовольствием издевается над беззащитными и по-садистски наказывает всех тех, кто осмеливается ему перечить. Не хотелось ему рассказывать Кларе и то, что он сам знал о ее дедушке.

Священнику лишь один раз довелось пообщаться с Альфредом Танненбергом. Это произошло несколько дней назад, когда Джиан Мария как-то вечером пришел передать Кларе копию перевода последних найденных табличек.

Танненберг сидел в общей комнате и читал. Узнав, что пришел Джиан Мария, он приказал привести его к себе. Минут пятнадцать он подробно расспрашивал священника о его прошлом и о том, что заставило его приехать в Ирак, но затем ему это, видимо, надоело, и он попросил Джиана Марию подождать Клару у входа в дом. Выходя из комнаты, в которой они разговаривали, Джиан Мария невольно подумал, что в лице Танненберга он только что столкнулся с воплощением самого дьявола. Да, душа этого человека наверняка принадлежала Властелину Зла.

– Вы совсем не похожи на своего дедушку, – сказал священник Кларе.

– Нет, похожа. Мой отец говорил, что я такая же упрямая, как и мой дедушка.

– Нет, я имею в виду не упрямство, а вашу душу. Ваша душа совсем не такая, как у него.

– Но вы ведь его совсем не знаете! – возразила Клара. – Вы не знаете, какой он.

– Но я уже довольно хорошо знаю вас.

– И что вы обо мне думаете?

– Что вы – жертва. Жертва мечты вашего дедушки. Эта мечта не позволила проявиться вашим собственным устремлениям и так повлияла на вашу жизнь, что вы, сами того не осознавая, стали пленницей этой мечты.

Клара пристально посмотрела на Джиана Марию и затем поднялась на ноги. Она не сердилась на него, просто не могла сердиться, потому что все, что он сейчас сказал, было правдой. Кроме того, священник разговаривал с ней очень доброжелательным тоном, отнюдь не намереваясь обидеть ее, а, наоборот, стремясь открыть ей глаза, понять себя саму.

– Спасибо вам, Джиан Мария.

– Спокойной ночи, Клара. Желаю вам хорошо отдохнуть.

Фатима, ждавшая Клару у входа в их дом, показала ей жестом, чтобы она громко не говорила. Затем Фатима отвела Клару в комнату ее дедушки, где медсестра Самира делала старику кол под наблюдением доктора Наджеба.

– Он перестарался, пытаясь продемонстрировать, что чувствует себя хорошо, – прошептал врач.

– С ним произошло что-то серьезное? – спросила Клара.

– Как только он вернулся в свою комнату, сразу же потерял сознание, – пояснил Наджеб. – Хорошо, что Самира ждала его здесь, чтобы сделать ему укол перед сном. Если бы ее здесь не было, не знаю, чем бы все закончилось.

Самира помогла Фатиме удобнее уложить старика на кровати. Танненберг протянул руку в сторону Клары, севшей на край кровати.

– Ты слишком перенапрягся, – с упреком сказала Клара, ласково гладя дедушку по руке. – Я больше не позволю тебе этого делать.

– Со мной все хорошо, я просто очень устал. Эти люди подобны шакалам. Они приехали сюда проверить, достаточно ли я ослаб для того, чтобы они могли на меня наброситься. Мне нужно было им показать, что если они попытаются это сделать, то умрут они, а не я.

– Дедушка, ты считаешь, что мне нельзя доверять?

– Я доверяю тебе. Ты единственный в мире человек, кому я верю.

– Тогда объясни мне, что это за важная операция, расскажи, что должно быть сделано, и тогда я сама заставлю их выполнить все твои распоряжения. Я смогу это сделать.

Альфред Танненберг закрыл глаза и сжал руку своей внучки. На какое-то мгновение у него возникло желание рассказать Кларе все об операции «Адам», чтобы она могла заняться ею, а он, Альфред, смог бы тогда отдохнуть. Однако он не сделал этого, потому что понимал: если в данной ситуации он поручит внучке возглавить операцию, его друзья и его враги воспримут это как признак того, что он совсем ослабел. К тому же Клара, по его мнению, еще не была готова иметь дело с теми, кто считал, что между жизнью и смертью всего лишь один шаг, особенно когда это касалось жизни и смерти других людей.

– Доктор, я хочу остаться наедине со своей внучкой.

– Вам нельзя напрягаться…

– Выйдите отсюда.

Фатима открыла дверь, явно намереваясь заставить присутствующих выполнить распоряжение Танненберга. Самира вышла первой, за ней последовал доктор Наджеб. Затем из комнаты вышла и Фатима, плотно закрыв за собой дверь.

– Дедушка, ты только не волнуйся.

– Американцы нападут на Ирак двадцатого марта. У тебя осталось меньше месяца на то, чтобы найти «Глиняную Библию».

Клара, пораженная услышанным, молчала: одно дело предполагать, что может начаться война, и совсем другое – знать точную дату ее начала.

– Значит, война неизбежна.

– Именно так, и благодаря этой войне мы заработаем много денег.

– Но ведь, дедушка…

– Ты взрослая женщина, Клара, и, наверное, уже знаешь, что нет более выгодного бизнеса, чем война. Я на войнах всегда наживался. Мы сколотили свое состояние благодаря глупости других людей, не умеющих решать вопросы мирным путем. Вижу по твоим глазам, что ты не хочешь знать эту правду. Ну что ж, не будем об этом. Но ты не должна никому говорить, что двадцатого числа начнется война.

– Пико хочет уехать.

– Ну и пусть уезжает, в его присутствии здесь уже нет особой необходимости. Правда, было бы неплохо, если бы они задержались еще на некоторое время, а уедут пусть числа семнадцатого или восемнадцатого. До их отъезда вы еще сможете поработать.

– А если мы не найдем эти таблички?

– Тогда мы утратим их навсегда, а значит, разрушится единственная мечта, которая была у меня в жизни. Завтра я поговорю с Пико. Хочу кое-что ему предложить, чтобы ваша работа здесь не пропала даром и – главное – чтобы спасти тебя.

– Мы уедем отсюда в Каир?

– Мы с тобой об этом еще поговорим. Да, кстати, будь осторожна со своим муженьком! Не попадись на его уловки.

– Между мной и Ахмедом все кончено.

– Да, но надо помнить о том, что я очень богат, что ты моя единственная наследница и что я скоро умру. Вполне возможно, что Ахмед попытается с тобой помириться. Мои друзья о нем высокого мнения, они считают его толковым человеком, и поэтому наверняка не будут возражать, если он попытается встать во главе моего бизнеса после того, как я умру.

– О Господи, дедушка!

– Девочка моя, нам нужно откровенно поговорить обо всем, потому что у нас уже не осталось времени на то, чтобы ходить вокруг да около. А сейчас позволь мне немного поспать. Завтра предложи людям двойную плату, и пусть они работают с максимальной нагрузкой. Нам нужно продолжать раскапывать этот чертов храм – до тех пор, пока мы не найдем «Глиняную Библию».

Выйдя из комнаты дедушки, Клара увидела замерших в ожидании Самиру и Фатиму.

– Врач распорядился, чтобы я сегодня ночью подежурила у постели вашего дедушки, – сказала медсестра.

– А я ей говорю, что я и сама могу это сделать… – буркнула Фатима.

– Но ты ведь не медсестра, – спокойно заявила Клара.

– Да, но я умею за ним ухаживать. Я это делаю уже пятьдесят лет.

– Пожалуйста, Фатима, лучше иди отдохни. В этом доме все держится на тебе, и если у тебя не останется сил со всем этим управляться, уже завтра здесь будет царить хаос.

Клара обняла свою старую служанку и жестом показала Самире, чтобы та шла в комнату дедушки. Затем Клара направилась к себе.

Ахмед сидел на кровати и читал. Клара невольно обратила внимание на то, что он был одет не в пижаму, а в шорты и футболку.

– Добрый вечер, Клара.

– Добрый вечер.

Ты выглядишь усталой.

– Да, я устала.

Я тебя искал, но мне сказали, что ты беседуешь со священником.

– Мы с ним сидели и разговаривали.

– Ты с ним подружилась?

– Да. Он хороший человек, а я в своей жизни хороших людей встречала не так уж много.

– Твоему дедушке все хуже и хуже, да?

– Нет, и меня удивляет, почему у тебя сложилось такое впечатление.

– Видишь ли, из Каира докатились кое-какие слухи.

– Наверное, их распространяет Ясир. Однако эти слухи не соответствуют действительности. Если хочешь знать, состояние моего дедушки вовсе не ухудшается.

– Да, конечно. Он выглядит очень бодрым, но мне, тем не менее, кажется, что… Не знаю, как и сказать. Он стал каким-то более хрупким на вид, более щуплым.

– Это тебе только кажется. Результаты последних анализов просто замечательные, а потому нет никаких причин для беспокойства.

– Не пытайся выдавать желаемое за действительное.

– Я вовсе не пытаюсь это делать. Я знаю, что ты будешь только рад, если мой дедушка умрет, но он не собирается доставлять тебе это удовольствие.

– Клара!

– Да ладно, Ахмед, мы ведь с тобой прекрасно друг друга знаем. Хотя мне это и неприятно, я вполне отдаю себе отчет в том, что ты ненавидишь моего дедушку. Возможно, тебе в глубине души не нравится быть у него на побегушках.

Ахмед Хусейни резко вскочил и сжал кулаки. Клара вызывающе посмотрела на него: она знала, что он не посмеет даже пальцем ее тронуть, потому что для него это означало бы подписать себе смертный приговор.

– Я думал, что мы сумеем расстаться, как цивилизованные люди, и не будем трепать друг другу нервы, – проворчал Ахмед.

Затем он пересек комнату и взял с полки бутылку минеральной воды.

– Наш развод не имеет никакого отношения к тому, в чем стоит правда, – сказала Клара.

– И в чем же состоит правда, Клара?

– Ты – один из работников моего дедушки, и тебе пришлось остаться в Ираке, потому что он пообещал заплатить тебе кучу денег за участие в последней бизнес-операции, проводимой им вместе с его друзьями Энрике, Франком и Джорджем.

– Я уже много лет работаю на твоего дедушку, и это для тебя не новость. В чем конкретно ты меня упрекаешь?

– Ни в чем я тебя не упрекаю.

– Нет, упрекаешь, потому что ты все время стараешься напомнить мне, кто я на самом деле такой. Возможно, мы стали слишком нервными из-за этой войны.

– Почему ты до сих пор отсюда не уехал?

– Хочешь знать правду?

– Да.

– Хорошо. Возможно, пришло время вслух высказать друг другу то, о чем мы раньше молчали. Я не уехал отсюда, потому что меня не отпустил твой дедушка. Он пригрозил, что меня арестуют сотрудники Мухабарат. Для него не составит большого труда организовать этот арест: ему нужно всего лишь кое-кому позвонить – и я окажусь в настоящем аду. Альфред Танненберг обладает в этой стране огромной властью. Именно поэтому я согласился на его условия. Я сделал это не из-за денег, как ты, наверное, думаешь, а только ради того, чтобы остаться в живых.

Клара слушала Ахмеда совершенно спокойно. Она осознавала, что он решил высказать ей все накопившееся в течение многих лет, и, видя в его глазах гнев, Клара поняла, что он сейчас пытается повалить тот пьедестал, на который в своей душе она возвела любимого дедушку.

– Знаешь, в чем смысл последней бизнес-операции? Я тебе расскажу об этом, потому что уверен: твой дедушка от тебя это скрывает, кроме того, ты и сама не очень-то стремишься об этом узнать. Ты всегда предпочитала пребывать в счастливом неведении, боялась узнать то, что могло бы испортить ваши отношения. Твой дедушка сколотил состояние, наживаясь на продаже произведений искусства. Он – самый главный расхититель археологических находок – сокровищ Ближнего Востока.

– Да ты рехнулся!

– Вовсе нет. Я говорю правду. Некоторые из археологических экспедиций, которые финансировал твой дедушка, проводились лишь с одной целью – завладеть всем самым ценным из того, что удастся найти. А еще ему не составляло большого труда подкупать местных чиновников, которые получают такую маленькую зарплату, что ее едва хватает на жизнь, и которые за взятку закрывали глаза на то, что воры утаскивали из разных музеев наиболее ценные экспонаты. Ты удивлена? Это очень прибыльный бизнес, который приносит миллионы долларов дохода. Именно благодаря ему разбогатели твой дедушка и его достопочтеннейшие друзья. Они продают эксклюзивные вещи эксклюзивным клиентам. Твой дедушка заправляет делами в этой части мира, Энрике – в Европе, а Франк – в Южной Америке. Джордж – ядро всего бизнеса. Они продают все – от черепицы времен Римской империи, украденной в одной из обителей в Кастилии, до предметов интерье. ра, похищенных из какого-нибудь южноамериканского собора В этом мире есть очень самолюбивые и капризные люди, которые, как только им что-нибудь приглянется, сразу же загораются желанием это приобрести, и добиться своего для них – лишь вопрос денег. Круг таких вот эгоистичных «ценителей» искусства не очень широк, однако они могут позволить себе любые расходы. Ты побледнела. Может, выпьешь воды?

Ахмед наполнил стакан минеральной водой и протянул его Кларе. Он явно наслаждался произведенным эффектом. И в самом деле, ему ведь долгие годы приходилось подавлять в себе негодование по поводу наивности своей жены, предпочитавшей не видеть то негативное, что происходило вокруг нее. Кларе нравилась беззаботная жизнь, и она отметала то, что ей мешало так жить, и концентрировала свое внимание на том, что ей нравилось. Все это время она умышленно закрывала глаза на грязные делишки Альфреда Танненберга, и это позволяло ей чувствовать себя честной. – Твой дедушка не дал мне уехать, потому что я ему нужен для этой последней операции. Осуществить ее без моей помощи ему было бы гораздо труднее, а потому он не оставил мне никакого выбора. Я расскажу тебе, что это за операция. Ты помнишь войну в зоне Персидского залива? Твой дедушка заранее узнал, в какой именно день американцы начнут нас бомбить, и у него родил гениальный план. Как только сверху посыпались бомбы, его люди ворвались в некоторые музеи и утащили оттуда много ценных экспонатов. Он заранее составил список кое-каких экспонатов, хранившихся в Музее Ирака. Это перечень был небольшим – в него включили два десятка предметов, однако все они представляли огромную ценность. Твой дедушка и его друзья заработали тогда кучу денег, и это натолкнуло их на мысль провернуть нечто подобное и на этот раз, но уже в большем масштабе. Они хорошо информированы, потому что Джордж в курсе всех планов Пентагона. Он принадлежит к американским «ястребам» и поддерживает отношения с важными фигурами в администрации США. Он их всех знает, а они знают его. Поэтому для Джорджа не составило большого труда выяснить, в какой именно день начнется война. Знаешь, в чем суть операции, которую запланировали твой дедушка и его друзья?

Ахмед замолчал, ожидая, что Клара попросит его продолжить. Однако она лишь пристально смотрела на Ахмеда, не произнося ни слова.

– Это будет грабеж в особо крупных размерах. Альфред Танненберг захватит все, что есть ценного в этой стране. Его люди ворвутся в самые большие музеи не только Багдада, но и других регионов Ирака. Хочешь знать, кто подготовил для них перечень Уникальных экспонатов, считающихся бесценными? Я. Да, именно я подготовил этот перечень предметов, которые-, которые являются культурным наследием человечества. Они попадут в тайные музеи миллионеров, каждый из которых мнит себя пупом земли и поэтому хочет пить из того же кубка, что и царь Хаммурапи. Но когда эти грабители попадут в музеи, чтобы вынести оттуда все ценные экспонаты – древние статуи, глиняные таблички, печати, кубки, фрески, обелиски – они, конечно же, захотят забрать оттуда как можно больше всякой всячины. Поэтому я подготовил два перечня: один – уникальных экспонатов, а второй – прочих ценных объектов.

– Но ведь это… это просто невозможно! – чуть слышно произнесла Клара.

– Нет, это все реально. Двадцатого марта, как тебе уже, наверное, сообщил твой дедушка, начнется война. В этот же самый день уже сформированные группы его людей ворвутся в музеи и, захватив все ценные экспонаты, попытаются исчезнуть оттуда как можно быстрее. Каждая из этих групп отправится к границе с Кувейтом. Турцией или Иорданией и попытается проникнуть в одну из этих стран. Там их будут ждать другие группы, задача которых доставить похищенное к месту назначения. Энрике уже договорился с наиболее важными из своих клиентов о продаже им некоторых предметов, то же самое сделал Франк и – наверное – Джордж. Остальные предметы будут храниться в надежном месте и затем продаваться в соответствии с потребностями рынка. Они не торопятся, хотя все четверо – люди преклонного возраста.

– Но прямо во время бомбардировок…

– А-а, это как раз облегчает дело! Когда начинается война, никто уже не думает об охране музеев, потому что каждый старается спасти свою шкуру. Люди Альфреда работают очень профессионально, они – самые лучшие грабители и убийцы на всем Ближнем Востоке.

– Закрой рот!

– Не кричи, Клара, не надо впадать в истерику, – сказал Ахмед ледяным тоном.

Клара поднялась со стула и начала ходить взад-вперед по комнате. Ей вдруг нестерпимо захотелось выскочить в дверь и убежать далеко-далеко. Но она заставила себя сдержаться. Нет, она не станет ни делать, ни говорить того, что ждет от нее Ахмед. Клара бросила на него взгляд, полный ненависти: она ненавидела Ахмеда за то, что он сейчас растоптал ее мир, – да, ненавидела, хотя это был абсолютно нереальный и насквозь фальшивый мир, в котором она жила с самого детства по воле своего дедушки.

– Ты сказал, что война начнется двадцатого марта.

– Именно так. Об этом нам сообщил Джордж. И если хочешь остаться в живых, то в этот день ты должна быть уже далеко отсюда.

– Когда мы должны будем уехать?

– Не знаю, твой дедушка мне об этом ничего не сказал.

– А каким образом ты собираешься покинуть Ирак:

– Меня обещал вытащить отсюда твой дедушка. Только он может это сделать.

Они оба замолчали. Клара почувствовала, что она за эту минуту постарела на несколько лет, и в ней проснулась еще большая ненависть к Ахмеду. Она мысленно спросила себя, как она могла когда-то любить человека, который теперь совершенно безжалостно смотрел на нее, ожидая, какую реакцию вызовут его слова.

Клара не стала спорить с Ахмедом по поводу того, что он ей рассказал, потому что знала; это – правда. Именно поэтому она и выслушала, не перебивая, молча рассказ Ахмеда о тех реалиях, которые всегда были у нее перед глазами. Клара понимала, что ее ослепляли нежность и забота дедушки, которые она постоянно ощущала.

Она подумала, что для нее не так уж важно, чем занимается и чем занимался ее дедушка: она все равно его любила и ни в чем не собиралась упрекать. Поэтому Клара решила, что будет яростно защищать дедушку от тех, кто, как Ахмед или Ясир, желает его смерти.

Ахмед смотрел, как Клара ходит взад-вперед по комнате, и думал, что еще немного – и эта женщина не сдержится, и из ее глаз хлынут горькие слезы. К его удивлению, Клара все-таки сумела взять себя в руки и не поддалась эмоциям, готовым вырваться наружу.

– Надеюсь, что вы с Ясиром сумеете выполнить те задачи, которые возложил на вас дедушка. Я, разумеется, буду внимательно следить за тем, чтобы вы не сделали ни одного неверного шага. Если же вы посмеете…

– Ты мне угрожаешь?! – воскликнул пораженный Ахмед. Да, именно так, я тебе угрожаю. Думаю, что тебя это не должно Удивлять: я ведь одна из Танненбергов.

Хочешь занять свое место в этом масштабном преступном бизнесе?

– Не надо иронизировать. И веди себя по отношению ко мне должным образом. Похоже, ты меня совершенно не знаешь, Ахмед, а потому недооцениваешь, и это может привести к серьезным последствиям. За ошибки тебе придется дорого заплатить.

Ахмед никак не мог прийти в себя от удивления. Ему и в самом деле теперь казалось, что женщина, с которой он спал в одной постели в течение стольких лет, совершенно ему незнакома. Он всерьез воспринял ее слова; она произнесла их таким тоном, что он понял: Клара действительно способна на что угодно.

– Мне жаль, если я чем-то тебя обидел, однако, как мне кажется, ты должна знать правду.

– Не будь таким циничным, Ахмед. А теперь, если хочешь, ложись отдыхать. Я пойду спать в комнату Фатимы, потому что здесь меня тошнит – тошнит от одного твоего присутствия. Уезжай отсюда как можно быстрее, и когда операция закончится, постарайся не оказываться на моем пути. Я не буду такой великодушной, как мой дедушка.

Клара вышла из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Она теперь не испытывала к Ахмеду абсолютно никаких чувств – ни любви, ни ненависти. Ей лишь было жаль тех лет, которые она прожила с этим человеком.

Услышав, что кто-то постучал в дверь, Фатима невольно вздрогнула. Она приподнялась на кровати и, протянув руку к двери, приоткрыла ее.

– Клара! Что случилось?

– Можно я буду спать здесь?

– Ложись в мою кровать, а я лягу на полу.

– Подвинься, мы обе поместимся на кровати.

– Нет-нет, кровать слишком узкая.

– Не спорь, Фатима. Я лягу рядом с тобой. Извини, что пришлось тебя разбудить.

– Ты поссорилась с Ахмедом?

– Нет.

– А что же тогда произошло?

– Ахмед захотел сделать мне больно и стал рассказывать… стал рассказывать о том, каким бизнесом занимается мой дедушка. Грабежи, убийства… Он думал, что я из-за этого перестану любить своего дедушку. Неужели он так плохо меня знает.

– Клара, нам, женщинам, не следует вмешиваться в дела мужчин. Пусть сами решают, что им делать.

– Чепуха! Я тебя очень люблю, Фатима, однако никогда не понимала, как можно жить, полностью подчиняясь воле мужчин. Твой муж когда-нибудь занимался грабежами и убийствами?

– Мужчины совершают убийства, и они знают, зачем они это делают.

– И тебя не смущает то, что ты живешь рядом с людьми, которые совершают убийства?

– Мы, женщины, должны заботиться о мужчинах, рожать им детей, создавать уют в доме. А что касается мужских дел, то мы должны ничего не видеть, ничего не слышать и помалкивать. Иначе мы не будем хорошими женами.

– Так все просто? Не видеть, не слышать, помалкивать…

– Так должно быть. Сколько существует белый свет, мужчины воюют друг с другом. За землю, за пищу, за благополучие своего потомства. Они или убивают других, или погибают сами. Так уж устроен мир, и ни ты, ни я не сможем его изменить. Да и кому нужно, чтобы что-то менялось?

– Ты ведь пережила смерть своего сына. Его убили, и я видела, как ты горевала.

– Я плачу о нем каждый день, но такова жизнь.

Клара вытянулась на кровати и закрыла глаза. Она чувствовала себя изнуренной, однако разговор с Фатимой почему-то ее успокоил. Старая служанка считала неизбежными трагедии, которыми полна человеческая жизнь.

– Ты ведь знала, что мой дедушка занимается бизнесом, который… который иногда требует человеческих жертв?

– Я ничего не знаю об этом. Хозяин делает то, что считает нужным, и он лучше нас знает, как ему следует поступать.

Они уснули и спали до тех пор, пока первый луч солнца не пробился через щель между оконной рамой и занавеской.

Фатима поднялась с кровати, вышла из комнаты и через некоторое время вернулась с подносом, который поставила перед Кларой.

– Завтракай побыстрее. Тебя хочет видеть профессор Пико.

Когда Клара подъехала к месту раскопок, участники экспедиции уже работали. К Кларе подошла Марта. Она держала в руках куски глины.

– Посмотри на эту глину. На ней видны следы огня. Мы обнаружили и другие признаки того, что в храме произошел пожар – возможно, это был умышленный поджог, а может, это произошло случайно. Сегодня утром нам, похоже, улыбнулась удача: мы обнаружили еще один внутренний дворик, а в нем – ступеньки и разбросанное по полу оружие, в том числе поломанные и почерневшие от времени мечи и копья. Мне кажется, что этот храм подвергся нападению и в ходе схватки был сильно поврежден.

– Обычно к храмам относились с благоговением, – возразила Клара.

– Да, но в отдельных случаях алчность заставляла правителей вступать в конфликт с религиозной властью. Например, во время царствования Набонида материальные затруднения заставили его сделать власть царя выше власти храмов. Он упразднил должность писца храма и назначил в храмы царских управителей – реш шарри, которые обладали большими полномочиями нежели кипу – священники-управители храма, и шатамму – служители храма, занимавшиеся хозяйственными вопросами. А может, здесь произошло нападение чужаков или же столкновение между местными правителями, в ходе которого храм постигла та же судьба, что и некоторые другие укрепления и города.

Клара внимательно слушала объяснения Марты, которую очень уважала, причем не только из-за ее образованности, но и просто как человека. Она завидовала авторитету, которым пользовалась эта испанка у всех участников экспедиции, в том числе и у самого Пико – он всегда обращался с Мартой как с равной.

Клара подумала, что она в своей жизни не сумела добиться того, чтобы ее уважали так же, как Марту. Да в ее биографии, по правде говоря, и не было ничего такого, чем она могла бы гордиться, – абсолютно ничего, кроме фамилии Танненберг, которая в некоторых регионах Востока внушала не только уважение, но и страх. Однако и страх, и уважение люди испытывали по отношению к ее дедушке, а Клара лишь пользовалась тем, что она – его внучка. – А это видел профессор Пико?

– Ив? Да, конечно, и мы решили направить в этот сектор побольше людей. Сегодня мы будем работать до позднего вечера. И вообще, все то время, которое у нас еще осталось, мы постараемся использовать по максимуму.

Фабиан, привязанный веревками к управляемому несколькими рабочими механизму с блоками для опускания и поднимай грузов, начал под наблюдением Пико спускаться в отверстие, ведущее в пока еще не исследованное помещение, в котором стояла кромешная тьма.

– Будь поосторожнее, там, похоже, глубоко, – сказал Пико.

– Не переживай. Травите потихонечку веревку, и мы посмотрим, куда ведет эта дырища.

– Да нет уж, я не могу не переживать. Давай включай фонарь. Если внизу будет достаточно места, я тоже туда спущусь.

Они медленно опускали Фабиана, пока он полностью не исчез в темном отверстии, ведущем, возможно, на нижний этаж храма. Впрочем, это мог быть обыкновенный колодец, но это станет ясно лишь после того, как Фабиан снова поднимется на поверхность. Пико, нервничая, наклонился над отверстием и стал звать Фабиана.

– Фабиан! Ну как ты там?

– Опускайте меня ниже, я еще не достиг дна, – ответил Фабиан. Его голос донесся откуда-то издалека.

Затем из отверстия донесся какой-то глухой звук, и все невольно напрягли слух. Пико тут же стал обматывать вокруг своей талии веревку – так, как это перед ним делал Фабиан.

– Подожди, пусть Фабиан нам сначала сообщит, что он там, внизу, обнаружил, – попросила Марта.

– Я не хочу оставлять его одного.

– Я тоже, однако не произойдет ничего страшного, если мы подождем еще несколько минут, – сказала Марта. – Если мы не получим от него никакого сигнала, то быстро спустимся к нему.

– Туда спущусь один я, – заявил Пико.

Марта ничего на это не сказала. Она понимала, что в данной ситуации придется согласиться с решением Пико, и не стала спорить.

Через несколько минут веревка задергалась: это был сигнал Фабиана, означавший, что к нему можно спускаться. Ив Пико наклонился над отверстием и стал всматриваться в темноту, но ему удалось различить лишь слабый проблеск света.

– С тобой там все в порядке? – крикнул Пико в надежде, что Фабиан его услышит.

Веревка, на которой спускали Фабиана, снова задергалась.

– Я спускаюсь к нему. Помогите мне, а еще найдите прожекторы чтобы можно было рассмотреть, что творится внизу.

– У нас нет прожекторов, – ответил один из рабочих.

– Ну тогда лампы, фонари – все, что у нас есть, – мрачно сказал Пико, проверяя, хорошо ли закреплена на блоке веревка. – Марта, я спущусь вниз, а ты остаешься здесь за старшую.

– Я тоже туда спущусь.

– Нет, ты останешься здесь. Если с нами что-нибудь случится, кто тогда будет руководить экспедицией?

– Я.

Марта и Пико изумленно взглянули на Клару: это она сказала «я», причем прозвучало это весьма решительно.

– Напоминаю вам, профессор, что эту экспедицию организовали мы вдвоем. Я уверена, что с вами ничего не произойдет, но в противном случае экспедицию возглавлю я.

Ив Пико смерил Клару изучающим взглядом, размышляя над тем, можно ли ей доверить руководство археологической экспедицией такого масштаба, а затем пожал плечами и жестом показал Марте, чтобы она следовала за ним.

Он соскользнул в отверстие и тут же почувствовал, что влажная земля прилипает к его одежде. Вслед за ним в отверстие полезла и Марта.

Спустившись на веревках еще на добрый десяток метров, они коснулись ногами пола и увидели, что Фабиан, сидя на корточках в нескольких метрах от них, осторожно скребет шпателем по стене.

– Я рад, что теперь здесь не один, – сказал Фабиан, даже не обернувшись.

– Можно поинтересоваться, чем ты тут занимаешься? спросил Пико.

– Мне кажется, что здесь есть какая-то дверь или проход, и если его расчистить, можно будет попасть в соседнее помещение, – ответил Фабиан. – А еще здесь есть остатки настенных росписей. Если подойдете ближе, сами увидите. Это крылатый бык, причем, надо сказать, рисунок очень красивый.

– А что это, интересно, за помещение? – спросила Марта.

– Похоже, какой-то зал, – ответил Фабиан. – Здесь видны остатки деревянных полок. Если посмотрите на противоположную стену, увидите эти полки. Возможно, это был зал, в котором какое-то время хранились глиняные таблички. Не знаю, я еще не успел здесь толком осмотреться.

Марта поставила на пол два фонаря, которые до этого были прикреплены к ее поясу, и то же самое сделал Пико. В свете фонарей стало видно, что они находятся в прямоугольном помещении, в котором, как только что сказал Фабиан, сохранились остатки деревянных досок, очень похожих на полки, предназначавшиеся в далеком прошлом для хранения глиняных табличек.

По полу были разбросаны обломки глины и древесины, а еще осколки декоративного стекла.

Пико стал помогать Фабиану очищать участок стены, на котором виднелись фрагменты изображения крылатого быка, а Марта продолжила осмотр пола и обнаружила остатки каменных плит с барельефами, изображавшими быков, львов, соколов, селезней…

– Посмотрите, что я нашла!

– Ну и что же ты нашла? – поинтересовался Пико.

– Барельефы. Точнее, то, что от них осталось, но все равно очень красиво.

Пико с Фабианом проигнорировали находку Марты – они продолжали заниматься расчисткой стены.

– Что ж вы сюда не идете? – спросила Марта.

– Потому что здесь тоже кое-что есть, – ответил Фабиан. – Рядом с изображением быка в стене когда-то было отверстие. Наверное, за ней есть еще одно помещение.

– Ну ладно, вы оставайтесь там, а я осмотрюсь здесь. Однако нам нужно сообщить тем, кто остался наверху, что у нас все в порядке.

– Вот ты это и сделай, – попросил Пико.

Марта подошла к одной из веревок, с помощью которых они спустились, и дернула за нее три раза, подавая сигнал, что у них все в порядке. Затем она снова принялась рассматривать пол.

Спустя час все трое были уже на поверхности, и их лица сияли улыбками.

– Ну, и что там, внизу? – спросила Клара.

– Другие помещения храма, – ответил Пика – Мы до сего момента раскапывали два верхних этажа, но есть еще и другие Уровни. Не знаю, правда, сколько их всего – четыре или пять. Проблема в том, что нужно поставить подпорки, потому что конструкция может рухнуть. – На лице Пико появилась озабоченность. – Это будет нелегко сделать, а если учесть, что у нас практически нет времени…

– Может, нам задействовать здесь еще больше людей? – предложила Клара.

– Не знаю, это будет очень сложно. Такая работа выполняется в течение нескольких месяцев, а то и лет, – вмешался Фабиан. – А мы ведь даже понятия не имеем, как долго еще сможем здесь находиться.

– Да, кстати, Клара, мне хотелось бы переговорить с Ахмедом и твоим дедушкой. Вчера вечером встретиться с твоим супругом мне не удалось, да и сегодня утром, когда я подошел к вашему дому, там все еще спали.

– Сегодня вечером, когда мы вернемся в лагерь, вы сможете с ним поговорить. А теперь скажите мне, как нам быть с тем, что вы обнаружили там, внизу.

– Мы попытаемся извлечь на поверхность все, что нашли, а заодно посмотрим, нет ли там чего-нибудь еще. Впрочем, я не уверен, что у нас все получится: не так-то просто победить в гонках со временем.

Клара вернулась в лагерь раньше других: Фатима прислала за ней одного из охранников.

Когда она вошла в дом, зловещая тишина подсказала ей, что нужно немедленно пойти в комнату дедушки.

Она зашла туда так тихо, что ни доктор Наджеб, ни медсестра Самира, ни даже Фатима не заметили ее присутствия. Глаза Фатимы были полны слез.

Клара стала тихонько наблюдать за тем, как врач прикладывает кислородную маску к лицу дедушки, а медсестра меняет сосуд на капельнице. Лишь закончив свои манипуляции, они заметили Клару.

Врач шепотом велел Самире оставаться возле Танненберга. Затем он жестом показал Кларе, чтобы она вышла из комнаты вместе с ним.

Клара завела врача в маленькое помещение, в котором для ее дедушки был оборудован своего рода кабинет.

– Я очень обеспокоен. Мне кажется, что дальше так продолжаться не может.

– А что произошло?

– Сегодня утром господин Танненберг потерял сознание, и у него едва не случился инфаркт. Хорошо, что в этот момент я его как раз осматривал, а потому мы смогли своевременно принять необходимые меры. Я попытался уговорить его переместиться в полевой госпиталь, но он отказался. Он не хочет, чтобы кто-то узнал о реальном состоянии его здоровья, и поэтому приказал мне делать необходимые процедуры в той комнате, где он сейчас находится, и куда мы, как вы, наверное, заметили, перенесли часть оборудования из госпиталя. Но если мы не поместим его в настоящую больницу, он долго не протянет.

– Он уже умирает, – сказала Клара таким спокойным тоном, что врач поразился.

– Да, он уже умирает. Вы об этом знаете, однако в таких условиях смерть может наступить быстрее.

– Давайте будем выполнять волю моего дедушки.

Салам Наджеб не знал, что и сказать. Он чувствовал, что уже не в состоянии бороться с явно неразумным поведением Танненберга и его внучки. Они оба казались ему какими-то странными и руководствовались в своих поступках логикой, которая Наджебу была абсолютно непонятна.

– Вся ответственность за то, что происходит, ложится на вас, – заявил врач.

– Конечно на меня. А теперь скажите мне, может ли мой дедушка разговаривать.

– Он сейчас в сознании, но, по моему мнению, ему необходим отдых.

– Мне нужно с ним поговорить.

По лицу врача было ясно, что он против, однако он лишь пожал плечами, понимая, что пытаться возражать бесполезно. Поэтому он послушно проводил Клару в комнату ее дедушки.

Самира, госпоже нужно поговорить с господином Танненбергом. Подожди за дверью.

Клара, в свою очередь, жестом показала Фатиме, чтобы и та вышла из комнаты. Затем она подошла к кровати и коснулась руки своего дедушки. Ей было жутко видеть его с кислородной маской на лице, однако она сделала над собой усилие и попыталась улыбнуться.

– Дедушка, как ты себя чувствуешь? Нет-нет, не пытайся что-то отвечать, я не хочу, чтобы ты напрягался. Знаешь, мне кажется, что удача все-таки решила нам улыбнуться: мы обнаружили еще один этаж храма. Пико спускался туда вместе с Мартой и Фабианом, и когда они оттуда выбрались, были просто в восторге.

Альфред Танненберг попытался что-то сказать, но Клара его остановила.

– Пожалуйста, слушай меня молча! Не делай никаких усилий. Дедушка, мне хотелось бы, чтобы ты доверял мне так, как я доверяю тебе. Вчера вечером я разговаривала с Ахмедом, и он мне все рассказал.

В глазах старика сверкнул гнев, и он, сделав нечеловеческое усилие, приподнялся на постели и сорвал с себя кислородную маску, помогавшую ему дышать.

– Что он тебе рассказал? – спросил он у Клары чуть слышно.

– Позволь мне позвать Самиру, чтобы она снова надела тебе маску. Я… я хочу, чтобы мы с тобой поговорили, но ты не должен снимать кислородную маску…

Клару испугала реакция дедушки на ее слова, и она почувствовала себя виноватой, так как мопло произойти непоправимое.

– Никуда не ходи! – приказал Танненберг. – Давай сначала поговорим, а потом ты позовешь медсестру или кого хочешь. А сейчас скажи мне, что тебе рассказал этот придурок.

– Он рассказал мне о той операции, которая… которая сейчас проводится, и об участии в ней твоих друзей – Джорджа, Энрике и Франка. Он объяснил мне, что вы собираетесь на этом заработать кучу денег.

Альфред Танненберг закрыл глаза и схватил руку Клары, чтобы не позволить ей пойти за медсестрой или врачом. Когда ему удалось восстановить дыхание, он снова открыл глаза и пристально посмотрел на Клару.

– Не вмешивайся в мои дела.

– А ты что, можешь доверять кому-то больше, чем мне? Пожалуйста, дедушка, подумай, в какой ситуации мы оказались.

Война начнется двадцатого марта, то есть уже скоро. Ты… ты плохо себя чувствуешь, и… В общем, мне кажется, что ты нуждаешься в моей помощи. Я не раз слышала, как ты говорил, что иногда, чтобы успешно провернуть какое-либо дельце, приходится платить людям за верность. Теперь же, если станет известно, что ты серьезно болен, некоторые из твоих людей могут продать свою верность другому хозяину.

Старик снова закрыл глаза, размышляя над словами Клары. Его удивило, что его внучка разговаривала с ним очень спокойно. Следовательно, она спокойно воспринимала информацию, касающуюся его планов организовать крупномасштабный грабеж музеев Ирака и тем самым лишить иракский народ древнего культурного наследия. Клара сильно любила эту страну и выросла, мечтая о том, что будет разыскивать затерянные города. Она благоговела перед любым предметом, имеющем отношение к древним цивилизациям, – и вдруг захотела стать во главе крупного бизнеса, единственной задачей которого было красть археологические ценности Ближнего Востока.

– Чего ты хочешь, Клара?

– Я хочу, чтобы ни Ахмед, ни Ясир не смогли воспользоваться ситуацией, в которой мы оказались. Хочу, чтобы ты рассказал, как мне следует поступать и что нужно им говорить – да и вообще, чтобы ты рассказал мне обо всем, что, по-твоему, должно быть сделано.

– Мы собираемся похитить у Ирака его прошлое.

– Я знаю.

– И тебе все равно?

Прежде чем ответить, Клара на несколько секунд задумалась. Нет, ей, конечно, было не все равно, однако преданность своему дедушке она поставила выше преданности кому-либо или чему-либо, в том числе и своей стране. Кроме того, она в глубине души не верила, что людям Альфреда удастся похитить буквально все ценное. Не так уж просто вынести из музеев находящиеся в них экспонаты, хотя люди, привлеченные дедушкой к операции, по всей видимости, попытаются проникнуть в лучшие музеи страны.

Я не стану тебя обманывать, – сказала Клара. – Когда Ахмед рассказал мне об этой операции, мне поначалу не хотелось верить, что все это – правда. Однако я не могу что-либо изменить, как не могу изменить и тебя, а потому чем быстрее все это закончится, тем лучше. Что меня беспокоит, так это то, что ты серьезно болен и с тобой пытаются нехорошо обойтись. Вот это меня действительно беспокоит.

– Ну раз уж ты теперь все знаешь… Что ж, бери власть в свои руки. Однако пусть у тебя на этот счет не будет никаких иллюзий: я не потерплю ничьих ошибок, даже твоих.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– В плане проведения операции не будет никаких изменений. Я уже сказал Ахмеду, что от него требуется, а также что требуется от Ясира и…

Старик не договорил. Его глаза потускнели, и Клара почувствовала, что его рука стала холодной и безжизненной. Она закричала – нет, даже не закричала, а взвыла, как волчица.

В комнату вбежали доктор Наджеб и Самира, они сразу же бросились к старику. Вслед за ними появилась Фатима. Подскочив к Кларе, она обняла ее.

А еще через несколько секунд в комнату ворвались двое охранников с пистолетами в руках. Услышав крик, они подумали, что на старика кто-то напал, и бросились его спасать.

– Выйдите отсюда все! – приказал врач. – И вы тоже, – бросил он Кларе.

Фатима первой пришла в себя и, видя, как сильно Клара потрясена, а охранники недоуменно топчутся у двери с оружием в руках, решила, что должна попытаться как-то объяснить случившееся.

– Это была лишь ложная тревога, с хозяином все в порядке, – сказала Фатима, стараясь придать своему голосу как можно больше уверенности.

Клара наконец тоже пришла в себя и, увидев охранников, в нерешительности стоявших в дверях, сказала:

– Все в порядке. Ничего серьезного не произошло. Просто я упала и ушиблась. Мне жаль, что я всех всполошила.

Охранники и остальные столпившиеся в дверях люди смотрели на Клару, не веря ее словам: тот отчаянный крик, который они только что слышали, вряд ли мог исходить даже от истерической женшины, которая упала и ушиблась. Кроме того, Клара явно ничего себе не повредила, а потому все были уверены, что она лжет.

Клара выпрямилась, осознавая, что от того, как она себя поведет, во многом зависит, будут ли в дальнейшем повиноваться ей эти люди.

– Я вам сказала, что ничего серьезного не произошло! Идите занимайтесь своей работой! И держите язык за зубами! Если кто-нибудь из вас позволит себе сболтнуть лишнее или начнет фантазировать, он скоро об этом пожалеет. А вы, двое, останьтесь здесь, – Клара указала рукой на двух охранников, забежавших в комнату Танненберга вслед за Фатимой.

Фатима вытолкала всех остальных из дома и закрыла входную дверь, чтобы никто не видел, как сильно по-прежнему обеспокоены охранники Танненберга, вышедшие вместе с Кларой в коридор.

– Я хочу, чтобы вы не вздумали обронить хоть слово о том, что здесь видели, – заявила Клара.

– Понятно, госпожа, – сказал один из охранников.

– Если проболтаетесь, то дорого за это заплатите. Если будете держать язык за зубами, я вас щедро вознагражу.

– Госпожа, вы ведь знаете, что мы уже много лет работаем на господина Танненберга, и он нам доверяет, – произнес один из охранников.

– Я знаю, что доверие имеет свою цену, а потому не совершайте ошибок и не пытайтесь продать информацию о том, что происходит в этом доме. А сейчас станьте у двери и никого сюда не впускайте.

– Хорошо, госпожа.

Клара вернулась в комнату дедушки, стараясь не производить шума. Доктор Наджеб с тревогой смотрел на Танненберга.

– Что с ним произошло? – спросила Клара.

– Именно об этом я хотел спросить у вас.

– Он снял кислородную маску, мы с ним разговаривали, и вдруг его глаза словно потухли, и по его телу пробежала судорога.

– Я больше не буду вам повторять, что либо мы увезем вашего Дедушку отсюда, либо он долго не протянет.

– Мой дедушка останется здесь. А теперь скажите мне, в каком он сейчас состоянии.

– Его состояние можно назвать критическим. У него снова едва не остановилось сердце. Нам нужно подождать результатов обследования, которое я только что провел. Радиография печени показывает» что раковая опухоль снова увеличилась. Но больше всего меня сейчас беспокоит его сердце.

Он в сознании?

– Нет. А теперь позвольте мне делать свою работу. Оставьте нас, я буду держать вас в курсе. С этого момента я буду находиться рядом с ним неотлучно.

– Делайте все, что только можете, но не дайте ему умереть.

– Это вы, похоже, твердо решили не дать ему выжить.

Слова Салама Наджеба были для Клары хуже пощечины, однако она не стала ему ничего говорить, потому что знала: он все равно ее не поймет.

Выйдя из комнаты дедушки, Клара натолкнулась на Ахмеда, который пытался пройти к Танненбергу, но его не пускала Фатима.

– Что произошло? Люди взволнованы, они говорят, что ты кричала, и думают, что с твоим дедушкой что-то случилось.

– Я упала и вскрикнула от боли, вот и все. С моим дедушкой все в порядке, он просто немного устал.

– Мне нужно с ним поговорить. Я сегодня ездил в Басру.

– Говорить тебе придется со мной.

Ахмед пристально посмотрел на Клару, пытаясь догадаться по выражению ее лица, что произошло на самом деле.

– Завтра я уезжаю и поэтому хочу проконсультироваться у него по некоторым вопросам. Насколько я знаю, этой операцией руководит твой дедушка, и никто мне не сообщал, что произошли какие-то изменения. Как бы то ни было, никто не станет выполнять ни одно твое распоряжение, в том числе и я.

Клара поразмыслила над словами мужа и решила, что сейчас не время для противоборства с Ахмедом, потому что не была уверена в своей победе. Если она станет настаивать на том, чтобы он разговаривал с ней, а не с Альфредом, Ахмед догадается, что дедушке стало совсем плохо, и она даже представить не могла, к каким это может привести последствиям. Поэтому она решила вести себя как та Клара, какой она была раньше, хотя уже и сама не знала, много ли в ней еще осталось от той, прежней, Клары.

– Хорошо, но тебе придется подождать до завтра. Кстати, найди себе какое-нибудь другое место для ночлега. Мне уже надоело притворяться, делать вид, что у нас с тобой все по-прежнему.

– Думаешь, с нашей стороны будет разумно именно сейчас дать понять всем, что мы собираемся развестись? Это принесет только вред – и тебе, и нашему делу. Люди перестанут тебя уважать, если узнают, что ты осталась без мужа, тем более что твой дедушка вот-вот умрет.

– Мой дедушка не умрет! – гневно сказала Клара. – Даже и не надейся на это.

– Я вовсе не горю желанием спать в твоей комнате. Если хочешь, я лягу в общей комнате. Там я тебе мешать не буду.

Настойчивость Ахмеда разозлила Клару: она знала, что ему хочется остаться на ночь в этом доме лишь для того, чтобы попытаться выведать, что же здесь на самом деле произошло. Если она станет с ним спорить, он еще больше укрепится в своих подозрениях, однако Клара решила стоять на своем.

– Мне не хочется находиться с тобой даже под одной крышей, потому что я знаю: ты желаешь нам зла – и мне, и моему дедушке. Поэтому лучше поищи себе для ночлега какое-нибудь другое место.

– Я вовсе не желаю тебе зла.

– Видишь ли, Ахмед, я отчетливо вижу по твоему лицу, что у тебя на уме. Я не знаю, как давно наши отношения изменились в худшую сторону, но для меня очевидно, что это почему-то произошло. Я не хочу, чтобы в моем доме спали чужие люди, а ты для меня теперь совсем чужой.

– Хорошо, тогда скажи мне, где я могу устроиться на ночлег.

– В полевом госпитале есть койка, там и переночуешь.

– А в какое время я смогу встретиться завтра с твоим дедушкой?

Я сообщу тебе об этом завтра.

– Пико сказал, что хочет с нами поговорить. Пойдешь со мной?

– Да. Я знаю, что он решил созвать собрание, чтобы принять решение о дате окончания экспедиции. Он будет тебя спрашивать. есть ли у тебя план эвакуации его бригады на случай внезапного начала войны. Приезжавшие сюда журналисты утверждали, что война неизбежна и что Буш в любой момент может отдать приказ о нападении.

– Тебе уже известно, что война начнется двадцатого марта поэтому у нас осталось очень мало времени. Но археологам мы об этом говорить не должны.

– Это я и без тебя знаю.

– Прекрасно. Я пойду возьму свою сумку и перенесу ее в полевой госпиталь.

– Хорошо.

Клара повернулась и подошла к двери, ведущей в комнату дедушки. Осторожно приоткрыв дверь и прижавшись к стене, она стала наблюдать за доктором Наджебом и Самирой, которые в этот момент делали дедушке еще одну кардиограмму. Клара подождала, когда они закончат, и лишь затем, пошевелившись, дала знать о своем присутствии.

– Я уже сказал, что вам лучше здесь не находиться, – буркнул врач, увидев Клару.

– Я очень переживаю за него.

– И не зря: он в очень тяжелом состоянии.

– Он может говорить? – отважилась спросить Клара, с замиранием сердца ожидая ответа врача.

Однако Салам Наджеб, по всей видимости, уже смирился с мыслью, что все его увещевания и напоминания о тяжелом состоянии пациента будут бесполезными.

– В данный момент – нет. А завтра, наверное, сможет, если только ему удастся преодолеть этот кризис.

– Очень важно, чтобы он хотя бы иногда появлялся на людях и чтобы… Чтобы он мог с ними поговорить, пусть даже и недолго.

– Вы хотите, чтобы я совершил чудо.

– Я хочу, чтобы мой дедушка не умирал до тех пор, пока не осуществится его мечта.

– И что же это за мечта? – отрешенно спросил врач.

– Вы уже наверняка слышали, чем мы тут занимаемся. Мы ищем глиняные таблички, которые произведут настоящую революцию в мире археологии, а заодно и в истории человечества. Эти таблички – настоящая Библия. Глиняная Библия.

– Многие люди жертвуют своими жизнями, гоняясь за несбыточными мечтами.

– Мой дедушка не остановится ни перед чем. Он не отступится от своего замысла – просто не захочет этого сделать.

– Я не знаю, как он будет чувствовать себя завтра. Я даже не знаю, будет ли он еще жив. А пока дайте ему отдохнуть. Если в его состоянии произойдут какие-либо изменения, я вас позову.

– Только, пожалуйста, без лишнего шума.

– Не переживайте, ваш дедушка объяснил мне, какова цена молчания.

29

Ив Пико уже принял решение. Точнее говоря, это решение ему навязали Марта и Фабиан.

Раз уж отъезд становился неизбежным, им следовало, по крайней мере, вывезти отсюда как можно больше найденных предметов: барельефов, скульптур, глиняных табличек, цилиндрических печатей, булл и калькулей… Им ведь удалось собрать довольно неплохой «урожай»!

Марта уже мечтала провести большую выставку при поддержке какого-нибудь университета, например ее родного мадридского университета Комплутенсе. Неплохо было бы заручиться поддержкой и одного из фондов, который согласился бы взять на себя расходы по проведению выставки.

Фабиан и Марта считали, что о проделанной ими работе необходимо подробно проинформировать научные круги, тем более что, если и в самом деле начнется воина, от найденного ими храма ничего не останется. Поэтому они предлагали по разным каналам распространить информацию о сделанных ими открытиях, а не ограничиваться проведением выставки. Кроме того, следовало бы позаботиться об издании книги с фотографиями Лайона Дойля, рисунками, чертежами и описанием найденных предметов.

Однако для реализации идей своих соратников Иву Пико нужно было прежде всего уговорить Ахмеда похлопотать о разрешении на вывоз найденных археологических сокровищ из Ирака. Он уже предвидел, что сделать это будет очень трудно, потому что обнаруженные предметы являлись частью национального культурного наследия Ирака, и в сложившейся обстановке ни один чиновник правительства Саддама Хусейна не решился бы дать согласия на вывоз даже кусочка глины для экспонирования в странах, которые собирались объявить Ираку войну.

Пико подумал, что, возможно, Альфред Танненберг согласится использовать личные связи для того, чтобы убедить Саддама разрешить временно вывезти найденные предметы. Ив готов был подписать какой угодно документ, подтверждающий, что все эти предметы являются и всегда будут являться собственностью Ирака и что они обязательно будут возвращены в эту страну. Было очевидно, что с точки зрения Альфреда Танненберга – так же как и его внучки – цель экспедиции не была достигнута: «Глиняную Библию» археологи так и не нашли. Поэтому было вполне вероятным, что Танненберг откажется им помогать и попытается заставить их продолжать раскопки, хотя, конечно, только безумец мог бы согласиться проводить археологические раскопки в стране, в которой вот-вот начнется война.

После того как участники экспедиции поужинали и большинство из них разбрелись по своим жилищам, Пико, Марта и Фабиан предложили Лайону Дойлю и Джиану Марии пойти вместе с ними на встречу с Ахмедом и Кларой.

Пико испытывал симпатию к священнику, да и Лайон Дойль ему тоже нравился: фотограф неизменно пребывал в хорошем настроении и всегда был готов помочь тем, кто в этом нуждался. Кроме того, он был очень умен, а это качество Пико ценил в людях больше всего.

Иву показалось, что Клара нервничает, а мысли ее витают где-то далеко. Да и Ахмед держался несколько скованно. Пико догадался, что между ними произошла размолвка, но они, конечно же, старались не показывать этого своим собеседникам – по сути дела, совершенно чужим для них людям.

– Ахмед, нам хотелось бы узнать ваше мнение о складывающейся сейчас ситуации. По мнению приезжавших сюда журналистов, вот-вот начнется война.

Ахмед не сразу ответил на вопрос Пико: он прикурил египетскую сигарету, выдохнул табачный дым, с улыбкой посмотрел на француза и лишь затем стал ему отвечать.

– Нам и самим хотелось бы знать, действительно ли на нас нападут, и, самое главное, если нападут, то когда.

– Это все отговорки, Ахмед, а вопрос ведь серьезный, – сказал Ив, и в его тоне чувствовалось раздражение. – Скажите мне, когда, по вашему мнению, нам следует отсюда уехать и есть ли у вас план нашей эвакуации на случай внезапного нападения на Ирак.

Насколько нам известно, некоторые страны сейчас принимают все возможные меры для того, чтобы не допустить развязывания этого военного конфликта. Однако, друзья мои, я не в состоянии вам сказать, получится ли у них что-нибудь или нет. Что Касается вас… Видите ли, я не могу решать, как вам сейчас следует поступить. Вам известна сложившаяся политическая ситуация также хорошо, как и мне. Возможно, это покажется вам неправдоподобным, но у нас нет других сведений, кроме тех, что, по всей видимости, известны и вам. Я имею в виду сообщения, которые публикуются в западных средствах массовой информации. Я не могу утверждать, что война обязательно начнется, но и отрицать этого я тоже не могу. С моей точки зрения, Буш, конечно же, зашел уже слишком далеко, и поэтому… В общем, на мой неискушенный взгляд, более вероятно, что война все-таки начнется. Что касается конкретной даты… Все будет зависеть от того, к какому времени американцы почувствуют, что у них все готово.

Ив и Фабиан переглянулись, и по выражению их лиц стадо ясно, что они разочарованы словами Ахмеда. Они не узнавали в сидевшем перед ними циничном и изворотливом человеке того толкового и грамотного археолога, с которым они познакомились несколько месяцев назад. Было очевидно, что Ахмед попросту пытается водить их за нос.

– Не пытайтесь ходить вокруг да около, – возмущенно сказал Пико. – Скажите мне, когда именно, по вашему мнению нам следует отсюда уехать.

– Если вы выразите желание уехать отсюда прямо сейчас, я конечно же, сделаю все необходимое для того, чтобы вы могли покинуть Ирак как можно скорее.

– А что будет в том случае, если война начнется, скажем, уже этой ночью? – спросил Фабиан. – Кто нас отсюда вывезет?

– Я попытаюсь прислать за вами вертолеты, однако не уверен, что смогу это сделать, если американцы на нас действительно нападут.

– То есть, вы нам рекомендуете уехать, – Марта произнесла эти слова скорее утвердительным, чем вопросительным тоном.

– Мне кажется, что ситуация уже стала критической, однако я не могу предсказать, как будут развиваться события в ближайшее время, – заметил Ахмед. – Но если вы хотите услышать мой совет, то он таков: уезжайте отсюда, пока у вас еще есть возможность это сделать.

– А что думаете вы, Клара?

То, что Марта поинтересовалась мнением Клары, удивило не только Пико и Ахмеда, но и саму Клару.

– Я не хочу, чтобы вы уезжали. Мне кажется, что у нас еще есть возможность найти «Глиняную Библию», что мы уже совсем скоро ее найдем – хотя, конечно, на это уйдет какое-то время.

– Клара, единственное, чего у нас как раз нет, – так это времени, – сказал Пико. – Мы должны действовать, исходя из реальной ситуации, а не из своих желаний.

– Тогда решайте сами. По правде говоря, мое мнение в данном случае мало что значит.

– Ив, вы не будете против, если и я выскажу свое мнение? – спросил Лайон Дойль.

– Конечно нет, – ответил Пико. – Я пригласил вас на это собрание как раз потому, что хотел узнать ваше мнение. А еще мне хотелось бы узнать мнение Джиана Марии.

– Мы должны отсюда уехать, – заявил Лайон. – Не нужно быть очень проницательным, чтобы понять: США очень скоро нападут на Ирак. То, что мы услышали от моих коллег-журналистов, не оставляет никаких иллюзий по этому поводу. Франция, Германия и Россия проиграли схватку в ООН, а Буш уже несколько месяцев готовился к нападению на Ирак. Генералы в Пентагоне понимают, что сейчас самое подходящее время года для нападения на эту страну. Климатические условия в данном случае имеют очень большое значение, а потому они наверняка начнут войну против Ирака уже в ближайшее время. Это вопрос всего лишь нескольких недель, самое большее, – двух месяцев. Возможно, Клара и права, и если вы будете продолжать раскопки, то сможете найти таблички, которые вы называете «Глиняной Библией». Однако времени осталось очень мало. Поэтому уже сейчас следует начать сворачивать лагерь, чтобы, в случае чего, уехать отсюда как можно быстрее. Если начнутся бомбардировки, то меньше всего Саддам будет думать о нас. Нашу экспедицию бросят на произвол судьбы, и никто за нами сюда не пришлет никаких вертолетов. Более того, если американцы станут бомбить Ирак, лететь в такой ситуации куда-либо на вертолете будет очень рискованным предприятием. Да и попытка выехать из Ирака по шоссе тоже будет сродни самоубийству. В общем, что касается меня, то я начинаю готовиться к отъезду. Думаю, что от меня здесь все равно уже нет большой пользы.

Присутствующие выслушали Лайона молча, не перебивая. Закончив говорить, он достал сигарету и стал ее прикуривать, а все остальные участники собрания в это время размышляли каждый о своем. Прошла почти минута, прежде чем Джиан Мария нарушил воцарившуюся тишину:

– Лайон прав. Я… я думаю, что вам и в самом деле нужно отсюда уехать.

– А вы? Вы останетесь здесь? – поинтересовалась Марта.

– Если Клара останется здесь, я тоже останусь. Мне хочется ей помочь.

Ахмед с изумлением посмотрел на священника. Ему было известно, что Джиан Мария, словно верный пес, повсюду следовал за Кларой и старался не отходить от нее ни на шаг. Однако пытаться остаться в стране, в которой вот-вот начнется война, – это казалось уж очень странным поступком. Ахмед был уверен, что между его женой и священником не было никаких отношений, кроме дружеской привязанности, и они этого ни от кого не скрывали. Это обстоятельство заставляло Ахмеда еще больше удивляться поступкам Джиана Марии.

– Мы последуем вашему совету, Лайон, – сказал Пико. – Завтра мы начнем сворачивать лагерь и готовиться к отъезду в Багдад, а оттуда – домой. – Пико повернулся к Ахмеду. – Когда, по вашему мнению, вы сможете вывезти нас отсюда?

– Как только вы мне скажете, что готовы к отъезду.

– Тогда возможно, через неделю, максимум через две. Мы к тому времени уже закончим паковать свое имущество.

Фабиан кашлянул и бросил взгляд на Марту, словно ища у нее поддержки. Им нельзя было уезжать с пустыми руками, а Пико, по-видимому, забыл об их с Мартой предложении попытаться вывезти из Ирака все то, что было найдено в ходе раскопок в Сафране.

– Ив, мне кажется, тебе следует обсудить с Ахмедом возможность организации выставки глиняных табличек, барельефов… в общем, всего того, что мы здесь нашли.

– Да, в самом деле! Видите ли, Ахмед, мои коллеги Фабиан и Марта считают, что мы должны попытаться проинформировать научные круги об открытиях, сделанных в Сафране. Вы прекрасно понимаете, что все найденное здесь имеет огромную ценность» Мы хотели бы организовать выставку этих предметов, причем даже не в одной стране. Мы постараемся заручиться поддержкой нескольких крупных университетов и частных фондов. А вы могли бы нам помочь с организацией этой выставки – вы и, конечно же, Клара.

Хусейни задумался над словами Пико. Француз просил у Ахмеда невозможного – позволить ему взять с собой все то, что было найдено во время раскопок. Ахмеду вдруг стало очень горько: многие из найденных предметов сейчас уже заочно были проданы частным коллекционерам, и те наверняка потребуют как можно быстрее доставить им их покупки. Клара, конечно же, ничего об этом не знала, как, впрочем, не знал об этом и Альфред Танненберг. А вот Пол Дукаис, президент агентства «Плэнит Сикьюрити», в своем последнем разговоре с Ясиром был достаточно откровенен: некоторые коллекционеры, прочитав опубликованные в журнале «Научная археология» репортажи, узнали о найденных в Сафране предметах и стали тормошить по этому поводу агентов-посредников. Те же, в свою очередь, принялись названивать Роберту Брауну, президенту фонда «Древний мир», являвшегося ширмой для грязных делишек Джорджа Вагнера, Франка Душ Сантуша и Энрике Гомеса – компаньонов Альфреда Танненберга.

– То, о чем вы меня просите, – просто немыслимо, – сухо ответил Ахмед.

– Я знаю, что это очень нелегко сделать, особенно в сложившейся ситуации, но вы ведь археолог и понимаете, какое большое значение имеет обнаружение этого храма. Если мы оставим то, что нашли, здесь, в Ираке, то все сделанное нами, все эти месяцы самоотверженного труда потеряют всякий смысл. А вот если вы поможете нам объяснить вашему руководству, насколько важно, чтобы всему миру стало известно о наших находках, то в наибольшем выигрыше окажется именно ваша страна. Само собой разумеется, все эти предметы будут возвращены в Ирак, но сначала позвольте нам показать их в других странах. Мы хотим организовать выставку, которая поочередно пройдет в Париже, Мадриде, Лондоне, Нью-Йорке, Берлине. Ваше правительство могло бы предложить вашу кандидатуру в организационный комитет этой выставки в качестве официального представителя Ирака. Нам кажется, что это вполне осуществимо. Мы вовсе не намереваемся утащить что-то из Ирака – мы просто хотим, чтобы о наших находках узнали во всем мире. Мы ведь вкалывали здесь как проклятые, Ахмед.

Пико замолчал, пытаясь разгадать по выражению лица Ахмеда, каким будет его ответ, но тут в их разговор вмешалась Клара.

– Профессор Пико, а вам не кажется, что вы совсем забыли обо мне?

– Вовсе нет. Нам удалось, проделать такую огромную работу исключительно благодаря вашему участию. Все, чего мы здесь достигли, было бы невозможным без вас. Мы вовсе не хотим чтобы лавры достались только нам – как раз наоборот.

Сделав небольшую паузу, Пико продолжил:

– Мы все оказались здесь благодаря вашим усилиям, Клара Именно поэтому мне хотелось бы, чтобы вы согласились прекратить раскопки и поехали с нами. Вы – ключевая фигура в нашем проекте. Вы будете нужны и при подготовке выставки, а также и при организации конференций и семинаров, для сопровождения найденных предметов в те города, в которых, по вашему мнению, можно будет их экспонировать. Однако у нас ничего не получится, если вашему мужу не удастся убедить правительство разрешить нам вывезти из Ирака найденные нами предметы.

– Возможно, мой муж не сможет этого сделать. А вот мой дедушка – сможет.

Заявление Клары никого не удивило. Пико и сам подумывал о том, что неплохо было бы поговорить об этом с Альфредом Танненбергом, если Ахмед не даст ему однозначно положительного ответа. За несколько месяцев, проведенных в Ираке, Пико уже успел понять: в этой стране нет ничего такого, чего не смог бы сделать Танненберг.

– Было бы замечательно, если бы Ахмед и ваш дедушка сумели уговорить правительственных чиновников, чтобы они дали нам разрешение показать всему миру сокровища, так долго лежавшие в земле здесь, в Сафране, – сказал Пико.

Ахмед подумал, что с его стороны сейчас было бы неразумно пытаться вступить в словесную перепалку с Кларой – как, впрочем, и с Пико. Уж лучше выиграть время, а для этого заверить их, что он сделает все возможное, продемонстрировать свою заинтересованность. Кроме того, это стало бы для него хорошей возможностью выбраться из Ирака: с легкой руки Пико у него совершенно неожиданно появлялся вполне благовидный повод выехать заграницу. Однако проблема заключалась в том, что многие из найденных предметов никогда не покинут Ирак – ни в сопровождении Ахмеда, ни в сопровождении Ива Пико.

– Хорошо, я попытаюсь уговорить министра, – пообещал Ахмед.

– Согласия министра недостаточно, – возразила Клара. – Придется уговаривать самого Саддама. Только он может дать разрешение на вывоз из Ирака художественных ценностей, а тем более таких древних.

– Так вы поедете с нами? – спросила у Клары Марта.

– Нет. По крайней мере, пока. Однако мне нравится ваша идея познакомить весь мир с теми предметами, которые мы нашли в Сафране. Тем не менее, я пока останусь здесь, потому что все еще надеюсь найти те таблички. – Клара сказала это вызывающим тоном. – Само собой разумеется, вы не вывезете отсюда ни одного предмета до тех пор, пока не будет подписан документ, в котором будет указано, благодаря чему и кому стала возможной эта выставка.

Участники собрания еще некоторое время бурно обсуждали детали предстоящего отъезда из Ирака и – что было гораздо важнее – как лучше организовать задуманную выставку.

Когда Клара в сопровождении Джиана Марии возвращалась к себе в дом, в лагере уже не было слышно ни звука. Клара не сомневалась, что Фатима еще не спит и ждет ее возвращения. Ахмед, стараясь не попадаться никому на глаза, зашел в палатку полевого госпиталя, в которой ему предстояло провести эту ночь.

– Тебе хочется спать? – спросила Клара у Джиана Марии. – Нет. Я хотя и устал, но вряд ли сейчас засну.

– Я обожаю ночь, потому что именно ночью мне лучше всего думается. Пойдешь со мной к раскопкам?

– Прямо сейчас? – спросил Джиан Мария, не в силах скрыть удивления, вызванного этим предложением.

– Да, прямо сейчас. Хуже всего то, что, как ты уже знаешь, за мной постоянно ходят двое охранников. Я, правда, еще с детства привыкла, что за мной все время кто-то присматривает, поэтому, когда я не могу от них избавиться, я просто стараюсь о них не думать.

– Хорошо, я схожу с тобой к раскопкам. А может, поедем на машине?

– Нет, давай пойдем пешком. Я знаю, это не так близко, но мне необходимо пройтись.

Охранники Клары шли в нескольких шагах позади нее и Джиана Марии, стараясь не проявлять недовольства тем, что из-за этой ночной прогулки внучки их хозяина им тоже приходится бодрствовать.

Подойдя к зоне раскопок, Клара выбрала удобное местечко, чтобы можно было присесть, и жестом пригласила священника сесть рядом с ней.

– Джиан Мария, а почему ты хочешь здесь остаться? Если американцы начнут нас бомбить, твоей жизни будет угрожать опасность.

– Я знаю, но не боюсь этого. Не подумай, что я отчаянный храбрец, однако я не испытываю страха, думая о бомбардировках.

– Но все-таки, почему ты не хочешь уехать? Ты ведь священник, а здесь… ну, здесь у тебя нет возможности выполнять свое предназначение. Мы тут все, конечно, люди безнадежно пропащие, но ты ведь даже и не пытался наставить нас на путь истинный, а относился к нам очень терпимо.

– Клара, мне хотелось бы помочь тебе найти «Глиняную Библию». Если Авраам и в самом деле имел отношение к Книге Бытие… Если он все-таки имел к ней отношение, то та ли эта Книга Бытие, которая известна нам?

– Стало быть, ты остаешься здесь из любопытства.

– Я остаюсь здесь, чтобы помочь тебе, Клара. Я… Меня будут мучить угрызения совести, если я брошу тебя здесь одну.

Клара засмеялась. Ей казалось трогательным и одновременно забавным то, что Джиан Мария считает, будто сможет защитить ее лучше, чем охранявшие ее круглые сутки вооруженные люди. Похоже, этот священник верил, что обладает чудодейственной силой, способной уберечь Клару от любых напастей.

– А о чем ты разговариваешь со своими прихожанами?

– Мой наставник всегда призывает меня помогать тем, кто в этом нуждается, – невпопад ответил Джиан Мария. – А здесь, в Ираке, у людей столько горя…

– Но ведь ты, по правде говоря, никому из страждущих иракцев не помогаешь. Ты находишься здесь, среди нас. Ты все это время работал в археологической экспедиции.

Произнеся эти слова, Клара тут же подумала, что и в самом деле очень странно ведет себя этот священник. Вот уже два месяца он находится среди археологов и работает наравне с другими участниками экспедиции.

– Да, это так. Но ведь я могу быть полезен и тем людям, которые находятся здесь.

– А может, Церковь хочет заполучить «Глиняную Библию»? – с некоторой тревогой спросила Клара.

– Что ты такое говоришь, Клара! Церковь не имеет никакого отношения к тому, что я делаю в Сафране. Мне очень неприятно, что ты не веришь мне. У меня есть разрешение моего наставника на пребывание здесь, он знает, чем я сейчас занимаюсь, и ничего не имеет против. Многие священники занимаются светскими делами, не я один, а потому нет ничего странною в том, что мне позволяют работать в археологической экспедиции. Безусловно, мне рано или поздно придется вернуться в Рим, однако я тебе напоминаю, что провел здесь всего лишь два месяца, а не два года, хотя для тебя, возможно, это время тянулось бесконечно долго.

– Дело в том, что… Ну, если вдуматься, то может показаться весьма странным, что священника вдруг занесло в эту археологическую экспедицию.

– А мне кажется, что я не давал никаких поводов для того, чтобы ты считала мое поведение странным. Я не способен на лицемерие, Клара.

– Знаешь что, Джиан Мария, хотя мы с тобой никогда не обсуждали наши взаимоотношения, хочу тебе сказать, что у меня иногда создается такое впечатление, будто ты – единственный друг, который у меня здесь есть, и единственный, кто не оставит меня в беде.

Они оба замолчали и стали смотреть на усеянное звездами бездонное небо, наслаждаясь тишиной ночи, и все слова казались лишними, никчемными.

Так они и сидели в течение некоторого времени, углубившись каждый в свои мысли, не обращая никакого внимания на изредка раздававшиеся ночные шорохи, которые на фоне воцарившегося безмолвия казались очень громкими.

Однако вскоре стало совсем уж холодно, и они решили вернуться в лагерь.

Клара, стараясь не шуметь, вошла в дом и направилась в комнату дедушки, будучи уверенной в том, что Caмира н Фатима бодрствуют у его кровати. В коридоре было темно.

Она потихоньку открыла дверь и вошла в комнату дедушки, удивившись тому, что и там нет света. Чтобы не натолкнуться в темноте на какой-нибудь предмет, она пошла вдоль стены, касаясь ее рукой, и стала тихонько звать Самиру. Ей никто не ответил. В воздухе чувствовался приторный сладковатый запах. Клара ничего не видела, на ее зов ни Самира, ни Фатима не откликались. Наконец она нащупала выключатель и сердито надавила на клавишу. Она очень разозлилась уже от одной мысли что эти две женщины улеглись спать, вместо того чтобы бодрствовать у кровати дедушки.

Когда зажегся свет, она сначала невольно зажмурилась, а затем открыла глаза. У Клары вырвался сдавленный крик. Опершись о стену, она с трудом подавила подступившую к горлу тошноту.

Самира лежала на полу с открытыми глазами. В уголке ее безжизненных губ виднелся след стекавшей тонкой струйкой и уже запекшейся крови.

В руке медсестра держала какой-то предмет, но Клара не успела его рассмотреть: ее взор затуманился от страха и навернувшихся на глаза слез.

Она и сама не знала, сколько времени простояла, прислонившись к стене, не шевелясь, однако ей показалось, что прошла целая вечность, прежде чем она, наконец, решилась подойти к кровати дедушки, с ужасом думая, что он, как и Самира, тоже уже мертв.

Альфред Танненберг лежал на кровати без сознания и был белый как мел. Рядом с ним валялась кислородная маска. Клара протянула ладонь к его рту и почувствовала, что старик хоть и слабо, но дышит. Затем она прижала ухо к его груди и услышала биение сердца – такое слабое, что казалось, оно вот-вот остановится. Клара, как сумела, натянула на лицо дедушки кислородную маску, а затем выбежала из комнаты, так и не заметив, что в дальнем углу лежит еще одно тело.

В коридоре она увидела, что двое мужчин, охранявших вход в комнату дедушки, лежат на полу. Они оба тоже были мертвы. Клару снова едва не парализовал ужас: она в этот момент была в доме одна, а где-то рядом, возможно, затаился убийца.

Выбежав наружу, она увидела стоявших у входа в дом знакомых ей охранников и облегченно вздохнула. Эти были те самые мужчины, которые поздоровались с ней несколько минут назад, после того как она попрощалась с Джианом Марией. Как могло получиться, что кто-то сумел проникнуть в дом, а эти охранники его даже не заметили?

– Госпожа, что случилось? – спросил один из охранников, который, увидев, что Клара стоит на пороге с вытаращенными от ужаса глазами, тут же подошел к ней.

Кларе пришлось сделать над собой неимоверное усилие, чтобы заставить себя заговорить. Ей потребовались все душевные силы для того, чтобы взять себя в руки и быть готовой встретиться лицом к лицу с убийцей, который только что отправил на тот свет Самиру и двух охранников.

– Где доктор Наджеб? – спросила Клара чуть слышно.

– Он спит в своем доме, госпожа, – ответил охранник, показав рукой на глинобитный дом, в котором расположился Салам Наджеб.

– Позовите его сюда.

– Прямо сейчас?

Да, прямо сейчас! – с отчаянием крикнула Клара.

Затем она отправила второго охранника за Джианом Марией и Пико. Она понимала, что необходимо позвать и Ахмеда, однако ей не хотелось этого делать до тех пор, пока не придут священник и француз: Клара больше не доверяла своему мужу.

Врач появился через несколько минут. Охранник не дал ему возможности даже причесаться, он позволил Наджебу лишь натянуть штаны и рубашку и затем сразу же потащил его за собой к Кларе.

– Что случилось? – спросил врач, встревоженный выражением лица Клары.

Когда вы ушли из комнаты дедушки? – спросила Клара, проигнорировав вопрос Наджеба.

– В одиннадцатом часу. Его состояние было стабильным, возле него осталась дежурить Самира. Что произошло?

Клара жестом велела врачу следовать за ней и прошла в комнату дедушки. Подойдя к двери, Салам Наджеб невольно замер на месте: от открывшегося его взору зрелища его лицо искази лось от ужаса. Затем он, не обращая внимания на безжизненное тело Самиры, решительно подошел к кровати Альфреда Танненберга и нащупал у старика пульс. При этом он внимательно смотрел на монитор, по которому бежали кривые линии, сигнализировавшие, что в теле Танненберга все еще теплится жизнь. Внимательно осмотрев старика и убедившись, что тот находится в таком же состоянии, как и раньше, Наджеб осторожно поправил кислородную маску. После этого он подготовил шприц для укола и поменял сосуд на капельнице, в котором уже почти не осталось раствора. Затем он еще некоторое время возился с пациентом, пока не убедился, что его состояние не ухудшается.

Закончив свои манипуляции, Наджеб повернулся к молча наблюдавшей за его действиями Кларе.

– Похоже, он совсем не пострадал.

– Но ведь он без сознания! – пробормотала Клара.

– Да, но он, я думаю, скоро придет в себя.

Врач окинул взглядом комнату и подошел к лежащей на полу Самире. Опустившись возле нее на корточки, он тщательно осмотрел тело.

– Ее задушили, – констатировал Наджеб. – Она, по-видимому, пыталась защищаться или же пыталась защитить его. Он указал рукой на Танненберга.

Поднявшись, он прошел в дальний угол комнаты, где посреди большой лужи крови неподвижно лежала Фатима. Клара увидела ее только сейчас и невольно вскрикнула.

– Успокойтесь, она жива, дышит. Ее, правда, сильно ударили по голове. Помогите мне ее приподнять. Мы перенесем ее в полевой госпиталь – здесь мне будет трудно ей чем-то помочь. Я пойду осмотрю охранников – тех, что лежат в коридоре.

Клара, плача, опустилась на колени рядом с Фатимой и попыталась приподнять ее голову. Два охранника, молча стоявши рядом в ожидании распоряжений, по жесту Клары подняли Фатиму и перенесли ее, как и велел врач, в полевой госпиталь.

Когда Клара увидела, что в комнату входят Пико и Джиан Мария, она тут же почувствовала, как нервное напряжение спало, и она разрыдалась.

Джиан Мария подошел к Кларе и обнял ее, а Пико стал расспрашивать о случившемся.

– Пожалуйста, успокойтесь. С вами все в порядке? Что здесь произошло? – И тут он увидел труп Самиры. – О Господи!

– Прикажите охранникам перенести труп в полевой госпиталь, – попросил Наджеб Клару. – Охранников, находившихся в коридоре, убили из огнестрельного оружия. Похоже, убийца стрелял в них в упор, наверное, из пистолета с глушителем. Я уже распорядился, чтобы их перенесли в полевой госпиталь.

– А как же мой дедушка? – крикнула Клара.

– Я сделал все, что мог. Кому-то придется с ним остаться. Нельзя отходить от него ни на шаг, а в случае чего следует сразу же позвать меня. Я сейчас должен заняться раненной женщиной, а вам необходимо поставить в известность местные власти. Пусть они проведут расследование. Самиру убили, и убили жестоко.

Салам Наджеб повернулся к присутствующим спиной: он не хотел, чтобы они видели, как он плачет. Да, он плакал: ему было жаль Самиру, а еще ему было жаль самого себя. Зря он согласился поехать в Сафран, чтобы ухаживать за старым Танненбергом. Он сделал это из-за денег. Альфред Танненберг предложил ему столько, сколько Наджеб мог заработать за пять лет. А еще Танненберг пообещал подарить ему квартиру в одном из лучших районов Каира.

Выходя из дома, врач столкнулся на пороге с Айедом Сахади. Бригадир рабочих был взволнован и бледен: он знал, что Танненберг в случае чего наверняка сочтет его виноватым, а начальник Айеда – Полковник – не погнушается лично подвергнуть его пыткам, если возглавляемая им система безопасности этого лагеря даст сбой.

Когда Сахади подошел к комнате Танненберга, двое из его людей уже выносили оттуда труп Самиры. Вслед за ними, плача, шла Клара, а стоявший у входа в комнату Пико говорил одному из охранников, чтобы тот сходил к старосте деревни и попросил его прислать женщину, которая могла бы ухаживать за больным стариком.

– А где были вы? – крикнула Клара Айеду Сахади. как только увидела его.

– Спал, – раздраженно ответил Айед.

– Вы дорого заплатите за то, что произошло! – пригрозила ему Клара.

Бригадир рабочих ничего ей не ответил. Он на нее даже не посмотрел. Пройдя в комнату Танненберга, он стал там тщательно все осматривать: окно, пол, расположение предметов. Сопровождавшие его охранники стояли в ожидании, не решаясь без его команды даже пошевелиться.

Через несколько минут в дом Танненберга прибыл командир воинского подразделения, которому было поручено охранять Сафран и зону раскопок. Он не обратил никакого внимания ни на Клару, ни на Пико, а тут же вступил в ожесточенный спор с Айедом Сахади. Они оба были сильно напуганы, потому как знали, что их начальники еще более жестокие люди, чем они сами, и могут распоряжаться жизнью своих подчиненных как им вздумается.

Клара внимательно следила за. сигналами на приборах, датчики от которых были подсоединены к телу дедушки. Затем она взглянула на старика, и ей показалось, что у него дрогнули ресницы. Впрочем, это было, скорее всего, лишь плодом ее воображения.

Когда появился староста деревни в сопровождении своей жены и двух из своих дочерей, Клара стала поспешно объяснять, что от них требуется: они должны привести дом в порядок, затем девушкам необходимо было находиться у кровати Альфреда Танненберга, не отходя от него ни на шаг.

Айед Сахади и командир воинского подразделения, посовещавшись, решили, что их подчиненным следует осмотреть все дома и палатки и попытаться обнаружить какие-нибудь улики, которые позволили бы выявить подозреваемого в убийстве Самиры и – самое главное – того, кто сумел подобраться так близко к Альфреду Танненбергу. Помимо этого солдаты должны были допросить и обыскать всех, кто находился в лагере, не взирая на лица. Однако самым трудным для Сахади и его коллеги было решиться доложить о случившемся Полковнику. Они, в конце концов, договорились, что оба позвонят Полковнику, но по отдельности.

Альфред Танненберг неожиданно зашевелился. Испугавшись, что ему становится хуже, Клара отправила одну из дочерей старосты деревни за доктором Наджебом. Когда девушка вернулась, вместе с ней пришел не Салам Наджеб, а Ахмед Хусейни.

– Мне жаль, что я не мог прийти сюда раньше, но я говорил с доктором Наджебом. Он рассказал мне о том, что произошло, а еще я помог ему обработать рану Фатимы. Она без сознания и потеряла много крови. Ее ударили по голове каким-то тяжелым предметом. Мне кажется, что она не сможет нам ничего рассказать, по крайней мере, до утра, потому что ей, помимо всего прочего, пришлось ввести успокоительное.

– Она выживет? – спросила Клара.

– Доктор считает, что выживет, – ответил Ахмед. – По крайней мере, в настоящий момент Наджеб так думает.

– А где он сейчас? – спросил Джиан Мария.

– Зашивает рану на голове Фатимы, – ответил Ахмед. – Как только закончит, придет сюда.

Фабиан и Марта вошли в комнату, протиснувшись между толпившимися в дверях вооруженными людьми. Пико тут же рассказал им о том, что произошло. Выслушав Ива, Марта сразу же стала отдавать распоряжения.

– Мне кажется, нам следует перейти в общую комнату и продолжить разговор там. Не забывайте, что состояние господина Танненберга тяжелое, и если мы будем здесь толпиться, это ему может повредить. – Марта повернулась к супруге старосты деревни. – Вы, пожалуйста, приготовьте кофе, а то ночь, по-видимому, будет очень длинной.

Клара с благодарностью посмотрела на Марту: она понимала, что не обойдется без помощи этой женщины, к тому же она доверяла Марте.

Затем Марта подошла к командиру воинского подразделения и Айеду Сахади, которые по-прежнему что-то обсуждали, стоя в углу комнаты, и спросила:

– Вы достаточно тщательно все здесь осмотрели?

Оба мужчины раздраженно ответили, что сами знают, что им нужно делать. Марта, проигнорировав их реплики, продолжила:

– Ну, тогда вам лучше выйти отсюда и перейти в соседнее помещение или туда, куда сочтете нужным. – Она посмотрела на дочерей старосты деревни. – Вы обе останьтесь здесь, с господином Танненбергом, а еще в этой комнате, по моему мнению должны остаться два охранника, а больше здесь никого не должно быть. Все остальные вместе со мной пусть перейдут в общую комнату. Не возражаете? – спросила Марта, не обращаясь ни к кому конкретно.

Подчинившись Марте, все, кроме двух девушек и охранников, покинули комнату Танненберга и перешли в общую комнату. Джиан Мария ни на шаг не отходил от Клары, а Пико с Фабианом что-то активно обсуждали.

– А может, Кларе теперь следует рассказать нам о том, что здесь произошло? – произнесла Марта.

Командиру воинского подразделения и Айеду Сахади только теперь пришло в голову, что они до сих пор так и не расспросили Клару, когда и при каких обстоятельствах она зашла в комнату Танненберга и увидела там труп Самиры.

Супруга старосты деревни внесла в зал поднос. На нем стояли чашки, кофейник и тарелка с печеньем.

Сахади впился глазами в Клару, и она почувствовала, что этот человек, которому ее дедушка доверил обеспечение безопасности их лагеря, не на шутку зол на нее.

– Госпожа Хусейни, расскажите нам, когда именно вы вошли в комнату господина Танненберга и почему. Вы слышали какие-нибудь подозрительные звуки?

Клара, чувствуя себя обессилевшей от усталости и страха, стала монотонно рассказывать о том, как она ходила на прогулку с Джианом Марией, как они разговаривали, сидя возле храма. Однако она не помнила, который был час, когда они вернулись в лагерь. Клара не заметила ничего подозрительного. Люди, охранявшие дом снаружи, находились на своих местах, а потому она, будучи абсолютно уверенной, что все в порядке, прошла в комнату дедушки, где, как она думала, должна была находиться Фатима.

Затем Клара подробно описала все, что увидела в комнате, когда включила там свет. Она еще раз объяснила, что поначалу не обратила внимании на отсутствие охранников у входа в комнату дедушки. Она лишь спустя какое-то время заметила их трупы и коридоре на полу.

Закончив свой рассказ, Клара почти час отвечала на вопросы Айеда Сахади и командира воинского подразделения, которые оказывали на нее давление, стараясь заставить вспомнить как можно больше подробностей.

– Подождите-ка, – вмешался Пико, обращаясь к командиру воинского подразделения и Айеду. – К вам обоим тоже есть вопросы, а именно: как могло получиться так, что в тщательно охраняемый дом совершенно незаметно для охранников пробрался некий человек? Ведь он сумел проникнуть в комнату господина Танненберга, убив при этом двух охранников и медсестру и ранив Фатиму.

– Да, именно на этот вопрос придется дать ответ вам обоим, – вдруг сказал Ахмед. – Завтра сюда приедет Полковник, и уж он-то с вас спросит.

Оба мужчины невольно переглянулись, Хусейни сообщил им отнюдь не радостную для них новость.

– Ты ему звонил? – спросила Клара у мужа.

– Да. Сегодня ночью убили женщину и двух охранников, которые должны были обеспечивать безопасность твоего дедушки. Не трудно догадаться, что, если кого и хотели убить, так это господина Танненберга. Поэтому я счел своим долгом позвонить в Багдад. – Он посмотрел на командира воинского подразделения. – Думаю, что вам уже сообщили по телефону, а если нет, то я вам сейчас сообщаю: сюда вскоре прибудет подразделение Республиканской гвардии. По-моему, уже всем ясно, что вы не смогли обеспечить нашу безопасность, да и Сахади, исполняя обязанности бригадира рабочих, не сумел выявить предателя.

– Предателя? Какого предателя? – нервно спросил Сахади.

– Одного из тех людей, которые находятся в этом лагере, – ответил Ахмед. – Я не знаю, иракец он или же иностранец, однако у меня нет никаких сомнений, что убийца находится здесь, среди нас.

Тогда и ты тоже под подозрением, – раздался голое Клары. Все посмотрели на нее. То, что она открыто заявила своему мужу, что и он входит в число подозреваемых, явно свидетельствовало о разрыве их отношений. Делать такие заявления во всеуслышание было с ее стороны, конечно же, ошибкой.

Ахмед только гневно взглянул на Клару, но ничего ей не ответил, однако было заметно, что он сдержался с трудом.

– Сейчас главный вопрос – зачем? – сказала Марта.

– Зачем? – удивленно повторил Фабиан.

– Да, именно так. Зачем этот человек проник в комнату господина Танненберга: либо действительно для того, что его убить как думает Ахмед, либо же это был обычный вор, который забрался туда, чтобы что-то украсть, но натолкнулся на Самиру и охранников, либо…

– Марта, маловероятно, чтобы кто-то решился обворовать дом Танненберга, тщательно охраняемый вооруженными людьми, – перебил ее Пико.

– А что думаете вы, Клара?

Прямой вопрос Марты застал Клару врасплох. Она не знала, что ответить. Ее дедушка обладал большой властью и внушал людям страх, поэтому у него было множество врагов, и кто угодно но из них мог захотеть его смерти.

– Не знаю, – ответила Клара. – Я даже не знаю, что и думать. Я.– я так устала… Это ужасно!

Вдруг в комнату вошел солдат. Подойдя к командиру воинского подразделения, он прошептал ему что-то на ухо и сразу же быстро вышел.

– Мои люди начали допрашивать рабочих и жителей деревни, – сообщил командир воинского подразделения. Пока ничего выяснить не удалось. Господин Пико, мы намерены допросить членов вашей бригады, да и вас тоже.

– Понимаю. Я готов всячески содействовать проведению расследования.

– Ну тогда чем раньше мы начнем, тем лучше. Вы не будете против, если мы допросим вас первым? – спросил Ива Пико командир воинского подразделения.

– Конечно нет. Где, по-вашему, нам следует поговорить?

– Прямо здесь. Госпожа, вы позволите нам здесь поработать?

– Нет, – ответила Клара. – Поищите другое место. Думаю, что господин Пико подскажет вам, где вы могли бы расположиться. Например, в одном из складских помещении.

Командир воинского подразделения вышел из комнаты вместе с Пико, Мартой, Фабианом и Джианом Марией. Всех их необходимо было допросить. В общей комнате кроме Клары остались ее муж и Айед Сахади.

– Ты от нас ничего не утаила? – спросил Ахмед у Клары.

– Я рассказала все, что вспомнила. А вам, Айед, придется объяснить, как могло случиться, что кто-то сумел пробраться в комнату моего дедушки.

– Я этого не знаю. Мы осмотрели двери и окна. Я не знаю, как этот человек туда проник внутрь, и был ли он один или же у него были пособники. Охранники, находившиеся у входной двери, уверяют, что ничего не видели… А ведь совершенно невозможно, чтобы кто-то забрался в дом и они его при этом не увидели.

– Но ведь кто-то же сумел это сделать! – возмущенно заявил Ахмед. – И он наверняка был обычным человеком, из плоти и крови, а не каким-нибудь призраком, потому что призраки не стреляют из пистолета в упор и не душат беззащитных женщин.

– Согласен с вами. Но я не могу понять, как такое могло произойти. Единственное, что мне приходит в голову, так это что этот человек – из числа тех, кто имел постоянный доступ в этот дом.

– В этом доме находились только Фатима, Самира и мужчины, охранявшие вход в комнату моего дедушки, – сказала Клара.

– А еще вы. Заметьте, именно вы первая обнаружила трупы…

Клара вздрогнула, поднялась на ноги и, подскочив к Сахади, дала ему такую сильную пощечину, что у него на щеке остались следы от ее пальцев. Ахмед тут же вскочил, схватил Клару и оттащил ее от Сахади. Он испугался, что Айед сгоряча ответит на ее выпад.

– Хватит, Клара! Сядь! Мы что, все сума сошли? А вы, Айед, больше не делайте оскорбительных намеков. Запомните: я не потерплю неуважительного отношения ни к моей супруге, ни к моей семье.

– Здесь были убиты три человека, и до тех пор, пока не найдем виновного, все будут находиться под подозрением. – заявил Сахади.

Ахмед подошел к Айеду с таким видом, как будто тоже хотел его ударить. Однако он этого все же не сделал, а лишь процедил сквозь зубы:

– Вы сами входите в число подозреваемых. Возможно, кто-то подкупил вас, чтобы покончить с Танненбергом. Смотрите не сделайте ошибку, Сахади, вам придется очень дорого за нее заплатить.

Бригадир рабочих стремительно вышел из комнаты, а Клара обессиленно рухнула в кресло. Ахмед присел на стоящий рядом стул.

– Тебе нужно попытаться держать себя в руках и не действовать сгоряча, а то ты привлекаешь к себе много внимания.

– Я это понимаю, но чувствую себя такой разбитой и такой несчастной».

– Твоему дедушке очень плохо, нужно перевезти его в Каир или, по крайней мере, в Багдад.

– Это тебе сказал доктор Наджеб?

– Нет нужды, чтобы кто-то мне это говорил. Вполне достаточно взглянуть на твоего дедушку, чтобы понять: он умирает. Не отнекивайся и не пытайся водить нас за нос, как будто мы глупцы. Тебе не удастся заставить нас поверить в миф о том, что с ним все в порядке.

– Он пережил шок, и именно поэтому ты видел его в таком состоянии…

– Не смеши меня! Кого ты пытаешься обмануть? По лагерю уже давно ходят слухи, что он умирает. Думаешь, тебе удалось скрыть, каково его состояние на самом деле?

– Оставь меня в покое! Ты бы только обрадовался, если бы мой дедушка умер, но он будет жить. Вот увидишь, он будет жить и еще поквитается со всеми вами за то, что вы – бестолочи и предатели!

– Вижу, что с тобой бесполезно разговаривать. Я лучше пойду туда, где смогу чем-то помочь. А ты ложись, тебе надо отдохнуть.

– Я пойду посмотрю, как там Фатима.

– Хорошо. Я пойду вместе с тобой.

Но они так и не вышли из дома, потому что столкнулись в дверях с доктором Наджебом. У врача был очень усталый вид.

Он сказал им, что пока не знает, насколько серьезными могут оказаться последствия ударов, полученные Фатимой. Ее, вне всякого сомнения, били тяжелым предметом, и от этих ударов на ее голове образовалась глубокая рана. К тому же Фатима потеряла много крови.

– Командир воинского подразделения расставил вооруженных солдат и внутри, и снаружи полевого госпиталя, – добавил Наджеб.

– Фатима – единственный человек, который может рассказать нам, что же все-таки произошло, если, конечно, она успела что-нибудь заметить, – сказал Ахмед.

Альфред Танненберг дышал с трудом, а показания на мониторах приборов свидетельствовали об ухудшении его состояния. Доктор Наджеб отругал дежуривших в комнате девушек за то, что они ему об этом не сообщили, а Клара с горечью подумала, что ей следовало самой остаться возле дедушки. Взглянув на Ахмеда, она заметила, что он наблюдает за больным с довольным видом. Ахмед так сильно ненавидел Танненберга, что был просто не в состоянии скрыть свою радость по поводу того, что дедушка Клары находится при смерти.

Врач подготовил раствор для капельницы и настоял на том, чтобы Клара и Ахмед пошли отдохнули. Он заверил их, что ни на шаг не отойдет от Танненберга.

Шум вертолета разорвал стоявшую в лагере напряженную тишину. Пико к тому моменту уже успел поговорить с Фабианом и Мартой, и они решили, что им пора заканчивать авантюру, в которую они так опрометчиво ввязались, и как только все угомонится, необходимо немедленно начать сворачивать лагерь и готовиться к отъезду домой.

Они собирались провести здесь еще ровно столько времени, сколько было нужно для подготовки к отъезду – и ни дня больше. Однако Марта по-прежнему настаивала на том, что, несмотря на последние события, необходимо убедить Ахмеда помочь им организовать вывоз из Ирака всех найденных экспедицией предметов, чтобы впоследствии провести планируемую ими выставку.

Пико, Фабиан и Марта устали так же, как и остальные участники экспедиции, а теперь их еще ни свет ни заря подняли на ноги – прибыло подразделение Республиканской гвардии. Это элитное воинское формирование наводило страх на всех жителей Ирака.

Пико видел, как Клара направилась к вертолету вместе с Ахмедом. Лопасти вертолетного винта все еще крутились, когда из вертолета ловко выпрыгнул одетый в военную форму дородный мужчина с черными волосами и густыми усами, очень похожий на Саддама Хусейна. Вслед за ним появились еще двое военных и женщина.

Похожий на Саддама мужчина в военной форме держался самоуверенно и властно, в его облике было что-то зловещее.

Полковник пожал руку Ахмеду и легонько похлопал по плечу Клару. Затем они втроем направились к дому Танненберга. Полковник жестом показал прилетевшей с ним женщине, чтобы она следовала за ними.

Эта женщина, по всей видимости, была не очень рада тому, что попала в такую глухомань, – она недовольно поджала губы. Клара подошла к ней и поздоровалась. Полковник уже успел сказать Кларе, что приехавшая с ним женщина – медсестра, что она работала в военном госпитале и Полковник считает ее «своим человеком». Узнав, что Самиру убили, он счел необходимым привезти с собой эту медсестру, чтобы она помогала доктору Наджебу.

Солнце светило уже вовсю, когда к Пико прибежал солдат и сообщил, что с ним хочет поговорить Полковник.

Когда Пико вошел в общую комнату в доме Танненберга, там не было ни Клары, ни Ахмеда, а находился лишь мужчина, которого все называли «Полковник». Он сидел, курил гаванскую сигару и пил кофе.

Полковник не подал Иву руки – в качестве приветствия он лишь еле заметно кивнул. Пико решил присесть на стул, хотя Полковник не предложил ему сесть.

– Итак, расскажите мне, что вы думаете по поводу того, что здесь произошло, – без околичностей потребовал Полковник.

– Ничего не думаю.

– У вас должны быть какие-то предположения.

– Нет, у меня их нет. Господина Танненберга я видел только один раз, а потому нельзя сказать, что я с ним хорошо знаком. По правде говоря, я о нем мало что знаю и поэтому не могу даже предположить, зачем кому-то понадобилось проникать в его комнату и убивать медсестру и тех людей, которые его охраняли.

– Вы кого-то подозреваете?

– Я? Нет, никого. Видите ли, я не могу поверить в то, что среди нас есть убийца.

– Тем не менее, так оно и есть, господин Пико. Надеюсь, Фатима сможет нам что-нибудь сообщить. Вполне возможно, что она его видела. Кстати… Мои люди допросят также и членов вашей бригады…

– Они это уже сделали. Нас допросили этой ночью.

– Извините за причиненные неудобства, но вы и сами понимаете, что это было необходимо сделать.

– Несомненно.

– Ну, тогда мне хотелось бы, чтобы вы рассказали о членах вашей бригады. Мне надо знать буквально все о тех людях, которые здесь находятся – как о иракцах, так и об иностранцах. С иракцами проблем нет, я узнаю все, что о них только можно узнать, и даже больше, чем они сами о себе знают. А вот о ваших людях… Помогите мне, господин Пико, и расскажите мне все, что знаете.

– Видите ли, большинство из тех людей, которые находятся здесь со мной, я знаю уже давным-давно. Они – археологи и студенты. Среди участников нашей археологической экспедиции убийцу вы не найдете.

– Вы удивились бы, если бы узнали, в каких слоях общества иногда обнаруживаются люди, способные убить. А вы и в самом деле хорошо знаете всех своих людей? Может, среди них есть кто-нибудь, с кем вы познакомились недавно?

Ив Пико молчал. Полковник задал ему вопрос, на который ему не хотелось отвечать, потому что, если бы Пико сказал, что среди участников экспедиции есть люди, которых он до поездки в Ирак никогда не видел, эти люди тут же стали бы подозреваемыми. Это Иву было совсем не по душе – особенно если представить последствия, к которым могли привести подобные подозрения. В Ираке уже пропало множество людей.

– Не торопитесь, подумайте, – сказал Полковник.

– Я и в самом деле всех их хорошо знаю. Мне их рекомендовали мои близкие друзья, которым я полностью доверяю.

– А я, тем не менее, вынужден подозревать всех без исключения. Только при таком подходе мы сможем добиться каких-то результатов.

– Господин…

– Зовите меня «Полковник».

– Полковник, я – археолог и не привык иметь дело с убийцами. Участники археологических экспедиций не те люди, которые могут кого-то убить. Расспрашивайте меня, сколько хотите, задавайте любые вопросы, однако я очень сомневаюсь, что убийцу вы найдете среди членов экспедиции.

– Вы будете мне помогать?

– Я окажу вам содействие, насколько это возможно, однако, боюсь, мне практически нечего вам сообщить.

– Я уверен, что ваша помощь окажется более существенной, чем вы можете себе представить. У меня есть список членов вашей бригады. Я буду вас расспрашивать о каждом из них. Может, нам удастся за что-нибудь зацепиться, а может, и нет. Ну что, начнем?

Пико кивнул. У него не было выбора. Сидевший перед ним человек, внушающий страх, не принял бы отказа, а потому Ив согласился на этот тяжелый для него разговор, но при этом он твердо решил не сообщать собеседнику ничего существенного.

В этот момент в комнату вошла Клара. Она улыбалась, и это очень удивило Пико. При наличии трех трупов, да еще с учетом того, что убийца до сих пор не найден, вряд ли были уместны улыбки.

– Полковник, вас хочет видеть дедушка.

– Стало быть, он пришел в сознание… – пробормотал офицер.

– Да, и он говорит, что чувствует себя так хорошо, как уже давно не чувствовал.

– Я немедленно иду к нему. Господин Пико, мы поговорим позже…

– Как скажете.

Полковник и Клара вышли из общей комнаты, и Пико вздохнул с облегчением. Он понимал, что ему не удастся избежать допроса, но теперь у него, по крайней мере, было время к нему подготовиться. Поэтому он немедленно отправился искать Фабиана и Марту, чтобы с ними посоветоваться.

Доктор Наджеб жестом показал Кларе и Полковнику, чтобы они не подходили к кровати Танненберга до тех пор, пока медсестра не поменяет сосуд с раствором на капельнице.

Прилетевшая с Полковником женщина, похоже, была умелой медсестрой, и уже через минуту сделала все необходимое.

Салам Наджеб буквально засыпал на ходу. По его лицу и по движениям было видно, как сильно он устал, что было неудивительно: он всю ночь продежурил у кровати Альфреда Танненберга, борясь за его жизнь.

– Похоже, ему каким-то чудесным образом удалось прийти в себя, но вам не следует его утомлять, – обратился врач к Полковнику и Кларе, хотя и понимал, что они пропустят его просьбу мимо ушей.

– Доктор, вам необходимо отдохнуть, – сказала Клара.

– Да. Раз уж теперь здесь госпожа Алия, я, пожалуй, и в самом деле пойду приведу себя в порядок и немного отдохну. Но прежде я посмотрю, как дела у Фатимы.

Ее сейчас допрашивают мои люди, – сообщил Полковник.

Я же просил этого не делать, пока не решу, что она в состоянии давать показания! – возмутился врач.

Да ладно, не нервничайте! Она уже вернулась с того света, а ее показания могут оказаться очень важными. Только господин Танненберг и Фатима знают, что произошло в той комнате, а потому мы просто обязаны с ними поговорить. У нас ведь три трупа, доктор.

Полковник говорил таким тоном, что было ясно: ничто и никто не заставит его отказаться от своих намерений.

Эта женщина находится в очень тяжелом состоянии, а господин Танненберг…

Салам Наджеб не договорил: взгляд Полковника был достаточно красноречивым для того, чтобы любой благоразумный человек понял всю бессмысленность дальнейших попыток в чем-то его убедить.

Медсестра отошла в сторону, а Клара и Полковник присели возле кровати больного. Клара обеими руками взяла иссохшую кисть дедушки и, слегка сжав ее, с радостью почувствовала, что в ней теплится жизнь.

– Они не смогли тебе ничего сделать, мой старый друг, – сказал Танненбергу Полковник вместо приветствия.

Глаза у Альфреда Танненберга глубоко запали, а лицо стало настолько бледным, что было ясно: смерть по-прежнему бродит где-то рядом с ним. Однако суровость его взгляда не оставляла никаких сомнений по поводу того, что он будет бороться за свою жизнь до последнего вздоха.

– Что здесь произошло? – спросил Танненберг.

– Об этом только ты можешь рассказать, – ответил Полковник.

– Я не помню ничего конкретного. Кто-то подошел к моей кровати – мне показалось, что это медсестра, – и посветил мне в лицо фонариком. Затем я услышал какой-то шум, попытался приподняться и… Не знаю, возможно, с моего лица слетела кислородная маска. Освещение было выключено, и я ничего не видел… кажется, меня кто-то толкнул… У меня в голове все путается, я плохо помню, что произошло, тем более что я ничего не видел. Я только знаю, что здесь кто-то был, и он подходил к моей кровати. Меня вполне могли убить, и я хочу, чтобы ты наказал тех людей, которым поручили охранять этот дом. Они – бестолочи, и им нельзя доверить обеспечение и моей безопасности, и безопасности этой страны.

– Не переживай по этому поводу, – успокоил Танненберга Полковник. – Я ими уже занимаюсь. Раз они не сумели предотвратить то, что здесь произошло, они еще пожалеют, что до сих пор живы.

– Надеюсь, все эти события никак не повлияли на работу археологической экспедиции, – сказал Танненберг. – У Клары еще есть шанс найти то, что мы здесь ищем.

– Пико уезжает, дедушка.

– А мы его не отпустим, – заявил старик. – Он останется здесь.

– Нет, мы не можем этого сделать. Это… это было бы ошибкой. Уж лучше пусть он уедет. А я, пока будет можно, останусь здесь, но тебе, дедушка, обязательно нужно отсюда уехать. Полковник тоже так считает.

– Я останусь с тобой! – воскликнул Танненберг.

– Тебе необходимо изменить свое решение, друг мой, – сказал Полковник. – Доктор Наджеб настаивает на том, чтобы мы увезли тебя отсюда. Я гарантирую, что Кларе здесь ничего не будет угрожать. Я лично позабочусь о том, чтобы с ней ничего не произошло, а вот тебе действительно нужно уехать.

Альфред Танненберг ничего не ответил. Он чувствовал себя изнуренным и понимал, что его жизнь сейчас висит на волоске. Если его перевезут в Каир, тогда, возможно, удастся немного продлить ему жизнь, но надолго ли? Он чувствовал, что в столь сложный период, накануне войны, ему не следует оставлять внучку одну, потому что если война все же начнется, то позаботиться о Кларе будет некому.

– Ладно, посмотрим, у нас еще есть время. А теперь мне хотелось бы переговорить с Ясиром и Ахмедом. То, что здесь произошло, не должно отразиться на наших делах.

– Ахмед, по-видимому, вполне может успешно завершить начатое, – предположил Полковник.

– Ахмед не способен ни на что, если только ему не указывать, когда, что и как надлежит делать, – заявил Танненберг. – Я пока не умер, а когда все-таки умру, моим преемником станет не Ахмед.

– Мне уже известно о возникших между вами трениях, однако в данный момент тебе, наверное, следует действовать гибче. Ты ведь себя не очень хорошо чувствуешь. А ты с этим согласна, Клара?

Клара ничего не ответила, а про себя подумала, что уж она-то будет верна дедушке до последнего дыхания. Кроме того, она, как и дедушка, не доверяла Ахмеду.

– Дедушка, если ты сейчас хочешь с кем-то переговорить, я пойду позову тех, кто тебе нужен.

– Скажи своему муженьку, чтобы он сюда пришел. А еще я хочу видеть Айеда Сахади и Ясира. Но сначала мне нужно подготовиться к встрече с ними. Скажите медсестре, чтобы она помогла мне одеться.

– Но тебе нельзя вставать! – испуганно воскликнула Клара.

– Можно. Делай то, что я сказал.

Люди Полковника так и не сумели добиться от Фатимы вразумительных пояснений. Бедная женщина едва могла говорить и все время плакала. В ту ночь она сидела на стуле возле кровати своего хозяина – Альфреда Танненберга. Наблюдая, как Самира подготавливает раствор для капельницы, который, по ее расчетам, понадобится старику в течение предстоящей ночи, Фатима задремала. Затем она услышала какой-то звук снаружи, возле входной двери, но даже не открыла глаза: она подумала, что один из охранников, которые стояли у входа в комнату, что-то уронил.

Вскоре послышался еще один звук, но на этот раз уже внутри комнаты. Бросив взгляд в сторону Самиры, Фатима увидела, что какой-то человек, с ног до головы укутанный в черные одеяния, с закрытым маской лицом, душил Самиру. Не успела Фатима закричать, как темная фигура метнулась к ней, зажала рот и ударила ее по голове чем-то тяжелым. После нескольких ударов Фатима потеряла сознание. Больше она ничего не смогла вспомнить.

Она даже не знала, кто на нее напал – мужчина или женщина. Фатима предположила, что это был все-таки мужчина, потому что она почувствовала, что этот человек очень сильный. У него на руках, по всей видимости, были перчатки, потому что Фатима, попытавшись укусить его за руку, которой он закрывал ей рот, почувствовала, что зубы ее вонзились в эластичную материю.

Она не могла вспомнить ни какой-нибудь особенный запах, ни того, произнес ли этот человек хотя бы слово. Она в тот момент чувствовала только лишь страх – страх всепоглощающий и мучительный. Фатима была уверена, что ее жизни пришел конец. И теперь она благодарила Аллаха за то, что он все же сохранил жизнь и ей, и ее господину.

30

Лайон Дойль бродил по лагерю, пытаясь найти ответ на мучившие его вопросы. Кто-то сумел тайно пробраться в комнату Танненберга, и это был не он, Лайон. Сам собой напрашивался вывод что либо нанявшие Лайона клиенты, так и не дождавшись результатов, прислали сюда другого человека, либо один из врагов Танненберга решил попытаться его устранить.

Люди Полковника допросили Лайона, но ничего от него не добились. Эти люди явно привыкли получать признания при помощи пыток, и их, по всей видимости, очень раздражало то, что им приходится выслушивать показания, не имея возможности применить свои традиционные методы, которые, вероятно, позволили бы им быстро найти убийцу Самиры и двух охранников.

Дойлю не составило большого труда во время этого допроса убедительно играть роль независимого фотографа. По правде говоря, он был прекрасным актером и удивлялся своему умению весьма искусно представлять различных персонажей.

Лайон поговорил о произошедших событиях с Пико и выяснил, что у профессора, как и у него, было больше вопросов, чем ответов. Фабиан и Марта были потрясены случившимся, но и они не выдвигали никаких предположений. Ничего не знал и Джиан Мария, и было видно, что он очень переживал по поводу случившегося.

Единственным человеком, не выражавшим абсолютно никаких эмоций, был хорват. После того как Анте Пласкича допросили люди Полковника, он преспокойно уселся перед одним из компьютеров и стал доделывать работу, оставшуюся со вчерашнего дня.

Лайон подумал о том, что, как он и подозревал, Анте Пласкич скорее всего, – не обычный компьютерщик, точно так же как Лайон – отнюдь не фотограф. Да и Айед Сахади вдруг стал вести себя как военнослужащий, находящийся в подчинении у Полковника, хотя по-прежнему ходил в такой же одежде, как и местные жители.

Так или иначе, Лайон Дойль решил пообщаться с Анте Пласкичем, чтобы попытаться отыскать какую-нибудь зацепку, которая помогла бы пролить свет на произошедшие события. Он знал, что найти такую зацепку будет очень трудно, потому что Анте Пласкич, по всей видимости, – такой же профессионал как и Лайон, но попытаться все-таки стоило.

Когда Лайон вошел в дом, в котором работал хорват, он с удивлением увидел там сына старосты деревни. Странным, однако, было вовсе не то, что этот человек находился здесь, – он, как-никак, возглавлял одну из бригад рабочих и часто бывал в лагере археологов. А вот действительно странным Лайону показалось то обстоятельство, что эти двое оживленно о чем-то говорили, но, увидев его, тут же замолчали.

Лайон поразился, с каким хладнокровием хорват вышел из этой ситуации: тяжело вздохнув, Пласкич повернулся к Дойлю.

– Лайон, рабочие переполошились. Вот этот человек спрашивает у меня, будут ли продолжаться раскопки и что станется с рабочими, когда мы отсюда уедем. Они боятся, что здесь может начаться что-то ужасное, что в этих убийствах могут обвинить кого-нибудь из них. Этот человек говорит, что профессор Пико ничего им не разъясняет. В общем, если ты что-то знаешь…

– Я знаю столько же, сколько и ты, то есть почти ничего. Думаю, нам придется подождать, пока ситуация не прояснится и пока не поймают убийцу или убийц – кто знает, сколько их там было. Что же касается нашего отъезда, то, в общем-то, нам здесь уже нечего делать, и, учитывая сложившиеся обстоятельства, для нас более разумным было бы, конечно, уехать.

Пласкич пожал плечами и ничего не сказал, а сын старосты деревни, что-то пробормотав, озабоченный, вышел наружу.

Дойль пристально посмотрел на Пласкича. Хорват выдержал его взгляд. Несколько секунд эти двое смотрели друг другу в глаза, интуитивно чувствуя, кем каждый из них является на самом деле. Они словно предупреждали друг друга, что если им придется столкнуться на узкой тропинке, то это столкновение для одного из них окажется роковым.

– Что, по-твоему, произошло в доме Танненберга? – первым нарушил молчание Лайон.

– Понятия не имею.

– Но у тебя должны же быть какие-то предположения.

– У меня их нет. Я никогда не ломаю голову над тем, чего не знаю.

– Ну… в общем, я думаю, что убийцу все-таки найдут. Он должен быть где-то здесь.

– Тебе виднее…

Они снова пристально посмотрели друг другу в глаза, а затем Лайон повернулся и вышел наружу. Хорват, как ни в чем не бывало, снова уселся перед компьютером и уставился на экран монитора.

Анте Пласкич был уверен, что Лайон Дойль подозревает именно его. Однако он также знал, что фотографу не известны какие-либо факты, подтверждающие его подозрения.

Пласкич действовал крайне осторожно и постоянно был начеку. Никому из окружающих даже в голову не приходило, что у него могут быть какие-то отношения с Самирой. Впрочем, между ними ничего, по сути, и не было. Просто медсестра бросала на него пристальные взгляды и постоянно старалась попасться ему на глаза. Они часто разговаривали, правда, говорила в основном она, а он лишь слушал ее, причем безо всякого интереса. Этой женщине, по-видимому, был нужен человек, который помог бы ей выбраться из Ирака, и она почему-то решила, что таким человеком вполне может стать Пласкич. Так или иначе, она всячески давала ему понять, что была бы не против, если бы между ними возникли близкие отношения – настолько близкие, насколько он сам захочет.

Он не коснулся ее и пальцем. Ему не нравились мусульманки – даже светловолосые и голубоглазые уроженки его родной страны, а тем более эта смуглая женщина с черными волосами и широким носом с раздувающимися ноздрями.

Однако он не стал ее отталкивать, понимая, что она может быть ему полезной. Да, от нее была польза, потому что она рассказывала ему о том, что происходит в доме Танненберга, какое у того состояние здоровья, кто ему звонил, кто к нему приходил и о том, что в отношениях Клары и ее мужа, Ахмеда Хусейни, возникли проблемы.

Самира была для Пласкича очень важным источником информации, что позволяло ему отправлять подробные отчеты в нанявшее его агентство – «Плэнит Сикьюрити». Анте составлял эти отчеты и передавал их сыну старосты деревни, который работал на Ясира. Этот египтянин являлся правой рукой Альфреда Танненберга, несмотря на то что в последнее время эти два человека друг друга ненавидели. Ясир пересылал отчеты Пласкича тем, кто нанял хорвата, и от них же получал дальнейшие инструкции для него.

Приехав в лагерь археологов вместе с Ахмедом, Ясир потребовал от Анте Пласкича предоставить ему достоверную информацию о состоянии здоровья Танненберга. Ни Ахмеду, ни Ясиру так и не удалось получить подтверждение своим предположениям о том, что Танненберг уже умирает. Доктор Наджеб категорически отказался обсуждать с ними эту тему.

Поэтому Пласкич попросил Самиру встретиться с ним, и она с радостью согласилась. Она пообещала, что, когда наступит ночь и все в лагере уснут, тайком впустит его в дом.

Самира сказала Пласкичу, что, если ему удастся под прикрытием ночи прошмыгнуть мимо охранников в дом Танненберга, они смогут побыть вдвоем. Она объяснила, что десять охранявших дом мужчин – пятеро у главного входа и пятеро у задней двери – после полуночи обычно собираются вместе, чтобы покурить и выпить кофе. Ему нужно было лишь дождаться этого момента, чтобы пробраться в дом с тыльной стороны. Там в наружной стене имелось оконце, через которое можно было пролезть в комнату, служившую кладовкой. Самира должна была оставить это оконце слегка приоткрытым, и Анте оставалось только пролезть через него в комнату и подождать, когда к нему придет Самира.

Анте одобрил предложенный Самирой план, хотя вовсе не собирался ждать ее в кладовке. Ему нужно было зайти в комнату Танненберга и посмотреть, в каком состоянии тот пребывает, а кроме того, расспросить об этом и Самиру.

Поначалу все происходило именно так, как они запланировали. Анте дождался, когда закончилось собрание, организованное Пико. Вскоре в лагере погасли все огни, и наступила тишина. Примерно в полночь он поднялся со своей койки и, стараясь не шуметь, ползком добрался до тыльной стены дома Танненберга. Там ему пришлось прождать, лежа в темноте, еще полчаса, пока один из мужчин, охранявших дом с противоположной стороны, не пришел за своими товарищами и не пригласил их выпить кофе. Обычно охранники во время таких перекуров не ослабляли своего внимания: они усаживались в стороне от дома, но при этом располагались так, чтобы никто не мог приблизиться к дому незаметно для них.

Охранники думали, что все видят, но они ошиблись. Пласкич сумел их перехитрить и, пробравшись к приоткрытому оконцу, проник через него в дом. У входа в комнату Танненберга с обеих сторон стояли стулья, на которых дремали два охранника. Они даже не заметили, откуда появился посторонний человек, и прежде чем они успели очнуться ото сна, каждый из них получил пулю в сердце. Глушитель на пистолете сработал как следует, и единственное, что было слышно – глухой стук свалившихся на пол тел. Затем Пласкич приоткрыл дверь в комнату Танненберга. Самира была права: старая служанка спала и не заметила, что кто-то вошел в комнату.

Самира увидела, что у Анте в руке пистолет, и перепугалась. Она подумала, что он собирается убить Танненберга, и попыталась преградить ему дорогу к кровати старика. Пласкич закрыл ей рот и шепотом попросил не кричать и успокоиться, однако она никак не отреагировала на его увещевания, а потому ее пришлось убить. Анте задушил Самиру, но он не сомневался, что виновата в этом была она сама: если бы она послушалась его и вела себя тихо и спокойно, то осталась бы в живых.

Старая служанка, похоже, тоже решила создать ему проблемы, потому что, как только она его заметила, тут же вскочила со стула, на котором дремала. Ему пришлось зажать ей рот и ударить пистолетом по голове. Ему показалось, что он ее убил: обливаясь кровью, она рухнула на пол с зияющей раной на голове и с открытыми, но ничего не видящими глазами. Однако этой старой ведьме все-таки удалось выжить. Он, конечно, предпочел бы, чтобы она умерла, хотя то, что она выжила, его не очень беспокоило: она все равно его толком не рассмотрела, потому что он был в маске, и в темной комнате служанка вряд ли могла его узнать.

Как и раньше, Анте проинформировал сына старосты деревни, работавшего на Ясира, обо всем, что увидел в доме Танненберга. Однако на этот раз он не написал ни единой строчки а лишь подробно рассказал, каким он увидел старика: в окружении аппаратуры, с капельницами на обеих руках.

Сын старосты деревни спросил Пласкича, не он ли убил медсестру и двух охранников, однако Анте ему ничего не ответил Сын старосты сильно разозлился и стал упрекать Анте в том, что теперь Полковник, скорее всего, прикажет задержать всех, кто работал на раскопках. Именно в этот момент и появился Лайон Дойль. Анте был уверен, что англичанин – не тот, за кого себя выдает. Более того, хорвату казалось, что Дойль приехал сюда примерно с такой же целью, что и он сам.

На следующий день Полковник пребывал в еще более мрачном настроении, чем раньше. Ахмед Хусейни терпеливо слушал офицера, стараясь не сказать что-нибудь такое, что могло бы его разозлить. Ясир в основном помалкивал.

– Я не уеду отсюда, пока мы не найдем убийцу. Он должен быть где-то здесь, среди этих людей, и сейчас смеется надо мной. Но я его найду, и когда это произойдет, он позавидует мертвым.

В комнату заглянула медсестра Алия: Клара прислала ее сказать, что их ждет дедушка.

Когда они вошли в комнату Альфреда Танненберга, он сидел в кресле, укутанный одеялом, и возле него не было капельниц.

Казалось, что он стал меньше ростом, к тому же он очень исхудал. А еще Альфред был необычайно бледен.

Стоя рядом с ним, Клара радостно улыбалась: ей удалось убедить доктора Наджеба сделать все возможное и невозможное для того, чтобы ее дедушка смог встретить Полковника сидя, демонстрируя этим, что его состояние улучшилось.

Врач сделал Танненбергу укол из коктейля различных препаратов, которые позволяли старику в течение некоторого времени чувствовать себя довольно бодрым. Переливание крови также помогло повысить его жизненный тонус, так что он теперь мог сидеть.

Альфред Танненберг не стал тратить время на любезности. Поскольку время было для него сейчас в большом дефиците, о сразу же перешел к делу.

– Друг мой, – сказал Танненберг, обращаясь к Полковнику – я хочу попросить тебя об особом одолжении. Я знаю, что выполнить это трудно и что справиться с таким заданием можешь только ты.

Заинтригованный Ахмед удивленно посмотрел на старика. От него не ускользнуло то, что Клара держалась нарочито уверенно, как будто Танненбергу и в самом деле еще предстояло жить и жить.

– Проси у меня, что хочешь, – сказал Полковник. – Ты же знаешь, что можешь на меня рассчитывать.

– Профессор Пико вместе со своей бригадой хочет отсюда уехать. Что ж, я его понимаю, и, учитывая сложившиеся обстоятельства, мы не можем удерживать этих людей. Клара останется здесь еще на несколько дней и затем присоединится к этим археологам, чтобы участвовать в подготовке большой выставки, посвященной сделанным в Сафране находкам. Это будет очень важная выставка, и она пройдет в нескольких европейских столицах. Они также попытаются провести ее и в США, и я уверен, что наш друг Джордж поможет им через свой фонд «Древний мир».

– О чем ты хочешь меня попросить? – прервал его Полковник.

– Я хочу, чтобы ты добился для Ива Пико разрешения увезти с собой все, что они нашли в храме. Я знаю, что это весьма ценные предметы, и будет очень трудно убедить нашего дорогого президента Саддама Хусейна в том, что их надо вывезти, но ты сумеешь это сделать. А еще крайне необходимо, чтобы в твоем распоряжении были вертолеты и грузовики, на которых Пико и его люди могли бы как можно быстрее покинуть Ирак вместе с ценным грузом.

– А какая от этого будет польза нам? – без обиняков спросил Полковник.

– Лично ты обнаружишь на своем секретном счете в Швейцарии еще полмиллиона долларов – если, конечно, выполнишь мою просьбу так же четко, как и в предыдущих случаях.

– А ты сам поговоришь с людьми из Дворца? – поинтересовался Полковник.

– Признаться, я это уже сделал. Дети нашего лидера уже в курсе, и они с нетерпением ждут моего посланника.

– Ну, раз Багдад не возражает, я позвоню своему племяннику Кариму и поставлю ему задачу заняться этим вопросом.

– Кларе уже пора отсюда уехать, – заявил Ахмед.

– Клара уедет тогда, когда сочтет нужным, так же, как и я а пока она будет продолжать раскопки, – гневно возразил Танненберг. – Я хочу, чтобы завтра утром работы в зоне раскопок возобновились. Они не должны прекращаться из-за того, что здесь произошло.

– Среди найденных предметов есть такие, которые… вывезти которые будет весьма проблематично, – сказал Ахмед.

– Потому что вы уже успели их продать? – спросил Танненберг, заставив вздрогнуть и Ахмеда, и уставившегося в пол Ясира.

– Ты никому не доверяешь, даже тем, кто тебя окружает, – сказал Ахмед.

– Это потому, что я хорошо знаю людей из своего окружения, и понимаю, что досточтимый президент фонда «Древний мир» Роберт Браун получил от Джорджа задание связаться с нашими лучшими клиентами и рассказать им о находках, сделанных в Сафране. Знаю и о том, что эти клиенты, прельстившись новыми находками, уже раскошелились на приличную сумму в счет оплаты за обещанные им предметы. Или я ошибаюсь, Ясир?

Прямой вопрос Танненберга застал египтянина врасплох, и его тут же так прошиб пот, что свежая белая рубашка стала влажной. Он ничего не ответил и лишь посмотрел на Ахмеда, взглядом прося его о помощи. Ясир очень боялся реакции Танненберга на ответ, подтверждающий его предположения.

В этот момент снова заговорил Полковник, обеспокоенный тем, какой оборот начал принимать разговор:

– Получается, что твои намерения противоречат интересам твоих друзей из Вашингтона…

Танненберг не дал ему закончить, он тут же придумал, как выкрутиться из этой ситуации, потому что знал: Полковник не захочет оказаться меж двух огней.

– Нет никакого конфликта интересов! Если в Вашингтоне решили продать некоторые из найденных нами предметов, то я против этого не возражаю, это наш бизнес. Одно другому не мешает. Эти предметы могут быть вывезены отсюда для участия в выставке, однако сюда они уже никогда не вернутся, потому что мы передадим их новым владельцам. Правда, нашим клиентам придется подождать несколько месяцев, а может, даже и год, прежде чем эти предметы окажутся у них. Но для них это не будет большой неожиданностью, потому что они к таким задержкам привыкли. От того момента, когда они заказывают нам какой-либо предмет, и до того момента, когда мы им его передаем, иногда проходят годы. Так что это не проблема. Они получат то, что купили.

– Мне нравится иметь с тобой дело, – сказал сразу же успокоившийся Полковник. – Ты всегда находишь решение любой проблемы.

– В данном случае вообще нет никакой проблемы – если, конечно, нам удастся вывезти эти предметы для проведения выставки…

– Если ты уже обсудил это с Дворцом, все будет решено. Остальное предоставь мне.

– А что удалось узнать об убийствах? – поинтересовался Танненберг.

– Ничего, и это меня беспокоит, – ответил Полковник. – Убийца, должно быть, смышленый малый, да и очень прыткий. Он, по-видимому, умеет выходить из любых ситуаций, а главное – он позаботился о том, чтобы у него было алиби. Однако сейчас самое важное – то, что ты жив, мой старый друг.

– Я жив потому, что он не хотел меня убивать. Да, только поэтому я остался в живых. Он пробрался сюда вовсе не для того, чтобы меня убить.

Полковник молчал, размышляя над словами Танненберга. Старик был прав: пробравшийся сюда человек явно не собирался его убивать. Однако что же он тогда искал в его комнате?

– Мы найдем этого человека. Это всего лишь вопрос времени, и потому я хочу задержать Пико еще на несколько дней. Возможно, это был кто-то из его бригады.

– Хорошо, задержи его, но только постарайся сделать так, чтобы они успели вовремя уехать. Сегодня уже двадцать пятое февраля.

– Я это знаю.

– Я хочу, чтобы Пико уехал отсюда не позднее десятого марта. – приказным тоном сказал Танненберг.

– А ты и Клара? Вы-то когда отсюда уедете?

– Не переживай, этим вопросом займусь я сам, – заявил Старик. – Когда начнется война, нас здесь уже не будет. Можешь не сомневаться.

Полковник попрощался со своим другом и оставил его с Ахмедом и Ясиром. Клара, поцеловав дедушку, тоже вышла из комнаты: она хотела поговорить с Пико и сообщить ему, что уже можно начинать думать о том, как организовать выставку. А еще она, конечно же, потребует, чтобы археологи продолжили раскопки. Полковник согласился выполнить просьбу дедушки: он обещал по возможности не отвлекать участников археологической экспедиции от их работы. Раскопки необходимо было возобновить как можно скорее. Времени осталось очень мало.

– Итак, ты уже пошел на предательство, – заявил Танненберг.

Ясир и Ахмед заерзали на стульях. Они боялись этого человека, который в любой момент мог приказать их убить, и никто не смог бы ему помешать – даже Полковник.

– Никто тебя не предавал, – еле смог выговорить Ахмед.

– Неужели? Тогда как же получилось, что были проданы найденные в Сафране предметы, а я об этом ничего не знаю? Или не было необходимости ставить меня в известность? Неужели мои друзья думают обо мне так плохо, что надеются меня обмануть?

– Пожалуйста, Альфред, не говори так! – взмолился Ясир. – Никто не собирается тебя обманывать…

– Ясир, ты – предатель. Ты мечтаешь о том дне, когда увидишь мой труп. Ненависть ко мне затмевает твой рассудок, и поэтому все твои жалкие помыслы очевидны.

Пристыженный словами старика, Ясир опустил голову и, посмотрев краем глаза на Ахмеда, заметил, что тот тоже сильно нервничает.

– Мы собирались тебе обо всем рассказать. Для этого мы сюда и приехали. Джордж хотел, чтобы ты знал, что у него уже есть покупатели на те предметы, которые были найдены в Сафране.

– Ах вот как? Тогда почему вы мне об этом не рассказали еще в тот вечер? Когда вы собирались сообщить мне эту новость?

– Та встреча была очень краткой, да и момент был неподходящий… – начал было Ахмед.

– Ты слишком труслив, Ахмед. Ну да, ты ведь всего лишь один из тех, кто на меня работает, так же как и Ясир, и выше этого ты никогда не поднимешься. Таким людям, как ты, суждено не командовать, а лишь подчиняться.

Ахмед покраснел от унижения. Он сейчас с удовольствием дал бы Танненбергу пощечину, но у него не хватало мужества это сделать. Поэтому он сидел и молчал.

– Ну что ж, я сейчас поговорю с Джорджем, и пусть он мне объяснит, что представляют собой новые правила игры.

– Но ведь это безрассудство! – воскликнул Ясир. – Ты прекрасно знаешь, что спутники-шпионы перехватывают все телефонные звонки. Если ты позвонишь Джорджу, это будет то же самое, что дать объявление в «Нью-Йорк Тайме».

– Правила игры нарушил Джордж, а не я. К счастью, ты, Ахмед, человек недалекий и, сам того не подозревая, выдал замыслы моих друзей. А сейчас идите, мне еще нужно поработать.

Ахмед и Ясир вышли из комнаты, будучи абсолютно уверенными, что Танненберг не станет сидеть сложа руки. Он им только что продемонстрировал, с каким презрением к ним относится, и теперь они со страхом думали о том, чем им грозит такое отношение Танненберга.

Танненберг громко позвал Алию и велел ей передать одному из охранников его приказ разыскать Айеда Сахади.

Сахади был одним из наиболее искусных убийц среди людей Полковника, и Танненберг уже многие годы платил этому человеку немалые суммы, чтобы тот тайно от своего шефа работал и на него, Танненберга.

Сахади очень удивился, когда увидел, что Альфред Танненберг сидит в кресле и выглядит таким же свирепым, как и раньше. Однако Айеду пришлось еще больше удивиться, когда он услышал, что от него требует этот старик. Он поначалу серьезно задумался, стоит ли брать на себя выполнение той жуткой задачи, которую хотел возложить на него Танненберг, однако мысль о деньгах, которые он должен был получить, развеяла все его сомнения.

Кларе лишь с трудом удалось убедить Пико в том, что необходимо продолжить работы в зоне раскопок.

– Ты не можешь уехать, полностью застопорив работу археологической экспедиции. Я ведь остаюсь здесь. Может, я найду эти таблички, а может, и нет, однако, по крайней мере, позволь мне попытаться их найти.

Фабиан был полностью согласен с Пико, который считал, что чем раньше они отсюда уедут, тем будет лучше для всех, однако Марта выступила в поддержку Клары и стала убеждать обоих мужчин, что нет ничего плохого, если археологические раскопки будут продолжаться.

– Клара права: необходимо, чтобы рабочие думали, что все идет по плану и что ты тоже веришь в то, что здесь еще можно что-то найти. Кроме того, мы еще точно не знаем, когда сможем отсюда уехать, а поэтому лучше не сидеть сложа руки, а еще немного поработать.

– Нам еще нужно упаковать имущество и оборудование, которое мы сюда привезли, а на это уйдет время, – заметил Фабиан.

– Да, ты прав, однако это не помешает нам продолжить раскопки, – сказала Марта. – Можно одновременно заниматься и тем, и другим. Кстати, не забывайте, что Кларе удалось добиться для нас того, чего мы так хотели, а именно разрешения увезти с собой найденные предметы для организации выставки…

– Ну ты и шантажистка! – воскликнул Фабиан.

– Нет, я не шантажистка. Просто мы должны быть справедливыми. Без Клары задуманная нами выставка была бы невозможной, а ведь именно эта выставка послужит подтверждением того, что мы приезжали сюда не зря. Так что мы перед Кларой в долгу.

Клара посмотрела на Марту с такой благодарностью, что Марта удивилась. Она и в самом деле испытывала к Кларе определенную симпатию, хотя у нее с этой женщиной не было ничего общего – помимо того, что они обе были археологами.

Марта считала, что Клара пропадет в этом мужском мире, к которому относился и Ирак, да и вообще весь Восток. Клара казалась ей жертвой этого мира, не позволявшего ей быть самой собой и вынуждавшего ее подчиняться прихотям дедушки и мужа.

– Согласен, – кивнул Пико. – Мы будем продолжать раскопки все то время, которое уйдет на подготовку к нашему отъезду из этой страны. Но я не хочу оставаться здесь больше, чем это будет необходимо, ни на один день. У меня такое чувство, будто я уже начинаю задыхаться. Да и совершенные здесь убийства сильно выбили нас всех из колеи, и я даже не знаю, как у вас еще может оставаться желание работать.

– Жизнь продолжается, – философски заметила Клара.

– Потому что убили не вас, – парировал Пико, не скрывая своего негодования по поводу душевной черствости Клары.

Джиан Мария слушал их, не произнося ни слова. У него был ошеломленный, огорченный и обескураженный вид – так сильно повлияли на него произошедшие события.

– Джиан Мария, ты останешься со мной, как и обещал? – поинтересовалась Клара.

– Да, я останусь, – еле слышно ответил священник.

– Если вы так поступите, это будет несусветной глупостью. Единственное разумное решение – это уехать отсюда вместе с нами. Неужели вы не понимаете, что наша авантюра уже завершилась?

Выслушав Пико, священник отрицательно покачал головой. Нет, он не мог оставить Клару. Еще совсем недавно он начал было склоняться к мысли, что ни жизни этой женщины, ни жизни ее дедушки не угрожает никакая опасность, что никто не станет причинять им вреда, а прошлое уже никак не скажется на судьбе больного старика, а значит, и его внучки. Однако теперь Джиан Мария осознавал, что это вовсе не так, и ему необходимо остаться здесь, чтобы оберегать Клару и ее дедушку.

Пико собрал свою бригаду и объявил, что пора начинать упаковывать привезенное сюда оборудование, чтобы быть готовыми к тому моменту, когда им сообщат, что пора покинуть Сафран. Затем Пико удивил присутствующих заявлением о том, что они будут работать на раскопках вплоть до последнего дня своего пребывания в Сафране. Да, они будут продолжать раскопки, чтобы попытаться открыть миру еще какие-нибудь секреты, таившиеся в этой желтой земле.

Кто-то начал возмущаться, однако Пико быстро подавил недовольство и тут же, стараясь воодушевить людей, заговорил о планах проведения выставки, в которой все члены экспедиции могли принять участие.

После собрания Клара вернулась к дедушке. Алия уже уложила его в постель, а доктор Наджеб снова подключил к его телу датчики от различных приборов. Старик переутомился и чувствовал себя изнуренным.

– Все идет хорошо, – заверила его Клара.

– Я в этом не так уверен, как ты. Мои друзья затеяли грязную игру, и это еще больше усложняет дело.

– Мы выиграем, дедушка.

– Если ты найдешь «Глиняную Библию»…

– Я ее найду, дедушка, обязательно найду.

Салам Наджеб отозвал Клару в сторону и напрямик заявил ей, что, по его мнению, Альфред Танненберг не проживет и нескольких дней.

– Вы хотите сказать, что он может умереть в любой момент?

– Да.

Клара едва сдержала слезы. Она почувствовала не только физическую усталость, ее терзали муки одиночества, которое она испытывала в последние дни, и это было еще хуже. Ведь именно от своего дедушки она раньше черпала и душевные силы, и уверенность в себе, столь необходимые ей в той сложной ситуации, в которой они оказались. Теперь же она не могла рассчитывать не только на своего дедушку, но, пожалуй, и на Фатиму, потому что ее старая служанка находилась в полевом госпитале и была скорее мертва, чем жива.

– А если мы его отсюда увезем, это чем-то поможет?

Врач пожал плечами. Он был уверен, что Танненберг обречен и даже в самой лучшей больнице мира не смогут спасти его жизнь.

– По моему мнению, вы слишком долго отказывались увозить его отсюда. Я на этом неоднократно настаивал, но вы даже не хотели меня слушать.

– Ответьте мне: если мы завтра увезем его в Каир, он сможет выжить?

– Я сомневаюсь, что он выдержит этот переезд, – откровенно ответил врач.

– Мне известно, что мой дедушка щедро заплатил вам за ваши услуги, но я заплачу еще больше, если вы сумеете сделать так, чтобы он прожил хотя бы несколько дней, а главное – чтобы он не испытывал мучений.

– Я – не Аллах и не обладаю властью над жизнями людей.

– Но вы очень похожи на земного бога, потому что вам известны секреты жизни.

– Нет, они мне неизвестны. Если Аллах захочет забрать у человека жизнь, то, что бы я ни делал, ничего не поможет.

– Делайте все, что в ваших силах, и имейте в виду, что в любой момент я могу вам объявить, что мы отсюда уезжаем. Мы уедем из Сафрана максимум через несколько дней.

– Боюсь, что вы уедете одна.

– Это, как вы сами сказали, одному Аллаху известно.

Сын старосты деревни явно нервничал. Его отец угощал сладостями своих гостей – Ясира и Ахмеда, стараясь соблюсти все законы гостеприимства, и был абсолютно уверен, что ему это удается.

Ясир и Ахмед отказались от предложенного ужина и, посидев из вежливости еще некоторое время и поболтав о том о сем с хозяином дома, стали прощаться. Сын старосты вызвался проводить их до лагеря археологов, расположенного в нескольких сотнях метров от деревни.

Они шли молча и с удовольствием курили гаванские сигары, которыми их угостил староста деревни. Не успел Ахмед понять, что происходит, как вдруг из темноты к ним метнулись трое мужчин и взяли в кольцо его и Ясира. Еще через секунду Ясир пронзительно вскрикнул и рухнул наземь с кинжалом в животе. Руки сына старосты обагрились кровью – кровью Ясира. Трое вынырнувших из темноты людей тут же исчезли, унося с собой труп. Все это произошло так быстро, что Ахмед не успел и рта раскрыть. И тут – неожиданно для сына старосты – Ахмеда сильно стошнило. Вытирая платком кровь со своих рук, сын старосты терпеливо ждал, когда Ахмед приведет себя в порядок.

– Но почему? – спросил Ахмед, немного придя в себя.

– Господин Танненберг не прощает измены. Он хочет, чтобы вы об этом знали.

– А когда он убьет меня? – отважился спросить Ахмед.

– Не знаю, об этом мне ничего не говорили, – простодушно ответил сын старосты.

– Оставьте меня, я хочу побыть один.

– Мне приказали проводить вас.

Ахмед ускорил шаг, стараясь оторваться от этого человека, который только что, не моргнув и глазом, прикончил Ясира. Однако сын старосты тоже пошел быстрее и догнал Ахмеда.

– Мне поручили сказать вам, что господин Танненберг приказал за вами внимательно наблюдать, даже когда он будет находиться далеко от вас, и если его кто-то предаст, то с этим человеком поступят так же, как я сейчас поступил с господином Ясиром.

– В этом я не сомневаюсь. А сейчас оставьте меня.

– Нет, я не могу оставить вас. Я должен вас проводить, а то как бы с вами чего-нибудь не случилось.

Айед Сахади приблизился к каравану. Верблюды, которых освободили от ноши, отдыхали. Навстречу Айеду вышел высокий мужчина. Подойдя друг к другу, они обнялись.

– Да хранит тебя Аллах.

– И тебя тоже.

– Выпей с нами чашку чая, – предложил Айеду высокий мужчина.

– Не могу, мне уже нужно возвращаться. Но я хотел бы попросить тебя об одном одолжении. В долгу не останусь.

– Мы с тобой друзья…

– Я это знаю, и именно поэтому к тебе обращаюсь. – Айед протянул собеседнику тщательно завернутый ящик. – Возьми это и постарайся доставить в Кувейт как можно быстрее.

– И кому его нужно передать?

– Не конверте написан адрес. Отдашь этот конверт вместе с пакетом. А теперь возьми вот это, и да поможет тебе Аллах.

Высокий мужчина взял протянутую Айедом пачку долларов. Он не стал их считать, так как был уверен, что, как и раньше, сумма вполне приличная. Альфред Танненберг всегда хорошо платил ему за оказываемые услуги.

Утреннюю тишину разорвал пронзительный крик, от которого сразу же пробудился весь лагерь.

Пико и Фабиан один за другим выскочили из своего жилища и тут же замерли, как будто окаменели. Вслед за ними из домов и палаток стали появляться и другие обитатели лагеря, решившие посмотреть, что же случилось, и все они тоже замирали на месте, не в силах произнести ни слова.

В центре лагеря стоял столб, к которому кто-то привязал труп человека. Было ясно, что этого беднягу пытали: на теле виднелось множество ран, а кисти и ступни были отрублены. А еще ему вырвали глаза и отрезали уши.

Некоторые из вышедших из домов людей не выдерживали вида изуродованного тела, их тошнило. Другие стояли абсолютно неподвижно, не зная, что делать. К всеобщему облегчению, вскоре появились солдаты и сняли со столба окровавленное тела.

– Я хочу уехать отсюда как можно быстрее! – гневно прокричал Пико, вернувшись в домик, в котором он жил вместе с Фабианом и своим помощником Альбером Англадом. – Они нас всех тут перебьют!

– То, что здесь происходит, не имеет к нам никакого отношения, – заявил Фабиан.

– А к кому же тогда это имеет отношение? – выкрикнул Пико.

– Успокойся! Если мы начнем психовать, все равно ничего не добьемся.

Альбер Англад вышел из помещения, где находился умывальник: его там стошнило, и теперь он был бледен, а его глаза были полны слез.

– Какой ужас! Это уже слишком, – сокрушенно сказал он.

И вдруг – неожиданно для всех троих – в их дом зашла Марта Гомес. Она села на стул и закурила сигарету, но так ничего и не сказала.

– Марта, ты себя нормально чувствуешь? – спросил Фабиан.

– Нет, не нормально. Я в полной растерянности. Не знаю что здесь происходит, но это место, по-моему, постепенно превращается в кладбище. Мне… мне кажется, что нам нужно побыстрее отсюда уехать. Если возможно, то прямо сегодня.

– Успокойся, – сказал Фабиан. – Прежде чем принимать какие-то решения, нам всем следует успокоиться. А еще нам нужно как можно скорее поговорить с Кларой и Ахмедом. Уж им-то известно, что здесь происходит, и они просто обязаны нам об этом рассказать.

– Это тот самый… это тот самый человек, который приехал сюда вместе с Ахмедом, – сказала Марта.

– Да, к столбу привязан изуродованный труп человека по имени Ясир, который, как говорил Ахмед, работал на господина Танненберга, – подтвердил Фабиан.

– Но… но кто мог совершить подобное зверство? – возмутилась Марта.

– Да ладно тебе, успокойся, – увещевал ее Фабиан.

– Я хочу увидеться с твоим дедушкой.

По тону, с каким произнес эти слова Ахмед, было понятно, что он в отчаянии и сильно напуган. Клара удивилась, увидев его в таком состоянии: Ахмед стоял перед ней растрепанный, с покрасневшими от слез глазами и трясущимися руками.

– Что случилось?

– А ты что, не выходила из дома и ничего не видела? Ты пропустила представление, которое нам устроил с утра пораньше твой дедушка? Неужели мало было его убить? Зачем понадобилось изуродовать его труп? Твой дедушка – подонок… Он – настоящий подонок…

– Я не знаю, о чем ты говоришь, – пролепетала Клара.

– Ясир… Убили Ясира и изуродовали его труп. А затем его выставили здесь, прямо посреди лагеря, чтобы все это видели и чтобы мы не забывали, кто наш бог, кто господин над всеми нами…

Ахмед залился горькими слезами, не обращая внимания на охранников, которые смотрели на него, не скрывая презрения за проявление слабости, недостойное мужчины.

Кларе вдруг захотелось закричать и убежать куда подальше, однако она сумела сдержаться, потому что понимала: если она сейчас поддастся панике, то охранники перестанут уважать и ее дедушку, и ее саму.

– Мой дедушка не захочет тебя принять. Он отдыхает.

– Мне нужно его увидеть. Я хочу у него узнать, когда он убьет и меня! – крикнул Ахмед.

– Замолчи! И больше не смей произносить что-нибудь подобное в моем присутствии. А теперь уходи отсюда. Ты должен вернуться в Багдад и заниматься тем, что поручил тебе делать мой дедушка. Уходи, оставь нас в покое.

Увидев направляющегося к их дому Полковника, Клара смутилась, но, тем не менее, постаралась не дрогнуть под ледяным взглядом этого человека.

– Я хочу поговорить с господином Танненбергом.

– Я не знаю, встал ли он уже. Подождите здесь.

Оставив Полковника вместе с Ахмедом в общей комнате, Клара зашла в комнату своего дедушки. Алия только что его побрила, а доктор Наджеб в этот момент вытягивал иглу из его вены, уже отсоединив от руки старика капельницу.

– Я же вам говорил, что ему совсем нельзя напрягаться, – сказал врач Кларе вместо приветствия.

– Замолчите и, если вы уже закончили, оставьте нас одних, – сказал Танненберг. – Вы знаете, что сегодня мне необходимо быть в хорошей форме.

– Но вы отнюдь не в хорошей форме, и я теперь не ручаюсь за положительный результат проделанных мною манипуляций.

– Оставьте меня вдвоем с моей внучкой, – приказал Танненберг.

Медсестра и врач послушно вышли из комнаты. Они боялись Танненберга и понимали, что возражать ему опасно.

– Что случилось, Клара?

– Полковник хочет с тобой поговорить. Он настроен очень серьезно. И Ахмед тоже сюда пришел… Он говорит, что в лагере был выставлен на всеобщее обозрение труп Ясира… А еще он сказал, что это ты приказал его убить и изуродовать труп…

– Да, так и есть. Тебя это удивляет? Ни у кого не должно быть сомнений относительно того, что может произойти, если кто-то попытается выступить против меня. Это было предупреждение моим людям здесь и моим друзьям в Вашингтоне.

– Но… но что такого сделал Ясир?

– Он стал плести против меня интриги, шпионить в пользу моих друзей, заключать за моей спиной сделки.

– А откуда ты это знаешь?

– Что за вопрос! Откуда я это знаю? Тебя удивляет, что мне известно, чем занимается Ясир, хотя я лежу на этой кровати и почти не двигаюсь? Девочка моя, даже если я нахожусь здесь, у меня есть глаза и уши повсюду, и я знаю обо всем, что происходит.

– А его и в самом деле необходимо было убить? – отважилась спросить Клара.

– Да. Я никогда не делаю того, что не является действительно необходимым. А теперь скажи Полковнику, чтобы он зашел ко мне, а своему дерьмовому мужу – чтобы убирался отсюда. Он знает все, что ему нужно делать.

– Ты его убьешь?

– Возможно. Все будет зависеть от того, как будут развиваться события в ближайшие дни.

– Пожалуйста… пожалуйста, не убивай его!

– Девочка моя, даже ради тебя я не поступлюсь своими принципами. Я буду делать то, что считаю необходимым для нормального функционирования моего бизнеса. Если я начну колебаться, если я не совершу поступки, которые от меня ждут, тогда мои компаньоны совершат эти поступки по отношению к нам. Таковы правила, и я не могу их не соблюдать. Смерть Ясира была необходима для того, чтобы Джордж, Энрике и Фрэнки поняли, что я еще жив. Однако смысл этого сигнала ясен не только им, но и моим здешним компаньонам, в том числе и Полковнику. А теперь ступай и сделай то, о чем я тебя попросил.

– А как я объясню это остальным? – пробормотала Клара.

– Кому?

– Иву Пико, Марте… Они захотят узнать, что здесь произошло…

– Не говори им ничего. Пусть они продолжают проводить раскопки и попытаются найти «Глиняную Библию» до своего отъезда, а то я ведь могу и не позволить им уехать.

Двумя часами позже жизнь в лагере уже текла как обычно, по крайней мере, все выглядело именно так. Клара и сама не знала, откуда у нее взялось столько душевных сил, однако она все-таки сумела выдержать нелегкий разговор с Пико, который требовал от нее объяснить происходящее. После этого Клара с группой рабочих отправилась продолжать раскопки.

И Пико, и другие члены бригады археологов отказались пойти вместе с ней к раскапываемому храму. Более того, они стали обвинять ее в том, что она собирается как ни в чем ни бывало продолжать работу после всего, что произошло. Клара казалась спокойной и пропустила их упреки мимо ушей. У нее не было другого выхода: если она станет сомневаться в правоте своего дедушки или проявит слабость, то рано или поздно с ней перестанут считаться, а этого она позволить не могла.

Находясь уже в зоне раскопок, Клара услышала вдали рокот взлетающих вертолетов. Она подумала, что Ахмед наконец-то улетел, и у нее на душе стало легче. Она его уже не любила, однако если бы дедушка приказал его убить, она вряд ли смогла бы спокойно принять его смерть, и от ее напускного безразличия не осталось бы и следа. Так что для Клары было предпочтительнее, чтобы Ахмед находился от нее как можно дальше.

Клара Не знала, улетел ли из Сафрана Полковник, но это, в общем-то, не имело большого значения, потому что ее дедушка однозначно дал всем понять, что он все еще жив и, как и прежде, контролирует ситуацию.

В полдень Клара решила спуститься в отверстие, ведущее в обнаруженное несколькими днями раньше помещение. Айед Сахади стал уговаривать ее этого не делать, но она приказала ему замолчать. Джиан Мария, следовавший за Кларой всюду куда бы она ни направилась, вызвался спуститься вместе с ней.

– Хорошо, – согласилась Клара, – но сначала туда спущусь я, осмотрюсь там и потом уж решу» спускаться тебе или нет.

Обвязавшись веревкой, пропущенной через блоки, использующиеся для опускания и поднимания грузов, Клара соскользнула в темное отверстие и опускалась на веревке до тех пор пока не коснулась ногами пола. Воздух в подземном помещении был такой затхлый, что ей едва не стало дурно, однако она сумела подавить подступившую к горлу тошноту. Кларе очень хотелось осмотреть помещение, которое было обнаружено несколько дней назад. Его уже обследовали Пико и Фабиан, и они считали, что через эту комнату можно пробраться и в другие помещения храма.

Отвязав от пояса фонарики, Клара включила их и расположила в наиболее важных, с ее точки зрения, местах. Затем она начала ощупывать стены и пол.

Увлекшись работой, она потеряла счет времени, хотя периодически и дергала за веревку, чтобы дать знать оставшимся наверху, что у нее все в порядке. Однако она так и не подала сигнал Джиану Марии, чтобы он спускался, и продолжала трудиться одна. Священник не решился ослушаться Клару, а она предупредила, что он может спуститься вниз только по ее сигналу.

Однако спустя какое-то время произошло нечто неожиданное; когда она стукнула рукояткой шпателя по одной из стен, та вдруг обвалилась, и Клару захватил вихрь мелких глиняных обломков и пыли. Когда она наконец смогла открыть глаза, то невольно застыла на месте, с ужасом чувствуя, как что-то трется об ее правую ногу. Она даже задержала дыхание, потому что была уверена, что у ее ног шевелится либо змея, либо крыса.

Бесконечно долго текли секунды. У Клары не хватало мужества посмотреть вниз, и она продолжала стоять неподвижно, так, как будто ее пригвоздили к полу. Вдруг ее лицо осветил луч света, и раздался звук чьих-то шагов. Затем ее кто-то позвал, и это вывело ее из состояния ступора.

– Клара, с тобой все в порядке?

Она едва различила в потемках Джиана Марию. Еще никогда в своей жизни она не была так рада увидеть другого человека.

– Не двигайся. Здесь что-то есть…

– Где? Я ничего не вижу. Что здесь произошло?

– Тебе оттуда не видно. Да, тебе оттуда не видно.

– Клара, ничего здесь нет, я ничего не вижу.

Наконец решившись, Клара посмотрела на пол у своих ног. Там действительно ничего не было. Видимо, коснувшееся ее ноги существо просто прошмыгнуло мимо. Клара облегченно вздохнула и протянула Джиану Марии руку.

– Мне показалось, что здесь проползла змея или пробежала крыса. Во всяком случае, я почувствовала, как что-то коснулось моих ног. Хорошо, что я в сапогах.

– Какой ужас! Может, выберемся отсюда?

– Тогда скажи мне, зачем ты сюда спустился, если хочешь сразу же вернуться наверх?

– Я спустился, чтобы посмотреть, как у тебя дела. Я очень беспокоился о тебе.

– Ты слишком уж обо мне беспокоишься.

– Да, это верно, – согласился священник.

– Помоги мне. Я хочу здесь немного осмотреться. Я распоряжусь, чтобы потом сюда спустились рабочие и занялись расчисткой помещений. Мы, по всей видимости, находимся на одном из этажей храма. Нужно будет расчистить весь этот этаж.

– Сделать это будет непросто, – осторожно заметил Джиан Мария.

– Да, непросто. Но медлить нельзя, у нас уже почти не осталось времени.

Клара заставила спуститься в проем целую бригаду рабочих, а люди из еще одной бригады принялись копать сверху. По распоряжению Клары везде были установлены мощные прожекторы, освещавшие все закоулки. Работы планировалось вести и ночью, потому что Клара не хотела терять ни одной минуты. Хотя людям внизу угрожала опасность быть погребенными под обломками, это не останавливало Клару. Она пообещала дополнительную плату тем, кто согласится работать в ночную смену.

Клара знала, что ее действия вызовут у Пико возмущение, но ей было все равно. В конце концов, она являлась одним из руководителей раскопок, а ее дедушка взял на себя большую часть финансирования археологической экспедиции. Пришло время заставить себя уважать.

Лайон Дойль прочел факс, переданный ему Мартой.

– По-моему, это из твоего агентства, – сказала она. – Мне его только что принес Анте. Он разносил почту, но не знал, где тебя найти.

– Спасибо.

Этот факс пришел от директора агентства «Фотомунди», однако Лайон понимал, что сообщение имеет скрытый смысл, вложенный в него его начальником Томом Мартином, президентом агентства «Глоубал Груп».

От тебя уже давно нет вестей, и наши клиенты обеспокоены отсутствием нового материала. Как обстоят дела с обещанным репортажем? Если ты не в состоянии его сделать, тогда тебе нужно вернуться, потому что газетчики больше не будут платить за отдельные фото.

Мне немедленно нужен новый материал. Если его нет, возвращайся.

Том Мартин торопил Лайона, потому что его самого торопили клиенты. Те, кто желал смерти Альфреда Танненберга, уже больше не хотели ждать, и президент агентства «Глоубал Груп» сообщал Лайону, что либо тот немедленно убьет Танненберга, либо контракт можно считать расторгнутым.

Лайон уже получил затребованный аванс, однако ему было понятно, что в случае неудачи его придется вернуть.

Лайон вошел в помещение, служившее археологической бригаде своего рода офисом, и увидел там Фабиана и еще двух археологов. Разговор шел о том, чтобы Анте Пласкич уже начинал укладывать в ящики оргтехнику, а еще чтобы он составил перечень всех архивных материалов.

– Я хочу отправить факс, – сказал Лайон.

– Ну так отправь, – сказал Фабиан. – Сегодня утром тебе пришел факс от твоего шефа. Его привезли сюда вместе с остальной почтой.

– Да, в этом-то и дело. Он требует от меня фоторепортаж на военную тематику, а здесь такие снимки не сделаешь. Похоже, прессу уже не интересуют репортажи об археологических раскопках.

– Это потому, что вот-вот начнется война, – заметил один из археологов.

– Да, именно так. Думаю, мне нужно поговорить с Пико и выяснить, смогу ли я сейчас уехать в Багдад.

– Подожди немного, скоро мы все уедем, – сказал Фабиан. – Ив тоже хочет уехать, причем он говорит, что чем быстрее мы отсюда уберемся, тем лучше. Но нам придется сидеть здесь и ждать до тех пор, пока мы не получим от Ахмеда подтверждение, что можно сматываться, и – самое главное – пока небезызвестный нам Полковник не выбьет для нас разрешение на вывоз того, что мы здесь нашли. Нам это необходимо для организации выставки.

– Хорошо, я подожду. Анте, можно воспользоваться каким-нибудь из твоих компьютеров и написать сообщение для моего шефа?

– Вон к тому компьютеру подсоединен принтер, – сказал хорват, указывая рукой.

– Мы теряем много времени из-за того, что не имеем возможности пользоваться Интернетом, – пробурчал Лайон.

– Ну что ж поделаешь. Здесь нет телефонных линий, да и связь через спутник недоступна. Довольствуйся тем, что у нас есть. После того как распечатаешь, положи свое письмо на этот поднос. Сегодня во второй половине дня кто-нибудь поедет в Телль-Мугхаир отправлять факсы, а еще занесет письма на почту.

Ответ Лайона Дойля своему псевдоначальнику – директору агентства «Фотомунди» – был немногословным: «На этой неделе получишь обещанный репортаж».

31

Том Мартин открыл конверт, который ему только что передала его секретарша. Он уже знал о том что ему сегодня принесут этот конверт, и с нетерпением ждал, когда же это случится. Директор агентства «Фотомунди» заранее сообщил Мартину по телефону, что от Дойля пришел факс.

Мартин прочитал состоявшее всего из одной строчки сообщение и тут же разорвал лист, на котором оно было написано. Теперь ему нужно было срочно позвонить таинственному мистеру Бертону. Они разговаривали два дня назад по телефону, и Бертон выразил Мартину свое недовольство задержкой выполнения их заказа. Он напомнил, что заплатил аванс – крупную сумму, но до сих пор не дождался требуемых результатов. Он считал, что, если посланный в Ирак человек уже разыскал Танненберга и его внучку и ему удалось подобраться к ним вплотную, он не должен тянуть с выполнением задания в соответствии с заключенным с ним контрактом.

Президент агентства «Глоубал Труп» объяснил тогда Бертону, что посланному в Ирак человеку приходится работать в крайне сложных условиях и что если он еще не выполнил поставленную перед ним задачу, то это значит, что у него попросту не было такой возможности и ему приходится ждать, когда наступит подходящий момент. Мартин попросил мистера Бертона быть более терпеливым, однако тот заявил ему, что его терпение уже иссякло. Мартин поискал последний сообщенный ему мистером Бертоном номер телефона и набрал его. Судя по номеру, телефон был куплен в Великобритании, однако у Мартина до сих пор не было никаких сведений относительно того, где же все-таки проживает этот самый мистер Бертон.

– Слушаю.

– Мистер Бертон?

– Да. Слушаю вас, мистер Мартин.

– А-а, вы меня узнали!

– Слушаю вас.

– Я получил заверения, что на этой неделе заказ будет выполнен.

– Вы мне это гарантируете?

– Я передаю вам слова моего человека.

– Когда станет известно, что он и в самом деле выполнил заказ?

– Я уже сказал, что надеюсь сообщить вам приятные новости на этой неделе.

– Мне нужны подтверждения, одних лишь новостей мне недостаточно.

– А вот это, мистер Бертон, может оказаться самым трудным. По крайней мере, какое-то время.

– Это предусмотрено нашим контрактом.

– Я выполняю обязательства по заключенным мною контрактам, мистер Бертон.

– Вы обязаны это делать, мистер Мартин.

– Естественно. Я вам еще перезвоню.

– Надеюсь услышать от вас хорошие вести.

Ганс Гауссер нажал на телефоне на кнопку отбоя и снова посмотрел на книгу, от чтения которой его отвлек звонок президента агентства «Глоубал Груп».

Был уже вечер, восьмой час, однако Гауссер не мог не позвонить Карло, Мерседес и Бруно: они ведь с нетерпением ждали от него новостей о том, какие события происходят в одной захолустной иракской деревушке, где, как им было известно, находится столь ненавидимый ими подонок вместе со своей внучкой.

Гауссер поднялся и взял плащ, намереваясь тихонько выйти из квартиры, чтобы не привлечь внимания Берты, кормившей в этот момент своих детей. Однако у его дочери был тонкий слух, и она тут же вышла в коридор.

– Папа, ты куда?

– Мне нужно немного размять ноги.

– Но ведь уже поздно, и идет дождь.

– Берта, пожалуйста, перестань обращаться со мной, как с одним из своих детей! Я весь день просидел дома, и мне теперь хочется пройтись. Я прогуляюсь, это не займет много времени.

Он закрыл за собой дверь, не дожидаясь, пока дочь успеет еще что-то сказать. Гауссер понимал, что своим поведением причиняет ей страдания, однако у него не было другого выхода: он очень нехорошо поступил бы по отношению к своим друзьям если бы немедленно им не позвонил.

Профессор Гауссер долго шагал по улице, стараясь подальше отойти от своего дома. Затем он сел на автобус, проехал на нем четыре остановки и, выйдя, подошел к ближайшей телефонной будке.

Карло Чиприани находился в своей клинике. Он присутствовал на операции, которую делал одному из его друзей сын Карло Антонино. Операция была сложной – пациенту удаляли почку. Мария, секретарша Карло, заверила Гауссера, что как только доктор Чиприани вернется из операционной, сразу же ему позвонит.

Затем Гауссер набрал номер мобильного телефона, с которым Бруно Мюллер не расставался вот уже несколько дней.

– Бруно…

– Ганс… Как твои дела?

– Хорошо, дружище, хорошо. У меня новости: я получил информацию, что заказ будет выполнен на этой неделе.

– Неужели это наконец произойдет?

– Так мне сказали, и, надеюсь, они сдержат слово.

– Мы прождали так много лет, что, думаю, сможем подождать еще одну неделю…

– Да, но, по правде говоря, я теперь стал более нетерпеливым, чем раньше. Дай бог, чтобы все поскорее закончилось и мы смогли бы вернуться к нормальной жизни.

Бруно несколько секунд молчал. У него на душе было так же тяжело, как и на душе у его друга. Они оба испытывали одно и то же нестерпимое желание: узнать о том, что Танненберг мертв. Как уже не раз говорил Ганс, когда они об этом узнают, у них начнется уже совершенно другая жизнь – совсем не такая, какой она была все эти годы.

– А ты уже разговаривал с Карло и Мерседес?

– Карло сейчас в операционной вместе со своим сыном Антонино. Мерседес я еще только собираюсь позвонить. Меня всегда пугает ее импульсивность.

– Когда будешь говорить с Карло, не спрашивай о его младшем сыне. От него по-прежнему нет никаких вестей, и Карло в отчаянии.

– Что, до сих пор неизвестно, куда девался его сын?

– Нет. Я на днях разговаривал с Карло. Он мне сказал, что его младшенький ему и писем не пишет, и по телефону не звонит, а домочадцы, хотя и заверяют Карло, что с его сыном все в порядке, все же не говорят, куда он подевался. Единственное, что про него известно – так это что у него глубокий душевный кризис. Карло чувствует себя виноватым, хотя он мне не сказал, почему, однако он твердит, что во всем виноват именно он.

– А его друг, директор агентства «Розыск и охрана», ему ничем не может помочь?

– Дело в том, что младший сын просил передать отцу, что если тот станет его искать, то он порвет с ним навсегда.

– Дети приносят нам много радости, но и горя тоже.

– Да, это верно, однако мы без них – ничто.

– Я тоже так считаю, друг мой. Ну ладно, сейчас я позвоню Мерседес. Если у меня появятся новости, я тебе немедленно сообщу.

Мерседес Барреда заканчивала делать макияж: сегодня вечером она собиралась пойти в театр «Лисео». Ее пригласили в ложу советника одного из банков, который предоставлял ее компании открытую кредитную линию, а потому она не смогла отказаться от этого приглашения.

Хотя Мерседес очень нравилась классическая музыка, она терпеть не могла оперу. Но больше всего ей не нравились светские мероприятия, на которые – под предлогом интереса к произведениям искусства – ходят лишь для того, чтобы «на людей посмотреть и себя показать».

Ее очень раздражало, что сегодня и ей предстоит участвовать в подобном мероприятии, поэтому она находилось в отвратительнейшем настроении.

Услышав звонок мобильного телефона, Мерседес поначалу решила на него не реагировать. И вдруг она вздрогнула: до нее дошло, что звонит не ее личный мобильник, а тот мобильный телефон, который она купила несколько дней назад, чтобы с ней мог связаться Ганс Гауссер. Она еще тогда сообщила Гансу номер этого телефона по Интернету.

– Да, – взволнованно сказала Мерседес, нажав на кнопку приема звонка.

– Я уже подумал, что тебя нет на месте.

– Я просто решила, что звонит не этот мобильник. Ну, как наши дела?

– Похоже, что это произойдет не позднее чем через неделю.

– А какие гарантии?

– Меня заверили, что все будет в порядке. Единственное, что нам остается, – так это ждать.

– Мне уже надоело ждать.

– Да ладно, осталась всего лишь неделя. Раз уже дело идет к завершению, давай не будем дергаться.

– Ты прав. Когда ты мне позвонишь?

– Как только меня поставят в известность.

– Пожалуйста, свяжись со мной сразу же.

– Ты прекрасно знаешь, что я так и сделаю. Ты будешь первая, кому я позвоню.

– Спасибо.

– Береги себя.

– Ты тоже.

Гауссер вышел из телефонной будки и долго шагал под дождем, пока, насквозь промокнув, наконец не решил вернуться домой на такси. Он так продрог, что начал кашлять. Он подумал о том, что его дочь наверняка отругает его за то, что он умудрился подхватить насморк.

* * *

Роберт Браун открыл дверь своего дома. Пол Дукаис только что несколько раз надавил на кнопку звонка с явным нетерпением, что отнюдь не являлось отличительной чертой характера президента агентства «Плэнит Сикьюрити».

– Мы уже все собрались? – спросил Дукаис Брауна.

– Да. Ральф Бэрри только что приехал, а я уже позвонил своему «покровителю». Поеду на встречу с ним, как только ты мне расскажешь, что у тебя за срочные новости.

Дукаис прошел в гостиную Брауна и невольно восхитился скромной, но изысканной обстановкой этого помещения, свидетельствовавшей о хорошем вкусе президента фонда «Древний мир». Ральф Бэрри уже сидел в гостиной со стаканом виски в руке. Присутствие Бэрри не удивило Дукаиса – этот человек тоже участвовал в общем бизнесе, являясь одним из руководителей фонда «Древний мир».

Рамон Гонсалес, слуга Брауна, спросил у Дукаиса, что тот будет пить.

– Двойной виски со льдом, но без содовой.

Взяв в руку стакан и дождавшись, когда Рамон выйдет из гостиной, Дукаис посмотрел на Брауна и Бэрри, представляя себе, как они перепугаются, когда он сообщит им об убийстве Ясира.

– Альфред Танненберг приказал убить Ясира. Но он не удовлетворился тем, что его лишили жизни, – он приказал отрубить ему кисти и ступни и вырвать глаза. Все это он велел положить в ящик, запаковать и отослать нам в подарок. Этот ящик только что принесли сюда, поэтому я вам и позвонил. Еще у меня есть письмо от Танненберга твоему «покровителю» и его компаньонам. Кроме того, мне удалось переговорить с одним из моих людей в Каире, который, в свою очередь, пообщался с Ахмедом. Он мне, кстати, сказал, что убийство Ясира произвело на Ахмеда такое сильное впечатление, что тот, похоже, едва не двинулся рассудком.

Дукаис решил, что его собеседникам не помешает увидеть отрезанные части тела Ясира, и, открыв металлический ящик, достал из него еще один ящик. Сняв с этого ящика крышку, Дукаис показал Брауну и Бэрри месиво из плоти, костей и запекшейся крови, а также уже начавшие разлагаться вырванные глаза.

Президент фонда «Древний мир» поднялся на ноги – бледный, с перекошенным лицом, открытым ртом и вытаращенными от ужаса глазами. Ральф Бэрри тоже был шокирован увиденным. Они оба молчали, будучи не в силах произнести ни слова. И вдруг Бэрри ощутил приступ тошноты и стремительно выбежал из комнаты. Убери это! – истерически крикнул Браун.

Дукаис закрыл крышку, положил один ящик в другой, закрыл металлический ящик на ключ, положил ключ в карман и пристально посмотрел на Брауна. У того, как показалось Дукаису, при виде отрезанных частей тела Ясира на лице появилось туповатое выражение.

– Боже мой, какой ужас! Танненберг – сущий дьявол!

Дукаис ничего не ответил, а лишь подумал, что Браун на самом Деле ничем не лучше ни его, ни даже Танненберга: он, так же как и они, занимался бизнесом, связанным с грабежами и убийствами, только старался держаться подальше от самой грязной работы. Главное, что отличало его от тех людей, которые работали на него в качестве наемных убийц, – так это то, что, пока эти люди рисковали жизнью, Браун попивал виски, дожидаясь, когда они выполнят его заказ.

В гостиную вернулся Бэрри. Его лицо раскраснелось от рвотных потуг.

– Ну ты и сукин сын! – буркнул он Дукаису.

– А мне тоже не понравилось на это смотреть, – сказал Дукаис, показывая на металлический ящик, который он поставил на столик возле дивана. – Однако такова уж наша участь, и я не собираюсь за всех отдуваться. Вы тоже участвуете в этом бизнесе, и потому у меня нет оснований оберегать вас от неприятных нюансов.

Дукаис поднялся и налил себе полный стакан виски.

– Если выпить виски, пропадет отвратительный привкус во рту.

Ни Браун, ни Бэрри даже не двинулись с места: они все еще находились под впечатлением только что увиденного. Затем Браун наконец вышел из оцепенения и стал расспрашивать Дукаиса о подробностях случившегося.

– А что сказал Ахмед?

– Ахмед и мои люди в Сафране, похоже, пришли к единому мнению: Альфред вот-вот умрет. Еще несколько дней назад они полагали, что он не протянет и недели. Но они ошиблись. Альфред для того и убил Ясира, чтобы дать нам понять, что он все еще жив. Он хочет, чтобы мы знали: он по-прежнему контролирует свою территорию, а мы там и шагу не сможем сделать без его разрешения.

– Так что же все-таки сказал Ахмед? – еще раз спросил Браун.

– Мой человек в Каире говорит, что единственное, о чем сейчас думает Ахмед, – так это как поскорее дать оттуда деру. Впрочем, Ахмед выполнит то, что от него требуется. Мой человек однозначно дал ему понять, что из этого бизнеса никто не может выйти, когда ему вздумается. Нам сейчас не стоит ничего менять – нужно просто сидеть и ждать. До начала этой чертовой войны осталось не так уж много времени.

– А как там Клара Танненберг? – спросил Бэрри.

– Ахмед вроде бы считает, что она превратилась в такого же дьявола, каким всегда был ее дедушка.

– Они нашли таблички?

– Нет, Ральф, они их не нашли, однако Клара, по-видимому, твердо намерена перелопатить еще несколько тонн земли. Да, кстати! Ахмед сообщил, что Пико убедил Клару и Танненберга помочь ему вывезти из Ирака все те предметы, которые были найдены в ходе раскопок. Они планируют организовать большую выставку в нескольких европейских столицах, а кроме того и в Штатах, так что, по всей видимости, они рано или поздно тебе позвонят. Ты ведь друг этого Пико, да?

Прежде чем ответить Дукаису, Бэрри сделал большой глоток виски и тяжело вздохнул.

– Ну, мы с ним знакомы. В научных кругах мы – то есть те, кто хоть чего-то достиг, – все друг друга знаем.

– Значит, найденные в Сафране предметы не прибудут сюда вместе с остальным товаром, – пробормотал Браун.

– Этот небольшой сюрприз преподнесли нам Клара и ее дедушка. Старик, похоже, не возражает против их продажи. Он считает, что эти предметы рано или поздно должны просто исчезнуть, однако только после того, как его внучка объездит с ними полмира. Думаю, Альфред полагает, что нам следует быть терпеливыми и смириться с этой задержкой.

– Он совсем рехнулся! – презрительно бросил Браун.

– А я думаю, что он еще вполне в здравом уме, – возразил Дукаис.

Президент агентства «Плэнит Сикьюрити» открыл свой портфель и, достав три папки, передал их Брауну.

– Это подробный отчет. В нем до мелочей описано все то, что происходило в последние несколько дней в Сафране, включая убийство медсестры и двух охранников.

– Но почему ты нам об этом ничего не говорил? Что же там все-таки произошло? – спросил, все больше раздражаясь, Бэрри.

– Вот об этом я вам сейчас и собираюсь рассказать. А потом прочтете обо всем в отчете. Вы попросили меня выяснить, каком во на самом деле состояние здоровья Танненберга, но он практически не появляется на людях, особенно после того, как приехал в Сафран. Поэтому один из моих людей попытался пробраться к нему в комнату. У него это получилось, однако по ходу дела у него, похоже, возникли кое-какие трудности, и ему пришлось прикончить медсестру и двух охранников. А еще он серьезно ранил старую служанку Танненберга. Мой человек видел, что Танненберг со всех сторон был обставлен медицинской аппаратурой и уже еле дышал, однако старику, похоже, удалось очухаться. Вот и все. А теперь я пошел. Если возникнет необходимость внести в наш план какие-либо изменения, поставьте меня в известность.

– Нет, не будет никаких изменений. Мы не будем отклоняться от первоначального плана, – заявил Браун.

Дукаис поднялся и, не попрощавшись, вышел из гостиной. Он был взволнован не меньше Брауна и Бэрри, однако не мог допустить, чтобы кто-нибудь из них это заметил. Он ведь руководил организацией, нанимавшей людей, способных убивать других людей по самым гнусным мотивам, причем варварскими способами, так что ему нельзя было показывать окружающим, что он испугался, увидев в ящике пару отрубленных ступней, пару отрезанных кистей и пару вырванных глаз.

Единственным утешением для Дукаиса было то, что Майк Фернандес, бывший полковник «зеленых беретов», заверил его, что план предстоящей операции проработан очень тщательно и нет абсолютно никаких оснований опасаться провала. Дукаис верил в Майка больше, чем в любого другого из своих «бойцов», и если Майк говорил, что все пройдет благополучно, значит, так оно и будет.

Роберт Браун и Ральф Бэрри некоторое время сидели молча. Каждый думал о своем. Эти два утонченных человека, ценители искусства, были поражены до глубины души. Больше всего Роберт Браун боялся реакции своего «покровителя». Джордж Вагнер легко выходил из себя, хотя никогда не повышал голоса. Однако его внешнее хладнокровие не могло обмануть Брауна: суровый взгляд Вагнера давал однозначно понять, на что способен этот человек. Вагнер, в общем-то, был таким же, как и Альфред, с той лишь разницей, что его рабочие дни проходили в устеленных коврами кабинетах в Вашингтоне, а Танненберг в это время рыскал по городам Востока.

– Я оставлю тебя на минутку, мне нужно позвонить, – сказал Браун Ральфу Бэрри.

Ральф кивнул. Он понимал, что его шефу сейчас предстоит тяжелый разговор. Джордж Вагнер был не из тех людей, кто может смириться с таким дерзким поступком – даже если этот поступок совершил его старый друг Альфред Танненберг.

Люди были изнурены: Клара почти не давала им отдыхать. Раскапывая храм, они за прошедшую неделю перевернули несколько тонн земли.

Ив Пико решил не вмешиваться. Он почти не принимал участия в той лихорадочной деятельности, которую развернула Клара.

Другие археологи ей помогали, чем могли, но одновременно они занимались упаковкой оборудования, чтобы быть готовыми к тому моменту, когда Ахмед Хусейни скажет, что уже можно уезжать. Они пока еще не решались отказывать Кларе, когда она их о чем-либо просила.

За Кларой повсюду следовал Айед Сахади. Альфред Танненберг заявил Айеду, что тот и дальше будет находиться здесь и выполнять обязанности бригадира рабочих, и что если в лагере произойдет еще какое-нибудь происшествие, то Сахади поплатится своей жизнью.

Джиан Мария почти не расставался с Кларой и очень переживал, когда вдруг терял ее из виду.

Фабиан и Марта оказывали Кларе всяческую поддержку. Их поражала сила воли Клары и ее выносливость: она почти не спала и не делала перерывов для приема пищи.

Клара покидала зону раскопок только для того, чтобы навестить дедушку и Фатиму, да и то она проводила с ними лишь по нескольку минут и затем сразу же возвращалась на раскопки.

Она мысленно упрекала себя за то, что не находится возле своего дедушки в последние дни его жизни. Альфред Танненберг был обречен, и только огромная сила воли поддерживала жизнеспособность его организма.

Фатима уже могла ходить, и хотя ей еще нельзя было выполнять никакую работу, она настойчиво упрашивала доктора Наджеба позволить ей перебраться в дом Танненберга и находиться рядом с ее господином.

– Госпожа Хусейни!

Клара не обратила внимания на то, что ее зовут, и продолжала расчищать шпателем и кисточкой какой-то полуразрушенный выступ, похожий на верхнюю часть колонны. Она для себя решила, что не будет откликаться, если кто-либо будет обращаться к ней, называя фамилию ее мужа. Она не стала никому об этом говорить, но рассчитывала на то, что все со временем это поймут и перестанут называть ее «госпожа Хусейни». Однако ее звали снова и снова.

– Госпожа Хусейни! Госпожа Хусейни…

Клара раздраженно обернулась и увидела мальчика лет десяти. Он напряженно смотрел на нее, боясь, что она рассердится: ему сказали, что у этой женщины тяжелый характер и что она может на него наорать. Увидев, что Клара улыбнулась, он облегченно вздохнул.

– Что тебе нужно?

– Меня прислали сказать вам, чтобы вы шли в свой дом. Вас хочет видеть доктор Наджеб.

– А что случилось? – озабоченно спросила Клара.

– Не знаю. Мне просто сказали, чтобы я вас разыскал.

Клара резко поднялась на ноги и направилась вслед за мальчиком, который бегом бросился обратно в лагерь. Ей стало страшно: если доктор Наджеб прислал за ней, значит, ее дедушке стало хуже.

Она вошла в дом. По царившей там тишине ей стало ясно. произошло что-то ужасное. Дедушки в его комнате не оказалось, и, увидев пустую кровать, Клара не смогла сдержать слез. Отчаянно вскрикнув, она выбежала наружу.

К ней подошел все тот же мальчик и жестом указал на полевой госпиталь.

– Вас ждут там.

Доктор Наджеб и Алия изо всех сил пытались реанимировать Альфреда Танненберга. Они перенесли старика в полевой госпиталь, потому что у него произошло кровоизлияние в мозг.

Танненберг – без сознания, наполовину парализованный – все еще боролся за жизнь где-то там, у самой границы небытия, куда его пыталась утащить жуткая костлявая старуха в черных одеждах и с острой косой в руках.

Клара стала молча наблюдать за действиями врача и медсестры. Никто из них не сказал ей ни слова, и только доктор Наджеб, бросив на нее взгляд, показал жестом, что дела очень плохи.

Она не знала, сколько времени она так простояла. Наконец Наджеб подошел к ней и, взяв ее за руку, увлек за собой к выходу из госпиталя.

– Не знаю, сколько он еще протянет. Может, несколько часов, может, сутки… Однако я сомневаюсь, что он сможет прийти в себя.

Клара в отчаянии разрыдалась. Она чувствовала себя безумно уставшей от этой борьбы со временем, а еще больше – от ощущения своей беспомощности. Она не знала, сможет ли бороться и дальше, если рядом с ней не будет дедушки. Чтобы выжить самой, ей было просто необходимо знать, что он еще жив.

– Вы уверены? – пролепетала она.

– Я даже не могу понять, как он смог так долго продержаться. У него произошло кровоизлияние в мозг. Я сомневаюсь, что он придет в сознание, но если даже и придет, то наверняка уже не сможет разговаривать, да и узнать вас он, наверное, тоже не сможет. А еще он не сможет двигаться. Его состояние критическое. Мне очень жаль.

– А если мы увезем его отсюда? – спросила Клара, словно пытаясь ухватиться за соломинку.

Я неоднократно вас об этом просил, но ни вы, ни ваш дедушка не хотели меня слушать. Теперь уже слишком поздно. Если мы попытаемся его отсюда увезти, он вряд ли выдержит переезд.

– Что же нам делать?

– Что делать? Ничего. Все, что можно было сделать, я уже сделал. Теперь остается только ждать, чем это все закончится. Мы с Алией не будем отходить от него ни на шаг, а еще мне хотелось бы, чтобы вы находились неподалеку. Как я вам уже сказал, он может умереть в любой момент.

Айед Сахади стоял в нескольких шагах от Клары и Наджеба, стараясь не упустить ни одного слова из их разговора. Рядом с бригадиром рабочих находился и Джиан Мария, готовый прийти на помощь Кларе, если это потребуется.

Клара выпрямилась, изо всех сил пытаясь сдержать слезы. Она вытерла ладонью заплаканные глаза, после чего на ее лице остались прилипшие песчинки. Она не могла позволить себе проявить слабость в такой момент. Дедушка предупреждал ее: здешних людей можно заставить шевелиться только в том случае, если твои приказы будут сопровождать грохот барабана и свист кнута.

– Айед, удвой охрану вокруг полевого госпиталя, – приказала она. – Мой дедушка пережил кризис, но он сумеет справиться с последствиями. Доктор делает все, что для этого нужно.

Клара пристально посмотрела на Салама Наджеба, и тот не посмел ей возразить.

– Хорошо, госпожа, – сказал бригадир рабочих.

– Сделай то, что я тебе велела, а еще проконтролируй, чтобы ни на минуту не прекращались работы в зоне раскопок. Для этого нет никаких оснований. А я на некоторое время останусь здесь.

– Я тоже останусь здесь, – заявил Сахади.

– Нет, ты сделаешь то, что я сказала. Ступай на раскопки и проследи за тем, чтобы люди работали.

– Господин Танненберг запретил мне покидать вас.

Клара подошла вплотную к Айеду, и тот испугался, что она его сейчас ударит: в глазах Клары сверкал гнев.

Сильно понизив голос, она повторила ему свой приказ:

– Айед, когда ты будешь уверен в том, что на раскопках все идет так, как я хочу, вернешься сюда. Ты меня понял?

– Да, госпожа.

– Вот и прекрасно.

Клара повернулась и пошла в полевой госпиталь. Джиан Мария тут же устремился вслед за ней. Коснувшись ладонью ее плеча, он попросил, чтобы она его выслушала.

– Клара, я не знаю, был ли твой дедушка христианином, но, если ты не возражаешь… если не возражаешь… Я – священник, и могу соборовать твоего дедушку, чтобы помочь ему подготовиться к встрече с Господом.

– Соборовать?

– Да, совершить елеосвящение. Это последнее таинство перед смертью. Я помогу ему умереть, как христианину, хотя он и жил не по-христиански. Бог милосерден.

– Не знаю, согласился бы мой дедушка на соборование, если бы он… если бы он был в сознании…

– Я просто хочу помочь ему и помочь тебе. Это моя обязанность. Я священник и не могу смотреть, как умирает человек, родившийся в христианском мире, и при этом не предложить ему последнее утешение от лица Церкви.

– Мой дедушка не верил в Бога. И я тоже не верю. Бог никогда не был частью нашей жизни, о нем даже не вспоминали, потому что мы не нуждались ни в каком Боге.

– Не допусти, чтобы он умер без соборования, – настаивал Джиан Мария.

– Нет, я не могу позволить тебе совершить этот обряд. Дедушка никогда не говорил мне, что следует позвать священника, когда он будет умирать. Если я позволю тебе совершить над ним религиозный обряд, это будет кощунством.

– Ну что ты говоришь! Ты сама не знаешь, что говоришь! – воскликнул священник.

– Мне жаль, Джиан Мария. Мой дедушка умрет так, как он жил. Если твой Бог существует, и он, как ты утверждаешь, милосерден, то для него не имеет значения, совершишь ли ты соборование над дедушкой или нет.

– Клара, пожалуйста! Позволь мне помочь и тебе, и ему. Вы оба в этом нуждаетесь, хотя и не осознаете этого.

– Нет, Джиан Мария, нет. Извини.

Клара отвернулась от священника и вошла в палатку, где размещался полевой госпиталь. Она не хотела, чтобы над дедушкой совершали религиозные обряды без его разрешения. По правде говоря, она даже понятия не имела, в чем заключался обряд соборования. Она не была католичкой, да и вообще христианкой. Не исповедовала она и мусульманство. В ее жизни не было Бога – ни тогда, когда они жили в Золотом доме, ни когда они жили в Каире. Ни ее дедушка, ни ее отец никогда не говорили ей о Боге. Они считали, что религия – это прибежище фанатиков и невежд.

Джиан Мария растерянно молчал. Клара оказалась очень упрямой, и он был не в силах ее переубедить.

Он решил остаться возле полевого госпиталя и молить Бога о том, чтобы Всевышний вразумил Клару и она бы поняла, что необходимо позвать священника к умирающему дедушке и позволить ему совершить обряд соборования.

К полевому госпиталю подошли Пико, Фабиан и Марта. Они решили предложить Кларе свою помощь, если она в ней нуждалась. Помочь ей были готовы и все остальные археологи.

Марта даже вызвалась отправиться на раскопки, чтобы руководить там рабочими, пока Клара не сможет туда вернуться.

– Спасибо тебе, Марта. Если ты вернешься на раскопки, у меня на душе будет намного спокойнее. Эти люди ни на что не способны, если им каждый раз не объяснять, что конкретно им нужно делать.

– Не переживай. Я буду вместо тебя на раскопках до тех пор, пока ты не сможешь сама этим заняться.

Это была самая долгая ночь в жизни Клары. Она наблюдала за тем, как умирает ее дедушка, и с горечью осознавала, что ничем не может ему помочь.

Салам Наджеб сказал ей, что старик вряд ли доживет до утра. Но он ошибся. Когда начало светать, Альфред Танненберг открыл глаза. У него было выражение лица человека, вернувшегося откуда-то издалека, а взгляд выражал тоску и боль.

Старик, похоже, узнал Клару, однако не смог произнести ни слова. Его тело было почти полностью парализовано, и он очень ослаб.

Клара молча наблюдала за каждым движением доктора Наджеба, ожидая от него слов, дающих надежду. Однако только когда солнце уже поднялось высоко, врач показал ей жестом, чтобы она вышла вместе с ним из госпиталя.

– Состояние вашего дедушки стабилизировалось. Вы можете пойти отдохнуть.

– Вы хотите сказать, что он не умрет?

– Этого я не знаю. Я не знаю, произойдет ли в ближайший час еще одно кровоизлияние, впадет ли он снова в кому. Я не знаю, сколько он еще проживет – один день или две-три недели. По правде говоря, я даже не могу понять, как он смог выйти из того критического состояния, в котором оказался.

– И что мы теперь должны делать? Что собираетесь делать вы?

– Сейчас я приму душ и немного отдохну. Вам следует сделать то же самое, потому что я не знаю, что нас ждет впереди. Отдохните. Вы себя сильно изматываете, но от этого вашему дедушке не становится лучше, а себе вы делаете только хуже.

– А вдруг с дедушкой что-нибудь случится?

– Рядом с ним будет Алия. У нее чуть больше сил, чем у нас, потому что ей удалось немного поспать, и какое-то время она сможет обойтись и без нас. Вместе с ней здесь останется Фатима. Ваша служанка, хотя еще не выздоровела окончательно, в случае чего сможет нас позвать.

Клара решила последовать примеру врача. Она действительно сильно устала и уже почти сутки ничего не ела. Впрочем, есть ей совсем не хотелось. Едва добравшись до своей кровати, Клара тут же провалилась в глубокий сон.

Один из рабочих позвал Марту: от удара его мотыги в земле вдруг образовался проем, через который стало видно какое-то полуразрушенное помещение.

– Госпожа, взгляните, здесь есть еще одна комната, – сказал рабочий.

Марта посмотрела через образовавшееся в земле отверстие и увидела небольшое помещение, в котором валялись обломки керамики. Это была еще одна комната храма, и она мало чем отличалась от других помещений, разве что меньшими размерами.

Марта объяснила рабочим, как образом следует расширить отверстие, чтобы нанести как можно меньше ущерба зданию, но чтобы все-таки можно было пролезть в обнаруженную комнату.

Эта находка ни у кого не вызвала особого энтузиазма. Возможно, там окажется какая-нибудь статуя или неповрежденный барельеф, но это будет всего лишь еще одна комната храма-дворца – одна из многих.

На полу обнаруженного помещения валялись обломки глиняных табличек. Они были разбросаны таким образом, как будто здесь когда-то произошла ожесточенная схватка. На дальней стене имелись небольшие ниши: в них много веков назад крепились деревянные полки, предназначенные для хранения глиняных табличек.

Марта осмотрела некоторые обломки табличек, и то, что она на них прочла, не очень-то привлекло ее внимание. Это были хорошо известные шумерские поэмы, которые археологи находили уже неоднократно. Тем не менее Марта приказала рабочим аккуратно собрать все обломки табличек и отнести их на склад, чтобы потом их там тщательно осмотреть и рассортировать.

Помимо обломков табличек в этом помещении оказалось не сколько небольших развалившихся на куски статуй и истлевшие палочки для письма.

Марта отправила одного их рабочих позвать Пико и Фабиана. Она хотела, чтобы и они пришли взглянуть на новое помещение, рассчитывая на то, что они могли заметить здесь что-нибудь примечательное.

Когда Пико и Фабиан осмотрели помещение, они согласились с мнением Марты, что в нем нет ничего особо интересного, но все же посчитали необходимым изучить найденные здесь обломки глиняных табличек.

Этих обломков было немного, однако некоторые из них были такими большими, что можно было прочесть целые фразы и даже предложения.

Весь оставшийся день археологи и рабочие расчищали эту часть храма, а также аккуратно собирали обломки табличек, чтобы отнести их на склад для последующего изучения и классификации.

– Джиану Марии следовало бы нам помочь, – рассуждал Марта. – А то он бродит как неприкаянный вокруг полевого госпиталя.

– Он ведь когда-то говорил, что приехал сюда нам помогать, так пусть помогает, – поддержал ее Пико. – Нужно изучить эти таблички и определить, имеют ли они какую-либо ценность.

Фабиан разыскал священника и попросил его вернуться к своей работе. Джиан Мария согласился: он уже отчаялся уговорить Клару пустить его к Танненбергу.

В течение последующих двух дней лагерь, казалось, жил своей обычной жизнью, хотя напряжение все нарастало. Все члены бригады археологов с нетерпением ждали, когда же наступит день отъезда.

Марта энергично руководила работами в зоне раскопок. Она сразу же удлинила рабочий день и подчиняла себе людей теперь не столько благодаря своему обаянию, сколько твердости характера. Поэтому все обитатели лагеря облегченно вздохнули, узнав, что Иву Пико наконец-то позвонил Ахмед Хусейни.

После телефонного разговора с Ахмедом Ив Пико очень обрадовался. Хусейни сообщил ему хорошую новость: правительство Ирака согласилось дать разрешение на вывоз найденных в раскапываемом храме предметов за границу для последующей организации выставки в разных странах. А еще Ахмед сказал, что он и Клара будут участвовать в работе этой выставки в качестве представителей своей страны. Однако Пико должен был подписать документ, согласно которому он возьмет на себя всю ответственность за сохранность вывозимых предметов, и конечно же, он должен был гарантировать их возврат иракскому народу.

В конце разговора Ахмед сказал, что если археологи уже готовы к отъезду (Пико тут же заверил Ахмеда, что они готовы), то через неделю – в четверг на рассвете – за ними прилетят вертолеты, чтобы перевезти их в Багдад, а оттуда – к границе с Иорданией. Пико воспрял духом, поняв, что максимум через десять дней он уже может быть дома.

Клара отнеслась к этому известию равнодушно. Единственной ее заботой сейчас был дедушка, и ее не очень волновали решения, принятые в Багдаде. Впрочем, Кларе время от времени очень хотелось оказаться в этих краях с желтой землей одной, без Пико и его коллег. Да, она тосковала по тому ощущению уединенности, отстраненности от мира, которое человек может почувствовать в окружении лишь близких ему людей.

Альфред Танненберг постепенно приходил в себя. Он каким-то чудесным образом сумел оправиться после кровоизлияния в мозг. Тем не менее доктор Наджеб неустанно твердил Кларе что улучшение состояния ее дедушки обманчиво.

И в самом деле: старик уже не мог ни говорить, ни двигаться. Иногда казалось, что он узнает Клару, а иногда его взгляд устремлялся куда-то далеко-далеко – в те места, о которых окружающие его в этот момент люди не могли даже догадываться.

– Хозяину нужно переехать из этого госпиталя, – настаивала старая Фатима.

Она была убеждена, что Танненбергу будет лучше под ее присмотром в его маленьком домике, чем в полевом госпитале. Однако доктор Наджеб твердо стоял на своем.

Клару больше всего угнетало то, что она не имела никакого представления, в какие именно места мысленно переносился ее дедушка. Она неотлучно находилась возле него и совсем перестала ходить на раскопки, хотя и знала обо всем, что там происходит, – по рассказам Марты.

Как-то под вечер, когда Клара сидела рядом с дедушкой и держала его руку в своих руках, старик вдруг начал что-то бормотать. Слова, которые он произносил, для Клары были совершенно непонятны. Ей показалось, что она различила одно слово из немецкого языка – родного языка дедушки, однако она совсем не понимала, что он говорит.

Танненберга, похоже, что-то волновало. Он попытался пошевелиться. В его глазах сверкал гнев. Доктор Наджеб не мог дать никакого объяснения поведению старика, а Клара запретила врачу вводить ее дедушке успокаивающие средства, так как была уверена, что к старику еще может вернуться дар речи. Клара убедила Наджеба, что необходимо усадить дедушку в кресло и дать ему подышать теплым вечерним воздухом. Фатима тоже считала, что от этого ему «полегчает».

Сев рядом с дедушкой, Клара с удивлением заметила, что он с интересом смотрит по сторонам, как будто видит все это первый раз в жизни. Заметив, что он улыбнулся, Клара от избытка чувств засмеялась.

– Дедушка, дедушка, ты меня слышишь? Дедушка, ты узнаешь меня? Дедушка, пожалуйста, поговори со мной. Ты меня слышишь? Ты меня слышишь?

Альфред Танненберг широко раскрыл глаза и стал скользить взглядом вокруг себя. У входа в одну из палаток стояли и непринужденно разговаривали несколько археологов. Танненберг не знал этих людей, никогда в своей жизни их раньше не видел, но ему на это было наплевать.

Он посмотрел на сидевшую рядом с ним женщину. Она что-то говорила, но он ничего не понимал. Да, это была она, Грета, хотя он и не помнил, чтобы она поехала вместе с ним в это путешествие. Он закрыл глаза и, вдохнув ароматный вечерний воздух, почувствовал себя полным жизненных сил. Ему было хорошо, и он не обращал внимания на то, что кто-то пытается с ним заговорить и тем самым вырвать его из умиротворенного состояния, в котором он находился.

32

– Танненберг, вы меня слышите? Танненберг, я с вами разговариваю! Вы меня слышите?

Юноша открыл глаза и равнодушно посмотрел на человека, пытавшегося с ним поговорить.

– Что вам нужно, профессор?

– Вы сейчас должны трудиться вместе со своими товарищами. Я велел вам идти работать возле западной стены, а вы здесь спите.

Я отдыхаю. Отдыхаю и жду почту. Мне очень хочется узнать, что происходит в Берлине.

– Возвращайтесь на раскопки! Вы ничем не лучше других!

– Да нет, лучше! Я нахожусь здесь, потому что моя семья платит вам и финансирует эту экспедицию. Все люди здесь, по сути, – мои работники.

– Да как вы смеете?!

– Вы, профессор, – бесстыжий еврей! Мой отец не должен был поручать вам возглавить эту археологическую экспедицию.

– Ваш отец мне ничего не поручал, меня сюда направил университет!

– Да ладно, профессор, а кто самый щедрый спонсор нашего университета? Вы и профессор Вессер уж два года сидите в Сирии – и только благодаря пожертвованиям, сделанным университету. Почему вы не возвращаетесь? Вам следует быть там, где теперь находятся все евреи. Когда-нибудь ректору университета еще придется ответить за то, что он держит вас здесь.

Профессор – человек суровой внешности и преклонного возраста – уже открыл было рот, чтобы что-то возразить, но его отвлекли крики бегущего в его сторону мальчика.

– Профессор Коэн, вас зовут! Срочно!

Профессор подождал, пока мальчик подбежал к нему.

– Что случилось, Али?

– Профессор Вессер хочет, чтобы вы к нему пришли. Он говорит, что на тех табличках есть что-то удивительное.

Юный Али улыбался: он был очень доволен тем, что ему повезло устроиться на работу к этим чудакам, которые рыли землю, пытаясь найти древние статуи, и почему-то интересовались кусками глины с выдавленными на них непонятными значками.

Профессор Вессер и профессор Коэн руководили группой молодых людей, приехавших в Харран на раскопки. Скоро они должны были уехать, потому что уже начался сентябрь, а в прошлом году они уехали именно в это время. «Но они вернутся, – думал Али. – Вернутся, чтобы искать эти куски глины, которыми они так сильно интересуются».

Профессор Коэн пошел вместе с Али к колодцу, находившемуся в нескольких сотнях метров от места раскопок, проводимых здесь вот уже несколько месяцев. Он даже не заметил, что вслед за ним пошел и Альфред Танненберг, которому стало интересно, что же такое удивительное мог обнаружить профессор Вессер.

– Якоб, посмотри, что здесь написано! – воскликнул профессор Вессер, протягивая своему коллеге две глиняные таблички.

Якоб Коэн достал очки из металлического футляра, лежавшего у него в кармане пиджака, и начал водить пальцем по линиям клинописных значков, начертанных на табличке со стороной примерно тридцать сантиметров. Закончив читать, он посмотрел на своего коллегу, и они радостно обнялись.

– Хвала Господу! Аарон, я не могу в это поверить.

– Но это действительно так, друг мой. Это настоящее сокровище, и мы узнали о нем благодаря Али.

Мальчик довольно улыбнулся. Али гордился тем, что именно он рассказал профессору Вессеру о колодце, находившемся неподалеку от места раскопок. Этот колодец был обложен глиняными плитками с такими же значками, как и на столь ценимых этими иностранцами табличках. Аарон Вессер не стал долго раздумывать и тут же попросил мальчика показать ему этот колодец: он знал, что местные крестьяне частенько использовали древние глиняные таблички в строительных целях, в том числе и при сооружении жилых домов.

На колодце с первого взгляда не было никаких примечательных деталей, и только натренированный глаз эксперта позволил Вессеру заметить, что некоторые из глиняных облицовочных плиток вовсе не являются таковыми.

Профессор Вессер начал рассматривать их одну за другой, расшифровывая нанесенные на них клинописные значки. Эти значки были для Али загадкой. Он никак не мог понять, с какой стати иностранцы решили, что эти значки – не что иное, как буквы, написанные когда-то жившими здесь людьми.

И вдруг профессор Вессер вскрикнул. Али, невольно вздрогнув, подумал, что профессора укусила змея или ужалил скорпион. Но нет, все было в порядке, и профессор лишь попросил Али принести свои инструменты, чтобы с их помощью отделить от стенки колодца парочку глиняных плиток. Колодцу – в этом были уверены и профессор, и юный Али – это нисколько не повредило бы.

Али добежал до дома, в котором жил профессор Вессер, взял там его инструменты и бегом вернулся обратно – так быстро, как только мог. И вот наконец Аарон Вессер смог показать отделенные от колодца глиняные таблички своему коллеге Якобу Коэну. – Теперь мы знаем, что, когда праотец Авраам отправился в землю обетованную, ему была известна история сотворения мира, – восторженно сказал Вессер. – Ее открыл ему сам Господь.

– Но кто такой этот Шамас? – спросил Коэн. – В Библии нет никаких упоминаний о Шамасе, хотя там подробно рассказывается о жизни праотцев…

– Ты прав, но эти таблички не оставляют на этот счет никаких сомнений, – заявил Вессер. – Теперь нам осталось найти те таблички, на которых этот самый Шамас записал текст Книги Бытие, продиктованный ему Авраамом.

– Они должны быть где-то поблизости. Прежде чем отправиться в Ханаан, Авраам долгое время находился в Харране. Нам просто необходимо найти эти таблички! – воскликнул Коэн.

– Получается, что о том, как был сотворен мир, наши предки узнали от Авраама, – пробормотал Вессер.

– Но еще более важным, друг мой, является вот что: если эти таблички не врут, значит, существует Библия, написанная на глине, причем она продиктована самим Авраамом.

– Глиняная Библия. Боже мой, обнаружив эти таблички, мы сделаем самое значительное из всех археологических открытий!

Альфред Танненберг зачарованно слушал разговор двух профессоров, которые, увлеченные своей находкой, не замечали его присутствия. Он уже собирался выхватить таблички из рук профессора Коэна, когда вдруг увидел, что один из его товарищей, участвующих в археологической экспедиции, такой же студент университета, как и он сам, бежит к нему, размахивая телеграммой.

– Война! Война! Мы развязали войну! Мы заберем у поляков то, что они у нас отняли! Данциг снова станет частью нашей благословенной родины! Ты понимаешь, Альфред? Гитлер возродит былую славу Германии. Держи, тебе тоже пришла телеграмма.

– Спасибо, Георг! Сегодня знаменательный день! Это нужно отпраздновать, – сказал юный Танненберг.

Он с жадностью принялся читать принесенную ему телеграмму, не обращая внимания на встревоженные взгляды профессоров, которые молча слушали разговор юношей.

– Мой отец пишет, что мы собираемся хорошенько отдубасить поляков, – сообщил Георг.

– А мой – что Франция и Великобритания скоро объявят нам войну. Георг, нам нужно как можно быстрее вернуться домой. Я не могу упустить такой момент, я хочу находиться рядом с Гитлером. Он вернет Германии ее величие, и я хочу в этом участвовать!

– Какие же вы глупые!

Оба юноши с ненавистью посмотрели на профессора Коэна.

– Как вы смеете нас оскорблять?! – воскликнул Альфред Танненберг, хватая старого профессора за отворот рубашки.

– Отпустите профессора Коэна! – потребовал Аарон Вессер.

– Да заткнись ты, мерзкий еврей! – крикнул юноша, которого звали Георг.

Али с ужасом смотрел на то, что происходило на его глазах. Он боялся, что и ему достанется от этих парней, начавших избивать беззащитных старых профессоров.

Когда оба профессора, обливаясь кровью, упали на землю, Георг и Альфред вспомнили и про стоявшего чуть поодаль Али. Они переглянулись и набросились на мальчика, осыпая его ударами, от которых тот тщетно пытался защитить хотя бы голову.

– Прекратите! Прекратите! Вы его убьете! – крикнул профессор Коэн.

Альфред Танненберг достал из кармана брюк маленький пистолет и выстрелил в профессора Коэна. Затем он повернулся к профессору Вессеру и всадил ему пулю между глаз. Третьим выстрелом он убил маленького Али, корчившегося на земле от боли, так как он сильно пострадал от побоев.

– Они всего лишь еврейские свиньи, – заявил Альфред своему другу Георгу, смотревшему на него широко открытыми от удивления глазами.

– Мне наплевать на то, что ты их убил, – сказал Георг, – но теперь объясни мне, как мы из этого всего выпутаемся.

Альфред сел на землю и, закурив сигарету, стал с наслаждением выпускать изо рта кольца дыма, тут же уносимые прочь вечерним ветерком.

– Мы скажем, что нашли их мертвыми.

– Только и всего?

– Только и всего. Их ради грабежа мог убить кто угодно, разве не так?

– Ну, как знаешь, Альфред… Ладно, но мы должны придерживаться одной версии, чтобы не противоречить друг другу. Кстати, ты поступил правильно. Германии нужно воплотить в жизнь мечту Гитлера, а то эти инородцы только сосут из нас кровь и загаживают нашу Родину.

– Я должен тебе кое-что сказать, кое-что очень важное, о чем мы расскажем только Генриху и Францу.

– Ну и что это? – с интересом спросил Георг.

– Посмотри на колодец.

– Смотрю.

– Видишь, там не хватает двух глиняных плиток? Вон они лежат.

– Ну и что такого особенного в этих плитках?

– Старикашки говорили, что это глиняные таблички и на них имеются сенсационные надписи. Насколько я понял, именно праотец Авраам первым рассказал о том, как был сотворен мир своему… своему народу. В общем, то, что говорится в Библии о сотворении мира, люди узнали из откровений Авраама.

Георг наклонился и, подняв с земли две глиняные таблички, стал их рассматривать. Он абсолютно не понимал, что означают начертанные на них клинописные значки, потому что учился в университете еще только на втором курсе.

Они оба хотели стать археологами. Точнее, не оба, а все четверо, потому что Франц и Генрих тоже были их друзьями – самыми лучшими друзьями. Они вместе ходили в школу, у них были одинаковые увлечения, и все они выбрали одну и ту же профессию. Кроме того, их родители были друзьями с самого детства. Четверо парней еще больше укрепили свою – и без того прочную и неразрывную – дружбу, когда вместе пошли учиться в одно из специальных учебных заведений, называвшихся «Напола» и функционировавших под покровительством Адольфа Гитлера. Условием поступления в такое учебное заведение было, в частности, соответствие определенным физическим и расовым параметрам: кандидаты должны были быть молодыми и здоровыми немцами без примеси «инородной» крови.

Их поступление в школу «Напола» было большой честью и для них самих, и для их ближайших родственников, потому что туда принимали только тех юношей, чьи физические данные и достижения в учебе полностью соответствовали предъявляемым требованиям.

История, география, биология, математика, музыка и физкультура – особенно физкультура – были основными предметами в программе специальных учебных заведений, созданных на базе бывших военных училищ, когда-то ковавших кадры для имперской Германии, а еще раньше – для Пруссии. Учащиеся проходили здесь и военную подготовку: они учились «захватывать» мосты и пользоваться географическими картами, «отбивали» лесок, занятый другой группой учащихся, совершали длительные ночные марши по пересеченной местности.

Однако эти учебные заведения не могли даже сравниться с элитными нацистскими школами «Напола», созданными Гитлером и предназначенными для формирования элиты народа той Германии, о которой он мечтал. В этих школах юноши из богатых семей учились вместе с детьми простых рабочих, добившимися наилучших достижений в учебе в обычных общеобразовательных школах и имевшими физические данные, импонировавшие фюреру. Когда Альфред, Георг, Генрих и Франц закончили свое обучение в школе «Напола» и сдали выпускные экзамены, возникла необходимость решить, чему они хотят посвятить свое будущее – армии, партии, органам государственной власти, промышленности или науке. Однако никому из четверых друзей не пришлось долго терзаться сомнениями: их родители за них все уже решили и настояли на том, чтобы их сыновья поступили в университет, планируя, что те впоследствии получат там ученую степень.

Все четверо страстно желали помочь изменить ситуацию в обедневшей Германии, хотя они как раз явно не относились к числу нуждающихся.

Отец Альфреда был предпринимателем, занимавшимся производством текстиля. Отцы Генриха и Франца были адвокатами, а Георг был сыном врача.

Все четверо юношей считали Адольфа Гитлера национальным героем, и такого же мнения придерживались их родители и большинство друзей. Они верили в него, как в бога, и стрепетом внимали его пламенным речам, в которых он обещал сделать Германию великой страной.

Альфред и Георг договорились о том, что они станут рассказывать о гибели профессоров и мальчика, и припрятали в укромном месте примеченные Аароном Вессером глиняные таблички. А еще они договорились, что попросят профессора Кейтеля расшифровать им содержание этих табличек. Кейтель был таким же убежденным сторонником Гитлера, как и они, и участвовал в археологической экспедиции в качестве специалиста по клинописи.

Профессор Кейтель был в долгу перед отцом Альфреда. Члены его семьи работали на текстильной фабрике, и он сам тоже там работал, пока ему не удалось поступить в университет благодаря господину Танненбергу. Покровитель Кейтеля впоследствии, используя свои связи, помог ему устроиться в том же университете преподавателем. Правда, к большому сожалению Кейтеля, его сделали ассистентом профессора Коэна – еврея, которого он ненавидел всей душой. Однако Кейтель сумел заставить себя смириться с унижением, испытываемым из-за работы под началом еврея, надеясь, что все-таки придет время, когда в немецком обществе от евреев не останется и следа.

Альфред и Георг быстрым шагом, явно чем-то расстроенные, вернулись в лагерь, расположенный неподалеку от того места, где археологи раскапывали тысячелетние развалины.

Юноши искусно изобразили огорчение из-за произошедшей трагедии.

Стараясь особо не вдаваться в подробности, они рассказали, что профессор Вессер решил пойти взглянуть на то место, где находится старый колодец, и что чуть позже профессор Коэн стал беспокоиться по поводу долгого отсутствия своего коллеги и отправился его искать, прихватив с собой маленького Али. Поскольку никто из них долго не возвращался, Альфред направился к колодцу, а вскоре вслед за ним туда побежал и Георг, который хотел передать Альфреду только что полученную телеграмму из дому. Когда они приблизились к колодцу, то увидели на земле трупы профессоров и Али. Они ничего не знали о том, как произошла эта трагедия, однако были до глубины души потрясены случившимся.

Вместе с другими археологами и студентами Альфред и Георг вернулись к колодцу, чтобы перенести в лагерь тела Коэна и Вессера. Некоторые из участников археологической экспедиции, пораженные смертью профессоров, не смогли сдержать эмоций.

Альфред и Георг искусно играли роли огорченных гибелью своего преподавателя студентов, однако старались все же не переигрывать. Ни для кого из их однокурсников и преподавателей не было секретом, что они не испытывали особых симпатий к профессорам-евреям, однако оба юноши пытались делать вид, что очень расстроены, и говорили при этом, что они вовсе не желали Коэну и Вессеру закончить свою жизнь так трагически.

По настоянию Альфреда и Георга обязанности руководителя археологической экспедиции стал исполнять профессор Кейтель. Именно он и поставил местные власти в известность о совершенном преступлении и отправил в германское консульство посыльного, который рассказал там о случившемся и попросил сообщить о произошедшей трагедии родственникам погибших.

Вскоре профессор Кейтель объявил археологам и студентам, что считает работу экспедиции законченной, потому что Германия находится в состоянии войны и все они вскоре могут понадобиться у себя на родине.

В конце октября члены экспедиции прибыли в Берлин, и к этому моменту профессору Кейтелю уже удалось расшифровать содержание найденных двух табличек. Некий Шамас написал на них, что Аврам собирается рассказать ему историю сотворения мира. До отъезда из Харрана четверо друзей пытались разыскать глиняные таблички с описанием истории сотворения мира, но так ничего и не нашли. Тогда они поклялись, что вернутся в эти места и обязательно разыщут таблички. Впрочем, они и в тот раз вернулись на родину не с пустыми руками. Профессор Кейтель благоразумно закрыл глаза на то, что четверо его подопечных совершили самую настоящую кражу: они спрятали в своем багаже и тайком увезли некоторые из древних предметов, выкопанных из песка в Харране.

– Нет, Альфред, я не позволю тебе пойти в армию. Тебе нужно продолжить учебу. Существуют и другие организации, в которых ты тоже сможешь быть полезным.

– Я нужен Германии.

– Да, но вовсе не значит, что ты принесешь больше пользы, сражаясь на фронте. Тебе необходимо получить образование.

– Георг собирается записаться в армию уже на этой неделе Франц и Генрих – тоже.

– Да ладно тебе, сынок! Неужели ты думаешь, что их родители позволят им это сделать? Они такого же мнения, как и я: сначала вы должны закончить обучение в университете и получить ученую степень. Германии нужны высокообразованные люди.

– Германии нужны люди, готовые умереть за нее.

– Чтобы умереть за Германию, подойдет кто угодно. Но Германия не может допустить, чтобы умирали ее лучшие сыны.

Герр Танненберг пристально посмотрел на сына, осознавая, что ему так и не удалось победить его упрямство. Альфред, конечно, подчинится отцу, но по-прежнему будет считать, что его долг – послужить своей родине на фронте.

– Хорошо, папа, я сделаю так, как ты говоришь. Однако мне все-таки хотелось бы, чтобы ты изменил свое решение. По крайней мере, подумай над этим.

– Договорились, Альфред, я подумаю. А теперь иди поговори с мамой. Она собирается организовать музыкальную вечеринку и хочет, чтобы ты тоже участвовал. На эту вечеринку придет господин Германн с женой и дочерью Гретой. Ты уже знаешь наше мнение: эта девушка вполне подходит для тебя. И ты, и она – чистокровные арийцы, физически здоровые и умные люди. Такая семейная пара дала бы нашей стране прекрасных детей.

– А мне казалось, что ты хочешь, чтобы я сконцентрировался на учебе.

– Да, именно этого мы с твоей матерью и хотим, однако ты уже в таком возрасте, когда пора начинать ухаживать за какой-нибудь девушкой, чтобы впоследствии на ней жениться. И нам хотелось бы, чтобы этой девушкой была Грета.

– У меня вообще нет желания на ком-то жениться.

– Я понимаю, что в этом возрасте ты не хочешь связывать себя брачными обязательствами, однако рано или поздно тебе придется это сделать, и будет лучше, если при этом ты будешь думать о своем благе.

– Ты сам выбрал мою маму, или ее для тебя выбрал твой отец?

– Это что еще за вопрос? Ты ведешь себя дерзко.

– Нет, папа, это не дерзость. Я просто хочу знать, существует ли у нас такая семейная традиция, когда родители решают, на ком должны жениться их дети. Но ты не переживай, мне ведь, в общем-то, все равно, будет это Грета или какая-нибудь другая девушка. Грета, по крайней мере, симпатичная, хотя и очень глупая.

– Как ты смеешь такое говорить? Она ведь когда-нибудь станет матерью твоих детей!

– А я никогда не говорил, что хочу жениться на умной девушке. Лучше пусть уж будет такая, как Грета. Знаешь, я даже считаю, что у нее есть одно очень ценное качество: она все время молчит.

Герр Танненберг решил закончить разговор с сыном: ему не хотелось слышать нелестные отзывы о дочери своего друга Фрица Германна.

Фриц занимал важный пост в СС и был человеком, приближенным к Гиммлеру. Герр Танненберг, в частности, уже много раз встречался с ним на собраниях в замке Вевельсбург, находившемся неподалеку от исторического центра Вестфалии – города Падерборна.

В этом замке раз в год собиралась элита СС – там проводился своего рода тайный капитул этой организации. У каждого из присутствующих имелось собственное кресло, на котором на серебряной табличке было выгравировано имя владельца. Герр Танненберг знал, что такое кресло имелось и у его друга Фрица, входившего в число избранных.

Благодаря дружбе с Фрицем Германном маленькая текстильная фабрика Танненберга процветала. Она совершенно не пострадала от последствий кризиса, поразившего экономику Германии.

Германн порекомендовал своему руководству передать заказы на изготовление некоторых предметов военного обмундирования на фабрику своего друга Танненберга, и эта фабрика начала шить галстуки и рубашки для офицеров СС.

Однако Танненбергу хотелось еще больше упрочить сулившие ему выгоду отношения с Фрицем Германном, а для этого не было ничего лучше, чем скрепить их союз бракосочетанием его старшего сына Альфреда со старшей дочерью Германна.

Грета вряд ли могла считаться очень красивой девушкой, хотя и непривлекательной ее тоже назвать было нельзя. Светловолосая, с голубыми – слегка навыкате – глазами и необычайно белой кожей, она была склонна к полноте, о чем свидетельствовали ее пухленькие ручки. Мать все время держала Грету на строгих диетах, чтобы доченька – не дай Бог! – не набрала лишнего веса, а отец заставлял ее делать физические упражнения в надежде, что это позволит ей сохранить фигуру.

Но вот чего у Греты было не отнять – так это ее умения виртуозно играть на виолончели. Родители в свое время пытались добиться, чтобы она, как и все девушки ее круга, училась играть на фортепиано, однако Грета заупрямилась и в конце концов сумела уговорить родителей разрешить ей брать уроки игры на виолончели. Однако во всем остальном Грета была послушной дочерью и никогда не доставляла своим родителям ни малейших проблем. Ее три младших брата (одному из них было пятнадцать лет, второму – тринадцать, а третьему – десять) ее обожали, потому что, хотя ей исполнилось всего восемнадцать лет, она заботилась о них, будто вторая мать.

В университете уже не осталось преподавателей-евреев. Большинству их них пришлось бежать из Германии, бросив все свое имущество. Те же из них, кто до последнего момента верил, что здравый смысл все-таки восторжествует и что их не тронут потому что они не делали ничего предосудительного и являлись такими же добропорядочными немецкими гражданами, как и сами немцы, – теперь уже находились в концлагерях. Поэтому никому не было дела до того, что из Харрана не вернулся ни профессор Коэн, ни профессор Вессер. По правде говоря, хотя эти два старых профессора и являлись самыми лучшими специалистами по шумерскому языку, они уже давно были фактически отстранены от преподавательской и научной работы. Им довелось оказаться на раскопках в Харране только лишь потому, что ректор университета, у которого, как подозревали студенты, в жилах тоже текла еврейская кровь, каким-то образом сумел два года назад отправить их за пределы Германии в составе археологической экспедиции.

Они находились в Харране на протяжении этих двух лет, причем даже тогда, когда истекало время, запланированное на проведение очередного этапа раскопок, и все остальные участники экспедиции возвращались домой. Однако этим двум старым профессорам все же не повезло, и они встретили свою смерть в пустынной местности на севере Сирии.

На музыкальную вечеринку, организованную матерью, Альфред пригласил своих троих друзей: он подумал, что тогда ноша, возложенная на него отцом, будет казаться не такой тяжелой. Альфреду нравилась музыка, но не домашние концерты, на которых его мать садилась за фортепиано, а ее подруги и их дочери усаживались вокруг с другими музыкальными инструментами, и они все вместе пытались удивить присутствующих исполнением произведений, которые репетировали перед этим по нескольку недель.

Альфред обожал свою мать. Он даже считал, что на свете нет более красивой женщины, чем она. Высокая, стройная, с каштановыми волосами и голубовато-серыми глазами, Хелена Танненберг отличалась природной элегантностью и всегда вызывала восторженный шепот окружающих, в каком бы обществе она ни оказывалась.

Когда она. стояла рядом с Гретой, на ум невольно приходила сказка о гадком утенке и прекрасном лебеде. Прекрасным лебедем, конечно же, была фрау Танненберг.

– Так значит, твой отец хочет, чтобы ты женился на Грете. Незавидная участь! – съехидничал Георг, ущипнув при этом Альфреда.

– Посмотрим, кого твой отец выберет для тебя.

– Он знает, что это бесполезно. Я никогда не женюсь, – заявил Георг.

– Нет, тебе придется жениться. Нам всем придется. Наш фюрер хочет, чтобы мы женились и произвели на белый свет детей истинно арийской расы, – сказал, смеясь, Генрих.

– Ну тогда вы вполне можете завести себе столько детей, сколько хотите, а потом еще одного – двух и за меня, – сказал Георг. – Лично я не испытываю ни малейшего желания обзаводиться потомством.

– Да ладно, Георг, тебе наверняка нравится кто-нибудь из этих девушек! – вмешался Франц. – Они вовсе не такие уж плохие…

– Вы что, так до сих пор и не заметили, что меня абсолютно не интересует женский пол?

Это прозвучало цинично, к тому же Георг казался рассерженным, поэтому друзья решили направить разговор в более безопасное русло. Никому из них не хотелось услышать то, что мог им сейчас сказать Георг. Они опасались, что его признание отрицательно скажется на их дружбе.

Старший Танненберг и Фриц Германн подошли к Альфреду и его друзьям.

Германн поинтересовался успехами юношей в учебе и заявил, что им уже пора начинать работать на обороноспособность Германии.

– Учитесь, но при этом не забывайте, что такие, как вы, юноши нужны нашему рейху на передовых позициях.

– А мы могли бы вступить в СС?

Вопрос Альфреда очень удивил как его отца, так и его друзей.

– Вы – в СС? – переспросил Германн. – Да это было бы замечательно! Наш рейхсфюрер будет гордиться тем, что под его началом служат такие парни, как вы. Я могу помочь вам незамедлительно вступить в СС. Завтра после обеда я жду вас в своем кабинете. Вы ведь уже знаете, где находится Главное управление безопасности рейха: на Принц-Альбрехтштрассе. Сегодняшняя вечеринка оказалась намного интереснее, чем я предполагал! – удовлетворенно воскликнул Германн.

Когда старший Танненберг и Фриц Германн отошли к другой группе гостей, Георг сердито посмотрел на Альфреда:

– Можно поинтересоваться, что это все означает? У меня нет ни малейшего желания вступать ни в СС, ни в гестапо, ни в любую другую не менее прославленную структуру рейха! Я хочу помогать своему отцу, а еще заниматься раскопками там, где нам захочется. Я хочу быть археологом, а не солдатом, и, как мне кажется, вы хотели того же самого.

– Да ладно, Георг! – стал оправдываться Альфред. – Ты прекрасно понимаешь, что мы не сможем долго отлынивать от службы либо в армии, либо в СС, либо в какой-нибудь другой аналогичной структуре. В противном случае на наших родителей начнут косо смотреть. Мой отец не хочет, чтобы я служил в армии. Ну что ж, тогда я вступлю в СС, где, как я надеюсь, мой будущий тесть подыщет мне хорошую должность, и мне ни о чем не придется беспокоиться. Вам тоже следует об этом подумать.

– Знаешь что, дружище, – вмешался Генрих, – а ведь ты прав. Я пойду вместе с тобой на встречу с Германном. Думаю, мне не помешает получить хорошую должность в СС. Тогда я наконец-то перестану зависеть от своего отца.

– Итак, мы вступаем в СС, – сказал Франц.

– А ты можешь предложить что-нибудь получше? – спросил Альфред.

– По правде говоря, нет, – ответил Франц. – Я тоже пойду с тобой.

– Ну и дураки же вы! Зачем вам это? – в голосе Георга чувствовалось отчаяние.

– А затем, что сейчас идет война, и на нас лежит обязанность что-то делать для Германии. Мой отец прав: чтобы умереть за Германию, сгодится кто угодно. Поэтому мы должны пойти туда, где сможем принести больше пользы, но при этом остаться в живых. А еще это должно быть такое занятие, которое в результате могло бы принести пользу и нам. Думаю, что попрошу Германна направить меня в какой-нибудь из концлагерей, например в Дахау. Это хорошее место для того, чтобы переждать войну.

Секретарь Фрица Германна попросил юношей подождать в комнате, прилегающей к кабинету его шефа, и сообщил, что тот сейчас находится у самого Гиммлера.

Четверо друзей прождали около получаса, прежде чем Фриц Германн наконец-то смог их принять.

– Проходите, проходите! Рад, что вы пришли. Я рассказал о вас рейхсфюреру. Как только вы выполните все формальности и вступите в СС, я вас с ним познакомлю.

Германн терпеливо выслушал юношей, поделившихся с ним своими планами, которые сразу же им были одобрены. Альфред и Генрих попросили, чтобы их направили в политическое управление какого-нибудь из концлагерей, в котором находились враги Германии, Франц сказал, что предпочел бы отправиться на фронт в составе одного из подразделений СС, а Георг выразил желание служить в управлении службы разведки.

– Замечательно! Просто замечательно! В СС вы сможете наилучшим образом развить свой интеллект и другие ценные качества!

В тот день четверо друзей вышли из кабинета господина Германна, понимая, что уже фактически вступили в СС. Фриц Германн наглядно продемонстрировал свое умение решать вопросы и менее чем через два часа каждый из юношей получил должность в штате штаба СС, что позволяло им, являясь сотрудниками этой организации, по-прежнему продолжать свою учебу.

– Выпьем за Германию! – сказал Альфред, поднимая кружку с пивом.

– Выпьем за нас самих! – предложил свой тост Георг.

Это была долгая ночь: они не возвращались домой до самого рассвета. В их жизни начинался новый период, однако все четверо поклялись, что никто и ничто не сможет разрушить их дружбу, куда бы их в будущем ни бросала судьба. Им предстояло еще целых два года учиться, и только после этого Фриц Германн направит каждого из них по своему пути. Путь, уготованный Альфреду Танненбергу, приведет его в качестве представителя Главного управления безопасности рейха в Австрию.

Генрих отправится в Австрию вместе с Альфредом, но в должности инспектора Главного административно-экономического управления СС – органа, занимавшегося надзором за концентрационными лагерями. Они оба будут служить в Маутхаузене – одном из концлагерей, к которым проявлял особый интерес Гиммлер. Франца направят в одно из спецподразделений войск СС, а Георга – в службу разведки – СР, возглавляемую грозным Рейнхардом Гейдрихом и соперничающую с другой, не менее эффективной секретной службой, руководил которой адмирал Канарис, – Абвером.

Франц Цирис, начальник концлагеря Маутхаузен, настороженно отнесся к двум присланным из Берлина юношам, а особенно к Альфреду Танненбергу. Как-никак, Танненберг прибыл сюда непосредственно из штаба СС, да к тому же еще и пользовался покровительством Фрица Германна, на дочери которого Грете он совсем недавно женился. Цирис не сомневался, что карьера молодого Танненберга будет головокружительной. И Альфред, и Генрих принадлежали к особой категории офицеров СС, а именно к тем, кто имел университетское образование. Именно это было главным отличием прибывших юношей от их теперешнего начальника Цириса, который по профессии был плотником.

Так или иначе, Танненберг оказался более компетентным сотрудником, чем Франц Цирис даже мог предположить. Он, в частности, проявил незаурядную изобретательность относительно приказов Гиммлера, требующего избавляться от заключенных, которые уже не могли принести никакой пользы. Несомненным было то, что и Альфред, и Генрих очень хорошо знали, как следует выполнять задачу, поставленную рейхсфюрером в отношении содержащихся в концлагерях людей: заставлять их работать в течение нескольких месяцев до полного истощения, а когда они превращались в ходячие скелеты – уничтожать их.

Жизнь в деревушке, расположенной в долине Дуная и окруженной елями, отличалась той безмятежностью, о которой мечтали и Альфред, и Генрих. Трудно было разыскать более живописное место, чем это: аккуратные фермы были окружены лугами, а полноводная река текла среди еловых лесов. Этот умиротворяющий пейзаж резко контрастировал с машиной смерти, которую представлял собой концлагерь Маутхаузен. Подразделения концлагеря быстро расползались по прилегающей территории, и все равно он лишь с большим трудом мог вместить в себя огромное количество еженедельно прибывавших сюда заключенных.

По своей внутренней структуре Маутхаузен был похож на другие концентрационные лагеря: здесь были и политическое управление, и управление охраны заключенных, и санитарная служба, и администрация, и командование гарнизона.

Когда Альфред и Генрих приехали в Маутхаузен, Цирис лично провел их по всему лагерю, а затем поручил одному из своих подчиненных – майору Шмидту – подробно объяснить вновь прибывшим механизм функционирования концлагеря.

– Чтобы можно было различать заключенных по категориям, к одежде каждого из них пришит треугольник определенного цвета, по которому сразу понятно, какое преступление он совершил. Зеленый цвет – это признак обычных преступников; черный – всяких отбросов общества: цыган, попрошаек и воришек; розовый – гомосексуалистов; красный – политических; желтый – еврейских свиней; фиолетовый – «узников совести».

– А здесь предпринимались попытки бегства? – спросил Генрих.

– А хочешь посмотреть на попытку бегства? – в свою очередь спросил майор Шмидт.

– Не понимаю…

– Ну что ж, сейчас я вам продемонстрирую, как это происходит. Пойдемте со мной в карьер.

Генрих и Альфред недоуменно переглянулись, прежде чем пошли вслед за майором. Они спустились по ста восьмидесяти шести ступенькам лестницы, известной под названием «лестница смерти». Она вела в карьер из самого лагеря. Шмидт позвал одного из капо,[14] наблюдавших за заключенными. У капо к одежде был пришит зеленый треугольник, и за этим человеком, как тут же сообщил Альфреду и Генриху майор Шмидт, числились убийства нескольких людей. Высокий, крепко сложенный, одноглазый, этот капо наводил ужас на всех заключенных, не один раз имевших возможность убедиться в его жестокости.

– Ганс, выбери кого-нибудь из этих доходяг, – приказал ему майор Шмидт.

Верзила не стал долго раздумывать и тут же направился к седовласому мужчине с растертыми в кровь ладонями. Этот мужчина был таким худым, что казалось просто невероятным, что у него еще были силы передвигаться. Треугольник на его одежде был красного цвета.

– Вот этот, чертов коммунист, – сказал капо, пинками заставив свою жертву приблизиться к тому месту, где стоял майор Шмидт и вновь прибывшие офицеры СС.

Шмидт молча снял с головы заключенного шапку и с размаху швырнул ее в сторону проволочного ограждения.

– Подними ее, – приказал он заключенному.

Тот стал дрожать от страха, не решаясь выполнить приказ. Впрочем, он прекрасно понимал, что у него не было выбора.

– Иди забери свою шапку! – заорал Шмидт.

Еле стоявший на ногах заключенный медленно заковылял в сторону проволочного ограждения. Услышав за своей спиной зычный голос майора, приказывающего ему бежать, он стал быстрее передвигать ногами, с трудом изображая бег. Когда заключенный достиг того места у проволочного ограждения, где лежала его шапка, он даже не успел нагнуться, чтобы ее поднять: автоматная очередь, выпущенная одним из часовых, оборвала еле теплившуюся в этом человеке жизнь.

– Иногда шапка падает сверху на проволочное ограждение. В этом случае, пытаясь ее достать, заключенного поражает разряд высокого напряжения – и ему конец. Одним ртом меньше. – Впечатляет, – сказал Генрих.

– Уж слишком просто, – заявил Альфред.

– Слишком просто? – обеспокоенно переспросил майор Шмидт.

– Да, это слишком простой способ избавления от отбросов.

– Признаться, у нас есть и другие способы.

– Расскажите нам о них, – попросил Генрих.

На первый взгляд помещение было похоже на зал с душевыми кабинками, однако въевшийся в стены запах свидетельствовал о том, что по трубам сюда подается отнюдь не вода.

– Мы используем газ «Циклон-Б», являющийся смесью водорода, азота и углерода, – стал рассказывать майор Шмидт.

– И в нем вы купаете заключенных? – спросил Генрих, громко хихикнув.

– Именно так. Мы заводим их сюда, и прежде чем они успевают сообразить, что к чему, они уже мертвы. Здесь мы избавляемся от лишних заключенных из вновь поступивших партий. Когда командование присылает нам слишком много заключенных и у нас возникает необходимость часть из них уничтожить, мы приводим отобранных заключенных в эти «душевые», из которых они уже самостоятельно не выходят. Остальные заключенные даже понятия не имеют о том, что здесь происходит, – продолжал Шмидт. – В противном случае, если мы приведем их сюда «принять душ», у них может возникнуть желание оказать сопротивление. После того как заключенные поработают в Маутхаузене в течение некоторого времени и становятся уже ни на что не годными, мы отправляем их в Хартхайм. Там, разумеется, имеются другие душевые – не менее эффективные.

– Другие душевые? – переспросил Генрих.

– Да. А еще мы проводим испытания нового способа избавления от тех, кто уже стал не нужен. Когда они заканчивают работу в карьере, мы приказываем им помыться вон в том водоеме, ниже по склону. Они раздеваются и затем в течение получаса находятся в ледяной воде. Большинство из них умирает. Врач говорит, что у них возникают проблемы с кровообращением.

После обеда экскурсия была продолжена. Шмидт повез Альфреда и Генриха в замок Хартхайм. Замок показался им восхитительным сооружением, а работающий в нем персонал – любезным и толковым.

Майор привел их к старинным застенкам, вход в которые был защищен похожими на люки дверями с засовами. В этом подземном помещении была оборудована еще одна газовая камера, предназначенная для заключенных, которые уже «отработали свое» в Маутхаузене, как выразился Шмидт.

– Когда они становятся совершенно обессиленными, мы говорим им, что переведем их в этот замок, который является якобы своего рода санаторием. Они доверчиво залазят в грузовики и едут сюда. Здесь мы их заставляем раздеться, фотографируем и затем отводим в это подземное помещение. После того как они умирают от удушья, мы сжигаем их трупы в крематории. А еще у нас есть хорошая бригада стоматологов – и здесь, и там, в Маутхаузене. Они вырывают у умерших заключенных золотые зубы. Кроме того, – продолжал Шмидт, в Хартхайме мы занимаемся уничтожением и тех людей, которые своим существованием позорят наше общество: мы отправили на тот свет более пятнадцати тысяч душевнобольных, привезенных сюда со всей Австрии.

– Впечатляет, – сказал Альфред.

– Мы всего лишь выполняем распоряжения фюрера.

Находясь в Маутхаузене, Альфред и Генрих смогли лучше узнать самих себя: они вдруг обнаружили, что им доставляет удовольствие лишать жизни других людей. Альфред, как и начальник концлагеря Маутхаузен Франц Цирис, предпочитал убивать заключенных выстрелом в затылок. Генриху же больше нравилось то развлечение, которому его научил майор Шмидт еще в первый день их пребывания на новом месте службы, – срывать шапки с выбранных жертв и швырять их в сторону проволочного ограждения.

Бывали дни, когда он таким способом убивал по нескольку десятков доведенных до отчаяния людей. Некоторые из них бросались навстречу смерти так, как будто это был путь к освобождению.

Альфред и Генрих подружились с некоторыми из лагерных врачей, которым нравилось проводить эксперименты на заключенных.

– Наука быстрее развивается благодаря тому, что у нас здесь полно материала, позволяющего еще лучше познать секреты человеческого тела, – рассказывал Альфред Грете долгими зимними вечерами, оставаясь после ужина сидеть за столом.

Он подробно объяснял ей, как в концлагере инфицируют различными вирусами вполне здоровых мужчин, женщин и детей, чтобы затем наблюдать за развитием болезни. А еще их лечили от болезней, которых у них не было, и делали всевозможные операции, чтобы лучше изучить тайны функционирования механизма, каким является человеческое тело.

Грета молча слушала рассказы своего мужа, не подвергая сомнению ни одно его умозаключение. Она верила, что в Маутхаузене, как и в других концлагерях, которые Альфреду часто доводилось посещать, содержатся вовсе не люди. Во всяком случае, не такие люди, как они сами, а всего лишь евреи, цыгане, коммунисты, гомосексуалисты и уголовники, без которых общество вполне может обойтись. Германия не нуждалась в подобных ублюдках, и если их тела могли послужить развитию науки, тогда, по крайней мере, жизнь всего этого сброда приобретала хоть какой-то смысл. Так думала Грета, с восхищением глядя на своего супруга.

– Генрих, я сегодня разговаривал с Георгом. Он говорит, что Гиммлер доволен теми соглашениями, которые мы собираемся заключить с крупными промышленниками. Мы предоставим им рабочую силу, а они сделают все, чтобы еще больше возвеличить Германию и идеи нашего фюрера. Фабрики остро нуждаются в рабочей силе, потому что почти все мужчины на фронте. А еще Гиммлер хочет, чтобы мы готовились к тому, чтобы после войны, после нашей победы, СС как организация получила экономическую независимость. Здесь у нас достаточно людей, и они послужат достижению этой цели.

– Но ты ведь понимаешь, Альфред, что те, кто здесь работает, годятся лишь для перетаскивания камней из карьера. Кроме того, я лично не согласен с такой политикой. Мы должны их всех уничтожить, а иначе мы никогда не решим главную проблему Германии.

Мы могли бы более интенсивно использовать женщин… – предложил Альфред.

– Женщин? Да их нужно уничтожить в первую очередь! – не унимался Генрих. – Это единственный способ добиться того, чтобы у них не было детей, а то их отпрыски опять начнут высасывать кровь из Германии.

– Ладно, нравится нам это или нет, приказ есть приказ, и мы обязаны его выполнять. Тебе нужно отобрать из числа заключенных тех, кто поздоровее. Нашим фабрикам нужна рабочая сила, и Гиммлер хочет, чтобы мы им ее предоставили.

– Я тоже разговаривал с Георгом.

– Я об этом знаю, Генрих, знаю.

– Следовательно, ты знаешь, что он приедет сюда через пару дней вместе со своим отцом.

– Я потратил уже несколько часов на подготовку к их приезду, Цирис делает все возможное, чтобы не совершить даже малейшей промашки. Отец Георга – один из наиболее приближенных к верхушке СС врачей, а дядя Георга, который тоже приезжает, – выдающийся профессор в области физики. В состав делегации входят врачи из Берлина, а также другие гражданские лица, пользующиеся благосклонностью фюрера и горящие желанием узнать об экспериментах, проводимых врачами Маутхаузена.

– Знаешь, Альфред, я буду очень рад повидаться с Георгом…

– И я тоже, Генрих. Кстати, Георг готовит нам сюрприз: возможно, он привезет с собой и Франца. Он мне ничего конкретного об этом не говорил, а просто намекнул, что собирается нас порадовать. А самый лучший сюрприз, по-моему, – это снова собраться нам вчетвером.

– Последнее письмо Франца было пессимистическим. Ситуация на русском фронте складывается не в нашу пользу.

– Ситуация складывается не в нашу пользу везде, а не только на русском фронте. И мы с тобой оба об этом знаем. Ладно, давай сейчас не будем говорить о политике.

– Альфред, а тебе известно, в чем будет заключаться эксперимент, который хотят продемонстрировать отцу Георга и берлинским врачам?

– Заключенные-женщины являются для нас тяжкой обузой. Эти сучки попадают в лагерь уже беременными, а мы не можем позволить себе впустую тратить государственные деньги на их содержание. Врачи хотят определить пределы живучести женщин в экстремальных ситуациях. Наш главный врач лагеря считает, что эти злостные симулянтки способны выдержать большие нагрузки, чем можно предположить. Я предложил привести женщин сюда, – продолжал Альфред, – и пусть они спускаются в карьер и затем поднимаются оттуда с грузом камней на спине. А мы посмотрим, сколько из них выдержат эту нагрузку, а сколько нарвутся на пули охранников, хотя, как тебе известно, я считаю, что позволить им умереть такой легкой смертью было бы ошибкой. Для подобного сброда это уж слишком быстрая смерть. Думаю, затем необходимо будет провести вскрытие каждого трупа, чтобы изучить плод. Я точно не знаю, зачем это нужно, но наш доктор утверждает, что это позволит получить бесценный материал для научных исследований.

– А их дети? – спросил Генрих. – Некоторых из женщин доставили в лагерь вместе с их маленькими ублюдками.

– Мы их тоже приведем в карьер, а затем заставим присутствовать при «медицинском обследовании» их матерей. Пойдем нам еще надо поговорить с доктором. Это он разработал формулу препарата для инъекций. Мы посмотрим, что получится, если сделать им укол прямо в сердце. Некоторых из них, конечно перед этим придется помыть.

– А сколько женщин будет участвовать в эксперименте?

– Я отобрал пятьдесят женщин. Это еврейки, цыганки и политические. Некоторые из них уже скорее мертвы, чем живы а потому будут даже рады, что наконец-то наступит конец их мучениям.

День был пасмурным, моросил мелкий дождь, и изо всех щелей дул ледяной ветер. Однако два офицера СС, нетерпеливо поглядывавших на часы, не обращали никакого внимания на плохую погоду: они ждали, когда же наконец откроются главные ворота лагеря и появится вереница автомобилей, прибывших из Берлина.

Построенные в несколько рядов, пятьдесят женщин неподвижно и молча ждали, что для них приготовили офицеры СС. Они знали, что сегодня особенный день, потому что некоторые капо, хихикая и загадочно переглядываясь, говорили женщинам, что события этого дня они не забудут никогда.

Некоторые из женщин находились в лагере уже около двух лет. Они работали на фабрики, поставлявшие продукцию для германской военной машины. Другие провели здесь лишь несколько месяцев. Однако и те и другие были измождены от голода и отчаяния.

Они прошли через всевозможные истязания и издевательства охранников, заставлявших их работать от зари до зари и безжалостно избивавших тех, кто проявлял признаки усталости или слабости.

Когда одна из женщин переставала работать и в изнеможении падала на землю, на нее тут же обрушивался град ударов плетьми и палками, которые всегда носили с собой все охранники лагеря.

Однако эти пятьдесят женщин каким-то образом умудрились выжить среди того кошмара, который их окружал. На их глазах умерло уже очень много таких же, как и они, женщин, и они ничем не могли им помочь.

Смерть здесь была разной. Некоторые из женщин обессилен – но падали наземь, и их добивали ногами самые безжалостные из капо; другие, дойдя до полного истощения, умирали от сердечной недостаточности. Некоторые женщины попросту исчезали. Как правило, это были самые изнуренные, уже не способные работать, и каждое утро таких доходяг выискивали среди заключенных и куда-то уводили. После этого их больше уже никто никогда не видел, и никто не знал, что с ними произошло.

Оставшиеся в живых женщины, прикладывая сверхчеловеческие усилия, старались заботиться о детях умерших женщин как о своих собственных, пока эти дети не подрастали и их не переводили в другое отделение лагеря или вообще в другой лагерь.

Автомобили медленно въехали на центральную площадку лагеря. Из них поспешно выбрались несколько человек в гражданской одежде, которые тут же начали с любопытством рассматривать все вокруг. Маутхаузен считался одним из лучших концентрационных лагерей рейха и мог служить примером для других концлагерей.

Георг и Альфред вначале поприветствовали друг друга, вскинув руку и произнеся «Хайль Гитлер!», а затем крепко обнялись. Все еще не разнимая объятий, они услышали радостный возглас Генриха:

– Франц! Боже мой, ты приехал!

– Франц! – Альфред тут же бросился обниматься еще с одним своим другом.

Четверо молодых людей шумно выражали радость по поводу долгожданной встречи, не стесняясь и не обращая внимания на укоризненные взгляды начальника концлагеря Маутхаузен Франца Цириса и других высоких чинов СС. Они держались очень самоуверенно, так как понимали, что находятся под покровительством высокопоставленных лиц государства, а следовательно им все сойдет с рук.

На фабриках отца Альфреда изготавливалась большая часть военной формы, необходимой для солдат рейха. Отец Франца перейдя из адвокатуры в дипломатический корпус, сумел стать заметной фигурой и теперь работал под началом самого Гитлера. Именно ему удалось добиться согласия многих стран принять участие в Олимпийских играх, проводимых в Берлине Благодаря этому он заслужил большой авторитет в окружении фюрера. Отец Генриха был одним из адвокатов, посвятивших свой талант созданию юридической системы новой Германии. Отец Георга, будучи врачом, пользовался доверием самых высоких чинов СС.

Женщины молча разглядывали четырех молодых офицеров, явно выделявшихся из всех присутствующих. Некоторые из женщин дрожали от страха и судорожно сжимали ручонки своих детей, которых их заставили взять с собой на центральную площадку лагеря.

Их изможденные дети едва стояли на ногах, однако послушно делали все, что им говорили матери, потому что знали, какой может начаться кошмар, если они не выполнят требования людей, одетых в черное.

Четыре молодых офицера, самодовольно улыбаясь, подошли ближе, чтобы лучше разглядеть заключенных. При виде этих женщин, уже превратившихся в ходячие скелеты, на лицах молодых людей появилось выражение презрения и брезгливости.

– Жалкое зрелище! – произнес Франц.

– Да ладно, дружище, вот увидишь: это будет интересное развлечение! Сегодняшний день тебе запомнится! – заверил его Генрих.

– Ну что ж, мы для того сюда и приехали, чтобы поразвлечься. Посмотрим, что вы для нас приготовили, – сказал Георг.

– Это будет незабываемый день, – пообещал Альфред.

Затем Альфред Танненберг подал сигнал капо, и те стали привязывать мешки с камнями к спинам женщин.

Танненберг повторил еще раз:

– Сейчас мы развлечемся, и этого вы не забудете никогда.

Женщины, услышав, о чем говорят офицеры СС, сжались от страха, и на их лицах появилось выражение еще большего отчаяния, чем раньше.

– Незабываемый день, – снова прошептал офицер СС и улыбнулся.

33

Клара смотрела на спящего дедушку. Старик время от времени открывал глаза и улыбался каким-то воображаемым людям, которых он видел как наяву. Клара очень устала, однако улучшение состояния ее дедушки вселяло в нее надежду. Она уже не верила, что Альфред Танненберг сможет стать таким, как раньше, однако он, по крайней мере, все еще был жив, а при сложившихся обстоятельствах это даже превосходило ожидания Клары. Она решила сходить на раскопки, чтобы поговорить с Айедом Сахади, а затем собиралась пригласить на ужин Пико, Фабиана и Марту. А еще она решила пригласить на ужин Джиана Марию и Салама Наджеба. Врач за последнее время явно переутомился, и ему не помешало бы немного развлечься.

Клара велела Алии и охранникам перенести дедушку внутрь полевого госпиталя и уложить его в постель. Танненберг попытался сопротивляться, но обе женщины проявили настойчивость, так как старику необходимо было отдохнуть.

Поменяв сосуд на капельнице и дав Танненбергу таблетку, заранее приготовленную доктором Наджебом, Алия села рядом со своим пациентом, твердо намереваясь не спускать с него глаз – как ей и приказала Клара.

Перед тем как пойти на устраиваемый Кларой ужин, Салам Наджеб заглянул в полевой госпиталь. Танненберг вел себя беспокойно и выкрикивал приказы на каком-то непонятном языке. Когда Наджеб приблизился к старику, чтобы сделать ему успокаивающий укол, в глазах Танненберга вдруг отразился ужас, и он попытался оттолкнуть врача той рукой, которая еще хоть как-то могла двигаться. Алии и одному из охранников пришлось крепко удерживать старика, чтобы Наджеб смог сделать ему укол. Никто из них не понимал, что бормочет Танненберг, однако они догадывались, что он осыпает их ругательствами. Затем он заснул, но сон его был неспокойным.

– Не отходи от него, Алия, и если заметишь какие-нибудь тревожные симптомы, немедленно позови меня.

– Хорошо, доктор.

Медсестра села рядом с кроватью Танненберга и достала книгу, чтобы за чтением как-то скоротать время. Ей было слышно что снаружи постепенно нарастал шум: обитатели лагеря собирались на ужин. Алия тихонько вздохнула. Ее для того и наняли, чтобы она ухаживала за этим стариком, когда все вокруг отдыхают. Она решила попытаться не думать о происходящем за стенами полевого госпиталя и углубилась в чтение. Она выключила все лампы, кроме одной, которая освещала страницы лежавшей у нее на коленях книги.

Увлекшись чтением, она ничего вокруг себя не слышала и поэтому не успела вовремя заметить фигуру неизвестно откуда взявшегося человека, который бросился к ней из темноты и зажал ей рот. Последнее, что она почувствовала, – это прикосновение холодного стального лезвия, перерезавшего ей горло. Она не успела ни вскрикнуть, ни даже пошевелиться. Алия умерла, так и не узнав, кто ее убил.

Лайон Дойль мысленно сказал себе, что ему, конечно, не хотелось убивать Алию. Но у него не было другого выхода: он не мог допустить, чтобы остались живые свидетели того, что он собирался сейчас сделать.

Он быстро подошел к кровати, на которой глубоким, но беспокойным сном спал Альфред Танненберг. Старику явно снились кошмары. Дойль, не теряя ни секунды, перерезал ему горло тем же ножом, которым убил медсестру, а затем, чтобы старик уж наверняка не выжил, вспорол ему живот, резанув ножом снизу вверх.

Танненберг не издал ни звука, и Лайон Дойль вышел из полевого госпиталя, не произведя ни малейшего шума и так же быстро, как и вошел. Этим вечером его наверняка никто не должен был хватиться: Пико, Фабиан и Марта общались с Кларой, а остальные участники экспедиции заканчивали упаковывать вещи, потому что завтра за ними должны были прилететь вертолеты, чтобы переправить их в Багдад. Лайон тоже собирался уехать, потому что не смог придумать ни одной вразумительной причины для того, чтобы остаться. Лайон мысленно ругал себя за то, что не убил Танненберга раньше. Он слишком долго тянул время, каждый раз убеждая себя, что еще не наступил подходящий момент для выполнения порученного ему задания. Это, конечно, было правдой, но правдой было также и то, что ему нравилось находиться в этом лагере, нравилось быть одним из участников бригады Пико. Ему даже было жаль, что он совсем не тот, за кого себя выдает. Правда, он сильно скучал по Мэрией и считал, что и ей здесь очень понравилось бы.

Лайон прошмыгнул по темным закоулкам лагеря и, затаившись, стал ждать, когда обнаружат трупы. Он сидел и курил, курил, курил, дожидаясь сигнала тревоги.

Когда закончился ужин, Клара решила пойти вместе с доктором Наджебом в полевой госпиталь, чтобы посмотреть, как себя чувствует дедушка.

Они молча шли рядом. Ужин вполне удался, потому что, даже не сговариваясь, все присутствующие решили, что лучше вообще не говорить о тех трагических событиях, которые произошли здесь в последнее время.

Фабиан за ужином развлекал компанию тем, что рассказывал множество анекдотических случаев из своей многолетней преподавательской практики.

Охранники, стоявшие у входа в полевой госпиталь, пожелали Кларе спокойной ночи.

Клара зашла внутрь госпиталя раньше Наджеба, и вдруг на весь лагерь раздался ее крик – нет, даже не крик, а пронзительный и протяжный вопль, длившийся, казалось, бесконечно долго.

Алия лежала на полу в луже крови. Альфред Танненберг был белым как мел, а его руки судорожно вцепились в простыни, пропитанные кровью.

Наджеб попытался вывести Клару из комнаты, но она, не переставая кричать, не подпускала его к себе. Увидев вбежавших в комнату охранников, она набросилась на них и стала бить их кулаками и ногами, осыпая грубыми ругательствами.

Затем Клара – совершенно неожиданно для доктора Наджеба – выхватила пистолету одного из вбежавших в комнату вооруженных мужчин и, выкрикивая ругательства, начала, не целясь, стрелять, попав при этом в двух охранников.

– Свиньи! Безмозглые свиньи! Я убью вас всех! Свиньи!

Крики Клары, звучавшие в ночной тишине, напоминали вопли раненого зверя и наводили ужас на всех, кто их слышал. Пико, Фабиан и Марта бегом бросились к полевому госпиталю а вслед за ними туда прибежали Джиан Мария и другие участники археологической экспедиции, в том числе Лайон Дойль и Анте Пласкич. Однако раньше всех в госпиталь ворвался Айед Сахади. Он сумел отнять у Клары пистолет и скрутить ее так, что она не могла даже пошевелиться.

Чуть позже Джиан Мария вывел Клару из госпиталя – после того как доктор Наджеб сделал ей укол сильного успокаивающего средства.

I Это была долгая ночь. Постоянно раздавались какие-то крики и ругательства, да и вообще лагерь охватило смятение. Никто не мог вспомнить ничего подозрительного, и ни один из уберегшихся от выстрелов Клары охранников не мог толком рассказать, что произошло, потому что охранники тоже ничего подозрительного не видели и не слышали. Варварские методы допроса, примененные Айедом Сахади и командиром находящегося в Сафране воинского подразделения, тоже не помогли добиться никаких признаний. Допрашиваемые твердили только одно: «Я ничего не знаю».

– Убийца находится среди нас, – заявил Пико.

– Да, – мрачно подтвердила Марта. – Наверняка тот, кто убил господина Танненберга и Алию, – тот же самый человек, который убил Самиру и двоих охранников и чуть было не убил Фатиму.

Лайон Дойль слушал эти рассуждения с таким же обескураженным видом, как и остальные участники экспедиции, хотя и чувствовал на своей спине холодный взгляд Анте Пласкича.

– Мне очень хочется отсюда уехать, – сказал Фабиан.

– Мне тоже, Фабиан, мне тоже, – вторил своему другу Пико. – К счастью, нам осталось находиться здесь меньше суток. Завтра мы отсюда улетим, и ни за что в мире я не задержусь в этом месте ни на одну минуту.

Клара никак не реагировала на эти разговоры. Она даже не смогла на следующий день проводить археологов: доктор Наджеб ввел ей большую дозу успокаивающего средства, и она пребывала в отрешенном состоянии, с трудом понимая, что происходит вокруг нее. Фатима, несмотря на все еще плохое самочувствие, пыталась что-нибудь предпринять.

Все иностранцы, участвующие в археологической экспедиции, разошлись по своим жилищам, – все, кроме Джиана Марии.

Лайон Дойль понимал, что ему необходимо убить и Клару, однако попытаться это сделать в столь сложной обстановке было бы равносильно самоубийству.

Он мысленно ругал себя за то, что не выполнил порученную ему работу намного раньше, хотя и пытался успокоить себя рассуждениями о чрезмерной сложности этого заказа, выполнить который было очень трудно, почти невозможно. Убить находившегося под защитой Саддама человека и его внучку, которых охраняли круглые сутки, – дело нешуточное. Поэтому Лайон начинал подумывать о том, что совершенное им убийство Танненберга – это уже большой успех, и он теперь должен получить не только остаток оговоренной суммы, но и поздравления. Впрочем, возглавлявший агентство «Глоубал Груп» Том Мартин был не из тех людей, кто станет радостно хлопать Лайона по плечу, признавая его заслуги, – Мартин считал само собой разумеющимся, что нанятые им люди должны выполнить свою работу. Тем не менее Лайон справился уже как минимум с половиной сделанного ему заказа, и эта половина казалась ему более важной. Он и представить себе не мог, что такого могла натворить Клара, чтобы кто-то вдруг захотел ее убить. Впрочем, это была не его проблема, и ему не следовало пытаться разобраться в мотивах поступков других людей. Он был профессиональным убийцей, и убивать было его работой.

Однако Лайон Дойль хорошо знал себя и поэтому осознавал, что время, проведенное в Ираке, оставило в его душе неизгладимый след.

Айед Сахади приказал шестерым охранникам дежурить у входа в комнату Клары, а еще нескольким – патрулировать вокруг ее дома, не оставляя без внимания ни пяди земли. Полковник уже позвонил Айеду и объявил о своем приезде, а также сообщил о том, какое негодование вызвало в окружении Саддама известие об убийстве Альфреда Танненберга. От Полковника требовали голову виновника трагедии, и у него было твердое намерение эту голову найти.

Джиан Мария молился в тишине, прося Бога принять души Танненберга и несчастной Алии, которая, как и ее предшественница Самира, погибла только потому, что ей довелось ухаживать за больным стариком в последние дни его жизни. Джиан Мария знал, что убийца попытается прикончить и Клару, и чувствовал, что не простит себе, если ему не удастся предотвратить это преступление.

Он попросил Фатиму разрешить ему находиться в доме рядом с Кларой, однако служанка не согласилась на это, да и Айед Сахади его не поддержал, потому что Айеду казалось абсурдным то обстоятельство, что священник пытается выступить в роли охранника.

Полковник все не появлялся, но когда он все-таки прилетел, уже вечером, это привело в смятение и военных, и жителей деревни. На этот раз он прибыл в Сафран в сопровождении многочисленной команды, прихватив и человекдесять своих лучших людей – следователей, набравшихся опыта в борьбе с самыми злостными противниками режима Саддама и использующих такие методы допроса, которые заставляли заговорить даже камни.

Ахмед Хусейни организовал все таким образом, что бригаде археологов предстояло провести два дня в Багдаде, и лишь затем их должны были перевезти на границу с Иорданией. Оттуда их планировалось доставить в Амман, а затем каждый мог отправиться в свой город: Ив Пико – в Париж, Марта Гомес и Фабиан Тудела – в Мадрид, остальные археологи – в Берлин, Лондон, Рим…

Им всем становилось все страшнее находиться в этой стране, казавшейся теперь западней, и поэтому они хотели уехать из Ирака как можно быстрее. Однако Ахмед попросил их набраться терпения потому что получить в свое распоряжение вертолеты в нынешней ситуации ему было не так-то просто, а отправляться сейчас к иорданской границе на автомобилях он не советовал, потому что это было слишком рискованно.

В вестибюле отеля «Палестина» археологи встретили нескольких журналистов – из тех, что приезжали к ним в Сафран. Они тут же заявили, что война наверняка начнется уже через несколько дней, – по крайней мере, такую информацию они получили из своих редакций. Кое-кто из журналистов собирался вернуться домой еще до того, как начнутся боевые действия, однако большинство из них решили остаться и сейчас активно готовились к началу войны, запасаясь на всякий случай съестными припасами и бутилированной питьевой водой.

Лайон Дойль отправил в агентство «Фотомунди» факс с кратким и ясным сообщением: «Возвращаюсь завтра. Везу материал в достаточном, но не полном объеме. В последние дни работать было очень трудно. Но самое важное уже сделано».

В этот вечер Ив Пико и археологи из его бригады ужинали вместе с Мирандой и другими журналистами.

– А почему бы тебе не уехать отсюда? – спросил Ив Миранду.

– Я была бы не я, если бы сейчас покинула Ирак. Не для того я маялась здесь все это время, чтобы, когда дойдет до дела, взять и сбежать отсюда.

– Я приглашаю тебя провести несколько дней со мной в Париже. По правде говоря, я хотел бы, чтобы ты провела со мной столько времени, сколько сама захочешь.

Миранда посмотрела на Ива и понимающе улыбнулась. Ей нравился этот археолог, впрочем, и она нравилась ему, однако они оба осознавали, что их жизненные пути идут параллельно один другому и никогда не пересекутся. А если это и произойдет то, скорее всего, лишь во вред им обоим.

– Оставь все, как есть, Ив.

– Но почему? Ты мне говорила, что ты одна.

– Да, я одна.

– Тогда, может быть…

– Нет, не может быть. Ты замечательный человек, а потому мне не хотелось бы, чтобы это было приключением на одну ночь.

– Но я вовсе не предлагаю тебе приключение на одну ночь, – запротестовал Ив.

– Я знаю, однако, учитывая, как складывается моя жизнь. Да и твоя, я сомневаюсь, что мы сможем дать, друг другу нечто большее.

– Пожалуйста, Миранда, дай себе шанс, а заодно дай шанс и мне!

– Когда я вернусь с этой чертовой войны, которая уже вот-вот начнется, то приеду навестить тебя в Париж или туда, где ты будешь находиться, и тогда мы в спокойной обстановке, трезво оценивая ситуацию, посмеемся над тем, о чем мы тут сейчас говорили, выпьем по стаканчику и расстанемся друзьями или… В общем, посмотрим.

Ив решил не настаивать. Тем не менее, зная, что Миранда остается в Багдаде, он испытывал сильное беспокойство из-за того, что здесь она наверняка будет подвергаться опасности.

Ахмед Хусейни, тоже присутствовавший на этом ужине, лихорадочно поглощал виски – один стакан за другим. Фабиан всячески пытался успокоить Ахмеда, в котором было уже весьма трудно узнать того человека, каким он был раньше.

Самоуверенный и элегантный директор Департамента археологических раскопок Министерства культуры Ирака превратился в неряшливо одетого человека с большими темными кругами под глазами и с тоской во взгляде. Он все время с беспокойством оглядывался по сторонам, как будто опасался за свою жизнь.

– Вы поедете в Сафран? – поинтересовалась Марта Гомес.

– Не знаю. Доктор Наджеб не позволил мне поговорить с Кларой. Надеюсь, что я смогу это сделать завтра. Я поступлю так, как она захочет, и поеду в Сафран, если там от меня может быть какая-то польза.

– Но ведь она ваша супруга! – воскликнула Марта. – Неужели вы оставите ее в такой ситуации одну?

– Не знаю, госпожа Гомес, не знаю… Я… В общем, все то, что произошло, – просто ужасно. А теперь еще эта война… Кто знает как будут развиваться события… Но, как бы то ни было, Кларе все равно придется возвратиться в Багдад. Вряд ли она сможет долго оставаться там одна.

Фабиан жестом показал Марте, чтобы она больше не развивала эту тему, и перевел разговор на предстоящую археологическую выставку.

– Мы вам очень признательны за то, что вам удалось убедить иракские власти разрешить нам провести выставку предметов, которые мы нашли в Сафране.

– Да, и профессор Пико уже подписал необходимые бумаги, – кивнул Ахмед.

– А когда к нам присоединитесь вы сами? – спросил Фабиан.

– Я? Не знаю. Все зависит от Клары. Я уехал бы отсюда хоть завтра, если бы мог. Однако покинуть Ирак не так-то просто, и теперь, когда Танненберга уже нет в живых, мне не позволят отсюда уехать…

Раздавшийся звонок мобильного телефона Ахмеда прервал разговор. Хусейни поднялся и отошел в сторону, чтобы спокойно поговорить и чтобы в воцарившейся тишине никто не слышал, как на другом конце телефонной линии чей-то повелительный голос дает ему указания.

Ахмед послушно соглашался с этими указаниями, но виду него становился все более и более обескураженным.

– Кто это вам звонил? – спросила Марта, не задумываясь, тактичен ли ее вопрос.

– Это… это был Полковник. Вы его не знаете. Это очень важная персона…

– Полковник? Да нет же, мы его знаем. Он приезжал в Сафран с бригадой следователей после того, как были найдены трупы Самиры и двух охранников, – вспомнил Фабиан.

– Это, похоже, ужасный человек, – прошептала Марта.

– Завтра рано утром я вылетаю в Сафран вместе с группой высокопоставленных лиц Ирака, чтобы участвовать в похоронах Танненберга. Во Дворце хотят, чтобы его похоронили со всеми возможными почестями. Мне приказали тоже туда отправиться, чтобы быть рядом с Кларой и убедить ее, что ей пора вернуться в Багдад.

– Это вполне разумно, – обрадованно закивал Лайон Дойль.

– А как же мы? – с беспокойством спросил Пико.

– Вы вылетите отсюда на вертолетах послезавтра рано утром» так что никаких изменений в том, что касается вашего отъезда, нет. Карим – он мой помощник и, кстати, племянник Полковника – позаботится о том, чтобы у вас не возникло никаких проблем. Если я не успею вернуться ко времени вашего отъезда, то он и отвезет вас на аэродром. Однако я надеюсь, что вернусь уже завтра и, возможно, вместе с Кларой.

Ахмед подумал, что ужин пора заканчивать. Ему больше не хотелось здесь оставаться, да и обильные возлияния уже начинали сказываться: голова у него шла кругом, к горлу подступала тошнота, а глаза воспалились. Ахмед понимал: самое лучшее что он может сейчас сделать, – это пойти и лечь спать, если ему конечно, удастся заснуть.

Пико тоже чувствовал себя уставшим, но ему не хотелось идти спать, а потому он предложил присутствующим пойти и опрокинуть еще по стаканчику в баре, и почти все они согласились – один лишь Анте Пласкич попрощался с остальными и отправился спать.

– Он очень странный человек, – заявила Миранда, глядя, как Анте пересекает холл и направляется к лифтам, чтобы подняться в свой номер.

– Да, это верно, – согласился Пико.

– Но он ведь не делал ничего подозрительного, – вступилась за хорвата Марта.

– Ты права, однако все эти месяцы он держался от нас на расстоянии и даже не пытался расположить нас к себе, – сказал Пико.

– Но он добросовестно работал и показал себя образованным человеком. Он делал все, о чем мы его просили… Мне кажется, несправедливо упрекать его за то, что он не пытался быть приветливым, тем более что он чувствовал, как к нему относятся в бригаде, – возразила Марта.

– Ладно, это все не так уж важно, – сказал Пико. – Как бы то ни было, человек он действительно странный.

Они еще долго сидели в баре и разговаривали о войне, которая, как они были уверены, должна была начаться уже совсем скоро. Никто из них не знал, когда именно это произойдет – через несколько дней или через месяц, – однако они ничуть не сомневались в том, что Буш нападет на Ирак.

Три вертолета приземлились на желтоватой земле неподалеку от опустевшего лагеря археологов.

Клара, стоя рядом с Полковником, с безучастным видом смотрела, как из вертолетов выходят первые лица Ирака: несколько генералов, два министра и даже родственники Саддама Хусейна.

Каждый из них пожал Кларе руку и выразил ей свои соболезнования, говоря при этом, что Ирак потерял одного из своих лучших друзей и союзников. Клара почти не слушала хвалебные речи: ей было трудно понять, о чем они говорят. Она была не в состоянии ощущать что-либо, кроме той огромной боли, которая терзала ее с такой силой, что Клара с трудом могла дышать.

У нее перед глазами по-прежнему стояла ужасная картина: ее дедушка, лежащий с перерезанным горлом и вспоротым животом. Тот, кто его убил, очевидно, желал не только лишить его жизни, но и изуродовать его тело, словно пытаясь отомстить ему за какую-то обиду.

До смерти дедушки Клара никогда не чувствовала себя такой одинокой – даже тогда, когда ее родители погибли в жуткой и очень странной катастрофе. Она была уже не в силах выносить боль, причиняемую ей осознанием того, что ее дедушка мертв. На нее не действовали ни слова утешения, которые ей говорили прилетевшие на вертолетах люди, ни даже абсолютно искреннее сострадание Фатимы, попытавшейся, как в те времена, когда Клара была еще маленькой девочкой, крепко обнять ее и ласковыми словами вернуть ей утраченный душевный покой.

Ахмед подошел к Кларе и осторожно поцеловал ее в щеку, а затем, взяв ее за руку, увлек за собой в сторону ее дома.

Клара не сопротивлялась. Она словно бы не замечала присутствия Ахмеда, хотя Фатима и сообщила ей о его приезде и попросила Клару позволить ее мужу находиться рядом с ней – по крайней мере, чтобы соблюсти приличия в этот скорбный час.

Когда гости вошли в дом, Фатима подала им чай и сладости чтобы они могли перекусить и немного отдохнуть, пока будет формироваться похоронная процессия к тому месту, где предстояло предать земле тело Альфреда Танненберга.

Сначала Клара хотела попросить Полковника переправить ее на вертолете вместе с гробом дедушки в Каир, где она и намеревалась его похоронить. Однако затем ей пришло в голову, что Дедушке теперь абсолютно все равно, где его похоронят: она за свою жизнь изучила его достаточно хорошо и знала, что он никогда не испытывал особой привязанности к какой-либо стране или к какому-то определенному городу. Клара, напротив, придавала большое значение символическим ритуалам и знакам поэтому решила похоронить дедушку возле развалин храма, где они с таким рвением искали глиняные таблички, найти которые ее дедушка мечтал всю свою жизнь.

Клара не осталась вместе с гостями, а закрылась в комнате в которой стоял гроб дедушки.

Фатима к тому времени уже обмыла и подготовила к погребению тело Альфреда Танненберга, которому верно служила несколько десятков лет. Она обращалась с мертвым Танненбергом с таким уважением и почтением, как будто ее бывший хозяин был все еще жив.

Клара взяла в руки безвольную холодную руку дедушки и не сдержавшись, горько заплакала.

– Дедушка… дедушка… Почему с тобой так поступили? Почему? Господи, помоги мне разыскать этого убийцу! Дедушка, не оставляй меня… Пожалуйста, не оставляй меня…

В дверь осторожно постучали: это пришла Фатима. Войдя в комнату, она сказала Кларе, что уже пора выносить гроб.

Клара разрыдалась еще сильнее и, вскрикнув, в отчаянии обхватила руками безжизненное тело старика.

Фатима при помощи Ахмеда оттащила Клару от тела Танненберга, а Полковник и другие мужчины закрыли гроб крышкой и вынесли его из дома, чтобы установить на автомобиль, который должен был отвезти его за несколько сот метров к тому месту, где в желтой земле уже была вырыта могила. В этой земле Танненбергу предстояло обрести вечный покой.

Доктор Наджеб подошел к Кларе и предложил ей успокоительный препарат, но она отказалась: ей необходимо было побыстрее выйти из шокового состояния, в котором она находилась уже два дня – с того самого момента, как увидела своего дедушку мертвым. Да, ей просто необходимо было прийти в себя, чтобы не сломаться от нестерпимой боли, которая терзала ее душу.

В Ираке в марте по утрам холодно, и это утро не было исключением. Все взрослые жители Сафрана, солдаты, представители власти из ближайших деревень и городков столпились вокруг того места, где была вырыта могила для Альфреда Танненберга.

Местные жители с любопытством разглядывали генералов и министров, приехавших из Багдада, а кто-то даже прошептал, что, наверное, в самый последний момент сюда может прибыть и сам Саддам Хусейн.

Не было проведено никакого религиозного обряда – ни христианского, ни мусульманского, – да и прощальных речей тоже никто не произносил. Клара заранее настойчиво попросила, чтобы церемония прошла без помпезности. Достаточно было скорби тех, кто его любил. Правда, Клара понимала, что из всех, кто здесь собрался, его любили только она и Фатима.

Мужчины стали опускать гроб в могилу. Когда он лег на сухой песок на ее дне, прозрачный утренний воздух содрогнулся от отчаянного крика Клары. Ахмед силой попытался ее удержать, но она вырвалась и хотела броситься к яме, хотя гроб уже начали засыпать землей, однако Полковник сумел перехватить ее и держал железной хваткой за руку, а затем оттащил назад. Клара, не стесняясь окружающих, кричала и плакала, пока ее не увели после того, как могилу полностью засыпали землей.

На обратном пути все молчали.

Полковник вошел в комнату, раньше служившую Альфреду Танненбергу рабочим кабинетом, чтобы там поговорить с Кларой и Ахмедом.

– Ты сейчас в состоянии разговаривать? – сочувственно спросил Полковнику Клары.

– Да… – ответила Клара, вытирая слезы, все еще затуманивавшие ее взор.

– Тогда выслушай меня и отнесись ко мне при этом как к своему отцу, хотя его у тебя, можно сказать, не было, ведь его заменил тебе дедушка, который был для тебя буквально всем. Ахмед сказал мне, что ты в курсе деловых операций господина Танненберга. Если это действительно так, ты, очевидно, понимаешь, что мы не можем отменить операцию, которая уже началась. Твой муж возьмет все на себя, а ты отсюда уедешь. Думаю, что чем раньше ты покинешь Ирак, тем лучше. Мне кажется, тебе следует поехать в Каир – там ведь у вас есть дом. В Каире ты пробудешь, не подвергаясь опасности, до тех пор, пока здесь все не закончится. Затем ты сможешь заняться выставкой, которую будет готовить профессор Пико. Не знаю, что произойдет в ближайший месяц и останемся ли мы живы. Надеюсь, что останемся, а также надеюсь, что Пико сдержит свое слово и сделает тебя своим партнером по проведению выставки.

– Я не хочу уезжать, – пробормотала Клара.

– Война, девочка моя, вот-вот начнется, а потому тебе нет смысла оставаться здесь – если ты, конечно, не хочешь умереть. Я бы тебе не советовал здесь находиться, тем более что твой дедушка, конечно же, не хотел бы, чтобы тебя убили.

– Я хочу остаться здесь еще на несколько дней.

– Хорошо, оставайся, но помни, что тебе необходимо покинуть Ирак до двадцатого марта. Как бы то ни было, я не смогу оставить здесь много солдат, да и вообще мужчин, включая жителей этой деревни. Их скоро призовут выполнить свой долг перед родиной.

– Клара, возвращайся со мной в Багдад, – попросил Ахмед.

– Я останусь еще на несколько дней… Хочу побыть здесь, мне это необходимо. Я вернусь семнадцатого или восемнадцатого…

– Но если ты задержишься, я уже не смогу вытащить тебя из Ирака, – предупредил Полковник.

Когда вертолеты улетели, Клара почувствовала облегчение. Прилетавшие из Багдада почтить память дедушки провели в Сафране всего лишь каких-то пять часов, а Клара уже чувствовала настоятельную необходимость побыть одной, ни с кем не разговаривая и никого не слушая. Ей нужно было морально подготовиться к тому, что теперь ей придется жить уже без дедушки и все решать самой.

Джиан Мария держался от нее на почтительном расстоянии во время похорон и пока здесь находились представители правительства Саддама. Священнику удалось несколько минут поговорить с Ахмедом, и он заверил мужа Клары, что позаботится о ней и постарается уговорить ее вернуться в Багдад как можно раньше.

Ахмед попросил Джиана Марию заблаговременно позвонить ему, чтобы он мог прислать за ними какой-нибудь транспорт, который отвезет их в Багдад или же сразу к границе с Иорданией.

Командир воинского подразделения приказал солдатам начать сворачивать лагерь: пришел приказ возвращаться на место постоянной дислокации.

Староста деревни в нерешительности бродил неподалеку от дома Клары: ему хотелось спросить у нее, должны ли его люди продолжать работать в зоне раскопок или же им следует вернуться к своим обычным занятиям. Некоторым из них уже пришли повестки о призыве в армию.

Клара позвала к себе старосту деревни и поговорила с ним в присутствии Фатимы, Айеда Сахади и доктора Наджеба – людей, которым Полковник поручил о ней заботиться.

К удивлению Фатимы и Наджеба, Клара заявила старосте, что археологические раскопки будут продолжаться еще несколько дней и что она намерена привлечь к этим работам столько мужчин, сколько возможно на данный момент. А еще Клара пообещала удвоить им плату, если они будут работать круглые сутки.

Когда староста деревни ушел, Сахади озабоченно поинтересовался у Клары, не лучше было бы прекратить раскопки.

– Мы пробудем здесь еще несколько дней, может, дней десять, и все это время мы будем напряженно работать, – ответила Клара. – Может, нам все-таки удастся найти то, что я ищу.

Присутствующие, учитывая душевное состояние Клары, не решились с ней спорить. Айед заверил ее, что все будут работать в поте лица, однако предупредил, что теперь у них в распоряжении намного меньше рабочих, чем раньше, потому что, как ей уже сообщил староста деревни, многих мужчин призвали в армию. Однако на Клару эта информация не произвела ни малейшего впечатления: для нее, похоже, было вполне достаточно итого, что продолжать раскопки сможет как минимум она сама.

Лайон Дойль никак не мог уснуть: у него не выходило из головы, что ему, скорее всего, придется остаться в Багдаде.

После возвращения из Сафрана Ахмед рассказал ему, что Полковник уговаривал Клару вернуться в Багдад, однако она настояла на том, что останется в Сафране еще на несколько дней, после чего все-таки приедет в Багдад. И вот теперь Лайон напряженно размышлял над тем, стоит ли ему попытаться убить ее в этом находящемся уже практически на военном положении городе или же лучше подождать, когда она встретится с Пико в какой-нибудь европейской столице, где убить ее будет намного проще. Пробраться в Ирак было нетрудно – трудно будет отсюда выбраться, если все-таки начнется эта чертова война. Поэтому Лайон сейчас находился перед выбором: либо он уедет отсюда вместе с археологами, либо останется в Багдаде и тогда не будет толком знать, как и когда сможет отсюда выбраться, а главное, сможет ли он полностью выполнить сделанный ему заказ.

Чтобы остаться в Багдаде, ему требовался какой-нибудь предлог. Впрочем, как ему казалось, придумать такой предлог не составляло труда: достаточно было просто заявить, что он останется здесь, чтобы сделать еще больше интересных снимков – тем более что война, как утверждали журналисты, начнется уже в ближайшее время. Лайон решил позвонить в Лондон директору агентства «Фотомунди» и рассказать ему обо всем, что произошло в последние дни. Он уже отправил ему факс, который наверняка сразу же попал в руки Тому Мартину, однако лучше было все-таки продублировать сообщение по телефону, чтобы не оставалось никаких сомнений в том, что Альфред Танненберг мертв. Более того, Лайон хотел снять с себя бремя ответственности, попросив у Тома Мартина четкие инструкции. Пусть он сам решает, оставаться Лайону в Ираке или же вернуться в Европу.

А вот кто твердо решил пока остаться в Ираке, так это Анте Пласкич. Хорват внимательно слушал, о чем говорили и спорили во время общего ужина, и поэтому уже знал, что Клара скоро вернется в Багдад. Ему предстояло разузнать, привезла ли кое-что с собой эта женщина, а именно – эти чертовы глиняные таблички, которые археологи искали несколько месяцев. Если она действительно привезет с собой эти таблички, он должен будет отнять их у нее и затем вывезти их из Ирака. Хорват был твердо намерен выполнить это задание, потому что ему обещали очень щедрое вознаграждение.

Пласкич частенько задумывался над тем, кто же убил Танненберга, и каждый раз он склонялся к мысли, что старика и медсестру, скорее всего, убил этот фотограф, Лайон Дойль. Впрочем, он подозревал и бригадира рабочих Айеда Сахади. Иногда ему даже казалось, что это сделал именно Сахади, которого вполне могли подкупить, чтобы свести счеты с таким могущественным человеком, каким был Альфред Танненберг.

Хорват сомневался, что Кларе удастся найти столь необходимые его хозяевам глиняные таблички, однако он должен был знать это наверняка, а потому решил остаться в Ираке. Он может сказать Пико, что случайно повстречал здесь своих старых друзей и поэтому уедет несколькими днями позже. Пласкичу было все равно, поверит ему Пико или нет.

34

Том Мартин прочел факс, присланный ему директором агентства «Фотомунди» еще утром. Он не мог прочесть его раньше, так как только что приехал из Парижа, где весь день только то и делал, что встречался со своими коллегами из таких же, как у него, агентств. Секретарша заранее сообщила ему, что пришел факс, а потому Мартин сразу же направился к себe в кабинет. Он решил немедленно позвонить директору агентства «Фотомунди».

Тот крепко спал, когда затрезвонил телефон.

– Алло!

– Привет, это я.

– Кто это «я»? А-а, извините, я еще толком не проснулся. Который час?

– Два часа ночи.

– Вы начинаете работать так рано? – мрачно спросил ли. ректор фотоагентства.

– И даже еще раньше, намного раньше. По правде говоря мы работаем круглые сутки. Скажите, вы получали еще какое-нибудь сообщение от своего сотрудника в Багдаде?

– Нет.

– И по телефону он вам не звонил?

– Нет.

– Ну что ж, тогда вставайте и отправляйтесь в свой кабинет. Я уверен, что он вам скоро позвонит.

– Да, но в столь ранний час… – начал было директор агентства.

– Не теряйте времени – ни своего, ни моего – и сделайте то, что я вам сказал. Я жду новостей и знаю, что мы получим их этой ночью.

Директор агентства «Фотомунди» что-то буркнул себе поднос, но все-таки согласился выполнить требование Тома Мартина. Он не мог ему отказать, потому что Мартин входил в число его постоянных клиентов, причем самых лучших. Следовательно, если Мартин просил его подняться в два часа ночи с кровати и отправиться к себе в агентство, то ему ничего не оставалось делать, кроме как подняться и отправиться.

Впрочем, Лайону Дойлю был известен номер его мобильного телефона, поэтому «фотограф» мог связаться с ним в любой момент – даже когда он безмятежно дрыхнул в собственной постели. Но, как бы то ни было, директор агентства встал с кровати и пошел принимать душ, чтобы окончательно прогнать сон. Затем он, конечно же, намеревался поехать к себе на работу, чтобы дожидаться там звонка от этого чертова Лайона Дойля.

Он уже завязывал галстук, когда зазвонил его мобильный телефон. Он сразу узнал голос Дойля и тут же включил запись разговора, чтобы потом передать ее Тому Мартину.

– Рад вас приветствовать. Вы получили факс?

– Да, получил. Как у вас дела?

– Я удивился, не дождавшись от вас звонка, и горю желанием вернуться домой, особенно после событий, произошедших в последние дни. Вы и представить себе не можете, что тут творится! Кто-то убил дедушку Клары Танненберг – той самой женщины-археолога, которая финансировала археологические раскопки вместе с профессором Пико. Ее дедушка был уже очень болен, и никто не может объяснить, каким образом его ухитрились убить – его ведь охраняли круглые сутки. Так или иначе, кто-то обхитрил его охранников и перерезал ему горло, а заодно тем же способом прикончил и ухаживавшую за ним медсестру. Вот и представьте, какая тут теперь сложилась ситуация. К счастью, мы уже находимся в Багдаде и готовимся сегодня же покинуть Ирак. Не знаю, хотите ли вы, чтобы я задержался в Ираке и подготовил еще один спецрепортаж. Вообще-то работы здесь полно. Кстати, хотя от этого вряд ли будет какая-то польза, я все же сделал несколько снимков тех трагических событий, которые произошли в Сафране – так, на всякий случай. Директор агентства «Фотомунди» сказал Дойлю, что позвонит в редакции различных газет и журналов, чтобы выяснить, есть ли ему смысл оставаться в Ираке. После этого они должны будут созвониться, поэтому он постарается, чтобы его мобильный телефон был, по возможности, не занят.

Ровно в три часа ночи Том Мартин, находясь в своем кабинете, получил запись телефонного разговора Лайона Дойля с директором агентства «Фотомунди», за которой один из людей Мартина съездил к директору агентства.

Прослушав запись с циничными объяснениями своего агента, Мартин улыбнулся. «Лайон – талантливый актер», – подумал президент агентства «Глоубал Груп».

Получалось, что Лайон уже выполнил как минимум половину заказа, причем, без сомнения, самую трудную его часть, а именно – устранил Альфреда Танненберга. Так что клиенты Мартина могут быть довольны. Он, конечно, должен немедленно им позвонить, чтобы выяснить, не отказываются ли они от своего желания убить Клару Танненберг или же все-таки будут настаивать на том, что эта женщина непременно должна умереть. Мартину было, в общем-то, все равно, однако он считал, что суметь убить старого Танненберга в Ираке, да еще при таких обстоятельствах, – это уже едва ли не подвиг, потому что, как-никак, Танненберг находился под защитой режима Саддама Хусейна.

Так или иначе, Мартин решил срочно позвонить мнимому мистеру Бертону, несмотря на то что была глубокая ночь: часы показывали три часа десять минут.

Профессор Гауссер спал чутко, как человек, юность и зрелые годы которого уже давно минули. Когда зазвонил один из его постоянно включенных мобильных телефонов, он тут же проснулся. Включив лампу, он взял телефон.

– Слушаю.

– Мистер Бертон?

– Да, это я.

– Это мистер Мартин…

Ганс Гауссер тут же почувствовал жжение в желудке. Он взглянул на часы и удивился – Мартин звонил ему посреди ночи.

– Говорите.

– Ваш заказ выполнен. Точнее, половина заказа. Можно сказать, самая важная его часть. С главным объектом покончено.

– Вы уверены?

– Абсолютно уверен.

– У вас есть подтверждения?

– Конечно.

– А как обстоят дела с… с другой частью?

– Чтобы выполнить то, о чем вы меня просили, пришлось совершить едва ли не чудо. Вы знаете, какая в том месте сейчас ситуация?

– Так когда же будет выполнен весь заказ?

– Именно по этому поводу я вам и звоню. Возможно, это удастся сделать позднее здесь, в Европе. А в том месте, учитывая сложившуюся ситуацию, шансов завершить дело сейчас очень мало, уж слишком это рискованно, но если вы настаиваете, мы попытаемся все закончить именно там. Поэтому я вам и звоню. Мне нужны ваши указания: либо мы немного повременим с выполнением второй части заказа, либо предпримем попытку прямо сейчас. Однако, как я вам уже сказал, шансов сделать это в том месте у нас действительно очень мало.

Профессор не знал, что ответить, и, чтобы выиграть время, глубоко вздохнул. Он не мог принимать такое решение в одиночку – ему нужно было посоветоваться со своими друзьями.

– Я вам перезвоню через несколько минут.

– Хорошо, я буду ждать. Но вы должны дать мне ответ не позднее шести часов утра.

– Я дам его намного раньше.

Карло Чиприани читал книгу. Этим вечером он ходил в ресторан поужинать вместе со своими старыми друзьями – тоже врачами. Очень поздно вернувшись домой, он уселся в кресло, чтобы спокойно почитать в ночной тишине. Когда раздался телефонный звонок, Карло испуганно вздрогнул и тут же схватил трубку.

– Карло…

– Ганс?

– Да, друг мой, это я.

– Что случилось? – испуганно спросил врач.

– Дело сделано. Его уже больше нет.

– Что? Ты хочешь сказать, что…

– Он мертв, Карло, мертв. Мне только что позвонили, чтобы об этом сообщить, и у них есть подтверждения, что это действительно так.

– Но… ты в этом уверен, Карло?

– Уверен. Дело сделано.

Они оба на некоторое время замолчали, не зная, что еще можно сказать. Каждый из них искал в своей душе какое-то особенное ощущение, которое соответствовало бы этому моменту, но ничего ожидаемого не находил. Единственное, что сейчас приходило им на ум, – так это то, что они ждали этого почти всю свою жизнь.

– Значит, подонок мертв, – наконец пробормотал Карло.

– Да, мы своего добились. Знаешь, у меня на душе какая-то пустота, – сказал Ганс, и в его голосе не чувствовалось никаких эмоций.

– И все-таки…

– И все-таки мы должны были это сделать. В противном случае мы не смогли бы умереть спокойно.

– Ты звонил Бруно и Мерседес?

– Нет, я позвонил тебе первому. Нам прямо сейчас нужно принять решение относительно его внучки.

– Она жива? – спросил Карло.

– Да. Выполнить наш заказ оказалось чрезвычайно трудно и она пока жива. Они спрашивают, обязательно ли нужно сделать это там или же можно будет завершить это дело здесь, в Европе. Она вроде бы собирается сюда приехать.

– А куда именно?

– Не знаю. Но оттуда она уезжает.

– Ганс, что, по-твоему, нам следует делать?

– Не знаю. Мы можем оставить все как есть или же…

– Мерседес с этим не согласится, – печально сказал Карло.

– А мы, Карло? Мы-то с этим согласимся?

– Думаешь, совесть позволит нам это совершить?

– Что касается меня, то моя совесть позволит мне все, уверяю тебя, друг мой, – без тени сомнения заявил профессор Гауссер.

– Ты прав. Наверное, я все еще в состоянии шока…

– Я в таком же состоянии, – сказал Ганс.

– Наверное, нам нужно предоставить им право самим принять решение относительно того, какое место лучше подходит для… для выполнения нашего заказа, – сказал Карло, думая о том, что Мерседес ни за что не отступится и потребует осуществления плана мести в полном объеме.

– Я согласен.

– Так или иначе, скажи им, что мы не отменяем вторую часть заказа.

– Нет, не отменяем. Мы прождали всю жизнь, и сегодня Бог наконец-то решил обрадовать нас известием о смерти этого подонка.

– Бог никогда не был с нами, Ганс, никогда. Его не было с нами в то далекое время, его не было с нами все эти годы. Мерседес права: если он и существует, то ему не до нас.

Они замолчали, задумавшись каждый о своем. Перед их мысленным взором мелькали видения из прошлого – прошлого, которое они так и не смогли забыть.

– Я сейчас позвоню Бруно, а затем – Мерседес. Если появятся еще какие-нибудь новости, я тебе сразу же сообщу.

– Хорошо, Ганс, хорошо. Это будет очень длинная ночь.

– А я думаю, что буду спать спокойно, Карло.

– Спокойной ночи, Ганс.

Услышав, что зазвонил телефон, Дебора вздрогнула и испуганно подскочила на кровати.

– Дебора, успокойся, это всего лишь телефонный звонок, – сказал ей муж.

– Но сейчас же ночь, Бруно. В такое время звонят только чтобы сообщить о чем-то очень плохом, о каком-нибудь несчастье…

Бруно Мюллер поднялся с кровати и направился в гостиную, где находился телефон. Дебора робко пошла за ним, подрагивая от озноба, вызванного сильным испугом.

– Кто это? – твердо спросил Мюллер, подняв телефонную трубку.

– Бруно, это Ганс…

– Ганс, что случилось? – с тревогой спросил Бруно.

– Подонок мертв.

– Боже мой! – воскликнул музыкант.

– Бог не имел к его смерти никакого отношения. Это сделали мы.

Бруно почувствовал, как по его телу пробежала волна жара, которую затем сменил ледяной холод, охвативший все внутренности. Его лицо так перекосилось от нахлынувших эмоций, что, казалось, он вот-вот потеряет сознание.

– Бруно! Бруно! Что случилось? – спросила не на шутку перепугавшаяся Дебора.

– Оставь меня, Дебора, вернись в спальню.

– Но Бруно… – пробормотала Дебора.

– Делай то, что я тебе сказал! – свирепо гаркнул кроткий музыкант.

Ганс Гауссер слушал этот разговор на другом конце телефонной линии, прекрасно понимая, какой поток эмоций захлестнул его друга.

– Ганс, ты уверен? – робко спросил Бруно.

– Да. Этого подонка больше нет, мы с ним покончили.

– Мы своего добились. Да, мы все-таки своего добились… Теперь я могу умереть спокойно.

Гауссер ничего не ответил – он лишь молча кивнул, полностью соглашаясь со словами своего друга.

Мерседес Барреда спала глубоким сном. Чтобы дать отдохнуть своему измученному организму, она приняла снотворное: в последние месяцы ей почти не удавалось нормально выспаться. Телефон долго трезвонил, прежде чем она услышала звонок и сняла трубку.

– Алло…

– Мерседес?

– Да, это я…

Гансу Гауссеру показалось, что его подруга разговаривает с ним откуда-то из потустороннего мира. Она говорила так тягуче и с таким трудом произносила слова, что Ганс забеспокоился.

– С тобой все в порядке?

– А кто это говорит? – через силу произнесла Мерседес, не в состоянии окончательно проснуться.

– Это Ганс…

– Ганс? А-а, Ганс… О Господи! Что случилось?!

– У меня хорошие новости. Именно поэтому я тебе и звоню в такое позднее время. Ты, наверное, очень крепко спала.

– Ганс… Ну давай, говори!

– Подонок мертв.

Мерседес издала крик, больше похожий на вой. В нем чувствовалась безграничная боль, и исходил он из глубины ее души. Схватив стоявший на столике стакан с водой, она сделала глоток, пытаясь развеять окутавшую ее сознание пелену. Затем она с большим трудом села на кровати и опустила ноги на пол.

– Мерседес, с тобой все в порядке? – спросил Ганс.

– Я… я очень крепко спала. Я приняла снотворное, потому что мне было трудно заснуть… Ганс, это правда?

– Да. Он мертв, и тому есть подтверждения.

– А как это произошло? И когда? – один за другим посыпались вопросы.

– Его уже похоронили.

– Он мучился?

– Не знаю. Мне пока не известны подробности.

– Надеюсь, что он мучился и перед смертью узнал, за что его убивают. А его внучка?

– Она жива.

– Почему? Нет прощения никому из его потомков! – в голосе Мерседес зазвучали истерические нотки.

– Да, им нет прощения, ты совершенно права, однако наши действия должны быть продуманными. Похоже, что с окончательным выполнением нашего заказа возникли трудности, а потому нас спрашивают, обязательно ли нужно выполнить вторую часть заказа именно там или же можно попытаться сделать это здесь, в Европе, потому что его внучка собирается сюда приехать.

– А мы-то откуда знаем, как им лучше поступить? – раздраженно спросила Мерседес.

– Они нам уже говорили, что на выполнение столь сложной работы потребуется время, возможно, даже несколько месяцев. Так оно и есть на самом деле, ведь действительно прошло несколько месяцев. Ну и какое же будет наше решение?

Пусть сделают то, о чем мы их просили, пусть полностью выполнят все условия контракта, и чем скорее, тем лучше.

– Ну тогда…

Ганс, а ты уверен? Этого подонка и вправду уже нет в живых?

Да, я уверен, Мерседес, абсолютно уверен.

Мерседес начала плакать, и ее всхлипывания так взволновали ее старого друга, что и он не смог удержаться от слез.

– Мерседес, не плачь. Ради бога, успокойся! Мерседес не плачь… Пожалуйста, Мерседес, тебе нужно быть сильной Мерседес. Не плачь…

35

– Мерседес, не плачь. Пожалуйста, девочка, не плачь.

Девочка, вцепившись в руку своей матери и дрожа от холода и истощения, едва держалась на ногах. Охранник только что грубо толкнул ее за то, что она пошевелилась, стоя в шеренге заключенных-женщин и их детей. От этого толчка она упала, угодив личиком в грязь. Она тут же поднялась: мать отчаянно потянула ее за руку, побелев от ужаса. В концлагерях заключенные всегда старались казаться незаметными и не привлекать к себе внимания ни офицеров и рядовых СС, ни капо, ни кого-либо другого из тех, кто испытывал удовольствие от их страданий.

Мать сильно сжала ручку Мерседес и тихо, замирая от страха, стала умолять ее не плакать. Внимание охранника, толкнувшего девочку, на несколько секунд отвлек один из малышей, который выбился из шеренги, и Мерседес, послушавшись свою мать, воспользовалась этими драгоценными секундами, чтобы вытереть слезы.

Она посмотрела на офицеров СС, обнимающихся с другими офицерами, только что приехавшими на черных автомобилях. Эти люди выглядели очень довольными, и один из них сказал остальным, что сегодняшний день будет незабываемым.

Несколько секунд Мерседес размышляла над тем, что такого особенного могут сотворить эти люди, чтобы сегодняшний день стал незабываемым, а затем она снова стала дрожать от страха. Один из капо – его звали Густав – подошел к заключенным и приказал детям выстроиться в шеренгу напротив их матерей. Самые маленькие из них стали хныкать, боясь отпустить руку матери, однако один из охранников подошел к ним с кнутом и начал раздавать удары направо и налево, отчего уже сами матери стали уговаривать своих детей немедленно выполнить то, что от них требовали.

– Слушайте сюда! – крикнул офицер СС таким устрашающим тоном, что все малыши испуганно притихли. – Из Берлина, чтобы взглянуть на вас, прибыл совет ученых. Вам предстоит помочь науке – по крайней мере, вы сможете быть ей кое в чем полезными. Все вы сейчас спуститесь в карьер, где вас ждет подарок, с которым вы должны сразу же подняться сюда. А это ваше отродье останется здесь, для них у нас есть другой подарочек.

Альфред, услышав это заявление своего коллеги – офицера СС, засмеялся, а Георг с любопытством спросил, сколько времени будет длиться эксперимент.

– Так мы как раз и собираемся проверить, как долго смогут продержаться эти сучки, – ответил Альфред.

Мерседес всхлипнула, еле сдерживая слезы, а ее мать, начав спускаться в карьер, оглянулась и улыбнулась ей, стараясь хоть как-то успокоить свою дочь. Мать Мерседес была на восьмом месяце беременности. Ее привезли в концлагерь Маутхаузен семь месяцев назад, и она сама удивлялась тому, что ей удалось так долго здесь продержаться и до сих пор не умереть. По-видимому, она унаследовала выносливость от своих родителей, всю жизнь проработавших в поле – так же как и их родители, и родители их родителей, и все их предки, о которых она хоть что-то слышала. Другие женщины, тоже будучи на восьмом месяце беременности, уже давно скончались, не выдержав истязаний и непосильного труда от зари до зари. Некоторые из этих женщин исчезли после того, как их увели в лазарет, чтобы проверить, как протекает беременность. Однако мать Мерседес была теперь даже более худой, чем до того, как по округлившемуся животу стало заметно, что она беременна.

Гестаповцы схватили ее в вишистской Франции, когда она пыталась убежать оттуда вместе со своей дочерью. Затем их обеих перевезли в Австрию на товарном составе, перевозившем скот, не выпуская при этом из вагона круглые сутки. Толкаясь в этом до предела тесном вагоне среди сотен других заключенных, она повторяла своей дочери, что, поскольку они еще живы, значит, не должны терять надежды. Ее муж был испанцем и, как и она, участвовал в движении Сопротивления. Его убили гестаповцы в центре Парижа, когда он попытался убежать от патруля при очередной проверке документов, и она осталась одна, даже не подозревая, что беременна. Она попыталась перебраться вместе с маленькой дочерью в Испанию, чтобы попросить помощи у родственников погибшего мужа, которые смогли – хотя далеко не все – выжить во время испепелившей Испанию гражданской войны. Точнее говоря, она намеревалась пробраться в Барселону и разыскать там свою свекровь, так как была уверена, что та не оставит ее в беде. Руководители движения Сопротивления согласились переправить ее в Испанию, но когда она подошла уже к самой границе, ее схватили гестаповцы.

Когда она попала в концлагерь, ее – как и других женщин-заключенных – заставили раздеться и дали ей лагерную робу на которой был пришит красный треугольник с нарисованной посреди него буквой F. Такие красные треугольники были на одежде политических заключенных, а по букве можно было определить, из какой страны попал сюда узник.

Лишь много позже она поняла, что у нее будет ребенок. Возможно, беременность проявилась так поздно потому, что будущая мама испытывала страх, подвергалась истязаниям, недоедала и тяжело работала. Когда она осознала, что скоро снова станет матерью, долго и безутешно рыдала. Ее мучила мысль о том, что ей предстоит произвести на белый свет ребенка, который уже с первого дня своей жизни будет заключенным концлагеря. Однако постепенно ее отчаяние трансформировалось в надежду. Она страстно желала выжить, потому что именно беременность придала ей новых душевных сил: теперь ей обязательно нужно было остаться в живых – и ради Мерседес, и ради того ребенка, которого она носила под сердцем. Они оба нуждались в ней, потому что у них никого больше не было. Правда, она заставила Мерседес запомнить адрес ее бабушки в Барселоне на тот случай, если девочке вдруг удастся выбраться из лагеря одной.

– А почему это отродье тоже не спускается в карьер за камнями? – спросил Георг.

– Хорошая идея, но для них мы приготовили отдельный сюрприз. Вон там они будут принимать душ. Посмотрим, как долго они смогут выдержать, – ответил, усмехнувшись, Генрих.

– Давайте и мы спустимся в карьер и посмотрим, что там происходит с этими сучками, – предложил Альфред.

Улыбающиеся офицеры и люди в гражданском спустилась на несколько ступенек по «лестнице смерти», чтобы лучше увидеть то, что происходило на дне карьера. Было видно, что женщины лишь с трудом выдерживали вес камней, которые им нагрузили на спину. Некоторые охранники толкали женщин сзади, крича, чтобы они не останавливались, однако многие женщины были не в состоянии нести такой груз и падали наземь под тяжестью камней. Из пятидесяти женщин пятнадцать уже были мертвы от жестоких побоев, наносимых им охранниками. Они с размаху били женщин ногами и палками, пытаясь заставить их подняться с земли и пройти сто восемьдесят шесть ступенек вверх по лестнице, ведущей из карьера к центральной площадке концлагеря.

Шанталь едва могла дышать. Лишь стоявший у нее перед глазами образ Мерседес и желание сберечь жизнь еще не родившегося ребенка заставляли ее находить в себе силы и идти вверх. Она шла, согнувшись, с трудом передвигая ноги и стараясь сдержать подступившую к горлу тошноту. Хотя ее лицо было искажено нестерпимой мукой, она мысленно довольно улыбалась после каждого шага, который ей удавалось сделать.

Шаг, второй, третий… Она вдруг подняла взгляд и с ужасом увидела, что охранники толкают детей, заставляя их спускаться в карьер.

Она лишь с трудом различала среди детей Мерседес и чувствовала, что ее дочь сильно напугана и готова вот-вот заплакать. Шанталь выпрямилась, чтобы дочь ее увидела и хоть немного воспрянула духом, она хотела отдать девочке часть своих сил, которых у нее самой было уже слишком мало. А еще ее очень испугало, что их мучителям, похоже, пришла в голову какая-то новая идея: она не могла понять, зачем охранники гонят детей в сторону карьера.

А это была идея капитана Альфреда Танненберга, и ее с энтузиазмом восприняли его друзья. Он предложил заставить детей идти рядом со своими матерями и бить их палками по спине, словно вьючных животных.

– Ваши матери – мулы, – сказал Танненберг, смеясь, – а вы – погонщики этих мулов. Вы должны быть строгими: если кто-нибудь из них споткнется и упадет, сразу бейте их палками, пусть даже это будет ваша мать. Если вы не станете этого делать, мы и вам привяжем к спинам камни и погоним вас кнутами до самого верха лестницы.

Малыши очень перепугались, однако все же не решались заплакать, потому что знали: их тут же за это покарают. Они взяли палки и начали робко спускаться по лестнице. Те женщины, которым уже удалось доковылять до нижних ступенек лестницы, с недоумением уставились на детей: они не сразу поняли, какую жестокую игру придумали наиболее изощренные из мучавших их извергов.

– Тот, кто не станет бить мулов, будет сурово наказан, – крикнул Альфред Танненберг под смех своих друзей и других зрителей этого жуткого действа.

– Давайте, давайте, начинайте! – кричали капо.

Дети с отчаянием смотрели на своих матерей, не смея поднять руки для ударов.

– Мерседес, бей меня палкой, ради бога, дочка, бей, не бойся! – стала умолять свою дочь Шанталь.

И вдруг одна из женщин упала, плюхнувшись лицом в грязь. Один из капо подошел к ней и стал бить ее ногами, однако Танненберг велел ему отойти от женщины и найти ее ребенка.

– Эй, ты! Подойди сюда! – приказал он девочке, которая была такой худой, что казалась призраком.

Эта девочка – ей было лет восемь, и у нее едва-едва хватало сил, чтобы держать в руках палку – робко сделала несколько шагов к офицеру СС.

– Это твоя мать? – спросил капитан Танненберг.

Малышка молча кивнула.

– Тогда бей этого мула, пока он не встанет. Давай, бей!

На несколько секунд воцарилась тишина. Девочка не тронулась с места. Она не поняла того, что ей сказал этот человек, поэтому что была глухой. Обычно она старалась читать по губам, однако этот офицер говорил так быстро, что по его губам она ничего не смогла прочесть.

Капитан Танненберг, разозлившись из-за того, что девочка его не слушалась, схватил палку и начал безжалостно бить лежащую на земле женщину. Девочка с ужасом посмотрела на офицера, а затем бросилась на землю рядом со своей матерью под громкий хохот наблюдавших за этой сценой офицеров СС.

И вдруг мальчик, года на два старше этой девочки, подошел к ней и ее матери и стал помогать им подняться. У Танненберга от ярости едва глаза не повылазили из орбит.

– Да как ты смеешь! Ублюдок!

Он вытащил из своей кобуры пистолет и, отбросив мальчика в сторону ударом ноги, выстрелил из пистолета в девочку. Та, обмякнув, замерла на земле у подножия лестницы. Ее мать, уже не в силах даже вскрикнуть, попыталась придвинуться к неподвижному телу своей дочери, но Танненберг тут же с силой ударил женщину ногой по голове, превратив ее лицо в кровавое месиво. Отброшенный ударом ноги Танненберга мальчик попытался подняться, однако офицер начал избивать его ногами и бил до тех пор, пока малыш не потерял сознание. Он так и остался лежать в грязи рядом со своей матерью и своей сестрой, которые были уже мертвы.

– Вперед, мулы! А ну вперед! Того, кто не будет шевелиться, ждет такая же участь. А вы, маленькие ублюдки, либо будете погонять палками мулов, либо с вами произойдет то же самое, что и с вот этими. Их мать была проклятой коммунисткой, итальянской шельмой, но правосудие наконец свершилось. Эта грязная свинья родила вот это существо, которое она называла дочерью. Но разве это девочка? Это какая-то уродка! – орал Танненберг, взбудораженный спектаклем, участником которого был и он сам.

Мерседес задрожала от страха, увидев, что ее друг Карло лежит на земле совершенно неподвижно. Карло был старше ее, ему уже исполнилось десять лет, однако он заботился о ней, был отзывчивым и приветливым мальчиком и всегда говорил ей, что она не должна бояться.

Офицеры и солдаты СС стали кричать детям, чтобы они били женщин палками, и у Мерседес по щекам потекли слезы. Она не хотела бить свою маму и, оглянувшись по сторонам, увидела, что никто из ее друзей не бьет матерей палками. Вдруг она почувствовала, как кто-то коснулся рукой ее плеча. Это был Бруно. Он взглядом показал ей, чтобы она двигалась вперед.

– Мерседес, пожалуйста, не стой на месте. Ты иди и махай палкой, как будто бьешь свою маму.

– Нет, нет… – пролепетала девочка.

Раздался пронзительный крик: одна из беременных женщин рухнула на ступеньки. От невыносимых страданий, которые она испытывала, у нее начались преждевременные роды – прямо здесь, на этой лестнице. Она была австриячкой – точнее, австрийской еврейкой, преподавателем музыки. Эта женщина скрывалась в доме своих друзей, но ее кто-то выдал, и вот уже четыре месяца она находилась в этом аду вместе со своим маленьким сыном Бруно.

Капитан Танненберг подошел к ней и окинул ее ледяным взглядом. Затем он жестом подозвал одного из лагерных врачей.

– Доктор, как вы считаете, у евреек в утробе такой же плод. как и удругих женщин? Нам нужно это проверить, тем более что от этой свиньи все равно уже не будет толку.

Все выжидающе замолчали, а врач наклонился над женщиной и скальпелем взрезал ей живот. Взвыв от боли, женщина изогнулась в конвульсиях и тут же перестала кричать: она была уже мертва. Другие врачи столпились вокруг нее, с любопытством наблюдая за тем, как делалось импровизированное «кесарево сечение» без каких-либо обезболивающих средств.

Маленький Бруно горько расплакался и попытался убежать прочь, однако капо притащил его обратно и силой заставил смотреть на кровавую расправу, учиненную над его матерью.

Некоторых детей, не выдержавших этого жуткого зрелища, стошнило, а приехавшие из Берлина гости, наоборот, восторженно зааплодировали.

Дойдя до пятнадцатой ступеньки, Шанталь споткнулась и упала. Из уголка ее губ побежала струйка крови.

Капитан Танненберг толкнул Мерседес к ее матери.

– Бей ее! Давай, бей! Эта женщина – животное! Она – всего лишь мул! Делай то, что я тебе говорю!

Мерседес оцепенела от ужаса. Она была не в силах произнести ни звука и лишь смотрела обезумевшими глазами на мужчину, который ее грубо толкал.

– Бей мула! Делай то, что я тебе приказываю! – орал Танненберг, все больше распаляясь.

Шанталь уже настолько обессилела, что даже не могла говорить. Она чувствовала, что вот-вот умрет и тогда уже не сможет ни защитить свою дочь, ни сберечь ребенка, которого вынашивала. Собрав остаток сил, она подняла руку и протянула ее в сторону Мерседес. Девочка в отчаянии опустилась на колени рядом со своей матерью и залилась слезами.

Капитан Танненберг подошел к Шанталь и ударил ее ногой в живот, от чего она потеряла сознание, а между ног у нее заструилась кровь. Затем офицер поднял кнут, чтобы хлестнуть им Шанталь, но так и не смог этого сделать: Мерседес бросилась на него и с необычайной силой впилась своими маленькими острыми зубами в его запястье, вызвав настоящий взрыв хохота у гостей, приехавших из Берлина.

Затем девочка принялась разъяренно кусать руку капитана. Ей было всего лишь пять лет, и она была очень худой – кожа да кости, – однако у нее откуда – то вдруг появились и силы, и мужество, и теперь она могла дать отпор этому зверю.

Капитан Танненберг отбросил ее в сторону, и она упала на землю. Танненберга разозлило неожиданное нападение маленькой оборванки, и он уже собирался пристрелить ее, но передумал и навел пистолет на живот Шанталь. Он стал стрелять в ее живот, как в мишень: один выстрел – в самый центр, а еще четыре – выше, ниже, слева и справа от следа, оставленного первым выстрелом. После этого капитан достал свой нож офицера СС и стал разделывать туловище женщины так, как будто это была туша животного. Вырвав из ее живота мертвый плод, который так и не стал ребенком, он бросил его прямо в лицо Мерседес.

Девочка от ужаса пронзительно закричала. Однако Танненберг с ней еще не закончил: схватив ее одной рукой и приподняв над ступеньками, он швырнул ее вниз по лестнице. Она ударилась о гранитный выступ, и из раны на ее голове потекла кровь.

Маленький Ганс Гауссер бросился вниз по лестнице на помощь Мерседес, не обращая внимания на отчаянные причитания его матери, боявшейся, что и он попадет капитану СС под горячую руку.

Один из капо проворно перехватил Ганса и не позволил ему добежать до того места, где неподвижно лежала Мерседес.

– Ты, еврейчик! Хочешь того же?

Капо начал бить маленького Ганса под равнодушными взглядами капитана Танненберга и его друзей. Вскоре все снова переключили свое внимание на мучения женщин, пытавшихся доковылять до «вершины» – верхней площадки лестницы.

Из пятидесяти женщин оставалось уже только шестнадцать. Остальные, пытавшиеся преодолеть лестницу, либо упали и скатились вниз, либо, доведенные до отчаяния, направились в сторону часовых, надеясь, что те их пристрелят, потому что, насколько они знали, по отношению к заключенным-мужчинам часовые в подобных случаях поступали именно так.

Мать Ганса Гауссера была в числе тех немногих, кому удалось дойти до центральной площадки лагеря, однако она понималаэто вовсе не означает, что ей удалось спастись. Она оглянулась назад, пытаясь найти взглядом своего сына, и заплакала, увидев, что один из капо избивает его палкой.

Собравшись с силами, Марлен Гауссер закричала так громко, как только могла, в надежде на то, что сын ее услышит.

– Ганс, ты должен выжить! Сынок, всегда помни об этом! Ты должен выжить! Должен выжить!

Один из часовых ударом приклада свалил ее на землю. Когда Марлен снова открыла глаза, первое, что она увидела, были до блеска начищенные ботинки офицера СС.

– У этой женщины проблемы с сердцем, нам нужно срочно ее оперировать, – сказал светловолосый юноша с лицом ангелочка, одетый в столь ненавистную для миллионов людей черную форму.

Один из капо заставил Марлен подняться с земли и пинками погнал ее в лазарет. Туда же повели и всех уцелевших женщин: врачи, приехавшие из Берлина, и их коллеги из Маутхаузена собирались сделать выжившим женщинам операции, чтобы «вылечить» их от тех болезней, которых у них не было.

– Может, не будем попусту тратить на нее обезболивающие средства? – спросил один из санитаров.

– Введи ей ровно столько, сколько нужно для того, чтобы она сильно не дергалась, – ответил врач. – Мне не нравится оперировать, когда вопят.

Они положили Марлен Гауссер на топчан и привязали ее руки и ноги к специальным стойкам. Она почувствовала укол в руку, и вскоре ее начал одолевать сон. Ее глаза сами собой закрылись, но она по-прежнему слышала разговор находившихся рядом с ней людей. Она издала лишь слабый крик, когда ее грудную клетку почти насквозь пронзили хирургическим ножом. Боль была просто невыносимой, и она в отчаянии заплакала, мечтая лишь о том, чтобы поскорее умереть.

Однако она еще успела мысленно помолиться за своего сына Ганса. Она думала, что если Бог и в самом деле существует, то он не станет глумиться над ее малышом и позволит ему выжить.

Она почувствовала, что у нее вырезают сердце, и испустила дух.

Труп Марлен Гауссер был изрезан людьми, называвшими себя врачами и желавшими открыть тайны человеческого тела.

Поочередно всем шестнадцати женщинам, сумевшим взойти по «лестнице смерти», сделали «операции» на органах, которые были совершенно здоровыми. Сердце, мозг, печень, почки. Эти жизненно важные органы были разрезаны на мелкие части, а врачи, делавшие «операции», хвастались перед стоявшими рядом коллегами своими познаниями.

Чуть позже они занялись и трупами женщин, оставшихся лежать на «лестнице смерти». Они, в частности, отрезали голову маленькой глухой итальянке, чтобы затем детально рассмотреть внутреннее устройство ее ушей.

А тем временем капо, выполняя инструкции капитана Танненберга, приказали детям раздеться и «принять душ». Грязный водоем и ледяная вода, льющаяся на головы этих измученных маленьких существ, только что ставших сиротами, – именно этим зрелищем Танненберг хотел завершить развлекательную программу.

Некоторые дети умерли от переохлаждения, у других случился коллапс. Лишь немногим из детей удалось выжить, но большинство из них умерли уже через несколько часов.

В этот вечер гостей из Берлина потчевали обильным ужином. Все присутствующие оживленно разговаривали, однако никто из них так и не решился заговорить о самом главном: Германия проигрывала войну. Все вели себя так, как будто армия фюрера все еще была гигантом, который грозно топтал ногами притихшую от страха Европу. Лишь когда Альфред, Георг, Генрих и Франц остались вчетвером, они перестали скрывать охватившее их беспокойство. Они высказали друг другу то, о чем не решались даже заикнуться в присутствии посторонних, и стали вместе обдумывать, как им спастись, когда война будет окончательно проиграна.

– Я буду держать вас в курсе, – заверил друзей Георг. – Нужно, чтобы вы в любой момент были готовы отсюда уехать. Францу я уже сказал, что он должен попросить перевести его в штаб СС. Связей его отца – да и моего тоже – вполне хватит для того, чтобы этого добиться. Ему ни в коем случае нельзя оставаться на фронте.

– Ты настолько уверен, что мы проиграем войну? – с беспокойством спросил Альфред.

– Мы ее уже проиграли. Надеюсь, ты не очень веришь пропаганде Геббельса. Наши солдаты начали дезертировать. Гитлер уже не тот, каким был когда-то, он уже не в состоянии понять, что сейчас происходит, а люди из его окружения слишком его боятся, чтобы сказать ему правду. Давайте будем прагматиками и не станем уподобляться страусам в минуту опасности. Союзники захотят проучить Германию, и больше всего пострадаем мы – то есть те, кто был предан фюреру, а потому нам пора подумать о своем спасении. Вы знакомы с моим дядей. Он – известный ученый. Еще перед войной один американский коллега моего дяди приглашал его приехать к нему, в один из университетов США, чтобы работать в секретной государственной лаборатории. Мой дядя уже несколько месяцев работает над бомбой, которая могла бы поставить финальную точку в войне, однако, боюсь, ему не хватит времени. Но нам повезло: этот его американский коллега как-то умудрился снова с ним связаться. Он сообщил, что может вытащить его из Германии и что в его стране есть влиятельные люди, готовые простить ученых, работавших на Гитлера, если они станут работать на США. Мой дядя поначалу испугался, решив, что это провокация, а потом обо всем мне рассказал. Я ему посоветовал поддерживать контакт с этим его другом, и он теперь, наверно, сможет помочь нам отсюда уехать.

– Георг, неужели ты думаешь, что он сможет прихватить с собой и нас? – засомневался Генрих.

– Мы должны разработать свой план, как нам из этого всего выбраться, – заявил Альфред.

– Нам нужны новые документы, с другими именами и фамилиями… – сказал Франц.

– Я этим уже занимаюсь, и еще несколько месяцев назад попросил подготовить такие документы для моих очень близких друзей, – сказал, усмехнувшись, Георг. – Одно из преимуществ работы в секретной службе заключается в том, что там ты знакомишься с разными необычайно интересными субъектами, обладающими совершенно неожиданными способностями. Я вполне смогу раздобыть для вас новые документы с другими именами и фамилиями – можете на меня положиться. Однако очень важно, чтобы вы были готовы сразу же отсюда уехать, как только я дам вам сигнал. Ты, Франц, был далеко отсюда, на фронте, а вот Генриха и Альфреда я все время держал в курсе событий, хотя Альфреду и нелегко было поверить, что Германия может проиграть войну. Но она ее уже проиграла, поэтому вам нужно держать чемоданы наготове.

– Это для нас не проблема, – заверил Георга Генрих, говоря и за себя, и за Альфреда.

– А я нахожусь в отпуске, и потому меня в моем подразделении пока никто не хватится, – сказал Франц. – Завтра, как только приедем в Берлин, я попрошу о переводе.

– Ну что ж, договорились, – произнес в завершение разговора Георг. – А теперь давайте подумаем о том, чем мы займемся, когда уедем из Германии…

Мерседес бредила. Карло, Ганс и Бруно испуганно смотрели на нее, опасаясь, что она умрет. Они и сами чудом выжили на тех ступеньках, вверх по которым карабкались, падая, их матери, и где их самих так сильно избили охранники, что они потом показались этим охранникам мертвыми. После того как важные гости из Берлина отправились в лазарет, чтобы там понаблюдать за операциями, никто уже не обращал внимания ни на трупы, лежавшие на «лестнице смерти», ни на израненных детей, которые были скорее мертвыми, чем живыми.

Когда Ганс бросился вниз по лестнице, чтобы попытаться помочь Мерседес, один из охранников так сильно его избил, что мальчик потерял сознание. Однако он еще успел услышать голос своей матери, кричавшей, что он должен выжить.

Чуть позже пригнали группу заключенных, чтобы они очистили «лестницу смерти». Занимаясь этим жутким делом, они перенесли в барак нескольких детей. Там детей положили на нары и один из заключенных – врач-поляк по имени Лех – попытался привести их в чувство, а затем стал вытирать им кровь смоченными в воде обрывками материи.

Больше всего пострадала Мерседес. Она была без сознания и поляк вполголоса чертыхался, будучи не в силах ей помочь потому что у него не было необходимых лекарств. Он предположил, что мальчиков, лишившихся своих матерей, оставят в бараке, а вот девочку либо убьют, либо отправят в лазарет, и она оттуда уже никогда не вернется, потому что из этого лазарета никто еще не выходил живым.

Врач-поляк зашил рану на голове Мерседес при помощи иголки и ниток, которыми заключенные штопали свою одежду. Один из заключенных – русский – достал бог знает откуда бутылку с остатками водки и передал ее врачу, чтобы тот продезинфицировал рану девочки. Мерседес стонала и корчилась от боли, но так и не пришла в сознание.

Один из сидевших рядом с поляком заключенных заговорил о том, чем может закончиться их попытка спрятать у себя в бараке эту девочку.

– Если ее найдут, она может очень сильно пострадать, да и мы тоже…

– Ну и что ты предлагаешь? Отдать ее капо? Этот сукин сын Густав вполне способен задушить ее собственными руками. Вряд ли ее отведут в женский барак, откуда сюда попали эти дети… – предположил врач.

– По правде говоря, с такими коротко подстриженными волосами она вполне может сойти за мальчика, – вмешался кто-то из заключенных.

– Вы с ума сошли! Если ее найдут, нас всех в лучшем случае отдубасят палками! – сказал пожилой заключенный.

– Лично я не собираюсь ее выдавать, а вы поступайте как знаете, – заявил поляк, вытирая остатки крови с головы Мерседес.

Эта девочка была похожа на его собственную дочь, о судьбе которой ему уже давно ничего не было известно. Когда его забирали, его друзья успели ему сказать, что позаботятся о его жене и дочери. Если они не смогли выполнить свое обещание, его малышка сейчас могла находиться в таком же концлагере, как Маутхаузен. На тот случай, если бы это было так, он молил Бога чтобы ей там хоть кто-нибудь помогал – точно так же, как он сейчас пытался помочь этой девочке, которая лежала перед ним без сознания и почти не имела шансов выжить.

– Пожалуйста, не выдавайте ее.

Мужчины уставились на мальчика, несколько часов назад пытавшегося защитить своих мать и сестру на «лестнице смерти».

– Как тебя зовут? – спросил врач-поляк.

– Карло Чиприани.

– Ну что ж, Карло, вы должны нам помочь, чтобы нас не разоблачили, – сказал поляк. – Постарайтесь сделать так, чтобы вас никто не замечал. Конечно, не попадаться на глаза капо очень трудно, но, в принципе, возможно.

– Хорошо, мы попробуем, – сказал Карло. – Вы согласны? – спросил он у своих друзей Бруно и Ганса.

Те кивнули, потому как ни за что на свете не стали бы делать ничего такого, из-за чего могла бы пострадать Мерседес. Затем они уселись на пол рядом с нарами, на которых лежала девочка, и стали ждать, когда она придет в себя. Они тоже были изранены, хотя самые тяжелые раны оказались на их душах: прямо у них на глазах были зверски убиты их матери, и они ничем не могли им помочь.

В ту ночь Мерседес находилась в коме, и ее душа странствовала где-то возле самой границы той темной бездны, которая зовется небытием. Когда на следующее утро она пришла в сознание, врач-поляк сказал, что произошло чудо.

Едва увидев, что Мерседес открыла глаза, Карло тут же сжал ее маленькую ручку. Он не спал и сидел рядом с ней всю ночь – так же как и Ганс, и Бруно. Они втроем молились, прося доселе неведомого им Бога, чтобы он сжалился над их подружкой. Утром врач сказал, что Бог их услышал и спас девочку от гибели.

Когда капо зашли в барак и стали кричать, чтобы заключенные выходили строиться, они не обратили никакого внимания на раненых детей, сжавшихся на полу в углу барака.

Заключенные заранее постарались так укрыть оставшуюся лежать на нарах Мерседес, чтобы ее не было видно. Капо не подходили близко к этим нарам, и никто из них не заметил девочку которая лежала, не шевелясь.

Когда дети остались в бараке одни, Ганс дал Мерседес попить воды. Девочка посмотрела на него с благодарностью. У нее болела голова и туманилось сознание, однако больше всего ее мучил страх – он охватил все ее существо. Она чувствовала на своих губах вкус крови – крови ее не родившегося братика, которого офицер СС бросил ей прямо в лицо.

– Мы должны его убить, – прошептал Карло, и его трое друзей выжидающе на него посмотрели.

Из-за побоев и плохо заживающих ран они едва могли двигаться, однако тут же подползли поближе к Карло, чтобы лучше слышать произносимые им шепотом слова.

– Убить? – переспросила Мерседес.

– Да, мы должны его убить. Он убил наших матерей, – уже более уверенно сказал Карло.

– И наши братья и сестрички уже… уже никогда не родятся, – напомнила им Мерседес, и в ее глазах показались слезы.

Однако ни Ганс, ни Бруно, ни Карло не проронили ни единой слезинки, несмотря на сильную боль, терзавшую их души…

– Моя мама говорила, что, если очень сильно чего-то захотеть, это сбудется, – робко произнес Ганс.

– Я хочу, чтобы мы его убили, – упрямо повторил Карло.

– И я тоже, – сказал Бруно.

– И я, – отозвалась Мерседес.

– Тогда мы его обязательно убьем, – подытожил Ганс. – Но когда?

– Как только появится возможность, – ответил Бруно.

– Здесь это сделать будет очень трудно, – печально заметил Ганс.

– Значит, когда выйдем отсюда, – сказал Бруно. – Нам осталось здесь находиться не так уж долго.

– Да нет, это почти невозможно, – возразил Ганс. – Я не верю, что мы выберемся отсюда живыми.

– Моя мама говорила, что союзники победят, – сказал Бруно. – Она это точно знала.

– А кто такие союзники? – спросила Мерседес.

– Ну, те, кто против Гитлера, – ответил Ганс.

– Давайте поклянемся, – предложил Карло.

Мальчики положили свои руки на ручку Мерседес и закрыли глаза, ощущая торжественность момента.

– Мы клянемся, что убьем человека, который убил наших матерей и наших братьев и сестер.

Ганс, Бруно и Мерседес повторили вслед за Карло произнесенные им слова и пристально посмотрели друг другу в глаза, тем самым подтверждая свое твердое намерение выполнить клятву, которая теперь будет связывать их до конца жизни. Они надолго замерли, сцепив руки, чтобы придать еще большей силы данной ими клятве и подбодрить друг друга.

Весь оставшийся день они думали о том, когда им удастся убить этого зверя, и обсуждали, как и при помощи чего они это сделают. Когда взрослые заключенные возвратились вечером в барак, они обнаружили детей окоченевшими от холода и голодными, однако их глаза как-то странно блестели. Взрослые объяснили это жаром, который появился у детей вследствие полученных ими ран.

Врач-поляк осмотрел детей, и его лицо омрачилось. Рана на голове Мерседес начала гноиться. Поляк снова промыл эту рану остатками водки, которую дал ему русский, обладавший удивительной способностью ловко присваивать себе то, что ему не принадлежало.

– Нам нужны медикаменты, – сказал врач.

– Выкинь это из головы, мы все равно ничего не сможем сделать, – возразил его соотечественник, когда-то работавший горным инженером.

– Я не отступлюсь! Я – врач, и, пока жив, буду бороться за жизни этих детей!

– Не ссорьтесь, – вмешался еще один поляк, друг врача. – Вот он, – поляк указал на русского, – знаком с теми, кто убирает в лазарете, а потому, наверное, может попросить их, чтобы они нам принесли какие-нибудь лекарства.

– Но сделать это нужно прямо сейчас, – удрученно проговорил поляк.

– Тебе придется подождать, – сказал его друг.

Уже светало, когда врач-поляк почувствовал, как кто-то сжал его плечо. Он накануне вечером решил, что будет этой ночью бодрствовать, сидя рядом со спящими детьми, однако незаметно для себя заснул. Его друг-поляк и русский передали ему маленький пакет и отправились каждый к своим нарам.

Врач медленно развернул пакет и, увидев его содержимое, едва не вскрикнул от радости. Бинты, дезинфицирующие и болеутоляющие средства – об этом можно было только мечтать!

Осторожно, стараясь никого не разбудить, врач поднялся и посмотрел на четверых беспокойно вздрагивающих во сне малышей. Он бережно размотал кусок материи, которым была перебинтована голова Мерседес, и начал заново дезинфицировать ее рану. Девочка тут же проснулась, и он жестом показал ей, чтобы она постаралась выдержать боль молча. Малышка покрепче зажала зубами край одеяла, которым была укрыта, и, бледная, как сама смерть, напряженно молчала, пока врач сосредоточенно обрабатывал ее рану. Закончив, он дал девочке две таблетки и стакан воды, чтобы она могла запить их.

Затем врач занялся Гансом, Бруно и Карло: он обработал раны, покрывавшие их детские тела. Мальчикам он тоже дал анальгетики, чтобы им легче было переносить боль, – боль, к которой они уже почти привыкли.

– Я слышал, как один из капо говорил, что дела на фронте плохи, – сказал испанский коммунист, наблюдая за тем, как врач-поляк заканчивает обработку ран малышей.

– И ты в это веришь? – отозвался доктор.

– Да, верю. Он говорил об этом другому капо. Похоже, он случайно услышал, как об этом сказал один из тех офицеров, что приехали из Берлина. А еще у меня есть друг, который наводит порядок в комнате, где имеется радио. Он говорит, что немцы стали нервничать, все время слушают Би-Би-Си, а некоторые уже задумываются над тем, что с ними будет, если Германия проиграет войну.

– Твои слова да Богу в уши! – воскликнул поляк.

– Богу? А при чем здесь Бог? Если бы Бог существовал, он не допустил бы подобных зверств. Я никогда не верил в Бога, а вот моя мать верит. Наверное, молится за то, чтобы я когда-нибудь вернулся. Но если мы отсюда выберемся, нас освободит вовсе не Бог, а войска союзников. А ты, стало быть, веришь в Бога? – спросил испанец с иронией в голосе.

– Да, верю. Если бы его не было, я бы всего этого не выдержал. Именно Бог помогает мне бороться за жизнь.

– Почему ж он тогда не помог матерям этих несчастных детей? – спросил испанец, указывая на Мерседес, Карло, Ганса и Бруно.

Мерседес слушала их разговор, не пропуская ни единого слова и изо всех сил стараясь понять, о чем говорят взрослые. Они ведь говорили о Боге. Когда Мерседес жила в Париже, ее мама иногда водила ее в церковь в Сакре-Кер, которая была недалеко от их дома. Они никогда не находились в церкви долго: ее мама заходила туда, крестилась, что-то шептала – и они уходили. Мама говорила Мерседес, что Бог может защитить ее папу и что они заходят в церковь попросить Бога об этом. Однако ее папа исчез, а им с мамой пришлось скрываться, и Бог им ни в чем не помог.

Мерседес задумалась над словами испанца о том, что Бога нет, и мысленно с ним согласилась. Да, в Маутхаузене не было Бога, уж в этом-то Мерседес не сомневалась. Она закрыла глаза и начала тихонько плакать, стараясь, чтобы ее никто не услышал. У нее перед глазами возник образ ее мамы, погибшей на каменных ступеньках той бесконечно длинной лестницы.

Ее утешало лишь то, что все мужчины, похоже, согласились оставить ее в своем бараке. Ее друзья – Карло, Ганс и Бруно – умоляли их разрешить Мерседес остаться вместе с ними, обещали за ней ухаживать, вести себя очень тихо и ни в коем случае не плакать, чтобы их никто не обнаружил.

В общем, было решено, что она останется в этом бараке под видом мальчика. Ей пришлось вести себя как мальчик, но главное – она старалась быть как можно менее заметной. Если бы ее здесь обнаружили, всех обитателей барака жестоко наказали бы, а она ни за что на свете не хотела причинить этим людям какой-либо вред.

Альфред Танненберг нервничал. Всего через неделю после посещения Маутхаузена Георг позвонил ему из Берлина и потребовал, чтобы они с Генрихом немедленно приехали к нему. Георг не дал никаких объяснений и лишь сказал, что ждет их на следующий день в своем кабинете, причем прямо с утра.

Когда Альфред сообщил начальнику концлагеря Маутхаузен Цирису, что срочно едет в Берлин, тот попытался выведать у него, в чем причина такой спешки. Альфред, конечно, тут же поставил Цириса на место: он, Танненберг, так же, как и его друг Генрих, едет в Берлин по приказу Главного управления безопасности рейха.

На дорогу у них ушла большая часть ночи, и они прибыли в Берлин, когда уже начинало светать. Генрих предложил сначала заехать каждому к своим родителям, чтобы повидаться с ними, а заодно привести себя в порядок, и лишь потом отправиться в Главное управление безопасности рейха. Альфреду эта мысль понравилась: ему очень хотелось увидеться со своим отцом и даже послушать причитания матери, которая наверняка будет охать и ахать по поводу того, что он якобы похудел.

Ровно в восемь утра Альфред и Генрих вошли в кабинет Георга, где уже находился Франц. После нацистского приветствия четверо друзей крепко обнялись.

– Мы проиграли войну, – заявил Георг. – Еще несколько дней – и все рухнет: русские прорвали линию фронта. Гитлер вне себя от гнева, однако войну он уже проиграл и теперь у него в Германии нет реальной власти. Нам необходимо отсюда уехать.

– А Гиммлер? – спросил Альфред.

– Гиммлера я убедил в том, что мне нужно съездить в Швейцарию и встретиться там с нашими агентами. Учитывая, что наши усилия на фронтах не приводили к желаемому результату, я еще несколько месяцев назад уговорил его постепенно начать готовиться к уже очевидному исходу войны. Так что мы, предвидя крах рейха, заранее создали в различных странах сеть агентов, которые подготавливают там почву для прибытия наших коллег.

Георг достал из ящика стола три папки и передал их своим друзьям – каждому по одной. Те тут же их открыли и стали с любопытством рассматривать свои новые документы.

– Ты, Генрих, поедешь в Лиссабон, а оттуда в Испанию. У нас есть хорошие друзья в окружении генерала Франко. Отныне тебя зовут Энрике Гомес Томсон. Твой отец – испанец, но твоя мать – англичанка, и ты не говоришь по-испански, потому что раньше никогда в Испании не жил. Там у тебя указан номер телефона одного из моих лучших людей – агента, который уже давно занимается созданием инфраструктуры, необходимой для адаптации к местным условиям наших людей в том случае, если мы проиграем войну. Это наш старый университетский друг – Эдуард Клеен.

Генрих кивнул, не отрывая взгляда от документов, превращавших его в совершенно другого человека.

– А как я попаду в Лиссабон?

– Ты полетишь туда завтра во второй половине дня на самолете, и я надеюсь, что наши враги его не собьют, – ответил, усмехнувшись, Георг. – Формально ты направляешься в наше посольство в Лиссабоне, в твоей папке лежит приказ о назначении тебя помощником военного атташе. Однако как только закончится война, уезжай из Лиссабона, но при этом заранее свяжись с нашим другом Эдуардом Клееном, чтобы он подготовил все необходимое для твоего переезда в Испанию. Сначала поедешь в Мадрид, а оттуда – куда он скажет. Эдуард неплохо поработал, у тебя в руках – настоящие испанские документы. Их нам оформили наши друзья-франкисты. Нет ничего такого, чего не сделают друзья, если положить им на стол толстую пачку банкнот.

– А меня ты отправляешь в Бразилию… – сказал Франц, разглядывая свой новый паспорт.

– Да. Нам необходимо уехать туда, где нас никто не станет искать, где у нас есть друзья, где местные власти закроют глаза на необычность появления нового человека и не станут допытываться, кто ты такой на самом деле. Бразилия – хорошее место для того, чтобы там укрыться. К тому же там внедрен еще один из моих самых лучших агентов. Он, правда, изрядный кутила, но, как и Эдуард, уже несколько месяцев занимается подготовкой к приезду неких особ, не имеющих ни малейшего желания провести всю оставшуюся жизнь в тюрьме.

– Я не говорю по-португальски, – пробурчал Франц.

– Ну и что? Это хорошее место, Франц, так что не ворчи. Мы не можем все отправиться в одно и то же место. Это было бы не просто неумно – это было бы несусветной глупостью.

– Георг прав, – вмешался Альфред, который был вполне доволен своими новыми документами. Он теперь в любой момент мог стать швейцарцем, швейцарцем из Мюнхена, однако его местом жительства будет Каир.

– А что будет с тобой, Георг? – поинтересовался Франц.

– Как я вам уже сказал, я уезжаю завтра – сначала в Швейцарию вместе со своим дядей, а затем наши американские друзья переправят нас оттуда в свою замечательную страну. Мои родители уедут уже сегодня и поселятся в Швейцарии, но под другими именами и с новыми документами. Что касается ваших родителей, то мне хотелось бы, чтобы вы с ними переговорили и максимум через два часа сообщили мне, что они намереваются делать. Я могу снабдить их поддельными документами, чтобы они смогли переехать в Швейцарию, однако это необходимо сделать прямо сегодня. Завтра меня здесь уже не будет, а я никому не доверяю, кроме самого себя и вас. Итак, у вас два часа, – напомнил Георг. – Поговорите со своими родителями, однако будьте осторожны. Если кто-нибудь вас подслушает и сообщит куда надо, нас всех расстреляют. В общем, через два часа я жду вас здесь.

– Но Гиммлер не позволит нам исчезнуть… – с беспокойством сказал Франц.

– А мы и не собираемся исчезать. Я ведь буду знать обо всех тех местах, которые подготовили для наших людей наши агенты. Кроме того, у нас есть друзья в Соединенных Штатах – причем их больше, чем вы можете себе представить.

Альфред Танненберг терпеливо ждал ответа своего отца, который, глубоко задумавшись, все еще хранил молчание, несмотря на настойчивые встревоженные взгляды своей жены.

– Отец, пожалуйста, я хочу, чтобы вы уехали, – повторил Альфред.

– Мы уедем, сынок, уедем, но мне не хотелось бы уезжать слишком далеко от Германии. Это ведь наша страна, пусть даже мы и проигрываем войну.

– Папа, у нас нет времени…

– Ну хорошо. Мы пойдем собираться.

Ни Францу, ни Генриху не составило большого труда убедить своих родителей в том, что им необходимо уехать, и они уже готовились пересечь границу и осесть в Швейцарии, чтобы оттуда следить за тем, что будет происходить в Германии. Их деньги уже давно были помещены в надежное место, а именно в швейцарские банки, так что устроиться в этой соседней с Германией стране не представляло никакого труда.

Георг проявил незаурядные организаторские способности: когда два часа спустя друзья вошли в его кабинет, у него уже имелись подписанные пропуска и для них, и для их ближайших родственников. Им всем надлежало уехать уже сегодня, самое позднее – вечером, потому что, как утверждал Георг, война вот-вот должна была закончиться.

Затем он пригласил своих друзей отобедать у него дома.

– Ну что ж, теперь нам необходимо обсудить вторую часть нашего плана, а именно – что мы будем делать, когда отсюда выберемся.

– Женимся, – сказал, не моргнув глазом, Франц.

– Женимся? – переспросил Генрих.

– Да. Поступить так посоветовал Альфред, а он среди нас самый умный. Мы должны будем сразу же жениться на женщинах из тех стран, где нам придется жить. Сам Альфред этого сделать не сможет, потому что он уже женат на Грете, но эта мысль вполне разумная.

Если хотите, женитесь, а я не собираюсь связывать себя семейными узами, – заявил Георг, а его друзья ничего на это не сказали.

– У меня есть план, который я хочу с вами обсудить, – нарушил молчание Альфред.

Заявление Альфреда сразу же заинтересовало его друзей: они прекрасно знали о его изворотливом уме и умении выходить даже из самых трудных ситуаций.

– У наших родителей есть деньги, а потому нам вроде бы не о чем беспокоиться. Тем не менее, мне кажется, что нам все-таки будет не так просто обеспечивать себе безбедную жизнь. Да, я знаю, что у нас есть и собственные средства, которые мы накопили за последние годы, однако может случиться так, что мы не сможем распоряжаться в полном объеме нашими деньгами и вывезти все ценности. Кроме того, мы не знаем, что будет происходить дальше, насколько настойчиво победившая в войне сторона будет разыскивать таких, как мы. Мы – офицеры ОС, наши имена известны, и мы были на виду, как и наши родители. Думаю, что им придется пробыть в Швейцарии гораздо дольше, чем они предполагают, и боюсь, что если начнут искать тех, кто виноват в… ну, в том, что происходило, то могут прийти к выводу, что вина лежит в том числе и на нас. В общем, я хочу сказать, что нам нужно организовать свой собственный бизнес подальше от Германии, и этот бизнес, можете мне поверить, будет очень прибыльным.

Друзья Альфреда слушали его внимательно, зная, что он наверняка придумал что-нибудь неординарное.

– Мы займемся торговлей произведениями искусства, созданными в древние времена. Вы ведь не забыли, что мы, вообще-то, археологи?

– Давай быстрей выкладывай, Альфред, что ты там задумал, – нетерпеливо попросил Франц.

– Я отправляюсь в Каир, Георг – в Бостон, ты – в Бразилию, а Генрих – в Испанию. Вот и замечательно! – рассуждал Альфред, как будто он разговаривал не со своими друзьями, а с самим собой.

– Объясни нам все толком, – не выдержал Георг.

– У меня уже есть две глиняные таблички, которые мы отняли у тех двух стариканов в Харране, а также другие таблички и прочие предметы, которые мы оттуда привезли. Вы помните об этом?

– Да, конечно, – подтвердил Генрих.

– Ну что ж, мы можем заняться продажен предметов старины – уникальных вещей, о которых мечтает любой коллекционер. На Востоке полно таких бесценных предметов, которым по две тысячи лет, а то и больше.

– А как мы их?… – спросил Франц.

– Я вижу, ты в университете был не очень прилежным студентом. Ты что, не помнишь, как нам рассказывали о расхитителях могил? Правительства в странах Востока – коррумпированные, так что с помощью денег мы сможем решить очень многие вопросы: мы сможем проводить раскопки там, где захотим; при помощи денег мы сможем присвоить себе найденные предметы; мы сможем даже выкупить кое-какие музейные экспонаты, до которых в этих странах никому нет дела, потому что местные жители не знают реальной ценности того, что у них есть. Поверьте мне, в мире много людей, готовых заплатить какую угодно цену за то, чтобы приобрести те или иные раритеты, которые мы станем им предлагать. Поэтому, приехав в Каир, я займусь организацией этого бизнеса. Я объеду всю Сирию, Трансиорданию, Иран, Палестину… Я буду поставлять вам пользующийся спросом товар, а вы будете его продавать. Ты, Георг, будешь действовать на североамериканском рынке, Генрих – на европейском, а Франц – на южноамериканском. Нам, конечно, понадобится какое-нибудь прикрытие, однако об этом мы подумаем тогда, когда наступит соответствующий момент.

Альфред говорил с таким энтузиазмом, что заразил им своих друзей. Они тут же дали волю воображению и с воодушевлением принялись строить планы на ближайшее будущее.

Итак, решено: мы займется крупномасштабным грабежом и отнимем древние сокровища у тех невежд, которые не понимают, что имеют, – подытожил Альфред.

– Нам нужно создать предприятие, которое занималось бы импортно-экспортными операциями, с представительствами в тех местах, где мы собираемся осесть, – предложил Генрих.

– Ты, Георг, раз уж будешь жить в Бостоне, должен разобраться, каким образом можно будет создать ассоциацию, занимающуюся произведениями искусства. Американцы обычно создают фонды… Не знаю, подойдет ли такая организация как фонд в качестве прикрытия нашей деятельности, однако нам нужно чтобы это прикрытие так или иначе было связано с произведениями искусства – какая-нибудь ассоциация или же фонд, который со временем станет финансировать археологические экспедиции. Найденные этими экспедициями ценные предметы, мы естественно, заберем себе. Деятельность любого фонда всегда в той или иной мере завуалирована, а потому под его прикрытием мы сможем продавать произведения искусства всем, кто захочет их купить, – сказал Альфред.

– Фонды не являются коммерческими организациями, – возразил Франц.

– А наш фонд будет именно коммерческой организацией, хотя мы и будем это скрывать, – не согласился с ним Альфред. – Он будет чем-то похож на нас: внешне – одно, по сути – совсем другое. Нам нужно добиться, чтобы внешне все выглядело очень прилично и чтобы нас уважали.

– Однако обеспечить функционирование фонда не так-то просто, – озабоченно сказал Георг. – Фонды зависят от банков и научных организаций, а я еще не знаю, с чем мне придется столкнуться в США.

– Ну, здесь нет проблем: американцы будут хорошо платить твоему дяде, его сразу же познакомят с именитыми учеными, поручат работать над секретными проектами… Так что вы с ним сможете общаться с влиятельными людьми. Все будет зависеть от того, как ты сам сумеешь все организовать и насколько ты, используя общественное положение своего дяди, впишешься в местную среду. Конечно, мы не сможем создать фонд ни через год, ни через два. Сначала мы должны интегрироваться в то общество, в котором каждому из нас придется вращаться. Только когда мы не будем привлекать к себе излишнего внимания и полностью адаптируемся к местным условиям, мы начнем реализацию нашего плана. Но еще до этого момента я начну постепенно подбирать необходимый товар… Что касается предприятия, занимающегося импортно-экспортными операциями, то мне эта мысль нравится. Европа будет нуждаться очень во многом, мы ведь ее сильно потрепали. Здесь начнут активно восстанавливать разрушенное, а ты, Георг, нам говорил, что в США у нас намного больше друзей, чем мы представляем. Мы сможем очень хорошо нажиться, когда наступит мир, – сказал, смеясь, Альфред.

– Мы продадим таблички, найденные в Харране? – поинтересовался Георг.

– Нет, мы не станем этого делать. Я хочу найти те таблички, о которых в них говорится. Если нам удастся обнаружить таблички, упомянутые Шамасом, мы произведем революцию в мире археологии и, кроме того, станем неимоверно богатыми. Однако нам не следует спешить. Я займусь тем, что организую продолжение раскопок в Харране. Поковыряемся в песке пустыни и, может быть, найдем таблички, на которых написана версия Книги Бытие, продиктованная праотцем Авраамом этому самому Шамасу. Что знал Авраам о сотворении мира? То, что он рассказал Шамасу, соответствует библейским сюжетам? Это все очень интересно, и я клянусь, что не успокоюсь, пока не найду эти таблички. Когда они будут у меня в руках, мы с вами решим, что с ними делать, и то, что мы сделаем, всколыхнет весь мир.

– Нам, наверное, не стоит высовываться, – с беспокойством сказал Георг.

– Не переживай, мы и не будем высовываться. Вспомни о том, что через несколько дней у нас будут уже другие имена и фамилии. Кроме того, всегда найдутся люди, готовые послужить нам в роли ширмы. Я вам еще не говорил, но моя главная и сокровенная мечта – найти эти таблички… Господи, что бы я только ни отдал, лишь бы их найти!

– Вы, Георг и Франц, наверное, уже позабыли про таблички из Харрана, а что касается меня, так за эти годы не было и дня, чтобы Альфред мне про них что-нибудь не говорил, – пробурчал Генрих. – Он на них помешался!

– Нам нужно четко определиться, что мы будем делать и как, – сказал Альфред. – Мы должны заранее обговорить, каким образом мы друг с другом свяжемся. А что касается табличек из Харрана… Я, конечно же, поделюсь с вами, однако давайте я сначала их найду и потом уже решу, что с ними делать.

– Я не против, – согласился Генрих.

– А что будет с фюрером? – неожиданно спросил Франц.

– Надеюсь, ты не станешь впадать в сентиментальность, да Франц? Нам теперь до него уже нет дела. Мы не можем связывать свою судьбу с тем, чья карта бита. У него были великие замыслы относительно Германии, однако он не смог выиграть войну, а потому было бы абсурдно оставаться в лагере побежденных, – холодно ответил Георг.

– А все-таки, где он сейчас? – не унимался Франц.

– Я слышал, что его уговорили спрятаться в бункере. Точно не знаю, но мне, в принципе, все равно. Скоро я буду уже далеко отсюда – как, впрочем, и вы. Думаете, его хоть чуть-чуть волнует наша судьба? Спасайся, кто может – вот единственный принцип, которым сейчас будут руководствоваться. А Гитлер уже занял свое место в истории.

Друзья попрощались, понимая, что пройдет немало времени, прежде чем они смогут снова увидеться, однако они поклялись, что будут преданы друг другу до конца своих дней. А еще они с энтузиазмом восприняли предложение Альфреда. Они будут заниматься грабежом, добывая из недр Востока его самые ценные сокровища. Им было наплевать на то, в чьих руках в конце концов окажутся эти сокровища: они будут продавать их тем, кто больше заплатит. Они прекрасно знали, что всегда найдутся не особо щепетильные коллекционеры, горящие желанием приобрести уникальные предметы, о которых простые смертные не могут и мечтать.

В Маутхаузене все никак не наступала весна, и было очень холодно. Заключенные – скорее мертвые, чем живые – стали замечать, что охранники все больше и больше нервничают. Похоже, назревало что-то значительное. В последние дни охранники проявляли еще большую жестокость, и стоило кому-нибудь из заключенных лишь слегка споткнуться – в него тут же стреляли.

Альфред Танненберг наблюдал за территорией лагеря из окна кабинета Цириса. Ночью был мороз, и часовые, охранявшие лагерь, беспрерывно потирали озябшие ладони. Альфред и Генрих меньше часа назад вернулись в Маутхаузен и сразу же направились в кабинет Цириса, чтобы показать ему подписанный приказ об их новых назначениях. Начальник концлагеря выслушал их с удивлением, подумав при этом, не пытаются ли они – офицеры, имеющие очень хорошие связи в верхах, попросту спастись бегством. Он решил, что попробует разузнать по своим каналам, почему этих двоих вдруг решили отправить на выполнение какого-то задания за пределы Австрии, причем в приказе не говорилось, куда именно.

Выйдя из кабинета Цириса, Генрих и Альфред направились в дома, где они временно проживали, расположенные в деревушке, давшей название лагерю, – Маутхаузен.

Менее чем за два часа Генрих упаковал свои пожитки и забрал все личные вещи из дома, где он жил последние годы и где за ним заботливо ухаживала фрейлейн Гейнес. Она тут же пустила слезу, узнав, что этот интеллигентный офицер СС уезжает и, по-видимому, больше уже никогда сюда не вернется. Однако она понимала, что сейчас не время для сентиментальностей, и помогла своему – теперь уже бывшему – хозяину уложить его вещи в два чемодана и сундук. Прощаясь с ней, Генрих сунул ей в руку несколько банкнот, которые, как он сказал, помогут ей продержаться до того момента, когда она найдет другой дом, где будут востребованы ее услуги.

Через пятнадцать минут Генрих уже тарабанил в дверь дома, в котором жил Танненберг. Когда его друг наконец открыл дверь, Генрих по его необычайно встревоженному виду понял: произошло что-то очень серьезное. Он знал, что Грета – жена Альфреда – ждала ребенка, однако до родов оставалось еще месяца два.

– Что случилось? – спросил Генрих, не скрывая тревоги кою торую у него вызвало озабоченное выражение лица Альфреда.

– Грета… Ей плохо, очень плохо. Я приказал вызвать врача. Hаю деюсь, что она не потеряет нашего малыша. Я ей этого не прошу…

– Ну что ты говоришь! Позволь мне на нее взглянуть.

– Проходи в дом, но я не советую тебе заходить в ее комм ту, служанка сейчас пытается оказать ей помощь…

– Тогда я вообще не буду к тебе заходить, мне уже пора уезжать, да и тебе тоже. Вспомни: Георг настаивал на том, чтобы завтра мы были уже далеко отсюда.

Не переживай. Отправляйся в Берлин и садись на само лет до Лиссабона, а я… я посмотрю, как мне быть дальше, однако сейчас у меня нет другого выбора, кроме как пока остаться здесь.

– Георг настаивал на том, чтобы мы уехали отсюда как можно раньше!

– У Георга нет беременной жены. Мне придется смириться с обстоятельствами, уехать сейчас я не могу.

– Тебе необходимо пересечь границу не позднее чем завтра ночью… – не унимался Генрих.

– Не знаю, смогу ли я это сделать. Но ты уезжай, прошу тебя, уезжай отсюда как можно скорее. Я не буду спать спокойно до тех самых пор, пока не узнаю, что вы все трое в безопасности.

Они крепко обнялись. Их объединяли не только проведенные вместе детские годы и годы учебы в университете – их навсегда связало и время службы здесь, в Маутхаузене. Они сделали чужую боль своим любимым развлечением и уже толком не помнили, скольких заключенных они истязали лично и скольких убили.

– Мы еще увидимся, – сказал Альфред.

– Я в этом не сомневаюсь, – отозвался Генрих.

Врач прибыл довольно поздно, и когда он вошел, Альфред набросился на него с угрозами, заявив, что ему придется за это поплатиться. Грета кричала от боли, и служанка не могла оказать ей какую-либо действенную помощь.

Целый час Альфред сидел в кухне и пил от волнения водку, в то время как врач боролся за жизнь Греты и ребенка. Альфред не стал молиться и просить Бога о помощи, поскольку никогда в него не верил, и этот час ушел у него на обдумывание плана, как ему теперь выбираться из Австрии, потому что этим вечером он уже не сможет выехать отсюда, как того требовал Георг.

Когда Альфред увидел на пороге комнаты врача и вышедшую вслед за ним плачущую служанку, он понял, что дела совсем плохи. Поднявшись со стула, он подошел к доктору и вопросительно посмотрел на него.

– Мне очень жаль, но вашу дочь спасти не удалось, а ваша супруга… В общем, состояние госпожи Танненберг очень серьезное. Ее необходимо срочно отвезти в больницу, она потеряла много крови. Если она останется здесь, то вряд ли выживет.

– Дочь? – переспросил Альфред, покраснев от гнева. – Это была девочка?

– Да, это была девочка.

Альфред с размаху дал врачу пощечину, а тот даже не попытался защититься. Он никогда не осмелился бы оказать сопротивление офицеру СС, а тем более такому, как этот, чей взгляд ясно говорил о том, что для него не существует никаких моральных ограничений. Врач не решался даже пошевелиться. Его лицо было красным от полученного удара и от испытанного унижения, а кроме этого, он чувствовал невыносимую боль в ухе.

– Вызовите скорую помощь, и побыстрее! – крикнул Танненберг. – А вы, – он повернулся к служанке, – поедете в больницу вместе с моей женой!

Женщина быстро вышла из кухни, опасаясь, что хозяин ударит и ее. Грета, находившаяся в полузабытьи, то стонала, то звала свою – уже утраченную – дочь.

Машина скорой помощи приехала только через час. Грета к тому времени была уже в бессознательном состоянии и лежала так неподвижно, что казалась Альфреду мертвой.

Когда они, наконец, приехали в больницу, Грета была уже мертва, и единственное, что смогли сделать врачи, – это зафиксировать факт ее смерти.

Танненберг не стал лить слезы – он пришел в ярость. Врачи и медсестры подумали, что эта реакция вызвана смертью жены, однако на самом деле капитан СС был в ярости лишь потому, что потерял несколько часов столь драгоценного для него сейчас времени и его план побега рухнул.

Теперь ему было необходимо поставить в известность родителей Греты и дождаться, когда они приедут, чтобы можно было ее похоронить. На это могло уйти как минимум два дня, а Георг ведь, предупреждал, что время сейчас работает против них. Альфреда утешало лишь то, что хотя бы Генрих и Франц смогут уехать тем способом, какой предусматривал их первоначальный план. Ему же придется оставаться в Австрии до тех пор, пока не похоронят Грету, а иначе у него мог возникнуть конфликт с его могущественным свекром Фрицем Германном – а это было почти то же самое, что вызвать неудовольствие самого Гиммлера. Пока Германия не потерпела окончательного поражения, эти люди по-прежнему находились в числе тех, кто правил в рейхе – пусть даже уже и разваливающемся.

Альфред вернулся в свой дом и приказал служанке подготовить тело Греты к захоронению. Он не чувствовал особой боли от этой утраты, хотя Грета была женщиной уживчивой и верной женой, никогда его не обманывала и с кротостью воспринимала все его причуды, не задавала лишних вопросов и не устраивала сцен. Лишь через несколько лет совместной жизни она наконец-то забеременела. У них должен был родиться сын – хотя нет, – дочь, если верить доктору, – и Грета чувствовала себя безгранично счастливой. Альфреду тоже нравилась мысль о том что у него появится потомство, и он испытывал какое-то странное чувство от осознания того, что в чреве Греты зародилась новая жизнь. Ему очень хотелось, чтобы это был мальчик, и он представлял его себе светловолосым, голубоглазым, с белой кожей, смеющимся и здоровым.

Узнав о смерти Греты, начальник концлагеря Маутхаузен выразил Альфреду свои соболезнования и спросил у него, задерживается ли теперь его отъезд из Австрии. Танненберг на это ничего не ответил, а лишь сообщил, что его тесть – Фриц Германн – скоро прибудет на похороны и что необходимо должным образом подготовиться к приезду одного из ближайших соратников Гиммлера.

Цирис понял намек и не стал больше задавать вопросов, однако позволил себе разоткровенничаться.

– Несколько часов назад мне звонили из Берлина. Представители Красного Креста добиваются от Гиммлера, чтобы им разрешили посетить Маутхаузен. Они уже несколько месяцев пытаются пробиться в концлагеря. У меня есть друзья, которые утверждают, что наш рейхсфюрер якобы пытается вступить в сговор с союзниками. Боюсь, что все пропало… Русские уже оккупировали часть Германии, а западные союзники вот-вот оккупируют Австрию. Хотя, наверное, вы и сами об этом знаете, или я ошибаюсь?

Танненберг ничего не ответил, а лишь продолжал стоять неподвижно, пристально глядя начальнику концлагеря в глаза.

– Жаль, что вы уезжаете. Сюда прибывает подразделение СС для того, чтобы помочь нам подчистить концлагерь. Нам нужно избавиться от некоторых заключенных. Этот лагерь должен стать похожим на… на обычный лагерь для военнопленных. Замок Хартхайм будет немедленно переделан под сиротский приют. А еще нужно, чтобы от газовых камер и от крематория не осталось и следа… В общем, задача, которую нам поставили, – не из легких. Жаль, что вы нам не сможете помочь. Нам дали очень мало времени на выполнение этих приказов.

Начальнику концлагеря так и не удалось заставить упорно молчавшего Альфреда Танненберга проронить хотя бы слово. Было очевидно, что капитану СС наплевать на проблемы Цириса.

Герр Германн и его супруга безутешно оплакивали смерть своей дочери Греты и так и не родившейся внучки. Теперь, когда рейх уже разваливался, Танненбергу казалось, что его некогда влиятельный тесть – самый заурядный человек, у которого явно не хватает ума даже на то, чтобы спасти хотя бы самого себя. Альфред не стал говорить ему, что уезжает, а лишь сообщил, что ему дали задание сделать все необходимое для того, чтобы сотрудники СС – несмотря ни на какие обстоятельства – выжили и когда-нибудь попытались вернуть Германии ее величие.

Фриц Германн слушал Альфреда, вытирая слезы.

Когда убитые горем тесть и теща Альфреда попрощались с ним и отправились обратно в Берлин, Танненберг облегченно вздохнул. Теперь он наконец-то мог заняться организацией своего отъезда, тем более что времени у него оставалось уже в обрез.

Он разыскал в своих вещах документы, подготовленные для него Георгом, и положил их в кожаную папку. Затем, взяв с собой маленький чемоданчик, в котором лежали привезенные из Харрана глиняные таблички и кое-какая одежда, и еще две сумки (одну – с долларами, а другую – с кольцами, часами и драгоценностями, отнятыми у прибывавших в концлагерь заключенных). Альфред вышел из дома, чтобы навсегда покинуть Маутхаузен.

У крыльца его ждал автомобиль с шофером. Танненберг уехал, не попрощавшись со своей служанкой, и даже не поздоровавшись с сидевшим за рулем солдатом, которому предстояло довезти его до самой Швейцарии.

Когда они наконец подъехали к границе, Альфред радостно улыбнулся. Теперь он без проблем доберется до Цюриха и сразу попытается разыскать там своих родителей. Впрочем, в Швейцарии он пробудет недолго: как только ему удастся связаться с контактными лицами, о которых ему сообщил Георг, он сразу же отправится в Каир. Но сначала ему нужно добраться до Цюриха и постепенно привыкнуть жить уже по той легенде, которую ему подготовил его друг.

Родители Альфреда обосновались в недорогом отеле неподалеку от центра Цюриха. В этом городке на тот момент было уже не протолкнуться от всевозможных агентов со всех уголков мира, пытающихся получить необходимую им информацию. Но прежде всего Цюрих был прекрасной смотровой площадкой, откуда можно было, не опасаясь за свою жизнь, наблюдать за крахом Третьего рейха.

Мать со вздохом облегчения обняла Альфреда, да и отец тоже не смог сдержать эмоций, вызванных встречей с сыном. Однако радость была недолгой: узнав о смерти Греты и так и не родившейся внучки, мать Альфреда горько расплакалась.

– Сколько времени ты здесь пробудешь? – поинтересовался отец. – В Берлине ты сказал мне только, что мы встретимся здесь и что тебе поручили выполнить какое-то особое задание.

– Я здесь пробуду не больше двух дней – то есть как раз столько времени, сколько понадобится, чтобы найти самолет, который отвезет меня в Лиссабон или в Касабланку. Оттуда я полечу в Каир.

– В Каир? А зачем тебе ехать в Египет?

– Отец, думаю, нет необходимости тебе объяснять, что мы уже проиграли войну.

– Не говори так! Германия еще может победить! Гитлер никогда не сдастся!

– Да ладно, отец, ты ведь согласился переехать в Швейцарию только потому, что прекрасно знал, какая складывается ситуация.

– Я это сделал, так как ты меня убедил, что окончания воины лучше дожидаться здесь. Однако я тогда не верил в то, что война проиграна.

– Ну так поверь сейчас, и чем быстрее ты это сделаешь, тем будет лучше для нашей семьи. Я знаю, что ты собираешься после окончания войны вернуться домой, но я бы на твоем месте этого не делал. Давай смотреть правде в глаза. Союзники устроят охоту на всех, кто был близок к Гитлеру, и будут их судить – так же как и самого фюрера. Именно поэтому я и уезжаю в Каир. Я начну новую жизнь, брошу здесь все, тем более что я уже ничего не могу сделать для Германии.

Лицо герра Танненберга омрачилось. Он недоверчиво посмотрел на сына.

– Ты и нас тоже бросишь? – откровенно спросила Альфреда мать.

– И да и нет. Нам необходимо расстаться. Я ведь не могу взять вас с собой. Если хотите услышать мой совет, то оставайтесь здесь, в Швейцарии. Папа, у нас здесь есть деньги, их вполне хватит на то, чтобы вы могли безбедно прожить всю оставшуюся жизнь. Если ты после окончания войны вернешься в Германию, то потеряешь все.

– Ты будешь поддерживать с нами связь? – спросила мать.

– Да. Я постараюсь сообщать вам, как идут мои дела, и интересоваться, как живете вы и наши ближайшие родственники. Однако я не знаю, когда и каким образом я буду с вами связываться. Я, можно сказать, ухожу в подполье: сменю имя и фамилию и вообще стану другим человеком. Так что мне будет нелегко регулярно выходить с вами на связь. Я буду это делать, как только представится такая возможность. Постараюсь избегать ненужного риска. Мне ведь не хочется, чтобы и вы подвергались опасности.

Мать Альфреда заплакала, а отец стал ходить взад-вперед по комнате, размышляя над словами сына.

– Я разговаривал с родителями Георга и Генриха, – сказал он. – Родители Франца находятся в Женеве.

– Я знаю, Георг прекрасно все организовал. Здесь вам будет хорошо, здесь ведь много немцев, а среди них и наши друзья, которые, как и мы, осознали, что рейх обречен. На твоем месте отец, я бы подумал о создании какого-нибудь предприятия, которое позволило бы тебе закрепиться в Швейцарии, да и тебе будет чем заняться. И еще кое-что: пора начать громогласно заявлять о том, что Гитлер ввел тебя в заблуждение, что он виноват в крахе Германии и что ты чувствуешь себя обманутым.

– Но ведь это низко!

– Это просто способность смотреть правде в глаза. Через несколько месяцев немцы начнут шарахаться от Гитлера, как от прокаженного, а союзники предадут его суду и наверняка повесят. А еще они станут искать всех, кто ему преданно служил, чтобы наказать их тоже, так что тебе нужно заранее от всего этого откреститься.

– Я думал, что в СС тебе привили понятие чести, – с грустью сказал отец.

– В СС меня, прежде всего, учили тому, как суметь выжить, и именно этим я и собираюсь сейчас заняться.

– А что ты будешь делать в Каире, сынок? – тихо спросила мать.

– Женюсь как можно быстрее.

– Боже мой! Сынок, ты ведь овдовел лишь четыре дня назад!

– Я знаю, мама, знаю. Однако нет никакого смысла соблюдать траур. Мне необходимо как можно скорее перестать быть Альфредом Танненбергом, необходимо начать новую жизнь, а для этого мне нужен кто-то, кто помог бы мне стать новым человеком.

– Ты уже не будешь называть себя Танненбергом? Ты стыдишься своей фамилии? – спросил, краснея от гнева, отец.

– Нет, я не стыжусь того, что я Танненберг, однако мне вовсе не хочется, чтобы меня за это расстреляли, и поэтому, пока мы не будем точно знать, что будет происходить после падения рейха, нам лучше стараться быть незаметными, а офицеру СС оставаться незаметным будет очень сложно.

– Сынок, расскажи нам, чем ты собираешься заниматься в Каире, в чем ты нуждаешься, проси у нас все, что хочешь, – обратилась к Альфреду мать.

– Мне нужны деньги: швейцарские франки, американские доллары – в общем, все, что ты сможешь мне дать, отец. Что касается того, чем я собираюсь заниматься… Мы с Генрихом, Георгом и Францем пришли к общему мнению, что, как только появится возможность, мы организуем импортно-экспортное предприятие, деятельность которого будет связана с предметами старины. Но это произойдет не скоро, а пока мне нужно добраться до Каира, найти там контактное лицо, о котором мне сообщил Георг, и затаиться в Египте до того времени, пока не закончится война. Я еще точно не знаю, чем буду заниматься, – это придется решать на месте, однако я уверен, что самый лучший способ стать другим человеком – это найти хорошую семью, которая меня примет и защитит, а поэтому я при первой же возможности женюсь.

Вечером Альфред ужинал вместе со своими родителями и сестрами. На ужине также присутствовали родители Генриха и Георга, и они выражали такую же озабоченность, как и родители Альфреда, решениями своих сыновей, хотя родителей Георга в определенной степени утешало то, что их сын уехал в США не один, а со своим дядей.

Им всем не очень хотелось превращаться в эмигрантов, и они заявляли, что после окончания войны вернутся на родину, а союзники наверняка не станут предавать суду сотрудничавших с нацистами гражданских лиц, потому что в противном случае им пришлось бы усадить на скамью подсудимых едва ли не половину населения Германии.

– Вот увидите, будущими правителями Германии станут некоторые из тех политических преступников, которые сейчас сидят в концлагерях, если, конечно, их кто-нибудь не догадается вовремя убить, – сказал Альфред.

Двумя днями позже Альфред Танненберг попрощался со своими родителями. В глубине души он осознавал, что никогда их больше не увидит: он не сможет себе позволить вернуться к прошлому, и тем более возвратиться в Германию, а потому, как бы ни сложилась судьба его родителей, его и их дороги отныне и навсегда должны были разойтись.

Когда самолет приземлился в Каире, Альфред почувствовал неприятную тяжесть в желудке. У него начиналась новая жизнь, но он имел лишь смутное представление о том, что его ждет впереди. Он прибыл в Египет по своим настоящим документам – как ему и советовал Георг. Поддельные документы он должен был использовать лишь тогда, когда инстинкт подскажет ему, что наступил соответствующий момент, точнее говоря, когда будет уже официально объявлено о поражении Германии. Это, по всей видимости, должно было произойти через несколько недель, а может, и дней.

Такси подвезло Танненберга к небольшому отелю возле посольства США. Альфред мысленно улыбнулся, подумав, что поселится так близко от своих врагов, при этом американцы даже не будут подозревать, что рядом с ними живет офицер СС.

В отеле ощущался запах затхлости, постояльцами здесь были большей частью европейцы: эмигранты, шпионы, дипломаты, искатели приключений. Альфред протянул свой паспорт дежурному администратору.

– Дело в том, господин Танненберг, что у меня остался только один двухместный номер, и если вы захотите его занять, вам придется платить за двоих, – сказал дежурный администратор, заранее зная, что этот высокий немец с глазами голубовато-стального цвета не откажется оплачивать номер полностью.

Альфред кивнул, понимая, что таковы здесь правила, к тому же он все равно ничего не добьется, если станет спорить и, тем более, если обзовет этого слащаво улыбающегося клерка жуликом.

– Не возражаю, – с невозмутимым видом сказал Танненберг. – Тем более что я жду еще одного человека.

– В самом деле? И когда он прибудет? – поинтересовался администратор.

– Я вам об этом сообщу позже, – ответил Танненберг равнодушным тоном.

Номер был не очень просторным, однако из окна открывался вид на Нил. Большая кровать, возле нее столик с лампой, диван, который, очевидно, должен был использоваться как кровать, стол с двумя стульями, шкаф – вот и вся меблировка номера. За дверью оказалась маленькая ванная. Альфред подумал, что этот номер вполне сойдет как временное пристанище – до тех пор, пока он не найдет агента своего друга Георга. Этот агент был офицером СС и занимался тем, что пристраивал в Египте своих коллег, которые, видя, что над Германией сгущаются тучи, под всяческими благовидными предлогами пытались оттуда уехать, пока это еще было возможно.

Альфред и его друзья покинули Берлин с благословения своего руководства. Георг – якобы с целью инспектирования находящихся за рубежом агентов, Франц направлялся в Южную Америку как агент СС, Генрих должен был войти в состав дипломатической миссии Германии в Португалии, а задачей Альфреда было курирование работы группы наиболее ценных агентов, находящихся в Каире. У всех четверых был официальный повод находиться в той или иной стране, а кроме того, имелись на руках поддельные документы, чтобы в любой момент можно было начать жить под другими именами.

Альфред решил вести себя осторожно и, тщательно изучив карту Каира, отправился на поиски того места, где, по словам Георга, он мог найти связного. Он бродил по городу целый час и воочию убедился в том, что в Каире полно европейцев. Он заметил, что в Каире мало кто соблюдал правила дорожного движения. Таксисты проезжали через перекрестки, не глядя ни налево, ни направо, все водители почти непрерывно сигналили, а пешеходы увертывались от снующих по улицам автомобилей с равнодушием людей, давно привыкших к этому хаосу.

Альфред радостно улыбнулся, увидев вывеску «Ресторан Кабабджи».

Он толкнул дверь и вошел внутрь. К Альфреду тут же подошел безукоризненно одетый официант и обратился к нему на хорошем английском языке.

Альфред свободно говорил по-английски, однако он очень удивился, что какой-то там каирский официант говорит по-английски не хуже его. Официант же истолковал смущение клиента незнанием языка и стал спрашивать, на каком языке тот желает общаться.

– Французский, немецкий, итальянский, испанский?…

– Немецкий, – буркнул наконец-то пришедший в себя Танненберг.

– А-а, добро пожаловать! – сказал официант по-немецки. – Вы заказывали столик?

– Нет, у меня не было на это времени, потому что я только что приехал и… В общем, один мой друг говорил мне, что это один из лучших ресторанов города.

– Благодарю вас. Вы… вы не могли бы назвать мне имя вашего друга?

– Ну, вполне возможно, что вы не знаете его имени. Он… он тоже немец, как и я…

– Среди наших клиентов много европейцев… Проходите, я подыщу вам столик.

Зал был почти полон, и свободным оставался лишь один маленький столик, расположенный в укромном месте. Именно к этому столику официант и подвел Танненберга.

Альфред поужинал с аппетитом, с интересом разглядывая других посетителей ресторана. Публика, как он заметил, была весьма разношерстной. Вернувшись после ужина в отель, Альфред решил, что отправится на поиски связного на следующий день. Нужного человека надо было искать в Хан аль-Халили – квартале, где старые каирские ремесленники создавали свои творения. Танненберг проснулся вскоре после рассвета и ощутил себя полным жизненных сил. Ему хотелось снова побродить по Каиру, съездить к пирамидам, а может, даже и в Александрию, однако он сказал себе, что экскурсии придется отложить на потом.

Квартал Хан аль-Халили был, собственно, городом в городе. Его узкие и необычайно извилистые улочки казались Танненбергу абсолютно одинаковыми, а густой запах специй вызвал у него приятное дразнящее ощущение в желудке. Он долго бродил по этим улочкам и все никак не мог отыскать нужный ему дом, пока, наконец, не решил спросить у человека, который сидел у двери своей маленькой лавочки и курил длинную ароматную сигарету. Этот человек любезно показал Альфреду, куда ему нужно идти, и, прощаясь, заверил, что он быстро найдет это место, потому что все в Каире знают, где находится магазин Ясира Мубака.

Находившееся по указанному адресу трехэтажное здание имело более презентабельный вид, чем окружавшие его дома. На вывеске значилось, что здесь находится офис предприятия, занимающегося импортно-экспортными операциями, а также магазин, в котором можно приобрести подлинные антикварные предметы.

Когда Альфред вошел внутрь, он, к своему удивлению, оказался в лавке, битком набитой всякой всячиной. Здесь не было, пожалуй, ни одного квадратного сантиметра, на котором что-нибудь ни стояло бы, хотя Альфред, бросив беглый взгляд, сразу же отметил, что так называемые «подлинные антикварные предметы» на самом деле являются лишь дешевыми безделушками и подделками. Из глубины лавки появился мальчик опрятного вида. Он подошел к Альфреду.

– Чем могу вам помочь?

– Я ищу господина Мубака.

– Он вас ждет?

– Нет, он не знает, что я приехал сегодня, однако скажите ему, что я пришел сюда от господина Вольтера.

Мальчик окинул Альфреда изучающим взглядом и на несколько секунд задумался, не решаясь что-либо предпринять, однако затем жестом показал Альфреду, чтобы тот подождал, а сам стал подниматься по одной из лестниц, ведущих на верхние этажи.

Танненберг прождал более четверти часа, зная, что за ним внимательно наблюдают. Затем на лестнице появился Ясир Мубак. Улыбаясь, он подошел к Альфреду.

– Проходите, проходите, друзьям господина Вольтера мы всегда рады. Давайте поднимемся в мой кабинет.

Танненберг пошел по лестнице вслед за Мубаком на второй этаж. Там они оказались в большом помещении, обставленном в восточном стиле, а затем прошли в соседнюю комнату – это и был кабинет Мубака. Альфред слышал за стенкой чьи-то приглушенные голоса и постукивание печатных машинок. Он никак не мог понять, откуда эти звуки доносятся, однако было очевидно, что поблизости работает довольно много людей.

– Итак, господин… А вы называли свое имя?

– Нет, не называл. Меня зовут Альфред Танненберг, и мне нужно срочно встретиться с господином Вольтером.

– Конечно, конечно… Я отправлю господину Вольтеру сообщение о том, что вы желаете его видеть, и он сам с вами свяжется. Хотите, чтобы я передал ему записку или что-нибудь на словах?

Танненберг достал запечатанный конверт и протянул его Мубаку.

– Передайте это господину Вольтеру от моего имени, и скажите ему, что я остановился в отеле «Националь».

– Я это обязательно сделаю. Чем еще могу быть вам полезен?

Не успел Альфред ответить, как дверь кабинета открылась и вошла смуглая женщина, чертами лица похожая на Мубака и одетая, так же как и он, по-европейски. На ней был простой серый костюм, белая блузка и черные туфли на каблуках, а волосы были собраны в пучок на затылке.

– Извините! Я думала, ты один…

– Заходи, заходи… Алия, позволь представить тебе господина Танненберга. Это моя сестра, а заодно и помощница в моих делах.

Альфред поднялся на ноги и, щелкнув каблуками, слегка склонил голову. Он не стал подавать женщине руку, потому что, хотя она и вела себя, как европейка, чего доброго, могла счесть за оскорбление, если бы чужой мужчина попытался ее коснуться.

– Госпожа…

– Очень приятно, господин Танненберг, – сказала Алия на вполне приличном немецком языке.

– Вы умеете разговаривать на моем родном языке!

– Да, я прожила несколько лет в Гамбурге у своей младшей сестры. Она замужем за бизнесменом из вашей страны.

– Мой зять занимается производством одежды, – стал пояснять Ясир. – Он закупал у нас хлопок, познакомился с моей сестрой и… В общем, они друг в друга влюбились, поженились и жили счастливо в Гамбурге. Однако пару лет назад все изменилось. Война заставила их уехать из Германии, и сейчас они находятся здесь.

– Так что я довольно долго находилась в Гамбурге, помогая своей сестре управляться с ее четырьмя детьми, – добавила Алия.

Ясир Мубак пригласил Танненберга выпить чаю, и тот согласился, продолжая разглядывать Алию. Эта женщина не была ни красивой, ни некрасивой, ни высокой, ни низкой, однако обладала каким-то особым обаянием, в ней было что-то притягивающее. Альфред находился в офисе Мубака в течение часа, и все это время он краем глаза наблюдал за Алией. Он подумал, что этой женщине, скорее всего, лет тридцать, и она показалась ему пышущей здоровьем. Танненберг не долго колебался, прежде чем принять окончательное решение: он женится на Алие Мубак, если местный агент СС подтвердит ему, что эта семья благонадежная. Впрочем, она наверняка была благонадежной, потому что офис Мубака был местом встречи агентов СС, прибывающих сюда из Германии.

В тот же вечер Танненберга навестил господин Вольтер, а точнее – майор СС Гельмут Вольтер.

Они были примерно одного возраста и со стороны могли показаться братьями-близнецами. Вольтер, как и Альфред, был светловолосым, с глазами голубовато-стального цвета, однако его некогда белая кожа уже слегка загорела от пребывания на жарком солнце. Высокий, атлетического сложения, он был образцовым, что касалось внешности, офицером, из тех, кем так гордился Гиммлер.

Майор Вольтер рассказал Танненбергу о сложившейся в Египте ситуации. Как и жители других стран этого региона, египтяне благосклонно относились к политике Гитлера, потому что их ненависть к евреям была такой же сильной, как и у немцев. Здесь люди, служившие в СС, находились в безопасности. За прошедшие годы Вольтеру и его коллегам удалось создать в Египте разветвленную агентурную сеть, скорее даже целую тайную организацию. Сейчас, когда можно было уже говорить о том, что война проиграна, эта организация должна была оказывать помощь прибывающим сюда сотрудникам СС, которые, как планировалось, будут находиться здесь в ожидании, когда ситуация в Германии изменится. Как сказал Вольтер, офицеры СС никогда не признают себя побежденными.

Если не считать подобных патриотических заявлений, которые Вольтер, по-видимому, делал по долгу службы, Альфреду понравился этот агент, проживший в Каире целых пять лет и исколесивший Ближний Восток, изучая местные порядки и распределяя среди других агентов деньги, предназначенные для подкупа правителей и чиновников разного уровня.

– Ясир Мубак – надежный человек? – спросил Альфред.

– Ну конечно. Он шурин одного немецкого бизнесмена, такого же истинного арийца, как и мы. Он часто оказывал услуги рейху. Ясир и его семья поддерживают политику нашего фюрера и всячески нам помогают. На Ясира мы можем положиться, как на самих себя, – заверил Альфреда майор Вольтер.

– То есть, он работает на нас?

– Он сотрудничает с нами, предоставляет нам много полезной информации. У Ясира имеется собственная сеть агентов по всему Ближнему Востоку. Он – коммерсант и считает, что человеку, занимающемуся коммерцией, нужно быть хорошо информированным. А нам он помогает бесплатно: он еще ни разу не согласился взять у нас деньги.

– Не нравятся мне люди, которые ничего не просят за свою работу, – сказал Танненберг.

– Дело в том, что он работает не на нас, а с нами. Это не одно и то же, капитан.

– А его родственники?

– Ясир женат, у него пять или шесть детей, куча братьев и сестер, уже старенькие родители и бесчисленное множество дядьев, двоюродных братьев и так далее. Если вы ему понравитесь, он как-нибудь пригласит вас к себе домой, к своему, так сказать, семейному очагу. Получите массу впечатлений, можете мне поверить.

– Я познакомился с его сестрой Алией.

– С Алией? Это своеобразная женщина, она не замужем, помогает Ясиру в его делах, и ее помощь существенна, так как она хорошо говорит по-английски и по-немецки. Немецкий Алия выучила в Гамбурге, когда жила там у своей сестры, ухаживая за ее четырьмя детьми как незамужняя тетя.

– Так говорите, она не замужем?

– Ей тридцать лет, а в Египте женщине, достигшей такого возраста и не вышедшей замуж, уже очень трудно найти мужа – ну разве что если ее семья даст очень большое приданое. Однако она, похоже, не очень переживает, что так и не вышла замуж. К тому же ее здесь считают немного странной: она не хочет одеваться, как остальные женщины. Поэтому на нее местные жители смотрят косо, хотя предпочитают помалкивать, потому что У Ясира хорошие связи с местными высокопоставленными чиновниками.

Танненберг внимательно выслушал рассказ майора Вольтера о семье Ясира Мубака. Затем они поговорили о планах на ближайшее будущее и о том, чем мог бы заняться Альфред, работая в секретной службе СС в Египте.

В последующие дни капитан Танненберг приступил к реализации разработанного им плана действий. Новости, поступавшие из Берлина, были неутешительными: союзники были уже совсем близки к победе над Германией. Среди иностранцев, которыми в это время были переполнены лучшие отели Каира, утвердилось мнение, что с разгромом Германии начнется новая эра.

Как-то раз, придя к Ясиру Мубаку в его дом в квартале Хан аль-Халили, Танненберг открыто рассказал ему о своих намерениях.

– Ясир, друг мой, простите меня, если мои слова вас чем-то обидят, однако я прошу вас разрешить мне ухаживать за Алией. Мои намерения чисты и прозрачны, как вода: если она согласится и если ее родственники тоже будут не против, то для меня будет честью, если она станет моей супругой.

Ясир изумленно уставился на Альфреда. Он не понимал, почему такой интересный мужчина, к тому же обладатель неплохого состояния, вдруг положил глаз на его любимую сестру. Алия, с точки зрения Ясира, была непривлекательной женщиной и ничем не выделялась среди своих сверстниц, если не считать ее умения говорить по-английски и по-немецки, да еще печатать на машинке. Ясир всегда сомневался в том, что она может стать хорошей женой, и все ближайшие родственники – так же как и он сам – уже смирились с мыслью, что Алия останется незамужней. И вдруг этот немец просит у него разрешения ухаживать за ней. Почему?

– Я не стану ничего предпринимать без вашего согласия, – сказал Альфред, увидев по выражению лица своего нового друга, что его гложут сомнения.

– Я поговорю со своим отцом, это он может дать такого рода разрешение. Если он благосклонно отнесется к вашему предложению, я дам вам знать.

Однако Ясира ждал еще один сюрприз.

– Хорошо, друг мой. А теперь мне хотелось бы поговорить о делах. Я хочу организовать одно предприятие… предприятие, которое занималось бы торговлей предметами древнего искусства. А еще я хочу финансировать археологические раскопки. Вам ведь уже известно, что я археолог. Точнее, был им до войны.

С тех пор как Танненберг находился в Каире, он внимательно наблюдал за Ясиром Мубаком, стараясь понять, чту это за человек, и постепенно пришел к выводу, что этого коммерсанта волнует только одно: как заработать деньги, и чем больше, тем лучше. При помощи Ясира Альфред вполне мог бы реализовать некоторые из своих идей и даже добиться того, что задумал вместе со своими друзьями Георгом, Францем и Генрихом: вывозить с Востока археологические сокровища и затем их продавать. Альфред был уверен, что в лице Ясира он встретил как раз подходящего компаньона для организации такого рода бизнеса.

Проговорив часов пять, в течение которых Ясир просил всех, кто стучался в дверь, не беспокоить его, они пришли к окончательному соглашению об организации компании, торгующей предметами древнего искусства. Ясир должен был, как и раньше, заниматься собственным делом, но также он становился компаньоном Альфреда в том бизнесе, который капитан СС намеревался организовать. Связи Ясира в сочетании с идеями Альфреда могли сделать их намного богаче, чем они были в данный момент. Кроме того, их объединяла одна общая черта: они оба были не особенно щепетильными в вопросах морали и считали, что для достижения цели все средства хороши.

Ответ отца Алии Альфред получил неделей позже в виде записки, в которой старик приглашал Танненберга пообедать в следующий четвергу него дома, в кругу семьи.

Альфред довольно улыбнулся. Все складывалось как нельзя лучше: он сумел договориться об организации задуманного им бизнеса, а также в скором времени станет женатым человеком. Брак с Алией сулил ему много выгод, одна из которых заключалась в том, что он теперь будет частью семьи Мубак, а значит, окажется под защитой одного из самых влиятельных семейных кланов Египта. Надежная защита могла ему очень скоро понадобиться – война должна была вскоре закончиться. Кроме того, статус компаньона Ясира Мубака мог открыть ему двери всех влиятельных людей на Ближнем Востоке. В этих краях с недоверием относились к никому не известным иммигрантам из Европы – но совсем другое дело, когда речь шла о члене уважаемой семьи Мубак.

Тот факт, что они жили в очень непростое время, на которое наложила свой отпечаток война, позволил Танненбергу убедить отца Алии не тянуть со свадьбой, хотя ему все же пришлось ждать, и не один месяц.

Когда майор Вольтер позвонил Танненбергу и сообщил ему о самоубийстве Гитлера, Альфред, удивляясь своей реакции, понял, что ему, собственно, на это наплевать, а волнует его лишь то, как будут относиться к бывшим офицерам СС в Египте и других странах Ближнего Востока. Однако майор Вольтер напомнил Танненбергу, что необходимо начать реализовывать ранее разработанные планы, и теперь они должны уйти «в подполье», благо что у них для этого имелись и деньги, и поддельные документы. Война подошла к концу, и союзники узнали, что ад существовал и на земле: этим адом были концентрационные лагеря, созданные на территории Германии, Австрии, Польши и других стран, завоеванных Гитлером.

– Если бы не эти чертовы американцы, нас бы не победили, – пробурчал майор Вольтер.

– Проигрывать войну мы начали в России, – не согласился с ним Альфред. – Гитлер совершил ошибку: он недооценил Сталина.

– Я все время задаюсь вопросом, почему в США так и не сумели понять Гитлера, – продолжил свою мысль Вольтер.

Танненберг решил посоветоваться с Мубаком и Вольтером, брать ли ему новое имя или подождать с этим. Майор Вольтер считал, что сделать это необходимо, Ясир же, наоборот, предположил, что никто не станет искать Танненберга в Египте, а отцу Ясира явно не понравится, что одна из его дочерей собирается выходить замуж за человека, живущего под вымышленным именем. Этот довод вынудил Альфреда остаться Танненбергом. Конечно, он при этом рисковал быть обнаруженным, однако Альфред был согласен с Ясиром, что в Египте этот риск не так уж велик.

Почти через год после окончания войны Альфред Танненберг женился на Алии Мубак, а организованный им бизнес стал развиваться намного быстрее, чем он предполагал. Альфред сумел установить связь с Георгом, который неплохо устроился в США, благодаря своему дяде, и начал там новую жизнь. Генрих находился в Мадриде и прекрасно себя чувствовал с новым именем и пол защитой режима Франко, а Франц был просто в восторге от Бразилии, где сеть агентов СС сработала весьма эффективно, занимаясь адаптацией своих коллег к местным условиям. Конечно должно было пройти некоторое время, прежде чем бизнес, заключающийся в незаконном присвоении и продаже предметов древнего искусства, заработает в полную силу, – то есть так, как изначально планировалось, – однако Танненберг уже активно занимался своей частью работы: он разыскивал предметы, которые можно было бы похитить и продать, когда наступит подходящий момент.

Ясир познакомил его с соответствующими людьми – с «расхитителями могил», которые знали Долину Царей как свои пять пальцев. Однако именно Танненберг, используя свои знания древней истории, разработал план проведения раскопок в Сирии, Иордании, Ираке… А что касается раскопок в Харране, он неоднократно порывался лично возглавить бригаду археологов, которая будет этим заниматься.

Он мечтал найти глиняные таблички, написанные Шамасом и содержащие истории, поведанные ему Авраамом.

Альфред заразил Алию своей одержимостью найти эти – якобы содержащие библейские тексты – таблички и убедил Ясира в том, что сделать это действительно необходимо.

Эти таблички стали его страстью, навязчивой идеей, главной движущей силой его жизни. Он был абсолютно уверен, что когда-нибудь обязательно их разыщет, и тогда он торжественно войдет в историю через парадную дверь, и никто уже не станет копаться в его прошлом. Нет, он вовсе не раскаивался в тех поступках, которые когда-то совершил в Маутхаузене, однако он понимал, что союзные державы постараются добиться суда над всеми, кто зверствовал в концлагерях. Его тоже наверняка ищут и будут искать, хотя до него дошли слухи, что делалось это без особого рвения. А вот в Египте, как и предполагал Ясир, искать его никто не собирался. Да, именно так: сначала в Египте, а позднее в Сирии и Ираке Танненберг нашел для себя надежное убежище – как, впрочем, и многие из его бывших коллег. О проходившем в Нюрнберг судебном процессе Альфред узнал, когда проводил раскопки в Харране, мечтая найти глиняные таблички с повествованием о сотворении мира. Именно там, в Харране, Алия забеременела и в положенный срок родила ему сына Гельмута. Затем след Танненберга постепенно затерялся в песках пустынь Ближнего Востока.

36

– Мерседес, пожалуйста, не плачь…

Слова Бруно никак не подействовали на Мерседес, и она по-прежнему не могла сдержать слез.

Карло пододвинул к ней стакан с водой, а Ганс достал из кармана пиджака чистый белый платок и протянул его своей подруге.

Уличный шум Барселоны проникал в дом Мерседес через чуть приоткрытые окна.

Собраться всем вместе предложил Ганс, и уже через несколько часов трое стариков оказались в аэропорту Барселоны, обеспокоенные эмоциональным состоянием Мерседес, вызванным известием о смерти Альфреда Танненберга.

– Простите меня, простите, – пробормотала, оправдываясь, Мерседес. – Я ничего не могу с собой поделать. Я непрерывно плачу с тех пор, как вы мне позвонили…

– Мерседес, пожалуйста, не плачь, – попытался уговорить ее Карло.

– Знаешь, мне кажется настоящим чудом то, что нам удалось убить этого подонка. Я всегда знала, что когда-нибудь нам это удастся сделать, однако иногда я теряла надежду и… – Мерседес снова залилась слезами.

Успокойся, Мерседес, не плачь. Нам, наоборот, нужно радоваться, мы ведь сдержали свою клятву, дожили до этого момента, – сказал Бруно, пытаясь утешить свою подругу.

– Я все еще помню тот день, когда в Маутхаузен вошли американцы… – произнес Карло. – Ты пряталась вместе с нами в бараке. Мерседес, ты тогда была похожа на мальчика. Добросердечный врач-поляк спас тебе жизнь и сумел уговорить остальных, чтобы они согласились оставить тебя в их бараке.

– Если бы тебя тогда нашли… – Ганс покачал головой.

– Не знаю, что те звери сделали бы тогда с нами, детьми, но они наверняка заставили бы дорого заплатить за это того польского доктора и всех мужчин, живших в бараке, – задумчиво сказал Бруно.

– Тогда ты была более стойкой и не плакала так много, – попытался пошутить Карло.

Мерседес вытерла слезы платком Ганса и отпила из стакана немного воды.

– Простите меня… Я пойду… пойду умоюсь, а затем вернусь.

Когда она вышла из гостиной, трое друзей переглянулись, не скрывая охватившей всех их тоски.

– Я спрашиваю себя, как так могло получиться, что этот подонок прожил столько лет на Ближнем Востоке, и никто его там не смог обнаружить, – Бруно горестно вздохнул.

– Многие нацисты нашли себе убежище в Сирии, Египте и Ираке, а еще в Бразилии, Парагвае и других латиноамериканских странах, – сказал Ганс. – Пример Танненберга – не единственный. Многие из них спокойно дожили до старости, и никто их не трогал и не трогает.

– Не забывайте, что главный муфтий Иерусалима был верным союзником Гитлера, да и вообще арабы в основном поддерживали нацистский режим, – добавил Карло. – Так что чему тут удивляться?

– Но почему мы не могли его найти в течение всех этих лет? – спросил Бруно, обращаясь словно к самому себе..

– Потому что, независимо от того, меняет человек свое имя или нет, в стране с феодальным или диктаторским режимом его найти намного сложнее, чем в демократической стране, – пояснил Карло.

Когда Мерседес вернулась в гостиную, она немного успокоилась, хотя ее глаза все еще были красными от слез.

– Я до сих пор не поблагодарила вас за то, что вы ко мне приехали, – сказала она, пытаясь улыбнуться.

– Мы все испытывали необходимость собраться вместе и поговорить, – откликнулся Ганс.

– Боже мой, какой долгий путь мы проделали! – воскликнула Мерседес.

– Да, но мы прошли его не зря. За годы страданий и кошмаров мы наконец получили единственно возможную компенсацию – мы отомстили, – сказал Бруно.

– Да, конечно, мы отомстили. Я все эти годы ни на минуту не сомневалась, что нам удастся выполнить нашу клятву. То, что мы пережили, было для нас… было настоящим адом. Поэтому я думаю, что, если Бог существует и он отправит нас в ад, там вряд ли будет хуже, чем в Маутхаузене. – При этих словах глаза Мерседес снова наполнились слезами.

– А ты еще раз говорил с Томом Мартином? – спросил Карло у Ганса, пытаясь отвлечь Мерседес от мрачных мыслей.

– Да, и сказал ему, что они должны выполнить всю работу, причем чем раньше, тем лучше, – ответил Ганс. – Он меня заверил, что его человек выполнит свои обязательства, и напомнил о тех огромных трудностях, с которыми ему пришлось столкнуться при выполнении нашего заказа. Он считаем, что я себе даже и представить не могу, каково это – суметь пробраться в Ирак и убить там человека, находящегося под защитой режима Саддама.

У него было достаточно времени для того, чтобы выполнить наш заказ, – буркнул Бруно.

Да, но он все же сумел его выполнить, хотя нам это и стоило, конечно же, немало, – сказал Ганс. – Агентство «Глоубал Груп» не нанимает заурядных киллеров. В противном случае их человеку наверняка не удалось бы убить Танненберга. Но, как бы то ни было, я категорически заявил ему, что вторая часть заказа – а именно устранение Клары Танненберг – должна быть выполнена намного быстрее, чем это было в случае с ее дедушкой.

Возможно, убить Клару Танненберг будет еще труднее. Все газетчики, похоже, уверены в том, что Буш в любой момент может отдать приказ о нападении на Ирак, и если это действительно произойдет, если начнется война, то человеку Тома Мартина будет нелегко выполнить наш заказ, – с некоторой озабоченностью произнес Карло.

– Но мы ведь не знаем, начнется война или нет, хотя в газетах и утверждается, что она неизбежна, – сказал Бруно.

– Я уверен, что начнется, – заявил Карло. – Американцы наверняка уже все решили. Слишком уж много стоит на кону.

– Знаешь, мне всегда казалось, что ты, скорее всего, коммунист, – съязвил Ганс.

Карло засмеялся, однако в его смехе ощущался привкус горечи.

– Моя мать попала в Маутхаузен за то, что была коммунисткой, точнее говоря, за то, что коммунистом был мой отец. Он умер еще до того, как его бросили в концлагерь, а моя мать… моя мать его обожала и восприняла идеи, за которые он боролся, как свои собственные, тем более что ее родители тоже были коммунистами. Так кем же еще я мог стать? Надо сказать, что я до сих пор верю, что коммунистическая идеология имеет свои плюсы, несмотря на все те ужасы, которые происходили за «железным занавесом» во времена Сталина, – вспомните ГУЛАГ.

– Как бы то ни было, Буш освободит мир от этого негодяя и убийцы – Саддама, причем не знаю, имеют ли для меня большое значение истинные причины американского вторжения в Ирак, – заявил Ганс.

– Но ради того, чтобы покончить с Саддамом, придется умереть тысячам невинных людей, а это, друг мой, с точки зрения морали неприемлемо, пусть даже я никогда и не был приверженцем антиамериканских настроений, потому что мы как раз обязаны американцам жизнью, – сказала Бруно.

– А сколько людей умерло ради того, чтобы освободить нас? – воскликнул Ганс. – Если бы США не пожертвовали тысячами своих сыновей, мы, скорее всего, погибли бы в концлагере.

– Вы оба правы, – вмешалась Мерседес.

Все замолчали, углубившись каждый в свои мысли. Их восприятие окружающей действительности всегда было омрачено тем кошмаром, через который они прошли в Маутхаузене.

Карло поднялся с кресла, хлопнул в ладоши и, пытаясь говорить веселым тоном, предложил своим друзьям устроить по воду свершившегося события настоящий пир.

– Мы сейчас у тебя в гостях, Мерседес, стало быть, тебе нас и угощать. Постарайся, чтобы этот пир нам всем запомнился. Мы заслужили праздник, мы ведь шестьдесят лет ждали этого момента.

Четверо друзей понимали, что необходимо сделать над собой усилие и попытаться справиться с эмоциями, захлестнувшими их и не отпускавшими последние несколько часов. Мерседес тут же пообещала, что устроит для них такой пир, какой им и не снился.

Никто из этих четверых людей не мог долго переносить голод. Хотя много лет назад они спаслись, пройдя ужасы Маутхаузена, они по-прежнему ощущали и боль, и голод, которые они тогда испытали.

37

Джиан Мария осторожно очищал глиняную табличку с едва заметными клинописными значками, когда в помещение, где он находился, вбежал один из рабочих.

– Пойдемте, господин! Пойдемте со мной! Там есть еще одна комната! Обвалилась одна из стен! – сильно волнуясь, прокричал рабочий.

– Что случилось? О какой стене идет речь?

Джиан Мария вышел наружу вслед за рабочим, который почти бегом бросился к зоне раскопок. Айед Сахади – тоже очень взволнованный – давал указания группе рабочих, которые совершенно случайно обнаружили еще одно помещение – стукнули киркой по стене, а та взяла и обвалилась.

– Что тут произошло? – спросил Джиан Мария у Сахади.

– Вон тот человек ударил по стене, и она обвалилась. За ней мы обнаружили еще одну комнату, а в ней – остатки глиняных табличек. Я приказал позвать госпожу Танненберг.

В этот момент к ним подбежала Клара, а вслед за ней – Фатима.

– Что вы нашли? – спросила Клара.

– Еще одно помещение, а в нем – глиняные таблички, – ответил Джиан Мария.

Клара попросила рабочих поставить подпорки в этом помещении, а затем забрать оттуда все глиняные таблички. Джиан Мария присел на пол, чтобы рассмотреть новые находки. У него уже болели глаза из-за того, что ему приходилось много времени проводить за изучением плохо различимых от времени значков, однако он знал, что Клара рано или поздно попросит его просмотреть только что найденные таблички.

Он не заметил ничего такого, что привлекло бы его внимание и принялся аккуратно раскладывать таблички рядами, чтобы рабочие затем могли перенести их в лагерь, где вот уже несколько дней в контейнере хранились те предметы, которые не увез с собой Пико.

Джиан Мария подумал о том, что возвращение на раскопки Анте Пласкича пришлось для них с Кларой весьма кстати. Ахмед Хусейни позвонил Кларе и сообщил ей, что хорват в самый последний момент, уже перед отъездом археологов, принял решение остаться в Ираке и возвратиться в Сафран, несмотря на несогласие Пико. Тот, разозлившись, заявил, что снимает с себя всякую ответственность за то, что может случиться с Пласкичем в Ираке.

Пласкич убедил Хусейни помочь ему вернуться в Сафран, хотя Ахмед и сообщил ему, что Клара пробудет там не более недели. Хорват так настаивал на своем возвращении на раскопки, что, несмотря на царивший в Багдаде хаос, Хусейни смог раздобыть военный вертолет и отправить на нем Пласкича обратно в Сафран. С момента своего приезда хорват напряженно работал, помогая Кларе вести раскопки.

– Сколько здесь табличек? – вдруг спросила Клара у Джиана Марии, заставив священника от неожиданности вздрогнуть: он слишком увлекся сортировкой табличек под внимательным взглядом Анте Пласкича.

– Ну ты меня и напугала! – воскликнул Джиан Мария.

– На них есть что-нибудь интересное? – нетерпеливо спросила Клара.

– Не знаю. На некоторых из них зафиксированы коммерческие сделки, на других – записаны какие-то молитвы. Вообще-то у меня не было достаточно времени, чтобы все их тщательно изучить. Так или иначе, завтра мы их упакуем и поместим в контейнер, потому что ты, вероятно, захочешь отвезти их в Багдад.

– Да но мне хотелось бы, чтобы ты постарался и… ну, чтобы ты их все внимательно осмотрел, а то вдруг…

– Клара! Ты все еще веришь, что найдешь те таблички, которые искал твой дедушка?

– Они находятся где-то здесь! Они просто должны быть здесь! – раздраженно ответила Клара.

– Послушай, не сердись. Будь хоть немного реалисткой, у нас ведь уже почти не осталось рабочих. Айед делал все, что мог, но людей постепенно становится все меньше и меньше. Одних призвали в армию, а другие… Ну, ты и сама знаешь, что происходит: они предпочитают находиться дома, чтобы защитить свои семьи и свое имущество, а то мало ли что может произойти в такое смутное время.

– У нас еще есть двое суток, Джиан Мария, всего лишь двое суток. Послезавтра Ахмед вывезет нас отсюда. В министерстве считают, что археологическая экспедиция закончилась.

Анте Пласкич молча слушал разговор Джиана Марии и Клары. Впрочем, он вообще почти всегда молчал.

С момента убийства дедушки Клара очень нервничала, ей не было никакого дела ни до кого и ни до чего. Ею владело лишь одно страстное желание – найти глиняные таблички Шамаса. Поэтому она равнодушно отнеслась к возвращению хорвата, даже не спросив его, зачем он снова приехал в Сафран. Она считала, что он здесь не очень-то и нужен.

А вот к Джиану Марии она относилась иначе. Теперь она испытывала к священнику нежные чувства – такие чувства испытывают к ребенку. Джиан Мария неизменно находился рядом с ней, стараясь помочь, и она была ему за это благодарна – впрочем, она не пыталась выразить свою благодарность хотя бы словами.

Прошло не так много времени с того момента, как уехали Пико и остальные археологи, но для Клары это время показалось вечностью. Там, где раньше находился шумный лагерь, теперь остались лишь опустевшие глиняные домики, в которых царила гробовая тишина. Казалось, что время остановилось в этом захолустном местечке на юге Ирака.

В армию призывали все больше и больше людей, и на раскопках уже почти не осталось рабочих. Те же, кто еще оставался, теперь относились к Кларе иначе – по крайней мере, так казалось самой Кларе. Она была уверена, что после смерти дедушки местные жители уже не испытывают к ней должного уважения.

Только присутствие Айеда Сахади обеспечивало хоть какой-то порядок и заставляло рабочих по-прежнему трудиться почти без отдыха.

Клара знала, что двадцатого марта начнется вторжение американцев в Ирак и что ей необходимо покинуть эту страну не позднее девятнадцатого марта, однако она чувствовала, как что-то удерживает ее здесь, в этом пыльном захолустье, и по-прежнему тянула время, хотя и осознавала, что, если останется в Сафране, может погибнуть. Пилотам боевых самолетов сверху не видно кто внизу, на земле, – друг или враг, кто за них, а кто против них На часах было пять утра, когда Клару разбудил звонок мобильного телефона. Услышав встревоженный голос Ахмеда она испугалась.

– Клара…

– О Господи, Ахмед! Что случилось?

– Клара, тебе уже пора вернуться в Багдад.

– У тебя есть… какие-то новости?

– Я за тебя переживаю.

– У тебя просто сдают нервы.

– Называй это, как хочешь, но ты не должна больше оттягивать время возвращения, не должна оставаться там до последнего момента. Вчера вечером я разговаривал с Пико. У него приподнятое настроение.

– А где он сейчас?

– В Париже.

– В Париже? – Клара вздохнула, по-хорошему завидуя Иву.

– Он сказал, что уже начал хлопотать об организации выставки, и поинтересовался, собираешься ли ты приехать.

– Приехать куда?

– Не знаю. Думаю, туда, где будут заниматься организацией выставки. Я его об этом не спросил.

– А ты, Ахмед, туда поедешь?

– Я буду сопровождать тебя, – осторожно ответил Ахмед.

Он знал, что сотрудники Министерства внутренних дел записывают все телефонные разговоры и что после убийства Альфреда Танненберга было приказано провести тщательное расследование. Среди приближенных Саддама было достаточно людей, которым везде мерещилась измена, и они наверняка решили, что Танненберга убил кто-то из его ближайшего окружения.

– Сейчас пять часов утра, и если тебе больше нечего мне сказать…

– Мне есть что тебе сказать: ты должна немедленно вернуться в Багдад. Сегодня уже восемнадцатое марта…

– Я знаю. Я пробуду здесь до завтра. Сегодня мы обнаружили еще одну комнату и несколько десятков табличек.!

– Нет, Клара, тебе нельзя там оставаться. Ты должна вернуться в Багдад, в свой дом. Сейчас проводят мобилизацию уже всех мужчин. У тебя ведь и так почти не осталось рабочих.

– Еще один день, Ахмед.

– Нет, Клара, нет. Я прямо сегодня утром пришлю за тобой вертолет…

– Сегодня я отсюда не улечу, Ахмед. Подождем до завтра.

– Ну ладно, пусть будет завтра. Но только рано утром.

* * *

Джиан Мария не спал всю ночь: он хотел успеть рассортировать последние найденные таблички, прежде чем рабочие упакуют и сложат их в контейнер, в котором их затем должны были переправить в Багдад.

У него сильно болели глаза от того, что он уже много времени напряженно всматривался в нечеткие значки, выдавленные на поверхности глины. Ему оставалось просмотреть еще довольно много табличек, когда он, взяв наугад одну из них и взглянув на нее, вдруг вздрогнул, причем так сильно, что табличка едва не выпала из его рук на пол и не разлетелась на куски: в верхней части этой таблички Джиан Мария увидел имя «Шамас». Чувствуя, как все сильнее колотится его сердце, священник стал читать написанный на табличке текст, водя пальцем по ровным линиям клиновидных значков.

В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош; и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один. [15]

Из глаз священника полились слезы. Он был так сильно потрясен, что почувствовал безотлагательную потребность опуститься на колени и возблагодарить Господа.

Затем он снова взял в руки глиняную табличку со значками нанесенными на нее более трех тысяч лет назад писцом, утверждавшим, что Авраам поведал ему историю сотворения мира чтобы люди могли узнать Истину.

На этой глиняной табличке были записаны слова Авраама которые родились в его сознании по воле самого Господа и которые – через много веков – вошли в бесценную книгу, называемую «Библия».

Ошеломленный, охваченный эмоциями, Джиан Мария лишь с трудом смог сосредоточиться и возобновить чтение таблички.

И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. И создал Бог твердь; и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так. И назвал Бог твердь небом. И был вечер, и было утро: день вторый… [16]

Священник продолжал читать, не замечая, что делает это вслух. Он чувствовал себя так близко к Богу, как никогда раньше. И тут ему пришло в голову, что, кроме этой таблички, в куче еще не рассортированных табличек наверняка могут оказаться и другие, на которых значится имя «Шамас».

Он начал нетерпеливо перебирать таблички, рассматривая их верхнюю часть, где писцы ставили свое имя. Сначала он нашел еще одну нужную ему табличку, затем еще одну, и еще, и еще… В общей сложности – считая и целые глиняные таблички, и обломки – Джиану Марии удалось обнаружить восемь табличек, написанных Шамасом.

И каждый раз, когда священник находил табличку с именем «Шамас» в стопке плоских кусков глины, обнаруженных всего несколько часов назад, он одновременно и молился, и смеялся, и плакал – такими сильными были чувства, охватившие его.

Джиан Мария понимал, что должен как можно скорее поставить в известность о находке Клару, однако одновременно он испытывал необходимость еще некоторое время побыть одному, чтобы дать волю охватившему его религиозному экстазу. Он говорил сам себе, что на его глазах произошло самое настоящее чудо, и благодарил Бога за то, что по Его воле именно ему, Джиану Марии, было суждено найти эти куски сухой глины, хранившие на себе доказательства присутствия Господнего.

Расшифровывая клиновидные значки, аккуратно нанесенные на глину тростниковой палочкой Шамаса, священник думал о том, кем мог быть этот писец, откуда он знал праотца Авраама и почему тот продиктовал именно ему историю сотворения мира.

А еще Джиан Мария ломал голову над тем, почему Шамас вдруг оказался так далеко от Харрана, где он впервые написал на табличках, о чем ему собрался поведать Аврам, – ведь именно там дедушка Клары нашел те две таблички, на которых Шамас сообщал, что Аврам собирается рассказать ему историю сотворения мира. Скорее всего, тот же самый Шамас оставил свой след и здесь, в Сафране, в этом храме неподалеку от Ура, в котором археологи нашли таблички с предписаниями законов, официальными сообщениями, перечнями растений, поэмами-…

На некоторых табличках значилось имя «Шамас», встречались и таблички с именами других писцов.

Комната, в которой рабочие обнаружили последнюю партию табличек, ничем особым не отличалась: она была небольшая, без каких-либо украшений, но в ее стенах сохранились ниши с полками, на которые когда-то в древности писцы складывали глиняные таблички. Клара говорила, что в этой комнате, возможно, кто-то жил, потому что уж очень она была маленькой. К тому же обнаруженные в ней таблички были не такими, как в других помещениях: только здесь нашли фрагменты эпических поэм, и это также позволяло полагать, что комната не являлась одним из официальных помещений храма. Она вполне могла быть своего рода рабочим кабинетом ум-ми-а – наставника.

Джиан Мария задумался над тем, как резко изменилась его жизнь за последние несколько месяцев. Уезжая в Ирак, он не мог рассчитывать на безопасность, которую обеспечивали стены Ватикана. Будто в далеком прошлом остались размеренная жизнь священника и душевное спокойствие.

Он уже не помнил, когда в последний раз его сон был спокойным, потому что, как только он покинул Рим и отправился на поиски Клары, каждую ночь его терзал страх: он боялся, что не сможет удержать руку, занесенную для совершения преступления. Чувствуя, что его глаза снова наполняются слезами, Джиан Мария стал читать слова, переносившие его в ту эпоху, когда Бог создавал человека:

И сказал Бое: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему; и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле.

И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле.

И сказал Бог: вот, Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя: вам сие будет в пищу [17].

В окне уже забрезжил свет, когда Джиан Мария, подняв голову, увидел, что на него смотрит Анте Пласкич. Священник так увлекся чтением табличек, что не заметил присутствия хорвата.

– Анте, ты и представить себе не можешь, что я нашел!

– Ну так расскажи, – сказал хорват, и в его голосе ощущался сдерживаемый интерес.

– Дедушка Клары был прав. Он ведь был уверен, что праотец Авраам продиктовал историю сотворения мира, – и вот она, на этих глиняных табличках. Взгляни-ка…

Хорват подошел к Джиану Марии и взял одну из табличек. Ему казалось просто невероятным, что люди были готовы убивать других людей из-за каких-то кусков глины. Однако это было именно так, и ему самому, очевидно, придется пойти на убийство, если кто-то попытается помешать ему увезти отсюда эти глиняные таблички.

– А сколько их? – спросил Анте.

– Восемь. Я нашел восемь, – радостно ответил священник. – Я благодарю Господа за то, что он удостоил меня такой чести!

– Нужно их хорошенько упаковать, чтобы, случайно не повредить, – сказал хорват. – Если хочешь, я тебе помогу.

– Нет-нет, сначала нам нужно сообщить об этом Кларе. Я знаю, что ничто не может компенсировать ей потерю ее дедушки, но, по крайней мере, мечта ее сбылась. Это настоящее чудо!

В этот момент к ним подошел Айед Сахади, который подозрительно посмотрел на них обоих.

– Что здесь происходит? – спросил он строго.

– Айед, мы нашли таблички! – по-детски восторженно воскликнул Джиан Мария.

– Таблички? Какие таблички? – спросил Айед.

– «Глиняную Библию»! Господин Танненберг был прав. И Клара тоже. Праотец Авраам изложил некоему писцу свои представления о том, как был сотворен мир. Это революционное открытие, одно из грандиозных открытий в истории человечества, – скороговоркой рассказывал Джиан Мария, все больше поддаваясь эмоциям.

Бригадир рабочих подошел к столу, на котором лежали в ряд восемь табличек, три из которых были сложены из кусочков. Джиану Марии пришлось помучиться, прежде чем он смог сложить из этих фрагментов таблички, – так, чтобы их можно было прочесть. Их нельзя было реставрировать на месте – требовалась помощь экспертов, и священник уже мечтал о том, чтобы Клара разрешила ему отвезти эти таблички в Рим, где их смогли бы осмотреть ученые мужи Ватикана. Там бы их отреставрировали, используя самые современные технологии.

Джиан Мария считал, что это была, несомненно, самая важная ночь в его жизни. Он все еще продолжал восторгаться и объяснять Сахади и Пласкичу значение сделанного открытия.

Бригадир рабочих попросил Джиана Марию сходить в домик Клары и обо всем ей рассказать. Сам он решил подождать Клару в этом помещении, потому что ему не хотелось оставлять хорвата одного с табличками. Священник тут же согласился и поспешно направился к домику Клары. Она к тому моменту уже проснулась и пила чай вместе с Фатимой.

– Я гляжу, ты сегодня поднялся очень рано, – сказала Клара вместо приветствия.

– Клара, «Глиняная Библия» существует! – радостно воскликнул священник.

– Ну конечно, она существует! Я в этом уверена, тем более что у меня есть две глиняные таблички, которые это подтверждают.

– У нас есть «Глиняная Библия», мы ее нашли!

Клара удивленно посмотрела на Джиана Марию, не понимая, о чем он говорит. Этот человек очень часто излагал свои мысли путано.

– Они были там, в той комнате, которую обнаружили вчера. Их восемь, восемь табличек, каждая длиной в двадцать сантиметров. Эти таблички… Эти таблички – «Глиняная Библия»!

Клара вскочила на ноги, вдруг необычайно разволновавшись.

– Это правда? Где они? Расскажи толком, что там нашли!

Джиан Мария схватил ее за руку и потащил за собой. Они выскочили из дома и побежали к помещению, в котором находились таблички. Джиан Мария на бегу рассказывал Кларе о том, что произошло этой ночью.

По лицам Айеда Сахади и Анте Пласкича было видно, насколько они напряжены. Они впились друг в друга взглядами, словно приценивались к противнику, однако Клара не обратила на них ни малейшего внимания. Она направилась к столу, на котором лежали восемь табличек.

Взяв одну из них, она стала искать взглядом имя писца и, увидев в верхней части таблички клинописные значки, означавшие имя «Шамас», вдруг почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Затем она принялась читать клинописный текст, нанесенный на глину более трех тысяч лет назад.

Клара не смогла сдержать слез, и Джиана Марию снова захлестнули эмоции. Клара и священник одновременно и плакали, и смеялись, глядя то друг на друга, то на таблички. Время от времени они прикасались к ним, чтобы удостовериться, что все это им не снится что «Глиняная Библия» существует на самом деле.

Затем они тщательно упаковали таблички, и Клара заявила, что будет держать их у себя.

– Я их положу в тот же ящик, в котором лежат первые две таблички. Я не хочу с ними расставаться ни на секунду.

– Нужно организовать их охрану, – сказал Сахади.

– Айед, ты и так охраняешь меня двадцать четыре часа в сутки, поэтому рядом со мной эти таблички будут в полной безопасности.

Сахади только пожал плечами. У него не было ни малейшего желания спорить с этой упрямой женщиной. Он бы с радостью распрощался с ней как можно скорее. Если бы Полковник не приказал ему защищать ее даже ценой собственной жизни, он уже давно бы покинул Сафран, бросив эту женщину на произвол судьбы.

– Когда мы отсюда уедем? – спросил Пласкич.

– Ты только приехал, а уже хочешь уехать, – заметила Клара.

– Я вернулся, так как думал, что еще смогу быть вам полезным, – сказал, словно извиняясь, хорват.

– Необходимо, чтобы рабочие попытались получше расчистить ту зону, в которой мы нашли эти таблички. А уедем мы завтра.

– Нет, мы уедем сегодня, – заявил Сахади. – Я только что разговаривал по телефону с Полковником. Он послал за нами вертолет, чтобы мы смогли вернуться в Багдад уже сегодня.

– Но мы не можем сейчас уехать! Нам нужно продолжить поиски! – в отчаянии прокричала Клара.

– Вы прекрасно знаете, что здесь нельзя больше оставаться! Не испытывайте судьбу и не подвергайте опасности жизни Других людей! – выкрикнул Сахади Кларе, разинувшей от удивления рот.

– Не кричите на меня! – возмутилась она.

– Я на вас не кричал, а если бы даже и кричал, то… В общем, я получил приказ и подчинюсь ему. Собирайтесь, мы улетим отсюда сегодня.

38

Джордж лежал с закрытыми глазами в своем кабинете, где царила полная тишина. Он только что провел очень затянувшееся совещание и решил несколько минут отдохнуть, а потому сказал своему секретарю, чтобы его не беспокоили до тех пор пока он не даст команду.

Звонок внутреннего телефона вывел его из состояния полузабытья. Джордж с раздражением открыл глаза и подумал, что следует уволить к чертовой матери весь персонал своего секретариата за то, что его посмели побеспокоить. Джордж терпеть не мог, когда его распоряжения не выполнялись. Однако внутренний телефон все трезвонил, и через секунду раздался робкий голос секретаря:

– Мистер Вагнер, очень срочный звонок…

Джордж поднялся с дивана и, сев за рабочий стол, нажал кнопку, чтобы перевести звонок с телефона секретаря на свой телефон. Затем он спросил, буквально рявкнув в трубку, какого черта его беспокоят.

Сэр, вам звонит мистер Браун, президент фонда «Древний мир». Он говорит, что у него очень срочное дело и ему необходимо сообщить вам что-то не терпящее отлагательства.

Вагнер поднял трубку телефона, намереваясь послать ко всем чертям человека, которым управлял, как марионеткой, в течение последних четырех десятков лет.

– Говори, – приказал он Роберту Брауну.

– Ты даже не представляешь, что произошло! Они ее нашли. Она существует! – стал кричать Браун.

– О чем ты? Говори внятно, а не тараторь. Что за глупости ты несешь?

Браун сглотнул слюну, пытаясь успокоиться. В этот самый момент сидевший рядом с ним Ральф Бэрри одним махом осушил стакан с виски.

– «Глиняная Библия»… Она существует… Они ее нашли. Восемь табличек с Книгой Бытие, на которых значится имя «Шамас»… – еле выговорил Браун.

Вагнер впился пальцами в подлокотник кресла, стараясь ничем не показать, что он ошеломлен.

– Ты можешь рассказать все по порядку?

– Я только что получил сообщение о том, что вчера в Ираке, в Сафране, была обнаружена еще одна комната храма. По-видимому, это очень маленькое помещение – из тех, в которых жили писцы. Там были найдены несколько десятков табличек, однако лишь несколько часов назад стало известно, что среди этих табличек находится и «Глиняная Библия». Пока что обнаружено только восемь табличек, три из них в очень плохом состоянии, их придется восстанавливать, однако нет никаких сомнений, что эти таблички – часть «Глиняной Библии».

Вагнер почувствовал, как его охватывает необычайное волнение. Всего несколько дней назад был убит Альфред Танненберг, и вот теперь наконец обнаружена «Глиняная Библия»… Судьба решила зло подшутить над его другом, отказав ему в том, чего он желал больше всего на свете и что, по сути дела, уже долгие годы было смыслом его жизни.

– А где сейчас эти таблички? – спросил Вагнер.

– В Сафране. Впрочем, вполне возможно, что они уже в Багдаде. Клару собирались переправить в Багдад. Наш человек находится рядом с ней, и он завладеет табличками, как только представится возможность, хотя ситуация там очень сложная.

– Я хочу, чтобы он немедленно завладел этими табличками. Как только они будут у него, мы его оттуда вытащим. Позвони Полу Дукаису и скажи ему, что теперь это задача номер один. На данный момент захват этих табличек важнее всех других дел, в том числе и всей нашей операции.

– Да, но… Мне еще не удалось переговорить с нашим человеком. Мне прислали это сообщение наши друзья, – сказал Браун.

– А они не ошиблись? – недоверчиво спросил Вагнер.

– Нет, тут нет никакой ошибки, можешь мне поверить. «Глиняная Библия» существует.

– А что Ахмед Хусейни?

– У него такие же инструкции, что и у нашего человека: завладеть табличками. Не переживай, мы их раздобудем, – ответил Браун.

– Да нет уж, я переживаю. Впрочем, вы и сами понимаете, что либо эти таблички станут нашими, либо я прикажу отрубить вам головы.

Браун несколько секунд молчал. Он знал, что Джордж Вагнер не бросает слов на ветер.

– Я прямо сейчас позвоню Полу Дукаису… – заверил Браун Вагнера.

– Давай звони.

– А если она… Ну, если Клара окажет сопротивление?

– Клара в масштабах и твоей, и моей жизни – лишь малюсенькая песчинка, – ответил Брауну его «покровитель».

Полковник только что приехал в Золотой дом. Он по-прежнему ощущал присутствие своего друга Альфреда Танненберга в этом кабинете, в котором он сейчас разговаривал с Кларой.

Ахмед Хусейни, явно нервничая, присутствовал при этом разговоре. Он боялся реакции своей супруги на то, что они собирались ей предложить.

– Моя дорогая девочка, самый лучший вариант – это если ты передашь таблички мне. Я вывезу их из Ирака и позабочусь о том, чтобы их спрятали в надежном месте.

– Но вы же сами мне только что сказали, что уже завтра утром мне нужно быть за пределами Ирака… Почему я не могу взять их с собой?

Полковник был слишком обеспокоен сложившейся ситуацией, чтобы попытаться воспользоваться своими дипломатическими способностями.

– Клара, у твоего дедушки было несколько компаньонов, и ты знаешь, что должно произойти, когда начнется война. Поэтому не упрямься и позволь нам выполнить нашу работу.

– Эти таблички не имеют никакого отношения к бизнесу моего дедушки. Они мои и ничьи больше.

– Компаньоны твоего дедушки так не считают. Отдай таблички, и ты получишь свою долю, когда вопрос с ними будет решен окончательно.

– Нет, таблички не продаются и никогда не будут выставлены на продажу, – заявила Клара вызывающим тоном.

– Пожалуйста, не надо все так усложнять! – взмолился Ахмед.

– Я ничего не усложняю, я просто не позволяю вам меня ограбить. Мой дедушка объяснил мне во всех деталях, в чем состоит его бизнес, и заверил меня, что эти таблички – «Глиняная Библия» – принадлежат мне, потому что не имеют никакого отношения к его бизнесу.

Полковник встал и подошел к Кларе. Посмотрев ему в глаза, она поняла, что он готов пойти на все, лишь бы только завладеть этими табличками. У нее по спине от страха побежали мурашки. Она посмотрела на Ахмеда, но глаза ее мужа выражали лишь тоску и отстраненность от происходящего. Неужели так мог измениться человек, в которого она когда-то была влюблена?

Клара знала, что ей нужно выиграть время, иначе она могла потерять буквально все – даже свою жизнь.

– Если я вам их отдам, вы мне пообещаете, что ничего с ними не сделаете до тех пор, пока я не смогу переговорить с компаньонами моего дедушки? – спросила Клара уже совершенно другим тоном.

– Ну конечно… Компаньоны твоего дедушки – вполне приличные люди, можно сказать, джентльмены. Они вовсе не желают тебе зла. Это неплохая идея – поговорить с ними. А сейчас не заставляй меня попусту терять время. Ты ведь знаешь, что совсем скоро Багдад начнут бомбить, и нужно выбираться отсюда – и тебе, и нам. Труднее всего уехать из Ирака будет мне, но я смогу это сделать. Ты же знаешь: дорог каждый час.

– Хорошо, я отдам вам таблички завтра…

– Нет, не завтра, а сейчас. Я хочу забрать таблички прямо сейчас, Клара.

Клара поняла, что ей ничего не остается, кроме как отдать Полковнику таблички, потому что иначе он не оставит ее в покое.

– Хорошо, я согласна, – сказала она бесстрастно. – Подождите меня здесь.

Она вышла из кабинета и побежала через две ступеньки вверх по лестнице к своей комнате. Фатима уже распаковывала багаж.

– Иди в свою комнату и принеси мне свою одежду, приказала Клара Фатиме. – Мы уходим отсюда!

– Но куда? – с тревогой спросила старая служанка. – Что случилось?

– Они хотят отнять у меня «Глиняную Библию». Нам нужно немедленно отсюда бежать. Я не могу заставить тебя бежать вместе со мной, потому что, если нас схватят, сразу же убьют… А теперь быстро принеси мне свою одежду.

– А как же Джиан Мария и второй мужчина, Анте Пласкич? Я разместила их в комнатах для гостей… Они тебе помогут… Я их позову…

– Нет! Делай то, что я тебе говорю! Быстро!

Клара достала большую сумку и побросала в нее попавшуюся под руку одежду. Затем она положила туда мешок, в котором лежали таблички. Она боялась, что они могут развалиться на куски, но решила рискнуть, лишь бы только не отдавать их Полковнику. Клара знала: если она отдаст ему таблички, то уже не увидит их никогда.

Фатима, запыхавшись, прибежала с одеждой, которую у нее попросила Клара. Через минуту Клара была уже с ног до головы укутана в черные одеяния, а ее лицо скрывала темная вуаль.

– Пойдешь со мной? – спросила она у Фатимы.

– Да, я тебя не брошу, – ответила перепуганная служанка.

Айед Сахади стоял на лестничной площадке, ожидая, когда появятся эти две женщины. Полковник приказал ему проследить за лестницей, и он расположился на лестничной площадке, откуда была видна дверь в комнату Клары.

Фатима едва не вскрикнула от страха, увидев, что Айед, человек Полковника, стоит, прислонившись к стене, и курит одну из своих любимых ароматизированных египетских сигарет.

Клара, откинув вуаль, пристально посмотрела в глаза Айеду, лихорадочно размышляя над тем, чего от него можно ожидать.

– Что вы здесь делаете? – спросила она сердито.

– Меня прислал сюда Полковник, – ответил Сахади, пожимая плечами.

– Значит, Полковник мне не доверяет, – мрачно сказала Клара.

– Полагаете, у него есть для этого основания? – насмешливо спросил у Клары человек, несколько последних месяцев являвшийся ее собственной тенью.

– Ему нужна «Глиняная Библия», – пояснила Клара.

– Она нужна компаньонам вашего дедушки, – заявил Сахади. – Это часть их сделки.

– Ничего подобного. Ты знаешь, как никто другой, сколько нам пришлось потрудиться, чтобы ее найти. Эти таблички – не просто археологическое сокровище, мой дедушка всю жизнь мечтал их разыскать.

– Не создавайте себе проблем: если вы не отдадите им эти таблички, они отнимут их силой. Так что будьте благоразумной.

– Сколько ты хочешь за то, чтобы помочь мне?

Предложение Клары ошеломило Сахади. Он никак не ожидал, что она попытается его подкупить, потому что Клара прекрасно знала: предать Полковника означало бы подписать себе смертный приговор.

– У моей жизни нет цены, – ответил Сахади очень серьезным тоном.

– У всего есть своя цена, в том числе и у твоей жизни. Скажи мне, сколько ты хочешь за то, чтобы помочь мне выбраться отсюда.

– Из этого дома?

– Из Ирака.

– У вас есть египетский паспорт, и вы в любой момент можете уехать. Кроме того, у вас есть разрешение Полковника.

– Если я не отдам им таблички, это разрешение мне не поможет. Двести пятьдесят тысяч долларов достаточно?

На лице нервно улыбавшегося Сахади мелькнуло алчное выражение. Он почувствовал, как от желания заполучить такую кучу денег кровь еще быстрее побежала по его жилам, однако Сахади, конечно же, понимал, что согласиться на предложение Клары означало бы предать Полковника.

– Я в любом случае получу много денег. Я уже много лет работаю на Полковника, и мне известны правила этой игры.

– В таком случае, вам известны законы спроса и предложения. Мне необходимо покинуть Ирак, а вы можете помочь мне это сделать. Сколько вы хотите? Назовите сумму, и вы ее получите.

– Вы можете заплатить мне полмиллиона долларов?

– Я могу заплатить вам полмиллиона долларов в Египте или в Швейцарии, или же в любом другом месте за пределами Ирака. Здесь у меня таких денег нет.

– А почему я должен верить вашим обещаниям?

– Потому что, если я этого не сделаю, вы можете убить меня или выдать Полковнику – что, в принципе, одно и то же.

– Я могу вас выдать Полковнику прямо сейчас.

– Тогда либо сделайте это, либо соглашайтесь на мое предложение. У нас уже нет времени торговаться.

Айед Сахади не успел ничего ответить: внезапно распахнулась дверь, Сахади и Клара невольно взглянули в ту сторону, откуда раздался шум, и увидели, что Джиан Мария вышел из комнаты для гостей и теперь выжидающе смотрит на них.

– Что здесь происходит? – спросил Джиан Мария, не понимая, почему Клара с ног до головы укутана в черные одежды, так же, как ее служанка-шиитка.

– Все очень просто: Полковник требует «Глиняную Библию», а я не хочу ее отдавать. Поэтому я прошу Айеда Сахади помочь мне бежать.

Джиан Мария изумленно посмотрел на всех троих, так и не поняв смысла слов Клары.

Они молчали несколько секунд, глядя друг на друга, а затем Сахади, криво усмехнувшись, жестом показал всем присутствующим, чтобы они зашли в комнату Джиана Марии. Там Сахади стал нервно ходить взад-вперед, размышляя над тем, как бы ему заполучить предложенные Кларой полмиллиона долларов, при этом не подвергая свою жизнь чрезмерной опасности. В конце концов он пришел к выводу, что ее предложение – все равно что ставка в казино: или все, или ничего. Если он будет помогать Кларе, то либо расстанется с жизнью, либо заработает такую сумму денег, о какой он не мог даже мечтать.

– Если Полковник нас поймает, он нас убьет, – прошептал Сахади.

– Да, именно так, – подтвердила Клара.

– Вы знаете этот дом лучше, чем я, и знаете, что его охраняют солдаты.

– Я могу выйти, замаскировавшись под Фатиму. Тогда никто не обратит на меня внимания.

– Хорошо, так и сделайте. Пойдите в кухню, возьмите корзину и выйдите с ней через заднюю дверь, как будто отправляетесь за покупками. Фатима же должна оставаться в своей комнате, а вы, Джиан Мария, – в своей.

– Но куда пойдет Клара? – с ужасом спросил Джиан Мария.

– Думаю, есть только одно место, где она будет в безопасности – по крайней мере, в течение нескольких часов, – ответил Сахади. – Это отель «Палестина».

– Вы с ума сошли! – воскликнул Джиан Мария, пугаясь еще больше. – Там полно журналистов, и многие из них знают Клару.

– Поэтому она должна найти кого-нибудь, кому, по ее мнению, она может доверять. Например, ту журналистку, которая водила дружбу с профессором Пико. Пусть попросит, чтобы она спрятала ее у себя в номере, пока я не смогу за ней приехать. Только ей не следует и носа высовывать из номера журналистки.

– Вы думаете, я могу ей доверять? – спросила Клара.

– Я думаю, что ей нравится профессор Пико, а он наверняка не обрадовался бы, если бы узнал, что с вами произошло что-то плохое из-за того, что эта журналистка не захотела вам помочь. Это испортило бы их отношения. Поэтому, хотя эта журналистка явно не испытывает к вам особой симпатии, она вам поможет.

– Я вижу, вы настоящий психолог! – с ехидством заметила Клара.

– Давайте не будем попусту терять время! Закройте свое лицо и идите. Фатима поможет вам надеть вуаль так, как ее носят женщины-шиитки. И оставьте здесь сумку, которую вы взяли с собой. Она слишком большая. Вам нужно спрятать таблички в чем-нибудь менее приметном. Найдите что-нибудь поменьше…

– Но они довольно объемные, – возразила Клара.

У нас есть сумка для покупок, – вспомнила Фатима. – о нее они, наверное, поместятся.

– Хорошая мысль! – обрадовалась Клара.

– Я пойду с вами, – заявил Джиан Мария.

– Даже и не думайте об этом! – отрезал Сахади. – Вы что, хотите, чтобы нас всех убили? Идите, Клара. А вы двое сделайте то, что я сказал. Скоро здесь будет настоящий ад. Полковник захочет допросить вас обоих, и больше всех достанется вам, Фатима…

– Она идет со мной! – заявила Клара.

– Нет, это невозможно. У нас только один шанс, и постарайтесь его не упустить. Теперь все будет зависеть от Фатимы. Полковник прикажет подвергнуть ее пыткам, потому что будет уверен в том, что она знает, где именно вы прячетесь. Если ему удастся заставить Фатиму говорить, мы все погибли… если только…

– Если только что? – спросил Джиан Мария.

– Если только мы не заставим его поверить, что Клара сбежала, никому ничего не сказав, или же что ее кто-то похитил, а заодно прихватил и эти таблички… – произнес Сахади, размышляя вслух.

– Но солдаты подтвердят, что отсюда выходила лишь одна женщина, которую они приняли за Фатиму, поэтому версия с похищением не пройдет, – удрученно сказала Клара.

– Ну тогда давайте пойдем ва-банк. Попытайтесь выбраться отсюда вдвоем. Может, солдаты вас и не остановят… Отправляйтесь в отель «Палестина», я туда приеду позже. А вы, Джиан Мария, закройтесь в своей комнате и притворитесь спящим. Кстати, а где хорват?

– Он в комнате на нижнем этаже, – сказала Фатима. – Она находится возле двери, ведущей в гараж.

– Ну и хорошо. Будем надеяться, что он ничего не заподозрил.

Обе женщины тихонько прошмыгнули в кухню. Они старались не производить ни малейшего шума, даже затаили дыхание. Джиан Мария, охваченный тревогой, вернулся в свою комнату, опустился на колени и стал молить Бога помочь беглецам. Священник прекрасно понимал, что спасти их теперь может только Бог.

Клара переложила содержимое своей большой сумки в сумку для покупок, как можно аккуратнее укладывая таблички, чтобы случайно их не повредить. Затем она обняла Фатиму, чувствуя, что любит эту женщину как собственную мать, тем более что свою настоящую мать Клара помнила очень смутно.

Они вышли из кухни в находившийся за домом сад и затем размеренным шагом направились к тому месту во внешнем ограждении, где был выход на улицу. На них, похоже, никто не обратил внимания. Когда они оказались за оградой, Клара шепнула Фатиме, чтобы та не ускоряла шаг, а продолжала идти совершенно спокойно так, как обычно. Они шли молча, все больше удаляясь от Золотого дома.

Айед Сахади закуривал уже вторую сигарету, когда на нижней площадке лестницы появился Ахмед и, нервничая, спросил его, где сейчас находится Клара.

Я отсюда никуда не уходил, и она здесь не появлялась. Наверное, она все еще в своей комнате, – ответил Айед, пуская клубы табачного дыма.

Ахмед быстро поднялся по лестнице, подошел к комнате Клары, которая когда-то была и его комнатой, и, постучав в дверь костяшками пальцев, попросил разрешения войти. Ему никто не ответил.

Клара, открой мне!

Так и не получив ответа, Ахмед вернулся к тому месту, где стоял Сахади, и опять спросил его о Кларе.

– Я же вам уже сказал, что никуда не отлучался с того самого момента, когда Полковник прислал меня сюда. Я не видел, чтобы она выходила, значит, она должна быть в своей комнате. Ахмед уже без стука открыл дверь в комнату Клары и вошел внутрь. Фатима сразу по приезде из Сафрана поставила в вазу, стоявшую на комоде, цветы, и запах этих цветов, смешавшийся с запахом духов Клары, заполняя всю комнату, вызвал у Ахмеда приступ ностальгии.

Клара… – прошептал Ахмед, словно надеясь на то, что его жена вдруг выйдет к нему из сумерек, в которых уже начал растворяться угасающий день, хотя было очевидно, что Клары здесь нет.

Он вышел из комнаты и снова принялся расспрашивать Сахади.

– Так где же моя жена?

– А в комнате ее нет? – Сахади старался говорить так, чтобы в его голосе звучали встревоженные нотки.

– Нет, ее там нет. Вы должны были видеть, как она выходила…

– Да нет, уверяю вас, она не выходила. С того момента, как я стою здесь по приказу Полковника, мимо меня и муха не пролетала. Она должна быть там…

– Да нет ее там! – крикнул Ахмед.

Сахади подошел к комнате Клары и, распахнув дверь, вошел туда с таким видом, как будто и в самом деле надеялся увидеть там Клару.

– Нужно сообщить Полковнику! – сказал Ахмед.

– Подождите… Она может быть в каком-нибудь другом месте. Вряд ли она покинула дом, – попытался остановить его Сахади.

Они разошлись в разные стороны, заглядывая во все помещения и закоулки, но не нашли ни Клару, ни Фатиму. Две женщины из числа служанок сказали, что они вроде бы видели, как Фатима выходила из дома с кем-то еще. Им тогда показалось, что это одна из двоюродных сестер Фатимы, потому что она была одета, как шиитка.

Когда Ахмед и Айед вернулись в гостиную, Полковник разговаривал по телефону, и по его тону было нетрудно догадаться, что он с кем-то горячо спорит.

Увидев их одних, Полковник сразу догадался, что Клара исчезла.

– Где она? – спросил Полковник ледяным тоном.

– В комнате ее нет, – ответил Ахмед.

Тогда Полковник повторил тот же самый вопрос, обращаясь уже к Сахади, и при этом с подозрением глядя на него.

– Где она?

– Я не знаю. Я стоял на лестничной площадке, причем находился там до тех пор, пока не пришел Ахмед. По-видимому, она ушла из своей комнаты еще до того, как вы меня отправили ее караулить. Я все время был на месте.

– Мы уже обыскали весь дом, – сказал Ахмед, со страхом ожидая реакции Полковника.

– Мы сваляли дурака! – заорал Полковник. – Она такая же хитрая, как и ее дедушка, и обвела нас вокруг пальца.

Он вышел из гостиной, громко отдавая приказы солдатам, охранявшим дом. Не прошло и минуты, как уже начался допрос тех двух служанок, которые недавно видели Фатиму. Один из людей Полковника вытащил Джиана Марию из его комнаты и чуть ли не пинками погнал его в гостиную, где Анте Пласкич уже отвечал на вопросы Полковника.

– Вы помогли ей убежать!

– Уверяю вас, я этого не делал, – с невозмутимым видом заявил хорват.

– Нет, делали, и вы в этом сознаетесь! – Полковник повернулся к Джиану Марии. – И вы тоже!

– А что произошло? – спросил Джиан Мария, мысленно прося Бога, чтобы тот простил ему вранье.

– Где Клара Танненберг? Вы это знаете! Она без вас и шагу не делала! Скажите мне, где она!

– Но… Я не знаю… Клара… Клара… – Джиан Мария почувствовал, что его охватывает страх.

Один из солдат подошел к Полковнику и очень тихо стал ему докладывать. Допрошенные служанки ничего толком не знали. Они всего лишь видели, как Фатима вышла из дома вместе с какой-то женщиной. Они подумали, что это одна из родственниц Фатимы. Спутница Фатимы несла сумку для покупок, поэтому служанки ничего не заподозрили.

– Значит, она оделась, как женщина-шиитка… Нужно обыскать дома всех родственников Фатимы, – приказал Полковник. Джиана Марию начал избивать один из людей Полковника Священник подумал, что не вьщержит такого допроса и – в который раз – взмолился Господу, прося его дать ему силы не выдать Клару.

Он ее не выдал, хотя солдат, допрашивая его, выбил ему два зуба, а из уха у него текла кровь.

Анте Пласкич тоже был не в лучшем состоянии после того как тем же самым способом допросили и его. Однако хорват подумал что ему сейчас даже повезло: ситуация была такова, что эти люди вполне могли его убить, а они ограничились лишь побоями – Они ничего не знают, – заявил Сахади.

– А тебе это откуда известно? – спросил Полковник.

– Дело в том, что если она и вправду сбежала, то она перед этим вряд ли стала бы кому-то что-то рассказывать. Она хорошо нас знает, и ей известно, что у нас есть методы, с помощью которых мы можем заставить заговорить кого угодно. Поэтому она не стала бы подвергать себя риску и рассказывать кому-либо о своих планах.

Полковник подумал над словами Сахади и мысленно с ним согласился. Он решил, что Сахади прав. Клара знала, что он будет допрашивать всех, кто находится в этом доме, вернее, замучает их до смерти, так что она не могла позволить себе рассказать кому-то о своих планах.

– Ты прав, Айед, ты прав… Ну что ж, оставьте этих двоих… Я хочу, чтобы мои люди взяли этот дом под наблюдение, – приказал Полковник. – А мы отправимся в штаб и организуем охоту оттуда. Малышка Танненберг дорого заплатит за то, что провела меня.

– Полковник, осталось меньше двух суток. Может, нам сейчас следует думать не о Кларе? – спросил Ахмед, стараясь казаться спокойным под суровым взглядом Полковника.

– Хочешь ее спасти? Выкинь это из головы. Я никому не позволю надо мной насмехаться!

– Завтра в ночь американцы и англичане начнут бомбить Ирак, а у нас, по всей видимости, еще очень много работы, не унимался Ахмед Хусейни. – Сегодня утром мне звонил Майк Фернандес. Он очень обеспокоен. Он боится, что гибель Танненберга затруднит выполнение операции.

– Этот командир «зеленых беретов» всегда чем-то обеспокоен, – буркнул Полковник. – Мы делаем свою работу, а он пусть делает свою.

– Полковник, я настаиваю на том, что поиски Клары для нас сейчас – не самое главное. Проводимая нами операция намного важнее. То, что нам предстоит сделать, очень трудная задача. Нашим людям придется действовать как раз в тот момент, когда начнутся бомбардировки. Мы не должны отвлекаться на поиски Клары. Она все равно не сможет далеко убежать…

– Послушай, Ахмед, лично я вполне могу одновременно заниматься и Кларой, и нашей операцией. Это ты, похоже, не в состоянии справиться с женщиной. Нашим друзьям из Вашингтона нужна «Глиняная Библия», для них она даже важнее нашей операции, я потому они ее получат. Через полчаса я жду тебя в своем кабинете Позвони моему племяннику и скажи, чтобы он тоже приехал.

Когда Полковник ушел, Ахмед помог Джиану Марии сесть в кресло. Затем он попросил одну из служанок, чтобы она принесла аптечку и, по возможности, обработала раны священника.

Пласкич все еще неподвижно лежал на полу, поэтому Ахмед попытался и ему помочь встать на ноги. Однако хорват был еще в более тяжком состоянии, чем Джиан Мария, и едва мог двигаться, так что его пришлось оставить в лежачем положении.

Находившиеся в комнате два солдата невозмутимо смотрели на избитых людей, даже не пытаясь им чем-то помочь. Это были те самые солдаты, которые допрашивали священника и хорвата, и им было все равно, выживут те или умрут. Солдаты всего лишь делали свое дело, которое заключалось в том, чтобы выполнять приказы Полковника.

Сахади решил вмешаться и отправил обоих солдат еще раз обыскать дом и удостовериться, что все выходы находятся под наблюдением, как и приказал Полковник.

– Джиан Мария, где Клара? – спросил Ахмед.

– Я не знаю… – шепотом ответил священник.

– Но вам ведь она доверяет, – настаивал Ахмед.

– Да, но я не знаю, где она. Я ее не видел с тех самых пор, как мы приехали в этот дом. Я.» я тоже хотел бы ее найти. Боюсь, с ней может случиться что-то плохое. Этот Полковник». Он ужасный человек.

Ахмед обреченно пожал плечами. Он почувствовал, как его желудок судорожно сжался, а к горлу подступила тошнота.

– Я не хочу, чтобы с Кларой что-нибудь произошло, – сказал Ахмед. – Если вы знаете, где она находится, скажите мне, и я попытаюсь ей помочь. Она ведь моя жена…

– Я не знаю, где она, и сам за нее боюсь, – не сдавался священник, пытаясь встретиться взглядом с Айедом Сахади, который, наконец подняв Пласкича с пола, уложил его на диван.

– Мне пора идти, – сказал Ахмед. – Полковник ждет меня в своем кабинете – да и вас, Айед, тоже. Мы не можем здесь больше оставаться. Вам помогут служанки. Уезжайте отсюда, уезжайте как можно скорее. Если сможете, постарайтесь уехать из Ирака сегодня. Я позвоню в министерство и скажу, чтобы вам оформили пропуска, с которыми вы сможете пересечь контрольно-пропускной пункт, если решите покинуть Ирак на автомобиле. На вашем месте я и из этого дома постарался бы уйти как можно быстрее.

Джиан Мария, выслушав слова Хусейни, кивнул. Он едва мог двигаться, но понимал, что ему действительно следует убраться us Золотого дома прямо сейчас.

– Я отправлюсь в отель «Палестина», – сказал священник.

– В отель «Палестина»? – переспросил Ахмед. – Почему?

– Потому что именно там обосновалось большинство иностранцев, и я хочу у них разузнать, как мне отсюда выбраться. Возможно, я смогу уехать вместе с кем-то из них, а может, они мне помогут чем-то еще.

– Я могу попытаться достать автомобиль, который довезет вас до границы с Иорданией, хотя, конечно, в нынешней ситуации я не уверен, что у меня это получится, – предложил Ахмед.

– Если у меня не будет другого выхода, тогда я попрошу вас о помощи, – сказал Джиан Мария. – Но мне не хотелось бы к вам обращаться, потому что, как мне кажется, нам не следует дразнить Полковника.

– Отправляйтесь в отель «Палестина» – в любом случае, там вам будет лучше, чем здесь. И последуйте совету господина Хусейни: уезжайте из Ирака как можно быстрее, – сказал Сахади, тайком обменявшись с Джианом Марией выразительными взглядами, и это заметил наблюдательный Пласкич.

Перед тем как уйти, Сахади подошел вплотную к священнику и тихонько ему сказал:

– Не говорите этому человеку, где находится Клара. Я ему не доверяю. Он – не тот, за кого себя выдает.

Джиан Мария ничего не ответил. Когда Хусейни и Сахади ушли, в доме воцарилась тишина, и только из сада доносились обрывки фраз переговаривающихся между собой солдат.

Прошло более получаса, прежде чем Джиан Мария и Анте Пласкич смогли хоть как-то двигаться. Служанки пытались им помогать, однако, перепуганные случившимся, они пребывали в полной растерянности и не понимали, что им в этой ситуации следует делать.

Анте попросил служанок принести какое-нибудь обезболивающее средство, а сам попытался вытереть со своего лица остатки крови. Прошло еще довольно много времени, прежде чем Джиан Мария и Пласкич смогли подняться на ноги.

Клара и Фатима вошли в отель «Палестина» таким быстрым шагом, что никто не успел у них спросить, куца они направляются. К их счастью, у входа в отель возникла какая-то сутолока, так как группа журналистов начала выгружать телевизионное оборудование из стоявшего рядом с входом в отель джипа, а им на помощь из вестибюля тут же устремилось несколько их коллег. Дежурный администратор сказал Кларе и Фатиме, что Миранда находится в своем номере – в пятьсот первом. Он любезно предложил сообщить ей об их приходе. Клара дождалась, когда он дозвонится журналистке, и тут же попросила его позволить ей лично поговорить с Мирандой, проигнорировав просьбу администратора сообщить ему свое имя, чтобы он мог сказать Миранде, кто именно хочет с ней поговорить.

– Привет, Миранда, я – коллега профессора Пико, мы познакомились с тобой в Сафране. Можно мне к тебе подняться?

Миранда узнала голос Клары. Ее удивило, что эта женщина не назвала своего имени, а сослалась на их общего знакомого – профессора Пико. Тем не менее она пригласила Клару подняться к ней.

Через две минуты, открыв дверь своего номера, Миранда увидела двух женщин-шииток, с ног до головы укутанных в черные одеяния. Она пригласила их войти, и, закрыв дверь, выжидающе посмотрела на них.

– Спасибо, вы спасли нам жизнь, – сказала Клара, открывая свое лицо и жестом показывая Фатиме, чтобы та села в единственное, имевшееся в этом номере, кресло.

– Я поняла, что это вы, потому что узнала ваш голос. Но что случилось?

– Мне необходимо уехать из Ирака. Я нашла «Глиняную Библию», но ее у меня хотят отнять.

– «Глиняную Библию»! Значит, она существует? Боже мой, Ив в это не поверит!

От Клары не ускользнуло, что Миранда назвала профессора Пико по имени. Очевидно, Айед Сахади был прав, говоря, что между этой журналисткой и Пико возникла не просто обоюдная симпатия, а нечто большее, а потому она поможет Кларе ради того, чтобы угодить Пико.

– Вы поможете мне?

– Чем же?

– Я же вам сказала: мне нужно отсюда уехать.

– Сначала расскажите мне, что, собственно, произошло, и кто хочет отнять у вас «Глиняную Библию». Она у вас с собой? Вы мне ее покажете?

Клара запустила руку в свою сумку и бережно достала оттуда пакет, завернутый в несколько слоев материи. Она положила его на кровать Миранды и стала разворачивать, пока взору присутствующих не открылись восемь глиняных табличек. В другом пакете – меньшего размера – находились две таблички, найденные дедушкой Клары в Харране.

Миранда с восхищением разглядывала куски ссохшейся глины, покрытые непонятными для нее значками. Эти таблички были похожи на те, которые она столько раз видела в Лувре, куда отец водил ее в детстве. Он рассказывал о том, как люди когда-то – давным-давно – научились писать на глине.

Медленно, делая паузы, Клара прочла содержание табличек, чем вызывала еще больший восторг у Миранды.

– А как вы их нашли? – спросила журналистка.

– Их обнаружил Джиан Мария… Точнее говоря, мы наткнулись в храме на еще одно помещение, в котором находилось несколько десятков табличек, некоторые из них развалились на части. Джиан Мария стал их сортировать и обнаружил среди прочих табличек и эти восемь.

– А кто хочет их у вас отнять? – поинтересовалась журналистка.

– Все: мой муж, люди Саддама, Полковник… Они считают, что эти таблички принадлежат Ираку.

– Но это правда! Они действительно принадлежат Ираку, – серьезно сказала Миранда.

– Вы думаете, что в нынешней ситуации моя страна в состоянии сберечь эти таблички? Думаете, что они имеют для Саддама какое-то значение? Вам известно так же хорошо, как и мне, что скоро начнется война, поэтому наши правители сейчас меньше всего думают об археологических находках.

Миранду не очень убедили слова Клары: она интуитивно чувствовала, что эта женщина чего-то недоговаривает.

– Позвоните Пико… – предложила Миранда.

– Все средства связи контролируются. Если я ему позвоню и расскажу о том, что нашла эти таблички, спецслужбы тут же выяснят, где я нахожусь, и отнимут у нас «Глиняную Библию».

– Чего конкретно вы хотите?

– Я всего лишь хочу вывезти эти таблички из Ирака и показать их всему миру, – соврала Клара. – Я хочу, чтобы они стали частью той выставки, которую собирается организовать профессор Пико. Вам известно, что моему мужу удалось получить для Пико разрешение на вывоз из Ирака части предметов, которые были найдены в Сафране. Я хочу, чтобы на этой выставке экспонировалась и «Глиняная Библия», хочу, чтобы весь мир познакомился с этим самым значительным за последние пятьдесят лет археологическим открытием. «Глиняная Библия» заставит пересмотреть многие исторические и археологические теории. Кроме того, она вызовет большое потрясение в христианском мире, потому что является бесспорным доказательством того, что праотец Авраам – не вымышленный персонаж, а Книга Бытие в том виде, в каком она приведена в Библии, появившейся в Иерусалимском храме во времена царя Йоаша, продиктована именно им.

Обе женщины молча смотрели друг на друга. Они не испытывали друг к другу особого доверия – быть может, потому что между ними было определенное соперничество в отношении Пико, хотя они, возможно, этого и не осознавали. Кроме того, Клара понимала, что журналистка воспринимает ее как человека, пользующегося благосклонностью режима Саддама, а потому считает, что она не должна доверять Кларе, несмотря на то что Миранда и была против предстоящей войны.

– Я не понимаю, по какой причине вам не разрешат вывезти эти таблички, – сказала Миранда. – В конце концов, ваш муж получил разрешение на вывоз более чем двадцати предметов, найденных в храме, не считая множества глиняных табличек.

– Эти таблички имеют огромную ценность с точки зрения религии, не говоря уже об их значении для истории и археологии. Вы, возможно, не понимаете, что это не просто какие-то там таблички, это – Библия, самая первая Библия, написанная человеком, Библия, родившаяся в сознании праотца Авраама по воле самого Бога. Вы думаете, что приспешники режима Саддама позволят вывезти эти таблички из Ирака? Они бесценны и могут стать разменной монетой в большой политической игре, если ситуация начнет складываться не в пользу Саддама… Пожалуйста, Миранда, помогите мне!

– Вы просите меня, чтобы я вывезла эти таблички из Ирака?

– Да… И меня тоже… Нет, не знаю…

– А как же Джиан Мария?

– Он сейчас в Золотом доме. Он остался там вместе с Анте Пласкичем.

– А почему? Почему они не здесь?

– Потому что мне пришлось оттуда сбежать. Мне помог Айед Сахади, но если кто-нибудь об этом узнает, то его убьют, так же как и нас. Джиан Мария присоединится ко мне, если у него появится такая возможность.

– А хорват?

– Он ничего не знает, я ему ничего не рассказывала.

– Почему?

– Не знаю. Я– я доверяю только Джиану Марии.

– А бригадиру рабочих?

– Он будет мне помогать за деньги, за очень большие деньги. Однако он может меня предать, если кто-нибудь предложит ему больше.

– А как же ваш муж?

– Мой муж не знает, что я здесь. Я не думаю, что он меня выдаст, но я не хочу рисковать, да и подвергать его риску тоже не хочу. Мы собираемся развестись и уже несколько месяцев живем каждый сам по себе.

– Но я ничего не могу для вас сделать, – сказала Миранда.

– Вы можете позволить нам с Фатимой остаться здесь. Нас никто не станет искать в вашем номере. Мы не станем вам докучать, а спать будем на полу. Айед Сахади обещал за нами прийти. А если он не придет, то… Ну, тогда с нами случится беда.

– Вас будут здесь искать.

– Нет, никому даже в голову не придет, что я осталась в Багдаде. Они будут думать, что я сейчас на пути к какой-нибудь границе. Поскольку вместе со мной Фатима, нас станут искать в районе границы с Ираном, потому что в Иране у Фатимы есть родственники.

Миранда закурила сигарету и подошла к окну. Ей нужно было подумать. Она знала, что Клара не говорила ей всей правды, хотя она и видела, что эта женщина сильно напугана – а еще сильнее была напугана ее спутница Фатима. Миранда считала, что перед ней разыгрывали какой-то спектакль, и инстинкт подсказывал ей, что если она станет помогать Кларе, то может нарваться на большие неприятности. Кроме того, Миранда была против того, чтобы Клара вывезла «Глиняную Библию» из Ирака. Эти таблички являлись национальным достоянием и могли покинуть эту страну только с разрешения иракских властей. Уже всем было очевидно, что Ирак находится на грани войны и что, судя по поступающим отовсюду сообщениям, президент Буш в любой момент мог отдать приказ о начале бомбардировок. Правда, еще оставалась какая-то надежда на то, что этого не произойдет, потому что в Совете Безопасности ООН все еще шла борьба и такие могущественные страны как Россия, Франция и Германия выступали против применения военной силы в отношении Ирака.

Клара, понимая, какие сомнения сейчас терзают душу журналистки, решила проявить инициативу и предложила компромиссный вариант.

– По крайней мере, позвольте нам находиться здесь до тех пор, пока не придет Айед Сахади. Мы уйдем вместе с ним и больше никогда не будем ставить вас в затруднительное положение. Сейчас же на дворе ночь и, кроме того, в городе комендантский час, так что, если мы выйдем на улицу, нас немедленно арестуют.

– Мне хотелось бы знать, что вы натворили, из-за чего ваш друг Саддам хочет вас арестовать, – сказала Миранда.

– Я ничего не натворила, поверьте мне. Если бы мне удалось_0 выбраться из Ирака, вы сами убедились бы, что я вас не обманываю, потому что я вместе с профессором Пико продемонстрировала бы всему миру это сенсационное открытие.

– Ладно, оставайтесь у меня на эту ночь. Тут, правда, тесновато, но мы как-нибудь разместимся. Поговорим завтра, потому что сейчас мне уже нужно уходить: меня ждут мои коллеги.

Когда Миранда вышла из номера, закрыв за собой дверь, Клара облегченно вздохнула. Ей все-таки удалось уговорить журналистку, хотя она и понимала, что Миранда пока окончательно не определилась, будет ли она еще чем-то помогать Кларе. В чем Клара была уверена, так это в том, что Миранда ее не выдаст – а ей больше ничего и не требовалось до того самого момента, когда Айед Сахади явится, чтобы забрать ее отсюда, или хотя бы сообщит, что ей следует делать.

В кабинете Полковника в штаб-квартире секретной службы царило необычное оживление. Полковник что-то кричал в телефонную трубку, а один из подчиненных ему солдат, то и дело заходя в кабинет, клал на стол Полковника различные бумаги, которые другой солдат тут же забирал и раскладывал по пронумерованным папкам. Когда папки заполнялись бумагами, он запихивал их в черные нейлоновые мешки.

Ахмед Хусейни попивал из стакана виски, а Айед Сахади, как всегда, курил ароматизированную сигарету. Они оба ждали, когда Полковник закончит разговаривать по телефону.

Когда тот наконец положил трубку, Ахмед и Айед выжидающе посмотрели на него.

– Мне не позволяют уехать. Во Дворце считают, что мне лучше оставаться здесь, в Багдаде, – пояснил Полковник, не скрывая своей досады. – Я сказал помощнику президента, что я солдат и хочу вернуться в свое воинское подразделение, находящееся в Басре, а заодно я лично оценил бы ситуацию на границе с Кувейтом. Не знаю, разрешат ли мне это сделать.

– Вы должны быть на границе уже завтра. Майк Фернандес будет ждать вас в условленном месте, чтобы вывезти вас из Ирака и затем переправить в Египет. В Каире вам нужно будет связаться с Хайдаром Аннасиром – вам известно, что он – одна из ключевых фигур в организации Танненберга. У него вы получите документы и деньги, которых вполне хватит, чтобы безмятежно прожить всю оставшуюся жизнь под новым именем, – монотонно говорил Полковнику Ахмед.

– Я это знаю… Ты что, собираешься мне объяснять, что мне следует делать? Если мы не выберемся отсюда до двадцатого числа, может получиться так, что мы отсюда уже никогда не выберемся, – пробурчал Полковник.

– А я вынужден остаться здесь, – сказал Ахмед.

– Это твоя обязанность! Ты должен координировать действия всех людей, участвующих в операции. Но тебе янки ничего не сделают, друзья Танненберга об этом позаботились.

– Никто не может заранее знать, что произойдет на самом деле, – недовольно проговорил Ахмед.

– Ничего! Ничего не произойдет! Тебя отсюда вытащат, да и Айеда тоже. Он останется здесь вместе с тобой, и вы вдвоем позаботитесь о том, чтобы операция прошла успешно. Люди Танненберга хорошо подготовлены. Тебе нельзя падать духом, потому что, если они заметят проявление слабости с твоей стороны, все полетит вверх тормашками. Танненберга уже нет, а потому им нужен кто-то другой, в кого бы они поверили. Ты – муж его внучки, глава семьи, вот и действуй, как подобает! – в голосе Полковника чувствовался нарастающий гнев.

– А где же сейчас может находиться Клара? – спросил Ахмед, повысив голос, но словно обращаясь к самому себе.

– Мы ее ищем, – ответил Сахади. – Я приказал усилить бдительность во всех пограничных пунктах. Однако нам нужно быть острожными, чтобы не переполошить людей во Дворце.

– Твоя жена очень умная, но не настолько, чтобы мы не могли ее найти, – заявил Полковник Ахмеду.

– Если не возражаете, Полковник, мы могли бы еще раз обговорить детали операции, – предложил Сахади. – Я должен буду встретиться с некоторыми из наших людей, и им нужно дать новые инструкции…

– Хорошо, давайте этим и займемся – согласился Полковник.

* * *

Миранда во время ужина вела себя очень рассеянно: ее мысли вновь и вновь возвращались к Кларе. У нее невольно возникало желание позвонить в Париж Иву Пико или же его подруге – археологу Марте Гомес, чтобы посоветоваться с ними, как ей следует поступить. Однако если телефонные разговоры и в самом деле прослушивались, то единственное, чего она при этом добилась бы, – так это того, что спецслужбы обнаружили бы и арестовали Клару, а заодно и ее, Миранду – за то, что она укрывала беглянку.

– Ты себя плохо чувствуешь?

– Вовсе нет, я просто устала.

Услышав ответ Миранды, оператор французского телевидения пожал плечами. Для него было очевидно, что эта женщина совсем не вникала в происходивший за ужином разговор, а ее нахмуренные брови говорили о том, что ее что-то беспокоит.

– Ну ладно, тогда я скажу тебе то же самое, что Лорен Бакалл сказал Хамфри Богарту: если я тебе понадоблюсь, только свистни…

– Спасибо, Жан, но со мной все в порядке. Просто это очень утомительное занятие – столько времени ждать, когда же американцы наконец решатся начать войну. Мне это уже надоело.

– Тебе все-таки лучше запастись терпением, если, конечно, ты не горишь желанием отсюда уехать, – сказал француз.

– Нет, я не хочу уезжать, но мне хочется, чтобы здесь, наконец, хоть что-нибудь произошло, пусть даже и война начнется.

– Ты, как обычно, политически некорректна, – сказала английская журналистка, с которой Миранде доводилось встречаться во время, разных военных конфликтов.

– Я это знаю, Маргарет, знаю. Но вам всем это ожидание надоело так же, как и мне, и я готова поспорить, что и вы хотите, чтобы здесь хоть что-нибудь произошло.

Их разговор затянулся до полуночи, а потому они дополнили свой ужин еще несколькими порциями спиртного, щедро подаваемого в этом уютном заведении, расположенном в укромном местечке в квартале Баладия.

Вернувшись в отель, Миранда отказалась от предложения коллег выпить в баре еще по стаканчику и направилась в своей номер: ей не терпелось узнать, там ли еще находится Клара.

Миранда осторожно открыла дверь и увидела, что обе женщины, свернувшись калачиком и укрывшись одеялом, лежат на полу возле стены. И Клара, и Фатима крепко спали, и на их лицах застыло выражение и усталости, и отчаяния.

Тихонько раздевшись, Миранда засомневалась: а не предложить ли им лечь на кровать рядом с ней? Однако затем она подумала, что, пожалуй, не стоит их будить, да и кровать слишком маленькая для того, чтобы на ней поместилось три человека.

– Где сейчас Клара?

Джиан Мария уже давно ждал, что Анте Пласкич задаст ему этот вопрос, а потому был готов к тому, чтобы снова соврать.

– Не знаю. Может, вам известно, где ее можно найти. Я очень переживаю за нее.

– Она не могла уйти, не попрощавшись с вами, – не унимался хорват.

Думаете, что если бы я знал, где она, то не сказал бы вам? Я это сказал бы и тем людям, которые нас били… Я… я не привык к насилию, и если бы я знал, где Клара…

– Я абсолютно уверен, что вы бы им этого не сказали, – перебил его Пласкич.

– Да полно, много вы знаете!

– Я знаю, на что способен человек.

– Но я – священник.

– Я знаю и то, на что способен священник. Во время войны в Югославии священник из моей деревни помогал ополченцам. Как-то раз в деревне появилась группа вооруженных людей, они искали одного человека – руководителя нашего ополчения. Священник укрыл его в церкви, но ничего об этом не сказал. Его пытали на глазах всей деревни, сдирали с него куски кожи, но он так ничего и не сказал. Его самопожертвование оказалось бесполезным: этого человека все равно нашли и убили, а деревню затем сравняли с землей.

Джиан Мария не смог скрыть чувств, которые вызвал у него рассказ хорвата, и, сделав над собой усилие и подойдя к нему, он положил руку на его плечо.

– Я не нуждаюсь в сочувствии, – сказал в ответ Пласкич.

– Мы все нуждаемся в сострадании и сочувствии, – возразил священник.

– Я не нуждаюсь.

Наступил вечер, и они оба уже настолько оправились от побоев, что решили попытаться покинуть Золотой дом. Служанки помогли им собрать их скудные пожитки. Одна из служанок сказала, что неподалеку живет ее двоюродный брат, и если они ему хорошо заплатят, он отвезет их на автомобиле в отель «Палестина». Джиан Мария и Пласкич согласились и теперь как раз сидели и разговаривали в ожидании того, когда эта служанка вернется со своим двоюродным братом.

– Почему вы мне не доверяете? – спросил хорват.

– А с чего вы решили, что я вам не доверяю?

– Никто мне не доверяет. Не надо обладать особой проницательностью, чтобы заметить, что в Сафране я был явно лишним. Все меня старались избегать.

– Если бы это и в самом деле было так, профессор Пико не взял бы вас в свою бригаду, а Клара не согласилась бы, чтобы вы вернулись в Сафран.

– Но я настолько был никому не нужен, что, если не учитывать неприязнь, которую я вызывал, меня никто даже не замечал. Если я пропадал из виду, про меня тут же забывали. Случалось даже так, что я, словно замурованный, по нескольку суток проводил в одиночестве в помещении с оргтехникой, и никто обо мне не вспоминал.

– Я вижу, у вас комплекс неполноценности.

– Вы ошибаетесь, я всего лишь описываю реальную ситуацию. Я никому не нравился, и мне ни до кого не было дела.

– Тогда почему вы согласились на эту работу?

– Как раз потому, что это была просто работа, а нам всем необходимо где-то работать.

Наконец пришла служанка со своим двоюродным братом, который помог Джиану Марии и Пласкичу выйти из дома и сесть в его автомобиль. Не более чем через четверть часа они уже подъехали к отелю «Палестина». Внутри отеля между холлом и баром все еще бродили люди. Дежурный администратор клялся, что свободных номеров больше нет. Лишь после долгих уговоров, а главное, после того как они незаметно для окружающих сунули ему несколько зеленых купюр, он согласился показать им два номера, которые, как он пояснил, находятся в плохом состоянии, потому что в них должны были сделать ремонт, но из-за сложной ситуации в Багдаде ремонт так и не начался.

Дежурный администратор оказался прав. Те номера, в которые он привел Джиана Марию и Анте, нуждались не только в покраске: лежавшее на полу ковровое покрытие, как говорится, знавало и лучшие времена, а ванные комнаты были не особенно чистыми.

Вам придется довольствоваться тем, что есть. Сейчас я вам принесу одеяла.

Джиан Мария поинтересовался, находятся ли в отеле Миранда и другие журналисты, которые приезжали к ним в Сафран. Дежурный администратор ответил утвердительно.

Ну что ж, может быть, завтра кто-нибудь из них согласится приютить нас в своем номере… – сказал священник со слабой надеждой.

Миранда крепко спала, когда настойчивый стук в дверь заставил ее проснуться.

Она резко вскочила и, направившись к двери, споткнулась о лежавшую на полу Клару, которая, так же как и Фатима, спала беспробудным сном.

– Кто там? – спросила Миранда тихо и, услышав ответ, крайне удивилась.

Это Джиан Мария. Пожалуйста, быстрее откройте мне.

Священник вошел в номер, оглядываясь, словно боялся, что за ним кто-то следит.

– Они здесь? Слава Богу! – воскликнул он, увидев две лежащие на полу фигуры.

– Надеюсь, вы в состоянии объяснить, что происходит – твердо сказала журналистка.

– Если ее найдут, могут убить, – ответил Джиан Мария указывая на Клару, которая в этот момент уже начала пробуждаться.

– Почему? – спросила Миранда.

– Потому что она нашла «Глиняную Библию», и ее у нее хотят отнять, – ответил Джиан Мария.

– Эти таблички – не ее, они принадлежат иракскому народу, и поэтому я Клару в данном вопросе не поддерживаю, – заявила Миранда.

– Вы не станете нам помогать? – спросила уже окончательно проснувшаяся Клара.

– Вы хотите забрать себе то, что вам не принадлежит, а это самая настоящая кража. Нельзя согласиться с тем, чтобы кто-то совершил кражу, пусть даже Ирак и находится на грани войны.

– «Глиняная Библия» – моя! – воскликнула Клара, и в ее голосе прозвучало отчаяние.

– «Глиняная Библия» принадлежит Ираку, даже если ее нашли именно вы. Кроме того, вы не говорите мне всей правды. Ваш дедушка и вы относитесь к числу тех, кто пользуется благосклонностью Саддама, и вашему мужу не составило большого труда получить разрешение и благословение на то, чтобы профессор Пико вывез из Ирака значительную часть предметов, найденных в Сафране. Поэтому с какой стати вам стали бы отказывать в разрешении на вывоз и этих табличек? Да, я уже знаю, что они являются сенсационным открытием, однако это отнюдь не означает, что нельзя получить разрешение на то, чтобы показать их всему миру в составе экспозиции, которую готовит Пико. А еще я совершенно не понимаю, почему вас преследуют и – тем более – почему женщина, пользующаяся благосклонностью диктатора, утверждает, что ее жизни угрожает опасность. Этого не может быть, если, конечно, вы не решили присвоить себе то, что вам не принадлежит, а такой поступок превращает вас в воровку – как здесь, тис и в любой другой части мира. Поэтому мне хотелось бы, чтобы вы завтра нашли себе какое-нибудь другое место, где могли бы прятаться. Я не хочу иметь никакого отношения к краже и очень сомневаюсь, что профессор Пико одобрит ваши действия.

Слова Миранды подействовали на Клару так, как будто ее окатили холодной водой. Фатима, которая уже тоже проснулась и наблюдала за происходящим, сидя на полу, закрыла лицо ладонями.

– А вы, Джиан Мария… – продолжала Миранда, – меня удивляет ваше поведение. Вы ведь священник, но вас, похоже, не смущает тот факт, что совершается кража. Более того, вы хотите помочь вору – точнее говоря, воровке. Я этого совсем не понимаю.

Слова журналистки поразили священника, которому до сего момента даже и в голову не приходило, что эти таблички, в общем-то, и в самом деле принадлежат не Кларе. После нескольких секунд замешательства Джиан Мария, тем не менее, нашелся, что ответить на слова Миранды:

– Вы правы, или, по крайней мере, отчасти правы. Но… мне кажется, что ситуация не совсем такова, какой она вам представляется и какой вы ее сейчас описали. Включите свет и посмотрите на мое лицо.

Миранда включила лампу, стоявшую на ночном столике, и увидела покрытое кровоподтеками лицо священника и его посиневшую от полученных ударов руку.

– Что произошло? – встревоженно спросила Миранда.

– Полковник хотел знать, где находится Клара, – ответил священник.

– Полковник?

– Не знаю, сталкивались ли вы с ним в Сафране. Это очень могущественный человек, и он хочет забрать эти глиняные таблички, но не для того, чтобы сохранить их для Ирака, а чтобы их кому-то продать. Думаю, Клара могла бы нам об этом рассказать, однако я и сам слышал в Золотом доме, что у него есть какие-то друзья в Вашингтоне, что война начнется уже завтра и кое-что другое в том же духе.

– Война начнется завтра? – переспросила Миранда. – А откуда Полковник об этом знает? Я ничего не понимаю.

– Это все очень сложно объяснить. Он намерен продать «Глиняную Библию», он потому и охотится за мной, что хочет отнять ее у меня. Я вовсе не собираюсь украсть «Глиняную Библию» – я просто хочу показать ее всему миру и затем хранить в каком-нибудь надежном месте до тех пор, пока не закончится война и не появится возможность вернуть ее в Ирак, – пояснила Клара, которая буквально только что придумала эту версию, чтобы с ее помощью побороть недоверие Миранды.

– Итак, существует некий коррумпированный полковник, пытающийся захватить эти таблички… Что ж, тогда разоблачите его и передайте в руки властей. Например, сообщите о его намерениях вашему мужу, который, если не ошибаюсь, является директором археологического департамента или чего-то в этом роде, да?

– Я не могу этого сделать, – заявила Клара.

– Ваш муж – продажный чиновник? Ну, Клара, я не знаю, что и думать!

– Думайте, что хотите. Я понимаю, вам просто не хочется мне помогать, а потому мы с Фатимой отсюда уйдем, однако позвольте нам остаться здесь хотя бы до утра. Если мы выйдем на улицу прямо сейчас, нас сразу же схватят. Айед Сахади обещал нас отсюда вытащить – он, кстати, сам предложил, чтобы мы укрылись в этом отеле. Не переживайте: как только наступит утро, мы отсюда уйдем. Я вам обещаю.

Миранда пристально посмотрела на Клару, не зная, что ей делать. Она не доверяла этой женщине. Более того, Клара вообще не вызывала у нее симпатии. Интуиция подсказывала Миранде, что эта женщина с ней неискренна и что за ее пафосными словами скрывается обман.

– Как только рассветет, вы отсюда уйдете, – решила Миранда.

– Пожалуйста, помогите Джиану Марии, – умоляющим тоном попросила Клара.

– Нет, мне не нужна помощь, не переживайте, – сказал Джиан Мария.

– Да нет, нужна, – возразила Клара. – Вам необходимо завтра же покинуть Ирак – еще до того, как начнутся бомбардировки. Мы не знаем, сколько времени продлится эта война. Уезжайте, потому что, если вы останетесь здесь, вас убьют. Это Полковник разрешил вам приехать сюда?

– Он бросил нас с Анте Пласкичем после того, как его люди нас допросили. Айед Сахади убедил Полковника, что знает вас достаточно хорошо и что, по его мнению, вы не стали бы говорить нам, куда собираетесь бежать. Полковник, похоже, с этим согласился, и нас просто бросили в Золотом доме. Ваш муж был в отчаянии. Хотя он и заодно с Полковником, но, как мне кажется, он хочет вам помочь.

– Нет, он не хочет мне помочь, он хочет заполучить «Глиняную Библию».

– Ахмед вовсе не такой уж плохой человек, Клара, – возразил Джиан Мария.

– Послушайтесь моего совета и уезжайте отсюда, – сказала Клара. – Мне не удастся сразу отсюда выбраться, скорее всего, придется задержаться здесь на несколько дней, а может, и месяцев. А вот вам необходимо уехать. Если вы останетесь, заставите меня переживать еще больше.

– Очень трогательно! – перебила их Миранда. – Вы ведь… Я этого не понимаю, Джиан Мария. Я не понимаю того, что вы делаете.

– Я не могу вам этого объяснить, просто не могу, но хочу вас заверить, что я поступаю так, как мне велит совесть, и я точно знаю, что не совершаю ничего предосудительного. Я… я уверен в том, что Клара не присвоит себе эти таблички и когда-нибудь она их вернет в свою страну. Она осознает, что они принадлежат не ей, однако в сложившейся ситуации… Миранда, порою бывает очень сложно объяснить происходящее.

Вплоть до сего момента ни вы, ни Клара, не дали мне ни одного приемлемого объяснения, поэтому я не хочу иметь никакого отношения к этой истории. Что касается начала войны, вы и вправду уверены, что это произойдет завтра?

– Война начнется двадцатого числа, поэтому у Джиана Марии еще есть время на то, чтобы покинуть Ирак, – сказала Клара.

– А почему вы уверены, что война начнется именно двадцатого? – не унималась журналистка.

– Так сказал Полковник…

– Насколько мне известно, этот Полковник служит в армии Саддама, а не в армии США, и поэтому я сомневаюсь, что он может знать, в какой именно день Буш отдаст приказ о нападении, ведь он не является…

– В каком мире вы живете, Миранда? – с горечью спросила Клара.

– А вы?

– В мире, в котором люди с легкостью принимают решения относительно жизни и смерти других людей ради того, чтобы получать от этого прибыль. Да, прибыль, и очень большую. На этой войне много кому удастся заработать огромные деньги, – сердито пояснила Клара.

– А я знаю только то, что если начнется война, то станут погибать люди, причем без всякого смысла, – гневно заявила Миранда.

– Без всякого смысла? Нет, вы ошибаетесь, я же вам только что сказала: они погибнут потому, что другие люди хотят заработать деньги, много денег, а еще укрепить свою власть – власть, которой они обладают сейчас и будут обладать в будущем. Именно поэтому и собираются развязать эту войну, именно поэтому и были развязаны все предыдущие войны. Ни вы, ни я не сможем этих людей остановить. Более того, если бы не было этой войны, спровоцировали бы какую-нибудь другую. Такова, Миранда, история человечества. Если люди что-то и узнают благодаря археологии, так прежде всего то, что выкапываемые из-под земли древние города были либо разрушены в ходе какой-нибудь войны, либо брошены их жителями после войны. Есть вещи, изменить которые просто невозможно.

Клара говорила таким тоном, как будто хотела показать, что ей жаль Миранду, которая, как казалось Кларе, не понимала реалий жизни.

– Знаете что? Мы с вами всегда будем находиться по разные стороны баррикад. Именно такие люди, как вы, приносят несчастья окружающим, – заявила журналистка, не скрывая своего презрения к Кларе.

– Пожалуйста, прекратите! Прошу вас! – попытался вмешаться Джиан Мария. – Эта ссора абсолютно бессмысленна, мы все просто перенервничали…

– Перенервничали? А вы слышали то, что сказала Клара? Этой женщине наплевать на все и на всех, она думает только об осуществлении своих замыслов и, разумеется, о себе самой. Мне кажется… мне кажется, что так себя вести могут только подонки.

Заявление Миранды потрясло всех присутствующих, и в комнате воцарилось гробовое молчание. До рассвета оставалось еще несколько часов, а напряжение, охватившее всех, находящихся в номере, уже начинало казаться просто невыносимым.

Клара, делая вид, что не замечает Миранду, подошла к Джиану Марии.

– Ты уедешь, как я тебя попросила?

– А ты? Я хочу тебе помочь…

– Думаешь, я смогу тайно выехать из Ирака, если со мной будет священник? Сколько, по-твоему, времени понадобится Полковнику, чтобы нас обнаружить? У меня есть только один шанс, и я не могу его упустить из-за тебя.

– Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось по моей вине, я всего лишь хочу тебе помочь, – возразил Джиан Мария. Раздавшийся стук в дверь заставил их вздрогнуть и замолчать. Миранда жестом показала им, чтобы они зашли в ванную. Затем она открыла входную дверь.

За дверью оказался Айед Сахади. Он явно нервничал. Оттолкнув Миранду, он вошел в номер и не произносил ни одного слова до тех пор, пока Миранда не закрыла дверь.

– Где они? – спросил Сахади.

– Где кто?

У меня нет времени! Где Клара?

Распахнув дверь в ванную, он улыбнулся. Джиан Мария, Клара и Фатима стояли там, прижавшись к стене. Лицо Фатимы исказилось от страха, Джиан Мария выглядел озабоченным, а Клара казалась готовой ко всему.

– Собирайтесь, мы уходим, – сказал Сахади Кларе и Фатиме.

– Я хочу пойти с вами, – заявил Джиан Мария.

– Это нам только помешает, – возразила Клара.

– Почему бы вам не помочь ему выбраться отсюда? – спросил Сахади Миранду.

– А как? Расскажите мне, как я могу ему помочь. Они мне только что сказали, что двадцатого начнется война, а поэтому сейчас выехать в сторону границы равносильно самоубийству.

Сахади взглянул на Клару с немым упреком, не понимая, зачем было сообщать этой журналистке, когда именно начнется война.

– Может, ему лучше остаться здесь? Американцы знают, что в этом отеле живут в основном журналисты, а потому они не станут его бомбить.

– Я хочу пойти вместе с вами, – настаивал Джиан Мария.

– Сомневаюсь, что нам от этого будет какая-то польза… – подумал вслух Сахади.

– Джиан Мария, оставайся здесь. Мне угрожает серьезная опасность, поэтому тебе не нужно идти с нами.

Клара сказала это тоном, не терпящим возражений, хотя Сахади, по-видимому, все еще размышлял над тем, есть ли им смысл брать с собой священника.

– А куда вы их повезете? – спросил Джиан Мария.

– Этого я вам не скажу, – ответил Сахади. – Если Полковник снова вздумает вас допросить, то вряд ли он будет таким снисходительным, как в прошлый раз.

– Но если Джиана Марию начнут пытать, он, возможно, расскажет, что Клара ушла отсюда вместе с вами, – сказала Миранда.

– Но он не знает, куда именно мы направляемся, так что мы немедленно уходим, – ответил Сахади. – Закройте свои лица и делайте все, что я скажу. Тут кругом полно тайных агентов.

– А как мы отсюда выберемся? – спросила Клара.

– В ковре, а точнее – в двух коврах. У служебного входа стоит грузовик, на который должны погрузить несколько ковров. Вот так вы и выберетесь из отеля, а чуть позже мы опять встретимся. Ладно, пойдемте к служебному лифту.

Они вышли втроем из номера, оставив Миранду и Джиана Марию в растерянности. Наконец журналистка облегченно вздохнула, а у священника, наоборот, на лице появилось выражение отчаяния.

– Хотите выпить? – спросила Миранда у Джиана Марии.

– Я не пью, – еле слышно ответил священник.

– Я тоже. Но у меня есть с собой несколько бутылок спиртного, потому что оно помогает располагать к себе людей. Однако сейчас и я, пожалуй, выпью глоточек.

Она принесла из ванной стакан и, достав из шкафа бутылку бурбона, откупорила ее. Налив себе треть стакана, она поднесла его ко рту и стала пить, чувствуя, как жидкость обжигает ей горло и – через пару секунд – растекается теплом по желудку.

– Что для вас значит Клара? – вдруг спросила Миранда у священника.

Джиан Мария посмотрел на нее, не зная, что ответить. Он не мог сказать ей правду.

– Ничего. Между нами нет ничего такого, о чем вы, наверное, думаете. У меня в отношении Клары есть моральные обязательства – вот и все.

– Моральные обязательства? Но почему?

– Потому что я священник, Миранда, вот почему. Бог иногда ставит нас в очень неожиданные ситуации. Извините, но другого ответа я вам дать не могу.

Миранда не стала подвергать сомнению объяснения Джиана Марии. Она чувствовала, что священник ее не обманывает, хотя и видела, как сильно смутил Джиана Марию ее вопрос.

– А это правда, что война начнется двадцатого? – спросила она.

– Так говорили Полковник и Ахмед.

– Сегодня уже девятнадцатое…

– Значит, завтра начнут бомбить.

– Откуда они это узнали?

– Это мне неизвестно. Они говорили о каких-то друзьях из Вашингтона, но я толком ничего не понял. Меня там избили так сильно, что сразу я даже не мог двигаться.

– Да, я это вижу. А где сейчас Анте Пласкич?

– В своем номере. С ним обошлись еще хуже. Нам с большим трудом удалось подняться на ноги и приехать сюда.

– А кто вас привез?

– Двоюродный брат одной из служанок Клары.

– И что вы теперь собираетесь делать?

– Я? Не знаю. Мне кажется… мне кажется, что я, пожалуй, основательно влип. Я не могу уехать из Ирака, не будучи уверенным, что с Кларой все в порядке.

– Но ей ведь придется скрываться. Она не сможет с вами связаться.!

Вдруг раздался стук в дверь. Миранда и Джиан Мария замолчали, но даже не тронулись с места. Им обоим хотелось думать, что в дверь этого номера постучали по ошибке. Однако снова послышался стук, а вместе с ним – и голос, требующий открыть дверь.

Это вернулись беглецы. Клара была бледная, Фатима – перепуганная, а Айед Сахади – злой как черт.

– Отсюда невозможно выбраться! Полковник никому не доверяет, он приказал оцепить отель. Солдаты заметили грузовик и взяли его под наблюдение. Нас, правда, еще не разоблачили, потому что шофер ничего не знает – ему известно лишь то, что он должен перевезти какой-то груз. Кларе с Фатимой придется остаться здесь.

– Здесь? – переспросила Миранда. – Нет, здесь они не останутся. Поищите для них другое место, а из моего номера пусть они уходят.

– Тогда идите и объявите солдатам, чтобы они схватили этих женщин, – раздраженно сказал Сахади. – Или же пусть остаются здесь до тех пор, пока я не смогу их отсюда вытащить или пока их не схватят.

– Они не могут оставаться в моем номере! – заявила журналистка.

– Тогда пусть перейдут в мой, – предложил Джиан Мария.

– Вам удалось раздобыть здесь комнату? На каком этаже? – спросил Сахади.

– На пятом. Это ужасный номер, в нем только одна кровать, и душ не очень хорошо работает, но мы вполне сможем там устроиться.

– А Анте Пласкич? – спросила Клара.

– Он на втором этаже.

– Но он может захотеть вас увидеть, – сказал Сахади, – и поэтому не исключено, что он придет в ваш номер.

– Возможно. Но если он и придет, я не позволю ему войти.

– А уборщицы, которые наводят порядок в номерах? – спросила Миранда. – Что скажут они, когда увидят в номере двух женщин-шииток, не зарегистрированных в отеле?

– Послушайте, ситуация такая, какая она есть, а потому нам нужно как-то выкручиваться, – сказал Сахади. – Если вы не разрешаете им остаться здесь, значит, они пойдут в номер Джиана Марии. Надеюсь, Полковник не станет устраивать проверку всем, кто находится в этом отеле. А теперь, Джиан Мария, покажите нам, как пройти в ваш номер.

Они опять ушли, но теперь уже с Джианом Марией. Миранда снова налила себе треть стакана, выпила залпом и легла в постель. Она очень устала и хотела спать, однако понимала, что заснуть, наверное, вряд ли сможет. У нее не выходило из головы известие о том, что двадцатого – то есть, по-видимому, уже завтра – начнется война. Откуда об этом узнали Клара и Айед Сахади?

Утром Миранду разбудил телефонный звонок. Друзья ждали ее на завтрак, чтобы затем отправиться делать съемки на улицах Багдада. Через пятнадцать минут, успев принять душ, Миранда спустилась в вестибюль.

Весь оставшийся день она нервничала, не зная, как поступить: следует ли ей сообщить своим коллегам о том, что, как ей стало известно, война начнется менее чем через сутки, или же она должна держать эту информацию при себе?

Она позвонила своему шефу в Лондон, и тот подтвердил, что ходят упорные слухи о скором начале войны. Но когда Миранда спросила, не начнется ли война, скажем, уже завтра, ее шеф рассмеялся.

– Если бы это знать! У меня, к сожалению, нет таких сведений. Сегодня девятнадцатое, прошло уже два дня с тех пор, как президент Буш направил свой ультиматум Саддаму. Тебе известно, что все страны эвакуируют сотрудников своих посольств и рекомендуют своим соотечественникам покинуть Ирак. Стало быть, в любой момент может начаться этот фейерверк, но мы не знаем, когда именно. Я тебе позвоню. Впрочем, ты, наверное, позвонишь мне еще раньше – когда услышишь разрывы бомб.

Миранда не стала пытаться узнать, как обстоят дела у Клары и Джиана Марин. Она знала, что они находятся в отеле, этажом ниже, и хотя беспокоилась по поводу того, что с ними может произойти, она говорила себе, что не хочет быть соучастницей кражи, а именно это, по ее мнению, и пыталась совершить Клара – украсть «Глиняную Библию».

Вечером она умышленно затягивала разговор со своими коллегами, будучи уверенной, что уже совсем скоро начнет раздаваться грохот разрывающихся бомб. Журналисты засиделись за полночь. Когда небо вдруг начали освещать огненные вспышки и все звуки вокруг и в самом деле поглотил оглушительный грохот, Миранде стало страшно. На календаре было двадцатое марта. Война началась.

Только утром – да и то от своих редакций – находившиеся. в Багдаде журналисты узнали, что силы коалиции вступили на территорию Ирака. Жребий был брошен.[18]

39

Майк Фернандес нетерпеливо посмотрел на часы. Американские и британские войска уже вторглись на территорию Ирака, и в это же самое время должна была начаться операция, которую Танненберг и Фернандес тщательно готовили в течение нескольких месяцев. Бывший командир «зеленых беретов» сказал себе, что провала не должно быть и что даже смерть Альфреда Танненберга не является достаточной причиной для того, чтобы что-то прошло не так. Уж слишком большие деньги были на кону, и все участники операции знали, что они получат кругленькие суммы, если захватят то, что им надлежало захватить, и затем прибудут со своей добычей в пункты назначения. Не позднее чем через несколько часов все они должны находиться за пределами Ирака.

В этот самый момент в Багдаде группа людей в военной форме и в масках ждала сигнала от своего старшего, чтобы выйти из убежища, в котором они затаились несколько часов назад.

Все они многие годы работали на Альфреда Танненберга. Убийство этого человека, так долго бывшего их шефом, поселило в них некоторое смятение, однако зять Танненберга заверил их, что в плане проведения операции не будет никаких изменений и, самое главное, все они получат оговоренную плату за ту работу, которую выполнят. А еще он заявил им, что теперь он является главой семьи Танненберг и ожидает от них такой же эффективности в действиях и такой же преданности, какую они проявляли в прошлом по отношению к их прежнему хозяину.

Деньги, которые они должны были получить за выполнение этой операции, могли обеспечить им безбедное будущее, а потому они без колебаний согласились выполнить возложенную на них Танненбергом задачу, пусть даже его самого уже и не было в живых. А чем они займутся после этой операции – покажет время. Они будут добросовестно выполнять свои функции вплоть до того момента, когда пересекут границу с Кувейтом и передадут захваченные ими в музее ценности бывшему американскому офицеру – неплохому вояке, умеющему командовать и заставлять людей ему подчиняться.

Зазвонивший у старшего их группы мобильный телефон послужил сигналом того, что пришло время действовать. Старший принял звонок и выслушал приказ о начале операции.

– Пошли, – сказал он своим подчиненным.

Они все поднялись на ноги и, еще раз проверив готовность оружия, натянули на лица маски. Выйдя наружу в темной маскировочной форме, они тут же растворились в ночной тьме, и со стороны было почти не видно, как они залазят в ожидавший их грузовик.

Разрывы бомб и стрельба зенитных батарей освещали небо Багдада, а пронзительный вой сирен нагонял еще больше ужаса на и без того перепуганных жителей, запершихся в своих домах.

Ехавший по Багдаду грузовик с людьми в темной маскировочной форме и в масках беспрепятственно колесил по улицам Багдада, не привлекая ничьего внимания. Наконец он остановился у входа в Национальный музей Багдада, и сидевшие в кузове люди стали спрыгивать на землю. Еще несколько секунд – и все они оказались уже внутри музея. Охранники музея почти все разошлись по домам еще несколько часов назад, а несколько человек, оставшиеся на ночное дежурство, убежали, как только начали рваться бомбы.

Грохот взрывов и полное отсутствие освещения, похоже, не смущали людей в масках. Сигнализация была отключена. Музей был, по сути дела, брошен на произвол судьбы.

Держа в руках нейлоновые мешки, люди в масках быстро продвигались по этажам, выискивая те предметы, которые были указаны в имевшихся у них списках. Между собой они почти не разговаривали. Старший группы строго следил за тем, чтобы предметам, которые складывали в мешки, не было причинено ни малейшего вреда и – главное – чтобы у его подчиненных не возникло соблазна упрятать какой-нибудь из этих предметов не в нейлоновый мешок, а, например, себе за пазуху.

Менее чем за полчаса люди в масках собрали в мешки изделия из слоновой кости с искусной резьбой, старинное оружие, древние инструменты, терракотовые кувшины, глиняные таблички, статуэтки и скульптуры из базальта, песчаника, диорита, алебастра, золота и серебра, изделия из дерева, цилиндрические печати… Этих предметов было так много, что они едва смогли их унести.

Затем они покинули музей – так же быстро, как и вошли в него. Никому из жителей Багдада в ту ночь даже в голову не могло прийти, что кто-то лишает их страну национального достояния; они думали лишь о том, как бы выжить самим.

Ахмед Хусейни нетерпеливо ждал звонка, сидя в своем кабинете в полной темноте. Услышав звонок мобильного телефона, он тут же почувствовал, как заколотилось его сердце.

– Дело сделано, мы уходим, – сообщил ему старший группы.

– Все прошло гладко?

– Да, не случилось ничего непредвиденного.

Двумя минутами позже Ахмеду позвонил еще один человек. Он сообщил, что он и его люди уже покинули музей города Мосул. Для них – как и для тех, кто орудовал в Багдаде, – не составило большого труда за минимально необходимое для этого время проникнуть в музей и выйти из него с похищенными предметами. Им очень помогло то, что они заранее знали, какие именно экспонаты нужно забрать. Благодаря спискам, подготовленным Ахмедом Хусейни, они брали только то, что представляло большую ценность, и ничего лишнего.

Директор Департамента археологических раскопок Министерства культуры Ирака в полной мере воспользовался своими глубокими познаниями, когда составлял эти списки, где было приведено и подробное описание предметов, которые надлежало похитить из музеев.

Вскоре последовали и другие аналогичные звонки – из Киркука, Тикрита и Басры. По всей стране бригады, организованные Альфредом Танненбергом, успешно выполнили возложенную на них задачу. Как раз в это время они уносили в мешках саму душу Ирака, уносили древние свидетельства истории этой страны – да и, по сути, истории всего человечества.

Ахмед закурил сигарету. Сидя рядом с ним, племянник Полковника разговаривал по телефону, рассказывая своему дяде об успешном завершении операции, хотя операция могла считаться завершившейся лишь после того, как каждая из бригад прибудет в соответствующее место – в Ираке, Сирии, Иордании…

Свет в кабинете по-прежнему был выключен. Они находились в здании министерства только вдвоем – по крайней мере, они так думали. Полковник приказал им не выходить из здания и отсюда координировать проведение операции, а потому, выключив свет, они закрыли окна и опустили жалюзи, чтобы невзначай не стать мишенью для американских летчиков.

Ахмед напряженно размышлял над тем, каким образом и когда он выберется из Ирака. Полковник заверил его, что лучший из его людей – Айед Сахади – вытащит Ахмеда из этой страны, когда наступит соответствующий момент, однако Айед куда-то запропастился. Может, он сейчас сражался вместе со своим воинским подразделением или же уехал с Полковником в Басру и пытается оттуда перебраться в Кувейт. После смерти Танненберга Ахмед уже не доверял Полковнику. Вообще-то он больше не доверял никому, потому что понимал, что никогда не сможет обладать такой властью, какой обладал дедушка Клары. Следовательно, если возникнет необходимость пожертвовать им, это будет сделано без малейших колебаний. Однако Ахмед только через несколько часов мог узнать, действительно ли его бросили на произвол судьбы. Впрочем, еще существовала вероятность, что Айед все-таки появится, чтобы вывезти Ахмеда из Ирака.

Пол Дукаис закурил сигару. Он только что поговорил по телефону с Майком Фернандесом, который подтвердил, что операция прошла успешно.

– Мы сделали все, что считалось невозможным, и теперь вам остается сделать лишь то, что считается трудным, – пошутил бывший командир «зеленых беретов».

– Надеюсь, что и я не дам маху, – поддержал шутку Дукаис. – Вы прекрасно справились со своей работой.

– Да, мы с ней справились, сэр.

– Есть какие-нибудь потери?

– Некоторым группам пришлось обороняться, но ничего серьезного не произошло, сэр.

– Хорошо. Как только появится возможность, сразу же возвращайся домой. Твоя миссия закончена.

– Сначала я хотел бы убедиться, что весь груз находится там, где ему надлежит быть.

– Ну так давай убедись.

Президент агентства «Плэнит Сикьюрити» удовлетворенно потер руки. Его бизнес не был напрямую связан с антиквариатом, однако если ему удастся организовать доставку этого ценного груза к месту назначения, но очень даже неплохо заработает. Более того, он получит свои два процента от общей стоимости всех проданных предметов.

Роберт Браун и Ральф Бэрри занимались подготовкой ежегодного заседания совета попечителей своего фонда, когда позвонил Пол Дукаис и сообщил им хорошую новость. Они тут же отпраздновали это событие, выпив по полному стакану виски. Браун подумал, что, если, получив такое известие, его «покровитель» Джордж Вагнер не улыбнется, значит, никто и ничто не в состоянии вызвать у этого человека какие-либо эмоции.

– Скажи мне, Пол, а что теперь? – поинтересовался Браун.

– Теперь весь товар надлежащим образом упакуют, и через несколько дней – я даже надеюсь, что не больше чем через дня два или три – он прибудет к месту назначения. Часть товара пойдет напрямик в Испанию, другая – в Бразилию, а остальное доставят сюда, в Штаты. Альфреда среди нас уже нет, однако у Хайдара Аннасира – его правой руки – имеется подробный список всех лотов, подлежащих отправке в тот или иной пункт назначения. Если не возникнет никаких помех – а для их возникновения вроде бы нет оснований, – то мы, похоже, сумели выполнить и то, что считалось трудным, и то, что считалось невозможным.

– А что известно об Ахмеде Хусейни и Кларе?

– Майк говорит, что Клара исчезла, а вместе с нею – и те таблички. Но мы ее рано или поздно разыщем. Ни одна женщина не сможет исчезнуть навсегда, если у нее в руках столь ценная археологическая находка. Что касается Ахмеда, то его предполагается вытащить из Ирака, как только туда нагрянут наши бравые вояки. Это вопрос нескольких дней.

– А ты уверен, что его удастся оттуда вытащить? Он ведь был человеком, входившим в номенклатуру Саддама…

– Ахмед был человеком Танненберга, внедренным в окружение Саддама, и давайте не будем его недооценивать… – цинично заявил Дукаис.

– Да, конечно, я очень ценю его знания и его репутацию интеллектуала, – согласился президент фонда «Древний мир».

– Что касается Клары, то не беспокойся, мы ее разыщем. Кроме Полковника, у меня там есть один очень специфический человек, он сейчас как раз и занят ее поисками. Он находился рядом с ней несколько последних месяцев. Если кто-то и сможет отыскать ее следы, так это он.

– Он сейчас в Багдаде?

Мой человек? Да, он был там вместе с Кларой, Не переживай, он ее найдет.

– Я беспокоюсь по поводу «Глиняной Библии»…

– Если мы найдем Клару, то найдем и эти таблички, и она не сможет отказаться от нашего предложения, – сказал, хихикнув, Дукаис.

Клара изнемогала от тоски и отчаяния в маленькой комнате отеля, из которой она не выходила уже несколько дней. Она со страхом думала о том, что в любой момент может открыться дверь и войдет Полковник, чтобы ее убить. Она больше не видела Миранду, хотя и знала от Джиана Марии, что та о ней спрашивала. Журналистка, по крайней мере, никому не рассказала, что Клара находится в этом гостиничном номере.

Джиан Мария, в свою очередь, ежедневно всячески увиливал от ответов на вопросы Анте Пласкича о местопребывании Клары. Хорват ему явно не доверял, и священник в конце концов тоже перестал доверять хорвату, встревоженный его настойчивыми расспросами. К счастью, царивший повсюду после начала войны хаос позволил Джиану Марии получить небольшую передышку. Все вокруг теперь думали только о том, как бы умудриться выжить.

– Айед так и не появился, – с отчаянием сказала Клара.

– Не переживай, мы отсюда как-нибудь выберемся, – попытался утешить ее священник.

– Но как? Ты что, не видишь, что творится вокруг? Если американцы победят, меня арестуют, а если победит Саддам, я тоже не смогу отсюда выбраться.

– А ты верь в Бога. Благодаря Ему мы до сих пор еще живы.

Кларе не хотелось ранить душу священника, заявляя ему, что она не верит в Бога и полагается только на собственные силы.

Поэтому она лишь молча кивнула.

Ее беспокоило состояние Фатимы. Старая служанка почти ничего не ела и худела на глазах. Она ни на что не жаловалась, однако по ее лицу было видно, что она очень страдает. Клара пыталась заставить Фатиму рассказать, что именно – кроме обеспокоенности неопределенностью их положения – доставляет ей такие мучения, но Фатима ничего не отвечала, а лишь гладила Клару по лицу, и ее глаза при этом наполнялись слезами.

Клара слушала радио – Би-Би-Си и другие радиостанции, вещавшие на коротких волнах, – однако самым лучшим источником информации для нее был Джиан Мария, который узнавал последние новости от находившихся в Багдаде корреспондентов, а те, в свою очередь, получали эти новости из своих редакций.

Второго апреля Джиан Мария, вернувшись в свой номер, сообщил, что американские войска находятся уже на подступах к иракской столице, а на следующий день он принес Кларе известие о том, что американцы уже захватили международный аэропорт Багдада, находившийся к югу от столицы Ирака.

– Где же Айед Сахади? Почему он так и не вернулся сюда? – мучилась неизвестностью Клара.

Джиан Мария ничего не мог ей ответить. Он уже несколько раз пытался позвонить по известным ему телефонным номерам Айеда Сахади. Поначалу ему отвечал какой-то незнакомый мужчина с нервно подрагивающим голосом, а в последние дни вообще никто не брал трубку.

– Он меня предал?

– Если бы он это сделал, нас уже схватили бы, – возразил Джиан Мария.

– Тогда почему он до сих пор не пришел или не прислал какую-нибудь весточку?

– У него, наверное, не было такой возможности. Полковник, видимо, приказал следить за ним.

Как-то вечером Джиан Мария вернулся в номер в сопровождении Миранды.

– Ваш друг хорват все время про вас расспрашивает, – сказала Миранда Кларе.

– Я знаю, однако Айед Сахади посоветовал мне остерегаться хорвата. Сахади ему не доверяет.

– Он уже знает, что вы находитесь здесь, – заявила журналистка. – Это было невозможно скрыть.

– А кто ему об этом рассказал? – спросила Клара.

Дело в том, что в отеле полно иракцев. Некоторые из моих коллег приютили здесь своих переводчиков, другие – своих друзей, да и служащие отеля привели сюда своих родственников, понимая, что здесь у них больше шансов выжить. Американцы и англичане ведь знают, что мы, иностранные журналисты, проживаем почти все именно в этом отеле. Поэтому обслуга отеля и не удивлялась тому, что здесь находитесь и вы. Джиану Марии не было необходимости раздавать чаевые налево и направо, чтобы служащие делали вид, что не замечают вас и Фатиму. Однако рано или поздно ваш друг Анте Пласкич все равно узнал бы о вашем местонахождении. Он только что подходил ко мне и спрашивал про вас, и когда я ему ответила, что ничего про вас не знаю, он пробурчал, что, насколько ему известно, вы находитесь здесь и скрываетесь в комнате Джиана Марии. Я ему соврала – сказала, что Джиан Мария приютил нескольких своих знакомых, но Пласкич мне, скорее всего, не поверил, да и я бы на его месте тоже не поверила. Я пришла, чтобы предупредить вас, что вы должны быть осторожными.

– А как нам, по вашему мнению, следует поступить? – спросил Джиан Мария Миранду.

– Не знаю. Я просто хотела вас предупредить. Мне непонятно, почему вы опасаетесь Пласкича. Как бы то ни было, он очень хочет вас увидеть, а потому в любой момент может прийти сюда, чтобы удостовериться, не наврала ли я ему и действительно ли в этой комнате находятся какие-то незнакомые ему люди или же здесь все-таки прячется Клара.

– Значит, мне нужно отсюда уйти, – сказала Клара.

– Но ты не можешь уйти! Тебя схватят! – испуганно воскликнул Джиан Мария.

– Мне все это уже надоело! – крикнула Клара.

– Успокойтесь! – вмешалась Миранда. – Если вы впадете в истерику, это ни к чему хорошему не приведет.

– Позвольте ей укрыться в вашем номере, – стал умолять Джиан Мария Миранду.

– Нет. Извините, но я вам уже сказала, что не стану соучастницей преступления.

– Но мы не совершили ничего предосудительного, возразил Джиан Мария.

– Вы совершили кражу, – безапелляционным тоном заявила Миранда.

– Я не совершала никакой кражи! Проведение раскопок было оплачено профессором Пико и моим дедушкой, однако большую часть расходов, да и вообще практически организацию раскопок, взял на себя мой дедушка. Я уже вам говорила, что верну эти таблички, когда здесь нормализуется обстановка. Куда, по-вашему, я должна их отнести? Джиан Мария мне сказал, что, как утверждают журналисты, Национальный музей ограблен. Так кому мне передать эти таблички? Саддаму Хусейну?

Миранда молчала, размышляя над словами Клары.

– Ну хорошо. Идите в мой номер, но вы там будете находиться только до тех пор, пока ваш друг хорват не убедится, что вас в этой комнате нет. Возьмите вот этот ключ и поднимайтесь наверх, а я пойду по своим делам. Меня ждут мои коллеги. Не знаю, правда это или нет, но говорят, что американские подразделения уже появились в некоторых окраинных районах Багдада. Если это так, они в любой момент могут нагрянуть в центр города.

– Будьте осторожнее, – попросил Миранду Джиан Мария. Миранда благодарно улыбнулась и, не попрощавшись, вышла из комнаты.

Когда журналистка через несколько часов вернулась в отель, Клара и Фатима сидели на кровати в ее номере.

– В городе уже начали валить наземь статуи вашего друга Саддама, – сказала Миранда вместо приветствия.

– Кто начал? – поинтересовалась Клара.

– Иракцы.

– Им за это заплатили, – заявила Клара, а Фатима начала плакать.

– Эта сцена была снята телекомпаниями половины стран мира. Кстати, американцы уже практически установили контроль над городом. Сегодняшний день – девятое апреля – войдет в историю, – язвительным тоном произнесла Миранда.

– Не знаю, что мне теперь и делать… – сказала Клара тихо.

– А вы подумайте над тем, что вы можете сделать, – ответила Миранда.

– Где сейчас Саддам? – неожиданно спросила Фатима, удивив своим вопросом и Клару, и Миранду.

Этого никто не знает, – ответила Миранда. – Наверное где-то скрывается. Официально войска коалиции уже победили, однако в городе еще постреливают, да и некоторые подразделения иракской армии до сих пор еще не сдались.

– Но кто сейчас руководит Ираком? – спросила Фатима.

– В данный момент никто. Багдад сейчас – город на военном положении, в котором победители еще не все взяли под свой контроль, а проигравшие еще не окончательно сдались, хотя многие иракцы вышли на улицы, чтобы приветствовать американских солдат. В такой ситуации трудно понять, что же на самом деле происходит. Повсюду царит хаос, – пояснила журналистка.

– А границы открыты? – спросила Клара.

– Не знаю. Думаю, что нет, хотя, наверное, многие иракцы сейчас пытаются укрыться в соседних странах.

– А вы как долго еще пробудете в Ираке? – поинтересовалась Клара.

– Столько, сколько мне разрешит мой шеф. Когда то, что здесь происходит, утратит свою новизну, я отсюда уеду. Но я пока еще не знаю, произойдет это через неделю или же через месяц.

Джиан Мария понимал: ему не удалось убедить Анте Пласкича в том, что ему ничего не известно о местонахождении Клары. Между ним и хорватом состоялся долгий разговор, и священнику то и дело приходилось врать.

– Да с чего ты взял, что Клара находится в моем номере? – с негодованием восклицал Джиан Мария. – Я приютил двух человек, с которыми познакомился, когда работал здесь в одной из неправительственных организаций. Они попросили меня о помощи, потому что этот отель – единственное безопасное место в Багдаде.

Затем Джиан Мария пригласил хорвата заглянуть к нему в номер, надеясь, что после этого Анте Пласкич наконец-то от него отвяжется, хотя, конечно, было нетрудно предугадать, что этого не случится.

– Тебе не кажется, Джиан Мария, что нам пора отсюда уезжать?

– Боюсь, что сейчас уехать из Ирака очень трудно. Сначала нужно дождаться, когда будут восстановлены коммуникации, а затем сесть в машину, направляющуюся в сторону границы… Не знаю… Это все мне кажется опасным.

– Давай спросим у Миранды, – не унимался хорват. – Я слышал разговоры некоторых журналистов о том, что, как только американцы заявят о своей победе, они, журналисты, отсюда уедут.

– Ну что ж, мы могли бы попытаться уехать вместе с ними. хотя я, наверное, останусь здесь, чтобы помогать людям. Многие местные жители нуждаются в помощи, ведь эта война принесла очень много бед. Много детей потеряли своих родителей, а сколько изувеченных мужчин и женщин только в одном Багдаде! Я священник, Анте, и я могу быть здесь полезен, – пытался Джиан Мария убедить Пласкича в обоснованности своих намерений.

Пятнадцатого апреля командование войск коалиции объявило, что война закончилась победой американцев и их союзников. В Багдаде царил хаос, а иракцы жаловались на то, что страдают от грабежей. Национальный музей был основательно разграблен – так же как многие другие музеи по всей стране – и эту информацию болезненно восприняли многие иракцы.

Ахмед Хусейни чувствовал себя виновным в этом преступлении, ведь он сыграл ключевую роль в его подготовке. Айед Сахади рассказал ему, что украденные предметы находятся теперь в надежных местах за пределами Ирака и что скоро они оба станут неимоверно богатыми. Оставалось только дождаться, когда появится отправленный сюда, в Ирак, человек. Пол Дукаис все прекрасно спланировал: один из его агентов должен был приехать за Ахмедом Хусейни и Айедом Сахади с соответствующими пропусками, чтобы вывезти их из Ирака, ни у кого не вызвав подозрений.

Сахади, однако, не был намерен отказываться от тех денег, которые ему пообещала Клара. Он не стал забирать ее из отеля «Палестина», понимая, что там она будет в большей безопасности, чем в любом другом из тех мест, где он мог ее спрятать, потому что у Полковника везде были свои глаза и уши. В ту ночь, когда он приехал за ней в отель, он подверг себя необоснованному риску, а потому решил пока оставить Клару на произвол судьбы – до тех пор, пока ситуация прояснится. Теперь же Полковник был уже далеко: он пересек границу с Кувейтом и, используя поддельный паспорт, стал теперь другим человеком. В настоящее время он прохлаждался в шикарном отеле в пригороде Каира.

Когда Сахади вошел в вестибюль отеля «Палестина», он сразу узнал Миранду, которая стояла среди группы журналистов, оживленно споривших с несколькими американскими офицерами. Дождавшись, когда Миранда отойдет в сторону, Айед приблизился к ней.

– Госпожа Миранда…

– Айед! А я уже думала, что вы исчезли навсегда. Ваши друзья по вас соскучились.

– Не сомневаюсь, однако если бы я явился сюда, подверг бы риску и свою жизнь, и жизнь своих друзей. Кроме того, я знал, что рядом с вами и Джианом Марией они не пропадут.

– Замечательно! Вы – из тех, кто оставляет покойников на кого-нибудь другого, – заявила Миранда, заставив Айеда расхохотаться.

– Ладно, скажите мне, где они сейчас.

– Опять в моем номере. Хорват настойчиво расспрашивал про Клару, а ни Джиан Мария, ни Клара не хотели, чтобы он узнал, где она находится, поэтому мне опять пришлось приютить ее у себя.

– Не переживайте, я пришел, чтобы ее забрать.

– И куда вы направитесь, если не секрет?

– Сначала в Иорданию, а затем в Египет. У Клары есть прекрасный дом в Каире, и там ее ждет богатство, накопленное за многие годы ее дедушкой. Она вам об этом не говорила?

– А как вы собираетесь добраться до Иордании?

– Нас доставят туда наши друзья.

– А как же Джиан Мария?

Сахади пожал плечами. У него не было ни малейшего желания брать на себя заботу еще и об этом священнике. Договор, который они заключили с Кларой, ничего подобного не предусматривал, а потому, как считал Айед, священник мог проваливать ко всем чертям.

Миранда проводила Сахади в свой номер, сгорая от желания распрощаться с Кларой как можно быстрее.

Клара молча выслушала объяснения Сахади.

– Я позабочусь о том, чтобы с вами ничего не случилось, – заверил ее Айед.

– В противном случае вы не получите ни одного доллара, – пригрозила Клара.

– Я знаю.

– Я хочу поехать с вами, – вмешался Джиан Мария.

Клара посмотрела на Айеда и заговорила еще до того, как он успел что-то ответить.

– Он поедет с нами. Он часть нашей сделки.

– Тогда вам придется заплатить мне больше. Кроме того, еще неизвестно, согласятся ли те, кто обещал вытащить нас отсюда, возиться еще с одним человеком.

– Он поедет со мной, – повторила Клара, указывая на Джиана Марию.

– А что будет с вашим другом Анте Пласкичем? – спросила Миранда.

– Избавьте нас от него! – ответил Сахади.

– Очень любезно с вашей стороны! – воскликнула Миранда.

Когда они вчетвером выходили из отеля, никто, казалось, не обратил внимания ни на Джиана Марию, ни на Айеда Сахади, ни на двух женщин, укутанных с головы до ног в темные одежды. Они даже не догадывались, что их проводил внимательным взглядом Анте Пласкич, укрывшийся в темном углу холла.

От хорвата не ускользнуло, что Клара – а он считал, что одна из женщин, несомненно, Клара – крепко сжимала в руках сумку, в которой, как догадался Пласкич, она несла столь необходимые ему таблички – «Глиняную Библию». Теперь ему нужно было лишь пойти вслед за Кларой и любым способом отнять У нее эти таблички, хотя сначала ему, конечно, придется убить мнимого бригадира рабочих.

Однако его план рухнул буквально через несколько секунд двое мужчин и две женщины сели в автомобиль, который тут же исчез в хаосе уличного движения. Пласкич снова потерял Клару из виду, и теперь ему, скорее всего, придется искать ее уже за пределами Ирака. Впрочем, он особо не беспокоился: рано или поздно эта женщина приедет туда, где будет находиться Ив Пико, и поэтому ему всего лишь следует появиться там раньше ее и подождать какое-то время.

К такому же выводу уже давно пришел и Лайон Дойль, твердо намеревавшийся в скором времени выполнить оставшуюся часть сделанного ему заказа – убить Клару Танненберг. Профессор Пико должен был стать для него своего рода нитью Ариадны.

40

Рим был таким же прекрасным, как и всегда. Джиан Мария невольно удивился тому, как он смог прожить столько месяцев так далеко от своего родного города. Лишь теперь он в полной мере осознал, как сильно соскучился по своей прежней размеренной жизни. Утренние молитвы, неторопливое чтение церковных книг…

Джиан Мария вошел в клинику и направился к кабинету своего отца. Мария – секретарша доктора Карло Чиприани – радостно поприветствовала священника.

– Джиан Мария, с возвращением!

– Спасибо, Мария.

– Проходите, проходите. Ваш отец сейчас один. Но он мне ничего не говорил о том, что вы придете…

– Это и для него будет сюрпризом. Пожалуйста, не надо его предупреждать.

Джиан Мария тихонько постучал в дверь костяшками пальцев и вошел в кабинет.

Увидев сына, Карло Чиприани на несколько секунд замер, словно окаменел. Затем он поднялся со стула так, будто ему было трудно двигаться. Старик растерялся и не знал, что ему в этот момент делать и что говорить. Джиан Мария, остановившись посреди кабинета, смотрел на отца не моргая. Карло заметил, что его сын похудел и что его кожа загорела и обветрилась. Джиан Мария уже не был, как раньше, похож на тщедушного юношу болезненного вида – он теперь казался уверенным в себе мужчиной, и этот мужчина пристально смотрел прямо в глаза Карло Чиприани.

– Сын мой! – робко произнес старик. Затем он подошел к Джиану Марии и крепко его обнял.

Священник тоже обнял своего отца, и тот облегченно вздохнул.

– Присаживайся, присаживайся, я сейчас позвоню твоим брату и сестре. Антонино и Лара очень за тебя переживали. Твой наставник нам о тебе почти ничего не сообщал, кроме того, что у тебя все хорошо. Но он так и не сказал нам, где ты находился. Почему ты сбежал от нас, сын мой?

– Чтобы помешать тебе совершить преступление, отец.

Карло вдруг почувствовал, как все его прожитые годы вдруг тяжким грузом навалились ему на плечи, и, невольно согнувшись, он тяжело опустился в одно из кресел.

– Ты знаешь историю моей жизни, я никогда не утаивал ее ни от тебя, ни от твоего брата и сестры. Как ты можешь меня осуждать? Я ведь приходил просить прощения у Господа.

– Альфред Танненберг мертв. Его убили. Думаю, ты об этом знаешь.

– Да, знаю, и не требуй, чтобы…

– Чтобы ты каялся в содеянном? Разве ты только что не сказал мне, что приходил в исповедальню как раз для того, чтобы попросить прощения за это преступление?

– Сын мой!

– Ты даже представить себе не можешь, какие усилия я предпринял, чтобы не позволить тебе взять этот грех на душу. Но у меня ничего не получилось. Клянусь, я отдал бы свою жизнь ради того, чтобы ты не угробил свою.

– Мне очень жаль. Я понимаю, как сильно ты мог из-за меня пострадать, но я не верю, что Бог осудит меня за то, что… за то, что я желал смерти этого подонка.

– Любая жизнь – даже жизнь подонков – принадлежит Богу, и только Он может ее отнять.

– Я вижу, что ты меня так и не простил.

– Ты раскаиваешься, отец?

– Нет.

Карло Чиприани, глядя прямо в глаза своему сыну, говорил громко и решительно, и в тоне его голоса не чувствовалось ни малейшего сомнения.

– Чего ты добился, отец?

– Я добился справедливости. Справедливости, в которой нам было отказано, когда мы были беззащитными детьми и этот подонок требовал от нас, чтобы мы били палками своих матерей, потому что они, как он говорил, – вьючные животные. Я видел, как умерла моя мать и как умерла моя сестра, и ничем не мог им помочь. Ты не вправе осуждать меня.

– Я всего лишь священник и твой сын, папа, и я тебя люблю.

Джиан Мария подошел к старику и снова обнял его, и они оба начали плакать.

– Где ты был все это время, сынок?

– В Ираке, в маленькой деревушке под названием Сафран. Я пытался помешать тебе убить Альфреда Танненберга. А еще я опасался за жизнь Клары.

– Этот подонок без тени сомнения убил мою сестру. Она была глухой и не слышала, чего он от нее требовал. За это он ее и пристрелил.

– Клара должна заплатить своей жизнью за смерть твоей сестры? – очень серьезно спросил Джиан Мария, отстраняясь от отца.

Карло ничего не ответил. Он поднялся с кресла и, отвернувшись от Джиана Марии, стал ходить взад-вперед по кабинету, не глядя на сына.

– Она же ни в чем не виновата, она не сделала вам ничего плохого! – взмолился Джиан Мария.

– Джиан Мария, ты этого не понимаешь, ты ведь священник, а я – всего лишь обычный человек. Возможно, в твоих плазах я – худший из людей, но ты не осуждай меня, а постарайся простить.

– У кого ты сейчас просишь прощения – у своего сына или у священника?

– У обоих, сынок, у обоих.

Карло замолчал, надеясь, что сын снова его обнимет, но Джиан Мария резко поднялся с кресла и, не попрощавшись, вышел из кабинета, мысленно упрекая себя за то, что он не смог сдержать нарастающий в его душе гнев.

– А где Клара?

Голос Энрике Гомеса с трудом пробивался сквозь помехи на линии, хотя он использовал самый надежный вид связи, а потому Джордж Вагнер ответил, еле сдерживая раздражение:

– В Париже с профессором Пико. Не переживай, я только что разговаривал с Полом Дукаисом, и он меня заверил, что в окружении Пико у него по-прежнему есть свой человек и что этот человек сумеет раздобыть нужные нам таблички.

– Он уже давно должен был это сделать, – пробурчал Энрике, сидя в тишине своего уютного дома в Севилье.

– Да, он уже давно должен был это сделать, и я даже сказал Дукаису, что ничего ему не заплачу, если он не передаст нам «Глиняную Библию». Похоже, что человек Дукаиса только-только вернулся из Ирака и снова сумел подобраться к Пико, так что ему наверняка известно, где находятся таблички.

– Тебе необходимо сформировать группу захвата, – посоветовал Энрике.

– То же самое мне сказал и Фрэнки. Мы так и сделаем, когда наступит подходящий момент. Насколько мне известно, профессор Пико хочет организовать выставку всего того, что они привезли из Сафрана, в том числе представить научным кругам и широкой публике «Глиняную Библию». Но до поры до времени они держат ее в секретном сейфе в банке. Таблички будут храниться там вплоть до открытия выставки, так что нам необходимо дождаться этого момента. А пока нам очень пригодится человек Дукаиса: он ведь входит в состав группы, которая была с профессором Пико в Ираке и которая занимается теперь организацией выставки, следовательно, он сможет сообщать нам обо всех шагах Клары и Пико.

– А ее муж?

Ахмед? Мы его попросили не упускать Клару из виду, однако, по-моему, они уже фактически разведены, и наша девочка ему совсем не доверяет, так как ей известно, что он работает на нас. Поэтому я даже не знаю, будет ли нам от Ахмеда какая-то польза.

– Да ладно тебе, Джордж, от Ахмеда была очень большая польза. Если бы не он, операция по опустошению музеев не увенчалась бы успехом.

– Ее разработал Альфред, – почти шепотом сказал Джордж.

– Но провернул ее Ахмед вместе с Полковником, и надо быть признательными им за то, что они для нас сделали.

– Они получат кучу денег. А теперь, друг мой, нужно сконцентрироваться на том, чтобы захватить «Глиняную Библию». У меня уже есть особый покупатель, готовый заплатить много миллионов долларов за приобретение доказательства того, что Авраам действительно существовал и что именно благодаря ему люди обрели Книгу Бытие.

– Давай будем осторожными, Джордж. Было бы глупо сразу же выставлять на продажу те предметы, которые мы заполучили.

– Да, мы выждем некоторое время, я тебе это обещаю, однако могу тебя заверить, что тот, кто хочет купить «Глиняную Библию», отнюдь не собирается ни выставлять ее в каком-либо музее, ни вообще кому-либо показывать.

– Твои люди из фонда «Древний мир» уже составили опись поступившего товара? – поинтересовался Энрике.

– Это было сделано с помощью Ахмеда.

– Нужно, чтобы кто-нибудь помог разобраться с тем, что мне прислали.

– Да и Фрэнки тоже этого хочет. Не переживай, я уже дал соответствующие распоряжения Роберту Брауну и Ральфу Бэрри. Они этим и займутся. Но если ты хочешь, чтобы все произошло быстро, к тебе в Севилью может приехать Ахмед.

– Что мы будем делать с Кларой?

– Она создает нам слишком много проблем, не считая того, что абсолютно нам не доверяет… Она подает плохой пример…

– Ты прав, мой старый друг.

* * *

Ив Пико молча слушал Фабиана, который, находясь на другом конце телефонной линии, не очень торопился закончить разговор. Уже более десяти минут Пико не произносил ни слова, внимательно слушая то, что ему говорил Фабиан. Когда разговор все-таки завершился, Пико облегченно вздохнул.

Клара настаивала на том, чтобы выставка найденных в Сафране предметов была открыта как можно скорее. Она даже слышать не хотела о тех трудностях, которые то и дело возникали при подготовке выставки такого масштаба, и упрекала Пико и его коллег в том, что они прилагают недостаточно усилий для ее скорейшего открытия. И в самом деле, все привезенные из Сафрана предметы уже были соответствующим образом упакованы, а сделанные Лайоном Дойлем фотографии – напечатаны; более того, каждый из участвовавших в экспедиции археологов уже составил краткое описание тех или иных этапов раскопок и найденных предметов. Раз всего этого было мало, Клара использовала как последний аргумент «Глиняную Библию». Клара стремилась как можно скорее показать всему миру эти глиняные таблички, которые буквально жгли ей руки. Она знала: с каждым днем возрастает опасность, что их у нее отнимут, пусть даже они и хранились в настоящий момент в сейфе швейцарского банка.

Поэтому Клара не позволила Пико насладиться заслуженным отдыхом: с тех пор как Клара появилась в Париже, она ежедневно требовала от профессора ускорить открытие выставки.

Пико был очень рад тому, что Марта Гомес являла собой своего рода живое воплощение расторопности и, кроме того, разделяла стремление Клары как можно быстрее закончить подготовку выставки. В течение нескольких прошедших недель она сумела задействовать различные фонды и университеты, добиваясь от них и моральной, и материальной поддержки. Правда, Пико тоже проявил инициативу – он позвонил своим влиятельным друзьям из научных и финансовых кругов и заинтриговал их обещанием объявить на этой выставке о сенсационном открытии.

Судя по тому, что сказал по телефону Фабиан, Марте удалось добиться, чтобы первым местом проведения выставки стал Мадрид. Сам Пико предпочел бы, чтобы выставка первоначально открылась все-таки в Париже, в Лувре, однако пришлось бы долго ждать: администрация Лувра уже на несколько месяцев вперед распланировала проведение в этом музее выставок и других мероприятий.

Фабиан также сообщил Пико, что одно из испанских банковских объединений и две больших компании согласились финансировать проведение выставки. Кроме того, ректорат университета Комплутенсе и чиновники Министерства образования и культуры отнеслись к идее проведения выставки с большим энтузиазмом. Для Мадрида стать первой европейской столицей, в которой откроется эта выставка, было большой честью, а потому решено было провести ее не где-нибудь, а в Национальном археологическом музее. Затем выставка должна была экспонироваться в Париже, Берлине, Амстердаме, Лондоне и Нью-Йорке.

Пико решил позвонить Кларе, чтобы сообщить ей хорошие новости, хотя и был почти уверен, что Марта ей уже позвонила. Отношения этих двух женщин в последнее время стали довольно тесными: их объединяло общее стремление как можно скорее открыть подготавливаемую ими выставку.

* * *

Четверо друзей собрались вместе в Берлине. Ганс Гауссер попросил» чтобы они встретились именно здесь, поближе к его дому, потому что в последние дни он не очень хорошо себя чувствовал. Мерседес обеспокоилась, увидев, что Ганс и в самом деле сильно похудел, а его лицо стало болезненно-бледным.

– Я, как мы и договорились, съездил в Лондон на встречу с Томом Мартином, президентом агентства «Глоубал Труп». Я сказал ему, что мы не выплатим остаток суммы до тех пор, пока наш заказ не будет выполнен полностью. Я еще раньше заявил ему об этом по телефону, но после моей личной встречи с ним у него уже не должно было остаться никаких сомнений в том, что мы не шутим.

– И что он тебе ответил? – спросила Мерседес.

– Он сказал, что цена возросла, потому что его человек потратил больше времени, чем предполагалось, поскольку выполнить этот заказ при сложившихся обстоятельствах было чрезвычайно трудно. Я ему ответил, что мы не согласны и не дадим им больше ни одного евро, если они не выполнят свои обязательства по контракту, причем цена пересмотру не подлежит. Мы с ним долго спорили, но затем все-таки пришли к компромиссу. Если его человек окончательно решит этот вопрос в ближайшие дни, мы ему выплатим премию; если же нет, он получит только то, о чем было договорено ранее.

– А где сейчас находится Клара Танненберг? – поинтересовался Бруно.

– Еще несколько дней назад она была в Париже, но теперь приехала в Мадрид, где скоро откроется выставка предметов из какого-то древнего храма, который она, насколько мне известно, несколько месяцев раскапывала вместе с группой археологов из половины стран Европы, – ответил Ганс. – Не знаю, как им это удалось сделать, если принять во внимание обстановку в Ираке.

Карло казался грустным, а мысли его, очевидно, витали где-то далеко. Он почти не участвовал в разговоре и лишь рассеянно смотрел по сторонам, не глядя в глаза своим друзьям.

– Чем ты озабочен, Карло? – спросил Ганс.

– Ничем… По правде говоря, мне кажется, что нам следовало бы на этом остановиться. Альфред Танненберг мертв, и мы уже совершили то, в чем клялись когда-то.

– Нет! – крикнула Мерседес. – Мы не отступимся от своих намерений! Мы поклялись, что убьем и его, и всех его потомков. Клара Танненберг – единственная внучка подонка, она последняя из Танненбергов, и она должна умереть.

Бруно и Ганс опустили головы, понимая, что им вряд ли удастся переубедить Мерседес.

– Мы это сделаем, обязательно сделаем, однако я вполне понимаю Карло: эта женщина ни в чем не виновата…

– Ни в чем не виновата? – гневно воскликнула Мерседес. – Ни в чем не виноватой была моя мать, и ваши матери, и наши братья и сестры. Ни в чем не виноватыми были все мы – те, кто находился в Маутхаузене. Нет, ее нельзя считать невиновной, она ведь принадлежит к роду этого подонка. Если вы собираетесь отступиться от нашей клятвы, то скажите мне об этом… Я сама доведу это дело до конца, и мне наплевать на то, что вы оставите меня одну…

– Пожалуйста, Мерседес, давай не будем спорить! – перебил ее Бруно. – Мы сделаем все, о чем договорились, однако мнение Карло заслуживает нашего внимания.

– Клара Танненберг умрет, хотите вы этого или нет! – заявила Мерседес. – В этом можете быть уверены.

Трое мужчин поняли, что теперь уже никто и ничто не сможет предотвратить смерть Клары.

Анте Пласкич доставал из коробок книги и аккуратно раскладывал их на пустых полках под наблюдением одного из охранников археологического музея.

Он подумал о том, что Ив Пико все-таки сентиментальный человек, потому что, несмотря на нежелание Клары разрешить Пласкичу участвовать в организации выставки, Пико взял его к себе, заявив, что было бы несправедливо отвергать помощь его или кого-либо другого из тех, кто работал на раскопках в Сафране. Это решение Пико поддержала Марта Гомес.

Так что Пласкич уже две недели находился в Мадриде, делая все, что от него требовали. Пико откомандировал его в распоряжение Марты Гомес, и она, так же, как и сам Пико, сделала вид, что поверила разглагольствованиям Пласкича, уверявшего, что испытывает большую гордость, участвуя в подготовке выставки, посвященной результатам их многомесячной работы в Ираке.

Фабиан и Марта сумели в кратчайшие сроки подготовить и издать каталог – книгу в двести страниц, рассказывающую о раскопанном в Сафране храме. Пико был уверен, что этот каталог будет идти нарасхват.

Пласкич тайком наблюдал за Лайоном Дойлем. Хорват вовсе не удивился, узнав, что тот принимает участие в подготовке выставки. Дойль, в отличие от Пласкича, вызывал симпатию у окружающих. Все считали его удачливым фотографом. Однако Анте понимал, что Лайон явно не тот, за кого себя выдает – точно так же, как и Айед Сахади не был обычным бригадиром рабочих.

Из случайно подслушанных отрывков разговоров хорват узнал, что Сахади удалось вывезти Клару живой и невредимой из Ирака. Он также вывез и ее мужа Ахмеда Хусейни и доставил их обоих в Каир, где Сахади, по-видимому, решил остаться на какое-то время – по крайней мере, до тех пор, пока не прояснится ситуация в Багдаде. В Каире Клара, по всей вероятности, разорвала отношения со своим мужем, и именно поэтому Ахмеда теперь не было в Мадриде, хотя и поговаривали, что он приедет на торжественное открытие выставки.

Раскладывая книги, хорват мысленно сказал себе, что на этот раз он уже не может допустить какую-либо оплошность.

Человек из «Плэнит Сикьюрити» – агентства, нанявшего Пласкича для того, чтобы он раздобыл «Глиняную Библию» – дал хорвату однозначное указание: ему следует немедленно похитить глиняные таблички. Для этой цели ему прислали в помощь группу людей, имеющих большой опыт краж и грабежей, и эти люди ждали его сигнала, чтобы начать действовать, когда, с его точки зрения, наступит подходящий момент.

В течение последних двух недель Пласкич почти не выходил из археологического музея, а потому его здесь уже хорошо знали, и, главное, служащие и охранники привыкли, что он постоянно шныряет туда-сюда по зданию музея.

Пласкич намеренно часто останавливался поболтать о том о сем с охранниками, отвечавшими за комнату, в которой находились пульты управления сигнализацией и мониторы, позволяющие видеть буквально каждый уголок музея.

Хорват попросил присланных ему из агентства «Плэнит Сикьюрити» людей ознакомиться с расположением помещений музея, стараясь при этом не привлекать к себе внимания, а потому все они посетили археологический музей в роли обычных экскурсантов. Пласкич знал, что у них будет очень мало времени на захват табличек, и им будет чрезвычайно трудно выбраться из здания музея. Пласкич планировал захватить таблички еще до открытия зала, в котором они будут экспонироваться. Выкрасть их оттуда после торжественного открытия выставки казалось Пласкичу задачей почти невыполнимой: Пико на всякий случай отдал распоряжение изготовить точные копии табличек, а это могло означать, что после проведения церемонии торжественного открытия экспозиции ее организаторы оставят в музее лишь копии, а оригиналы снова сдадут на хранение в банк. Так что Пласкичу нельзя было рисковать.

А еще хорвата очень волновало то, что ему так и не удалось выяснить, в какой именно момент в археологический музей привезут «Глиняную Библию», находившуюся в сейфе одного из мадридских банков. Марта сказала ему, что существование этих табличек пока хранится в большом секрете и что только в день торжественного открытия выставки съехавшимся со всего мира журналистам будет объявлено об этой сенсационной археологической находке.

Клара не позволила отвезти эти таблички в Рим, чтобы их там изучили ученые мужи Ватикана. Джиан Мария настаивал на том, что ценность табличек только возросла бы, если бы Святой Престол подтвердил их подлинность, но Клара ответила, что Ватикану все равно так или иначе придется признать очевидное.

Когда до торжественного открытия выставки оставалось два дня, служащие музея должным образом оборудовали выставочный зал, предусмотрев при этом беспрецедентные меры безопасности, благодаря которым табличкам ничто не могло угрожать.

Клара, Пико, Фабиан и Марта лично участвовали в оформлении зала, определив, каким должно быть освещение, как следует оформить стены и какие нужно установить витрины для демонстрации табличек. Было решено, что таблички поместят в эти витрины за час до того, как распахнутся двери музея и начнется церемония торжественного открытия выставки.

– Нервничаешь? – спросил Ив Пико у Клары.

– Да, немножко. Нам ведь пришлось столько пережить, чтобы добиться этого… Знаешь, я очень скучаю по своему дедушке. Он не заслужил того, чтобы умереть такой смертью. Он должен был дожить до этого момента.

– Ты так до сих пор и не знаешь, кто мог его убить?

Клара отрицательно покачала головой, стараясь сдержать подступившие к глазам слезы.

– Клара, его уже не вернешь. Давай поговорим о чем-нибудь другом, – сказал Пико, положив руку Кларе на плечо, чтобы немного ее успокоить.

– Не помешаю?

Ив отдернул руку и, оглянувшись, уставился на Миранду, не зная, что сказать. Журналистка как-то умудрилась пробраться в музей, хотя до торжественного открытия выставки оставалось еще несколько часов.

Клара подошла к Миранде и, поцеловав ее в щеку, сказала, что очень рада ее видеть. Затем она вышла из зала, оставив Миранду наедине с Пико.

– А ты, похоже, вовсе не рад мне, – сказала журналистка ошеломленному профессору.

– Я тебя разыскивал, хотя и безуспешно, – возразил Ив. – Думаю, тебе в редакции говорили об этом.

– Да, я в курсе. Мне пришлось задержаться в Ираке дольше, чем я предполагала, а ты сам знаешь, какая там ситуация.

– А откуда ты узнала об этом мероприятии?

– Да ладно, профессор, я ведь журналистка, поэтому читаю газеты! В Лондоне меня уверяли, что вы собираетесь обнародовать сенсационное открытие.

– Да, «Глиняную Библию»…

– Я знаю. У нас с Кларой были серьезные разногласия относительно этих табличек.

– Почему?

– Потому что, с моей точки зрения, она их украла. То есть я хочу сказать, что они принадлежат Ираку, и она не должна была их оттуда вывозить без официального разрешения.

– А кто мог дать ей такое разрешение? Напоминаю тебе, что тогда уже началась война.

А ее муж, которого, кажется, зовут Ахмед Хусейни, разве не мог это сделать? В конце концов, он руководил Департаментом археологических раскопок.

– Пожалуйста, Миранда, не будь такой наивной! Как бы то ни было, мы не собираемся присваивать себе эти таблички. Когда ситуация в Ираке стабилизируется, они туда вернутся. А пока они будут находиться на хранении в Лувре, потому что именно там располагается самая большая экспозиция произведений искусства древней Месопотамии.

Их разговор прервал вошедший в зал Фабиан. Он явно нервничал.

– Ив, только что позвонили из банка. Оттуда уже выехал бронированный– автомобиль.

– Тогда пойдем к входной двери. Пошли с нами, Миранда.

Когда таблички были разложены, Клара закрыла витрину на ключ и, взяв руку Джиана Марии, взволнованно сжала ее. Затем она подошла к стоявшим поодаль Иву, Фабиану и Марте и улыбнулась им.

Начальник охраны музея еще раз рассказал организаторам выставки о принятых в этом зале беспрецедентных мерах безопасности. Слушая его, Клара удовлетворенно кивала.

Ты очень красивая, – не смог удержаться от комплимента Фабиан.

Она в знак благодарности поцеловала его в лоб. Ярко-красный костюм Клары оттенял ее смуглое лицо, на котором выделялись голубовато-серые глаза.

Через десять минут двери музея распахнулись настежь: к его входу стали один за другим подъезжать члены высшего руководства Испании, включая вице-президента и двух министров, а также именитые ученые из различных стран мира, приглашенные на торжественное открытие выставки, которая, как обещали организаторы, должна была стать сенсационной.

Европейские и американские профессора-археологи с восхищением разглядывали экспонаты, разложенные на витринах в залах музея, а Марта Гомес и Фабиан Тудела тем временем подробно объясняли испанским высокопоставленным чиновникам, в чем заключается ценность того или иного найденного в Сафране экспоната.

Вскоре по залам музея засновали официанты, державшие в руках подносы с напитками и закусками, как будто у приглашенных на выставку людей при виде всех этих великолепных экспонатов должен был разыграться аппетит.

Пико и Клара заранее решили, что лишь час спустя торжественно откроют для почетных гостей и журналистов зал, в котором находится «Глиняная Библия».

Приглашенные на выставку люди перешептывались между собой, гадая, в чем же заключается сюрприз, который им обещали преподнести в этот субботний день.

Анте Пласкич краем глаза наблюдал за агентами из «Плэнит Сикьюрити», рассредоточившимися по помещениям музея: одни из них были одеты, как официанты, другие – как охранники, третьи перемешались с официальными гостями. От взора Пласкича не ускользнуло и то, что хотя Лайон Дойль и старался все время улыбаться, было заметно, что он очень напряжен.

Согласно разработанному Пласкичем плану похищения он и его люди должны были попытаться захватить таблички до открытия зала, в который поместили таблички. Это был, конечно, большой риск, но другого шанса раздобыть «Глиняную Библию» могло уже не быть. Пласкич еще раз мысленно перебрал в уме, с какими мерами безопасности им придется столкнуться, и направился к помещению, где находились пульты системы сигнализации. У него было всего десять минут на то, чтобы захватить таблички и выбраться вместе с ними из музея.

– Дамы и господа, пожалуйста, минуточку внимания, – обратился к присутствующим Пико. – Прошу вас заканчивать осмотр экспонатов в этих залах, потому что буквально через несколько минут я приглашу вас в специальный зал, где мы разместили настоящее сокровище, имеющее огромную ценность. Эта находка получит огромный резонанс не только в научных кругах, но и в обществе в целом, а также будет иметь неоценимое значение для Церкви. Пожалуйста, следуйте за нами.

Ив Пико, Марта Гомес и Фабиан Тудела стали на ходу объяснять вице-президенту Испании значение обнаружения «Глиняной Библии». Чуть позади вслед за ними шла Клара Танненберг вместе с одним из министров и ректором Мадридского университета.

Элегантная женщина, одетая в костюм от «Шанель», с безмятежным и красивым – несмотря на ее преклонный возраст – лицом спокойно шагала по коридору навстречу Кларе. Эта женщина улыбнулась Кларе, и та ответила улыбкой на приветливую улыбку незнакомки. Затем кто-то, по-видимому, толкнул эту женщину сзади, потому что она вдруг споткнулась и, резко подавшись вперед, налетела на Клару. Отстраняясь от этой женщины, Клара вдруг содрогнулась от острой боли. Незнакомка, восстановив равновесие, извинилась и с улыбкой на устах пошла дальше по коридору.

Клара продолжала говорить ректору о том, что он вот-вот увидит глиняные таблички с сенсационным содержанием, но вдруг, подняв руку к груди, рухнула на пол под удивленными взглядами окружающих.

Ив Пико и Фабиан Тудела сразу же опустились возле нее на колени и стали пытаться привести ее в чувство. Однако Клара лежала неподвижно, никак не реагируя на их усилия, и лишь то открывала, то закрывала глаза, как будто ей мерещилось что-то ужасное.

Фабиан крикнул, чтобы позвали врача и вызвали «скорую помощь». Миранда, растерявшись, стояла, чувствуя, что произошло что-то из ряда вон выходящее.

Анте Пласкич тем временем тихонько подал сигнал своим коллегам, и те поняли, что им нужно немедленно воспользоваться представившейся возможностью.

Один из приглашенных на выставку людей, заявив, что он врач, подошел к Кларе и начал ее осматривать. Он тут же заметил след от укола тонким острым предметом в районе сердца.

– Быстро вызовите «скорую помощь»! Она умирает!

Двое охранников и один из элегантно одетых гостей, воспользовавшись возникшей суматохой, незаметно для всех направились к залу, где находилась «Глиняная Библия».

Пласкич быстро подошел к комнате, в которой стояли мониторы, позволяющие видеть каждое помещение музея. Он вошел туда, не постучавшись, и два раза выстрелил в дежурного охранника. Оттащив труп в сторону, Пласкич затолкал его в угол и запер дверь, твердо намереваясь никого не впускать в эту комнату. Затем он полностью отключил сигнализацию музея. Взглянув на один из мониторов, он увидел, что его коллеги вошли в зал и, прежде чем находившийся там охранник успел как-то отреагировать, пристрелили его из пистолета с глушителем. Им понадобилось меньше двух минут, чтобы уложить глиняные таблички в сумку и покинуть зал.

Хорват улыбнулся: еще немного – и его задача будет выполнена. Кроме того, Пласкич считал, что, если бы похитителями руководил другой человек, эта операция в данных обстоятельствах была бы попросту невыполнимой.

Переведя взгляд на другой монитор, он увидел, что Пико несет Клару на руках, а Фабиан и двое настоящих охранников расчищают ему в толпе проход.

Непонятно, почему – может, из-за абсолютно равнодушного выражения лица – внимание Пласкича привлекла пожилая женщина, появившаяся еще на одном из мониторов. Она, похоже, не испытывала ни малейшего волнения по поводу того, что произошло, и была здесь, пожалуй, единственным человеком, сохранившим спокойствие. Она с беззаботным видом неспешно направлялась к выходу.

Хорвата заинтересовал предмет, который эта женщина держала в руке, но он так и не смог его рассмотреть.

Мерседес Барреда вышла из музея и с удовольствием вдохнула теплый весенний воздух. Ей всегда нравилась гармоничная застройка района Саламанка, где и находился археологический музей. Она пошла по улице наугад, наслаждаясь душевным покоем и чувством удовлетворения от только что совершенного ею поступка. Мерседес даже не заметила двух элегантно одетых людей, прошмыгнувших мимо нее и севших в ожидавший их автомобиль. Единственное, о чем она думала в этот момент, – так это о том, как ей избавиться от тонкого и острого металлического прутка, которым она уколола Клару прямо в сердце. На нем не останутся отпечатки ее пальцев, поскольку она была в тоненьких кожаных перчатках, а потому Мерседес собиралась попросту бросить этот пруток в какой-нибудь водосточный люк. Однако она решила не делать этого рядом с музеем, а намеревалась сначала убраться отсюда подальше.

Она целый час бродила по городу, а затем остановила такси и попросила отвезти ее в отель «Риц», где она снимала номер.

Поначалу она планировала сразу же поехать из отеля обратно в Барселону, но затем изменила свое решение. И в самом деле, зачем ей было спасаться бегством – ведь ее никто не искал и никто даже не подозревал о ее причастности к смерти Клары Танненберг. Тем не менее в отеле она переоделась и, выйдя на улицу, направилась в сторону вокзала. Увидев неподалеку от музея Прадо водосточное отверстие, она бросила в него пруток. Затем она вернулась в отель и, зайдя в свой номер, ощутила удовлетворение от того, что ей все-таки удалось лишить жизни Клару Танненберг.

Ей даже не пришлось долго размышлять над тем способом, каким она убьет Клару. Когда Мерседес была еще юной девушкой и жила в Барселоне, ее бабушка как-то рассказала ей об убийстве Изабеллы Австрийской: к императрице подошел какой-то мужчина и уколол ее прямо в сердце длинным и тонким металлическим предметом. Через несколько секунд она замертво рухнула на пол, причем на ее одежде выступило всего лишь несколько капелек крови.

Когда у Мерседес возникло желание собственноручно убить Клару, она тщательно спланировала, в какой момент она уколет Клару прямо в сердце. Однако найти подходящее орудие убийства оказалось не так-то просто. Она искала его и в лавках старьевщиков, и среди материалов, используемых рабочими ее предприятия. Именно среди металлических отходов она и нашла подходящий пруток, который затем заточила, тщательно почистила и отполировала так, как будто это было произведение искусства.

Зайдя в свой номер в отеле, она открыла холодильник, достала оттуда бутылку шампанского и налила себе полный бокал. Впервые за многие годы она почувствовала себя радостной и довольной жизнью.

* * *

Лайон Дойль был вне себя от бешенства. Клару Танненберг наконец-то убили, но убил ее не он, а это могло означать, что ему не выплатят остаток гонорара. Убийца, по-видимому, был настоящим профессионалом – а иначе как можно было объяснить тот факт, что у него хватило храбрости и хладнокровия убить Клару на глазах у сотен людей? Он ткнул ей прямо в сердце каким-то тонким и острым предметом, который пронзил этот жизненно важный орган. Но кто этот убийца?

Лайон планировал убить Клару этим вечером. Он знал, что Клара остановилась у Марты Гомес, и ни та, ни другая ничего бы не заподозрили, если бы он вдруг пришел к ним в гости. Они впустили бы его в дом, и тогда он наконец-то прикончил бы внучку Танненберга. Правда, ему пришлось бы убить и Марту, но это, в общем-то, было бы просто еще одним незначительным неудобством. Теперь же у него возникла большая проблема. Он уже никогда не сможет доложить Тому Мартину, что выполнил заказ.

Лайон еще больше разозлился, увидев плачущего Джиана Марию: священник с сокрушенным видом выходил вместе с Мирандой из музея, чтобы отправиться в больницу, в которую отвезли труп Клары. В этой больнице должны были засвидетельствовать факт смерти и произвести вскрытие.

Едва Джордж Вагнер закончил собрание, как его секретарь сообщил, что ему по какому-то срочному делу звонит Пол Дукаис.

– Все в порядке, задание выполнено, – сказал Дукаис.

– Полностью?

– Да, мы заполучили все, что ты хотел. Но… но с внучкой твоего друга случилось несчастье. Ее кто-то убил.

– Когда прибудет посылка?

– Она уже в пути, прибудет завтра.

Больше Джордж Вагнер не стал ни о чем расспрашивать. Энрике Гомес и Франк Душ Сантуш тоже не особо переживали по поводу смерти Клары. Им было все равно, тем более что они не имели к этому убийству никакого отношения.

Единственной их заботой теперь стала организация продажи предметов, похищенных их людьми из иракских музеев. Джордж предложил своим друзьям срочно собраться всем вместе, чтобы поднять бокалы за успех проведенной операции и за то, что им наконец-то удалось заполучить «Глиняную Библию». Ему очень хотелось подержать в руках это сокровище, прежде чем его передадут покупателю.

Лайон Дойль позвонил Тому Мартину из телефонной будки.

– Клару Танненберг убили, – сообщил Лайон.

– И что?

– Я не знаю, кто это сделал, – огорченно сказал Лайон.

– Приезжай сюда, нам нужно поговорить.

– Я приеду завтра.

Ив Пико ходил взад-вперед по приемному покою больницы, будучи не в силах произнести ни слова. Миранда, Фабиан и Марта тоже не испытывали особого желания разговаривать, а Джиан Мария был способен только плакать.

Не только они, но и два инспектора полиции находились здесь в ожидании результатов вскрытия. Инспектор Гарсиа попросил их – как только будут готовы результаты вскрытия – проследовать с ним в комиссариат, чтобы помочь разобраться в происшедшем.

Наконец из помещения, в котором производилось вскрытие трупа Клары, вышел судебный врач.

– Здесь есть родственники госпожи Танненберг?

Ив и Фабиан переглянулись, не зная, что и ответить, а Марта не растерялась:

– Мы – ее друзья, больше у нее здесь никого нет. Мы пытались связаться с ее мужем, но пока нам не удалось его найти.

– Понятно. Госпожу Танненберг убили каким-то колющим предметом – может, стилетом, но очень-очень тонким, а может, длинным шилом… В общем, чем-то очень тонким и длинным, причем ударили ее прямо в сердце. Мне ее искренне жаль.

Врач сообщил им еще кое-какие подробности по поводу результатов вскрытия, а затем передал письменное медицинское заключение инспектору Гарсиа.

– Инспектор, я еще некоторое время буду находиться здесь. Если потребуются еще какие-то разъяснения, позвоните мне.

Инспектор Гарсиа – человек средних лет – кивнул. Данное дело было, пожалуй, более запутанным, чем казалось на первый взгляд, а от инспектора требовали как можно быстрее во всем разобраться. В министерство постоянно звонили журналисты, пытавшиеся получить хоть какую-то информацию. Произошедший инцидент был как нельзя более скандальным: иракскую женщину-археолога убивают в археологическом музее Мадрида во время торжественного открытия организованной ею выставки, на которую приехали политические деятели и именитые ученые. Именно на открытии этой выставки предполагалось представить вниманию общественности сенсационную археологическую находку. Более того, эту находку увели прямо из-под носа у двухсот приглашенных гостей, в том числе вице-президента и двух министров.

Инспектор мысленно представил себе, какими будут заголовки завтрашних газет, причем не только испанских: известие об этом чрезвычайном происшествии эхом разлетится по средствам массовой информации всего мира. Ему уже позвонили несколько его начальников, интересовавшихся, не обнаружил ли он следов убийцы и, главное, не удалось ли ему выяснить мотив этого преступления, которое, как им казалось, было связано с похищением таинственной археологической находки. Вице-президент в категорической форме потребовал, чтобы это дело расследовали в кратчайшие сроки.

Именно этим сейчас и собирался заняться инспектор, решивший допросить друзей убитой женщины-археолога.

В комиссариате было жарко, а потому Гарсиа, пригласив Пико и его коллег присесть, открыл окно, чтобы впустить немного свежего воздуха.

Пришедший в комиссариат вместе с друзьями убитой молодой священник выглядел очень подавленным, непрерывно плакал и все время держался ближе к Марте. Он был похож на перепуганного ребенка.

Эта ночь обещала быть долгой, потому что всех приглашенных в качестве свидетелей должен был допросить полицейский, пытающийся найти ответ на два вопроса: кто и почему убил Клару Танненберг?

Помощник инспектора не стал выключать стоявший в кабинете телевизор, и как раз в этот момент начался девятичасовой выпуск новостей. Все присутствующие замолчали, уставившись на экран, где перед их глазами снова разворачивались события сегодняшнего дня, который они не забудут до конца своей жизни.

Диктор сообщил, что, кроме убийства иракской женщины-археолога, была совершена и крупная кража: из археологического музея были похищены глиняные таблички, имеющие огромную ценность и называемые «Глиняной Библией». Именно эти таблички являлись той сенсационной археологической находкой, которую до поры до времени держали в секрете, а сегодня должны были выставить на всеобщее обозрение.

Ив Пико с досадой стукнул кулаком по столу, а Фабиан выругался.

– Они убили Клару, чтобы захватить «Глиняную Библию», – заявил Пико, и ни у Фабиана, ни у Марты, ни у Миранды не возникло ни малейших сомнений в том, что это действительно так.

И вдруг смотревший вместе со всеми телевизор Джиан Мария громко вскрикнул, а его юношеское лицо перекосилось от ужаса.

На экране показывали кадры, когда Клара шла рядом с министром в окружении множества других людей. Вдруг она словно бы споткнулась, но затем опять пошла дальше, а через несколько секунд неожиданно рухнула на пол.

То, что при этом увидел Джиан Мария, было не дано заметить ни инспектору Гарсиа, ни Пико, ни Марте: в показанной на экране суматохе буквально на долю секунды мелькнуло лицо очень хорошо знакомой Джиану Марии женщины.

Это была Мерседес Барреда, которая еще маленькой девочкой прошла через концлагерь Маутхаузен и вместе с отцом Джиана Марии испытала беспредельную жестокость того безумия, которое затеял Гитлер.

Джиан Мария тут же понял, что Клару убила именно Мерседес, и почувствовал в груди острую боль, которая была отголоском мучительных страданий, охвативших его душу. Он подумал, что не может выдать эту женщину, потому что это было бы все равно что выдать своего собственного отца. Однако, не сообщив о поступке Мерседес, он поневоле становился соучастником убийства Клары.

Инспектор Гарсиа попросил Джиана Марию рассказать, что именно из увиденного на экране заставило его вскрикнуть. Священник еле слышно ответил, что он не видел ничего особенного, а просто не мог спокойно смотреть на то, как убили Клару.

Ему поверили. Да, Ив Пико, Марта Гомес и Фабиан Тудела ему поверили, однако такой резкий всплеск эмоций посеял сомнение в душе инспектора Гарсиа и Миранды.

Полицейский был уверен, что Джиан Мария все же увидел на экране что-то такое – а может, и кого-то, что заставило его резко вскрикнуть, а Миранда мысленно сказала себе, что ей нужно будет раздобыть запись этого выпуска новостей и затем тщательно – фрагмент за фрагментом – просмотреть ее, пока она не поймет, чем было вызвано такое странное поведение священника.

Пико подробнейшим образом рассказал полицейскому о глиняных табличках, называемых «Глиняной Библией», обратив его внимание на то, что эти таблички имеют не только археологическую, но и общечеловеческую ценность.

Инспектору Гарсиа довелось в ту ночь услышать из уст трех археологов и журналистки рассказ об удивительных событиях, происходивших в последние несколько месяцев в Ираке. Из Джиана Марии инспектору так и не удалось вытянуть ничего вразумительного.

Начальники инспектора Гарсиа по-прежнему продолжали на него давить: им срочно требовалось дать какую-нибудь обнадеживающую информацию журналистам. Это происшествие было настоящим скандалом: крупная кража и убийство, совершенные в одно и то же время, – дело не шуточное.

Инспектор снова и снова просил Пико и его коллег рассказать ему о том, что происходило в последние часы перед преступлением: с кем они встречались, кому было известно о существовании табличек, кого они подозревают. А еще он попросил их охарактеризовать всех людей, кто в той или иной степени имел доступ к этим табличкам. Ив, Марта, Фабиан и Джиан Мария вышли из комиссариата очень уставшими, и каждый из них думал о том, что наверняка упустил что-то важное, но они, к сожалению, не знали, за какую ниточку потянуть, чтобы распутать этот зловещий клубок.

«Что со мной после всего этого будет?» – с отчаянием мысленно спрашивал себя священник, возвращаясь глубокой ночью в отель вместе с Мирандой и Пико.

* * *

Карло Чиприани сел в такси. Он чувствовал себя изнуренным, хотя перелет из Барселоны длился менее двух часов.

Ему было очень тяжело навсегда распрощаться с Мерседес, Гансом и Бруно. Они не хотели на это соглашаться, пытаясь убедить его в том, что общее прошлое, соединившее их жизни, сильнее смерти. Они были, в общем-то, правы: если не считать его детей, Карло ни к кому не испытывал таких теплых чувств, как к своим друзьям. Ради них он пожертвовал бы всем, что у него есть, однако он твердо знал, что теперь пришел момент обрести душевный покой, а этого он сможет достичь лишь в том случае, если расстанется с ними навсегда.

Карло ни в чем не стал упрекать Мерседес. Не стали ее упрекать ни Бруно, ни Ганс. Она не рассказала им о том, что совершила, но в этом и не было необходимости: они все поняли, едва только увидели ее.

Мерседес призналась, что в последние дни спала очень спокойно и наконец-то ощутила душевный покой. Бруно не стал говорить ей, какие чувства испытывает он, а Ганс просто разрыдался.

Теперь, вернувшись в Рим, Карло Чиприани сказал себе, что остаток своей жизни он должен прожить по-другому. Наступил момент, когда он решил наконец-то отправиться на площадь Святого Петра в Ватикане.

Как только он вошел в собор, сразу же почувствовал, что его окутал успокоительный полумрак.

В этот же самый момент в храм в сопровождении священника вошел и инспектор Гарсиа: он разыскивал Джиана Марию. Инспектор смог уговорить свое начальство позволить ему проверить одну из его догадок и выбил разрешение съездить в Рим и еще раз поговорить с Джианом Марией.

Инспектор Гарсиа не обратил никакого внимания на пожилого человека, устало шагавшего в направлении исповедальни, в которой, как сообщил сопровождающий инспектора священник, как раз и находился Джиан Мария.

Карло Чиприани подошел к исповедальне раньше инспектора и, опускаясь на колени, заметил, как сильно сдал этот еще совсем недавно так молодо выглядевший священник и каким горестным стало выражение его лица.

– Радуйся, Мария Пречистая…

– Без первородного греха зачатая.

– Падре, я виновен в смерти двух человек. Я молю Господа о том, чтобы он смог простить меня… и чтобы смог простить меня мой сын!

– Ты раскаиваешься?

– Да, падре.

– В таком случае пусть простит тебя Господь, и пусть он простит меня за то, что я тебя простить не могу.

Инспектор Гарсиа увидел, что, когда старик поднялся с колен, его глаза были полны слез. Казалось, что ему вдруг стало не хватать воздуха и что он вот-вот потеряет сознание.

– Вы себя плохо чувствуете?

– Нет-нет, не беспокойтесь, – ответил Чиприани и пошел прочь, не оглядываясь.

Джиан Мария вышел из исповедальни и пожал руку полицейскому.

– Извините, что я пришел сюда и отрываю вас от работы, но я получил у вашего руководства разрешение на встречу с вами, – сказал священнику инспектор. – Мне хотелось бы еще раз с вами поговорить. Если вы не согласны, можете отказаться.

Джиан Мария молча посмотрел на полицейского и кивнул. Идя затем рядом с ним, он увидел своего отца, который опустился на колени перед скульптурой «Оплакивание Христа» Микеланджело и, рыдая, закрыл лицо руками. Молодому священнику тоже захотелось заплакать, потому что ему вдруг стало нестерпимо жаль и своего отца, и самого себя.

А в Риме опять шел дождь.

Примечания

1

В Библии праотца Авраама поначалу называют «Аврам», а его жену – «Сара». Их имена заменяются соответственно на Авраама и Сарру, когда Господь обещает Авраму, что у него будет потомство. «И пал Аврам на лицо свое. Бог продолжал говорить с ним и сказал: «Вот завет Мой с тобою: ты будешь отцом множества народов. И не будешь ты больше называться Аврамом; но будет тебе имя: Авраам, ибо Я сделаю тебя отцом множества народов» (Бытие 17:5). «Аврам» и «Авраам» являются двумя диалектическими формами одного и того же имени. Форма «Авраам» (Abraham) объясняется ее созвучием с Ab Hamôn – «отец множества народов».

2

В разговорах Шамаса с Авраамом будет использоваться начальный вариант имени последнего – «Аврам».

3

Наставник.

4

Писец.

5

Старший брат.

6

Peccata minuta (лат.) – мелкие проделки

7

Название «Сафран» перекликается с арабским словом «сафра'у», которое означает «желтая».

8

Здесь и далее представлены фрагменты из Книги Бытие (Синодальный перевод Библии).

9

Зиккурат – храм-башня в древней Месопотамии.

10

Булла – предмет из глины круглой конусообразной или цилиндрической формы, использовавшийся для регистрации операций торгового обмена.

11

Калькули – набор глиняных фишек, соответствующих количеству тех или иных предметов.

12

Энси – правитель области в древней Месопотамии.

13

Пернамбуку – штат в Бразилии

14

Капо – надсмотрщик из числа заключенных в концлагере.

15

Книга Бытие 1:1–5.

16

Книга Бытие 1:6–8.

17

Книга Бытие 1:26–29.

18

Знаменитая фраза «Жребий брошен!» была произнесена Юлием Цезарем, когда он, командуя римскими легионами в провинции Цизальпийская Галлия, принял решение вступить на территорию Италии и начать воину с римским сенатом с целью установить единоличную власть в стране.

Content

Хулия Наварро
Глиняная Библия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Примечания