Русский полицейский рассказ

Сост.: Дмитрий Кудрявцев, Робер Очкур

Книга издана в поддержку полицейской реформы России

Душа гражданства

На протяжении двух столетий, вплоть до Февральской революции 1917 года, полиция занимала одно из центральных мест в системе правоохранительных учреждений России.

Созданный державной волей императора Петра Великого полицейский аппарат Российской империи призван был охранять законность и общественный порядок в государстве, защищать права граждан, бороться с преступностью и иными правонарушениями.

Вся многообразность сфер человеческой деятельности, за которую должны были нести ответственность русские полицейские, нашла свое отражение в регламенте, данном Главному Магистрату 16 января 1721 года. Полиция, по словам регламента, «споспешествует в правах и правосудии, рождает добрые порядки и нравоучения; всем подает безопасность от разбойников, воров, насильников и обманщиков и сим подобным; непорядочное и непотребное житие отгоняет и принуждает каждого к трудам и к честному промыслу; чинит добрых домостроителей, тщательных и добрых служителей; города и в них улицы регулярно сочиняет; препятствует дороговизне и приносит довольство во всем потребном в жизни человеческой; предостерегает все приключившиеся болезни; производит чистоту по улицам и в домах; запрещает излишество в домовых расходах и все явные погрешения; призирает нищих, бедных, больных, увечных и прочих неимущих; защищает вдовиц, сирых и чужестранных; по заповедям Божьим воспитывает юных в целомудренной чистоте и честных науках; вкратце же над всеми сими полиция есть душа гражданства и всех добрых порядков и фундаментальный подпор человеческой безопасности и удобности»[1].

В полицейской службе было мало славы, но много каждодневной, тяжелой работы, проходящей в неблагоприятных условиях с опасными для жизни обстоятельствами.

В книге, которую вы держите в руках, представлена попытка на основе литературных произведений конца XIX – начала XX вв., показать повседневную жизнь и службу русских полицейских во всем ее многообразии.

В сборник вошли как произведения профессиональных писателей, с солидным авторским стажем, так и литературные труды чинов полиции, публиковавшиеся в ведомственных изданиях и отдельными книгами. Возможно, не всегда они отвечают высоким художественным критериям, зато являются ценным историческим документом, помогающим избавиться от устоявшихся стереотипов и идеологических догм.

Каждый из рассказов в представленной книге самостоятелен и оригинален и по проблематике, и по жанровой структуре.

Начинается сборник с краткого отрывка «Дореформенная полиция» из воспоминаний Ивана Дмитриевича Путилина, первого начальника санкт-петербургской сыскной полиции. Они были записаны М. В. Шевляковым со слов Ивана Дмитриевича, когда он в 1889 году вышел в отставку. В этом рассказе он вспоминает о нравах, царивших в столичной полиции до её реформирования в 1866 году. Поступив на службу в хозяйственный департамент Министерства внутренних дел молодым человеком в 1850 году и переведясь в 1854 году в полицию Санкт-Петербурга, он застал обычаи дореформенной полиции. Мздоимство, нерадивое несение службы и грубость к обывателям для большинства чинов были обычным явлением. Характеристика деятельности полиции в то время звучала следующим образом: «В наследие Александру II досталась полиция в более чем жалком состоянии: полицейские команды комплектовались из нижних неспособных чинов, полицмейстерами определялись отставные, получившие увечья на военной службе лица, наконец, предмет компетенции полиции был неясен и представлял широкое поле для догадок и недоразумений, вместе с тем открывавший широкую дорогу для развития коррупции и злоупотреблений»[2].

«Великие реформы» царя-Освободителя коренным образом изменили весь уклад русской общественной и экономической жизни. Старый полицейский аппарат не мог эффективно осуществлять свою деятельность. Развивающаяся экономика вместе с тем способствовала значительному подъему преступности в стране, затронув даже, как казалось, хорошо охраняемую столицу. Необходимость перемен в полиции ощущали все. А. Никитенко оставил в своем дневнике за 7 мая 1866 года такую запись: «Все в городе очень довольны увольнением Суворова от звания генерал-губернатора и сменою обер-полицмейстера (И. В. Анненкова). Оба тем только и были замечательны, что производили страшную инерцию в полицейском управлении и отличались гуманным обращением с ворами и мошенниками. Никогда в Петербурге не было столько беспорядков всякого рода, как в их управление, а мирные граждане не пользовались меньшею безопасностью. Теперь многого ожидают от (Ф. Ф.) Трепова»[3].

Признав положение дел в санкт-петербургской полиции неудовлетворительным, генерал-лейтенант Федор Федорович Трепов, в 1866 году назначенный на должность обер-полицмейстера, в тот же год приступил к преобразованию столичной полиции.

Вот что вспоминает генерал-майор Фома Фердинандович Дубисса-Крачак, с 1870 по 1894 год прошедший все ступени служебного роста в санкт-петербургской полиции, от помощника пристава до полицмейстера: «Дело в том, что до Трепова петербургская полиция получала крайне ограниченное содержание; например, бывший квартальный надзиратель, почти то же, что нынешний пристав, получал что-то около 16 рублей в месяц – не более (а нынешний пристав 200 рублей с лишком)[4], и в дополнение к столь скудному окладу был установлен обычай: на Новый год и на Пасху, принося поздравление, посылать известные денежные подачки: квартальному надзирателю, частному приставу, полицмейстеру и самому обер-полицмейстеру; обычай этот, как бы узаконенный, до того строго и точно соблюдался, что Император Николай I посылал праздничные каждый раз по 100 р. тому квартальному надзирателю, в квартале которого находился Зимний дворец.

Преобразовывая полицию и соображая, что не может полицейский чиновник быть справедливым к своим обывателям, если он зависит всецело от их щедрости, Трепов, установив столь приличное содержание, что на него в то время можно было существовать безбедно, воспретил чинам полиции принимать праздничные деньги, хотя бы таковые и добровольно присылались домовладельцами или разными промышленниками и торговцами, заинтересованными в благорасположении полиции»[5].

Ф. Ф. Трепов тщательно готовился к докладу у Императора, которому представил компетентный, хорошо продуманный план реформирования работы полиции. Он предусмотрел новое административное деление Санкт-Петербурга, улучшение материального положения чинов полиции, в том числе повышение денежного содержания в 10–12 раз!

Изменения в положении полиции находили свое отражение и в произведениях отечественных классиков. Вот какой тип рядового петербургского полицейского второй половины 60-х годов XIX века описывает нам Федор Достоевский: «Раскольников бросился на него с кулаками, не рассчитав даже и того, что плотный господин мог управиться и с двумя такими, как он. Но в эту минуту кто-то крепко схватил его сзади, между ними стал городовой.

– Полно, господа, не извольте драться в публичных местах. Вам чего надо? Кто таков? – строго обратился он к Раскольникову, разглядев его лохмотья.

Раскольников посмотрел на него внимательно. Это было бравое солдатское лицо с седыми усами и бакенами и с толковым взглядом»[6].

Именно такими полицейскими были Алексей Тяпкин и Антип Самсонов, послужившие прототипами рассказа Всеволода Попова «Не достоял на посту». Морозным утром 8 ноября 1868 года городовой 1-го участка Адмиралтейской части Алексей Тяпкин заступил на свой пост, располагавшийся на углу Невского проспекта и Большой Морской улицы. Представители всех сословий столичного общества спешили по своим делам, и к 10 часам утра движение по главной магистрали города становилось все более и более оживленным. Внимание городового привлек какой-то шум, и взору представилась несущаяся во весь опор из-под арки Главного штаба, никем не управляемая тройка лошадей, запряженных в сани. За несколько мгновений до этого она находилась у Зимнего дворца, ожидая дежурного генерал-адъютанта. В момент, когда кучер Яковлев собирался садиться в сани, кони внезапно, чего-то испугавшись, с большой скоростью понесли в направлении арки Главного штаба. Нетрудно было представить, сколь трагические последствия могло вызвать появление на многолюдном проспекте неуправляемой тройки.

Не раздумывая и пренебрегая очевидной опасностью для собственной жизни, Тяпкин бросился к лошадям, успев схватить их под уздцы, однако скорость стремительно мчавшихся лошадей была так велика, что в одно мгновение самоотверженный городовой оказался сшиблен с ног и брошен под копыта коней. Превозмогая острую боль, каким-то отчаянным усилием он сумел вывернуться и вскочить в сани, но лишь только ухватился за вожжи, как упал, лишившись сознания. Столкновение с полицейским чином значительно погасило скорость мчавшихся лошадей. Не представляя опасности для окружающих и двигаясь по инерции, они были вскоре остановлены у Строгановского дворца.

Отважный городовой был жив, но состояние его было крайне тяжелым. Полностью была раздроблена кость правой ноги ниже колена, а общее состояние осложнялось многочисленными ранами и ушибами всего тела. Единственным средством, которое, возможно, могло спасти жизнь героя, являлась ампутация поврежденной ноги, которую и произвели хирурги Обуховской больницы.

Петербургский обер-полицмейстер Федор Федорович Трепов незамедлительно доложил о произошедшем событии императору Александру II. На докладе Трепова государь наложил резолюцию: «Выдать этому молодцу 50 руб. от Меня»[7]. В общем приказе по с. – петербургской полиции обер-полицмейстер писал: «Поступок городового Тяпкина доставил мне, как начальнику столичной полиции, истинное удовольствие. Я не могу не радоваться, видя, что в составе вверенного мне ведомства есть лица, которые, следуя высокому своему призванию – заботиться о безопасности общества, жертвуют собою для достижения этой цели»[8].

За свой поступок городовой Алексей Тяпкин получил заслуженные награды: знак отличия ордена Св. Анны, единовременное денежное пособие из казны для поправки здоровья и пожизненную инвалидную пенсию. Вместе с тем обер-полицмейстер понимал, сколь незначительна сумма пенсионных средств и как тяжела будет жизнь Тяпкина и его семьи. Трепов вновь обращается к государю, и 21 декабря следует личное повеление императора Александра II: «…зачислить его пожизненно в Полицейский Резерв, с званием околоточного надзирателя…» Необходимо сказать, что полицейский резерв на протяжении многих десятилетий являлся для санкт-петербургской полиции учебным подразделением, где вновь поступающие чины получали необходимые знания и практические навыки несения службы под руководством опытных наставников. Кроме того, они привлекались для несения службы во время чрезвычайных событий или ответственных мероприятий в жизни столицы. После освоения премудростей полицейской службы чины резерва направлялись для продолжения службы в территориальные структуры наружной полиции. Таким образом, несмотря на тяжелое увечье, вниманием и заботой своего начальника, Федор Федоровича Трепова, городовой, а теперь уже околоточный надзиратель Алексей Тяпкин оставался в рядах столичной полиции.

Не осталось равнодушным к судьбе раненого героя и петербургское общество. В канцелярию обер-полицмейстера стали поступать многочисленные денежные пожертвования для передачи их Алексею Тяпкину. Жертвовали банкиры и предприниматели, чиновники и просто жители города, многие из которых делали это анонимно. Свое внимание к этому случаю проявили и офицеры л-гв. Преображенского полка, где проходил воинскую службу Тяпкин. Командир полка принц Ольденбургский сообщил письмом обер-полицмейстеру, что офицерами полка, по подписке, собраны деньги для своего бывшего однополчанина.

Несмотря на прилагаемые врачами усилия, состояние здоровья Алексея Тяпкина ухудшалось, и 5 января 1869 года он скончался. Вот как описывались проводы героя в последний путь 7 января в «Петербургском листке»: «Огромная масса народа собралась на проводы, многие приехали в экипажах проводить покойного; большая часть высших чинов полиции, в том числе и г-н С.-Петербургский обер-полицмейстер отдали дань уважения усопшему гражданину. Г-н Обер-полицмейстер и некоторые из чинов полиции вынесли гроб на своих плечах. Вся масса перед показавшимся гробом сняла шапки, на многих глазах показались слезы…»[9]

В приказе по с. – петербургской полиции обер-полицмейстер писал: «Будем же постоянно сохранять в памяти своей нашего героя-товарища, составляющего нашу гордость, не забывая, однако, что право гордиться им может быть признаваемо нашим правом тогда лишь, когда мы будем сознавать себя способными следовать его примеру»[10].

Желая увековечить подвиг Алексея Тяпкина, генерал-адъютант Трепов заказывает известному живописцу, профессору Н. Г. Сверчкову картину, которая смогла бы сохранить для истории все подробности произошедшего события. Признанному мастеру в короткие сроки удалось справиться с поставленной задачей. В феврале 1869 года картина готова. Уже во время похорон Алексея Тяпкина был поднят вопрос о постановке достойного могильного памятника, но к моменту его установки на нем были высечены уже две фамилии.

Ровно 10 месяцев спустя, 8 сентября 1869 года при схожих обстоятельствах погибает городовой 2-го участка Спасской части Антип Самсонов. В 11 часов 30 минут, при проезде по Большой Садовой улице курьера Министерства внутренних дел, лошадь его понесла и, снеся по дороге несколько лотков, врезалась в легковые дрожки. Кучер дрожек бросился помогать удерживать курьерскую лошадь, оставив свою без присмотра, и та, напуганная произошедшим столкновением, понесла по Чернышову переулку в сторону Екатерининского канала. На углу переулка и канала на своем посту нес дежурство Антип Самсонов. Он бросился останавливать несущиеся дрожки, но получил сильный удар в висок, а затем, сбитый и смятый лошадью, скончался на месте…

Эта готовность пожертвовать собой для других, пусть не самых достойных людей нашла свое отражение в рассказах «Не щадя живота своего» и «Семен».

В русском обществе последней четверти XIX – начале XX в. отмечался большой интерес к полицейской службе и сыскному делу. Этому способствовали не только освещаемые в газетах успехи столичных сыщиков, руководимых И. Д. Путилиным, но и ряд громких судебных процессов, прокатившихся по стране. Также этому способствовало общее развитие науки и техники, приведшее к новым достижениям в криминалистике и судебной медицине.

Всё это не могло оставить равнодушным молодого уездного врача Антона Павловича Чехова, и полицейская тема в его творчестве занимает непоследнее место. В этом сборнике представлены два произведения: уголовный рассказ «Шведская спичка» и рассказец «Не в духе», подписанный им своим ранним псевдонимом А. Чехонте.

«Шведскую спичку» Антон Павлович задумал и исполнил как пародию на заполонившие многие печатные издания произведения уголовно-авантюрного жанра. Вот какую оценку давал писатель этому явлению: «Страшна фабула, страшны лица, страшны логика и синтаксис, но знание жизни всего страшней… Становые ругаются по-французски с прокурорами, майоры говорят о войне 1868-го года, начальники станций арестовывают, карманные воры ссылаются в каторжные работы и проч… У публики становятся волосы дыбом, переворачиваются животы, но, тем не менее, она кушает и хвалит…»[11]

В итоге у Чехова получилась занимательная история раскрытия пропажи и затем возможного убийства местного помещика и о том, к каким неожиданным результатам может привести следствие по делу.

Второе произведение – или рассказец, как сам определил его форму А. Чехов, «Не в духе» – краткая зарисовка образа мыслей и действий азартного, не очень образованного и вместе с тем профессионального руководителя территориального подразделения сельской полиции – станового пристава.

Юмор и тонкая ирония чеховских произведений получили свое продолжение в работах признанных мастеров слова начала XX века Аркадия Аверченко, Власа Дорошевича, Надежды Тэффи.

Теме духовного спасения, глубине и непознанности человеческой души посвящены рассказы «Баргамот и Гараська», «Виноват», «Победителей не судят». Если произведение Леонида Андреева давно и хорошо известно в разных стран мира, то с рассказами авторов, скрывших свои имена под псевдонимами, отечественный читатель может познакомиться впервые после долгого перерыва.

Злободневная тема борьбы с революционным терроризмом и экстремизмом, смертельную борьбу с которой вела русская полиция в годы Первой русской революции 1905–1907 годов, нашла свое отражение в таких рассказах, как «Герои будничной жизни», «Победителей не судят», «Один из многих» и др.

В своих «Воспоминаниях» один из авторов рассказов, действующий офицер полиции, чье имя скрыто псевдонимом Эль-де-Ха, дает следующую яркую и эмоциональную оценку того времени: «Оглядываясь назад, на прожитое тяжелое лихолетье, как-то даже не верится, откуда брались силы вынести все то, что выпало на нашу долю в эти ужасные 1905–1906 и 1907 годы. Это был какой-то сплошной кошмар, что-то необычайно жестокое, но, казалось, непреодолимое в своем роковом, стихийном движении.

Тяжело идти человеку на верную смерть, но когда знаешь, что, может быть, будешь сегодня жив, а может быть, и нет, когда кругом тебя валятся от предательских пуль и бомб товарищи, когда из-за каждого угла, дерева, окошка, ночной тьмы на тебя глядит, осклабясь, безобразный призрак смерти, глядит и сегодня, и завтра, и так изо дня в день годы – то, право, и названия подыскать этому ужасу, этому постоянному умиранию нет возможности. Говорят, что люди, побывавшие раз-другой в бою, осваиваются с опасностью, что и понятно: там знаешь откуда и какая тебя смерть может ждать, а тут – полная случайность, подчас самая невероятная, нелепая, а в результате калечество или смерть»[12].

Свой последний бой русская полиция встретила на улицах Петрограда в феврале – марте 1917 года в противостоянии с озверевшей солдатской массой взбунтовавшегося гарнизона и тысяч уголовных преступников, нежданно обретших свободу и кинувшихся уничтожать тех, кто на протяжении долгого времени охранял законность и правопорядок в обществе. Мученическую смерть принимали полицейские, страшно погибали их семьи: «Врага нашли. Этот враг – городовой „фараон“. Да! Да, городовой, вчерашний еще деревенский парень, мирно идущий за сохой, потом бравый солдат, потом за восемнадцать рублей с полтиной в месяц днем и ночью не знавший покоя и под дождем и на морозе оберегавший нас от воров и разбойников и изредка бравший рублевую взятку…

Во дворе нашего дома жил околоточный; его дома толпа не нашла, только жену; ее убили, да кстати и двух ее ребят. Меньшего грудного – ударом каблука в темя»[13].

В последнее время отечественное искусство имеет тенденцию изображения дореволюционной России, это модно, с экранов, со страниц художественных произведений все чаще сходят растиражированные образы чинов российской полиции, однако эти персонажи, созданные современными деятелями культуры, имеют мало общего с реальными событиями, людьми, их делами, такие образы искажают роль и значение полицейской службы в государстве и обществе, продолжают культивировать стереотипы, сложившиеся в советскую эпоху. Это издание призвано если не разрушить их, то хотя бы существенно восполнить пробел в понимании этой стороны жизни русского общества.

Комментарии и словарь чинов и званий русской полиции позволят даже неискушенному в истории читателю познакомиться с тонкостями полицейской службы и представить яркие образы русских полицейских.

Издание этих произведений преследует собой цель познакомить всех людей, интересующихся различными аспектами истории нашей Родины, с жизнью чинов полиции дореволюционной России, принимая во внимание, что все изданное на эту тему подвергалось до недавнего времени постоянной идеологической обработке, которая зачастую лишала исследования в этой области объективности и правильного понимания происходивших событий.

Можно с уверенностью сказать, что эта книга порадует каждого, кто интересуется историей правоохранительных органов и любит русскую литературу. Надеемся, она поможет в непростом процессе восстановления исторической преемственности между чинами русской и сотрудниками вновь возрожденной российской полиции, ведь, как справедливо отмечал в начале XX в. русский философ Сергей Булгаков: «Если русское общество действительно еще живо и жизнеспособно, если оно таит в себе семена будущего, то эта жизнеспособность должна проявиться прежде всего и больше всего в готовности и способности учиться у истории. Ибо история не есть лишь хронология, отсчитывающая чередование событий, она есть жизненный опыт, опыт добра и зла, составляющий условие духовного роста…»[14]

Дмитрий Кудрявцев

Робер Очкур

М. В. Шевляков

Дореформенная полиция

Дореформенная полиция, по словам Путилина, была курьезна. Иван Дмитриевич знал ее хорошо, так как в ее составе и начал свою деятельность. Продолжительное время служил он квартальным в самом бойком «апраксинском» околотке и долго пребывал под начальством знаменитого Шерстобитова, когда-то наводившего страх и ужас вообще на обитателей своего участка, и в особенности на так называемый подпольный элемент. Шерстобитов пользовался славою искусного сыщика, и в уголовной хронике Петербурга недалекого прошлого имя его занимает видное место…

Нрав всякого полицейского прежних времен был необычайно крут. Точно нарочно, словно на подбор, полиция набиралась из людей грубых, деспотичных, жестоких и непременно тяжелых на руку. В квартале царил самосуд безапелляционный. От пристава до последнего будочника включительно всякий полицейский считал себя «властью» и на основании этого безнаказанно тяготел над обывательским затылком и карманом.

На первых порах своей службы Путилин проявил было гуманное обращение с посетителями «полицейского дома», но своевременно был предупрежден начальством, внушительно заметившим ему:

– Бей, ежели не хочешь быть битым!

Новичок недоумевал, но, будучи в небольшом чине, протестовать не осмеливался.

«Начальство» так мотивировало необходимость кулачной расправы:

– Кулак – это вожжи. Распусти их – и лошади выйдут из повиновения. Отмени сегодня кулак – и завтра тебя будет бить первый встречный. Нас только потому и боятся, что мы можем всякому в любое время рыло на сторону свернуть, а не будь этой привилегии – в грош бы нас не стали ценить, тогда как теперь ценят целковыми…

Последняя фраза имеет глубокий смысл. Действительно, в старину обыватели делали оценку полиции денежными знаками. Взяточничество было развито до крайних пределов. Взятки брались открыто, бесцеремонно и почти официально. Без «приношения» никто не смел появляться в квартале, зная заранее, что даром ему ничего не сделают. Относительно приношений предусмотрительные полицейские придерживались такого мнения:

– Копи денежку на черный день. Служба шаткая, положение скверное, доверия никакого. Уволят, и – пропал, коли не будет сбережений. Ведь после полицейской службы никакой другой не найдешь, поэтому благовременно и следует запасаться тем, «чем люди живы бывают»…

В этом сказывается весь полицейский с неизбежным «черным днем». Свою службу он не осмеливался называть беспорочной и поэтому никогда не рассчитывал на долгоденствие своего мундира. Он ежедневно ожидал увольнения, темным пятном ложившегося на всю его жизнь. У отставного полицейского уже не могло быть никакой служебной перспективы. Для него все потеряно; ему не поручат никакой должности, не дадут никакого заработка, инстинктивно опасаясь его. И не потому всюду отказывались от услуг отставного полисмена, чтобы хоть поздно, но отплатить ему за все, что претерпевалось от него, а потому, что все трепетали пред его «опытом», пред его «крючкотворством». Всякий рассуждал так:

– От такого «искусившегося» человека можно ожидать всего.

Вот какова была репутация всего состава дореформенной полиции, о которой, слава Богу, остались лишь только смутные воспоминания.

Путилин уморительно рассказывал, как в старое время в квартале производился обыск вора, пойманного с поличным.

Являются понятые, потерпевший.

– Ах ты, негодяй! – грозно набрасывается на мошенника некий пристав N. – Воровать?! Я тебя в остроге сгною!.. В Сибирь законопачу! Каторжной работой замучу! Я тебе покажу!!! Эй, сторожа, – обыскать его.

Ловкие и привычные держиморды с опереточным рвением накидываются на преступника и начинают шарить в его карманах, но после тщательного обыска у заведомого вора не находится ничего. Сторожа успевают искусно перегрузить из его карманов в свои все, что могло бы послужить уликой.

Потерпевший удивленно пожимает плечами, вор же принимает победоносный вид.

Пристав выдерживает томительную паузу, уничтожающим взглядом смеривает с головы до ног потерпевшего и спрашивает его, отчеканивая каждое слово:

– Вы продолжаете поддерживать обвинение?

– Конечно… но странно… куда он успел спрятать… я видел собственными глазами…

– Гм… но мне еще страннее, как вы решаетесь обзывать поносным именем того, который перед правосудием оказывается невиновным?

– Но ведь я собственными…

– Ах, что вы меня уверяете! – нетерпеливо перебивает пристав оторопевшего заявителя. – Мало ли что может показаться! Вон мне тоже показалось, что ваше заявление правдоподобно… Я вам должен заметить раз навсегда, что в моем околотке воровства не существует… Однако я должен снять с вас показания и обнаружить на всякий случай вашу личность. Потрудитесь пройти ко мне в кабинет.

В кабинете разговор был другого рода.

– Ты оклеветал невинного человека, – мгновенно переменял тон пристав. – Он тебе этого не простит! Ты надругался над его честью и за это жестоко поплатишься…

– Но я могу принять присягу!

– Кто твоей присяге поверит? Она будет так же вероятна, как вероятен этот вор… Ты скандалист, ты бунтовщик – тебе место в Сибири! Ты бесчестишь непорочных и беспокоишь правительство.

– Правительство? Чем это?

– А что ж я, по-твоему, обыкновенный человек, что ли?

После сильнейшей нотации, когда потерпевшему становится ясным, что ему не миновать каторги, если только не большего, он начинает заискивающе поглядывать на пристава. Тот смягчается.

– Уж коли так… то, конечно… Бог с ним…

– Этого-с мало. Он так твоего облыжного заявления не оставит… Он тебя по судам затаскает…

– Что ж мне делать?

– Откупиться надо…

Начинается торговля. После многих скидок и «надбавок» приходят к соглашению.

– Деньги эти оставь у меня, я их ему передам и уговорю его не поднимать дела… Прощай! Да напредки, смотри, будь поосмотрительнее…

Потерпевший, кланяясь и рассыпаясь в благодарностях, удаляется. Сейчас же в кабинете появляется вор.

– Ах ты, мерзавец! – принимается кричать на него пристав, поспешно упрятывая в карман деньги. – Опять? Опять попался? На этой неделе уже в двенадцатый раз? Ну какой ты вор – дурак ты, не больше… Тебе, кажется, скоро придется бросить воровство и приняться за работу. Никогда, брат, из тебя путного вора не будет…

– Нечайно-с… А вы бы, ваше скородие, приказали сторожам хоть один кошелек отдать мне, а то без гроша остаюсь…

– Чего? Назад отдать? Ах ты, каналья! Да разве я виноват, что ты попадаешься?.. С какой же это стати я тебе вещественные доказательства буду возвращать?.. Ведь я за это перед законом могу ответить?.. Вон!

Пристав этот нажил большое состояние и был уволен «без прошения». Впоследствии он жаловался на несправедливость начальства и любил хвастнуть, что его обожал весь околоток за порядок следствия и за умелое умиротворение…

А как в старину производилась охранительная опись имущества? О, это очень характерная картинка.

Умер, например, богатый купец, оставивший много ценного имущества, для охранной описи которого быль назначен Иван Дмитриевич. Явясь на квартиру покойного, Путилин приступил к тщательному осмотру и аккуратнейшим образом все переписал. Когда эта опись попала в руки ближайшего его начальства, последовал строгий выговор:

– Что это за нововведение? Что это за безобразная опись? Как могли найтись у него золотые и серебряные вещи, дорогие меха, редкости?

– Да ведь это богач…

– Знаю-с, что богач, но это не наше дело… Он мог быть богатым и в то же время скрягой… Он мог есть медными ложками, носить железную цепочку при высеребреных часах и кольца с фальшивыми камнями…

– Да, но у него нет ничего поддельного, все очень дорогое, несомненно, настоящее…

– А вы почем знаете?

– Я все внимательно осмотрел; кроме того, на всех металлических вещах есть проба…

– Проба? Ха-ха-ха! Какой вы наивный человек!.. А точно ли вы уверены, что эти пробы не фальшивые?

– Да, я уверен…

– Вы не знаете полицейской службы… Наш брат ни в чем не может быть уверен… Ведь эти ценности не в вашем кармане будут охраняться, а потому нельзя поручиться за то, что все это, теперь, несомненно, настоящее, через день не превратится в поддельное… Нужно оберегать, прежде всего, собственную шкуру, а поэтому предусмотрительно все обесценить, чтоб не было препирательств с наследниками. Представьте себе, что ложки, показавшиеся вам серебряными, или часы, которые вы нашли золотыми, по тщательном исследовании окажутся медными, – что вы станете делать? Ведь того, что написано пером, – не вырубишь топором…

– Но как же это может случиться?

– Случалось, батенька… должно быть, ни одна подобная опись не обходилась без курьезов и превращений…

– Что же мне делать?

– А то, что, пока бумага не подписана понятыми, поскорее перепишите ее… Я исправлю ваши ошибки, как старый и опытный служака.

Путилин принужден был приняться за переписку. Опись, оказавшуюся непригодной, начальник взял в руки и стал ее перефразировать:

– «…Иконы в золотых ризах». Гм… это рискованно… быть может, ризы-то только вызолочены? Пишите: «в позлащенных ризах»… Затем: «серебряный чайный сервиз». Это вещь дорогая, упаси Боже, ежели она окажется ненастоящею. Нужно быть осторожным и скромно пометить сервиз «старым, белого металла, похожим на серебро»…

– Чего там, похоже! Настоящее серебро…

– Уж не воображаете ли вы себя чиновником пробирной палаты? Откуда у вас такие знания? Вы говорите серебро, а я утверждаю – медь! И вы не спорьте, я лучше знаю, потому что третий десяток лет в полиции служу…

– Ну все равно, пусть будет белого металла, похожего на серебро…

– Так-то вернее. Нагрянут наследники, наткнутся на медь, олово, железо – и пикнуть не посмеют, потому что все своевременно удостоверено… Ну-с, дальше: «шейная для часов цепь червонного золота»… Это что за глупость? Почем вы знаете, что червонного золота, а не пикового… то есть такого, из которого пики для казаков куются?

– Опять-таки проба…

– Вздор-с! Я вам таких проб на меди наставлю, что вы ошалеете от удивления. Пишите проще: «шейная цепочка какого-то дешевого металла, вызолоченная»… А это что: «камчатский бобер»?

– Мех…

– Знаю, что мех, а не ананас! Но как вы узнали, что бобер камчатский, а не иной какой-либо?

– Это сразу видно.

– Видно?! Что вы за зоолог? Это даже уж возмутительно! Ведь вы в Камчатке не бывали?

– Нет!

– Так откуда ж вы тамошнего бобра знаете? Мех-то может быть от дворовой собаки, а вы его в камчатский бобер возводите… Пишите короче: «потертый, линялый мех, по старости неузнаваемый, какой именно»…

И все было переправлено и перемечено таким же образом. Ничего не подозревавший Путилин поверил, что это делается исключительно из предосторожности, чтобы действительно отвлечь от себя порицания, очень возможные со стороны наследников в случае обнаружения каких-либо неточностей в описи. В этом очень хорошо убедил его начальник, горячо ссылавшийся на свой многолетний опыт.

Через установленный срок наследники купца явились за получением имущества. Иван Дмитриевич присутствовал при этом, как представитель полиции и охранительной власти. Он пристально приглядывался к вещам, еще недавно им виденным и подробно отмеченным в первоначальной описи, но не узнал их. Почти ни один предмет не имел надлежащего вида – все превосходно соответствовало другой, то есть переделанной описи… Только тут понял неопытный квартальный надзиратель, как опытен его начальник!

А. Чехов

Шведская спичка

Уголовный рассказ

Глава I

Утром, 6 октября 1883 года, в канцелярию станового пристава 2-го участка С-го уезда явился прилично одетый молодой человек и заявил, что его хозяин, отставной гвардии корнет Марк Иванович Кляузов, убит. Заявляя об этом, молодой человек был бледен и крайне взволнован. Руки его дрожали, и глаза были полны ужаса.

– С кем я имею честь говорить? – спросил его становой.

– Псеков, управляющий Кляузова. Агроном и механик.

Становой и понятые, прибывшие вместе с Псековым на место происшествия, нашли следующее. Около флигеля, в котором жил Кляузов, толпилась масса народу. Весть о происшествии с быстротою молнии облетела окрестности, и народ благодаря праздничному дню стекался к флигелю со всех окрестных деревень. Стоял шум и говор. Кое-где попадались бледные, заплаканные физиономии. Дверь в спальню Кляузова найдена была запертой. Изнутри торчал ключ.

– Очевидно, что злодеи пробрались к нему через окно, – заметил дрожавший при осмотре двери Псеков.

Пошли в сад, куда выходило окно из спальни. Окно глядело мрачно, зловеще. Оно было закрыто и занавешено зеленой, полинялой занавеской. Один угол занавески был слегка заворочен, что давало возможность заглянуть в спальню.

– Смотрел ли кто-нибудь из вас в окно? – спросил становой.

– Никак нет, ваше высокородие, – сказал садовник Ефрем, маленький седовласый старичок с лицом отставного унтера. – Не до гляденья тут, коли все поджилки трясутся!

– Эх, Марк Иваныч, Марк Иваныч! – вздохнул становой, глядя на окно. – Говорил я тебе, что ты плохим кончишь! Говорил я тебе, сердяге, – не слушался! Распутство не доводит до добра!

– Спасибо Ефрему, – сказал Псеков, – без него мы и не догадались бы. Ему первому пришло на мысль, что здесь что-то не так. Приходит сегодня ко мне утром и говорит: «А отчего это наш барин так долго не просыпается? Целую неделю из спальни не выходит!» Как сказал он мне это, меня точно кто обухом… Мысль сейчас мелькнула… Он не показывался с прошлой субботы, а ведь сегодня воскресенье! Семь дней – шутка сказать!

– Да, бедняга… – вздохнул еще раз становой. – Умный малый, образованный, добряк такой. В компании, можно сказать, первый человек. Но распутник, царствие ему небесное! Я всё ожидал! Степан, – обратился становой к одному из понятых, – съезди сию минуту ко мне и пошли Андрюшку к исправнику, пущай доложит! Скажи: Марка Иваныча убили! Да забеги к уряднику – чего он там прохлаждается? Пущай сюда едет! А сам ты поезжай как можно скорее к следователю Николаю Ермолаичу и скажи ему, чтобы ехал сюда! Постой, я ему письмо напишу.

Становой расставил вокруг флигеля сторожей, написал следователю письмо и пошел к управляющему пить чай. Минут через десять он сидел на табурете, осторожно кусал сахар и глотал горячий, как уголь, чай.

– Вот-с… – говорил он Псекову. – Вот-с… Дворянин, богатый человек… любимец богов, можно сказать, как выразился Пушкин, а что из него вышло? Ничего! Пьянствовал, распутничал, и… вот-с!.. убили.

Через два часа прикатил следователь. Николай Ермолаевич Чубиков (так зовут следователя), высокий, плотный старик, лет шестидесяти, подвизается на своем поприще уже четверть столетия. Известен всему уезду как человек честный, умный, энергичный и любящий свое дело. На место происшествия прибыл с ним и его непременный спутник, помощник и письмоводитель Дюковский, высокий молодой человек лет двадцати шести.

– Неужели, господа? – заговорил Чубиков, входя в комнату Псекова и наскоро пожимая всем руки. – Неужели? Марка Иваныча? Убили? Нет, это невозможно! Не-воз-мож-но!

– Подите же вот… – вздохнул становой.

– Господи ты боже мой! Да ведь я же его в прошлую пятницу на ярмарке в Тарабанькове видел! Я с ним, извините, водку пил!

– Подите же вот… – вдохнул еще раз становой, замигав глазами.

Повздыхали, поужасались, выпили по стакану чаю и пошли к флигелю.

– Расступись! – крикнул урядник народу. – Понятия в вас нет, что начальство идет! Народ вы эдакий!

Войдя во флигель, следователь занялся прежде всего осмотром двери в спальню. Дверь оказалась сосновою, выкрашенной в желтую краску и неповрежденной. Особых примет, могущих послужить какими-либо указаниями, найдено не было. Приступлено было ко взлому.

– Прошу, господа, лишних удалиться! – сказал следователь, когда после долгого стука и треска дверь уступила топору и долоту. – Прошу это в интересах следствия… Урядник, никого не пускать!

Чубиков, его помощник и становой открыли дверь и нерешительно, один за другим, вошли в спальню. Их глазам представилось следующее зрелище. У единственного окна стояла большая деревянная кровать с огромной пуховой периной. На измятой перине лежало скомканное, измятое одеяло. Подушка в ситцевой наволочке, тоже сильно помятая, валялась на полу. На столике перед кроватью лежали серебряные часы и серебряная монета двадцатикопеечного достоинства. Тут же лежали и серные спички. Кроме кровати, столика и единственного стула, другой мебели в спальне не было. Заглянув под кровать, становой увидел десятка два пустых бутылок, старую соломенную шляпу и четверть водки. Под столиком валялся один сапог, покрытый пылью. Окинув взглядом комнату, следователь нахмурился и покраснел.

– Мерзавцы! – пробормотал он, сжимая кулаки.

– А где же Марк Иваныч? – тихо спросил Дюковский.

– Прошу вас не вмешиваться! – грубо сказал ему Чубиков. – Извольте осмотреть пол! Это второй такой случай из моей практики, Евграф Кузьмич, – обратился он к становому, понизив голос. – В тысяча восемьсот семидесятом году был у меня тоже такой случай. Да вы, наверное, помните… Убийство купца Портретова. Там тоже так. Мерзавцы убили и вытащили труп через окно…

Чубиков подошел к окну, отдернул в сторону занавеску и осторожно пихнул окно. Окно отворилось.

– Отворяется, значит, не было заперто… Гм!.. Следы на подоконнике. Видите? Вот следы от колена… Кто-то лез оттуда… Нужно будет как следует осмотреть окно.

– На полу ничего особенного не заметно, – сказал Дюковский. – Ни пятен, ни царапин. Нашел одну только обгоревшую шведскую спичку. Вот она! Насколько я помню, Марк Иваныч не курил; в общежитии же он употреблял серные спички, отнюдь же не шведские. Эта спичка может служить уликой…

– Ах… замолчите, пожалуйста! – махнул рукой следователь. – Лезет со своей спичкой! Не терплю горячих голов! Чем спички искать, вы бы лучше постель осмотрели!

По осмотре постели Дюковский отрапортовал:

– Ни кровяных, ни каких-либо других пятен… Свежих разрывов также нет. На подушке следы зубов. Одеяло облито жидкостью, имеющею запах пива и вкус его же… Общий вид постели дает право думать, что на ней происходила борьба.

– Без вас знаю, что борьба! Вас не о борьбе спрашивают. Чем борьбу-то искать, вы бы лучше…

– Один сапог здесь, другого же нет налицо.

– Ну так что же?

– А то, что его задушили, когда он снимал сапоги. Не успел он снять другого сапога, как…

– Понес!.. И почем вы знаете, что его задушили?

– На подушке следы зубов. Сама подушка сильно помята и отброшена от кровати на два с половиной аршина.

– Толкует, пустомеля! Пойдемте-ка лучше в сад. Вы бы лучше в саду посмотрели, чем здесь рыться… Это я без вас сделаю.

Придя в сад, следствие прежде всего занялось осмотром травы. Трава под окном помята. Куст репейника, стоявший под окном у самой стены, оказался тоже помятым. Дюковскому удалось найти на нем несколько поломанных веточек и кусочек ваты. На верхних головках были найдены тонкие волоски темно-синей шерсти.

– Какого цвета был его последний костюм? – спросил Дюковский Псекова.

– Желтый, парусинковый.

– Отлично. Они, значит, были в синем.

Несколько головок репейника было срезано и старательно заворочено в бумагу. В это время приехали исправник Арцыбашев-Свистаковский и доктор Тютюев. Исправник поздоровался и тотчас же принялся удовлетворять свое любопытство; доктор же, высокий и в высшей степени тощий человек со впалыми глазами, длинным носом и острым подбородком, ни с кем не здороваясь и ни о чем не спрашивая, сел на пень, вздохнул и задумался. Осмотр окна снаружи не дал решительно ничего; осмотр же травы и ближайших к окну кустов дал следствию много полезных указаний. Дюковскому удалось, например, проследить на траве длинную темную полосу, состоявшую из пятен и тянувшуюся от окна на несколько сажен в глубь сада. Полоса заканчивалась под одним из сиреневых кустов большим темно-коричневым пятном. Под тем же кустом был найден сапог, который оказался парой сапога, найденного в спальне.

– Это давнишняя кровь! – сказал Дюковский, осматривая пятна.

Доктор при слове «кровь» поднялся и лениво, мельком взглянул на пятна.

– Да, кровь, – пробормотал он.

– Значит, не задушен, коли кровь! – сказал Чубиков, язвительно поглядев на Дюковского.

– В спальне его задушили, здесь же, боясь, чтобы он не ожил, его ударили чем-то острым. Пятно под кустом показывает, что он лежал там относительно долгое время, пока они искали способов, как и на чем вынести его из сада.

– Ну а сапог?

– Этот сапог еще более подтверждает мою мысль, что его убили, когда он снимал перед сном сапоги. Один сапог он снял, другой же, то есть этот, он успел снять только наполовину. Наполовину снятый сапог во время тряски и падения сам снялся…

– Сообразительность, посмотришь! – усмехнулся Чубиков. – Так и режет, так и режет! И когда вы отучитесь лезть со своими рассуждениями? Чем рассуждать, вы бы лучше взяли для анализа немного травы с кровью!

По осмотре и снятии плана местности следствие отправилось к управляющему писать протокол и завтракать. За завтраком разговорились.

– Часы, деньги и прочее… все цело, – начал разговор Чубиков. – Как дважды два четыре, убийство совершено не с корыстными целями.

– Совершено человеком интеллигентным, – вставил Дюковский.

– Из чего же вы это заключаете?

– К моим услугам шведская спичка, употребления которой еще не знают здешние крестьяне. Употребляют этакие спички только помещики, и то не все. Убивал, кстати сказать, не один, а минимум трое: двое держали, третий душил. Кляузов был силен, и убийцы должны были знать это.

– К чему могла послужить ему его сила, ежели он, положим, спал?

– Убийцы застали его за сниманием сапог. Снимал сапоги, значит, не спал.

– Нечего выдумывать! Ешьте лучше!

– А по моему понятию, ваше высокоблагородие, – сказал садовник Ефрем, ставя на стол самовар, – пакость эту самую сделал не кто другой, как Николашка.

– Весьма возможно, – сказал Псеков.

– А кто этот Николашка?

– Баринов камердинер, ваше высокоблагородие, – ответил Ефрем. – Кому другому, как не ему? Разбойник, ваше высокоблагородие! Пьяница и распутник такой, что и не приведи царица небесная! Барину он водку завсегда носил, барина он укладывал в постелю… Кому же, как не ему? А еще тоже, смею предположить вашему высокоблагородию, похвалялся раз, шельма, в кабаке, что барина убьет. Из-за Акульки все вышло, из-за бабы… Была у него солдатка такая… Барину она пондравилась, они ее к себе и приблизили, ну а он… известно, осерчал… На кухне пьяный валяется теперь. Плачет… врет, что барина жалко…

– А действительно, из-за Акульки можно осерчать, – сказал Псеков. – Она солдатка, баба, но… Недаром Марк Иваныч прозвал ее Наной. В ней есть что-то, напоминающее Нану… привлекательное…

– Видал… Знаю… – сказал следователь, сморкаясь в красный платок.

Дюковский покраснел и опустил глаза. Становой забарабанил пальцем по блюдечку. Исправник закашлялся и полез зачем-то в портфель. На одного только доктора, по-видимому, не произвело никакого впечатления напоминание об Акульке и Нане. Следователь приказал привести Николашку. Николашка, молодой долговязый малый с длинным, рябым носом и впалой грудью, в пиджаке с барского плеча, вошел в комнату Псекова и поклонился следователю в ноги. Лицо его было сонно и заплакано. Сам он был пьян и еле держался на ногах.

– Где барин? – спросил его Чубиков.

– Убили, ваше высокоблагородие.

Сказав это, Николашка замигал глазами и заплакал.

– Знаем, что убили. А где он теперь? Тело-то его где?

– Сказывают, в окно вытащили и в саду закопали.

– Гм!.. О результатах следствия уже известно на кухне… Скверно. Любезный, где ты был в ту ночь, когда убили барина? В субботу то есть?

Николашка поднял вверх голову, вытянул шею и задумался.

– Не могу знать, ваше высокоблагородие, – сказал он. – Был выпимши и не помню.

– Alibi?[15] – шепнул Дюковский, усмехаясь и потирая руки.

– Так-с. Ну а отчего это у барина под окном кровь?

Николашка задрал вверх голову и задумался.

– Скорей думай! – сказал исправник.

– Сичас. Кровь эта от пустяка, ваше высокоблагородие. Курицу я резал. Я ее резал очень просто, как обыкновенно, а она возьми да и вырвись из рук, возьми да побеги… От этого самого и кровь.

Ефрем показал, что действительно Николашка каждый вечер режет кур и в разных местах, но никто не видел, чтобы недорезанная курица бегала по саду, чего, впрочем, нельзя отрицать безусловно.

– Alibi, – усмехнулся Дюковский. – И какое дурацкое alibi!

– С Акулькой знавался?

– Был грех.

– А барин у тебя сманил ее?

– Никак нет. У меня Акульку отбили вот они-с, господин Псеков, Иван Михайлыч-с, а у Ивана Михайлыча отбил барин. Так дело было.

Псеков смутился и принялся чесать себе левый глаз.

Дюковский впился в него глазами, прочел смущение и вздрогнул. На управляющем увидел он синие панталоны, на которые ранее не обратил внимания. Панталоны напомнили ему о синих волосках, найденных на репейнике. Чубиков, в свою очередь, подозрительно взглянул на Псекова.

– Ступай! – сказал он Николашке. – А теперь позвольте вам задать один вопрос, господин Псеков. Вы, конечно, были в субботу под воскресенье здесь?

– Да, в десять часов я ужинал с Марком Иванычем.

– А потом?

Псеков смутился и встал из-за стола.

– Потом… потом… Право, не помню, – забормотал он. – Я много выпил тогда… Не помню, где и когда уснул… Чего вы на меня все так смотрите? Точно я убил!

– Где вы проснулись?

– Проснулся в людской кухне на печи… Все могут подтвердить. Как я попал на печь, не знаю…

– Вы не волнуйтесь… Акулину вы знали?

– Ничего нет тут особенного…

– От вас перешла она к Кляузову?

– Да… Ефрем, подай еще грибов! Хотите чаю, Евграф Кузьмич?

Наступило молчание тяжелое, жуткое, длившееся минут пять. Дюковский молчал и не отрывал своих колючих глаз от побледневшего лица Псекова. Молчание нарушил следователь.

– Нужно будет, – сказал он, – сходить в большой дом и поговорить там с сестрой покойного, Марьей Ивановной. Не даст ли она нам каких-либо указаний.

Чубиков и его помощник поблагодарили за завтрак и пошли в барский дом. Сестру Кляузова, Марью Ивановну, сорокапятилетнюю деву, застали они молящейся перед высоким фамильным киотом. Увидев в руках гостей портфели и фуражки с кокардами, она побледнела.

– Приношу, прежде всего, извинение за нарушение, так сказать, вашего молитвенного настроения, – начал, расшаркиваясь, галантный Чубиков. – Мы к вам с просьбой. Вы, конечно, уже слышали… Существует подозрение, что ваш братец, некоторым образом, убит. Божья воля, знаете ли… Смерти не миновать никому, ни царям, ни пахарям. Не можете ли вы помочь нам каким-либо указанием, разъяснением…

– Ах, не спрашивайте меня! – сказала Марья Ивановна, еще более бледнея и закрывая лицо руками. – Ничего я не могу вам сказать! Ничего! Умоляю вас! Я ничего… Что я могу? Ах, нет, нет… ни слова про брата! Умирать буду, не скажу!

Марья Ивановна заплакала и ушла в другую комнату. Следователи переглянулись, пожали плечами и ретировались.

– Чертова баба! – выругался Дюковский, выходя из большого дома. – По-видимому, что-то знает и скрывает. И у горничной что-то на лице написано… Постойте же, черти! Все разберем!

Вечером Чубиков и его помощник, освещаемые бледнолицей луной, возвращались к себе домой; они сидели в шарабане и подводили в своих головах итоги минувшего дня. Оба были утомлены и молчали. Чубиков вообще не любил говорить в дороге, болтун же Дюковский молчал в угоду старику. В конце пути, однако, помощник не вынес молчания и заговорил:

– Что Николашка причастен в этом деле, – сказал он, – non dubitandum est[16]. И по роже его видно, что он за штука… Alibi выдает его с руками и ногами. Нет также сомнения, что в этом деле не он инициатор. Он был только глупым, нанятым орудием. Согласны? Непоследнюю также роль играет в этом деле и скромный Псеков. Синие панталоны, смущение, лежание на печи от страха после убийства, alibi и Акулька.

– Мели, Емеля, твоя неделя. По-вашему, значит, тот и убийца, кто Акульку знал? Эх, вы, горячка! Соску бы вам сосать, а не дело разбирать! Вы тоже за Акулькой ухаживали, значит, и вы участник в этом деле?

– У вас тоже Акулька месяц в кухарках жила, но… я ничего не говорю. В ночь под то воскресенье я играл с вами в карты, видел вас, иначе бы я и к вам придрался. Дело, батенька, не в бабе. Дело в подленьком, гаденьком, скверненьком чувстве… Скромному молодому человеку не понравилось, видите ли, что не он верх взял. Самолюбие, видите ли… Мстить захотелось. Потом-с… Толстые губы его сильно говорят о чувственности. Помните, как он губами причмокивал, когда Акульку с Наной сравнивал? Что он, мерзавец, сгорает страстью – несомненно! Итак: оскорбленное самолюбие и неудовлетворенная страсть. Этого достаточно для того, чтобы совершить убийство. Двое в наших руках; но кто же третий? Николашка и Псеков держали. Кто же душил? Псеков робок, конфузлив, вообще трус. Николашки же не умеют душить подушкой; они действуют топором, обухом… Душил кто-то третий, но кто он?

Дюковский нахлобучил на глаза шляпу и задумался. Молчал он до тех пор, пока шарабан не подъехал к домику следователя.

– Эврика! – сказал он, входя в домик и снимая пальто. – Эврика, Николай Ермолаич! Не знаю только, как мне это раньше в голову не пришло. Знаете, кто третий?

– Отстаньте, пожалуйста! Вон ужин готов! Садитесь ужинать!

Следователь и Дюковский сели ужинать. Дюковский налил себе рюмку водки, поднялся, вытянулся и, сверкая глазами, сказал:

– Так знайте же, что третий, действовавший заодно с негодяем Псековым в душивший, – была женщина! Да-с! Я говорю о сестре убитого, Марье Ивановне!

Чубиков поперхнулся водкой и уставил глаза на Дюковского.

– Вы… не тово? Голова у вас… не тово? Не болит?

– Я здоров. Хорошо, пусть я с ума сошел, но чем вы объясните ее смущение при нашем появлении? Как вы объясните ее нежелание давать показания? Допустим, что это пустяки – хорошо! ладно! – так вспомните про их отношения! Она ненавидела своего брата! Она староверка, а он курил в ее комнатах, смеялся над ее молельной, убеждал ее в том, что он антихрист! Она староверка, он развратник, безбожник? Вот где гнездится ненависть! Говорят, что он успел убедить ее в том, что он аггел сатаны. При ней он занимался спиритизмом!

– Ну так что же?

– Вы не понимаете? Она, староверка, убила его из фанатизма! Мало того что она убила плевел, развратника, она освободила мир от антихриста – и в этом, мнит она, ее заслуга, ее религиозный подвиг! О, вы не знаете этих старых дев, староверок! Почитайте-ка Достоевского! А что пишут Лесков, Печерский!.. Она и она, хоть зарежьте! Она душила! О, ехидная баба! Разве не затем только стояла она у икон, когда мы вошли, чтобы отвести нам глаза? Дай, мол, стану и буду молиться, а они подумают, что я покойна, что я не ожидаю их! Это метод всех преступников-новичков. Голубчик, Николай Ермолаич! Родной мой! Отдайте мне это дело! Дайте мне лично довести его до конца! Милый мой! Я начал, я и до конца доведу!

Чубиков замотал головой и нахмурился.

– Мы и сами умеем трудные дела разбирать, – сказал он. – А ваше дело не лезть, куда не следует. Пишите себе под диктовку, когда вам диктуют, – все ваше дело!

Дюковский вспыхнул, хлопнул дверью и вышел.

– Умница, шельма! – пробормотал, глядя ему вслед, Чубиков. – Бо-ольшая умница! Горяч только некстати. Нужно будет ему на ярмарке портсигар в презент купить…

На другой день утром к следователю был приведен из Кляузовки молодой парень с большой головой и заячьей губой, который, назвавшись пастухом Данилкой, дал очень интересное показание.

– Был я выпимши, – сказал он. – До полночи у кумы просидел. Идучи домой, спьяна полез в реку купаться. Купаюсь я… глядь! Идут по плотине два человека и что-то черное несут. «Тю!» – крикнул я на них. Они испужались и что есть духу давай стрекача к макарьевским огородам. Побей меня Бог, коли то не барина волокли!

В тот же день перед вечером Псеков и Николашка были арестованы и отправлены под конвоем в уездный город. В городе они были посажены в тюремный замок.

Глава II

Прошло двенадцать дней.

Было утро. Следователь Николай Ермолаевич сидел у себя за зеленым столом и перелистывал «кляузовское» дело; Дюковский беспокойно, как волк в клетке, шагал из угла в угол.

– Вы убеждены в виновности Николашки и Псекова, – говорил он, нервно теребя свою молодую бородку. – Отчего же вы не хотите убедиться в виновности Марьи Ивановны? Вам мало улик, что ли?

– Я не говорю, что я не убежден. Я убежден, но не верится как-то… Улик настоящих нет, а все какая-то философия… Фанатизм, то да се…

– А вам непременно подавай топор, окровавленные простыни!.. Юристы! Так я же вам докажу! Вы перестанете у меня так халатно относиться к психической стороне дела! Быть вашей Марье Ивановне в Сибири! Я докажу! Мало вам философии, так у меня есть нечто вещественное… Оно покажет вам, как права моя философия! Дайте мне только поездить.

– О чем это вы?

– Про шведскую спичку-с… Забыли? А я не забыл! Я узнаю, кто зажигал ее в комнате убитого! Зажигал не Николашка, не Псеков, у которых при обыске спичек найдено не было, а третий, то есть Марья Ивановна. И я докажу!.. Дайте только поездить по уезду, поразузнать…

– Ну ладно, садитесь… Давайте допрос делать.

Дюковский сел за столик и уткнул свой длинный нос в бумаги.

– Ввести Николая Тетехова! – крикнул следователь.

Ввели Николашку. Николашка был бледен и худ, как щетка. Он дрожал.

– Тетехов! – начал Чубиков. – В 1879 году вы судились у судьи 1-го участка за кражу и были приговорены к тюремному заключению. В 1881 году вы вторично судились за кражу и вторично попали в тюрьму… Нам все известно…

На лице Николашки выразилось удивление. Всеведение следователя изумило его. Но скоро удивление сменилось выражением крайней скорби. Он зарыдал и попросил позволения пойти умыться и успокоиться. Его увели.

– Ввести Псекова! – приказал следователь.

Ввели Псекова. Молодой человек за последние дни сильно изменился в лице. Он похудел, побледнел и осунулся. В глазах читалась апатия.

– Садитесь, Псеков, – сказал Чубиков. – Надеюсь, что сегодняшний раз вы будете благоразумны и не станете лгать, как те разы. Во все те дни вы отрицали свое участие в убийстве Кляузова, несмотря на всю массу улик, говорящих против вас. Это неразумно. Сознание облегчает вину. Сегодня я беседую с вами в последний раз. Если сегодня не сознаетесь, то завтра будет уже поздно. Ну, рассказывайте нам…

– Ничего я не знаю… И улик ваших не знаю, – прошептал Псеков.

– Напрасно-c! Ну так позвольте же мне рассказать вам, как было дело. В субботу вечером вы сидели в спальне Кляузова и пили с ним водку и пиво. (Дюковский вонзил свой взгляд в лицо Псекова и не отрывал его в продолжение всего монолога.) Вам прислуживал Николай. В первом часу Марк Иваныч заявил вам о своем желании ложиться спать. В первом часу он всегда ложился. Когда он снимал сапоги и отдавал вам приказания по хозяйству, вы и Николай, по данному вами знаку, схватили опьяневшего хозяина и опрокинули его на постель. Один из вас сел ему на ноги, другой на голову. В это время из сеней вошла известная вам женщина в черном платье, которая ранее условилась с вами относительно своего участия в этом преступном деле. Она схватила подушку и стала душить его ею. Во время борьбы потухла свеча. Женщина вынула из кармана коробку со шведскими спичками и зажгла свечу. Не так ли? Я по лицу вашему вижу, что говорю правду. Но далее… Задушив его и убедившись, что он не дышит, вы и Николай вытащили его через окно и положили около репейника. Боясь, чтобы он не ожил, вы ударили его чем-то острым. Затем вы понесли и положили его на некоторое время под сиреневый куст. Отдохнув и подумав, вы понесли его… Перенесли через плетень… Потом пошли по дороге… Далее следует плотина. Около плотины испугал вас какой-то мужик. Но что с вами?

Псеков, бледный как полотно, поднялся и зашатался.

– Мне душно! – сказал он. – Хорошо… пусть… Только я выйду… пожалуйста.

Псекова вывели.

– Наконец-таки сознался! – сладко потянулся Чубиков. – Выдал себя! Как я его ловко, однако! Так и засыпал…

– И женщину в черном не отрицает! – засмеялся Дюковский. – Но, однако, меня ужасно мучает шведская спичка! Не могу долее терпеть! Прощайте! Еду.

Дюковский надел фуражку и уехал. Чубиков начал допрашивать Акульку. Акулька заявила, что она знать ничего не знает…

– Жила я только с вами, а больше ни с кем! – сказала она, играя своими маслеными глазками.

В шестом часу вечера воротился Дюковский. Он был взволнован, как никогда. Руки его дрожали до такой степени, что он был не в состоянии расстегнуть пальто. Щеки его горели. Видно было, что он воротился не без новости.

– Veni, vidi, vici[17], – сказал он, влетая в комнату Чубикова и падая в кресло. – Клянусь вам честью, я начинаю веровать в свою гениальность. Слушайте, черт вас возьми совсем! Слушайте и удивляйтесь, старина! Смешно и грустно! В ваших руках уже есть трое… не так ли? Я нашел четвертого или, вернее – четвертую, ибо и это есть женщина! И какая женщина! За одно прикосновение к ее плечам я отдал бы десять лет жизни! Но… слушайте… Поехал я в Кляузовку и давай вокруг нее описывать спираль. Посетил я на пути все лавочки, кабачки, погребки, спрашивая всюду шведские спички. Всюду мне говорили «нет». Колесил я до сей поры. Двадцать раз я терял надежду и столько же раз получал ее обратно. Валандался целый день и только час тому назад набрел я на искомое. За три версты отсюда. Подают мне пачку из десяти коробочек. Одной коробки нет как нет… Сейчас: «Кто купил эту коробку?» Такая-то… «Пондравилось ей… пшикают». Голубчик мой! Николай Ермолаич! Что может иногда сделать человек, изгнанный из семинарии и начитавшийся Габорио, так уму непостижимо! С сегодняшнего дня начинаю уважать себя!.. Уффф… Ну, едем!

– Куда это?

– К ней, к четвертой… Поспешить нужно, иначе… иначе я сгорю от нетерпения! Знаете, кто она? Не угадаете! Молоденькая жена нашего старца Евграфа Кузьмича, Ольга Петровна – вот кто! Она купила ту коробку спичек!

– Вы… ты… вы… с ума сошел?

– Очень понятно! Во-первых, она курит. Во-вторых, она по уши была влюблена в Кляузова. Он отверг ее любовь для какой-нибудь Акульки. Месть. Теперь только я вспоминаю, как однажды застал их в кухне за ширмой. Она клялась ему, а он курил и пускал ей дым в лицо. Но, однако, едемте… Скорее, а то уже темнеет… Поедемте!

– Я еще не сошел с ума настолько, чтобы из-за какого-нибудь мальчишки беспокоить ночью благородную, честную женщину!

– Благородная, честная… Тряпка вы после этого, а не следователь! Никогда не осмеливался бранить вас, а теперь вы меня вынуждаете! Тряпка! Халат! Ну, голубчик, Николай Ермолаич! Прошу вас!

Следователь махнул рукой и плюнул.

– Прошу вас! Прошу не для себя, а в интересах правосудия! Умоляю, наконец! Сделайте мне одолжение, хоть раз в жизни!

Дюковский стал на колени.

– Николай Ермолаич! Ну будьте так добры! Назовите меня подлецом, негодяем, если я заблуждаюсь относительно этой женщины! Дело ведь какое! Дело-то! Роман, а не дело! На всю Россию слава пойдет! Следователем по особо важным делам вас сделают! Поймите вы, неразумный старик!

Следователь нахмурился и нерешительно протянул руку к шляпе.

– Ну, черт с тобой! – оказал он. – Едем.

Было уже темно, когда шарабан следователя подкатил к крыльцу станового.

– Какие мы свиньи! – оказал Чубиков, берясь за звонок. – Беспокоим людей.

– Ничего, ничего… не робейте… Скажем, что у нас рессора лопнула.

Чубикова и Дюковского встретила на пороге высокая, полная женщина лет двадцати трех, с черными как смоль бровями и жирными, красными губами. Это была сама Ольга Петровна.

– Ах… очень приятно! – сказала она, улыбаясь во все лицо. – Как раз к ужину поспели. Моего Евграфа Кузьмича нет дома… У попа засиделся… Но мы и без него обойдемся… Садитесь! Вы это со следствия?..

– Да-с!.. У нас, знаете ли, рессора лопнула, – начал Чубиков, войдя в гостиную и усаживаясь в кресло.

– Вы сразу… ошеломите! – шепнул ему Дюковский. – Ошеломите!

– Рессора… Мм… да… Взяли и заехали.

– Ошеломите, вам говорят! Догадается, коли канителить будете!

– Ну так делай как сам знаешь, а меня избавь! – пробормотал Чубиков, вставая и отходя к окну. – Не могу! Ты заварил кашу, ты и разваривай!

– Да, рессора… – начал Дюковский, подходя к становихе и морща свой длинный нос. – Мы заехали не для того, чтобы… э-э-э… ужинать, и не к Евграфу Кузьмичу. Мы приехали затем, чтобы спросить вас, милостивая государыня, где находится Марк Иваныч, которого убили?

– Что? Какой Марк Иваныч? – залепетала становиха, и ее большое лицо вдруг, в один миг, залилось алой краской. – Я… не понимаю.

– Спрашиваю вас именем закона! Где Кляузов? Нам все известно!

– Через кого? – спросила тихо становиха, не вынося взгляда Дюковского.

– Извольте указать нам, где он?!

– А он вам нужен? Но откуда вы узнали? Кто вам рассказал?

– Нам все известно-с! Я требую именем закона!

Следователь, ободренный замешательством становихи, подошел к ней и сказал:

– Укажите нам, и мы уйдем. Иначе же мы…

– На что он вам? Его не убивали! Это неправду говорят, что его убили.

– К чему эти слова, сударыня? Мы вас просим указать! Вы дрожите, смущены… Да, он убит и, если хотите, убит вами! Сообщники выдали вас!

Становиха побледнела.

– Пойдемте, – оказала она тихо, ломая руки. – Он у меня в бане спрятан. Только, ради бога, не говорите мужу! Умоляю вас! Он не вынесет.

Становиха сняла со стены большой ключ и повела своих гостей через кухню и сени во двор. На дворе было темно. Накрапывал мелкий дождь. Становиха пошла вперед. Чубиков и Дюковский зашагали за ней по высокой траве, вдыхая в себя запахи дикой конопли и помоев, всхлипывавших под ногами. Двор был большой, в несколько тысяч сажен. Скоро кончились помои, и ноги почувствовали вспаханную землю. В темноте показались силуэты деревьев, а между деревьями – маленький домик с покривившеюся трубой.

– Это баня, – сказала становиха. – Но, умоляю вас, не говорите никому!

Подойдя к бане, Чубиков и Дюковский увидели на дверях огромнейший висячий замок.

– Приготовьте огарок и спички! – шепнул следователь своему помощнику.

Становиха отперла замок и впустила гостей в баню. Дюковский чиркнул спичкой и осветил предбанник. Среди предбанника стоял стол. На столе рядом с маленьким толстеньким самоваром стоял супник с остывшими щами и блюдо с остатками какого-то соуса.

– Дальше!

Вошли в следующую комнату, в баню. Там тоже стоял стол. На столе большое блюдо с окороком, бутыль с водкой, тарелки, ножи, вилки.

– Но где же… этот? Где убитый? – спросил следователь.

– Он на верхней полочке! – прошептала становиха, все еще бледная и дрожащая.

Дюковский взял в руки огарок и полез на верхнюю полку. Там он увидел длинное человеческое тело, лежавшее неподвижно на большой пуховой перине. Тело издавало легкий храп…

– Нас морочат, черт возьми! – закричал Дюковский. – Это не он! Здесь лежит какой-то живой болван. Эй, кто вы, черт вас возьми?

Тело со свистом потянуло в себя воздух и задвигалось. Дюковский толкнул его локтем. Оно подняло вверх руки, потянулось и приподняло голову.

– Кто это лезет? – спросил охрипший, тяжелый бас. – Тебе что нужно?

Дюковский поднес к лицу неизвестного огарок и вскрикнул. В багровом носе, в взъерошенных, нечесаных волосах, в черных как смоль усах, из которых один был ухарски закручен и с нахальством глядел вверх на потолок, он узнал корнета Кляузова.

– Вы… Марк… Иваныч?! Не может быть!

Следователь взглянул наверх и замер…

– Это я, да… А это вы, Дюковский! Какого дьявола вам здесь нужно? А там, внизу, что еще за рожа? Батюшки, следователь! Какими судьбами?

Кляузов сбежал вниз и обнял Чубикова. Ольга Петровна шмыгнула в дверь.

– Какими путями? Выпьем, черт возьми! Тра-та-ти-то-том… Выпьем! Кто вас привел сюда, однако? Откуда вы узнали, что я здесь? Впрочем, все равно! Выпьем!

Кляузов зажег лампу и налил три рюмки водки.

– То есть я тебя не понимаю, – сказал следователь, разводя руками. – Ты это или не ты?

– Будет тебе… Мораль читать хочешь? Не трудись! Юноша Дюковский, выпивай свою рюмку! Проведёмте ж, друзья-я, эту… Чего смотрите? Пейте!

– Все-таки я не могу понять, – сказал следователь, машинально выпивая водку. – Зачем ты здесь?

– Почему же мне не быть здесь, ежели здесь хорошо?

Кляузов выпил и закусил ветчиной.

– Живу у становихи, как видишь. В глуши, в дебрях, как домовой какой-нибудь. Пей! Жалко, брат, мне ее стало! Сжалился, ну и живу здесь, в заброшенной бане, отшельником… Питаюсь. На будущей неделе думаю убраться отсюда… Уж надоело…

– Непостижимо! – сказал Дюковский.

– Что же тут непостижимо?

– Непостижимо! Ради бога, как попал ваш сапог в сад?

– Какой сапог?

– Мы нашли один сапог в спальне, а другой в саду.

– А вам для чего это знать? Не ваше дело… Да пейте же, черт вас возьми. Разбудили, так пейте! Интересная история, братец, с этим сапогом. Я не хотел идти к Оле. Не в духе, знаешь, был, подшофе… Она приходит под окно и начинает ругаться… Знаешь, как бабы… вообще… Я, спьяна, возьми да и пусти в нее сапогом… Ха-ха… Не ругайся, мол. Она влезла в окно, зажгла лампу, да и давай меня мутузить пьяного. Вздула, приволокла сюда и заперла. Питаюсь теперь… Любовь, водка и закуска! Но куда вы? Чубиков, куда ты?

Следователь плюнул и вышел из бани. За ним, повесив голову, вышел Дюковский. Оба молча сели в шарабан и поехали. Никогда в другое время дорога не казалась им такою скучной и длинной, как в этот раз. Оба молчали. Чубиков всю дорогу дрожал от злости, Дюковский прятал свое лицо в воротник, точно боялся, чтобы темнота и моросивший дождь не прочли стыда на его лице.

Приехав домой, следователь застал у себя доктора Тютюева. Доктор сидел за столом и, глубоко вздыхая, перелистывал «Ниву».

– Дела-то какие на белом свете! – сказал он, встречая следователя грустной улыбкой.

Чубиков бросил под стол шляпу и затрясся.

– Скелет чертов! Не лезь ко мне! Тысячу раз говорил я тебе, чтобы ты не лез ко мне со своею политикой! Не до политики тут! А тебе, – обратился он к Дюковскому, потрясая кулаком, – а тебе… во веки веков не забуду!

– Но… шведская спичка ведь! Мог ли я знать!

– Подавись своей спичкой! Уйди и не раздражай, а то я из тебя черт знает что сделаю! Чтобы и ноги твоей здесь не было!

Дюковский вздрогнул, взял шляпу и вышел.

– Пойду запью! – решил он, выйдя за ворота, и побрел печально в трактир.

Становиха, придя из бани домой, нашла мужа в гостиной.

– Зачем следователь приезжал? – спросил муж.

– Приезжал сказать, что Кляузова нашли. Его вовсе не убивали. Напротив, он жив и здоров. Вообрази, нашли его у чужой жены!..

– Эх, Марк Иваныч, Марк Иваныч! – вздохнул становой, поднимая вверх глаза. – Говорил я тебе, что распутство не доводит до добра! Говорил я тебе – не слушался!

А. Чехонте

Не в духе

Рассказец

Становой пристав Семен Ильич Прачкин ходил по своей комнате из угла в угол и старался заглушить в себе неприятное чувство. Вчера он заезжал по делу к непременному члену, сел нечаянно играть в карты и проиграл восемь рублей. Сумма ничтожная, плевая, но бес жадности и корыстолюбия сидел в ушной раковине станового и упрекал его в расточительстве.

– Восемь рублей – экая важность! – заглушал в себе беса Прачкин. – Люди и больше проигрывают, да ничего. И к тому же деньги дело наживное… Съездил раз на фабрику или в трактир Рылова, вот тебе и все восемь, даже еще больше!

– «Зима… Крестьянин, торжествуя… – монотонно зубрил в соседней комнате сын станового, Ваня. – Крестьянин, торжествуя… обновляет путь…»

– Да и отыграться можно… Что это там «торжествуя»?

– «Крестьянин, торжествуя, обновляет путь… обновляет…»

– «Торжествуя»… – продолжал размышлять Прачкин. – Влепить бы ему десяток горячих, так не очень бы торжествовал, мерзавец этакий… Мужичонка, дрянь, а тоже, поди, торжествует, словно и в самом деле человек есть… Тля, и больше ничего! Чем торжествовать, лучше б подати исправно платил… Восемь рублей – тьфу! Не восемь тысяч! Экая важность!

– «Его лошадка, снег почуя… снег почуя, плетется рысью как-нибудь…»

– Еще бы она, подлая, вскачь понеслась! Рысак какой нашелся, скажи на милость! Кляча – кляча и есть… Нерассудительный мужик рад спьяну лошадь гнать, а потом, как угодит в прорубь или в овраг, тогда и возись с ним… Поскачи только мне, так я тебе такого скипидару пропишу, что лет пять не забудешь!.. И зачем это я с маленькой пошел? Пойди я с туза треф, не был бы я без двух…

– «Бразды пушистые взрывая, летит кибитка удалая… бразды пушистые взрывая…»

– «Взрывая… Бразды взрывая… бразды…» Скажет же этакую штуку! Позволяют же писать, прости господи! А все десятка, в сущности, наделала! Принесли же ее черти не вовремя!

– «Ямщик сидит на облучке, в тулупе, в красном кушаке… в тулупе, в красном кушаке…»

– Еще бы он, хам, барином оделся! Ямщик, пьяница! Рад небось мимо заставы прокатить, чтоб не платить за шоссе! В красном кушаке… Гм… Украл где-нибудь! Снять бы этот самый кушак с пуза, да: не пей! не воруй! не пей! не воруй, подлец! А ведь Клавдия Сергеевна передернула! Ей-богу… Дама, а передернула!

– «Вот бегает дворовый мальчик… дворовый мальчик, в салазки Жучку посадив… посадив…»

– Стало быть, налопался, коли бегает да балуется… А у родителей нет того в уме, чтоб мальчишку за дело усадить. Чем собаку-то возить, лучше бы дрова колол или Священное Писание читал… И собак тоже развели, паскудники… ни пройти ни проехать! Было бы мне после ужина не садиться… Поужинать бы, да и уехать… Нет, сел-таки! Не утерпел.

– «Шалун уж заморозил пальчик… заморозил пальчик…»

– Не отвалится палец, не околеешь… Не нежничай, мужицкое рыло… Счастье еще, что я заглянул в карты Андрея Филатыча!

– «Ему и больно и смешно, а мать грозит… а мать грозит ему в окно…»

– Грози, грози, дура… Лень на двор выйти да наказать шалаберника… Задрала бы ему шубенку, да чик-чик! чик-чик! Это лучше, чем пальцем грозить… Балуют детей, анафемы! Ну, выйдет из него пьяница… Кто это сочинил? – спросил громко Прачкин.

– Пушкин, папаша.

– Пушкин? Гм!.. Должно быть, чудак какой-нибудь… Пишут-пишут, а что пишут – и сами не понимают. Лишь бы написать. А еще тоже образованные, ученые… Тьфу!

– Папаша, мужик муку привез! – крикнул Ваня.

– Принять!

Но и мука не развеселила Прачкина. Чем более он утешал себя, тем чувствительнее становилась для него потеря… Когда Ваня кончил урок и умолк, он стал у окна и, тоскуя, вперил свой печальный взор в снежные сугробы… Но вид сугробов только растеребил его сердечную рану… Он напомнил ему о вчерашней поездке к непременному члену. Заиграла желчь, подкатало под душу… Потребность излить на чем-нибудь свое горе достигла степеней, не терпящих отлагательства… Он не вынес…

– Ваня! – крикнул он. – Иди, я тебя высеку за то, что ты вчера стекло разбил!

Леонид Андреев

Баргамот и Гараська

Было бы несправедливым сказать, что природа обидела Ивана Акиндиныча Бергамотова, в своей официальной части именовавшегося «городовой бляха № 20», а в неофициальной попросту Баргамотом. Обитатели одной из окраин губернского города О., в свою очередь, по отношению к месту жительства называвшиеся пушкарями (от названия Пушкарной улицы), а с духовной стороны характеризовавшиеся прозвищем «пушкари – проломленные головы», давая Ивану Акиндиновичу это имя, без сомнения, не имели в виду свойств, присущих столь нежному и деликатному плоду, как бергамот. По своей внешности Баргамот скорее напоминал мастодонта или вообще одно из тех милых, но погибших созданий, которые за недостатком помещения давно уже покинули землю, заполненную мозгляками-людишками. Высокий, толстый, сильный, громогласный Баргамот составлял на полицейском горизонте видную фигуру и давно, конечно, достиг бы известных степеней, если бы душа его, сдавленная толстыми стенами, давным-давно не погрузилась в богатырский сон. Внешние впечатления, проходя в душу Баргамота через его маленькие, заплывшие глазки, по дороге теряли всю свою остроту и силу и доходили до места назначения лишь в виде слабых отзвуков и отблесков. Человек с возвышенными требованиями назвал бы его куском мяса, околоточные надзиратели величали его дубиной, хотя и исполнительной, для пушкарей же – наиболее заинтересованных в этом вопросе лиц – он был степенным, серьезным и солидным человеком, достойным всяческого почета и уважения. То, что знал Баргамот, он знал твердо. Пусть это была одна инструкция для городовых, когда-то с напряжением всего громадного тела усвоенная им, но зато эта инструкция так глубоко засела в его неповоротливом мозгу, что вытравить ее оттуда нельзя было даже крепкой водкой. Не менее прочную позицию занимали в его душе немногие истины, добытые путем житейского опыта и безусловно господствовавшие над местностью. Чего не знал Баргамот, о том он молчал с такой несокрушимой солидностью, что людям знающим становилось как будто немного совестно за свое знание. А самое главное – Баргамот обладал непомерной силищей, сила же на Пушкарной улице была и prima и ultima ratio[18]. Населенная сапожниками, пенькотрепальщиками, кустарями-портными и иных свободных профессий представителями, обладая двумя кабаками, воскресеньями и понедельниками, все свои часы досуга Пушкарная посвящала гомерической драке, в которой принимали непосредственное участие жены, растрепанные, простоволосые, растаскивавшие мужей, и маленькие ребятишки, с восторгом взиравшие на отвагу тятек. Вся эта буйная волна пьяных пушкарей, как о каменный оплот, разбивалась о непоколебимого Баргамота, забиравшего методически в свои мощные длани пару наиболее отчаянных крикунов и самолично доставлявшего их «за клин». Крикуны покорно вручали свою судьбу в руки Баргамота, протестуя лишь для порядка. За это их Баргамот бил – с его точки зрения, не сильно, но вполне достаточно для того, чтобы человеку, менее закаленному, чем пушкарь, причинить увечье.

Таков был Баргамот в области международных отношений. В сфере внутренней политики он держался с неменьшим достоинством. Маленькая, покосившаяся хибарка, в которой обитал Баргамот с женой и двумя детишками и которая с трудом вмещала его грузное тело, трясясь от дряхлости и страха за свое существование, когда Баргамот ворочался, – могла быть спокойна если не за свои деревянные устои, то за устои семейного союза. Хозяйственный, рачительный, любивший в свободные дни копаться в огороде, Баргамот был строг. Путем того же физического воздействия он учил жену и детей, не столько сообразуясь с их действительными потребностями в науке, сколько с теми неясными на этот счет указаниями, которые существовали где-то в закоулке его большой головы. Это не мешало жене его Марье, еще моложавой и красивой женщине, с одной стороны, уважать мужа как человека степенного и непьющего, а с другой – вертеть им, при всей его грузности, с такой легкостью и силой, на которую только и способны слабые женщины. Часу в десятом теплого весеннего вечера Баргамот стоял на своем обычном посту, на углу Пушкарной и 3-й Посадской улиц. Настроение Баргамота было скверное. Завтра Светлое Христово воскресенье, сейчас люди пойдут в церковь, а ему стоять на дежурстве до трех часов ночи, только к разговинам домой попадешь. Потребности молиться Баргамот не ощущал, но праздничное, светлое настроение, разлитое по необычайно тихой и спокойной улице, коснулось и его. Ему не нравилось место, на котором он ежедневно спокойно стоял в течение десятка годов: хотелось тоже делать что-нибудь такое праздничное, что делают другие. В виде смутных ощущений поднималось в нем недовольство и нетерпение. Кроме того, он был голоден. Жена нынче совсем не дала ему обедать. Так, только тюри пришлось похлебать. Большой живот настоятельно требовал пищи, а разговляться-то когда еще!

– Тьфу! – плюнул Баргамот, сделав цигарку, и начал нехотя сосать ее. Дома у него были хорошие папиросы, презентованные местным лавочником, но и они откладывались до разговления. Вскоре потянулись в церковь и пушкари, чистые, благообразные, в пиджаках и жилетах поверх красных и синих шерстяных рубах, в длинных, с бесконечным количеством сборок, сапогах на высоких и острых каблучках. Завтра всему этому великолепию предстояло частью попасть за стойку кабаков, а частью быть разорванным в дружеской схватке за гармонию, но сегодня пушкари сияли. Каждый бережно нес узелок с пасхой и куличами. На Баргамота никто не обращал внимания, да и он с неособенной любовью посматривал на своих «крестников», смутно предчувствуя, сколько путешествий придется ему завтра совершить в участок. В сущности, ему было завидно, что они свободны и идут туда, где будет светло, шумно и радостно, а он торчит тут как неприкаянный. «Стой тут из-за вас, пьяниц!» – резюмировал он свои размышления и еще раз плюнул – сосало под ложечкой. Улица опустела. Отзвонили к обедне. Потом радостный, переливчатый трезвон, такой веселый после заунывных великопостных колоколов, разнес по миру благостную весть о Воскресении Христа. Баргамот снял шапку и перекрестился. Скоро и домой. Баргамот повеселел, представляя себе стол, накрытый чистой скатертью, куличи, яйца. Он, не торопясь, со всеми похристосуется. Разбудят и принесут Ванюшку, который первым делом потребует крашеного яичка, о котором целую неделю вел обстоятельные беседы с более опытной сестренкой. Вот-то разинет он рот, когда отец преподнесет ему не линючее, окрашенное фуксином яйцо, а настоящее мраморное, что самому ему презентовал все тот же обязательный лавочник! «Потешный мальчишка!» – ухмыльнулся Баргамот, чувствуя, как что-то вроде родительской нежности поднимается со дна его души. Но благодушие Баргамота было нарушено самым подлым образом. За углом послышались неровные шаги и сиплое бормотание. «Кого это несет нелегкая?» – подумал Баргамот, заглянув за угол, и всей душой оскорбился. Гараська! Сам с своей собственной пьяной особой – его только недоставало! Где он поспел до свету наклюкаться, составляло его тайну, но, что он наклюкался, было вне всякого сомнения. Его поведение, загадочное для всякого постороннего человека, для Баргамота, изучившего душу пушкаря вообще и подлую Гараськину натуру в частности, было вполне ясно. Влекомый непреодолимой силой, Гараська со средины улицы, по которой он имел обыкновение шествовать, был притиснут к забору. Упершись обеими руками и сосредоточенно-вопросительно вглядываясь в стену, Гараська покачивался, собирая силы для новой борьбы с неожиданными препятствиями. После непродолжительного напряженного размышления Гараська энергично отпихнулся от стены, допятился задом до средины улицы и, сделав решительный поворот, крупными шагами устремился в пространство, оказавшееся вовсе не таким бесконечным, как о нем говорят, и в действительности ограниченное массой фонарей, с первым же из которых Гараська вступил в самые тесные отношения, заключив его в дружеские и крепкие объятия.

– Фонарь. Тпру! – кратко констатировал Гараська совершившийся факт. Вопреки обыкновению, Гараська был настроен чрезвычайно добродушно. Вместо того чтобы осыпать столб заслуженными ругательствами, Гараська обратился к нему с кроткими упреками, носившими несколько фамильярный оттенок: – Стой, дурашка, куда ты?! – бормотал он, откачиваясь от столба и снова всей грудью припадая к нему и чуть не сплющивая носа об его холодную и сыроватую поверхность. – Вот, вот!.. – Гараська, уже наполовину скользнувший вдоль столба, успел удержаться и погрузился в задумчивость.

Баргамот с высоты своего роста, презрительно скосив губы, смотрел на Гараську. Никто ему так не досаждал на Пушкарной, как этот пьянчужка. Так посмотришь – в чем душа держится, а скандалист первый на всей окраине. Не человек, а язва. Пушкарь напьется, побуянит, переночует в участке – и все это выходит у него по-благородному, а Гараська все исподтишка, с язвительностью. И били-то его до полусмерти, и в части впроголодь держали, а все не могли отучить от ругани, самой обидной и злоязычной. Станет под окнами кого-нибудь из наиболее почтенных лиц на Пушкарной и начнет костить, без всякой причины, здорово живешь. Соберется толпа взрослых и ребят и с наслаждением слушает, как Гараська омрачает честь и доброе имя купца Пиншакова, находит крупные изъяны в его генеалогическом дереве, набрасывает тень на поведение всех его отдаленных родственников и выражает сильное сомнение в принадлежности к порядочному обществу его друзей и знакомых. Приказчики ловят Гараську и бьют – толпа хохочет, рекомендуя поддать жару. Самого Баргамота Гараська ругал так фантастически реально, что тот, не понимая даже всей соли Гараськиных острот, чувствовал, что он обижен более, чем если бы его выпороли. Чем промышлял Гараська, оставалось для пушкарей одной из тайн, которыми было облечено все его существование. Трезвым его не видел никто, даже та нянька, которая в детстве ушибает ребят, после чего от них слышится спиртной запах, – от Гараськи и до ушиба несло сивухой. Жил, то есть кочевал, Гараська по огородам, по берегу, под кусточками. Зимой куда-то исчезал, с первым дыханием весны появлялся. Что его привлекало на Пушкарную, где его не бил только ленивый, – было опять-таки тайной бездонной Гараськиной души, но выжить его ничем не могли. Предполагали, и не без основания, что Гараська поворовывает, но поймать его не могли и били лишь на основании косвенных улик. На этот раз Гараське пришлось, видимо, преодолеть нелегкий путь. Отребья, делавшие вид, что они серьезно прикрывают его тощее тело, были все в грязи, еще не успевшей засохнуть. Физиономия Гараськи, с большим отвислым красным носом, бесспорно служившим одной из причин его неустойчивости, покрытая жиденькой и неравномерно распределенной растительностью, хранила на себе вещественные знаки вещественных отношений к алкоголю и кулаку ближнего. На щеке у самого глаза виднелась царапина, видимо, недавнего происхождения. Гараське удалось наконец расстаться со столбом, когда он заметил величественно-безмолвную фигуру Баргамота. Гараська обрадовался.

– Наше вам, Баргамоту Баргамотычу!.. Как ваше драгоценное здоровье? – галантно сделал он ручкой, но, пошатнувшись, на всякий случай уперся спиной в столб.

– Куда идешь? – мрачно прогудел Баргамот.

– Наша дорога прямая…

– Воровать? А в часть хочешь? Сейчас, подлеца, отправлю.

– Не можете. Нынче нам полиция… тьфу!

Гараська хотел сделать жест, выражающий удальство, но благоразумно удержался, плюнул и пошаркал на одном месте ногой, делая вид, что растирает плевок.

– А вот в участке поговоришь! Марш! – Мощная длань Баргамота устремилась к засаленному вороту Гараськи, настолько засаленному и рваному, что Баргамот был, очевидно, уже не первым руководителем Гараськи на тернистом пути добродетели. Встряхнув слегка пьяницу и придав его телу надлежащее направление и некоторую устойчивость, Баргамот потащил его к вышеуказанной им цели, совершенно уподобляясь могучему буксиру, влекущему за собою легонькую шхуну, потерпевшую аварию у самого входа в гавань. Он чувствовал себя глубоко обиженным: вместо заслуженного отдыха тащись с этим пьянчужкой в участок. Эх! У Баргамота чесались руки, но сознание того, что в такой великий день как будто неудобно пускать их в ход, сдерживало его. Гараська шагал бодро, совмещая удивительным образом самоуверенность и даже дерзость с кротостью. У него, очевидно, была своя мысль, к которой он и начал подходить сократовским методом!

– А скажи, господин городовой, какой нынче у нас день?

– Уж молчал бы! – презрительно ответил Баргамот. – До свету нализался.

– А в Михайле-архангеле звонили?

– Звонили. Тебе-то что?

– Христос, значит, воскрес?

– Ну воскрес.

– Так позвольте… – Гараська, ведший этот разговор вполоборота к Баргамоту, решительно повернулся к нему лицом. Баргамот, заинтригованный странными вопросами Гараськи, машинально выпустил из руки засаленный ворот; Гараська, утратив точку опоры, пошатнулся и упал, не успев показать Баргамоту предмета, только что вынутого им из кармана. Приподнявшись одним туловищем, опираясь на руки, Гараська посмотрел вниз – потом упал лицом на землю и завыл, как бабы воют по покойнике. Гараська воет! Баргамот изумился. Новую шутку, должно быть, выдумал, решил он, но все же заинтересовался, что будет дальше. Дальше Гараська продолжал выть без слов, по-собачьи.

– Что ты, очумел, что ли? – ткнул его ногой Баргамот.

Воет. Баргамот в раздумье.

– Да чего тебя расхватывает?

– Яи-ч-ко…

– Ну?

Гараська, продолжая выть, но уже потише, сел и поднял одну руку кверху. Рука была покрыта какой-то склизью, к которой пристали кусочки крашеной яичной скорлупы. Баргамот, продолжая недоумевать, начинает чувствовать, что случилось что-то нехорошее.

– Я… по-благородному… похристосоваться… яичко, а ты… – бессвязно бурлил Гараська, но Баргамот понял. Вот к чему, стало быть, вел Гараська: похристосоваться хотел, по христианскому обычаю, яичком, а он, Баргамот, его в участок пожелал отправить. Может, откуда он это яичко нес, а теперь вон разбил его. И плачет. Баргамоту представилось, что мраморное яичко, которое он бережет для Ванюшки, разбилось, и как плакал бы Ванюшка, и как бы ему, Баргамоту, было жаль.

– Экая оказия, – мотал головой Баргамот, глядя на валявшегося пьянчужку и чувствуя, что жалок ему этот человек, как брат родной, кровно своим же братом обиженный.

– Похристосоваться хотел… Тоже душа живая, – бормотал городовой, стараясь со всею неуклюжестью отдать себе ясный отчет в положении дел и в том сложном чувстве стыда и жалости, которое все более угнетало его. – А я, тово… в участок! Ишь ты!

Тяжело крякнув и стукнув своей «селедкой» по камню, Баргамот присел на корточки около Гараськи.

– Ну… – смущенно гудел он. – Может, оно не разбилось?

– Да, не разбилось, ты и морду-то всю готов разбить. Ирод!

– А ты чего же?

– Чего? – передразнил Гараська. – К нему по-благородному, а он в… в участок. Может, яичко-то у меня последнее? Идол!

Баргамот пыхтел. Его нисколько не оскорбляли ругательства Гараськи; всем своим нескладным нутром он ощущал не то жалость, не то совесть. Где-то, в самых отдаленных недрах его дюжего тела, что-то назойливо сверлило и мучило.

– Да разве вас можно не бить? – спросил Баргамот не то себя, не то Гараську.

– Да ты, чучело огородное, пойми… – Гараська, видимо, входил в обычную колею. В его несколько проясневшем мозгу вырисовывалась целая перспектива самых соблазнительных ругательств и обидных прозвищ, когда сосредоточенно сопевший Баргамот голосом, не оставлявшим ни малейшего сомнения в твердости принятого им решения, заявил:

– Пойдем ко мне разговляться.

– Так я к тебе, пузастому черту, и пошел!

– Пойдем, говорю!

Изумлению Гараськи не было границ. Совершенно пассивно позволив себя поднять, он шел, ведомый под руку Баргамотом, шел – и куда же? – не в участок, а в дом к самому Баргамоту, чтобы там еще… разговляться! В голове Гараськи блеснула соблазнительная мысль – навострить от Баргамота лыжи, но, хоть голова его и прояснела от необычности положения, зато лыжи находились в самом дурном состоянии, как бы поклявшись вечно цепляться друг за друга и не давать друг другу ходу. Да и Баргамот был так чуден, что Гараське, собственно говоря, и не хотелось уходить. С трудом ворочая языком, приискивая слова и путаясь, Баргамот то излагал ему инструкцию для городовых, то снова возвращался к основному вопросу о битье и участке, разрешая его в смысле положительном, но в то же время и отрицательном.

– Верно говорите, Иван Акиндиныч, нельзя нас не бить, – поддерживал Гараська, чувствуя даже какую-то неловкость: уж больно чуден Баргамот!

– Да нет, не то я говорю… – мямлил Баргамот, еще менее, очевидно, чем Гараська, понимавший, что городит его суконный язык… Пришли наконец домой – и Гараська уже перестал изумляться. Марья сперва вытаращила глаза при виде необычайной пары, – но по растерянному лицу мужа догадалась, что противоречить не нужно, а по своему женскому мягкосердечию живо смекнула, что надо делать.

Вот ошалевший и притихший Гараська сидит за убранным столом. Ему так совестно, что хоть сквозь землю провалиться. Совестно своих отребий, совестно своих грязных рук, совестно всего себя, оборванного, пьяного, скверного. Обжигаясь, ест он дьявольски горячие, заплывшие жиром щи, проливает на скатерть и, хотя хозяйка деликатно делает вид, что не замечает этого, конфузится и еще больше проливает. Так невыносимо дрожат эти заскорузлые пальцы с большими грязными ногтями, которые впервые заметил у себя Гараська.

– Иван Акиндиныч, а что же ты Ванятке-то… сюрпризец? – спрашивает Марья.

– Не надо, потом… – отвечает торопливо Баргамот. Он тоже обжигается щами, дует на ложку и солидно обтирает усы, – но сквозь эту солидность сквозит то же изумление, что и у Гараськи.

– Кушайте, кушайте, – потчует Марья. – Гарасим… как звать вас по батюшке?

– Андреич.

– Кушайте, Гарасим Андреич.

Гараська старается проглотить, давится и, бросив ложку, падает головой на стол прямо на сальное пятно, только что им произведенное. Из груди его вырывается снова тот жалобный и грубый вой, который так смутил Баргамота. Детишки, уже переставшие было обращать внимание на гостя, бросают свои ложки и дискантом присоединяются к его тенору. Баргамот с растерянною и жалкою миной смотрит на жену.

– Ну чего вы, Гарасим Андреич! Перестаньте, – успокаивает та беспокойного гостя.

– По отчеству… Как родился, никто по отчеству… не называл…

Утро. У открытого окошка сидят за столом Баргамот и Герасим Андреич и кушают спрохвала чай. Желтый, помятый самовар, как бы пытающийся своим блеском затмить блеск горячего апрельского солнышка, отражает в себе тощего субъекта в кубовых чистых шароварах, подтянутых чуть ли не под мышки, и ситцевой в розовых крапинках рубахе, свободно и без малейшего риска могущего вместить в себе три таких субъекта. Разговор идет степенный. Баргамот, пережевывая слова, излагает свой взгляд на ремесло огородника, являясь, видимо, одним из его приверженцев. Вот пройдет неделька, и за копание гряд нужно будет приняться. А спать пока что Герасим Андреич может и в чуланчике. Время к лету идет.

– Еще чашечку выкушайте, Герасим Андреич!

– Благодарствуйте, Иван Акиндиныч. Кажется, уже достаточно.

– Кушайте, кушайте, мы еще самоварчик подогреем…

Павел Крушеван

Ужасное преступление

Страшный рассказ

Посвящается «уголовным дамочкам» и любителям сильных ощущений

Пробило одиннадцать, когда городовой Гапанюк, задыхаясь от волнения, вошел в квартиру околоточного надзирателя Потихотько и, выровнявшись у дверей, доложил взволнованно:

– А у нас, вашбродь, сяводнячи неблагополучно.

Курносое лицо белоруса было испуганно, маленькие глаза точно хотели выскочить из глубоких ямок, и безволосое молодое лицо судорожно передергивалось.

– Передрались, что ли?

Околоточный Потихонько, бросив перо, которым только что писал рапорт о благополучном состоянии вверенного ему околотка, подошел к городовому.

Гапанюк был еще свежий полисмен, из запасных унтер-офицеров, но ревностный, усердный и весь проникнутый жаждой отличиться перед начальством.

– Похуже того будет, – сказал он тихо, каким-то роковым тоном.

Околоточный Потихонько, молодой и нервный, несмотря на солидность и округленность форм, тоже взволновался, поняв, что произошло действительно нечто выходящее из ряда обыденной полицейско-участковой протокольной литературы.

– Ну, живо, рассказывай, что там? Убился кто-нибудь, что ли?

– Похуже того, вашбродь…

– Ну…

Гапанюк стал рассказывать поспешно, вполголоса, все с тем же волнением в речи и с испугом на лице изредка приподымая правую руку и бессознательно, по привычке, порываясь сделать под козырек…

Около десяти часов вечера он находился на своем посту в одном из глухих переулков Вильны, когда к стоящему над обрывистым берегов Вилейки деревянному домику-особняку подъехали парные сани. С них соскочил человек и торопливо вошел в дом. На санях был какой-то длинный ящик, по форме очень похожий на гроб. Минуту спустя из дома вышли трое людей: тот, который приехал на санях, и еще два других. Они приблизились к ящику, молча подняли его и молча унесли в дом. Ящик, видно, был очень тяжел, так как они кряхтели, надсаживаясь у него. Прошла еще минута. Тот, который приехал, снова вышел. Его провожал один из тех, что носил с ним ящик, и говорил что-то непонятное, не то по-еврейски, не то по-немецки. Первый был маленького роста, второй – высокий, кажется – с бородой. В темноте еле можно было разглядеть их фигуры. Первый сел в сани и сказал «гут», второй скрылся в доме. Сани сдвинулись, помчались и исчезли так же таинственно, как и появились.

Все это поразило и заинтриговало бдительного Гапанюка, и он никак не мог отделаться от мысли, что здесь происходит что-то необыкновенное, тем более что в декабре и январе домик этот пустовал; прежние квартиранты съехали еще в половине декабря. Желая сейчас же узнать, кто поселился здесь, он повернул за угол, выбрался на улицу и вошел в небольшой трактир; дом принадлежал еврею-трактирщику. Его не оказалось. За стойкой сидела его жена. На вопрос Гапанюка, кто их новые жильцы, она ничего путного не могла ответить. Мало того, ему даже показалось, будто она как-то странно заминалась и тревожилась. Все, что он мог понять из ее объяснения, сводилось к следующему: дня три тому назад к ее мужу пришли «какие-то двое», долго торговались, но в конце концов таки наняли на месяц эту квартиру; деньги заплатили вперед; кто они, ей неизвестно, так как муж не сказал, и они, кажется, до сих пор еще не успели предъявить свои документы; сколько их – она тоже не знает: сначала видала двух, а потом и других двух; должно быть, немцы… Такие сбивчивые ответы и вместе такое упущение относительно правил записи квартирантов до того рассердили Гапанюка, что он, строго взглянув на шинкарку, заметил ей сердито: «Правило знаешь? Бо у нас за ето штрахуют, не иначе». И, когда шинкарка, пытаясь смягчить его гнев, протянула ему рюмку с водкой и румяненькую сморгонскую «абаранку», он даже не взглянул, а плюнул в сторону, сказал: «Эт, адвяжитца, горш вашой гарелки мне гэти безпарадки», – и ушел, хлопнув дверью.

Едва он вернулся к своему посту, как к таинственному домику снова подъехали те же сани. Но на этот раз на них вместо одного было два ящика, таких же продолговатых, как и первый, и так же похожих на гробы. Из саней опять выскочил тот, что и раньше приезжал, и торопливо, как и тогда, вошел в дом. Через несколько секунд из дома вышли те же два человека и так же осторожно понесли ящики. Но теперь они говорили то по-немецки, то по-русски, то по-польски, обмениваясь отрывочными словами. Едва второй ящик и люди, несшие его, скрылись в доме, как сани быстро отъехали.

Теперь Гапанюк ни минуты не сомневался, что здесь творится что-то неладное. Сначала он решил было подождать смены и тогда, передав товарищу о своем открытии, вместе попытаться разгадать эту тайну. Но, заметив полосу света, прорывавшуюся в одном из окон сквозь ставни, он подошел, осторожно ступая по хрустевшему под ногами снегу. Вокруг было тихо. Только снизу, из оврага, по которому бежала черная Вилейка, доносился шум и плеск воды.

Гапанюк приник к ставням и заглянул в щелку. Стекло было покрыто инеем; послышалось, как в квартире возятся, что-то переносят; донеслись голоса нескольких людей и глухой стон. Гапанюк подошел к другому окну, выходившему на реку. Теперь он заметил, что ставни заперты снаружи. Нащупав крючок, он осторожно снял его с петли, чуть приотворил ставень и заглянул. То, что он увидал, заставило его оледенеть от ужаса. На полу было два открытых ящика. У третьего, тоже раскупоренного, возились те люди. Их было трое. Они вынули из ящика труп и положили его на стоявший посредине комнаты стол. Лицо у трупа было синеватое, и страшные глаза мертвеца раскрыты. Гапанюк заглянул в глубь комнаты и ужаснулся еще больше. У стены стоял другой стол и сколоченный из досок топчан. На топчане было еще три трупа, а на столе – человеческое туловище без ног и рук, вскрытое, с обнаженными внутренностями; из-за этого туловища выглядывали четыре мертвых головы. Гапанюк оцепенел. Его заставил очнуться стук дверей, раздавшийся на крыльце. Он оглянулся. Кто-то вышел и стал, должно быть прислушиваясь…

– Да ты что это? Во сне все это видал, шутишь, что ли, или с ума спятил? – перебил нетерпеливо его рассказ околоточный надзиратель.

– Вот штоб мне з этаго места ня встать, – поклялся Гапанюк все тем же взволнованным голосом и с испугом во взгляде.

– Что же тот, который вышел, не заметил тебя?

– Кажись, что заметил. Бо я схапица не вспел, как ен зирк – дый зноу у сенцы.

– Надо было спрятаться. Того гляди – еще спугнул их.

– Так што я, увидавши это, завсем в безумление заставался на пратуваре.

– Смена уже была?

– Никак нет. Я ужо не дождавшись прибег.

– Да что это? Ты не рехнулся ли, брат? – высказал снова свое сомнение околоточный.

Гапанюк, видимо, даже обиделся.

– Звольте сами посмотреть.

Околоточный Потихонько задумался, потом сказал:

– Не понимаю, что бы это могло быть… Пять трупов, четыре мертвых головы…

– Не иначе, муси быц, как жиды гамана гатуюць, – заметил нерешительно Гапанюк.

– Тоже выдумал!..

Околоточный еще мгновение поколебался, соображая что-то, потом решительно надел шашку, снял со стены револьвер и взял фуражку. В соседней комнате слышались голоса. Там были гости. Он приотворил двери и позвал жену:

– Милочка, на минутку…

Она вышла и по его взволнованному лицу догадалась, что случилось что-нибудь ужасное.

– Пожар?

– Хуже того! Я сейчас вернусь, а если нет, дам знать.

Жена продолжала допрашивать его.

– Ничего никому не говори, потом скажу… какое-то ужасное преступление…

И он решительно вышел, бормоча:

– Черт знает что такое! В моем околотке! И не записаны даже! Еще влетит. Чего доброго – и службу потеряешь.

На улице он остановился в раздумье, спрашивая себя, сейчас ли дать знать следователю или после, и наконец стремительно пошел вперед.

Гапанюк шагал за ним, продолжая передавать полушепотом некоторые подробности. На углу околоточный достал свисток. Раздался тревожный, призывающий свист. Мгновение спустя откуда-то из мглы, точно эхо, долетел ответный свисток. Послышалось, как под грузными шагами скрипит снег; из мрака выступила дюжая фигура постового городового.

– Опалович, ты? – окликнул вполголоса околоточный.

– Так точно, – пробасил городовой.

– За мной.

И все пошли дальше, осторожной и торопливой походкой. Околоточный снова засвистал; опять послышалась ответная дробь свистка. Появился еще один городовой.

– Плотницкий? – спросил околоточный.

– Так точно.

– За мной.

Они завернули в глухой переулок. Из мглы выступили темные стены деревянного дома, стоявшего над обрывом. Он выглядел и мрачно, и зловеще.

Вокруг царила какая-то угрюмая тишина. Только внизу, в овраге, продолжала шуметь Вилейка, таинственно шепча о чем-то.

– Стой, – скомандовал околоточный вполголоса. Все остановились и прислушались. Околоточный велел одному из городовых войти во двор и стать у черного входа, другого поставил у крыльца.

– Смотри, ребята, никого не выпускать. А ты, Гапанюк, со мной… В которое окно ты смотрел? Покажи…

Гапанюк, осторожно ступая на цыпочках, повел околоточного к углу дома. Оба приблизились к окну. Гапанюк приотворил ставень. Околоточный заглянул и невольно вскрикнул от ужаса.

Несколько мгновений ему казалось, что он – в мучительном кошмаре, до того невероятным и ужасным было то, что он увидал. Все, что рассказал Гапанюк, оказалось правдой. Даже больше того: картина, которую околоточный увидал теперь, была много страшней описанной Гапанюком. Прежде всего ему бросилась в глаза голая человеческая рука, отрезанная от туловища и привешенная к потолку у самого окна. На столе, посредине комнаты, не было уже трупа, о котором говорил Гапанюк, а лежат какой-то умирающий человек во фраке и черных брюках. Рубаха на груди его была разорвана, грудь обнажена; на ней ниже левого соска зияла рана с запекшейся кровью. Грудь умирающего медленно и тяжело вздымалась; изредка он раскрывал глаза и обводил умоляющим взглядом, в агонии, трех людей, трех извергов, стоявших подле него и равнодушно глядевших на его муку. Наконец, двое из них отошли – и тогда околоточный увидал топчан и стол, стоявший у стены, как раз против окна. Увидал – и опять невольно ахнул. На топчане действительно лежало три уже окоченевших трупа, на столе было туловище со вскрытой и отвороченной брюшной полостью и обнаженными внутренностями. А рядом, у стены, выглядывали четыре мертвых головы, одна – совсем лысая, другая – белая как лунь, третья – с рыжей шевелюрой, четвертая – с черными волосами; три были обращены лицом к стене, первая, лысая – к окну; глаза ее, большие глаза, были раскрыты и точно застыли с выражением предсмертного ужаса. На полу, на ящиках, лежали еще два трупа; но они были прикрыты простыней, на которой вырисовывались неясные формы человеческого тела, скованного неподвижностью смерти. Желтая, точно окаменевшая нога одного из этих трупов выступала из-под края простыни. Двое из злодеев подошли к топчану, развернули простыню и тоже прикрыли ею трупы. Третий продолжал возиться у умирающего, который иногда открывал глаза и озирался взглядом, полным страдания, предсмертного страха и тоски.

– Господи помилуй, что ж это такое? – пробормотал околоточный, оцепенев от ужаса, который еще возрос при мысли, что это страшное, невероятное преступление произошло в его околотке, что оно могло случиться здесь, почти в центре Вильны, почти рядом с его квартирой… Воображение нарисовало ему все последствия этого ужасного случая – и он понял, что для него, несмотря на то что он является открывателем преступления, все погибло.

Прошло несколько мгновений. Умирающий, продолжая тяжело дышать, раскрыл снова помутневшие глаза и оглянулся с мольбой. Откуда-то явственно долетел человеческий стон.

Околоточный вдруг с решимостью отскочил от окна и направился к парадному крыльцу, сказав дрожащим голосом:

– Гапанюк, за мной. Опалович, за мной.

Сени не были заперты. Они вошли. Опалович зажег спичку. Околоточный подошел к дверям, соединявшим сени с комнатой, в которой находились трупы и злодеи, и осторожно нажал ручку. Двери были заперты. В комнате настала глубокая тишина. Очевидно, находившиеся в ней люди услыхали шум и прислушивались. Тогда околоточный со всей силы ударил несколько раз кулаком в двери и крикнул не своим голосом, повелительным и полным грозной решимости:

– Именем закона – отворите.

На мгновение снова воцарилась мертвая тишина, потом послышалось падение какой-то вещи и тревожный говор.

Околоточный опять постучал и крикнул:

– Именем закона – отворите, или мы сейчас же выломаем двери.

Снова донесся тревожный говор, кто-то подошел к дверям и спросил дрожащим голосом:

– Кто там?

– Полиция. Именем закона – отворите немедленно, или мы вышибем двери.

Из комнаты явственно донесся тревожный разговор, в котором слышалось колебание и понукание. Раздалось визжание ключа в замке. Кто-то приотворил осторожно двери, придерживая за ручку. Околоточный рванул их и вскочил в комнату, крикнув:

– За мной, ребята.

Стоявший у дверей с испугом попятился в сторону. Двое других, бородатый брюнет с довольно свирепым лицом и молодой блондин, стояли точно вкопанные, с бледными лицами, на которых была написана тревога.

Околоточный, за которым вошли городовые, остановился в позе, полной вызова и напряженной энергии. Лицо его побелело, точно полотно.

– Ни с места, – произнес он металлическим и повелительным голосом; но приказание это было совершенно напрасно, так как находившиеся в комнате люди и без того, казалось, онемели от испуга. Он окинул беглым взглядом ужасную комнату. На столе все лежал умирающий и озирался помутневшими, уже тусклыми глазами, тяжело дыша.

Околоточный несколько мгновений продолжал смотреть то на несчастного, то на висевшую у окна человеческую руку, то на стол со вскрытым туловищем, потом вдруг подошел порывисто к ящикам, на которых лежали трупы, и сдернул простыню.

То, что он увидал теперь, заставило его отступить от неожиданности. На одном ящике лежала молодая женщина в короткой красной атласной юбочке и с обнаженной грудью. Она улыбалась ему очаровательной улыбкой. Рядом, на другом ящике, была другая женщина с обнаженным туловищем. Ноги ее были прикрыты шелковым покрывалом.

Выражение ужаса сменилось на лице околоточного смущением, потом улыбкой. Он круто повернулся к Гапанюку и, покачав головой, сказал, сдерживая смех:

– Ах ты, олух, олух! Так ведь это ж восковые фигуры из музея…

В комнате раздался смех. Очевидно, находившиеся в ней «злодеи» угадали теперь причину появления полиции. Один из них, блондин, говоривший ломаным русским языком, выступил вперед и, улыбаясь, стал объяснять не без иронии во взгляде: это вот – «баядерка», это – Мелузина, морская нимфа, или «человек-рыба», это туловище – фигура из анатомического отделения, эта лысая голова – наш уважаемый железный канцлер «гер фон Бисмарк», далее «тайный советник, знаменитый доктор Роберт Кох», изобретатель не менее знаменитого кохина, здесь бюсты индейского вождя и «барона Морица Гирша», известного еврейского филантропа, а на столе фигура, «изображающая умирающего президента Французской республики Карно»… Что касается его самого, то он «главный механик» музея, разъезжающий по отделениям, починяющий механизмы и обновляющий фигуры, так как они иногда портятся во время перевозки. В музее производить починку неудобно, потому что там холодно. До десяти часов вечера бывает публика – и потому приходится работать только ночью. Некоторые фигуры линяют, их надо подкрашивать, чтобы придать «больше жизни», но в музее краска не скоро высохла бы. У Карно «испортилась машина», и он сейчас только исправил ее и завел.

Околоточный машинально шел за «механиком», смущенно улыбаясь, потом опять повернулся к Гапанюку, смерил его насмешливым взглядом и сказал:

– Ну? Видишь… олух? «В безумлении стоял на пратуваре. Не иначе как жиды гамана гатуюць!»

Гапанюк, точно окаменев, оставался неподвижно у дверей. Курносое лицо его пылало от смущения. Он учащенно мигал серыми глазками, продолжая озираться с «безумлением»…

Nemo

Кукла Авдоньки

Рождественский рассказ

Наталья, молодая, миловидная женщина, поспешно накрывала на стол. Скоро будет бить пять часов, надо успеть поужинать до 6, когда муж ее, городовой Михаил Новиков, должен становиться на свое дежурство. Запоздала она сегодня немножко отчасти потому, что и работы было немало в такой день, как сочельник: убрать комнату и кухню, помыть везде полы, столы, сварить обед на сегодня и завтра, чтобы в великий праздник хоть посидеть, отдохнуть, в церковь сходить; выкупать 6-летнюю Авдоньку, которая сидела в кухне на лавке и тихонько скулила, потому что с утра ничего не ели, дожидаясь рождественской звездочки. Отчасти и не хотела будить мужа раньше, жалея его; только в 2 часа пришел он домой, усталый, измученный и после дежурства и бегая с повестками, а в 6 часов надо идти на пост, пусть бы поспал и еще, и проспал даже. Но Егорыч ее был строгий, любил поворчать, если что было не по нем, ругнуть, да и служака был исправный, и едва дешевые часы с кукушкой прохрипели пять раз, как Наталья вошла за перегородку у печки, где спал ее муж, и тихонько взяла его за плечо.

– Егорыч, пять пробило, вставай, ужинать будем, все уж у меня на столе.

Только пошевелился Новиков, посмотрел на часы, как раскрыл уже рот, чтобы сказать свою любимую поговорку: «Черт подери совсем!..» Да вспомнил, как сегодня Наталья уж не раз останавливала его: «Полно, Миша, перестань хоть для такого дня чертыхаться, я и лампадку перед образом зажгла». Наталья позвала к столу и старуху солдатку, что снимала у них в кухне угол за 1 р.

– Идите, бабулька, поужинаете с нами.

И Авдоньку посадила возле себя.

Помолились и сели ужинать.

Ели молча, торопливо. Егорыч никогда не был разговорчив. Наталья жалела мужа, болело сердце у нее при мысли о том, что в такой великий праздник, в святой вечер, да еще в пургу – ишь, как метет, завывает, надо идти в город и становиться на пост. Старая солдатка была глуха, как тетерев, с ней не очень-то поговоришь. Зато лепетала, не переставая, голубоглазая Авдонька, хотя и уписывала за обе щеки пироги с кашей. Она рассказывала о том, что мать обещала взять ее на елку в приют, где стирала белье, какое там будет деревцо – зелененькое!.. Какие подарки получат детки, и она завтра получит от мамани желтые туфельки, а от тяти куклу.

Егорыч оторвался от щей, поднял голову.

– Это еще что за туфельки, за кукла? Откуда я тебе куклу возьму? Эх, балуешь ты, Наталья, девчонку, смотри, вырастет, на голову тебе сядет. Не барское дитя, и босой походила бы, а ты ей желтые башмаки покупаешь.

– Одна она у нас, Миша, как же не побаловать? – с нежностью погладила Наталья мокрые русые волосенки.

Авдонька опять повторила:

– Тятя куколку купит. Купишь?

И лукаво заглянула отцу в глаза.

– Авдотья, не таранти! Чего затвердила – куклу да куклу? Где я тебе денег на куклу возьму? Говорю я тебе, Наталья, не порти ты девку, не веди ты ее барышней, нам не по карману это баловство. Если бы еще мальчишка был! Вот бы в часть с собою брал, на велосипеде покатал, службе своей обучил, а девчонка… На что она мне?.. Трать, трать на нее деньги, а вырастет, все равно замуж уйдет.

– Ну полно ворчать, Егорыч, Авдоня за тебя Богу помолится. Мы за тятю Богу молимся, правда, дочка? – говорила ласково Наталья, посматривая на присмиревшую от воркотни отца девочку.

– Тоже молельщики, подумаешь! Меньше бы молились да деньги берегли, – бурчал Новиков, вставая из-за стола.

– Эх, житье ты каторжное! Черт бы… – опять было заворчал он, надевая пальто, башлык и всю свою амуницию. Из теплой кухни, после сытного ужина так не хотелось идти на мороз, в пургу, целых 6 часов стоять на перекрестке, когда люди пойдут в церковь, ко всенощной, а потом соберутся, семьями, все вместе, встречать великий праздник.

Помогая мужу застегнуть пояс, надеть башлык, Наталья говорила:

– Нет, правда, Миша, ты девчонке куклу купи. Я ей обещала. Шли мы с ней на прошлой неделе мимо лавочки игрушечной, увидала она на окне эту куклу и пристала ко мне: купи, мама, да купи. Я сегодня утром, как шла с рынка и хотела было купить, зашла в лавку, да денег не хватило, только 40 к. было, а лавочница меньше как за 50 к. не отдает. Вот возьми полтинник, пожалуйста, купи.

– А где ты денег взяла на башмаки?

– Я в лавочку за сахар не отдала, пообещала после Нового года из твоих чаевых отдать.

– И чего тратить полтинник на куклу? Разобьет в один миг, и пропали твои гроши.

– Не разобьет, она деревянная, как ребенок запеленатый сделана, сам увидишь, на окне лежит. Так купишь, Егорыч?

– Ну да уж ладно, куплю. Балуешь ты ее только напрасно!

– Мишенька, не становись ты на перекрестке, возле стеночки… – тихонько, с тоскою говорила женщина свой обычный припев при проводах мужа на дежурство. Знала она, что Егорыч ее не любит нежностей и бабских прибауток, но не могла сдержать себя всякий раз, сердце так больно ныло. Слышала она, знала, сколько сирот и вдов обездоленных теперь на Руси, и всякий раз боялась, не оставили бы злые люди и ее с девочкой сиротами.

Егорыч заворчал:

– Ишь ты, баба! Послушать тебя, так и в подворотню надо влезть городовому. На то он и городовой, чтобы впереди всех стоять, ничего не бояться. Двадцать один рублик в месяц, кроме доходов, хочешь получать, городовихой любишь величаться, а мужу как велишь службу нести? Тогда поедем в деревню, к тятеньке, землю будем пахать? Не хочешь? У-у, городская! Чаи – сахары любишь?.. – презрительно добавил он, намекая на то, что Наталья была здешняя, до замужества служила 6 лет горничной в господских домах, откуда вынесла любовь к чистоте и порядку, но также и любовь к сладкому куску.

Новиков вышел на двор. Мороз был небольшой, шел снег, но ветер выл и свистел, кружил в воздухе целые столбы, мел по дороге и бросал под ноги, в грудь и в лицо пригоршни сухих, колючих иголок.

От предместья, где жил Новиков, до его поста было не очень далеко. По дороге он зашел в игрушечную лавку, о которой говорила его жена, и купил за 50 к. куклу для дочки, большой деревянный чурбанчик, довольно грубо размалеванный, с большой головой в чепчике. Посмотрел Егорыч на это чучело… Ишь, куда деньги баба тратит!.. Но представил себе, как Авдонька будет завтра радоваться, залепечет, обнимет его, задушит своими ручонками, и даже усмехнулся в ус.

Засунул он куклу за пазуху, под пальто, и пошел на пост. Он пришел вовремя, сменил товарища и стал. Движение на улице, несмотря на метель, было большое, люди торопливо шли и ехали, оканчивая свои покупки и предпраздничные дела. Кто нес еще свертки, кто вез елочку на санях, кто спешил ко всенощной на гулкие торжественные призывы церковных колоколов.

Первые три часа дежурства Новикова прошли незаметно. Но к 10 часам уличная суета и движение стали стихать, лавки запирались, прохожих становилось все меньше и меньше. А мороз крепчал и крепчал. Теперь, когда не надо было постоянно следить за движением извозчиков и прохожих и перемещаться с места на место, Новиков почувствовал, как он озяб.

– Эх, было бы 50 к. в кармане, выпил бы! У Семки – трактирщика, тут недалеко, всегда для знакомого человека мерзавчик найдется, да денег нет, истратил на дурацкую куклу. Согрелся бы… а она вот, чурбан, тут за пазухой лежит, мешает…

Опять выругал городовой и девочку, и жену-баловницу, стал топать ногами и руками махать, чтобы согреться. На улицах все тише и тише, все реже прохожие, только ветер свистит и воет, забираясь в рукава, под башлык, леденя лоб и лицо, особенно на перекрестке, где он стоит, так и обдает и жжет холодным дыханием.

В самом деле, не отойти ли в сторонку?

Подошел к угловому подъезду магазина, прислонился, крепче засунул руки в рукава, задумался.

Правда, балует Наталья девочку, моет ее, чешет, как барышню ведет, да и нельзя не побаловать, одна ведь у них, это правда, да и девчонка хорошая, ласковая, лепетунья, молится за тятьку!.. Он улыбнулся, поник головой, дремлет.

Рисуется его теплый угол. Тишина, лампадка перед образом горит, спит ребенок, а жена сидит у лампы, в окно смотрит, мужа ждет. Боится за него Наталья. «Сколько вас таких, безответных, поубивали злодеи. И за что, за что?..»

– За что, в самом деле, – думает Новиков. – Ни я их не знаю, ни они меня. Придут какие-то незнакомые, неведомые, откуда, что, и давай палить по городовому. Семена Пугина убили, Иванчуку руку раздробили, до сих пор поправиться не может. А он только 8 дней как на пост стал!.. Стоишь вот так вот на дежурстве, да только и посматривать по сторонам, как бы не пальнули!

– Господин городовой, позвольте закурить!

Над самым ухом.

Вздрогнул Новиков, смотрит – стоят два человека, закутано лицо, не видать, кто и какие, руку к нему протягивают. Схватился Новиков рукой за кобуру, другая свисток ко рту подносит.

– Проходи, проходи, чего там закурить? Много вас таких хо… – Не договорил. Раз… раз… блеснуло что-то… ж… ж… ж… засвистело возле самого уха и вдруг толкнуло в грудь, плечо, обожгло лицо, сразу залило глаза чем-то горячим. Он хочет оттолкнуть от себя что-то, протягивает вперед руку, и от жгучей боли в плече теряет сознание.

* * *

– Ну, Новиков, как ты себя чувствуешь? – говорит полицмейстер и наклоняется над ним.

В раскрытые широко глаза блеснул свет. С удивлением оглядывается Новиков, он видит большую комнату, людей кругом, сам он лежит в кровати, в чистом белье, голова вся забинтована и руке очень больно, так что пошевелиться нельзя.

– Поцарапали тебя негодяи, лоб немного, да плечо прострелили, но это пустяки. Крови только много потерял, через неделю доктор обещает тебя выписать, скоро все подживет. А вот если бы этого у тебя не было, так в Царствии Небесном уже сидел бы теперь. В самое сердце попало бы!

И он, смеясь, протягивает Новикову Авдонькину куклу и показывает две пульки, которые засели в деревянном чурбане…

А. В

Виноват!

Рассказ

Роман Никитин уже 11 лет городовым, года три стоял в предместье города, у Каменного моста, а последнее время его поставили на перекрестке двух больших улиц, где много прекрасных магазинов с зеркальными окнами, красивые дома и нарядная толпа.

Роман Никитин отличный служака, он не пьет совершенно, хорошо грамотный, толковый, исполнительный. Он на хорошем счету, и околоточный и пристав им довольны. Доволен и он: 28 р. жалованья, от двух шикарных магазинов по 2 р., да фруктовщик на углу дает 1 р. в месяц, жить можно, считая и чаевые на Пасху и Новый год от домовладельцев. Давно бы следовало и повышение ему дать, старшим сделать при полиции или у дворца генерал-губернатора поставить. Но в прошлом у Романа Никитина есть пятно на карьере, которое нет-нет да и вспомнится ему, зачитывается и мешает дальнейшему повышению: он упустил важного преступника, так опрометчиво, непростительно упустил. Хочет ли кольнуть Никитина товарищ или начальство попрекнуть за какой-нибудь проступок, хотя немного их у него, сейчас напомнят: «…ну уж ты, ротозей, преступника упустил!»

И съежится городовой, потупится: «Правда, упустил, виноват!..»

Вспомнит и он свой проступок иногда, нахмурится, вздохнет, рукой махнет… виноват!..

Чаще всего вспоминается ему вся эта история на Пасхе, как ударит колокол, запоют в церкви «Христос Воскресе»; так вот и встанет в памяти вся эта картина, вспомнится…

Вот что вспомнится Никитину.

Он из запасных, солдат. Отслужив 5 лет своей службы в большом городе, он почти не служил в строю, а провел денщиком в семье одного офицера. И барин, и барыня были люди хорошие, добрые, работой не мучили, обращались с ним ласково, а он был отличный денщик, исправный во всем, грамотный, чистоплотный. В том же дворе, где жили его господа, жил еще один офицер, у которого тоже был денщик, хотя из другого полка, но они познакомились и подружились. Никитин был человек тихий, смирный, а Боразов живой, энергичный, весельчак: и на гармонике играть был мастер, и выпить не прочь. Деньги всегда водятся у денщиков: и порционы получают, и от господ перепадает. Никитин все припрятывал, собирал, думал, как на родину вернется – женится, избу новую будет ставить. Он был из очень бедной семьи. Наделы на его родине, в Рязанской губернии, крошечные, и на двух братьев и отца едва приходилось 4 десятины, да и то плохой, неродимой земли.

А Боразов все деньги свои прогуливал, как ни журил его товарищ. «Жизнь, – говорит, – одна, жив буду, заработаю, как в запас выйду». Хоть поспорят иногда товарищи, но все же жили ладно, пока не поступила к детям господ Никитина няней девушка Даша. Как увидел ее Никитин – маленькая она была, беленькая, с кроткими светлыми глазками – сразу что-то екнуло в сердце, и уж потом, как увидит ее, заговорит, так и загорится в груди. Как будто и Даша ласково на него посматривала, пока не познакомилась с Боразовым.

Щеголь, весельчак, гармонист… Ну где же скромному и тихому Никитину с ним спорить?.. Пошли встречи. Только выйдет Даша на прогулку с ребенком, Боразов тут как тут. Вечером уложит детей, выйдет за ворота посидеть, опять гармоника зазвучала, смех и шутки.

Прошло лето, наступила осень. Никитин страшно страдал, глядя на любимую девушку: предчувствовал он, что Боразов погубит ее. Так и вышло. Вдруг попросила расчета Даша. Господа были ею довольны, и дети привыкли, не хотели ее отпускать, обещали прибавить жалованья, но девушка все-таки ушла. Сердце кровью обливалось у Никитина, знал он, что господа Боразовы меняли квартиру; значит, сманил он девушку куда-нибудь поближе к себе.

С тех пор возненавидел он товарища, думать о нем равнодушно не мог и, если бы встретился где, кажется, не стерпел бы, ударил. А о Дашеньке старался позабыть, как ни больно ему было. Прошел год. Кончили службу солдаты, но ни один ни другой на родину не вернулись. Никитину писали из деревни, что неурожай за неурожаем 3-й год, крестьяне с голоду пухнут; что ему 4-му было делать на пустой земле? Попросил он рекомендации своего барина, сходил к ротному, у него места попросил, кое-как месяца 3 перебился и наконец получил место городового.

Ни о Даше, ни о Боразове не слыхал он несколько лет. Уж он был женат, и дети пошли, как однажды совершенно случайно, стоя на своем посту у Каменного моста, увидел Дашеньку, но страшно постаревшую, похудевшую. Поглядел на нее, дрогнуло сердце, окликнул, остановил. Узнала и она его, заговорила, сказала, что замужем за Боразовым, который тоже на родину не поехал, а служит на фабрике писчебумажной под городом; здесь же у Каменного моста они живут.

Немного времени спустя встретились и старые товарищи. Боразов тоже худым стал, бороду запустил, но одет был чистенько, при часах. Он посмеялся над Никитиным.

– Что это ты в фараоны пошел? Другого хлеба для тебя не было? – Никитин смешался сначала. Потом стал защищать свою службу. А Боразов руки в карманы засунул, дерзко так смеется. Неприятно стало Никитину, замолчал он.

Они расстались, и стал Никитин избегать товарища. Увидит издали, отойдет или отвернется. Дашеньку ему было жаль, видно, не очень-то сладко ей жилось, всегда она бедненько так одета, сама воду таскает на плече; видно, муженек не очень-то жалеет, все заработки прогуливает, а она все тяжелое работает. Прошло сколько-то времени. В городе, до того тихом и спокойном, начались волнения среди рабочих. То на одной фабрике, то на другой, то в одной мастерской, то в другой стачки, забастовка. Стали собираться рабочие за городом по профессиям: сойдутся, галдят, галдят, на другой день смотришь – стоп мастерская, на работы никто не пришел. Начала полиция переписывать главарей, пошли аресты.

Только стали доходить слухи до Никитина, что главным заправилой всех этих сходок и митингов – Боразов. Соберет рабочих, говорит с ними, книжки им читает, когда дело говорит. А когда и вовсе вздор, но рабочие ему верят, слушают.

«Погоди дружок, попадешься, – думает Никитин, будешь бунтовать народ, посидишь!..»

Сначала все забастовки шли мирно. Рабочие на работы не ходили, разоряли хозяев, сами разорялись, но насилий не употребляли. Но в один прекрасный день – было это уж ранней весной, в посту, – собрались большой толпой на дворе писчебумажной фабрики рабочие, стали камнями в окна швырять. Пришла полиция. Начали и в городовых бросать камнями, одному глаз расшибли; другому плечо. Приехали казаки, разогнали сборище нагайками, а главных зачинщиков арестовали. Все, кто не участвовал в бунте, указывали единогласно на Боразова. «Вот кто главный зачинщик, кто подговаривал рабочих не уступать хозяевам и идти напролом». В числе арестованных на фабрике его не было. Приказано было обыскать квартиру и арестовать его. Но когда пришли околоточный и городовые к нему в дом, то нашли его пустым; хозяева сказали, что Боразов ушел с утра и жену с ребенком увел – только что Даша родила.

Никитин, который в душе уже злорадствовал, что наконец-то будет наказан его давнишний обидчик и враг, был сильно разочарован. Кто-то видно предупредил Боразова, и он убежал: «Ну да ничего, далеко не уйдешь, голубчик, арестуют».

Жалко Дашеньку, но ведь ее сейчас выпустят, она за мужа не ответчица.

Однако прошел и день, и два. Боразова хотя и очень искали, но не находили.

Как раз в Страстную субботу шел Никитин с предместья, где жил, на пост, и так у него на душе тяжело и смутно. Только подходит к нему мальчик-пастушок, что коров смотрел в пригороде и Никитина корову гонял, и говорит:

– Дяденька Никитин. А я видел того рабочего, что людей побунтовал, а сам убег.

Так и встрепенулся Никитин:

– Где ты видел?

– К парому шли, возле Неменчина, я коров гнал, видел. Я его знаю и хозяйку его знаю. Идут оба, она ребенка несет, а он узел с вещами.

– Как, что!.. – засуетился Никитин.

Должно быть, скрывались где-нибудь эти несколько дней, а теперь вышли и пробираются к парому, чтобы перейти на ту сторону реки, а там до границ 7 верст, уйдут, и поминай как звали.

– Да какой же паром? – сказал мальчик. – Ведь река пошла.

– Да, они не перейдут. Вот теперь догнать и арестовать.

Едва дождался городовой конца своего дежурства, бросился в участок, переговорил, что надо, с приставом, отпустили его на 6 часов сверх 6 свободных, сбегал к товарищу, здесь же живущему, попросил не в очередь отдежурить, достал лошадь верховую, надел штатское платье и помчался. До парома 15 верст, те пешком идут, женщина больная, да еще и ребенок на руках, не скоро дойдут.

Погода стояла сырая, промозглая, не то дождь, не то туман. Едет Никитин, сердце стучит, а в ушах бум… бум… Колокола в монастыре к службе звонят. И время-то какое выбрали – Пасха на дворе!.. Но вот и Неменчин, деревенька, у которой паром ходит через реку. Только не видно парома: правду сказал пастушок, река идет, вон как льдины мчатся, всю середину реки заняли.

Подъехал Никитин к домику, где сторож жил, лошадь ввел во двор, привязал, сам пошел к дому. Тихо, пусто, никого не видать. Только когда обошел он весь двор, на лавочке у стены увидел старого-старого деда, сидит, голову опустил, точно дремлет. Поздоровался с ним Никитин, присел, заговорил.

Стал расспрашивать, кто живет в домике, отчего тихо так. Старик ему и рассказал, что пришли какие-то люди, мужик с бабой, и просят перевезти в лодке на ту сторону, но сын его, который сторожем при этом домике, не хочет, отказывается везти, боится, чтобы лодку не перевернуло льдиной, так вот пошли они с мужиком по соседям просить, не согласится ли кто на своей лодке перевезти, а баба с младенцем в избе сидит.

Встал Никитин, подошел к окошечку, прильнул лицом к стеклу. Видит: одна баба у печки возится, хозяйка, должно быть, а другая, сейчас – узнал он Дашу – сидит на лавке, кормит ребенка, лицо осунулось, потемнело, глазами уставилась в угол избы, а слезы так и бегут, так и бегут по щекам… У Никитина все в голове завертелось, жалость такая острая вдруг схватила за сердце, что сам, кажется, заплакал бы, если бы мог. Чем она виновата?

Отошел от окна, стоял-стоял, опустив голову, потом медленно подошел к лошади. Отвязал дрожащими руками, сел и отъехал немного за избу, на бугре стал и смотрит.

А мысли в голове мчатся, мчатся. То кто-то как будто говорит: городовой, в чем же твоя служба? Где твоя присяга, долг, обязанность!.. А в ушах – бум-бум – в монастыре колокола звонят, и перед глазами лицо женщины, измученное, залитое слезами. И видит он со своего бугра, как подъехала к берегу лодка, в ней три человека сидят, один выпрыгнул, вошел в избу, вывел закутанную женщину, узел с вещами вынес, сели все, двое по веслам ударили, а третий с шестом в руках стоит, управляется, едут через реку, медленно, тихо, между льдинами скользят, то вперед, то в сторону проедут, но, однако ж, до другого берега добрались. Вышли муж с женой, на гору стали подыматься, прошли немного берегом и скрылись в лесу. А городовой медленно повернул и поехал к городу.

Одна дума: завтра, да еще сегодня к вечеру через реку больше не пройдешь, лед сильно идет… А до границы 7 верст. И как будто вымерло все в душе.

Вернулся Никитин домой; мрачнее тучи, лицо у самого такое, точно болело неделю, прилег было, а потом встал, вышел. Жена что-то стала спрашивать, говорила о том, в какую церковь к заутрене пойти, он ничего не ответил, отвернулся от нее.

Стоял на посту своем 6 часов, как раз до 12, когда колокола радостно зазвонили, что он передумал за эти 6 часов, исполняя свою обязанность по привычке, машинально, почти бессознательно, он и сам сказать бы не мог.

Пошел он на другой день в участок, доложил, что преступника нигде не видел. А когда пристав стал кричать:

– Как не видал, такой-сякой?.. Как же ты сам говорил, что он к парому шел к Неменчину, видели люди!

Никитин довольно смело поглядел в глаза приставу и опять сказал:

– Виноват, пропустил, должно быть, только никак нет, не видал!

Вс. Попов

Взятка

Рассказ

I

В N-ском участке города X шли обычные утренние занятия; был двенадцатый час; человек двадцать публики терпеливо ждали очереди в канцелярии у стола двух писцов, заверявших пенсионные книжки, почтовые повестки, отписывавших донесения на выезд за границу.

В соседнюю с канцелярией комнату, на дверях которой была надпись «кабинет помощника пристава», публика беспрерывно входила и выходила. Прием проводил один из двух помощников Всеволожский – «очередной» сегодня – и едва успевал всех удовлетворять: был понедельник, день, в который участок посещает особенно много народа, а благодаря тому, что суббота был тоже день не присутственный, – посетителей было еще больше.

К двум часам дня публики стало меньше, выдалась минутка, когда Всеволожский мог взяться за газету. Едва успел он пробежать несколько строк, как в комнату вошел посетитель, с утра сидевший в канцелярии и ожидавший, по-видимому, момента, когда он останется один.

Всеволожский неохотно отложил газету в сторону, но все же любезным тоном проговорил:

– Что угодно?

– Вы меня не узнаете, господин Всеволожский? – заискивающим голосом произнес посетитель.

– Позвольте, позвольте, вы ведь Григорьев, у которого в пивной я обнаружил беспатентную продажу водки из кофейных чашек. Когда же вы укажете мне, наконец, свидетелей, могущих, как вы уверяете, удостоверить, что водка подавалась прислугой без вашего ведома? Прошел уже месяц: я держу протокол, о котором было даже забыл за массою дела, и не направляю в ожидании обещанных свидетелей.

– Бога ради, не губите меня и потрудитесь обождать еще неделю. Посетители моей пивной, как вам известно, преимущественно студенты, и трудно мне очень найти среди них таких, которые согласились бы фигурировать на суде. Но вы не беспокойтесь, еще неделя, и свидетели будут. Придержите протокол, я буду вам очень благодарен за это, – подчеркнул последнюю фразу Григорьев, скроив униженную и жалкую физиономию.

– Хотя это и не в моих правилах, ну да Бог с вами, неделю еще подожду, но не больше. Помните, что ровно через неделю протокол пойдет, и вы не избежите, вероятно, тюрьмы, – произнес Всеволожский, берясь за газету.

– У меня еще к вам дело, господин Всеволожский, хотел обратиться к приставу, да их нет сейчас в участке, все равно и вы разрешите мое сомнение.

– А что еще у вас там такое?

– Видите ли, я хочу у себя на бильярдах позволить посетителям игру «бикс» и не знаю, нужно ли иметь для этого особое разрешение губернатора или нет.

– По правде вам сказать, я игр на бильярде не знаю, так как на нем не играю. По логике, мне кажется, будет ли то «бикс», «пирамидка» или «три шара» – безразлично. И раз у вас на постановку бильярдов в пивной есть разрешение губернатора, на каждую игру в отдельности нет надобности иметь особое разрешение. Я помню, в городе N, где служил приставом, в местном чиновничьем клубе частенько сражались в «бикс», в бильярдной же там вывешено было разрешение губернатора на постановку бильярдов, и об играх в них ничего не говорилось. Да и никогда я не видел таких разрешений с перечислением допускаемых игр.

– А я законов-то не знаю и решил справиться в участке. Рад, что застал именно вас, так как моя пивная ведь в вашем районе. Теперь, значит, завтра и позволю посетителям играть в «бикс», а то уж очень они просят об этом; спрашивал и у местного надзирателя, так и он мне посоветовал обратиться лучше к приставу или к вам. А с протоколом не откажите обождать с недельку; если, храни Бог, присудят меня в тюрьму, закроют, конечно, пивную, и придется с семьей идти по миру. Свидетелей представлю, не беспокойтесь, – и, откланявшись, Григорьев вышел из кабинета.

Всеволожский взялся за газету и сейчас же забыл о посещении Григорьева и о его «биксе», как и о других многочисленных посетителях сегодняшнего дня с их делами.

II

Выйдя из участка, Григорьев направился к себе в пивную. Не раздеваясь, он прошел в так называемую «секретную» комнату, где за солидной выпивкой и закуской сидел толстый, неуклюжий околоточный надзиратель.

– Ну что, как дела, Семен Петрович? – проговорил с трудом надзиратель, пережевывая изрядный кусок балыка.

– Восхитительно, Иван Дмитриевич, лучшего и желать не нужно. С протоколом Всеволожский обещал обождать, а что такое «бикс», он, видно, и понятия не имеет; приравнял эту игру к «пирамидке» и решил, что может ее допустить. Я у двери кабинета, на всякий случай, поставил незаметно лакея Ивана, который и слышал наш разговор; лучше, знаете, иметь свидетеля на запасе. Вижу по всему, Всеволожский не помешает «биксу».

– Так-то оно так, а по-моему, следует вам завтра отправить пару четвертных Всеволожскому, хоть и строит он из себя не берущего, все же оно спокойнее будет. Второй год он у нас, и никак разобрать не могу, бестия ли он продувная или же действительно взяток не берет. По вашему пакетику узнаем. Ну-с, а теперь вынимайте, почтеннейший, сотенную для пристава да мне обещанных пятьдесят рубликов за месяц вперед. Не забывайте же, что ежемесячно за «бикс» я получаю с вас принципалу сто и для себя пятьдесят рублей. Наживайте себе капиталы да знайте нашу доброту, – улыбнулся во весь рот надзиратель.

– Сию минуточку, Иван Дмитриевич, вот, получите, – засуетился Григорьев, вынимая бумажник, отсчитывая деньги и вручая их околоточному.

Тот аккуратно пересчитал и сунул их в карман.

– Уж лучше я отошлю Всеволожскому деньги сегодня, – решил Григорьев и, отложив пятьдесят рублей, запечатал их в конверт вместе со своей визитной карточкой, написав на конверте адрес, и поручил явившемуся на зов человеку отнести на квартиру Всеволожскому.

– Сколько же вы рассчитываете, Семен Петрович, в день загребать на «биксе»? – поинтересовался надзиратель.

– Оставаться мне будет в вечер рублей двадцать – тридцать, не больше; румыны, что ставят эту игру, тоже около этого заработают. Разумная игра, доложу вам, и публика моя будет удовлетворена, ну и мы, конечно, не останемся в обиде: будут случаи, когда игрок на рубль ставки возьмет десять – двадцать пять рублей, конечно, это будет в расчете румын-банкометов, ну а больше, разумеется, отдавать будут или брать самые пустяки. Вот эта-то возможность на целковый взять четвертной билет и дает нам заработок; а азарт увеличится еще от присутствия пива да кофе в сорок градусов, что у меня подается в чашечках.

От последней остроты оба приятеля захихикали.

– Смотри только, как бы доноса кто не черкнул, – предупредил, вставая и одеваясь, надзиратель, – плохо тогда придется вам, мы-то с приставом выкрутимся, не впервой.

– Не извольте беспокоиться, Иван Дмитриевич, в «секретной» будем орудовать, после 12 часов ночи, когда публика только избранная да известная останется. В «семерку» не первый месяц перекидываются, и ничего, без доноса обходимся, и здесь без него обойдемся.

– А с местным агентом сыскного отделения сладили?

– Само собой, благо большой любитель «звонкой монеты», – улыбнулся Григорьев, пожимая руку уходившему надзирателю.

По уходе околоточного Григорьев потер от удовольствия руки, предвкушая хороший заработок, и принялся за текущие распоряжения по «Табельдоту», – так называлась его пивная со столовой, довольно популярная среди студентов и другой учащейся молодежи.

III

Возвратившись домой в четвертом часу дня, Всеволожский нашел у себя на письменном столе конверт с «приложением» от Григорьева.

«Видно, расчувствовался от моего согласия на отсрочку отправки протокола. Странный здесь народ, признательность свою выражает полиции только деньгами. Жаль Григорьева, если не найдет свидетелей; человек он, видимо, небогатый, живет только со своего „Табельдота“, и придется ему с ним распроститься. Однако деньги нужно будет ему отослать обратно; без них ждал месяц, по протекции почтенного Ивана Дмитриевича, обожду и еще неделю», – решил Всеволожский, спрятал деньги в портсигар, чтобы не забыть это сегодня же сделать, и отправился на зов жены обедать.

– Знаешь, Володя, – встретила его жена, – Иде сказали сегодня в гимназии, чтобы она не являлась завтра на уроки, если не внесем платы за право учения. Ребенок все плачет, никак не может помириться с мыслью остаться без гимназии, к которой успела привыкнуть за несколько месяцев.

– Вот беда, и что делать, ума не приложу! – взволнованно заговорил Всеволожский. – До двадцатого еще больше недели; расплатившись за квартиру, дрова, по лавочке и казначею, останутся самые пустяки. Не будь проклятых старых долгов, по которым производят удержания, сводили бы кое-как концы с концами, а теперь не знаю, что и делать, где перехватить пятьдесят рублей на уплату за право учения Иды.

– И когда, наконец, назначат тебя, Володичка, здесь приставом! При переводе в Х. обещали первую вакансию, а ее все нет как нет; тогда бы, при казенной квартире и увеличенном жалованье, расплатились бы с долгами и зажили бы спокойно.

– Не прогонять же для меня приставов! Авось кто-либо из них получит повышение, вот меня и назначат. Пока же нужно потерпеть, меньше осталось, больше ждали.

Наскоро пообедав, Всеволожский с озабоченным видом отправился в спальню, чтобы, по обыкновению, часок прикорнуть. На этот раз заснуть ему сразу, как всегда, не удалось; мешало предстоящее увольнение дочери. Всеволожский перебрал всех немногочисленных знакомых и не нашел среди них такого, у которого можно было бы перехватить пятьдесят рублей. Да и как их было сразу отдавать?! Ведь восемьдесят рублей предстоящего жалованья давно распределены на самое необходимое, не терпящее отлагательства. У сослуживцев по участку не хотелось занимать, можно было ожидать отказ под приличным предлогом, чувствовалось, что относятся они, почти все, чуть ли не враждебно.

Всеволожский открыл портсигар, чтобы взять папиросу, и увидел полученные сегодня от Григорьева две двадцатипятирублевки.

«Разве оставить у себя эти деньги, ведь я беззакония не делаю, обождать свидетелей я и нравственно имею право. За возможность реабилитировать себя Григорьев, как человек коммерческий, и выражает свою признательность деньгами. Нет, – остановил себя Всеволожский, – не стоит, это взятка, хоть и „безгрешная“, как бы сказали многие из моих сослуживцев, но все же незаконная. Однако, что же делать, как избежать увольнения Идочки?!»

Всеволожский опять стал перебирать знакомых для займа, но, как и в первый раз, подходящего не нашел.

«Ничего не поделаешь, придется придержать до двадцатого числа григорьевские деньги, завтра отнесу их в гимназию, а при получении жалованья попрошу казначея не удерживать взятых вперед, дровянику и лавочнику заплачу на этот раз только половину и, когда Григорьев явится со свидетелями, возвращу ему деньги. Другого выхода нет».

На таком решении беспокоившего его вопроса Всеволожский заснул.

Вечером он рассказал жене о выходе, к которому пришлось прибегнуть, и на другой день утром, скрепя сердце, отнес деньги в гимназию, к великой радости Идочки, девятилетней гимназистки.

IV

Дня через три после описанного Всеволожский, придя утром в участок, узнал от пристава, что накануне поздно вечером, по анонимному доносу губернатору, полицмейстер с нарядом полиции, явившись в пивную Григорьева, обнаружил там незаконную азартную игру «бикс» и беспатентную продажу водки.

– И знаете ли, Владимир Михайлович, – закончил свой рассказ пристав, – мерзавец Григорьев заявил полицмейстеру, что будто бы вы разрешили ему устроить в «Табельдоте» эту игру.

– Ничего подобного, – быстро проговорил побледневший Всеволожский, – Григорьев действительно оказывается негодяем, ведь и я у него как-то обнаружил продажу водки из кофейных чашек.

– Вот как?! Я доложу непременно об этом полицмейстеру. Ну, бегу на рапорт, а то запоздал, – и пристав, взглянув на часы, исчез.

По уходе пристава Всеволожский стал взволнованно ходить из угла в угол кабинета.

«Вот так история, оказывается, „бикс“ азартная и запрещенная игра! И как я не догадался раньше рассказать приставу о посещении Григорьева; я ему не придал никакого значения, успел даже забыть. Теперь, конечно, поздно. И здесь еще этот проклятый протокол, и чего я сказал о нем, теперь выходит, как будто я в приятельских отношениях с Григорьевым, умышленно не направил протокола и покровительствую сомнительным играм в его пивной. Счастье еще, что свидетелей моего разговора с Григорьевым не было».

Всеволожский вынул из стола протокол, приказал занести его в настольный и немедленно с нарочным отправил в акцизный округ. Через полчаса была доставлена обратно разносная книга с распиской в получении пакета с протоколом.

Возвратившись с рапорта, пристав первым делом потребовал справку о протоколе Григорьева и был очень удивлен, когда увидел, что, составленный месяц тому назад, он записан по настольному и разносной только сегодня. Всеволожский на вопрос пристава, путаясь и волнуясь, объяснил причину задержки.

– Я верю вам, Владимир Михайлович, – сказал пристав, – а вот полицмейстер, в связи с заявлением Григорьева о разрешении вами ему «бикса», наверное, посмотрит на все это иначе; как бы вам не нажить большой беды, – и, взяв справку, пристав ушел к полицмейстеру.

Всеволожский не выдержал и разразился сильнейшим нервным припадком, потребовавшим медицинской помощи. Вызванная в участок карета скорой помощи отвезла его домой.

V

Вечером в гостиной у пристава сидел с поникшей головой и печальным видом Григорьев.

– Я советую вам, господин Григорьев, – говорил стоявший перед ним пристав, – для некоторого улучшения вашего дела и для спасения вашего «Табельдота» от закрытия подать завтра же лично губернатору прошение, в котором и указать, как вы сами говорите, что не знали о «биксе» как игре запрещенной, допустили ее с разрешения Всеволожского; сошлитесь и на лакея Ивана, как свидетеля этого разрешения. Да кстати, доказывая чистосердечность своего заявления, упомяните обязательно и о том, что за задержку протокола о водке, подаваемой прислугой без вашего ведома, вы по требованию Всеволожского внесли пятьдесят рублей, которые и отослали ему на квартиру с вашим человеком. Думаю, что прошением этим вы спасете пивную от закрытия, и губернатор ограничится только штрафом, поняв, что вы были введены в заблуждение Всеволожским, который, нужно думать, был в сделке с румынами, поставившими у вас игру. Этого обстоятельства тоже не забудьте упомянуть в прошении; румыны, очень кстати, скрылись из города и не могут быть допрошены. Вот и все, что я могу вам посоветовать, обещав при этом и свою поддержку на случай запросов о вас.

– Я очень благодарен вам, господин пристав, и исполню все, что вы советуете. Понять не могу, что за негодяй написал аноним о «биксе», лишив, таким образом, нас некоторого заработка, а меня, быть может, и пивной; ее, впрочем, потом я могу открыть и на имя моей сожительницы. Еще раз спасибо за совет. До свидания, – и, положив на стол аккуратно сложенную сторублевку, Григорьев ушел.

– Ловко пронесло! – самодовольно улыбаясь, произнес пристав, пряча деньги. – И двести рубликов заработал, и невинность перед начальством не потерял; кстати, и от святоши Всеволожского освободился; не по участку он нам, очень не по участку.

Через неделю после дознания, произведенного по приказанию губернатора, чиновником особых поручений лежавшему еще в постели после нервного припадка Всеволожскому был объявлен приказ об увольнении его со службы с преданием суду.

В тот же день в местных газетах, в отделе хроники появилась заметка о закрытии «Табельдота» Григорьева за допущение в нем азартных игр.

Вс. Попов

Не достоял на посту

Набросок из полицейской жизни

Городовому Ковальчуку оставалось до смены с поста всего полчаса. Стоял он на одном из многочисленных перекрестков главной улицы большого города К. и считался одним из лучших городовых команды С-кого участка вообще, а в отношении постовой службы в особенности. Не говоря уже о том, что Ковальчук был очень представительный городовой, службист он был необыкновенный. За девять лет службы он ни разу не был оштрафован, не знал, что такое дисциплинарное взыскание, и всегда ставился в пример начальством другим городовым. Полицейскую службу Ковальчук любил, отлично знал, на посту прямо-таки священнодействовал, и не было случая, чтобы он сделал какой-либо промах или получил замечание за ту или другую неисправность. С публикой Ковальчук был всегда очень вежлив, в своих требованиях удивительно настойчив, уличные недоразумения всегда быстро и толково улаживал, а дворников и ночных сторожей держал, как говорится, в страхе Божьем.

Сегодня товарищ Ковальчука, сменявший его, запоздает на полчаса; он просил Ковальчука разрешить ему это, так как хотел проводить на поезд жену, приехавшую издалека его навестить.

На часах городской думы пробило двенадцать; на соседних постах заступили новые городовые. Ковальчук сделал взад и вперед несколько шагов и снова замер, поворачивая только беспрерывно голову то в одну, то в другую сторону. Движение было на улице, как и всегда, очень большое: беспрерывно проезжали вагоны трамвая, наполненные публикой, сновали взад и вперед автомобили, бесконечной вереницей проезжали извозчики, собственные экипажи, велосипедисты, верховые, на панелях двигались многочисленные прохожие; звонки вагоновожатых и велосипедистов, рев автомобилей и трескотня извозчичьих дрожек наполняли улицу и заглушали собой разговор публики.

Взглянув на карманные часы, Ковальчук увидал, что прошло всего десять минут, как он стоит на посту за товарища, а ему казалось, что прошло уже более получаса. Обыкновенно последние полчаса шестичасового напряженного пребывания на посту бывали особенно тяжелы, чувствовалось сильное утомление, какое-то одеревенение ног и потребность свободно пошагать хоть с четверть часа, а потом лечь и по крайней мере с час неподвижно лежать; это все обыкновенно и проделывал Ковальчук после каждой смены с поста; сегодня же приходилось простоять лишних полчаса, и они казались необыкновенно длинными, а постовая служба очень тяжелою, сказывалась привычка вовремя смениться после стойки навытяжку и напряженного внимания в течение шести часов.

Ковальчук повернулся по линии улицы, чтобы сделать обычные несколько шагов взад и вперед, и вдруг остановился; его зоркий глаз увидел на большом расстоянии, несмотря на сильное движение, какой-то необычный беспорядок в конце улицы: с панелей сбегали люди, махали зонтиками, палками и убегали назад; экипажи бросались врассыпную от какой-то массы, быстро продвигающейся вперед; ей бросился было навстречу соседний городовой, но потом почему-то отскочил в сторону. Ковальчук наконец увидал, что мчавшаяся масса – запряженная в дышло, взбесившаяся пара лошадей; был виден уже и кучер, безрезультатно пытавшийся сдержать их. В нескольких десятках шагов от Ковальчука одна из вожжей лопнула, кучер свалился с козел и, запутавшись ногами в конце вожжей, тянулся за экипажем, в котором сидела, или, вернее, лежала в обмороке богато одетая дама, около нее плакали в отчаянии две девочки лет 7 и 10.

Ковальчук смерил глазами расстояние между собой и несущимся навстречу экипажем и храбро стал ждать его приближения. Расстояние быстро уменьшалось, еще момент, и Ковальчук, перекрестившись, при крике ужаса, вырвавшегося у многочисленной публики, остановившейся на обеих панелях, повис на дышле между голов взбесившихся лошадей, последние взвились на дыбы, подмяли под себя сорвавшегося городового, протащили небольшое расстояние, стали уменьшать шаг и были, наконец, остановлены сбежавшимися городовыми из соседних постов с публикой. Кучер, который скоро после падения с козел умудрился освободить ноги, отделался легкими ушибами, дама и дети были невредимы. Ковальчука вытащили из-под экипажа без чувств, была вызвана карета скорой помощи, врач которой обнаружил сильные ушибы на теле и перелом левой руки и ноги.

На другой день во всех газетах и в приказе по полиции было отмечено о самоотверженном поступке городового Ковальчука. Через неделю полицмейстер вручил ему в больнице денежную награду, переданную мужем и отцом спасенных городовым; кроме того, Ковальчук получил поощрение от своего непосредственного начальства, отметившего геройский поступок незаметного исполнителя служебного долга.

Вс. Попов

На волосок от смерти

Из воспоминаний пристава

I

Это было в ужасные октябрьские дни 1905 года, насколько помню, 23 числа.

Около 12 час. дня начался погром, который дружным усилием чинов полиции и подоспевшими войсками удалось остановить. Пострадало сравнительно небольшое количество мелких лавок на базаре да несколько еврейских квартир.

Эти два-три часа, в течение которых продолжался погром, казались мне тогда целою вечностью, не хотелось верить, что происходит это наяву, и много раз, чтобы увериться, не сон ли видишь, приходилось щипать себя.

Я помню, и во время погрома, и после него, да и теперь приходится слышать от известной части населения о том, что погромы организовала полиция. Сколько наглой лжи в этом! Лгущие хорошо знают, что лгут, но продолжали, иногда продолжают и теперь делать это с известною целью.

Через полчаса-час после начала разгрома я с взводом терских казаков (их больше и не было тогда в Ч., где я служил приставом), оцепив большую толпу громил-крестьян соседних деревень, гнал ее с базара. Нам лежала на пути улица, заселенная преимущественно евреями. Едва мы показались на ней, как по нам была открыта стрельба из револьверов еврейской молодежью, предусмотрительно скрывавшейся за воротами усадеб этой улицы. Пули свистали около нас, все мы были верхом и представляли из себя прекрасную мишень, помню, казаку сзади меня была пробита папаха, другому – пола черкески. К счастью, еврейчики оказались плохими стрелками, из нас никто даже не был ранен, пострадал только оказавшийся на дороге русский извозчик, которому пуля угодила прямо в лоб.

II

В тот же день 23 октября около двенадцати часов ночи, когда базары в городе были оцеплены войсками, по улицам, в предупреждение могущего возникнуть вновь погрома, ходили патрули. Я с помощником пристава пошел проверить посты городовых. На базаре мы остановились поговорить с прапорщиком Д., занимавшим здесь с полуротой одну сторону оцепления. Темнота, помню, была ужасная, мы едва различали друг друга. Город как-то зловеще замер, не слышно было обычных прохожих, дребезжания извозчичьих дрожек. Едва мы успели перекинуться несколькими словами, как насторожились, нам показалось, что кто-то из-за угла подкрадывается. Вслед за этим прожужжала пуля, и около нас что-то грузно упало. Мы бросились туда – оказывается, человек. Раздобыли огня и с удивлением видим, что в двух шагах от нас убит молодой еврей, видный революционный деятель в городе. Пуля угодила ему в висок, около него валяется револьвер, заряженный на все патроны, и запас последних в карманах.

По-видимому, убитый, в лучшем случае, подходил послушать, что мы говорим, хотя для этого не нужно было держать в руках заряженный револьвер, и неожиданно был сражен пулей единомышленника, который направлял ее на нас, на свет папирос, которые мы курили.

III

16 декабря 1907 года меня экстренно вызвали в охранное отделение города К., где я тогда служил, и поручили произвести обыск в квартире местных анархистов-коммунистов.

Со мною отправился один из помощников охранного отделения У., интересующийся результатом обыска

Захватили мы с собою двух городовых и отправились. Дело было в пятом часу вечера, было уже темно. Пригласив дворника и швейцара, мы все вместе взобрались на третий этаж огромного дома, в квартиру, где от жильцов снимал комнату руководитель местных анархистов.

Квартиру, по-видимому, занимали мирные обыватели, не подозревавшие, кого они у себя приютили.

Мы поставили с черного хода городового, другого и дворника – в комнатах хозяев квартиры, а со швейцаром и хозяйкой отправились в комнату ее жильца, выходившую в парадную переднюю.

Первое, что бросилось в глаза, – записка на столе, как сейчас помню, такого содержания: «Просидели у вас с часу дня. Пошли обедать, сейчас придем. Не уходите никуда, ждите нас, теперь три часа, придем в четыре». Едва мы успели прочесть ее, как в передней раздался звонок. У. бросился туда и сейчас же стал звать меня на помощь. Я побежал к нему. Навстречу У. толкнул мне молодую еврейку, а сам схватил бывшего с ней в передней молодого еврея. Все это было делом нескольких секунд. Я с еврейкой, с силой вырывавшейся от меня, незаметно очутился уже в комнате обыскиваемого, причем обратил внимание на то, что еврейка усиленно возится с муфтой, прижатой ко мне. Не успел я еще ничего предпринять, как из передней раздались крики У. Я передал вырывавшуюся еврейку растерянно стоявшему здесь швейцару и бросился на помощь к У. Было как раз вовремя. У., одетый в тяжелую шубу, попал как-то в узкий проход между дверью и шкафом и едва сдерживал сильного еврея, который успел уже освободить одну руку и вытаскивал револьвер. Вдвоем мы обезоружили его и сдали прибежавшим на шум из внутренних комнат городовым. У еврейки в муфте оказался заряженный браунинг. Уже после того, как он был у нее отобран, она заявила, что искренно жалеет о своей растерянности: оказывается, забыв о предохранителе, она все время нажимала собачку для выстрела, рассчитывая выпустить все пули обоймы мне в живот, и только случайность спасла меня от смерти. Парочка эта – опасные анархисты, приехали для совершения террористических актов. В квартире у них был найден большой запас оружия и патронов. Еврей оказался уже осужденным за покушение на убийство полицейского чиновника к смертной казни, замененной бессрочною каторгой, и скрывшимся из тюрьмы. Все это были члены отряда анархистов, который в ту же ночь полицией был ликвидирован, к счастью, очень удачно, без кровопролития. Все эти «деятели» были приговорены военно-окружным судом к каторге на разные сроки.

Вс. Попов

Лукавый попутал

Набросок из жизни

– А что, генерал дома? – спросил околоточный надзиратель Кротов открывшую ему дверь бойкую горничную.

– Барин дома, сейчас доложу, – ответила та, насмешливо осматривая не первой свежести пальто надзирателя.

– Скажите генералу, что его желает видеть по делу местный околоточный надзиратель, – добавил Кротов, входя в просторную переднюю.

Минут двадцать надзирателю пришлось ждать в передней, и, не будучи уверен, что генерал примет его, он не снимал пальто.

Отставной генерал-майор Ржищев был домовладелец одной из центральный улиц большого университетского города, в довольно обширном околотке Кротова. Ржищев был старый холостяк, отличался скупостью и слыл среди соседей-домовладельцев за богатого и странного человека. Из экономии генерал не держал для своего огромного двора с многочисленными квартирами управляющего и вел все дела по усадьбе сам, с помощью одного дворника. Несмотря на аккуратность, по двору Ржищева оказались нарушения по прописке жильцов, и по этому вопросу, ввиду сообщения адресного стола, Кротов и явился сегодня к генералу.

Наконец в переднюю вошла горничная.

– Пожалуйте, барин вас ждут, – обратилась она к надзирателю.

Тот стал поспешно снимать пальто. Горничная с видимой иронией смотрела на старенький костюм Кротова и не пошевельнулась, чтобы помочь ему раздеться.

Пройдя через обширную гостиную, в сопровождении горничной, Кротов очутился в кабинете генерала. Последний сидел за письменным столом, заваленным книгами и бумагами, и не сразу оторвался от какого-то письма, которое читал, по-видимому, с большим вниманием.

– В чем дело? – спросил он Кротова, небрежно кивнув головой на его почтительный поклон.

– По дому вашего превосходительства имеются нарушения по прописке. Адресный стол сообщил об этом в участок, и мне поручены к исполнению по этому делу переписки.

– У меня нарушения?! – удивленно протянул генерал. – Это неправда, подворную книгу веду я сам, и нарушений быть не может.

– Извольте взглянуть, – протянул Кротов три бумаги.

Ржищев внимательно их прочел и вдруг, взволнованный, вскочил из-за стола.

– Скажите-ка вашему приставу, или кто там вас прислал, что полиции следовало бы внимательнее следить за кражами, которые у нас в городе не редкость, а не заниматься такими глупостями, как это, – швырнул он по направлению Кротова бумаги.

– Во всяком случае, ваше превосходительство, я покорнейше прошу дать объяснения на переписках, – проговорил Кротов, подбирая с полу переписки.

– Объяснений я никаких не дам. Можете уходить. До свидания.

– Как будет угодно вашему превосходительству, а об отказе дать объяснения я отмечу на бумагах, – заявил Кротов и, откланявшись, повернулся к двери.

– Обождите, а во сколько могут меня оштрафовать? – спросил Ржищев.

– Думаю, не больше как по 25–50 рублей за нарушение, ведь у нас в городе военное положение.

– Однако… За такую ерунду и такой крупный штраф, это возмутительно.

– Это еще не крупный – по обязательному постановлению высший штраф в 3000 руб., но к вашему превосходительству его, вероятно, не применят, так как это нарушение только случайность, и, быть может, вам придется уплатить только рублей двадцать пять, не больше.

– Слушай, дорогой мой, – вдруг сразу переменил свой тон генерал, – нельзя ли это пустое дело как-нибудь похерить. Да что вы стоите – присядьте. Вы курите? Вот папиросы.

Кротов остался стоять, поблагодарив за любезное предложение.

– Видите ли, голубчик, мне жаль бросать деньги за такое пустячное дело, которое по существу и выеденного яйца не стоит. Сплавьте куда-либо эти бумаги, а вместо штрафа я охотно вас поблагодарю.

– Простите, ваше превосходительство, – смутился Кротов, – но это никак нельзя, да и взяток я не беру.

– Помилуйте, какая же это взятка – просто благодарность за вашу любезность. Теми десятью рублями, что предлагаю, и я буду наказан, и вы получите некоторое удовлетворение. Я ведь знаю, мой дорогой, что не сладко живется на ваше мизерное жалованье, – убеждал генерал, посматривая на сильно потертый мундир Кротова и сапоги в заплатах, – а предлагаемая сумма будет просто моей субсидией вам, ведь я, как крупный домовладелец, задаю вам много хлопот.

– Нет, нет, ваше превосходительство, – нерешительно запротестовал Кротов, – все это никак невозможно.

В это время в передней зазвонил телефон, и Ржищев, извинившись, вышел туда.

– А ведь десятка-то вот как пригодилась бы мне, – подумал Кротов, – у Кольки тиф, не знаю, чем сегодня буду платить доктору за лекарство. Дрова на исходе, а тут еще Маня и Сережа босиком бегают – никак не соберусь ботиночки, хоть на толкучке, купить.

И Кротову живо представилась его убогая квартира из двух комнат в полуподвале, болезненная жена за швейной машиной, купленной в рассрочку, и пятеро ребят.

Прослужив долгое время писцом в участке на 30 руб. в месяц, Кротов третий год как выбрался в околоточные надзиратели и отличался своим трудолюбием и осторожностью по отношению к «безгрешным доходам». Плохо и тяжело ему приходилось, но он все же держался. Во время службы в участке ему кроме жалованья перепадало кое-что от публики за справки и т. п., таким образом, заработок его и швеи-жены для них с пятью ребятами хватал на жизнь. За три года Бог послал ему еще трех потомков, жена стала хворать и жаловалась на слабость глаз, мешавшую ей работать как прежде, – и вот теперь круто приходилось и с пятидесятирублевым жалованьем околоточного надзирателя.

– Рискнуть разве, и взять деньги от генерала, а с переписками как-либо улажу в адресном столе, благо на это там мастера есть, – колебался Кротов, услыхав, что Ржищев разговор кончил и дал отбой.

– Ну, получите же и похерьте эти глупые переписки, – проговорил генерал, входя в кабинет и протягивая десять рублей. В то же время вошла и горничная.

Кротов нерешительно взял деньги, но вдруг замялся, заметив горничную, смотревшую на него с презрительной улыбкой. Ржищев это заметил.

– Иди пока, Настя, я тебя потом позову, – приказал он и поспешил успокоить смущенного Кротова: – Она ничего не поняла, не беспокойтесь. Кроме нас, никто не узнает об этой нашей маленькой миролюбивой сделке. До свидания, благодарю вас, – добавил генерал, протягивая милостиво Кротову два пальца.

Через полчаса после ухода околоточного надзирателя Ржищев начал уже жалеть о данных деньгах.

– И что за блажь у меня выбросить 10 руб., – волновался он, – ведь нарушение у меня не злонамеренное, заявить я забыл людей вполне благонадежных, стоило мне только съездить к губернатору, объясниться, и меня, если бы не избавили совсем от взыскания, то наложили бы штраф в 1–3 руб. Просто надзиратель нарочно меня напугал, чтобы вытянуть взятку, – рассуждал скупец, забывая, что деньги навязал он сам, – вот так не обдумаешь всего, попадешь наивно на удочку, и в результате – выброшенные на ветер деньги.

В тот же день дворник генерала передавал губернаторскому швейцару письмо, в котором Ржищев жаловался на околоточного надзирателя Кротова, получившего от него обманным образом взятку в 10 руб. в присутствии горничной Анастасии Клименко, под угрозой штрафа за какие-то нарушения по прописке.

* * *

У полицмейстера шел утренний рапорт приставов, которые видели, что полковник был сегодня не в духе, и ждали грозы. Выслушав по очереди всех приставов, полицмейстер взял со стола письмо, на котором была сделана пометка рукой губернатора: «Полицмейстеру доложить завтра на рапорте в чем дело», – и передал его приставу С-кого участка.

– Полюбуйтесь, чем занимается ваш хваленый Кротов: вымогательство денег у генерала – как вам это нравится?

Пристав пробежал письмо Ржищева губернатору с жалобой на околоточного надзирателя Кротова и доложил:

– Кротов сегодня на рапорте в участке представил мне деньги, насильно сунутые ему в карман пальто генералом Ржищевым. Он был очень огорошен неожиданною щедростью этого скупца. Генерал, как бы шутя, вытолкал надзирателя из квартиры, и тот не успел вернуть ему деньги. Я представляю их вам, г. полковник, при рапорте.

– Ах, вот в чем дело! – обрадовался полицмейстер. – Ржищев чудак со странностями и, по-видимому, рассчитывал отделаться таким образом от штрафа за нарушения. Потом, нужно думать, смекнул, что надзиратель ему здесь не в состоянии помочь, пожалел 10 руб. и, чтобы спасти их, решился на такую симпатичную комбинацию. И до чего только не доводит скупость!

– Конечно, г. полковник, – согласился пристав, – Кротов, безусловно, честный и трудолюбивый служащий и взяток не берет. Я его три года знаю и, кроме хорошего, ничего не могу сказать.

* * *

Вернувшись от рапорта, пристав С-кого участка прошел в кабинет и приказал вызвать к себе надзирателя Кротова.

Не прошло и получаса, как тот был уже в участке и застал пристава шагающим в волнении из угла в угол кабинета.

– Закройте двери, – отрывисто сказал он Кротову.

Тот исполнил и стал ожидать распоряжений.

– Вынимайте 10 руб., которые получили от генерала Ржищева, и давайте их сюда, – проговорил пристав.

Кротов сразу побледнел и взялся за карман.

– Я… виноват, г. пристав… почти все уже истратил… – залепетал он… – первый раз в жизни… крайность… ребенок больной… доктор… дети без ботинок… холод в квартире… – но слезы не дали ему продолжать.

Пристав подошел к Кротову, положил руку на плечо и стал его успокаивать.

– Видит Бог, – с трудом проговорил Кротов, – это в первый раз – прямо лукавый попутал, если бы не нужда. Не поддался бы… Простите – клянусь, больше этого не повторится, – и он зарыдал.

– Выпейте воды и успокойтесь, – сказал пристав, давая стакан воды – я верю и знаю, что взятку вы взяли в первый раз, и от души рад, что она так неудачна, иначе бы, может быть, за ней пошла вторая, третья, а там и без конца. Трудно замарать руку раз, а дальше это легко делается. Расскажите же, как все это случилось с вами.

Кротов подробно рассказал все то, что известно читателям.

– Счастливы же вы, что я нашелся, когда полицмейстер сегодня на рапорте преподнес мне письмо Ржищева губернатору, – и пристав передал испуганному Кротову все, что произошло у полицмейстера.

– Успокойтесь, теперь опасность миновала, но знайте, что, если лукавый попутает вас еще раз, я в защиту не стану.

Кротов со слезами на глазах благодарил отца-начальника, находчиво спасшего его от позора.

Нужно ли говорить, что эта взятка была у Кротова последней.

Лев Хорват

Инкогнито

I

Никогда еще не чувствовал себя так хорошо Лев Эразмович Прутиков, один из видных чиновников губернского города Энска, как в данную минуту, сидя в купе 2-го класса и мягко покачиваясь на пружинных подушках дивана. Он обманул всех и вот едет инкогнито в каком-то втором классе.

– А право, недурно – tout a fait comme il faut![19] – думает Прутиков, оглядывая чистенькую обстановку вагона.

Он с наслаждением растянулся на диване, подложив под голову свою лисью, крытую синем сукном поддевку.

– Совсем как какой-нибудь прасол или commis voyageur[20], – улыбнулся он.

Прутиков аппетитно затянулся дорогой папиросой и привычным красивым движением хотел было поправить галстук и вдруг вскочил как ужаленный:

– Ба-а-атюшки! Анну-то, Анну забыл снять! – Озираясь по сторонам, хотя в купе никого не было, он бережно снял орден и спрятал его в боковой карман.

– Фу, как это глупо: поддевка и орден на шее!

Но тут же сладкая мечта, мечта о том, как будет обрадована милая Элеонора Рувимовна, когда он исполнит проигранное пари a discretion[21] и лично привезет ей ее любимый крафтовский шоколад, – заставила его слегка улыбнуться.

Да спасибо Крафту – молодец! – думает он, поглядывая с довольной улыбкой на продолговатый сверток, в котором бережно была завернута дивная, ценная бонбоньерка, наполненная по его, Прутикова, указанию.

– Молодец, Крафт!

Но вдруг легкая гримаска искривила его безукоризненно выбритые губы:

– А что, если совсем не будет извозчиков на станции? Да нет, не может быть! – тотчас же успокаивает он себя.

Еще вспомнилось, как, приезжая погостить летом к очаровательной баронессе фон Кук, он видел возле станции много извозчиков. Положим, тогда обладательница 3000 десятин высылала за ним чудных рысаков, а теперь… и Лев Эразмович слегка вздохнул, предвкушая всю прелесть предстоящей поездки.

Уже совсем свечерело, когда Прутиков высадился на станции, бережно неся в руках свои вещи.

При входе на станцию молодцеватый урядник внимательно оглядел его с ног до головы, но он степенно прошел мимо, не утерпев подумать: воображаю, как бы ты затанцевал, голубчик, если бы узнал, кто я такой.

Возле подъезда станции виднелись только одни простые некрашеные сани, запряженные маленькой мохнатой, заиндивевшейся лошадкой.

Рослый хлопец – возница в больших рукавицах и порванном полушубке – с радостью уцепился за Прутикова и яростно задергал вожжами, когда он, не торгуясь, уселся в жалкое подобие саней и, спрятав ноги в солому, велел везти себя в экономию баронессы фон Кук.

Понукаемая лошаденка сначала помахала несколько раз головою в разные стороны, с трудом сдвинула санки и, скользя стертыми подковами, затрусила по дороге.

– Ты откуда будешь? – окликнул возницу Прутиков

– Га? – обернулся тот.

– Откуда, говорю.

– Это мы-то?

– Ну да, ты-то!

– А из дальних хуторов… Но, ты, дохлая!

– Не пошаливают у вас?

– Нет… ничего штобы – не слышно.

II

– Слышите, раз и навсегда я говорю вам, Карп Савич, что я за вас замуж не пойду! Слышите ли, не пойду, не пойду и не пойду!.. Так вы и знайте!.. – нервно выкрикивала полненькая с румяными щечками и длинной косой брюнетка, стоя перед толстым, короткошеим субъектом, одетым в суконную дорогую «спинжачную» пару и лакированные сапоги бутылками. Его маленькие, заплывшие жиром глазки выражали и сильный испуг, и вместе с тем в них искрился огонек подавленного гнева.

Он усиленно сопел и, держа в одной руке красный фуляровый платок, то вытирал им обильно струившийся с лица пот, то растерянно мял его в своих коротких, обрубковатых, пухлых пальцах.

Это был Поганковский, волостной старшина, богатый казак, вдовец, Карп Савич Брус, так неудачно выступавший в качестве жениха перед единственной дочкой местного кулака-людоеда Свешникова – Варюшей, или Варварой Пудовной.

Кончив свою отповедь, вся раскрасневшаяся, девушка выбежала из столовой, хлопнув дверью.

Не успел еще отставной жених, покрутив головою, с тяжелым вздохом опуститься на массивный стул, как противоположная дверь отворилась, и в нее медленно просунулось сначала необъятное брюхо в жилетке с толстою серебряною цепочкою, затем короткая ножка в широкой люстриновой штанине и наконец уже и вся шарообразная фигура Пуда Пудовича Свешникова с его маленькой круглой прилизанной головкой и рачьими выпученными, как бы всегда удивленными, глазами.

– А что, брат, ловко тебя отчитала моя Милитриса Кирбитьевна? А?.. Хе-хе-хе! – залился он, держась за колыхавшееся брюхо.

– А тебе, Пуд, все бы смешки да смешки, – грустно промычал старшина, вытирая фуляром свою красную шею и побагровевшее рябое лицо с подстриженными усами.

– Хе-хе-хе! – снова залился было Свешников, но, видя унылую фигуру приятеля, постарался принять спокойный вид и, похлопав его по плечу, промолвил: – Не журись, сват, верно тебе говорю – моя Варюша девка умная: поблажит-поблажит, да и сдастся.

– Блажь-то ее вот где у меня сидит! – проговорил Карп Савич и хотел было постукать себя по затылку, но, не достав, помахал в воздухе рукою с зажатым в ней платком.

– Все тут зло, сват, в уряднике этом проклятом, – и старшина даже вскочил на ноги.

– Ты думаешь, я не вижу, что полюбился он ей больше всего на свете?.. А что в нем?.. Что рожей смазлив да на лошади хват скакать! Так это и я!.. Тьфу! – отплюнулся старшина, чуть было не сказавший, вспомнив свою когда-то службу в кавалерийском полку, что и он не дурак «по этой части», и он в волнении заходил по комнате, бормоча себе под нос: – Голытьба!.. Голь перекатная!.. Крючок паршивый!..

Вошедшая в это время полногрудая красавица «рабитница» Оксана, поклонившись гостю, поставила на стол поднос с пузатеньким графином «монопольки», заткнутым пробкою, масленкой в виде лежащего барана и очищенной селедкой.

При виде приятеля-графинчика хозяин лукаво подмигнул взволнованному гостю и, ущипнув незаметно за локоть вспыхнувшую от этой «ласки» Оксану, налил два стаканчика.

– Присаживайся, сватушка, пора и горлышко промочить!

Не остался глух к приглашению взволнованный гость, он бережно захватил в два пальца толстенький стаканчик и, проговоря: «Ну, будемо», – ловко опрокинул его под стриженые усы.

Едва приятели пропустили, не закусывая, дважды по единой, как в комнату быстрой походкой вбежал маленький, пузатенький человечек, с бледным лицом в угрях и большой «блондинистой» шевелюрой – местный фельдшер Петр Петрович Касторкин.

Собственно, по документам он значился Хвостиковым, прозвище же свое получил потому, что против всех недугов давал преимущественно касторку, приговаривая: желудок – это машина человеческая, и если она не в порядке, то и человек болен, а потому и следует ее чистить.

Впрочем, за последнее время, приобретя электрическую машинку, он пополнил свою рецептуру «жизнью природы» – электрическим током, или «точком».

– Ты, брат, дитя природы, – говорил он обыкновенно какому-нибудь дядьке, пришедшему с подорванным нутром или мучительным, затяжным кашлем, – а природа – это электричество. Понял? Вот иди сюда – садись, я тебе как пущу «точок», так сразу тебе и полегчает.

И больные покорно пили касторку, получали «точок» и хвалили «хвелшаря»: «Что и говорить – хороший человек, заботливый».

Особенно его любили Свешников и Брус: им, часто страдающим желудками, рецепты Касторкина были очень «по нутру».

– А-а-а! Слыхом не слыхать! Видом не видать! Эй, Оксана, тащи еще стаканчик! – скомандовал хозяин.

Снова с низким поклоном вплыла Оксана, неся в одной руке стаканчик, а в другой газету «Полтавские ведомости» и два конверта.

– Эге, вот и пошта, – потянулся к ней Свешников.

– Ни, це пан-отцю! – нараспев протянула красавица, подавая «пошту» старшине.

– Давай сюда, посмотрим. Ну, это – газета, э-это от земского, а это, это, сват, тебе – получай, – передал он конверт хозяину.

Разорвав конверт, Свешников вынул письмо и принялся читать, но, чем дальше он пробегал глазами письмо, тем громче становилось его сопение, лицо и шея багровели, ноздри гневно раздувались, и, наконец, не выдержав, он вскочил на свои короткие ножки и разразился такой виртуозной бранью, что даже старшина, на что был дока по этой части, а и тот пробормотал растерянно:

– А и здорово ты, сват, ругаешься! Ей же, право, здорово!

Касторкин же так и замер с рюмкой в одной руке и вилкой в другой руке.

– Да что такое?.. Что случилось? – наконец в один голос закричали они.

– Ах ты!.. Ах вы!.. Ах я!.. – задыхался Свешников, потрясая листком.

– Что с тобою, сват? – подошел к нему старшина.

– Что?.. На, читай! – бросил ему письмо Свешников и забегал по комнате, размахивая короткими ручками.

Между тем Карп Савич, подойдя к окну и далеко отставив от лица почтовый листок, читал его содержание при помощи Касторкина, заглядывавшего сбоку:

«Летучая боевая партия анархистов-коммунистов уведомляет купца Пуда Свешникова, что он должен сего 15 декабря, в 8 часов вечера, положить под вербою у креста, что на большой дороге, вблизи экономии баронессы фон Кук, 3000 рублей, а иначе все имущество его будет пущено по ветру, да и ему самому несдобровать».

Далее следовала подпись и красная печать.

– Ну? – остановился перед ним Свешников.

– Да-а-а! – протянули оба и покачали головами, и никто из них не заметил, как во время чтения письма приоткрылась дверь в соседнюю комнату, и к щелке прильнуло розовое ушко Варюши.

– Не-е-т, брат, шалишь! – вновь закипел Свешников. – Этот номер не пройдет!.. Я вам покажу тысячи!.. Будете помнить Свешникова!.. Я урядника… да что урядника – всю полицию на ноги подыму!.. Не-е-т!

При напоминании о ненавистном уряднике старшина вздрогнул.

– Зачем урядника?.. Для чего урядника?.. – воскликнул он. – А я, по-твоему, что такое, смитье,[22] что ли?.. Э-э нет, сват, ты не забывай, что я с-т-а-р-ш-и-н-а – вот оно что, н-а-ч-а-л-ь-с-т-в-о, а не какая-нибудь дрянь! А то урядник!.. Да я только гукну, и таких молодцов соберу, что всю воровскую шайку как мокрым рядном накрою!.. А ты – урядника!.. Вот не понимаю!

И он с недоумением пожал плечами.

– А оно и впрямь дело, – подумал вслух Свешников, – обойдемся и без полиции – я и своим людишкам крикну, в огонь и воду полезут.

Касторкин, тоже недолюбливавший урядника, поддержал предложение старшины.

«Постой же, крючок, – ехидно думал в это время Брус, – я тебе нос утру и посмотрю тогда, чья будет Варюша!»

И самый адский план «упечь» соперника уже зароился в голове отставного техника. Он уже предвкушал свою победу: вот он задерживает разбойников, урядника гонят по шеям, а он получает губернаторскую благодарность, а то и медаль, а там… там!..

Широкая улыбка осветила его некрасивое рябое лицо, глазки заискрились, и он даже лихо притопнул ногою и щелкнул пальцами.

Тут уже пришлось недоумевать его собутыльникам, но Брус разрешил их сомнение, загадочно проговорив:

– Такую, други мои, иллюзию выдумал, что ай-люли малина!

Свешников, видя уверенность друга, начал успокаиваться, и приятели, опорожнив несколько графинчиков, разработали весь план кампании и заранее торжествовали победу, решив для крепости дела устроить засаду у креста в 6 часов вечера.

А между тем «услужающая девчонка» Приська летела во все ноги к уряднику с наскоро написанной записочкой от Варюши Свешниковой «Другу сердца – милому Вольдемару», в которой она подробно описывала ему все происшедшее в их доме.

– Ах ты, старая кочерыжка! – мурчал себе под нос по адресу старшины урядник, с трудом разбирая каракули любезной. – Ну, спасибо, Варюша, – выручила!

И, хлопнув себя по коленке, он весело сверкнул красивыми глазами и принялся за чистку револьвера, напевая вполголоса:

Все говорят, что я ветрена бываю,

Все говорят, что любить я не могу,

А я про всех, я про всех забываю. —

Ах! Одного-то я забыть не могу!

III

Как ни старался кнутом хлопец, как ни семенила лошадка, а путь от станции к желанной цели начинал казаться Прутикову чем-то бесконечным. Хорошо еще, что поддевка и боты были теплы, да мороз еще пощипывал за щеки, а то просто хоть плачь. Долго ныряли сани по ухабам с. Поганки, несколько раз подвергаясь нападениям Жучек и Шариков, и наконец, проехав хлебозапасный магазин, вынырнули в поле.

Ноги у Льва Эразмовича занемели, спина болела от частых толчков о твердую грядку саней, и вообще он чувствовал себя очень скверно и проклинал в душе свое «инкогнито».

Но вот, наконец, вдали показались высокие тополя сада баронессы, из-за которых гостеприимно светились окна большого господского дома.

Хотя при виде столь отрадной картины Прутиков и ожил духом, но занемевшие ноги давали себя знать, и он решил поразмяться.

– А ну стой, брат! – решительно заявил он вознице, для внушительности ткнув его слегка в шею.

– Т-п-р-р-у! – откинулся тот назад, сдерживая разбежавшуюся лошаденку.

– Постой!.. Погоди!.. – пыхтел Прутиков, с трудом освобождая затекшие ноги из целого вороха соломы.

– Да воно ще не экономыя, – изумлялся возница, поправляя съехавшую на нос шапку.

Но Прутиков ничего ему не ответил. Он с трудом встал на ноги и, бережно держа дорогой сверток, покачиваясь из стороны в сторону, заковылял по дороге.

Возница потянул за ним.

Так Прутиков прошел несколько шагов. Большая развесистая верба над самой дорогой с крестом под нею невольно привлекла его внимание, но только что он остановился возле креста и хотел было спросить возницу о причине постановки последнего, как вдруг сзади на него набросилось несколько человек и дюжие руки сдавили его всего как в клещах.

– Держи их!.. Вяжи!.. Вяжи крепче!.. Стой, не бей!.. Бонбу то, бонбу, братцы, осторожнее!.. Не торкай ее – легче!.. – кричали кругом.

Возница пытался было бежать, кричать, но моментально был повален и связан, получив и на свою долю немало тумаков.

Первое время Прутиков совершенно растерялся, но затем спохватился и сунул было руку в карман за револьвером, однако движение это не ускользнуло от нападавших, и он был тотчас же обезоружен.

– А-а-а! – задыхался от злобы Свешников, подлетев на санках к задержанным. Он с кулаками ринулся было на них, но «пан-отец»[23] уже пришел в себя от охватившего его восторга и, став впереди скрученных веревками преступников, выставив вперед руки, уговаривал свата:

– Полно, полно, сват, – теперь они мои арестанты, и я за них отвечаю!.. Не надо трогать – не по закону!

Чувствуя боль во всем теле, но видя, что тут какое-то недоразумение, Прутиков наконец заговорил:

– Постойте!.. Да вы с ума сошли!.. Да как вы смеете?.. – задыхался он. – Знаете ли вы, кто я?

– Эге, брат, – захохотал перед его носом старшина, – знаем, приятель, знаем! Больше уже не будешь разбойничать!

– Да я вас туда упеку!.. Я вас под суд!.. Мерзавцы!.. Разбойники! – захлебывался от негодования Прутиков, чувствуя, как сильно врезались ему в руки веревки.

Свешников опять было подскочил с кулаками, но старшина остался себе верен:

– Пуд, отступись! – важно скомандовал он. – Господа понятые, сади оспопирателей в сани и вези в правление, а бонбу я сам понесу!

Распоряжение его было исполнено скоро: Прутиков и не перестававший всхлипывать возница были усажены в сани и под конвоем шести дюжих молодцев-рабочих Свешникова направились обратно в правление. За ними торжественно шествовал герой-старшина, бережно неся в руках крафтовское изделие – «бонбу», а весь кортеж замыкал Свешников, державшийся, впрочем, от старшины на почтительном расстоянии.

Прутиков ехал молча. Душившая его злоба улеглась. Он был подавлен, уничтожен, удручен. Тело его все болело, руки мучительно ныли и затекали, а сознание того, что близкое счастье столь ожидаемого свидания исчезло, мучительно надрывало его сердце, и он сам не замечал, как слезы, одна за другою, скатывались по его выхоленным щекам.

Возница жалобно хныкал, шморгал носом и поминал ежеминутно то «родненьку-матыньку», то «Мыколу-угодничка».

Торжественный въезд в село, благодаря темной ночи и не раннему времени, мало кем был замечен, но, тем не менее, когда кортеж приближался к волостному правлению, порядочная толпа «граждан» уже сопровождала его, держась подальше, ввиду заявления старшины, что он несет «бонбу».

Выбежавшие старосты и десятские приняли арестантов, и бедному Прутикову вместо комфортабельной и уютной гостиной баронессы фон Кук пришлось на себе испытать все прелести волостной кордегардии.

А во дворе волостного правления происходила другого рода сцена: герой старшина, при свете нескольких фонарей, торжественно и осторожно погрузил в бочонок с водою с такой опасностью для собственной жизни доставленную им «бонбу».

Можно ли описать весь восторг его после лихо и толково исполненного опасного дела?

IV

– Введи оспопирателей! – важно отдал распоряжение старшина, усевшись за стол в «судейской» комнате, ярко освещенной по поводу столь необыкновенного события.

А помещение волостного правления гудело как улей от набравшегося народа.

Радостный и сияющий Свешников находился тут же. Он успел уже пропустить с Касторкиным и героем-сватом по доброй чарке и был в самом радужном настроении.

– А что ж урядник? – грозно вопросил старшина, развалившись в кресле.

– Та вже тричы ходыли – нэма дома, – доложил десятский.

– Хо-хо-хо! – злобно засмеялся старшина. – Вот так служба – николи дома нэма, а туда же: «Я полыция – власть!» – скопировал он урядника. – А яка там полыция? Тьфу, да и только! – И он с азартом плюнул.

Радостно билось сердце героя, когда до него долетало:

– Ай да пан-отец!.. Вот так герой!.. Ну и молодец Карп Савич!..

Ввели «преступников».

– А ну, хлопцы, развяжи сначала о цего пузатого, – ткнул Прутикова в живот старшина, – да гляди осторожнее – може, в его ще леворверт е, а то и бонба… Десятские!.. Чего стоите? Вам говорят – обыщи лучше!

Прутикова развязали, но затекшие руки ему не повиновались и висели как плети.

– Ты кто ж будешь? – стал перед ним старшина. – Пысарь, пыши! – кинул он в сторону писаря.

– Статский советник Лев Эразмович Прутиков, – и он добавил свое служебное положение.

– О-хо-хо! – залился старшина, схватившись за бока. – О це так комбынация! Совитнык… Ну и шутнык!..

– А дай сюда, – скомандовал он десятскому, вынувшему бумажник у Прутикова.

– Посмотрим, шо тут есть… Ого, деньжищь богато!.. Понятые, считай!.. Эге – пашпорт: «Выдан Статскому Советнику Льву Эразмовичу Прутикову», – читал он, – ну так и есть – ото ж и пашпорт краденый, и гроши… Ну люди!.. Дывись у чимодани!..

Прутиков не выдержал:

– Ты с ума спятил, старшина?.. Да как же ты смеешь набрасываться на людей, наносить им побои… истязать! Да я тебя, негодяя!..

Что-то властное, твердое, слишком знакомое для привычного уха старшины послышалось ему в голосе задержанного. Робко дрогнуло было сердце «героя», но он превозмог себя:

– Молчать, говорю!.. Не видишь разве, что я при знаку? Оскорблять меня – старшину?.. Пысарь, составь протокол!.. А ливорверт?.. А бонба?.. – подступал он к Прутикову.

– На ношение оружия у меня свидетельство есть, – едва сдерживал себя Прутиков, – и «бонбы» никакой со мною не было, а была лишь коробка конфект.

– Конхве-е-кт?.. – оторопел старшина. Он почувствовал, что почва начинает у него колебаться под ногами. «А что, если это все правда?» – мелькнуло у него в голове, и сердце мучительно сжалось, и мурашки поползли по телу.

– Конхвект! – повторил он и, быстро нахлобучив шапку, выскочил во двор, где у бочонка с «бонбою» дежурил на почтительном расстоянии десятский.

– Давай хвинарь! – скомандовал он.

Фонарь был принесен.

– Свиты!

Забыв всякую осторожность, старшина вытащил «бонбу», и из-под размокшей бумаги выглянула плюшевая голубая обертка и серебряные украшения бонбоньерки. Минута – и содержимое бонбоньерки было обнаружено.

Старшину качнуло в сторону.

– Ка-а-анхвекты!.. Слышь, канхвекты!.. – заговорили кругом. – Вот так бонба! – И смех, самый непринужденный смех раскатился по двору.

– Молчать! – гаркнул старшина. – Чего глотки раззявили?.. Вот я вас!..

И он вошел в правление.

Там уже сидел Прутиков и жадно пил холодную воду. Развязанный возница стоял тут же. Писарь скрипел пером, записывая показания.

– Ну, то оно – пусть так, – далеко не уверенно пробормотал старшина, – ну а письмо кто писал, а?.. Нет, брат, шалишь!.. Пысарь, пиши!..

В это время на улице послышался шум и громкий голос урядника:

– Стражники – тащи их!.. Сюда давай!

Дверь распахнулась, и в комнату вошел урядник. Он был бледен. Левая рука его была на перевязи и в крови; кровь виднелась и на шинели. Сзади два стражника тащили за шиворот каких-то двух молодцов в изорванных костюмах с окровавленными физиономиями.

– Вот, Пуд Пудыч, кто писал вам письма и собирался подпустить красного петуха, – торжественно произнес урядник.

Старшина, уцепившись одной рукой за знак, с побагровевшим лицом и трясущеюся челюстью, тихо опустился на стул, не сводя глаз с вошедших. Ему ясно теперь стало, что все для него потеряно. Милый образ Варюши промелькнул перед ним как бы в тумане, и он грузно свалился на пол…

Говорить ли, что было дальше?

Не даром кончилась эта «иллюзия» Карпу Савичу – добрался-таки «кондрашка» до его короткой шеи, и немало хлопот стоило Касторкину поставить его на ноги. Пришлось расстаться ему и с почетной должностью старшины.

Долго заставила говорить о себе свадьба бывшего урядника «Вольдемара» Хватова с дочерью купца Свешникова – тряхнул мошною Пуд Пудыч и закатил пир на весь поганковский мир, а уж как интересен был «Вольдемар» в новом мундире с беленькими погонами околоточного надзирателя, трудно описать! Не достаточно ли сказать, что все без исключения поганковские барышни решили, что он «душка», и немало завидовали Варюше.

Прутиков дал себе слово никогда больше «инкогнито» не ездить, хотя надо добавить, что проведенные им тогда же несколько дней под гостеприимным кровом очаровательной баронессы фон Кук вполне вознаградили его за все перенесенные мытарства, и у нас в городе упорно говорят о готовящемся бракосочетании статского советника Прутикова с землевладелицей баронессой фон Кук.

Лев Хорват

В ночь под Рождество

Тихий, яркий, морозный день клонился к вечеру. Озаренное последними лучами заходящего холодного солнца, быстро гасло прозрачное небо, и яркие звездочки начинали вспыхивать в выси. Один за другим вспыхивали уличные фонари, и ярко осветились окна магазинов, но, несмотря на это, движение на улицах не стихало, а казалось, еще более увеличилось, да оно и понятно, так как был сочельник, канун Рождества.

Только что, обойдя свой участок, молодой, жизнерадостный пристав Степан Иванович Яхонтов бодро возвращался домой, где ждала его большая радость: первый новорожденный сын. Казалось, что с появлением этого крохотного, беспокойного существа все вокруг Яхонтова повеселело, посветлело, и чувство появившейся за последнее время усталости совершенно исчезло. Первое время его беспокоило здоровье жены, но теперь доктор позволил ей встать, и вот он спешит домой, чтобы в обществе своей горячо любимой Верочки провести этот вечер и встретить радостный светлый праздник Рождества Христова.

Вот и помещение части, вот и его квартира.

Быстро сбрасывает пальто, галоши и, немного приотворив дверь, заглядывает в столовую, где за обеденным столом, в теплом капоте, похудевшая и еще более похорошевшая сидит его Верочка.

Она услышала скрип двери и при виде мужа так и озарилась тихою радостной улыбкою.

– А мы уже за столом? – говорит он.

– И ждем своего собственного Степочку, – шутливо добавляет она, – ну иди же скорее!

– Сейчас, моя радость, вот только обогреюсь немного.

Яхонтов проходит в кабинет и становится спиною к теплой печке, грея в то же время холодные, покрасневшие руки.

Улыбка не сходит с его лица, и, глядя в окно на ярко освещенную улицу, на снующий взад и вперед народ, он думает: «Как я счастлив, как счастлив! Боже мой, за что только так много счастья!»

– Степа! – доносится из столовой голосок жены.

– Иду, иду! – звонко кричит он и через минуту крепко уже целует милое, дорогое личико. – А что наш бутуз?

– Спит малютка. Ну и потешный он, совсем как ты глазками ворочает.

– Уже и как я? – недоверчиво говорит Яхонтов, но слова жены приятно щекочут его чувство молодого отца.

Толстая стряпуха, жена городового Марфа, подает борщ, и каким вкусным кажется он ему в этот вечер. За борщом следуют котлеты и, наконец, его любимые трубочки.

В дверь постучали.

– Что надо?

– Ваше скородие, полицмейстер к телефону требуют, – доложил из-за двери дежурный.

– Сейчас!

– Это вы, Степан Иванович?

– Я, господин полицмейстер.

– Сейчас же явитесь ко мне – дело серьезное.

– Слушаю-с.

– Пока, до свидания.

– Имею честь кланяться.

Точно ушатом воды облитый, вошел Яхонтов в столовую, но при виде встревоженного личика жены постарался улыбнуться.

– Что там, Степа?

– Да что, милая, досада, да и только, полицмейстер требует.

У Верочки совсем опечалилось лицо, и она грустно вздохнула.

– Ах ты боже мой, ну что это за служба, когда и в такой вечер дома нельзя посидеть.

– Ну ничего, Верочка – ты пей чай, а я сейчас живым манером справлюсь!

И, крепко поцеловав жену, Яхонтов быстро оделся и вышел из квартиры.

* * *

– Вы понимаете – дело серьезное, и надо его обделать аккуратно. Если это правда, и там скрывается Каин, – надо быть очень осторожным, так как он голова отчаянная и крайне предусмотрителен.

Так говорил полицмейстер, плотный, высокий мужчина с красивым бледным лицом и черными усами.

– Будьте покойны, г. полицмейстер – все будет исполнено самым аккуратным образом. Но я все-таки полагаю, что вам могли дать неверные сведения, так как трудно допустить, чтобы почти в центре города и в доме, который я хорошо знаю, могла помещаться конспиративная квартира, а впрочем…

– Ну, если нет – беда невелика, прогуляетесь немного, – улыбнулся начальник.

– Отчего не погулять, – отвечал, также улыбаясь, Яхонтов, – да ведь завтра день-то какой.

– Ах, и правда, правда! А я, представьте, за хлопотами и забыл. Жаль, а делать нечего – дело прежде всего!

И он любезно проводил Яхонтова.

– А чтоб тебе ни дна ни покрышки, – пустил Степан Иванович по адресу Каину, – и дернула же тебя нелегкая в такое время к нам пожаловать: ну чтобы либо раньше, либо позже немного? Нет, так и подкатил в такое неудобное время! Ну да уж ладно – будешь ты меня помнить, уж я тебя, брат, укомплектую!

И, даже плюнув с досады, Яхонтов прибавил шагу, вспомнив, что Верочка ждет и беспокоится.

– А и в самом деле – права Верочка: ну что это за служба? Ни днем ни ночью покоя нет, да еще эти жандармские обязанности навязали… Ох и претят же они мне! И чего это, в самом деле, так устроено: жандармская полиция гуляет да погуливает, а ты тут и за себя, и за них работай! Э-э-эх! Нет, надо будет службу переменить, что поделаешь, как ни люблю я своего дела, полицейского, а «тикать треба», – закончил он свою мысль почему-то по-малороссийски.

А кругом жизнь так и кипела, толпы народа, весело переговариваясь, двигались по всем направлениям, проносились кареты, сани и автомобили, слышались окрики кучеров и мягкий стук копыт по утрамбованному снегу мостовой.

– Не надо только Верочку беспокоить – не скажу ей ничего, – решил Яхонтов, входя в квартиру…

Верочка, как он и думал, ждала его с чаем и тревожилась. Успокоить ее для него было нетрудно, и они славно провели вечерок, строя самые радужные планы будущего.

– Ты ложись, голубчик, а я пойду, позанимаюсь немного, – сказал он жене и прошел в кабинет.

– Позови ко мне старшего, – приказал Яхонтов дежурному, – да сходи на квартиру к надзирателю Обломову, скажи, что я зову.

– Слушаюсь.

Через несколько минут в кабинете пристава сидел надзиратель Обломов, плотный, среднего роста, с открытым, смелым взором, а у порога вытянулся старый городовой Лещ.

Изложив им всю суть дела, Яхонтов велел к двум часам ночи быть готовыми и прихватить с собою еще четырех городовых, а теперь же установить наблюдение над интересующим их домом.

– Как хотите, г. пристав, я должен вам доложить, что я свой участок знаю хорошо, да и дом этот мне знаком, бывал там не раз, и трудно допустить, чтобы там мог скрываться не только Каин – такой осторожный и неуловимый преступник, но и вообще кто бы то ни было из нежелательного элемента.

– Вот и я так думаю, а у полицмейстера имеются сведения – надо проверить.

– Слушаюсь!

Обломов ушел, ушел и Лещ, и Яхонтов остался один… И странное дело – вдруг на сердце у него сделалось так нехорошо, так жутко, что он даже схватился за него руками. Какое-то никогда не изведанное им раньше чувство щемящей тоски холодною змеею, казалось, вползло туда и засосало, засосало его кровь, его сердце.

– Что это такое? – громко, сам не сознавая того, задал он себе вопрос.

Он встал, выпил стакан воды и, пройдя несколько раз по кабинету, почувствовал как будто облегчение.

– Никак я начинаю нервничать? Э-э, брат, Степан Иванович, нехорошо, стыдно. Отец, можно сказать, семейства, и нате вам, нюни распустил! Стыдно, голубчик! – упрекнул он себя.

И вдруг горячею волною его охватило желание скорее увидеть жену, малютку сына. Он встряхнулся и, тихо ступая на носках сапог, прошел через столовую в спальню.

Там царил полумрак, поддерживаемый лампадою перед образом, которая кротко сияла, освещая лик Богоматери.

Положив бледное личико на сложенные вместе по-детски руки, крепко спала его Верочка. Она так тихо лежала, что казалось, и не дышала, а возле нее, в люльке, смешно посапывало крохотное существо – его сын. Эта мирная картина сразу же самым успокаивающим образом подействовала на Яхонтова. Он перекрестил малютку, русую головку жены и, нагнувшись, осторожно поцеловал ее в голову…

Когда он вошел в кабинет, старший городовой уже покашливал в прихожей.

– Ну что, Лещ, готово? – спросил Яхонтов, понижая голос.

– Так точно – все собрались.

Яхонтов надел пальто, сверх которого перекинул шашку, осмотрел браунинг, поставил его на предохранитель и вышел из кабинета.

Все были готовы и тихо двинулись по спавшим улицам города. Впереди шли Яхонтов с Обломовым, а сзади попарно городовые.

Когда они приблизились к месту назначения, к ним подошел переодетый в статское городовой и доложил, что за время в калитку вошли два каких-то человека, но никто не выходил.

Тихо ступая, вошел отряд в калитку дома, и, пройдя к нижнему полуподвальному помещению, Яхонтов расставил кругом караульных, а сам постучался. Никто не откликался. Наконец, после нескольких повторений, за дверью послышалось шмыганье туфель, и встревоженный старческий голос спросил:

– А и кто там?

– Отворите – полиция.

За дверью послышалось тихое шушуканье, и, наконец, она открылась. На пороге стоял старый, заспанный еврей со свечою в руках.

– Здравствуйте, хозяин.

– И ждравствуйте вам. И чиво вам треба?

– А вот пойдемте – скажу, – и Яхонтов пошел в квартиру с околоточным надзирателем и двумя городовыми.

– Кто у вас живет?

– У на-а-с? Ну и кто у нас живет? Ми шебе с жинкою, да вот тута уф комнате два шебе еврейчика и больше никого.

Яхонтов проверил – все было в порядке.

Он послал Обломова получше осмотреть квартиру, пока осматривал комнату и вещи квартирантов.

– Ну что?

– Да нет, как я вам и докладывал, ничего, – говорил очевидно довольный результатом розыска Обломов.

«Что за штука, – думал между тем Яхонтов, – откуда же у полицмейстера эти сведения? Нет, тут что-нибудь, да не так – пойду, сам еще раз осмотрю».

И он пошел. Пройдя узеньким коридором, он вошел в помещение хозяев – большую бедно обставленную комнату, где на широкой кровати ворочалась старая еврейка, кряхтя и приговаривая что-то на своем жаргоне.

Яхонтов осмотрел комнату – нет, положительно ничего. Он уже хотел уходить, как вдруг его внимание остановил на себе большой старый ковер, висевший на стене до самого пола. Он отдернул его и увидел за ним небольшую одностворчатую дверь.

– Эге – вот оно что! – И он толкнул дверь, которая оказалась незапертою. Дверь отворилась, и он чуть было не упал от облака дыма, захватившего у него дыхание: коридор был полон дыма.

Схватив свечу из рук еврея, Яхонтов, слегка нагибаясь, быстро пошел по обнаруженному за дверью узенькому коридору, приведшему его снова к двери, которая оказалась запертою.

«Вот оно где!» молнией пронеслось у него в голове. Он постучал.

– Отворите!

За дверью послышались торопливые шаги и топот.

– Слышите – отворите!

– А вы кто такой? – раздался грубый взволнованный голос.

– Я – пристав!

– А, пристав – ну получай! – И в то же время, вместе с грохотом выстрела, там, за дверью, что-то больно и сильно ударило Яхонтова в грудь, да с такою силою, что он сразу откинулся назад и, кем-то поддержанный, свалился на холодный кирпичный пол. Он терял сознание, но его слух улавливал трескотню выстрелов, треск сломанной двери, озлобленные, бешеные крики, а потом все заволокло каким-то красным туманом…

Когда он пришел в себя, то первое, что бросилось ему в глаза, было тревожное, осунувшееся личико Веры, склонявшейся над ним. Оно вспыхнуло такою радостью, таким счастьем, что Яхонтов и сам улыбнулся, хотел что-то сказать, но маленькая горячая ручка легла ему на губы, и он услыхал:

– Молчи, молчи! Ни одного словечка, тебе нельзя совсем говорить! Молчи, молчи!

И она радостно прильнула губами к его горячему лбу.

Надо ли говорить, что молодые силы взяли верх и выздоровление Степана Ивановича пошло быстро вперед.

Прошло два года. И снова Святая ночь, Рождественская, накинула свой звездный покров на застывшую землю. Отдыхает она, кормилица, под теплым, пушистым белым одеялом, и не страшен ей Старик Мороз со своими жгучими ласками. Бродит Старина по полям да лесам, забирается то в трущобы невылазные, то в города веселые, каменные, и везде себе старик дело находит…

На большой улице одного из уездных городов ярко светятся два окна в одном из домов, несмотря на поздний час. На дверях этого дома имеется дощечка с надписью: «Степан Иванович Яхонтов», а если вы спросите у обывателей – где живет исправник, то вам укажут на этот домик.

А вот и он, наш старый знакомец. Правда, он сильно возмужал за это время, и печать утомления положило на него пережитое тяжелое время, но он все-таки бодро и весело глядит вперед.

Он сидит за столом и просматривает газеты. Тут же и жена, превратившаяся из худощавой бледной фигурки в красивую полную женщину.

Она что-то вяжет.

Но вот она оставляет работу и долго, ласково смотрит на мужа.

– Степа?

– А? – отзывается тот.

– А ты помнишь, какой сегодня день?

– Помню, Верочка – разве такие дни забываются, – укоризненно говорит он.

– А что он тебе напоминает?

– Он мне напоминает русскую пословицу, – шутливо говорит Яхонтов.

– Какую?

– «Не было бы счастья, да несчастье помогло».

Лев Хорват

Страшная ночь

Из воспоминаний уездного исправника

Решив переменить службу, я перешел в полицию и был назначен становым приставом в один из уездов Х-й губернии.

Стан мне пришлось принимать от своего предместника Александра Степановича Ф-а, назначенного там же помощником исправника. Еще нестарый человек, он производил тяжелое впечатление своею глухотою и какою-то болезненною нервностью. И вот, познакомившись с ним ближе, я узнал, какою ужасною ценою он купил свое повышение по службе и орден Св. Станислава 3-й степени.

Это было задолго до «освободительного» движения, до появления всяких «товарищей» и «бомб», но как правдивое сказание всего того, что приходится переживать нашему брату – мелкому труженику, я и приведу этот рассказ.

Пусть он послужит моим товарищам по службе добрым предостережением в их постоянных ночных скитаниях и въяве докажет им, как велико к нам милосердие Божье.

Вот что передал мне Александр Степанович:

– Прожил я, батюшка мой, 35 лет, лет 15 уже служу в полиции, не раз жизнь моя висела на волоске, не раз я вспоминал и «папу», и «маму» и молился, да ведь как! Но такого ужаса, как я пережил в ночь на 30 ноября прошлого года, такого трепета смертельной тоски мне еще никогда не приходилось переживать, да я и врагу своему не пожелаю. Воистину чудо Божье явлено было надо мною!

И он перекрестился широким крестом.

– 29 ноября, как сейчас помню, получил я с нарочным от урядника донесение о «трупе». Труп-то, положим, был не важный и, как доносил урядник: «от безмерного употребления алкоголических напитков», – но к делу я всегда относился добросовестно и, несмотря на то что жена собиралась подарить меня первенцем, появления которого ждали с часу на час, решил ехать немедленно, чтобы поскорее сбыть с плеч это дело.

Знаете ли вы наши черноземные дороги в осеннюю распутицу? Наверное, слыхали о них, а если нет – я только скажу, что 30 верст до с. Щ-го я на тройке добрых лошадей ехал 8 часов. На мое счастье, повалил снег, да такой хороший, густой да мокрый, ну, думаю себе, слава Богу, к ночи подморозит и первопуток будет.

Пока разделался с «пьяным» трупом, пока закусил у гостеприимного батюшки о. Севериана, а снег все валит да валит, и к вечеру – дорога хоть куда.

Ладно. Подали сани.

Оделся я, как всегда – тепло: надел пальто, сверху бурку с рукавами да капюшоном, подвязался поясом, укрылся меховым одеялом и – пошел.

Ночь, как назло, выдалась темная – зги не видать. Хорошо, что выпал снежок, – как будто светлее при нем стало, а тут еще поднялся ветер, да такой холодный, пронзительный – продувает, да и только. Уж я и так и сяк, нет – ничего не помогает. Наконец приспособился, сел почти спиною к ямщику и задремал.

Надо вам сказать, что при спуске в с. С-во (должно быть, вы уже ознакомились с этим путем) гора над самою дорогою изрезана глубокими оврагами с обрывистыми глинистыми берегами.

Стерегся я этого места всегда очень, ну а теперь думаю, еще далеко – успею вздремнуть, да и сам не знаю, как заснул.

Долго ли я спал, не помню, но помню, что снилась мне моя молодая жена, ожидающая моего приезда, теплая комната и шумящий самоварчик, и вдруг какой-то крик, шум, лязг, падение куда-то вниз, удар в голову и – я потерял сознание.

Помню, что когда я начал приходить в себя, то первое мое ощущение была холодная вода вокруг затылка и где-то вблизи, надо мною унылый тягучий перезвон поддужных колокольчиков.

Ко мне вернулось сознание.

Я почувствовал, что лежу на спине, весь сдавленный, смятый, лишенный возможности двигаться.

В голове и левой руке адская ноющая боль. Я кое-как высвободил правую руку и стал ощупывать кругом предметы. Первое, на что натолкнулась моя рука, было похолодевшее уже лицо ямщика, а затем над самой головою лубок саней. Я понял, что лежу на дне оврага, что вода на дне его начинает заливать мне голову, и, вместе с нечеловеческим воплем о помощи, я снова потерял сознание.

Опять унылые звонки и ужасное пробуждение. Вода подымается все выше и выше, и я понял, что еще час, другой, и она медленно утопит меня. Маленькие кусочки глины обрывались сверху и стукали о дно саней, и вот мысль о том, что потревоженная моим падением глина может ежеминутно обвалиться и похоронить меня заживо, наполнила мое сердце таким смертельным ужасом, что я, употребя неимоверное усилие, просунул голову под грядку саней и голосом, который самого меня приводил в ужас, посылал в окружающий мрак стон за стоном, рев за ревом, вопль за воплем!

Я слышал, как переступал с ноги на ногу не успевший распрячься коренной, как шевелились от этого санки, и мне ясно представлялось, что будет с моею головою, если он дернет назад.

Что я пережил в эти ужасные минуты, вам передать невозможно. Вся моя прошлая жизнь проносилась передо мною: я видел свой дом, тоскующее лицо жены, и я так страстно хотел жить!

Мои ужасные крики о помощи чередовались с монотонными позвякиваниями колокольчиков и безнадежно тонули в сыром ужасном мраке.

Пошел мелкий частый дождик.

Кусочки глины снова и чаще начали скатываться вниз и ударялись о крышку моего гроба – дно саней.

Я вновь и, как мне казалось, надолго лишился чувств.

Голоса людей и мерцающий свет фонаря привели меня в себя.

Какие-то незнакомые мне крестьяне поднимали сани, поднимали меня. Волна жизни радостно охватила меня, все мое существо, и я говорил и говорил без конца.

Серый туманный сырой рассвет выползал на небо.

Еще полчаса, и я был дома в объятиях рыдающей, взволнованной жены.

Как мне потом передавала она (я не помню), левый глаз висел у меня на щеке, а левая рука болталась перебитою в двух местах.

Дай Бог здоровья С-ому фельдшеру – он вставил мне глаз и забинтовал руку.

Но вот что необъяснимо: жена рассказала мне, что, прождавши меня допоздна, она легла и задремала и вот видит, что вхожу я и именно в том самом виде, как я и явился потом, а возле меня какая-то бледная, туманная, неясная тень. Она в испуге вскочила и встретила меня – уже не сон, а тяжелую действительность.

Ямщика вытащили мертвым: у него, со стороны лица, был вдавлен череп.

Одна пристяжная тоже убилась, другая, упершись в край обрыва, порвала сбрую и прибежала обратно в Щ-е, а коренной искалечился.

Когда рассвело, и урядник явился для осмотра места происшествия, то на том месте, где я лежал, уже находилась большая груда глины, засыпавшая совершенно дно оврага.

Воистину Бог спас от лютой смерти! – закончил свой тяжелый рассказ взволнованный Александр Степанович.

Наблюдающий Полицейский

Один из многих

I

Смеркалось. Было приблизительно часов 7 вечера теплого июньского дня. В екатеринодарском городском полицейском управлении шли обычные вечерние занятия. Обыденная тишина нарушалась только равномерным поскрипыванием перьев писцов и изредка зычным голосом секретаря, делавшего кому-либо указания или замечания. Не работалось канцелярии. Уж очень заманчиво заглядывал в открытые окна чудный летний вечер, с едва уловимым ветерком, приятно щекотавшим разгоряченные лица писцов и далеко уносившим их мысли от лежавших перед ними бумаг. Под окнами туда-сюда сновали прохожие, и их веселый говор и смех как бы еще более подзадоривали к лени, притупляли энергию к обыденной работе и манили смешаться с этой пестрой толпой, забыть повседневные заботы, служебные неприятности и хоть немного пожить для себя шумной уличной жизнью. Помощник полицмейстера Григорий Спиридонович Журавлев на занятия еще не приходил. Он любит перед занятиями побродить по шумным улицам города и предпочитает по уходу канцелярии позаниматься один; не раздражает его тогда уличный шум и не отвлекает внимания от запутанной подчас канцелярской переписки. В ожидании его прихода прогуливается по коридору дежурный чиновник – молодой еще человек, – поправляя то портупею, то револьверный шнур.

«Скорее бы уж приходил, что ли, – с досадой думает он, – будь бы я на месте помощника полицмейстера, ни за что бы не стал заниматься в такой чудный вечер, и кому что докажешь? Как будто от того, что не придешь лишний раз на занятия, пострадает государство, – философствовал про себя молодой полицейский чиновник. – Ведь вот Григорий Спиридонович, славный, сердечный человек, – продолжал он далее, – а вот своим рьяным отношением к службе обязательно наживет неприятностей со стороны г. г. освободителей, – мало разве косились они еще в бытность его приставом. Вот, например, хотя бы те, что сейчас сидят в дежурной комнате, присланные из тюрьмы для освобождения, ишь какие у них рожи, „кирпича просят“, – вспомнил дежурный выражение одного городового и мысленно расхохотался». Тут звонок прервал его мысли, и быстро пробежавший отворять дверь дневальный доложил:

– Их выс-дие г. помощник полицмейстера.

Дежурный еще раз оправился, снял правую перчатку и пошел навстречу Григорию Спиридоновичу, с рапортом. В дверях показался мужчина лет 40–45, выше среднего роста, крепкого телосложения, плотно остриженный, в пенсне. Одет он был франтовато, и хорошо сшитый китель обрисовывал его стройную фигуру. Вошедшего можно было назвать красивым мужчиной. Слегка разрыхленные к концам усы и небольшая эспаньолка оттеняли его мужественное, покрытое легким загаром лицо, серые с большим разрезом глаза не лишены были добродушия и легкого юмора, хотя и смотрели с серьезной сосредоточенностью.

– Г. помощник полицмейстера, за время дежурства по полиции никаких происшествий не случилось, арестованных столько-то, – бойко отрапортовал дежурный чиновник и, пожав руку Григория Спиридоновича, проводил его до кабинета, докладывая о прибытии из тюрьмы арестантов для освобождения.

– Политические? – отрывисто спросил Григорий Спиридонович, усаживаясь за стол.

– Так точно, 9 человек.

– Фу ты, какая масса, – проговорил Григорий Спиридонович, вытирая платком вспотевший лоб и посматривая на часы. – Без 20 минут 8, будьте добры приказать привести их ко мне, отпущу; да нужно будет пройти в театр, а то полицмейстер сегодня занят и просил заменить его, так как, вероятно, будет начальник области.

– Слушаю, сию минуту распоряжусь, – ответил дежурный чиновник и вышел из кабинета.

Григорий Спиридонович вынул из кармана серебряную папиросницу и, достав папиросу, закурил. Не нравилось ему это сидение в душной канцелярии. Долго прослужив приставом и вообще по наружной службе, Г. С. плохо мирился с канцелярской работой и не любил ее запутанности и волокиты.

– То ли дело наружная служба: разнообразие, новизна впечатлений, – часто говаривал он, – а ты вот кисни тут, когда в городе изо дня в день усиливается террористическая деятельность «товарищей», с которыми нужно бороться не только словом, но очень часто и делом.

Беззаветно любил Григорий Спиридонович полицейскую службу и являлся одним из лучших ее представителей. И вот почему-то, сидя теперь в своем служебном кабинете, вспомнилось ему его детство в обедневшей дворянской казачьей семье, годы учения, военная служба в одном из казачьих кавалерийских полков и затем полицейская. Много трудов и неприятностей принесла последняя Григорию Спиридоновичу. Правда, как у публики, так и у начальства он был на лучшем счету, но слишком много обязанностей взвалили на него за последние 1905 и 1906 гг. в бытность приставом 1-й части, и много успел нажить он врагов среди «товарищей». Все-таки, несмотря на все это, ему никогда не приходила в голову мысль переменить род службы, да и как менять – жена, трое детей.

Вот он сейчас только получил письмо от старшего сына, юнкера Елисаветградского военного училища. Сын Коля, это гордость Григория Спиридоновича; много трудов было положено на его образование и воспитание, и вот, наконец, этот Коля приедет теперь офицером. Гордостью забилось сердце Григория Спиридоновича. Правда, осталось еще двое, ну да Валентин в 1-м классе реального учится, авось кончит, хотя и ленится, а дочь Тося в институте идет хорошо.

– Однако что же это я замечтался, – прервал свои мысли Григорий Спиридонович, – пора в театр, – да и жена там же ожидает.

Минут через 10 Григорий Спиридонович отпустил арестованных, подписал нужные бумаги, подошел к телефону.

– Соедините, пожалуйста, с театром, – попросил Григорий Спиридонович.

– Готово, – ответили с центральной станции.

– Театр, будьте добры, попросите к телефону дежурного помощника пристава, – и Григорий Спиридонович повесил слуховую трубку в ожидании прихода к аппарату дежурного помощника пристава.

II

В летнем городском театре только что раздался 2-й звонок, призывающий публику занять места. Пестрая, разнообразная толпа публики из цветника при театре хлынула к входам, оживленно болтая, перекидываясь остротами и толкая друг друга, так что дежурному помощнику пристава приходилось неоднократно просить не толкаться и не толпиться, – но публика мало обращала внимания на слова блюстителя порядка. Какое ей дело до всяких замечаний. Большинство пришло после трудового дня отдохнуть и провести время в свое удовольствие, вдоволь насладиться красотою вечера и посмотреть веселую комедию. Мало-помалу публика все-таки успокоилась и заняла свои места.

– Ваше благородие, вас просят к телефону из полиции, – сообщил негромко капельдинер стоявшему еще у входа в театр дежурному помощнику пристава. Последний – молодой человек, лет 23–25. Раскланявшись с проходившей в это время женой помощника полицмейстера и поговорив с нею, он неторопливо, закурив папиросу, пошел к телефону.

«И какого черта им нужно, – выругался мысленно помощник пристава, – как только начало пьесы, что-нибудь случится».

– Что угодно? – спросил он недовольно, прикладывая телефонную трубку к уху.

– Говорит помощник полицмейстера, это вы, Леонид Григорьевич?

– Так точно, я, желаю здравия.

– Ну, что у вас новенького, – начальник обл. в театре?

– Пока еще нет, – но, говорят, будет.

– А жена, Елена Ивановна, в театре?

– Так точно, я сейчас имел удовольствие раскланиваться с ней.

– Отлично, я минут через пять буду, – помощник полицмейстера дал отбой.

Это хорошо, подумал, идя от телефона, помощник пристава, будет Г. С. – значит, поужинаем вместе после театра. Этот помощник пристава был слабостью Григория Спиридоновича, с одной стороны, потому, что последний был товарищем его отца, и с другой – потому что он был действительно порядочный молодой человек с некоторым образованием и воспитанием, что, к слову сказать, не особенно часто встречается в нашей полиции.

– Хороший вечерок сегодня, – обратился помощник пристава к одному из знакомых.

– Да, – ответил тот, – настолько хороший, что не хочется идти в театр.

– Даже при нашей суровой службе, и то невольно ударишься в поэзию.

– Ха-ха, – рассмеялся знакомый, – это верно, вы обратите внимание, как луна-то светит, что называется, во всю ивановскую.

– Ну, я-то, признаюсь, не особенно люблю эту глупую штуку, она вечно сует свой нос куда не следует, в особенности на приятном свидании с какой-нибудь канашкой, – заметил помощник пристава, и оба дружно рассмеялись.

– Ваше благородие – вас опять просят к телефону, – сообщил капельдинер.

– Уж не канашка ли какая-нибудь, – осведомился знакомый.

– Да нет, – с досадой ответил помощник пристава, – это, вероятно, Григорий Спиридонович что-нибудь забыл сообщить, он только что говорил со мной, – и, наскоро пожав руку знакомого, помощник пристава пошел к телефону.

– Что угодно? – спросил он, затягиваясь папиросой.

– Леонид Григорьевич, – говорит дежурный чиновник, – будьте добры приготовить жену…

– Какую жену, что вы говорите?

– На углу Красной и Дмитриевской улиц убит помощник полицмейстера Журавлев… неизвестно кем, тремя выстрелами в голову наповал…

Трубка выпала из рук помощника пристава, и он почти в полубессознательном состоянии прислонился к стене.

«Таки дождался, – промелькнуло у него в голове, – эх, Григорий Спиридонович», – и две крупные слезы скатились по его щекам. А из театра доносился веселый хохот праздной толпы, мало заботящейся о смерти кого-либо из скромных тружеников и не подозревавшей о только что совершенном акте великой несправедливости.

III

В операционной комнате городской больницы на столе, в одной сорочке, без кителя, лежал Григорий Спиридонович, смертельно раненный в голову тремя пулями. Дежурный врач в белом халате считал биение пульса, пристально глядя в бледное, неподвижное лицо лежащего.

– Ну что, есть хоть маленькая надежда? – спросил доктора, протискавшись вперед, дежурный чиновник по полиции. – Полицмейстер беспокоится.

– Простите, но вы задаете детский вопрос, неужели же может жить человек, когда у него вывалились мозги из головы, – раздраженно ответил старичок-доктор, – предупреждена ли семья, ведь он проживет не более секунды.

И действительно, Григорий Спиридонович последний раз глубоко вздохнул и остался неподвижен.

– Все кончено, – тихо проговорил доктор.

Из глаз присутствовавших, столпившихся у дверей чиновников полиции и городовых потекли медленные слезы, эти крепкие люди с закаленными нервами, столько раз видавшие смерть лицом к лицу, не могли хладнокровно смотреть на труп своего товарища и начальника, убитого предательской рукой за то только, что он честно исполнял обязанности своей службы. Минут через 20 операционная комната огласилась истерическими рыданиями вдовы Григория Спиридоновича, оплакивавшей безвременную кончину горячо любимого мужа. Доктор с одним из приставов, не будучи в состоянии далее быть свидетелями ужасной драмы, вышел из душной операционной на подъезд.

– Скажите, – спросил доктор, – как он был убит?

– Убит он так же подло, как и многие другие, – сурово ответил старый служака пристав, – вышел из полицейского управления и направился в театр, во втором квартале от управления на углу Красной и Дмитриевской улиц, по нем открыли стрельбу сзади и с противоположного тротуара, после первого выстрела, угодившего в голову, покойный упал, но вскочил на ноги и схватился за револьвер, два же следующих выстрела уложили его наповал.

Поговорив еще о подробностях, доктор ушел, а пристав закурил папиросу и задумался о только что происшедшем убийстве старого товарища, с которым так часто приходилось делить и горе, и радости. Луна величественно совершала свой обычный путь по небосклону и, казалось, смеялась и над собравшейся у больницы толпой любопытных, и над убитой горем вдовой и сослуживцами, и над необузданностью людских страстей.

Влас Дорошевич

Дело о людоедстве

I

Его превосходительству г. полицмейстеру

города Завихряйска

пристава 1-го участка

Рапорт

Честь имею донести вашему превосходительству, что во вверенном мне участке околоточный надзиратель Силуянов Аким с 12-го сего февраля пропал и на службу более не является. По наведенным на дому у него справкам, Силуянов 12-го февраля, выйдя утром из дома, более в оный не возвращался, и, где находится, ни жене, ни детям, ни прислуге – не известно. Равно и спрошенные по сему поводу лица, знающие Силуянова, отозвались незнанием. О вышеозначенном исчезновении околоточного надзирателя вверенного мне участка честь имею довести до сведения вашего превосходительства для надлежащих распоряжений.

Пристав Зубов.

Резолюция. Нивозможна дапустить, штоп акалодашныя прападали, как еголки. Пирирыть весь горад а акалодашнаго найти. Полицеймейстер Отлетаев.

II

Протокол

Сего числа в управление участка был доставлен в бесчувственно-пьяном виде неизвестный человек, по наружным признакам купеческого звания который, ходя по базару, бесчинствуя и раскидывая у торговок грибы и топча соленые грузди ногами, похвалялся, что он ел пирог с околоточным надзирателем. Ввиду чего проезжавшим казачьим патрулем и был задержан по подозрению в людоедстве. Арестованных вместе с ним торговок и лиц из публики, проходивших в это время по базару, постановлено освободить, а неизвестное лицо в пьяном виде задержать и отправить для вытрезвления в арестантскую. О происшедшем сообщить судебному следователю.

III

Дознание

Сего числа я, пристав 1-го участка гор. Завихряйска, опрашивал задержанного накануне в бесчувственно-пьяном виде человека, подозреваемого в людоедстве. При опросе, с упоминанием о статье 0000 уголовного судопроизводства, оказалось: рост задержанный имеет два аршина восемь вершков, лицо чистое, лет от роду 48, зовут Семипудовым, по имени Афанасий, званием третьей гильдии купец. Показал, что ранее занимался торговлей скобяным товаром, но, вследствие забастовок, оказался несостоятельным и с тех пор, по его словам, сильно запил, так что часто бывает в бесчувственно-пьяном виде. 12-го сего февраля, по случаю Прощеного воскресенья, Семипудов, по его словам, имея намерение испросить прощения у всех своих родственников, пошел сначала к своему куму, где, по принятому им обыкновению, выпил столько, что, что было дальше, не помнит. Помнит только, что был во многих домах, но каких именно – за крайним опьянением указать не может. Пил и плакал, ел пироги с белугой, и с севрюжиной, и с осетровой тешкой. Кого-то бил и был от кого-то бит. На поставленный же мною прямо вопрос, с предупреждением, что закон строго карает за упорство в несознании: ел ли он, Семипудов, также пирог с околоточным надзирателем? – чистосердечно сознался: «Ел». На вопрос: не звался ли этот околоточный надзиратель Силуяновым Акимом, – отвечал, что имени околоточного надзирателя не знает, но знает отлично, что пирог ел с околоточным надзирателем. На предложенный вопрос: в чьем доме был съеден этот пирог, – отозвался незнанием, ссылаясь на крайнее опьянение и потерю памяти от выпитой водки. На предложенный же мною вопрос: не принадлежал ли он и раньше к преступным организациям, поставившим себе целью путем террористических актов уничтожение начальствующих лиц, – Семипудов попросил квасу, ссылаясь на головную боль. Ввиду чего и принимая во внимание крайнее упорство в нежелании назвать сообщников, постановлено: заключить Афанасия Семипудова в секретную.

IV

Выдержка из газеты «Завихряйские губернские ведомости», отдел официальной хроники:

«Вчера помещение при первом участке, где содержится известный преступник Афанасий Семипудов, посетили г. брандмейстер фон Луппе, известный своей феноменальной силой и крайне кротким характером, а также начальник конной стражи Кузьмич в полной форме, при всех полагающихся ему атрибутах. Целью посещения было христианское увещевание сознавшегося преступника, чтобы он выдал своих сообщников. К совещанию был приглашен также помощник пристава Ожидаев, известный своим умением располагать к себе души даже самых закоренелых злодеев. Вопреки циркулирующим по городу слухам, распускаемым злонамеренными людьми, увещевание отличалось кротостью. Преступник много плакал. Не было, конечно, забыто упоминание о великих днях поста, которые мы переживаем. Но человек-зверь остался нетронутым даже этим, ссылаясь на сильное опьянение и упорно не желая назвать дом, где он ел „пирог преступления“. Сердце его оказалось столь закоренелым, что он на все кроткие увещевания отвечал даже с истинно сатанинской гордостью: „Что ж, что ел пирог с каким-то там околоточным. Ничего особенного в этом не вижу. Мне приходилось едать пироги и с участковыми приставами“. Это ужасное признание дает основание предполагать о существовании целого заговора с целью уничтожить таким образом всех чинов полиции. Мы имеем, однако, основание полагать, что, несмотря на упорное несознание купца Семипудова, все нити преступного заговора будут в скором времени раскрыты и полиция имеет в своих руках все данные к арестованию виновных».

V

Протокол осмотра

Я, полицейский врач гор. Завихряйска, будучи позван к подследственному арестанту Афанасию Семипудову, жалующемуся на боли в голове, груди и конечностях, нашел, что, действительно, Семипудов имеет два надломленных ребра с правой стороны груди, отчего испытывает затруднения при вдыхании и выдыхании. На спине и ниже у Семипудова ясно замечаются следы как бы какого тупого, круглого и длинного орудия длиною от 6-ти до 8-ми вершков. На левой стороне лица у него замечаются темные пятна, круглой формы, одно величиной в серебряный рубль, другое – в полтинник, прочие – в двухкопеечную медную монету, старой чеканки, а на правой половине головы кровоподтек – величиною в сторублевый кредитный билет. Означенные повреждения, по моему мнению, должны быть приписаны собственной неосторожности больного, в пьяном виде соприкасавшегося с различными предметами, имевшими различную форму. А кровоподтек на правой половине головы должно приписать свирепствующей в городе инфлюэнце. Полагал бы, тем не менее, Афанасия Семипудова, ввиду его болезненного состояния, на три дня от допросов освободить.

VI

Объявление, расклеенное по улицам гор. Завихряйска от губернатора

В опровержение ложных слухов, распространяемых представителями местных крайних партий, будто все представители полиции в скором времени будут запечены в пироги и съедены, по примеру околоточного надзирателя Силуянова, объявляю во всеобщее сведение, что отныне отдан приказ всем чинам наружной полиции города Завихряйска ежедневно мазаться с головы до ног особым составом, делающим мясо их решительно непригодным в пищу.

Подписал: губернатор Железнов.

VII

Телеграмма из газеты «Вечность» (просуществовала три дня), от собственного корреспондента:

3 а в и х р я й с к: «В городе производятся усиленные аресты и обыски, по два раза в день. По делу купца Семипудова, в пьяном виде съевшего в пироге околоточного надзирателя Силуянова, арестованы: весь состав губернской и уездной земских управ, вся редакция местной газеты „Завихряйское Свободное Слово“, редактору которой Пафнутьеву предложено, впрочем, внести залог в 372 000 рублей, присяжные поверенные Ивановский, Петровский, участвовавшие в защите крестьян в Пермской губернии, врач Карповский, ввиду сходства его фамилии с известным преступником, учителя городских училищ Иванов, Карпов, Сидоров, учительницы Поликарпова, Птицына и Анненкова».

VIII

Телеграмма из газеты «Конституционное Начало» (просуществовала два дня), от собственного корреспондента:

З а в и х р я й с к: «Арестованные по делу купца Семипудова, за отсутствием улик, от следствия освобождены и высылаются административным порядком: редакция газеты „Завихряйское Свободное Слово“ – в Вологодскую губернию, состав губернской и уездной земских управ в Архангельскую, присяжные поверенные Ивановский и Петровский – в землю Войска Донского, учителя и учительницы городских училищ – в Якутскую область.

Учителя на 20 лет, а учительницы – на 30. Врач Карповский ввиду его сходства с фамилией известного преступника ссылается в Камчатку навсегда.

IX

Объявление из «Московских Ведомостей», четвертая страница:

Объявление

Судебный следователь по особо важным делам города Завихряйска, ввиду сделанного обвиняемым купцом Афанасием Семипудовым заявления, что он неоднократно ел пироги как с околоточными надзирателями, так и с участковыми приставами, настоящим приглашает всех лиц, коим известны случаи внезапного исчезновения чинов полиции, делать о сем заявления на предмет возбуждения следствия в камере его, помещающейся в городе Завихряйске, по Грязно-Потемкинской улице, в доме участкового пристава Зубова.

X

Телеграммы различных столичных и провинциальных газет от «Петербургского» телеграфного агентства:

Тамбов: «Обнаружено таинственное исчезновение еще два года тому назад помощника пристава Извойникова. Предполагают, что он был съеден в пироге купцом Семипудовым, приезжавшим в наш город под чужим именем».

Астрахань: «Производится строжайшее расследование по поводу именинного пирога, испеченного в прошлом году, неизвестно с какой начинкой, у присяжного поверенного Перерытова. Расследование ставят в тесную связь с исчезновением еще пять лет тому назад участкового писаря Григорьева и поимкой известного завихряйского пожирателя пирогов с полицейскими купца Семипудова».

Петрозаводск: «Обнаружено новое зверское преступление пожирателя. Два года тому назад исчезла из города супруга брандмейстера Свербаухова. В то время полагали, что она бежала с комиком проезжавшей труппы „Звенигород“ – Кокленовым. Теперь только догадались, что она была просто-напросто съедена в пироге».

Тифлис: «Пропал околоточный. Полагают, что он сделался жертвой Семипудова».

Екатеринослав. «Пропал участковый пристав. Подозревают Семипудова».

Незамутиводск: «Вчера по распоряжению губернских властей была единовременно произведена выемка пирогов изо всех обывательских печей нашего города.

По вскрытии все пироги оказались с надлежащей начинкой, и многие из них возвращены владельцам».

XI

От «Осведомительного бюро»:

Опровержение

Напечатанное в некоторых столичных газетах известие, будто в последнем совещании министров решено воспретить, ввиду настоящего переходного времени, печение пирогов по всей России, лишено, как мы уполномочены сообщить, всякого основания. Такой вопрос, ввиду участившихся случаев запекания в пироги чинов полиции, действительно, был поднят в последнем совете министров, но постановление было сделано в том смысле, что надлежит воспретить печение пирогов лишь в местностях, где не введено военное положение, – в местностях же, где действует военное положение, предоставить разрешение или неразрешение обывателям печь пироги на усмотрение военных генерал-губернаторов, ближайшее же наблюдение за начинкой пирогов возложить на жандармский и прокурорский надзор.

XII

Корреспонденция из столичной газеты «Вольный Дух» (жития ей было один день)

ЗАВИХРЯЙСК

Действия карательного отряда

(от нашего корреспондента)

Вчера в пределы нашей губернии вступил карательный отряд под начальством Закатай-Закатальского.

Ввиду известного случая съедения околоточного надзирателя Силуянова действия отряда сосредоточены на предупреждении повторения подобных случаев.

С этой целью карательный отряд озабочен вырыванием зубов у обывателей. Таким образом предполагается лишить тайных злоумышленников возможности повторять прискорбные случаи.

С этой целью из губернского и уездных городов вызваны все наличные дантисты с инструментами – с предупреждением, что с уклонившимися от явки будет поступлено как со стачечниками.

По собранным нами сведениям, многие из дантистов по этому случаю бежали в Северную Америку.

По слухам, за ними послана в погоню эскадра под начальством адмирала Небогатова.

От редакции. Печатая эту корреспонденцию, считаем долгом оговориться, что последняя часть ее кажется нам совершенно невероятной. Вряд ли адмирал Небогатов годится для этой цели. По принятой им системе воевать он может сдать свою эскадру дантистам, – что будет явлением в морской истории совершенно небывалым.

XIII

Письмо от судебного следователя по особо важным делам гор. Завихряйска к прокурору того же города:

Дорогой Иван Иванович!

Вторую неделю – лишился сна! – читаю уложение о наказаниях: под какую статью подвести бы этого каналью Семипудова. Каково несовершенство законов! Людоедство не предусмотрено! Полагаю по этому поводу выпустить его на свободу и делопроизводство прекратить. Не запрещено – значит, дозволено. Ешь людей в свое удовольствие! По закону выходит так.

Сердечно жму руку. Ваш

(подпись неразборчива).

P. S. Письмо это, как заключающее в себе некоторую критику законов, прошу вас сжечь и пепел съесть. Береженого и Бог бережет.

XIV

Письмо прокурора гор. Завихряйска к судебному следователю по особо важным делам:

Дорогой Семен Семенович!

Из письма вашего с прискорбием вижу, что вы не только сна, но и рассудка лишились. Как отпустить на свободу преступника, на которого обращено внимание всей России и Министерства юстиции? Запечение должностного лица в пирог смело может почитаться убийством с заранее обдуманным намерением при исполнении служебных обязанностей. А участие в съедении этого пирога должно быть приравнено к укрывательству следов преступления. В таком духе и валяйте. Сердечный поклон вашей супруге. Как детишки? Жму вашу руку. Ваш

(подпись неразборчива).

P. S. Письмо ваше, как заключающее в себе некоторую критику законов, переслано мною в жандармское управление. Дружба – дружбой, а служба – службой.

XV

Телеграмма телеграфного агентства, напечатанная во всех газетах:

3 а в и х р я й с к. «Известный людоед купец Семипудов будет предан военному суду для суждения по законам военного времени».

Извлечение из газеты «Новое Время»:

Околоточный – идеал

(Из личных воспоминаний)

Вся Россия говорит ныне с ужасом о трагической смерти – он запечен в пирог! – околоточного надзирателя Силуянова.

Мы знали покойного лично.

Чуден был околоточный надзиратель Силуянов, когда, опоясавшись новенькой шашкой, шапка набекрень, тихо и плавно совершал он обход своего околотка. Не обругает, не прогремит. Глядишь и не знаешь: околоточный ли то или тихий ангел мира шествует по земле кротким дозором своим. И сколько ни было окошек на улице, все открываются, бывало, и любовно глядят оттуда обывательские лица на своего околоточного, и кивают ему своими головами, и горделиво любуются им, и радостно улыбаются светлому его зраку. И не было тогда околоточного, равного Силуянову, в мире!

Когда же заметит, бывало, нечистоту у ворот или гнилые яблоки у торговки, или книжку в руках у простолюдина – страшен тогда бывал околоточный надзиратель Силуянов. Темные тучи пойдут по лицу, и сдвинутся густые брови, глаза мечут молнии, а уста – слова. Грозный, справедливый, не терпящий беспорядка – страшен он бывал в такие минуты для нечестивцев. И слова его летели как камни и лились как лава. Так извергается Везувий, когда лава переполняет его. И все обыватели торопились закрыть свои окошки, ибо ушам простого смертного непосильно было слышать слова разгневанного бога. Страшен был тогда околоточный Силуянов – и не было тогда околоточного, равного ему, в мире!

XVI

Из газеты «Новое Время», выдержка из статьи под названием «Письма к ближним» г. Меньшикова:

«Братие! Ближние мои! Что зрим? Чего очевидцами соделались? Се зрим, с сокрушенным сердцем, околоточна в пирозе запеченна и торговцем Семипудовым во граде Завихряйске съеденна. Поразмыслим. Не об околоточном, в пироге погребение себе нашедшем, восплачем, ибо что есть околоточный с философской точки зрения? Коль скоро околоточный может быть в пирозе запечен, толь скоро другой околоточный может быть вновь испечен. И не на сем пути может быть побеждено наше мудрое министерство революционерами, в лютой злобе невинный доселе пирог в орудие адской злобы превратившим. Ибо неизвестно еще: кто скорее кого устанет – сомутители ли есть околоточных или министерство новых околоточных печь. Не об околоточном купно с ближними его восплачем, но об оном заблудшем купце Семипудове, читательчики мои милые! Сколь злоба сердце его обуяла, что в неделю сыропустную, в самое Прощеное воскресенье купец третьей гильдии оскоромился, съевши пирога с околоточным надзирателем. Вот что ужасно, братие. Поста забвение. Купец, заветов прошлого держительство, вместо того чтобы съесть, как полагается, пирожка с тешечкой, пирожка с визигою, с осетровой щекой, с налимьею печенкою, блинчика с творогом, блинчика со сметанкою, блинчика с вареньем – околоточного вкусил. Тьфу!»

Подписано: Меньшиков.

XVII

Выдержка из статьи газеты «Земщина»:

«Некоторые подлецы, называемые юристами, лишили правосудие ключей в истине, как-то: дыбы, колеса с гвоздями, каленых щипцов и т. п. Язык бледнеет говорить о злодеянии, совершенном в Завихряйске. Волосы, даже под мышками, встают от ужаса, и перо невольно падает из скрючившихся от трепета пальцев. С ужасом садишься за стол, с ужасом хлебаешь щи: на чем они сварены? С ужасом погружаешь нож в дымящийся пирог: а вдруг в нем околоточный? Все возможно в наши дни, когда даже страшное преступление в Завихряйске остается неразысканным. Каким бы обжорой ни был этот купец Семипудов, но возможно ли предположить, чтоб он один сожрал околоточного надзирателя?

Принимая во внимание, что по самому роду своего служения в господа околоточные избираются особы знатного роста и недюжинной силы. Кто же жрал еще и не подавился? Где виновники? Как узнать это от молчащего купца, ежели не прижечь ему пятки каленым железом, ежели не запустить хорошенькой иглы под ноготь, ежели не растянуть его на дыбе. Какой дурак скажет свои сокровенные мысли, если судебные власти кормят его мармеладами и миндальным печеньем: „Кушай, миленький! Заедай околоточного мармеладинкой“. Когда же окончится это преступное попустительство так называемых властей, во главе которых стоит граф Витте? Когда, на радость всех истинно русских людей, в суде нашем будут введены, по образцу всех истинно цивилизованных стран, пытки? Кто были сообщники Семипудова? Мы знаем это. Доблестный сын своего отечества А. И. Гучков сказал это вчера на собрании октябристов: „Околоточного надзирателя вместе с Семипудовым ели богопротивный Петрункевич, богомерзкий Родичев вместе с ненасытным в своей лютости кн. Павлом Долгоруким“. И они доныне еще не пытаны! Страшно по улицам ходить даже околоточному! То-то был бы праздник, то-то было бы веселие для всей Руси православной, для всякого человека истинно русского, для каждого доброго христианина, если б нас к праздникам святые Пасхи порадовали пытками. То-то радость была бы в Москве-городе, ежели б к Светлому празднику заботливое начальство ее площади изукрасило. На Красной площади Петрункевич бы на колу сидел, на Страстной – Родичев, на детское удовольствие, на колесе бы вертелся, на Арбатской – Маклакова бы млада на горячих угольях поджаривали, а на Каланчевской – князь Павел Долгоруков, будучи подвешен за большие пальцы рук, с гирями, прикрепленными к большим пальцам на ногах, должен был бы в такой позиции поганые речи Мирабо произносить. А народ православный, по-праздничному разодетый, ходил бы мимо, смотрел и любовался, лузгая семечки и расходясь по требованию начальства. А из Семипудова бы котлет понаделали и заставили те котлеты есть без хлеба сотрудников „Русских Ведомостей“. Нечего церемониться с иноземцами! Самое имя – Семипудов. Что в нем русского?

Подписано: Замысловский».

XVIII

Из газеты «Земщина» письмо в редакцию:

М. г., г. редактор!

«Во вчерашнем № вашей уважаемой газеты допущена легкая неточность. А именно: я никогда не называл поименно гг. Петрункевича, Родичева и др., как заведомо для меня евших в Завихряйске околоточного надзирателя.

Примите и проч.

А. Гучков».

От редакции: «Крайне удивлены, почему г. Гучков не называл этих лиц поименно? Ужели и А. И. Гучкову финляндцы миллион дали?»

XIX

Выдержки из стенографического отчета

о заседании суда по делу о купце третьей гильдии Афанасии Семипудове, обвинявшемся в уничтожении околоточного надзирателя Силуянова посредством еды.

Защитник Семипудова при с. по в. Тесленко.

– Я имею войти к суду с ходатайством.

Председатель.

– Входите.

Прис. пов. Тесленко. – Имею честь покорнейше просить суд допросить в качестве свидетеля околоточного надзирателя Акима Силуянова, находящегося в соседнем коридоре.

Председатель.

– Защите должны быть известны статьи устава уголовного судопроизводства, устанавливающие законные сроки на ходатайства о вызове новых свидетелей. Ввиду пропуска срока суд постановляет ходатайство защиты, как не основанное на законе, за силой статьи устава уголовного судопроизводства, оставить без последствий.

Прис. пов. Тесленко.

– Но раз мой клиент обвиняется именно…

Председатель.

– Предлагаю защите не вступать с судом в пререкания. В противном случае вынужден буду защиту удалить.

XX

Оттуда же. Выдержка вторая

Председатель.

– Подсудимый! Встаньте. Признаете ли вы себя виновным…

Подсудимый Семипудов (перебивая):

– Г. председатель, тут вышло недоразумение. Я хотел сказать…

Председатель (строго).

– Подсудимый, потрудитесь не перебивать председателя.

Подсудимый (испуганно).

– Это меня адвокат научил!

Председатель.

– Г. присяжный поверенный, о вашем поступке будет доведено до сведения московской судебной палаты. По своему званию вы должны внушать подсудимым уважение к суду, а не учить их перебивать председателя.

Прис. пов. Тесленко.

– Г. председатель, но раз…

Председатель.

– Я вторично делаю вам замечание, чтоб вы не вступали в пререкания с судом. В третий раз я вынужден буду принять меры строгости. Подсудимый! Отвечайте на вопрос: признаете ли вы себя виновным в том, что 12-го февраля сего года в месте, которое вы не желаете указать, ссылаясь на сильное опьянение, ели пирог с неизвестным вам околоточным надзирателем? Да или нет?

Подсудимый (упавшим голосом).

– Да. Признаю.

Председатель.

– Ваше заключение, г. товарищ прокурора?

Товарищ прокурора. – Ввиду чистосердечного признания подсудимым своей вины полагал бы судебного следствия не производить.

XXI

Выдержка оттуда же. Речь г. товарища прокурора:

– Я буду краток, г. судьи. Настоящее дело является, так сказать, новым верстовым столбом на пути «революционного движения». И мы сразу должны положить предел этому дерзкому шествию. Потому что поистине отныне оно принимает уже совершенно чудовищные размеры. До сих пор гг. революционеры, идя на свои ужасные действия, рисковали своими головами. Их преступления оставляли следы. По следам мы добирались до преступников. Ныне, в своей дьявольской хитрости, они додумались до полного уничтожения следов преступления. Ибо съесть свою жертву – как еще лучше и надежнее можно скрыть следы преступления? Исчез человек и исчез! Преступление совершено, и мы об нем не будем даже знать, ибо самой лучшей полиции не дано знать, что скрывается у человека в желудке. Единственный способ узнать – это вскрыть человека. Но вы понимаете сами, гг. судьи, что ведь нельзя же вскрывать всех жителей России всякий раз, как пропадет какой-нибудь чин полиции. Таким образом, злодеи, съедая своих жертв, готовят себе безнаказанность. Вам будет говорить защита: а подсудимый был бесчувственно пьян, когда он совершал свое дело. Но, гг. судьи, как бы пьян ни был человек, он все-таки понимает, что околоточным не закусывают.

В публике замечено, что во время этой речи подсудимый сильно плакал, особенно же слезы его усилились, когда речь зашла о его пьянстве. Речь произвела, видимо, сильное впечатление на преступника.

XXII

Телеграмма телеграфного агентства, напечатанная во всех газетах:

Завихряйск. «Известный людоед Семипудов приговорен судом к бессрочной каторге. Защита подает кассацию».

XXIII

Его превосходительству, г полицмейстеру

гор. Завихряйска

пристава 1-го участка

Рапорт

Честь имею донести вашему превосходительству, что сего 3-го марта в управление вверенного мне участка неожиданно явился в сильно распухшем виде и со следами праздно и порочно проведенного времени на лице околоточный надзиратель Силуянов Аким, исчезнувший 12-го прошлого февраля, и объяснил, что это время от 12-го февраля по сие число он, Силуянов, провел в беспробудном пьянстве. Местопребываний своих за это время не помнит, а может сказать только, что 12-го февраля, зайдя в гости к знакомым, ел там пирог с незнакомым ему купцом, бывшим в бесчувственно пьяном состоянии, и, соблазнившись тем купцом, сам напился до такой степени, что более ничего не помнит, и очнулся только вчера за городскими свалками и в виде совершенно голом. Доводя обо всем вышеизложенном до сведения вашего превосходительства, честь имею присовокупить, что околоточный надзиратель Силуянов, в общем отличаясь усердием и примерной верностью долгу, питает некоторое пристрастие к напиткам, называемым крепкими, и ежегодно взял себе в правило предаваться пьянству не менее двух раз: один – в Рождественском, другой – в Великом посту. В остальное же время ни в каких пороках, околоточному надзирателю не свойственных, замечаем не был.

Подписано: пристав Зубов.

XXIV

Канцелярия г. завихряйского полицеймейстера,

приставу 1-го участка

Конфиденциально

На основании устного приказа его превосходительства честь имею довести до сведения вашего высокородия, что, ввиду нынешнего тревожного времени, его превосходительство находит неблаговременным давать ход обвинению себя околоточным надзирателем Силуяновым как бы в людоедстве – обвинению, содержащемуся в словах: «ел пирог с незнакомым купцом». Что же касается до манкирования околоточным надзирателем Силуяновым своею службою, то, ввиду его болезненного состояния, в науке именуемого алкоголизмом, и, принимая во внимание вообще доблестное прохождение сим полицейским офицером своей службы, его превосходительство находит возможным ограничиться для него наложением взыскания в форме трехдневного дежурства не в очередь. Его превосходительство твердо изволит уповать, что околоточный надзиратель Силуянов своими будущими подвигами затмит некоторые причиненные им беспокойства. Избегайте только, во избежание бесплодных толков, некоторое время ставить означенного околоточного на местах особого скопления публики.

Правитель канцелярии

(подпись неразборчива).

XXV

Выдержка из газеты «Новое Время»:

«Со всех сторон слышу только: околоточный, околоточный! То околоточный съеден! То околоточный не съеден и жив. Даже противно. Словно и света в окне, что какой-то околоточный. Словно и говорить, и думать больше не о чем, как об околоточном. Словно в настоящее время речь идет только об околоточном, и мысль занята только околоточным, а не Россией, не ее будущим, не ее прошлым, созданным трудами и усилиями наших предков. Я понимаю это как избирательный маневр, – все эти толки о каком-то околоточном, который не то съеден, не то не съеден. А по-моему так: съеден околоточный – на доброе здоровье! Жив околоточный – доброго ему здоровья. Заниматься же ныне вопросом: что хотел сказать купец, когда говорил, что ел «пирог с околоточным надзирателем», – ей-богу, грешно. Мало ли что какой купец скажет. Купцов много. Русские купцы говорят различно. На то у человека и язык, чтобы говорить. В России не одни купцы. Если все записывать, что каждый купец скажет, выйдет книга толще энциклопедии. И по-моему, чем скорее прекратятся толки о купце и об околоточном, тем, право, будет лучше и для нас, и для России. Для ее, несомненно, великого и светлого будущего. Надо о выборах думать теперь, а не о купцах с околоточными.

XXVI

Выдержка из отчета о заседании кассационного департамента по делу о Семипудове, осужденном за людоедство.

Поверенный Семипудова.

– Околоточный надзиратель Силуянов, здравие которого подтверждается прилагаемым приказом по полиции…

Первоприсутствующий.

– Г. поверенный! Я уже не в первый раз делаю вам замечание, что кассационный департамент не может входить в существо дела. Был или не был в действительности съеден околоточный надзиратель Силуянов – это уже вопросы существа. Потрудитесь, не вторгаясь в существо, оставаться на почве чисто процессуальных нарушений, на которые вы приносите кассационную жалобу.

XXVII

Агентская телеграмма во всех газетах:

Петербург. «Кассационная жалоба защиты Семипудова, за отсутствием поводов к кассации, оставлена без последствий».

XXVIII

Телеграмма:

Иркутск. «Вчера в партии каторжников проследовал через наш город известный людоед Семипудов».

XIX

Из газеты «Россия»:

«Газета „Вольное Вече“ за напечатание статьи „Съел ли Семипудов околоточного“ прекращена на 18 лет».

Полицейский

Герои будничной жизни

I

«За твое здоровье, дорогой Сергей Иванович», – проговорил пристав 2-й части Е-ской городской полиции, поднимая полный бокал за здоровье своего сослуживца – пристава 1-й части Сергея Ивановича Кузнецова. В большой, светлой столовой квартиры пристава Кузнецова собралось небольшое общество, состоящее из чиновников полиции с женами, нескольких штатских и 2-х офицеров.

Поводом к такому редкому в полицейской среде пиршеству послужило, во-первых, – то обстоятельство, что Сергей Иванович праздновал именины дочери, и, во-вторых – новоселье. Сергей Иванович недавно перешел на службу в Е-скую полицию и только теперь перебрался с частной квартиры на казенную при части. В столовой было сильно накурено, она имела вид небольшого ресторана, свечи горели тусклее, и наемные официанты внесли с собой суету клубной жизни. Из смежной гостиной доносились звуки граммофона и изредка смех детворы, который являлся полнейшим контрастом с разговорами сидевших в столовой с разгоряченными лицами гостей. Навстречу предложенному тосту из-за стола поднялся хозяин, мужчина лет 30–35-ти, среднего роста, одетый в форменный сюртук со светлыми пуговицами. Его глаза смотрели добродушно-насмешливо, и вдоль худых, впалых щек легли небольшие, поднятые кверху усы. Все в нем: и резкая складка между бровями, и большой открытый лоб, и густые, почти сросшиеся брови – говорило о его твердом характере и большой силе воли.

– Очень признателен, господа, благодарствую, – приветливо проговорил Сергей Иванович, чокаясь с протягиваемыми к нему бокалами и раскланиваясь с некоторой претензией на светскость бывалого человека.

– Дай Бог, Сергей Иванович, и впредь много лет вам праздновать именины дочери, – проговорил толстый брюнет – штатский с выдавшимся животом, молодой еще человек в просторном сюртуке. И гости с разгоряченными духотой и выпитым вином лицами поочередно чокались с Сергеем Ивановичем. Хорошо было на душе у него. Он был в особом возбуждении. Вот еще месяц, другой, много полгода – и он станет членом этой полицейской семьи, в которую он попал случайно из Тифлиса, где на него было совершено много покушений, которые и заставили его перейти в Е-скую полицию. Нет-нет да у него и пробегут по спине мурашки… он все обсудил… опасности по службе есть и тут, едва ли меньшие, чем в Тифлисе, ну да смелым Бог владеет… лучше предаваться приятным ощущениям обеда в веселой компании сослуживцев и знакомых. На что ни упадет взгляд, все говорит о веселье: вазы с фруктами, тарелки, бутылки и вспотевшие лица официантов пестрели перед глазами Сергея Ивановича и еще приятнее щекотали в нем беспечность добродушного россиянина.

– А все-таки плохо служить у вас, господа, нет и уголка такого, где бы хоть раз в 2 недели можно бы собраться с семьями и скоротать вечерок, за это я не люблю полицию, – проговорил густым басом пожилой капитан с красным носом, свидетельствовавшим о его чрезмерном поклонении Бахусу. – При вашей нервной и опасной службе не мешало бы изредка встряхнуть с себя обыденную обстановку и, что называется, поразмяться.

– Да, это правда, Иван Петрович, мы, полицейские, часто с завистью смотрим на ваши собрания и вечера, – ответил Сергей Иванович, – но почему-то до сих пор у нас ни одна полиция не пробовала подать благой пример в этом направлении, а между тем это очень и очень исполнимо.

– Да разве есть кому-либо дело до наших нервов и необходимости хоть иногда развлечься, – угрюмо пробормотал пристав 2-й части, – вы поверите, Иван Петрович, с этой проклятой службой просто одичаешь, уж я не говорю о себе, а то мы даже семьи наши приносим в жертву службе, ты иди вечером на занятия или в наряд, а семья сиди, так как не всякая жена пойдет в театр или концерт одна, да и не всегда это удобно.

– Совершенно верно, – отозвалась жена капитана, хорошенькая блондинка с голубыми глазами, – я удивляюсь вам, господа, как вы можете держать ваших жен в заключении в квартирах, как древние бояре в теремах, неужели же у вас не существует корпоративной сплоченности, в силу которой вы и могли бы создать свои клубы и собрания… Ведь есть же у вас оркестры из стражников и пожарных и т. д. Разве нельзя вам употребить их игру для своего удовольствия, как это делают наши офицеры; ваших стражников вы ведь тоже считаете нижними чинами, а в таком случае разве не равны по положению в отношении того, что мой муж, да и вы называете дисциплиной.

– Вашими бы устами да мед пить, – ответил Сергей Иванович, – льстим себя надеждой, что полицейская реформа, которую, к слову сказать, мы очень ждем, будет настолько разностороння, что обратит внимание и на этот существенный дефект, так как благодаря ему много и очень много наших чиновников, не имея возможности провести время в своем кругу в собраниях, или погрязают в беспросыпном пьянстве, или же предаются более пикантному ухаживанию за кафе-шантанными полубогинями, из-за чего часто вылетают со службы, потому что, как первое, так и второе обстоятельство вносят существенный разлад в жизнь каждого порядочного человека вообще, а состоящего на полицейской службе в особенности, да и пора бы понять, что чиновник полиции принадлежит к особой полицейской касте, которой не следовало бы в интересах службы смешиваться с той публикой, многих из которой придется, быть может, в самом близком будущем арестовывать.

– Что правильно, то правильно, – басом пустил капитан, и гости, шумно вставая из-за стола, благодарили хозяина и хозяйку за обильное угощение. В гостиной гости занялись десертом и преферансом, а Сергей Иванович, извинившись, прошел в свой кабинет, смежный с канцелярией 1-й части. Усевшись за письменный стол, он быстро вскрыл «почту» и позвонил.

– Что прикажете, ваше высокоблагородие? – вытянулся в дверях старший городовой Зинченко, бравый хохол из бывших артиллеристов.

– Что, никто меня не спрашивал по телефону?

– Никак нет, ваше высокоблагородие, только тут ожидает какой-то человек в «вольной» одежде, говорит, что вы ему приказали явиться.

– Пусть зайдет, ступай. – Зинченко вышел. – Ты что, брат, хочешь сказать что-нибудь мне? – спросил Сергей Иванович вошедшего молодого человека лет 25–28 восточного типа, в грязном истрепанном костюме, с отталкивающей наружностью.

– Так точно-с, ваше благородие, – заискивающе начал оборванец. – Так как по выходе моем из тюрьмы вы говорили о том, что плохо верите в мое исправление, то я хочу вам доказать противное.

– Ну ладно, ладно, ближе к делу.

– Видите ли, сейчас на Кр-ной улице около магазина Гана гуляют те люди, которые на днях совершили вооруженное ограбление с убийством у купца Оснача; я слышал, что вы их ищете, и вот пришел сообщить об удобном случае их задержать.

– Ты не врешь? – отрывисто спросил Сергей Иванович. – Ну да ладно, мы проверим. Выйди и никому ничего не болтай, да, кстати, скажи Зинченко, чтобы он зашел ко мне, а когда увидишь экспроприаторов, то шепни кому-нибудь из переодетых городовых, чтобы он сообщил мне.

Оборванец вышел, а пристав открыл письменный стол и, вынув оттуда пистолет, внимательно осмотрел его.

II

Минут через 1 °Cергей Иванович, в сопровождении Зинченко и еще двух переодетых городовых, шел по Кр-ной улице проверять полученные сведения. Март был еще в начале. День выдался с утра сиверкий[24], мокрый, с иглистым, полумерзлым дождем, и только к вечеру прояснилось. Публика, обрадовавшись возможности после длинного серого дня выйти на улицу, заполнила тротуары. Сергей Иванович дышал полной грудью и испытывал то легкое волнение, которым обыкновенно бывает преисполнен человек, идущий на не всегда верное и удобоисполнимое дело. Обилие публики, и в особенности женщин, как-то настраивало его на особый лад. В висках начинала ощущаться тупая головная боль. Ему точно передавалась вся эта нервозная и суетная возбужденность нескольких сот женщин разного возраста. У магазина Гана стояла группа бойко болтающих мужчин. Сергей Иванович в ожидании известий от «агента» остановил проходившего мимо помощника пристава соседней части и разговорился с ним.

– Куда так торопитесь, Василий Максимович? – спросил он.

– Да домой, хочу отправить детишек в музей, пусть посмотрят, – ответил помощник пристава, пожимая руку Сергея Ивановича.

– Признаюсь, я не думал, судя по вашим прежним грешкам, что вы такой образцовый семьянин, – улыбнулся Сергей Иванович.

– Ну, то было раннею весной, – в свою очередь улыбнулся Василий Максимович, – теперь устарел… Слышали новость?

– Что такое?

– Говорят, завтра снимают военное положение.

– Это не особенно приятно, черт возьми, хотя, строго говоря, «товарищи» значительно приумолкли против прежнего, ведь из нас с декабря месяца никого не убили, а это уже много.

– А все-таки надоела такая собачья жизнь – не знаешь, будешь ли жив через минуту.

– Это верно. Читали газету? В Тифлисе опять массовые убийства чинов полиции. Как я рад, что выбрался из этого пекла, тут у нас просто рай, и я отлично себя чувствую. Пожалуй, после Тифлиса да, но все-таки я и здесь частенько проклинаю нашу службу. Вот не угодно ли вчера: ночью на обыске в меня из одного дома такую бомбардировку открыли, что нужно удивляться, как я еще остался жив.

– О, времена, о, нравы, – засмеялся Сергей Иванович, – а я тут тоже брожу в ожидании приятного удовольствия, нужно задерживать таких «фруктов», с которыми не особенно приятно сталкиваться.

– Уж не убийцы ли Оснача?

– Вы очень догадливы, Василий Максимович, – именно их, а тут как раз гости, пришлось бросить… а вы что же это не пожаловали ко мне?

– Простите ради Бога, Сергей Иванович, никак не мог, был на вскрытии, а вот в задержании экспроприаторов я могу помочь с большим удовольствием, если позволите.

– Ну нет уж, батенька, «ах оставьте, не лукавьте», чего это я буду вас утруждать, Боже сохрани, да я и, говоря откровенно, еще не проверил сведения и сильно сомневаюсь в их верности, так как получил я их от такого субъекта, которого самого не сегодня завтра придется сажать в тюрьму за мелкие экспроприации… Посмотрите-ка, посмотрите, Василий Максимович, – прервал себя Сергей Иванович, – однако ведь действительно прелесть эта очаровательная Александра Васильевна, право, недурен вкус у ее содержателя; вчера, знаете, прохожу это я мимо «Европейской» гостиницы, смотрю, он и… – Сергей Иванович нагнулся и шепотом досказал свою мысль, очевидно игривого характера, так как оба весело рассмеялись. Он не считал себя женолюбом, но и он разделял общую повадку мужчин – делать из любовных историй и всего, что отзывается половою любовью и мужским хищничеством, предмет особого балагурства. Цинизм был противен ему, он, однако, выносил его в мужской компании и иногда даже поддерживал. Мимо разговаривавших прошла статная, с отличным бюстом красивая женщина лет 23–25, бойко сверкнув из-под громадной модной шляпы своими черными глазами.

– Да, хороша, – со вздохом ответил помощник пристава, – как не приятно с вами стоять, а все-таки нужно идти, а то опоздаю, честь имею кланяться, – торопливо добавил он.

– Ну уж идите, только мне почему-то кажется, что вы идете не домой, а за Александрой Васильевной, – оба рассмеялись, и Василий Максимович ушел.

«Непременно догонит ее, – подумал Сергей Иванович. – Не таковский, чтобы отстал». – И он обернулся к подошедшему к нему переодетому городовому.

– Ну что, где они? – спросил быстро пристав.

– Идут, вот они, ваше благородие, – быстро ответил городовой полицейский.

Прямо на Сергея Ивановича шло 3 человека мужчин восточного типа, заложа руки в карманы.

– Приготовь револьвер, – шепнул он городовому и, быстро ощупав карман, в котором был маузер, пошел навстречу идущим.

– Стой, – раздался его голос, – руки вверх!

Озадаченная публика шарахнулась в стороны, а Сергей Иванович вместе с городовым Зинченко подскочил к злоумышленникам и схватил их за руки, выхватив револьвер.

– Держи их лучше, Зинченко, – приказал пристав, – а я крикну извозчика…

Но в это время к нему с противоположного тротуара подбежал тот самый оборванец, который услужливо перед тем дал ему сведения о только что задержанных экспроприаторах, и, приставив в упор револьвер к шее Сергея Ивановича, – выстрелил. Пуля попала в сонную артерию, и так весело перед тем настроенный Сергей Иванович как сноп повалился на тротуар, не издав ни малейшего звука.

– Ваше высокоблагородие, что с вами – таща за собой двух арестованных, испуганно спросил городовой Зинченко, думая, что пристав ранен, и желая помочь ему встать, но в это время арестованные, воспользовавшись моментом, разом вырвались из его рук, и один из них, схватив револьвер убитого пристава, 2 раза выстрелил в Зинченко, от чего тот, сделав безрезультатные выстрелы в убегавших, упал рядом с трупом своего начальника и товарища, так как одновременно с ним упал и переодетый городовой, тяжело раненный в ногу. Улица огласилась криками разбегавшейся публики, выстрелами по убегавшим злоумышленникам. Все смешалось в общий хаос, и только спустя некоторое время на опустевшем тротуаре можно было видеть 9 трупов из числа устроивших ловушку приставу Кузнецову и случайно попавших под выстрелы. Злоумышленникам было жестоко отомщено за только что произведенное убийство доброго служаки.

III

Через три дня хоронили Сергея Ивановича и городового Зинченко, который также умер спустя несколько часов. Часу в 10-м шло отпевание в соборе. Вокруг собора расположилась публика. В собор вошло немного. Там не поместились бы, без крайней тесноты, все те, кто пришел отдать последний долг убитым. Беспрестанно мужчины в штатском и форменном платье выходили на паперть, перед которой выстроились солдаты и команда городовых, с оркестром музыки. Группа дам в черном окружили вдову Сергея Ивановича, которая стояла на коленях около гроба, вся в черном, и нервно всхлипывала. Минорные возгласы и пение певчих производили на присутствующих подавляющее впечатление. Служба все еще тянулась. Наконец на паперти засуетились. Снесли крышку гроба, певчие начали спускаться по ступенькам, зазвучало «Со святыми упокой»… Толкотня усилилась. Гробы несли чиновники полиции, за ними вышли обе вдовы, поддерживаемые под руки, а за ними поплелись должностные лица и приятели покойного. Раздалась команда: «Слушай на караул», и тихие величественные звуки «Коль славен» огласили воздух и как бы плакали о безвременной кончине этих жертв политического кризиса. В стороне шел помощник пристава Василий Максимович и думал о том, что не сегодня завтра и его будут хоронить с такой же пышной, ненужной для него тогда церемонией, и вот так же неподвижно он будет лежать в гробу, облеченный в последний раз в свой форменный мундир, с простреленной головой или грудью.

«А за что», – мелькнуло у него в голове, и он поспешил отогнать от себя закипавшее чувство негодования против «товарищей» и присоединиться к толпе. Гробы поставили на два совершенно одинаковых катафалка, покрытых белым глазетом, и процессия под звуки похоронного марша, с останками убитых, двинулась к кладбищу. До кладбища было версты две. Из всех улиц и переулков, примыкавших к Кр-ной улице, по которой нужно было идти на кладбище, целым потоком вливалась любопытная публика поглазеть на покойников и послушать музыку. В воздухе стало значительно теплее после прошедшего перед утром дождика.

* * *

На кладбище, среди каменных и чугунных памятников, крестов и оград, зияла большая яма со склепом. Гроб пристава Кузнецова ушел низко, и, чтобы бросать землю на крышку, приходилось нагибаться. После литии соборный протоиерей сказал краткую речь о заслугах и жизни покойного. Настала минута нерешительности. Со стороны ворот кладбища раздался глухой залп. Полетели горстки песку в могилу, городовой с рыжими усами подавал его желающим. Из толпы, топтавшейся в молчании, вышел недавно назначенный полицмейстер со сдвинутыми бровями. Он начал хрипло свое «слово», которое состояло из целого сочувственных фраз, но издали можно было принять их за окрики. Точно он сердился на покойника и распекал его, как подчиненного. Василий Максимович отошел в сторону с приставом 2-й части и издали смотрел на грустную церемонию. Покойников похоронили невдалеке друг от друга, и тем еще более усилился гул и рыдания от стоявших около могил.

– Что, Василий Максимович, поскребывают по душе кошки, – спросил пристав.

– Да, признаюсь, зрелище не из приятных. И кто мог думать третьего дня, что человек совершенно здоровый будет так скоро лежать вот под этим крестом; знаете, ведь я за 20 минут до его смерти говорил с ним, как нарочно, он благословлял службу в нашей полиции и очень далек был от мысли, что ему так скоро придется окончить жизненные счеты; он еще посмеивался над моим волокитством. Не знаю как на кого, а на меня сильно повлияла его смерть, тем более что мы были в таких близких отношениях, и как странно все: только что человек веселился, и вдруг на тебе.

– Я играл у него на квартире в карты, когда мне доложили о его смерти, и это настолько меня поразило, что я буквально едва не упал в обморок, даже и до сих пор не помню, как у меня хватило силы воли предупредить о случившемся гостей и подготовить жену. Когда она узнала истину, то впала в такой глубокий обморок, что доктор опасался за ее жизнь, а именинница, дочь покойного, вы ее знаете, девочка 9 лет, так истерически рыдала, что у меня не хватило самообладания, и я принужден был уйти, так как боялся, как бы самому не разрыдаться. Бедная девчурка надолго запомнит этот злополучный день именин. Говорят, все-таки городская управа отнеслась очень сочувственно, кажется, отпустила сто рублей на похороны.

– Да, дали место даром и устроили склеп.

– Ну что же, и за это спасибо, хотя мне кажется, что покойный Сергей Иванович большего заслужил от города.

– Эх, Василий Максимович, дайте срок, все уляжется; пройдет год, много три, и оценят наши услуги перед царем и отечеством. Неужели вы думаете, что не будет конца этой дикой вакханалии «товарищей». Нет, он будет, и очень скоро. Я глубоко верю в наступление более светлого будущего для нашей полиции, хотя, правда, как будто нарочно, оттягивают реформу, благодаря чему в полиции по-прежнему царит самоуправство высших и дикость низших ее чинов, но все это временно, и Бог даст, в самом близком времени наступит новая эра нашей службы и нашей жизни.

– Да, а пока нас будут выгонять со службы без суда, а если мы будем оставаться и служить, то нас будут бить по примеру нашего дорогого Сергея Ивановича.

– Эге, Василий Максимович, да вы скептик, больше чем я думал, если мы ко всему будем относиться отрицательно, то не следует служить; что же касается частых убийств наших сослуживцев, то ведь это делается в кровавом чаду политических неурядиц, как любят выражаться «товарищи», и, может быть, мы, скромные герои будничной жизни, будем с течением времени служить памятником и примером непоколебимости старой, неустроенной, но доблестной русской полиции, и наши преемники, новые полицейские чиновники со специальным образованием, помня наши заслуги, дадут нам место в своих рядах, где, я уверен, мы так же с честью понесем свое полицейское знамя.

Разговаривая, пристав и Василий Максимович вышли за ворота. Городовые ругались с непослушными извозчиками. Экипажи поехали вереницей. Провожавшие гробы рассаживались в закрытые фаэтоны. Певчие, торговцы, похоронные старухи и всякий сброд чуть не дрались, толкаясь и шлепая по грязи. Начинало опять моросить.

Эль-де-Ха

Победителей не судят

Как-то на Святой неделе в богатую усадьбу старичка генерала Якова Тихоновича Радугина понаехало много гостей. Такому съезду благоприятствовала не столько хорошая погода и просохшие дороги, но, главным образом, широкое и радушное гостеприимство как самого генерала, так и генеральши. Про хлебосольство Радугиных ходили целые легенды, чему охотно верилось: так хорошо и просто чувствовалось у них всякому, от важного титулованного губернского предводителя дворянства до вечно заспанного замухрышки – ямщика Петрушки, привозившего к генералу на тощих земских клячах разного рода господ.

И вот только что сели все шумной веселой компанией за большой обеденный стол, как в столовую вошел, звеня шпорами, общий любимец, уездный исправник Тит Михайлович Папенко, и, извинившись за малое опоздание, начал христосоваться от хозяина по порядку со всеми.

Когда он это окончил и сел на своем обычном месте через стол против хозяина, одна из присутствовавших дам высказала в шутливой форме свое удивление по поводу поцелуйного обычая, которого придерживался Тит Михайлович.

– А что же вы видите в этом обычае необычного? – спросил, улыбаясь, исправник.

– Да как же – так-таки с первым встречным, и даже незнакомым, и вдруг… Право, в первый раз встречаю.

– Изволите ли видеть, – возразил исправник совершенно серьезно, – я слишком с большим уважением отношусь ко всем обрядностям нашей церкви и нашим трогательно-прекрасным обычаям старины, и, лобызаясь, поймите – лобызаясь, а не целуясь с каждым встречным, я только этим подкрепляю только что высказанное мною. Особенно свято я блюду этот необычный для вас обычай с тех пор, как благодаря ему остался цел и здрав и не лишился живота моего.

Все заинтересовались словами исправника и просили его рассказать про свое приключение с обычаем, что он и обещал исполнить после обеда.

Свечерело уже, когда гости вышли из-за стола и шумно разместились в гостиной.

– Ну что же, Тит Михайлович, мы ждем, – напомнил хозяин.

– Я готов, господа, но вот в чем дело, просил бы разрешения закурить, а то как-то и не говорится.

– Пожалуйста, пожалуйста! – раздалось кругом.

Тит Михайлович, не торопясь, свернул толстую папироску и, скрывшись в облаках дыма, начал так свой рассказ:

– Вот вы, я думаю, и не поверите, господа, глядя на мою тучную неповоротливую фигуру и зеркальный череп, что лет двадцать пять тому назад ваш покорный слуга обладал стройной фигурой, шапкой густых волос и энергией, которой хватило бы, пожалуй, на десятерых…

– Ну, в этом отношении, Тит Михайлович, – перебил его хозяин, – прожитые вами с тех пор четверть века, кажется, не оказали на вас никакого влияния.

Исправник щелкнул шпорами.

– Нет, Яков Тихонович, то да не то: укатали сивку крутые горы! – И он подавил невольный вздох. – Так вот, четверть века тому назад я служил помощником пристава в одном из южных городов. Родители мои, хотя и происходили из старой дворянской фамилии, но были люди бедные, и я, с трудом дотянув до седьмого класса гимназии, был вынужден прекратить свое образование и поступить на службу, так как надо было и отцу-старику помогать. Вышел я из гимназии, да и поступил в полицию на должность околоточного надзирателя. Мне всегда улыбалась эта служба – раскрывать преступления, преследовать и обнаруживать преступников и стоять на страже общественной безопасности – все это было более чем заманчиво. Работал я усердно, не покладая рук, и начальство, по-видимому, было мною довольно, но, несмотря на это, я по службе вперед не двигался, а стоял, так сказать, на точке замерзания.

Родители мои, как я упомянул выше, были люди небогатые и уже старые. Отец служил делопроизводителем в воинском присутствии, а матушка сидела дома – и вела наше небольшое хозяйство. Оба они были люди очень набожные и нас, детей, воспитали в этом похвальном духе. Бывало, помилуй Бог, руку небрежно для крестного знамения сложить или молитвою заспешить – сейчас остановят, и читай молитвы сначала, что для нас, детворы, ух как неприятно было. В дни Святой Пасхи, вот как и теперь, мы христосовались со всеми, кто бы ни был. Помню – я еще мальчонком был, – возвращались мы с отцом на первый день из церкви. День был веселый такой, солнечный, радостный. Народу на улицах видимо-невидимо. Вот идем мы с ним, с отцом-то, и вижу я, на углу улицы нищий идет, весь в лохмотьях, голова какой-то тряпкой повязана, как глянул на лицо, так – Боже ты мой! Не хочу в вас чувств неприятных возбуждать, а скажу только, что лица у него не было, а сплошная болячка какая-то. И слышу я, как этот ужасный, кланяясь прохожим, гнусавит:

– Христос Воскресе, православные!.. Христос Воскресе!.. Подайте милостыньку ради Христа Воскресшего!..

Стали и мы подходить ближе, а я, хоть и мал тогда был, а сам на отца поглядываю да думаю, как он тут поступит? Гляжу – отец достал монету и к страшному нищему подходит, а тот и ему навстречу радостное приветствие:

– Христос Воскресе!.. Христос Воскресе!

– Воистину Воскресе! – ответил ему отец да, нагнувшись к растерявшемуся нищему, и облобызал его три раза.

Вот бы вы, господа, поглядели, что с тем сталось после столь необычайного для него, истинно христианского, поступка отца! Он вдруг жалобно завыл как-то, взмахнул руками и, схватившись с места, упал к отцу в ноги, пытаясь их поцеловать. Он издавал дикие звуки, слезы градом катились из опухших красных щелей, за которыми скрывались глаза. Он пытался что-то говорить, крестился, кланялся и снова выл, или стонал, но в этих звуках слышались радостные, счастливые нотки.

Этого случая я никогда не мог забыть.

Отличительною чертою отца вообще была доброта безграничная. Он учил нас, что злых людей нет, что Господь всех равно сотворил добрыми, а что суровые условия жизни ломают, озлобляют человека, и он, портясь сам, портит и других. Он говорил, что к ближнему своему надо относиться любовно, стараясь не преувеличивать его отрицательные качества, но наоборот: смотреть на них снисходительно, никогда не забывая, что под этою черною корою всегда пламенеет чудным немеркнущим светом дивная искра Божья и что не утушать ее надо стремиться, а, наоборот, все меры употреблять, чтобы раздуть ее и превратить в пламя, которое могло бы сжечь, испепелить черную кору.

Этим прониклись и мы, его дети, и старались, как вы увидите ниже, проводить его слова в жизнь.

Вот так-то мы и жили да поживали со стариками, и были между нами всегда совет да любовь.

Между тем время шло да шло, и я уже лет пять службы в должности надзирателя насчитывал и «старым» служакою среди товарищей считался.

А тут скоро и новое дело подкатилось: заворочались гады подпольные, стали прокламации все чаще в городе раскидывать, и работы сильно прибавилось. Оно и раньше бывало, но в описываемое время как-то оживилась деятельность красного лагеря. Произошли убийства некоторых должностных лиц, и все чаще и чаще вместо привычного термина «социалист» стали раздаваться тогда еще малоизвестные словечки «анархист» и «террорист».

Незадолго до необычайного на страницах истории, позорного для России 1 марта 1881 года, у нас было получено сведение, что в город прибыли и остановились где-то на окраине два опасных субъекта. Мне поручено было их выследить, и вскоре это мне удалось: одного я задержал на улице, а другого во время сна, дома, и за это получил медаль «За усердие» и вскоре же был назначен помощником пристава. Все было хорошо, кажется, да вышло так, что я стал поперек дороги красной братии, которая не могла мне простить ареста, как оказалось потом, их главных руководителей. Мне стали присылать приговоры к смертной казни, что, правду сказать, не очень-то меня озабочивало: я верил, что без воли Божьей ни один волос не упадет с головы моей, и, как я верил, так оно и случилось.

Посвятив себя борьбе с преступным миром и в особенности с гнусными революционерами, я сознавал, что на каждом шагу могу натолкнуться на смертельную опасность, но это не охлаждало меня, а наоборот, раззадоривало. Работая дальше в том же направлении, я открыл тайную типографию и захватил в ней семь человек. После этого вскоре и случился тот эпизод, о котором, собственно, я и хотел вам рассказать.

Тит Михайлович попросил воды и, выпив несколько глотков, продолжал:

– То, что я говорил вам, господа, до сих пор являлось как бы предисловием к сути моего рассказа, так как теперь вам станут в достаточной мере понятны и все последующие события, а события были вот какого сорта: на Страстной неделе, кажется в четверг, я получил по городской почте письмо такого содержания: «Будьте осторожны – вам грозит большая опасность», – подписи не было. Письмо было написано мелким женским почерком и произвело на меня гораздо большее впечатление, чем все смертные приговоры. Не знаю почему, но мне показалось, что в нем какой-то неведомый друг предупреждал меня, будучи хорошо осведомлен о положении дел. Какое-то неприятное чувство закопошилось на сердце, но я превозмог его и продолжал свою работу.

В Великую субботу я был назначен в наряд к заутрене, в одну из больших церквей города, но, страшно переутомившись за последние дни, я после обеда, имея сравнительно свободное время, прилег у себя в комнате на диван с тем, чтобы вздремнуть часок-другой… Вот вы теперь и скажите, господа, следует ли верить снам? Впрочем, прошу вас слушать: вижу я во сне, будто иду я по улице. Темно кругом меня – ночь. Кое-где слабо мигают фонари. Иду я, и вдруг до слуха моего долетает какое-то шипение, но, откуда именно исходит оно, никак не могу я понять. Двигаюсь я осторожно вперед и вдруг вижу, как навстречу мне скользит по земле какая-то узкая и длинная тень. Я останавливаюсь. Я вглядываюсь ближе в это нечто ужасное, откуда именно исходит странное шипение, и – о ужас! При бледном свете фонарей я разглядываю ползущую ко мне навстречу большую черную змею. Надо вам сказать, что к этим пресмыкающимся я чувствую органическое отвращение. А змея все ползет, все ближе да ближе. Я хватаюсь за шашку – нет ее, за револьвер – то же, а проклятая гадина уже возле меня. Вижу я, что дело плохо, да и остановился. Остановилась и змея и вдруг начала приподымать переднюю часть туловища, чтобы броситься на меня. Не помня себя от гадливого отвращения, схватываю я холодную скользкую шею змеи руками и тут же, вместо того чтобы задавить, решаю, что надо лишь обезвредить ее, вынув ядовитые зубы. Решение свое я привожу в исполнение, ядовитые зубы вырываю и – просыпаюсь. В комнате темно. Бросаюсь к часам – одиннадцать. Можете представить мой ужас: надо собраться, умыться, одеться и до начала служения быть на месте.

Забыл я и свой сон, и все на свете – одно думаю, как бы не опоздать, а тут еще вспомнил, что бумажку нужную надо приставу доставить теперь же. Ну прямо чуть с ума не сошел.

Как-никак, а оделся скоренько, взял извозчика, завез бумажку и к церкви поспешаю, куда в наряд назначен был. И вдруг слышу, заговорили колокола в соборе, а там и по другим церквям отозвались, и торжественный благовест поплыл в ночном воздухе. Но вот поворот, а за ним через два квартала и церковь.

Велел я извозчику остановиться – счел неудобным подкатывать на нем с опозданием к церковной паперти. И только я встал, как вижу, замелькали огоньки свеч у входа и широкою освещенною волною начал выливаться народ из храма Божьего. Заколебались в воздухе кресты и хоругви, и торжественный крестный ход двинулся вокруг храма.

Я вам уже описал, господа, раньше, насколько я был религиозным даже в те молодые годы, а потому я весь проникся величием переживаемых минут и, видя, что все равно опоздал, снял фуражку и замер в немой, но страстной мольбе. Это продолжалось несколько минут, но, когда я решил двинуться вперед, я увидел, что крестный ход уже остановился, и вдруг радостно, ясно донеслось ко мне «Христос Воскресе», исполняемое с большим чувством хором певчих. Хвалу людей подхватили медные языки колоколов, возвещая всему миру, что наступил «праздник из праздников и торжество из торжеств».

Я весь был охвачен волною святого восторга, слезы застилали мне глаза, и я, тихо умиленный и растроганный до глубины души, подвигался к храму.

Вдруг, в нескольких шагах от себя я увидел темную фигуру, которая медленно шла ко мне навстречу. По-видимому, фигура эта принадлежала небольшому худощавому человеку или юноше.

Я не мог совладать с охватившим меня порывом, я хотел сочувствия ему и, братски простерши объятия незнакомцу, от всей души воскликнул:

– Христос Воскресе!

Точно обухом кто хватил его по голове – он сразу остановился, откинулся назад и вдруг начал пятиться, растерянно бормоча:

– Воистину!.. Воистину!..

И в то же время его правая рука как-то странно дергалась в кармане, точно он пытался вытащить оттуда нечто и не мог.

А я все продолжал приступать к нему, твердя:

– Ну что же?.. Ну! – и простирал к нему руки. И вдруг, словно молния, блеснуло передо мною и предостерегающее письмо, и мой вещий сон.

Бледное, с широко открытыми глазами, лицо юноши не то с тоскою, не то с мольбою смотревшее на меня, так близко было передо мною, и – я понял все – я бросился вперед и крепко схватил юношу за руку.

В руке был револьвер.

О, Боже, как мне было тяжело, как прискорбно стало на душе в ту минуту!

Я стоял, едва переводя дыхание, и держал крепко за руку того, кто на мое братское приветствие в эту великую святую минуту хотел ответить мне смертью.

А над нами в тихом и теплом ночном воздухе несся радостный перезвон всех колоколов города. Казалось, что и небо, и земля, и все кругом потрясено величием переживаемой минуты. Что-то могучее горячею волною прилило мне к сердцу, и я почувствовал, что слезы струятся у меня по щекам.

– Идите!.. Бог с вами! – простонал я, освобождая обезоруженного врага.

– Как, вы… вы меня отпускаете?! – воскликнул тот. Но я ничего не ответил, а только махнул рукою и пошел, не оборачиваясь, по направлению к храму.

Исправник смолк, скрывшись в клубах табачного дыма.

– Да, это действительно интересное происшествие, – прервал хозяин молчание, – ну а скажите, пожалуйста, неизвестно вам стало впоследствии, кто был этот юноша и что с ним затем сталось?

– Нет, не известно, но я дорого бы дал, чтобы узнать то, чем и вы заинтересовались, Яков Тихонович, – промолвил исправник.

– Мне кажется, что я могу удовлетворить любопытству вашему, господа, – послышался тихий голос из дальнего угла гостиной.

Все невольно обернулись в сторону говорившего. Широкое, добродушное бородатое лицо земского врача Александра Петровича Конькова глянуло на всех оттуда.

Исправник повернулся так стремительно, что кресло затрещало под ним.

– Ка-ак – вы? – произнес он вопросительно. – Да почему же вы… – виноват, имени и отчества не припомню.

– Александр Петрович, – подсказал врач.

– Так вот, почему же вы, Александр Петрович, можете знать?

– Да потому же, почему и вы, Тит Михайлович, – отвечал спокойно спрашиваемый.

– То есть?

– Да просто потому, что юноша, хотевший вас застрелить, был именно я.

– Вы-ы-ы?.. Ах, Боже мой!.. Вот так встреча! – заговорили кругом.

– Да, я, господа, то есть правильнее даже и не я, так как от того безумного юноши, которого встретил четверть века тому назад в Великую ночь почтенный Тит Михайлович, остались только: имя, отчество и фамилия.

Я рад, господа, что все случилось именно так, как оно и случилось, и что здесь, в почтенном доме Якова Платоновича, в его присутствии и в присутствии вас, его гостей, я имею возможность сказать глубокое и сердечное русское «спасибо» тому человеку, благодаря которому, благодаря великодушию которого, я не погиб, но прозрел и воскрес, и живу, и стал человеком, могущим принести хотя и незначительную пользу страждущему человечеству. Спасибо же вам, еще раз спасибо, уважаемый Тит Михайлович, и глубокий поклон до сырой земли!

И Александр Васильевич встал и, сделав два шага по направлению к исправнику, коснулся пола пальцами руки.

А тот уже сорвался с кресла и, схватив за руки врача, крепко пожимал их, растроганно бормоча:

– Что вы?.. Что… Как это можно? Ну за что там благодарить?.. Я и сам… Я и так… Ах, Боже мой, как чудно все это вышло!

Присутствующие окружили эту трогательную группу, и комната сразу наполнилась возгласами удивления и сочувствия.

Когда все немного успокоились и снова заняли свои места, хозяин, усадив доктора между собою и исправником, попросил его, если возможно, рассказать, как все это случилось.

Александр Петрович не заставил себя упрашивать, а тотчас же весьма охотно принялся за свое повествование, и вот что рассказал он:

– Я хорошо помню то время, о котором только что говорил Тит Михайлович, хотя мне было тогда только восемнадцать лет, а теперь пошел уже давно пятый десяток, и – от прежнего, как я и говорил недавно, у меня ничего не осталось.

Нас было в то время целая шайка из тринадцати человек, которых я теперь смело могу разделить так: двое – красных, трое – розовых, а остальные, в том числе и я, – глупое пушечное мясо. Но это я теперь так говорю, а тогда мне казалось, что ореол величия осеняет наши головы, что мы творим нечто подобное деянию Минина и Пожарского, а пред нашими заправилами я положительно благоговел. Полицию мы ненавидели как наших непримиримых врагов, как лиц, стоящих на пути нашему великому движению к великой цели. Нас, пижонов, старательно воспитывали наши руководители в этой слепой ненависти, науськивая и притравливая, как притравливают щенят борзых собак, и мы готовы были, кажется, не только руками, но и зубами перервать горло первому встречному городовому.

К этому времени и относится рассказ Тита Михайловича, озлобившего нас донельзя своими удачными действиями против наших организаций.

Мы посылали ему наши смертные приговоры, но он, очевидно, мало обращал на них внимания. Вопрос о том, что его необходимо убрать, был решен давно и бесповоротно в положительном смысле, но мы, «пижоны», не знали, на кого из нас падет выбор начальников, чтобы привести его в исполнение.

Когда я оказался этим счастливцем, я, как говорится, и ног под собою не чувствовал от восторга – я был счастлив, но, странное дело, когда пришлось приступить к этому страшному делу, я почувствовал, что не в состоянии его исполнить. Я мучился страшно, я старался посредством логических выводов и рассуждений убедить себя в необходимости совершения этого злого дела, но все оказалось тщетно. Последние часы данного мне срока истекали в двенадцать часов ночи в Великую субботу, и – я отправился к церкви, где и ожидал того времени, когда Тит Михайлович, по окончании богослужения, отправится домой – о его опоздании я ничего не знал. И вот, когда я увидел его идущим ко мне навстречу по улице, я положительно опешил, растерялся, а когда он, тот, кого я сейчас должен был убить, вдруг протянул ко мне руки, и не для того, чтобы меня схватить, а чтобы обнять меня, и я услышал от него радостное братское приветствие «Христос Воскресе» – я положительно не помню, что со мною и было, и очнулся лишь в ту минуту, когда почувствовал, что он меня крепко схватил за руку и вынул из кармана револьвер. Я понял, что я попался, что я пропал, что впереди меня ожидает нечто ужасное, и мне так страстно захотелось в ту минуту жить, захотелось счастья, свободы, и вдруг я слышу из уст моего врага что-то, что совершенно не понять: «Идите! Бог с вами!» Но это не послышалось – нет, руки мои свободны, а тот, который произнес эти великие слова, он повернулся и – ушел. Я, помню, зарыдал и весь в слезах прибежал домой и все откровенно рассказал отцу.

Отец понял переживаемые мною муки, всю опасность, грозившую мне с обеих сторон, и через несколько часов я покинул город и уехал к дяде в глубину волжских степей, а затем вскоре и за границу, и лишь через три года снова увидел родину и надел студенческую фуражку. Следует ли говорить, что почтенный Тит Михайлович навсегда излечил меня от моего печального заблуждения, а та дивная ночь Светлого Христова Воскресения, а вместе с тем и моего, навсегда запечатлелась у меня в памяти.

Доктор смолк, и в ту же минуту лакей внес поднос с бокалами шампанского.

– Господа, – сказал почтенный генерал, беря свой бокал, – мы сейчас слышали с вами трогательную историю о том, как добро победило зло, как, благодаря только тому, что под суровым полицейским мундиром горячо билось доброе, истинно христианское сердце, мы видим перед собою, хотя и недавно живущего среди нас, но уже снискавшего общие симпатии, нашего уважаемого врача Александра Петровича, а не отвергнутого члена общества. Это, безусловно, великая и редкая победа, но, прежде чем поднять свой бокал, я позволю себе, пользуясь нашими близкими хорошими отношениями, сказать вам, уважаемый Тит Михайлович, что хотя дело и прошлое, но со служебной точки зрения вы были неправы, поступив так: ведь, освободив покушавшегося на вашу жизнь, вы могли ожидать, что его преступная рука могла подняться и на кого-либо другого, – но… но, господа, «победителей не судят», а потому я подымаю бокал за «победителя», носителя горячего русского, доброго сердца, почтенного Тита Михайловича, и «побежденного» Александра Петровича, воскресшего в поражении своем на пользу страждущего человечества вообще и нашего с вами в частности!

Дружное «ура» покрыло последнее слово прочувствованной речи старого генерала, но громче всех раздавался высокий тенор Александра Петровича, кричавшего «ура» в честь своего славного победителя.

Эль-де-Ха

Не мытьем, так катаньем

Рассказ

I

На окраине большого торгового города Знайска, в низкопробном, грязном трактире, на вывеске которого красовалась трогательная надпись «Встреча друзей», было шумно и весело. Несколько десятков посетителей и посетительниц чувствовали себя здесь совсем как дома, так что издали могло показаться, что действительно только друзья и собираются здесь для сердечных встреч. Но не всегда такая идиллия царствовала здесь, не раз мирные беседы и дружеские объятия нарушались грозными криками, трещали столы и табуреты, звенела разбиваемая посуда, блестели клинки ножей и кинжалов и кровавые лужи появлялись на грязных полах. Впрочем, до последнего посетители трактира доводили редко – недремлющее око «Кривого Матроса», содержателя этого притона, обыкновенно успевало вовремя заметить разгорающуюся трагедию, а стоило ему только поспеть вовремя – и под его железными дланями невольно сгибались самые сильные «шивороты» и молодцы, свободно ворочающие пятипудовыми мешками, вылетали из дверей трактира наподобие футбольных мячей, так как в этом деле обрубкообразные ноги хозяина оказывали ему большое содействие. На таких «неприятных гостей», как величал их «Кривой Матрос», накладывалось взыскание, а именно: им воспрещалось посещать заведение на известное время, что вполне зависело как от важности совершенного ими беспорядка, так и от личного усмотрения хозяина. Благодаря такому порядку вещей происшествия случались здесь сравнительно редко.

В летнее время стекавшиеся сюда для радостных встреч «друзья» имели возможность «прохлаждаться» на чистом воздухе в небольшом садике при трактире, где имелось несколько палаток, которые были всегда заняты.

Был летний вечер. В трактире было шумно и людно, а в садике, по обыкновению, все палатки были заняты посетителями. В одной из палаток, расположенной как бы на отшибе, сидела «невелика, но честна компания», состоявшая из трех человек. Один из них был рыжий, высокий и плотный человек с красным обветренным лицом и маленькими тревожно, но и хитро бегающими глазами. Он был одет в «спиджачную» пару и с виду походил на торговца средней руки. Это был известный взломщик, имевший кличку Рудой. Другой его собеседник, юркий и черный, с большими карими, слегка навыкате, нахальными глазами, пользовался в Поволжье, где обыкновенно оперировал тоже по части взломов, завидной репутацией громилы, пред смелостью и искусством которого пасовали самые непреступные хранилища, благодаря чему и кличка у него была соответствующая, а именно – Динамит.

Третий, веснушчатый и рябой, с густою шапкою русых всклокоченных волос, имел самый простоватый, наивный вид. Широкий полуоткрытый рот его почти никогда не закрывался и часто растягивался в широкую улыбку до ушей. Видимо было, что парень новичок, парень-«рубаха». Этот так и звался по имени своему Микиткой.

Вся компания была хорошо навеселе, но не пьяна. Говорил больше «Динамит» и, как видно, правил за старшего. Сидел он развалясь «фертом» и говорил авторитетно, тогда как Рудой прятал глаза и, хотя для видимости поддакивал, но видно было, что он критически и недоверчиво относится к россказням соседа. Зато Микитка слушал всем своим существом, то уставившись прямо в рот рассказчику, то, не будучи в состоянии скрыть своего восторга или удивления, откровенно восклицал:

– Ишь ты!.. Ну, жох!.. Эко молодец!..

– Да, так вот, други мои, какие дела были, – закончил Динамит и, стукнув своей рюмкой о рюмки соседей, лихо опрокинул ее в рот и закусил редиской!

– Дела, что и говорите, хорошие, – поддакнул Рудой, – да оно, коль правду молвить, и у нас не без делов; ну а только теперь в городе опасливо стало.

– Чего так? – промолвил Динамит.

– Да все из-за собак этих проклятых; таких, друг ты мой, псов завели, что никуда от них не спрячешься, беда, да и только.

– Это что при полиции состоят? – полюбопытствовал Микитка.

– Они самые.

– А давно они у вас?.. Много их? – живо заинтересовался Динамит.

– С полгода как привезли, да за это время наших десятка с два уже запрятали. А собак двое Рекс да Хват.

– Тэ-экс… Кобели, значит, оба?

– Кобели, да такие проклятые… Тут недавно двое ребяток одну лавку обработали, да «фомку» ненароком забыли; ну вот понюхал «фомку» тот кобель, да по следу, по следу за ими – и не успели молодцы в леску оглядеться, а полиция уже и там, – один-то было наутек, да куда там – так кобель на загривок и насел.

– Тэ-экс, тэкс, – серьезно проговорил Динамит, очевидно что-то обдумывая.

– Кабы не в городе, так оно куда способнее было бы, – проговорил Рудой, бросая искоса взгляд на Микитку.

– Ну а как же, само собою, – вдруг воодушевился последний, – да я уж тебе говорил, уж ежели на хуторе у поповны не попользоваться, так уже и где больше. Взять тебе первое, – начал загибать пальцы на руке он, – что старушка она одинокая, а ежели и держит девку да работника, так они на кухне, на другой половине живут, а опять второе, старушка скупущая, и всякого у ней добра этого наприпасено ужасти, а опять же…

– Какого добра? – перебил презрительно Динамит.

– А всякого – что тебе платьев всяких, полотна…

– Да деньги-то, деньги есть?

– Ах ты!.. Да как же деньгам не водиться, когда у ей вся округа позычает: и попы, и помещики какие, так одно слово до ей, до Агафьи Ивановны, и идут. А деньги у ей в похоронной железной шкатулке упрятаны, а шкатулка та в комнате к полу привинчена…

– И ты знаешь где? – продолжал допытываться Динамит.

– Вот так! Да как же не знать, коли я ту шкатулку из садового окна в лучшем виде оглядел.

– Ну, это, гляди, дело и подходящее будет, – промолвил Рудой, – ведь ты, кажись, там в работниках служил?

– А как же, всего с месяц как рассчитался…

– Ну а собак там много? – осведомился Динамит.

– И по собачьей части лафа – один кобель Полкан старый на цепи бродит, да и с тем мы знакомы. Да что там говорить – клад, одно слово клад. Вот только насчет шикатулки не знаю уж как, а только работница говорила, что страх упористая и агромадная.

– Ну, на этот счет не твоя забота будет, – усмехнулся Рудой, тогда как Динамит только фыркнул носом.

– Меня вот только псы-то полицейские больно смущают, – заговорил Рудой, – как приволокут их туда, так они за тобой и урежут, и под землею от них не спрячешься.

– Э-э, полно, брат, – хлопнул его по плечу Динамит, – я такую штукенцию изобрел, что и псов, и полицию с носом оставим…

Ловкий парнишка половой, на лету подкинув на соседний стол поднос с чайниками и перекинув салфетку под мышку, подлетел к нашим знакомцам и, кладя счет и как бы прибирая посуду, шепнул Рудому:

– Хозяин велел по счету получить и передать, что «поваренок зашел».

Рудой переменился в лице – тревога вспыхнула в его глазах, и он даже слегка побледнел.

– Уходить надо скорей, – шепнул он товарищам, и, быстро расплатившись, они юркнули за палатку, прошли за дом и через небольшую калитку вышли на пустопорожнее место, а оттуда на глухую улицу.

Впрочем, тревога на этот раз оказалась фальшивою – зашел постовой городовой, выпил стаканчик водки и, увидав, что все благополучно, ушел.

II

Хорошо и покойно жилось на своем небольшом хуторе вдове священника, Агафье Ивановне Амивоновой. Дети у нее все примерли, а после смерти мужа ей досталось, кроме полутораста десятин земли и большого дома на селе, тысяч до двадцати денег. Дом Агафья Ивановна сдала, а сама переселилась на хутор и зажила припеваючи, отдавая большую часть земли в аренду и ссужая окрестных жителей деньжонками из заветной шкатулки, прочного и надежного железного ящика, привинченного к полу ее спальни. И потекли обильною струею денежки в шкатулку бережливой старухи.

Хозяйство у Агафьи Ивановны было порядочное, что и вынуждало ее держать работника и работницу. К ним она относилась хорошо, по-божески, но пьянства не допускала и за это самое «художество» и выпроводила старательного Микитку.

– И как это вы не боитесь, Агафья Ивановна, жить так, самой на хуторе, да еще и деньги при себе держать? Ведь не ровен час… – говорили знакомые.

– И что ты, что ты, – махала руками старушка на говорившего, – чур тебя, чур, ишь что выдумал. Да кто таки решится меня, бедную старуху, обидеть, а деньги – так разве они у меня – какие остались крохи после мужа – все добрым людям раздала – так-то.

«А может быть, и впрямь старушке опасаться нечего?» – думали знакомые…

Душный летний день лениво угасал на западе. Длинные тени ложились от всех предметов; все длиннее и длиннее становились они и наконец слились и потонули в надвигавшихся сумерках. На хуторе доили коров, загоняли скот, но прошел еще час, и сумерки сменились ночною тьмою, и все кругом успокоилось. Только через закрытые ставни старухи выползает неяркий бледный свет не то от лампады, не то от свечи. В парусиновом капотике и черном платочке на голове она сидит маленькая, согнувшись на полу у железной шкатулки, и дрожащими костлявыми руками жадно перебирает толстые пачки денег. Бледный, трепещущий свет тоненькой восковой свечи, прилепленной к шкатулке, освещает ее худое, сморщенное лицо с выбившимися из-под платка седыми прядями волос и глазами, то горящими алчным блеском скряги, то вдруг вспыхивающими страхом при всяком незначительном шорохе.

– Без одной двадцать тысяч, – едва слышно шепчет старуха, – теперь, как привезет завтра о. Василий тысячу, надо будет и впрямь в город отвезти, уж очень боязно с ними-то.

И, тихо опустив крышку шкатулки, старуха аккуратно запирает ее на два замка и, прилепив свечку возле образа на столик, начинает молиться…

– Ну что, видели? – словно шелест листьев проносится под окном старухи, в кустах.

– Видели, видели… – шелестит в ответ.

– Ну а теперь что?

– Обождать надо с часок…

Широко раскинувшись на свежем, душистом сене, спит непробудным крепким сном усталый работник среди двора. Снится ему садок вишневый, где «чаривник соловейко щебече свои чудны спивы», яркие девичьи очи так близко, близко от его лица, и жаром пышет молодая грудь… А на завалинке хаты, как убитая, спит работница, и крепок сон молодой, и ничего не видится ей, и ничего не снится. Спит и старик лохматый Полкан. Раскинулся старина – жарко ему в своей шубе теплой, и тоже, видно, что-то грезится старику – повизгивает тихо он и лапами перебирает.

Чу, что это такое?.. Чуткого, хотя и слабого слуха пса коснулся какой-то неясный шум. Пес просыпается и приподнимает голову. Так и есть – кто-то в саду ворочается. С тихим ворчанием встает старик на больные ноги и тихо направляется к саду. Но что это? Знакомый голос кличет его: «Полкан!.. Полканушка!» Узнает по голосу бывшего работника и, радостно взвизгнув, бросается к саду, виляя хвостом. Навстречу к нему выходит знакомый человек, а возле него жмется, поджимая хвост, собака.

Старик приостановился было, но, нюхнув раз, другой воздух, вдруг точно преобразился и, помолодев сразу наполовину, мелким бесом подкатил к «пленительной даме» и самым нахальным образом принялся за ней ухаживать. Что поделаешь – страсть все победила, заглушила собачий долг и совесть, и он, все и вся позабыв на свете, заколесил, сладко повизгивая, возле приятной незнакомки.

Вдруг коварная веревочная петля обвила его шею, и все скрылось перед вечною тьмою; через минуту Полкан был мертв…

– Та ну-бо, Горпиночко, не штовкайся… Чуешь?.. А-я-я?!..

Крик ужаса готов слететь с губ проснувшегося – он сразу приходит в себя, видит три человеческих силуэта около.

– Чого вам?.. Чог…

Но большая сильная рука ложится на его рот, и в то же время он слышит:

– Цыц!.. Молчи!.. Только пикнешь, так тут тебе и смерть, – внятно шепчет какой-то грозный голос.

Обомлел, похолодел от страха работник и весь затрясся от холодного ужаса.

– Вставай, пойдем, – слышит он.

С трудом поднимается он и чувствует, что сильная рука влечет его к хате. «Пропав, пропав я теперь не за цапову душу», – проносится мучительная мысль у него в голове.

Так же будят и обезумевшую от ужаса работницу, и их обоих запирают в кухне.

– Да смотри – кто только высунет нос из хаты, так и отрежем его вместе с головою, – грозно шепчут им…

Долго не спалось Агафье Ивановне, но, наконец, усталость взяла свое – заснула она. И снится ей, что приехал о. Василий, привез 1000 рублей, что занимал, и вот везет она все деньги в город. Ветер поднялся – целая буря. Въехали они в лес. Трещат и шумят кругом деревья, и все сильнее шум раздается. И вдруг… Что это? Шаги?.. Голоса в комнате?..

Страшная, седая и всклокоченная, схватывается старуха с кровати. Она хочет вскрикнуть, но сухие губы бессильно двигаются. «Вот оно, вот! – мечется старуха на кровати. – Что делать?.. Звать на помощь?.. Молиться?.. Кричать?..»

Шаги явственнее в соседней комнате… Шевельнулась дверная ручка… На дверь нажали, затрещала она, крючок соскочил – и темные, большие, чужие фигуры людей проникают в спальню.

– Что нужно вам? Чего вы?.. Уйдите вон, я кричать буду! – захлебывается и давится от страха старуха.

– Молчи, ведьма! – грозно рычит один.

Вспыхивает спичка… Загорается тоненькая свечка.

Старуха сидит, прижавшись в углу большой, широкой кровати. Она прячется за подушками и из-за них глядит округлившимися безумными глазами, следя за каждым движением страшных ночных гостей.

Бледный, мягкий свет разливается по комнате, и жуткие черные тени задвигались кругом. К ней направляются.

– Давай-ка ключи!..

Тянутся руки к ней, шарят под подушками, ее хватают… грубые… тяжелые… больно ей… вот-вот и до ключей доберутся, что в мешочке на шее висят…

Глупая, пьяная рожа Микитки высовывается из-за дверей, и старуха узнает ее:

– Микитка!.. Разбойник!.. Кара…

Сильные пальцы сдавливают ее длинную худую шею, и в ту же минуту с диким ревом вваливается Микитка, и тяжелый шкворень опускается с треском на седую голову.

Кровь заливает все кругом…

III

Начальник знайского сыскного отделения Иван Иванович Зарин возвращался в город из уезда, где только что, при помощи своего любимца Рекса, ему удалось раскрыть убийство лесника. Он ехал не один, с ним, кроме собаки, был еще надзиратель отделения Семен Григорьевич Лядов.

– А что, в Васильевке лошадей придется менять? – спросил Зарин у ямщика.

– А как же, обязательно, – отозвался тот.

– Ну так заезжай к приставу.

– Это до станового?

– Ну понятно, к нему.

– Ладно… Эй вы-ы-ы! – И ямщик подбодрил лошадей кнутом.

Константин Павлович Гусев, васильевский становой пристав, принадлежал к чинам полиции новой, так сказать, формации: был достаточно образован, начитан и, любя свое дело, не переставал учиться, постоянно выписывая все то, что, так или иначе, могло относиться к его специальности.

В описываемое время – было девять часов утра – Гусев сидел за чайным столом и с большим интересом знакомился с только что полученной с почты книгой, это был «Пособник при судебно-медицинском исследовании трупа Н. А. Оболонского». Он уже дошел до главы, носящей название: «Особенное исследование брюха», как стук подъехавшего экипажа привлек его внимание.

– Кто это там? – громко спросил пристав, отрываясь от книги.

– Иван Иванович приехал, – отозвалась из соседней комнаты его жена, выглядывая из окошка.

– А-а, вот это приятно! – весело воскликнул Гусев, вставая и направляясь навстречу гостю.

– Вы уже простите, коллега, я к вам со всем своим штабом, – говорил Зарин, выскакивая из тарантаса.

– Ну, вот – какие там извинения, право, я так рад вас видеть даже и с вашим штабом, – говорил Гусев, пожимая руки прибывшим.

– А Рекс-то, Рекс каким молодцом стал, – а небось погладить нельзя?

– Ну, это уже одно правило для всех, – улыбнулся Зарин.

– Милости просим, пожалуйста, – радушно приглашал хозяин, – о вещах не беспокойтесь, их внесут. Эй, Падалко!

– Здесь! – гаркнул сзади рослый стражник.

– Озаботься насчет вещей.

– Слушаюсь…

– Откуда эго вас Бог несет? – спрашивал Гусев, усадив гостей за стол, моментально уставленный холодными закусками.

– Из соседнего стана, – отвечал Зарин, с жадностью глотая чай с густыми сливками.

– А-а, это, верно, по делу об убитом леснике? Ну что ж, нашли преступника?

– И даже целых четырех.

– Вот как – поздравляю. А небось все Рекс.

– Ну понятно, – и Зарин с любовью посмотрел на сидевшего возле пса.

– Вот бы посмотреть на его работу, – с оживлением отозвался Гусев.

– Подождите – еще наглядитесь.

– Если бы вашими устами… Ну, что там еще? – обратился пристав к вошедшей прислуге.

– Телеграмма.

– А, ну давай.

И, распечатав телеграмму, Гусев прочел:

«Ночью убита землевладелица Амвонова в своем хуторе. Похищено много денег. Злоумышленники скрылись. Урядник Степанов».

– Вот это так ловко! – улыбнулся Зарин. – Только что говорили и желали видеть Рекса в работе, а дело тут как тут.

Но только что мечтавший о происшествии Гусев сидел, видимо, сильно расстроенный.

– Бедная старушка, – тихо прошептал он.

– Вы, видимо, расстроены этим известием? – спросил Зарин.

– Д-д-да, знаете, жаль старушку – она такая была гостеприимная, сколько раз я у нее ночлег находил, и вдруг… Да, жаль. Ну да с вашей помощью, Иван Иванович, я надеюсь, что «други милые» от нас не уйдут.

– Понятно, понятно. Вы мне только позвольте телеграмму полицмейстеру послать.

– Как же, пройдемте в мой кабинет – я тоже буду телеграфировать исправнику.

IV

Крестьянин х. Подвалки, Осип Цикавый, накануне вечером встретился в городе с кумом и «добряче нагрузывся», да так, что, если бы его могли только добудиться на возу и спросить, как он туда попал, он бы этого наверно не мог рассказать. Могла бы, безусловно, поведать об этом его многострадальная, голодная и непоеная кобыла, но – она была лишена этого дара и, лишь помахивая волосатой головой, терпеливо тащила шагом по «шляху» повозку, на которой храпел во все носовые завертки ее хозяин.

А жаль, что сивая кобыла Цикавого была лишена дара слова, – не будь этого, она рассказала бы, как на заре, из растущего над шляхом леска вышли три человека, ведя на привязи небольшую собачку, как приблизились они к телеге сзади и затем, привязав к ней собачонку, остались сами на том же месте. Могла она, пожалуй, и еще добавить, если, конечно, оглядывалась назад (а она, наверно, оглядывалась – ведь женский пол так любопытен), что трое незнакомцев присели вскоре же на телеги обоза с хлебом, тянувшегося в город, и скоро скрылись вдали, растянувшись каждый на возу не хуже ее, кобылиного, хозяина. Да, все это могла бы порассказать сивая кобыла и, наверно, избавила бы как себя, так и хозяина от многих бед, но кобыла была нема как рыба.

V

Когда чины полиции в сопровождении Рекса прибыли на хутор убитой Амвоновой, там уже собралось немало народа, был урядник и стражник, и видны были растерянные и измученные лица работника и работницы.

Нежданное появление полицейской собаки произвело целую сенсацию:

– Дывись, дывись, хлопцы, соба-а-ака!..

– А вухи-то, вухи як у зайця…

– Бач як носом воде…

– Це вона когось чуе…

– А може-жь и тебе?..

– Бороны Бог…

Посыпались возгласы из толпы.

А тем временем Рекс легким наметом шел безостановочно вперед по дороге, ни на минуту не останавливаясь, точно влекомый властною, притягательною силою, а сзади, слегка приподнявшись на сиденье и не спуская внимательного взора с собаки, ехали Зарин и Гусев, молчаливые и сосредоточенные.

Так проследовали они несколько верст, но вот, подбежав к месту, расположенному против небольшого леска, подходящего почти вплотную к дороге, Рекс сразу осел и замялся на одном месте. Лошадей приостановили, и оба чиновника соскочили с тарантаса.

– А что как они тут, в леску, скрываются? – озабоченно спросил Гусев, нащупывая браунинг в кармане.

– Отчего же, очень может быть, – согласился Зарин, – знаете что, пошлите-ка урядника в объезд леска и пусть там будет, пока мы не подадим ему свистка.

Получив приказание, урядник поворотил полем и быстро скрылся за деревьями.

– Смотрите, к лесу повел, – зашептал Гусев, порываясь вслед за собакою.

– Будьте осторожны, приготовьте револьвер, посоветовал Зарин, доставая свой.

Несколько шагов от опушки – и снова «лежка». Зарин подымает несколько окурков и спичек, а Гусев, вынув записную книжку, набрасывает план местности.

– Нет, улетели птички, – с сожалением произносит он, видя, что Рекс снова возвращается на дорогу.

А Рекс действительно, как только подъехали ко двору хутора, начал проявлять необычайное волнение, так что Зарину приходилось его успокаивать.

Тяжелое впечатление производила спальня старушки, превращенная в безалаберную кучу всяких предметов и кусков материи, обрызганных местами кровью. Из-под этого вороха на кровати торчали страшные худые ноги убитой. Железный сундук-шкатулка был отперт ключом, и из него похищены все наличные деньги, а записки, векселя и другие документы были разбросаны тут же по полу.

Чины полиции приступили к тщательному осмотру.

– Итак, Иван Иванович, теперь остановка за вашим Рексом, – сказал Гусев, складывая в портфель протокол осмотра и дознания.

– Да-да – мы сейчас с вами отправимся, а вы, Семен Григорьевич, постарайтесь нам добыть точные отпечатки пальцев разбойников, которые найдены нами на шкатулке, столе и обоях комнаты.

– Как же, как же, я сейчас…

И Лядов принялся распаковывать в соседней комнате свой походный чемоданчик с фотографическим аппаратом и целым ассортиментом разных банок и склянок.

Тем временем пристав велел уряднику собрать во двор всех сошедшихся, поместив среди них работника и работницу.

– Ну-с, отправимся.

Все время повизгивавший от нетерпения на цепочке Рекс был наконец спущен. Он внимательно обнюхал комнату, выпрыгнул в сад из окошка и закрутился между кустов бузины, где ясно было видно по притоптанной траве, что тут располагалось несколько человек.

– Что такое с Рексом? Я его положительно не узнаю, – говорил Зарин, с удивлением следя за своим питомцем.

– А именно?

– Да представьте, я никогда еще не видал в его движениях столько нервозности. Что бы это значило?

Когда, легким броском, словно черный большой мяч, из сада во двор выскочил Рекс, собравшиеся невольно ахнули и зашевелились на месте. Шутки и смех смолкли, и на встревоженных лицах легла печать озабоченности.

«А ну как да на меня укажет?» – казалось, думал каждый из них.

– Ищи, Рекс! – велел Зарин.

Рекс метнулся к народу, прорезал собравшуюся толпу в нескольких направлениях и, обогнув ее, подбежал к воротам и остановился, поглядывая назад, как бы предлагая следовать за собою.

– Ну, едем!

Зарин и Гусев вскочили в тарантас и в сопровождении урядника выехали из усадьбы, а за ними кинулись почти все бывшие во дворе, громко переговариваясь между собою:

– Дывись як задува…

– Оце так цуцик!..

– Тилько пыль с пид хвоста курыться.

Замялся на одном месте добрый пес, как бы в нерешимости, но потом снова пустился по дороге.

Вызвали свистком урядника, и погоня помчалась дальше.

– Знаете что, – говорил уверенно Зарин, – я не ошибусь, если стану утверждать, что мы близко к цели.

– Разве?

– Да, по тому, как идет Рекс, видно, что следы очень свежие.

– Эх, когда бы скорее, а то эта напряженная погоня всю душу вымотала…

Глубокий яр на дороге. Круто сбегает она вниз, перекидывается через ручей по трепещущему мостику и змеится по противоположенному скату.

Сочная изумрудная трава покрыла низину, переходящую местами в болото. В некотором расстоянии от мостка жадно пасется щуплая крестьянская лошаденка, запряженная в телегу, на которой видно неподвижное тело, по-видимому, крепко спящего человека. Сзади собачонка болтается, за веревку привязанная.

– Ишь, как устал сердечный, – кивнул в мужичка Зарин, заставив Рекса идти с горы шагом.

– Да, мобуть, добряче налызався, – усмехнулся Гусев.

Медленно сползали с горы, точно по клавишам простучали по мостику и только что хотели тронуть рысцой дальше, как Рекс скинулся с дороги и замотал по траве по направлению к пасшейся лошади.

– Вот тебе и раз!.. Постойте!.. Держи лошадей! – закричали седоки и, выпрыгнув на ходу из тарантаса, бросились за Рексом.

– Что это значит?..

– И сам не понимаю…

– Уж не ошибается ли Рекс!

– Что вы – быть того не может… – перекидывались на бегу фразами.

Но вот и телега. Смотрит Зарин и глазам своим не верит – Рекс, вместо того чтобы лаем или иным способом пытаться задержать разбойника, вдруг начинает самым отчаянным образом увиваться возле поджимающей хвост, привязанной на веревочном обрывке собачонки.

Молча переглянулись грозные преследователи и, при виде идиллической группы, не могли не улыбнуться.

– Вот так клюква!..

– Да, это действительно не часто случается…

– Но все-таки нет дыма без огня, и я полагаю, эта интересная собачка была на хуторе Амвоновой, – произнес Гусев, подходя ближе к телеге.

– Да, об этом и речи не может быть… Назад, Рекс.

Пес повиновался, но видно было, что стоило ему это неимоверных усилий.

Подошел спешившийся урядник. Лошадь остановили и принялись расталкивать спящего, чего добились не скоро. Когда, наконец, Осип Цикавый открыл запухшие от водки и сна глаза, он долго таращил их то на собравшихся кругом чинов полиции, то подымал к небу синему или оглядывал себя, телегу, кобылу и вдруг горько заплакал.

– Чего ты?.. Чего ревешь-то? – спрашивали его.

– А як же мини не ревты, як… як я жи… жинку загу-бы-ы-в…

– Какую жинку?

– Та свою же, Пара-аску, – плакал он горькими слезами.

– А где же ты ее загубил?

– Та у городи, на базари-и…

Между тем Гусев внимательно осматривал собачонку и веревочный обрывок, на котором она была привязана.

– Иван Иванович, – позвал он Зарина.

– Иду, – отозвался тот, подходя к нему.

– Вот, посмотрите-ка сюда.

Они оба нагнулись к веревке и внимательно ее рассматривали некоторое время.

– Ну?.. Что это, как вы полагаете?

Зарин достал увеличительное стекло

– Кровь, несомненно, кровь, – произнес он утвердительно…

Когда, наконец, открыли Цикавому, по какому поводу его остановили, последний хмель выскочил из головы бедного хохла, и отчаянию его не было границ.

– Хиба-ж моя вина тут у чем есть? – причитал он. – Це воны гаспидовы диты привязалы цуцыка до возу, а сами утеклы, щоб им до вечера усим передохнуть окаянным!..

Невиновность несчастного хохла была очевидна, но дело было чересчур серьезно, а потому уряднику было поручено Цикаваго с возом и собакою доставить на хутор Амвоновой для допроса следователя, а кровавые следы на веревке были обмотаны бумагой и крепко обвязаны бечевкой.

Чиновники сели в тарантас, посадили туда же умильно оглядывавшегося назад Рекса и быстро покатили обратно на хутор. Оба чувствовали себя не совсем хорошо, было досадно и обидно, чувствовалось, что на этот раз их ловко провели и направили на ложный след.

– Да, не ожидал я, что нас с Рексом проведут так, за нос, – вздохнул Зарин печально, – теперь, если они не дураки, они уже далеко – ведь, шутка сказать, сколько времени потеряно.

– Так-то оно так, но печалиться нам особенно нечего, наверно, наше начальство не дремало и не только сделало надлежащие распоряжения о розыске преступников, но телеграфировало уже всюду, и надо надеяться, что они далеко не уйдут.

– Кабы вашими устами, да мед пить. Еще надежда у меня на то, что Семен Григорьевич чего-нибудь добьется и если только среди них был хотя один из зарегистрированных в бюро, ну тогда еще с полгоря; не мытьем, так катаньем, а дойдем.

VI

– Итак, их было три человека? – спрашивал в тот же вечер у себя в кабинете Зарин Лядова, явившегося с докладом по делу убийства Амвоновой.

– Да, три… то есть не меньше трех, так как у меня имеются отпечатки трех человек. Принимая во внимание местонахождение этих отпечатков, я думаю, что не ошибусь, если скажу, что один из преступников душил свою несчастную жертву, другой раздробил ей череп, а третий, не вмешиваясь в убийство старухи, работал возле кассы…

– Великолепно, очень хорошо, – оживился сразу Зарин, – ну-с дальше, дальше: кто же участники этого преступления?

– Двоих удалось установить, это отбывавшие уже наказание, известные взломщики: Павел Волков, только недавно вышедший из местных арестантских рот, по кличке Рудой, и некий Сазонов Михаил, он же Динамит, гастролер, у нас еще не бывавший…

– Так-так, ну а третий?

– Третий, как надо полагать, еще новичок. Это подтверждается не только отсутствием его карточки, но и тем, что он нанес шкворнем удар старухе по голове и понаделал на всем массу кровавых отпечатков, тогда как Рудой оставил следов гораздо меньше, но я несколько все-таки нашел…

– Вы, конечно, сохранили их?

– Особенно тщательно.

– Очень хорошо. Ну а теперь давайте еще раз проверим вместе, чтобы не вышло какой ошибки…

VII

Постовой городовой Архип Телятник, обходя пост на Въезжей улице, вдруг обратил внимание на что-то черное, валявшееся в траве канавы.

– Должно, тряпица какая, – подумал он, но все-таки спустился в канаву и ножнами шашки извлек заинтересовавший его предмет. Это был еще почти новый, черный, шерстяной небольшой платок, весь сжатый и чем-то запачканный.

– А ведь, кажись, кровь? – разглядывал его городовой. – Ишь ты, и узелок завязан.

Он осторожно развязал узелок и из него достал небольшою бумажку, на которой был изображен счет из бакалейной лавки купца Синебрюхова г-же Амвоновой.

– Амвоновой… Амвоновой… Да никак фамилия старухи, что убили в ночь, – такая и будет… А может, и нет?.. Э, нет, передам-ка лучше в участок – дело вишь больно важное.

И, пройдя на мельницу, он передал по телефону о своей находке в участок, а через полчаса местные чины полиции, а также и Зарин с Лядовым и Рексом были на месте.

– Вот это находка, так находка, – весело потирал руки Зарин, – а ну, брат, веди-ка нас на то место, где платок нашел.

– А вот пожалте, вскбродие…

– Ну-ко, Рекс, поправляй дело.

И спущенный пес, обнюхав платок и канаву, уверенно свернул на Глухую улицу и побежал по ней, изредка приостанавливаясь и разбираясь в следах. А за ним спешили чины полиции, горя желанием близкой развязки ужасного дела.

VIII

Еще с шести часов вечера Микитка забрался в укромную палатку садика «Встреча друзей», куда должны были прибыть и остальные товарищи, так как Динамит должен был разменять на несколько тысяч процентных бумаг, чтобы и эти деньги разделить поровну.

Микитку трудно было узнать – он приобрел новый «спиджачный костюм», из-под которого выглядывала голубая канаусовая рубаха. Новые сапоги «гармонией», синий картуз, перстень и серебряные часы с цепочкою довершали его наряд.

Микитка куражился. Он потребовал себе бутылку самой лучшей водки и баклажан на закуску, хлопал рюмку за рюмкой английскую горькую и скоро пришел в самое радужное состояние. Ему захотелось музыки, песен, захотелось танцевать. А товарищи, как нарочно, не шли. Он сидел, развалясь, курил «офицерские» папиросы, и, глядя, как кругом весело пили и болтали между собою трактирные посетители, ему вдруг взгрустнулось, и, подперев щеку рукою, он затянул во всю глотку:

Отцовский дом спокинул я,

Травою за-а-арастет,

Собачка верная моя…

Но тут его вокальные упражнения прервал подошедший половой:

– Господин, а господин!.. Не годится оно так-то.

– Чиво-о-о?.. Ета почему так?.. Ежели я плачу за все, так какое твое полное право…

– Это все хорошо, что вы платите, а у нас пение не допускается, – настаивал половой.

– Не допускается?

– Так точно-с.

– А в морду хочешь, а?

– Помилуйте, у нас насчет этого строго…

Кругом подходили посетители, и в окошко уже высовывалась одноглазая физиономия хозяина, как вдруг в комнате послышался какой-то шум, громкие голоса, и не успел вставший Микитка размахнуться как следует на полового, как Рекс с громким лаем кинулся на него и схватил за руку.

– Карраул! – во всю глотку заревел перепуганный парень, но крик замер на его губах: несколько полицейских схватили его крепко за руки.

– Ага, попался, молодец!.. Все оставайтесь на местах… Запереть все выходы…

– Ищи, Рекс, ищи! – раздавались распоряжения.

Рекс живо обежал сад, помещение трактира, но ни на кого больше не указал.

– Что?.. Что такое?.. В чем дело? – раздавались кругом испуганные голоса.

– Этот молодчик ночью в уезде старуху убил и ограбил, вот что… А ну-ка обыщите его.

И, под возмущенный говор собравшихся, из карманов оторопевшего Микитки извлекли целые кучи кредитных билетов.

– Четыре тысячи девятьсот двадцать пять рублей сорок копеек, – объявил Зарин.

– Ого!.. Вот так молодец!.. Ловко заработал! – заговорили кругом.

Сели составлять протокол, а Микитка, у которого весь хмель мигом выскочил, стоял и не спускал глаз с Рекса.

«Так вот они какие собаки», – думал он, и укушенная рука его больно ныла.

Невесел был и Зарин:

«Ушли-таки, оба заправилы ушли, а это „пушечное мясо“ нам оставили», – думал уныло он.

– Пустите… Позвольте… Дайте пройти, – послышался голос из народа – и весь запыленный, но радостно улыбающийся быстро подошел Гусев.

– Поздравляю!.. Поздравляю вас! – крепко пожимал он руку Зарину.

– Спасибо, да что же, главные-то птицы улетели…

– Как, что вы, да разве вы не знаете – я ведь сейчас из вашей канцелярии, а туда передавали по телефону, что на вокзале задержаны еще два участника и при них свыше десяти тысяч рублей.

– Что вы?!.. Вот это действительно приятное известие, – вскочил Зарин, – вот это так порадовали. Доехали-таки мерзавцев – не мытьем, так катаньем, а доехали.

Эль-де-Ха

Не щадя живота своего

Стояли Святки Рождественские.

Широкое веселье разливалось кругом, и не сдерживали его ни снега, ни морозы трескучие, и казалось, что наоборот – не будь их – и совсем праздник не в праздник был бы.

Веселились и в губернском городе Муратове. В нем тоже, несмотря на его южное положение, стояла настоящая русская сугробисто-снежная, веселая зима. Елки, спектакли, балы-маскарады и катание на тройках – все это, как в веселом калейдоскопе, сменяло одно другое. Все веселились, все отдыхали от повседневных работ и забот, а если кто и работал, как, например, на телеграфе, трамвае, железной дороге, то и они, отдежурив свое время, с беззаботным весельем кидались в радостный, светлый праздничный водоворот.

Впрочем, не все веселились, не все отдыхали, и посреди ликующей беззаботно-веселой толпы внимательные и серьезные, сознавая всю важность своего общественного служения, виднелись серые и черные фигуры чинов полиции. Они не имеют отдыха: их дежурство бессменно, их служение обществу велико и неоценимо…

Пьеса началась.

В переполненном снизу доверху большом городском театре, как говорится, яблоку негде было упасть, но вся эта масса разодетого по-праздничному народа замерла, устремив горящие любопытством взоры на ярко освещенную сцену. Большой наряд полиции был раскинут по всему зданию театра во главе с помощником полицмейстера, высоким, тучным человеком.

В самом «райке», на галерее, слабо освещенной маленькими, красновато горящими электрическими лампочками, также виднеются фигуры городовых. Один из них особенно выдается своею высокою могучею фигурою. Это Пимен Кошка, городовой первой части.

Грустно, тяжело на сердце у Кошки, казалось бы, и на свет Божий не глядел, а не то что в наряд идти, да еще в такой праздничный день, когда кругом столько веселья, смеха, столько радостных, счастливых лиц.

Сегодня, возвратясь домой утром после бессонной ночи с поста, он застал в слезах свою жену, чернобровую Грушу: маленькая дочка Надя лежала в жару, жалуясь на боль в горле. Куда девалась усталость у бедного отца: разахался он над своею ненаглядною дочкою да, посоветовавшись с женою, решил отнести ее к известному детскому врачу, доктору Когану, так как первым он считался в городе по детским болезням. Понесли, да только толку никакого не вышло – прием уже кончился, а когда Пимен стал настаивать, чтобы все-таки доктору доложили, потому что ребенок очень болен, то как раз в эту минуту и сам доктор Коган с женою и дочкою, одетые да нарядные такие, вышли из комнат, чтобы гулять идти.

Чуть не со слезами просили они оба доктора, чтобы тот ребенка осмотрел, да где там! Раскричался доктор, расшумелся и велел на другое утро на прием приходить. Что было делать? И как ни не хотелось им в городскую больницу идти – уж больно невнимательны там к больным-то – понесли туда.

– Дифтерит, – сказал врач, да как услыхала это Груша, охнула, затряслись руки у нее, и она едва не уронила девочку, да хорошо, что Пимен вовремя подхватил.

Впрыснули что-то Наденьке, и пошли они домой со своею дорогою ношей, а из глаз, помимо воли, слезы скатывались и на одеяльце ребенка ледяными украшениями застывали.

Целый день просидел Пимен над своей Надюшей, и не только отдых, но и еда на ум не шла. Мучилась сильно девочка, горела, задыхалась и все пить просила. Так целый день и прошел незаметно, и надо было в наряд, в театр собираться.

– Может быть, останешься? – робко спросила Груша, глядя на него заплаканными глазами. У него и самого мелькнула было эта мысль, да вспомнил он, как за праздники все с ног сбились, да что двое из команды больны, и решил идти.

– Водичкой бы ее, Грушенька, святой напоила, что ли, – посоветовал он.

Выпила девочка воды, что с прошлого года еще от Крещения под образами стояла, и как будто потишала немного, а потом и уснула.

Все это вспоминает Кошка, и луч надежды загорается у него на сердце – а может быть, Господь и помилует его, хотя болесть и опасная, да…

– Послушайте!.. Слышите вы?! – раздается сердитый громкий шепот невдалеке от Кошки. – Я вам говорю – шляпу снимите!.. – Ну и разве вы не понимаете, что ничего не видно?.. Что? Не хотите?.. Ну так я покличу городового – городовой… Слышите, вы, г. городовой…

Кошка, тихонько ступая, чтобы не наделать лишнего шума сапогами, пробирается к «месту происшествия», и улаживается готовый разыграться инцидент.

И снова он один со своими безотрадными думами.

«Поздно спохватились, – слышится еще голос доктора в лечебнице, – пораньше надо было…» А как раньше? Небось не мы, а этот Коган виноват, чтобы ему ни дна ни покрышки.

И глухая сдержанная злоба снова закипает в сердце добродушного Кошки.

«Ишь, ведь небось и у самого девочка есть, какой безжалостный… Сказано – нехристь, значит, ну а у их понятия совсем другие – ни тебе жалости, ни тебе любви, как у нас, а все потому, что заместо души пар у их и больше ничего… Ему дитю приносят – ну глянул бы там через пенсну свою, и делу конец – небось ученому человеку это самое плевое дело, так нет, куда там – прием кончен, никак невозможно, а небось показал бы ему „барашка в бумажке“ – и куда и невозможность бы та подевалась – живо и осмотрел бы, и помог, а как без барашка, так и музыку другую показывает… Не человек, а – тьфу, да и только!» – злобно плюнул городовой.

Занавес опустился. Вспыхнуло электричество. Крики «браво» и рукоплескания загремели кругом, и молчаливая до того толпа оживленно-шумно задвигалась с мест и широкими потоками заполнила коридоры и лестницы.

Безучастным взором поглядывал кругом Пимен, но вдруг он вздрогнул, и злобно блеснули глаза его под широкими бровями; он даже подался несколько вперед, чтобы лучше разглядеть кого-то.

– Ишь, ишь, пархатый, и он тут, – шептал он себе под нос, – ишь, вырядился как, и жена, и девочка с ним… А камней-то, а золота понацепляли сколько, так и горят… Да, им веселье, радость, а у меня там, дома-то…

И, часто заморгав, Кошка, шмыгнув носом и отойдя от барьера, старательно высморкался в большой платок с изображением из событий японской войны.

Отошел и снова подошел к барьеру и с разгорающеюся ненавистью и злобою смотрит он на ложу, где, весело болтая, сидит доктор Коган со своею семьею. Не видит доктор устремленного на него сверху злобного взора, ему так хорошо чувствуется в этой привычной для него роскошной обстановке, он так свободно держится, точно он не сын старого медника, Сруля Когана, привыкший бегать босиком в детстве чуть ли не круглый год, а человек, с пеленок привыкший к вальянским кружевам, бархату и атласу.

«Ишь, ишь заливается как… И что ему так весело? – размышлял Пимен. – А чего ему и не веселиться? Грошей до черта, тут и жинка и дети здоровые, а самого и оглоблей не перешибешь, ну так чего же ему, не то что мне… У-у, проклятый…»

И Кошка в волнении отошел в глубь галереи. Все в нем кипело дикой злобою к этому сытому, богатому человеку, благодаря которому его единственная отрада и утеха, ненаглядная девочка, быть может, уже и не дышит.

И, заложив руки за спину, опустив голову на грудь, медленно ходил Пимен по галерее, а на душе у него кипели слезы…

Вот и последний акт начался.

«Теперь скоро уже и дома буду», – думает Кошка. И он мечтает, что застанет свою дочурку крепко спящею спокойным здоровым сном.

«Ах, если бы… Ах, когда б Господь милосердный помиловал… Но что это? Неужто это мне показалось? Нет – вот опять… Да, так и есть: откуда-то потянуло гарью, еще и еще».

Тихий тревожный шепот пробежал по галерее. Так налетевший ветерок вдруг зашелестит опавшею сухою листвою.

Еще и еще… За кулисами послышался шум, беготня, актеры замялись на сцене, а публика замерла недвижимо и страшно в своем страшном безмолвии. И вдруг дрогнули кулисы, и из-за них выбежала какая-то девушка, дико крича: «Пожар!.. Пожар!.. Горим, спасайтесь!» На одну секунду замерло в ужасе все собрание и вдруг ахнуло и заревело тысячеголовое море людское, взбаламученное смертельным страхом. Заревело, и забилось, и заметалось, бешено кидаясь во все стороны, чтобы найти себе выход. Грозное и страшное в своем безумном стремлении, оно уничтожало все на своем пути. Головы, шляпы, ноги, юбки и стулья – все это смешалось в одну общую кучу, падало, подымалось, снова падало и живою, плотною массою напирало на выходы, закупоривая их.

При первом же крике «Пожар!» Кошка бросился к барьеру и замер при виде ужасной картины безумного слепого ужаса. Словно столбняк нашел на него, но это не было последствием страха за свою жизнь – нет, этот страх отсутствовал, но тот хаос, который представился его взору, то море самых диких звуков, начиная с криков о помощи и кончая безумным хохотом лишившихся рассудка, – все это было настолько поражающее, что некоторое время Кошка положительно не мог двинуться с места и стоял с безумно расширенными глазами, крепко уцепившись руками за барьер.

А на сцене уже бушевало море огня, и удушливые горящие волны смрадного дыма застлали потолок и спускались все ниже.

Кошка очнулся. Он бросил взгляд на ложу второго яруса, где еще так недавно красовался доктор Коган со своим семейством, но ложа была пуста.

– Ишь ты, удрал уже, – громко произнес городовой. – Эге, надо и нам по домам, – и он быстро спустился в третий этаж, уже наполнявшийся дымом.

Кошка остановился и огляделся кругом, но и здесь, как и по галерее, не было видно ни одного живого существа.

А внизу море людских голосов сливалось в один общий, раздирающий сердце, отчаянный вопль. Где-то звенели стекла, где-то что-то разбивали, что-то рушилось и трещало, и, покрывая весь этот содом, пронзительно звенела сигнальная труба пожарной команды.

«Живей, скорее!» – подгонял себя мысленно Кошка, сбегая в бельэтаж, но тут он сразу натолкнулся на толпы обезумевшего народа. Крича что-то дикое, размахивая руками, истерзанные, оборванные, они метались по коридору, ища выхода, плача, ругаясь, проклиная и в бессилии катаясь по полу.

Лестница вниз была набита донельзя, и по этой живой массе, медленно стекавшей вниз, бежали другие, ступая на головы, груди, плечи.

Синевато-серые волны дыма проникли уже и сюда, сгущаясь все больше, мешая дышать, видеть что-либо, и через эту прозрачно-мутную пелену, как через туман, красноватыми пятнами виднелись электрические лампы.

Кошка понял, что тут пробраться невозможно. Он вспомнил про выход в конце коридора из ложи городского головы и побежал по коридору, то и дело сталкиваясь с натыкавшимися на него растерянными фигурами. Но с каждым шагом становилось труднее идти, дым сгущался и захватывал дыхание.

«Нет, сюда не проберешься», – решил Кошка и только что хотел повернуть обратно, как кто-то с диким воплем наскочил на него и, не удержавшись, упал прямо к нему в ноги, обнимая их и крича:

– Ой, ой!.. Ради Бога!.. Помогите, спасите! Они там, там!.. Ой, Боже мой!.. Рахиль моя, моя Надя!.. Спасите, спасите их!..

И он хватал руки городового, целовал их и обливал слезами.

Нагнулся Кошка, заглянул в обезумевшее лицо и отпрянул:

– Коган!..

– Да, да, – забормотал тот, цепляясь за шинель Кошки и ползя за ним на коленях, – вы меня знаете, г. городовой, меня все знают. Я богат, я очень богат, я вас озолочу… О, спасите их, г. городовой, я озолочу вас, я… я дам вам тысячу, две… О – о, моя Рахиль, моя Надя! – И он упал на пол и бился всклокоченною головою о сапоги городового.

Тяжело дыша, стоял Кошка, нагнувшись над Коганом. Была минута, когда он хотел больно ударить сапогом эту ненавистную голову, но чувство это моментально улетучилось.

– Ишь ты – и у него тоже Надя, а моя-то Надюшка? – И при воспоминании о дочери что-то хорошее, горячее прилило к его сердцу. – Э-эх!.. Ну уж!.. Что там, – проговорил он, – где они-то?

– Там, там… Лежат они… О, Боже!..

– Ну ладно… Ползи туда, к выходу, а я попытаюсь, авось Бог… – и, не договорив, он нагнулся и быстро пошел дальше по коридору, но вскоре же вынужден был опуститься на четвереньки – так можно было еще дышать…

А огненная стихия уже бушевала вовсю – на сцене горели кулисы, и целое море огня вырвалось оттуда в зрительный зал. Пламя шипело и кипело, слышался треск и шум падения чего-то тяжелого. В открытые двери лож падал в коридоре яркий свет и клубился черный, удушливый дым. Дым выползал и изо всех щелей, и Кошка чувствовал, что еще немного, и он лишится чувств.

«Нет, будет – надо назад», – но вдруг его рука попадает на что-то мягкое. Он просовывается вперед и невольно вскрикивает:

– Они!..

Мать и дочь лежат на полу, крепко обняв друг друга. Они кажутся совершенно безжизненными.

«Скорее, скорее надо, – думает Кошка, – но как их захватить обеих. Ну разве вот так…»

И обхватив левою рукою обеих, он повернул назад, стараясь ползти возможно скорее, но это ему плохо удавалось, и он подвигался с большим трудом.

Коридор уже был переполнен дымом – местами огненные языки начинали прорезывать сгустившийся дымный сумрак.

Кошка чувствовал, что силы покидают его, что дыхание захватывает и в ушах подымается ужасный звон.

– Еще бы, еще немного – там, к выходу, воздуху больше… Нет, видно придется пропадать… А Надя?.. А Груша?.. Господи!..

– Где?.. Где, вы говорите? – спрашивал лихой брандмейстер у истерзанного Когана.

– Там, там… Боже мой, там… Ах! – задыхался он. – Там обе – бельэтаж налево… И городовой там, побежал спасать их.

Но брандмейстер уже не слышал его.

– Вахромеев!.. Седелкин… бери фонари – за мной!..

И он скрылся в клубах дыма на лестнице.

– Ага!.. Сюда, сюда, ребята!.. Бери, Вахромеев, городового. Вон там – подсади-ка его, Седелкин, а сам выноси женщину… Что? Девочку нельзя отнять? А, подожди – ну вот и хорошо… Забирай – бегом марш!..

А тысячная толпа, окружавшая горевший театр, волновалась и шумела:

– Сгорели… Пропали… Помилуй, Господи…

Но вот с грохотом и адским треском обвалилась крыша театра, вскинув высоко к небу целый столб искр и горящих угольев, и в ту же минуту из дверей театра один за другим выбежали пожарные, неся на плечах спасенных.

Щедро наградил доктор Коган спасителя жены и дочери; не забыт он был и начальством – медаль за спасение погибающих красовалась на его груди, и он был переведен на старший оклад. Надя выздоровела. Но что всего было дороже – это то, что с того времени больные чины полиции и их семьи были желанными пациентами у доктора Когана и принимались им всегда вне очереди, и не в одной семье городового набожно произносилось:

– Дай Бог здоровья Пимену! – потому что являвшийся на квартиру доктор, отказываясь от вознаграждения, говорил:

– Это вы уже Пимена благодарите – для него я это делаю.

Овсянников

Из прошлого:

Точное и беспрекословное исполнение приказания[25]

В восьмидесятых годах прошедшего столетия служил я в уездной полиции одной из западных губерний. Был у меня товарищ – сосед, полицейский пристав одного пограничного местечка, ныне давно уже покойник, Иван Васильевич Б-ий. Огромного роста, внушительной фигуры, но далеко уже не молодой, одержимый старческими недугами, Б-ий редко выходил из дома, но в канцелярии службою занимался усердно, а к своим подчиненным сотскому и десятским был непомерно строг. Он постоянно требовал от них «точного и беспрекословного» исполнения своих приказаний и терпеть не мог «рассуждений» и «возражений».

И вот на почве таких именно отношений его к подчиненным однажды случилась с ним «беда», о которой я и хочу рассказать читателям.

Иван Васильевич обладал непомерным аппетитом, любил много и вкусно покушать. Но самым излюбленным его блюдом был заливной поросенок под хреном. К нему, к этому блюду, он питал какое-то страстное, неодолимое влечение.

В описываемое время в соседней Пруссии случился «мясной голод», сейчас же отразившийся на нашей стороне границы страшным, небывалым подъемом цен на всякую живность, в особенности на свиней, за которых пруссаки стали платить по сто и более рублей. Все хозяева, и крупные, и мелкие, усердно принялись за разведение этих животных, и для Ивана Васильевича настали трудные времена: поросят никто ни за какие деньги не хотел продавать. Ругательски ругал он и немцев, и местных хозяев, но нигде ни одного поросенка не мог раздобыть, несмотря на все старания и поиски. Но вот, к его счастью – а вернее – к несчастью, как увидят читатели, – один помещик – приятель сжалился над стариком, подарил ему пару поросят. Обрадованный Иван Васильевич, полюбовавшись маленькими животными, приласкав, приголубив их, быстро решил судьбу одного из них: в тот же день несчастный, приправленный хреном, очутился в объемистой его утробе. Разлакомившись, старик, как только покончил с первым поросенком, сейчас же приказал приготовить ему на следующий же день к обеду и второго поросенка. Но тут в его защиту выступила жена Ивана Васильевича, славная, добрейшая старушка и хлопотливая хозяйка Дарья Петровна, всегда умевшая повлиять на своего капризного и привередливого мужа.

– Конечно, Ванечка, если тебе уж так хочется, твое желание будет исполнено. Но, друг мой, выслушай меня. Ведь второй-то поросенок – свинка. Жаль ее бедную, такую маленькую резать. Пусть бы лучше пожила у нас, подросла бы, стала бы она водить нам поросяток, а ты их кушал бы себе да кушал, сколько твоей душеньке угодно!

Как ни заманчива, ни соблазнительна была для Ивана Васильевича перспектива кушать поросят без счета, однако жаль и нелегко ему было отказаться от любимого блюда на завтрашний день, и долго, долго еще пришлось убеждать его Дарье Петровне. Но, наконец, сраженный силою ее неотразимых доводов, скрепя сердце, уступил.

Прошло без малого год времени. Как-то осенью, за вечерним чаем, Дарья Петровна серьезным, деловитым тоном обращается к мужу:

– Ванечка, мне нужно с тобою поговорить. Наша свинка Машка уже выросла, стала большая, а сегодня я заметила, что она уже кнура[26] хочет…

– Ах, матушка, мало ли чего там хочет твоя Машка! Мне-то что за дело! Сама знаешь: у меня служба! – внушительно ответил Иван Васильевич.

– Ванечка, да я, друг мой, для тебя же стараюсь. Если не дашь ты Машке кнура, она не даст тебе поросят.

– Да как она смеет! Целый год ее поим и кормим! А вот я возьму да и прикажу ее зарезать! Буженину, если хорошенько поджарить с луком, можно с удовольствием есть.

– Да ты не сердись, Ванечка, обсуди все хладнокровно. Чем же виновата Машка? Не может же она принести нам поросят не обгулявшись с кнуром! А сама где она его возьмет? Вот ты и прикажи сотскому где-нибудь раздобыть и пригнать к ней кнура. Ну что тебе это стоит? Только слово сказать. А зато у нас свои поросятки будут. И ты же сам будешь их кушать, под хренком, а то и с кашею можно будет зажарить.

– Нет-нет, с кашею не надо! Только под хреном, заливное. Прошу тебя, Даша, непременно под хреном.

– Ну хорошо, хорошо! Прикажи только кнура-то пригнать. Да чтобы сегодня же, на ночь, а то у Машки охота пропадет.

Вышел Иван Васильевич в канцелярию. Там уже сотский и десятские с вечерним рапортом. Торжественно и важно выслушав доклады подчиненных и сделав кое-какие служебные распоряжения, Иван Васильевич обратился к сотскому со своим обычным, не терпящим возражений тоном:

– Послушай, братец, вот тебе еще поручение: сегодня же разыщи ты где-нибудь кнура, сегодня же доставь его ко мне во двор и на всю ночь запри его в хлеве, к свинье. Понял?

Сотский удивленно выпучил глаза, но, не смея «рассуждать», молчал.

– Понял? Спрашиваю тебя?! – грозно повторило начальство.

– Так точно, ваше вб-дие, а только дозволите доложить…

– Не рассуждать! Мое приказание ясно и подлежит точному и беспрекословному исполнению. Можешь идти!

Но сотский не уходил, а с растерянным видом продолжал стоять, переминаясь с ноги на ногу.

– Ты что же стоишь? Тебе сказано: можешь идти! – прикрикнул Иван Васильевич.

– Ваше вб-дие! – взмолился сотский. – А ежели он не пожелает к свинье, значит? Ежели супротивляться будет?

– Кто это сопротивляться будет? Кнур?! А палки, веревки на что?!

– Ваше вб-дие! Базар нынче, его теперича не сыскать, – попробовал было еще раз «возразить» сотский, но, увидев грозно насупливающиеся брови начальства, поспешил добавить: – Ночью нешто! Слушаю, ваше вб-дие.

Сотский ушел.

Прошел вечер, наступила ночь. Только что улеглись старики на покой, как во дворе послышались громкие голоса, перебранка, возня. Иван Васильевич перетрусил.

– Даша, что это? Ты слышишь?

Дарья Петровна прислушалась.

– Да это, наверно, кнура пригнали. Постой, тише… Ну так и есть: слышишь, около хлева возятся, загоняют его, вон свинья закричала… А вот и дверь захлопнули, заперли кнура… Ну, Ванечка, теперь у нас будут свои поросятки, будешь ты их себе кушать в охотку… Ну а теперь спи!

– Только смотри, Даша, непременно чтобы заливное с хреном да со сметаною.

– Ладно-ладно, и с хреном, и со сметаною, спи только!

Но лишь только что заснул Иван Васильевич, как страшный стук во дворе, свиное визжание и крик заставили его испуганно приподняться на постели.

– Даша, Даша! Да проснись же! Боже мой, что же это такое!

Прислушалась Дарья Петровна: шум на дворе стал потише.

– Да успокойся ты, Бога ради! Это же в хлеву кнур с Машкою играет. Вот обгуляются, и все будет тихо. Ну успокойся, Ванечка, спи себе. Поросятки у нас будут. Подумай себе о поросятках и засни.

Уснуть-то уснул Иван Васильевич, а все-таки еще не раз приходилось ему просыпаться: не унимался кнур в хлеву, стучал, возился. Но под утро, как и предсказывала Дарья Петровна, все утихло.

– Ну, Ванечка, поздравляю тебя, – проснувшись, обратилась она к мужу, – теперь-то уж наверно, наверно будут у нас свои поросятки. Слышишь, как тихо в хлеву?

– А что же это значит, Даша?

– А это значит, что Машка с кнуром отлично обгулялись, вдоволь наигрались. Устали, вот и спят теперь, отдыхают. Это хороший, верный признак. Вот подожди, придет время, вдосталь накушаешься ты поросят, да не каких-нибудь, а своих, собственных, доморощенных!

– Так тогда, Даша, пожалуй, кроме заливного под хреном, сделай еще мне рулядку из одного поросенка!

– Хорошо-хорошо, придет время, все сделаю. А теперь иди-ка в канцелярию да возьми у сотского ключ от хлева. Кнур-то, верно, проголодался, жрать хочет, вот я ему кухонные помои велю вынести.

Веселый, полный радостных надежд, Иван Васильевич вошел в канцелярию. Сотский, смущенный и с видом провинившегося человека, стоял уже здесь.

– Ну вот спасибо тебе, братец! – весело и милостиво обратился к нему Иван Васильевича. – Хорошего кнура ты достал: знает свое дело. Только, проклятый, всю ночь он не давал мне спать; все со свиньей возился… Спасибо, спасибо, братец!

– Рад стараться, ваше вб-иe, а только дозвольте доложить, он очень недоволен, говорит, жаловаться буду.

– Кто это жаловаться будет?

– Да этот самый… как его? Кнур, ваше вб-диe!

– Что за чепуху ты несешь? Не проспался, что ли?

– Никак нет, ваше вб-диe! А только он говорит, это большой срам для меня. И как я есть германский подданный, говорит, то беспременно до самого Бисмарка дойду, а этого самого дела, говорит, ни за что не оставлю! И твой пристав, говорит, беспременно отвечать должен, потому как я германский подданный, говорит.

– Да ты с ума сошел, черт тебя возьми совсем! Что ты меня пугаешь? Что за ерунду городишь? Толком говори! Кто это такой германский подданный?

– Этот самый… кнур, ваше вб-дие!

– Да какой же он германский подданный? Белены ты объелся, что ли?

– Никак нет, ваше вб-дие! А только он самый настоящий пруссак будет, и потому, говорит, до самого Бисмарка беспременно дойду.

– Да про кого ты говоришь? Черт тебя дери!

– Да про этого самого, про пруссака Кнура, то есть про каретника, что вот теперича у свиньи сидит, как вчерась ваше вб-дие приказали туда, значит, запереть его!

Побледнел, задрожал бедный Иван Васильевич! Он, наконец, понял, все понял!

Во вверенном ему местечке жил каретный мастер, прусский подданный по фамилии Кнор, в общежитии называемый попросту Кнур. Человек солидный, работящий и зажиточный, он изредка покучивал и иногда производил дебоши, за которые раза два попадал в полицию. И вот его-то сотский притащил и запер к свинье Ивана Васильевича. Чем же окончилась эта история – быть может, спросят любопытные читатели. Благодаря добрейшей Дарье Петровне, истинному другу своего мужа, для последнего его служебная «беда» окончилась сравнительно благополучно. Как только Дарья Петровна узнала, какой «Кнур» сидит в хлеву, сейчас сама побежала туда; с извинениями и почетом привела его к себе в дом, обмыла, обчистила, обогрела, одеколоном надушила. Усадила за стол, накормила, напоила и кофеем, и ромом. И пруссак растаял: дал честное слово немца забыть эту историю. Слово свое сдержал и тогда, когда, преследуемый насмешками соседей, стал все чаще запивать, загуливать.

Иван же Васильевич, потрясенный этим случаем, заболел нервною горячкою и в бреду все грезил поросятками, сотским, кнуром, пишущим на него жалобу Бисмарку. Едва-едва, с трудом оправился от этой болезни.

Овсянников

Из прошлого:

Догадались

В декабре 1878 года, собираясь безусым юношею поступить на полицейскую службу, поехал я к своему старому знакомому Семену Ивановичу Хорошанину, становому приставу одной из белорусских губерний. Хотелось мне поближе присмотреться к службе, к приемам отправления полицейских обязанностей, к розыскам и, кстати, провести в деревне рождественские праздники.

Семен Иванович радушно встретил меня и охотно обещал познакомить со всеми подробностями службы. В первый же вечер, за чаем, рассказал он мне свою служебную заботу: около месяца тому назад в его стане, в лесу около проезжей дороги, найден задушенным зажиточный крестьянин, кулак и мироед ближайшего села Илья Горбачик. Покойный ночью возвращался домой с 400 рублями наличных; ограбление этих денег и послужило поводом к убийству. Подозрение в совершении этого преступления пало на соседа Горбачика пропойцу Ивана Лещука, который вот уже три недели содержится под караулом, но, невзирая на многие побочные улики, упорно отрицает свою вину. Уж как ни старается Семен Иванович добиться сознания: и строгостью, и кротостью, и увещеванием чрез батюшку, – ничто не берет. Уперся Лещук на своем: знать не знаю, ведать не ведаю, и дальше ни с места. Вот дело и застряло на шее Хорошанина. А тут еще начальство, и свое, и судебное, насело: вынь да положь, подавай виновного! А как ты его подашь, если он не сознается, а прямых улик нет?

Наступил первый день Рождества. Возвратился Семен Иванович из церкви и в ожидании пирога засел в канцелярии со своим письмоводителем за разборку почты. Отворилась робко дверь, тихо и молча вошли двое «стойковых»[27] и приведенный ими арестант. Подали письмоводителю разносную; в ней два пакета.

– Вы скольких же арестантов пригнали? – обратился письмоводитель к стойковым.

– Одного только, панночку.

– А где же другой? Ведь должно быть двое арестантов?

– Другой побег, панночку.

– Как «побег»?! – закричал, вскакивая с места, Семен Иванович. – Так вы такие-сякие, будете мне арестантов выпускать? А я за вас отвечать буду! Так вот же вам! Будете помнить!

Началась внушительная и отвратительная расправа со стойковыми, покорно перенесшими это жестокое наказание начальства и так же покорно отправившимися по его приказанию в «холодную» под караул.

Наскоро покончив со своими служебными обязанностями, Семен Иванович уселся за обеденный стол и только что принялся за праздничный пирог, как в столовую вошел письмоводитель с бумагою в руке.

– Семен Иванович! А ведь стойковые-то ни в чем не виноваты!

– Как не виноваты?

– Да конечно же, не виноваты: арестант-то убежал не от них, а еще на первом перегоне, а эти стойковые его в глаза не видали. Вот и донесение урядника!

Смутился Семен Иванович:

– Ах, черт их возьми. За что же я то их?.. Вот история… Ну да ладно, нужно дело поправить. Прикажите отпустить их из «холодной», пусть придут в канцелярию. А я вот сейчас водкой их сам угощу да пирогом. Замажу как-нибудь.

Достал пристав из шкафа полную водочную бутылку, взял чайную чашку и пошел в канцелярию. Стойковые смиренно стояли у порога.

– Ну черт с вами! Подходите сюда, – ласково произнес, обращаясь к ним, Семен Иванович. – Бери вот чашку, держи.

Взял в руки один стойковый чашку. Пристав до краев наполнил ее из бутылки.

– Пей на здоровье! С праздником тебя!

Выпил стойковый, поморщился, обтер полою губы; поцеловал, по местному обычаю, щедрую начальническую руку и хотел поставить пустую чашку на стол.

– Держи, держи, еще тебе налью! – весело и приветливо закричал пристав.

– Ой, будет, панночку. Не надо больше!

– Ну чего там «не надо»! Держи, тебе говорят!

Налил пристав вторую чашку:

– Пей и эту на здоровье! Да пей же скорее! Чего ты морду-то воротишь? Пей, когда дают!.. До конца, до конца!.. Ну вот так! Молодец!

Опорожнил стойковый и вторую чашку. Опять поморщился, сплюнул, утерся, опять приложился к начальнической руке.

– А не хочешь ли еще, третью? Держи, налью!

– Ой, коханый панночку! Ваше б-дие! Будь милостивый: не можно больше!

– Ну так передай чашку ему, – показал Семен Иванович на другого стойкового.

Повторилась такая же точно картина угощения и второго стойкового. Выпил и он две полных чашки, а от третьей отмолился.

– А теперь ступайте на кухню, пришлю вам пирога закусить, – с этими словами Семен Иванович отпустил стойковых, пошел к себе и вновь уселся за прерванный обед.

Но, видимо, не суждено ему было в этот день как следует, по-праздничному, отобедать. Только что хлебнул он щей, как вошла кухарка Агафья.

– Барин, да вы из какой это бутылки угощали стойковых водкою-то? – спросила она.

– Как из какой? Да вот из этой!

– Да ведь здесь же уксус, а не водка! Я еще вчера из этой бутылки вылила водку в графин, а в нее налила уксусу.

– Ну уж это – черт знает что такое! – вскричал озадаченный Семен Иванович. – Просто дьявольское наваждение какое-то!

– То-то я смотрю, – продолжала Агафья, – стойковые сидят в уголку, все отплевываются, а до пирога и не дотрагиваются. Шушукаются промеж себя: ой, беда, беда нам; ой какой пристав лютый да хитрый, избил нас спервоначалу, а потом давай травить, а как отравит, не до самой, значит, смерти, а до половины – на допрос возьмет.

– Какой там еще допрос? Вот дурачье! И молчат ведь проклятые, ничего тебе не скажут!.. Ну да я сейчас все поправлю. Дай-ка, Агафья, мне вот ту бутылку с ромом. Я сам при них выпью, пирогом закушу, а потом и их хорошенько угощу. Вот тогда и поймут, что ошибка вышла, что я зла им не желаю.

Вышел Семен Иванович в кухню. Подошел к пугливо съежившимся при виде бутылки и чашки в его руках стойковых.

– Вы что же это, ребята, ничего мне не скажете, что ошибка-то невзначай с водкой вышла? Уж вы, того, не серчайте, сами понимаете, ошибка. А теперь, вместе со мною, давайте-ка выпьем вот этой водочки. Вы такой, поди, еще и не пивали никогда.

Стал Семен Иванович наливать из бутылки ром в чашку. Увидев льющуюся красно-бурую влагу, стойковые с неподдельным ужасом переглянулись между собой и сразу, со стонами, бултыхнулись на колени.

– Панночку ласковый, коханый! Ваше б-дие, отец родный! – взмолились они, обнимая и целуя ноги пристава. – Будь такой милосердный, прости нас. Не трави нас больше отравою, мы и так, и без отравы, всю правду тебе скажем! Попутал нас грех: задушили мы, своими руками задушили этого Илью Горбачика, значит. Виноваты мы, мы и деньги его забрали, разбогатеть хотели! Не трави же нас понапрасну!..

Ужаснулся и остолбенел, ушам своим не верил Семен Иванович.

– Вы, вы задушили Горбачика?! – приходя в себя, с расстановкой произнес он.

– Мы, панночку, мы, ваше б-дие!

– А где же его деньги?

– А у нас, панночку, вот тут, и деньги отдадим тебе, панночку, только не трави нас.

Произнося эти слова, оба стойковые начали развязывать и разматывать онучи на своих ногах. Развязали, размотали, достали и передали приставу каждый по одной грязной, засаленной бумажной пачке. В пачках оказались кредитки, в каждой ровно по двести рублей.

Обрадовался безмерно мой Семен Иванович: наконец-то закончилось тяготившее его дело. Радостно принялся он тут же строчить донесения по начальству в том, к изумлению моему, смысле, что, мол, благодаря его находчивости, энергии и неусыпным трудам ужасное преступление вполне раскрыто, виновные пойманы, уличены и приведены к сознанию, поличное разыскано, отобрано и приобщено к делу.

– Ты, кажется, хотел службе поучиться, – обратился он ко мне, – так вот и учись, как преступления раскрывают. А вот, смотри, как следует писать рапорты начальству. Оно, начальство-то, всегда любит, когда его подчиненные отличаются. В деле же этом, если хорошенько вдуматься, я, как-никак, а все же отличился, блестяще даже, можно сказать, отличился. Сам теперь это вижу!

Я сначала подумал, что Семен Иванович шутит со мною. Но нет. Он, к немалому моему удивлению, совершенно серьезно, какими-то ему одному известными путями, пришел к искреннему убеждению в своем «отличии» в этом курьезном деле. И продолжал бесконечно ликовать.

Не менее, если не больше, возликовал и несчастный, так долго и безвинно томившийся в заключении Иван Лещук, теперь отпущенный на волю, домой.

Почти веселы были и стойковые, облегчившие свою совесть чистосердечным сознанием и убедившиеся, что их больше «травить» не будут.

Один лишь я остался при пиковом интересе: пропали мои надежды на ознакомление, на изучение «приемов» раскрытия преступлений. Правда, я, взамен того, несколько ознакомился с приемами тогдашней полицейской службы. Но это меня далеко не порадовало, и я поспешил возвратиться восвояси.

И. С

Семен

Из рассказов старого пристава

В доме М-ского полицмейстера полное освещение. Веселый свет, сквозь занавешенные окна, выбивается на улицу, освещает панель и длинную вереницу экипажей. Сегодня именины хозяина. В комнатах душно, хотя все форточки открыты настежь. Гостей много. Некоторые играют в карты, молодежь вертится около дам. В кабинете хозяина, отведенном на сегодня под курительную, сидит компания не примкнувших ни к играющим, ни к дамам: начальник тюрьмы, уездный помощник исправника и толстый, краснощекий господин, помещик здешнего уезда, родственник хозяина дома. Совершенно в стороне стоял, уже пожилой, пристав второй части и не принимал участия в общем разговоре.

– Что вы там стоите, Иван Яковлевич, – обратился помощник исправника к приставу, – о чем мечтаете? Мы вот говорим о последнем столкновении с освободителями, в котором такою геройскою смертью погиб один из лучших наших стражников.

Иван Яковлевич докурил папиросу и подошел к сидевшим.

– Я с ним служил, когда исполнял обязанности пристава первого стана Д-ого уезда, – сказал он.

– Как?! Вы давно его знаете? – спросил помощник пристава.

– Да я же сам и хлопотал об определении его в одну из команд стражником. Раньше он был сотским.

– Вот что, Иван Яковлевич, расскажите вы о нем поподробнее, что это был за человек, нам очень интересно будет послушать и, так сказать, хоть этим помянуть погибшего, – попросил помощник исправника.

Иван Яковлевич стал решительно отказываться, отговариваясь от роли рассказчика, но все, кто был в курительной, так усиленно упрашивали, что, в конце концов, ему пришлось согласиться.

– Я очень плохой рассказчик, предупреждаю, господа, – начал он, – так что прошу не обижаться. Уступаю вашим просьбам и расскажу небольшой случай, вернее характеристику убитого. Прошу внимания. Было это давно. Служил я тогда в одном из уездов нашей губернии становым приставом. Человек я был молодой и все в жизни происходящее, худое ли, хорошее, видел, так сказать, в розовом свете. У каждого из нас бывает такая пора, когда мы в худом находим небольшую долю и хорошего, а хорошее еще более возвышаем и восхваляем, хотя оно, может быть, стоит лишь той оценки, которой оценили более опытные умы. Как раз в такую пору моей жизни я и служил приставом. Стан был большой, густонаселенный, да к тому же в нем еще был расположен завод, так что недостатка в людях не было. Народ был скверный: близость завода действовала пагубно на крестьян, и парни и девки стремились более к тому, чтобы попасть на завод, чем работать дома, – там казалось свободнее и все-таки, по их понятиям, выгоднее. Нельзя сказать, чтобы народ был бедный, – нет, бедняков было совсем мало. Помню, я впервые ехал в стан. Дорога была ужасная, осенняя распутица. Грязь, чуть подмороженная утренним морозом, была уже разъезжена крестьянскими телегами, так что местами колеса чуть не до половины погружались в это месиво, расступавшееся под ними с каким-то чмоканьем; с неба к тому же сыпались колкие замерзшие снежинки и точно иглы кололи лицо. Непривыкший к продолжительной езде, я порядком устал и с нетерпением ожидал того момента, когда доберусь до становой квартиры. Я волновался, мне все казалось, что непременно должна сломаться ось, и я принужден буду сидеть посреди этих оголенных и неприветливых полей и дожидать кого-нибудь, кто бы мог меня довезти. По счастью, этого не случилось, и я благополучно доехал. На крыльцо меня вышел встречать сотский, тогда они еще были. Взглянув на него, я совершенно забыл свою усталость и громко расхохотался. Что это была за рожа. Господи боже мой! Нос его был чем-то запачкан черным, маленькая рыженькая бородка была растрепана и висела какими-то клочьями, к тому же он был толст как хороший откормленный боров и красен как кумач. На мой вопрос, дома ли пристав, он громко, по-солдатски отрапортовал:

– Никак нет-с. В город уехавши, – и, ковыляя на ходу, как утка, отправился к моей лошади, чтобы ввести ее во двор.

Осмотрев помещение квартиры, я вышел на заднее крыльцо, чтобы приказать сотскому поставить самовар. Он деятельно хлопотал около лошади. Я подозвал его к себе. Он подошел и вытянулся, как только позволяла ему его неуклюжая фигура.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Семеном, ваше благородие.

– Ну так вот что, Семен, поставь мне самовар, да нет ли у тебя чего-нибудь закусить, – приказал я.

– Слушаюсь, – и Семен стремительно куда-то исчез.

Через полчаса он внес самовар, яичницу и холодное мясо и вопросительно остановился у двери. Я обернулся к нему.

– Больше ничего не прикажете, ваше благородие? – спросил он.

Мне было ничего больше не надо, и я отпустил его.

На другой день приехал старый пристав, сдал дела, и я вступил в управление станом. Первое время мне очень было трудно – я знал дело, но приходилось сталкиваться с совершенно неизвестными личностями. Впоследствии мне очень помогал Семен. Он знал отлично каждого крестьянина, каждого рабочего и всегда очень обстоятельно описывал тех лиц, о которых по служебным обязанностям мне надо было знать. Весь подозрительный элемент моего стана он тоже отлично знал и очень недоброжелательно относился к нему. Сначала я не очень доверял всем этим рассказам Семена, но мне самому пришлось убедиться, что он всегда говорил правду, строго им проверенную. Он мне все больше и больше нравился, и я находил в нем все лучшие стороны. Все мои поручения он исполнял быстро, точно и аккуратно, пьяным я его никогда не видал, в общем, он был образец сотского. Он никогда не ходил без дела, руки его всегда были заняты, то он находил какие-то неисправности в хомуте и старательно его починял, то колол дрова, одним словом, дело у него всегда находилось. Однажды произошел случай, в котором деятельное участие принимал и мой Семен. Надо вам сказать, что селение, в котором была моя квартира, – мелкая, но широкая речонка разделяет на две части. На той стороне помещались крестьянские избы, а на этой, где жил и я, – более красивые и крытые тесом постройки: волостное правление, школа и т. п. Обе части селения соединял старый мост, около которого стояла лавочка с выцветшей вывеской: «Торговля Иванов», только и можно было прочесть на ней. Торговали в этой лавочке положительно всем: начиная от дегтя и кончая засохшими французскими булками, и даже, по уверениям Семена, и водкой. Тихая и совсем высыхающая летом речонка становилась страшно бурливой весной, и вода подымалась очень высоко. Лед на ней проходил быстро, и обыкновенно в один день река уже совершенно очищалась от своего ледяного покрова. Крестьяне с нетерпением ожидали той минуты, когда заломает лед, и он с глухим шумом двинется вниз по реке. Да и правда – это было очень интересное зрелище, особенно в тот год. Зима была снежная, и вода поднялась очень высоко, так что я опасался даже, как бы не снесло мост. Заметно волновался и Семен и, как только узнал, что лед тронулся, отпросился у меня и ушел на мост, где стояла уже пестрая толпа народа. Парни и девки смеялись и перекидывались словами, немного в стороне более пожилые мужики старались угадать, какова будет нынче весна. Вдруг кто-то вскрикнул и стал показывать вдаль. Все стали всматриваться и на одной из льдин увидели человека, который метался и бегал и, видимо, не мог никак выбраться на берег. Все закричали: кто бросился с моста на берег, думая помочь оттуда, кто побежал в деревню. Семен, моментально сообразив, что без посторонней помощи этому человеку не миновать смерти, опрометью бросился в лавочку, схватил висевший на гвозде пук веревок, гирьку и выбежал вон. Прибежав на мост, он попросил помочь ему и, быстро размотав веревку, спустил ее вниз с моста. На конце ее болталась гиря. Льдина с человеком была близка, заметив веревку, он и схватился за ее конец.

– Тяни ребята, – скомандовал Семен, и несколько дюжих рук вытащили невольного путешественника на мост. За этот подвиг я хотел представить Семена к награде, но он решительно воспротивился.

– Не за этим я это делал, так и Бог велел поступать, он меня и наградит, а все-таки должен я вам сказать, ваше благородие, не стоило его спасать, значит, пускай бы тонул, – проговорил он.

Я немного этого не понимал: с одной стороны – Бог велит, с другой – не стоило, и я попросил его объяснить.

– А так что выходит, ваше благородие, что он оказался сущим вором, Алешкой Цыганком, я сейчас только припомнил его. Бороду снял, и не признать даже, – объяснил мне Семен.

По его рассказу я узнал, что это известный конокрад по прозванию Алексей Цыганок, два года разыскивавшийся и оперировавший как в соседнем уезде, так и в Д-м. Пожурив Семена за слишком позднее сообщение – прошло часа полтора, – я, как человек молодой и горячий, задумал сразу же арестовать Алешку. Взяв Семена, я отправился в деревню. У меня были хорошие стальные наручники, заграничной работы, я захватил их с собой, отдав Семену. В деревне еще толпилось очень много народа. Мы шли с Семеном и зорко смотрели на проходящих, не давая заметить, что мы кого-нибудь ищем. Вдруг мой Семен моментально исчез в толпе. Я бросился за ним и только увидел, как чья-то рука с чем-то блестящим высоко поднялась в воздух, раздалось падение чего-то грузного на землю. Я в один миг подскочил к месту, и глазам моим представилась такая картина. На земле лежал Алешка, на руках его красиво поблескивали мои наручники и тут же стоял Семен, придерживая кисть руки. Преступник лежал и не шевелился, но через две-три минуты пришел в себя и начал ужасно ругаться и угрожать. Я поспешил убрать его, боясь мщения крестьян, в случае если бы они его узнали; кстати, надо было перевязать руку Семена. Как я потом узнал, Семен подошел к Алешке и хотел сразу же свалить на землю, но конокрад извернулся и сделал замах ножом, тогда мой Семен левой рукой схватил руку преступника, а правой дал такого тумака ему в переносье, что тот без чувств свалился на землю. Вот вам русское джиу-джитсу – не уступит и заграничному. Не знаю, правильно ли я тогда поступил, но скажу только, что как мне, так и Семену была объявлена благодарность. Указанное Семеном лицо оказалось впоследствии на самом деле Алешкой Цыганком и давно разыскивалось полицией. Делать заключение я предоставляю вам, господа слушатели, не знаю, понравился ли вам мой рассказ или нет. Как я слышал, Семен и в команде был на самом лучшем счету, и кажется, ему была обещана должность старшего. Что еще сказать, не знаю. Скажу, что, когда я вошел в церковь и посмотрел в лицо покойника, оно не показалось мне таким смешным, как в первый день знакомства, напротив – в этом лице была печать какой-то строгости, с оттенком смирения, и мне показалось, что он сейчас встанет и, грустно посмотрев, спросит: «За что?» Я, господа, кончил. Дай Бог побольше таких служак, каким был Семен, – закончил Иван Яковлевич и вздохнул.

Все встали и вышли в гостиную. В прихожей толпились гости. Собрание стало разъезжаться, на улице было светло. Начинался новый, шумный, суетливый день.

Аркадий Аверченко

Виктор Поликарпович

В один город приехала ревизия… Главный ревизор был суровый, прямолинейный, справедливый человек с громким, властным голосом и решительными поступками, приводившими в трепет всех окружающих.

Главный ревизор начал ревизию так: подошел к столу, заваленному документами и книгами, нагнулся каменным, бесстрастным, как сама судьба, лицом к какой-то бумажке, лежавшей сверху, и лязгнул отрывистым, как стук гильотинного ножа, голосом:

– Приступим-с.

Содержание первой бумажки заключалось в том, что обыватели города жаловались на городового Дымбу, взыскавшего с них незаконно и неправильно триста рублей «портового сбора на предмет морского улучшения».

– Во-первых, – заявляли обыватели, – никакого моря у нас нет… Ближайшее море за шестьсот верст, через две губернии, и никакого нам улучшения не нужно; во-вторых, никакой бумаги на это взыскание упомянутый Дымба не предъявлял, а когда у него потребовали документы – показал кулак, что, как известно по городовому положению, не может служить документом на право взыскания городских повинностей; и, в-третьих, вместо расписки в получении означенной суммы он, Дымба, оставил окурок папиросы, который при сем прилагается.

Главный ревизор потер руки и сладострастно засмеялся. Говорят, при каждом человеке состоит ангел, который его охраняет. Когда ревизор так засмеялся, ангел городового Дымбы заплакал.

– Позвать Дымбу! – распорядился ревизор.

Позвали Дымбу.

– Здрравия желаю, ваше превосходительство!!!

– Ты не кричи, брат, так, – зловеще остановил его ревизор. – Кричать после будешь. Взятки брал?

– Никак нет.

– А морской сбор?

– Который морской, то взыскивал по приказанию начальства. Сполнял, ваше-ство, службу. Их высокородие приказывали.

Ревизор потер руки профессиональным жестом ревизующего сенатора и залился тихим смешком.

– Превосходно… Попросите-ка сюда его высокородие. Никаноров, напишите бумагу об аресте городового Дымбы как соучастника.

Городового увели.

Когда его уводили, явился и его высокородие… Теперь уже заливались слезами два ангела: городового и его высокородия.

– Из…ззволили звать?

– Ох, изволил. Как фамилия? Пальцын? А скажите, господин Пальцын, что это такое за триста рублей морского сбора? Ась?

– По распоряжению Павла Захарыча, – приободрившись, отвечал Пальцын. – Они приказали.

– А-а, – и с головокружительной быстротой замелькали трущиеся одна об другую ревизоровы руки. – Пре-красно-с. Дельце-то начинает разгораться. Узелок увеличивается, вспухает… Хе-хе. Никифоров! Этому – бумагу об аресте, а Павла Захарыча сюда ко мне… Живо!

Пришел и Павел Захарыч.

Ангел его плакал так жалобно и потрясающе, что мог тронуть даже хладнокровного ревизорова ангела.

– Павел Захарович? Здравствуйте, здравствуйте… Не объясните ли вы нам, Павел Захарович, что это такое «портовый сбор на предмет морского улучшения»?

– Гм… Это взыскание-с.

– Знаю, что взыскание. Но – какое?

– Это-с… во исполнение распоряжения его превосходительства!

– А-а-а-а… Вот как? Никифоров! Бумагу! Взять! Попросить его превосходительство!

Ангел его превосходительства плакал солидно, с таким видом, что нельзя было со стороны разобрать: плачет он или снисходительно улыбается.

– Позвольте предложить вам стул… Садитесь, ваше превосходительство.

– Успею. Зачем это я вам понадобился?

– Справочка одна. Не знаете ли вы, как это понимать: взыскание морского сбора в здешнем городе?

– Как понимать? Очень просто.

– Да ведь моря-то тут нет!!

– Неужели?.. Гм… А ведь в самом деле, кажется, нет. Действительно, нет.

– Так как же так – «морской сбор»? Почему без расписок, документов?

– А?

– Я спрашиваю – почему «морской сбор»?!!

– Не кричите. Я не глухой.

Помолчали. Ангел его превосходительства притих и смотрел на все происходящее широко открытыми глазами, выжидательно и спокойно.

– Ну?

– Что «ну»?

– Какое море вы улучшали на эти триста рублей?

– Никакого моря не улучшали. Это так говорится – море.

– Ага. А деньги-то куда делись?

– На секретные расходы пошли.

– На какие именно?

– Вот чудак-человек! Да как же я скажу, если они секретные!

– Так-с…

Ревизор часто-часто потер руки одна о другую.

– Так-с. В таком случае, ваше превосходительство, вы меня извините… обязанности службы… я принужден буду вас, как это говорится, арестовать. Никифоров!

Его превосходительство обидчиво усмехнулся.

– Очень странно: проект морского сбора разрабатывало нас двое, а арестовывать – так меня одного.

Руки ревизора замелькали, как две юрких белых мыши.

– Ага! Так-так… Вместе разрабатывали?! С кем?

Его превосходительство улыбнулся.

– С одним человеком. Нездешний. Питерский чиновник.

– Да-а? Кто же этот человечек?

Его превосходительство помолчал и потом внятно сказал, прищурившись в потолок:

– Виктор Поликарпович.

Была тишина. Семь минут.

Нахмурив брови, ревизор разглядывал с пытливостью и интересом свои руки…

И нарушил молчание:

– Так-так… А какие были деньги получены: золотом или бумажками?

– Бумажками.

– Ну, раз бумажками – тогда ничего. Извиняюсь за беспокойство, ваше превосходительство. Гм… гм…

Ангел его превосходительства усмехнулся ласково-ласково.

– Могу идти?

Ревизор вздохнул:

– Что ж делать… Можете идти.

Потом свернул в трубку жалобу на Дымбу и, приставив ее к глазу, посмотрел на стол с документами.

Подошел Никифоров:

– Как с арестованными быть?

– Отпустите всех… Впрочем, нет! Городового Дымбу на семь суток ареста за курение при исполнении служебных обязанностей. Пусть не курит… Кан-налья!

И все ангелы засмеялись, кроме дымбинского.

Аркадий Аверченко

Начальство

(Провинциальные типы)

ГОРОДОВОЙ

Кроткое, безответное существо. Выдерживает стужу, жару, дождь и ветер изумительно. Одет в неуклюжую, как будто накрахмаленную шинель и невероятной громоздкости сапоги из гиппопотамьей кожи… В мирное время имеет дело, главным образом, с извозчиками и пьяными. Разговор у него с извозчиками следующий: «Милый мой, потрудитесь держаться правой стороны… вы меня этим очень обяжете!.. Послушайте, дорогой ломовик! Нельзя въезжать оглоблей в затылок мирного прохожего. Извините меня, но осторожность в данном случае не мешает».

Разговор провинциального городового с пьяным:

– Милостивый государь! Вы, кажется, вышли из равновесия… Потрудитесь опереться о мое плечо. Ничего, ничего… Не смущайтесь.

Провинциальный городовой взяток не берет.

ОКОЛОТОЧНЫЙ

Человек хотя высшего образования не получивший, но имеющий солидный налет культурности. Избегает употребления спиртных напитков, следит за литературой, не чужд сентиментальности.

В участке ведет с арестованным громилой или карманщиком такой разговор:

– Конечно, до суда я не имею право считать вас виновным, но я думаю, что эти золотые часы и горячий самовар вы приобрели не совсем легальным способом… Что делать… Я не вымогаю у вас сознание расспросами, но задержать, к сожалению, принужден. Что делать – Dura lex, sed lex…[28]

Взяток околоточный не берет.

ПРИСТАВ

Нет ничего симпатичнее провинциального пристава. Это весельчак, остроумец, душа общества; говорит хорошо поставленным баритоном, крестит у купцов детишек и всякий раз поднимает неимоверный скандал, когда кто-нибудь, по глупости, попытается предложить ему взятку.

С арестантами и ворами обращается еще мягче околоточного, даже пересахаривает.

Взяток, не бер… Впрочем, мы об этом уже говорили выше.

ПОЛИЦМЕЙСТЕР

Несмотря на свое высокое положение полицмейстер для всех доступен. Всякий самый последний нищий может искать у него справедливости и защиты. С купцами водит только духовную дружбу, так как вегетарианец, и все эти окорока ветчины, балыки, икра и коньяки – для него звук пустой.

Перед законом преклоняется. Либерал и втайне немного симпатизирует евреям.

Взяток провинциальный полицмейстер, конечно, не берет.

Аркадий Аверченко

Кавказская история

В тифлисский полицейский участок пришла какая-то армянка и, разливаясь в три ручья, сообщила:

– Моего мужа украли!

Пристав удивился:

– Как украли? Что ты врешь? Будто это самовар какой или сапоги… Кто украл?

– Разбойники. Пришли к нам и взяли его.

– Да что же они его, в узел, что ли, завязали?

– Зачем в узел? Просто взяли и увели в горы.

– Странно… Ну для чего он им нужен? Будь он еще съедобный…

– Они выкуп хотят. Тысячу рублей за мужа требуют!

– А ты не давай! – посоветовал, после долгого раздумья, пристав.

– Да как же не дать, ежели мне без мужа никак невозможно. Или пусть полиция мне его отыщет, или выкуп платить надо.

– Отыскать… Это легко сказать – отыщите! Ты говоришь – в горы его увели?

– В горы.

– Ну вот видишь! Как же его найти… Гор много есть: Кавказские, Уральские, Карпатские, Монбланы разные… Нешто так сразу найдешь…

Армянка повалилась в ноги:

– Найдите, ваше благородие!

На другой день в участок пришли три женщины и двое мужчин.

– Что нужно?

– Г. пристав! Ради Бога! Разбойники нынешней ночью увели наших мужей!

Пристав заинтересовался.

– Да как же они их увели? Неужели так: привязали веревкой за ноги и утащили?

– Мы уже не знаем как… Только знаем, что увели в горы. Вы уже отыщите их, г. пристав!

– Легко ли сказать: отыщите! Гор, братцы, много есть – Кордильеры, Тибетская возвышенность, Уральская… Впрочем, сделаю что могу.

Вечером пристав снарядился в экспедицию: взял сто стражников, пушку и пошел по направлению к горам. Подошел к первой горе, потрогал ее рукой, почесался:

– Здоровая, шельма!

В голове у него мелькали грандиозные планы: срыть все горы, чтобы некуда было уводить горожан… Или расклеить везде обязательное постановление, воспрещающее увоз в горы, под угрозой штрафа в 500 рублей, с заменой в случае несостоятельности…

Но, по зрелом размышлении, у пристава явилась третья идея, наиболее удобоисполнимая и не менее радикальная: он вернулся в город, произвел обыск у одной заподозренной сельской учительницы и выслал двух евреев-музыкантов:

– Посмотрим, осмелится ли кто теперь уводить мирных граждан в горы?

К его удивлению, на другой день пришло известие, что разбойники увели в горы полтораста граждан, а еще через день – пятьсот.

Пристав сделал последнюю отчаянную попытку: выслал аптекарского ученика и оштрафовал трех гимназистов за ношение оружия.

К концу недели было уведено около шести тысяч!

Убыль граждан росла с головокружительной быстротой. Разъезжая со стражниками по безлюдным улицам, пристав втайне уже жалел, что выслал музыкантов и аптекарского ученика:

– Все-таки народонаселения было бы больше.

Наконец – это было в ясный солнечный день – город опустел окончательно. Разбойники уже не показывались в городе, запропастившись в своих горах, и только самые неугомонные из них еще изредка наезжали на безлюдный город, уводили те жалкие крохи, которые накапливались из приезжего элемента, – и опять пропадали.

Пристав делал все, что мог: расклеил обязательные постановления о вреде увоза в горы и запретил въезд в город труппе акробатов, среди которых было двое под фамилией Юделевичей.

Однажды, когда он, печальный, брел по вымершей улице, – на него налетели несколько джигитов и – пристав впервые узнал всю простоту их приемов, лишенных завязывания в узел и привязывания веревкой за ногу.

Узнал также пристав адрес тех гор, которые служили джигитам местом для заселения уведенными гражданами, и увидел он в глухой котловине целый город, шумный, многолюдный, пополненный теми тысячами народа, которых в свое время лишился Тифлис.

– Да это тот же Тифлис! – воскликнул удивленный и обрадованный пристав.

Поселился.

Назвал город Тифлисом и построил себе участок.

И пока не было на этом месте полиции – не считалось оно городом.

А как появился участок – тут все и увидали, что это – такой же город…

Когда же джигиты узнали, что в «Новом Тифлисе» завелась полиция, то сейчас же стали увозить граждан, но уже не в горы, а из гор в долину – на место прежнего Тифлиса.

Чем эта история кончится – неизвестно.

А. Завистовский

Гуманный револьвер

(Шутка)

На днях из-за границы привезен в Петербург образец револьвера, стреляющего не пулей, а газами, от которых человек, одурманенный, падает в обморок минут на 30. Говорят, что этим «гуманным» револьвером скоро будет вооружена вся наша полиция.

Из газет

– На, получи и распишись, – сказал помощник пристава городовому Сидорову, подавая «гуманный» револьвер. – Да помни, что этот револьвер стреляет не пулей, а газом, от которого преступник должен временно задохнуться и упасть в обморок, во время которого его следует осторожно доставить в участок.

– Значит, газированный, ваше высоб-иe?

– Дурак! Газированная бывает вода, а не револьвер. На, да смотри не злоупотребляй им.

– Так что понял, ваше высокоб-иe, – сказал Сидоров, а сам подумал: непременно по Полкашке для пробы пальну.

Придя домой и внимательно осмотрев револьвер, он кликнул Полкана.

– На, полюбопытствуй! – сказал он вылезшей из-под печи собаке.

Полкан понюхал револьвер и вильнул хвостом.

– А теперь получай! – И Сидоров выстрелил. Собака мотнула головой, расставила ноги и свалилась.

Через полчаса она очнулась, осмотрелась, залезла под печь и, несмотря ни на какие доводы Сидорова, оттуда не вылезала.

– Важная штукенция, особенно для люценеров, – ухмыльнулся Сидоров, глядя на поджатый хвост собаки.

Вскоре после получения «гуманного» револьвера Сидоров был назначен на дежурство в участок. Обычно эти дежурства он посвящал «литературе», то есть читал оставленную дежурными чиновниками газету.

Самым любимым и интересным местом в газете для Сидорова было «отход и приход поездов». Странность этой любви объяснялась тем, что вот уже полтора года как Сидоров собирается в отпуск на родину, и каждый раз, беря газету, смакует, с каким поездом ему было бы лучше выехать.

Но в настоящее дежурство Сидорову не было суждено как следует «обмозговать» удобный для него поезд, так как день этот оказался для него совершенно исключительным.

Началось с того, что, раскрыв газету, он сразу натолкнулся на поразившую его заметку, в которой сообщалось из г. К. следующее: «Избиение городового. Сегодня городовой Петров, усмиряя пьяного буяна, выстрелил в него из „гуманного“ револьвера. Собравшаяся толпа, предполагая, что полицейский убил из настоящего револьвера пьяного человека, возмутилась и избила Петрова до бесчувствия. Жизнь его находится в опасности».

Поделом дураку и наказание, подумал Сидоров. Разве можно стрелять по буяну из пистолета, хоть и газированного?! Оно, конечно, свойство газированного…

Но докончить о свойствах газированного револьвера Сидорову не удалось. Лицо его вдруг превратилось сразу во все междометия и знаки препинания русской грамматики, с преобладанием знака вопроса.

Посторонний наблюдатель был бы крайне изумлен, узнав, что причиной подобного происшествия было не какое-либо ужасное происшествие, вроде, например, удара молнии, разрушения полицейского управления, пожара, появления начальства и т. п. несчастия, а просто осторожный скрип за дверью.

Но Сидоров был городовой, и притом опытный городовой, а потому хорошо помнил, что спроста в полицейских учреждениях никогда не бывает осторожных скрипов.

После минутного недоумения он, сломя голову, бросился в камеру арестованных.

Увы – одного не было!

Сидоров выскочил на лестницу и увидал бегущего.

– Стой! – закричал он. – Или буду стрелять!

Беглец продолжал быстро спускаться.

– По бегущему арестанту… законно… – пронеслось в голове Сидорова, и он выстрелил из «гуманного» револьвера.

Арестованный наддал и выскочил на улицу.

– Нет, врешь! – подумал Сидоров и, спокойно взяв «мишень на мушку», вторично выстрелил.

Арестованный продолжал бежать.

– Держи!!! – завопил Сидоров, бросив «гуманный» револьвер и возложив все надежды на свои нижние конечности.

Вскоре беглец был пойман и водворен в место своего заключения.

Сидоров долго взволнованно ходил по прихожей. Наконец, взял ключи, отпер камеру беглеца, вошел в нее и сел на нары.

– Скажи ты мне, пожалуйста, – начал тихо он, – отчего ты не упал и не задохнулся, когда я в тебя выстрелил?

– Умны вы очень! – огрызнулся арестованный.

– Нет, ты мне отвечай: отчего?

– Отвяжись!

– Я тебе отвяжусь, – возмутился Сидоров, – я тебя негазированным угощу.

И перед носом беглеца появился огромный узловатый кулак.

– Видите ли, г. городовой, – начал, немного подумав, арестованный, – года два назад знавал я одного такого же, как я, босяка и жулика. Подвыпивши, он мне часто говорил: «Все наше благополучие и царство, так сказать, – зиждется на том, что полиция нас считает дураками».

Вот, к примеру, и в данном случае. Да разве я, г. городовой, не читал в газетах еще полгода тому назад о вашем пистолете? Вот вы меня пытаете, почему я не задохнулся!.. А позвольте вас спросить, г. городовой, каким местом, по-вашему, я должен был задохнуться?

– Как каким? – изумился Сидорова. – Разумеется, не карманами или ушами, а ртом, ну и носом тоже.

– Вот и я так же размышлял, когда вы в меня пальнули. Вы в меня: трах, а я нос заткнул, а рот закрыл и наддал. Вы в меня еще раз, а я опять тоже…

– Ладно, довольно, – оборвал его Сидоров, – вишь, оратор какой нашелся!

Он молча вышел из камеры, затворил ее и подошел к газете.

Отыскав расписание поездов, он бессмысленно уставился в него и после минутного оцепенения так ударил кулаком по столу, что чернильница сделала нескромный пирует в воздухе, а две ручки, лежащие около нее, вообразили, что они аэропланы, и кувырком слетели на землю.

А. Завистовский

Тоби

Шутка сквозь слезы

Исправник Попов, между прочими газетными сообщениями, прочел такую фразу: «Пущенная полицейская собака Лона оказала положительно чудеса розыска…»

– Черт возьми, нужно, наконец, чтобы и у меня в уезде происходили чудеса! – воскликнул Попов и приказал позвать надзирателя Иванова. – Я вас отправляю учиться дрессировке, – сказал он Иванову, – причем имейте в виду, что вы сами меня об этом просили и выразили чрезвычайный интерес к этому делу и большую любовь к животным.

– И большую любовь к животным, – машинально повторил опечаленный Иванов (он служил по полиции всего полгода), поклонился и вышел.

Проведенные три месяца на курсах дрессировки прошли для Иванова как какой-то кошмар и долгое время спустя представлялись ему в виде огненной собаки с тремя головами.

– Боже мой, – говорил он своим сослуживцам, – вы подумайте: целый день собаки и собаки. Утром занятия с собакой, потом кормежка ее, в 12 ч. лекции о собаке, после обеда отдыхаешь и видишь во сне собаку, потом опять занятия с собакой, кормежка, сон и во сне собака. И все это пересыпано думами и разговорами о собаках.

Собака до того засела в голову Иванову, что в стуке колес поезда, на котором он возвращался домой, Иванов ясно слышал: «Доберман, доб-ер-ман, доб…»

А паровоз кричал: «Пи-и-инчер!» Первое время по возвращении с курсов Иванов ловил себя на совершенно нелепых словах и поступках.

На прислугу, например, он кричал, почему она так долго не апортирует обед. У заболевшего ребенка с серьезным видом щупал нос и говорил, что нос сухой и горячий, а потому нужно послать за ветеринаром. С постановкой же градусника для измерения температуры он однажды выкинул совершенно дикий поступок.

– Ну-с, – встретил Иванова исправник Попов на следующий день после его приезда, – чему, дорогой мой, научились? Завтра, – добавил он, – произведем смотр вашей собачке.

– Но, господин исправник, собачка прошла лишь одну треть всего обучения, и я попросил бы вас пока воздержаться от демонстраций.

– Вы, – вспылил исправник, – учили там собак и, кажется, решили учить свое начальство. Завтра утром я буду смотреть собаку.

И действительно, на следующий день состоялся смотр.

Собака Тоби прекрасно проделала апортировку, искала спрятанные вещи, окарауливала, подавала голос и проч.

– Ну-с, – сказал исправник, когда Иванов взял Тоби на поводок и замер в ожидательной позе, – покажите мне теперь полицейскую дрессировку.

– Но, господин исправник, я уже…

– Прошу не рассуждать. Позвать мне городовых, писцов и поставить среди них арестованного на той неделе беглого каторжника. Ты, – обратился он к старшему стражнику, – стащи со стола в моем кабинете карандаш и спрячь его к себе в сапог. Да, кстати, пускай станет в общую кучу уволенный стражник Петров, он вообще ужасный негодяй и пьяница. Вот мы и посмотрим, как ваша собака будет работать. Вам, конечно, известно, что всякая полицейская собака должна облаять всех воров, каторжников и прочих мошенников…

– Но, г. исправник, – взмолился Иванов, – собачка работает исключительно руководствуясь чутьем, а нравственные качества и отдельные поступки человека особого запаха не издают.

– Не издают, – взбесился исправник, – вы говорите, не издают! Вы думаете меня учить! Вы полагаете, что я говорю с ветра, свои выдумки! Сидоров, принеси мне из кабинета полицейскую газету за нынешний год.

Вы думаете, – продолжал он, – что я не умею отличать вздора, который пишут о полицейских собаках?! Нет-с, я, конечно, не поверю, что Треф ткнул носом на географической карте в остров Капри, когда ему приказали искать Максима Горького. А это, – ткнул он пальцем на принесенные газеты, – это не может быть вздором. Вот, возьмите № 31 и читайте: «…она вошла в помещение военного собрания и в буфете его остановилась против находившегося там в это время солдата, внимательно посмотрела на него и пошла… Оказалось, что преступник „разговаривал“ с тем именно солдатом, пред которым Леди остановилась».

Что-с, сударь вы мой, видите, что собака узнала даже того, кто разговаривал с преступником, а разговоры вообще, насколько мне известно, запаха не издают. А вот в № 47 говорится, что собака сперва набросилась на жену убийцы, а когда ей сказали: «Ищи убийцу», – то она схватила и самого убийцу. И я вполне уверен, что спроси у хорошей полицейской собаки, кто занимается беспатентной торговлей водкой или кто торгует папиросами в розницу собственной набивки, то и тогда собака укажет виновного. А при чем тут, скажите, запах?! Э, да что с вами разговаривать, ничему вы не научились и ничего не знаете…

Вечером надзиратель Иванов сидел на диване рядом со своей собакой, выпивал и говорил ей:

– Нет, ты скажи мне, Тоби, что мы теперь с тобой делать будем?

Тоби облизнулся и указал мордой на тарелку с колбасой.

– Нет, я не про то. Это мы, конечно, выпьем и закусим. Я говорю, как же теперь нам поступать. Мы должны угождать своим начальникам, подчиняться их требованиям и контролю, они производят оценку наших трудов, а между тем совершенно не сведущи в деле дрессировки и вашего брата в глаза-то никогда раньше не видали. Теперь скажи ты мне, что после всего этого они от нас требуют?

Тоби совершенно определенно мотнул головой на стол с закуской и выпивкой.

– Ты думаешь? Нет, это ты, положим, врешь. А требуют они от нас, чего и собакам-то и во сне не снилось.

Что же, скажи ты мне, нам остается делать?.. Виноват: на, закуси, но только не говори несправедливостей.

Собака ты моя, друг милый, какой же нам с тобой выход? Лгать? Самим открывать преступления, а сваливать на вас?!

Эх, собака, хороший ты человек, да только… выпьем, что ли?

Будущий полициант

Встреча со старым полициантом

Трудно описать ту скуку, какая одолевает человека, не привыкшего к далеким путешествиям и проводящего вторые сутки в вагоне, да еще полесской дороги.

Вечер. Поезд однообразно-монотонно громыхает. В вагоне слабо мерцает свет от огарка стеариновой свечки. Из немногих пассажиров которые, улегшись поудобнее на диванах, дремлют, а другие сладко похрапывают. Нет с кем перекинуться словом. A время бесконечно мучительно тянется черепашьим шагом. Я жестоко раскаивался, что вздремнул днем и благодаря этому теперь обречен на бодрствование среди сонного царства.

Ищу спасения на площадке, в надежде хоть подышать свежим воздухом, но ветер с мелким дождем скоро загоняет обратно в вагон.

– Кто едет до станции N-ской? – прозвучал густой бас кондуктора.

Оклик этот разбудил моего vis-a-vis[29] в военной форме, дремавшего, растянувшись на диване. Он потянулся, зевнул, надел фуражку и, усевшись, начал закуривать папиросу. Тут я увидел, что передо мною полицейский чиновник с серебряными позументами на погонах и по шитью на выглядывавшем из-под шинели мундире VIII класса, а герб на фуражке с изображением архистратига Михаила указывал на Киевскую губернию.

От нечего делать мы начали изучать друг друга. Сосед мой был среднего роста, посредственного сложения, лет 35–37, шатен, с заметной проседью и характерными складками на симпатичном, смелом, открытом лице – признаками усиленного труда в борьбе за существование. Стальной холодный взгляд его голубых глаз, казалось, пронизывал насквозь, и при встрече с ним чувствовалась какая-то непостижимая неловкость.

Осанка и манера держаться изобличали в нем джентльмена. Видно было, что человек этот получил хорошее воспитание, видавший на своем веку и вообще много пережил. Я решил во что бы то ни стало с ним побеседовать, в чем, как читатель увидит впоследствии, не ошибся.

– Позвольте, сосед, огонька, – обратился я к нему, вынимая папиросу, с целью завести разговор, хотя спички у меня имелись.

– Пожалуйста, – вежливо ответил он мелодичным, немного небрежным тоном, протягивая мне коробку со спичками. – А скажите, где мы теперь находимся?

– Только что проехали станцию N-скую.

Мало-помалу разговор завязался. Через полчаса мы оба чувствовали уже себя как старые знакомые, и я рискнул просить своего случайного собеседника рассказать что-нибудь из своей полицейской практики. А что он имеет неиссякаемый запас приключений, это было видно по всей его фигуре и той самоуверенности при общении с посторонними, которыми отличаются закаленные натуры, бывавшие в переделках.

– Охотно, – ответил он, уселся поудобнее, откашлялся, снова закурил, погладил свои маленькие мягкие усики и начал:

– Дело было зимою 1907 года – в период охватившей всю матушку-Россию эпидемии дерзких грабежей и насилий, с которой полиции приходилось бороться, что называется, не покладая рук. Этот страшный недуг не миновал, конечно, и нашего Поневежского уезда, Ковенской губ., в котором я тогда служил становым приставом.

В моем стане протекала речонка Муша с живописными берегами, на которых зеленой лентой расположены пашни и приютились образцово устроенные фермы, отчасти поляков, а преимущественно немцев-помещиков. Все береговые поселения носили одно и то же название Помуш, лишь с прибавлением какого-нибудь имени прилагательного, как, например, синий, дубовый и т. д.

Как-то ночью на шоссе, вблизи имения Красный Помуш, довольно зажиточного помещика и владельца паровой мельницы Мейера, засела шайка из 7 вооруженных бандитов, в ожидании почтальона, имевшего перевозить с почтою крупную сумму денег. Между грабителями были даже распределены роли в предстоящем деле: то есть одни имели остановить лошадей, другие расстреливать почтальона, третьи ямщика и т. д. Но о готовящемся нападении своевременно узнали власти, и злоумышленники попали в руки правосудия. В преследовании и поимке их, частью из-за любви к искусству, отчасти и в видах обеспечения собственной безопасности в будущем, принимали деятельное участие некоторые окрестные помещики, а также сам Мейер и его два взрослых сына – Артур и Альберт. Все трое, под перекрестным огнем злодеев, проявляли чудеса храбрости и энергии.

Через несколько дней все участники погони, а в том числе и Мейеры, получили анонимами письма с изображением браунинга, кинжала и адамовой головы, за подписью партии социал-революционеров, в которых сообщалось, что адресаты осуждены на смерть, за вмешательство не в свое дело в виде оказания содействия полиции при аресте их 7-ми собратий. Письма эти, конечно, попали в мои руки, и за окрестностями было установлено бдительное наблюдение.

Мейер жил в красивом двухэтажном домике, занимая нижнюю половину сам, а сверху помещались остальные члены его семьи, как-то: пожилая сестра-вдова, названные выше два сына и прислуга.

Не придавая слишком большого значения мандату, он все-таки поместил рядом со своей комнатой несколько шоссейных рабочих и на всякий случай снабдил обоих сыновей револьверами, сам же, как охотник, держал всегда заряженную, висевшую над его кроватью дробовую двустволку. Я лично вручал ему свидетельство на приобретение револьверных патронов, которых он купил ограниченное количество и вел им строгий счет при практической стрельбе. Он был вообще аккуратен, как немец, но и скуп же при том, как Кощей.

Наступили Рождественские праздники. Рабочие – охранники Мейера разъехались, и единственными обитателями домика остались лишь его владельцы да прислуга, между которою выделялась миловидная горничная Маша. Сразу старик несколько тревожился, но вскорости успокоился, и жизнь в имении потекла обычной колеей. Об угрозах постепенно все забыли.

Большие стенные часы в моей канцелярии пробили 3 ночи с 30 на 31 декабря. Заканчивая некоторые новогодние отчеты, я еще занимался, но уже собирался уйти к себе, как вдруг раздался дребезжащий звонок телефона. Надо вам сказать, что у нас были включены в телефонную сеть даже квартиры сельских старост и полицейских урядников.

– Это становая квартира? – слышу я в трубке.

– Да, – отвечаю. – Я пристав, что угодно?

– Старик Мейер убит революционерами в собственной постели. Поспешите на место происшествия.

Если бы меня окатили целой бадьей холодной воды, и то не произвело бы на меня такого впечатления, как это сообщение. Переспросив еще раз, я приказал тотчас же закладывать лошадей, а сам стал наскоро собираться в дорогу.

Через несколько часов я уже ехал в Красный Помуш, отстоящий в 25 верстах, и, прибыв туда в 8 утра, немедленно приступил к осмотру места преступления. Перед моими глазами раскрылась такая картина.

Просторная светлая комната, меблированная, хотя и прилично, но с некоторым беспорядком, что было последствием продолжительной холостяцкой жизни после вдовства обитателя ее; на окнах горшки с неизменной геранью и другими комнатными растениями, в углу кровать, над нею давно не выбивавшийся ковер, на котором, в свою очередь, красуются сумка, ягдтдаш и другие принадлежности охоты. Однако ружья не было видно. Дверь комнаты выходила в большие сени. Одно из окон разбито, и сброшенные с подоконника цветы валялись тут же на полу. Окровавленный труп старика в нижнем белье лежал на кровати, в неестественном положении. Было очевидно, что покойный убит во время сна и умер не сразу, а боролся со смертью. Судебно-медицинским осмотром трупа установлено, что Мейер убит из револьвера, причем одна пуля засела в голове, другая в груди, третья пробила навылет кисть левой руки и найдена в кровати, а четвертая застряла в стенке, по-видимому не попав в цель. Вещи все были на местах, и даже карманы платья остались нетронутыми, так что о грабеже не могло быть и речи.

Хотя вазоны с разбитого окошка и были сброшены, но следов на подоконнике, при самом тщательном исследовании, никаких не замечалось. Это обстоятельство показалось мне немного странным. Однако я никому ничего не сказал, а принялся за окольные расспросы и агентуру в ожидании судебного следователя, которому послал телеграмму.

От сестры покойного я узнал, что приблизительно в 1 часу ночи ее разбудил старший племянник Артур и объяснил, что в нижнем этаже хозяйничают революционеры. Он слыхал выстрелы и крик. Очевидно, отца убили. Вскочив с постели, она бросилась к лестнице, ведущей в нижний этаж, но Артур удержал ее за руку, говоря, что, если старик уже убит, то бесцельно рисковать собственною жизнью, так как ему уже помощь не нужна. Он советовал лучше немного подождать. В это время на улице раздался выстрел, будто ружейный. Через минуты 2–3 в комнате появился Альберт, отсутствие которого она до сих пор не замечала, и сообщил, что дом окружен революционерами. Когда все успокоилось, они втроем спустились вниз и нашли старика в своей постели уже мертвым, а на полу, около кровати, лежало письмо от имени революционной партии, в котором говорилось, что отца уже постигла месть, осталась очередь за сыновьями. При дальнейшем исследовании местности они на улице подняли ружье покойного, очевидно унесенное убийцами, но брошенное как громоздкий и уличающий предмет. Заряженным оказался лишь один из стволов, другой же был пустой и носил свежие следы выстрела.

Внимательно осмотрев переданное мне письмо, я нашел его очень похожим на первое, с угрозами. Тот же конверт, те же знаки, тот же почерк, но… была маленькая, еле памятная разница.

Оба брата Мейеры рассказ своей тети дословно подтвердили. При этом Альберт на вопрос, где он был, когда проснулась тетя, бойко ответил о виденных им революционерах, но от меня не укрылось его волнение и усиленное мигание глазами.

Отсутствие следов на подоконнике, оставление на улице похищенного ружья после бесцельного выстрела, отлучка Альберта при пробуждении тети, его некоторое смущение затем в разговоре со мною зародили во мне смутные подозрения, в которые я и сам отказывался верить. Однако внутренний голос подсказывал, что за разгадкой таинственного происшествия мне, пожалуй, не придется далеко ходить.

Соседние помещики, к которым я обратился за некоторыми сведениями, рассказали, что покойный был сердитого, ворчливого характера и притеснял сыновей, отказывая им в средствах, а между тем молодые Мейеры любили кутнуть и погулять. На этой почве происходили частые, серьезные столкновения. Вообще, между стариком и молодыми Мейерами установились враждебные отношения; братья же между собою были связаны тесной дружбой, которой не мешало даже то обстоятельство, что оба они состояли в интимной связи с хорошенькой Машей. Вражда в сыновьих сердцах заклокотала еще с большей силой, когда они узнали, что покойный отец по отношению к Маше также не безгрешен и, как человек со средствами, пользовался предпочтением.

Возвратившись в усадьбу, я собрал точные справки, сколько было стариком приобретено патронов, сколько израсходовано на практическую стрельбу и сколько должно было оставаться. Цифры получились точные. Недоставало 10 штук, находившихся в пятизарядных «смитах» 320 калибра обоих братьев. При осмотре оружия у Артура все 5 патронов оказались налицо, зато в барабане револьвера Альберта четыре гнезда были пусты с еще не засохшей гарью от недавних выстрелов и лишь одно чистое заряжено. Надо отдать справедливость, что револьверы содержались в образцовой чистоте. Найденные около трупа и извлеченные из оного при вскрытии пули оказались также 320 калибра.

После этого не оставалось никакого сомнения, что убийство Мейера было делом рук его же собственных сыновей. Но как все это произошло? Где улики и доказательства?

После этого я резко переменил тактику и повел игру с Мейерами в открытую, направив атаку против младшего, по моему мнению более виновного. Запершись с ним в особой комнате, я ему без обиняков поставил вопрос: «За что вы убили отца?» При этом он почувствовал на себе тот испытующий взгляд, который приобретается долголетней полицейской практикой и зачастую выуживает из глубины даже самых закоренелых преступников сокровенные мысли.

Надо было видеть, что сталось с молодцом! Вся кровь сразу прилила ему к голове, и я испугался возможности апоплексического удара, но через 10 секунд он был уже бледен как мертвец и дрожал от волнения. Я продолжал молча созерцать его, ожидая реакции.

Грудь его высоко вздымалась, горло душили спазмы, губы моментально высохли, и, пробормотав что-то невнятное о своей невиновности, он, наконец, задыхаясь, чуть слышно, произнес: «А что мне будет, если я во всем сознаюсь?»

Само собою разумеется, я поспешил объяснить ему, что чистосердечное сознание по закону является уменьшающим вину обстоятельством, да и суд присяжных за правдивое освещение всего происшествия может дать снисхождение. После этого он рассказал, в присутствии приглашенных мною понятых, что у него и его старшего брата Артура давно затаилась злоба против жестоко обращавшегося с ними отца. Собственными средствами они не располагали, отец же их был непомерно скуп, и они оба крайне нуждались, а молодость своего требовала – хотелось погулять, поразвлечься. Искра исподволь тлела, постепенно разгораясь, и, наконец, превратилась в пожар, не дававший им ни минуты покоя. С одной стороны, жажда мести, а с другой – желание зажить самостоятельной жизнью зародили в них мысль как-нибудь отделаться от ненавистного старика. Сначала подобная идея их пугала, затем с нею свыклись и стали смотреть как на что-то необходимое, неизбежное.

Как ни придумывали они способа убийства, но долго ни на чем определенном не могли остановиться. Как и всегда, на выручку явился случай – погоня за грабителями и получение смертного приговора в письме, которое они решили утилизировать в свою пользу. Таким образом, план убийства выработался сам собою. Пришлось лишь выжидать случай для приведения его в исполнение. Вся помеха теперь заключалась в том, что у отца за стенкой ночевали рабочие, напасть же днем без риска не было никакой возможности. Дождавшись праздников Р. X., когда рабочие все разъехались, они, вдвоем с братом, выбрали ночь потемнее и, удостоверившись, что все в доме спят, приступили к делу. Он, Альберт, обладавший более крепкими нервами, взял на себя роль палача. С револьвером в руке он спустился вниз, вошел в комнату отца. Старика он застал безмятежно спавшим на кровати. Дрожа всем телом, он произвел в сонного выстрел, но промахнулся. Звук разбудил отца, и он приподнялся, но встать ему не удалось, так как обезумевший убийца выстрелил еще трижды и успокоился только тогда, когда жертва перестала шевелиться. Придя в себя, он занялся симуляциею постороннего нападения революционерами. Для этого он посбрасывал с окна вазоны, разбил само окно, затем схватил висевшее на стене ружье и выбежал на улицу, где произвел выстрел. Сообразив, что ружье унес напрасно, он бросил его на улице и возвратился в дом. Здесь он застал уже переполох. О связи покойного отца с Машей и ревности Альберт, однако, умолчал; да я на этом и не настаивал, так как дело ясно и без того. Что касается найденного у кровати убитого письма, то таковое сфабриковано его братом Артуром.

Старший Мейер, узнав, что брат рассказал всю правду, также не стал запираться и тут же, в присутствии понятых, написал точную копию письма, полученного якобы от революционной партии.

В заключение остается сказать, что братья-отцеубийцы немедленно были задержаны, и я лично привез их в становую квартиру, а оттуда на другой день доставил в уездный город, где водворил в местной тюрьме.

На обратном пути с места происшествия я взглянул на свои карманные часы. Было начало 1-го часа ночи.

– С Новым годом, – обратился я к своим узникам, но не со злой целью, а просто как к людям, с которыми до того был в хороших отношениях.

– И с новыми кандалами, – ответил глухо Артур, заливаясь слезами.

Мне сделалось не по себе, и к горлу также стали подступать слезы.

Рассказчик вздохнул, помолчал минуту и снова продолжал:

– Что сталось с Мейерами в дальнейшем, я не знаю, так как вскорости был переведен на службу в одну из южных губерний и об участи их ничего не слыхал.

Однако, – добавил он, – мы подъезжаем к станции, снабженной буфетом, а у меня уже начинаются спазмы в пустом желудке. Не поддержите ли компании. Благо поезд простоит здесь 20 минут, и мы успеем закусить. А если вы такой охотник слушать, то, возвратившись в вагон, расскажу еще кое-что, так как спать еще рано.

– И то правда, – согласился я, и мы оба вышли на площадку вагона, все еще находясь под впечатлением рассказанного. Поезд подходил к перрону и, наконец, остановился.

Пролейский

Не быть бы счастью, да несчастье помогло

Была темная осенняя ночь. Сильный дождь и холодный октябрьский ветер пронизывали стоявшего на посту в одной из окраин города С. городового Нестерова. Нестеров происходил из бедных крестьян одной пригородной деревушки; поступил в С-кую полицию в 1904 году, по окончании военной службы в саперном батальоне, и слыл за исполнительного служаку. Боже мой! Как скучно стоять в такую ночь, да и в казарме одному-то не отраднее, подумал Нестеров. Дождь лил как из ведра. Нестеров прошел по окраине, остановился у угольного домика, привалился к забору и задумался. Нет, не быть Тане моей, да и как же можно – она девушка богатой семьи, а я-то что? И в полиции-то за три года ничего не нажил, а все честность, да греха боишься, а то ведь вот на днях пьяного-то поднял на Петропавловской, почитай, сотни четыре было, – взять бы да и зажить домком, тогда, глядь, и Таню посватать можно, а нет, видно, Бог не велит.

Таня, о которой рассуждал Нестеров, была дочерью богатого крестьянина той же деревни, из которой происходил Нестеров; она была стройная, красивая брюнетка; не один только Нестеров засматривался на нее, а сватались даже женихи и из других сел, да не хотела Таня бросать родного крова и своих родителей, а только говорила отцу: не судьба, знать, мне, торопиться замуж, женихи все не по мне.

Какой-то звук заставил Нестерова вскочить с места. Что это? Никак «караул» кричат! Так и есть – надо бежать. Ощупав на ходу револьвер, прошептав молитву, Нестеров побежал к оврагу, проходившему окраиной города, откуда слышался крик: «Караул, помогите!» Добежав до оврага, Нестеров остановился и стал прислушиваться; из оврага доносился храп и шепот нескольких голосов, у оврага стояла лошадь, запряженная в тарантас, но, что делалось в овраге, было не видно. Нестеров окрикнул и дал свисток, в это время из оврага выбежали несколько грабителей и начали стрелять в Нестерова, а затем уселись на лошадь и думали ускакать, но лошадь свернула в канаву и упала. Нестеров продолжал стрелять в грабителей, которые, в свою очередь, отстреливались. Добежав до лошади, Нестеров почувствовал боль в боку и упал, он был ранен двумя пулями. На выстрелы приехал наряд ночного обхода и обнаружил убитым одного грабителя и раненными на месте грабителя и Нестерова, а на дне оврага неизвестного мужчину, у которого были завязаны руки и ноги, а из кармана похищено около тысячи рублей, которыми, однако, грабителям воспользоваться не удалось, так как они попали грабителю, которого убил Нестеров. Нестерова в бессознательном состоянии отвезли в больницу, где он пробыл около 2-х месяцев, находясь между жизнью и смертью. В больнице Нестерова посетил полицмейстер и, объявив ему благодарность губернатора за его доблестную службу, выдал денежную награду и поздравил с назначением его урядником в N-ский уезд. Деревня, в которой жила Таня, была расположена в участке Нестерова; тут-то Нестеров, не задумываясь, и решил посватать Таню. Я теперь урядник, ношу мундир со светлыми пуговицами, в селе меня принимают за начальника, не откажет же мне отец Тани, рассуждал Нестеров и, оседлав лошадь, поехал в деревню к отцу Тани сделать предложение. При входе в дом на крыльце встретилась ему Таня и просила войти в дом, где отец ее сидел за чаем.

– Добро пожаловать, господин урядник, чайку не хотите ли, аль закусить, чем Господь послал, а потом уж о деле будем говорить.

Нестеров сел за стол и не упустил заметить, как Таня заглядывала на него в дверь из другой комнаты. Выпив стакан чаю, Нестеров решил прямо говорить о деле и, обратившись к отцу Тани, сказал:

– Петр Никитич! Я к вам по личному делу; один я, а у вас дочка есть, скажите прямо, могу ли я быть вашим зятем?

Петр Никитич опустил голову, немного подумал и сказал:

– Дочь свою я за вас отдам, если она пойдет, я люблю полицию, полиция мне жизнь и деньги спасла, – и рассказал историю нападения на него в городе.

Тут только Нестеров узнал, что он, в ту темную ночь, спас жизнь отца Тани, и рассказал также о себе. Петр Никитич, выслушав о том, как был ранен и страдал Нестеров, заплакал и, обняв Нестерова, позвал Таню и сказал:

– Вот мой спаситель, а твой жених; он любит тебя; его нам Бог послал.

Таня слышала в дверь весь разговор отца с Нестеровым и, подойдя к отцу, упала на колени и сказала:

– Тятенька, благослови нас!

Е. С. Пясецкий

Случай

Рождественский Рассказ

Канун Рождества

Ночь уже наступила, но не светлая праздничная ночь, полная радости и ожиданий, а темная, угрюмая, как душа разбойника. Только изредка, когда ветер, набегая порывами, разгонял черные тучи, серебряный серп месяца, словно крадучись, бросал на землю волны бледного, обманчивого света. И этот свет, сливаясь с отблеском снежной пелены, придавал всему окружающему странный фантастический характер.

По дороге с Панасюковой мельницы в село Вовчок ехал урядник Яковенко в небольших санках, запряженных шустрой лошадкой.

Мелодично позвякивали бубенчики, лошадка привычно бежала бодрой рысью, и санки, словно пьяные, качались то в ту, то в другую сторону по скользкой дороге. Урядник был погружен в глубокое раздумье и только от поры до времени повторял вполголоса:

– Вот так история!..

Действительно, «история»: сгорела Панасюкова мельница, и, как удалось установить Яковенко, сгорела от поджога. Но кто поджег мельницу?..

Мысль об этом не давала Яковенко покоя, и он постепенно приходил к убеждению, что поджог совершил сам владелец, чтобы получить страховую премию и построить новую мельницу, – сгоревшая была очень ветха, требовала частого ремонта и связанных с ним расходов. А Панасюк не любил тратить лишнюю копейку и нередко хвалился помольщикам, что он выстроит лучшую мельницу, чем у жида Авербуха. Постепенно мысль о виновности Панасюка крепла, стремясь найти к этому реальные основания. Как хорошо будет, когда он, Яковенко, откроет поджигателя! И в глазах начальства выдвинется, и получит от страхового общества денежную награду. Пожалуй – скоро очутится и на должности надзирателя: начальство – он знает – ценит его полицейскую сметку, расторопность, энергию… Хорошо будет!..

Но набежал порыв ветра, схватил горсть снега, бросил уряднику в лицо и сразу потушил искры его приятных мечтаний…

И Яковенко стал думать о том, как скверно быть полицейским, какая это тяжелая служба. Мало того: прямо каторжная служба! Вот, например, попадись ему навстречу исправник, так, пожалуй, уволил бы за то, что он, урядник, едет в санках, а не верхом: «Урядник всегда должен быть на коне», – при всяком случае говорит исправник. Хорошо, что становой пристав не обращает на это внимания, а то путайся в такую погоду верхом… Или вот теперь, в сочельник, все люди как люди, и бедные, и богатые встречают дома, в кругу семьи, радостный праздник, а он едет одинокий, словно отрезанный от всего живущего… Что-то теперь у него дома?.. Жена, вероятно, уже давно приготовила ужин и ожидает его возвращения, а детишки возятся возле елочки… Не все: маленький Коля, вероятно, спит, как суслик.

И мысли о семье, о домашнем уюте, о святом празднике теплом повеяли в его душу…

До Вовчка оставалось ужо версты две, когда Яковенко вдруг наехал на одинокого путника, медленно шагавшего по дороге.

Эта неожиданная встреча в такое время, как сочельник, когда все люди сидят по домам, сразу заставила урядника подтянуться, и он крикнул:

– Кто идет?

Ответа не последовало. Путник зашагал быстрее.

Урядник окликнул его вторично, но опять безрезультатно. Наконец, урядник пригрозил стрелять и вынул из кобуры револьвер; однако путник невозмутимо продолжал шагать.

«Что он, глухонемой, что ли?» – подумал урядник и, сунув револьвер за борт шинели, подъехал к нему и строго сказал:

– Стой. Ты кто же будешь?

Путник остановился, показал рукою на свой рот и отрицательно покачал головою.

«Ишь ты, бедный немой, – подумал урядник, но тотчас в нем заговорил здоровый полицейский скептицизм, – притворяется, каналья!»

Урядник жестами показал ему предъявить паспорт, но глухонемой пожал плечами и сделал попытку двинуться дальше.

«Ты, братец, весьма подозрительная птица», – подумал урядник, задержал его и настойчиво указал садиться в санки. Глухонемой несколько мгновений раздумывал, колебался и затем грузно опустился рядом с урядником.

Луна выглянула из-за туч, и Яковенко успел несколько разглядеть своего неожиданного спутника.

Это был высокий крупный мужчина с толстым лицом, обросшим темной бородой, с большими усами, одетый в старое ватное пальто и подпоясанный домодельным поясом. На голове его была хорошая меховая шапка с наушниками, а ноги обвиты онучами. Он тяжело дышал – видно, притомился с дороги.

Лошадка продолжала быстро бежать, и скоро блеснули приветливые огоньки в хатах села. Вдруг на косогоре санки накренились в сторону Яковенко, и он почувствовал, как спутник крепко двинул его плечом и выбросил из санок.

– Шнель, шнель! – раздался голос немого.

Но лошадка остановилась, придержанная вожжами, которые неизвестный пытался вырвать из рук урядника. Однако это ему не удавалось, так как Яковенко имел привычку во время езды закладывать вожжи за ногу и теперь навалился на них всем туловищем. Борьба длилась недолго: Яковенко успел стащить неизвестного с санок, выхватил револьвер, который так предусмотрительно держал наверху, и ударил несколько раз по голове противника, пытавшегося сдавить ему горло. Противник лежал на снегу, огромный, как туша убитого медведя, молчаливый, как мертвец.

«Так, пленный немец», – решил Яковенко и стал осторожно поднимать лежащего. Последний медленно поднялся и, словно лунатик, с закрытыми глазами, сделал несколько заплетающихся шагов.

Урядник схватил его за бока и усадил в передок саней, а сам прыгнул на сиденье, почему-то задорно свистнул и ударил лошадь.

Пленник сидел в неудобной позе, голова его опиралась на колени, и весь он представлял собою большой ком ветоши.

– Вероятно, обессилел от голода, – думал урядник, но все от поры до времени хватался за ручку револьвера.

Но вот показались крайние хаты села, вот уже церковь, училище, а там и его квартира. Круто повернув лошадь, Яковенко подъехал к крыльцу, быстро спрыгнул с санок и нервно постучал в дверь.

Вышла урядничиха и радостно сказала:

– Слава Богу, что ты приехал. А мы ждем-ждем с ужином!..

– Да не сам приехал, а с гостем, – так же радостно отозвался Яковенко.

– Ну что ж, в святой вечер каждый гость дорог, – ответила урядничиха и подошла к санкам.

Но вид неподвижной туши, видимо, встревожил ее, и она недоуменно спросила мужа:

– Кто это?..

– После расскажу, – ответил Яковенко и стал тормошить пленного.

Пленный поднялся, как во сне, и урядник бережно повел его в хату, дверь которой предупредительно открыла урядничиха. Как только пленный переступил порог и увидел на столе хлеб, рыбу, оладьи, кутью, так показал, что он голоден.

– Ничего, потерпи малость, – добродушно, похлопав его по плечу, сказал урядник и вышел убрать лошадь.

Через несколько минут за столом сидел урядник с женою, их детишками и пленный, который с такой жадностью уплетал малорусский борщ с ушками, что хозяйское сердце урядничихи просто прыгало от удовольствия. А когда после ужина пленного уложили на диван, и он уснул, Яковенко долго стоял у его изголовья, смотрел на спящего, и новые странные мысли бродили в его голове…

Утром урядник отвез пленного в становую квартиру.

Е. С. Пясецкий

32 доноса

Когда я получил место пристава в Н-ске, одном из крупных южных центров, и приступил к исполнению своих обязанностей, у меня руки опустились, так был запущен мой участок. Дело в том, что предместник мой, служака старого типа, больше обращал внимания на «молодцеватый вид» городовых, чем на порядки в участке, и интересовался только новогодними, праздничными и – в исключительных случаях – экстраординарными подношениями со стороны обывателей. Понятно, что все мои требования и распоряжения встретили дружный отпор и на меня посыпались жалобы полицмейстеру, особенно со стороны еврейского населения. Полицмейстер пытался было поприжать меня, но, так как сам был не безгрешен и встретил, в связи с этим, должный отпор с моей стороны, стал направлять жалобщиков к губернатору, которые предусмотрительно уклонялись от этого.

Между тем наш добродушный старичок-губернатор вышел в отставку, а на его место был переведен из Х-ской губернии граф Т. Еще задолго до приезда губернатора в среде местного чиновничества циркулировали слухи о его строгости, энергии и требовательности в отношении подчиненных. Особенно – говорили – преследовал взяточничество, и достаточно было малейшего повода, чтобы виновный немедленно увольнялся со службы.

Наконец, прибыл новый губернатор. Когда мы, полицейские чины, представлялись ему, и пришла моя очередь, губернатор окинул меня быстрым сверлящим взглядом и отрывисто спросил, давно ли я служу приставом? Я ответил, что около полугода. Губернатор вновь окинул меня таким же взглядом, нервно мотнул головою и, отвернувшись, стал о чем-то тихо говорить с правителем канцелярии. Когда прием окончился, ко мне подошел правитель и, шутя, поздравил, что губернатором получено около тридцати анонимных доносов, обвиняющих меня во взяточничестве. Доносы эти посыпались, как мак из дырявого мешка, и губернатор решил произвести по ним самое строгое дознание. Нельзя сказать, чтобы я был благодарен правителю за его поздравление, потому что, хотя я не чувствовал за собой никакой вины, но дело предвиделось грязное. И я стал ожидать производства дознания.

Прошло около трех недель. Однажды, идя домой обедать, я встретил губернатора, который медленно шел мне навстречу. Поравнявшись со мной, губернатор остановился и спросил, куда я иду? Я ответил. Губернатор немного задумался и затем сказал, что он напрашивается на обед ко мне. Мне показалось, что я ослышался, и потому молча остался стоять навытяжку. Губернатор повторил свои слова. «Э, мой милый, – непочтительно подумал я, – ты хочешь посмотреть, как я живу, и лично убедиться, насколько доносы на меня имеют серьезную подкладку», – и я самым непринужденным образом поблагодарил губернатора за честь и доставляемое мне удовольствие…

Мы пошли рядом. Нужно заметить, что за всю мою долголетнюю службу я никогда не трепетал перед начальством и не требовал искусственного почтения от подчиненных; кажется, был одинаково ровен в моих отношениях и к губернатору, и к городовому, и считаю такую выдержку одним из лучших качеств полицейского. Граф Т., как человек большого света, был безукоризненно вежлив и прост тою сдержанной простотой, которая исключает всякую возможность близких соприкосновений. И вот я, полицейский пристав, и губернатор, граф и камергер, шли рядом, разговаривая о новостях городской жизни.

Пришли. Звякнул звонок, и жена, по обыкновению, вышла сама отворить мне дверь. Губернатор тут же, в прихожей, представился ей и извинился, что сам себя пригласил на обед к нам; и вышло все это у него так просто и мило, что жена, казалось, нашла это в порядке вещей. Впрочем, жена за время моей полицейской службы так привыкла к всякого рода неожиданностям, что нарушить ее душевное равновесие было трудно.

Мы вошли в гостиную. Квартира у меня была довольно обширная, а обстановка более чем скромная, потому что не было средств сразу обзавестись приличной обстановкой и приходилось необходимую мебель приобретать по случаю. С первых же слов губернатор обратил внимание на скромность обстановки и спросил о причине этого. Я ответил.

– Так почему же не взять в рассрочку платежа, как это теперь широко практикуется? – словно испытывая, спросил губернатор.

Я ответил, что принципиально никогда ничего не беру в долг, как это и было в действительности.

Между тем в комнату вошел мой трехлетний сынишка, таща за собою небольшую лошадку из папье-маше с оторванной задней ногой, – свою любимую игрушку. Губернатор спросил его имя, поманил к себе и, глядя на игрушку, сказал попросить папу, чтобы купил большую лошадку на колесиках, такую, на которой можно было бы верхом ездить.

– Я просил папу купить лошадку, – пролепетал сынишка, – только у папы денег нет.

Ах, милый мой мальчик! Словно бы кто подсказал ему ответ – так кстати это было сказано!..

Вошла жена и сказала, что обед уже подан. Мы уселись за стол. Оказалось, что ни губернатор, ни я никогда не пьем водки, а потому мы сразу принялись за малорусский борщ с грибами и сметаной, который – кстати сказать – жена так вкусно готовит. За борщом последовали вареники – обед случайно был настоящий малорусский. Губернатор все хвалил стряпню жены и обещал прислать своего повара поучиться готовить такой вкусный борщ. Закончился обед мороженым, взятым из ближайшей кондитерской.

Вскоре после обеда губернатор распрощался с моей семьей и, уходя, предложил мне сопровождать его. Мы шли молча. Вдруг губернатор резко обратился ко мне:

– Вы знаете, что я получил тридцать два доноса по обвинению вас во взяточничестве и вымогательстве?

– Знаю, ваше сиятельство: мне говорил правитель канцелярии.

– Ну, что вы скажете на это?

– Ничего, ваше сиятельство.

– Как, ничего?..

– Очень просто, ваше сиятельство; я никогда не брал взяток, не беру и не буду брать.

Наступило молчание. Через несколько минут губернатор снова обратился ко мне:

– Вы знаете, почему я обедал у вас?

– Знаю, ваше сиятельство.

– Знаете?.. Почему же?..

– Вы, ваше сиятельство, хотели по условиям моей домашней жизни судить, насколько справедливы доносы на меня.

Снова молчание, которое длилось до прихода нашего к губернаторскому дому. У подъезда губернатор остановился и, глядя мне в лицо, медленно проговорил:

– Я думаю, вы не берете взяток.

На другой день один из дежурных при губернаторе городовых принес ко мне на дом большой тюк и сказал, что губернатор велел передать его моему сыну; в тюке оказалась прекрасная лошадка на колесиках. В тот же день состоялось постановление о переводе меня в первый участок, лучший в городе. Но учиться готовить малорусский борщ губернатор так-таки не прислал повара, к великому огорчению моей жены.

Понятно, никакого дознания по всем тридцати двум доносам не было, но ведь губернатор видел, как я живу: так жить взяточник не будет.

Е. С. Пясецкий

Мой друг Матренка

Случилось это в «освободительные годы», когда я служил приставом в N-ске, одном из крупнейших центров юга России.

Дело было под вечер. Я, по обыкновению, обходил свой участок, как вдруг на углу двух оживленных улиц заметил небольшую, лет пяти-шести, бедно одетую девочку, которая горько плакала. Я подошел ближе и увидел у ног ее, на тротуаре, разбитую бутылку и большое пятно разлитого масла. Несомненно, разбитая бутылка была причиною слез девочки. Мне бесконечно стало жаль эту плачущую девочку, у которой капли слез так трогательно смешно висели на кончике вздернутого носика и которая была так беспомощно одинока в кипящей оживленной уличной жизни. Она имела свое горе – разбитую бутылку, я – свое – перспективу быть на каждом шагу убитым «товарищами», которые так злобились в это «освободительное время» на каждый полицейский мундир. Эта отдаленная, но равноценная общность положения моего и девочки как-то невольно влекла меня к ней, и я ласково спросил девочку, чего она плачет?

– Мамка бить будет, – и девочка еще сильнее залилась слезами.

– Не плачь, не плачь, мамка бить не будет, – как умел, успокаивал я ее. А что ты разлила?

– Олей. Мамка велела купить на целую гривну… подсолнуховый…

– Ну перестань же плакать, пойдем, купим олею, и ты отнесешь мамке.

Девочка на миг успокоилась, но, взглянув на мелкие осколки бутылки, снова заплакала. Вероятно, она не могла представить возможности «купить олею», раз не было бутылки.

– Ну пойдем. А где ты покупала олей?

– Вон там, – и девочка указала на ближайшую лавку.

Я взял девочку за руку, и, мы пошли в лавку. У хозяина нашлась пустая бутылка, и, когда он влил в нее на гривенник олею и дал девочке, милое личико ее, еще омоченное слезами, так и осветилось радостной улыбкой. Детская радость тихим довольством отозвалась в моей измученной тревожной душе, а потому неудивительно, что я предложил девочке взять сластей, которые так заманчиво выглядывали из ящиков у прилавка. Девочка взяла несколько пряников и каких-то красных, липких конфект, разорив меня еще на гривенник. Пока я расплачивался, получая сдачу, плутовка, словно мышь, шмыгнула в дверь и была такова. Вероятно, она подумала, что я, чего доброго, отниму у нее обратно и олей, и пряники, и красные липкие конфекты…

На другой день, проходя той же улицей, я увидел мою вчерашнюю случайную знакомку: она стояла в воротах большого дома и пристально глядела на меня своими голубыми глазенками, видимо стараясь обратить на себя мое внимание; широкая улыбка так и разливалась по ее милому личику.

– Ну что, вчера не била тебя мамка? – спросил я у девочки, поравнявшись с нею.

– Нет, не била, – продолжая улыбаться, ответила она.

Мы перекинулись еще несколькими словами, и я узнал, что мою маленькую знакомую зовут Матренкой, что отец ее – рабочий и живет в подвале этого дома и что конфекты, которые я дал ей вчера, были очень сладки…

Так началась наша дружба с Матренкой.

С этого дня, когда бы я ни проходил возле дома, в котором жила Матренка, она неизменно встречала меня со своей неизменной широкой улыбкой. Иногда она бежала мне навстречу к углу улицы, иногда провожала меня, без умолку болтая о своих детских интересах. Она изучила время, когда я шел в управление полицмейстера, когда возвращался домой на обед, каким-то чутьем угадывала часы, когда я проверял посты, и – повторяю, неизменно встречала меня. Признаться откровенно, я всегда был рад встрече с Матренкой. Я видел, я чувствовал, что девочка искренно привязана ко мне, и ее милое личико с голубыми глазенками и широкой улыбкой светлым лучом блистало в окружающей меня кроваво-туманной атмосфере, сглаживая горечь моего положения. Особенно привязанность девочки усилилась после того, как в кругу семьи я рассказал о моей дружбе с нею и моя дочка – ровесница Матренки – стала передавать ей то конфекты, то ленточку, то надоевшую игрушку.

Время шло, а кровавый туман революции не только не рассеивался, но, казалось, еще более сгущался. Редкий день проходил без того, чтобы по городу не расклеивались прокламации самого возмутительного содержания, но, где и кем они печатались, оставалось для полиции тайною…

Однажды, когда я проходил по улице, городовой дал мне только что сорванную им с афишной витрины прокламацию, доложив при этом – комик этакий – что – «самая свежая». Не знаю, как в других городах, но у нас в N-ске прокламации нередко печатались на красной бумаге, вероятно, чтобы более бросались в глаза, а, быть может, потому, что красный цвет – партийный цвет «товарищей».

Я вошел в ворота первого попавшегося дома и стал читать эту, «самую свежую», прокламацию. Не успел я прочесть прокламацию, как Матренка вертелась уже около мена. Увидя в руках у меня прокламацию, девочка хвастливо заметила:

– А у меня таких красных бумажек целых три было.

– Где ты их взяла? – невольно спросил я.

– Где? А у Микитки-слесаря из-под полы пальто выпали, когда он шел по двору. У него, у Микитки-слесаря, под пальтом много таких красных бумажек было – я заприметила. А из бумажек я лошадок вырезала.

– Ну, Матренка, пойдем, и ты покажешь мне своих лошадок.

– По-ойдем, по-ойдем, – запела девочка и запрыгала на одной ножке, видимо довольная моим предложением.

Через несколько минут Матренка сунула мне в руку три красных лошадки, уродливо вырезанных из прокламаций…

Я знал Микиту-слесаря, который служил на одном из крупнейших местных заводов, и давно подозревал его в партийной работе, но улик никаких не было, и я не думал о нем: слишком уже много в то время развелось таких Микиток-слесарей. Лошадки Матренки повернули иначе дело: я установил за ним самое строгое агентурное наблюдение и с нетерпением ожидал результатов, которые не замедлили явиться. Скажу коротко – слежка за Микиткой-слесарем привела меня к обнаружению прекрасно оборудованной типографии «эсдеков». Были захвачены шрифты, бостонка, кипы прокламаций, конспиративные списки и арестованы главари партии… Удар был нанесен решительный.

И никто в мире не мог бы догадаться, что первопричиной всего этого послужила разбитая бутылка моего друга Матренки…

Е. С. Пясецкий

Сотский сагачок

Хотя в посемейных списках Голодецкой волости сотский Сагачок значился – «крестьянин – собственник селения Стручкы Исакий Тимофеев Варыкрупа», но это мало кому из стручан было известно. Зато кто в Стручках не знал сотского Сагачка? Малые ребята, и те знали. Пожалуй, он был более популярным, чем становой пристав, батюшка, дьячок, учителя и пан эконом, и пасовал только пред шинкарем Лейбой. Но это неудивительно: шинкарь в малорусском селе всегда был первым лицом. Популярности сотского Сагачка способствовало то обстоятельство, что свою полицейскую карьеру он начал еще безусым парнем, – пример, неслыханный не только в волости, но, может, во всем свете. А случилось это так.

Опанас Вывюрка, первый стручанский богач, задумал взять в аренду общественный выгон. Перед подписанием договора Вывюрка, как водится, обещал поставить обществу «могарыч» – пять ведер водки, а когда договор был подписан – поставил только два. Стручане решили жестоко отомстить своему коварному односельцу и, когда производили выборы сотского и десятских, единогласно избрали Вывюрку сотским. Вывюрка, как говорится, взвыл волком. Как он, первый стручанский богач, несший два трехлетия почетную обязанность «тытаря» и не раз пивший чай у самого благочинного, чем он любил похвастаться, будет служить сотским, словно какой-нибудь бедняк, бегать всюду с пакетами, выносить из кухни станового помои?.. А хозяйство?.. Все прахом пойдет без его труда и досмотра. И Вывюрка Христом Богом стал молить общество освободить его от должности сотского. Но стручане, как истые малороссы, уперлись на своем, и даже готовность Вывюрки тотчас поставить шикарный «могарыч» не могла сломить их упрямства. Тогда Вывюрка, по совету Лейбы, обратился к приставу с просьбой позволить ему нанять заместителя. Пристав сначала разразился бранью, но, когда Вывюрка посулил ему к Рождеству и Пасхе по паре поросят и две копны сена, смягчился и изъявил согласие на его просьбу. Вывюрка воспрянул духом и стал раздумывать, кто бы согласился быть за недорогую плату его заместителем? Тут ему пришел на ум Сагачок, единственный сын бедной вдовы, только что женившийся и чуть не умирающий с голоду вместе с молодой женой и матерью. Вывюрка из становой квартиры зашел к вдове и предложил ей отпустить на год сына послужить сотским вместо него, Вывюрки, обещая за это шестьдесят рублей, столько, сколько в экономии платят батракам. Старуха согласилась и выторговала еще пять рублей, которые Вывюрка надбавил охотно. Сагачок, привыкший во всем слушаться матери, не стал возражать и только спросил Вывюрку:

– Скажите, дядьку, а часто пристав бьет в морду сотских?

Вывюрка на этот счет не мог дать ему определенного ответа, но заметил в виде утешения, что теперешний пристав больше любит бить в ухо, чем в морду. Затем Вывюрка принес штоф водки, дал пять рублей задатка, и дело было покончено.

Так Сагачок, хотя неофициально, стал стручанским сотским. Было ему в это время девятнадцать лет.

Накануне Нового года, под вечер, Вывюрка зашел к Сагачку и вместе с ним отправился в становую квартиру, чтобы представить его приставу как своего заместителя. Пристав собирался к соседнему батюшке встречать Новый год и сразиться в преферанс «по десятой», а потому не стал с ними долго разговаривать и велел Сагачку прийти завтра.

Не успел прогудеть на ветхой стручанской колокольне призывный звон ко всенощной, как Сагачок торопливо направился в становую квартиру. Он шел и думал, что ему велит делать пристав, часто ли будет бить его и сажать в холодную, не сошлет ли его в Сибирь, если он случайно потеряет какое-нибудь письмо с большой красной печатью, и много других невеселых мыслей пробегало в его голове. На душе было тяжело, и только одно утешало его: за год службы он получит шестьдесят пять рублей, а это – большие деньги, на которые много можно сделать в его бедном хозяйстве.

Сагачок боязливо вошел в кухню станового. На столе горела небольшая лампа. Кухарка Мотра – «покрытка», с высоко подоткнутой юбкой, возилась у ярко пылающей печи, а няня, девушка-подросток, свернувшись калачиком, спала на полатях. Сагачок, вынув из-за пазухи рукавицу со смешанным зерном – пшеницей, овсом, горохом, гречихой, – стал «посиваты» – бросать горстью зерно, приговаривая обычное новогоднее пожелание:

Сейся, родыся,

Жыто, пшеныця,

Всиляка пашныця,

А с колоска – жминька,

А с снопыка – мирка,

На счастья, на здоровье, на довгий вик…

После этого Сагачок, стоя у двери, робко спросил Мотру:

– Скажите, будьте ласковы, пан становой уже встали?

– О-то, дурень, – фыркнула Мотра, – становой только что с последними петухами вернулся из гостей, так, наверно, будет спать до полудня.

Сагачок оторопел – спать до полудня! – и поспешил спросить Мотру, что ему делать?

Мотра распорядилась, чтобы он приготовил корм свиньям и коровам. Сагачок охотно принялся за это знакомое ему легкое дело.

Между тем в кухню пришел десятский, который, хотя в иерархической лестнице занимает ступеньку ниже сотского, однако с обидным высокомерием отнесся к Сагачку, давая ему наставление во всем слушаться его, десятского, как человека опытного, умудренного трехлетней полицейской службой. Сагачок почтительно выслушал десятского и робко спросил:

– А становой… того… здорово лупит?

Десятский почему-то долго думал, разглаживая пряди длинных усов, пока, наконец, лаконически ответил:

– Бывает.

В кухню вошла приставша, толстая, обрюзгшая, заспанная, в бумазейном грязноватом капоте. Сагачок едва узнал в ней ту пани приставшу, которую он привык видеть разодетой в бархат впереди всех молящихся в стручанской церкви.

Приставша уставилась на него мутными глазами и отрывисто, словно гневаясь, спросила:

– Тебе что?

Пока Сагачок открыл рот, чтобы ответить, Мотра успела отрекомендовать его и заметила, что он уже накормил и свиней, и коров.

– А-гa, хорошо, пусть пообедает с вами.

Сагачок в жизни своей не едал такого вкусного обеда – борщ со свиным салом, пироги с горохом, вареники и узвар, а перед обедом сама приставша вынесла бутылку водки и из собственных рук дала ему и десятскому по две рюмки, а Мотре и няньке – по одной. Сагачок чувствовал себя превосходно, и только мысль о становом от поры до времени беспокоила его. Но, по крайней мере, в этот день ему даже не пришлось видеть станового, который, как предрекла Мотра, проснулся около полудня, пообедал и уехал в гости к богатому мельнику в Кривую Долину.

Для Сагачка началась новая жизнь, гораздо лучшая, чем была дома. Дома ему приходилось тяжело работать, часто голодать и еще чаще слушать воркотню старухи-матери и жалобы ее на беспросветное житье.

А тут вся его работа как сотского сводилась к тому, чтобы пойти раза два-три в неделю с казенными письмами на почту. Теперь он не боялся, что потеряет казенный пакет и попадет за это в Сибирь, и тащил на перевязи почтовую сумку так же равнодушно, как пастух торбочку с хлебом. Все остальное свободное время Сагачок находился в распоряжении приставши и – главным образом – Мотры. Он носил воду, колол дрова, давал корм свиньям и коровам – словом, исполнял обязанности батрака. Трудился он старательно, а потому заслужил расположение приставши и Мотры. Это расположение выражалось в том, что на кухне его ежедневно кормили и обедами, и ужинами. Сагачок редко стал бывать дома, несмотря на молодую жену, а если и бывал, то, ссылаясь на неотложные дела, старался поскорее улизнуть в становую квартиру, где он чувствовал себя прекрасно. Полученные от Вывюрки деньги он отдал в распоряжение матери и жены, которые засеяли поля и купили четыре овцы. Таким образом, Сагачок стал понемногу, как говорится, выходить в люди. Отношения к нему пристава – с точки зрения Сагачка – не заставляли желать ничего лучшего. Пристав, при более близком знакомстве с ним, оказался простым и добродушным, а не свирепым, сокрушающим скулы начальством, как воображал Сагачок. Пристав больше ездил в гости и играл в карты, чем «водворял порядок», и нередко бывало, что Сагачок по несколько дней не видел в глаза своего начальства. Понятно, такое положение Сагачка много зависело от того, что официально стручанским сотским числился Вывюрка, а он в глазах пристава был лишь на линии батрака при становой квартире, но – это только в глазах пристава, ибо и Сагачок, и все окружающие придерживались на этот счет иного мнения. Как бы там ни было, но Сагачок чувствовал себя прекрасно.

Время шло, наступила осень, и стручанам нужно было выбрать новых должностных лиц – сотского и двух десятских. С этой целью собрались они на площади у шинка Лейбы, и, когда был поднят вопрос – кого избрать сотским? – выступил Иван Бараболька, первый стручанский оратор, и сказал, что, по его мнению, сотского и десятских следует нанимать на общественные средства, потому что каждый порядочный хозяин, выбранный в эти должности, поступит как Вывюрка, то есть найдет заместителя. Стручане охотно согласились на предложение Барабольки, ибо каждый из них считал себя порядочным хозяином, и каждому не хотелось быть ни сотским, ни десятским. На наем сотского и десятских решили ассигновать двести рублей, получаемых от аренды общественного выгона, а то, что остается от этой суммы, затратить на «могарыч». Тотчас в становую квартиру был командирован один из обывателей с предложением Сагачку и десятским, не согласятся ли они оставаться в своих должностях и на будущий год, и какую потребуют за это плату. Десятские отказались, а Сагачок согласился за ту же плату, что получал от Вывюрки.

Так Сагачок остался «настоящим» сотским.

Сагачок сталь замечать, что, с момента избрания его сотским, отношение к нему пристава значительно изменилось. Раньше пристав как будто не замечал его существования, теперь же начал давать ему разные поручения, порой довольно трудные и неприятные. Так, ему приходилось возиться с арестантами, разгонять озорничавшие банды пьяных парней, выколачивать разные денежные сборы и т. п. Сагачок видел, что во всех случаях его служебной практики начальственный авторитет очень много значит, а потому почти не снимал «знака» с борта свитки, завел кленовую загнутую палку, как непременный атрибут каждого сельского должностного лица, и старался придать своему голосу, виду и манерам известную внушительность.

Стручане, слушая, как он ругает какого-нибудь подвыпившего парня, вспоминая и его отца, и деда, и всех родственников, одобрительно покачивали головами и говорили:

– Бравый наш сотский, хотя молодой, а бравый: так отчитывает, что за ушами трещит.

Сагачок постепенно входил в круг прямых своих обязанностей, незаметно ускользая из-под власти приставши и Мотры, но в то же время стараясь подлаживаться так, чтобы и та и другая были им довольны.

И это ему удавалось, потому что, если он не мог или не хотел выполнить какую-нибудь работу, поручал десятскому, а иногда просто зазывал для этой первого, кто проходил у ворот становой квартиры. И никто в таких случаях не отказывался, так как – кто его знает? – всяко бывает в жизни: откажешься, а потом каяться будешь…

Одну из незаменимых прелестей полицейской службы Сагачок находил в том, что стручане при всякой «оказии» угощали его водкой. Он сразу оценил удобство своего положения и всегда старался выискать какой-нибудь предлог зайти к тому хозяину, у которого была свадьба, крестины, поминки. Понятно, его угощали водкой, предлагали пироги, вареники и другие лакомые блюда. Сагачок сначала отказывался от угощения, ссылаясь на неотложные дела и недостаток времени, но затем выпивал рюмку-другую водки, брал в руки пирог или вареник и уходил, поблагодарив хозяев. Стручанам очень нравилась такая «политичность» Сагачка, которую они приписывали его скромности, на самом же деле он руководствовался в этом отношении пословицей – «кусай поменьше, стане надовше», то есть пользуйся благами жизни понемногу, исподволь, и хватит их на долгие годы… А Сагачок решил пользоваться этими благами.

Пустячный случай открыл перед Сагачком новые перспективы. А случай был таков. Однажды, когда Сагачок объявлял очередным хозяевам выход на «шарварковые работы», один из хозяев, которому необходимо было поехать на мельницу, стал просить отменить его очередь, предлагая взять за это бесплатно и смолоть ему мешок-два зерна. Сагачок воспользовался этим предложением, и с той поры, оказывая кому-либо послабление в отбывании «шарварковой» повинности, в льготной уплате денежных сборов и т. п., всегда старался извлечь какую-нибудь пользу. Таким образом, Сагачок, не имея лошадей, умудрялся даровым трудом (или за небольшую плату) обязанных ему стручан обработать свои поля, привезти, когда нужно, дров из леса, съездить на мельницу или на ярмарку. Понятно, при таких условиях хозяйство его налаживалось, в хлеву появилась коровенка, мать купила новую белую «свитку», а жена стала щеголять в цветных шерстяных платках. Но, заботясь о хозяйстве, Сагачок все же редко бывал дома, откуда его что-то тянуло в становую квартиру, словно пьяницу чарка.

Осенью в жизни Сагачка произошли три события: рождение дочери, вторичное избрание его сотским и приезд нового пристава.

Новый пристав оказался далеко не таким покладистым, как его предшественник, и очень любил «наводить порядок и проявлять энергию». Так как обычная жизнь стана текла очень спокойно, то приставу приходилось тратить свою энергию по пустякам: смотреть, чтобы стручане не вывозили на общественный выгон навоза и тем не заражали воздуха, чтобы не курили по улицам во избежание пожара, не нарушали песнями тишину и спокойствие и т. п. Исполнителем приставских распоряжений являлся Сагачок, который неизменно следовал за приставом, когда тот, с юпитерской миной, расхаживал по улицам села. Это обстоятельство – так сказать – воочию убеждало стручан в благорасположении пристава к Сагачку, авторитет которого, благодаря этому, значительно повысился. Правда, стручане не раз видели Сагачка с подвязанной щекой или подбитым глазом, но находили это в порядке вещей: известно, полицейская служба без рукоприкладства никак не возможна!.. Но и на опухоли щек Сагачок сумел подогреть свой авторитет. Он при всяком удобном случае проводил ту мысль, что если с него, сотского, начальство требует так строго, строго до опухоли щек, то он вправе и от других требовать так же строго. Постепенно его, как лицо известного положения, все чаще и чаще стали приглашать на «оказии», так что Сагачку не приходилось выискивать для этой цели никаких предлогов. Хозяйство его ширилось и улучшалось – словом, звезда сотского Сагачка всходила ярко.

Прошло два года, Сагачок все продолжал служить «вольнонаемным» сотским. К концу второго года в Стручкы прибыл новый пристав, который оказался горьким пьяницей, и если держался на службе, то лишь благодаря тому, что был родственником жены советника губернского правления и имел в лице его поддержку. Пристав пил с утра до вечера, причем по странной привычке никогда не держал в запасе водки и не покупал больше того количества, что вмещалось в любимой им охотничьей фляжке. Покупку водки пристав возложил на обязанность сотского, а так как фляжка была очень не велика, то Сагачку то и дело приходилось бегать из становой квартиры к Лейбе и обратно с фляжкой в руках.

Перед праздниками Рождества умерла старая мать Сагачка. Смерть матери имела решающее значение в дальнейшей судьбе Сагачка, так как порвала последние тонкие нити, связывающие его с родным домом. Он все хозяйственные работы бросил на руки жене, не стал и копейки давать на хозяйственные надобности из получаемого жалованья и лишь аккуратно платил казенные подати и общественные сборы, ибо в противном случае ему пришлось бы самого себя подвергать экзекуционным мерам.

Жена Сагачка махнула на него рукой и стала сама хозяйничать с умением и энергией, присущими крестьянке, тем не менее, наладившееся было хозяйство быстро стало клониться к упадку. А Сагачок все бегал с пустой фляжкой из становой квартиры к Лейбе и с полной – от Лейбы в становую квартиру, стал выпивать все чаще и чаще, следуя примеру своего начальства, и, к великому соблазну стручан, завел любовные шашни с кухаркой пристава, купив ей сапоги с медными подковками…

Когда я прибыл в Стручкы на место пристава, Сагачку было за сорок лет. Он прослужил сотским уже четверть века, но выглядел очень молодо, так как не занимался тяжелым крестьянским трудом, который преждевременно старит человека. И вообще по внешности он выгодно выделялся из среды своих односельцев. Последние обычно носили опущенные вниз по-казацки усы, молодежь – длинные волосы, а старики – чубы, одевались в серые расшитые красным или зеленым гарусом свитки и ходили в сапогах величиною с небольшие челноки. Сагачок, напротив, усы подкручивал по-московски, стриг волосы «под польку», носил черного сукна бекешу, а сапоги его с длинными голенищами и медными подковами служили предметом зависти всех стручанских парней.

В первые дни моего пребывания в Стручках Сагачок старался во всем быть мне полезным и суетился немилосердно. Но в то же время я видел, как он не раз не то испытующе, не то иронически посматривал на меня своими плутоватыми карими глазами, которые, казалось, спрашивали: «А ну-ка, покажись, что ты за птица?..» Но, по-видимому, изучение моей личности приносило ему разочарование, так как лицо его с каждым днем вытягивалось и становилось серьезнее. Особенно он остался недоволен, когда узнал, что я не пью ни водки, ни вина, ни даже пива. При этом, словно невзначай, он бросил замечание, что все мои предместники пили, и хорошо пили, но все они были прекрасным начальством. Я оборвал его и высказал на этот счет мой взгляд и требования, что заставило Сагачка озабоченно почесать затылок. Вообще, было видно, что мои предместники избаловали Сагачка, и он в своих отношениях ко мне не мог уловить чувства меры: то низкопоклонничал до приторности, то чуть ли не фамильярничал.

Не успел я порядком оглядеться по приезде в Стручкы, как мне пришлось столкнуться с самостоятельной полицейской распорядительностью Сагачка.

Вышел я глубоким вечером во двор своей квартиры подышать свежим воздухом. Село уже спало, и только кое-где в окнах хат мелькали огоньки, да слышно было, как по пыльной дороге глухо отдавался мерный шаг лошадей, как они фыркали и звенели повешенными на шеи железными путами, как гнавшие лошадей в ночное парни мурлыкали песенки или играли на «сопилках». В это время из одной боковой улицы вышла кучка парней, тихо и стройно напевающих какую-то песню, и направилась по дороге возле становой квартиры. Вдруг послышался грозный оклик Сагачка:

– Стой! Вы что нарушаете тишину и спокойствие, бисовы дети, а?

В ответ на это со стороны парней послышался свист, кто-то замяукал кошкой, кто-то застонал совой…

Такой реприманд, по-видимому, взбесил Сагачка, который заорал во всю силу глотки:

– Скандал!.. Революция!.. Мизантропия!.. Лови!..

В тишине наступающей ночи послышался топот убегавших парней, а вслед им несся крик Сагачка:

– Лови!.. Держи!.. Скандал!.. Революция!.. Мизантропия!.. Лови!..

Через минуту из отдаленной улицы долетала насмешливая песня парней:

Сотский – добрый человик,

Слава его на весь свет…

Гей, гей, гей…

Як почепыт свою бляху,

Аж сам чорт втикае с страху…

Гей, гей, гей!..

Когда Сагачок входил во двор, я остановил его и спросил, почему он вздумал запрещать парням петь песни?

– Как почему? Да они нарушают тишину и спокойствие и притом – перед самой становой квартирой.

Я не видел лица Сагачка, но, судя по тону его ответа, он был очень удивлен, что я предлагаю ему такие пустые вопросы.

Я объяснил Сагачку границы между кажущимся и действительным нарушением «тишины и спокойствия» и спросил его, почему он кричит скандал – революция – мизантропия, и что эти слова значат?

Сагачок ответил, что «скандал» и «революция» всегда кричал покойный пристав Каровский, когда нужно было водворить в толпе порядок, а слову «мизантропия» научили его поповские паничи. Слова все хорошие и действуют на людей, особенно подвыпивших, всегда успокоительно, а что они значат – Господь ведает.

Опять пришлось объяснять Сагачку значение слов, что он выслушал со вниманием, но, как потом оказалось, продолжал при каждом удобном и неудобном случае выкрикивать их. И – нужно сказать правду – слова эти всегда оказывали некоторое устрашающее влияние на толпу.

Спустя два-три дня Сагачок, так отважно водворивший «тишину и спокойствие» в кучке парней, позорно струсил, когда явилась действительная необходимость утишить расходившуюся толпу.

Стручанский батюшка освятил новую «фигуру», воздвигнутую на средства сестричек, которые по этому поводу устроили общественный обед. За обедом всеми решено было завершить достойным образом торжество в корчме. Корчма стояла на площади против становой квартиры, и вечером почти все стручане угощались частью в корчме, в большинстве же – на площади. Царил неумолчный говор, слышались песни, раздавались крики; шум и гам все увеличивались по мере опьянения толпы. Когда после десяти часов я вышел во двор, толпа шумела и кричала дико, бессмысленно, отвратительно. Вдруг в толпе раздался ружейный выстрел, который был встречен громким криком восторга. Понятно, представлялась необходимость обуздать не в меру расходившуюся толпу и закрыть корчму, окна которой ярко горели огнями, вопреки постановлению о прекращении в эту пору торговли. Я решил поручить это Сагачку, который сидел на кухне, крайне недовольный тем, что я сделал ему выговор, когда он вернулся подвыпивши с общественного обеда, и велел весь день не отлучаться из становой квартиры.

Сагачок выслушал мое приказание, блеснул иронически своими плутовскими глазами и категорически заявил, что жизнь ему не надоела еще, чтобы он шел в пьяную толпу.

Я повторил приказание, но он ответил, что, хотя бы я расквасил ему нос, как печеную грушу, и посадил на месяц в холодную, – он все равно не пойдет на свою погибель.

Что мне оставалось делать?.. Я хладнокровно сказал ему:

– Ну оставайся, если ты такой трус: я сам пойду.

– Вы сами пойдете? – с беспокойством спросил меня Сагачок. – Господь с вами, ваше в-дие! Вы не знаете наших стручан, пьяные – хуже всякого зверя. Сколько переменилось разного начальства, а бывало, никто за ворота не выйдет, когда столько пьяных. Уж какой здоровый и храбрый был пристав Каламацкий, а пошел раз усмирять пьяных и закаялся: насилу мы с десятскими вызволили его от рассвирепевшей толпы. Целых две недели лежал после этого, бедняга.

Я вышел из кухни и пошел к корчме. Не успел я открыть калитку со двора на площадь, как меня кто-то схватил за рукав мундира. Я оглянулся. Передо мной стоял Сагачок, и в серой мгле ночи видно было, как он волновался.

– Пане, прошу, молю вас, не идите туда, – прерывающимся голосом заговорил он. – Вы не знаете нашего народа: убьют вас, и дети сиротами останутся.

– Не беспокойся, иди спать на сеновал, – и я захлопнул калитку.

Но не успел я сделать двух шагов, как Сагачок был уже рядом со мною и, чуть не плача, говорил:

– Ну, если вы такой упрямый, то – хорошо: я тоже иду с вами. Пускай меня убьют, а я буду защищать вас до последних сил.

Было что-то трогательное и смешное в этом, но я знал, что Сагачок при своих понятиях о водворении порядка был бы весьма нежелательным для меня защитником в пьяной толпе, а потому строго повторил ему приказание идти спать, пригрозив, что, если он ослушается, я сейчас велю десятским посадить его в холодную.

Зная психику пьяной толпы, я спокойно подошел к первым рядам, поздоровался и направился к корчме, обходя не замечавших меня стручан. Шум постепенно утих, но толпа с заметной враждебностью начала окружать меня стеною. Я подошел к корчме и крикнул продавца. В то время евреям уже нельзя было содержать шинков и продавцом водки от владельца завода состоял бойкий рязанец Прохор Тимофеевич. Он быстро подбежал ко мне и, встряхнув волосами, спросил:

– Что прикажете, ваше в-дие?!..

Я сказал ему, что пора бы прекратить торговлю, так как может случайно наехать контролер, и тогда будут крупные неприятности и ему, и владельцу завода.

Прохор Тимофеевич стал уверять меня, что своевременно закрыл торговлю, а если корчма освещена, то просто потому, что в Стручках сегодня высокоторжественный день, так и выразился, плут, – высокоторжественный день.

Я сделал вид, что поверил ему, и обратился к ближайшему стручанину с вопросом, какое у них сегодня торжество? Не ожидавший вопроса стручанин так растерялся, что даже стал пятиться от меня, пугливо озираясь. На выручку ему выступила какая-то бойкая вертлявая бабенка, которая принялась мне рассказывать, как они, сестрички, на свои средства соорудили «фигуру» и освятили ее. Я похвалил их богоугодное дело и высказал восторг по поводу художественного исполнения «фигуры». Это сразу расположило в мою пользу всех сестричек, которые тесным кольцом окружили меня. Я стал расспрашивать, кто делал «фигуру», сколько стоила работа и т. п., а сестрички наперерыв друг перед другом отвечали мне.

Завязался разговор. Должно быть, я успел завоевать большие симпатии сестричек, так как ближайшая моя соседка вдруг вытащила из-за пазухи бутылку водки и рюмку и предложила мне выпить «по маленькой». Когда я сказал, что не пью водки, сестрички наперерыв друг перед дружкой стали мне предлагать то запеканки, то вина, то пива, то, наконец, квасу. Я выпил стакан квасу, похвалил его качество и попросил другой стакан.

Тем временем Прохор Тимофеевич успел уже потушить огонь в корчме, что, видимо, не понравилось некоторым из стручан, так как они подошли и стали стучать в дверь. Прохор Тимофеевич, желая, вероятно, демонстрировать свою исполнительность в отношении обязательных постановлений, налетел, как бык, на назойливых стручан, которые благородно ретировались в толпу. Я спросил, кто и зачем стрелял из ружья? Оказалось, что стрелял Никитка Лысый по поводу торжества, а просили его об этом все сестрички. Затем я заговорил о полевых работах и заметил, что пора бы уже ложиться спать – отдохнуть перед завтрашним трудом. Все согласились со мною, и я, пользуясь этим, пожелал всем доброй ночи и направился домой. Толпа чинно стала расходиться.

– Ну, вот так штука!.. – услыхал я за собой голос Сагачка.

– Ты чего здесь? – строго спросил я.

– А как вы пошли в толпу, то и я пошел следом за вами и на случай буйства захватил с собой вот что.

При этом Сагачок торжествующе вынул из-под полы небольшой железный болт.

Я подумал, что гораздо легче сладить с пьяной толпой, чем с оригинальным сотским Сагачком.

Hа другой день, приструнив Прохора Тимофеевича и Никитку Лысого, я выехал для ознакомления с полицейскими участками и деятельностью урядников на местах. Домой вернулся ночью, но Сагачка не застал, и на мой вопрос – где он? – десятский высказал обидное предположение, что, «верно, шляется где-нибудь по бабам»…

Утром, когда я вышел к чаю, жена сообщила мне, что ночью между Сагачком и несколькими парнями возникла драка на почве ухаживания за солдаткой Мартой, и парни так поколотили Сагачка, что он еле живой лежит теперь на сеновале. Об этом ей рассказала служанка Афия, которая сама не равнодушна к Сагачку и радуется, что ему хорошо досталось за Марту.

Я тотчас пошел на сеновал. Сагачок лежал в разорванной, местами окровавленной рубахе с лицом черным от кровоподтеков. Усы его не торчали задорно по-московски, а сбились в комок, и казалось, словно маленький ежик сидел на его вспухнувшей губе. При моем входе Сагачок поднялся и отрапортовал, что с ним случилось несчастье: шел ночью из Токаревки через каменоломни, упал в заброшенную известковую печь и сильно расшибся, особенно же повредил лицо, и Сагачок испытующе посмотрел на меня, какое впечатление произвели его слова. При этом особенно вспухший левый глаз его уморительно косил в сторону, и казалось, кому-то лукаво подмигивал.

Я спросил Сагачка – разве дорога к солдатке Марте идет через токаревские каменоломни?

Кажется, если бы я разразился самыми отборными ругательствами, Сагачок хладнокровнее перенес бы их, чем мой – каюсь, коварный вопрос.

– Это Афия, подлая баба, наплела вам! А чтоб ее черти рогатые взяли на самое дно ада, басурманская она душа, ведьма короткохвостая, – сердито ругался Сагачок, а левый глаз его все лукаво подмигивал…

Я остановил поток его ругательств, пристыдил, сделал выговор и в заключение сказал:

– Тебя следует посадить в холодную, но я этого не сделаю: пускай все стручане видят, как тебя хорошенько отделали парни, и смеются над таким глупым сотским…

Должно быть, слова мои задели самолюбие Сагачка, потому что он пробормотал:

– Пускай попробуют смеяться…

Несколько дней Сагачок был трезв и исполнителен, и даже с ловкостью опытного сыщика напал на след вора, похитившего у стручанского батюшки наборную упряжь. Но по мере того, как на лице его заживали кровоподтеки, Сагачок входил в свою колею и однажды вечером вернулся таким пьяным, что затянул «журавля», стал заигрывать с Афией, которая доила коров, и разлил удой молока.

Вскоре он, как говорится, выкинул хорошую штуку. Дело было так.

Гуляя вечером по двору, я вдруг услышал у калитки резкий женский голос, произносивший ругательства, и внушительный окрик Сагачка:

– Иди, иди, не ломайся, старая «шкапа».

– Кто старая «шкапа»?.. Я?.. А чего ж ты, ирод проклятый, подмазываешься к этой самой «шкапе»? А, скажи? Уж и отделает тебе бока мой Савка, увидишь, как отделает!..

Калитка отворилась, и во двор, как ветер, ворвалась молодая красивая бабенка в сопровождении Сагачка, который немедленно отрапортовал мне, что эта самая бабенка, жена известного разбойника Савки, нарушает санитарию.

Я хотел спросить, какую санитарию она нарушает, но бабенка разразилась таким потоком красноречия, что я только стоял, смотрел на нее и слушал.

– Разве мой Савка разбойник, а не порядочный хозяин, как другие? Га?.. – кричала бабенка, вертясь и жестикулируя. – Ты думаешь, – и она подпрыгнула, как индюк, к Сагачку, – ты думаешь, что пан становой так и поверят тебе, что я нарушаю санитарию? А почему мокнет конопля Матывуныхи? Нет, ты скажи: почему ты не выбросил из прудика коноплю Матывуныхи? Я вам скажу, – тут бабенка подскочила ко мне и, вытянув шею, торопливо продолжала: – Потому что он целовался с Матывуныхой!.. Ей-богу, сама своими глазами видела, как вчера целовался на меже под грушею. А сегодня пришел и стал ко мне подмазываться. Думает, я такая дрянь, как Матывуныха, и тоже буду с ним целоваться! А я как саданула его кулаком в бок, он давай тащить меня в холодную, будто я нарушаю санитарию.

Не успела бабенка замолчать, как Сагачок стал доказывать, что конопля ее совершенно испортила санитарию прудика и что ее, жену разбойника Савки, непременно следует посадить в холодную.

Я знал, что проточный прудик, о котором шла речь, всегда под осень полон мокнувшей коноплей всех стручанских баб, и что в словах жены Савки о причинах полицейского рвения Сагачка было немало правды, а потому сказал ей отправляться домой. Бабенка бросилась целовать мою руку, состроила ироническую гримасу Сагачку, хлопнула калиткою и была такова. Сагачок укоризненно посмотрел на меня и меланхолически заметил:

– Ну, какие теперь у нас порядки, просто ума помрачение. Вот, если бы это случилось, когда был приставом Каламацкий или – скажем – Волков, – узнала бы она, чертова шкура, где раки зимуют!.. А теперь…

И Сагачок безнадежно махнул рукою.

Хотя я тоже давно уже махнул рукой на Сагачка, тем не менее, по обязанности начальства сделал ему очередное внушение.

Дни проходили за днями, и почти каждый день Сагачок ухитрялся в чем-нибудь провиниться. Пошлешь его с пакетом в волость, он по пути засядет где-нибудь у кума и не доставит в срок; нужно было собрать стручан на «шарварок», а он преспокойно сидит у Прохора Тимофеевича; нужно было… Да мало ли Сагачок не делал того, что нужно было, и делал то, чего вовсе не нужно!..

Наконец, я решил применить к Сагачку меру наказания – арест, хотя по опыту знал, что такого рода мероприятия чаще дают отрицательные, нежели положительные, результаты. Во всяком случае, так или иначе, нужно было выйти из круга неопределенных отношений к моему подчиненному, сотскому, потому что этого требовали следующие обстоятельства.

Стручкы, где находилась становая квартира, само по себе было большое село; в нем были церковь, костел, двухклассное училище, винокуренный завод и более двух десятков, преимущественно еврейских, лавок. Жизнь в Стручках сравнительно с соседними селами била ключом, между тем урядник, в участок которого входили Стручкы, жил в семи верстах, в соседнем местечке. Таким образом, мне, становому приставу, приходилось играть в некотором роде роль стручанского полицмейстера, что, собственно, входило в круг обязанностей Сагачка. И действительно, Сагачок мог и умел поддержать несложный порядок в селе, но случалось и так, что он первым нарушал этот порядок, когда был выпивши. Правда, пьяницей он не был, но выпить любил, ох как любил выпить!..

Как сотский Сагачок имел много достоинств. Он был очень неглуп, смышлен, прекрасно знал свои обязанности, умел быстро ориентироваться при всяких обстоятельствах и – главное – любил свою полицейскую службу и был грамотен. Зато, помимо своего влечения к рюмочке и женщинам, он был ленив и хитер, как всякий малоросс, любил прикинуться дурачком, чтобы провести начальство, и о служебной дисциплине имел самые смутные понятия. Из разговоров с ним я узнал, что мои предшественники и били его, и сажали в холодную, а он, Сагачок, все же делал то, что хотел.

Мне экстренно нужно было узнать пространство католического кладбища, и я послал Сагачка измерить его. Это было нетрудно, так как кладбище представляло небольшой удлиненный четырехугольник. Дело было утром. Я думал, что через часа полтора Сагачок исполнит мое поручение, и в ожидании занялся текущей перепиской. Разбираясь в целом ворохе разных отношений, повесток, рапортов и т. п., я и не заметил, как наступил полдень, и жена позвала меня обедать.

Я был очень удивлен, что Сагачок еще не вернулся, после обеда пошел на кладбище посмотреть, что он там делает. Там Сагачка не было, и кладбищенский сторож сказал мне, что не видел его. Так как сведения по этому делу нужно было сообщить исправнику с первой отходящей почтой, то есть вечером того же дня, то я при помощи сторожа живо измерил кладбище и пошел домой. Сагачок вернулся ночью, и слышно было, как он пьяным голосом выводил любимого «журавля». Безобразие!..

Утром Афия сообщила мне (она постепенно стала поставщицей всех стручанских новостей), что Сагачок вчера весь день пьянствовал на «похрыстынах» у Степана Куцего, а куда его черт носил ночью – никто не знает.

Я велел десятскому позвать Сагачка. На мой вопрос, почему он не исполнил вчера моего поручения, Сагачок развязно ответил, что исполнил, а потом зашел к Куцому на «похрыстыны». И при этом Сагачок подал мне клочок бумаги с точным обозначением пространства кладбища. Я сказал, что за несвоевременное исполнение моего поручения подвергаю его аресту на три дня. Сагачок прямо открыл глаза от неожиданности, но, когда я позвал десятского и приказал ему запереть Сагачка в холодную, последний вскинул на меня насмешливый взгляд и развязно двинулся за десятским. Десятский запер дверь холодной, и ключ я взял к себе.

Хотя порок в лице Сагачка уже нес должное наказание в холодной, тем не менее я был неспокоен: казалось, что и тут Сагачок проявит свою плутоватость, – очень уж легко отнесся он к своему аресту. И вот, гуляя по обыкновению вечером по двору, я подошел к окну холодной, которое изнутри было завешено, по-видимому, чем-то плотным, так как лишь сверху окна пробивалась яркая полоска света. Заглянуть в холодною я не мог – было высоко, и потому я осторожно придвинул к стене дождевую бочку, перевернул вверх дном, вскарабкался и заглянул в щелку окна. Глазам представилась следующая картина. На одной скамье сидели два десятских, на другой – Сагачок и кучер, а посередине находилась табуретка, на которой стоял штоф водки, хлеб, колбаса и огурцы. Bсе они с ожесточением резались в карты, то сбрасывая их в кучку на угол табуретки, то разбирая по рукам и почему-то пряча за спину.

Теперь мне стало ясно, почему Сагачок не боится холодной. Я оставил свой наблюдательный пост, пошел, взял висячий английский замок, тихо запер дверь холодной и лег спать, справедливо полагая, что, когда товарищи Сагачка увидят себя запертыми, это послужит для них хорошим уроком. И действительно, когда на другой день утром я вошел в холодную, все они были очень смущены, что, видимо, доставляло удовольствие Сагачку, который насмешливо посматривал на своих злополучных товарищей. Сделав им всем выговор и отобрав у одного из десятских подобранный ключ от замка холодной, я снова запер холодную двумя замками и принялся за работу в канцелярии. После обеда жена, вероятно под влиянием Афии, попросила меня позволить послать Сагачку остатки обеда, так как жена его почти ничего, кроме хлеба, ему не приносит. Понятно, я не позволил.

Вечером в тот же день, гуляя в палисаднике, я случайно услыхал, как хлопнула калитка, – кто-то вошел во двор. Раздвинув кусты сирени, я стал всматриваться в ночную темноту и различил одного из десятских, который, крадучись, тихо направился к холодной и осторожно постучал в окно. Должно быть, окно открыли, потому что послышался тихий голос Сагачка:

– Опанас, ты?

– Я, – так же тихо ответил десятский.

– Принес все?

– Все, только булок не было – раскупили, так я хлеб взял. А колбаса прямо из печки, еще теплая.

– Хорошо, а то я хочу есть, словно сто собак. Так выпьем разве по одной.

– Что ж, выпьем.

Но выпить им не удалось: я конфисковал и водку, и колбасу, которая распространяла дразнящий аппетитный запах чесноку, и хлеб. Я осмотрел окно холодной и увидел, что оно совершенно незаметно открывается вверх на шарнирчиках. Между тем, когда я по приезде первый раз осматривал холодную, Сагачок сказал, что окно закрыто наглухо, и мне показалось то же: помню, я даже щелкнул пальцем в оконную раму. Я велел десятскому принести фонарь, гвоздей и молоток и наглухо заколотить окно. Воображаю, как чувствовал себя Сагачок со своим неудовлетворенным аппетитом, словно у ста собак!

Когда десятский, в моем присутствии, открыл дверь холодной, чтобы выпустить Сагачка на свободу, я внушительно заметил Сагачку, что за малейший проступок буду подвергать его аресту, Сагачок обиженно пожал плечами и грубо сказал:

– Ну что ж, и буду сидеть. Очень-то я боюсь вашей холодной.

– Да как ты смеешь так грубо говорить со мною? – накинулся я на Сагачка. – На три дня под арест.

Сагачок и десятский только вытаращили глаза в полном недоумении, но я тотчас привел в исполнение мое распоряжение, и Сагачок вновь очутился в холодной под замком.

После полудня жена Сагачка принесла ему обедать. В «блызнюках» были картофельный суп и житнии галушки, скупо посыпанные творогом. Я думаю, что Сагачок, избалованный за двадцать пять лет приставской кухней, а теперь к тому же и нежной заботливостью Афии, не очень-то был доволен таким обедом. Последнее я заметил жене Сагачка, которая, кстати сказать, выглядела как старая баба: видно, несладко жилось с таким мужем.

– А чтоб он «хоробы» наелся, лентяй проклятый! Bсе люди, как люди, а он – черт знает что такое! Пускай еще Бога благодарит, что и это принесла ему поесть. Разве он заслуживает? Копейки никогда на дом не даст, все на баб да на водку тратит! Ах, расскажу я вам про всю мою горькую жизнь… – И жена Сагачка начала рассказывать еще про то, как была девушкой, и к ней сватался Федько Вдовиченко, а она – известно – молодая, глупая, – вышла замуж за Сагачка.

Я выслушал ее рассказ, хотя даже мое полицейское терпение подвергалось риску лопнуть, как мыльный пузырь, – очень уж долго и слезливо она рассказывала…

Следующий день был воскресный, и жена, со слов Афии, сказала мне, что Сагачок приглашен в кумовья к Варапузю, одному из стручанских богачей, и что Варапузь уже несколько раз осведомлялся стороной, не выпущу ли я его кума из холодной?.. Меня это очень порадовало, так как – я знал – пребывание Сагачка в холодной на пище его жены вместо веселого времяпрепровождения за ужином с приличной выпивкой на крестинах было для него весьма чувствительным наказанием.

Когда Сагачок, отбыв арест, вышел из холодной, лицо его было мрачнее тучи; он не мог примириться с тем, что в холодной нельзя играть в карты, пить водку и весело беседовать с приятелями, что нужно довольствоваться стряпней жены вместо приставской кухни и что, наконец, сидя в холодной, нельзя быть кумом у Варапузя.

Я немедленно вручил Сагачку пакет и велел тотчас отнести в волость. Сагачок сунул пакет за пазуху и заметил, что по дороге в волость он умрет с голоду, а потому, прежде всего, должен поесть что-нибудь.

– На три дня под арест, – распорядился я, отняв у него пакет и вручая десятскому. Сагачок, видимо, испугался не на шутку, стал просить меня о прощении, хотя вряд ли понимал, за что, собственно, я наказываю его. Но я был неумолим, и Сагачок снова отсидел в холодной.

Я выехал на несколько дней в стан, а Сагачок остался на свободе. Вернулся я домой ночью, и кучер стал распрягать лошадей, а я, зайдя в комнату, вышел затем к колодцу взять свежей воды, так как Афия не переменила воды в графине, меня же мучила нестерпимая жажда. В это время к кучеру подошел Сагачок и, понятно, не видя меня, спросил его:

– Ну что, Трофим, во благополучии привез его на мою беду?

Кучер рассмеялся и ответил:

– Привез, привез, не беспокойся: будешь сидеть в холодной. Дорогою разболтался со мною про тебя и говорит: «Будет он вечно сидеть в холодной, заморю его, как зайца».

– А не врешь?

– Ей-богу, не вру. Так и сказал: заморю, как зайца, – побожился кучер, взяв грех на душу.

– Так почему ты не опрокинул его в какой-либо ров и не придавил бричкой?

– В ров?.. Зачем?.. Он – хороший человек, пускай себе живет на здоровье.

– Так, хороший – только характер у него проклятый: никогда не рассердится, но так донимает словами, что лучше морду бы тебе разбил. И всюду нос свой тычет, все знать ему нужно. Вот теперь посиди в холодной, не то что прежде. Эх, сколько я пережил приставов, все были лучше этого! Но меня он не скрутит, вот увидишь.

Кучер снова рассмеялся. Это, видимо, подзадорило Сагачка, потому что он продолжал с апломбом:

– Не смейся – я тоже не дурак и придумал штуку. Как только он посадит меня в холодную, то вместо жены обед мне будет приносить кум Осипенко. И – знаешь – что? Всякий раз будет передавать по бутылке водки или «запеканки», чтобы веселей мне было, – мы с ним вчера так условились. А обед…

Я не стал слушать дальнейший разговор Сагачка с кучером и незаметно ушел в комнату.

На другой день, утром, не помню – по какому случаю, я снова посадил Сагачка в холодную. После полудня пришел десятский взять ключ от холодной, чтобы передать принесенный Сагачку обед.

– Кто принес обед? – спросил я.

Десятский довольно неопределенно ответил, что жена Сагачка почему-то передала обед через соседа, который случайно шел в эту часть села.

– А кто этот сосед, не кум ли Сагачка Осипенко?

Десятский как-то съежился от неожиданности вопроса и только твердил:

– Так, так, так…

– Ну, пойдем, дадим Сагачку пообедать, – и, захватив ключ, я вышел в сопровождении десятского.

У дверей холодной стоял какой-то стручанин, который при виде меня поспешил снять шапку. Я подошел к нему вплотную и крикнул:

– Давай водку! Живо!

Стручанин моментально полез в карман и вытащил бутылку водки, которую я безжалостно конфисковал. В «блызнюках» был вкусный, с запахом старого сала борщ, вареники с творогом и кусок колбасы. Я приказал ему убрать принесенный обед и пригрозил, что если хоть раз еще увижу его на территории становой квартиры, то упеку на два месяца в тюрьму. Нужно было видеть, как улепетывал почтенный кум Сагачка, – словно мальчишка, наказанный за кражу огурцов в огороде. Весь этот день Сагачок провел на пище святого Антония, и только вечером жена его принесла бедному узнику кое-что на ужин.

Когда Сагачок отбыл наказание, он не на шутку начал побаиваться меня и стал дельным, исполнительным сотским. Понятно, я больше не сажал его в холодную, хотя – случалось – он иногда заслуживал этого.

Наступила осень, и вот однажды увидел я в окно человек десять стручан, идущих толпой в становую квартиру. Я вышел к ним на крыльцо и спросил, что им нужно?

– Ваше в-дие, сотский Сагачок бунтует, – ответил кто-то из толпы.

– Как бунтует?

– Да так. Выбрали мы его сотским на следующий год, а он отказывается – не хочет.

– Ну так что же я могу сделать?

– Явите милость, прикажите Сагачку, чтобы он остался сотским. Мы уже целых 65 рублей положили ему.

– А теперь сколько платите? – поинтересовался я.

Стручане молчали, поглядывая друг на друга, так что я вынужден был повторить вопрос. Наконец, кто-то из толпы ответил:

– Двенадцать рублей.

Я сначала не понял – в год или месяц получает Сагачок двенадцать рублей, но потом выяснилось следующее. Первые два года по избрании Сагачка сотским стручанское общество платило ему по шестьдесят пять рублей, как он условился с Вывюркой, а потом ежегодно стало подрезывать плату, сократив, наконец, до двенадцати рублей. Уменьшение платы явилось результатом того, что Сагачок постепенно так втянулся в полицейскую службу, что просто не мог отказаться от должности сотского, чем общество и воспользовалось в своих интересах.

Я обещал стручанам, что попытаюсь уговорить Сагачка, чтобы он остался сотским и на дальнейшее время. Стручане поблагодарили меня и пошли к Прохору Тимофеевичу, вероятно, выпить за успех своей просьбы.

Я велел позвать Сагачка и спросил его, почему он отказывается служить сотским, когда ему предлагают такую высокую плату?

Сагачок, запинаясь, ответил, что очень уже я строго наказываю его…

Я невольно засмеялся и стал говорить, что хотя я и наказывал его, но ведь он всякий раз заслуживал наказания. На первых порах, по приезде моем в Стручкы, как он, Сагачок, относился к моим распоряжениям? Стыдно сказать, иногда внимания не обращал. Теперь, когда он стал деятельным, исполнительным сотским, разве хоть раз я наказал его?..

Я долго еще говорил на эту тему, когда, наконец, Сагачок понял, что вся его служба зависит исключительно от него самого. В конце концов, он расчувствовался и заявил, что готов служить со мною «по гроб своей могилы». Но ему не пришлось это: через год меня перевели в другой уезд.

Должен сказать, что в последний год я был очень доволен сотским Сагачком…

Это было в старое, доброе время…

Тэффи

Корсиканец

Допрос затянулся, и жандарм почувствовал себя утомленным, он сделал перерыв и прошел в свой кабинет отдохнуть.

Он уже, сладко улыбаясь, подходил к дивану, как вдруг остановился, и лицо его исказилось, точно он увидел большую гадость.

За стеной громкий бас отчетливо пропел: «Марш, марш вперед, рабочий народ!..»

Басу вторил, едва поспевая за ним, сбиваясь и фальшивя, робкий, осипший голосок: «Ря-бочий наред…»

– Эт-то что? – воскликнул жандарм, указывая на стену.

Письмоводитель слегка приподнялся на стуле.

– Я уже имел обстоятельство доложить вам на предмет агента.

– Нич-чего не понимаю! Говорите проще.

– Агент Фиалкин изъявляет непременное желание поступить в провокаторы. Он вторую зиму дежурит у Михайловской конки. Тихий человек. Только амбициозен сверх штата. Я, говорит, гублю молодость и лучшие силы свои истрачиваю на конку. Отметил медленность своего движения по конке и невозможность применения выдающихся сил, предполагая их существование…

«Крявавый и прявый…» – дребезжало за стеной.

– Врешь, – поправлял бас.

– И что же – талантливый человек? – спросил жандарм.

– Амбициозен даже излишне. Ни одной революционной песни не знает, а туда же, лезет в провокаторы. Ныл, ныл… Вот спасибо, городовой, бляха № 4711… Он у нас это все как по нотам… Слова-то, положим, все городовые хорошо знают, на улице стоят – уши не заткнешь. Ну а эта бляха и в слухе очень талантлива. Вот взялся выучить.

– Ишь! «Варшавянку» жарят, – мечтательно прошептал жандарм. – Самолюбие – вещь недурная. Она может человека в люди вывести. Вот Наполеон – простой корсиканец был… однако достиг, гм… кое-чего…

«Оно горит и ярко рдеет.

То наша кровь горит на нем», – рычит бляха № 4711.

– Как будто уж другой мотив, – насторожился жандарм. – Что же он, всем песням будет учить сразу?

– Всем, всем. Фиалкин сам его торопит. Говорит, будто какое-то дельце обрисовывается.

– И самолюбьище же у людей!

«Семя грядущего…» – заблеял шпик за стеной.

– Энергия дьявольская, – вздохнул жандарм. – Говорят, что Наполеон, когда еще был простым корсиканцем…

Внизу с лестницы раздался какой-то рев и глухие удары.

– А эт-то что? – поднимает брови жандарм.

– А это наши союзники, которые на полном пансионе в нижнем этаже. Волнуются.

– Чего им?

– Пение, значит, до них дошло. Трудно им…

– А, ч-черт! Действительно, как-то неудобно. Пожалуй, и на улице слышно, подумают, митинг у нас.

– Пес ты окаянный! – вздыхает за стеной бляха. – Чего ты воешь, как собака? Разве ревоционер так поет! Ревоционер открыто поет. Звук у него ясный. Кажное слово слышно. А он себе в щеки скулит да глазами во все стороны сигает. Не сигай глазами! Остатний раз говорю. Вот плюну и уйду. Нанимай себе максималиста, коли охота есть.

– Сердится! – усмехнулся письмоводитель. – Фигнер какой!

– Самолюбие! Самолюбие, – повторяет жандарм. – В провокаторы захотел. Нет, брат, и эта роза с шипами. Военно-полевой суд не рассуждает. Захватят тебя, братец ты мой, а революционер ты или честный провокатор, разбирать не станут. Подрыгаешь ножками.

«Нашим потом жиреют, обжо-ры», – надрывается городовой.

– Тьфу! У меня даже зуб заболел! Отговорили бы как-нибудь, что ли.

– Да как его отговоришь-то, если он в себе чувствует эдакое, значит, влечение. Карьерист народ пошел, – вздыхает письмоводитель.

– Ну, убедить всегда можно. Скажите ему, что порядочный шпик так же нужен отечеству, как и провокатор. У меня вон зуб болит…

«Вы жертвою пали…» – жалобно заблеял шпик.

– К черту! – взвизгнул жандарм и выбежал из комнаты.

– Вон отсюда! – раздался в коридоре его прерывающийся осипший от злости голос. – Мерзавцы. В провокаторы лезут, марсельезы спеть не умеют. Осрамят заведение! Корсиканцы! Я вам покажу корсиканцев!..

Хлопнула дверь. Все стихло. За стеной кто-то всхлипнул.

Краткий словарь полицейских терминов

БЛАГОРОДИЕ – титулование, в сословно-феодальном обществе форма обращения к военным, государственным служащим, лицам дворянского происхождения для подчёркивания их особого, привилегированного положения в соответствии с присвоенным чином, титулом.

Форма обращения к офицерам в чине от прапорщика до штабс-капитана или штаб-ротмистра включительно и к чиновникам от коллежского регистратора (14-й класс) до титулярного советника (9-й класс), согласно Табели о рангах, распространялась на их жен.

Форма обращения к лицам дворянского звания без титула и к лицам с титулом барона и их женам.

БУДОЧНИК – нижний полицейский чин, наблюдавший за порядком на улицах и стоявший на посту у караульной будки с черно-белыми полосами. Во второй половине XIX века заменен городовым.

ВЫСОКОБЛАГОРОДИЕ – титулование, форма обращения к военным и классным чинам гражданской службы в соответствии с присвоенным чином.

Форма обращения к офицерам, имевшим чины от капитана или ротмистра до полковника включительно и к чиновникам от коллежского асессора (8-й класс) до коллежского советника (6-й класс), согласно Табели о рангах, распространялась на их жен.

ВЫСОКОПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО – титулование, форма обращения к военным и классным чинам гражданской службы в соответствии с присвоенным чином.

Форма обращения к высшим военным чинам, к генералам от инфантерии, от кавалерии, от артиллерии, генерал-фельдмаршалам и чиновникам 1–2-го класса, канцлеру, вице-канцлеру, действительному тайному советнику, согласно Табели о рангах, распространялась на их жен.

ВЫСОКОРОДИЕ – титулование, форма обращения к классному чину гражданской службы 5-го класса, статскому советнику, согласно Табели о рангах, распространялась на их жен.

ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОР – должностное лицо, которому вверялось главное заведование одной или несколькими губерниями. В Российской империи имелись следующие генерал-губернаторства: Московское, Киевское, Виленское, Варшавское, Иркутское, Приамурское, Туркестанское и Степное. В Великом княжестве Финляндском был особый генерал-губернатор, действующий по законам Финляндии. В 1853 году была издана общая инструкция генерал-губернаторам, которая сохраняла силу до 1917 года. По смыслу этой инструкции генерал-губернатор являлся блюстителем неприкосновенности верховных прав самодержавия, пользы государства и точного исполнения законов и распоряжений высшего правительства по всем частям управления во вверенном ему крае.

ГОРОДСКИЕ ПОЛИЦЕЙСКИЕ УПРАВЛЕНИЯ – в состав входили полицмейстер и его помощник, где такой был назначен. Полицмейстер (содержание 1500–1000 р.) – начальник городской полиции. Городскому полицейскому управлению подчинялись участковые пристава, городские пристава (600 р.), полицейские надзиратели (в некоторых городах – околоточные надзиратели, отнесенные решениями Сената к полицейским служителям) и городовые (полицейская команда). В городах, имеющих не более 2000 жителей, полагалось по закону 14 апреля 1887 года не свыше 5 городовых. В городах, имевших более многочисленное население, полагалось не более 1 городового на каждые 500 человек. На каждых 4-х городовых полагался 1 старший.

ГОРОДОВОЙ – нижний чин городской полиции в России во второй половине XIX – начале XX вв., наблюдавший за соблюдением законности и порядка. Штат нижних чинов полиции комплектовался по вольному найму, из отставных военных и гражданских лиц, преимущество отдавалось отставным унтер-офицерам и солдатам. Содержались за счет города. Носили на форме особые наплечные знаки в виде жгутов из оранжевого гарусного шнура с посеребренными гомбочками (знаками различия цилиндрической формы), число которых присваивалось: городовым высшего оклада – 3, среднего – 2 и низшего – одна гомбочка. Городовым из отставных нижних чинов в дополнение были присвоены контрпогоны со знаками различия в виде галунных поперечных нашивок («лычек»), соответствующих их званию на военной службе при выходе в отставку.

ГУБЕРНАТОР – непосредственный начальник вверенной ему губернии (или области), первый в ней блюститель неприкосновенности прав верховной власти, пользы государства и повсеместного, точного исполнения законов, уставов, высочайших повелений, указов правительствующего Сената и предписаний начальства. В портовых городах (Николаеве и Кронштадте) и некоторых местностях, населенных казачьими войсками или находящихся на окраинах государства, существовала должность военного губернатора. Объем власти губернатора зависел от того, были ли введены в их губернии судебные уставы, земские учреждения и судебно-административная реформа 1889 г. Губернатор являлся председателем следующих местных установлений: губернского правления, губернского статистического комитета, губернского присутствия (или губернского по крестьянским делам присутствия), губернских присутствий по земским и городским делам, по питейным делам, по фабричным делам и по воинской повинности. Он председательствовал также в губернских распорядительном и лесоохранительном комитетах, равно как и в приказах общественного призрения и комиссиях народного продовольствия, где эти учреждения сохранялись. Губернатор председательствовал в особом присутствии по портовым делам, если оно образовывалось в портовом городе, где имел местопребывание губернатор.

ГУБЕРНСКОЕ ПРАВЛЕНИЕ – высшее в губернии место, управляющее оною в силу законов, именем императорского величества». Имело следующие функции: 1) губернское правление обнародовало законы, указы Сената и распоряжения правительства; 2) предавало суду лиц, служащих в губернии; 3) являлось высшим полицейским местом в губернии и 4) разрешало вопросы о пререканиях между уездными и городскими присутственными местами и лицами. В состав губернского правления входили общее присутствие и канцелярия. Общее присутствие под председательством губернатора составляли вице-губернатор, советники, губернский врачебный инспектор, губернский инженер (и с правом совещательного голоса – его помощник, губернский архитектор), губернский землемер, губернский тюремный инспектор (где введена тюремная инспекция) и асессор. При губернском правлении состояли типография, архив, регистратура и чиновник по счетной и экзекуторской частям. По делам, требовавшим общих единообразных мер к прекращению эпидемических и эпизоотических болезней, в общее присутствие губернского правления приглашались все лица, пекущиеся о благосостоянии населения губернии (управляющие казенною палатою, государственным имуществом и удельным округом, председатель губернской земской управы, городской голова, полицмейстер и др.).

ДЕСЯТСКИЙ – выборное (обычно от 10 дворов) должностное лицо в сельской местности Российской империи для выполнения полицейских и различных общественных функций.

ИСПРАВНИК – высшая полицейская власть в уезде. Уездное полицейское управление состояло из уездного исправника и его помощника. Уездный исправник назначался и увольнялся губернатором, которому предоставлено не стесняться при этом правилами о соответствии чинов с классом должности. Был обязан наблюдать за охранением общественной безопасности, за точным исполнением всеми в уезде верноподданнического долга, за правильным и скорым производством дел, заведуемых подчиненными чинами уездной полиции. Власть исправника распространялась на весь уезд, за исключением губернских и некоторых других городов, имевших свою особую полицию. Удостоверялся в исправном исполнении становыми приставами своих обязанностей, а также содействовал им в исполнении их обязанностей, особенно по приведению в повиновение ослушных, по преследованию воров, разбойников, военных дезертиров и вообще беглых, по взысканию податей, по прекращению заразительных болезней. Обращал также внимание на исправность путей сообщения, на правильность вновь возводимых строений, вообще на все предметы, порученные надзору и наблюдению уездной полиции. Состоял председателем уездного распорядительного комитета, директором уездного отделения попечительного о тюрьмах комитета, членом уездного по воинской повинности присутствия и других уездных комиссий и комитетов. Помощник исправника, назначаемый и увольняемый тем же порядком, что и исправник, предназначался, главным образом, для ближайшего надзора за делопроизводством уездного полицейского управления. Помощник исправника в качестве ближайшего сотрудника исправника исполнял возлагаемые на него поручения, а также заведовал на правах городского пристава исполнительно-полицейской частью в тех уездных городах, где не положено особых полицейских приставов. В случае отсутствия исправника по болезни и увольнения его в отпуск или от службы помощник вступал во все его права и обязанности; но в случае отъезда исправника по делам службы в уезд помощник исполнял его обязанности только по текущим делам, не делая распоряжений без разрешения исправника по делам важнейшим, кроме случаев, не терпящих отлагательства.

КВАРТАЛ – отделение городской полиции, полицейский участок до середины XIX века.

КВАРТАЛЬНЫЙ НАДЗИРАТЕЛЬ – до середины XIX века полицейский чиновник, следивший за порядком в одном из кварталов города.

ОКОЛОТОЧНЫЙ НАДЗИРАТЕЛЬ – чиновник городской полиции, ведавший городским районом, околотком. Находился в подчиненном отношении к приставу.

ПОЛИЦИЯ – 1. Система органов управления для охраны государственного строя и общественного порядка. 2. Лица, служащие в полиции, полицейские. 3. Помещение, где находятся органы охраны порядка и надзора.

ПОЛИЦМЕЙСТЕР – в Российской империи с 1782 года начальник полиции во всех губернских и других крупных городах, которому подчинялись частные приставы, околоточные надзиратели и городовые. В С.-Петербурге и Москве было по несколько полицмейстеров во главе с обер-полицмейстером или градоначальником.

ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО – титулование, форма обращения к военным и классным чинам гражданской службы в соответствии с присвоенным чином.

Форма обращения к высшим военным чинам, к генерал-майорам, генерал-лейтенантам и чиновникам 3–4-го класса, тайному советнику, действительному статскому советнику, согласно Табели о рангах, распространялась на их жен.

ПРИСТАВ – начальник местной полиции: 1) в городах частный (от слова «часть»); 2) в сельской местности становой пристав; назначался губернатором, подчинялся исправнику, имел в своем подчинении полицейских урядников, сотских и десятских.

СИЯТЕЛЬСТВО – титулование, в сословно-феодальном обществе форма обращения к лицам дворянского происхождения для подчёркивания их особого, привилегированного положения в соответствии с наследуемым или присвоенным титулом.

Форма обращения к лицам с титулом князя, графа, распространялась на их жен.

СОТСКИЙ – должностное лицо в сельской местности Российской империи, избиравшееся сельским сходом для выполнения полицейских и различных общественных функций.

СТАН – в конце XIX – начале XX вв. административно-полицейский округ, образованный из нескольких волостей во главе со становым приставом.

УРЯДНИКИ ПОЛИЦЕЙСКИЕ – институт уездной полиции, учрежденный 9 июля 1878 года. Урядники имели определенный район территориального ведомства и занимали среднее место между становыми приставами и сотскими: по отношению к первым они находились в подчиненном положении, по отношению ко вторым им принадлежала начальническая власть. 19 июля 1878 года установлена инструкция урядникам, подвергшаяся изменениям в 1887 году. Внимание их сосредотачивалось в особенности на охранении благочиния и безопасности, причем и здесь они освобождались, по возможности, от переписки, от составления актов и протоколов. Инструкция прямо подчиняла урядникам сотских и десятских и сохраняла за урядником такие права, как, например, право воспрещения и прекращения не только драк, но и ссор. Им предоставлено не дозволять шумных скопищ народа. В сфере уголовного процесса урядник вправе арестовать заподозренного в совершении преступления не только тогда, когда он застигнут на месте или указан очевидцами события, но и когда на нем самом или в его жилище найдены явные следы преступления. Урядники, таким образом, призывались к оценке косвенных улик. О маловажных проступках, подсудных волостному суду и перечисленных в особом приложении к инструкции, урядник обязан был сообщать волостному старшине.

УЧАСТОК – отделение городской полиции, входившее в часть, то есть в административный район города; помещение, где оно находилось.

ЧАСТЬ – полицейское управление городского района.

Литература

Очкур Р. В., Кудрявцев Д. В., Пиотровский В. Ю. Полиция России. Век XVIII – век XX. М.; СПб., 2010.

Рогожникова Р. П. Словарь устаревших слов русского языка. По произведениям русских писателей XVIII–XX вв. М., 2005.

Ушаков Д. Н. Толковый словарь русского языка: в 4 т. М., 1996.

Юридический словарь. М., 2010.

Комментарии и примечания

Шевляков Михаил Викторович (1866–1913)

ДОРЕФОРМЕННАЯ ПОЛИЦИЯ

Печатается по тексту: Шевляков М. В. Из области приключений. По рассказам бывшего начальника с. – петербургской сыскной полиции И. Д. Путилина. СПб., 1898. С. 12–21.

Путилин Иван Дмитриевич (1830–1894) – действительный статский советник, первый начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга, из обер-офицерских детей, воспитанник Новооскольского уездного училища. Служил в МВД с 1850 года. В 1853 году сдал экзамен по предметам полного гимназического курса в Императорском Петербургском университете. В полиции с 1854 года: младший, старший помощник квартального надзирателя, квартальный надзиратель. Благодаря редким дарованиям, неутомимому трудолюбию и опытности в деле раскрытия преступлений обер-полицмейстер Санкт-Петербурга Ф. Ф. Трепов в 1866 году назначил Путилина начальником сыскной полиции Санкт-Петербурга, первого оперативно-розыскного подразделения в истории МВД России, созданного им в ходе полицейской реформы 1866–1870 годов. Путилин постоянно лично руководил важнейшими розысками. Не щадил своих сил для оправдания важного назначения сыскной полиции, вследствие чего неоднократно подвергал свою жизнь несомненной опасности, а здоровье – постоянному испытанию. Раскрыл сотни убийств, обнаружил 10 фабрик подделывателей фальшивых кредитных билетов, предупредил многие злодеяния и удалил из общества тысячи вредных личностей, занимавшихся преступными промыслами.

Императорами России Николаем I, Александром II, Александром III удостоен множества наград, в числе которых ордена: Св. Владимира 4-й степени, Св. Станислава и Св. Анны всех степеней. Европейские монархи пожаловали германский орден Короны 2-й степени и командорский крест Франца-Иосифа Австрийской империи. Оставил службу в полиции в 1889 году, похоронен на кладбище Пчевской церкви в Новоладожском уезде Петербургской губернии.

Шерстобитов Карп Леонтьевич (1800–1866) – коллежский асессор, квартальный надзиратель санкт-петербургской столичной полиции, из солдатских детей, 20 лет отслужил фельдшером в кронштадтском морском госпитале, произведен в чин коллежского регистратора. С 1841 года в полиции, помощник квартального надзирателя, старший помощник квартального надзирателя, квартальный надзиратель. На службе в полиции зарекомендовал себя самым искусным, осторожным, находчивым, вкрадчивым и терпеливым сыщиком. На него часто возлагались особые поручения и командировки по преследованию скрывшихся преступников, не было примера, чтобы Шерстобитов не выполнил возложенного на него поручения к пользе службы. Он лично раскрыл множество особо тяжких преступлений. Обер-полицмейстер Санкт-Петербурга А. П. Галахов очень дорожил Шерстобитовым, называл его русским Фуше.

Заслуги Шерстобитова не только выдвинули его из толпы, но и привлекли на себя милостивое внимание государя, императора Николая I, удостоившего его наград, орденов: Св. Станислава и Св. Анны 3-й степени, Св. Владимира 4-й степени и Св. Станислава 2-й степени, а с ним – и потомственного дворянства. Оставил службу в полиции в 1856 году, похоронен на Митрофаньевском кладбище Санкт-Петербурга.

Чехов Антон Павлович (1860–1904)

ШВЕДСКАЯ СПИЧКА

Печатается по тексту: Чехов А. Шведская спичка // Альманах «Стрекозы». СПб., 1884. С. 144–165.

Отставной гвардии корнет – корнет, первый офицерский чин в русской кавалерии. По существовавшим правилам офицер, прослуживший в своем чине не менее года, уходил в отставку со следующим чином. Из этого следует, что корнет Кляузов служил офицером совсем недолго, либо его уход со службы был обусловлен «неодобрительным поведением»: пьянством, нерадением по службе и т. д.

Нана — героиня одноименного романа Эмиля Золя (1840–1902), опубликованного в 1880 году.

Аггел – по принятому в русской речи употреблению означает падшего ангела, «служителя дьявола».

А что пишут Лесков, Печерский!.. – в 1873 г. была опубликована повесть Н. Лескова (1831–1895) «Запечатленный ангел» из жизни русских старообрядцев. В 1870–1880-х гг. большой популярностью пользовались у русской читающей публики романы П. И. Мельникова-Печерского (1818–1883) «В лесах», «На горах», подробно описывающие нравы старообрядческой общины в России.

Проведемте ж, друзья, эту… – припев известной студенческой песни «Наша жизнь коротка»: «Проведемте ж, друзья, эту ночь веселей, пусть студентов семья соберется тесней».

Габорио Эмиль (1832–1873) – французский писатель. Автор исторических и детективных романов, пользовавшихся большой популярностью у публики на родине и за рубежом. Наиболее известны: «Дело Леруж» (1866), «Дело № 113» (1867), «Рабы Парижа» (1868), «Лекок» (1869).

НЕ В ДУХЕ

Печатается по тексту: Чехонте А. Не в духе // Осколки. 1884. № 52. С. 4.

«Антоша Чехонте» – литературный псевдоним А. П. Чехова.

Непременный член – по закону от 27 июня 1874 г. были организованы уездные по крестьянским делам присутствия под председательством уездного предводителя дворянства. Непременный член, входивший в их состав, решал дела по земельному устройству крестьян.

«Зима… Крестьянин, торжествуя…» – стихотворные строки из V главы «Евгения Онегина», являвшиеся для учащихся гимназий обязательными для чтения, заучивания и грамматического разбора.

Андреев Леонид Николаевич (1871–1919)

БАРГАМОТ И ГАРАСЬКА

Печатается по тексту: Андреев Л. Баргамот и Гараська // Курьер. 1898. № 94. С. 2–3.

Крушеван Павел Александрович (1860–1909)

Печатается по тексту: Крушеван П. А. Призраки. Рассказы. М., 1897. С. 137–145.

Вильно (Вильна, Вильнюс) – административный центр Виленской губернии, входившей в состав Северо-Западного края Российской империи.

Вилейка – река в Белоруссии и Литве, правый приток Немана.

Шинкарка – жена хозяина небольшого питейного заведения (шинка), преимущественно на Украине и в Белоруссии до 1917 г., где продавали и распивали спиртные напитки и пиво.

Мелузина – морская женщина, сирена. Изображается в виде обнаженной женской фигуры, которая ниже груди заканчивается в два рыбьих хвоста.

Баядерка – индийская танцовщица.

Отто фон Бисмарк (1815–1898) – государственный деятель, первый канцлер Германской империи.

Кох Роберт (1843–1910) – немецкий врач, микробиолог. Лауреат Нобелевской премии 1905 г. за исследования туберкулеза.

Гирш Мориц (1831–1896) – сын баварского банкира, барон. Потеряв жену и единственного сына, посвятил себя филантропической деятельности.

Мари Франсуа Сади Карно (1837–1894) – французский инженер и политик, в 1887–1894 гг. президент Франции. 24 июня 1894 г. в Лионе получил смертельное ножевое ранение от руки итальянского анархиста Санте Казерио.

Nemo

КУКЛА АВДОНЬКИ

Печатается по тексту: Nemo. Кукла Авдоньки // Вестник полиции. 1907. № 4. С. 21–22.

А. В.

ВИНОВАТ!..

Печатается по тексту: А. В. Виноват!.. // Вестник полиции. 1908. № 18. С. 21–23.

Десятина – единица площади в России до 1918 г., равная 1,0925 га.

Попов Всеволод Михайлович

ВЗЯТКА

Печатается по тексту: Попов Вс. Взятка // Вестник полиции. 1909. № 38. С. 819–821.

Бикс – вид бильярдной игры на наклонном столе или доске, по которому шар после удара катится обратно. Как «игра, основанная на случае», считалась в Российской империи запрещенной для публичных мест.

Пирамидка – бильярдная игра в 16 шаров, из которых 15 белых устанавливаются в виде равностороннего треугольника. Играют одним красным шаром. Число игроков произвольно.

Три шара (карамболь) – бильярдная игра, широко распространенная в дореволюционной России. При игре используются всего три шара – белый, желтый и красный. Стол не имеет луз, и цель игры – набрать наибольшее количество очков при выполнении правильных ударов.

Табльдот (фр. table d'hote, букв. «хозяйский стол») – общий стол (по общему меню) в гостиницах, курортных столовых, ресторанах.

НЕ ДОСТОЯЛ НА ПОСТУ

Печатается по тексту: Попов Вс. Не достоял на посту // Вестник полиции. 1909. № 19. С. 391.

НА ВОЛОСОК ОТ СМЕРТИ

Печатается по тексту: Попов Вс. На волосок от смерти // Вестник полиции. 1909. № 52. С. 1215–1216.

«…ужасные октябрьские дни 1905 года» — в период с 17 октября по 1 ноября 1905 г., после опубликования Манифеста 17 октября о гражданских свободах, в 358 населенных пунктах Российской империи прошли еврейские погромы.

ЛУКАВЫЙ ПОПУТАЛ

Печатается по тексту:. Попов Вс. Лукавый попутал // Вестник полиции. 1910. № 7. С. 198–200.

Военное положение – особое положение в стране или ее части (отдельные местности или населенные пункты), устанавливаемое решением государственной власти при исключительных обстоятельствах в случае войны, стихийных бедствий, массовых нарушениях общественного порядка и законности.

«Безгрешные доходы» – определение, обозначающее взятки, получаемые лицами, состоящими на государственной службе. По их мнению, эти добровольные приношения законом не воспрещались, а потому считались законными и безгрешными.

Хорват Лев

ИНКОГНИТО

Печатается по тексту: Лев Хорват. Инкогнито // Вестник полиции. 1909. № 49. С. 1117–1119; № 50. С. 1149–1150.

Прасол – в России до 1917 г. оптовый скупщик рыбы, мяса, скота, различного сельскохозяйственного сырья.

Commis voyageur (фр), коммивояжер – разъездной представитель торговой фирмы, предлагающий покупателям товары по имеющимся у него образцам, каталогам и т. п.

«Анну-то, Анну забыл снять!» – орден Св. Анны II степени, «Анна на шее» – крест на ленте шириной 4,5 см.

Кордегардия (от фр. сorps de garde) – помещение для военного караула.

Статский советник – в дореволюционной России гражданский чин 5-го класса. Лица, его имевшие, занимали должности вице-директора департамента и вице-губернаторов.

В НОЧЬ ПОД РОЖДЕСТВО

Печатается по тексту: Хорват Лев. В ночь под Рождество // Вестник полиции. 1909. № 52. С. 1213–1215.

СТРАШНАЯ НОЧЬ

Печатается по тексту: Хорват Лев. Страшная ночь // Вестник полиции. 1909. № 28. С. 597.

Наблюдающий полицейский

ОДИН ИЗ МНОГИХ

Печатается по тексту: Наблюдающий полицейский. Один из многих // Вестник полиции. 1909. № 52. С. 1216–1218.

Елисаветградское кавалерийское училище – основано в 1865 г. для подготовки офицерского состава кавалерийских частей Киевского, Харьковского и Одесского военных округов. Расформировано в ноябре 1917 г.

Реальное училище – тип среднего или неполного среднего учебного заведения в дореволюционной России с общим и специальным учебным курсом, основное место в котором отводилось предметам естественно-математического цикла.

Дорошевич Влас Михайлович (1865–1922)

ДЕЛО О ЛЮДОЕДСТВЕ

Печатается по тексту: Дорошевич В. М. На смех. Юмористические рассказы. СПб., 1912. С. 5–24.

«…врач Карповский, ввиду сходства его фамилии с известным преступником» – автор имеет в виду эсера-террориста П. В. Карповича, смертельно ранившего 14 февраля 1901 г. министра народного просвещения Н. П. Боголепова.

Небогатов Николай Иванович (1849–1922) – контр-адмирал, командующий 3-й Тихоокеанской эскадрой. После Цусимского морского сражения 14–15 мая 1905 г., попав в окружение, сдал японцам находящиеся под его командованием четыре броненосца и один миноносец.

«Новое Время» – ежедневная газета, издававшаяся в С.-Петербурге с 1868 г. В 1876 г. ее владельцем стал А. С. Суворин. Входила в число самых крупных и влиятельных русских периодических изданий.

Везувий – действующий вулкан на юге Италии близ Неаполя.

Меньшиков Михаил Осипович (1859–1918) – русский публицист и философ, один из ведущих сотрудников «Недели», а затем «Нового Времени», где, на протяжении 16 лет, вел постоянную рубрику под названием «Письма к ближним». Расстрелян большевиками.

«Земщина» – русская газета правого направления, издававшаяся в С.-Петербурге с 1909 г.

Витте Сергей Юльевич (1849–1915) – русский государственный деятель, в 1892 г. занимал пост министра путей сообщений, с 1892 г. – министр финансов, в 1903–1906 гг. – глава Кабинета министров.

Гучков Александр Иванович (1862–1936) – лидер партии октябристов (Союз 17 Октября), депутат, а с 1910 г. – председатель Государственной думы III созыва.

Петрункевич Иван Ильич (1844–1928) – юрист, земский деятель, один из лидеров партии кадетов, депутат Государственной думы I созыва.

Родичев Федор Измайлович (1854–1933) – юрист, деятель земского движения, один из лидеров партии кадетов, депутат Государственной думы I–IV созывов от Тверской губернии.

Долгоруков Павел Дмитриевич (1866–1927) – князь, земский деятель, один из лидеров партии кадетов, депутат Государственной думы II созыва от Москвы.

Страстная площадь – площадь в Москве, в 1931 г. переименована в Пушкинскую.

Арбатская площадь — площадь в Москве.

Маклаков Василий Алексеевич (1869–1957) – адвокат, один из лидеров партии кадетов, депутат Государственной думы II–IV созывов.

Каланчевская площадь – площадь в Москве, в 1932 г. переименована в Комсомольскую.

Мирабо Оноре Габриель Рикети (1749–1791) – деятель Великой французской революции.

«Русские Ведомости» – московская ежедневная газета либерального направления, издавалась в 1863–1918 гг.

Замысловский Георгий Георгиевич (1872–1918) – юрист, член Совета Союза Русского Народа, с 1908 г. член Русского Народного Союза имени Михаила Архангела, депутат Государственной думы III и IV созывов от русского населения Виленской губернии.

Тесленко Николай Васильевич (1870 —?) – крупный землевладелец, присяжный поверенный, специалист в области криминалистики; гласный Московской городской думы и Московского губернского земства, член Государственной думы II созыва, один из лидеров партии кадетов.

Суворин Алексей Сергеевич (1834–1912) – русский писатель, журналист и издатель, с 1876 г. возглавлял петербургскую газету «Новое Время».

«Россия» – ежедневная политическая и литературная газета, выходившая в Петербурге в 1904–1914 гг.

Полицейский

ГЕРОИ БУДНИЧНОЙ ЖИЗНИ

Печатается по тексту: Полицейский. Герои будничной жизни // Вестник полиции. 1910. № 2. С. 52–53.

Эль-де-Ха

ПОБЕДИТЕЛЕЙ НЕ СУДЯТ

Печатается по тексту: Эль-де-Ха. Победителей не судят // Вестник полиции. 1911. №. 15 и 16. С. 394–397.

1 марта 1881 г. – в С.-Петербурге на Екатерининском канале террористами был убит Царь-освободитель император Александр II.

НЕ МЫТЬЕМ, ТАК КАТАНЬЕМ

Печатается по тексту: Эль-де-Ха. Не мытьем, так катаньем // Вестник полиции. 1912. № 33. С. 734–735; № 34. С. 754–755; № 36. С. 810–811; № 37. С. 827–829; № 38. С. 847–848.

НЕ ЩАДЯ ЖИВОТА СВОЕГО

Печатается по тексту: Эль-де-Ха. Не щадя живота своего // Вестник полиции. 1912. № 51 и 52. С. 1122–1125.

«Барашек в бумажке» – иносказательное определение взятки.

Брандмейстер (нем. Brandmeister) – начальник пожарной команды.

Овсянников

ИЗ ПРОШЛОГО: ТОЧНОЕ И БЕСПРЕКОСЛОВНОЕ ИСПОЛНЕНИЕ ПРИКАЗАНИЯ

Печатается по тексту: Овсянников. Из прошлого. Точное и беспрекословное исполнение приказания // Вестник полиции. 1911. № 15 и 16. С. 412–414.

ИЗ ПРОШЛОГО: ДОГАДАЛИСЬ

Печатается по тексту: Овсянников. Из прошлого. Догадались // Вестник полиции. 1911. № 32. С. 729–730.

И. С.

СЕМЕН

Печатается по тексту: И. С. Семен // Вестник полиции. 1911. № 11. С. 310–311.

Джиу-джитсу — японская система борьбы, приемы которой в начале XX в. использовались при подготовке полицейских чинов России.

Аверченко Аркадий Тимофеевич (1881–1925)

ВИКТОР ПОЛИКАРПОВИЧ

Печатается по тексту: Опискин Фома. Сорные травы. СПб., 1914. С. 45–49.

«Портовый сбор на предмет морского улучшения» – портовые или корабельные сборы, взыскиваемые с торговых судов, заходящих в порты для нагрузки и выгрузки товаров.

НАЧАЛЬСТВО

Печатается по тексту: Аверченко Аркадий. Рассказы для выздоравливающих. СПб., 1913. С. 225–226.

Ломовик — ломовой извозчик, занимающийся перевозкой тяжелых грузов.

КАВКАЗСКАЯ ИСТОРИЯ

Печатается по тексту: Аверченко Аркадий. Рассказы для выздоравливающих. СПб., 1913. С. 92–95.

А. Завистовский

ГУМАННЫЙ РЕВОЛЬВЕР

Печатается по тексту: Завистовский А. Гуманный револьвер // Вестник полиции. 1910. № 51 и 52. С. 1353–1354.

ТОБИ

Печатается по тексту: Завистовский А. Тоби // Вестник полиции. 1912. №. 51 и 52. С. 1131–1132.

Апорт – команда дрессированной собаке: принеси, подай!

Треф — знаменитая полицейская собака дореволюционной России, с помощью которой было раскрыто множество преступлений. Деятельность Трефа широко освещалась на страницах отечественной и зарубежной периодической печати.

Будущий полициант

ВСТРЕЧА СО СТАРЫМ ПОЛИЦИАНТОМ

Печатается по тексту: Будущий полициант. Встреча со старым полициантом // Вестник полиции. 1913. № 15 и 16. С. 370–372.

Адамова голова – изображение черепа с двумя лежащими на нем накрест костями.

Пролейский

«НЕ БЫТЬ БЫ СЧАСТЬЮ, ДА НЕСЧАСТЬЕ ПОМОГЛО»

Печатается по тексту: Пролейский. «Не быть бы счастью, да несчастье помогло» // Вестник полиции. 1910. № 38. С. 925–926.

Пясецкий Евгений Сильвестрович (1869–19.?)

СЛУЧАЙ

Печатается по тексту: Е. С. Пясецкий. Случай // Вестник полиции. 1915. № 52 С. 1649–1650.

32 ДОНОСА

Печатается по тексту: Пясецкий Е. С. Полицейские рассказы. Люблин, 1913. С. 136–141.

Граф – дворянский титул, введенный в России по европейскому образцу Петром I.

Камергер – старшее придворное звание 4-го класса.

МОЙ ДРУГ МАТРЕНКА

Печатается по тексту: Пясецкий Е. С. Полицейские рассказы. Люблин, 1913. С. 3–8.

Эсдеки – члены партии социал-демократов. В Российской империи начала XX в. социал-демократами именовали всех последователей левой идеологии.

Бостонка – небольшой печатный станок, где процесс печатания происходит прижатием бумаги к вертикально поставленному набору.

СОТСКИЙ САГАЧОК

Печатается по тексту: Пясецкий Е. С. Полицейские рассказы. Люблин, 1913. С. 95–135.

Тытарь – ктитор, церковный староста.

Покрытка – девица, прижившая до замужества ребенка.

Оказия – случай, в переносном значении – празднество, семейное торжество.

Шарварок – натуральная дорожная повинность.

Сопилка – свирель.

Фигура – крест с изображением святых. «Фигуры» обыкновенно воздвигались на выгонах, при дорогах или у колодцев. Обычай этот был заимствован в Малороссии из Польши.

Запеканка – водка, варенная с медом и пряностями.

Журавель – песня, которая поется с притоптыванием на манер танца.

Шкапа – кобыла – в переносном значении – старая негодная лошадь.

Похрыстыны – второй день празднования крестин ребенка.

Блызнюки – близнецы, в переносном значении – двойные глиняные судки.

Хороба – болезнь.

Пища св. Антония – иносказательное определение голодания.

Тэффи Надежда Александровна (1872–1952)

КОРСИКАНЕЦ

Печатается по тексту: Тэффи Н. А. Юмористические рассказы. Кн. 1. Пг., 1917. С. 69–71.

Максималист — член союза социалистов-революционеров-максималистов. Для достижения своих целей союз вел активную террористическую деятельность в отношении представителей государственной власти.

Фигнер Николай Николаевич (1857–1918) – знаменитый русский тенор, солист императорских театров.

Фото с вкладок

Федор Федорович Трепов. Обер-полицмейстер с 1866 по 1871 г. Первый градоначальник Санкт-Петербурга с 1871 по 1878 г.

Первый начальник Санкт-Петербургской Сыскной полиции Иван Дмитриевич Путилин

Н. Сверчков. Подвиг городового Алексея Тяпкина, 8 ноября 1868 г.

Могила А. Тяпкина и А. Самсонова. Общий вид, 4 ноября 2008 г.

Под защиту городового

Форма пристава Санкт-Петербургской столичной полиции, 1881 г.

Задержание грабителя

Дежурная комната в Управлении полицейского участка

Задержание городовым лошади

Форма старшего помощника пристава, 1881 г.

Рисунок формы одежды полицмейстера, 1884 г.

Рисунок формы одежды полицейского пристава, 1884 г.

Рисунок формы одежды околоточного надзирателя, 1884 г.

Рисунок формы одежды городового, 1884 г.

Рисунок формы одежды уездного исправника, 1884 г.

Рисунок формы одежды станового пристава, 1884 г.

Рисунок формы одежды полицейского урядника, 1884 г.

Карикатура из журнала «Осколки»

– Я заключаю, что вы меня не любите, Вера Сысоевна. Вы никогда со мной не гуляете… Хоть бы раз под ручку прошлись!

– Нет, Анисим Петрович, я вас очень люблю, но… мне совестно с вами гулять. Я буду с вами гулять, а люди подумают, что вы меня в участок ведете.

Форма одежды офицеров Санкт-Петербургской столичной полиции, 1902 г.

«Стойте! Дураки, один топор нужен». Кадр из кинофильма «Шведская спичка». «Мосфильм», 1954 г.

Непревзойденный по фактуре отечественный художественный фильм о русской полиции

Конвоирование подозреваемого Псекова. Кадр из кинофильма «Шведская спичка». «Мосфильм», 1954 г.

Непревзойденный по фактуре отечественный художественный фильм о русской полиции

Участники совещания по вопросам упорядочения дела уголовного сыска. Санкт-Петербург, 1913 г.

Чины полиции на совещании 4-го полицейского участка Петербургской части, 1913 г.

Обстрел рабочей и городской милицией полицейских, оставшихся верными присяге и оказавших сопротивление восставшим. Петроград, 1917 г.

Примечания

1

С.-Петербургская столичная полиция и Градоначальство. Краткий исторический очерк. СПб., 1903. С. 24.

2

И. Краткий очерк истории С.-Петербургской полиции // Вестник полиции. 1909. № 37. С. 786.

3

Никитенко А. В. Дневник. В 3 т. Т. 3. 1866–1877. М., 1956. С. 31

4

Имеется в виду после реформы (Прим. составителей).

5

Дубисса-Крачака. Из записок петербургского полицмейстера // Исторический вестник, 1903. Т. 91, № 2. С. 493.

6

Достоевский Ф. М. Преступление и наказание. Л., 1975. С. 82–83.

7

Ведомости с. – петербургской городской полиции. 1868. № 246. С. 1.

8

Там же.

9

Похороны городового Алексея Тяпкина // Петербургский листок. 1869. № 4. С. 3.

10

Ведомости с. – петербургской городской полиции. 1869. № 4. С. 1.

11

Осколки московской жизни // Осколки. 1884. № 47.

12

Эль-де-Ха. Из моих воспоминаний // Вестник полиции. 1911. № 42. С. 1005.

13

Врангель Н. Е. Воспоминания. От крепостного права до большевиков. М., 2003. С. 353, 355.

14

Булгаков С. Н. Героизм и подвижничество / Вехи. Интеллигенция в России. Сборник статей 1909–1910. М., 1991. С. 43–44.

15

В уголовном праве доказательство, что обвиняемый в момент совершения преступления находился в другом месте (лат.).

16

Нет сомнения (лат.).

17

Пришел, увидел, победил! (Лат.)

18

Первое и последнее доказательство (лат.).

19

Совершенно правильно (фр.).

20

Коммивояжер (фр.).

21

По собственному усмотрению (фр.).

22

Смитье – мусор, навоз.

23

Так в Малороссии называют старшину, старосту, а иногда и старшего в семье.

24

Сиверкий – северный, холодный.

25

Настоящий рассказ, как и все, могущие появиться на этих страницах за моею подписью под этим же заглавием, – отнюдь не вымысел, а действительная быль. Место действия мною указано хотя приблизительно, но верно. Одни имена и фамилии действующих лиц, когда это можно и нужно, вымышлены.

26

Кнур – местное общеупотребительное название борова.

27

Очередные крестьяне, наряжаемые сельским начальством для караула и сопровождения арестантов, разноски казенных бумаг и т. п.

28

Dura lex, sed lex – закон суров, но это закон (лат.).

29

Vis-а-vis – друг против друга (фр.).

Content

Русский полицейский рассказ
Сост.: Дмитрий Кудрявцев, Робер Очкур

Душа гражданства

М. В. Шевляков Дореформенная полиция

А. Чехов Шведская спичка Уголовный рассказ

Глава I

Глава II

А. Чехонте Не в духе Рассказец

Леонид Андреев Баргамот и Гараська

Павел Крушеван Ужасное преступление Страшный рассказ

Nemo Кукла Авдоньки Рождественский рассказ

А. В Виноват! Рассказ

Вс. Попов Взятка Рассказ

I

II

III

IV

V

Вс. Попов Не достоял на посту Набросок из полицейской жизни

Вс. Попов На волосок от смерти Из воспоминаний пристава

I

II

III

Вс. Попов Лукавый попутал Набросок из жизни

Лев Хорват Инкогнито

I

II

III

IV

Лев Хорват В ночь под Рождество

Лев Хорват Страшная ночь Из воспоминаний уездного исправника

Наблюдающий Полицейский Один из многих

I

II

III

Влас Дорошевич Дело о людоедстве

I

II Протокол

III Дознание

IV Выдержка из газеты «Завихряйские губернские ведомости», отдел официальной хроники:

V Протокол осмотра

VI Объявление, расклеенное по улицам гор. Завихряйска от губернатора

VII Телеграмма из газеты «Вечность» (просуществовала три дня), от собственного корреспондента:

VIII Телеграмма из газеты «Конституционное Начало» (просуществовала два дня), от собственного корреспондента:

IX Объявление из «Московских Ведомостей», четвертая страница: Объявление

X Телеграммы различных столичных и провинциальных газет от «Петербургского» телеграфного агентства:

XI От «Осведомительного бюро»: Опровержение

XII Корреспонденция из столичной газеты «Вольный Дух» (жития ей было один день)

XIII Письмо от судебного следователя по особо важным делам гор. Завихряйска к прокурору того же города:

XIV Письмо прокурора гор. Завихряйска к судебному следователю по особо важным делам:

XV Телеграмма телеграфного агентства, напечатанная во всех газетах:

XVI Из газеты «Новое Время», выдержка из статьи под названием «Письма к ближним» г. Меньшикова:

XVII Выдержка из статьи газеты «Земщина»:

XVIII Из газеты «Земщина» письмо в редакцию:

XIX Выдержки из стенографического отчета

XX Оттуда же. Выдержка вторая

XXI Выдержка оттуда же. Речь г. товарища прокурора:

XXII Телеграмма телеграфного агентства, напечатанная во всех газетах:

XXIII

XXIV

XXV Выдержка из газеты «Новое Время»:

XXVI

XXVII Агентская телеграмма во всех газетах:

XXVIII Телеграмма:

XIX Из газеты «Россия»:

Полицейский Герои будничной жизни

I

II

III

Эль-де-Ха Победителей не судят

Эль-де-Ха Не мытьем, так катаньем Рассказ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Эль-де-Ха Не щадя живота своего

Овсянников Из прошлого: Точное и беспрекословное исполнение приказания

Овсянников Из прошлого: Догадались

И. С Семен Из рассказов старого пристава

Аркадий Аверченко Виктор Поликарпович

Аркадий Аверченко Начальство (Провинциальные типы)

Аркадий Аверченко Кавказская история

А. Завистовский Гуманный револьвер (Шутка)

А. Завистовский Тоби Шутка сквозь слезы

Будущий полициант Встреча со старым полициантом

Пролейский Не быть бы счастью, да несчастье помогло

Е. С. Пясецкий Случай Рождественский Рассказ

Е. С. Пясецкий 32 доноса

Е. С. Пясецкий Мой друг Матренка

Е. С. Пясецкий Сотский сагачок

Тэффи Корсиканец

Краткий словарь полицейских терминов

Литература

Комментарии и примечания

Фото с вкладок

Примечания