Владимир Лидский

РУССКИЙ САДИЗМ

Моим родителям — с благодарностью за то, что пустили меня в этот страшный мир…

Автора упрекали в жестокости, но она-то и является его наибольшей заслугой.

Ненадобно нас щадить: мы слишком привыкли развлекаться в тюремных стенах.

А. Герцен

Нам все разрешено, ибо мы первые в мире подняли меч не во имя закрепощения и угнетения кого-либо, а во имя раскрепощения и освобождения от рабства всех.

Лев Крайний

Часть I

ЧЕРТОВО СЕМЯ

ПРОЛОГ

Что написал в отчете вышестоящему начальству старший специсполнитель Маузер

По вышестоящему начальству посредством субординации направленный и писанный старшим спец-исполнителем Маузером Львом Марковичем

ОТЧЕТ

Довожу до Вашего сведения, что инспекционная поездка, предпринятая мною согласно приказу № 48/16 по городам Курск, Харьков, Ростов-на-Дону, Краснодар, Воронеж и Пенза и имеющая целью узнаванье методов работы профильных Спецучреждений, обмениванье опытом и привлеканье особливо ценных кадров означенных учреждений к стажированию в Центральном ведомстве, окончена третьего дня, о чем и извещаю в настоящем документе.

Во первых строках позволительно будет мне изложить некоторое количество общих рассуждений касательно состояния нашего общего дела в отдаленных провинциях. Будучи в инспекционной поездке, я везде отмечал растущее одушевление и энтузиазм исполнительского состава, более того, политика нашей любимой партии настолько правильна и имеет даже такой запас радостной эффективности, что исполнительский состав работает просто рьяно и, невзирая на личные трудности, пагубную усталость и неустроенный быт, отыскивает и выводит на чистую воду немалое количество злобных врагов нашей дорогой социалистической Родины. Благодаря сему отрадному факту радостно будет нам надеяться на скорое очищение отчизны от смердящего запаха гниющих заживо бандитов, диверсантов, шпионов и лазутчиков, прокравшихся за ради своих черных замыслов в разные места нашего сообщества. Посему пусть здравствует Великий стратег всеобщих побед, Вождь мирового пролетариата, Гений всех времен и Прозорливый провидец, одного имени коего да убоятся враги!

Во вторых строках сего отчета перейду к изложению результатов совершенной мною инспекции.

В городе Курске дело поставлено на прочную основу; размах и инициатива работников Спецучреждения весьма похвальны. Мною отмечено, что признания обвиняемых добываются даже вовсе без труда, и в том заслуга бойца невидимого фронта ассистента специсполнителя Ивана Сидоренко. Сей Сидоренко по изощрению своей работы превосходит и рядовой состав, и начальственные кадры. В большом ходу у него разнообразные средства и приемы, как то: отстрел мелких частей тела обвиняемых, различного рода и характера иные испытания и, главное, — так называемый «венчик». Отстрелу подвергаются уши, нос, язык, пальцы, мужские половые органы. Забавно наблюдать, как коварный враг захлебывается кровью при отстреле его ядовитого языка или пытается схватить руками свои растекающиеся в ошметках яйца. Особое предпочитание отдает Сидоренко воздействию на обвиняемых огнем: он, к примеру, любит поджигать им волосы, особливо у женщин, и не ограничивает свои возможности поджиганием волос лишь на голове, поджигает также и на теле. Не менее успешно он прижигает кожу различными предметами, сделанными из металла и накаленными с помощью огня, и не останавливается перед способом, отнимающим затраты времени. Именно: извлекает выплавлением из разобранных патронов жидкообразный свинец и наливает сей свинец на разные участки тела подследственных, то же применяет и при посредстве сургуча. В особливости поразительный эффект дает такой способ: в задний проход врагу вставляется железная труба с верхним раструбом, наподобие как у граммофона, и через оную трубу вливаются вышеописанные консистенции. Тем же днем враг, уже обычно при последнем издыхании, подписывает все, что от него требуют. Еще остроумное изобретение Сидоренки есть «венчик». Сей «венчик» — не что иное, как простой кожаный ремень, надеваемый на голову врагу и имеющий назади болтик с гаечкой или воротком. Вороток закручивается на голове подследственного до тех пор, покуда враг еще имеет способность вытерпеть, а уж опосля он сразу же подписывает все; ежели ж он в своем вражеском усердстве не склоняется к сознанию и не хочет понимать своего проигранного боя, то вороток затягивается более значительно, и скоро кожа на голове у такого гада просто лопается… К сему следует добавить, что наиболее яркими переимщиками Сидоренки являются Зайцев, Коваль и Асмолов, и все они, как и Сидоренко, есть отличники политической подготовки, о чем уже не раз поощрялось начальством.

Дальнейшим пунктом моей инспекции стал город Харьков. Здесь в большом, хорошо продуманном местном учреждении есть яркий активист — Голубцов, старший лейтенант, его еще зовут «Голубчик». Так сей Голубчик есть сущая гроза для подследственных. Он любит саморучно выдергивать им плоскогубцами ногти или зубы, особливо ежели зубы золотые. Объясняет он свое пристрастье заключенным просто: «В естестве пришел, в естестве уйдешь», имея смысл сказать, зачем, мол, золото во рту покойнику? В этом есть, конечно, немалые резоны, и я такого отношения приветствую. Летом у него наличествуют быть еще временное похоронение врагов ради добывания важных стратегических свидетельств. Сей способ называется «Путешествие вглубь недр». Подследственного раздевают догола и закапывают во дворе учреждения — либо в ящике, либо вовсе без него. Через несколько времени, достаточного для осознания преступником своей вины, его выкапывают, и он подписывает все, что следствию необходимо. Большая выгода сего способа в том, что ежели враг не сдохнет и не тронется умом, то он выходит из могилы в принципе здоровым, не имеет на своем теле следов явного воздействия и свободно может находиться ради использования на процессе, без возбужденья недоверия у общественности и буржуазных журналистов, коих самих надобно похоронить, только не временно, а на века. Зимою же Голубцов выводит врагов голыми в мороз и еще вдобавку сливает на их поганые тела замороженную воду, — и начинает сливать спервоначалу в ноги, а засим подымается все выше. Так к преступнику приходит осознавание его вражеского настроения. Особливо же упорные при посредстве Голубцова, а лучше сказать, под воздействием мороза превращаются в столпы, кои остаются стоять ледяными ради назидания иным. У Голубцова, как и у Сидоренки, есть замечательная приспособа под названием «железная варежка». Вот насколько привержен трудному делу социалистического очищения старший лейтенант Голубцов, что и свой скудный досуг, коего совсем немного остается у него от занятий с шпионским контингентом, посвящает он разрабатыванью новых, более рациональных способов работы. Так вот, «железная варежка» есть не что иное, как кусок железа с удобной выемкой для руки и застежкой у запястья. По всей внешней стороне сего железного куска натыканы остриями кверху маленькие гвоздики, кои при ударе о подследственного яростно вгрызаются в его плоть и являют наряду с ударом от железа еще и неглубокие, но чувствительно болезненные ранки, скоро загнивающие. Враги сильно не любят «железную варежку», и слух о ней устрашает их еще перед допросом. Голубцов дал приказ в слесарню, дабы изготовить новых перчаток для разных сослуживцев, а то они часто наведываются к нему и берут его собственную, им же изготовленную, взаймы для своих нужд. Также Голубцов и почти все коллеги употребляют так называемую «гражданскую казнь», то есть обманный расстрел. Сей метод весьма хорош при дознавании, так как психическое воздействие при нем настолько велико, что враги очень быстро доходят до совершенного безволия и даже теряют контроль над мочеиспусканием и каловыделением. Странно бывало мне глядеть на сих полулюдей, бывших прежде осанистыми и великими, — вонь от них шла по этажам, а ведь убивать их никто не собирался, ну постреляют малость над ушами — это ж не беда… Здесь же, в харьковском спецучреждении для особливо упорного контингенту устроен специальный карцер под названьем «холодильник», представляющий из себя подобье бетонного пенала размером метр на полтора. В сей пенал водворяется подследственный, не способный ни к лежанию, ни к сидению и ни к какому иному действию, а лишь к стоянию. Причем, по колено ему наливается тухлая морозная вода, а сверху, из специального желоба медленно и равномерно падают крупные ледяные капли, и деться ему от них некуда; ежели он уклонится, капли будут падать не на голову, а к примеру, на плечо, или в спину, или же на грудь. Надо еще принять во внимание, что враги ввергаются в «холодильник» голые, как новорожденные, и также беззащитны перед сим остроумно придуманным детищем интеллекта и цивилизации. Авторы пенала — Голубцов, Сизов, Фридман и Пантелеев. Они же своими руками его и построили в собственное нерабочее время, что имеет место быть ярким примером трудового накала…

В ростовском учреждении тоже есть изрядные ударники. Замечательный способ воздействия применяется здесь к подследственным женщинам. Разумеется, с большинством из них в учреждении совершаются половые акты, и сие не только дает пользу следствию, но и служит дополнительным стимулом для сотрудников и поощрительным моментом для всех, кто, не досыпая ночей и не щадя своего организма, делает государственное дело, должны же они получать хоть какую-то награду за свой отважный труд. Но сии половые акты не есть метод, а просто житейская необходимость, метод же называется «охота». Группу женщин вывозят за город, в лес, туда же на грузовиках доставляют роту солдат из учреждения, женщин раздевают догола и заставляют бегать по лесу. Солдатам дозволяется и, более того, вменяется в обязанность ловить их и вступать с ними в половые отношения, хотя бы и в противуестественные; особливый эффект достигается при коллективных сношениях; молодые солдаты возбуждаются друг от друга, и жеребцовая сила их бывает столь велика, что подследственные женщины умоляют доставить их в учреждение для подписания любых показаний и сознавания во всех грехах, кои совершили они ради вреда отечеству. Многим, однако, не удается дожить до сего, ибо солдатам разрешено применение оружия, как в природной охоте, ну, ежели они почему-либо не могут догнать объект ногами — они гонят его пулями, и тот, кто отличился метким выстрелом, имеет право тут же вступить в половой акт с сим объектом, пусть бы даже он был смертельно ранен или, более того, — убит. Я сам участвовал в охоте, согласно любезному приглашению начальника ростовского учреждения майора Удальцова и видел очевидную пользу сего метода, а также сильный воспитательный эффект для рядовых. Вот где полной чашей проявляются преимущества коллективизма, вот где делаются они наглядной агитацией для одиночек, плохо верящих в силу коллектива! Всей работой в ростовском учреждении умело руководит вышепоименованный майор, на его творческом счету немало изобретений с нашею спецификой, тонко слаженных, занятных, но главная его заслуга заключается в выковывании умелых кадров. Он, к примеру, воспитал целую когорту отважных рыцарей, абсолютно бесстрашных и вовсе без упрека — следователей Воробьева, Оськина, Щербину, Бондаренко, Маслова, старших специсполнителей Антонова, Кныша и Гогоберидзе, младшего специсполнителя Петровского и ассистента Сапова. Все они прошли замечательную школу и не только впитали опыт руководителя, но и дали работе много нового.

К примеру, сержант Гогоберидзе разработал оригинальную методу добыванья показаний, что я сам, опять же, наблюдал. По его просьбе один из заполненных и законсервированных туалетов во дворе учреждения раскрыли. Начальник объяснил, что этот метод демонстрируется специально ради столичного инспектора, то есть меня. Привели подследственного, коего уже в продолжение трех месяцев не могли заставить говорить ни голодом, ни «конвейером», ни «жердочкой», широко применяемыми повсеместно. Это был фанатик, он даже научился спать на выстойке, да с открытыми глазами — и следователи сперва не замечали. И вот Гогоберидзе завязал его за кисти рук толстою веревкою и опустил с головою в выгребную яму. Когда прошло некоторое количество минут, враг затрепыхался, и его подняли. Гогоберидзе тут сказал, что если он, сволочь, запачкает бумагу, где надобно подписывать, то здесь его сразу израсходуют, — и вытащил для показа револьвер. Но враг отказался подписывать, верно про него сказали, что он фанатик вражеской идеи. Гогоберидзе возражать не стал, видать, он не любитель диспутов, и снова опустил врага в дерьмо. А держал на пару минут более, нежели сначала. Подследственного вытащили, и он почти задохся, видно было, что сейчас откинется, изо рта текли опарыши, и дали ему вновь бумагу… Что же — подписал, гаденыш! Хороший метод! Гогоберидзе отошел подале, чтобы не забрызгаться, и застрелил подлого врага, а труп приказал снова кинуть в яму — не вести же его после воздействия в камеру, кто же его мыть-то станет?

Доброе впечатление оставили ростовцы!

Неплох также у них метод отрубления вражеских конечностей, а лучше — пиления столярным инструментом их отвратительных костей. Отпилят, бывалоча, подследственному руку, сказал мне начальник во время экскурсии по учреждению, глядишь, он вторую руку терять уж не захочет и сей оставшейся рукою с удовольствием и моральным облегчением подпишет все, что надобно; а раньше б подписать — и встал бы к стенке с двумя руками, — намного лучше, нежели с одной.

Здесь же не поддавшихся уговорам и иным воздействиям сажают на кол; сей метод хоть не нов, обладает силой убеждения и наглядного примера, и те враги, кои сию процедуру поглядят, готовы сказать всю подноготную; сказать ведь не трудно, потому как язык без костей: сказал — и ничего, простое сотрясенье воздуха, а сколько здоровья уберег и во всяком случае избежал посажения на кол. Впрочем, надобно поставить в заслугу нашим славным рыцарям, что до кола у них мало кто доходит.

Еще есть в Ростове юмористический метод, его применяют Иван Антонов и Порфирий Кныш. Они по воскресеньям сварили клетку в мелкую ячейку и насадили туда крыс, никакого довольствия крысам не предоставляли и доводили до полного измора — так, что те начинали изгрызать железные прутья своего узилища. Когда же одна-две, особливо хилые, издыхали по причине голодания, — сие было фактом полного озверения оставшихся, и тогда клетку выносили и открытой дверкой ставили в камеру подследственных. Вот то и было юмористическое действие, — мне показали, едва отдышался после хохоту. Буквально жрут умные крысиные особи живое человеческое мясо. Да и то сказать, оно мясо же и есть.

А в конце пребывания моего в образцовом Спецучреждении города Ростова майор Удальцов предоставил мне культурную программу — имел я удовольствие наблюдать «Пляску святого Витта» в исполнении врагов. Майор устроил мне сие не в интересах следствия и не по необходимости, а по дружбе — уж очень я ему пришелся, да и он мне, ежели сказать по откровению. И добрый друг порешил доставить мне полное впечатленье о его работе. Так вот, сия пляска заключается в помещении врагов на раскаленный стальной лист, и уж какие коленца они выделывают! Ни один ансамбль сего ни в жисть не отрепетирует. Словом, прием мне в Ростове был самый отменный, и с сожалением покинул я ростовское Спецучреждение. Но зря я имел сие последнее огорчение, ибо в Воронеже я снова одушевился и воспрял по причине встречи там таких же достойных тружеников органов.

Особливо весомое впечатление произвела на меня в воронежском учреждении специсполнитель старший сержант Конкордия Иванова (товарищ Надежда), называемая среди своих за глаза «Ангелочком». Действительно, подобная ангелу своею чародейною внешностью, она, тем не менее, есть самый ценный специалист сего инспектируемого района. Большой успех имеет она при работе с женщинами и сие понять логично. Перво-наперво, как и во всех иных местах, под ее руководящей мыслью и в ее присутствии совершаются половые акты красноармейцев и охранников с испытуемыми женщинами, и она по поведению последних посредством выученной ею психологической методы определяет, как сподручнее воздействовать на те объекты далее. Впрочем, я уже имел место сказать, что обычный половой акт в отношении вражеских женщин не есть что-то необычного. Вот более заметный способ для перениманья опыта под названием «родовспоможение», коего применение товарищ Надежда делает как исключительный знаток женского устройства. Подследственным при помощи клистира заносится во влагалище мелкое битое стекло вкупе с соленою водою, или кислота — разводится поболе, дабы не сдыхали сразу, а успели бы во всем признаться. Тем же способом свершается сие и в отношении анального отверстия, и результаты всегда очень хороши. Вообще, товарищ Надежда имеет свой, отличный от других стиль и работает наособицу, что можно видеть из дальнейшего. Сия особица в том заключена, что товарищ Надежда изобретательно использует все природные отверстия организма человека. Она, к примеру, при пособии помощников использует наливание врагов водою через задний ход, либо просто через рот, а через задний ход, конечно, многажды забавнее и полезнее для дела. То же делает она и посредством воздуха — кузнечными мехами, но через рот сей способ не годится — не успевает подследственный во всем признаться и дать чистосердечные признания. Пользуется она и дыбой, но дыба в нашем веке больно примитивна, а современный способ подарили нам ученые изобретатели, кои придумали привычное ныне электричество. Товарищ Надежда засовывает оголенные провода испытуемым женщинам опять же во влагалище и запускает туда ток. Результаты очень впечатлительны. Словом, товарищ Надежда — замечательный специалист и отличный друг, что свидетельствуют сослуживцы.

И вот последний путь нашей инспекции — город Пенза. Городок невелик, но знатен своими органами. Убеждаюсь я каждодневно, что Советская власть, как заботливая мать, вскормила верных и ответственных сынов за ради работы по охранению ее от грубых посягательств. Надежно охраняют сыны-рыцари свою мать и ее сестру родную — партию. В Пензе особливо пришелся мне по сердцу капитан Крыщук по кличке «Парикмахер». Прозвали его так потому, что он мастерски научился снимать с вражеских голов скальпы и делает сие над живыми врагами в отместку за несговорчивость. Как видим, скальпы есть его специализация, но он не остановился на достигнутом успехе, а включил для работы нужные ресурсы и еще стал снимать «перчатки» с вражьих рук и кожаные трубочки с членов. Все равно размножаться, чтобы плодить новых идейных супротивников, им больше не придется. Тоже оригинально избавляет капитан Крыщук от лишней тяжести тех подследственных, кои влачат во рту своем золото. Ежели в Харькове, как помним, старший лейтенант Голубцов проводил подобный конфискаж простыми плоскогубцами, то Крыщук делает сие при помощи занозистых мушек двух наганов, а вдруг щека при сем порвется, так сие не беда, еще и полезнее для дела. Бывают в пензенском учреждении враги со священным саном, то бишь попросту попы. К сим мракобесам применяет капитан Крыщук хорошо памятное им распятие. Ежели вражеский служитель культа не желает изъять из себя отречение от мифического измышления Христа, то его, подобно самому Христу, пригвождают плотницким гвоздем напрямки к стене безо всяких крестов, а то будет накладно, ведь попов много, на всех крестов не напасешься. Висят они на стенках до самой той поры, покуда не восхотят, в конце концов, промолвить отречение. Правда, справедливость требует сказать, что ни один еще поп не отрекался, и все они подохли на гвоздях, да и то — не потеря, а только полпотери. Зато сии висящие лохмотья дают хороший показательный пример для прочих арестованных. Более же всего поразило меня следующее обстоятельство. У Крыщука есть сын Митя, двенадцати лет отроду, и заботливый отец желает воспитать его характер. Для сего приводит он его в Спецучреждение, объясняя отсутствие ребенка в школе уважительными обстоятельствами. Когда некий ненавистный поп висит, скажем, на стене, отец предлагает сыну бить его руками, или чем иным, или приставлять ему к ширинке свечку — это называется «зажечь лампадку». Так и говорит Крыщук: «Поди-ка, сынок, зажги священнику лампадку», что тот с удовольствием и делает. Еще носит Митя распнутым гадам уксусу, налитого в стакан, и дружески дает им выпить, а порою отец берет его с собой в подвальную мастерскую поглядеть на масштабирование. И я был там и мне радостно донесть, что пензенская мастерская в благоприятную сторону отличается даже и от нашей, потому что капитан Крыщук не дозволяет убирать разные огрызки, а только велит выволакивать наверх тела. Огрызки же — куски костей, утопленные в студне крови, лоскуты кожи с волосами, прилипшие к стенам, — создают до того полезное впечатление, что подследственным одного только взгляда внутрь хватает для понятия о своей гнусной подрывной деятельности. И вот, ежели масштабирование решено начальством, капитан Крыщук его проводит, и мальчика Митю ставит рядом за ради воспитания в нем характера и выработки железности бесстрашия. Раз он даже дал сыну в руки револьвер, правда, мальчик не сумел нажать курок, видно, мало у него пока той железности в душе, а супротив того, довольно еще жидкой плоти человеческой. Но это дело времени, и будет скоро у партии новый замечательный боец.

Как положительный момент желал бы также отметить, что во всех без исключенья пунктах, кои избраны были для инспекции, работники спецучреждений в умеренных и необходимых дозах употребляют кокаин и морфий, и надобно у нас сию практику внедрить и перенять, потому как поименованные лекарства способствуют просветлению мозгового кровообращения и наливанию различных мускулов, необходимых для суровой борьбы с врагами нашей Родины. Однако надобно сразу просчитать, сколь его потребно для каждого работника, ибо при сильном превышении пределов могут явиться нежелательные сдвиги.

С прискорбием должен заметить, что уже при самом конце инспекции получил я из Ростова срочную депешу, в коей сообщалось о гибели майора Удальцова, начальствующего над ростовским спецучреждением, — хорошо известный мне товарищ, а смерть его таилась не в злокозненных проявлениях врагов, а в лишних количествах означенных лекарств. Сильно горевал я о пропавшем друге и посылал свои причитания и слезы его жене Глафире и малому сынку Ванятке. Сим скорбным эпизодом хочу я остеречь вышестоящее начальство от превышенья доз, но в целом они идут для пользы нашего личного состава.

И наконец, в присовокупление к вышеизложенному, добавлю, что обмениванье опытом в Спецучрежденьях нашего сообщества прошло с немалой пользой, коллеги похвально упоминали методы моего изобретенья, и я ходатайствую по начальству о привлечении на стажирование в центре поименованных отдельным списком товарищей и о выдаче им усиленного доппайка на сей период.

Под сим — старший специсполнителъ

Маузер Л. М.

Число, месяц, год.

Глава 1

Что сказал на допросе в Центральном Спецучреждении бывший управляющий колониальной лавки и домовладелец, а ныне работник Областного треста «Фрукты-овощи» Тимофей Остапович Крикун

Я, граждане, ничего от следствия скрывать не стану и изложу все, как на духу, про сего человека, который прозывался Марком Соломонычем, жил в Харькове со мною по соседству и владел колониальной лавкою, находившейся в доверительном управлении у вашего покорного слуги. Знатный был мужчина, Марк-то Соломоныч, дабы описать его, надобно заметить — был он молод, выглядел весьма дородным, руки имел грубые и волосатые, глазки маленькие, черненькие, будто бы мышиные, борода росла у него прямо от бровей, и большой губастый рот был под нею и не виден. Баба же его была помельче, но бока носила крутые, как у кобылицы, и большие груди — словно дыни, только что унесенные с баштана. Звали ее Хава, а отец ей был — известный Менахем из Одессы. Ну, на русский лад мы ее прозывали Клавдия Михайловна. Мальчика они имели, сына, прозванием Илья; к тому времени, о котором говорю, было ему годика четыре, может, пять, не более того. Домом владели дюже благолепным, а лавка, что уже упоминал, стояла малость на отшибе, и в той лавке я как раз и заправлял. Сам же, то бишь хозяин, Марк-то Соломоныч, только в бумагах перышком поскрипывал…

Вот так они и жили-не тужили, и Бог им еще ребеночка послал, уж они постарались ради своей веселой юности. И все бы ладно, да они фамилию носили не простую, и по ту причину однова у них сарай с кулями во дворе и возгорелся. Марк Соломоныч водою сгоряча тщился стихию победить, да только бороду спалил. Баба же его стояла с акушеркою близ открытых окон, стояла и глядела на дикие огненные лоскуты. Акушерка и давай ей пенять: «Вы бы, матушка Клавдия Михайловна, от окна бы отошли. Чай, не зря люди говорят: коль беременная станет на пожар глядеть, то малой у ее рыженьким родится…» — «Бог с вами, Антонина Свиридовна, — отвечала Клавдия Михайловна, — это байки для простых людей. Моему Левочке указал Господь быть темной масти, в кого бы ему рыжим-то родиться?» И стояла, смотрела, невзирая на пени акушерки.

Долго ли, коротко ли, подошло ей время разрешиться. И как то было, Антонина Свиридовна уже спустя годы сказывала с ужасом и страхом. Левушка к тому времени большую силу поднабрал, люди под ним ходили и перед его командирской силою спину преломляли. Вот она и баяла по тем приметам: «Сынок ихний родился в необычности, и вся его планида — наособицу, супротив привычек и установлений человеческого общежития».

Ну, баба-то она вообще дурная, темная, эта акушерка, хотя и с образованием.

В общем так: в ночь родов случилась жестокая гроза, Господь Бог наш всемилостивый гнев свой изволил ниспослать на заблудших чад и своею грозною десницею метал громы и молнии в урочища греховные. Дождь лил, как сказано от века, будто из ведра, ветер, гуляя над земною твердью, уламывал деревья и тщился побороть их упрямую жизненную силу, а дом гудел подобно трубе иерихонской. И в продолжение сих страшных звуков визжала в доме диким поросячьим визгом мокрая и взлохмаченная Клавдия Михайловна, косила сизым глазом, и силилась, и тужилась, и снова силилась, и снова тужилась, и слезы катились по вискам и щекотали ее уши, и глотка хрипела, клокоча, а чрево напрягалось и уже готово было исторгнуть из своих глубин муку бабью — муку райскую, муку адскую, и уже затылочек младенца, мягонький и светленький явился на мгновенье в Божий свет, но тут вспыхнул невыносимо яркий, вспоровший небо и вязкую черноту мокрого сада зигзаг молнии, и загрохотал ужасный гром.

И схватки сразу прекратились, и боль отпустила истерзанное бабье чрево…

Знать, младенчик сильно испужался небесных громыханий, а может, перед жизнью спасовал и раздумал выходить — страшно в миру, а в келье чрева материнского удобно да покойно… Так остался он, сердешный, в изначальном месте, только пятками сучил от времени до времени, тревожа мать своей ненатуральной жизнью. Через год же надумал выходить — Божий свет светит всем живым, но законным способом не смог, потому как несколько подрос, и тогда навроде гадюки выгрыз он живот у матери и предстал перед онемевшим Марком Соломонычем, коего будто удар хватил от сего кровавого предзнаменования. Встряхнувшись и зябко поведя плечами, малец стянул с мертвой матери запачканную кровью простыню и брезгливо стер с себя утробную слизь, после чего примостился и оправился прямо на полу.

А в соседней комнате почивал его братишка, подложивши под щеку вкусную черную горбушку. Левушка заполз в его постельку, лязгнул слабыми зубами, протянул руку и вырвал у спящего Илюши горбушку. Тот только почмокал во сне, а Левушка вцепился отросшими когтями в горбушку и давай ее терзать. Тут Марк Соломоныч вернулся в память и протянул к нему свою волосатую руку, перекосившись ярой злобой. Сынок подался чуть назад, прорычал грозную угрозу и вонзил свои хиленькие зубки в жесткую отцовскую ладонь…

Глупая баба была та акушерка, и ее россказни даже мы, люди не дюже просвещенные, почитаем небылицами…

А малой сей, слегка подросши, начал бедовать в отцовом доме — то посуду перебьет, то няньку свою обматерит. Навострился углы у мебели сгрызать да свечи стеариновые жрать. Зачем ему были надобны те свечи, сам черт, прости Господи, не разумеет. Чудотворный парень, истинно говорю вам, он даже чашки фарфоровые взором своим передвигал. Но зато уж хилый был, такой хилый, даром что маменьку сгубил. Вечно соплями заливался, и какие-то болести да горести завсегда его одолевали. А поправится, давай снова куролесить! Раз прокрался втихаря в отцову лавку, разнюхал обонянием своим заморское вино и ну пенки снимать с хмельного зелья! Я и не видел ничего, и другие, кто в лавке подвизался, тоже ничего не видели. Нализался парень так, что насилу откачали. А батька его и поучил, выдубил ему задницу ремнем…

Да, граждане, Левушка, с дозволения сказать, был мальчик непривычный, никто не имел от его удобства…

А с ребятишками соседскими он сразу не ужился, и обдирали они его как липку на мочало. «Рыжий, — говорят ему, — жиденок, ты мацу, мол, в трубочку сверни и в зад себе засунь». Видать, мацу они в жизни не видали, ну, как ее в трубочку свернуть? Припирали его всей гурьбой к стене да палками-рогатками угощали — навроде как медведя. В другой раз раздели донага и в мусорную кучу закопали. Махался он с ими до кровей, да как совладаешь-то, их много, а у него заступников нема. Он еще к тому и доходной парнишка, но хилость свою до времени скрывал, смело шел супротив ватаги.

Убивали его уличные сорванцы, отец допекал, как мог, и Илюша брат иной раз шутил с ним не по возрасту со злобным удовольствием, а он все месть в себе копил и думал, думал…. И придумал в очередь своим обидчикам должочки отдавать. Выловит кого и вертает должок здоровенною дубиною, а потом другого, третьего и всех, кто был причастен. Главаря ихнего и заводилу подстерег, да из-за угла добрым булыжником приложил по темени. Тот, конешное дело, в беспамятное состояние пришел, а Левушка его разболок до исподнего да на мусорную кучу волоком спровадил.

И за то его опосля вздернуть на дереве хотели…

Долго выбирали время, все боялись подступиться, а потом подстерегли, да окрутили веревкой тощенькую шейку…

И вынал из петли нашего мальчонку некий политический, их в том годе уже много обреталось в городе. Мыловаренный заводик был у нас, так они там забастовку сорганизовали, а потом толпой на двор повышли, ну, их маненько лошадьми-то и помяли. А вообще спервоначалу они тихо жили, только позже силу начали казать, когда власть начала переменяться. До того другие тута заправляли. Срам, какие охальники; напьются пьяными и давай безобразить, — иудейское племя забижали, жгли дома и по матери ругались.

Васька Зудин, мясник, боров жирнобрюхий, и двоюродный его брат Коровин Николай, — приказчиком был у господина Шестопала, — чай, помните господина Шестопала? — вот они, эти быки с яйцами, у нас воеводами ходили. Левушка им однова под руку попал.

Надрались они на престольный и пошли гурьбою куролесить, — сбились в стаю, словно волки, и давай куражить над людьми.

Колька говорит: «Мужики! Добрые христиане! Доколе жидовское отродье будет зеленым вином заливаться, а наш брат, хозяин земли русской, без опохмелки воем исходить? Это, братцы, не по распорядку. У них и министерские в друзьях, и полицмейстер, и даже господин Шестопал, а мы кто? Мы в друзьях не ходим, мы того… рылом некрасивы…» — «Правильно, — говорит Васька, — пора спасать Отечество».

И поплелись к лавке Марка Соломоныча. Лавка оказалась на замке, время неурочное или что, не упомню что-то… Ну, они по первости окна для острастки перебили, опосля замок свернули, двери разнесли, и пошла плясать губерния! Будто вурдалаки, впились они в лавку, да побили-извели больше, чем пожрали.

А потом Колька говорит: «Айда, ребята, жидье выжигать — они для нас вином жмутся, нехристи поганые…»

Теми днями поехал я к родне, проживавшей в Кременчуге, возвернулся через месяц и прознал от знакомых и соседей, что тут случился грех смертоубийства, а Левушка через ту кручину стал бездомным и блаженным. Украдет что али спопрошайничает, тем и добывал себе прокорм. На помойках обретался, сиротская душа. Приблудился к нему пес блохастый, он его назвал Дружком, и стали они вместе жить. Нашел Левушка брошенную развалюху без окон, без дверей на закраинке возле свалки городской, приволок туда ободранный топчан, подушку где-то раздобыл, грязную и засаленную, однако ж, вполне способную под сон. На промысел выходил больше по ночам, потому как днем опасался благообразного на вид, но разбойного по сути своей люда. Раз ему камнем руку подзашибли — булку у лоточника украл, хорошо еще ноги унес, а не то вовсе бы прибили. И пришед в свою развалюху, он ту булку пополам переломил и с Дружком хлебом насущным поделился. А Дружок — умное животное — не стал булку жрать, подошел по первости к мальчонке, да рану на руке зашибленной целебным языком своим уврачевал…

Вот и мнится мне по той поре: кто из нас, преступных человеков, был больше благосерден, нежели шелудивый пес? И кто более собаки проявил сострадания к изгою, взрастив своим равнодушием будущего преступника и врага Советской власти?

Глава 2

Что написал секретный сотрудник Клим Борзых по кличке Рьяный в «Оперативном историческом разыскании относительно родственных корней и детских лет Льва Марковича Маузера», предпринятом согласно приказу Ns 16/1

Докладываю по вышестоящему начальству, что действительно Марк Соломоныч Маузер до революции управлял в Харькове колониальной лавкою под названием «Экзотика». Нельзя сказать, что он был заметною фигурою в городе, но все ж таки с ним считались, и многие важные господа, преисполненные достоинства и чувства собственного превосходства над всеми остальными, почтительно с ним раскланивались при встречах на улице, в банке, в клубе, в собрании или в ином присутственном месте. За то (или по той причине) Марк Соломоныч, всегда имея у себя в лавке, в специально для того отведенном укромном уголке небольшую коллекцию «презентных» пакетов и коробок с красивыми иностранными наклейками, одаривал ими этих важных господ, верно полагая, что особого ущерба тут для него нет, а напротив, есть прямая и очевидная выгода, поскольку одаряемые субъекты, хорошо помня его бескорыстные услуги, всегда готовы были при случае порадеть своему старому доброму знакомому.

Жена Марка Соломоныча, Клавдия Михайловна, была женщина отважная, ибо решение выйти замуж за человека, хотя и молодого, но обладающего суровым характером, злопамятного, мстительного и ко всему очень жадного, было продиктовано только страстью, но не физической, а страстью к его весомым накоплениям и устойчивому положению. Впрочем, кажется, она его любила. По слухам, она происходила из состоятельной семьи, в детстве не нуждалась, а напротив, была всячески обласкана добрыми родителями. Отец ее, Менахем Айзенберг, основал первую в Одессе колониальную лавку и создал колоссальное по тем временам сообщество контрабандистов. Умелое использование властных представителей и заигрывание с нужными клиентами в скором времени создало ему простор для самой разнообразной и непредсказуемой деятельности. Говорили о его связях с одесскими бандитами и финансировании им одесского отделения РСДРП, видели его несколько раз и в охранке, но внятных доказательств причастности Менахема Айзенберга к каким-либо организациям, кроме, естественно, торговых и коммерческих, не было, да и быть не могло, ибо мы говорим здесь о человеке крайне осторожном, скрытном и очень подозрительном. Много лет впитывая отцовские черты характера, Клавдия Михайловна и сама приучилась к осторожности, хитрости и нагловатой напористости.

Вместе с тем, мужа своего она боялась больше, чем дьявола, и состояние беспредельного страха в причудливом сочетании с завистливой злобой стало ее привычным состоянием. Ее отношения с супругом строились на прозаическом расчете; поскольку он относился к ней с какой-то странною опаскою. Она следила за его повадками, приглядывалась к ним, подмечала мужнины привычки и пристрастия. Но потом — и очень скоро — исход благих намерений навеки прекратился. Домашние люди Марка Соломоныча в пересудах с соседскими домашними людьми божились, будто слышали в дальних покоях хозяйского дома дикие вопли истязуемой Клавдии Михайловны. Некоторые пытались отнести их на счет необузданной интимной страсти молодых еще супругов, но кое-кто из людишек, имевших доступ к замочной скважине хозяйской спальни, уверенно докладывал, что страстный супруг зачастую исполнял свои нехитрые обязанности по обыкновению не распуская ремней.

Так в лживой любви был зачат первенец Марка Соломоныча и Клавдии Михайловны. Мальчика назвали Ильей. На удивление он рос крепким, здоровым, ел, что попало, бегал раздетый, мылся холодной водой. Вначале Клавдия Михайловна все свое время отдавала малышу и занималась только им, но вскоре, видя его завидную самостоятельность, переложила заботы о нем на плечи няни, благообразной старушонки Бат-Шевы Габриэлевны, поселившейся с Илюшей в отдельной комнатушке. Сама заботливая мамочка полюбила одиночество и праздность и в безделье уже думала о том, что пришла пора поразмыслить о кое-каких подходящих ее положению утехах. Эти крамольные мысли явились у нее на фоне знакомства с неким молодым человеком по имени Павел Афанасьич, нигде не служившим и занимавшимся какими-то странными делами.

Роман был бурным и кратким. Стихия случайных встреч, долгих внимательных взглядов, робких и одновременно настойчивых прикосновений, объятий, поцелуев и, наконец, тайных свиданий настолько вскружила голову впечатлительной, уставшей от нудного, подозрительного мужа Клавдии Михайловны, что опомнилась она лишь тогда, когда Павла Афанасьича забрала полиция. Вначале она неблагоразумно кинулась выяснять в чем дело, но вовремя опомнилась и смирилась.

Марк Соломоныч при всей своей подозрительности ничего не замечал, а скорее всего делал вид, что ничего не замечал, и, продолжая заниматься коммерцией, куплями, продажами, оптовыми договорами и прочим, почти не интересовался жизнью Клавдии Михайловны, не забывая, однако, аккуратно посещать ее ежевечерне в ее опочивальне. Десяти минут ему вполне хватало для общения с супругой, и он, довольный собой и, разумеется, ею, умиротворенный и полный предчувствий будущих побед, с легким сердцем уходил отдыхать от праведных трудов.

Между тем, через пару месяцев после ареста Павла Афанасьича стало ясно, что счастливый супруг Клавдии Михайловны довольно скоро будет ликовать по поводу рождения нового наследника, а Клавдия Михайловна втайне холодела от этой мысли, памятуя о том, что волосы у ее незабвенного Павлушеньки были мягкие и рыжеватого оттенка, являя собою полную противоположность черной и жесткой шевелюре Марка Соломоныча.

Впрочем, после рождения Левушки это обстоятельство не имело для нее ни малейшего значения, так как, не вынесши родовых мук, она скончалась в одночасье и ее торжественно похоронили, сопроводив на местное еврейское кладбище цветами, воплями и горькими слезами… Правда, злые языки утверждали, будто бы под видом Клавдии Михайловны на кладбище сопроводили вовсе не ее, а неизвестно что, чему и названия на свете нет — фантом, призрак, а может, тело какой-нибудь бродяжки, взятое за пятиалтынный из городского морга.

Левушка, в отличие от брата, был мальчиком болезненным и хилым, к нему постоянно цеплялась всякая зараза; кормилица его Дора Самуиловна, переехавшая вместе с мужем и своей девочкой в дом Марка Соломоныча, сбилась с ног в заботах о качестве грудного молока, стерильности пеленок и продолжительности сна младенца. Левушка игнорировал ее заботы и как будто специально время от времени прихварывал. Он поздно начал говорить, и первым его словом стало слово «дай». Ходить он, правда, начал очень рано, однако ноги его вследствие этого сделались кривыми, и кормилица иной раз в шутку говорила, что Левушка непременно будет в кавалерии.

Отец относился к нему с недоумением, так как все, что делал этот ребенок, несказанно удивляло его, и, глядя порой на сына, Марк Соломоныч испытывал поражавшее его чувство гадливости, как если бы он смотрел на бородавчатую скользкую жабу или раздавленную гусеницу.

В трех-четырехлетнем возрасте Левушка был необычайно капризен, своенравен и всевозможными детскими хитростями, нытьем и упрямством добивался всего, чего хотел. Постоянные болезни, педагогическая беспомощность Доры Самуиловны и довольно ранняя самостоятельность вырабатывали в нем прескверный характер; к тому же отец скоро начал жестоко наказывать его за малейшую провинность и даже в спорных случаях, когда вина сына не казалась очевидной, наказаний своих не отменял. Карал Марк Соломоныч изощренно, обычный ремень применял редко, зато любил поставить Левушку коленями в горох, либо лишал обеда, а то и вовсе приказывал до изнеможения ползать по-пластунски нечистыми дорожками сада. Левушка ожесточался, в нем зрел комплекс ущербности, страха и мстительного злопамятства. Добавляли в Левушкину жизнь жестокости и уличные оборванцы, которые ненавидели его за непримиримость и отвратительный характер. Его конфликты с соседской пацанвой окончились однажды подлинным повешеньем.

Рассказывали очевидцы, что вздернули его на яблоню, на низкую ветку, где яблоки уже сорвали. И когда его, извивающегося, тащили до ствола, он, вывихнув шею, смотрел на парящие среди листвы плоды. Потом на голову ему накинули веревку, и его освободившееся от чужих рук тело сотрясло своей обманной тяжестью все дерево. Усталые ветки дрогнули и уронили на вскопанную землю несколько переспелых яблок.

Выходили парня кое-как, но горло у него еще долго болело, и кашлял он много месяцев подряд.

Марк Соломоныч во время болезни сына от постели его не отходил, сам был и за кормилицу, и за сиделку. С ложечки давал жидкую кашку, теплым чаем поил. Вначале Левушка был словно без сознания, ничего не помнил и жил по инстинкту, но потом, когда немного отошел и стал осознавать происходящее, вид отца, его запах, волосатые руки, толстые пальцы, грубо и неуклюже сжимающие черенок чайной ложки, стали его раздражать, внушать ненависть, отвращение и страх… И няня Бат-Шева Габриэлевна, и кормилица Дора Самуиловна не раз видели, как Марк Соломоныч, жалко улыбаясь, подносил к губам сына чашку, а Левушка в тот миг взглядывал в глаза отцу с таким омерзением и болью, что очевидцам становилось жутко…

А новая беда, меж тем, зрела и наливалась гнетом ненависти на харьковских окраинах. Левушка к тому времени поправился и потихоньку приходил в себя, не предполагая будущих увечий.

…В тот день все было в природе как всегда, уверяли очевидцы, и ничто не предвещало ни малейших потрясений. Солнце ушло в загородный овраг и, зацепив ветхие крыши дальних домишек, оставило на их коньках и стрехах алые клочья закатного шелка.

Пьяная толпа подходила к дому Марка Соломоныча уже в сумерках: раздавались гнусавые выкрики и вопли, слышно было густое сопение. Топот сапог гулко отзывался на дальних улицах, и людям, таившимся за белыми занавесками на окнах, было страшно и зябко.

Подойдя к дому совсем близко, толпа перестала вопить, замолчала, приостановилась, — люди затаились под окнами, удерживая дыхание, словно на охоте. Потом в окна полетели камни. Бандиты окружили дом, кто-то вышибал двери, кто-то лез в окно. Матерщина мешалась с детским визгом. Марка Соломоныча протащили за бороду на заднее крыльцо. Он сумел вырваться, подбежал к забору и схватил всаженный в колоду возле поленницы топор; на него навалились, но он растолкал всех, размахнулся и грохнул топор на голову ближнему из подбежавших. Горячая кровь брызнула по сторонам, ожгла лица оказавшихся поблизости. Толпа рассвирепела. Жертву сбили с ног и принялись истерично, злобно затаптывать ногами.

Двое вывели из дома старшего Илюшу, сгребли его за длинные кудрявые волосы и с размаху ударили головой о стену. Желтоватый кирпич протек пурпуром. Левушка прыгнул из окна, побежал через сад к забору, но кто-то завизжал: «Держи, держи!».

Почти в тот же миг цепкая рука схватила его за воротник, потом отпустила, толкнула чуть вперед. Он попятился было к дому, но оттуда подошли еще трое, встали за спиной. Глядели, пьяно и злорадно похмыкивая. Один развернул Левушку к себе и с силой ударил сапогом в пах. Левушка отлетел в сторону, скорчился на коленях, уткнувшись лицом в землю…

Очнулся он от жара, от горячего ветра, шевелившего его грязные спутавшиеся волосы. В ночи ревело и бесновалось дикое пламя, обглодавшее дом до самого чердака. Черное ядро его стен зловеще проступало сквозь мощные волны огня, желтые искры сыпались обильно и густо, словно просо из прохудившегося мешка.

Левушка встал и, зажимая руками пах, двинулся забором в обход дома. Тут увидел он втоптанного в землю отца с разбитой головой, с обезображенным лицом. Тут же, под самым забором, возле рассыпанной поленницы, лежала, судорожно извернувшись, Дора Самуиловна, и в межножье у нее торчал толстый березовый кол, а заломленная левая рука была густо завалена дровами. Левушка добрался до калитки, вышел в улицу и, все так же придерживая налившийся свинцовой тяжестью пах, поковылял в пустоту…

Оставшись, как он тогда думал, сиротою, Левушка стал жить на свалке, куда свозили мусор с улиц, магазинов, лавок и домов. Есть множество свидетельств его бездомной жизни.

Свалка была небедная, и кое-какие объедки и необходимые для жизни предметы на ней находились, так что городской комитет общественного призрения мог вполне положиться на Левушкину добросовестность в деле поддержания своих жизненных сил.

Приблудилась к нему шелудивая собака, и стали они жить вдвоем, проклиная проклятое прошлое и ничуть не надеясь на несбыточное будущее, которого им, впрочем, никто не обещал. Облезлый и грязный пес Дружок, как и его новый товарищ, хлебнул в жизни лиха и потому ни на какие перемены не надеялся, философски рассуждая о тех семи бедах, на которые все равно, как ни крути, один ответ, и о том, что только собачья смерть в состоянии избавить от собачьей жизни.

Про Дружка много сохранилось в памяти обитателей той свалки, вместе с Левушкой, хоть и в отдалении, живших на ее просторах.

При рождении Дружок лишь случайно избежал участи своих братьев и сестер, притопленных хозяином в мелкой запруде какой-то незначительной речушки, а потом равнодушно захороненных в песке.

В ранней юности Дружок любил чистой любовью одну очень миленькую девочку с голубыми лентами в тоненьких косичках, жившую под присмотром родителей в ухоженном доме и выносившую Дружку, который тогда звался Фантиком, аккуратно обжаренные куриные котлетки. Но однажды какой-то хват с лопатой, подойдя к воротам дома, приманил Фантика лакомым куском копченой колбасы, схватил за шерсть, привязал толстой веревкой к дереву и отходил лопатой так, что на усах пса проступила розовая пена.

А потом был случай, когда в Фантика стреляли из ружья, просто так, ни за что, потехи ради. И очень скоро Фантик вырос и стал хорошо чувствовать опасность. Но когда он влюбился во второй раз, осторожность вновь покинула его, и во время упоительной любовной встречи с молодой палевой дворняжкой на пустыре под желтою луною их жестоко побили камнями злые уличные сорванцы. Никогда, никогда не встречал Фантик доброй человеческой души, разве что девочка с тонкими косичками…

И в тот вечер видели Левушкины соседи, как сидел, вспоминая свои ушедшие дни, бывший Фантик, а ныне Дружок, у проема отсутствующей двери ветхой развалюхи на краю мусорной свалки, на краю мусорного мира и смотрел тоскливо на грязную луну с разводами, думая, очевидно, о своей распроклятой жизни, и плакал человечьими слезами. Потом он оглянулся на Левушку, умиленно моргнул, вновь поднял морду к луне и тонко-тонко, жалобно завыл, призывая Вселенную к состраданию. Но Вселенная немо смотрела вниз своими бесконечными мирами, и только Левушка, очнувшись от дремоты, пробормотал:

— Ты чего, Дружок?

А Дружок, не расслышав, продолжал выть и выл так душераздирающе, что Левушка в отчаянии судорожно заскрипел зубами, подобрал с земли камень и, захлебнувшись ненавистью, метнул его в воющего пса. Камень попал прямо в голову, Дружок закрутился волчком на месте, завизжал, и мир, черный мир всеобщей вражды и злобы накрыл его бездонным пологом. Ослепленный Дружок ринулся на запах, на отвратительный запах пота и ненависти, с разбега прыгнул на Левушку, попал лапами ему в лицо и, нащупав мордой мягкое, теплое, беззащитное горло, с наслаждением вонзил в эту мякоть свои гнилые, стершиеся клыки…

Но все кончилось хорошо, совсем как в сказке.

Марк Соломонович поправился, после погрома его подобрали сострадательные люди, выходили и вернули к жизни. Поднявшись после долгой болезни, он сумел разыскать сына, и они некоторое время жили в лавке, меньше пострадавшей в тот страшный вечер. Потом все вернулось на круги своя. Марк Соломоныч упорно работал, и через несколько лет выстроил себе дом, очень даже приличный, ничуть не хуже прежнего, может быть и получше. И стали они жить как прежде…

И этот сказочный конец убеждает нас всех в том, что жизнь не для того нам дана, чтобы погибать в муках и лишениях, голоде и холоде, а для того, чтобы радоваться солнцу и верить в светлое будущее, которое когда-нибудь обязательно наступит…

Глава 3

Что сказал Марк Соломонович Маузер на смертном одре своему сыну Льву

Поди ко мне, майн кинд, дай мне прощение перед кончиной, ибо я много виноват перед тобою. Знай: каждому еврею нужно передать детям перед смертью своя тягостная жизнь. Слушай майсу, как твой отец грешил и не успел отмолить свои грехи…

Наш Бердичев был лучшим местом на земля, раем, созданным Богом на Волыни, нигде в мире не было штетла краше нашего.

Маузеры, да продлит Господь их род, издавна жили в Качановке, на берегу речки Гнилопяти, а потом перебрались в Старый город, поближе к клеру нашего знаменитого цадика Леви-Ицхака, пусть память о нем живет в веках! У нас в Бердичеве было несколько район — Старый город, Новый город, Пески, Та сторона реки, Качановка. Мой татэ, пусть на здоровье спит в могиле, всегда мечтал перебраться в Новый город, потому что там была хоральная синагога, театр, коммерческое училище, множество гимназий. Вдобавок здесь старались говорить по-русски, а русский язык у нас означал дорога к процветанию. Отец был портной и рядом с бедняками Качановки сам всю жизнь оставался бедняком. Таки еще счастье, что мы жили не в Песках, где, как туман, клубился какой-то выморочный мир. Покосившаяся хибарки, непролазная грязь на искривленных улочках, вонь от болотной Гнилопяти, беспросветная вечерняя мгла — вот черты Песков, куда я всегда боялся быть заброшенным неприветливой судьбою. Все евреи на Песках, просыпаясь по утрам, в отчаянии думали о своя судьба. Да и жили они тут, забытые Богом и мирскою властью — болезные, полуголодные, стойко переносящие свои бесчисленные цорес.

Другое дело — Новый город! Он всегда считался зажиточный район, здесь стояли кирпичные особняки в два этажа, обнесенные поверху крытая галерея или балконы, — такие веселые домишки под тонкими черепичными крышами, крашеные розовым, голубым и светло-зеленым. Я приходил иногда в этот район и с завистью смотрел, как богатые евреи сидят на просторные балконы и пьют чай из самовара, разнеженно беседуя о своих делах. Аф алэ йидн гезукт! Чтоб всем евреям было так!

Но попасть в Новый город было очень трудно, так как мой отец, пусть мягко ему будет на кладбище Бердичева, не был ни купцом, ни доктором. Поэтому, когда старый друг отца — дядя Менахем Айзенберг из Старого города позвал его в освобождающийся в связи с выездом соседний дом, отец немедля согласился. Это, конечно, не Новый город, но и не Качановка, пусть ее богатства затмят когда-нибудь богатства мира!

Дядя Менахем крепко дружил с наша семья и был очень радый, что его дочки-близнецы Хави и Яэль любят проводить время в моя компания. Я помню, тогда мне нравилась Хави, старшая из сестер; впрочем, разница в возрасте у девчонок была условной, родились они почти одновременно. Обе предпочитали мое общество любому другому, и если дядя Менахем с дочурками и своею женою тетушкой Гитл приезжали до нас погостить, Хави и Яэль не отходили от меня ни на шаг. Наши игры были так увлекательны, что когда приходила пора расставаться, сестренки вопили одна пуще другой, не желая покинуть наш дом…

После предложения дядюшки Менахема отец пребывал в эйфория целый день (так бывает с каждым евреем, живущим в облаках), а потом заглянул в свои каструля и впал в другая крайность — в беспросветное уныние и апатию, из которых его вывел дядя Менахем Айзенберг, да не оставит его Бог до конца дней без пропитания. Дядя Менахем был, что называется, а книпеле мит гельд, то бишь узелок с деньгами, и заработал он их, я думаю, не только ремеслом. Наш городок издавна считался крупным штетлом, и в те времена в нем пышным цветом расцвела контрабанда. Предприимчивые обыватели строили подвалы и погреба, соединяли их многометровыми ходами, и кое-кому из ловких шмуклеров-контрабандистов удавалось неплохо зарабатывать. По слухам, отец дяди Менахема — старый Мотл — держал не последнюю в нашем городке перевалочную базу, на которую поступали товары из Европа, Россия, Крым, Киевщина и Подолыцина. Вообще, зейделе Мотл был очень хитрым человеком. Происходил он из Галиции и уже в юности был а файнер сойхер, то есть торгаш, первый на деревне. От своего отца слышал я рассказанные ему дядей Менахемом байки о баснословных гешефтах, которые проворачивал в молодости Мотл. Видно, потому удалось ему в свое время купить такая красивая фамилия, как Айзенберг. Это, конечно, не Гольдштейн, не Апфельбум и не Блюменкранц, но тоже вполне достойное прозвание. Когда зейделе Мотл, в те годы совсем еще юный человек, предстал перед комиссией по дарованию фамилий, настроение у ее членов было, видимо, игривое, и ему предложили на выбор Хазенфус, что означает «заячья лапа» или «трус», Шмуциг, то есть «грязный», а на крайний случай Аангназ — «длинный нос». Нос у него был, конечно, не последний, но подобные фамилии носить он отказался. Поэтому попросил себе прозвание из прейскуранта и сказал, что может заплатить, к примеру, за «железную гору», имея в виду свою внушительную внешность: высокий рост, огромную голову на мощной шее и чудовищные железные кулаки. Так и стал Айзенбергом…

Ну вот, майн кинд, вернемся же снова к дядюшке Менахему, да пошлет ему Всевышний нахес и все, что он от жизни хочет! Он приехал к нам в коляске с шикарным вороным, стал в дверях и, трогая рукой мезузу, молвил: «Мазаль сему дому, да будет благоденствие живущим в нем евреям». Потом они с отцом долго сидели за столом, кушая сначала креплэх, сготовленные моею мамочкой по случаю прихода дорогого гостя, а потом попивая сладкий чай из блюдечек. О чем они судачили, мне и по сей день неведомо, только когда дядя Менахем уходил, мой отец сказал мамочке тонким шепотком: «А идише харц, пусть всегда будет бейлек на его столе…» и загадочно мигнул.

Вскоре мы переехали в Старый город и стали жить в изумительном доме по соседству с нашим благодетелем. Дядя Менахем не был, как и следовало ожидать, шмуклером, он был, как и мой отец, портным, только клиентура у него была, в отличие от отцовской, побогаче. Зная, какой он замечательный закройщик, люди шли к нему из Нового города, и потому в знакомцах у него были купцы, промышленники, богатые ремесленники, адвокаты и даже чиновники.

В новом доме мне удалось пожить совсем немного. Дядя Менахем забрал меня к себе учеником и подмастерьем, причем без права возвращения домой. Нет, погостить к родителям мне, конечно, разрешалось, и каждую пятницу вечером в канун Шаббата я приходил до них. Отпускали меня и на праздники, но в остальное время я был с утра до вечера занят портняжным ремеслом и трудился за пропитание. Мне было всего одиннадцать, я страшно уставал от жизни, и жалела меня только мумэ Гитл, жена дядюшки Менахема. Когда он отлучался в город, тетя Гитл умудрялась дать мне лишний раз покушать, сунув на десерт в мою потную ладошку маленький кусочек струдла или кихелах. Она жалела меня оттого, что другие дети в это время обучались в хедере, а я в поте лица работал в мастерская. Правда, в раннем детстве я немного поучился, но прошел только две ступени обучения, а с восьми лет уже помогал отцу в работе. К слову, когда меня трехлеткой отдавали меламеду, мамочка сказала, что платить ему семья не сможет, и предлагала обучить меня в школе талмуд-тора, но отец возразил: «Лучше я сам буду недоедать и сойду раньше времени ин дрерт, нежели майн кинд не попробует меду и сладости от Торы…».

Когда я увидел Яэль в первый раз после переезда, я сразу же в нее влюбился. Она была младше меня на один год, но уже в десятилетнем возрасте ее красота изумляла окружающих. Конечно, и Хави была красива и отличить ее от сестры было затруднительно, но при этом пахла она обыкновенно, а Яэль пахла, как яблоневый сад. Я хорошо помню этот первый миг: она стояла у сервант и грызла земелах; был предвечерний час и сумрак, керосиновая лампа из угла чуть сбоку освещала ее личико в обрамлении вьющихся волос, а черные глаза, как сливы, поблескивали в полутемноте… и этот запах, исходивший от нее, — я вдыхал его и мне казалось, будто я в цветочном омуте, которому нет ни дна, ни края… О майн мейделе, майн кляйне… Я влюбился и не спал всю ночь, а поутру уже собирал затрещины от дядюшки Менахема за нерасторопность и неточный шов…

Бекицер, ингеле, потом случилось горе, ты знаешь, что такое горе? Наш зейде Мотл — мы думали, ему небудет сносу — он возвращался вечером домой из синагоги и черт занес его на Ту сторону реки, он хотел навестить там знакомого еврея. Из переулка вышли шикер гойим, что захотели грабить зейде Мотла и ударили его ин коп. Он упал лицо на грязь, а шикер гойим, чтоб им сдохнуть, не дожив до старости, сорвали с него дедовский брегет на золотая цепь и вывернули все карманы. Дядя Менахем и мой папа всю ночь искали зейделе и нашли его лишь утром в следующий день. Бесчувственное тело принесли домой и позвали старый доктор Герш, давний знакомый дядюшки Менахема. У зейде Мотла была огромная а лох ин коп, а седые волосы перемешались с кровью и песком. Сознание не возвращалось к нему, и доктор Герш посоветовал позвать раввина. Сам он умыл рану зейде Мотла, выстриг волосы вокруг нее и обмазал изуродованный череп в пахучие снадобья. «Не оставляйте его, ради Господа», — сказал после того доктор и удалился в кухню, где ему налили чаю и предложили свежие баранки. Через некоторое время из ближней синагоги пожаловал рабби Шмуэль бен Моше и осмотрел раненого. Дядя Менахем сообщил раввину, что отец, не забывая Мишну, ежедневно каялся, как и следует правоверному еврею, ибо неизвестен нам день нашего ухода. «А ведь собирался пожить до ста пятидесяти лет!» — горестно добавил дядя Менахем. На что рабби Шмуэль, как и подобает истинному мудрецу, ответил: «А менч трахт, ун а гот лахт», что означало «человек предполагает, а Бог располагает». — «Сдается мне, — добавил рабби, — что вскорости наш зейде Мотл удостоится счастья увидеть праотцов». Я сидел на полу возле умирающий и сильно плакал, потому что любил огромного и страшного зейде Мотла. Он был добрый: гладил меня по голове и угощал конфеты. Мне было так жаль его и страшно оттого, что он лежит недвижим с огромной раною в затылке и пахнет странный неприятный запах. Этот запах поднимал во мне отчаянье и ужас.

Рабби Шмуэль тем временем подошел к ложу умирающего и объявил, что следует прочесть Видуй. Я тебе скажу, майн кинд, а ты запомни: предсмертная исповедь еврея — это личная беседа между ним и Богом. А поскольку зейде Мотл не имел сознания и не мог лично обратиться к Господу, то посредником пришлось стать рабби Шмуэлю, да будет благоденствие на века всем его потомкам. И вот рабби произнес Видуй, а дядя Менахем, сидевший на полу, вдруг громко разрыдался, но рабби мягко укорил ему, я правильно сказал?., сделал ему горестное замечание, и дядя Менахем стал плакать несколько потише. Потом рабби с выражением и с чувством прочитал «Возвожу очи к горам», «Из глубин» и в конце — «Живущий под кровом Всевышнего». Тут зейделе Мотл вдруг захрипел и открыл глаза. Мне стало очень страшно, потому что показалось, будто бы он в напряжении прислушивается к псалмам. Рабби Шмуэль тоже, видимо, был поражен новым состоянием умирающего и стал торопливо читать первую строфу Шма. Потом без передышки перешел к следующей строфе «Благословенно Имя славы…» и скороговоркою прочитал ее трижды. Далее он семь раз прокричал «Господь — это Бог», открыл рот, чтобы произнести последнее, но зейде Мотл опередил его; ясно и четко, хотя и тихо он затянул: «Адонай Мелех, Адонай Малах, Адонай Иимлох Леолам Ваэд», что означало: «Господь правит, Господь правил, Господь будет править вечно» — но тут в горле его заклокотало, он напрягся, багрово покраснел и, наконец, почил. Слушай теперь, майн кинд, важные слова: скоро и я уйду в тот мир, откуда нет возврата, и потому запомни: все, что ты сделаешь для мертвеца, — это Хесед Шель Эмет, «подлинная любящая доброта», которая бескорыстна и воистину лишена эгоистического вожделенья, ибо если живой, в отношении которого проявлено участие, может отплатить тебе добром, то мертвец уже никогда и ничем не отплатит. Так что помни, что Хесед Шель Эмет — есть высшая степень бескорыстия и уважения к усопшему…

Итак, зейде Мотл праведно скончался, успев переговорить с Богом, и все в доме дядюшки Менахема пришло в движение, исключая только его самого. Он оставался сидеть на полу возле постели почившего отца, время от времени горестно всхлипывая и причитая: «Ой-вей!», а окна во всех комнатах уже раскрылись и вода, во что бы то ни было налитая, поспешно выливалась. Вернувшийся из кухни доктор Герш держал холодеющее запястье зейде Мотла, а стакан с недопитым чаем уже опрокинула расторопная тетушка Гитл и спешила к самовару, чтобы опорожнить и его. Рабби Шмуэль равнодушно стоял перед умершим, помня о законе, согласно которому нельзя утешать человека, чей умерший родственник лежит перед ним. Однако он лично напомнил дядюшке Менахему о его насущных обязанностях. Дядюшка Менахем с большим трудом поднялся с пола, подошел к постели умершего отца и разорвал на себе рубашка с левой стороны от сердца. После этого он стал судорожно шептать что-то в открытые глаза покойного, роняя слезы прямо ему на лицо, и я понял, что дядюшка Менахем молит отца позднего прощения. Потом он закрыл его глаза и тихо попросил доктора Герша пригласить помощников, чтобы опустить тело на пол. Тетя Гитл закутывала по всему дому зеркала, и черный креп бережно укрыл все выходы в потусторонний мир. Тут к дому Мотла стали подходить пожилые евреи, они топтались в передней и, шепча что-то друг другу, тихо переходили в комнату покойного. Явились молодые помощники; под руководством рабби Шмуэля, они приготовили ложе на полу возле отрытого окна и бережно перенесли тело зейделе с его постели.

Тут меня отправили на кухню, где я провел несколько времени с Хави и Яэль. Должно быть, времени прошло довольно много, потому что потом я помню себя уже возле гроба, в который лежит умытый и одетый старый Мотл — в шапке, перчатках и перепоясанном саване. При мне гроб закрыли крышкой, оставив в изголовье небольшую щель, укутали черным полотном и поставили у выходной двери. День смерти зейделе я помню незавершенными отрывками; вот он в постели, а вот — уже на полу, вот кухня и в ней перепуганные девочки: Яэль плачет, а Хави отколупывает краску с кухонного стола, при этом Яэль держит на руках кошку Басю и, прижимая ее к груди, порывисто гладит коротенькую шерстку. Я невольно заглядываюсь на девочку: ой, вей з мир, майн клейне, майн кецеле!.. Вот рабби Шмуэль дает наставления дядюшке Менахему, вот тетя Гитл несет простыни и полотенца, вот старый Мотл в гробу, а на его глазах и губах — глиняные черепки, вот кладбище, и гроб на веревках опускается ин дрерт, вот дядюшка Менахем, покачиваясь от горя, бросает первую лопату земли, потом подходят другие родственники, по очереди поднимая лопату с земляного гребня, потом рабби Шмуэль и все остальные, кто пришел проводить старого контрабандиста. Помню долгий нескончаемый траур, неудобное сидение на полу, многодневное горение тусклых свечей и ощущение невыразимой тоски, что привела и поселила в этом доме безжалостная смерть…

Но все в жизни имеет окончание. Прошел год, и траурные одежды были сняты. Дядюшка Менахем позвал мой отец и показал ему три слитка чистейшего золота, найденных в укромном уголке после кончины зейделе Мотла.

«Я имею хороший гешефт», — сказал дядя Менахем на следующий день, положил слитки в кожаный саквояж, попрощался с семьей и отбыл в неизвестность.

Через некоторое время знакомые евреи видели его в Одессе, он разговаривал на пристани с каким-то капитаном, и итогом разговора стало перемещение одного из золотых слитков в карман белоснежного капитанского кителя.

Через восемь месяцев дядя Менахем вернулся в Одессу загорелый до черноты, похудевший и с багровым шрамом на левой щеке. Грузчики переместили его багаж в портовые пакгаузы, и уже через неделю дядя Менахем открыл в центре Одессы колониальную лавку. Здесь продавался настоящий яванский кофе из Амстердама, десятки сортов изумительного китайского чая, аравийские финики, марокканские апельсины, туркестанский кишмиш, индийские пряности. Здесь же можно было купить гавайский ром, коллекционные французские вина и экзотические китайские сервизы для чайных церемоний. Дядя Менахем, применив еврейскую смекалку, ум и расчет, начал работать так, что скоро вся Одесса знала о новом заведении, где всегда вежливо обслужат, посоветуют лучшее, спросят о делах и здоровье. Словом, коммерсантом дядя Менахем стал таким же уникальным, каким был до того портным, и потому народ тянулся к нему отовсюду, а дело его процветало и набирало обороты.

Прошло еще около года, и дядя Менахем приехал в Бердичев навестить семья. Я хорошо помню его приезд. Он подъехал в сильно груженом экипаже, и я вместе с извозчиком долго таскал в дом коробки, ящики, саквояжи и баулы. В доме царил радостный бедлам. Тетя Гитл бегала по комнатам, как потревоженная клуша, время от времени истерически взвизгивая: «Ой, вей з мир! Здесь таки сумасшедший дом!». Прибежал мой отец и, тряся бородою, бросился обнимать дядюшку Менахема. Хави и Яэль стояли рядом в стороне, с некоторой робостью поглядывая на отца. Заметив их среди суматоха, он подошел к ним и открыл объятия. Девочки разом подбежали и просунулись в его ласковые руки. Он нежно поцеловал дочурок и со слезою в голосе прошептал: «Чтоб мне было за ваши кости…».

Вечером состоялось праздничное застолье. Моя мамочка пришла помогать тете Гитл, и совместными усилиями они сотворили изумительный ужин. Не стану описывать тебе, майн кинд, ни форшмак, ни геханте лебер, ни куриный бульон с кнедликами, ни гусиную шейку, ни поданный на десерт цимес с черносливом и изюмом и любимый мой леках в меду, обильно сдобренный корицею и имбирем, — все это я не стану описывать тебе, потому что ты и без меня прекрасно знаешь, что есть умелые еврейские ручки на изобильная еврейская кухня, а уж моя мамочка и тетя Гитл имели к еде не только умение, но и огромная любовь, что позволяло им всегда готовить фантастические блюда, о которых знатоки благоговейно говорили: «Цимес мит компот!», и эта благодарная похвала относилась, конечно же, не к конкретному, еще совсем недавно украшавшему стол цимесу, а к замечательному столу вообще и к удавшейся, зажиточной, сладкой жизни, что состоялась благодаря умной голове, расчетливой сноровке и упорному, хотя и не всегда обременительному, труду. В тот день, правда, не случилось на нашем праздничном столе традиционной гефилте фиш, но это только оттого, что она требует довольно времени, а наши мамочки и без того были стеснены.

После чая с леках все сидели довольные и сонные; дядя Менахем, отодвинувшись от стола и покачиваясь на задних ножках стула, любовно гладил свой живот, щурил масляные глазки на любимую супругу и ласково бурчал: «Амэхайя… амэхайя… Алэ вай едер туг… пусть так будет каждый день…».

Мой папочка тоже блаженствовал, с обожанием глядя на старого друга; наверное, он думал о том, каким все-таки значительным человеком стал дядюшка Менахем и как крепко следует держаться его в этой жизни, ведь вот он, достаток, вот материальные свидетельства успеха и процветания: какой дом, какая семья, какая толстая золотая цепь за обшлагом сюртука, а какой стол… В нашем доме стол был намного проще, даже и праздничный. Верхом нашего достатка была вареная курочка и свежая хала на Шаббат, а так всю неделю мы кушали картофельный суп, заедая его серым хлебом… Словом, видно было, что отец восхищается другом, правда, он и немножко завидовал ему, но главное, он испытывал по отношению к дяде Менахему великое чувство благодарности за меня, что взяли в работу и дали кусок хорошего хлеба. Поэтому, когда дядя Менахем сказал «Биркат Ха-Мазон» и сразу же после этого предложил мои родители увезти меня в Одессу, лица их засветились от радости, и я заметил, что первым порывом моего отца было подбежать к другу и обнять его. Но дядя Менахем сонным и блаженным взглядом остановил моего папочку и предложил, если мои родители не против, детально обсудить эту идею…

Так я попал в Одессу и стал мальчиком в колониальной лавке дядюшки Менахема. Город поразил меня — и люди, в нем живущие, и корабли на рейде, и бульвары, все, все отличалось от Бердичева, где только синагоги выскакивали из-за каждый угол да монастырь босых кармелитов возвышался над прочие улицы и переулки…

Три года пролетели как один день; словно бы уснувши вечером и погрузившись в беспорядочное движение между хозяйским домом, прилавком, подсобными помещениями и портовыми пакгаузами, Привозом и судовыми трюмами, городской набережной, улицами и бульварами, я беспокойно спал и видел в постыдных юношеских снах моя любимая Яэль, а утром просыпался и шел к прилавку на те же улицы, набережные и бульвары, где торговал с лотка апельсины, и все было то же, что и три года назад, только сам я был другой — высокий, сильный, мускулистый, покрытый густым южным загаром, с голосом и взглядом полным грубого вожделения к миру. Женщины уже поглядывали на меня с тайным смыслом, что обжигал мое сознание, и завеса плотских запахов опускалась на Одессу, смешиваясь с запахом рыбы, водорослей и апельсинов с моего лотка.

А потом дядя Менахем поехал в Бердичев и привез оттуда своя семья, только мои мамочка и папочка остались в этот пропахший весенней сиренью и вечным чесноком город. Я очень за ними переживал и думал, вдруг они приедут вслед за дядюшка Менахем, но, видно, штетл так крепко обнимал своих евреев, что вырваться из его объятий было нелегко.

Но приехала Яэль, да благословит Господь ее потомков, и пасмурный мир моей юношеской скорби несколько развеялся. Я глядел на нее и не верил, что она опять рядом, так близко, что можно прикоснуться; а шейне мейделе, девочка моя, милый ангелочек, спустившийся с небес! Я помню тебя совсем малышкой, — вот ты, стоя на четвереньки, нюхаешь в палисаднике цветы, или на дворе гладишь робкою ручонкою пушистую мордочку белой цигеле, а вот, опустив штанишки, присела у редкого штакетника и писаешь веселой струйкой на пыльную жухлую траву… А теперь ты стоишь передо мной, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, в розовом капоре и с легким кожаным саквояжем в руке, а другой рукою делаешь такое движение, словно хочешь удержать меня в моем стремлении к тебе, в моем порыве, в моей нетерпеливой нежности. А цацке! Шейн ви голд! Шеннер фун ди зибн штерн… С чем тебя сравнить, любимая моя…

Тут подбежала тетя Гитл и, бросив шляпные коробки, схватила меня целовать, и я с трудом увертывался от ее горячих поцелуев. «Ай, цукер зис! — причитала тетя Гитл. — Иди ко мне, паршивец…» И позже, придирчиво оглядывая моя крепкая фигура, удивленно поднимала брови: «Как вырос, ингеле, чтоб ты был здоров… как же ты здесь жил-то?». А я степенно, как взрослый, отвечал ей: «Тугой-тугай, мумэ Гитл, — день ой, день ай, — так и живем, если это жизнь…». Все хохотали, как сумасшедшие, — и тетя Гитл, и дядя Менахем, и Яэль, и Хави, и даже дворник Ибрагим, помогавший перетаскивать баулы.

И все пошло на свой черед. Дядя Менахем уже никуда не ездил, как раньше, а только ходил до порта и договаривался с капитаны, они привозили из своих странствий все, что он заказывал, а потом ящики, коробки и тюки с товаром доставлялись на ломовых в лавку и на склады дядюшки Менахема.

Домом и кухней завладела тетя Гитл, дочери были у нее в поварятах, и целыми днями весь квартал благоухал вкуснейшие запахи хозяйской стряпни.

Я был фактически членом семьи, у меня была своя маленькая комнатка в доме, кушал я за общим столом и мне ни в чем не было отказа. Правда, и работу с меня спрашивали строго, но она не тяготила, напротив, все было чрезвычайно интересно. За насколько лет я постиг все тонкости работы и в случае необходимости мог заменить за прилавок дядюшка Менахем.

Повзрослевшая Яэль частенько поглядывала на меня с нескрываемым интересом, и взгляды эти с течением времени становились все настойчивее. В свободное время мы гуляли на бульвары, бродили по закоулкам порта, наблюдали погрузку судов и суету матросов, ели на набережной мороженое и пили зельтерскую, заходили в синематограф, где пугались «Прибытия поезда» и хохотали над «Политым поливальщиком»… На этих прогулках я показывал Яэль те улицы, где сам любил бывать. То мы гуляли по Ришельевской и брели вдоль трамвайных линий до Оперного театра, потом выходили на Дерибасовскую под цветущие акации и медленно шли по ней, разглядывая витрины шикарных магазинов. То ехали на Французский бульвар и часами брели этим нескончаемым путем, разглядывая роскошные дворцы, почему-то именуемые дачами, что прятались за кованые ограды и живые изгороди. Еще мы очень любили Пушкинскую, обсаженную платанами, — взявшись за руки, мы шли по ее розовым плиткам и, устав, останавливались под какой-нибудь старый платан, Яэль прислонялась спиною к зеленому гладкому стволу, а я становился напротив и упирался рукою в дерево над ее плечом. Она была так близко, и в ее красивые черные глаза металось смятение, и дыхание мое сбивалось… майн мейделе, ведь я тебя люблю, я это знаю оттого, что у меня кружится голова, когда я вдыхаю дурманный аромат цветущих яблоневых веток… а шейне мейделе, гиб а кук, я умираю за тобой…

Так мы гуляли и любовались друг другом, и обмирали от взаимные прикосновения, а потом прошло еще немного времени и случился первый поцелуй, который без слов объяснил нам все, потому что когда я приблизил свои губы к ее губам, между нашими телами явственно затрещало электричество… Словом, вскоре мы умоляли дядюшку Менахема соединить нас брачными узами, а дядюшка Менахем сначала был сильно недоволен, хмурил свое загорелое лицо и отвечал что-то очень неопределенного, но через некоторое время как будто бы смирился с подобным поворотом и однажды даже позволил себе пошутить за обеденным столом: «А готов ли ты, ингеле, — лукаво спросил он, обращаясь ко мне, — послужить семь лет за Яэль, как служил Иаков брату матери своей?..». Я до того смутился от неожиданности этого вопроса, что покраснел и не смог ответить чего-то вразумительного. Долгая пауза висела за столом с минуту, пока я нашелся и, поборов смущение, тихо прошептал: «Но ведь я уже отслужил тебе семь лет, дядя Менахем…», — и твердо посмотрел в его глаза… По ответному взгляду дяди Менахема я понял, что он уже все решил и потому через пару дней, вечером, когда труды праведные были кончены, робко постучался в дверь его кабинета. Дядя Менахем сидел в удобное кресло и читал Агаду, — я сразу узнал книгу по старинному кожаному переплету. Он поднял голову и блуждающая полуулыбка, что вспорхнула на его лицо со священных вековых страниц, подбодрила меня и помогла преодолеть смущение, простительное юноше, приходящему к своему патрону за решением щекотливого вопроса. Дядя Менахем без долгие предисловия сказал, что он не против отдать за меня дочь и назначает время тенаим, то есть помолвки. Далее дядя Менахем предложил оговорить время самой свадьбы и настоятельно рекомендовал нам не торопиться с нею, а главное — постараться избежать праздника в грустный период между Песахом и Шавуотом. Мне хотелось сыграть свадьбу в субботу, сразу же после захода солнца, чтобы одно счастье плавно перетекло в другое, чтобы радости и веселья случилось вдвое. Дядя Менахем и здесь был не против, только советовал в этом случае выбирать день ближе к зиме, потому что осенью Шаббат завершается раньше и начать празднество можно уже вечером.

Я вышел из кабинета дядюшки Менахема счастливый и окрыленный, мысленно посылая всяческие благословения дому его и роду его. Да минуют моего благодетеля всяческие цорес, а мазаль и нахес, напротив, пусть пребудут с ним во веки веков! Аф мир гезукт! Все самое лучшее — ему, все самое светлое — ему, все благородные помыслы — тоже ему, живи вечно, дядя Менахем, и пусть мои дети, рожденные от Яэль, украшают твою старость!

На следующий день в лавку вошла тетя Гитл, дождалась, пока удалились все посетители, приблизилась ко мне, погладила по голове, как маленького, и заглянула мне в лицо счастливыми глазами. «Я так ее люблю, мумэ Гитл, — прошептал я, и густо покраснел в смущении — я хочу умереть за нее…» И тут тетя Гитл неожиданно расплакалась. «Мишуге, — сказала она ласково, — мишуге, пусть будет мне за твои кости…»

Итак, был назначен день свадьбы, и задолго до нее начались радостные приуготовления. Сначала, чтобы соблюсти формальности, в доме появился шадхен, и сватовство прошло в шутливой форме, потому как все уже было заранее оговорено. Потом состоялась помолвка, на которой главными гостями были мои папочка и мамочка, специально ради того прибывшие из Бердичева. Тетя Гитл вместе со свои маленькие поварята приготовили изумительное угощение, дядя Менахем пригласил клезмеров, и во время застолья они воодушевленно исполняли песни и танцевальные мелодии. Когда все хорошенько выпили виноградного игристого, дядя Менахем взял со стола чистую тарелку и с чувством расколотил ее о пол. Потом пришел бадхен, распорядитель и законник, подробно расписавший всю церемонию и ритуалы, что необходимо соблюсти. Был оговорен порядок свадебного ужина и составлено подробное меню. Дядя Менахем ходил гордый и довольный: вся Молдаванка, весь Привоз, все городские синагоги знали, что он выдает дочь замуж, и не за кого-нибудь, а за сына своего лучшего старинного друга. Слушай хорошо, майн кинд, — меня знала вся Одесса, почти так же, как и самого дядюшку Менахема, я мог заменить его в коммерции практически везде, и он не раз убеждался в этом, поручая мне зачастую очень хитрые гешефты. Встречая меня в городе, партнеры и клиенты дядюшки Менахема жали мне руку и вкрадчиво шептали: «Мазлтов, молодой человек, лучший хусн этой осени в Одессе».

За неделю до свадьбы мне устроили Уфруф в Бродской синагоге и во время службы члены моей конгрегации торжественно забросали меня конфетами. Последние семь дней согласно обычаю я не виделся с Яэль и очень тосковал, жалея себя и утраченное время, когда ее не было со мною.

В назначенный день в дом дядюшки Менахема пришли с музыкою бадхен и скрипач-клезмер. В комнате невесты щебетали ее подружки под строгим присмотром тети Гитл. Бадхен и скрипач проследовали в девичью, и я слышал из своей комнатушки, как скрипка выводила грустную мелодию «А гасн нигн». Сердце мое замерло. Я знал, как под эта музыка невесту покрывают свадебной фатою, что означает ее готовность к венчанию. Никто из моих друзей, находившихся рядом со мною в этот чарующий момент, не поддерживал меня в моем волнении, напротив, все они, и в особенности рыжий Шломо, добрый друг, но пошляк и глумливый балагур, отпускали в мой адрес сомнительные шутки, что были издевательство и могли в иная ситуация послужить поводом для драки. Но я все терпел ради торжественного мига и, чтобы отвлечься, вспоминал прекрасные моменты нашей с Яэль дружбы. Я вспоминал, как увидел ее в первый раз — как она стояла в полутемноте, и керосиновая лампа освещала сбоку ее миленькое личико, я вспоминал пухлый кулачок, крепко сжимавший земелах, и ангельские глазки, блестевшие сливами в сумраке волшебного угла… я вспоминал, как закружилась моя голова, когда я полной грудью вдохнул пыльный воздух одной из уютных комнатушек в доме дядюшки Менахема и мне почудилось, что вокруг — яблоневый сад и его благоуханию нет пределов. Я вспомнил первое прикосновение Яэль, что обожгло мне кожу, и первый поцелуй, оставивший на моих губах яблоневый вкус. Так вот почему написано «накормите меня яблоками, напоите меня вином, ибо я изнемогаю от любви…». Она такая веселая, беззаботная, сияет улыбкою, светится, словно свежее солнечное утро, а как она прыгает и хлопает в ладошки, когда отец привозит ей ойрингелех фун гельд, то есть золотые серьги; и вот она уже вдевает их в заранее приготовленные дырочки в ушах и бросается на шею дядюшке Менахему, целуя его и обнимая, а потом кокетливо посматривает в мою сторону, приглашая оценить подарок. Майн мейделе, майн малке, как же я тебя люблю!

Накануне свадьбы я не спал всю ночь. Шаббат в этот день был особенно торжествен. Сразу после захода солнца к дому дядюшки Менахема стали собираться гости — коммерсанты, коммивояжеры, контрабандисты, раввины, флотские офицеры, судовладельцы, торговцы с Привоза, банковские служащие, полицейские чины, метрдотели ресторанов, доктора, писатели, инженеры, бандиты, мои безалаберные друзья, подружки невесты, многочисленные родственники с обеих сторон. Весь немаленький и, я бы даже сказал, огромный двор дядюшки Менахема заполнили празднично одетые люди. Красивые, пышно убранные женщины с высокими прическами или в замысловатых шляпках, горделивые осанистые мужчины в ермолках, девочки в разноцветных платьицах и мальчики, словно лилипутики, в строгих костюмчиках с галстуками и с кипами на стриженых затылках заполнили пространство двора, и вся эта толпа оживленно гудела, производя мелкие движения, кругом слышались возгласы, вскрики, смешки, и над двором сгущалось ощущение нетерпеливого ожидания, бесконечного любопытства и жажды необычайного зрелища.

Посреди двора четверо моих друзей торжественно держали хупу, раззолоченную, расшитую в звезды и райские птицы и богато убранную в цветы. Я чувствовал себя растерянным, и даже присутствие моих родителей не утешало меня. Тут сквозь свое мечтательное состояние я услышал громкие голоса, и свадебная процессия начала движение. Впереди шли шаферы и калэс цат — подружки новобрачной, далее раввин, потом рыжий Шломо, выбранный свидетелем, за ним — я в сопровождении родителей, затем свидетельница и, наконец, сама невеста под руки с дядей Менахемом и заплаканной тетей Гитл. Гости встали на свои, заранее оговоренные места, и я видел их словно в тумане. Все колыхалось у меня перед глазами, находясь в постоянное движение. Мне сделалось жутковато. Но тут громом начала звучать «Цу дер хупэ», и дядюшка Менахем с тетей Гитл семь раз обвели невесту вокруг моей застывшей в оцепенении фигуры. Потом мы встали под хупу, и к нам приблизился раввин. Я смотрел на своя любимая счастливыми глазами, и она тоже лучилась от радости и счастья, но, подойдя к ней ближе, я почему-то не ощутил привычного аромата цветущих яблонь, но услышал резкий, хотя и приятный запах изобильных духов. Это настолько сбило меня с толку, что я не сразу разобрал предложение раввина подписать кетубу. Очнувшись, я торжественно поставил свою подпись под брачными обязательствами, после чего мамочка поднесла мне тонкое покрывало, что я накинул на голову моей возлюбленной. Успев на мгновение заглянуть в ее радостные глазки, я увидел вдруг какую-то мимолетную тень, скользнувшую, словно грозовая тучка, под ее красивыми куньими бровями, и совсем растерялся, а она стояла передо мною как Ребекка, покрытая покрывалом перед Исааком, и трепетала на ветру. Раввин, между тем, благословил вино, стоявшее перед нами, и, взявшись за руки, мы сделали шаг к столику, где нас ожидал бокал. Моя мамочка сняла покрывало с головы невесты, а я принял из рук раввина предназначенное дня нее кольцо. Глядя в ее милое личико и умирая от счастья, я завороженно прошептал: «Вот ты посвящена мне этим кольцом по закону Моисея…» и надел колечко на указательный палец ее правой руки. Раввин семь раз благословил нас и подал вино. Мы пригубили терпкую пахучую жидкость, и я с размахом разбил бокал о землю. Музыканты ударили в литавры, взвизгнули скрипки, а гости стали громко выкрикивать поздравления.

«Лехаим!» — слышалось вокруг. «Мазаль молодым!» — «Гиб а кук, гиб а кук!» — «Балабусте!» — «Мазлтов!» Мой папочка стоял рядом, и я хорошо расслышал, как он произнес довольным голосом: «Ан эмэсдыке идише хасэнэ» — настоящая еврейская свадьба. Тут поднялся невообразимый шум, замелькали охапки цветов, замысловатые дамские шляпки, всплескивающие ладони принялись порхать, как потревоженные бабочки, из стороны в сторону поплыли красиво упакованные подарки, — и все устремились к богато убранным столам. Бадхен нес что-то скороговоркой, и вдруг неожиданно запел «Лейкэх мит бромн», а гости радостно и возбужденно загалдели, всматриваясь горящими глазами в приготовленные закуски…

Не стану утомлять тебя, майн кинд, описанием той грандиозной вечеринки, перечислением несметного количества блюд, рассказом о безудержных и разудалых танцах и витиеватых тостах, скажу только, что когда с невесты сняли, наконец, фату и гости стали расходиться, я почувствовал необычайное облегчение. Когда мы остались своим кругом, за столом встал дядюшка Менахем и тихим голосом сказал: «Дорогие молодожены и близкие родственники! Я имею еврейскую привычку, чтоб всем было хорошо. Если я говору своим родным за сладкую жизнь, так Бог слышит и не скупится. Когда Бердичев рвал мою душу на куски, я молился и звал в помощь праотцов. Я работал, как вол, ради моя семья. Совсем молодым человеком познал я горечь сухого сухаря. Сначала я учился в портняжной мастерской у Менделя Аугенблика, пусть у него будет столько денег на леченье его макес, сколько он мне платил за работу. Это был редкий хойзекмахер. Я таки часто получал от него затрещины. Он делал меня наравне с помойкой. Но я не хотел, чтобы мне было плохо. Разве человек хочет себе плохо? Поэтому я быстро выучился на изумительного мастера. Все знают, что может достичь клигер ид. Он не станет кричать на Мясоедовской: «Ой, вей з мир, я не живу…». Он станет работать. Вы будете с меня смеяться, но я сказал себе: моя планида — знатность и богатство. Мой отец, пусть на здоровье спит в могиле, был шмуклером, да и меня в отрочестве приобщил к этому отчаянному ремеслу. Но я сказал себе: «Менахем, если тебе скучная судьба, займись сколачиваньем капитальца, потому это лучше, чем полиция будет копаться в твоей заднице». И я пошел по жизни, и пока я бродил тудой-сюдой по жизни, я многого увидел, потому много смотрел и за многое догадывался. И что вы думаете? Я таки разбогател. Почему нет? Но это все мое богачество за ради дочек, чтоб мне было за их локоточки и коленки… Вот сидит дружочек Гитл, женушка моя любимая. «Мы живем ради свои дети», — твердила она всю жизнь. А я что говору? Всякий денек и всякую ноченьку мне за их душа болит. Мы не можем, чтобы доча была олте мойд, — ее нужно замуж выдать. Вот поэтому сейчас перед гости такой замечательный жених, — чтоб он был здоров! Мы не можем отдать кровиночку свою за какого-нибудь урла или выкреста, потому чтим Бога всех евреев, а он завещал нам сохранять семя Авраама. Лучший хусн, сын лучшего друга и, можно сказать, мой приемный сын сегодня здесь, чтобы сроднить наши семьи и наперед дать потомство ради нашей общей радости. Благословляю вас, дети мои! Идите здоровые, зайд гезунд!»

И мы пошли. Мы пошли в хадар, где провели остаток ночи, день и следующую ночь. Я был окрылен мечтой и околдован счастьем обладания, потому и не сразу понял весь ужас происшедшего…

Утром я вошел в гостиную, где мои родители с дядей Менахемом и тетей Гитл пили кофе и, плача, упал перед ними на колени. «Что же ты наделал, дядя Менахем!» — прошептал я в отчаянии. «Азохн вэй! — отвечал дядя Менахем. — А нафка мина! Какая тебе разница, они же близнецы! Разве ты не знал — по нашим законам младшую нельзя выдавать впереди старшей!» Я заплакал еще горше и уронил лицо в мокрые ладони…

Через некоторое время дядя Менахем, этот а ид ви а бойм — бессердечный человек — решил сплавить меня подальше от греха, выделил мне долю и отправил нас с Хави в Харьков с поручением открыть там новую колониальную лавку. «Такую работу ты знаешь, ингеле, — сказал он на прощание, — и справишься с нею не хуже меня. Помни, что еврейское счастье всегда рядом с еврейским несчастьем, а иногда одно из них прямо вытекает из другого, причем, что из чего вытекает в наша жизнь предугадать решительно невозможно. Поэтому работай не покладая рук, а главное — думай в голове и всегда помни старую хасидскую песню “Ой, ви гит ци зайн а ид!”. Не забывай татэ и мамэ, а пуще не забывай о своем старшем друге, дяде Менахеме, что тоже всегда помнит за тебя…» Потом он раздумчиво оглядел меня, видно, сомневаясь, сказать или не сказать мне последнего напутствия, наклонился к моему уху и тихо прошептал: «Шванц — не главное в наша судьба…».

С тем и расстались. В Харькове я быстро освоился, нанял квартирку, арендовал помещение под лавку и начал потихоньку работать. Все шло на свой черед, но жену я возненавидел. Мне казалось, что передо мной а клавте, то есть просто-напросто ведьма, и когда она шла, отклячив свой вихляющий тухес, мне так хотелось дать ей хорошего пинка. Я глядел на нее и видел своя любимая Яэль, но она пахла не яблоками, а дорогими духами, и это была Хави. Я не мог разговаривать с ней, не мог найти темы для беседы, а если находил, она быстро иссякала. Хави раздражала меня в каждая мелочь. Она смотрела глазами Яэль, но не так, как Яэль, она двигалась почти как Яэль, но не так, как Яэль, ее тело было таким же, как тело Яэль, но это была не Яэль. В постели я не любил Хави, а только мучил напрасно. Я понимал, что она страдает, но не стремился перебороть себя и прекратить мучения, а, напротив, с палаческим сладострастием усугублял ее муки, делая все для того, чтобы ей стало еще больнее. В конце концов, она тоже возненавидела меня и в эта взаимная ненависть мы зачали Илюшу. Хави вся ушла в материнские заботы, и это несколько утишило нашу горестную вражду. Я в ребенке не участвовал вовсе, все время и усердие отдавая сколачиванию капитальца. Удачно вложив деньги дядюшки Менахема, я довольно быстро набрал обороты и вскоре стал очень небедный человек. Нужно было бы мне при этом хорошенько припоминать наставления моего благодетеля, — пусть бы он жил вечно и так же вечно страдал от поноса, — относительно счастья и несчастья, потому что, разбогатев, я стал тратить немалые деньги на вино. Я таскался по рестораны, а порой и обыденные кабаки, пил без продыху сутки напролет, жрал трефное и спал с девками, пытаясь на этот грязный путь отыскать хотя бы малейший отсвет моя любимая Яэль. Больше того, приходя домой, я начинал буянить и яростно избивать ненавистную мне Хави, что очень не принято в еврейских фамилиях. И остановиться не было никакой возможности. Хави сначала просто кричала, пытаясь укрыться от мои кулаки, молила о пощаде, плакала и шептала: «Марик, остановись, ведь я же люблю тебя…». Но я-то видел, что она меня ненавидит, и старался еще искалечить ее. Я бил кулаками любимое лицо Яэль и мне это было странно, — как я могу делать такая дикость? Однако когда в прекрасном, но искаженном болью лице моей потерянной любимой просверкивала ненависть, я разъярялся еще сильнее и бил уже слепо и безоглядно, стараясь не видеть страдальческих черных глаз, похожих на блестящие сливы, и не вдыхать отвратительный запах дорогих духов, перемешанный с терпким запахом женского пота, с запахом страха, боли и бездонного отчаяния. О, вей з мир! Как я мог!

В конце концов, я понял, что погибаю. В лавке меня заменял мой управляющий Тимофей Остапович, работали другие преданные люди, и дело крутилось само собою, но я знал, что это до поры до времени, а уж за семью лучше было вообще промолчать. Было ясно, что впереди — катастрофа. Осознав это, через небольшое время я скрепился, бросил дикие выходки, оставил в покое Хави, упорядочил дела и поехал до Одессы. По приезде я не показался ни дядюшке Менахему, ни тете Гитл и не зашел в тот дом, что считал родным. Опасаясь повстречать знакомых, я с вокзала поехал до Приморского бульвара в «Лондонскую» и поселился там в небольшой уютный номерок. В тот же день я увиделся с Яэль.

Какой неповторимый вкус имеет запретная любовь! Вот счастье встречи, радость узнавания, любимое лицо и привычная на ощупь кожа, вот запах — исключительный, необъяснимый, он манит, увлекает, и его очарованью нет пределов; нет в свете такого алкоголя, какой мог бы так заворожить; этот яблоневый аромат кружит голову и опьяняет пуще доброго вина…

Когда Яэль вошла в шикарный вестибюль гостиницы, ее огромные черные глаза расширились от удивления. Вглядевшись в беломраморную лестницу, в вычурную красоту кованых перил, в светящиеся весельем цветные витражи, увидев тончайшей работы наборный паркет и поражающую воображение венецианскую люстру, свисающую с потолка в центре вестибюля, Яэль изумилась всем своим существом, и наше первое после долгой разлуки свидание прошло под знаком этого изумления. Мы были поражены восхитительным, полным роскоши и одновременно уютным, почти домашним мирком, мы были поражены друг другом, и ночью она была настолько откровенна и так искренна в своих порывах, что если б я ее не знал, то мог бы заподозрить в ней опыт и невоздержанность желаний.

Мы пили друг друга, подобно путникам пустыни, после долгого пути приникших к роднику оазиса, и не могли утишить жажду. Ее не было дома два дня, а дядя Менахем уже к концу первого поднял на ноги городскую полицию.

Пора было убираться… Расставание было горьким. Яэль плакала, я сам едва удерживал рвущиеся наружу слезы, но судьба диктовала свои распоряжения, и на третий день я отбыл восвояси.

Если б возможно было померить моя горестная жизнь мерою жизни библейских патриархов, — да не будут эти слова страшным кощунством, — я бы отработал на своего нового Лавана еще трижды по семь лет, и все эти годы показались бы мне как несколько дней. Если б возможно было выкупить мне мою несчастную любовь ценою своего земного бытия, я бы не задумался, я бы выкупил, я бы сделал все, что угодно, даже если бы преисподняя была заинтересована во мне… «Господи, — порою в отчаянии выл я своему еврейскому Богу, — у меня здесь жизнь?!»

И вот я вернулся до Харькова и до своей ненавистной Хави и снова погрузился ин дрек повседневности. В моем случае лучше бы сказать — ин дрерт, потому что при все мои порносы и при все гешефты я жил будто бы в могиле и, словно вурдалак, питался кровью своей обманной, но законной благоверной. Впрочем, после поездки до Яэль, жена стала для меня вообще пустое место. Слава Богу, у меня пропала охота ее мучить. Пусть живет до ста пятидесяти лет и да будет блаженство в ее чреслах. Лишь бы я в том блаженстве не участвовал…

Но вот захожу я раз в гостиную, тихонько зашел, но не оттого, что в душе я соглядатай, а просто мягкая обувь была на ноги обута, — и слышу, как моя Хави говорит Доре Самуиловне, кормилице нашего Илюши: «Почему он не сдох до того проклятого дня, когда я на Божий свет явилась?.. Ой вэй! Я таки имею горе. Это не муж, это наказание. Лучше любить камень, чем такого мужа. То ли дело Павел Афанасьевич… Были от него цеталех?..». И тут она меня увидела. У нее стало такое выражение в лице, будто бы она — детоубийца, киндер койлер, и ее застали над удушение младенца…. Видел я того Павла Афанасьича и кое-что слышал за него. Это был крупный человек с наглой рыжей харей, в прошлом член какой-то шайки-лейки, бывший ссыльный, но якобы давно прощенный. С другой стороны, слышал я и то, что темных дел сей Павел Афанасьевич не бросил, и полиция негласно надзирала за его поступки, почитая сего человека неблагонадежным. Словом, темная история. Длинная история…

Бекицер, ингеле, эта майса затянулась…

Прошло совсем немного время, и моя Хави родила рыжего ребенка. Это был ты, майн кинд, и ты был вылитый Павел Афанасьевич. Я не удержался и избил Хави сапогами. У нее тут же пропало молоко, и потому за материнскую грудь ты ни капли не узнал. Тебя выкормила Дора Самуиловна. А Хави, когда оправилась и следы побоев сошли с ее лицо, поехала в дурдом, где самое ей место. У меня был очень дальний родственник, седьмая вода на киселе — Исаак Гурфинкель, что работал санитаром в городской психиатрической больнице. Так он договорился с главврачом, дал ему немного деньги, и тот поместил Хави в свои апартаменты. Правда, он положил ее в отдельная палата, и там было скучно и покойно, но я дал еще немного деньги, и ее перевели в палату к буйным, где было уже намного веселее. Там Хави один раз пыталась вешаться на простыня, а другой раз вскрывала себе вены, пропустив их через зубы. Но ее всякий раз спасали. Иногда я давал дальнему родственнику небольшие деньги, он уводил Хави в процедурная и закрывался с ней на ключ…

Вусы, ингеле, ты плачешь?..

Так прожила она годочка три, а может, четыре, периодически отказываясь кушать, потому что хотела умереть. Ее связывали, держали и кормили через силу, заталкивая кашу деревянною ложкою на рот. Но она плевала кашу и пачкала грубые руки санитаров. Так она протянула еще некоторое время, а потом отдала Богу душу. Я поленился забирать ее, выделил очень много деньги, и Гурфинкель все обделал наилучшим образом.

Да, забыл сказать! Яэль тем годом, что я ездил до Одессы, родила замечательный ребенок, девочку, очень похожий на нее, и назвали ее Никой. Дядя Менахем, по слухам, был сильно недоволен, переживал за тот позор и хотел даже наслать проклятия на дочь, но ребенок так смягчил его, что он скоро примирился со своею участью…

Глава 4

Что сказал Лев Александрович Тихоллиров Павлу Афанасьевичу Полуэктову в преддверии отъезда последнего за границу

Дегаевский катаклизм, милостивый государь, начался для меня, если вам угодно, в начале 1883 года. Сергей Петрович явился ко мне в Морнэ, и я был поначалу приятно удивлен его осведомленностью о революционных делах в России. Несколько дней мы провели с ним в приятнейших беседах, но потом его рассказы сделались путаными и отчасти нелогичными. Я стал замечать, что, забыв о своих словах, сказанных третьего дня или накануне, он сегодня своими новыми рассказами противоречил прежним. Когда я ему невзначай заметил это, он смешался и замолчал. Его молчание было каким-то тупым и странным. Позже все это, конечно, разъяснилось самым непосредственным образом.

Дегаев вообще, и при первом знакомстве, и впоследствии, представлялся мне человеком умным, что, кстати, противоречило мнению о нем Веры Николаевны Фигнер. Притом я не думаю, что Фигнер принижала значение его личности только потому, что он, несмотря на глубокую дружбу с нею, самым подлым образом выдал ее Судейкину. Вере Николаевне импонировала мягкость характера Дегаева, которая позволяла ему поддерживать ровные отношения со всеми товарищами в организации, но она же отмечала в нем отсутствие индивидуальности и нравственного стержня. Он был рыхлый, неуловимый, ускользающий, безликий, в нем не было яркости лидера, хотя в организационных вопросах ему не было равных. Сам я видел, что Дегаев обладает сильной волей, и однако же чувствовал его моральную ущербность. Более всего меня коробило в нем отсутствие каких бы то ни было нравственных границ. Он до фанатизма был убежден в том, что цель оправдывает любые средства, что, кстати, его в конце концов и погубило. Кроме того, он был непомерно честолюбив и обуян гордыней самомнения. Считая себя великим человеком, Дегаев готовился к великим же делам, впрочем, довольно абстрактно представляя себе их суть. Он стремился к какому-то идеалу, к какому-то грандиозному акту, способному вознести его к вершинам славы и чуть ли не поклонения. Во что это все вылилось, сегодня нам, к великому сожалению, слишком хорошо известно.

Дегаев был склонен к компромиссам и часто покорялся воле обстоятельств, причем в таких ситуациях, которые можно было бы разрешить одним решительным ударом.

Его мягкость, уклончивость, терпимость, готовность соглашаться с любым мнением проявились и закрепились, скорее всего, уже в семье, где превалировало женское начало. Мать Дегаева, спокойная, рассудительная, благодушная женщина воспитывала детей в своем духе, то есть в духе позитивного восприятия действительности. Что бы в жизни ни происходило, какие бы ужасы ни описывались в газетах, для нее существовал свой мир, спокойный круг собственной семьи, где все было чинно-благородно, где все любили друг друга и искренне друг другом восторгались.

У Дегаева было две сестры и брат. Старшая, Наталья, с юности подавала большие надежды — писала стихи, пела, декламировала и всей душою стремилась на большую сцену. Она была недурна собою, однако ее манерность и экзальтированность порою портили впечатление новых знакомых. Вдобавок она постоянно донимала гостей чтением тягостных драматических фрагментов и рассказами о якобы сенсационных случаях из своей жизни вроде того, что они с сестрой однажды произвели фурор в свете, явившись на театральную премьеру в вызывающих экстравагантных нарядах, причем одна была вся в белом, а другая — в черном…

Позже Наталья вышла замуж за некоего Маклецова, и на этом ее несостоявшаяся актерская карьера закончилась.

Младшая сестра Лиза тоже была художественной натурой, боготворила музыку и даже занималась в консерватории. Дома ее всячески оберегали от ручной работы — ее драгоценные пальцы нужны были концертному фортепьяно и восторженной публике. Зимою она даже надевала дома перчатки, так как в квартире было прохладно и руки могли потерять от холода гибкость. Лиза, как и все в дегаевской семье, бредила революцией и, хотя никакой практической работы не вела, хорошо знала многих «нелегальных». Покушение Первого марта вызвало шок в обществе, и Лиза первые дни после акта ходила загадочная и бледная, но когда стало известно о времени и месте казни хорошо ей знакомых людей, совершенно потерялась и места себе не находила до тех пор, пока не приняла решение лично присутствовать в день возмездия на Семеновском плацу. Решение было выстраданным и обдуманным, однако зрелище казни оказалось не под силу даже кое-кому из мужчин, а уж Лизе и подавно — она просто упала в обморок, и домой ее доставили посторонние доброхоты…

Был еще у Дегаева младший брат Володя, исключенный из морского училища за неблагонадежность. Взрослые студенческие выходки не смогли повлиять на его абсолютно младенческую сущность. Он был до того наивен, что совершенно серьезно спрашивал Веру Николаевну Фигнер, когда же, наконец, совершится революция, как будто она могла начаться по чьему-то повелению в строго определенный день. Володя, кстати, явил собою репетицию дегаевской авантюры: по решению организации он стал агентом Судейкина. Но так как человек он был мягкий, нерешительный и, повторюсь, инфантильный, подобная работа была не по его характеру, и вскоре он от дел отошел.

Думаю, вся эта история с Дегаевым началась в его семье, где все считали Сергея Петровича выдающейся личностью и каждым словом внушали ему осознание собственной экстраординарности.

Что касается Судейкина, то, мне кажется, они с Дегаевым были одного поля ягоды. Судейкин, несмотря на то что его методы сыска следует признать гениальными, был, в сущности, самым обыкновенным иезуитом, и именно это делало его работу чрезвычайно изощренной. Я всегда считал Судейкина язвой политической безнравственности, которая своим ядовитым гноем заражала русскую окрестность по обе стороны баррикад. Для того, чтобы потомки могли оценить истинную суть этого человека, следует сказать, что политический сыск был для него лишь вспомогательным инструментом в деле карьерного продвижения. Он считал, что на этом поприще будет заметен государю и общественности, а будучи замеченным, сумеет занять один из ключевых постов Империи со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Ежели вы, милостивый государь, имеете об этом деятеле смутное представление и осведомлены о его подвигах лишь понаслышке — из газет и посредством полуправды сплетен, — я возьму на себя тягостную обязанность подробно ознакомить вас с его противоречивой и, не стану скрывать, неординарной фигурой.

Георгий Порфирьевич Судейкин впервые ярко проявил себя в 1878 году, будучи назначенным на должность адъютанта начальника Киевского жандармского управления. Первое его, так сказать, появление на публике связано с разгромом группы террористов, активно работавших над подготовкой серии покушений на лиц, приближенных к императору.

Занявшись новым для себя делом, этот бывший армейский офицер, человек скрупулезный и систематический, засел за изучение опыта предшественников. Всю работу отечественной охранки он поставил под сомнение, так как решил для себя, что обычные розыскные мероприятия в условиях нарастающего террора неэффективны. Следует не поиском заниматься, а разить точно в цель, предварительно просчитав ее и выверив. Для этого знающему человеку необходимо лишь указать на нее — только и всего. А знающим человеком мог быть единственно тайный агент, внедренный в организацию.

Судейкин внимательно изучил методы работы тайной полиции в Европе и вынес для себя немало ценного. Именно он продумал и в конечном итоге создал стройную систему политической провокации в России, благодаря которой впоследствии были разоблачены и обезврежены самые одиозные личности из террористической среды.

Первым его значительным успехом стал разгром киевской группы народовольцев, захваченных полицией с помощью провокатора Бабичевой. Имя Судейкина прозвучало на всю страну. Он был замечен в верхах и стал быстро продвигаться по карьерной лестнице. Чтобы интерес к его персоне не угасал, Судейкин умело организовал несколько покушений на самого себя, показав тем самым общественности, какую важную работу он проводит и каким опасностям подвергается.

Тем временем народовольцы успешно осуществили цареубийство. Бомба Гриневицкого разнесла в клочья не только императора, но и все иллюзии, касающиеся борьбы государства с кровавым террором. Полетели головы, Лорис-Меликов потерял кресло. Зато Судейкин был приглашен в Петербург на должность инспектора секретной полиции и начальника Петербургского охранного отделения. На новом месте он немедленно принялся внедрять изобретенные и усовершенствованные им методы политических диверсий, создав колоссальную по охвату сеть агентов-провокаторов. В его руках сосредоточились огромные деньги; он практически бесконтрольно распоряжался щедро выделяемыми напуганным императором суммами. Судейкин был тонкий психолог и умело покупал агентов, находя в разношерстной революционной среде морально неустойчивых и материально зависимых людей, цинично играя на человеческих недостатках и житейских проблемах.

Именно так он завербовал Дегаева, о чем ходило множество легенд, хотя основных версий было две.

Согласно первой Дегаев сам пошел на контакт с Судейкиным. В декабре 1882 года в Одессе была разгромлена народовольческая типография, которой под именем гражданина Суворова заправлял Дегаев. Арестованный 19 декабря, он был абсолютно деморализован. Довелось мне впоследствии видеть его тюремные фотографии, так доложу я вам, милостивый государь, что ни до, ни после в моей жизни не имел я несчастия наблюдать ничего более удручающего. То было лицо человека, держащего за пазухой окровавленный топор, коим он только что зарубил с десяток православных, и весь ужас безумного убийства, все разверстые рубленые раны, фонтанирующая кровь и агония жертв были на его лице. Мрачный зловещий взгляд, отчаянный и вместе с тем исполненный звериной решительностью, обличал в нем затравленного хищника, готового ради спасения своей шкуры на что угодно. Однако сражаться Сергею Петровичу не довелось. Хитрый, льстивый и соболезнующий Судейкин поставил дело так, что Дегаев добровольно пошел ему в лапы. Долгими вкрадчивыми беседами Георгий Порфирьевич заморочил потерянному арестанту голову, да так, что Дегаев поверил, будто бы Судейкин — не охранная крыса, а убежденный народник и сам желал бы перемен в социальном устройстве общества. В министерских кабинетах и в чиновничьей среде его не понимают, провозглашаемых им идей не одобряют, а тайная мысль его, основополагающая, фундаментальная, сокровенная и до поры хранимая под спудом, поскольку чересчур крамольна, — есть отрицанье Конституции. И вообще, он — социалист, сторонник преобразований, и в деятельности нелегальных осуждает лишь стремление к террору, ибо террор — преступление против личности, против нравственной природы человека. И потом смысл! В чем смысл убийства человека, состоящего на той или иной должности? Ведь террорист устраняет не должность, а человека, упраздняет не дело, а только функцию, поскольку должность убить нельзя, убитый будет замещен другим, изменение окажется внешним, а суть останется неизменной. Место убитого чиновника займет другой чиновник, место убитого самодержца займет его наследник. Выходит, террор бессмыслен! А перемены, перемены необходимы! Нужно вместе, общими усилиями приближать их. Мы сможем влиять на политику правительства, сможем способствовать принятию правильных законов, мы сможем направлять революционеров в их борьбе! И именно в этом будет состоять наша великая миссия!

Для экзальтированного Дегаева, всей душою верившего в свое высокое предназначение, слова коварного Судейкина были словно бальзам на душу. Он поверил искусителю и как наивное дитя отдался в его хищные лапы…

Эти роковые обстоятельства излагаю я вам, милостивый государь, со слов самого Дегаева, и посему спешу оговориться, вооруженный по прошествии многих лет открывшимися деталями: на самом деле все было не так или не совсем так. Вербовка, описанная выше и, вероятно, с помощью именно тех мотивов и посулов, о которых известил Дегаев, думаю, была, но не в декабре 1882 года, а значительно раньше. Скорее всего, разоблачавшийся передо мною провокатор просто хотел сдвинуть сроки своего предательства, уменьшая их и умаляя свои заслуги перед охранкою. Вероятнее всего, он был завербован на полгода раньше — весной 1882 года, именно тогда по стране начала греметь необычайная слава Судейкина, теснейшим образом связанная, очевидно, с началом провокаторской деятельности нового агента. В начале июня в Петербурге Судейкин провел колоссальную акцию, нанесшую организации чудовищный по своей силе удар: за одну ночь было арестовано более ста двадцати человек. В их числе оказались и организаторы динамитной мастерской в квартире Прибылевых, где, между прочим, народовольцем Грачевским приготовлялась бомба для самого Судейкина. Думаю, эти погромные акции были первыми результатами провокаторской работы Дегаева, доказательством его лояльности новому хозяину.

Существует и другая версия падения Дегаева, достоверность которой кажется мне сомнительной, но, учитывая особенности его личности, эту версию также можно считать вероятной.

В агентах у Судейкина с недавних пор числилась малолетняя проститутка Нателла Зальцер, в миру Наташа Пискунова. Она заманила Дегаева в меблированные нумера, специально для подобных случаев оборудованные охранкой. Дегаев вытворял там с Наташей, что хотел, а спустя сутки полиция имела в своем распоряжении более чем откровенные дагерротипы. Именно ими Судейкин шантажировал и запугивал Дегаева. Во-первых, Дегаев был женат, во-вторых, в среде народовольцев подобные вещи глубоко и брезгливо осуждались. Вдобавок Судейкину удалось надавить на денежную «мозоль», и нищий, но жаждущий богатой жизни Дегаев пал.

В ходе обольщения Судейкин не брезговал ничем, а его главным аргументом, по словам повинившегося мне впоследствии Дегаева, была угроза ему смертной казнью через повешение в случае отказа от сотрудничества.

Как бы то ни было, Дегаев дал согласие работать на охранку и по наущению Судейкина даже написал прошение о приеме на работу штатным агентом. Впрочем, хитрый Судейкин не оформил это прошение официально, а предусмотрительно запер в сейф — до лучших времен, которые, как он полагал, вскорости всенепременно наступят.

Тогда же Дегаев, не откладывая дела в долгий ящик, выдал Судейкину все известные ему народовольческие кружки, связи, псевдонимы, шифры, адреса, всю подноготную до последней буквы, до последнего звука. Некоторая заминка вышла при упоминании имени Веры Николаевны Фигнер. Все-таки, Дегаев по-своему любил ее, и она была ему определенно дорога. Но Судейкин твердо пообещал не арестовывать ни ее, ни остальных, — информация нужна была ему, по его словам, только для того, чтобы дать революционной работе правильное направление, с помощью которого удастся извлекать для себя наибольшую выгоду. Дегаев хотел верить этому и верил. Тем легче было ему выдавать товарищей. После некоторых колебаний он сообщил Судейкину, что адресом Веры Николаевны не располагает, но расскажет о способах связи с нею и о том, что опознать ее может бывший народоволец Меркулов, единственный представлявший для нее в этом смысле реальную опасность.

Чтобы связать Дегаева с внешним миром, ему устроили побег из тюрьмы. Побег — конечно, громко сказано, потому что его просто вывели якобы для каких-то целей и отпустили восвояси. В революционной среде, тем не менее, этот псевдопобег был воспринят восторженно. Все поздравляли Дегаева и восхищялись его мужеством. Идиллия, однако, длилась недолго.

План Судейкина в отношении агента был таков: арестовать кого-то из выданных Дегаевым народовольцев, а его самого отправить подальше от центра, чтобы отвести подозрение в дальнейших провалах, затем обезвредить революционную верхушку, арестовав Фигнер, связав эти события с ранее захваченным нелегалом; Дегаева тем временем выдвинуть на руководящий пост в организации, дав ему, таким образом, возможность влиять на стратегию развития и дозированной деятельности оставшихся на свободе второстепенных народовольцев.

Этот план блестяще удался. Как я уже говорил, были произведены повсеместные аресты, а десятого февраля с помощью провокатора Меркулова в полном соответствии с общей схемой схватили Веру Николаевну Фигнер. После ее ареста роль и вес Дегаева в организации заметно возросли. Он составил новый Исполнительный комитет, который впоследствии, по причине его слабости и несерьезности, назвали «соломенным», и занялся работой по координации деятельности провинциальных кружков.

Арест Веры Николаевны Дегаев благоразумно проглотил. Стал бы он теперь перечить Судейкину! Этот бес прогнившей морали и цинизма настолько опутал его своими сетями, что выбраться Дегаеву стало невозможно. Коготок увяз… К тому же Сергею Петровичу начала нравиться его новая роль, а перспективы, нарисованные Судейкиным, вдохновляли на новые подвиги…

Судейкин же, заполучив в свои руки послушную марионетку, вынашивал собственные планы. Он был сильно обижен невниманием к своей выдающейся персоне высших чинов империи, считал себя недооцененным и обойденным по службе. После громких побед и разоблачений он получал щедрые монаршие милости, ордена, огромные денежные премии, император называл его выдающимся сыщиком, но по служебной лестнице его не продвигали. Главным препятствием на своем пути Судейкин считал министра внутренних дел и шефа жандармов графа Дмитрия Андреевича Толстого, человека проницательного и чуткого. Графа раздражали карьерные амбиции Судейкина. Начальник Петербургского охранного отделения претендовал ни больше, ни меньше на пост товарища министра внутренних дел, но Толстой не желал видеть своим заместителем наглого и алчного карьериста. К нему регулярно поступали донесения о служебной и моральной нечистоплотности Судейкина, о том, что он сам организует заговоры и сам же их разоблачает. Такова была печальная реальность, но достоверных фактов и прямых доказательств Толстой, к несчастью, не имел.

Судейкин мечтал стать не только товарищем министра внутренних дел, но и самим министром, сменив на этом посту Толстого, а впоследствии, показав себя в этой роли во всей красе, сделаться диктатором Империи, правою рукою самодержца, главным его советчиком и вершителем судеб российских народов. Для этого необходимо было убрать с дороги главное препятствие — графа Толстого. В изощренном мозгу Судейкина созревает план, достойный преисподней — организовать заговор и руками революционеров устранить министра, до смерти напугав этим государя императора, затем убрать исполнителей заказа, прославившись на всю страну раскрытием сенсационного убийства, и получить, наконец, из рук самодержца вожделенный пост.

Главная роль в хитроумной схеме отводилась, конечно же, Дегаеву. Правда, Судейкин несколько сомневался в нем, слишком уж неустойчивой фигурой казался ему Сергей Петрович. В таких делах необходимы мужество, воля, решительная твердость, — качества, которыми Дегаев, увы, не обладал. Но другой кандидатуры не было…

Между тем, в конце марта — начале апреля 1883 года состоялся печально известный «процесс семнадцати», унесший в небытие многих революционеров. Кто-то был приговорен к пожизненному заключению, кто-то покончил с собой, кто-то сошел с ума, многие были отправлены на каторгу и на вечное поселение в Сибирь… Все это были плоды деятельности Дегаева.

Впоследствии, когда дегаевская трагедия получила свое логическое завершение, мне пришлось долго размышлять о том, что привело Дегаева в Морнэ и заставило покаяться передо мною в предательстве. Думалось мне вначале, что угрызения совести были для него мучительны, а сострадание к преданным товарищам казалось невыносимым, он хотел повиниться, вымолить прощение, искупить вину, но потом, разобравшись в запутанных и противоречивых обстоятельствах, я понял, что отнюдь не муки совести подвигли его на рискованные признания, а элементарный страх, панический, животный страх за свою шкуру, за свою ничтожную жизнь. Анализируя мотивы его поступков, необходимо иметь в виду, что опасность грозила Сергею Петровичу с трех сторон: граф Толстой мог с помощью собственных агентов узнать о готовящемся на него покушении, и тогда Дегаев в лучшем случае получил бы пожизненную крепость, в худшем — виселицу; Судейкин мог мстить ему, узнав о его саморазоблачении, а со стороны организации могло быть принято решение о его казни за тот вред, который он нанес товарищам. Видевшие его на родине перед отъездом за границу, отмечали, что он был невменяем и походил на душевнобольного, но относили это на счет нервного и физического переутомления. Судейкин, наблюдая его изо дня в день, решил, видимо, повременить с покушением на Толстого, ибо в таком состоянии Дегаев был просто ни на что не годен.

Когда Дегаев выложил все в Морнэ, я первое время пребывал в глубокой растерянности; не зная, что предпринять, я мучительно размышлял о его дальнейшей судьбе и о судьбах моих товарищей, коим благодаря Дегаеву грозила смертельная опасность. В этом страшном разговоре с ним я так измучился, с таким гадливым чувством смотрел я на гнусного предателя и так хотелось мне убить его, словно отвратительного таракана… но сделать это было невозможно, — и не потому что дрогнула бы моя рука, в конце концов, я мог бы во искупление вины заставить его совершить самоубийство, а потому, что мои товарищи, выданные им Судейкину, мгновенно оказались бы в опасности. Предупредить их? Но как из-за границы сделать это быстро и незаметно, чтобы слухи, всегда бегущие впереди событий, не достигли ушей охранки? Ясно было одно: Дегаева следовало напугать еще больше, пригрозить ему немедленной смертью и заставить молчать, потому что он в том состоянии, в котором находился, представлял собою взрывоопасную смесь, поведение которой было неясно, но предсказуемо: при малейшем неосторожном движении она могла взорваться. Рассудок его был в помутнении, он сам не знал, что делать, и поэтому следовало дать ему правильное направление. Я решил жестоко поприжать его и в то же время обнадежить, намекнуть на возможность выхода из почти безвыходного положения и предложить ему вернуться в Россию и там, предупредив об опасности выданных им людей, начать планомерно переправлять их за границу. После этого он должен был убить Судейкина и полностью устраниться от участия в дальнейшей работе организации. Взамен я не обещал ему ни благодарности, ни прощения, гарантируя только жизнь и содействие в исчезновении с горизонта российской действительности.

Дегаев согласился. Он прожил в Женеве еще несколько дней, приходил в Морнэ и все это время пребывал в чрезвычайном напряжении, опасаясь, видимо, за свою жизнь. Он и вообще-то был трусоват и никогда никто не слыхал от него рассуждений на террористические темы, думаю, он считал себя скорее теоретиком, нежели бомбистом. Трудно было представить его в роли убийцы, я сильно сомневался в нем и опасался, не провалит ли он дело. О его трусости и импульсивности я слышал и от других товарищей, поэтому мои суждения об особенностях его характера подтверждались и извне. Эти особенности обострились после отъезда Дегаева в Россию, где никто еще не знал о его предательстве. Его взвинченное состояние было понятно и по обстоятельствам оправданно. Понятны были и его затяжки по принятому мной решению. В течение нескольких месяцев он исправно исполнял договоренности относительно отправки за границу скомпрометированных им товарищей. Но главное дело — убийство Судейкина — он бесконечно оттягивал, ссылаясь на те или иные обстоятельства. То он отговаривался необходимостью обезопасить известных Судейкину людей, то сообщал, что Судейкин с его помощью организует покушение на самого себя, то вдруг лихорадочно заговаривал об убийстве графа Толстого, и это длилось бесконечно. Видимо, и в поведении его появились странности, которые не остались незамеченными. Петербургские народовольцы давно уже задавали друг другу недвусмысленные вопросы касательно Дегаева и, наконец, эти тайные вопросы вылились в сцену бурного объяснения с ним. Особенно агрессивно был настроен Куницкий, потребовавший полного отчета по всем вопросам. Дегаев вынужден был сознаться в своих преступлениях перед товарищами, но не преминул поведать и о заграничных переговорах, итогом которых стало решение об убийстве Судейкина, причем исполнение поручалось ему, Дегаеву. Тогда Куницкий злобно заявил, что коли члены зарубежного комитета приняли такое решение, то тянуть нечего. Тот же Куницкий дал Дегаеву двух помощников (Стародворского и Конашевича) и тем самым окончательно припер его к стене — в этих обстоятельствах Дегаев не мог более оттягивать завершение дела.

Вообще, Дегаев панически боялся Куницкого, который по исполнении акта должен был обеспечить пути его отхода за границу, а в случае возможности ареста — застрелить своего подопечного. Дегаев не знал, дадут ли ему завершить задуманное, и опасался всех и каждого, полагая, очевидно, что убийство Судейкина поручили ему для отвода глаз, чтобы усыпить бдительность, на самом же деле главною задачею народовольцев, как он, по всей видимости, считал, является устранение именно его, и никакие иные цели при этом не преследуются.

Поэтому Куницкий с первых же часов общения с Дегаевым стал для него словно бы демоном возмездия; всюду следовал за ним, не спускал глаз и напустил в конце концов своею опекою на него такого страху, что у нашего героя-террориста начинали дрожать руки при одном лишь упоминании имени его попечителя.

Дегаев, как я уже говорил, находясь в крайнем нервном истощении, все продолжал откладывать исполнение приговора в отношении Судейкина. Спустя некоторое время Куницкому пришлось в весьма резкой форме напомнить Дегаеву о данных им Исполнительному комитету обязательствах.

Наконец, к середине декабря Дегаев настолько созрел, что ежеминутно дрожал от возбуждения, помышляя, видимо, только об окончании этой запутавшей многих истории, он жаждал освобождения, искал развязки, мечтал о разрешении дела, лишь бы поскорее избавиться от нервного напряжения, от страха, от чувства вины перед товарищами.

Между тем все было оговорено, спланировано и главные персонажи трагедии уже выдвинулись на пока еще неясно освещенную сцену…

Глава 5

Что сказал мистер Алегзендер Пэла Павлу Афанасьевичу Полуэктову в застольной беседе после обильного и невоздержанного возлияния

Да будет вам известно, милостивый государь, ежели вы историк и собираете материалы для книги о русском освободительном движении, что ваша Октябрьская революция состоялась благополучно лишь оттого, что у ее истоков стоял покорный ваш слуга, и, не будь меня, три года назад ее, революцию, некому было бы свершать. Судите сами: если бы со времен «Народной воли» до конца старого века и в первые полтора десятилетия века нынешнего продолжали действовать и заражать общество микробом провокаторства и политической безнравственности жандармские чиновники, выскочки и карьеристы, если бы на протяжении этого времени они изводили революционеров — сажали бы их в тюрьмы, отправляли на каторгу, вешали или без суда отстреливали с помощью убийц, то кто стал бы заниматься организаторской работой, кто продумал бы стратегию и тактику вооруженной борьбы и восстания, кто, в конце концов, осуществил бы его? Если бы я в 1883 году не привел в исполнение приговор, вынесенный «Народной волей» жандармскому подполковнику Судейкину, этому изощренному гению охранки, то революция не состоялась бы. Потому что Судейкин, будучи человеком болезненно честолюбивым, амбициозным и не стеснявшимся в выборе средств для достижения своих целей, не оставил бы никого из активных революционеров в живых или, во всяком случае, полностью нейтрализовал бы их подрывную деятельность. Георгий Порфирьевич, да будет вам известно, милостивый государь, в своем маниакальном стремлении выслужиться и достичь государственных высот, уж будьте покойны, извел бы всех более или менее активных вольнодумцев до корней, и ни одна революционная сволочь, извините, за столь неприличный тон, не потревожила бы более покой самодержавия. К тому, собственно, все и шло в начале восьмидесятых, отмеченных рядом крупных успехов Департамента полиции. Кружок громился за кружком, типография за типографией, арестовывались видные члены организации, и когда после ареста Веры Николаевны Фигнер я взял руководство «Народной волей» на себя, большинство самых авторитетных членов партии уже были схвачены кровожадною рукой Судейкина.

Посему я и решил уничтожить эту чудовищную опухоль. Я хитро и умно втерся в доверие к Судейкину, чтобы знать его планы, чтобы вовремя выведывать все сведения о его ходах и упреждать их. Со своей стороны я обещал предоставлять ему кое-какую информацию об организации, и действительно делал это, но давал лишь второстепенную, необязательную и порою ложную. У нас были большие творческие планы. К тому же мы подружились на почве особенного отношения к дамам. У нас с ним оказались сходные интимные интересы — мы оба питали слабость к незрелым малолеткам и иногда оказывали в этом смысле друг другу определенные услуги. У меня, например, имелось в свободном пользовании несколько конспиративных квартир, и я нередко предоставлял их Судейкину в безраздельное владение. Надобно известить вас, милостивый государь, что этот примерный семьянин был непревзойденным сластолюбцем и, постоянно имея в своем распоряжении колоссальные денежные средства, мог и умел совращать самых блестящих женщин света; вместе с тем, он не гнушался уличными девками, и его изощренному распутству не было предела.

Специально для свершения акта революционного возмездия я под фамилией Яблонского снял на Невском квартиру, куда мы с Судейкиным некоторое время водили девочек. 16 декабря я попросил его придти туда для обсуждения кое-каких деловых вопросов.

К его приходу все было заранее готово.

Конашевич и Стародворский, состоявшие со мною в заговоре, заранее купили в железных рядах на Невском ломы и с помощью слесаря укоротили их, обрубив заостренные концы. У меня был приготовлен револьвер.

План составился такой: Конашевич и Стародворский прячутся в квартире, я принимаю вошедшего Судейкина, занимаю его разговором, отвлекаю, затем, улучив момент, стреляю; в случае каких бы то ни было осложнений на помощь приходят Конашевич и Стародворский. Труп оставляем в квартире, сами немедленно покидаем место казни.

Спланировано все было идеально, однако, как часто случается в подобных делах, заранее разработанные схемы пришлось по ходу дела поправлять.

Судейкин доверял мне, поэтому без малейшей тени сомнения принял мое приглашение и в назначенное время явился на встречу, однако не один, а со своим сослуживцем, казначеем Петербургского охранного отделения Судовским. Поскольку визит Судовского не был оговорен, я пришел в некоторое замешательство и начал лихорадочно размышлять — для чего Судейкин привел Судовского? Возможно, он что-то заподозрил или до него дошла какая-то компрометирующая информация? Тогда он будет начеку и малейшее движение в его сторону должно быть тщательно продумано. Тем более следует учитывать присутствие Судовского, приведенного в этих обстоятельствах, очевидно, в качестве телохранителя. Похоже, это именно так и не зря на эту роль выбран именно Судовский, человек атлетического сложения, высокого роста и чрезвычайной физической силы. Но Судовский не только подчиненный Георгия Порфирьевича, но и его родственник, кажется, племянник; это несколько смещает акценты, — быть может, Судейкин прихватил его по-родственному, имея в виду какие-то частные обстоятельства? Тогда, конечно, можно действовать смелее, но, однако же, появляется свидетель и, следовательно, в квартире должен остаться не один труп, а два. А ведь Судовский ни в чем не виноват, и в отношении него Исполнительный комитет не выносил смертного приговора. Значит ли это, что я должен пощадить его? Разумеется, нет, — во-первых, он ненужный свидетель, к тому же он не станет спокойно смотреть, как будут убивать его товарища и родственника, во-вторых, он тоже — служащий охранки, и значит, враг, которого желательно убить. Если он еще не сделал ничего плохого лично мне или организации, то в будущем всенепременно сделает, следуя своему профессиональному и сословному зову. Все это в мгновенье пронеслось в моей голове, пока я затворял дверь за визитерами и ожидал, пока они разденутся в передней.

Комнаты в квартире были расположены следующим образом: с лестничной клетки гости попадали в маленькую прихожую, откуда можно было зайти на кухню и в ватерклозет, главная дверь вела в гостиную, за коей помещались кабинет и спальня. Конашевич притаился на кухне, дабы закрыть посетителям выход на свободу, а Стародворский — в спальне, на случай их отступления вглубь квартиры.

В передней гости не торопясь сняли мокрые калоши и повесили на вешалку свои цивильные пальто. Судейкин, как я давно заметил, не любил шинель и надевал ее лишь в официальных случаях, предпочитая штатское платье форменному. Провожая Судейкина в квартиру, Судовский в это время замешкался в передней я с удовлетворением заметил про себя, что оружие Георгий Порфирьевич легкомысленно оставил в кармане пальто. Из гостиной мы перешли далее, в кабинет; Судовский, между тем, вышел из передней. В кабинете мы перекинулись несколькими незначащими фразами, и Судейкин машинально подошел к окну; я выхватил в этот миг револьвер и выстрелил ему в спину. Судейкин охнул, схватился за живот и привалился к подоконнику. Тут же послышалась глухая возня в передней; Судовский ринулся к выходу, но из кухни выскочил Конашевич и мощным ударом лома свалил его на пол. Через дверные проемы я видел, как Судовский с грохотом рухнул в передней, увлекая за собою какие-то мелкие предметы, как он воздел окровавленные руки и что-то прохрипел. Мелькнуло лицо Конашевича, покрытое багровыми пятнами возбуждения и ужаса, и дверной проем снова по диагонали прочертило смертоносное жало окровавленного лома. Тут в кабинет вбежал бледный Стародворский и увидел, что Судейкин поднялся и пытается найти выход. Стародворский настиг его в дверях гостиной и обрушил лом на Судейкина, но тот уклонился и удар пришелся не в голову, куда метил Стародворский, а в плечо. Судейкин взвыл нечеловеческим голосом и бросился в прихожую, очевидно, надеясь выскочить на лестницу. Но входную дверь я, впустив гостей, тщательно запер на все замки, и потому Судейкин, судорожно подергав дверную ручку и перебрав засовы, забежал в ватерклозет, где попытался замкнуться, но озверевший Стародворский устремился за ним и молотил ломом по всему, что попадалось на его пути. Окровавленными руками Судейкин дергал дверь ватерклозета, стараясь захватить щеколду и запереться, но Стародворский в остервенении крушил ломом стены, дверную коробку и хрупкие пальцы Судейкина… Наконец Судейкин, не выдержав чудовищного натиска, выпустил из переломанных рук дверь и снова оказался в передней. Стародворский размахнулся и обрушил густо покрытый кровавою слизью лом на его голову. Судейкин охнул, выпуская последний живой воздух из продырявленных легких, и грузно повалился на пол, головою в ватерклозет. Из разбитого черепа густо сочилась темная кровь, среди волос неестественно белели мелкие осколки вдавленных костей.

На мгновение воцарилась тишина.

Из гостиной я видел ноги Судейкина, они вдруг задергались в конвульсиях, а Стародворский и Конашевич, среагировав на эти неожиданные движения, вновь принялись орудовать ломами, кромсая уже мертвые тела.

Наконец все утихло.

Я почувствовал безмерное облегчение.

Квартира была вся в крови.

Мутным взором мы оглядели содеянное, потом посмотрели друг на друга. Лица у нас были жуткие.

Очистившись от грязи и отмывшись от крови, мы быстро покинули страшную квартиру…

Глава 6

Что написал в докладной вышестоящельу начальству секретный сотрудник Павел Афанасьевич Полуэктов

Вышестоящему начальству и лично Начальнику Центрального Спецучреждения тов. N. N. от секретного сотрудника тов. Полуэктова П. А.

Докладная

Довожу до Вашего сведения, что секретные обязательства, принятые мною на себя согласно приказа № 546 по Центральному Спецучреждению безоговорочно исполнены, о чем и уведомляю всех заинтересованных лиц.

Означенный субъект, Сергей Петрович Дегаев, проживавший последние годы под именем Алегзендэра Пэлла в городе Вермингтоне (штат Южная Дакота, США), благодаря своим выдающимся математическим способностям сделал блестящую карьеру, став профессором математики местного университета. Он был автором нескольких научных трудов, учебника по математике, огромного количества методических пособий и сборника классических шахматных задач. Студенты любили его, коллеги глубоко уважали, несмотря на некоторую замкнутость и своеобразие характера. Никто ничего не знал о прошлом этого человека. Да и сам он о нем, как это ни странно, имел довольно смутное представление.

С годами в его мозгу составилась искаженная история, согласно которой он, будучи активным членом «Народной Воли» и одним из ее руководителей, спланировал и совершил ряд террористических акций и других радикальных мероприятий, направленных против заметных фигур самодержавия. На самом же деле означенный Дегаев был платным агентом-провокатором охранки, погубившим лучших людей «Народной Воли». Руководство организации, узнав о провокаторской деятельности Дегаева, проявило к нему непростительную жалость и снисхождение, обязав максимально устранить последствия его подрывной работы, после чего навсегда исчезнуть с горизонта российской действительности. Более того, Исполнительный комитет взял жизнь гнусного провокатора под свою защиту и объявил революционерам всех партий и направлений, что никому не позволит безнаказанно его убить. Вдобавок Исполнительный комитет обязался помочь Дегаеву удалиться с Европейского материка и всесторонне устроиться в новом месте.

Вот какова гуманистическая сущность террористов! Объясните мне этот парадокс — одной рукою взрывать, резать и расстреливать ни в чем в сущности неповинных людей, волею судеб поставленных исполнять прихоти истории, а другой — миловать подонка, предавшего и заклавшего на смерть множество товарищей!

Несмотря на преступную снисходительность, проявленную членами Исполнительного комитета «Народной Воли» к провокатору, Дегаев не обольщался относительно своей возможной незавидной участи. Многажды его могли уничтожить за предательство после свершения казни над подполковником Судейкиным, о чем он хорошо знал — и сразу после акта казни в квартире на Невском, и по дороге в Аибаву в сопровождении Куницкого, считавшего Дегаева своим смертельным врагом, и далее — на пароходе, и при встрече в Англии с Тихомировым. Однако народовольцы исполнили свои обещания, и за много лет скитаний Дегаева по городам и весям его никто не побеспокоил. Впоследствии он вместе с женой проживал в Южной Америке, затем они переехали в США, где долгое время влачили нищенское существование. Со временем благодаря упорному труду и недюжинным способностям Дегаев вышел в люди, стал профессором и деканом в местном университете, купил неплохой дом и жил припеваючи вполне в американском духе. Однако, думается мне, он хорошо знал судьбы своих собратьев по «профессии»: народовольцами были казнены разоблаченные агенты охранки Прайма, Жарков и Шкряба, а в 1906 году в Ташкенте удалось выследить и убить провокатора Курицына, несмотря на то что его преступлениям было более тридцати лет. С другой стороны, с каждым прожитым годом Дегаев успокаивался, тем более, что небезызвестный брат Володя пару раз публиковал в европейских и американских газетах сообщения о его смерти.

Мой приезд не вызвал у Дегаева ни малейших подозрений, он выложил мне как историку, собирающему материал для книги о народовольческом движении, немало информации, обычно сильно искаженной, о своей выдающейся роли в деле освобождения народов России от самодержавного гнета.

Я поддакивал и подыскивал удобный случай.

Подытоживая, скажу, что согласно всем нравственным установлениям и закону возмездия за преступления, не имеющие срока давности, понятие справедливости в новое революционное время, в эпоху победившего пролетариата еще не утратило своего смысла, и потому приговор, вынесенный трудовым народом провокатору Сергею Петровичу Дегаеву, приведен мною в исполнение. Пусть с опозданием, пусть на закате его ничтожной жизни, но воздаяние революционной Фемиды все-таки настигло гнусного предателя! И так будет с каждым, кто посягнет на интересы народа, кто свою личную выгоду поставит выше выгоды трудящихся, кто продаст свою подлую и ничтожную душонку буржуазному дьяволу!

Секретный сотрудник Полуэктов П. А.

число, месяц, год.

Глава 7

Что сказал товарищу Мерину на допросе Иван Сидоренко по кличке Шибер

Мне не нужно таить от своих коллег секретные тайны, потому как я, Иван Пафнутьич Сидоренко, есть чистый приверженец коммунистических идеев и, значит, патриот социализма, за щё, промежду прочим, ангажирован с родного Курска у Центральное Спецучреждение через посредство известного вам Льва Марковича Маузера. А ще касательно до брата, меньшого Сидоренки, прозванием Степан, то мне его выгораживать резонов нет. Как ён мне сказывал, главным помыслом для его было завсегда богачество. Мы с им разлучились у нежном возрасте и потерялись на перепутьях пыльных да глухих дорог, потому и смыслы наших жизнев вышли разны…

Пятнадцати годов объявился ён у Москве, но мне то было неведомо и недоступно, потому как за подростков у нашем учреждении никому нищё не сказывают, коли только яны не узорвали какой-нибудь стратегический объект.

Брательник мой Степа Сидоренко, прибыв у Москву, прямиком с вокзала пошел до Моссовета, добился там приема у высоких кабинетах и представился уполномоченным детской колонии имени Парижской коммуны с нашего родного Курска. Предъявил каки-то липовы бумаги с размытыми печатьями и слезно попросил одежи и деньгов для нужд колонистов-сиро-тинок. И щё? Дали, не посмотрев толковым образом у сопливу рожу малолетки. Право слово, солидный человек не добется толку у нашем Моссовете, а чумаза и жалостлива харя так заворожит ответственного дядиньку, ще ен готов с себя исподнее отдать, лишь бы умаслить сироту. Повезли ёго на какой-то склад мануфактуры, подсобрали одежонки, помогли отправить и погрузить у камеру храненья на вокзале. Сорок пуд одёжки умыкнул премудрый мой брательник. А к завтрему предписали ему явиться у Наркомфин, пройти с бумагами по кабинетам и получить у кассе пачку червонцев полновесных. Щё ён и сделал, и очень даже запросто. Спасибо добрым дядинькам, не оставили детскую колонию имени Парижской коммуны своею милостью, пособили детворе…

А братишка мой, не будь дурак, получив таку кучу халявных и нетрудовых деньгов, не пошел с ими у ресторацию, а употребил до дела. Собрал у подворотнях толстозадых девок, снял для их скромну и маленьку хватэрку, да стал туда водить мужуков, озабоченных излишнем обилием семени. Накупил девкам мебелей, буржуйских перин, занавесков, бусов и сережков да приказал нанятому человеку носить им хлеба с кашей. Ета изобилия довела девок до изнеженья, и белая крупичатая тело их манила мужуков, как мух — клубничная варенье.

Но безоблачный горизонт недолго сопутствовал моему брательнику. Прознала про ёго потайну горницу наша соратница Конкордия Иванова и нанесла вежливый визит Степану и кобылам ёго. Как увидела Конкордия етих маслянистых девок, так забыла сон и пищу. Яны у горнице рядком сидють и гладью на пяльцах вышивають, одна краше другой, груди, как гаубицы, рвутся через шелк наружу, и зады, как чугунные тумбы, неколебимо покоятся на лавках. Вот и возжелала Конкордия етих плодородных пастбищ. Перестоялая ее лоно не ведала живого мужука и оттого противоестественная страсть сжигала сердце етой пагубной души. Страшная влечение к собственному полу измучила товарища Конкордию. Восхотела яна женской плоти, да деньгов за то решила не платить, а взять силою и властью то, щёей потребно. Но Степан воспротивился и сказал Конкордии: така неприлична безобразие не будет у етой маленькой хватэрке. Яна же с им стала пререкаться, говоря обидны речи: я есть сила оружейна, а ты, подросток недозрелый, супротив моих возможностев только пустая пустота. Не стерпел братуха наглой бабы и вытолкал вражину взашей. А яна прямо у месте нашей с вами службы — у нашем Учреждении, донесла начальству, щё есть мол на такой-то улице публичный дом, противный нашему социализму и ёго, дом то бишь, надобно известь до основания. И извели. Прислали взвод красноармейцев, яны хватэрку обложили, вошли без спросу, переимели там усех баб, а Степу моего заарестовали и отправили у колонию преступных малолеток.

Однако ж и там Степан сильно отличился.

Привыкши у своей хватэрке к половым излишествам, ён заскучал и затосковал по мягкой женской красоте. А у их у колонии был беспризорный мальчик, такая красивая дитя, похожая на девочку, и Степа усё домогался любовного интересу етого подростка. А ён, подросток, боялся даже поглядеть на Степу. Словом, братишка однова поставил ёго на коленки и нагнул головою до земли… Я прознал етот безобразный случай из газет и дошел по хвамилии до мысли: то же мой брательник! Тем же днем отправился я до начальства для доставленья показаниев по етим прошлым хвактам. Начальники оказались так понятливы, щё стребовали Степу с колонии преступных малолеток и поместили в Спецучилище на первый курс даже без испытания экзаменов. И ён проучился усе годы, вышедши с потребным делу знанием и получивши у нашем Учреждении должность ассистента младшего специсполнителя…

Глава 8

Что сказала Аллсиия Петровна Маузер в исповедальне Энской церкви, которую она тайно посетила после ареста своего супруга, Льва Марковича

… И вот он мне сказал:

— Сука ты, Амалька…

А я в карман за словом никогда не лезла и ответила:

— Ты сам сучок, и все твои дела — по слову — сучьи…

Он же знает, на что я намекаю… За что ему меня корить? Я женщина здоровая и молодая, мне мужчина необходим… А он чего? Святым духом живет, ничто ему не нужно… Эх ты, товарищ комиссар… Падалью, стервятник, питаешься, мертвечиною…. И слава Богу, что не лезет, — пожалуй, от него ехидну выродишь. Дыхание его смердит, а семя — ядовитое… Душ сколько загубил, антихрист…

Я мамочку часто вспоминаю, она мне говорила: «Доча, быть тебе счастливой».

Помню: на столе стояли чашки с недопитым чаем, около моей, замечательной объемом — блюдечко, а на нем — бисквит раскрошенный, и — ванили запах. Блюдо тонкое под абажуром, и в подобье ему пальцы тонкие и белые — сжали ложечку серебряную…

И спрашиваю я себя — а куда после обыска исчезло серебро? Как рылись в нем, я помню, звон стоял тяжелый, металлический. Папа ноги бинтовал портянками — и у него плохо получалось, а они, собаки, глумились; ты, говорят, такой сугубый товарищ, содержательный, партийный, а портянки наматывать не научился…

А я им тогда и говорю:

— Дяденьки, вы же революцию позорите… Наша страна-подросток ищет врагов в буржуазном окружении, а не в суматошном вихре стройки. Ведь без папы остановится полезный конвейер необходимых нам деталей, и железные пролетарские машины не оживут для созидания…

— Ишь ты, — говорит один из них, бледный, в длинном кожаном пальто, — какой здравый смысл имеет дитя скрытого двурушника. Это дитя должно существовать за ради пользы нашего отечества. Оно не виновато в организованном грехе родителей, сын за отца не отвечает. И пусть растет в отдалении от злого корня, чтобы не отравляться его чудовищными соками, а родителем и радетелем станет сироте страна…

Лязгнули оружьями и увели отца. Я, конечно, в слезы, потому что обидно стало от порочной несознательности этих механических людей. Стала меня мама успокаивать, слезки платочком промокает, а сама еще пуще заливается и лепечет:

— Не плачь, доча, не плачь… не надо плакать…

Стали мы ходить с ней по учреждениям, раз даже в краснокирпичный дом на площади попали, но ни там, ни в других местах правды не добились, и папу своего я с тех пор больше не видела.

Так ходили очередями сиротскими день и ночь, недели и месяцы и попали, наконец, к одному плюгавенькому дяденьке, который суровым криком приказал нам прекратить бесцельное бродяжничество по важным учреждениям, в коих государственные люди стойко бдят, охраняя суровую красоту трудовых будней нашего отечества. И мы, что поделаешь, прекратили, а гнилозубый зев важного начальника, широко раскрывшийся в крике, еще долго преследовал меня в ночных кошмарах.

В страхе за свою судьбу и за вероятную возможность вредительства для папы — посредством будущих хождений, — мы затаились в своей разоренной комнатушке и не казали носа на улицу без настоятельной к тому необходимости. Но однажды мама не сдержалась и все-таки сходила к какому-то начальнику, а на следующий день за ней приехала красивая черная машина и памятный нам по первой встрече дяденька в длинном кожаном пальто, тот, что папу давеча увел, и, провожая ее под сень винтовок, наставительно сказал мне:

— Такое здравое дитя, имеющее ясный смысл во всех проявленьях жизни, а не смогло удержать маменьку от крайних проявлений враждебной нетерпимости.

На самом пороге он обернулся и добавил:

— Ай, какая девочка пропадет, — и все из-за того, что родители умом были не богаты, не захотели пораздумать за судьбу дочурки…

И шагнул через порог следом за стрелками.

Так осталась я одна, ведь родных мне моя любимая страна в своих укромных уголках поприпрятала. То ли в школу ходить, где уже сгустилась вокруг меня враждебная тьма молчания и слепоты, то ли искать посильный женский труд? Нелегко в пятнадцать лет выходить на дорогу взрослой жизни, не разбирая ее смысла, и явную пользу этой жизни, ее радость и очарование принимать за вред… Мама, мамочка моя родная, научила ты меня белье штопать да кашу кашеварить, но забыла рассказать, доподлинно ли есть рога, копыта и неприятный запах у врагов народа, а ежели нет, то как их сатанинскую сущность отличить, а главное — как действовать, коли удастся их разоблачить…

Думала и решала я свои неотложные задачи, а тем временем шли дни, недели, и вот однажды вечером отворилась дверь, пропустив в нашу дважды оскверненную комнатушку живших по-соседству богомольных старушек Евлампию Сергеевну и Валерию Климовну. Те старушки, несмотря на свое влеченье к богомолию, имели героическое боевое прошлое и получали за то пенсию от революции.

Войдя, они сказали:

— Детка! Поскольку ты осталась без попечителей, без средств к существованию, без определенной мысли касательно грядущего, мы предлагаем тебе перебраться в наши скромные хоромы, чтобы жить маленькой коммунией, выделывая для бойцов нашей Красной Армии бязевое исподнее и теплые рукавицы с двумя пальцами — чтобы удобно было нажимать на курок защищающего нас грозного оружия.

Мне старушки приглянулись, я их и раньше уважала. Перебралась к ним, шитьем-глаженьем стала пробавляться. Старушки богомольные усердствуют, у них пенсионное обеспечение республики да за исподнее немалый капиталец, и я от них не отстаю, кусок хлеба сиротского для пропитанья добываю. Евлампия Сергеевна и Валерия Климовна — люди задушевные, старинные, за работу меня хвалят и на ласку не скупятся, «деткой» называют. Спать положили на перину, сказали: «На новом месте приснись жених невесте, с кем век вековать, того во сне увидать». Лучшее с тарелки мне дают, самое сладкое, самое свежее, одевают хотя и скромненько, однако же добротно. И то сказать — выделяться мне, как дочери врагов, очень даже неприлично. В общем, были люди в наше время.

А этот рыжий гад уже тогда стучал; я, говорит, по убеждению работаю и на мой век заскорузлых врагов хватит, а ежели не хватит, так я их сам наделаю. Покуда подлинного коммунизму в нашей бедняцкой и замордованной стране не завоюем, нам, революционным рыцарям, спокойно спать не доведется. Наш патриотический энтузиазм сродни энтузиазму великих строек коммунистического рая, в котором не должно быть места озлобленным контрреволюционным мордам. Я, говорит, за мечту о радуге социалистического изобилия рубал врагов и кровью ихней напивался досыта, а нынче враг пошел конспиративный, и за ту мечту приходится теперь питаться его протухшей сукровицей. Не пища для орла, но все равно с усердием буду изводить мешающую нашей твердой поступи вредную траву-повилику.

Это он мне байки сказывал, а в жизни все было очень просто — я потом узнала: приходит он в краснокирпичный дом на площади, докладывает потихоньку — так, мол, и так, а ему говорят: вот вам, товарищ Маузер, разнарядочка, извольте действовать во благо укрепления наших границ и престижу. И он как миленький бежит, выполняет разнорядочку. Пеший ты, конный али автомобилем сподобленный — он не поглядит, будь ты хоть семи пядей во лбу — попадешь, куда все попадают, не отвертишься. Уж потом он, гад, и меня научил своим приемчикам, я это искусство бодренько освоила. И народ меня боялся, я этот страх за версту чуяла. Пачками их сдавала, пикнуть не смели. Я таких врагов выискивала — истовых, матерых, злобно покушавшихся на наши светлые устои. Скажут, вражины, чего-то о вожде, да так неуважительно, что повторить невмочь, а ведь это диверсия, подрывание основ! На чью мельницу лили свою мутную воду эти саркастические люди? На мельницу последышей Антанты и империалистических акул, на мельницу убийц мирового пролетариата!

В нашем доме ничего такого не случалось, ни мнений, ни разговорцев, вот я и думала, что с папой ошибка получилась. А мама… Мамочка, мамочка, как же не послушала ты свою умненькую дочку? Не буди меня, мамочка, рано утром, мне ночные дела сна не предоставляют… И ванильный бисквит для меня теперь во веки веков невозможен и непотребен…

А старушки богомольные, гордые своим боевым прошлым и тесной причастностью к бытовым нуждам Красной Армии, ванилью злоупотребляли. И там она у них, и сям, только что в суп не сыплют. Говорю им:

— Не надо, бабушки, ваниль так широко использовать, она для механизмов памяти убийственна…

Не слушают — используют, мне это как нож в спину революции. Накушаются чаю после праведных трудов, ванильного печенья изгрызут сухарницу и давай мемуарные разговоры разговаривать — то у них Севастополь в дожде, то Кронштадт в огне, то Джанкой в неослабной осаде. А то вдруг: «Ах, Цюрих, ах, Цюрих!». И все какого-то Георгия Валентиновича поминают. Много переслушала я историй завлекательных, мне за ширмочкою под их россказни не спалось. Гляжу на обойные разводы, они в сумерках ночи заплетаются, как дороги людей, навсегда плененных мечтою о справедливом землеустройстве и построении на тучных нивах светлых дворцов, гляжу и думаю: «Всех, кто поперек дороги к мировому счастью станет, надобно искоренять, как злобных смердящих псов».

Евлампия Сергеевна тем временем Валерии Климовне рассказывает:

— Я была категорически против. Что это за новость несусветная — какой-то безродный, безфамильный предревкома своею неуполномоченною властью будет ставить к предсмертной стенке буржуазных заложников! Пусть они зажиточных слоев, необремененных пролетарскими достоинствами и умственным пониманием всего сущего в крутом социальном катаклизме, однако же, их жизни стоят ничуть не меньше жизней сознательного элемента. Я сказала, что надо телеграфить командованию Южфронта, а он кинулся на меня с револьвером, кричит, что сам наркомвоен одобряет действия по ускоренной ликвидации заложников, не желающих выдавать злостных идеологов саботажа. И тогда я тоже вынула револьвер…

А Валерия Климовна отвечает ей в укоризну:

— Говорила я тебе еще в двадцать третьем, что Лев Давидович своими же идеями поперхнется. Вспомни профсоюзную дискуссию — они друг на друга лаяли, а языка общего не находили, потому как спорили не о действительной материи, а об идейной абстракции.

И шепотом на ухо Евлампии Сергеевне:

— Кто власть хотел захапать, тот и преуспел в сем непотребном деле. А кто бороденку интеллигентно теребил, раздумывал, сомневался да шел на попятную, презрев интересы партии и слезные мольбы совести — того волки съели. Я ведь и Николая Иваныча в свое время упреждала — тут христианским смирением не обойдешься: добро должно быть с кулаками. Ты ему благородно дорожку уступил, посторонился сдуру на обочинку, а он тебя, обгоняя, в грязь пихнул, да еще сапогом голову прижал. Потому светлый коммунизм нам с тобой только в гробу и видать: от каждого по способностям, каждому по потребностям, потребности наши будут малые — четыре доски да аршин земли; там-то мы с тобой и со всем остальным работным людом точно будем равны и настанет для нас пора бесперебойного благоденствия…

Я лежу и мне это в диковинку — никак не могу понять странного смысла происшествия. Раньше, бывало, тоже мемуарные разговоры в сомнительный тупик заходили, но чтобы, развивая такую чудовищную самокритику, докатиться до охаивания беспорочных идеалов — это все-таки ошибка, серьезная и политическая. Вождь указывал и направлял нас неоднократно: всякое сомнение есть зло, а железная уверенность — благо, только воля и холодное презренье к жалости, неприятие сострадания к слабым и больным способны привести нас в царство счастья, где не будет сирых да убогих, а будет редкостная порода людей, не подверженных внешним аномалиям и пристрастию природы. Всех калек мы пустим на утиль — что за польза им плутать в ногах у скороходного народа; нам балласт не нужен — смело разгружайте его, товарищи, в водную пучину!

День за днем и вечер за вечером вникала я в беспокойную беседу моих сожительниц. Перед сном надевали они белые рубашки, становились на колени в красный угол и причитали до тоскливого беспамятства и сурового однообразия:

— Господи, охрани нас от златолюбия и телолюбия, от заносчивой непогрешимости в истине, злопамятства и злобной ненависти, дай нам силы сомневаться, жалеть, любить, подавать пятаки нищим и калекам, хлеб — страждущим, влагу — жаждущим и усмирять душевные волнения соседей по планете простым прикосновением ласковой ладони…

Ну, думаю, допричитались до абракадабры. Однако же, кого смущает искуситель? Себя они настроили на обратную стезю — это еще ладно и греха для окружающих тут, пожалуй, и не предвидится. Да и какой грех изойдет от тех, кто сироту приютил, обогрел, накормил? Были или не были мои родители врагами нашего отечества, про то лишь железному наркому ведомо, но в глазах повседневного сообщества я, конечно, являлась изгойным элементом, а те, кто оказал мне бытовое покровительство, кто предоставил плодородную почву вражескому семени, без любого сомнения по закону классового тождества могли считаться такими же врагами. Потому и жили они с оглядкою на дверь да с услышкою на стук. Но, мне, дурехе, было невдомек, что причина тех оглядок была совсем в другом, а именно в ощущении моими бабушками истинной вины и в ожидании законной кары во искупленье той вины…

Раз лежала я за ширмочкой и припомнилось мне, как Валерия Климовна сказала невзначай Евлампии Сергеевне:

— Держала бы ты, Евлаша, свои убежденья при себе. Зачем ты подписала идейно порочную платформу? Ее же «Правда» напечатала, это же не шутка. Более того: в славную десятую годовщину нашей победоносной революции ты ходила на демонстрацию противу генеральной линии и несла алый стяг труда и рабоче-крестьянской крови с такой же идейной непримиримостью, с какой крепила тот стяг в девятьсот пятом на баррикадах…

Как вспомнила я это, так словно глаза, прежде засыпанные песком, отверзлись и запахло серою, да так сильно, что ванильные ароматы отступили со своих прочных, завоеванных, казалось бы, раз и навсегда позиций. И тут я вздохнула с облегчением, потому что запах ванильного бисквита, терзавший мне душу тягостным воспоминанием с того вечера, когда я в последний раз видела отца, испарился…

И тогда неукротимая, упоительная ненависть поднялась во мне смертоносной волной, захлестнула лицо вязкой краской классового гнева, дала возможность осознать, наконец, остроту текущего политмомента, вероломство подлого врага, а заодно свои собственные заблуждения. Мне стало наконец понятно, что именно сострадательные позывы уводят непримиримых борцов идеи в сторону упадочных уклонов и мелкобуржуазного слюнтяйства, и что моих несчастных родителей, виноватых только в открытости их душ, сгубили именно такие люди, как богомольные старушки Валерия Климовна и Евлампия Сергеевна. Мягкой лестью и ласковыми голосами, привычкою к слезливому причитанию и жалости сбивали они с панталыку стойких, но подверженных интеллигентской червоточине людей. И погибали железные борцы, рядовые труженики социалистических построек. Не брала их ни казацкая шашка, ни пуля кулацкого обреза, ни тифозная вошь, ни голодуха, а вот поди ж ты — тихой сапой втерлись к ним в доверие проклятые выродки капитализма, переманили их в свой стан и погубили окончательно для светлого будущего без угнетателей и угнетенных…

И опять же — комнатушка старушонок останется за мной, ведь родительская комната была служебной и ее после ареста мамы отобрали.

Осознала я все это и утром раненько в путь-дорогу снарядилась — прямиком в краснокирпичный дом на площади, да в двери его дубовые-резные. Благослови меня, мамочка, на решительный шаг во имя истины и дисциплинарного самосознания, во имя беспокойной совести в пользу любимого вождя и бессмертного учения товарищей Маркса-Энгельса.

И невдомек мне было, что моя бедная мать в тот самый миг в своем гробу перевернулась, впрочем, у нее и гроба-то, наверно, не было. Только я сомнениями не терзалась: сомнения — привилегия людей жалостливых и податливых…

Зашла я в двери, глянула своим синим глазом на стрелка-привратника. Он сразу доложился кому следует, и провели меня в пустенькую комнатку, где сидел красивый молодой мужчина весьма обстоятельного виду. А сердчишко у меня — тук-тук, и в горле запершило, но виду не подала, плечи развернула, подбородком дернула и тонкими своими дробовичками-каблучками от порога до портрета несгибаемого Феликса на стенке хрустко выбила змеистую траекторию отрывистых точек и тире. Нагнулась к этому обстоятельному кабинетному хозяину — и пошептала ему на ушко разные словечки. Он встал из-за стола, меня в сторону подвинул, подошел к двери и в ключевой дыре ключом поерзал, а замкнув дверь, вернулся на прежнюю позицию, встал супротив меня столбом, в очи заглянул и молвил:

— Я гадаю, шо ты комсомолочка…

— Ни, дяденька, — говорю, — только пионерка.

— Чи пионэрка, чи комсомолка — ниякой ризныци немае…

И медленно положил свои голые руки мне на грудь. Полапал, как цыган, все приговаривая: «Ты сюська, сюсечка, ох солодэнька…», а потом на дверь глянул, юбчонку мне задрал и в трусы пальцы запустил. Стою я ни жива и ни мертва, ну, думаю, контра недобитая, что ж ты робишь тут в святая святых завоеваний революции?

А он все:

— Кишечка моя лагидна, кишечка…

И вдруг меня сладкой судорогой передернуло, сжало все внутри мускулистою пружиною, застучало молоточками крови по каждой малой жилке, а потом отпустило и разлилось горячими блаженными потоками по обмякшему и распустившемуся телу. Глянула я на него — рот полуоткрыт, и на подбородок слюна тонкой струечкой стекает. Вынул руку, обдернул на мне юбочку и говорит:

— Така разумна и гарненька дивчынка и така нетерпляча. Но це не так важно. Головне то, що ты настоящая пионэрка и патриотка своей Витчызны. Видрадно, що Батькивщина мае такых вирных дочок и сынив. Приходь сюды частище, дытятко, у твоий допомози потребуе Крайна. А мы тоби путивкою у Всесоюзну дитячу здравныцю забезпечымо…

Вышла я из кабинета с подписанной бумажкой и тут нос в нос влепилась в отвратительную харю, обросшую рыжей шевелюрой. Не знала я тогда, что этот хрен моржовый еще много лет будет нарезать спирали вкруг меня и уйти от него будет так же трудно, как Луне прекратить свой бег и покинуть, наконец, близость нашей неприветливой Земли.

— Простите, — говорит огненная харя, а сам глазами так и впился, только что не ест, однако, быстро укротил свой звериный интерес и посторонился.

Будь ты проклят во веки веков, могильный вурдалак! Как одиноко и страшно коротались с ним ночи напролет: лежит рядом не теплый человек, а заматерелое бревно, и хоть бы раз, ну хоть один лишь маленький разок рискнул бы посягнуть на мою формальную невинность, замутненную смолоду непристойными желаниями мужеского пола! Нет, и мысли такой не держал. Откуда, впрочем, взяться этой супружеской крамоле — ему ведь еще в глубоком детстве, когда эпоха эксплуатации рьяно раскручивала свой исторический маховик, незрелые яйца сапогом повышибали. Но я за ним была как за каменной стеной. Не боялась ничего — он научил меня жить так, чтоб я сама страх внушала несознательным к социализму индивидуумам общества. И точно — вкруг меня была зона молчания и страха, как бы вытекающих из противоречий классовой борьбы. А сама я боялась лишь его, ведь он посредством электричества, накопленного в высших сферах и пропущенного сквозь искрящие холодной искрой рыжие власы, сносился с преисподней и получал там свои дьявольские директивы по искоренению остатков вышедшей в расход буржуазии, принявшей хитрые хамелеоновские формы, а также сопутствующей группы двурушников и диверсантов, прикинувшихся обыкновенными совслужащи-ми. Крепко он меня держал, ты, говорит, вражеская дочка, сиди — не пикай, покуда на тебя директива не пришла и покуда несгибаемые бойцы невидимого фронта не опознали твою оппортунистическую душу. Делай, мол, как я делаю, тогда вполне возможна тебе полная государственная амнистия как полезному санитару советского сообщества.

Ну, а потом он впал в немилость, как и многие из тех, кого он сам в нее ввергал. И пришлось мне тогда торговать собственной…, чтобы его, гада, вызволить из хищных лап заплечных мастеров.

На жесткий стол для писем, бумаг и важных донесений, несущих тайные секреты государства, ложилась я с трепетом почтения и в то же время — ужаса для сохранения поганой жизни этого субъекта… Конечно, слава нашим день и ночь бессменно бдящим органам, но кто в родном отечестве не ошибался? Для меня уже тогда со всею очевидностью была ясна происходящая ошибка. Ведь тем старушкам, из вражеского интересу призревшим меня в своем осиновом гнезде потайного троцкизма, самое место было в пыточной, а моего супруга случайно смыла в гневный океан революционной кары волна зависти и тайного недоброжелательства. Всего лишь навсего последствие маленьких человеческих пороков. Вот почему он нынче при хорошем интересе, а Евлампия Сергеевна и Валерия Климовна давно сгнили на этапе, как и сотни других вражеских последышей, выявленных моим классовым чутьем…

Глава 9

Что сказал Порфирий Книги в Отделе по борьбе с беспризорностью Губернской чрезвычайной коллиссии

Ты, начальник, меня на жагу не бери, а подойди ко мне с пониманием революционного момента. Давай поботаем, коли желаешь, но борзоту свою отринь. Я тебе жизнь свою продам и бороду не стану пришивать, а ты через то — послабление какое…

Отец мой поваделыцик был — еще в непамятное время сволакивал лошадок у господ и на туче опосля впаривал неумным вахлакам. Фартовый был папашка, одначе ж, говорят, — сколь веревочка не вейся… Вот раз космачи его споймали, навлочь на ем порвали и давай копать почем зря ногами да кольем; на блок поставили, душняк насмерть развинтили, а он здоровущий был медведь — никак не помирал, тогда его кто-то оглоблей притемнил, он и кончился, прости, Господи, их души грешные… Мамашка же моя с малолетства в город подалась, глянулось ей на фарт ходить, фраерков марьяжить. Подвернет свою хавырку, а фраер-то дурак, думает, во, чёвая марёнка, нахарится да и заснет, а мамка, не дурняха — навлочь его тем временем перетряхнет и свой шкурный интерес всенепременно поимеет. Все шкарники объедет — боковню выудит и мелким балабаном не побрезгует, — постирает вчистую и давай Бог ноги. Да тоже навроде папашки недолго хороводила, потому как однова спирохету языком блудным слизнула. Года через три ее сухотка повязала, и кончилась она в больничке рядом с такими же тёртыми марухами в глухой и незрячей несознанке…

Стал я куклимом неведомой волости незнаемой губернии, — ни балы куска, ни балабаса, стал штамынку ломать — приткнешься где ни то и кемаришь вполглаза да вполуха. А хавать-то охота. Куда деваться безопытному урке?

Спервоначалу бегал я по цепу или удил дурницу. А то клопов придавливал — во где клев фартовый! Припухнет где ни то бухой, ты его полачишь и — адью. А он прочухается по утряни — трубок нет, домой вертается в трусах, сажелка ему там звездюлей и поднавалит!

Был у меня, начальник, мелкий блат, и сам я в миру еявкою считался, но ходил я завсегда на особняк, чтоб в случае пожара никого с собою не палить. Палево — это, брат, дело распоследнее… Когда меня пахан приметил, я на бану работал и назывался шлепером. Высмотрю какую ни то знатную гагару, она рот раззявит, я угольник — раз и вымел, — ни звука, ни пика, с корня снял — травинки не помял. На бану вся шпана знала — если Порфишка Кныш вылез из берлоги, сей момент будет представление из шапито. А потом я с паханом стрекался, он меня приблатнил, научил по фене ботать и повязал с очень знатным блатом. Ему форточник был нужен, мелкий и худой, аккурат как я. «Ты, говорит, Кнышонок, будешь у меня заместо адьюнтанта — хватит в чиграчах ходить. А потом я из тебя такого стопаря сделаю — все урки позавидуют». Ну, я рад стараться, всю лестницу прошел, всю академию вальтовую — и на цинке стоял, и жоржиков валежил, и верхи снимал, и даже с маровихером в паласах шкарники вырезывал. Иду я это середь коробейников, примечаю ферзеныша в толпе — ну, там пенсне златое или галстух с каменной заколкою, становлюсь в видимой близости и какой ни то шухер учиняю. Фраеришки — народец любопытный, затабунятся меж собою в бучу и ферзек тоже, а маровихер его затрет и шкарники посрежет. В натуре, я все умел, а хрустов у меня, знаешь, сколько было? Приходилось мне и в утро чалиться, но я там так бурел, что не только урки, но и граждане начальники менжой плескали. Я им говорю: «Мне на вас насрать с высокой колокольни, потому как все одно шифернусь хоть с лягавки, хоть с этапа, вот руки мне закуй, и это будет беспонтово, потому как я любой нутряк отначу». Вот такие шканцы, гражданин начальник. Многих я почистил, многих выгладил, но никогда я по ту пору мокрухи себе не дозволял. Брал, конечно, не по чину — а иной раз — при немалом фарте — снимал и наховирку. Слух обо мне по всей нудиловке катился, и фраера меня боялись, цацек малолетних мной стращали. Во как! А потом повел меня пахан на грому, сняли мы бризет — там жили люди старого режиму — знатная марёнка с ейным хахалем, и хибарка ихняя ломилася от маркизету. Взяли абакумыча и пошли в полуночь.

Подходим, значится, поближе, а она зашита, — знамо дело, как у нормальных фраеров. Нам не привыкать, мандолинку к нутряку приткнули, абакумычем подперли, вороточки — щёлк, и отворились. Вот вошли мы, побрели по темноте, сидор свой раскинули, начали отжарки маять — из буфета скуржу выгребли, масло из рам повырезали; впереди спальня, — ну, думаю, наховиркой разживусь — у такой марёнки изумруды как пить дать где ни то заначены. А пахан по суседству замешался. Стою я это у дверей, и вдруг — маркий шухер! Выходит она из спальни в белом пеньюаре. Еле-еле успел сигануть за створку. А она прошла вперед, свечку запалила, — ну, думаю, кранты. Вспомнил я, как пахан меня натаскивал, начал подползать на цырлах к ней — след в след — и заточку вынул. Тут ударил мне в лицо сладкий бабий запах, эх, стрекнуться б нам, думаю, с тобою, краля несусветная, да поди ж ты, пахан ведь упреждал не блудодействовать на стопаре. Перемог себя, взял ее локтем за сопрано и как дал заточкаю по буркалам! Она заблажила, я ей тряпкой хавалку замазал и бегом к окну, а пахан, слышимо, за мной. Забежали в старое хайло, сидор тряханули. «Молодец, Кнышонок, — говорит пахан, — теперь никто нас сдать не сможет. Но я тебе, — снова говорит, — советую завсегда гуманность проявлять. Нам лишняя мокруха ни к чему — буркалы клиенту на заточку нанизал и нехай живет». Так и стал я с той поры от людей жалиться и даже гоп со смыком не казанком с бобами делал, а заточкою, ведь казанок, не ровён час бабахнуть может. Впрочем, мне пришить кого — как два пальца обоссать, и ежели какой бубновый туз посулит на мою бедность поболее хрустов, могу и голову, кому укажут, на рукомойник положить…

Глава 10

Что сказал Дмитрий Алексеевич Крыщук доктору Гурфинкелю при поступлении в Спецсанаторий для ветеранов труда и ударников соцсоревнований

…И вот как попал я в Специальное училище, так и решил с пользой для себя постукивать, а не только Кулику в награду. А то ведь он, сука, возомнил, что завел себе агента, думал, буду я ему закладывать врагов из страха перед ним. Уж куда там, ведь Кулик первый вражок-то мой и есть, больно надо мне на задних лапках перед ним приплясывать! Ты думал, я тебе «спасибо» стану говорить за чудесное спасение юной моей жизни, а ведь ты не спас меня, а похоронил…

И в училище первыми, кто с моею помощью попали на правеж к нему, были Студеникин и Хопров. Ох, и падаль, — доставалось мне от них! Наперед всего сильно я страдал за фамилию, наградил же тятя! Ведь заведомо: Крыщук, значит — Крыса, и проклятые быки Студеникин и Хопров задразнили меня вмертвую. Сильно им не полюбились мои оттопыренные уши; да и шейка у меня тощеватая была, и ладошки я имел узкие, словно у барышни; да что же тут поделать — какой родился, такой и сгодился, я ведь не сам себя лепил, у меня маманя конфигурации субтильной, а в детстве я еще гладом был заморен. Вот сижу и слушаю товарища лейтенанта, а Хопров мне сзади линейкой по затылку — хлоп! А потом по уху — хлоп! «В чем там дело? — оборачивается на шум товарищ лейтенант. — Отвечай скоренько, Крыщук». Я встаю: «Это линейка упала, товарищ лейтенант». А тем мигом проклятый Студеникин сует мне кнопку под седалихце, я опускаюсь на скамью и тут же вскакиваю с диким ревом, ведь кнопка не простая, для бумажек, а кустарная, огромная, она и коня доймет очень даже запросто… И вот я уже на гауптвахте, а там мрак, страдания, и вечное сомнение. Зато быки проклятые Студеникин и Хопров пожирают свои пайки и резвятся на спортивных снарядах во дворе, мне же, по временам заходя на гауптвахту, мочатся под дверь: «Не хотишь ли, Крысенок, — говорят, — пивка испить?..».

И выходя из гауптвахты, принимал я на свое слабенькое тельце новые обиды и новые тычки. Ложимся ли ночью спать — среди тихой казарменной луны откидываю на своей железной койке шерстяное одеялко, и вдруг чую, что постель моя сыра, и не просто сыра, а так мокра, хоть выжимай. Екает мое сердчишко, знаю, чьих рук это злобное деянье — из дальнего угла слышу два ненавистных шепотка — то Студеникин и Хопров празднуют удачу своей подлой выходки. Или в столовой ставлю перед собою жестяную миску, полную борща, как вдруг у меня за ухом раздается гнусный звук наподобие рычания. И суется мимо моего плеча красная рожа Студеникина, и мокрые его губы смачно харкают прямо в мой обед. Я вскакиваю, опрокинув миску, а слезы моей горячечной души вскипают из самой глуби обиженного сердца, и я ору ему в бесстыжие сивые глаза горькие слова яростной обиды. А он смотрит с изумлением и шепотком мне шепчет: «Ох, ответишь ты за это, крыса, твою мать, подвальная…». И снова я на гауптвахте, а выхожу — опять штыки, и ночью на меня накидывают одеяло и бьют кто чем горазд, покуда не устанут. Последней каплей стал совсем уж похабный случай — они завели меня в дальний туалет, Хопров ухватил меня пятернею за волосы, а Студеникин снял с себя штаны и говорит: «Попробуй…». Тут я забился и давай орать, а Хопров нагнул меня к студеникинскому паху. Я почуял мерзкий кислый запах, и прямо в глаз ткнулось взбудораженное фиолетовое древо чудовищных размеров; я орал и бился, а после извернулся и ударил этот сатанинский клык затылком. Студеникин матернулся, а Хопров — как пихнет меня лицом в кафельные плитки, заплеванные и залитые мочой, держит и шипит: «Убью, Крысенок, зарежу…». Тут и понял я, дотумкал наконец, что Кулик по ним скучает да печалится и мечтает поскорей попасть в ихнее сообщество; он им объяснит, кто есть крыса, а кто — охотник до той крысы. Дотерпел я, хватит, капля камень точит. И моя — двойная польза: вот отчет для Кулика и оправдание его надежд, первая моя работа, и в довес — истребление двух зловредных недочеловеков и свобода от их принудительного рабства. Как подумал, так и сделал. Отнес бумажку с изложением вредительских и подлых замыслов двух переродившихся курсантов, намекнул на возникший промеж них по обоюдному согласованию преступный сговор, направленный к подрыву родной Советской власти, — и все, только их и видели. А — не болтай лишнего. Ишь, чего удумали — одна только пропаганда буржуазных смыслов уже далече их утянет, а пуще того — подготовка выстрелов в сердце дорогим вождям — это и вовсе каюк!

Прошло с полгода, и так я хорошо учился, так покойно было в училище, но вдруг переменился в отношениях ко мне товарищ лейтенант — сплошные неуды пошли. Стараюсь к нему втереться, ну, изогнусь маленько или услужу — не помогает. Главно дело — был бы человек хороший или, может, весомый, а то ведь без царя в башке, шплинт какой-то ржавый. Ну, думаю, сука, посудачишь с Куликом, он тебя в два слова сагитирует, как пламенный трибун. Написал, как водится, припомнил выражения… И все — сгинул лейтенант, пропала ни за что младая жизнь, а всего и надо было, что меня немножко отличать…

Понял я свою силу несусветную и думаю: «Уши вам мои не нравятся? Фамилия неподходящая? Зато я пролетарского происхождения, а главное, имею сознание в душе, что — вопреки подначкам — я — лучше всех, я — выше всех, и что еще важнее будет — никого и ничего не боюсь, а вы все боитесь, вы все штаны от страха обсираете — ежедневно, еженощно, ежечасно. Вам всем под моей пятой ходить и под пронзительным взором Кулика, уж он знает, куда вас загонять…».

Был у меня в ту пору друг, душевный парень Витя, по фамилии Победоносцев, нас и звали все «парочка — не разлей, Витя-Митя», повсюду вместе, все у нас надвое, любой кусок — поровну и пополам. Он из хорошей семьи, из генеральской, отец все больше в наркоматах, да не там, где мелкота и шушера, а по самым верхам. Бывал я у него в квартирке и думаю себе: так жили при самодержавии, и описать те обстоятельства нет никакой возможности, поскольку превосходных слов в русском языке будет затруднительно сыскать. Не то, что в нашей конуре, правда, и мой тятенька при той работе был очень на коне, ведь имущество врагов оставалось при нем, да уж больно уважал он горькую. Да и то не сильная беда, что горькую, а то беда, что через чужую кровь залюбил он нюхать трубочкою белый порошок. И коли в доме этот порошок, то прочий житейский обиход из дому уходит. Вот так до разорения довел наш тятя общее семейное гнездо и маму сжил со свету. Полагаю, она сейчас в раю, как мученица, — как же ей туда не попасть, когда она все пытки тятины снесла и даже благодарность свою невыразимую успела ему выразить. И вот через то нынче я один в полной бесхозности одичания сиротского, и лишь один человек набивается мне в семью и проявляет признаки родительского интереса, человек тот — Мирон Кузьмич Кулик и то, пожалуй, лично я ему не нужен, у него лишь агентурное влечение.

Другу своему я порой давал списывать задания, но он со мной дружил отнюдь не из корысти, напротив — в противоречие всему училищу, ведь все уже давно хоронились от меня, не так чтоб явно, но как-то незаметно обходили, прятали глаза при разговоре, да и разговоры случались реже, чем отлучки в туалет; вот так вот подойдешь к кому-нибудь, а он, жлоб, — глаза в землю и аж потом весь покроется, гляну на него — только что руки не трясутся; ну, думаю, обделался, я же говорил, что будете бояться, а ведь ничего не делал, — не обидел, не ударил, не оскорбил, тихонечко живу себе, но — сам знаю — исходит от меня нечто опасное, тревожное и сулящее скорую погибель.

А товарищи лейтенанты и товарищи капитаны и даже один очень важный и толстый товарищ подполковник — те тоже меня весьма странно аттестуют меж собой в минуты общих возлияний, а на занятиях избегают инспектировать мое образованье, как-то им это не с руки, но если уж дорвусь я до похвальбы своим учебным багажом, то слушают в молчании и в полном ступоре, затаив дыхание, ни разу не поправят, мол, мели Емеля, твоя неделя, хоть черта в ступе молоти, оценку все равно высшую дадут. Где ж вы нынче, Студеникин и Хопров, и ты, товарищ лейтенант, суливший мне ежедневно горькую опалу, где вы, голуби мои? Где бедолага Зенин, что, конвоируя меня на гауптвахту, не забывал пихнуть прикладом? Где майор, спец по шифрованию, что так хотел меня насквозь зашифровать, выстукивая своим багровым кожаным ключом морзянку в моей бедной заднице? Имею основательное подозрение, что ваши желтые мозги давно уже размазаны по стенке в каком-нибудь подвале, так что очень даже правильные опасения имеют окружающие меня жалкие людишки.

А вот Витек меня нисколько не боялся, то и дело списывал задания, да это, впрочем, все школярское. Ведь он, Витек, меня по-своему любил, и доверял, и поведывал кое-какие тайны с домашним содержанием, а те тайны были очень жгучие и мальчишескому опыту казались страшноватыми. Я же, в свою очередь, ему тоже кое-что рассказывал, порой весьма интимное, так что мы с ним на этом семейном интиме как раз и подружились. Вот и пошептываю я ему временами о своем бытийном назначении и откуда что берется объясняю; все, говорю, через папашку, он, мол, сука, меня образовал, и его образованье мне нынче словно кость в горле. Открываю я Витьку  каким подвалом тятя мой заведовал и как управлялся там с врагами нашего народа. Он их пытал и выпытывал у них различные секреты, а они не хотели признаваться и держали эти тайные секреты в своих организмах порченых и в своих поганых ртах с разбитыми зубами. Но это было до поры до времени, потом тятя им такое делал, что невозможно описать, — такое, что они сразу сознавались и, истекая кровью и соплями, сипели: да, и на любой вопрос у них ответом было «да». И вот они кололись и ужасные грехи на свою душу принимали, как то: подготовка покушений на начальников социализма, на командиров государства и свободного труда, организация диверсий и взрывов на заводах, фабриках и шахтах, разрушение стратегических дорог, мостов, железных магистралей, внесение паники в стройные ряды нашего социализма. Витек выпучивал глаза и охрипшим голосом сипел: «Врешь, Митя, все-то врешь…». А я ему в ответ, что, мол, не вру, честное, мол, комсомольское, все видел самолично. Мой тятя, говорю, нарочно брал меня в подвал, он имел дальние прицелы, хотел воспитать во мне стойкость и непримиримость, вытравить из меня жалость к этим раздавленным людишкам, заставлял меня бичевать их и топтать ногами, требовал, чтобы я плевал им в бесстыжие глаза и обкладывал похабными словами. Правда, это мне совсем не удавалось, потому что я был мальчик, и душа во мне была еще воздушная, да и телом я был хлипок и по той причине не любил дворовых драк, семейных ссор и матерного визга, а уж чтобы бить кого-то — так тем более. Крика я вообще не выносил, я его боялся; если на меня орали, я весь скрючивался и от страха начинал дрожать. У тяти было такое наказание: как я провинюсь, он вытянется во весь рост и ну орать на меня сверху вниз, мне до того жутко станет, что свет не мил, а однажды я даже в обморок упал и обмочился; как пришел в себя, чувствую, лежу весь мокрый и холодный, зубами клацаю, словно на морозе. А он говорит: «Мужик ты или нет, больно на бабу похож субтильностью духа своего нестойкого…» — посмотрел красным глазом и ушел.

А вечером приходит пьяный в дым, сапоги в ошметках розовых мозгов. Залепил мне с порога оплеуху и к маме — руки под подол. Всю одежку на ней в клочья изорвал, сопел, кряхтел, — ничего не получилось, сел тогда на стул, обиженный, злой, начал плакать, жаловаться, причитать, мама опустилась у него в коленях и ну его жалеть, а он взял ее за волосы и шипит в самые зрачки: «Тварь ты, гадюка подколодная, — ничего не можешь сделать, это же твоя обязанность, ежели мужик в упадке…». Размахнулся и как даст ей по зубам, она упала навзничь с криком, а он как будто сигнал услышал, сорвался с места, выдернул ремень из галифе и давай ее охаживать! Она блажит, а он только свирепеет, и уделал ее так, что она, вся в ссадинах и синяках и не в силах защищаться, поползла через комнату к двери. Но он ей проходу не дает, зашел с головы и начал бить ногами, кровь потекла, мать поднялась на четвереньки и расклячилась нетвердо, а он вдруг остановился, и глаза его блеснули будто бы осмысленно. Мгновение он стоял, прислушиваясь к своему клокочущему телу, и вдруг схватился за штаны и судорожно начал их спускать, и так, как был, в сапогах, только опустив запачканные кровью галифе, обвально и стремительно подобно коршуну, увидевшему с высоты добычу, навалился на мать… Видать, были у него мужские трудности, точно знаю — были, потому как в подвале — я тому свидетель самоличный — не имел он способности к природному совокуплению с избранной им женщиной, а только посредством истязания добивался желаемого возбуждения и необходимой твердости. Через тот подвал я многое познал. Через тот подвал открылись мне человеческие слабости и дороги, по которым люди вышагивали в ад, да и в себе обнаружил я немало чудес. Я понял, что барьеры тяжелы лишь в мысленном преодолении, и все моральные препоны немедля разрушаются после первого реального поступка. Я падал в обморок от крика, но при убийстве испытал не страх, не ужас, не паралич, а только удовлетворение и злобное злорадство. Как тятя брал меня в подвал и как учил своему палаческому ремеслу помню очень даже хорошо, но крови я всегда боялся и мучений жертвы не выносил. И вот мой тятя приказал мне раз повыпытать кое-что у некоего подлого врага. Я-то не очень способен к подобным оборотам, ну и пофилонил малость, отлынул от работы, только видимость создал. Вот враг подследственный и не дал никакого результата и все свои помыслы секретные оставил при себе в неразглашенной тайне. У тяти, видно, тем часом случилось недомогание продолжать вследствие переутомления, и он не имел ни сил, ни времени тянуть дознание далее. А посему был сильно раздражен и, повинуясь упадку духа своего, вложил мне в руки пистолет и равнодушно приказал убить упорного и вредного врага. Я же — возьми и откажись. Держу обеими руками холодное железо, ствол направлен снизу вверх, руки трясутся. А тятя говорит: «Стреляй». Я головой мотаю — не могу, мол, не приучен к этому злодейству. Тятя гнет свое и смотрит на меня, и покрывается испариной, глаза его краснеют, а губы искривляются звериною ухмылкою. Я начинаю мелко вздрагивать, а он свистящим шепотком мне шепчет в бешенстве: «Ты не достоин своего отца, ты не достоин революции, вскормившей тебя горьким молоком лишений и невзгод, ты подлый выблядок, тебе самому потребно стоять у той стены, ведь ты саботируешь защиту нашего родного строя». И вдруг как заорет: «Стреляй!!». Тут у меня в желудке глухо ухнуло, я вздрогнул в ужасе и пальцы моих рук непроизвольно дернулись. Я услышал грохот, облачко порохового дыма мелькнуло у меня перед глазами, и что-то горячее брызнуло в лицо. В тот же миг тятя повалился на меня, и мы упали на бетон. Больше я ничего не помню, а возвращенье памяти отмечаю с той поры, как в светлом и высоком кабинете Мирон Кузьмич меня увещевал. Сижу потный, с окровавленным лицом, а Кулик говорит: «Ты, мол, ничего не бойся, я тебя спасу, только ты мне самую хоть малость временами пособляй…».

С тех пор я словно бы барьер перешагнул и опять же доподлинно узнал, что морального запрета не существует, но истязания, как и прежде, не люблю, вид крови вызывает у меня омерзительное чувство. Да и кого мне истязать — ведь тятя совершал свою работу по долгу службы и лишь изредка — по физиологическим причинам, а мне ни то, ни другое не надобно, хотя бы потому, что мне было совсем немного лет и долга службы я покуда не имел, а что касательно бабенок, так ни одна из них, хоть самая что ни на есть худая или завалящая, не могла мне дать, сколько бы я ее ни умолял; они, суки, даже не смотрели на меня, ведь я был заморыш, каких свет не видывал. Понравится мне девка, а я и подойти к ней не могу — ну что я ей скажу? Могу ли я своей тщедушностью и лопоухостью негероического образа хотя бы на минуту привлечь ее благосклонность? А друг мой Витя, добавлю подобающее замечание, был юноша очень видный, осанистый и крепкий и уж у него-то напряжений с женским полом, полагаю, никогда не приключалось. Ну, а я через свою отверженность намучился, и мой бедный организм частенько осыпал по ночам казарменную простыню незрелым, но обильным семенем…

И вот как-то раз по весне, на предпоследнем курсе случилось мне быть в городе по увольнительной. Бесцельно слонялся я по улицам и, не в состояньи придумать какого-нибудь действия, ходил и размышлял о своей горькой доле, и еще думал о всемогуществе вождей, коим дано карать и миловать своих ведомых в будущее подданных. Справедливости вождей хотел бы я учиться; ежели кто нам мешает в продвижении вперед, того следует отодвинуть в сторону, на обочину кипящей жизни, а если и на обочине будет путать, надобно его сактировать. И я был горд — по размышлении, — что наученный горькой тятиной наукой и подправленный сладким наущеньем Кулика хоть на мизерную малость приблизился к солнцеподобным нашим вождям, и в понимании природы власти стал с ними как бы вровень. Я мог, как и они, карать или миловать, и те решения, которые я принимал по отношению к другим, зависели не только от степени враждебности этих несознательных «других», но и — более того — от моего настроения, от мимолетной грусти или просто от похолодания в природе. И что такое были для меня «другие»? Да просто стадо, быдло, такой гороховый кисель, перегоняемый ложкою с одного места на другое, — без признаков ума и воли, бараны, живущие с одним лишь чувством — чувством ужаса перед мясником. А поскольку я постоянно пребывал в дурном расположении — вследствии невозможности реализовать свое мужское естество, то баранов я просто пожирал, порою просто в отместку за плохое настроение. И я скоро понял: главное — моя воля, только моя воля, только от нее зависят все движения и повороты моей жизни, и был одинаково внимателен к любым проявлениям своей натуры — благородным, подлым, добрым, злым, благоухающим любовью или смердящим ненавистью. Если я хочу, — значит, могу, несмотря на мои оттопыренные уши и маленькие кулачки, а если могу, значит, имею право на то, чего другим, может быть, и не дозволено.

И вот с этими пагубными мыслями забрел я в кинематограф и заметил там молодую бабенку смазливой наружности. Одета она была в такое тонкое весеннее платье, которое давало дополнительный соблазн всем ее округлостям, и тут совпало: наши кресла оказались рядом, и когда начался сеанс, я не мог смотреть на экран, а ежели смотрел, то не понимал происходящего, потому что чуял, словно волк, ее присутствие, ее сладкий женский запах. Так продрожал я в темноте весь фильм, потея и вытирая липкие ладони о гимнастерку, и когда зажегся свет, она выбралась на улицу, а я, не умея и не желая совладать с собою, пошел за ней следом, влекомый ее легким черемуховым запахом. На улицах зажигались фонари, мутные, словно пузыречки с клеем, теплый влажный воздух будущего лета обволакивал со всех сторон; вокруг, обнявшись или сцепившись скрюченными пальцами, бродили молодые пары с блаженными физиономиями, когда они проходили мимо, меня накрывало густыми волнами сучьей течки и кобелиной похоти, я изнывал от вожделения и летел на черемуховый запах, словно мотылек на свечку. А она шла и шла, и ни разу не оглянулась, не посмотрела в лицо опасности, в лицо любви, она не знала, что будет через несколько минут, и я не знал, — я крался за ней и боялся только одного, — что сейчас она исчезнет, испарится; не мечта ли ты, не плод ли моего воспаленного желания, унесет ли тебя ветром и не окажется ли в моих объятиях благоухающая черемухой фиолетовая пустота? И тут она поравнялась с распахнутым подъездом, повернула и медленно занесла ногу на порог, а левая ее рука так же медленно поднялась и мимолетно коснулась дверного косяка, и я в тот же момент шагнул вперед и изо всех сил толкнул ее ладонями в лопатки. Она влетела внутрь с криком, я схватил ее за горло и прошипел в черные от ужаса глаза: «Молчи, сука, не то зарежу!». Она перестала вопить, но завыла — протяжно, поскуливая, как обиженный ребенок, и мне так стало ее жалко, такой нежностью обдало мою измученную ненавистью душу, что захотелось утешить ее, успокоить, погладить по головке. И я провел ладонью по ее щеке и поцеловал мокрые соленые глаза, но она, испугавшись моих прикосновений, завыла громче, в голос, и тогда я расстегнул нагрудный карман, достал носовой платок и заткнул им ее предательский рот. Вырываясь, она поцарапала мне лицо, и я сильно разозлился, пришлось дать ей как следует кулаком в висок, и уж после этого она смирилась, не трепыхалась, не дергалась, не пыталась орать, и я уже почти спокойно задрал ей подол на голову…

На следующий день меня арестовали. Дежурный вызвал меня к начальнику училища, тот стоял за своим письменным столом бледный и потный, а у стены сидели двое в кожаных пальто. Когда я вошел, они тоже встали и предложили пройти вместе с ними. Начальник училища упорно смотрел в зеркальную поверхность стола и, когда меня уводили, даже не поднял голову.

Следователь вначале показал мне мой комсомольский билет и удостоверение курсанта, которые я обронил над этой сукой. Видать, кармашек застегнуть забыл, когда платок доставал. «Ну и что, — подумал я, — уй, как напугал меня товарищ лейтенант, тоже мне следователь, — улики предъявляет на первом же допросе…» А он как заорет: «Что же ты позоришь высокое звание советского курсанта! У тебя сопли еще на губе не высохли, а ты уже суешь свой некондиционный… куда ни попадя! Глянь на себя, недоумок! Ты хотел испортить нацию, простои нашей советской девушке спустил в организм такую гадость, из которой может произрасти лишь уродливый индивидуум, непотребный к полезной жизни общества! Почто, змееныш, засоряешь наш народ? Это диверсия против власти, против партии, против основ! От таких, как ты, вырождается на планете прогрессивное человечество и появляются враги. Ты прикинулся сознательным курсантом, но подспудно, как коварный паук, сплетал нити заговора и провокации и умелым двурушничеством втер очки всему советскому народу. На какую разведку ты работал? Кто дал тебе задание портить внешность советской национальности? У нас есть сведения, что ты готовил половые террористические акты против жен областного руководства, тем самым пытаясь разрушить будущий управленческий потенциал! Ух, какой ты матерый и звероподобный враг! Но имей в виду, диверсия не выйдет, мы быстро закатаем тебя куда следует; я свою работу закончу как ударник производства, возьму социалистическое обязательство завершить следствие за пару дней — к Первому мая, то-то солидарность трудящихся окрепнет на цементном основании после такого богатого подарка! Ну и все, и получишь вышку как германояпонский шпион, германская и японская разведки давно планировали разрушительное вливание отравленной спермы в здоровый советский организм!».

Но мне смешно было с него, с этого лейтенанта, который разбрызгивая слюни, хотел заработать на мне награду или орден, а я его вовсе не боялся, я полагался на свою волю и отчасти на Кулика, который знал меня и славное боевое прошлое моего отца. Но вот пришел Кулик, и тогда-то мне и стало страшно, ведь он шепнул: «Не мог что-ли сказать, что тебе конец надо намочить? Я бы тебе из подследственных баб штабеля поскладывал. А теперя что? Теперя ты есть враг народа и имеется такое мнение, чтобы порасходовать тебя. И я тебя тоже утоплю, только посмей сказать, что на меня работал. Потянешь в болото за собой, — несдобровать тебе, точно пулю в лоб схлопочешь в том подвале, откуда выполз, змееныш ядовитый. Сам пойми, это будет заговор и групповое преступление, а нет — может, и отмажешься червонцем. Послушай совета опытного человечка, я на таких делах собаку съел…».

Вот тут я и струхнул. Ежели Кулик от меня отмежевался, значит дело — швах…

Сунули меня в общую, а там — пятьдесят восьмая сплошняком, враги, значит, ну, а я-то, кто я есть? Вроде бы светит бытовуха, но шьют политическую, выходит, надо идти в глухую несознанку и косить изо всех сил на бытовуху. Лежу я под нарами, потому как сверху места нет, и думку думаю — как избежать революционного меча? Знаю ведь, чем все кончится, большую школу прошел в тятином подвале, но это все — для них, для быдла, для горохового киселя; а я — я должен сосредоточить волю и победить в жестокой схватке с несправедливостью властей. Что я сделал-то вообще? Ну, справил естественную надобность, все равно что пописал под забором, что же теперь судить меня за это?..

Тут подполз ко мне старикашка с бородою — и давай делиться своими бедами. Наивный человек! Повествует мне свою историю; тоже пятьдесят восьмая, лепят ему столько пунктов — и за что? Бедный дядя бородатый! Проживал в деревне со своей семьей, со старухой и замужними дочками, а как пошел голод по глубинке, начали его внучата помирать, — распухают и засыпают потихоньку, словно мухи осенью, и так все вымерли, а потом еще и дочки перемерли. Сговорился старый с зятем, побрели они в город, восемь ден в пути, а пришли в город, видят: лучше ненамного. Хотя кое-где можно еще и шавку углядеть, а в деревне и кошек не осталось. Ну, голодному, известно, разум затмевает; вот рылись они как-то у помойки, глядь, собачка вшивая, недолго думая, изловили, шею поломали, меховое пальтецо с нее раздели и на дальнем пустыре сунули ее запросто в ржавый котелок. И что же? Бульон-то получился духовитый, да, не успевши его употребить, были они арестованы случившимся тут милиционером. Отвезли их куда надо, и следователь им сказал, что, дескать, совершили вы чудовищное злодеяние, ритуально убив сторожевую овчарку лучших кровей, дрессированную медалистку и участницу заграничных выставок, а главное, поимщицу опасных политических преступников, которые имеют еще наглость сбегать каким-то образом из тюремных учреждений. Эта, мол, собака — достояние республики, и вы сделали немыслимое преступление, направленное на ослабление государства, потому как она своею трудною работою защищала наши достижения. Вот вам первый пункт пятьдесят восьмой статьи — деяние, направленное на ослабление родимой власти. Также вполне вероятно и даже очевидно, что вы готовили вооруженное восстание, поскольку убийство столь именитой медалистки могло послужить сигналом к хватанию всех недовольных за оружие, и только бдительность милиции пресекла эту страшную диверсию. Нам спасение от вашей злобы, а вам за то — второй пункт означенной статьи. Далее — подрыв промышленности, транспорта, торговли, связи и тому подобного, поскольку героическая овчарка охраняла своею доблестью все поименованное. Бедная собачка — пала от руки бандитов, ей за то вечная память и гвардейская слава, а вам, отребью рода человеческого, пункт седьмой — вредительство. А заодно и пункт восьмой, под названием «террор», ведь вы применили оружие террора — направили против беззащитной, безоружной собачки лезвие ножа и с изощренной и циничной злобой совершили жуткий акт — содрали с животинки ее теплой шкуры. Далее следует пункт десятый — пропаганда вместе с агитацией, потому как следствием доказано, что старик высказался зятю по поводу достоинств загубленной собаки, — дескать, ледаща и худа, а советская собака не может быть худой, и тот, кто настаивает на подобной лжи, сеет сомнение в массах посредством контрреволюционной пропаганды. Есть и пункт одиннадцатый — вступление в сговор и тайную организацию, вас ведь двое, а это организация. И наконец, двенадцатый — недонесение — поскольку ни один из вас не проявил сознательность и не сообщил соответствующим органам обо всех этих страшных преступлениях. Вот и получайте по совокупности — расстрел, хотя вообще-то положено семь расстрелов, по одному за каждый пункт известной вам статьи… «Молись, дедуля, — сказал я старику, — твоя планида — быть убитым; другим разом не чини диверсий касательно собачек…» Уполз бородатый весь в соплях, а что я ему еще скажу?

Потом другие подползали и знакомились, так и день прошел, следом — новый, и я уж счет им потерял, дням то есть, и вдруг конвоируют меня до следователя, того лейтенанта, что ради смеха моего меня стращал. Но он какой-то не такой, не тот, что давеча — спокойный, рассудительный и даже вежливый. Сидим. Тут в дверь стучат и входит… ба! Дружок мой Витя — в парадной гимнастерке, в сапогах надраенных, в стрижке полубокс, сам румяный и подтянутый, любо-дорого смотреть. А я, наверное, в ужасном виде, потому как он глянул на меня, и его аж передернуло. Лейтенант встает и — что же? — выходит в коридор и запирает нашу дверь снаружи. Витя кидается ко мне, обнимает и что-то бубнит себе под нос. Я сажусь, гляжу, будто баран, пытаюсь связать разные лопнувшие нити. Зачем он здесь? Как он вообще сюда попал? Почему следователь вышел? Что Витя будет делать? Очная ставка? Будет на меня клепать? А может… «Я тебя отсюда вытащу, — говорит Витя, — ничего не бойся. Отец все сделает, как надо… Я его просил… Ты скоро выйдешь…» — «Друг мой дорогой!» — вскричал я и почувствовал, как слезы выступили на глазах.

Прошел день и, действительно, я вышел и наутро отправился в училище, а ночевал у Вити, и папа его, полковник, мне сказал: «Ты мой должник, сынок, отплатишь мне когда-нибудь добром…».

А в училище я вошел в полной тишине, и все боялись эту тишину вспугнуть и обходили меня, а я им, сукам, сказал: «Ну что, поняли, чмыри, что такое воля?».

Через пару дней вызывают меня туда, откуда я пришел, и попадаю я снова к тому лейтенанту, что хотел с меня наград. Захожу в кабинет, чую черемуховый запах, и, приподняв непослушные веки, вижу свою кралю, над которой в подъезде потрудился, а она аж вспыхнула, как бензиновый плевок в сторону пожара. Следователь спрашивает, узнаю ли я эту дамочку, а я, не зная, как себя вести, с заминкой отвечаю, что нет, мол, не имел такой чести. Тогда он вопрошает то же самое опять, только с повышеньем в голосе — узнаешь, мол, эту дамочку? Вижу, он чего-то хочет, и отвечаю: «А! Узнал!» — «Ага, — говорит хитрый лейтенант. — А имел ли ты, товарищ, с нею, по ее доброму согласию и расположению, половую связь?» И снова повышает голос. Я, уже понимая, к чему идет это повышенье, отвечаю: «Да, имел». — «А вот она, — лейтенант делает глубокомысленную паузу, — изволит утверждать, что ты, товарищ, владел ею лишь посредством силы без должного увещевания и надлежащего соизволения от ее желания». — «О-о, это клевета! Я возмущен и требую ответа за такие выпады и провокации в отношении моего морального потенциала. Я не позволю каким-то буржуазным выскочкам пятнать чистый мундир советского курсанта. Закон не дает вам права очернять систему воспитания в спецучилищах нашей необъятной родины, — тут я прищурился и погрозил пальцем в сторону своей обидчицы, — значит, наша педагогика много хуже западной? Не по-зво-лю! Советская юстиция по достоинству оценит ваше преклонение перед враждебными нам странами. Оно и видно по вашему лицу, что вы не рабоче-крестьянского происхождения, что в ваших жилах какая-то особенная голубая кровь, так вам и на роду написано любить все западное и ненавидеть наше. Но любить-то вы можете. Конституция вам это позволяет, а вот высказывать свою любовь, пожалуй, лишним будет, этого вам уголовный кодекс не позволит, потому как для сего деяния имеется параграф — контрреволюционная агитация и пропаганда, верно я сказал, товарищ лейтенант? Много на себя берете, милая гражданка, да где вам тягаться с могучей властью нашего народа?»

Смотрю — лейтенант доволен, как свинья, сожравшая помои, а краля вдруг — бух со стула на четыре точки и давай слезами умываться: «Не губите, гражданин начальник, у меня дочка маленькая, муж, родители… умоляю… ну, пожалуйста… что хотите…». Лейтенант глядит на нее сверху вниз и улыбается — так ему это все по нраву. «Муж, говоришь… да вы, наверно, в сговоре…» Замолчала моя краля, осеклась, а деваться-то некуда…

В общем, вернулся я в училище, все честь честью, живу себе, как прежде, в ус не дую, и лишь потом, околицей узнал, что ту кралю закатали в лагеря, впаяли ей десятку по самые по жабры, спустя месячишко и мужа подтянули, и бродят теперь по какой-ни-будь заснеженной зоне два лишних «каэра», справедливо поплатившиеся за свое враждебное отношение к отчизне…

И все с тех пор пошло по-старому. В друге Вите я души не чаю, он ведь меня вызволил из лап несправедливого закона, не посчитался с высоким положением своей семьи, не побрезговал и похлопотал. Друг познается в беде! А Кулик, сука, напротив, показал себя с тыльной стороны, с такой черной и неблагодарной изнанки, что стыдно и говорить. Но я с ним как-будто ничего, по-прежнему тихонечко стучу, время от времени сдаю особо вредных диверсантов и отношение к нему выказываю самое благое. А что мне с ним делить? Все, что ему принадлежит, ему же и достанется, но пока еще не время, еще не срок — пусть послужит малость на охранении страны.

День за днем, неделя за неделей подходит тем часом завершение моей учебы. И на выпускной вечер начальство обещалось дорогих гостей нам доставить — выпускниц из соседнего педагогического, чтобы, значит, совместный вечерок сорганизовать.

Ох, и девки в том педагогическом! Словно на подбор — красивые да молодые, только лицом что-то синеватые — то ли от недоедания, то ли от недосыпания. Вот влетели они стайкой в наш курсантский клуб, легкие, как мотыльки, воздушные, как ветерок, и наполнили зал благоуханием. Встали возле стеночек, глазками посверкивают, платьица одергивают, кудряшки поправляют. Музыка ударила, пары закружились, разговор загудел, тут и там послышались смешки и звонкий хохоток. Хорошо! Ну, а мне это веселье только с одного боку хорошо, а с другого — очень даже плохо. Потому как мой внешний вид никого из бабенок не пленяет, и стою я сиротинушкой средь этого шумного бала, но, тем не менее, не унываю, поскольку теперь мне доступен механизм добывания добычи. Подумаешь, никто танцевать не хочет! Я и сам не больно прыток до танцулек. Нужны мне эти топтания да нежные прикосновения! А потом ходи за ней два года, цветочки подноси. Слишком долго для моей свистульки, — будет она вам стоять навытяжку, пока вы соизволите. Стойкой «смирно» я пользуюсь лишь при моментальных действиях. Выберу себе сейчас самую здоровую, самую красивую, заманю куда-нибудь в темный уголок, затолкаю ей портянку в пасть, чтобы не орала, и оборочки маленько помну, пусть только пикнет. Эти буржуазные ухаживания нам, революционерам, ни к чему; времени у нас немного, надо преобразовывать страну, так что оставим небеса кадетским недобиткам, себе же возьмем грубый, грешный, но плодородный чернозем…

Стою я в этих мыслях, как в дерьме, и тут подходит ко мне Витюня, да с девкой под рукой, успел уже где-то хапануть! Знакомимся мы с этой Аёкой, и приглашает она меня на вальс, а вальс, надобно сказать, мне все равно что инструкция по методам дознания, горше горькой редьки. Видно, Витя надоумил ее со мной потанцевать, удружил, значит, несчастному дружку. Ладно, думаю, вы мне мою ущербность втыкаете в глаза, а я вам вашу покажу, только, разве что, не сейчас, а попозже, — посмотрим, что вы скажете, когда из вас блевотина наружу побежит. Обнял я ее за талию, положил голову на грудь, прикрыл глаза. Нравится тебе такой вальсок? Будешь под мою дудку танцевать, я тебя так вышколю, что тебе захочется мне ноги целовать, да еще и плакать при этом от умиления.

В общем, влюбился я, и не как-нибудь, не просто возжелал, а именно что влюбился, и пальцем не мог ее задеть, не говоря уже о том, чтобы куда-нибудь в подъезд с собой волочь. Однако же, и Витюня влюбился тем же часом, и она ему отдавала предпочтение. Да и то сказать, парень он из себя очень даже видный и заметный своею моральною осанкой среди всех прочих, безнравственных пигмеев. Но эта Лёка, бабенка резвая и шаловливая, подогревала и меня — то ли Витюня ей советовал дружка не забывать, то ли, пробуя свои обольстительные чары, она выступала в роли кошки, которая играет с мышкой, короче говоря, я назначал ей свидания, и она не брезговала ни моей сомнительной красою, ни моими грязными намеками. Правда, до дела у нас пока не доходило, но и Витя, по его признанию, в том не преуспел. «А куда спешить? — говаривал он мне. — Никуда она не денется, чай, у нее в трусах резинки не железные».

У Вити, конечно, было много преимуществ: помимо мужской статности имел он чудную квартирку и очень важного отца, который по окончании мальчиком училища, пристроил его на хлебное местечко. А я кто такой? Жалкий выпускник с комнатухой в общежитии и без особых перспектив, правда, человеки нужные ко мне тянулись, чуяли вокруг меня ауру всесилия…

И вот пришла она как-то ко мне в слезах и малость порыдала на моей сухой груди. «Ну, что ты, — спрашиваю, — плачешь? Никого, полагаю не хоронила? Вожди-то наши здравствуют и процветают, страна идет вперед семимильными шагами. Посмотри, какое счастье лучится из ясных глаз наших современников, как радостно живет подрастающее племя, какую надежду на чудное будущее дарит нам пионерия!» — «Да, — говорит она, — а почему же я боюсь? Почему люди пропадают?» — «Это — неразрешимые противоречия, — говорю я ей, — классовая борьба, пропадают не люди, а враги, и вовсе они не пропадают, а идут на перековку ради социальной пользы. Собирала ли ты в школе с пионерскою дружиною металлический мусор, докучный своею бесполезностью? А ведь этот мусор переплавляется в металл, необходимый нашему хозяйству, он сверкает новизной, и достоинства его не сравнить с унылой ржавчиной, с плесенью души уставших механизмов. Так и люди, они своими фибрами глядели в сторону врагов, им любы буржуазный строй и самодержец всероссийский, а мы их — в переплавку, и вот уже они полезные члены нашего сообщества и истово славят разумное устройство государства!» — «Нет, — говорит она, — ты плохо объясняешь, я знаю, что страдают люди, далекие от политической вражды. Вот я расскажу тебе историю: была у нас на курсе Галя, красавица и умница, моя подружка, училась на отлично, хоть недавно родила и, казалось бы, дочурка должна была мешать, однако ж не мешала. И еще считалась Галя заводилой в общественных делах, правда, происхождения она была сомнительного и за то ее в комсомол не принимали. Но замуж она вышла за самого что ни на есть рабочего парнишку, он в типографии работал, наши пролетарские газеты набирал. Счастливая была семья, и любила же Галя свою кровиночку! Она хотела еще мальчика, ведь должен быть у сестрички братик. И вот однажды некий гад, полагаю, что из тех врагов, о ком ты говорил, насильно взял ее в подъезде, он был ей вовсе незнакомым, и говорят, что офицер. Но это еще пол-беды, беда в другом — она нашла его по документам, он обронил свои бумажки. Зачем она искала, лучше было бы стерпеть! Как все повернулось! Не его, гада, наказали, а наоборот — ее! Обвинили Галю в том, что прикрывшись лицемерною личиною, она нарочно вступила в связь с этим офицером и специально заразила его венерической болезнью. И за это дано ей наказание, так как в Кодексе подобные деяния называются диверсиями против нашей армии…» Внутренне я вздрогнул, а внешне крепко призадумался, давая Лёке осознать уровень моей тревоги. Я молчал и думал, устремив взгляд в мыски своих надраенных сапог и показывая тем свою грустную удрученность и кручину…

Прошли дни, постепенно собираясь в месяцы. Прихожу я как-то к Вите, а он уже — большой-большой начальник. Люди перед ним ломаются как столярный метр, папочки несут на подпись, в приемной секретарша шестерит. Да, думаю, вот оно — происхождение, ему с самого начала все было приготовлено, он жил в отобранной у захребетников квартирке, и кислорода на тех квадратных метрах ему хватало вдоволь, жрал шоколад в любое время, то есть постоянно, и папа с мамой тряслись над своим дитятей, как наседки над единственным яйцом. А я что видел? Тятю в сапогах, залитых кровью, да с носом в пудре кокаина, и половые акты в подвале, где бетонный пол намазан, словно бутерброд, густою человеческою слизью? Видел мать с такими синяками на лице, которые светились в темноте, и нашу комнатушку, наполненную мусором и вонью, а не антикварными безделицами. У него почему-то и фамилия победоносная, и машина под окном, и готовая к услугам секретарша. А у меня что? Да ничего. Ничего и никого, кроме Кулика. Он стоит за моей спиною и дышит мне в затылок. Нет, Витюня, ты, брат, стартовал-то прежде моего, а считается, что вместе. И все же друг, он друг и есть. Замкнулись мы с ним в кабинете, он достал коньячную бутылку и помянули мы с ним годы, что прошли в училище. А потом он предложил работать у него. Ты, говорит, на своей работе многого не дополучаешь, я же, говорит, тебе не только кремлевский спецпаек устрою, но и кое-что другое, о чем ты раньше и мечтать не смел. А работа — тьфу, и к тому же хорошо знакомая. Есть у нас один подвал свободный, тот, кто там работал, допился, до того, что его свезли в дурдом. Ты там будешь очень к месту. Премного благодарны, возражаю я ему, только я не смогу работать, у меня круженье головы от густого воздуха подвала. Сразу видно — настоящий друг, покровительствует и радеет. «Ладно, — говорит Витюня следом, — а не хочешь ли познакомиться с некой интересной дамочкой? Как, мол, у тебя на личном фронте?» — «Да я все больше, — отвечаю я, — по пьяни подзаборной, а нет, так и в кулачок сойдет». — «Зря ты так, — сокрушается Витюня, — портишь драгоценное здоровье. Бери пример с меня, у нас, между прочим, с Лёкой все уже сговорено, и через это дело двадцатого числа образуется новая ячейка социалистического общежития…»

С тем я и ушел, а вечером приходит Лёка, словно бы прочуяла о нашем разговоре. И я ей прямо в лоб, пока не передумал: «Помнишь, Лёка, про свою подружку Галю?» — «Как же, — отвечает, — долго буду помнить». — «Будешь помнить еще дольше, как послушаешь мои несусветные слова. Ведь фамилия такая-то была у Гали? И случилось это все такого-то числа? А на следствии ее допрашивал такой-то лейтенант?» У нее рот открылся и глаза заполонило страхом. А я рад стараться, добиваю: «Как ты полагаешь, где добыл я все эти секретные вопросы и откуда доподлинно знаю подноготные и горькие своею правдою на них ответы? Да от женишка же твоего, Витюни, потому как то была его работа, ручаюсь честью офицерской, что все это есть истина… Вытаскивал же да спасал его батяня, большого весу человек, — кому надо позвонил, кому надо приказал — и вот уже твоя подружка виновата… Любила ты ее?». А она вцепилась вдруг руками в свои золотые волосы и давай раскачиваться из стороны в сторону и завывать, будто пурга зимою. Ну, девка, думаю, помутился твой рассудок, того и гляди с ума свихнешься, а на что мне полоумная-то? Бухнулся тогда ей в ноженьки, стиснул в горячечной любви ее коленки и жарко-жарко так залепетал: «Как же ты могла его любить, ведь он хамелеон, он словно высохший репейник цеплялся за твою небесную красу, он и тебя бы погубил, он на виду и занимает положение, а ведь с болыной-то высоты и падать много хуже… Как хорошо, что вы еще не поженились, вообрази, как он потянул бы тебя в омут!». Бедная Лёка! Смотрит на меня, а слезы так и льются, и головой качает, а в глазах такая укоризна! «Лёкочка моя родимая, полюби лучше меня, я, может, и не так статен, как Витюня, однако же чист и не замутнен преступлениями противу нашего народа, буду тебя холить, и любить, и нежить, ты не гляди, что я несколько уродлив, зато предан тебе и нашему отечеству, со мной не пропадешь, у меня есть нужные люди в подмастерьях… Лёкочка, дай расстегну пуговки тебе на блузке, а то что-то ты больно тяжело дышишь… я тебя утешу… пожалею… со мной ты позабудешь свою горькую беду… тебе будет очень хорошо… много лучше, чем с Витюней… пожалуйста, моя роднуля, ведь ты сама этого желаешь…»

И она будто в забытьи сняла-таки блузочку и прочее, что надобно снимать, а трусы я ей просто изорвал, дабы самому удостовериться, что резинки в них точно не железные, да и заодно надобно же было показать ей, суке, кто теперь ее хозяин.

Вот и все; а на следующий день сбегал к Кулику и принес ему бумажку с победоносной Витиной фамилией — так, мол, и так, не пора ли принимать меры?..

ЧАСТЬ II

САТАНА ЕСТЬ

Глава 1

Что написал литератор Клим Борзых в беллетризированной биографии известного деятеля российского революционного движения Льва Марковича Маузера

Восемнадцатый год начинался гибелью, мором. Приходили разные люди, мучали баб, убивали, грабили. Вырезали скот, перебили птицу, пожрали все — хоть и не густо, но имелось в деревеньке кой-что на черные деньки. Весной заявилась сотня батьки Хвыля, одичавшие, злые с голодухи черные мужики, подожгли для устрашения крайнюю хату с безногим стариком, огонь перекинулся на ближние сарайчики да пошел гулять под вольный ветерок. К вечеру полдеревни стояло в пепле, только печи обугленными перстами наугад протыкали небо, словно указуя причину бедствия и призывая к возмездию.

Мстителен был Господь, но церковь, Божие пристанище, устояла, и отец Серафим всю ночь провопил перед алтарем, вымаливая пощаду у немилосердного Бога. А утром, вышедши из церкви, узнал, что поймали черные мужики двух нетронутых девок — одну из подпола достали, другую с чиста поля привели, — к лесу, дура, бежала, нагайками ее и завернули. Поймали и на сеновале до зорьки изгалялись, — всею сотней тешились. Сам батько в том изрядно преуспел, а утром едва живых девок собственноручно зарубил…

Следом за батьком явились в деревню белые, стали подбирать, что хвылева сотня на разор оставила. Довольствия не сыскали и бабами не утрудились — разбежались бабоньки от стыда и срама. Только дуреха деревенская на завалинке осталась, ей-то невдомек, что мужик озверелый об уме женском и не помышляет, а на лицо глянуть ему и вовсе недосуг, он все норовит сзади поприжаться. Приступили к дурочке бравы ребятушки, говорят:

— Рэволюционэрка?

Та мычит радостно да головой кивает — чего с нее возьмешь, дурочка и есть. А солдатики знают, чего взять, и на приступ заступают. Тут выходит ихний голова, офицер, значит, погоны золотые, а мундирчик мятенький — кажет себя гордо и давай кричать тонким голоском:

— Не сметь, не сметь, кому говорю!

Тут другой выходит, тоже золотопогонник.

— Ты, говорит, Духович, чистоплюй, ибо, дескать, великую идею порочишь, а блаженную ограждаешь потому, что тебе красные гвардейцы в бою промежность повредили. Не лезь, говорит, ежели слаб в паху, и товарищам своим не засти свету.

Тот, который Духович, — хвать револьвер, а этот — шашку, так крикуну ключицу и разрубил. А дурочку блаженную только от кровавой лужи подале отвели — дабы не запачкаться, проводили в пустой огород и там аккурат меж пустыми грядками устроили.

Отец Серафим с крестным знамением ходил к бусурманам, да не послушали его, нагайками побили.

И опять молил он Бога о милости, просил замирения среди людей. Только не восхотел Господь кроткого голубя ниспослать в толпу озверелых человеков, накормил деток своих кашею кровавою по крайние пределы. С этой каши у малолетних животы вспухали, а взрослые перестали холодные печи покидать. Кто еще ходил, жрали лист березовый и кору осинную, а в ком сохранился бойкий дух, — те мышей ловили и навозного червя огородом промышляли.

Словно градом повышибало деревеньку, зашлась она, сердешная, кровавым поносом, и полегли по полатям да печам старики и дети, обнимавшие в предсмертных судорогах паучьими ручонками шароподобные животы. Только церковь еще утробно гудела мольбами отца Серафима, да стонал по округе колокол, бесполезно взывая к миру.

И когда уж совсем подошел предел, появились за околицей, на дальнем косогоре черные скособоченные фигурки, и позади них — подвода с одной лошадью. Спустились они вниз; любопытствовать в деревеньке насчет пришлых никто не захотел, да попрятались от греха, а иные не могли — лежали в избах, вздувшиеся от зловонных газов, страшным укором оставшимся в живых.

Встали новые люди табором возле церкви, лошадь выпрягли, кургузую доходягу. На подводе раненые были, числом — семеро, обреченно сидели и тихо, а один борзый, как налетчик, орал по-матерному и культяпые руки без пальцев с болтающимися кровавыми лоскутами к небу воздымал.

Смотрел из церкви на страстотерпца отец Серафим, плакал и крестился.

Тут от кучки бойцов отделился небольшого роста человек, странно-рыжий, обутый в сапоги, при галифе, новом черном кожане с портупеей-одноколейкой и жесткой, необтертой еще кобуре. Бойцы побрели по проулкам деревенским, стали в избы заходить и, не смущаясь мертвецов, принялись шарить по пустым сусекам.

Обшарили деревеньку — хоть шаром покати. Вернулись к церкви и один, издалеча еще, вдруг шумит:

— Товарищ комиссар! А товарищ комиссар! Попа надо тряхануть! Во чего говорю, — попа! У ихнего брата завсегда заначка заначена. Давай попа искать, товарищ Маузер. Прижжем ему задницу — мигом харчей приволокет.

— Дело, — говорит рыжий в кожане, — дело. Искать попа!

И пошли бойцы искать попа. Наперво, конечно, в Божий храм. Отец Серафим прятаться не стал, сам вышел. Взяли его за ризы и поставили перед комиссаром.

— Что же ты, — сказал Маузер, — опиум народу задешево продаешь? А ну как душу погубишь?

— Слухайте, граждане, — сказал отец Серафим и заплакал. — Мы власть завсегда уважали, особливо Советску. Тока жизни от ее нету, потому как она — по образу и подобию геенны огненной — на крови человецех. А людей нельзя же убивать, бо человече — сосуд Божий…

— Да ты, поп, философ, — сказал Маузер и похлопал отца Серафима по плечу. — А вот мы сейчас вызнаем, что ты за сосуд…

Тут подошел к ним боец Степан Глызин — с выбитым глазом, шрам через все лицо багровой колеей.

— Ты, — говорит, — товарищ Маузер, много времени на контрреволюцию транжиришь. Убери с дороги, словно ненужный хлам, этот чуждый нашей идее предмет. Пусть пролетарская секира посечет ядовитую траву, но допрежь я попу скажу: вишь, товарищ мой боевой, красный командир Гнатюк геройски погибает? Щас культяпки ему будем коротить. Ты давай самогону — раны заливать.

— Отрок мой любезный, — сказал отец Серафим, — бывают у пастырей поводыри?

— Вона что… — протянул боец. — Дозволь, товарищ комиссар, враждебному попу ум исправить, а то у него вид расстроенный.

— Дозволяю, — сказал Маузер.

Глызин отошел в сторонку, деловито винтовку к дереву приставил, вернулся, к Маузеру приступил:

— Пожалуй пятачок, товарищ комиссар.

— Изволь, — отвечал Маузер. — Царев пятак вовсе и не деньги.

Боец взял пятак, поудобнее вложил его в грубую ладонь и, охнув, ударил отца Серафима в живот — коротко, будто ножом пырнул. Отец Серафим крепко обнял себя за талию, затанцевал меленько, ножками перебирая. Глызин ладонь поразмял, снова пятачок пристроил и — в ухо его сбоку — р-раз! Упал отец Серафим на землю, а земля уж заскользила, потому как снежок пошел мокрый, слякотный. Тьма египетская разверзлась и поглотила отца Серафима, но ненадолго. Лицом он сей же миг прохладу почуял — глину мокрую, почуял и очнулся. Дернул веками — перед ним кирза в глиняных комках. Потоптались сапоги у его лица, одна нога отодвинулась чуть в сторону и с размаху врезалась ему в щеку, а потом еще — смачно, с хрустом сокрушая череп, а в мозгу разноцветные огни ночную черноту бессознания и беспамятства так вызвездили, что, казалось ему, и при солнце светлее быть не может.

Тут в церкви завопили, и наружу вылетела тетка Пелагея, подбежала к бойцу, звереющему от немоты жертвы, вцепилась ему в ноги:

— Сынку, сынку, не надо, деточка! Христом Богом молю, не убивайте!

И шли быстрым шагом к тетке Пелагее два иных бойца, хотели оттащить, а она пуще держится, не пускает черную кирзу на волю. Обняла сапоги, как детей перед вечным прощанием, к голенищам щекою поприжалась, а на голенищах кровь — пачкает ей щеку. Кричит тетка Пелагея, убивается, Господа Бога нашего в заступники зовет, глядит снизу вверх на бойца собачьими глазами.

Глызин остывать стал, вперил взор кровавый в теткины зрачки-черничины — сил нету оторваться.

Подошел к нему Маузер.

— Товарищ, кой черт сдался тебе этот паршивый поп? Ничего от него не выбьешь. К тетке лучше приглядись… Да ребят возьми, баба ядреная, враз не урезонишь.

И боец вцепился тетке Пелагее в волосы, потащил по раскисшей земле на паперть. А другие, те, что подмогнуть бежали, бросили винтовки, и им тоже по вихру досталось, благо волосы у бабы были знатные. Тетка Пелагея по глинистой жиже за ними на коленях ползла, путаясь в мокрых и холодных юбках. Бойцы уработались — знамо дело, голодный быстро устает — дышали часто, резко, холодный парок дрожал над ними, рваными клочками улетая в небо.

Затащили ее в церковь, отпустили невзначай, она вырвалась и — под образа. Там ее, под образами, и поставили на четвереньки головою в угол, а чтоб не трепыхалась, один сапогом ей шею придавил.

Задрали тяжелую, набухшую слизистою грязью юбку, вывернули ноги — острые каменные плитки пола больно врезались в мягкие колени. Расстегнули ремни, торопясь, даже вшей с исподнего не отряхнули…

Гулко было в церкви, холодно. Замаячил в проеме Маузер, постоял, поглядывая. Один боец молча отошел, — ярко мелькнули в полутьме храма белые жирные ляжки попадьи. Маузер злобно ухмыльнулся, вышел наружу под мокрый снег…

— Эй, ребята!

Бойцы подошли к подводе.

— Что ж, товарищ Гнатюк, друг ты мой единственный… Попы, видишь, скаредные, нету пролетарского сознания в их отсталых головенках. Посему самогон и поприпрятали. Без наркозу пользовать тебя будем, ты уж извиняй.

И махнул рукой.

Взяли бойцы своего командира, товарища Гнатюка, под руки, подтащили к пенечку рядом с церковью, усадили, поудобнее пристроили.

— Ну, ребята, — сказал Маузер, — кто-нибудь выдюжит из вас?

Но ребята дружно глядели в землю, все ответы на все вопросы — там, в земле-мати.

— Трудно делать с такими бойцами мировую революцию, — покачал головою Маузер. — Ай, вояки! Под Кутелихой юнкеришкам штыками глотки затыкали, а тут сопли распустили — командира от гниения не в силах спасти.

Подошел к подводе и принес топор. Тронул лезвие ногтем:

— Туповат…

А Гнатюк увидел топор и заорал, забился:

— Братцы, не пущайте его до меня, это черт, как есть черт, у него и рога под волосами. Баба у меня в деревне осталась, чем я с нею обходиться буду?

— Во дурак, — сказал Маузер, — нужны ей больно загребалы твои. Скажи спасибо держимордам революции, что все другое у тебя на месте. А нет — так заживо сгниешь — культяпки-то уже смердят…

— Мальчик, пощади, — сказал командир и заплакал.

— Держи, ребята, крепче своего атамана, а то он больно дерганый. Могу ведь случаем и лишнее отчекрыжить. Гляньте все, каков товарищ Гнатюк, красный командир и герой — мы его к ордену представим и отрезом доброго иноземного сукна наградим…

Сказал и ахнул два раза топором. Хрустнули кости командира, и звериный вопль взорвал мокрую осеннюю тишину.

Маузер поднял голову. Глянул невидящими пьяными глазами, только сверкнули, заведенные под веки белки. Губы серые отворены, и на грязном небритом подбородке — алые брызги, словно родинки.

Церковь, голые деревья вокруг.

Липкий снег, фиолетовое гневное небо.

Скользкий пень, и на пне — черные гниющие обрубки.

— А теперь идите блевать… — медленно сказал комиссар.

Утром дверь сарая, где поставили кобылу, оказалась снесенной. Кобыла лежала на земляном полу бездыханная в луже заледенелой крови с отхваченной ногой. Гудели, стоя у края лужи, бойцы. Вбежал Маузер, заматерился, яростно размахивая револьвером, принялся пинать ногами тушу убитого животного.

— Убью, убью! Недоноски, твари! На чем я раненых свезу?! Потянут они нас в яму червей кормить! Что делать?! А ну как золотые погоны на жопу сядут?! Не пробьемся к товарищу Сорокину, не пробьемся!

— Приди в чувство, комиссар, — сказал ему рябой боец Саломаткин. — Мясо тебе в рот само бегет, а ты титьку призываешь. Тута, сынок, маманьки нету, спокоить тебя некому. Коли ты политический, то гляди на себя — как товарищ Клим учил…

— Верно, — сказал Маузер. — Руби мясо.

Поломали бойцы валкие заборчики, разнесли на дрова ветхие сарайчики — загорелись по деревне костры. Позабрали у покойников казанки-кастрюльки, ложки вынули из обмоток. Запах по деревне пошел от хлипких костров, черных котелков — стали из домов выползать живые мощи, дети, голодом раздутые, с волчьей повадкой выглядывали из-за углов.

Ходил по кострам комиссар, заметил, как метнулись по двору две тени, туда, где сарай стоял, — там куча кишок нетронутой осталась. Метнулись, припали к куче, хищно задвигали локтями.

— Э-эй! — грозно заорал Маузер. — Мать вашу…

И пальнул в небо.

Люди обернулись, попятились.

— Не бойсь, — сказал комиссар. — Не бойсь…

Люди подошли опасливо, глянули в костер.

— Ну-ка… — моргнул огненным сатанинским глазом один из бойцов.

Сунули им грязную миску с хлебовом, мясную кость добавили. С урчанием, как собаки, накинулись те на еду. Другие потянулись, полуживые, безумные. Всех кормили бойцы, комиссар лично разливал. Истощенных, раненых с ложечки бульоном поил.

А потом, когда солнце под горку потекло, тронул комиссара за рукав Саломаткин, давешний рябой боец:

— Глянь-ка, товарищ Маузер, чтой-та за дымок в ближнем перелеске? Не иначе кобылья ноженька туды пошла. Сдается мне — кровная обида. Мы антиресы хрестьянина блюдем? Блюдем. А он, песий сын, Красну Армию ни в грош не ставит. Негодно это, некрасиво…

Плюнул комиссар, потоптался, раздумывая, у костра. Кликнул тех, что тетку Пелагею утешили, и пошел в перелесок, а за ним — бойцы.

Долго шли меж деревьев по скользким корням, по сырой листве, и Маузер все матерился, а рябой подпевал, дескать, пролетариат крови своей не жалеет, а тут, понимаешь, мародеры. Выбрались они к светлому овражку, глядь, — внизу костерок, а вокруг люди в зипунишках. Искры над огнем, что светлячки рубиновые, вьются и дрожат. А мясной дух все иные запахи забил…

Встали бойцы в темноте за кустами. Маузер фуражку поправил.

— Псы! — сказал с ненавистью и лязгнул затвором обреза, отобранного в недавнем бою у «зеленых».

Люди внизу услышали затвор, вскочили на ноги, но не успели шагу ступить — бойцы из-за кустов разнесли им головы.

Спустились в овражек поглядеть убитых. Сели к огню, закурили, друг на друга сквозь пламенные вихри глянули — желтые похмельные глаза каждый супротив себя увидел, да стеклянные, насмерть застывшие на ядреном морозце.

— Ну, в возвратный, что ли, путь? — сказал хмуро одноглазый Степка.

Все встали, бросили пустые окурки и пошли. Саломаткин вернулся, подошел к огню.

— Как есть псы, товарищ комиссар…

И саданул ногой в закопченное ведро. Зашипели угли. Погас овражек.

Возвращались молча. Кто-то насвистывал «Варшавянку». На подходе к деревне Маузер сказал:

— Стоять, ребята… Чего я вам скажу: политически мы так рассуждаем — бить врагов до последнего дыхания. Пусть железная рука диктатуры без пощады карает всякого, кто осмелится пойти против нашей власти. Еще товарищ Робеспьер учил: коли не перевешаем врагов, так они нас четвертуют. Видите, как чинят злые козни агенты белого движения. Не дойти нам до Кавказа, коли не будем сметать с дороги разную загробную нечисть.

— Верно, комиссар, — сказал один из бойцов, — правильную линию гнешь. А своих оприходуем — в Европу двинем, там наши братья по классу загибаются. Ох, раздуем мы из своей искры пламя, пущай мировая буржуазия в нем навеки сгинет…

Вошли они в деревню, а в ней какой-то вой стоит, будто стая волков вдали по луне тоскует. Брели по тропинке в темноте — от околицы вглубь. Избы черными стогами стояли вокруг. Вселенская бездна поглотила клочок страны, и только костерки впереди помигивали чахлыми огнями.

Маузер шел впереди, споткнулся, помянул черта и мировую контрреволюцию.

— Посвети, товарищ…

Кто-то из бойцов зажег спичку, комиссар нагнулся, сунул руку. В лицо шибануло рвотной вонью, ладонь уперлась в холодную замерзающую слизь. Маузер отшатнулся, бормоча ругательства, вытер руку о застывшую землю. Встал, тронул скрюченное мертвое тело подошвою своей обувки. Двинулся вперед.

Вой усилился. У костра под стеной крайней избы спал на еловых ветках часовой.

Маузер подошел, ударил часового по лицу.

— Почему спишь? Раненые где?

— В доме, товарищ комиссар, вон в том.

Зашли в избу. Чьи-то глаза жутко посверкивали в темноте.

— Еще посвети, — сказал Маузер.

Зашипела спичка. На широкой лавке, с краю бился в лихорадке Гнатюк, странно вывернув замотанные окровавленным тряпьем обрубки. Рядом с Гнатюком у стены лежал боец, молоденький парнишка — без видимых ран, без перевязок.

— Гнатюка одного надо положить, — сказал комиссар.

Тронул паренька за плечо:

— Эй, товарищ…

Паренек боднул Гнатюка головою в спину.

— Кончился, — сказал кто-то рядом.

Гнатюк клацал зубами. Прозрачные бородавки пота дрожали на его висках.

— Милай, — сказал Глызин, — похужело тебе, я чаю… Попа бы ему, товарищ комиссар, он ведь крест носит.

— Ничего, переможется, — отвечал Маузер, — а попа к богомольным старухам надо или к бабам на сносях. Не наше это дело — Бога искать. Красный командир в революцию верует, в вождей ее, а нам товарищ Троцкий умирать заказал, так посему и быть — не умрет Гнатюк.

Далее пошли — избы воем исходят. Комиссар с бойцами — в одну. Вошли с горящими головешками — на полу под лавкой человек орет, ногами сучит, изрыгая рвотную гнусь. Заглянули в другую — двое детей хрипят. В третью — старуха на печи, руками за живот хватается, голову закинула, уронила вниз — глаза сверкают и лезут из орбит.

— Мор… — прошептал Саломаткин.

И потекли подмышки у комиссара. Приподнял он обрез, прицелился в голову старухи, держа палец на курке, глаза мутные, как разведенное водою молоко. Дрожал обрез, дрожали веки у бойцов, и колотило Маузера.

— Мясо, — сказал он, опустил дуло и вогнал бесновато завизжавшую пулю в грязную половицу.

Мороз сковал деревеньку. Желтыми кукурузными зернами светились во тьме неприкаянные звезды.

Комиссар вернулся в избу, где лежали раненые. Снял портупею, сел к столу, долго сидел, упершись кулаками в скулы. А Гнатюк все стучал зубами да просил воды. Маузер поил его; воду брал ковшиком из кадки, вставлял ковшик командиру в зубы. Маленькие льдинки позвякивали друг о друга, сталкиваясь, выскальзывали из ковша на раскаленную грудь раненого.

И снова Маузер сидел, нависая над столом и думу думал…

Поутру дал приказ сниматься. Выстроил бойцов. Их серые, со стертыми чертами лица растворялись в промозглых сумерках.

— Товарищи! — сказал комиссар. — Вы устали, вы измучены изнурительными боями и многодневными переходами, вы знаете голод и холод, видели мужество и трусость, смерть и бессмертие. Но нам, товарищи, нужно быть железными, нам нужно выдюжить и победить. Мы должны идти вперед. И мы дойдем! Кавказ примет нас в свое благодатное лоно. Выше голову, пролетарские герои, пусть наша большевистская сознательность простирается до невидимых горизонтов! Разобьем контрреволюционную гидру, вырвем страну из ее жадной пасти и водрузим наш трудовой алый стяг над всемирным царством свободы! Да здравствует мировая революция, да здравствуют ее столпы — пролетарий и крестьянин, да здравствуют товарищи Ленин и Троцкий!

Бойцы молчали.

— Раненых оставляем на попечение деревни, — добавил комиссар спокойнее и глуше. — Товарищ Гнатюк своею волей вдохновил нас на этот переход. Сегодня ему лучше. Скоро мы вернемся сюда и заберем наших боевых товарищей.

Бойцы тоскливо глядели в свои обмотки.

С тем и тронулись. Маленький отряд потянулся вниз с церковного холма, и вслед уходящим фигуркам смотрел из узкого зарешеченного окошка церкви отец Серафим.

— Пропадите, ироды, — шептал он вдогонку бойцам.

Спустя полчаса в низине у дальних изб появились Маузер и одноглазый. Они шли по дороге молча, жестко спотыкаясь о застывшие за ночь рытвинки. Свернули к избе, где оставили раненых. Глызин отворил дверь, пропустил Маузера вперед. Комиссар прошел к лавке, где лежал Гнатюк, взял командира за плечо. Плечо холодело.

— Мертвый, — сказал Маузер.

— Одним меньше, — откликнулся вполголоса одноглазый. — Камень с души.

— По двоих на брата, — прошептал комиссар. — Ну, а пятый — кому придется…

Попятился к двери, на ходу расстегивая жесткую кобуру. Встал рядом с одноглазым.

Вскинули руки. Кто-то из раненых успел замычать, но, забивая мычание, яростно загрохотали револьверы.

— Кончено… — сказал комиссар, захлебываясь сердцем.

В этот миг медленно и тяжко поднял веки Гнатюк, глянул воспаленными красными глазами.

— Иуда… — прошептал он на последнем дыхании.

Маузер захрипел и, перекрывая хрипом злобный лай выстрелов, разрядил револьвер в умирающего командира.

Гнатюк конвульсивно дернулся и упал на пол.

…Маузер и Глызин сидели на крыльце. Комиссар достал портсигар, вынул измятую, затисканную папиросу, прикурил, сунул в мокрые губы одноглазому. Глызин машинально затянулся, прикрыл глаза; прилипшая к нижней губе папироса мелко вздрагивала. Маузер снял фуражку, вытер ею влажное лицо. Лоб царапнула эмалевая звезда.

Комиссар глянул на церковь. Небо вдалеке было уже совсем светлым, а чуть левее, над мертвыми обугленными деревьями, над развалинами сгоревших изб и черными изваяниями уцелевших печей вставало ярое око солнца, бросавшее кровавые сгустки плазмы на золотые купола и стройные кресты, победно торчащие среди разливающейся по небу горячей сукровицы рассвета.

Занималось холодное осеннее утро 1918 года, и где-то далеко-далеко отсюда, за лесами, за горами, за десятки, а может, и сотни километров от Маузера, от оборванного отряда, шагающего по заледенелой земле, от равнодушных мертвецов, оставшихся сиротами в деревеньке, сидел в тяжкой думе, мучимый отчаянием и тоской, растирая воспаленные трехдневной бессонницей глаза, командарм Сорокин, будущий враг Советской власти, мятежник и агент мирового капитала.

Глава 2

Что написал инженер Михайлов в своих воспоминаниях ради назидания потомкам

Во всех послевоенных анкетах я проставлял годом своего рождения девятьсот седьмой, тогда как на самом деле родился в девятьсот первом…

Мальчишкой я воевал на Украине в отряде Гнатюка, и пули до поры до времени меня искали, да не находили, равно как и от других напастей Бог хранил, но под Чудовкой хватанул я тифу и, на неделю впавши в полное беспамятство, очнулся на берегу Донца в какой-то безымянной деревушке. Был июль, стояла дикая жара, а я лежал в обозе с головой укрытый затхлою рогожею и прощался с жизнью. Но судьба дала мне иные испытания — спустя месяц я уже на своих ногах тащился в арьергарде обоза возле лошади, держась слабою еще рукой за недоуздок и испытывая временами мучительные приступы дурноты…

Осенью под ударами немцев наш отряд все дальше откатывался к югу и, вконец измотанный, разбитый почти до основания, вскоре лишился своего командира, славного рыцаря Остапа Гнатюка.

Осиротевшая кучка бойцов под водительством нашего молодого комиссара Льва Маузера двинулась на Северный Кавказ, потому что только там можно было сделать небольшую передышку. Но нашим надеждам не суждено было сбыться. После изнурительного перехода мы снова попали в пекло. Добровольческая армия к тому времени заняла Тихорецкую, Екатеринодар и Ставрополь, а главком Сорокин откатился за Кубань и Лабу. К тому же кубанское войско забродило изнутри, в нем появились повстанцы и слышный поначалу лишь кое-где невнятный ропот грозил перерасти в открытый бунт. Дело было в том, что когда Сорокин пытался перейти в контрнаступление и вернуть хотя бы Тихорецкую, его армия чудовищным прессом прошла по казачьим станицам, уничтожая все на своем пути. Озлобленные казаки стали открыто переходить к Деникину.

Белые, между тем, развивали свои успехи и вскоре заняли Армавир, а Сорокин, которого вовремя и очень удачно прикрыла подошедшая Таманская армия, посчитал себя обязанным вернуть утраченное, причем волею главкома самую трудную задачу — возвращение Армавира — поручил таманцам. Претендуя на единоличное командование и ставя, как правило, свое мнение по любому вопросу выше всех иных, Сорокин сильно конфликтовал с командующим Таманской армией Матвеевым, и эта вражда каким-то образом передавалась красноармейцам, которые в своем безумстве доходили до того, что под самым носом у противника вели боевые действия друг против друга.

Наш отряд появился на Северном Кавказе осенью, и все мы стали свидетелями того, как тайная неприязнь между командиром и главкомом перешла в открытую вражду, главной причиной которой в тот момент были разные планы дальнейшего наступления. Сорокин предлагал захватить Ставрополь и блокировать здесь Добровольческую армию вкупе с прочими враждебными силами. Матвеев же хотел атаковать Екатеринодар, причем в случае неудачи предполагал отступить по удобной дороге на Царицын, а по плану Сорокина, хотя и очень перспективному, войска при отступлении могли оказаться в пустыне, где ни военной помощи, ни продовольствия, ни фуража ждать не приходилось.

Сорокин был человеком авантюрным, склонным к аффектам, вспыльчивым и злопамятным, он не терпел возражений и имел привычку любыми средствами добиваться своего. Матвеев же, отстаивая свою точку зрения, полез на рожон, и главком, недолго думая, арестовал его, обвинил в невыполнении приказов и тут же расстрелял по закону войны — без следствия и суда…

После этого Сорокину уже никто не мешал, руки у него были развязаны и он начал переформировку войск. К Невинномысской по железной дороге была быстро переброшена Таманская армия; наш маленький отряд к тому времени влился в состав десятой колонны сорокинцев, со мной были комиссар Маузер, одноглазый Глызин, рассудительный Саломаткин и еще с десяток бойцов гнатюковского отряда.

Ставропольский поход был походом каторжан. Мы шли голодные, оборванные, полные безумной злобы. Небывало ранние холода терзали нас. Я с ужасом думал о неотвратимом штурме. Подметки моих башмаков были подвязаны кожаными шнурками, нарезанными из портупеи Маузера, и чавкали по дороге в оттепельной грязи. Перед выступлением нам выдали патроны — по две дюжины на брата и по куску задубевшего черного хлеба. Подсумки у всех были почти пусты. Меня позорно терзал темный животный страх. Из Пятигорска каким-то образом докатилось: Сорокин совсем обезумел, произвел аресты среди руководства Северо-Кавказской республики, крайкома РКПб и даже PB С, более того — многих арестованных поставил к стенке, полагая свои приказы юридически неоспоримыми. Что это — измена? — думал я. Если так, то штурм Ставрополя может оказаться ловушкой, мышеловкой. Добровольцы сожрут Таманскую армию. Сорокин убрал Матвеева, избавился от оппонентов, которые могли воспрепятствовать этой авантюре, и посылает таманцев на заклание, на бойню… Сорокин есть агент Деникина. Мы идем за своею смертью…

На привале я подошел к Левке и высказал ему свои сомнения. Маузер буквально зашипел от ярости.

— Контрреволюцию разводишь, гляди, Михайлов, — доложу, кому следует…

Двадцать девятого октября поздно ночью мы подошли к Ставрополю. Бойцы думали о передышке, но приказ был неумолим: штурм.

Атака была неожиданной и молниеносной; ворвавшись в город на последних патронах, мы бились штыками и прикладами. В самом начале штурма, еще на окраинах города меня ранило, я свалился под забором маленького бревенчатого домика и, видимо, потеряв много крови, впал в беспамятство. До рассвета я пролежал на холодной жесткой земле, а утром в мутных морозных сумерках, когда город был взят, по переулкам прошли озлобленные победители, подбирая своих раненых и добивая врагов. Меня пнули сапогом, потом, нагнувшись, послушали дыхание, и, устало матерясь, кто-то взвалил меня на просевшие, пахнувшие гарью плечи.

Как я узнал много позже, после сумасшедшей череды событий, через день после штурма в городе появился Сорокин и его тотчас арестовали.

Несмотря на очевидную победу, никто не ощущал воодушевления, напротив, бойцы были полны тягостных предчувствий.

Видимая жизнь шла обычным чередом, но командиров уже никто не слушал, процветали мародерство, насилие и пьянство. Вскоре все узнали об убийстве Сорокина; ему не простили ни Матвеева, ни членов РВС. В войсках не понимали, что происходит, боялись всего и всех — своих комиссаров, деникинцев, алексеевцев.

Пока Таманская армия, пребывавшая без верховного командования в полной растерянности, упивалась самогоном, под Армавиром объявился полковник Шкуро, который собрал четырнадцать кавалерийских полков и взорвал фронт. Молниеносный рейд его конницы закрыл для красных сообщение с Пятигорском и блокировал Ставрополь. Отсидеться в городе, ожидая подмоги, было невозможно. Таманцам оставалось только одно — прорыв блокады. Матвеев оказался прав — после тяжелых боев и больших потерь, без продовольствия и зимнего обмундирования, с огромным количеством раненых остатки таманцев и сорокинцев оказались в безводной степи, на бездорожье, среди осенних хлябей. Конница Шкуро трепала наши аръергарды, вспыхнули эпидемии тифа и цинги, бойцы валились в черную замерзающую грязь и не могли, не желали идти вперед…

Призрак Сорокина с налитыми кровью глазами стоял над погибающей армией и злобно ухмылялся…

Я был в сознании и уже равнодушно думал, что это — мои последние дни, меня трепала лихорадка, пробитое пулей плечо распухло и горело. Мое безвольное тело тащил на себе Аевка Маузер, он плакал и ругался последними словами, не щадя ни мать, ни Бога, ни предателей-командиров. Временами я валился в пустоту бессознания, и тогда сквозь бредовые видения проступал перед моими незрячими глазами облик Господа, плывущего на облаках. Он скорбно улыбался и манил меня своими заскорузлыми пальцами с грязными ногтями…

Глава 3

Что сказал Дллитрий Алексеевич Крыщук доктору Гурфинкелю в Спецсанатории для ветеранов труда и ударников соцсоревнований

Как хорошо двигались мои дела; и после всех ошибок молодости, которые на поверку оказались не ошибками, а испытательными вехами и мерилом моей воли, после всех этих якобы ошибок я начал забираться выше и нередко по чужим затылкам и по спинам, причем кое-кто сам свои раскляченные лопатки подставлял, — забирался выше, выше, боялись меня больше, больше; а началось-то все с чего? — с черемухового запаха, с какой-то Гали, размазанной мною по кафелю подъезда, с подружки ее Лёки, нынешней моей жены, впрочем, не моей, а общей, очень быстро ставшей предметом коллективного использования. Я ей говорил: «Ты словно туалетная бумага в сортирах Спецучреждения». А она мне: «Какой же ты неблагодарный, ведь кругом люди пропадают! И я всегда могу замолвить за тебя словечко, вот хоть товарищ генерал, уж он-то тебя сильно отличает». Что есть, то есть, генерал Ларионов уже дважды говорил: «Надо Крыщука к ордену представить, ибо это есть ценнейший кадр нашей охранительной системы, и то, что ему удалось сделать одному, не поднимет и десяток иных менее радивых служащих». И генерал, и все иные, кто только пригублял из моего стакана, имеют особое ко мне расположение, а как Кулик ко мне переменился! Бывало, я ему помогал в оперативных разработках, а нынче он мне помогает — на очень выгодных условиях, но я-то помню все, ничего не забыл и на него у меня уже давно папочка сготовлена. А пока мы очень дружим, и дружба эта скреплена кровью моего батяньки.

И вот, будто не желая забывать это кровное родство, посылает мне Кулик как-то записочку: «Дорогой мой Митя, друг и соратник по бескомпромиссной борьбе с вражескими гнидами, имею сообщить тебе следующее сообщение; как ты являешься суровым, но справедливым карающим мечом нашей революции, так тебе дадено в руки много власти и возможностев относительно подонков рода человеческого. Особливо ценные поступили в мои руки сведения на некого Михайлова, из них можно сделать сильную громкость на всю страну, и выгода наша с тобою может обозначиться от этой громкости в виде немалых поощрительных предметов, начиная от новых знаков на петлицах и кончая, быть может, персональными авто. Хотел было я себе забрать тоего Михайлова, да дай, думаю, поделюсь с другом избытком славы и призов, ведь мы с тобой обои должники друг дружке. Ты, думаю, получше моего распутаешь хитросплетения клубка враждебных намерений, ибо ты такой скрупулезный дознаватель, что даже и мне далеко до тебя. Как будешь в области, заходь ко мне, почайкуем с рафинадом, — знатный рафинад нынче отоварили в распреде, — и еще печенье «Солнечное», названное по светилу, облучающему нашу славную Отчизну. Передай мои приветы своей законной жёнке Лёке, достойной боевой подруге такого замечательного рыцаря. С коммунистическим приветом до тебя, твой верный друг Мирон Кузьмич Кулик. Такого-то числа, месяца и года. А далее смотри приложенье на семи листах: “Оперативные данные на главного инженера отдела строительства дорог Автодорожного НИИ Михайлова Владимира Михайловича, 1907 года, русского, беспартийного, проживающего по адресу такому-то”. Еще привет и пожелание разоблачения уже уличенного во многих преступлениях шакала».

Ну что ж, поотдал приказы кому надо, и даже не иду смотреть, что за гуся привели — на кой черт он мне, нехай с ним поработают без меня, а я после бумажки почитаю, да и решу, куда его, — надолго или навсегда, а может, и вовсе никуда, может, он полезным будет Управлению и лично мне…

Проходит день за днем, кончается неделя, вызываю кого надо, приказываю принести бумажки и вдумчиво читаю. Вижу — враг истинный, матерый, хитрый и коварный, умело скрывающий свою личину. Вот, к примеру, квитанция № 7506 из Отделения по приему арестованных: изъято 86 рублей 02 копейки — такие деньги разве могут быть у простого человека? Ясно, что не могут, значит, это гонорар, тридцать сребреников, полученных за предательство советского народа, грязные деньги, испачканные черной завистью и злобною слюною мировых капиталистов. Смотрим дальше — протокол изъятия: «Взяты для доставления в Главное Управление ГБ уличающие матерьялы: паспорт, профбилет и аттестат из ВУЗа, две фотографии, переписка (56 штук) и брошюра вредительского содержания». Так-так-так… Паспорт: со всею очевидностью можно утверждать — поддельный; чернила как-будто некоторым образом неуловимо отличаются от настоящих, да и печать какая-то не круглая; а профбилет, — ну, это ширма, как это удобно — спрятать свое звериное лицо за благодушной маской члена профсоюза. Далее: диплом; возможно, и настоящий, ведь этот враг сначала был советским человеком, а ежели он резидент, то мог внедряться в здоровое, счастливое общество долгими годами, значит, жениться, окончить институт и поступить на службу. И фотографии его, полагаю, тоже говорят о многом, метит все же шельму Бог — глаза лживые, и нос с хитринкой, а губы — развратные, порочные такие губы, нарочно созданные враждебными спецслужбами для совращения наших женщин и выведывания у них под видом личной приязни государственных секретов. Теперь брошюра, она дополняет общую картину, сразу видно — вредная брошюра, подрывающая главные наши основы: «Битумные покрытия шоссейных дорог и их эксплуатация в условиях умеренного климата». Несомненно, сия брошюра изготовлена в недрах подрывного центра, каковых изрядно организовано нынче за границей; как же, изволите ли видеть: «битумные покрытия», где же это у нас битумные покрытия? — сплошь асфальтовые, а значит, клевета и призыв изготовлять дороги, которые после кратковременного пользования просто-напросто развалятся, не принеся нашему хозяйству пользы. Да и слово «эксплуатация» очень характерно, оно явно намекает на эксплуатацию пролетариата капиталом, которая доводит бедный пролетариат до полного изнеможения, а в контексте вредительской брошюры это слово следует считать призывом к беспощадным и непосильным нагрузкам на наши советские дороги, запас прочности которых рассчитан на нормальную работу, а не на потогонную систему, предлагаемую господами диверсантами. Ну, и наконец — «умеренного климата». Опять же клевета, нет у нас ничего умеренного, все только высшее, лучшее и превосходное, а умеренное — это было до семнадцатого года, но враждебные спецслужбы, оголтело воют, будто бы наш климат будет похужее ихнего, а между тем, он лучше, лучше и еще раз лучше. И вот итог — переписка, пятьдесят шесть штук, основная часть посланий направления любовного, однако же имеется и производственного, выдающего секреты советского автодорожного строительства. Короче говоря, диверсионные послания, доставленные почтою открыто и бесцензурно, а может быть, и не почтою, а с нарочным, ибо конверты от тех писем начисто отсутствуют. Бумаги же любовные, полагаю, суть шифровки, но более серьезные, иначе их не надо было б зашифровывать. Итак, моему внутреннему взору ясно — враг, никаких сомнений.

Ну, что ж, вызываю Михайлова и его приводят; думаю себе: гусь же ты, ловко замаскировался; он такой потухший, бледный, изможденный. Думаю: может быть, раскаялся? Может быть, услышу речь повинную и покаянную? То-то будет ладно, и мороки меньше — не люблю я все-таки выбивать признания; хоть и не моя это работа, а все ж-таки муторно на душе, покуда ожидаешь в кабинете, а товарищи твои, соратники по многотрудным будням, прилагают к упрямому врагу физические силы. Соблюдая все формальности и правила, вопрошаю его за паспорт и за профбилет, и за все подобное, и особенно за письма, ибо там, полагаю, главное вражеское содержание. Отрицает все, упрямый гад, ничего не признает, видно, мало поработали с ним мои орлы с нижних этажей. Ладно, не привыкать, отправляю на доводку, а сам потихонечку готовлюсь к дальнейшим схваткам во имя нашего Отечества. У меня есть один секретный документик, мне его Кулик дал, по дружбе уступил, этим документиком я упрямого Михайлова запросто доведу до нужной мне кондиции и заморочу так, что своих узнавать не будет, пускай только ребята с ним еще немножко потеренькают. Кулик свою работу знает, ушлый мужичок, глупо все-таки хвалить родимое болото, понося соседнее, коли они имеют общий родничок. Вот он и делится со мною лишними кусочками, а как же — иной раз и я ему чего-нибудь подкину.

И вот проходит сколько-то времени, я говорю — Михайлова ко мне! Ему вменяется террористическая деятельность и шпионаж, и то, и се, и очень много всякого, ну, пусть попробует, повертится! Приходит — очень нехороший вид, орлы мои маленько перебрали, да, впрочем, ничего — сильного вреда не будет. «Ну, что? — говорю ему, — созрел, голубь, до искренних признаний? Плевать я хотел на твой паспорт и профбилет, да, пожалуй, и на переписку; тоже мне сокровище — сраной кошке жопу подтирать. А ты лучше-ка скажи, с кем важивал дружбу на даче у Лисвицко-го, славного адмирала флота? Да говори, не бойся, я же знаю, оперативными данными доказано, что важивал ты дружбу, голубок, с Абрамовым и Сергиевским, Зафранским и Казючицем, еще были их подруги Неля, Валя, Маргарита и Сусанна. И Зафранского, кстати, мы отдельно спросим, почему, мол, ты, Зафранский, повез в гости к адмиралу не жену, а пятнадцатилетнюю Сусанну и что, дескать, ты там с нею в самой дальней комнате делал? Впрочем, до тебя это не касательно, поскольку и в тот раз и в прочие разы ты бывал в гостях с супругою своею Никою, и не это я хочу тебе вменить. А хочу я тебе вменить сговор с контрреволюцией и наперво с Лисвицким Сигизмун-дом Леопольдычем, который работал на польскую разведку, а ты, сволочь недобитая, еще в тридцать третьем годе стал его подручным… Не говори только «нет», ты такой матерый диверсант, каких свет еще не видывал, ведь сколько ты передал шифровок о наших стратегических дорогах и прохождении военных грузов! А кто готовил взрывы лучших мостов Советского Союза? А кто инспектировал дороги Минск — Логайск, Колодищи — Заславль и множество других, и под прикрытием инспекции собирал секретную цифирь? Ну как же ты не признаешься, коли полностью изобличен? Сразу видно, что человек ты неказистый, несознательный, проще говоря, не советский человек; советский бы давно раскаялся и все, чего партия хотела, признал. Ну и что, что беспартийный? Тебя взрастила советская семья, и партия учила тебя жить по-ленински, а ты, жлоб, все по-сво-ему хотел, ин-ди-виду-аль-но, презирая коллективную мораль и социалистические принципы. Вот и результат: скатился в трясину себялюбия, личное возвысил над общественным, отсюда и твое предательство и те валютные тридцать сребреников, что получил от Сигизмунда Леопольдыча.

Побеседовав таким образом, выхожу я из Управления, а навстречу мне кидается некая бабенка с очень даже смазливым выражением в лице. «Гражданин начальник, — говорит она, умоляя голоском, — уделите время, очень буду вам за это благодарна». — «У меня — отвечаю ей, — дорогая девушка, есть приемные часы и минуты отдыха; и вот сей момент выпали мне те редкие минуты; направляюсь в семью и к домашнему уюту, чтобы умственный строй моего мышления имел возможность отдохнуть, но вы пренебрегаете заведенным распорядком и дерзко нарушаете законные установления». — «Пожалуйста, гражданин начальник, — не слушает она, — что угодно ради вас…» И тут как будто пахнуло мне в лицо горьким черемуховым запахом, и я почувствовал кураж своего взбудораженного организма, ладони у меня вспотели, и я сказал себе: «Моя воля — это закон. Моя власть — это закон. Мои желания — это закон. Ты будешь делать все, что я хочу. А я хочу такое, что тебе не снилось. И то, что я хочу, ты потом будешь вспоминать с омерзением, и тебе будет так стыдно, что ты захочешь отравиться, только бы не вспоминать. И при всем при том с энтузиазмом будешь делать все, что я велю, ведь ты в моих руках, ты на моем крючке, я подсек тебя за твою пухлую губку и выбираю леску, подтягивая все ближе твое беззащитное тельце. Мне знакомо это лихо, — оно называется любовь, — я его хлебнул с девушкою Лёкою, и вижу его в твоих глазах, оно плещется в зрачках, оно хочет, да не может, оно пытается, да не выходит, и все эти попытки ничего не стоят — ни гроша, ни иного мизера, потому что я — разрешаю, я — позволяю, я — даю согласие, я — благосклонно уступаю, я — милостиво соглашаюсь, я — усмиряю это лихо, которое плещется в твоих глазах, оно в моей власти, и ты — в моей власти. И даже — более того, — я знаю, за кого попросишь, чую, собачьим нюхом чую, ты — разрешение моей проблемы относительно одного ржавого штыря, того, что зажал мои новые награды, не смиряется и не хочет подчиниться. А теперь вот знаю я, чем его ломать, как заставить его скрюченные пальцы разомкнуться и выпустить на волю изнемогшую в сопротивлении душонку. Это лихо победит тебя, лихо, которое называется любовь…».

И говорю ей тогда: «Только назови фамилию…». Она отвечает как по-писаному: «Господи, — Михайлов…».

Как горжусь я своим классовым чутьем, думается, это тятина заслуга, ну, а все, что далее, — я, пожалуй, вынес из училища и сию науку стану применять следующим образом: «Раз попался твой мужик, — говорю ей, — отвечать ему придется по всей строгости закона. Вменяется ему очень многое и все почти расстрельное, и он даже кое с чем согласен, однако факты шпионажа признать затрудняется. Я тебя отправлю до него, а ты уж ему втолкуй, что правосудие у нас гуманное, и коли он раскается, открыв мне без утайки всю правду, я его спасу от стояния возле каменной стены и ожидания ужасного мига расстрела. Пускай сотрудничает с нами и помогает следствию, которое что-то больно затянулось и не видать ему конца из-за этого Михайлова, а ведь нас ожидают новые, неоткладные своею важностью дела». Тут она посмела возразить: «Гражданин начальник, — говорит и смотрит мне под ноги, — а ведь вы его не сможете сломать. Он ни в чем не виноват, и даже если что признал, потом все одно — откажется, ведь он мною хорошо изучен. Вы лучше, знаете-ка, что? Взяли бы меня заменой, а его бы отпустили; я понимаю правила игры и на все отвечу — да. Дайте мне грехи, которые надобно принять, я приму их без ропота и гнева». — «Ну, — думаю, — вот тебе и моя воля! Как же я не досчитал и не дотумкал, что это лихо, коего название любовь, шагает часто в одну ногу с погибелью и смертью и порой меняется с ними местами? Вот кто победитель в нашем споре — эта кукла механическая с черными глазами, и она ничего не исчисляла, ничего не строила и не чертила планов, — она пришла и говорит: меняемся и вся недолга. И ведь права, права эта странная сученка, как я сразу не подумал; все — закрыто дело; руководители — Лисвицкий и она, дело на следующей неделе можно передать в суд». И говорю ей: «Ну, коли так, воля ваша, отпущу я завтра Михайлова». Она побледнела, как сумрачное небо, улыбнулась безумною улыбкой и пошла прочь по длинной-длинной улице. А ночью я послал своих орлов, они ее арестовали, привезли и все, что надо, сделали.

Утром прихожу в Спецучреждение, выпили мы с нею кофейку и приступили тихонечко к допросу.

Долго ли, коротко ли, подходит вечер; она на все сказала — да, и мы оба так устали, что давно уж надо отдыхать, но остался еще один вопрос и на него, я полагаю, ей судьба ответить — нет. Иначе не стала бы она меняться — ни с кем и ни на что — и сохранила бы себя ради продолженья рода, а погибший муж стал бы для нее легендой, и его именем гордились бы потомки. Надо же поднять ребенка, выкормить его и выучить, а без матери он вырастет ущербным — ну, почти как я — и не сможет отличить черное от белого. И вопрос тот должен я задать ей не по делу, а по жизни, чтобы уяснить себе, до какой отметки может пасть человеческая самка. И подходит время этого вопроса, и думаю — вот, хоть раз за целый день услышу от нее маленькое слово «нет» и спрашиваю: «Дети есть у вас?», а она смотрит мне в глаза, горько усмехается и снова, в который уже раз скорбно отвечает: «Да…».

Глава 4

Что сказала в своих свидетельских показаниях Амалия Петровна Маузер на суде по делу Мефодия Африканыча Постникова

Это дело началось обыкновенно; не резон нам изумляться подобным обстоятельствам. Вызывают меня, как водится до высокого начальства, сажают в кресло и даже предлагают кофий, а засим разъясняют суть оперативного задания. Дескать, вам, секретному сотруднику Амалии Петровне Маузер, доверяется важное государственное дело. Известно, что разоблаченное не так давно и уничтоженное благодаря бдительности наших славных органов преступное сообщество, руководимое известными бандитами Лисвицкими и Михайловым, пустило свои губительные метастазы в недра социалистического строя настолько глубоко, что до сих пор кое-какие осиные вредительские гнезда благополучно действуют и портят жизнь советскому сообществу на радость империалистам-злопыхателям.

Вот, примера ради, наличествует в пункте N. некий козел Мефодий Африканыч Постников, получивший несколько времени назад у еще неразоблаченного Михайлова секретные директивы относительно искоренения интеллектуального потенциала Страны Советов и постепенного насаждения козлиного мировоззрения, которое, как известно, не простирается далее огородов с капустой и морковью. А посему приказ вам, Амалия Петровна, как одному из лучших наших кадров, переместиться в город N., войти в контакт с козлом Мефодием и совратить его, применив к сему моменту свои обольстительные чары. Далее очевидно, что ваше виртуозное владение интимным инструментом и доскональное знание техники любовных игр помогут вам в логическом завершении начального этапа операции. Вы, дескать, должны добиться от козла Мефодия предложения руки и сердца и, не откладывая дела в долгий ящик, быстро согласиться на его завлеканья и посулы. Я, конешное дело, резонно возразила, мол, я и так уже в некотором роде замужем и мой супруг, хорошо известный в нашем Спецучреждении Лев Маркович, стал бы, безусловно, возражать против такого развороту. Мне же ради искорененья непонятности было доходчиво разъяснено, что товарищ Маузер весьма стойкий партиец и для блага страны готов пожертвовать даже и женою, тем более что жертва сия — вовсе и не человеку, а какому-то козлу. Вдобавок было мне объявлено, что, впрочем, я и сама прекрасно знала: медицинским освидетельствованием при поступленьи на работу в Спецучрежление достоверно установлено, что детородный инструмент общеизвестного Льва Марковича с отроческих лет имеет зачаточное содержание, а смыслу вообще не имеет никакого, и посему претендовать на эксплуатацию любовного органа супруги он не может, соответственно, и относится к сему органу без особого вожделенья и пристрастия. Следовательно, супротив не станет возражать, ежели супругу определят во временное пользование к другому, более способному и искушенному в делах любви представителю мужеского пола, тем более, что того требуют стратегические интересы Родины. Мне же вменяется разоблачить вредителя и предоставить доказательства его враждебных намерений.

Ну и что? Нашему брату, то есть я хочу сказать — нашей сестре, главное дело — получить приказ и деньги на довольствие, чтобы в командировке голодовать не довелось, а супротив того, было бы что выпить, да чем эту радость закусить. Отправляюсь, значит, паровозом в город N., даже и не город, а какое-то захолустье; дома барачные, улочки кривые, повалившиеся заборы по всем сторонам и диковатые взбалмошные куры на площади перед заколоченною церковью. Отыскиваю нужный дом и вижу в заросшем крапивой огороде козла Постникова, известного мне по фотографиям, предъявленным в родном Спецучреждении. Узнаю его осанистую фигуру, поросшую длинной пегой шерстью с клочьями репейников под отвисшим брюхом, толстогубую морду с реденькой бородкой и грозными закрученными рогами, узнаю наглые глазки, полные злобы ко всему честному, искреннему, пролетарскому. Подхожу к штакетнику и говорю самое банальное, что только может войти в ум такой интеллигентной женщине, как я: «Не дадите ли воды напиться одинокой страннице?» — «Просим, просим, — говорит козел Мефодий, — по перышкам вижу пташечку столичную, коей полет подобен порханью эльфов в чарующих зефирах. Однако, дескать, не возьму я в толк, чем обязан высокой чести и могу ли в будущем рассчитывать на благосклонное внимание столь воздушной и завлекательной особы?» — «Очень даже можете, — отвечаю я, поскольку мое безоблачное детство с самых незапамятных времен омрачалось грязными перверсиями, и самая стойкая из них — зоофилия — сохранилась вплоть до сей поры, о чем и говорить-то стыдно, но не говорить перед таким приманчивым самцом было бы неправильно. И вообще, дескать, вы мой идеал, и я хочу воспеть вас, как Апулей воспел когда-то греховную, но сладостную страсть. Примите меня, Мефодий Африканыч, до себя и разделите со мной восторги в связи со справедливым и упоительным миропорядком, коего тайное устройство дозволило нам иметь сию сладостную встречу».

Ну, ясно дело, козел Мефодий Африканыч после таких речей слюни распустил, едальник свой, потерявши осторожность и конспиративный нюх раззявил, давай стелиться предо мной, как лист перед травой, глазки у него замаслились, голосок елеем заструился, и давай бубнить уверения в почтении и прочая и прочая. Захожу я в дом и вижу убогое холостяцкое жилье, сразу ясно, что живет козел, потому как все крутом кособокое да криворукое, на столе морковные огрызки и немытая посуда громоздится, а по углам грязные носки рассованы. И вдобавок запах прелой шерсти, загнивающей капусты и нестиранной постели — одним словом, запах старого грязного козла, неистребимый, невыводимый, навечно въевшийся в окружающий пейзаж. До того тошно мне стало, думаю, посередь такой помойной незадачи стану я что ли ляжки тут свои раскидывать, исполняя партийное задание? Потому, засучив рукава, беру ноги в руки, иду за водою до колодца и принимаюсь мыть, скрести, скоблить, стирать, драить, отпаривать, чистить, полировать, протирать, отмачивать, подметать, утюжить, вешать, набивать, поправлять, передвигать, устанавливать, и так далее до бесконечности в течение трех дней и трех ночей, покуда все не стало на свои места и не исчезла мерзкая козлиная вонь. И его самого, козла немытого, тоже привела в порядок, — постригла, отмыла, вычесала репейники из брюха, подбрила бороденку, отполировала рога, почистила копыта, а то, думаю, неровен час полезет на меня, контра недобитая, с грязными копытами, так и блеванешь, пожалуй, на свежие простынки. И вот вижу — проникся козел Мефодий Африканыч до меня всякими чувствами, потому как и в хозяйственных заботах пёрла из меня насущная бабья предопределенность — нависну я, сказать ради примера, над посудою и чищу ее со всем усердием песочечком, а сиськи свесятся и прыгают как живые со стороны на сторону, да так завлекательно, что, пожалуй, и мертвый зашевелится. Или, скажем ради другого примера, драю половицы да и загнусь кормою так, что козел Мефодий Африканыч, хоть и старик, но устоять супротив такого варьете заведомо не может. Словом, как-то раз, как я и замышляла, завершился у нас день полноценными плотскими утехами. Отмытый козел Мефодий Африканыч взгромоздился на меня всеми четырьмя копытами и давай пилить как заведенный.

Я думала, рехнусь в первую же ночь, ведь он пилил до четырех утра — и так, и сяк, и об косяк, вдоль и поперек, сверху, снизу, с боку левого, с боку правого, засим наискосок, через ногу, через руку, далее через голову, через рога и напоследок уж через копыта… При этом щекотал хвостом, гладил бородою, покусывал своими лошадиными зубами и посасывал смачными губами, почесывал шершавым языком, копытами делал оздоровительный массаж и рогами поскребывал промеж лопаток…

А поутру, едва проспавшись и глазенки кое-как продрав, приковылял ко мне с новыми желаньями и давай увещевать мое мнимое упрямство, — ты, мол, женщина моей мечты, фея неземная, дщерь воздушных облаков и такая ты самка, коей не грех посвятить хоть бы и поэму, полную слов обожанья и любви, и не пора ли нам к венцу, а из-под венца недолог путь и до винца, ладком, рядком, — да и за свадебку! Вижу он, сучий хвост, на ходу подметки рвет, думаю, чего куражиться, пожалуй, соглашусь, тем более, что оперативное задание то самое и предполагает. Ну все, быстро сговорились, а за словом — дело, у нас не заржавеет. Подали заявленье в ЗАГС, пришли в назначенное время, я, конешное дело, в белом платье и с фатою, а жених мой, Мефодий Африканыч, в костюме и при галстуке. Регистраторша сперва как-то странно поглядела, что-то двусмысленное почудилось ей в нашем мезальянсе, но я вовремя сверкнула на нее своими партийными очами, и она сразу же завяла, как роза от мороза. Быстро расписались именем РСФСР и со всех копыт кинулись домой, а дома — не дожидаясь брачной ночи, тут же в койку. Вытащил мой козел Мефодий Африканыч из густой шерсти свою пилу и давай пилить свою новоиспеченную жену — как заведенный.

Ну, а потом и свадебка. Собрались гости — козлы, козлихи, козлята, приехал даже представитель нашего Спецучреждения — посмотреть на жениха, будущего подопечного, тамаду выписали из столичного «Арагви» (на самом деле он был наш агент); столы ломились от козлиных яств — морковь — капуста — брюква — свекла, да еще какое-то маринованное сено под шубою, смоченною коньяком, крик, шум, гам, смех, бэ, мэ, и под конец, конешно, все ужрались, как свиньи, даром что козлы, и кое-как к утру расползлися по домам, а я, в дупель пьяная, взглянула на разгром да на упавшего в постель Мефодия, раскинувшего поперек койки свое непомерное достоинство, и до того мне стало тошно, что хоть сейчас пьяной мордою в петлю, ан нет, есть партийное задание и надо оставаться твердой, расчетливой, холодной — не поддаваться эмоциям.

Ну, проспались, конешное дело; подымаемся поутру — голова гудит, рожа перекошена, во рту — пустыня, а мой Мефодий — хвать меня за юбку и в огород — употреблять до дела; поставил на четыре точки посередь ботвы да капустных кочанов и давай пилить, чудовище блудно, алчуще и чудодейственно. Знамо дело, приятно, когда тебя так любят, не всякой женщине выпадает так много счастья, но не до такой же степени! Весь медовый месяц старался мой козел по полной, я аж ходить стала враскорячку, как кавалерист-девица, а ему хоть бы хны — откуда что берется!

Проходит время, обживаюсь помаленьку в этом захолустье, начинаю выползать на улицу — по воду, али к магазину, знакомлюсь с окрестностями да с соседками и начинаю примечать, что ребятня попадается туг со странностями. Стала вечерами выходить к товаркам на завалинку — насыплю карманы подсолнечных семян и ну разговоры разговаривать. Спрашиваю как-то невзначай, нет ли тут поблизости промышленного стока али другой какой напасти — дескать, детки ваши внушают опасение. «И чего, — отвечают мне товарки, — младое поколение очень даже симпатишное, а что рожки кое у кого пробиваются, али копытца мало-мальс-кие, так это и пользительно — в хозяйстве все сгодится». Я думаю — попала по ошибке в какую-то секретную лабораторию — не могут люди ходить с рогами и копытами, понимая их словно дар природы. Где это видано? И вот живу так в неведении и ума у меня не хватает догадаться до тех пор, пока из моего родного Спецучреждения не начинают приходить депеши, в коих сообщается о дичайших фактах неправильных деторождений. Рождаются, дескать, повсеместно, от Владивостока до Москвы какие-то уроды наподобие козлов, а нити все ведут прямиком в ваше захолустье к небезызвестному Мефодью Африканычу, и нельзя ли, мол, ускорить расследование?

Стала я, значитца, после тех депеш подъезжать к своему благоверному — расскажи да расскажи: не твое ли часом семя сеется на просторах нашего отечества да не твоей ли кровью омывается? А он в ответ: да, мол, грешен, и тот, кто с рожками в нашем захолустье — суть моя кровинка и моя иная ипостась на сей земле, ибо имел я по причине своей мужской колоссальности порочные связи с разными молодками, и тут не только у меня интимный интерес. Какой же, говорю я, у тебя еще иной интерес, коли член твой в трусах не помещается, а все норовит выскочить, ты мне баки не забивай, небось, и нынче изменяешь? Стал он клястся и божиться, дескать, нет, и в мыслях не держал, ты, мол, тростиночка моя, и безумная любовь к тебе определила мне вечное блаженство, ты моя вечная страсть и супротив твоих обольстительных замашек прочие все — тьфу! А потом шепоточком сообщает: ты сама посуди, что за жизнь в нашем государстве — хлеба людям не хватает, живет народ в халупах, а почему? — да потому что власть советская держит нас рабами, личность в нас не уважает, топчет почем зря, а мы только: слава, слава! Это неправильное государство, а раз так — надобно его переменить, и вождей переменить, а прочее народонаселение вовсе упразднить. Скажу тебе, говорит, зазноба моя, страшные секреты: я, дескать, шпион, вредитель и двурушник, а заданья получал от самого Михайлова. Читала ты в газетах про такого диверсанта, он еще с Лисвицким пытался переустроить советское сообщество… Так вот, в те годы Михайлов мне твердил — чтобы переменить строй в нашем государстве, надобно ему всячески вредить, и вот вам, Мефодий Африканыч, тайное задание: вступать в интимные сношения с женщинами нашего Отечества и изливать в них свое семя, не отягощенное марксистско-ленинской идеологией, дабы способствовать вырождению советского народа. Что я и делал уже многажды и многажды, и за то мне от грядущих обновленных поколений будет вечный почет и даже памятник в столице!

Я от тех речей дошла до столбняка, сижу и слова молвить не могу, так поразил меня рассказ супруга. А он далее сообщает: нынче ты, мол, все узнала и теперь мне, не таясь от тебя, надобно убыть в командировку, дабы скоординировать усилия всех козлов по стране. Мы, дескать, соберемся в деревеньке X и сообща разработаем стратегию дальнейшего вредительства. Я ему не перечу, думаю, вдруг слово поперек скажу, а он меня зарежет — с него станется. Зачем ему лишние свидетели? Вижу, что он жуть какой опасный, а все его завлеканья да посулы — просто конспиративные увертки. Ну и убыл он в командировку, обслюнив меня при расставаньи своими толстыми негритянскими губами. Я же, не откладывая дела в долгий ящик, села составлять оперативное послание, что, дескать, да, плетется тут клубок вредительства и тайного злоумышленья, и во главе всего стоит матерый враг — козел Мефодий Африканыч, фиктивный мой супруг, с коим грязное супружеское ложе вынуждена я делить, чтобы разоблачить его и спасти от страшного растления женщин моей Родины, а то народят они, бедняги, не богатырей советских, а худосочную козлятину с рогами. Отправляю я свое посланье по начальству и принимаюсь в нетерпеньи ожидать супруга, дабы повыведывать у него новые подробности; вот приедет он, любезный, да расскажет своей суженой, как сговорились поступать в дальнейшем козлы — вредители нашего Отечества. Жду-пожду, а его все нет. Между тем, примечаю я, что несколько полнею, зажирела, что ли, думаю, в бездействии тела или другая какая гангрена приключилась, только вижу, что приспела мне пора вскачь скакать до гинеколога, покуда мой живот блюдет себя и не прет на волю из приличных рамок. Исполняю требованье дня, еду, скрепя сердце, в тамошний райцентр к врачу, и этот бабий доктор, черти бы его забрали, приносит мне, аки летучий ангелок, благую весть — ждет тебя, дескать, Амалия Петровна, счастье и радость материнства. Я, конешное дело, тут же в слезы, известное дело, родится выблядок с рогами и копытами. Умоляю доктора избавить меня от сулимого им сомнительного счастья, а он в ужасе машет руками, дескать, криминальные аборты для обеих сторон кончаются опагуб-но, не гневи, мол, Бога, да и рожай на радость мужу и вождям пролетариата. А я-то не могу ему сказать за свою кручину, он же мне ответит: какие-такие рогатые младенцы? Будто бы сам их на соседних улицах не видел. Только для себя он тайное объяснение имеет подобному феномену — это значитца, директива партии, раз такие дети множатся и плодятся в гуще нашего народа.

А благоверного моего нет как нет, снова жду-пож-ду, думаю, может он в оперативной разработке, а может, и вообще сгинул в коридорах Спецучреждения, или так увлекся сеяньем семян, что позабыл свою законную супругу…

Тут подходят мои сроки, чувствую, пора мне разродиться, только вот не знаю, как рожать без помощников. Приготовила простынки, тазик, воду, нож, чтобы пуповину перерезать, закрыла двери на замки и окна на задвижки, — вдруг, думаю, начну блажить. Тут околоплодная влага стала отходить, села я на корточки, а из меня младенец — бряк об пол головою; схватила я его, гляжу и вою, как собака, от ужаса и боли — голова-то у него козлиная, с маленькими рожками и курчавой бороденкой… Истекаю я женской сукровицею и страх меня колотит, однако ж, надо что-то предпринять, беру нож и хладнокровно режу, но не пуповину, а — горло своему младенцу. Тут страх меня и отпустил, как будто это жертвоприношение во искупление моих грехов. Я доносила на невинных, разоблачала несуществующие козни, растлевала малолетних, убеждала детей отречься от родителей, клеветала и была привержена аду скотоложества, и тут кровь младенца, пролитая из маленького сморщенного горлышка, покрыла своим искупляющим цветом — цветом нашего стяга и нашей революции — все мои грехи, все заблужденья моей жизни, и я ощутила себя свободной…

А на следующий день приехал Мефодий Африканыч — не раньше и не позже, как будто подгадал, и я уж не ведаю, ликовать мне аль печалиться; в горнице не прибрано, на полу — ошметки слизи и засохшей крови, в душе смятение, как будто изменила с проезжим молодцом сразу всем членам нашего Политбюро.

Однако мужа надо покормить, морковью да капустой на ужин не управишься, он же плотоядное животное, приехал уставший и голодный, и даже под юбку к супруге не бежит, ну, думаю, вот младенчик и сгодится, благо еще не захоронен. Быстро сварганила ему жаркое с картошечкой и черносливом, рубанул он полный казанок под запотевший голубой стаканчик да и на боковую.

А я тем временем скорее за доклад и все заметы, изобличающие негодяя, перечисляю по параграфам и в конце не забываю помянуть, что он, дескать, извращенец и бандит, пожирающий коммунистических младенцев и нет на земле места такому бешеному псу, то есть, конечно же, — козлу.

Вскоре приезжают товарищи из местного Спецучреждения, заталкивают моего благоверного ногами в багажник «воронка», а меня — в наручниках на заднее сиденье и везут по назначению — прямо в сердце нашей с вами Родины. Тут, как вам известно, быстренько проводят следствие и моего фиктивного супруга немедленно по совокупности совершенных преступлений приговаривают к убиению посредством отрезанья головы. Было мнение после свершения справедливого возмездия пустить Мефодия Африканыча на колбасу, поскольку время нынче скудное и лишний кусок не помешает, однако ж таким вонючим оказался израсходованный враг и такой козлятиной несло от его поверженного трупа, что обезглавленную тушу просто свезли за город, облили керосином и сожгли.

И вот теперь стою я перед вами, уважаемые судьи, и жду вашего верного решения: неужто вы сочтете меня сообщницей козла, истинным врагом нашего справедливого устройства, диверсантом против младого поколения и сотрете меня в лагерную пыль, невзирая на то, что я супруга и соратница известного революционера Льва Марковича Маузера и плоть от плоти вашего и нашего замечательного государства?

Глава 5

Что сказала Нике Михайловой Ганна Онопко в камере Бутырки после девятого допроса

Пострадала я из-за любви, но товарищ Сталин узнает обо мне и спасет душу мою грешную…

Я любила деток. Даже когда сама была малышкой, нянчила пупсиков и кукол. Люблю смотреть на эти небесные создания, на их незамутненную страстями неземную красоту, люблю перебирать их шелковые волоски, не покрытые еще пылью пройденных дорог и коростою житейской грязи. Я просто замираю от любви, когда гляжу в их блистающие любопытством глазки — карие, синие, серые, когда вижу их дрожащие реснички и бархатные бровки, удивленно взлетающие кверху. А их нежные, не знающие сладкого греха губки, не обремененные памятью ругательства или грозного проклятия — как я люблю на них смотреть и слушать шепелявый шепоток. О, этот детский голосок! Он то звенит, подпрыгивая к небу, подобно резиновому мячику, то сходит на полутона, доверяя мне свои детские секреты, то тянется сладкой густой полосой, как будто мед медленно перетекает из банки в блюдце, и это бормотание и сонные медлительные речи напоминают мне о том, что вот сейчас, сию минуту, через мгновенье родится чудный сон с цветами и полянами, и волшебными зверями, и ласковая фея станет порхать над луговыми травами, и маленькие эльфы закружатся над миром, запутываясь в мягких шерстяных нитях солнечных лучей. Как же я люблю деток! Выхожу я утром из дому, вижу во дворе неуклюжие фигурки, слышу радостные визги, и теплеет на душе, и хочется их тискать, обнимать и целовать, и вдыхать их молочное благоухание.

И скоро у меня такая возможность появилась. Вот как-то стала я слышать по вечерам, а коммуналка наша была на последнем этаже, что кто-то возится над моей головой и не дает спать. Долго я это терпела, да и помыслить не могла, что наш чердак населяет кто-то помимо голубей и кошек. К тому же я боялась затаившихся врагов, которые, согласно нашей прессе, прячутся в укромных лазах и наносят оттуда советскому сообществу свои коварные и злобные удары. А возня наверху все длилась и с каждым днем все явственнее ощущала я ее наличие. Наконец, не вытерпев, позвала я управдома, и мы открыли двери на чердак, а там — гляжу и глазам своим не верю — лежит на слое голубиного помета закутанный в гнилые тряпки перепачканный с ног до головы белобрысенький ребенок, мальчик трех или четырех годиков от роду, лежит и потихонечку посапывает. Разбудили мы его, а он с перепугу управдома за палец укусил, и тот отвесил ему такую оплеуху, что разбил мальчонке нос. Тут же управдом пообещал отправить его в Айнскую тюрьму для малолетних, есть у нас такая на восемьдесят третьем километре, но я вступилась и сказала, что возьму его к себе. И что же — действительно взяла и пригрела сироту, а он даже фамилию свою знал — Ванятка Удальцов, и тот Ванятка поведал мне, что мамка его померла от тифа, а папку победили злые вороги, и он пал на боевом посту от их кровавых сабель, шашек и наганов. Ну, отмыла я его от засохшего дерьма, накормила, напоила и в свою коечку поклала. И могла с тех пор обнимать, и целовать, и вдыхать, как мечтала, его молочное благоухание.

Но после того случая захотела я сама родить ребенка и пророчила себе множество детей — пятеро, а то и семеро, и давно уже появился в моей жизни тот великий человек, коего черты хотелось бы мне видеть в моих детках. Господи, если бы он снизошел, как бы я его любила и с каким наслаждением растворялась в его объятиях! Но вот тут-то и была препона, ибо он был не из простых людей, а из тех, кто чтится наравне с богами. Я о нем мечтала день и ночь, видела его во снах и просыпалась по утрам со сладкою истомою под животом, с желанием быть с ним, и растворяться в его жизни без остатка, и погибать в его объятиях и поцелуях. Как я хотела от него детей! Но как сказать ему об этом, как к нему пробиться, ведь он не на земле живет — на небе, и кто такая я перед его солнцеподобной славою и перед именем его святым — товарищ Сталин? Как я люблю Вас, божественный всемирный светоч, Вас, который возводит фабрики, заводы, шахты, строит корабли и самолеты, и кормит всю страну, Вас, безмерной красоты мужчина, своею статью затмевающий всех, великий, величайший, благодетель всей вселенной, родной отец мирового пролетариата, водитель большевистских масс, вождь революционеров всей планеты. Взгляни, любовь моя, вон, на горизонте горит Полярная звезда, и далекие ее жильцы приветствуют Тебя и обустраивают жизнь по Твоим великим чертежам. О, этот зодчий знает толк в социалистических постройках! Встают гигантские дворцы, произрастают благоухающие сады и цветники, изумрудная трава поднимается над напоенной влагою землей, и в ней видны головки разноцветных одуванчиков-детишек. То мои детишки, и пошли они лицом в отца; как они похожи на Него, на моего любимого, бесценного, обожаемого Иосифа Виссарионовича. Живу я как во сне, судьба накрыла меня пологом влюбленности, и мне бы развернуться, скинуть покрывало, очнуться от моей горячечной любви, ан нет, не хочу, — все глубже, глубже погружаюсь в сладкую пучину и замираю от крамольных мыслей: властные и сильные руки моего кумира гладят и ласкают меня, срывают прочь мою одежду, и я вся отдаюсь во власть любви.

И вот в таких мечтах и мыслях устроилась я на работу в детский сад и прихватила туда своего сыночка Ванятку Удальцова. Хорошая работа — доброжелательные сослуживцы, опять же день в тепле и рядом с кухней, то есть голодать не будешь, а главное — детишки-одуванчики кругом, то, чего мне в жизни не хватает, прихожу я к ним почти как в церковь, такая благодать нисходит на меня! Я ведь стародавнего происхождения, родители мои Бога почитали, и я, стало быть, имею к нему духовное влечение. Но деткам моим я про Бога говорить боялась — долго ли беду накликать, — а вот сказки про нашу жизнь счастливую слушали они с вниманием.

И вот как-то сказываю я им сказку: «Жил да был в нашей милой Родине замечательный и мудрый царь по имени товарищ Сталин. Он хотел, чтобы люди всей земли жили счастливо, чтобы не было голодных и бездомных, чтобы каждый человек приносил пользу другим. Раньше в нашей Родине жили толстые и злые богатеи, они брали жилистые плетки и сильно-сильно били пролетарский люд. Но вот пришел старенький дедушка товарищ Ленин, учитель будущего нашего царя и благодетеля, и сверг своей рукой проклятых богатеев. И зажили все в счастьи и согласии, не стало обиженных, сирых и голодных. А когда дедушка Ленин помирал, и по всей стране стоял вой прощания и скорби, он призвал своего ученика и друга и сказал ему: «Товарищ Сталин! Вот даю тебе бразды правления, царствуй!». И преставился, да будет ему память на века. А товарищ Сталин, видя как дрогнули ряды осиротевшего пролетариата, кликнул клич во всю землю русскую: «Эй, народ! Удалые бойцы, буйны молодцы! Стройся под знамена нашего социализма, закрывай своими героическими грудями прорехи в стройных рядах большевиков! Призываю пролетариат и крестьянство! Закатилося наше солнышко! И поскольку надобно сломить это горе числом новых партийцев, объявляю последний ленинский призыв: придите в скорбный час и вступите в свою родную партию! Призываю и весь животный мир: насекомых, пресмыкающихся, птиц, зверей — придите и вступите! Это ваша партия, она спасет и защитит вас от невзгод, она добудет вам прокорм и укроет в непогоду. Зову коммунистическим призывом трудящихся ос и муравьев — у вас коллективная мораль и правильное понимание справедливого сообщества, но зову и кузнечиков, бабочек, стрекоз, жуков, зову домашних насекомых — клопов, тараканов, сверчков, этих люмпенов человеческого дома, мы определим вас всех на пользу нашего строительства! Призываю и земноводных — пресмыкающихся, для всех мы найдем общественнополезную работу».

Тут товарищ Сталин вышел на красное крыльцо, поворотился к небу и воззвал: «Птицы небесные! И вас тоже я зову в нашу партию. Но только не всех, а трудовую косточку, способную понимать задачи победившего народа. Гей, вы серые воробушки, гей, вы черные воронушки! И прошу поостеречься всяку-разну сволочь буржуазную — певчих соловьев, дроздов и канареек. Вас мы, господа, определим по нужникам трели выводить. Но да здравствуют вороны, галки и мужественные орлы! Только с вами, безжалостными охотниками и санитарами, победим мы сопливую и хлипкую нерешительность последышей гнилой интеллигенции. Ой вы, соколы мои ясноглазые и сапсаны мои светлоокие! Поскорее слетайтесь в нашу партию родную!».

Тут обвел он взором своим пламенным землю русскую и прокричал в степи и леса могучим голосом: «Звери, звери! Собирайтесь под мое начало и вас не оставлю я своею милостью. Предпочтение мы отдадим здоровым, сильным и тем, кто не гнушался в оны времена отведать падаль за неимением лучшего куска! Сходитесь все, и мы сплотимся под руководством нашей партии, сомкнем ряды теснее и победим, победим, победим!».

Вот так сказывала я сказки милой детворе, и детвора слушала, ушки навострив. Да недолго я была счастлива, оказались одуванчики мои умнее, чем я предполагала, более меня понимали в жизни и менее — в моей любви к вождю, за что я и поплатилась. Прихожу однажды на работу, а меня поджидают двое в штатском, и Ванятка Удальцов, мой любимчик белобрысый свидетельствует против любящей моей души. Я остолбенела на пороге: в нашей Богом брошенной стране невинные младенцы с ангельскими взорами целуют тебя непорочным поцелуем, будто в Гефсимане, а те, кто не целует, может быть, в силу неразумия, спешат отречься, едва заслышав петушиный крик… И показывал Ванятка Удальцов своим тоненьким пальчиком на меня, охальницу: вот-де, тетя поносила справедливый строй и разумное устройство государства и надобно ее за это окоротить. Ничего я не сказала, лишь попеняла Ванятке взором, и повели меня под белы рученьки и привели сюда, а здесь уже немало девушек и женщин, так же, как и я, любящих бескорыстною любовью нашего бесценного вождя…

Глава б

Что написал инженер Михайлов в своих восполлинаниях ради назидания потолгкалл

Задумываюсь я порою, что происхождение мое заслуживает памяти правнуков и внуков, посему хотелось бы написать о нем два слова хотя бы для того, чтобы беспечные потомки знали о своих корнях и в преддверии дурных поступков поминали эти корни, дабы охранить себя от неправильных шагов.

Происхожу я из семьи незначительной и бедной, но традиции и история ее очень глубоки. Мой отец, человек порядочный и строгий, занимал небольшую должность в Департаменте образования. Службою своей он гордился и исполнял ее с усердием и честно, не уставая повторять мне: ежели каждый хорошо будет делать свою работу, то и государство станет процветать и подчиненные его. Принимая во внимание качество отцовой работы, благоденствие должно было наступить во веки веков, а поскольку оно не наступало, приходилось думать, что все остальные в этом государстве не исполняют как должно своих обязанностей. Матушка моя служила сестрой милосердия в городской больнице и с началом войны, повинуясь патриотическому чувству, вместе с иным медперсоналом погрузилась в военный эшелон и поехала в полевой госпиталь, где и погибла через два месяца от залетевшего во двор госпиталя неприятельского снаряда. Воспоминаний о матушке у меня почти не осталось, я ее любил неосознанной любовью ребенка, а когда она исчезла, стал любить воспоминания — расплывчатое облачко, которое когда-то было моей матушкой. К отцу я не испытывал особых чувств, тот вечно нудил о благе государства, дворянской чести, благородстве мужчины и о том, что не хлебом единым жив человек. Оно, конечно, так, думал я, но лишь тогда, когда хлеба вдоволь. Духовные ценности хороши на сытый желудок. В гимназии, где я состоял на казенном содержании, я старался быть подальше от упитанных сыновей богатеньких родителей. И вот почему несколько лет спустя оказался в отряде Гнатюка. Революция, как я понял, делалась для меня, для моей семьи, для тех, кто работал, но не зарабатывал, кого давили обстоятельства, нищий быт и захребетники, не исполняющие как должно своих обязанностей. Я считал, и это простительно для молодого негибкого ума, напичканного при назойливом содействии уличных горлопанов всякой всячиной, что все богатства, праведно или неправедно нажитые толстосумами, следует безоговорочно поделить в равных долях — каждому по его законному куску. И с этой наивной и, безусловно, вредной коммунистической идеей я, покинув дом, прибрел через некоторое время к людям, у которых во лбу горели металлические звезды, а в руках бряцало оружие. И я вначале с упоением, а потом со все возрастающим ужасом начал погружаться в кровавую бездну, которая поглотила меня без остатка, стерла мое лицо, мысли, мечты и почти лишила разума, оставив в моем изношенном, но еще не окрепшем теле лишь звериную жажду жить во что бы то ни стало. Она не раз спасала меня — и в отряде Гнатюка, и при отступлении с Украины, она спасла меня под Чудовкой, где я горел в тифозном бреду, и в ставропольском походе, а главное — я выжил в прикаспийских песках, куда армию загнала на погибель кавалерия Шкуро…

В двадцать первом году живой и почти здоровый в полуразбитом эшелоне приехал я в Одессу. Первое, что бросилось в глаза на вокзале — большая красночерная афиша, извещающая о мемориальном вечере Блока в клубе имени товарища Лассаля. От нечего делать я пошел, опасаясь, однако, что не пустят — уж больно густо пахла потом и окопным дымом моя прожженная шинель, уж больно дико горели мои воспаленные глаза и чересчур корявы были пальцы, судорожно сжимающие солдатскую котомку. Но — пустили и, более того, подобострастно заглянули на входе в мое отрешенное лицо.

В зале сидела и стояла разномастная публика, был народ получше, был поплоше, чистенькие жались друг к другу, народ-сермяга заполнял проходы, неодобрительно поглядывая на интеллигентов. На сцене, освещаемые двумя керосиновыми лампами, читали стихи Блока, и я, как бы осязая, как бы пробуя наощупь давно забытые, но все же памятные строки, видел себя то в застывающей на морозе осенней грязи, то в мокром снегу на дне заледенелого окопа; видел поле, дымящееся порохом и трупным смрадом, убитую лошадь и бойцов, натужно пробирающихся к ней, и опять себя, как я полз вместе с ними к ее большому брюху, взрезал его штыком и погружал в кровавое пузырящееся месиво свои черные скрюченные пальцы… И это блаженное ощущение — пальцы согреваются, а я пью теплую лошадиную кровь, словно живую воду, и оживаю, оживаю, оживаю… Я многое приобрел на войне — научился зарываться в землю и определять по звуку направление движения снаряда, научился ненавидеть врага и себя самого — до помутнения рассудка, научился терпеть голод и боль, но вся эта наука казалась мне теперь бесполезной и ненужной, потому что стихи звали к милосердью и прощению, и сквозь предсмертные хрипы, злобные командные выкрики, харкающие междометья рукопашных схваток, сквозь яростное многоголосое «ура» звучала нежная мелодия любви и схватывала мое горло мягкой рукою…

На сцене стояла девушка в синем бархатном платье с кружевным воротничком и манжетами, таинственная, большеглазая, прозрачная, и свет керосиновых ламп падал на ее бледный лоб. Она читала стихи так нежно и так тихо, что мне казалось, будто бы ее голос и есть та самая мелодия любви, которая вопреки гибельному дыханию жизни спасает меня во враждебном мире…

Мы познакомились, и я безудержно влюбился. Ника была из тех актрис, что не отличают сцену от реальности, ибо реальность тоже является для них сценой. Она была слишком возвышенна, слишком поэтична, и оттого в ней прорывалось что-то кукольное. Она обитала в эмпириях, ее невозможно было представить на кухне рядом с примусом. А я после ужасов войны только и жаждал возвышенно-небесного, мне нужна была иная крайность, которая только и могла вытеснить тягостное и опасное представление о жизни как о смерти. Я ходил на ее концерты, рвал пыльные цветы с городских клумб и как-то раз в маленьком окраинном клубе, в комнатке для артистов, увидев белые концертные туфельки, оставленные ею перед выходом на сцену, вдруг принялся целовать их неистово и с горячечным вожделением человека, близкого к умопомешательству.

Мне стало казаться, что я кружусь на карусели — до того стремительно мелькали вокруг ободранные эстрады и смрадные вокзалы, какие-то деревеньки и городишки, лица, улыбки и ухмылки, в ушах немолчным звоном звенели обрывки песен и блатных мотивчиков, имен и названий, комплиментов и матерщины, все смешалось в какую-то чудовищную кашу, и я с чувством сладостного освобождения полетел в бездну. Очнувшись, я обнаружил себя совершенно истерзанным в незнакомом городке с прощальной запиской Ники в руках. Ничего не поняв, я кинулся ее искать, разумеется, безуспешно. Вне себя от горя и страха я пытался повеситься, но во исполнение известных законов фарса веревка оборвалась, и я прекомично рухнул, разбив себе колени. Месяца два проплутал я в сумерках депрессии, не помня ни себя, ни жизни и, в конце концов, оказался в первопрестольной, где начал потихоньку приходить в себя. Со временем жизнь вошла в положенное русло. Я устроился в дорожный трест, в рабочую бригаду — укладывал асфальт на московских мостовых, и так весело было от этой шумной грохочущей и лязгающей работы, от горячего асфальта, от белозубых улыбок чумазых работяг, от яркого солнца над высокими домами, что постепенно прошлое стало если не забываться, то прятаться в самые дальние уголки памяти. Потом перешел работать на каток — утюжил клубящийся асфальт огромным сияющим стальным цилиндром, целый день медленно плавал на своем катке по мостовой: назад-вперед, назад-вперед, и снова назад, и снова вперед. По вечерам, после работы много читал, возвращаясь в свою юность, перечитывал давно читанное, искал в журналах свежее, глотал дореволюционные подшивки «Нивы», с нетерпением ждал новые номера «Лефа» и «Красной нови»… Скоро мне захотелось учиться и я как-то с лёта, легко сдал вступительные экзамены и поступил в Автодорожный институт. Учился с удовольствием; не пренебрегал и маленькими радостями студенческой жизни — веселыми попойками, сговорчивыми подружками, воскресными загородными пикниками. Однако был у меня и разумный досуг — вместе с друзьями ходил на политические диспуты, на литературные вечера, на агитспектакли, с удовольствием посещал научные лекции.

Как-то друзья зазвали меня на рапповский вечер памяти Есенина. Атмосфера в зале была скорбная, слишком хорошо еще помнили все уход поэта. На сцену выходили поочередно Кирсанов, Уткин, Жаров, читали стихи. Тон стихов был сочувственный, поэта жалели и оправдывали. Молчанов пропел речитативом: «Тот, кто устал, у тихой речки имеет право отдохнуть…». Долго читал Безыменский — тоненьким писклявым голоском; закончив, вдруг вытянул шею, словно собирался прыгнуть в зал, крикнул: «Володя!». Я почему-то подумал, что это мне, но Безыменский смотрел чуть в бок, все глянули в ту сторону; поднялся Маяковский, публика зааплодировала. Маяковский сказал: «Вечер рапповский, я — зритель». Безыменский возразил: «Вечер — мемориальный. Неужели ЛЕФ против?». «ЛЕФ» был не против, Маяковский поднялся на сцену и прочитал «На смерть Есенина». Все замерли, а когда поэт произнес последние слова, зал загрохотал резко, яро, восторженно. Крики «Браво!», «Правильно!», «Молодец!» пытались продраться сквозь аплодисменты. Я со смятенной душой вскочил с места. Вот это по-нашему, по-большевистски! Сейчас не время для соплей! «Тот, кто устал у тихой речки имеет право отдохнуть» — это не для нас, не для тех, кто бежал в атаку по скрюченным трупам с вывороченными ртами и вместо «ура» орал матерные проклятия. Помереть-то действительно в этой жизни не трудно, столько врагов кругом, столько опасностей, столько скрытой, тщательно маскируемой злобы, а вот «сделать жизнь» и впрямь значительно трудней!

Я стоял и вне себя колотил ладонью о ладонь, вокруг тоже вскакивали, кричали, кто-то выбежал на сцену… Маяковский тем временем спустился в зал; вот он прошел вдоль первого ряда и я, следя за ним глазами, вдруг зацепился взглядом за худенькую прозрачную фигурку где-то впереди — в знакомом синем платье с кружевным воротничком… Сердце мое ухнуло в самую глубину души — это была Ника! — безумная, обманная любовь, актриса театра, в котором я исполнил роль статиста! Ты снова появилась, ты опять пришла, я тебя нашел, я тебя встретил, я тебя обрел, я тебя обрету, где ты была столько времени, любовь моя вечная, почему ты меня бросила, ведь я обожал тебя всем своим существом и делал для тебя все, чего бы ты не попросила! Куда ты уехала, с кем ты была, где тебя носило, ты изменяла мне, тебя надо убить, звездочка моя, любимая моя, самая нежная, самая красивая, чтоб ты провалилась, зачем я тебя снова встретил?! Тут я увидел, что к ее плечу склонился тучный пожилой мужчина в хорошем костюме и с ужасом узнал Гроссмана-Рощина, знаменитого литературоведа и преподавателя Брюсовского института, моего давнего знакомца. Именно он приобщил меня когда-то к публичным лекциям и литературным вечерам, именно он доставал пригласительные билеты, у него дома я, бывало, гонял чаи, в яростных спорах отстаивая свои наивные коммунистические взгляды. Гроссман был анархистом, и политические диспуты за чайным столом, особенно если спорщиков было несколько, превращались в настоящие баталии с воплями и шипящим шепотом ругательств. Я почти всегда оставался побитым — мои доводы легко опровергались, мои факты оспаривались. Наряду с Гроссманом самым агрессивным был некто Перышкин, чудом сохранившийся левый эсер, который, собственно, и ввел меня в тот интеллигентский круг, где можно было поговорить о поэзии, политике, женщинах, распить бутылочку винца, шумной компанией выйти в люди…

Вокруг продолжали бесноваться зрители, я, наступая им на ноги, стал пробираться в первые ряды. Среди шума, смеха, выкриков, дойдя до ряда Гроссмана и Ники, я негромко позвал: «Иуда Соломонович! Иуда Соломонович!». Гроссман, как ни странно, отозвался: «А, Володя! Иди сюда!.. Нет, лучше мы к тебе… сейчас… сейчас». Они выбрались в проход; мы с Никой самым идиотским образом вперились друг в друга; Гроссман захохотал: «Что, понравилась девчонка?! Ну, познакомься, познакомься… Моя студентка… Ника…». Ника протянула руку и в моем отуманенном мозгу мелькнуло: «Сейчас закачу пощечину…», но вместо этого я протянул руку и назвал свое имя. «Что с вами молодые люди? — снова хохотнул Гроссман, — зачем же так гипнотизировать друг друга?» Тут его кто-то окликнул, он отвлекся, отошел в сторону, его обступила восторженная молодежь. Мы с Никой, не говоря ни слова, схватились за руки и побежали к выходу.

В комнатке студенческого общежития, куда я ее привел, мы с порога кинулись целоваться и так неистово, что у Ники вспухли губы, но я вдруг принялся осыпать ее упреками, обвинять в предательстве. Почему ты ушла, ты бросила меня, как ты могла совершить такой поступок, — нервничая, волнуясь, теряя слова, я говорил какими-то книжными словами, — ты обрекла меня на страдания, маленькая подлая актриска, я тебя любил, боготворил, посвящал тебе стихи, неделями не спал, потому что моя любовь не давала мне уснуть, сходил с ума, а тебе было наплевать, ведь если бы тебе не было наплевать, разве бросила бы ты меня, разве променяла бы мою неземную любовь неизвестно на что или на кого, — на кого ты меня променяла, ну, скажи, я должен знать, кто был лучше меня и каким мне стать, чтобы снова завоевать твою любовь… я хотел тебя убить, честное слово, я и себя хотел убить, — видишь полосу на шее, как видно, судьба меня хранила, чтобы снова подарить встречу с тобой… ну говори, с кем ты мне изменяла… я представлю твои стоны, я знаю, как ты умеешь… ты ведь актриса, ну-ка покажи мне любовную сцену… неужели ты спала с Гроссманом, с этим жирным картавым мудаком… а ты знаешь, что он жену Луначарского… и хватанул от нее триппер, он же пудрится как баба, как ты могла с ним спать, про него и студенты говорят «и на губах ТэЖэ, и на щеках ТэЖэ, а целовать где же?», кто у тебя еще был — главный режиссер Большого театра, командующий Южным фронтом, а может, ты жила в обозе у какого-нибудь батька, может, у самого батька Махно, я был у него — знатный рубака и большой охотник до баб, особенно до таких институточек, как ты, а может тебя любил сам товарищ… Тут Ника обеими ладонями закрыла мне рот, и пока я хватал ее запястья, приблизила свои губы к моему лицу… Я нежно сжал пальцами кружевной воротничок старенького синего платья, и хрупкие пуговицы с треском полетели на пол…

Зимой мы поженились. Расписались в ЗАГСе за Новинским бульваром, вечером собрали друзей на молодежную пирушку. Пришли Кирсанов, Шкловский, Инбер — сокурсница Ники, журналист Бонгард, эстрадная артистка Соня Мей, пришли Перышкин и Гроссман. Собрались на Поварской, где Ника жила в большой коммунальной квартире, в угловой комнатке вместе со своей дальней родственницей, известной революционной комиссаршей Конкордией Ивановой. Стол был скудноват, зато под столом стояли бутылки с самогоном. Молодежь вначале стеснялась Гроссмана и Перышкина, которые сидели хмурые и насупленные, но потом, когда стали наливать и кричать «горько», все развязались и даже распоясались, начали рассказывать смешные истории, разгадывали шарады, пели частушки, Кирсанов читал стихи, потом играли в фанты и уже совсем пьяные — в бутылочку. Мне досталось целоваться с Гроссманом, но тот категорически отказался, сославшись на возможную ревность невесты, после чего я получил записочку от Инбер. Раскрыв сложенную бумажку, я прочел:

Не просто Гроссман, а Гроссман-Рощин,

Вот и в марксизме пробил он брешь.

Не ловелас он, но ловит нас он,

Но кто ж польстится на эту плешь?

Я дико захохотал, и все стали требовать, чтобы я прочитал записку, но я быстро спрятал ее в карман и в виде компенсации рассказал публике забавную историю о том, как будучи в плену у григорьевцев, играл в дурачка с самим батько и тот в награду за выигрыш подарил мне живую свинью и дамские панталоны с оборочками.

Когда стали расходиться, вдруг обнаружилось, что исчезли Перышкин и Инбер. Организовали поиски, разбрелись по коммуналке, распугали соседей, аукались, кричали, смеялись; в конце концов кто-то вытащил пропавших из ванной, растрепанных, красных. Вера пыталась прикрыть воротничком фиолетовый засос на шее. У дверей снова хохотали, пели песни, путали шапки и не попадали в рукава пальто; наконец выползли всей гурьбой на лестницу, и долго еще слышна была на улице веселая ватага…

Глава 7

Что сказал курсант Хлебников в беседе с ректором Специального учебного заведения майором Пантелеймоном Захаровичем Зуевым

Мы, товаришшу майору, сами-от орловские, уезду Волховского, волости Ильинской, а сельца Мазурова. Мне не знамо, откуль яго прозвание, мабуть здеся ранынее мазурики живали. Я с хрестьянской семьи, земнадельцы моя родичи. Маменькя завсехда учила мне мяхкости и любонравию, а греха бежала. Я от-млада жалостлив был дюже и слезлив, то в укор совали мне под нос однолетки-дружечки. Увижу я, к примеру, во дворе маленькяй котенок и сразу на моем лицо умильная улыбка, я яго похлажу да сласкаю, а мальчики мне за это ненавитят. А то потбираю на дорохе птичкю, зашипленную уворовской рохаткою, дак плачю, товаришшу майору, плачю-от, нет сил! Жестокая лета наступили, души покрылись ржавою коростою, и таким, как я, нет места у этой злобе. Ну, таких калек ишшо и поискать, усего-то, думаю, лишь два у мире, один тут, другой — у Сибири. Я же человечка уважаю и люблю хоть какова, а мне на вуроках дают непотсильные задачи; этот хрест чижолый не для мне. Сродные мои сгибли у братоубийственной резне. Отца вубили на Тоболе, он там увоевал супротив каппелевских рот, а маменькю, пришед у сельцо, зарезали штыками белые гвардейцы, желаючи отмстить за батьку. Я-от и сиротинка, надо хлеб кушать, а нетути; спать лех с бурчанием в желутке, по заре проснулся, Бох и напитал, нихто не видал. Пошел у Волхов. Бохатая место этот городох, у яго лавчонках мнохонько провизии. Думаю, попаду на ярманку, можа хлеб хоть подадут. Веть знамо нам, што Волхов гав дерет и мяв дерет, гысь дерет и брысь дерет, за усё денешки берет. Стал я жить у Волхове, иская по себе скорку хлеба, набрел товаришшев-дулебов, уместях жили не тужили. Сельный дни рыскаем у городе, к ночи, наморёвши, пластаемся спать на чердаке нешто у каком подвале. Пообносился я, проситился и сытым не бывал, спал на хвиряпках да ряднине, год не умывался. Зато прокудили мы от души, и свободы было через край. Опоследи Советская увласть порешила тех подростков, которые шатались праздно и пребывали без призору, похватать облавою. Ну, милисанеры пособрались, спросили допомози в уидейной молодежи и похватали нам на улисах. Каво куда не знамо, а мне послали у интернат, хде я три хода храмоте учился, и то сказать не шибко преуспел. А у запрошлом ходе мне увзяли у Спецучилишше, и я сам себе раденек, што кашку с хлебцем зав-сехта снедаю. Но знания мне тяжки, храмоте не дюже я способен, профессия ж и подавно не дается. Сколь увклали вучители у мою дубовую головушку, а сколь у ей осталось? Мой организм не разумеет мучительства людей, а мне хотят учить, как сподручнее пытать. Раза приносит наш вучитель младенческие куклы с предложением отрывать им головы, это занятие практическое для ума лишенных. Я же, ум свой соблюдая, не умею таковое. А товаришши мои способны, можут и хужее, сперва головы пооотрывали, а опоследи ручки с ножками. Да еще бахвалятся, мы, дескать, и живых так можем. Досталось червяку поносить чирей на боку… Товаришшу майору, пожалейте, я — живая душенька! У другого раза приносят люгушат и ножики дают, мол, режьте их, как хочете. Усе режут, а я Боженьку боюсь. Нет мне мочи люгушачии кишочки наблюдать. По зиме приносят кошков полный сидор и усех вучеников заводят у задние дворы. Мол, берите палки, вубивайте кошаков! Сотоваришши мои, глазом не моргнув, похватали ослопье и применили к исполнению. Уседневной жизни не было у их таковова рвения; коли глаз начальственный потух нешто отлучился, так ёни змигульники, бражники да поводыри похабников. А тут — откуль столь прыти! Мне же — круженье головы, гляжу окрух: снех у крови и кошки ползают, перекалеченные ослопьём. Я упадаю у снех и давлюся дурнотою, сейчас мне вытошнит. И ишшо курсанты опоследи, когда усе утвердились у казарме, заводят по мне звягу: чего, дескать, у стороне стоял, веть другие напрягались… Не можу, товаришшу майору, пожалуйста, пустите! Ведь мне с тою кровушкой усю жисть перемогаться. У нас у сельце гуторили: просились злыдни на дни, а поселились насовсем. Пустите! Ладно бы теория, я бы потерпел, а ведь что ни день, то прахтика. По весне, товаришшу майору, был приказ с начальства: дать на двор подсвинка для практических занятий. И вучитель нам сказал: мясо-от пойдет до кухни, а подсвинка, товаришши курсанты, сами, мол, валите. Принесли комягу, у двор пустили недорошшенную свинку, яна до семи дён жила при кухне. Поваренок собирал ей сливки из помоев, кормил, поил. Комяга завсехда была наполнена, а опоследи подошло увремя расписанья для прахтических занятий, нас увывели на двор, дали тесака и говорят: ловите. Мы-от думали, подсвинок кволый да ледашший, ён же тихо жил усю неделю, а ён борзой да люстрый оказался, с час бегали за им усей гурьбою, не могши ни споймать, ни окротить. Наконец прижали ёго к стенке, ён блажит, не хочет помирать, а курсант, коего нож был наизхотовку, вдрух как заведенный зачал пырять животного куда ни попадя. Тот блажит, николи мне не забыть яго стенаний, увырвался из лап курсантов и ну бехать по двору, забуряя ржою только што пробившуюся из землички травку. Ну, споймали опоследи, да сильно искромсали бедную зверушку. Коли не умеешь, дак нечяго и браться, однако, на то нам и наука, дабы научиться. Мне же сызнова нехорошо, потею и краснею, шшас стошню. А курсанты, товаришши мои, обступя мне, упрекают: снова, дескать, обоссался, што же это за курсант и какой с тебя, мол, исполнитель будет? Я же, хоть и страшно, гуторю им в ответ: бабушка пеняет, што дедушка воняет, не чуя, што сама протухла… Как яны разобиделись на то, как давай мутузить мне бока, чуть до смерти не вубили. Я и у лазарете опоследи был, насилу отлежался. А у новом годе конвойные дали арестанта, и старшой преподаватель лейтенант Хабалов приказал привесть яго у подвал. Увесь наш курс спустился также, и вученикам роздали плотничьи ножовки. Знаете, товаришшу майору, што нам программою назначено: пилить ножовками руки арестанту. А тут уже не усем способно таковое испытание. Правда, смотрят, привыкают, глядишь, и попривыкнут. Я же к такой науке неспособный, у меня и хфамилья земнадельская, мне бы лучше земличку ковырять. Тая учеба наболонь мне, ни Миша, ни Гриша, у пользу не пойдет, николи не одюжить мне яну. Делайте со мной, што хочете, товаришшу майору, хоть вубейте, нету мочи.

Приложение

Ректору Специального учебного заведения майору Зуеву П. 3. от курсанта 2 курса факультета спецмероприятий Хлебникова П. И.

РАПОРТ

Прошу отчислить меня из Специального учебного заведения без возврата и насовсем в связи с моей невозможностью понимать учебного процесса и присутствовать в занятиях.

Курсант Хлебников П. И.

Число, месяц, год.

Глава 8

Что сказал старший преподаватель лейтенант Хабалов ректору Специального учебного заведения майору Пантелеймону Захаровичу Зуеву

Поскольку невозможно доверить бумаге донесение об исполнении вашего, товарищ майор, приказа относительно курсанта второго курса факультета спецмероприятий Хлебникова, докладываю устно: приказание исполнено.

Касаясь до дела более подробно, сообщаю: наблюдение за поименованным курсантом продолжалось недолго. В течение одного дня были выяснены все его маршруты, время занятий, отдыха, гигиенических процедур. Свободные часы проводил он в библиотеке нашего учебного заведения, остальное время — в соответствии с расписанием занятий и регламентом училища. После ознакомления с личностью курсанта мною было принято решение продолжать наблюдение и искать подходящего момента для выполнения вашего, товарищ майор, приказа. Днем исполнить его было затруднительно, и я подумал, не попробовать ли ночью? Во исполнение этой идеи, всю ночь дежурил в казарме после того, как был произведен отбой, и курсанты отошли ко сну. Задремывая от времени до времени, я старался не упустить момент, когда мой подопечный встанет и, влекомый естественной нуждой, отправится в сортир, который находится, как вам известно, на улице, в дальнем углу нашей территории. Ждать пришлось довольно долго, но к утру терпение мое было вознаграждено. Уже светало, когда Хлебников, продрав глаза, поднялся с койки, наскоро сунул ноги в сапоги, вышел из казармы и двинулся к сортиру. Я потихоньку выскользнул за ним. У дверей казармы пришлось с минуту подождать, покуда он минует плац и выйдет на тропинку, ведущую к сортиру.

Когда он зашел внутрь, я быстро миновал открытое пространство и бесшумно вошел в сортир. Хлебников уже стоял там наизготовку и целился в очко. Я тихо подкрался в полутьме сортира и приставил к его затылку пистолет. Оружие было обернуто носовым платком. Он ничего не успел понять, потому что мгновение спустя раздался хлопок выстрела. Звук был довольно громкий, возможно, его услышали дневальные на вахте или в казармах, но не в полной мере, так как, во-первых, они находились внутри закрытых помещений, а во-вторых, расстояние до них все-таки было велико. Так или иначе, меня никто не потревожил.

Курсант Хлебников, получив выстрел в голову, упал на колени перед очком, и мне осталось только направить его падение. Я сунул его макушкою в выгребную яму, и он благополучно скользнул в очко, не застряв в нем ни бедрами, ни плечами. Я снял с пистолета запачканный кровью платок и бросил его следом. Стоя перед очком, я некоторое время поглядывал в него, ожидая, когда тело курсанта окончательно скроется в фекальных массах.

Затем вышел на воздух и с удовлетворением отметил, что вокруг ни души и ничего подозрительного в ближайшей видимости не наблюдается. Вернувшись в казарму, я тщательно заправил койку курсанта, забрал его одежду и отнес в котельную. Кочегара я под благовидным предлогом отправил на вахту, а сам открыл топку и бросил обмундирование курсанта в самое пекло на колосники.

Следов не осталось ни малейших, искать его никто не станет, так как он круглый сирота. Приказание ваше, товарищ майор, исполнено, а объяснять мне что-либо в этой связи нет никакой необходимости, потому что курсанта Хлебникова я знал очень хорошо. Думаю, таким, как он, не место в нашем учебном заведении, и уж, конечно, не место за его пределами, ибо жернова истории должны безжалостно перемалывать эти пережитки прошлого, носителей чуждой идеологии и враждебных нашему обществу идей.

Глава 9

Что сказал генералу Ларионову в своем докладе оперуполномоченный старший лейтенант Пластырный

Согласно вашему приказу, товарищ генерал, мною было произведено разыскание фактов относительно жизни и творчества известного литератора Клима Борзых, и о результатах проделанной работы разрешите доложить вам во всех наимельчайших обстоятельствах.

Общеизвестный Клим Борзых, товарищ генерал, начинал очень славно. Он учился в Московском университете и уже в обучении подавал немалые надежды, а по окончании курса стал пописывать статейки — вначале бульварные благоглупости, рассказывал в дешевых газетенках разные пошлые истории, но потом постепенно втерся в богему и стал описывать вечера имажинистов, бенефисы популярных артисток и художественные выставки. И если вначале в желтых листках ему платили сущие гроши, то в серьезных изданиях, которые стали привечать его, он получал неплохие гонорары. Довольно быстро из тощего суетливого юнца Борзых превратился в вальяжного и снисходительного господина, носил пенсне, трость и по утрам бриолинил волосы. Суждения его приобрели категорический характер, и некоторые «художественные» личности, особенности те, кто подсознательно сомневался в своей творческой потенции, побаивались его прямолинейных сентенций. Писал он легко и, надо признать, неплохо разбирался в искусстве, хотя и был по большому счету дилетантом с хорошим образованием. Иногда к нему обращались с заказами, и он за умеренную (а иногда и за неумеренную) плату расхваливал достоинства того или иного автора, произведения, а то и художественного события.

Поэтому Борзых не очень удивился тому, что его посетили как-то посланцы известного общественного деятеля, члена Государственной Думы Василия Витальевича Шульгина и попросили написать «хорошую» рецензию на недавно вышедшую книгу депутата. В любезной беседе они разъяснили, что книга их патрона подверглась необоснованному обстрелу критики, особенно в газетах демократического толка, и, чтобы не быть голословными, предложили для ознакомления несколько разгромных рецензий. Настоятельная просьба депутата состояла в том, чтобы по возможности исправить положение, уравновесив негативные отклики прессы хотя бы одним, но авторитетным мнением уважаемого и авторитетного критика.

Если положительная рецензия Борзых будет опубликована в солидной, пусть даже реакционной, газете, бороться с оппонентами господину Шульгину будет значительно сподручнее. Словом, надо поддержать книгу депутата, а в качестве гонорара за дружеское благорасположение господину критику предлагается весьма соблазнительная сумма. Борзых подобное было не впервой и он, не раздумывая, согласился. Посланники оставили книгу Шульгина, отклики на нее, внушительный конверт с авансом и, чинно откланявшись, ушли.

Как только дверь за ними закрылась, Борзых поинтересовался содержимым пухлого конверта и пришел в восторг. Вслед за тем он открыл книгу депутата, полистал ее и с изумлением начал читать, спотыкаясь о разбросанные там и сям по страницам весьма характерные пассажи. Уже в предисловии он был неприятно поражен фразой: «И русские баре, и русские мужики стали одинаково повторять на все лады слова Достоевского: “Жиды погубят Россию”». Вначале он не поверил своим глазам, хотя буквы складывались именно в эти слова, и несколько раз перечитал фразу, силясь понять ее абсолютно прозрачный смысл. Несколько придя в себя, Борзых стал читать дальше и вскоре набрел на пространные рассуждения господина Шульгина о расовом антагонизме русских и евреев, а также об отвратительных последствиях смешанных браков между ними. Уважаемый депутат с жаром доказывал, что вред подобных браков трудно переоценить, поскольку со временем еврейская раса, как более цепкая и сильная в биологическом отношении, просто поглотит русскую.

Все более и более изумляясь, Борзых листал книгу дальше. Целую главу уважаемый депутат посвятил биологическим причинам неприятия евреев в России. Господин Шульгин убеждал читателей, что отторжение происходит инстинктивно, вследствие разного состава крови. Борзых был, конечно, по большому счету щелкопером, но все же при написании своих статей проверял те факты, в которых сомневался. Поэтому он начал было сгоряча копаться в медицинских справочниках, пытаясь найти опровержение этому идиотскому утверждению Шульгина, но быстро спохватился и бросил…

Господин депутат, между тем, развивая тему, утверждал, что евреи — исключительно вредный народ, что во главе недавней революции 1905 года стояли именно они и, если не принимать к ним никаких упредительных мер, они, пожалуй, подготовят новую, более успешную революцию, которая приведет Россию к гибели и краху…

Более трехсот страниц убористого текста повествовали о евреях-кровопийцах, об их опасности для русского народа, приводились сомнительные примеры, анекдоты, байки, случаи из жизни с одной, как показалось Борзых, неблаговидною целью — автор пытался выплеснуть в православный мир свою патологическую ненависть к евреям…

Борзых захлопнул книгу, и ему захотелось умыть руки…

На другой день он разыскал представителей господина Шульгина и сказал, что по причине занятости, не сможет к сожалению, написать заказанную рецензию. Красноречивым жестом он протянул посредникам конверт с деньгами.

Далее, по свидетельству участников событий, произошел следующий диалог.

— Книга противоречит вашим убеждениям? — спросили представители господина Шульгина.

— Да, — просто и без претензий ответил он.

— Вы не антисемит?

— Нет.

— Значит, вы любите евреев?

— С какой стати мне их любить?

— Вот видите, — быстро и с торжеством сказали ему, — отвечая на этот простой вопрос рефлекторно, вы доказываете не только окружающим, но и самому себе, что вы, тем не менее, — антисемит и, следовательно, написание рецензии на предложенную книгу только укрепит вас на этой тщательно скрываемой от собственной совести позиции. Поймите, у русского человека не может не быть неприязни к евреям, ведь они Христа распяли…

Борзых с недоумением посмотрел на собеседников, но их лица были предельно серьезны и непроницаемы.

— К тому же мы хотели удвоить ваш гонорар, — поспешно сказал один из них.

Борзых растерянно заморгал. И пока он пытался стряхнуть с себя предательское оцепенение, один из посредников ловко поймал его руки и вертким движением всунул в ладони уже знакомый соблазнительный пакет…

Через неделю в редакциях демократических газет с Борзых уже не здоровались…

В октябрьские дни семнадцатого года следы его затерялись, а вновь на горизонте истории он появился уже в разгар Гражданской войны. Одна из революционных газет командировала его в самое пекло за репортажами с передовой. По оперативным данным Борзых трусоват, и, тем не менее, документально доказано, что он был в гуще событий и добросовестно выполнял редакционные задания. Однако до сих пор не совсем выяснена его роль на Южном фронте, так как разные источники свидетельствуют о его пребывании как в красных штабах, так и в добровольческих гарнизонах. Есть неподтвержденные сведения о его разведывательской работе, причем он собирал информацию по обеим сторонам линии фронта. Как бы то ни было, абсолютно доказанным является его пребывание в конце 1918 года в занятом белыми Екатеринославе, а также длительное и тесное общение с атаманом Григорьевым. Имеются, кроме того, свидетельства очевидцев, не подтвержденные, правда, архивными бумагами, о том, что Борзых сносился в тот период с доверенными людьми гетмана Скоропадского и авантюриста Нестора Махно, а также лично с главой Директории УНР Винниченко.

Далее, товарищ генерал, разысканные нашими агентами свидетельства утверждают: находясь под сильным впечатлением от личности Борзых и его литературных способностей, выразившихся в написании дерзких листовок и воззваний, атаман Григорьев предложил ему стать его личным биографом с зачислением на довольствие, получением обмундирования и правом неотлучно при нем находиться.

Так Борзых, товарищ генерал, стал одним из самых приближенных к Григорьеву людей. Он до самого конца прошел с атаманом весь его чудовищный путь и явился, можно сказать, одной из причин кровавой гибели этого несостоявшегося диктатора Украйны.

Глава 10

Что написал литератор Клим Борзых в своем историческом повествовании «Выбранные фрагменты из биографии достославного воителя батько Григорьева»

Согласно приватной информации, донесенной до меня лично Никифором Александровичем Григорьевым, родился он в 1885 году в одной из деревенек Подольской губернии. Происхождения украинского, а русскую фамилию приобрел от херсонского села Григорьевка, куда переехал подростком вместе с родителями. Настоящая его фамилия — Серветник, а причины обретения псевдонима батько не изволил донести.

Опять же с его слов известно, что образование сумел он получить самое начальное — всего-навсего два класса, зато, не достигнув еще и двадцати лет, начал изучать военную науку на русско-японской войне. О своих подвигах на передовой Никифор Александрович обещал поведать мне при каком-нибудь значительном досуге, поскольку эта повесть длинна и требует скрупулезных разысканий памяти.

Также ничего не сообщил батько о послевоенном периоде своей жизни, хотя и намекнул, что при всем внешнем спокойствии и благополучии судьба его была довольно причудливой и исполненной страстей.

Во время мировой войны Никифор Александрович стал прапорщиком и воевал на Юго-Западном фронте. Военный его кураж и дерзкие выходки на полях сражений принесли ему Георгиевский крест и чин штабс-капитана.

В 1917 году будущий атаман, по его собственном выражению, двинулся в революцию. Его увлекли лозунги Центральной Рады, он загорелся идеей отделения Украины и сблизился с Петлюрой. Из рук своего покровителя Григорьев получил звание подполковника и направление в Елизаветградский уезд, где стал фактически военным наместником Петлюры. После подписания Брестского мира Правобережную Украину, Причерноморье, Одессу и Киев заняли австро-гер-манские войска, а Григорьев, находясь с группой преданных офицеров в самой гуще событий, подготовил и успешно осуществил военный переворот в Киеве. Результатом этих доблестных деяний стало провозглашение Украинской державы и воцарение на вершине власти Павла Скоропадского. Гетман умел быть благодарным, и за участие в перевороте Григорьев получил чин полковника. Но не чины и не награды заставляли молодого военного снова и снова рисковать своей жизнью. «Я всем сердцем болел за интересы украинского народа, за интересы простого крестьянина-землепашца, — говорил мне Никифор Александрович. — С детства видел я угнетенного селянина, омывающего своим горючим потом честно заработанный окраец, и журба переполняла мою скорбную душу. Вот почему вскоре после киевского переворота я сумел понять предательскую сущность гетманского режима, осознать, как бессовестно грабят украинского мужика алчные и наглые оккупанты. Ради чего сражались мои доблестные бойцы? Ради чего складал я убитых хлопцев в ридну землю, вспаханную не плугом, а смертоносными оружьями? Нет, не ради проклятой немчуры и не ради Скоропадского, который еще совсем недавно спивал таки гарны писни за нашу Украиньску державу…»

Уже осенью атаман создает на Херсонщине небольшой отряд для борьбы с гетманскими и оккупационными войсками. Первыми победами этого отряда стал разгром гетманской варты в окрестностях Цибулево и пополнение воинства атамана местными крестьянами.

Вскоре успешный предводитель повел своих бойцов против карательного отряда австрияков, промышлявших реквизициями, а попросту — банальными грабежами голодных и раздетых селян. Несмотря на превосходящие силы противника, григорьевцы одержали победу, захватив пулеметы, пушки и немалое количество пленных. Через некоторое время разведчики донесли Григорьеву, что на станцию Куцивка прибыл австрийский эшелон с вооружением и аммуницией. Никифор Александрович разработал план захвата эшелона и следующей ночью успешно его осуществил. Повстанцы завладели огромными запасами оружия и обмундирования, что позволило Григорьеву призвать под свои знамена еще несколько тысяч бойцов. Так полководческий талант скромного военного рос и мужал на полях сражений. Вокруг него стали собираться другие крестьянские отряды, и вскоре уже вся Херсонщина оказалась под его контролем, а сам он был провозглашен батьком и атаманом.

Одной из крупнейших его побед в декабре восемнадцатого года стало взятие Николаева и изгнание из города германского гарнизона. Заняв станцию Водопой и расположившись на городских окраинах, бать-ко предъявил германцам устрашающий ультиматум, — у тех не выдержали нервы, и они без боя убрались восвояси. Однако множество других населенных пунктов юга Украины атаману со своим почти восьмитысячным войском пришлось завоевывать кровью и с огромными потерями.

Враги тем временем вынашивали новые коварные планы и организовали очередной этап интервенции на юге Украины. Французы, англичане, итальянцы и греки вторглись в Одессу и начали теснить войска Директории. Пришлось отступать и отрядам атамана. Со слезами на глазах оставляли бойцы завоеванные города, но против махины Антанты сражаться было нелегко, она давила массой, размахом и колоссальным масштабом своих действий.

Зимой девятнадцатого года влияние Григорьева на юге еще более возросло, он завоевал неслыханный авторитет, к его мнению по военным и политическим вопросам стали прислушиваться даже в правительстве. После успешного наступления на Херсон о Григорьеве заговорили как о возможном претенденте на должность военного министра в правительстве УНР. Однако он считал себя независимым полководцем, сражающимся за интересы простого украинского народа, прочие же военные силы казались ему предательскими и потому он сражался не только против белогвардейцев и интервентов, но и против Петлюры, Махно и большевиков.

Как осторожный политик и тонкий стратег атаман Григорьев явственно ощущал слабость Директории и внимательно приглядывался к расстановке сил на театре военных действий. Избегая смертельного риска и возможной гибели своей дивизии, он отказался выполнить приказ Петлюры о выступлении против белых в районе Александровска, где белогвардейцы сосредоточили мощные силы, которые до поры до времени сдерживали отряды Махно. Следует заметить, что, не исполнив приказа Директории, Никифор Александрович поступил воистину мудро — помимо белых на его пути неизбежно оказались бы головорезы батька Махно, который в то время считал Петлюру одним из своих главных врагов.

Самоуправство батька вызвало взрыв негодования в штабах. Кроме обвинения в невыполнении приказов ему предъявили также мародерство, грабежи, присвоение трофеев, необоснованные реквизиции, еврейские погромы.

В ответ Григорьев выпустил воззвание: «Я, атаман Григорьев, не на бумаге и не по штабному предписанию, а истинно и в соответствии со сложившейся исторической необходимостью, являясь вождем и спасителем украинской национальности, клянусь в верности моему многострадальному народу и заверяю общественность по все стороны баррикад — к югу и к северу от Киева, а наипаче — к западу и к востоку от него, что ничего противузаконного и злонамеренно направленного во вред украинскому крестьянству, немецким колонистам и жидовскому сословию я отродясь не предпринимал и впредь предпринимать не стану, не будь я достославным атаманом! Напротив, прозвание мое — звезда спасения для угнетенных масс, и я не просто вождь, воитель и отец народу, я — Бог его, ведущий к счастию и благоденствию на тучных нивах самоуправления. И посему в ответ на обвинения петлюровских пособников тьмы и рабства я заявляю: будьте же вы прокляты, засевшие в Киеве штабные крысы, авантюристы и шарлатаны всех мастей!

Отвергая ваши обвинения, хулу и поношение, выставляю противу киевской ненависти свое благородство и честное мужество. Ежели я не нужон предателям Украйны, то пропадите вы пропадом без меня, а я, пущай дойдет до вашего уразумения, поворочусь с войсками до большевиков! И вот говорю вам истинно: вся власть будет у Советов, и воцарится диктатура пролетариата, а вам, Иуды нашего Отечества, гореть в геенне огненной и лакать вашими блядскими языками расплавленное олово!

Засим подписуюсь — Атаман повстанческих войск Херсонщины, Запорожья и Таврии батько Григорьев».

После этих страшных слов атаман начал громить бывших союзников, которых считал предателями украинского народа, а правительство УНР в ответ объявило его мятежником и поставило вне закона.

В феврале девятнадцатого года мы были уже под крылом большевиков, и батько Григорьев предложил создать Реввоенсовет Украинской Красной Армии, где хотел занять один из ключевых постов. Мощь атамана была настолько велика, что с самим Антоновым-Овсеенко он позволял себе разговаривать с позиций силы и стратегического превосходства. Мне довелось присутствовать при телефонном совещании атамана с командующим. С первых же минут разговора, как только батько промолвил, что его войска насчитывают более ста тысяч человек, Антонов-Овсеенко растерянно замолк, а Григорьев начал перечислять условия, на которых он готов участвовать в формировании объединенного командования. Смысл условий был таков: оружие, снаряжение, интендантскую сеть и тылы сохранить в неприкосновенности и оградить от посягательства штабов. То же самое относится к захваченным в боях трофеям. Кроме того, батько требовал запретить любое вмешательство в свои внутренние дела и не посягать на его добытые ратной славой чины и титулы.

Антонов-Овсеенко скрежетал зубами, но вынужден был согласиться с условиями атамана, потому что красным на тот момент оказалась очень нужна военная мощь батько. В феврале по настоянию атамана мы влились в Красную Армию, войдя в состав Первой Заднепровской дивизии.

Это были тревожные дни. Приходящие одна за другой телеграммы сообщали, что войска УНР несут страшные потери, что Петлюра отброшен на Подолье и Волынь.

Я считал, что батько совершил страшную ошибку. С красными нам было явно не по пути, да они и сами вряд ли собирались долго терпеть вольного атамана. Я пытался высказать свои мысли вслух, но батько, не рядясь, дал мне кулаком по морде, виртуозно покрыл матом и проорал, брызгая слюной: «Да что ты понимаешь, писаришка обоссанный! Кто же для тебя предатель, — тот, кто подсылает до меня агентов-убийц и наущением Петлюры ставит на моем честном имени клеймо мятежника, или тот, кто громит врагов Украйны, денно и нощно думая о доле и судьбе селянина?».

Никифор Александрович любил громкие слова. Он мнил себя защитником украинских крестьян, да, в сущности, и был им, — отмечу это как беспристрастный летописец и биограф этого замечательного человека, — но его дикая, необузданная страсть к воле и свободе, к жизни без чужого диктата мешала ему стать трезвомыслящим политиком и хладнокровным стратегом. Многие его победы были результатом спонтанного буйства и ненависти; мгновенное бешенство, при котором в буквальном смысле слова в жилах закипает кровь и удесятеряются силы, не раз становилось главной причиной его величайших достижений. Бывало, день за днем бойцы батька валялись в бездействии под телегами или рыскали по окрестностям в поисках баб, в то время как на фронте происходили невиданные события. Хитроумными переговорами, уступками и посулами Центр пытался приручить своенравного атамана, но батько ничего не слушал, не принимал и даже избегал прямых контактов с представителями большевистского командования. Писали, что григорьевцы грабят города и села, гоняют с места на место десятки железнодорожных составов с награбленным добром, пьют без меры и занимаются чем угодно, только не отстаиванием интересов Центра. С гневом и каким-то неуловимым оттенком восхищения писали, что батько пригнал в расположение штаба цистерну спирта, из которой позволил пить всем желающим, споив таким образом до бесчувствия не только своих бойцов, но и всех окрестных хлебопашцев. Теми же днями то ли оголодавшие, то ли обезумевшие в пьяном кураже григорьевцы ворвались в заповедник Аскания-Нова и устроили охоту на мирно пасущихся зубров, до того счастливо обойденных превратностями Гражданской войны. После беспорядочной пальбы началась настоящая резня, и вскоре весь заповедник был залит кровью зубров. Сам Христиан Раковский исковерканным русским матом крыл Григорьева по телефону и слал ему возмущенные депеши.

Зато кое-кто в частях Григорьева славно отобедал!

Антонов-Овсеенко снова скрежетал зубами, но отозвать бригаду Григорьева с фронта и лишить атамана полномочий было невозможно, потому что в начале марта начались бои за Херсон, который яростно обороняла белая гвардия вместе с войсками Антанты. Батько бился под Херсоном вяло, но только до тех пор, пока не узнал, что город защищают греки — личные враги Григорьева после того, как в недавнем бою разгромили конный отряд под командованием его выдвиженца Степана Шкурняка. Получив известие о греческой обороне, батько взъярился и десятого марта девятнадцатого года на пенных волнах своей ярости ворвался в город…

После захвата Херсона Григорьев начал готовиться к походу на Николаев, но войска Антанты были настолько напутаны, что оставили город практически без боя. Атаман почувствовал себя хозяином положения, тем более что в его распоряжении оказались колоссальные трофеи — бронепоезда, паровозы, орудия, пулеметы и даже танки. Для полного триумфа не доставало только взятия матери украинских городов Одессы. Генерал Гришин-Алмазов, градоначальник Одессы и военный губернатор Причерноморья получил от атамана ультимативную телеграмму: «Я, батько Григорьев, командующий Первой бригадой Заднепровской дивизии, приказую генералу Гришину-Алмазову немедля и без выставления каких бы то ни было условий сдать Одессу и покинуть ее пределы, ибо в случае невыполнения этого приказа мои войска обложат город и штурмом возьмут его. В подобных обстоятельствах предполагаю полный разгром общественных учреждений, прилюдные расстрелы и виселицы на площадях, а что касательно лично до Вашего Превосходительства, то обещаюсь заживо содрать с Вас кожу и натянуть ее на армейский барабан. Засим батько Григорьев, красный атаман».

Телеграмма Григорьева настолько взбесила Гришина-Алмазова, что он, по рассказам очевидцев, в присутствии подчиненных обложил атамана отборным трехэтажным матом, послав его во все мыслимые и немыслимые места. Он орал, что Григорьеву не видать Одессы, как своих ушей, поскольку разведка донесла о наличии у атамана всего-навсего двенадцатитысячной бригады, тогда как противостояли ему более тридцати пяти тысяч французских, греческих, польских и белогвардейских штыков.

В окрестностях Одессы развернулись позиционные бои. Бригада Григорьева, теснимая превосходящими силами противника, терпела поражение за поражением. Сам атаман при этом едва не погиб — непосредственно участвуя в боевых действиях и неоднократно увлекая бойцов в атаку, он дважды падал с убитых под ним коней и трижды получал ранения.

Несмотря на потери, бригада пробивалась вперед, и к началу апреля подошла к пригородам Одессы.

Гришин-Алмазов экстренно разослал депеши во все гарнизоны Антанты и собрал штабных офицеров на совещание, но события развивались так стремительно, что уже через два дня генерал, вместе с принимавшими участие в совещании офицерами, в панике грузился на французский транспорт, стоявший на одесском рейде.

В день падения города с самого утра улицы бурлили многотысячными толпами. Остатки белогвардейцев и союзников пытались пробиться к порту.

На подступах к Одессе стоял Григорьев, обвешанный гранатами, с саблей на боку и орал окружавшей его свите, чтобы ему достали белого коня. Бойцы атамана потрошили тюки с английским обмундированием и переодевались в трофейное. Бригада готовилась войти в город. Тысячи глаз горели вожделением — за городской стеной победителей ожидали несметные богатства…

Восьмого апреля гладко выбритый и со свежим порезом на щеке, в свежеотутюженном френче с портупеей, в лихо сдвинутой на лоб фуражке, в надраенных сапогах, на белой статной кобыле, ведя за собой тысячи дрожащих от нетерпения бойцов, атаман Григорьев триумфально вошел в Одессу.

Пушкинская улица была битком забита людьми. Григорьев, словно корабль в волнующихся водах, медленно двигался верхом, картинно покачиваясь в седле. Толпа истерически орала «Ура!». Кто-то протиснулся поближе к атаману и, пользуясь медленным ходом процессии, схватил его руку, истово поцеловал, поднял сияющее лицо вверх и восторженно прокричал: «Батько, батько!!».

Смутная блуждающая улыбка не сходила с губ атамана, что он впал в состояние транса, и только полу-закатившиеся глаза его бессмысленно блуждали по беснующейся толпе. За ним двигались бойцы в папахах, в свитках, в новеньком, с иголочки, английском обмундировании, с еще необстрелянными, пахнущими оружейной смазкой винтовками, жадно смотрели на женщин, на окна квартир, на ворота домов…

Победные марши и неистовство толпы продолжались до полудня. Во все концы света разлетелись телеграммы о взятии Одессы, о крахе Антанты; командарм Скачко, еще недавно костеривший Григорьева за аморализм и разложение войск, слал в Центр победные реляции и ходатайство о награждении атамана орденом Красного Знамени.

Григорьев выходил на площади с огромной свитой, бряцал оружием, произносил пламенные речи, поил весь город самогоном, раздавал налево и направо мануфактуру, обмундирование, продовольствие. Жители Одессы и окрестностей его боготворили. Но тут же начался и конфликт с одесским ревкомом: атаман, потакая неумеренным аппетитам своих бойцов, издал приказ о повсеместных реквизициях, которые в первую очередь коснулись еврейских ростовщиков и спекулянтов. Представители одесского ревкома, почти поголовно евреи, возмутились не столько драконовским приказом, сколько попыткой ущемления власти. Григорьев же на их претензии ответил, что город завоевал он, стало быть, и порядки устанавливать ему, а не какому-то ревкому, который во время штурма отсиживался в подполье. Батько даже хотел расстрелять ревкомовцев, да помиловал по доброте душевной, ведь он — добрейший человек, волею судеб назначенный вершить справедливый суд среди раздираемой социальными распрями толпы…

Этот пламенный трибун и великий гуманист всей своей романтической душой, всем своим переполненным любовью сердцем стремился к социальной справедливости, к свободе от какого бы то ни было диктата, он мечтал о крестьянской воле, о земле, возвышенном труде, хотел, чтобы, идя за плугом, украинский хлебопашец пел веселые песни, не оскверняя язык проклятиями в адрес Ревтрибуналов и карательных отрядов ЧК…

Вот почему, узнав о революции в Венгрии, этот замечательный человек решил идти на помощь венгерским братьям. После взятия Одессы батько был единственным полководцем, способным возглавить поход на Европу. Он понимал, насколько опасна эта миссия, но считал себя обязанным идти на риск, а то и на верную гибель, ведь там, в Венгрии, задыхались в тисках Антанты и погибали от румынских и чехосла-вацких штыков братья по классу — венгерские крестьяне и угнетенный рабочий класс.

Но и враги атамана в те дни не дремали. По донесениям разведки как раз в период развития революционных событий в Венгрии командующий фронтом получил секретную директиву ЦК о ликвидации атамана Григорьева. Завистники на фронтах и их высокие покровители в правительстве Советской Украины и в самом Совнаркоме не хотели европейской славы батька. Они понимали, что в случае освобождения им Венгрии и успешного похода вглубь Европы вплоть до Берлина, где уже рвался в бой немецкий пролетариат, Григорьев станет популярной и опасной фигурой, способной на резкие действия, которых в Центре весьма опасались.

Перед венгерским походом Григорьев увел свои войска на короткий отдых и переформировку в родные села. И что же бойцы батька там увидели? Они увидели реквизиции продотрядов, садизм уездных ЧК, произвол Ревтрибуналов.

И тогда атаман вспомнил одесский ревком. В ярости он стал хватать коммунистов, и напрасно летели в Центр испуганные телеграммы командующих с просьбами унять ненасытные продотряды и карательные отряды ЧК.

Батько выдвинул лозунг «Долой мародеров-чекистов!» и под этим лозунгом начал борьбу с Советами, громил Елизаветград, Александрию, Знаменку и Долинскую.

Целую неделю батько отважно и не без успеха сражался против советского произвола, но седьмого мая командующий Третьей украинской армией Худяков предъявил Григорьеву ультиматум: в случае непрекращения военных действий атаман будет объявлен вне закона, арестован и расстрелян без разбирательства и суда…

Глава 11

Что написал инженер Михайлов в своих воспоминаниях ради назидания потоллкалл

Всю зиму нас с Маузером мотало по стране. Мы были измучены и истощены. Оправившись от ранений и придя в себя после немыслимых военных походов, мы решили искать спасения от голода на Украине. Отправившись в путь весной, мы очень удачно взяли штурмом александрийский поезд. В ночных сумерках кое-как забрались в вагон и заняли два места в проходе. После станционного шума, сутолоки и суматохи народ в вагоне начал потихоньку подремывать. Задремали и мы с Левкой.

Ночью кто-то наступил мне на руку, и я, вскрикнув спросонья, проснулся. Возле Левки, склонившись в три погибели, стоял черный человек и держал перед его носом зажженную спичку. «Слышь, еврейчик, — сказал он громким шепотом, — опростай местечко для мово командира…» Левка пробормотал что-то и отвернулся. Но человек не отстал, он ласково потрепал Левку по плечу и снова развернул его к себе. Сгоревшая спичка обожгла ему пальцы, он выругался и полез в свой сапог. В свете станционных огней я увидел, как он достал из-за голенища нож и приставил его к Левкиному горлу. «Ну, жидяра, вставай, тебе же говорят», — уже грубо прошипел он, теснее прижимая нож. Я сел на полу, готовый вмешаться, но тут Левка опять что-то пробормотал, повернулся и из-за пазухи у него оглушительно громыхнуло и вспыхнуло, а черный человек без звука повалился прямо на меня. Народ вокруг заполошно повскакивал со своих мест и напрасно, потому что непонятно откуда раздалось еще несколько выстрелов, и едким пороховым дымом заволокло весь вагон. Крики, ругательства и проклятия вскоре стихли, но никто уже не спал, а мы с Левкой, взяв убитого за руки и ноги, кое-как подняли его к окну, сложили в пояснице и выпихнули на железнодорожную насыпь.

Под утро мы опять задремали, но спать так и не пришлось: поезд медленно двигался, по вагонам сновали какие-то люди, обвешанные оружием, раздавались крики и ругательства, кого-то били по морде, кто-то плакал и молил о пощаде, вдалеке слышались артиллерийские раскаты.

Левка толкнул меня локтем в бок и сказал: «Смываемся…». Мы начали потихоньку пробираться к тамбуру, пропихиваясь сквозь плотную толпу людей. Неожиданно перед нами возник розовощекий детина, обтянутый английским френчем, и с загадочностью в голосе проговорил: «Стой, братушки… Чтой-то ваши рожи мне не по нраву… А ну, покажь документик!». Левка, который стоял перед ним первым, пнул детину кулаком в живот, и пока тот, охая, приплясывал на месте, мы рванули к выходу по мешкам и котомкам. На вопли детины сбежались его товарищи, нам заломили руки, Левке досталось рукояткою револьвера по голове, мне просто заехали по морде и поволокли по вагону.

В тамбуре наши захватчики крикнули кому-то: «Подбирай!» и двумя пинками вытолкнули нас наружу. Внизу, под насыпью, мы попали в чьи-то потные руки, нас обшарили, отобрали у Левки оружие, потом некоторое время молча теснили лошадьми, потом, подняв каждого за шиворот и усадив на крупы скакунов впереди себя, тронулись.

Доехав до жилья, спешились возле какого-то куреня; навстречу вышел малорослый мужик, похожий на боровичка, широкоплечий, крепенький, с тупым выражением в лице, низколобый и с маленькими шарящими глазками. Одет он был в трофейное, новое, но мятое и мешковатое, на голове фуражка, через плечо — портупея, на боку огромная деревянная кобура. Посмотрел хитренько и приосанился.

«Вот, батько, петлюровских лазутчиков споймали, — сказал, обращаясь к нему, один из конных. «Давай их до меня», — отвечал тот.

Нас ввели в дом. Внутри стоял обычный крестьянский стол, рядом два резных антикварных стула, видимо, из разграбленной усадьбы; на одном из них восседал за кипой бумаг молодой человек довольно приятнои наружности, пухленькии, маслянистый, похожий на нажравшегося сметаны кота.

«Глянь, Борзых, — сказал, входя следом за нами, тот, кого назвали батьком, — петлюровские шпиёны снизошли до нас, — сподобился я, видать, на старости-то лет».

Мы с Маузером принялись убеждать их, что никакие мы не шпионы, а гражданские люди, сельские учителя, пробираемся, дескать, с голодухи к родственникам в Александрию.

«Никифор Александрович, — сказал Борзых, — ты на рожи-то их глянь — какие же они петлюровцы, тем паче, что вот этот — еврейской национальности, а таких у Петлюры отродясь не водилось». — «И то правда, — отвечал Никифор Александрович, — тока у меня ему не слаще придется, чем даже у Петлюры. Я же его резать таперя буду, кто бы он ни был — петлюровец али белый гвардеец… Не люблю я жидовскую нацию, через их вся безобразия в У крайне. И напрасно ты, Борзых, возражаешь атаману, ты ж столичный хлыщ и не знаешь местности. Тута ежли в лавке человек, то еврей, и кто деньги в рост дает — еврей, а нонче глянь окрест: кто в продотрядах, да в ЧК, кто в ревкомах и в иной местной власти? А на самый верх взгляни! Мабуть, лишь Антонов-Овсеенко москаль. Да и тот, сука, дрочит на меня! Знаешь что, Борзых, кликни мне Юрка Тютюнника, он петлюровских знает, как облупленных. Впрочем, что тут дознаваться, кликни лучше Кухтенко, пущай поставит их к стене». — «Батько, зачем? — сказал Борзых, — что проку от их погибели? Определите их к какому-нибудь стоящему делу, а то дайте мне в подмогу летописи переписывать, чай, думаю, грамотные учителя-то?»

И он хитро нам подмигнул.

«И то, — сказал Никифор Александрович, — дайте жрать и самогону, а этих — мне в сотрапезники. Ежли перепьют меня — быть им живу».

Кликнули людей, нанесли всякой снеди, у нас с Маузером дух захватило, и я ему шепчу: «Левка, конец наш подходит, мы с голодухи его перепить никак не сможем…» — «Врешь, — отвечает Левка, — врешь…»

И начали мы пить. Никифор Александрович опрокинет стопку, и мы не отстаем. Опрокинет две подряд, и мы тем же мигом. Только он не ест почти, а мы налегаем на закуски: картошку, сало, огурцы соленые. Смотрю я на Маузера и думаю: проклинает тебя, знать, твой Бог сейчас. Да жить-то ой как хочется, и не только сало при таком раскладе стрескаешь. Но наблюдаем мы, как Никифор Александрович совеет потихоньку и уже не поспевает за нашими жадными ртами, и промежутки между стопками у него все длиннее, а речи с похвальбою уже, в общем-то, бессвязные, — напротив, все короче, и вот голова батько уже не держится на короткой жилистой шее и, подпираемая кулаками, все норовит скатиться в миску с огурцами, и глаза уже не видят нас, а мы еще ничего, молодчики, держимся еще, — такая в нас жажда жизни, и плещется самогон в сосудах наших колеблющихся тел уже где-то под самым горлом и вот-вот фонтанами вырвется наружу, навстречу нашему мучителю.

А Борзых глядит зорко, чтоб никто не пропускал, а сам не пьет, паскуда, он же приговор будет выносить…

И вот, наконец, падает батько вбок — с антикварного стула под крестьянский стол, и Борзых не успевает его поймать, падает атаман с деревянным стуком, видно, головой о пол ударился, да голове-то ничего, пол скорее проломился б. — и тут же захрапел.

«Виктория», — сказал Маузер и гортанно рыгнул, мучительно скривившись.

Мы с трудом встали из-за стола, поддерживая друг друга, побрели под водительством Борзых в отведенный нам сарай. Я рухнул на солому и, прежде чем окончательно выпасть из сознания, краем глаза успел увидеть, как, скорчившись в углу, трубным гласом ревет бедный Маузер, изрыгая все выпитое и съеденное. «А твой Бог все видел», — промелькнуло в моей мутной голове, и я умер на ближайшие сутки.

А потом, когда все прочухались, батько вновь позвал нас пред свои грозны очи и говорит: «Вы, я чаю, мыслите, что я вам сей миг дам хлеба на дорожку и отправлю восвояси? Ан нет, хлопцы, — снова будете со мной за свою жизню спорить, — хочу за мой давешний позор поквитаться. Возьмем завтра поутру оружию да пойдем к дувалу стрелять по меткам. Ежли перестреляете меня, — быть вам живу, ежели нет — значит, не судьба». И пошел, напевая песню про гарну дивчину.

А нас с Маузером снова заперли в сарае, — чтобы не сбежали. Принесли под вечер хлеба и воды, Левка поел-попил, да спать завалился, как ни в чем не бывало, а я сижу и дрожу, будто мышь в мышеловке, есть-пить не могу, спать — тем более. Все, думаю, тут нам и конец с Левкою; разве ж мы батько перестреляем, он же с револьвером не расстается, и днюет и ночует с ним, знать, и стрелять умеет. И стал я тут прощаться с жизнью и вспомнил свое никчемное существование; думаю, кой черт понес меня на эти галеры, то бишь на театр военных действий, и зачем связался я с одной из дерущихся сторон, — да можно ли вообще интеллигенту влезать в грызню собачьих свор? Ну, а как же выбор, думаю дальше сам себе, надо же выбрать чей-то лагерь, принять чью-то сторону, иначе как себя уважать: вдалеке от событий нельзя, надо за что-то бороться: есть у тебя идеалы, есть понимание жизни, есть свои правила, за которые стоит умереть? Умирать, правда, ни за какие правила не хочется, ну, значит, не влезать; сиди тихо-мирно и соси палец, а другие пускай чубы друг другу рвут. Это хорошо, удобно, но ведь победить могут противники твоих правил, и тогда тебя принудят жить по чужому тебе распорядку. Так и будут все сидеть и ждать у моря погоды, а кто же бороться-то будет, кто станет требовать — дайте мое, дайте мне жить так, как я хочу, дайте мое понимание совести, свободы, любви, труда, денег, дайте мне мое понимание справедливости и милосердия; я не хочу жить по принуждению и любить, кого прикажут, и работать хочу на себя, почему я должен работать на чужого дядю, — кто он, этот дядя, и по какому праву желает распоряжаться мною? Мы не рабы, рабы не мы… да, да… первые три слова, конечно же, верны, но… рабы — не мы… Это значит, не мы, а кто-то другой… другие. Другие — рабы, если не мы, значит, другие, значит, рабы все-таки остаются, а я так понимаю, что их вообще не должно быть, а как же без них — кто будет делать черную работу… нет, не так… рабы — это кто? Те, кто работает по принуждению, воюет по принуждению… я не по принуждению, я воевал за свое понимание справедливости… и за это понимание утром подохну… да нет же, это просто зигзаг судьбы, вмешательство тупого рока, глупая случайность… ведь мы ехали за хлебом… значит, мы ехали не за идеалами, мы ехали не за своими правилами, не за своим пониманием справедливости, мы ехали за хлебом, мы просто хотели утолить голод, разве важно сейчас, кто с кем воюет, разве важно, кого и за что убивают… мы ехали за хлебом, мы ехали за хлебом; выходит, хлеб важнее идеи… но почему мы должны за ним ехать? Вот же она, идея: хлеб должен быть всегда, за ним не должно никуда ехать, и это справедливо, а милосердие в том, чтобы поделиться им с неимущим, а не поделишься, неимущий сам отнимет, и это несправедливо, но несправедливо как ответ на несправедливость. Выходит, неправильное распределение порождает насилие: дайте всем поровну и все будут счастливы. Но за это ведь надо ввязаться в драку, кто же тебе добровольно отдаст свой большой кусок в обмен на меньший? Господи, ничего не хочу, дай мне только покоя, покоя, покоя…

…Уже светало, и в щели сарая пробивалась предутренняя мгла, и я, наконец, задремал весь в слезах, и только я заснул, увидев Маузера перед дувалом со своим стальным тезкою в руке, как дверь сарая с грохотом открылась, и лохматая сонная голова просунулась, прокричав: «Эй, петлюра, выходи на оправку!», и мы с Левкой, поднявшись, — с надеждою и в соломе — пошли навстречу утреннему солнцу.

Никифор Александрович ждал у дувала оживленный, свежий; с десяток молодцов топталось около него, — все навеселе, в легком возбуждении, как дети, которым объявили, что надо собираться в цирк. Нам с Левкой налили по стакану голубого самогона и поднесли кастрюлю с квашеной капустой. Я дрожал от возбуждения, а может, от свежего утреннего ветерка или от страха. Маузер не стал пить самогону, только запустил руку в самую гущу капусты и принялся жадно жевать. Я принял стакан, нерешительно подержал его и осушил залпом. Капуста мне не понадобилась, я лишь стиснул зубами рукав своей потной рубашки и перекосился от горького сивушного вкуса, тут же почувствовав, как предательская дрожь моментально ушла из тела и уступила место теплому состоянию расслабленного покоя, видать, того, о котором я молил Бога ночью…

Борзых стоял рядом с батьком, держа в руках закопченный чугунок. Подозвав бойца, он потребовал фуражку и опрокинул в нее чугунок, полный стреляных гильз. Боец побежал к дувалу расставлять гильзы; батько прохаживался меж своих молодцов; Борзых насмешливо глядел на Маузера…

«Ну-с, вольные хлебопашцы и прочие селяне, — сказал Никифор Александрович, — гляньте, как умеет батько…» И с этими словами, отошедши на двадцать шагов, начал палить из своего нагана. Гильзы отлетали и падали одна за другой, глина с дувала фонтанчиками вспыхивала и оседала на землю мелкой пылью, а батько, почти не целясь, поражал одну мишень за другой. Вот упала вторая гильза, третья; кувыркаясь и посверкивая на солнце, полетела четвертая, звякнула пятая, а шестая лишь качнулась едва заметно и замерла, будто бы в раздумьи — падать… или… нет? — и… осталась на месте. Батько разразился трехэтажным матом и в ярости сразил седьмую!

«А теперь, хлопцы, ваша очередь, — сказал Никифор Александрович, протягивая мне свой перезаряженный наган. — Тока не балуй, — коли свинцовые пчелки кого ужалят ненароком, мои бойцы вам и пол-мига не оставят».

Я хладнокровно взял оружие и вытянул руку. Никакой дрожи, абсолютное спокойствие… Вот стоят на дувале мои враги, я их расстреляю и буду жить. Маленькие медные гильзочки, я должен их сразить, с ними поквитаться, иначе через час буду валяться в пыли с простреленной башкой. И вот я представил себе эту картину: я, недоживший, со всеми своими мыслями, сомнениями, поисками справедливости, недолюбивший моих бедных родителей, не целованный ни одной женщиной, ничего еще не видевший в жизни кроме боли, страха и страданий, я, единственный в своем роде, особенный, ни на кого не похожий, красивый, молодой, я — валяюсь на грязной дороге, как бесхозная собака, задавленная телегой, а из дырки в моей кудрявой голове тонкою струйкою стекает кровь и сворачивается в пыли багровым студенистым куском…

И отчетливо, явственно, отодвинув весь прочий мир в пустоту небытия, проступила в прорези моего прицела первая отливающая фиолетовою темнотою гильза, и я медленно нажал на курок. В тот же миг гильза полетела с дувала, следом за ней — вторая, я не торопясь, как бы в раздумьи, чуть сдвинув руку, посадил на мушку третью и тщательно выцеливал ее, фанатично твердя про себя: «Это ваша смерть, и — моя жизнь, моя жизнь, моя жизнь…».

На мгновенье в мое воспаленное сознание вернулся окружающий мир; кто-то одобрительно крякнул, кто-то хмыкнул: «Молодец учитель, знатно целит…» — «Який же ж он учитель?» — недоуменно откликнулись рядом и, заглушая провокационный вопрос, я снова выстрелил и отвлек всеобщее внимание на очередную упавшую гильзу, следом вылетела четвертая, а пятая, подпрыгнув, не упала с дувала, но вернулась на прежнее место, только не стоя, а лежа и вдобавок развернувшись к зрителям желтеньким глазком пробитого капсюля; шестая полетела вдаль с жалобным стоном, и я, скосивши рот в наглой, уверенной ухмылке, перевел дуло нагана на последнюю, совместил прорезь прицела с мушкой и, торжествуя, выстрелил… я спас свою жизнь… я выиграл эту партию, я не буду валяться в пыли с простреленным затылком, я буду жить дальше и все будет!! Я!., вижу вдруг гильзу, последнюю, седьмую, одиноко стоящую на дувале в легком облачке порохового дыма… я ведь ее убил, почему она стоит, почему она не упала, я ведь попал!.. «Промазал…» — с издевкою сказал кто-то рядом, и я почувствовал опустошение и смертельную легкость в моем — уже чужом — теле…

Но тут, отодвинув меня в сторону, на огневой рубеж вышел Маузер. Дьявольская усмешка таилась в уголках его губ, он двигался машинально, как сомнамбула, неся в вытянутой руке горячий от работы наган. «Ишь, сука, лыбится», — прошипел кто-то. — «Сейчас ему будет не до смеха, атаман его на куски порвет», — прошелестел в тишине ответ. А Левка, между тем, не сгибая руки, не выцеливая мишень, только слегка двигая плечом, словно из пулемета тарабанил без остановки, и слышны были не только выстрелы, но и щелканье барабана, и все кончилось в несколько секунд, и все гильзы — кроме последней — были сбиты, а он стоял с последним патроном и не опускал руку, держал паузу, долго держал и дождался нервного мата, а потом посмотрел в глаза атаману и, не отводя взора от его злобных зрачков и ни на йоту не двинув рукою, выстрелил и… попал!! Восхищение и одновременно досада вспорхнули в коротких возгласах свиты, а сам атаман, просипев грязные ругательства, молвил: «Ладно, жидовский учитель, опять твоя взяла! Только не думай, что выиграл жизнь, и корешок твой пускай не думает. Я вас, хлопцы, завтра еще поразвлеку — в карты будете со мной играть. Выиграете — отпущу, слово атамана! Ну, а проиграете, тогда не взыщите…».

И пошел со своими молодцами.

А я гляжу на Левку и вдруг вижу, как по его рыжей роже стекают огромные капли пота, прожигая среди многодневной серо-бурой грязи яркие, веснушчатые дорожки. И нас обоих одновременно начинает колотить, словно в тифозной лихорадке и, поддерживая друг друга, сопровождаемые притихшим Борзых, мы возвращаемся в свой сарай, падаем на солому, а через мгновение я слышу жалобные всхлипы, оборачиваюсь и в изумлении понимаю, что мне это не послышалось.

А утром мы проснулись, сильно припозднившись, уже при ярком солнце от каких-то воплей и, прильнув к щелям сарая, увидели, что сельцо кипит жизнью, бойцы снуют туда-сюда по своим делам, лошадь бредет по улочке, понурив добрую усталую голову, пегая линючая шавка брешет на похмельного мужика, и какой-то чудом недоеденный петух слоняется под забором в тщетных поисках курочки.

И вот глядим мы в щели меж досками сарая и видим, что источник воплей есть ни кто иной, как наш благородный благодетель Никифор Александрович, который тащит за шиворот какого-то беднягу, избивая его почем зря, нещадно матерится и все норовит пнуть его коленом в живот. «Паскудник, писаришка, мать твою к Богу в рай, имел бы я тебя и спереди и сзади, я ль тебя не пригрел, я ль тебя не лелеял, кормил-поил, спать укладывал, все тебе, тебе, и мануфактуру, и довольствию, и девок лучших, краше коих по всей Украйне не сыскать, я же тебе и денег каких хошь предоставлял — и имперских, и керенок, и деникинских! А сколь я для тебя валюты насобрал! А золота и драгоценностей! А бриллианты мадам Либерзон!! А ты, ты… Что же ты, сучье вымя, написал?! Что… ты… написал!! Значит, по-твоему, атаман Григорьев — бандит? А кто радел за украинскую нацию, кто сражался, не щадя живота, за ее свободу, кто мечтал о диктатуре трудового народа и громил всякую политическую шваль, спекулирующую на идеалах труженика? Это был не я? Это есть не я? Пусть, значит, погибает моя Витчизна, а я стану грабить, убивать и насиловать? Так ты меня, сволочь, аттестуешь? А кто, как не я, призывал партизан не проливать братской крови, кто сговаривался со Струком, с Махно, с Ангелом, с Зеленым — не враждовать, а объединяться? Никифор Александрович, выходит по-твоему, самоуправец и монстр, коего намеренья кровавы и беспощадны! А что ты написал за жидовское сословие? Получается я — антисемит? А вспомни-ка ты, с кем сражался атаман Григорьев, не с теми ли, кто под вывеской ЧК или ревтрибунала впивался своими отравленными клыками в горло бесправному украинцу и еще вспомни-ка ты, что за фамилии они носили — Веллер, Синкович, Семирадский, Коган… Да, я не люблю жидовскую национальность, а почему, спроси меня, почему? Да потому, что она кровь свою не проливает, а владычествовать любит, и денежки у ее не праведные, а ростовые, а я, да будет тебе ведомо, — смиренный христианин, люблю свою переливчатую украинскую мову и не могу терпеть этих картавых инородцев, преломляющих мацу во славу своего поганого Бога. Ужель Украйна для украинцев, — ведь куда ни плюнь — шлимазл на шлимазуле! Я их истреблял и буду истреблять, и это моя гуманистическая миссия — очистить православную кровь от соседства инородной! Понял ты, летописец хренов?! Я тебя так накажу, что ты мне всю историю перепишешь, да еще вспомнишь, сука, что Киев был матерью городов русских — чего москали помнить не хотят!..

Когда они подошли ближе, мы с Маузером увидели, что в крепких руках батька бьется, извиваясь, пухленький Борзых в окровавленной гимнастерке и с разбитой мордой. Уже собиралась вокруг толпа молодцов, и кто-то исподтишка пытался пнуть Борзых ногой или кулаком; не разобравшись, в чем дело, не поняв, в чем провинился один из самых приближенных к атаману бойцов, уже хотели унизить, сделать побольнее, выказав тем самым подобострастное расположенье к атаману.

Борзых молчал, ни слова не выкрикивал в свое оправдание, только сиротливо отирал кровь.

Его подвели к лавке возле коновязи, уложили лицом вниз, руки пропустили под лавку и там связали, а ноги оставили свободными, кто-то сбегал за кнутом, и сам батько, подбоченясь, взял кнут наизготовку. Удар за ударом сыпался на бедного Борзых, а он все молчал и молчал и даже не стонал, а Григорьева это заводило еще больше, и он размахивался шире и шире, чтобы ударить побольнее, и один удар пришелся прямиком по голове, конец хлыста лязгнул по лицу, и на щеке Борзых проступила кровавая полоса, и уже гимнастерка стала мокрой от крови, и от каждого удара мелкие капли ее разлетались в разные стороны, достигая близко стоявших наблюдателей. Борзых все молчал, а батько все более распалялся, и полуживое тело жертвы уже перестало вздрагивать от ударов, лишь студенисто покачивалось, и ноги сползли с лавки и упали в пыль, и все туловище потихоньку переместилось на землю, зацепившись связанными руками и оставив на весу безжизненную голову. Голова откинулась и уставилась открытым ртом в безоблачное небо… «Ничо, очухается», — злобно сказал батько и, бросив окровавленный кнут, быстро зашагал прочь.

А мы с Левкой весь день просидели в сарае, и никто о нас до самого вечера не вспомнил; хорошо хоть пожрать принесли.

Борзых же весь день провалялся без памяти возле лавки, а потом какая-то сердобольная душа развязала ему руки и отволокла в тенек, под старый каштан. Утром следующего дня мы проснулись, но Борзых под деревом уже не было; то ли помер, то ли оклемался…

К полудню принесли хлеба и холодную картошку в мундире; не успели поесть, приказали выходить; на ходу доедая черствую краюху и ведомые затрапезным бойцом, двинулись мы к атаманскому куреню.

«Ну что, братовья? — встретил нас на пороге Никифор Александрович. — Я об вас не забыл; а вы, я гляжу, разжирели тут на моих харчах. Пора и честь знать, зажились больно у меня. Ну, ничо, сегодня я вас в расход пущу, да в выгребную яму скину, — самое место петлюровским недобиткам. Ай, учители! Где ж вы стрелять так научились?..» — «Дядя Никифор! — отвечал ему без боязни Маузер. — А уговор наш — вы же в карты попытать обещались!» — «Вот же верткая жидовская национальность, — с досадою скривился атаман, — так и норовит поперед батьки в пекло. Будут вам, сынки, с маслицем блинки — заходи в хату!»

Вслед этим словам мы зашли в горницу, увидев за столом четверых бойцов, бутыль с самогоном и ту же картошку в мундире, только в обрамлении больших кусков мяса, моченых яблок, соленых огурцов, маринованных помидоров и прочей снеди.

«Наливай! — сказал батько, усаживаясь за стол. — И мазурикам налей, они же нонче все одно проиграют, пускай хоть с горя заранее поправятся. Вы не тушуйтесь, братовья, выпейте и закусите, вот огурчики и картошка, а вон там в миске — жареный Борзых…» Он потянулся к миске с мясом, и его молодцы весело заржали.

Достали колоду и дали мне тасовать. Карты засаленные, липкие и вроде бы без наколок. Я опрокинул стакан и сдал на троих. Козырными легли пики. Зашел под батька, он легко отбился и равнодушно принялся обгрызать огромную кость. Покончив с мясом, жирной рукой вытянул три младшие карты и бросил их Маузеру. Левка закрыл их и зашел под меня трефовой шестеркой. Я тут же погасил ее и предложил атаману одну за другой две девятки, он отбился десяткою с валетом, я подкинул еще десятку, а Маузер бубнового валета, батько убил мою карту, над Левкиной на миг замешкался и положил козырную даму, тогда я сразу скинул бубновую десятку — нет же у батько бубен! — а Левка добавил ему даму червей. И атаман, скрежетнув зубами, взял!

Его сотрапезники удрученно помалкивали.

Мы добрали карты; Никифор Александрович налил себе самогону. Пока он пил, Маузер умудрился мне шепнуть: «Нам нужно проиграть, он взбесится, если мы наденем ему погоны…». Я в ужасе посмотрел на него.

Нам шла хорошая масть, мы вешали и вешали атаману, временами он отбивался и тогда остервенело набрасывался на нас. Маузер сначала подыгрывал мне изо всех сил, а потом, видя, что у батько на руках слишком много карт, стал сливать мне свою мелочь. «Ты что! — шипел я ему. — Пропадем!» — «Ты не понял, — отвечал Левка, — мы должны проиграть!» И вот уже у батько в руках всего четыре карты и колода пуста, а Маузер вдруг говорит: «Дядя Никифор! Крепко ль твое слово? Слово атамана? Ты, кажись, клялся нас отправить в Александрию до родственных людей. Сдается мне, ты слово скорей исполнишь, ежли мы продуемся тебе. Или я не прав?».

Батько с интересом посмотрел на Левку, потом на меня, и в его похмельных глазах плеснул охотничий азарт.

«А у меня из восьми карт, — добавил Маузер, — шесть козырных! Или так не бывает?» — «Ты че, сынок, — взъярился атаман, скока уже пиков сброшено, да у меня одна!»

Зрители за столом заволновались, и один, самый трезвый, незаметно подвинул руку к кобуре.

Я нерешительно взялся за уголок карты…

В это время с улицы донеслись крики и выстрелы. Грохнуло орудие, проскакали лошади, где-то посыпалось стекло. «Атаман! Пархоменко за околицей!» — крикнули в окно.

Никифор Александрович непослушными пальцами полез в кобуру…

«Это по нашу душу», — успел подумать я и, вскочив, схватился за край стола. Маузер, мгновенно поняв мои намеренья, тоже вскочил, и мы одновременно опрокинули стол. Огурцы с помидорами полетели в собутыльников, мы, спотыкаясь об прокинутые лавки, кинулись к дверям, а мимо нас уже визжали пули, и когда я влетел в дверной проем, рядом с косяком бухнула о бревенчатую стену, словно киянкой по березовому клину, пуля с таким неестественным деревянным стуком, что в голове отдалось и весело зазвенело; мы бросились на улицу — среди клубов пыли метались люди, лошади; пролетела, едва не сбив Маузера, тачанка, а мы, как зайцы, сиганули через какой-то плетень и по зарослям пахучего укропа кривой побежкой, сбивая аккуратные грядки, рванули к задам деревни и сопровождаемые треском выстрелов и жалящим холодком ветерка, устремились к спасительному леску…

Глава 12

Что сказал генералу Ларионову в ходе оперативного совещания старший лейтенант Пластырный

В соответствии с вашим приказом, товарищ генерал, лично мною был получен ордер на обыск в квартире литератора Борзых. Означенный обыск был произведен ночью с полуночи до четырех часов утра, о результатах его сообщаю следующее.

Зайдя в квартиру с моим помощником лейтенантом Алтуфьевым и с понятыми Морозовым и Берзером, мы застали литератора Клима Борзых в постели. Дверь открыла его жена, а сам он, игнорируя наши приказы встать и одеться, продолжал лежать. Накрывшись с головою одеялом, он забился в угол кровати и, судорожно дрожа, выкрикивал нечленораздельные словосочетания. Видно было, что человек испытывает животный страх, полностью лишивший его способности соображать и реально оценивать действительность. Пришлось, товарищ генерал, в нарушение вашего приказа насильно вытащить Борзых из-под одеяла и дать ему хорошенько по зубам, так как он сопротивлялся, извивался в моих руках и норовил укусить меня за локоть. Я лишь слегка пустил ему кровь, памятуя, товарищ генерал, о вашей оценке этого человека как необычайно нужного и даже необходимого в дальнейшей разработке нашей операции. Довольно скоро он пришел в себя, перестал дрожать и вежливо попросил меня предъявить удостоверение и ордер, мотивируя свою просьбу тем, что нынче, дескать, везде шпионы и враги, и где, мол, ручательство того, что я, оперуполномоченный старший лейтенант Пластырный, являюсь таковым. Памятуя о ваших наставлениях, товарищ генерал, я в нарочито грубой и циничной форме дал понять литератору Борзых, что ни ему, ни мне удостоверение и ордер не понадобятся, и для пущей убедительности сунул ему свой кулак прямо в рыло, чтобы он понюхал, чем пахнет власть и реальная опасность. Он все понял и как-то сразу сник, решив, видимо, что двум смертям не бывать, а одной не миновать. Как видно, я, еще ничего и не сделав, сильно его напутал. Ввергнув Борзых в ступор, мы приступили к обыску, но тут, словно приняв эстафету, заголосила его жена. Она истерически визжала, и эти визги, очевидно, были последствиями, только что пережитого ею шока, ведь, войдя в квартиру, я, согласно инструкции, с такой силой толкнул ее в грудь, что она отлетела в самый конец коридора и с силой ударилась о стену. Чтобы ее заткнуть, мне пришлось хорошенько сдавить ей кадык и обложить трехэтажным матом. После чего, осознав, как видно, серьезность ситуации, она замолчала, а мы продолжили свою работу.

Согласно инструкциям, полученным, товарищ генерал, от вас заранее, мы с лейтенантом Алтуфьевым разбили при обыске кое-что из посуды, порвали несколько книжек и выпустили пух из перины. Обыск длился долго, и все это время Борзых и его жена провели, как вы и приказали, стоя. Под утро Борзых окончательно потерял остатки мужества. Он стоял босиком, полураздетый, дрожал от холода и страха и был абсолютно деморализован. Мы собрали все его черновики, заметки, рукописные и машинописные материалы и, не составляя никаких описей, сложили их в большую кожаную сумку. После чего Борзых был одет, выведен во двор, посажен в машину и препровожден в Спецучреждение. Здесь его заперли в камере, а мы, то есть я и лейтенант Алтуфьев, отправились по своим квартирам.

Придерживаясь известной методы, я, товарищ генерал, дал задержанному возможность осознать всю безвыходность его положения и не появлялся в Спецучреждении до глубокой ночи. На следующие сутки, после полуночи, когда он, сраженный усталостью, по-видимому, уже забылся беспокойным сном, я лично явился к нему в камеру и увел на допрос. На допросе я продержал его до утра, живо интересуясь его прошлым, особенно его пребыванием на фронтах Гражданской войны, работой в совучреждениях, творческими достижениями, связями, знакомствами, родственными и семейными отношениями. Из долгого и, надо сказать, довольно нудного разговора я понял, что Борзых — человек безыдейный и беспринципный, готовый на любой низкий поступок, в том числе и на предательство близких ему людей. Вместе с тем, товарищ генерал, Борзых обнаружил хорошие манеры, взращенные в нем, по всей видимости, дореволюционным воспитанием, и замечательную образованность, логично проистекающую из его буржуазного происхождения. На основании изучения, товарищ генерал, подобного типа индивидуумов, смею сделать вывод о том, что Борзых никоим образом не может считаться потенциальным врагом Советской власти, а скорее, напротив, при надлежащей обработке станет полезным оперативным сотрудником.

В заключение, товарищ генерал, разрешите передать вам изъятые у Борзых при обыске документы и бумаги, среди которых имеются записки, посвященные хорошо известному вам атаману Григорьеву. Эти записки, полагаю, представляют для нас несомненный интерес, в чем вы можете лично убедиться, прочитав их и сопоставив с добытыми ранее оперативными материалами.

Глава 13

Что написал литератор Клим Борзых в своих заметках «Истинное лицо атамана Григорьева»

Истинное лицо атамана Григорьева отмечено печатью сладострастного садизма и циничного равнодушия к человеческой жизни. Это лицо и внешне являет собою образец топорной работы натуры, исполнившей его грубо и невыразительно. Оно побито оспою, над синевато-багровым носом с красными прожилками пробуравлены два маленьких узких глаза мутного отгенка, выше расположен узкий, прорезанный редкими морщинами лоб. Уши у Григорьева слегка оттопырены, что придает ему вид нашкодившего гимназиста, брови мохнатые, усы воинственно торчат, как у таракана. Не только в лице, но и во всем его облике проглядывает что-то тараканье: он широкоплеч, приземист и одновременно вертляв и юрок, всегда настороже, всегда готов увернуться от удара, смотрит недоверчиво и избегает прямого взгляда в лицо собеседника. Это какой-то хитрый мастеровой или вороватый приказчик, а то и дворник, властный самодур окрестных дворов. Он груб в манерах и речи, говорит отрывисто, глухо, как будто у него хронический насморк, и безостановочно поносит всех и вся. По внутренней своей сути Григорьев — человеконенавистник, причем ненавидит он не по классовому признаку, а огульно, всех, и даже на собственных бойцов смотрит как на человеческую труху. Ко мне он проявляет нечто вроде покровительственного благодушия и какой-то извращенной симпатии, но в глубине души, уверен, холодно меня ненавидит.

О его молодости мне известно мало, а сам он нелюбит о ней распространяться.

Болезненной темой является для Григорьева тема национальности, как для всех тех, кто считает эту зыбкую субстанцию мерилом человеческих достоинств и недостатков. Имея русскую фамилию, он всячески подчеркивает свое украинское происхождение, к месту и не к месту поминая достоинства своих предков. Меня всегда удивляло, как это он, как будто русский, патологически ненавидел «москалей», безостановочно, изо дня в день посылая им проклятия и оскорбления. Позже я узнал, что он чистый украинец, записанный в метрической церковной книге как Ничипор Серветнык, а русскую фамилию он взял в карьерных целях, видимо, далеко заглянув вперед.

Образование имел он незначительное, лучше сказать был недоучкой, окончил лишь два класса начальной школы, зато в неполные двадцать лет уже сражался на русско-японской войне и с немалым успехом, если, конечно, принять на веру его безудержную похвальбу. Немало рассказывал он и о германской войне, на которую был мобилизован спустя десятилетие. Из его рассказов я понял, что кровь и страдания увечных, наблюдаемые им изо дня в день, возможность безнаказанно убивать, не стесняясь при этом в выборе способов убийства, бешеная скачка смерти и ежеминутная возможность гибели страшно возбуждали его и давали мощный жизненный стимул. Григорьев любил кровь, как другие любят женщину, а быть может, любил кровь вместо женщины. Я сам не раз был свидетелем того, как атаман насиловал несчастных. Сначала мордовал их, как только мог, и только после этого доходило у него до дела. Бывало, пока не увидит кровь, так и начать не может, а кончить — и подавно.

Все эти подробности говорят о том, что Григорьев был человек сугубо военный и при этом абсолютно дикий, то есть самый что ни есть почвенный, чему свидетельство — Георгиевский крест и чин штабс-ка-питана, полученные на германской.

В политику он двинулся, насколько мне известно, после знакомства с Петлюрой, который занимал в то время пост генерального секретаря по военным делам Украинской Народной Республики. Из рук Петлюры Григорьев получил чин подполковника, но вскоре на политическом небосклоне зажглась звезда гетмана, и Григорьев, не колеблясь, поддержал новую фигуру. Гетман, всецело доверяя будущему атаману, выдвинул его на один из ключевых постов в Запорожской дивизии и присвоил звание полковника. Но Григорьев всегда — и в политике и в жизни — держал нос по ветру и делал только то, что было выгодно ему лично. За время нашего знакомства я понял, что подлость, двуличие и переметничество — натура этого по-своему незаурядного человека. Он инстинктивно чувствовал выгоду и никогда не ошибался в выборе покровителей, причем не он был для покровителей, а покровители — для него. Он использовал их в своих целях так, что они и не догадывались об этом, убежденные, что удачливый и энергичный человек старается ради их блага и их целей, ради выполнения их задач. Григорьев же, участвуя в той или иной авантюре, имел в виду только собственную выгоду и исходил только из своих интересов. Понятны поэтому его бесконечные метания из одного лагеря в другой, постоянные смены союзников. Это был человек без принципов, без морали, без нравственного стержня, без ценностных ориентиров.

Поэтому неудивительно, что Григорьев снова метнулся в сторону, оставил своего прежнего покровителя и начал переговоры с врагами Скоропадского. Новый переворот готовил «Украинский Национальный Союз», и Григорьев быстро сообразил, что с его предводителями ему по пути. Думается мне, что именно в эти дни Григорьев окончательно осознал свою роль в роковой смуте, бесповоротно понял собственную выгоду, состоявшую в том, чтобы, никому не подчиняясь, быть абсолютно самостийным, ибо только самостийность позволяла ему выйти на бандитскую стезю, а бандитская стезя — безнаказанно и безнадзорно творить насилие, ведущее к неограниченному обогащению. Вот здесь-то и проявилась во всей своей необузданной мощи подлая и коварная натура молодого полковника.

Собрав небольшой повстанческий отряд, Григорьев развернул военные действия против немецко-авст-рийских оккупантов. Мелкие банды восставших крестьян, заполонившие леса Херсонщины увидели в Григорьеве объединяющую силу, потянулись к новому командиру, и вскоре Григорьев собрал под свое начало огромное количество свежих озлобленных бойцов, вооружил их трофейным оружием и всю осень сладострастно громил немцев и австрияков. Теперь он вновь поддерживал лозунги Петлюры, главным из которых был «Долой гетмана и его приспешников!».

В ноябре Петлюра поднял восстание, которому сопутствовал военный успех, а Григорьев на волне народного гнева неостановимой лавой прокатился по Херсонщине, выжигая в пепел все, что неосторожно вставало на его пути. Его отряды освободили Верблюжки и Александрию; здесь он был провозглашен атаманом и получил почетный титул батька, а я после херсонского рейда трое суток не мог уснуть. Стоило только закрыть глаза, и я видел жуткие картины надругательств над телами и душами врагов. В Верблюжках григорьевцы вывели немцев на площадь, раздели догола и заставили средь бела дня на глазах у всех испражняться, и этому унижению не было предела, пока на площади не появился со свитою сам Григорьев. Он выхватил револьвер и принялся сосредоточенно расстреливать пленных, которые падали прямо в собственное дерьмо.

Повстанцы выуживали недобитых немцев из погребов и резали их штыками. Уже за околицей настигли отряд варты, всех расстреляли в спину, чтоб не догонять, а одного, который все же попался живым, долго били ногами, вышибли зубы, потом раздели, отрезали член и всунули в его обезображенный рот.

В Александрии какой-то ведомый к расстрельному забору австриец вдруг выхватил у своего вожатого револьвер и уложил того на месте. Сбежались товарищи убитого, австрияк приговорил еще двоих. В свалке его ранили и скрутили. Подъехали верховые; австрияка привязали к коням и дали им шпоры. Человека разорвало на части; кровавые куски, сочащиеся живою кровью, багровым пламенем пролетели через все село…

Петлюра, между тем, подошел к Киеву, и власть гетмана оказалась под угрозой, однако Антанта пообещала своему ставленнику военную помощь, и вскоре в николаевской бухте появились корабли интервентов.

А в начале декабря в преддверии Николаева встал атаман Григорьев.

Город был завоеван им с ходу, но, справедливости ради, следует сказать, что победу он получил без боя.

Дело было так: на подступах к Николаеву стояло около пятисот гетманцев. Григорьев своим пятитысячным сапогом в мокрое место размесил эту жалкую кучку, двинулся по окраинам и на станции Водопой в клочья разнес малочисленные гетманские отряды, после чего демонстративно встал в виду гарнизона.

Я посоветовал атаману не штурмовать Николаев, а действовать силою устрашения, для чего составил напористый ультиматум, смысл которого сводился к призыву сдаваться. В случае сдачи интервентам была обещана свобода и возвращение на родину. Как ни странно, они приняли эти условия. Мы вошли в город, и Григорьев отдал его на растерзание своим головорезам. Особых заслуг атамана в завоевании Николаева не было, как, впрочем, не было их и при осуществлении многих других операций. Григорьев всегда действовал нахрапом, нагло, часто не рассчитывая силы, не принимая во внимание военно-стратегические факторы и, что удивительно, нередко побеждал. Его победы были отчасти делом везения, отчасти играл свою роль фактор непредсказуемости и хаоса, отсутствия планирования, иногда побеждала его бесшабашная дерзость. Потому и терял он завоеванное так же легко, как приобретал. В течение двух недель до нового 1919 года Григорьев сдал огромный кусок юга Украины, а в первой половине января вернул Николаев, захватил Херсон и Очаков. Херсон дался атаману непросто, почти две недели его обороняли белогвардейцы, и когда озлобленные и изнуренные боями повстанцы вошли в город, началась резня. Резали всех — хоронящуюся по щелям белую гвардию, евреев, фабричных мастеровых. Стены домов и городские заборы были забрызганы кровью, всюду валялись растерзанные трупы, мостовые были усеяны гильзами, над городом стоял удушливый пороховой смрад.

Атаман в эти дни пребывал в состоянии истерического подъема. Не желая прекращать военные действия, он долбил своих соседей по фронту — Петлюру и Махно, по его приказу контрразведка искала недобитых белых офицеров и коммунистов; сам Григорьев на каждом углу бешено орал, что «москалей и жидов треба выжигать каленым железом», провоцируя тем самым погромы и бесчинства, и в довершение всего вызвал меня ночью в штаб и приказал составить письмо в правительство У HP с требованием без промедления назначить его на должность военного министра.

Притязания этого человека казались безмерными, но с ними можно было бы согласиться, если бы его действия, и военные, и политические, имели бы последовательный характер. Но Григорьев метался от союзника к союзнику, предавал налево и направо, и даже я, наблюдавший все эти метания вблизи, не всегда понимал намерения атамана…

В январе на станции Раздольная он встретился с Петлюрой и сумел убедить его в своей преданности интересам УНР, и в то же время заигрывал с украинскими боротьбистами и даже стал военным комиссаром левоэсеровского Центроревкома, а считанные дни спустя поглядывал в сторону большевиков. И это было логически оправданно, поскольку он всегда выступал на стороне силы, а красные успешно продвигались тогда по всем фронтам. В конце января по приказу атамана я составил официальное заявление о его переходе к большевикам. Мало того, он попытался поднять мятеж и увести с собой Запорожский корпус войск УНР. Директория была в ярости, Петлюра слал гневные телеграммы, а Григорьев поливал бывших союзников в оскорбительных универсалах. Эти воззвания я составлял, сидя по ночам в штабе, а атаман, читая их поутру, безжалостно вычеркивал из текста дипломатические обороты, вписывая новые обвинения, ругательства и оскорбления. Он получал истинное удовольствие, посылая всех и вся по известному адресу, а его противники только бессильно брызгали слюной.

В конце концов командование армией УНР заочно вынесло атаману смертный приговор, но руки у Петлюры были коротки, в исполнение этот приговор привел лично я, только это было гораздо позже и при других обстоятельствах…

Договариваясь с красными, Григорьев требовал от командующего Украинским фронтом Антонова-Ов-сеенко полной автономности, а проще говоря, неподконтрольности в вопросах захвата и дележа трофеев, неприкасаемости постов, званий, титулов руководства, и вообще — самостоятельности в постановке и решении организационных задач. Антонов-Овсеенко выкручивался как мог, но в чем-то ему пришлось все-таки идти на уступки. Красным необходимо было заткнуть повстанцами атамана большую дыру на фронте, при этом командующий понимал, что Григорьев в роли союзника крайне ненадежен и сговор с ним — временный, как только надобность в нем отпадет, его можно будет бросить или даже убрать. Это был точный стратегический ход, и Антонов-Овсеенко очень скоро увидел его плоды — уже в феврале Григорьев в пух и прах разбил фронт УНР и вытеснил Петлюру из Центральной Украины.

В этих обстоятельствах и вошел атаман со своим воинством в состав первой Заднепровской дивизии.

Несмотря на успехи нового формирования, командующий по-прежнему не доверял Григорьеву и держался настороже, тем более, что в среде повстанцев царило разложение. Это действительно было так, ибо, почивая на лаврах скоропалительных побед, григорьевцы погрязли в пьянстве и мародерстве, насиловали баб, грабили и убивали мирное население. Более всех доставалось евреям: Григорьев был воинствующим антисемитом, и идеологическая обработка его штабистами рядового и офицерского состава была такова, что ни один еврей в занимаемых повстанцами селах и местечках не мог спокойно себя чувствовать.

Обычно, входя в боевой суматохе в город или село, евреев убивали походя, по привычке; разгоряченные сражением бойцы огнем своих раскаленных душ выжигали еврейские дома вместе с их обитателями, а спустя два-три дня, когда горячка боя утихала, повстанцы начинали планомерно выискивать оставшихся евреев, так же планомерно грабить их или собирать мзду за сохраненные жизни. Если возникали сомнения в еврейском происхождении жертвы, если лицо, которое собирались подвергнуть репрессиям, оказывалось не явно семитским и горячо убеждало палачей в своей непричастности к иудейскому племени, тогда его просили предъявить крест. Не обнаружив креста, спокойно убивали. Кое-кто из евреев пытался схитрить, — отцы вешали детям на шеи крестики, но наша братва после недолгой возни, сдирала с ребятни подштанники и на обрезанных членах убеждалась в обмане. Этих детей валили наземь и разбивали им головы прикладами: зачем осквернили кресты, христопродавцы!..

Десятого мая Григорьев подошел к Херсону. Первым делом шквальным артиллерийским огнем была сметена греческая рота, стоявшая возле города. Херсон закипел; большевики начали вопить на площадях, призывая население к восстанию, зашевелились местные мародеры и бандиты, вылезли из щелей, как тараканы к помойному ведру, люмпены, ворье и мелкие портовые барыги. В городе, помимо греков, стояли французы; большевики вели среди них подстрекательскую агитацию: негоже воевать против братьев по классу. Кончилось тем, что французские братки под водительством комиссаров разгромили городские тюрьмы и выпустили всех заключенных. Политические тут же, очертя голову, ринулись в водоворот военной неразберихи, уголовники с энтузиазмом заплескались в мутной водице хаоса, надеясь под шумок урвать жирную добычу. Тем временем с моря подошли новые французские формирования, но, едва десантировавшись, отказались идти в бой.

Все силы, находившиеся в Херсоне, были деморализованы. Григорьеву снова улыбалась халява. Город можно было занять без особых усилий и практически без потерь.

Все эти дни я был рядом с Григорьевым, близко наблюдал его и видел, как он, нетерпеливо ожидая захвата, буквально дрожал в сладострастном возбуждении. Когда стало ясно, что греки и французы не способны удержать Херсон, командование интервентов приказало им грузиться на корабли.

Григорьев как будто ждал этого момента и заранее стянул в одно место все имевшиеся у него орудия. Союзники оказались в кромешном аду; снаряды ложились на пристань сплошным ковром, отрывая людям конечности и головы, корабли надрывно гудели, над морем густой туманной пеленой стояла орудийная гарь; с позиций видно было, как мечутся по пристани крошечные фигурки обреченных…

Ворвавшись в оставленный союзниками город, григорьевцы начали наводить порядок, а в их понимании это означало: убийства, насилия, грабежи.

Григорьев приказал мне следовать за ним и, прихватив небольшой отряд сопровождения, мы двинулись в порт. Пристань имела ужасающий вид. Повсюду валялись трупы и стонали раненые. Своими криками они раздражали командира, и он приказал всех добить. Бойцы сопровождения ходили по распростертым телам, оскальзываясь в липкой крови, и кололи штыками всех, кто шевелился. Сам Григорьев с «кольтом» в руке перешагивал через тела и, чертыхаясь, стрелял раненым в глаза. Посреди экзекуции прибежал посыльный и доложил о пленении нескольких десятков греков — жалкий остаток греческого батальона. Григорьев не стал отвлекаться; продолжая методично добивать раненых, он еще долго бродил по месту побоища, а когда, наконец, устал, собрал своих хлопцев и приказал пригнать пленных на пристань.

Появившихся вскоре греков заставили раздеться и сложить обмундирование в общую кучу. Затем Григорьев, взгромоздившись на каурую кобылу, зычно крикнул: «Хлопцы! Слышите ли вы меня?! Скока позора перетерпел наш брат через эту черную масть! Помните Шкурняка, — ему эти выродки вырвали глаза и порезали кожу со спины на портупеи! Режьте, хлопцы, таперя вы!». И отъехал в сторону, чтобы не мешать. А хлопцы, осерчав, вновь взяли еще не остывшие штыки наизготовку и принялись резать греков, словно поросят. Вот эта картина; буду помнить ее до скончания жизни: голые, обезумевшие от предсмертного ужаса люди на мартовском морозце, чуть обласканные весенним украинским солнышком; кто-то жмется к товарищу, кто-то пытается бежать, — а кровь уже льется и слышны гортанные выкрики убиваемых и азартные вопли убивающих, вот уже безумие заплескалось в глазах, увидевших агонию своих жертв, а кто-то еще пытается сопротивляться, хватается голыми руками за скользкие лезвия штыков, молит о пощаде, но нет обратного хода у времени, и я в оцепенении гляжу на эту бойню и вижу, как медленно разворачиваются винтовки с примкнутыми к стволам смертононосными жалами, как отъезжают в стороны локти, изготовленные для удара, как стремятся к врагу посылаемые сильными руками приклады, как металл с хрустом и хлюпаньем вгрызается в мягкую человеческую плоть; легкий парок клубится над упавшими телами, утоптанный и загрязненный снег незаметно проседает под вытекающими из ран алыми струйками, и в предсмертных криках людей нет уже ни страха, ни ненависти, а только страдание и боль…

Григорьев ликовал.

Французское командование заметалось, не зная, что предпринять дальше, и принялось отдавать нелепые приказы. Мгновенно был брошен Николаев со всеми складами и запасами, союзные войска отвели в Одессу, фронт оголился более чем на полтораста километров.

Сколько уже я твердил, что Григорьеву жирные куски сами собой падали с небес, непонятно, за что коварное провидение водило с ним такое тесное приятельство, только город за городом сдавался ему без боя, а трофеи так и бежали к нему наперебой, стремясь поскорее отдаться в его алчные окровавленные руки.

Союзники, будучи наслышаны о «подвигах» Григорьева, сильно его боялись и опасались его неуправляемого гнева. Чем еще можно объяснить все эти неправдоподобные, не поддающиеся никакому логическому объяснению, все эти победы, нелепые завоевания, города, падающие ниц при одном его приближении, более того — при одном упоминании его разбойного имени?

Тут же союзники разбежались и из Березовки, бросив на станционных путях эшелоны с оружием, продовольствием и обмундированием. Григорьев применил здесь свой излюбленный военный прием — полил станцию шквальным артиллерийским огнем, а следом за снарядами послал в атаку полупьяную роту. Двухтысячный гарнизон Березовки бесславно капитулировал и вслед за войсками, выведенными из Николаева, откатился на сотню километров к Одессе.

Бесславие воинства оккупантов и дешевизну григорьевских побед подтвердили события, последовавшие сразу после оставления союзниками Березовки. В район станции подошли два эскадрона белых из бригады Тимановского и атакой сходу погнали зарвавшихся и обнаглевших от безнаказанности красных. Вот какова была истинная цена великому стратегу Григорьеву! Кучка белогвардейцев опрокинула махину, которая повсеместно гнала прочь колоссальные силы интервентов! Правда, долго удерживать Березовку кавалеристы не могли, — слишком неравными были силы, и потому отряды Григорьева вскоре вновь заняли стратегически важный объект. Отсюда открывался прямой путь на Одессу. Бывший атаман, а ныне удачливый красный командир уже видел себя завоевателем черноморского рая.

И он его завоевал, только слово «завоевал» подходит здесь менее всего, потому что Одесса упала к его ногам, как перезревший плод, — без малейшего усилия с его стороны и не просто упала, а рухнула, катастрофически рухнула, прогремев на всю Европу, тем более, что сам Григорьев вопил, словно оглашенный, во все концы земли о своей грандиозной победе над французами.

Ему снова фантастически повезло; все происходило как всегда под его кровавой путеводной звездой, — накануне взятия Одессы он несколько дней беспробудно пил и валялся в штабе на столе, просыпался, требовал к себе полковой оркестр и слушал его грохот, покачиваясь в такт над ведром со спиртом, глушил спирт, опуская морду прямо в ведро, как вдруг ему доложили, что в Одессе паника, французы заполошно грузят на корабли свое шмотье, гражданские штурмуют стоящие на рейде транспорты, в городе грабежи и убийства, разгром банков и складов; Григорьев приказал привести его в боевую готовность, и я помог ему выйти во двор, а штабные побежали к колодцу за водой. Холодные потоки отрезвили его, он начал что-то соображать, потребовал отчеты, донесения, сводки, собрал командиров и приказал готовиться к выступлению.

В городе творилось нечто несусветное. Вне его невозможно было понять и оценить происходящее, ясно было одно: события экстраординарны. Впоследствии все, конечно, разъяснилось, но тогда мы не знали подоплеки, и Григорьев ориентировался только на внешние проявления ситуации.

А началось все с раздрая среди союзников. Французская администрация вошла в конфликт с Деникиным, объявила в Одессе осадное положение и фактически захватила власть в городе, после чего прибыл Главнокомандующий союзными силами в Восточной Европе и, уже совершенно не считаясь с Добровольческой армией, принялся совершать какие-то конвульсивные кадровые перестановки, которые фактически привели к нейтрализации добровольцев. Активно выступала против нас только бригада Тимановского, — основательно пощипывая наши войска, она служила причиной того, что несколько дней мы стояли в преддверии Одессы в нерешительности — Тимановский просто не давал ходу, громя наши авангарды. А в самом городе находился тридцатипятитысячный многонациональный гарнизон, и Григорьев никогда не вошел бы в Одессу, если бы не предательство союзников. Как потом выяснилось, во Франции случился правительственный кризис, парламент затребовал отчеты о расходовании кредитов на востоке. Командующий одесской группировкой генерал д’Ансельм отчитался паническими депешами: большевики теснят по всему фронту, их успехи колоссальны и непреодолимы, тогда как союзные войска голодают и не могут более оказывать серьезного сопротивления; он слал и слал эти депеши, и кончилось все тем, что Европа приняла решение о выводе войск в 72 часа!

Вот тогда-то и началась паника в Одессе, о которой немедленно доложили Григорьеву. Он мгновенно, как борзая, встал в охотничью стойку, он почувствовал падаль, мертвечину, легкую добычу, ведь зная о тройном превосходстве противника, об огромных артиллерийских и морских силах, о забитых оружием, боеприпасами и продовольствием складах, он до поры до времени не совался в Одессу, лишь огрызаясь на действия Тимановского. А теперь французы и греки, исполненные ужаса, грузились на суда, бросая имущество, ценности, лишь бы не оставаться в этом российском аду, ведь генерал д’Ансельм сократил время эвакуации до 48 часов! Город тем временем захватывали одесские бандиты; — уголовникам немыслимо было упустить оружие из складов, товары из магазинов, валюту из банков…

Единственная реально сопротивлявшаяся сила белых — пятитысячная бригада Тимановского — дрогнула в начавших сжиматься тисках: с одной стороны, почувствовав слабину, на нее двинулся Григорьев, с другой — вышедший из подполья одесский Совет попытался собрать свои разрозненные силы и заодно направить в нужное русло бандитскую вольницу. Еще судорожно трепыхался Гришин-Алмазов, но и он, в конце концов, сунулся на французские корабли, а Тимановский в отчаянии повел своих бойцов к румынской границе.

Так добровольцы были преданы на Юге Украины, а Григорьев въехал в Одессу на белом коне. Его упоение победой, его самодовольство и бахвальство не знали предела, всем столицам мира он телеграфировал о разгроме союзнической миссии в России и орал на каждом углу о своем полководческом гении.

Город он отдал на растерзание своим головорезам и, как обычно, сразу началась резня, а сам со свитою занял здание вокзала и устроил там грандиозную пьянку. Эта вакханалия продолжалась несколько дней, причем григорьевцы конфликтовали с другими претендентами на брошенные богатства союзников — с одесскими бандитами и большевистскими лидерами, которых Григорьев приказал просто отстреливать, тем более, что большинство из них были, по его определению, «жидами-спекулянтами». Кровь полилась рекой, к тому же начала свою кромешную работу ЧК. Сначала взялись за офицеров, которые замешкались в городе и не смогли погрузиться на французские транспорты. Их вытаскивали на улицу и тут же расстреливали или кололи штыками. Заодно уничтожали их семьи; пьянь и рвань вламывалась в дома — офицерских жен, сестер, матерей насиловали, душили, резали, детей выбрасывали из окон. Чекисты объявили приказ о регистрации гимназистов и гимназисток. Всех, кто явился, раздели догола, девочек долго и жестоко насиловали, мальчиков после короткого сопротивления кастрировали кортиками и штыками, и пока они корчились в крови на полу, резали гимназисткам влагалища и груди, чтобы до корня извести буржуйское племя. Раненых в лазаретах стаскивали за ноги по каменным лестницам, бросали в лестничные пролеты; врачей и медсестер, как пособников белогвардейцев, расстреливали прямо в перевязочных. Поймали несколько не успевших убраться греков и порубили им головы. Как выяснилось, в греческих войсках было около полусотни священников. Одному из них, оказавшемуся среди порубленных греков, сначала выкололи глаза и отрезали язык, потому что он орал по-русски: «Братья! Вы же православные!!».

От здания ЧК каждую ночь отъезжали подводы, нагруженные голыми изуродованными телами, а из окровавленного рассветом моря поднималось набухшее желтым гноем солнце, и чайки увлеченно клевали в грязной морской пене человеческую падаль…

Вскоре после взятия Одессы мы отошли в Александрию, переформироваться. Тут открылись страшные картины: пока мы занимались военными делами, в тылу махровым цветом расцвело предательство.

Деревня стонала под гнетом коммунистов; на каждом шагу попирались интересы тех, за кого мы шли в бой, в каждом селе, в каждом доме стоял плач и вой: бойцы продотрядов, чекисты и примазавшаяся к ним мразь, вроде членов комбедов, выгребали хлеб, убивали крестьян, всячески насаждали террор.

Много недель подряд, глухими и беспокойными ночами, когда спать приходилось вполглаза да вполуха, я снова и снова видел трупы, трупы и трупы — растерзанные, подвергшиеся глумлению тела и бесконечные пытки, которые сопровождали весь военный путь Григорьева и которыми он любил лично руководить; видел насилие всех воюющих сторон, видел сатанинский ураган, увлекающий страну в пропасть, и сам был частью этого урагана…

Передвигаясь по завоеванным районам, мы видели следы бесчинств, которые были продолжением наших собственных бесчинств, творимых противною стороною; Григорьев в бешенстве орал антисемитские лозунги; собирая крестьянские сходы, он убеждал отчаявшихся людей в том, что во всем виноваты евреи, ведь это они приходят с продотрядами, их полно среди комиссаров и чекистов, они теснят нашего брата, который нас кормит и за чьи интересы мы воюем. Действительно, в чекистских отрядах, бесконтрольно действовавших в деревне, не подчинявшихся никому и прикрывавшихся мифическими мандатами центра, преобладали семитские лица, и это Григорьева бесило более всего. Он стал призывать к еврейской резне, и кое-где она незамедлительно началась, причем убивать стали не только комиссаров, но и под горячую руку мирных жителей, ни в чем не повинных обитателей местечек. К Антонову-Овсеенко полетели телеграммы: Григорьев открыто конфликтует с властями, он становится опасен, пора принимать меры. И Антонов-Овсеенко издает приказ, предписывающий при первых признаках мятежа в дивизии принять меры, вплоть до физического устранения Григорьева. Однако командующий хорошо понимал, что в таком случае не оберешься шуму, поэтому в начале мая он лично прибыл в Александрию и встретился с Григорьевым. Большинство переговоров происходило при мне, так что я прекрасно понимал и ход событий, и тайные умыслы командующего. По зрелом размышлении Антонов-Овсеенко решил убить сразу двух зайцев. Он постоянно льстил самолюбию Григорьева, называя его великим стратегом, гениальным полководцем, победителем Антанты. Все дело было в том, что с зимы забурлила Европа, и в европейских городах начались митинги, шествия, манифестации, на предприятиях забастовали рабочие. Впрочем, в Берлине коммунистов придушили, но в марте вспыхнула революция в Венгрии, оттуда она начала проникать в Словакию, а седьмого апреля была провозглашена Баварская Советская республика. Коммунистический пожар охватывал европейские столицы, и Троцкий довольно потирал руки, вновь и вновь твердя о перманентной революции.

Антонов-Овсеенко предложил Григорьеву возглавить поход на Запад, перейти границу и помочь восставшим, истекающим кровью венграм. Следующей целью был Берлин, где Троцкий мечтал взять реванш за поражение «спартаковцев». Антонов-Овсеенко пел Григорьеву сладкие песни о том, что тот станет освободителем Европы. При этом красное командование и руководство в центре выигрывало при любом варианте развития событий. Поход в Европу мог оказаться удачным для чего, нужно было выжечь революционным огнем Галицию, Румынию, освободить Бессарабию и Буковину, соединиться с венграми и при поддержке баварских немцев и словаков двинуться далее на запад. В этом случае начнется победоносное шествие коммунизма по миру, Григорьев успокоится в лучах славы, и опасность его мятежа исчезнет. С другой стороны, поражение Григорьева тоже было неплохим вариантом для центра. Экспорт революции можно и отложить, пускай Европа сама разгребает свое дерьмо, зато опасный и непредсказуемый Григорьев будет устранен, и произойдет это «естественным» путем. Кроме того, вновь откроется возможность для грабежа украинского крестьянства, пока его бесноватый защитник будет париться где-то на Рейне. В конце концов Григорьев поддался на уговоры и посулы командующего, испросив только разрешения на короткий отдых и подготовку войск.

Однако Григорьев не был бы Григорьевым, если бы так легко пошел на поводу у своих врагов, лишь временно оказавшихся союзниками.

Мне он заявил: «Нехай Антонов сам прется в Европу, я уже достаточно повоевал за ихнюю бандитскую власть…». И я догадался, что он по своему обыкновению задумал что-то из ряда вон выходящее. Пока он дурачил головы представителям советского командования, от нас ненадолго отстали, но вокруг то здесь, то там вспыхивали крестьянские бунты, и вожди повстанцев без конца обращались за поддержкой к Григорьеву.

Одесса и Киев тем временем стали базой формирования Первой Интернациональной советской стрелковой дивизии, готовящейся, как только прозвучит команда, ринуться на помощь братьям по классу.

Наши отряды насчитывали более двадцати тысяч бойцов, шестьдесят орудий, семьсот пулеметов, десять бронепоездов, и Григорьев вполне мог стать реальной силой, способной раздуть мировой революционный пожар. Ко Дню международной солидарности трудящихся он сделал советскому командованию подарок: выставил свои авангарды на Днестре в ожидании приказа о его форсировании.

Европа трепетала в ожидании нашествия варваров. А варвары тем временем, обозначив свое присутствие в Тирасполе, пригнали в предместье Елизаветграда бронепоезд и шквальным артиллерийским огнем накрыли город. На следующий день Григорьев санкционировал еврейский погром в Знаменке, с обычной своей мотивацией: «Бей жидов и коммунистов!». А ведь он значился тогда командующим Шестой Советской дивизией!

Все дело упиралось в карательную политику коммунистов на селе. Бесконтрольная продразверстка зажала крестьян в тиски насилия и голода, зерно выгребалось подчистую вплоть до семенного. После победы над Директорией крестьянам была обещана земля, за которую они сражались безоглядно, но обещания остались на бумаге, более того, селяне были поставлены на грань вымирания. Ежедневно происходили вооруженные стычки с «летучими» карательными отрядами ЧК, без устали работали Ревтрибуналы, недовольных убивали, зачастую с садистической жестокостью, чтобы другим было неповадно. Все репрессивные образования имели в своем составе большой процент евреев, поэтому антисемитизм у защитников крестьянства, каковыми считали себя бойцы Григорьева, был развит необычайно, чему способствовал и сам командир, подстрекавший своих бойцов к погромам. Второй причиной было то, что часть мирного еврейского населения все-таки еще верила большевикам. Евреи на Украине, где проходила черта оседлости, в силу своего угнетенного положения стремились к стабильности и спокойствию, к решению всех вопросов мирным путем, а большевики обещали порядок, устранение эксцессов военного времени, защиту от погромщиков. Поэтому кое-кто из еврейского населения активно их поддерживал, а Григорьев, наблюдая это на местах, не мог отказать себе в удовольствии разыграть антисемитскую карту. Население, дескать, поддерживает большевиков, которых он ненавидел, а значит, подлежит уничтожению. Так, начав на станции Знаменка, Григорьев в течение нескольких дней устроил погромы в Елизаветграде, Александрии, в Долинской, и это было только начало. Порой мне казалось, что цель всех действий Григорьева состоит не в борьбе с революцией или контрреволюцией, с гетманом, Петлюрой, кайзером или Троцким, а в истреблении еврейского населения, в сладострастных пытках жителей местечек, в планомерном стирании с лица земли ненавистного ему народа. Всю первую неделю мая кровь лилась рекой. Григорьев поощрял пытки, евреев резали, жгли, вешали, разбивали им головы, побивали камнями, затаптывали лошадьми, топили, закапывали живьем в землю, выкалывали глаза, отрубали конечности; заодно попадало и комиссарам, чекистам, уполномоченным, милиционерам…

Антонов-Овсеенко слал Григорьеву телеграммы с информацией, которая, как полагал командующий, была комдиву неизвестна; он ждал, что Григорьев вот-вот начнет форсировать Днестр и просил навести порядок в своих частях. Видимо, полной картины событий у него не было, он считал, что погромы и убийства продотрядовцев следует понимать, как эксцессы, не имеющие со стратегической линией Григорьева ничего общего.

Но те, кто был ближе к разбушевавшемуся комдиву, прекрасно понимали смысл происходящего. Поэтому вскоре Григорьев получил ультиматум командующего Третьей украинской советской армией Худякова, в котором командарм обвинял Григорьева во всех безобразиях и требовал их прекратить, угрожая в противном случае объявить его мятежником и поставить вне закона.

Обстановка накалялась все более и более. На станции перед Елизаветградом стояли наши эшелоны, и штабной вагон, где расположился Григорьев со свитой, посылал в город директиву за директивой, требование за требованием, а городской Исполком отвечал и отвечал, пытаясь не допустить нашего повторного нашествия на город. Солдаты были озлоблены, раскалены слухами и подстрекательством провокаторов, им не терпелось выместить свою злобу на городских властях, а Исполком в это время послал на вокзал свою делегацию, с которой поначалу разговаривали спокойно и находили общий язык, но потом вмешался командир Верблюжского полка Горбенко и потребовал, чтобы «жидовская власть убралась из города».

В Елизаветграде потихоньку начиналась паника. Наши агенты регулярно докладывали обстановку. Евреи собирали манатки, готовясь бежать, рабочие держались нейтрально, а Исполком без конца заседал и устраивал митинги. Пока председатель Исполкома Осмоловский посылал на вокзал парламентеров, городские активисты выясняли, кто им милее — григорьевцы, большевики или даже белогвардейцы. Неразбериха стояла полная. Я был на одном митинге, где председательствующий Твердоступ предложил выбрать между Григорьевым и «той гнусной властью, которая управляет городом». Что тут началось! Мнения высказывались диаметрально противоположные, одни орали: «Правильно!», другие: «Долой провокатора!». Лидер меньшевиков Штамм, злобно брызгая слюной, говорил, что григорьевцы — бандиты и становиться на сторону бандитской власти нельзя, хотя то же самое он недавно высказывал о Советах. Сейчас же он предлагал выбрать между Колчаком и Советской властью, что не поддавалось никакой логике. После него выступил анархист Волин и заявил, что в данный момент нужно больше внимания уделить не политическому вопросу, а проблемам хозяйственным, снабженческим и продовольственным. Тут на митинге появились наши представители Литвинов и Войцеховский и жестко высказались о том, что коммуны и чрезвычайки являются врагами трудового крестьянства, провоцируют голод, расстреливают, а григорьевцы защищают интересы бедноты и потому им с большевиками не по пути. В конце концов, Совет был распропагандирован, и митинг принял резолюцию, предложенную меньшевиком Якубовским: упразднить чрезвычайную комиссию, вернуть политические свободы и переизбрать Исполком. Порядок в городе это не восстановило, все продолжало клокотать и бурлить.

Сгущались тучи и над Григорьевым. После ультиматума от Худякова в штабной вагон пожаловали чекисты из Особотдела фронта, явно посланцы Антонова-Овсеенко. Кажется, он начал, наконец, понимать истинную суть происходящего. Чекисты объявили комдива арестованным и предложили ему и всем штабистам сдать оружие. Григорьев побледнел, глаза его налились кровью; поливая матом окрестности, он судорожно выхватил оружие и открыл беспорядочную пальбу. Штабисты тоже стали стрелять, и уже через минуту на полу вагона лежало несколько трупов; двух уцелевших чекистов мгновенно скрутили и жестоко избили. Не успев сказать друг другу последнее «прости», они уже висели на станционных столбах, а Григорьев приказал немедленно арестовать всех дивизионных комиссаров.

Это означало мятеж. Ночью Григорьев дал мне тезисы воззвания и велел к рассвету написать полный текст, чтобы утром можно было размножить его на ротаторе. Это был знаменитый григорьевский Универсал от восьмого мая, в котором бывший комдив, снова ставший атаманом, призывал крестьян к восстанию против Советской власти, поднимал на борьбу с насилием справа и слева, приказывал вооружаться и идти на Киев и Харьков! Текст Универсала, составленный мною согласно тезисам Григорьева, был гневно-справедливым, верным по своей сути, направленным против чинящих произвол коммунистов, в связи с чем Григорьев настоял, чтобы в нем обязательно была фраза о «комиссарах той земли, где распяли Христа».

Появление Универсала стало сигналом к действию. Со станции на Елизаветград потекла лавина солдат, мгновенно оцепивших центр, где были расположены советские учреждения, воинские части, штабы продотрядов. Были блокированы Артиллерийские курсы, захвачено здание военного комиссариата; руководящих работников, чекистов, милиционеров немедленно арестовывали.

Все григорьевские командиры получили четкие приказы о разгроме еврейского населения города. Накануне ночью в штабном вагоне Григорьев истерически кричал, что спасти Украину можно только полностью вырезав евреев. Как только елизаветградские Советы убедятся в непререкаемости наших намерений, вещал атаман, их сопротивление будет сломлено. По мысли Григорьева, истребление ненавистной нации не должно было осуществляться стихийно. Он предложил план, согласно которому первому удару в городе подвергнется синагога, потом еврейский базар, далее — еврейские магазины, лавки и склады, в последнюю же очередь — дома и квартиры обывателей.

Ночью в городе никто не спал. Утро было тихое, и только запах гари напоминал о том, что мира на этой земле нет и вряд ли он скоро воцарится. Майская зелень трепетала на ветру, свежий предутренний холодок гулял по замершим улицам. Солнце еще не всходило, но уже было светло.

Кавалерийские командиры вышли из штабного вагона, закурили и коротко посовещались.

Деловитая суета продолжалась еще с полчаса.

Вскоре на улицах города появились стройные колонны всадников, одетых в новое английское обмундирование и вооруженных шашками.

Артиллеристы, между тем, вывели орудие и установили его против синагоги.

Всадники, не выказывая ни малейшей агрессии, молодцевато гарцевали. Где-то заиграл духовой оркестр, бойцы приосанились и двинулись чуть быстрее. Видно было, что среди кавалеристов есть люди навеселе, и оттого они казались праздными гусарами, отправляющимися на пикник.

Но вот ухнуло орудие, раз, другой, и те, кто находился возле синагоги, увидели сквозь поднявшуюся пыль и кирпичную крошку рухнувшую стену еврейской молельни. Артиллеристы кинулись вперед. Синагога была пуста, сопротивляться разгрому оказалось некому. Лишь старик-сторож в ужасе воздел руки к небу, увидев солдат, которые, не остановившись, смели его и упоенно принялись крушить и ломать все вокруг. В одном из потайных схронов нашли священную Тору, сначала в остервенении топтали ее ногами, потом стали на нее испражняться, завалив ее кучей дымящегося дерьма.

Кавалеристы все гарцевали на мостовых, лошади звонко цокали железными подковами, и вот один из отрядов вдруг с гиканьем сорвался и поскакал…

На улицах в это время появлялись какие-то темные личности; выползая из подъездов и подворотен, они с опаскою оглядывались по сторонам, втягивали головы в плечи и все-таки двигались куда-то, торопились за какой-то, только им известной надобностью.

Всадники тем временем подлетели к базару, и вот уже затрещали под их напором двери и ворота, зазвенели разбиваемые стекла, заскрежетали срываемые замки и решетки. Кони носились по рядам, а склады и лабазы изрыгали из своих недр мануфактуру, муку, пшено, гвозди, веревки, мясные туши, конфеты, посуду, пуговицы, семечки, шапки, горох, булавки, бусы, свечи, куски топленого масла, рыбу, сапоги, доски, глиняные горшки, рубанки, галстуки, подштанники, кружева; уже полился керосин из бочек, кто-то этот керосин подпалил, и среди вспыхнувшего огня и черного керосинного дыма завизжали невесть откуда взявшиеся люди, завопили: «Ратуйте!!», зазвучали выстрелы и стали слышны всхлипы шашек, сносящих головы, мольбы о пощаде и матерные проклятия. Люди ползали по земле среди пыли и стука копыт, лошади топтали их, спотыкаясь, упавшие пытались найти хоть какое-то укрытие, нишу, щель, втискивались в прилавки, отчаянно вскакивали на ноги и бежали, но их настигали всадники на хрипящих конях и рубили, рубили… Среди кавалеристов уже сновали мародеры, тащившие с места бойни все подряд и исподтишка избивавшие евреев; какие-то небритые перекошенные рожи с ухмылками на губах, жирные бабы, озаренные вдохновеньем грабежа и юркие подростки, снующие в хаосе погрома…

Я знал, что Григорьев в преддверии нападения приказал открыть двери городских тюрем и выпустить уголовников — их бандитские хари и мелькали среди беснующейся толпы. Вот бородатый мужик, посверкивая потным багровым лицом, тащит на спине мешок с просыпающейся мукою, вот другой мужик в рваной тельняшке с остервенением бьет по морде тощего пожилого еврея, вот группка подростков, щедро одаряя оплеухами и тычками, увлекает черноволосую девушку в разбитый лабаз, а малолетки суетливо ползают в пыли, подбирая рассыпавшиеся конфеты и набивая ими карманы…

Меж торговых рядов и на прилавках уже валяется немного трупов без различия пола и возраста, а среди говяжьих туш возле открытой двери мясной лавки — зарубленный младенец с зияющей раной на груди. Кони оскальзываются в застывающих лужах крови, всадники устали рубить и крушить, остервенение на их лицах сменяется выражением беспредельной тоски и смертного томления, — крушить уже нечего, убивать некого, только раненые ползают в пропитанном кровью сахаре и душераздирающе стонут… Кавалеристы медленно покидают базар, крупы разгоряченных коней лоснятся от пота; ближайшие улицы завалены хламом, рваной бумагой, звенящим стеклом и черепками битой посуды, пух и перо медленно оседают на грязных тротуарах, по мостовым идут добрые христиане с награбленным скарбом, иные везут его на тележках, — славно погуляло наше воинство — и атаману потеха и православным обывателям прибыток…

Утомленные бойцы устало бредут к полевым кухням; после работы не грех и подкрепиться. Отводят лошадей к коновязи, чистят обмундирование, сапоги, умываются, вычищая из-под ногтей запекшуюся кровь.

Григорьев со свитой обедает в парадной зале реального училища. Атаман оживлен, возбужден, пьет без меры и спаивает товарищей. На меня глядит неодобрительно, хмуро, но быстро отвлекается, снова и снова принимаясь за еду. Похабно смеется, обсуждая детали погрома на базаре, сотрапезники делятся подробностями и пьяно бахвалятся подвигами. Вдруг Григорьев замечает на улице какое-то движение. Выглянув в окно, он видит старуху-еврейку, склонившуюся над трупом молодого мужчины и рядом — одного из наших бойцов, прикладом отгоняющего ее. Григорьев оставляет еду и подходит к окну. С минуту наблюдает, потом негромко приказывает кому-то за спиной: «Дай-ка винта!». Ему услужливо подносят винтовку, он берет ее, целится, нажимает на курок. Раздается гулкий хлопок, старуха падает головою на труп мужчины, из-под ее волос на грязной сорочке трупа расплывается алое пятно. Боец возле старухи ошалело смотрит через улицу на Григорьева; атаман, довольный произведенным эффектом, отдает винтовку и как ни в чем не бывало садится к столу. Я вижу его грязные заскорузлые пальцы, разрывающие мясо, крепкие темно-желтые зубы, впивающиеся в оторванный кусок, и меня начинает мутить…

Пьянка продолжается до вечера, кто-то уже спит прямо за столом, кто-то выкрикивает бессвязные фразы; по улицам бродит подвыпившее воинство, раздаются одиночные выстрелы, лай собак, леденящие душу вопли и вдруг — шум при входе, глухие удары, крики и бряцание оружия.

Входят караульные: «Слышь, батько, до тебя тут депутация жидовская…». В зал вталкивают четверых пожилых евреев, в приличной одежде, в хромовых сапогах. «Панове, — причитают евреи, — не губите душ… мы завсегда тихие люди… у нас нема большевиков…»

Григорьев тупо смотрит на евреев, собутыльники пьяно ухмыляются. «Мы — нация тихая, небеспокойная, — снова тянут старики. — Пан атаман, дайте трохи жизни…» — и протягивают Григорьеву сверток, туго перевязанный бечевкой. «Це контрибуция, — говорят евреи, — у нас нема беспорядку меж крещенными людьми». — «А, христопродавцы, — бормочет атаман, — прижали ж вам хвосты…» Он делает знак, деньги забирают, а евреев уводят, и через минуту сквозь закрытые двери слышатся звериные вопли и вспыхнувший, но тут же погасший мат. Заколотых евреев выбрасывают на улицу, из окна видно, как к теплым трупам, перепачканным кровью, сбегаются бродячие собаки.

С наступлением темноты город погружается в ожидание ужаса. Необычайная тишина виснет над домами, затихают выстрелы, собаки перестают брехать, и только кони, переступая копытами во тьме, тихонько позвякивают упряжью. Никто из горожан не ложится спать; все понимают, что ночью будет не до сна.

Так все и случилось.

По улицам пошли пешие и конные отряды по пять-десять человек. Заходили в каждый еврейский дом, в каждую квартиру, ни одну не пропускали. Если на двери висела икона, не входили; если же иконы не было, а зайдя, попадали к православным, искали после протестующих воплей хозяев красный угол и иконы; убедившись таким образом, что евреев нет, и получив на водку, убирались. В еврейских же домах первым делом хватали детей на глазах у родителей и глумились над ними — резали, кололи штыками, отрубали головы. Один трехлетний малыш выскользнул из рук палачей и, шмыгнув в дверь, оказался на дворе. Все бросились за ним — и мучители, и домочадцы. Я был свидетелем случившегося, потому что атаман велел мне двигаться с отрядами и переходить из отряда в отряд; он запретил мне покидать поле побоища с тем, чтобы я мог подробно описать героические деяния григорьевских хлопцев по очистке Украйны от вредоносных евреев. Поэтому нынче я могу описать эти деяния, но не с тем, чтобы возвеличить и прославить кровавого атамана, а с тем, чтобы проклясть его.

Итак, ребенок выбежал во двор, а солдаты, бряцая шпорами и гремя шашками, кинулись за ним. Невдалеке горели соседние дома, зарево пожара причудливо освещало место событий. Ребенок бежал настолько резво, что солдаты не поспевали за ним, и тогда один из них выхватил револьвер и принялся палить в мечущуюся впереди фигурку. Родители ребенка, бежавшие следом, завыли звериным воем и кинулись на стрелка. Он принялся беспорядочно палить и случайным выстрелом убил отца малыша. Тут стрелку на помощь подоспели другие солдаты, скрутили мать ребенка и каких-то домочадцев, связали проволокой, бросили на землю, а с улицы тем временем принесли извивающегося мальчишку. В человеке, несшем ребенка, я узнал командира одного из григорьевских полков Фому Самборского. У него было зверское выражение лица, он был сильно пьян. Самборский подошел к лежащей на земле матери и злобно пнул ее сапогом. Она вскрикнула и освободившейся от пут рукою потянулась к малышу. Но Самборский не дал ей в последний раз коснуться тельца ребенка. Он ухватил его тонкие лодыжки в свой чудовищный кулак и, размахнувшись, что было сил, ударил ребенка головою об акацию. Послышался ужасный хруст — словно разбился о булыжную мостовую перезрелый арбуз — все, кто стоял поблизости, оказались забрызганы кипящею младенческою кровью. Раздался дикий вой матери, и она лишилась чувств. Самборский, бросив похожее на тряпичную куклу тельце ребенка, подошел к матери и шашкой перерезал ей горло.

После чего все вернулись в дом, и Самборский приказал его обыскать. В одном темном углу обнаружили молодого парня, он стоял на коленях, и его обезумевшие глаза стеклянным блеском посверкивали во тьме. Его тоже ударили шашкой. Тут один из солдат услышал шорох под столом в горнице. Стол отодвинули, под домотканным половичком обнаружили погреб. Открыли его, посветили спичками — погреб был полон людей. Увидев солдат, зловеще освещенных тусклым пламенем, люди в погребе тихо завыли и выли до тех пор, пока не подошел Самборский. Он внимательно на них посмотрел, приказал своим солдатам выйти, а сам бросил в погреб гранату и, резво захлопнув за собою дверь, выскочил во двор. Через несколько секунд дом вздрогнул, стекла из окон посыпались на землю.

Я, совершенно ошеломленный и вне себя от ужаса, двинулся прочь. На улицах в мутном свете пожаров корчились раненые. Я вдруг обнаружил, что у меня нет оружия, что защитить себя в случае чего мне нечем. Ночь таила массу непредсказуемых опасностей и хотя меня как приближенного к атаману человека, довольно хорошо знали, нельзя было исключать возможных стычек с людьми, мне незнакомыми. Едва подумав об этом, я напоролся на подростков, мучивших прямо на тротуаре переулка молодую женщину. Одежда была с нее сорвана, она тяжко стонала и была измождена борьбой и болью, а насильники, напротив, бодро понукали друг друга и казались опьяненными властью над беспомощным человеком. Их было трое, не из наших, городские люмпены, трущобная шваль, и когда они сгрудились над женщиной, я вдруг увидел ее огромный живот, возвышавшийся меж раскинутых колен. Молодые подонки стали давить ей на живот руками, я подбежал и начал отталкивать их, вначале они как-то рассыпались, а потом я увидел сбоку черную тень и в тот же миг почувствовал оглушительный удар по голове. Очнулся я, видимо, вскоре, потому что, открыв глаза, увидел ту же картину, только живота у женщины уже не было, она лежала неподвижно, а подростки, трогая ногами на мостовой какой-то скользкий сгусток, тихо переговаривались. Я попытался привстать, но тупая боль резанула по глазам, я, наверное, застонал, потому что один из бандитов подошел ко мне и не сильно, с опаскою пнул меня сапогом. От боли в голове я снова потерял сознание, а когда очнулся, их уже не было, и только женщина по-прежнему неподвижно лежала на мокром булыжнике тротуара…

С трудом поднявшись, я двинулся по черной улице, ватные, заплетающиеся ноги привели меня к освещенной огнем пожаров церкви. Я брел к церкви, мимо каких-то людей, заборов, домов, спотыкался о валяющиеся тут и там трупы, о разбросанный хлам, меня трогали руками, что-то спрашивали, но, по-видимому, узнавали, так как никто не препятствовал моему продвижению вперед. Так я оказался перед входом в церковь. На паперти стоял епископ — я узнал его по одеянию, — а перед ним командир Верблюжского полка Горбенко и его хлопцы Колодяжный, Цибуля, Гутыла и Фроленко. Церковные двери были настежь распахнуты, помещение ярко освещалось огромным количеством свечей, которые горели в алтаре, перед образами и даже были уставлены на полу. С темной улицы хорошо просматривалась внутренность церкви, там бродили наши солдаты — одни собирали что-то звенящее, другие шашками отдирали с икон серебряные оклады.

Епископ стоял спиною к освещенному входу, лицо его было темным и таинственным, а растрепанные седые волосы напоминали на фоне сверкающих огней прозрачный нимб. Он долго бормотал что-то бессвязное, а Горбенко с товарищами, ухмыляясь, слушали, это продолжалось довольно долго, а я все никак не мог понять, что происходит. Потом Цибуля и Колодяжный подхватили епископа под руки и потащили вглубь церкви. Здесь его принялись молча избивать сапогами, и к Цибуле и Колодяжному присоединились те, кто грабил и мародерствовал. Человек десять во главе с Горбенко поднялись с паперти внутрь и заинтересованно встали полукругом. Ни криков, ни возгласов, ни ругательств не было слышно, только тяжелое сопение да глухие удары сапог. Епископ молчал — не стонал и не просил о пощаде, видно, смирился с волей Божьей или с бандитской, что, по большому счету, было сейчас одно и то же. Это продолжалось какое-то время, как вдруг тишину нарушил стук, грохот, вопли и проклятия, — с хоров сбежал дьяк и, обливаясь слезами, принялся расталкивать солдат. «Батюшка, — кричал он, — батюшка, нехай делают, чего хочут, сдались тебе эти евреи! Мы же православные, нас не тронут!» Зрители стояли, посмеиваясь, но дьяк не унимался, наскакивал петушком, грозился, брызгал слюною. Епископа бросили, а дьяк все прыгал, грозил карами небесными. «Христопродавцы! — кричал. — Ответите перед Господом за насилие в Божьем храме, за осквернение икон и за кровь перед лицем Его! Не трогайте батюшку, вы же за жидовскими душами пришли! Они нехристи, их и режьте!» Горбенко подошел к дьяку и взял его за бороду: «А батюшка-то твой — жидовский заступник! Знать и его к ногтю надоть!». Дьяк забился в руках у командира и в беспорядке замолотил грязными ладошками, попадая Горбенко то в нос, то в зубы. Горбенко озлился, оттолкнул от себя надоедливого человечка, выхватил шашку да рубанул дьяка по плечу, разрубив ему ключицу и почти до половины пройдя клинком тщедушную грудку. Дьяк рухнул на землю и засучил ножками.

Епископ между тем поднялся на четвереньки, потом кое-как утвердился на коленях и начал истово креститься: «Господи, покарай их огненным мечом, покарай и очисти души их от скверны, коей наполнены они по наущенью Сатаны. Защити, Господи, иудейскую нацию, како и православную, и несть богохульства в моих речениях, ибо Ты, Сущий, ведаешь — всякому народу от века предоставлена стезя жизни. Покарай их, Господи, ибо очи убиенных воззрились на Тебя, моля и стеная: мести, мести, мести! Исполни, Господи, свое предначертание и покарай посланцев зверя геенной огненной и вечной мукою, Господи Боже Вседержитель, а мне дай упокоение от жизни!».

Тут Колодяжный грязно выругался и ударил епископа ногою в грудь. Тот упал навзничь и заломил руку, а Горбенко, отойдя к алтарю и задумчиво поглядывая на иконостас, тихо сказал: «Вырвите ему язык, уж больно погано он глаголет…».

И Колодяжный нагнулся и вырвал епископу язык. А Фроленко, которому, видать, не понравилось, что он остался в стороне, подошел и, вынув на ходу шашку, всадил ее с размаху прямо в сердце словоохотливому врагу. Епископ забился в конвульсиях и замычал, а Фроленко с силой стал поворачивать шашку, высверливая наполненное верой сердце, словно старался до основания искоренить его любовь к Господу. Епископ судорожно хватал руками адский клинок, ладони его сочились кровью, изо рта шла кровавая пена, а изрубленное сердце клокотало и всхлипывало…

На колокольне гудел набат, или то в моей голове раздавались глухие удары; зажимая уши руками, я брел прочь; из окон домов и квартир раздавались душераздирающие крики. Вот мутным взором я вижу, как выводят из ворот и калиток растерзанных людей — мужчин, женщин, детей, дряхлых стариков и старух. Им приказывают раздеться, и они безропотно снимают с себя одежду. Их сбивают прикладами в кучу и начинают сосредоточенно колоть штыками. Люди падают, хрипят, пытаются заслонить себя от смерти ладонями, но ладони голые, а штыки стальные, пуля — дура, тупо говорю я себе, а штык — молодец, — вот женщина, падая, пытается заслонить собою маленькую кудрявую девчушку, но солдаты зорко следят за своими жертвами, и вот уже двое штыками переворачивают тело женщины, находят девчушку и, не обращая внимания на ее визг, режут маленькое тельце острою сталью.

Молодой еврей, вырвавшись из кровавого месива, с диким криком несется по переулку; солдат стреляет ему вслед, раз, другой, третии — пуля, наконец, находит беглеца, но кто-то из темноты укоризненно пеняет стрелку: «Что ж ты, хлопче, атаман велел резать, а не стрелять, рази ж напасется патронов на жидовскую сволоту?». И уже ходят сумрачные тени среди теплых трупов и срывают с них сережки и колечки, а кому-то прикладом вышибают золотые зубы и лезут смрадными пальцами в окровавленные рты…

Уже светает, и мое безумие выносит меня в темное предместье, где среди рассветного тумана я вижу сырую балку, а в ней солдат с винтовками и чуть поодаль — молодых черноволосых женщин, зябко жмущихся друг к другу. Узнаю среди солдат Панаса Лошака, своего старого знакомца, балагура и похабника. Понимаю, что он тут заводилой и зачем-то спускаюсь прямо к нему. Он преувеличенно радостно встречает меня и орет на всю балку: «Ай, писарь, ко времени тебя черт принес! Не хотишь ли оскоромиться?» — и показывает хлыстом на женщин. Я молча стою подле него, а он заглядывает мне в глаза и с заботою в голосе произносит: «Да ты, брат, не в себе, сидай-ка на траву, а то весь дрожишь…». Я покорно опускаюсь во влажную траву, в голове у меня продолжает бухать и греметь, я действительно дрожу, впиваясь пальцами в глинистую землю. «Слабая у тебя, браток, организация, — говорит сочувственно Лошак, — знать, нервов богато за душою… Ну, и ладушки, ты здеся стань на видпочинок, а мы уж за тебя отметимся…» Они подходят к женщинам, и я замечаю среди них двух девочек лет двенадцати. Лошак похабно ухмыляется, но в его жестах и выражении лица нет угрозы, он настроен благодушно, и солдаты, крадущиеся за ним, тоже благодушны и расслаблены. «Шо ж, евреечки, — говорит Лошак, — надоть угодить холостякам. Дайте нам по доброму согласию…» Женщины жмутся друг к другу и молчат. А Лошак не отстает: «Да вы не сумлевайтесь, дамочки, наш брат не хужее обрезанных, доставим удовольствие по першему разряду…».

Я тупо наблюдаю эту сцену и дрожу, как заяц, мне одиноко и бесприютно, кажется, весь мир, наполненный нечистотами и смрадом, обрушивается на меня. В висках по-прежнему стучат чудовищные молоты, расплющивают мозг, выдавливают из орбит глаза, и нет сил подняться, и нет сил превозмочь страшную муку, все длящуюся и длящуюся, бесконечную муку, безбрежную муку, безостановочную муку.

Лошак подходит совсем близко к женщинам и, осклабясь, говорит: «Можа вы думаете, шо мы каки хвории али порченые? Та не, глядите, все как на подбор — не обидим…». Он с минуту стоит, выжидая, и хлопцы стоят, топчутся на месте, с явным уже неодобрением глядят на Лошака. Но женщины молчат, тоскливо посверкивая влажными глазами, и тогда Лошак бормочет: «И шо? Которые несогласные, тех порежем… очень даже запросто…».

Солдаты медленно, вразвалку подходят к женщинам, хватают за руки и за одежду, те вырываются, кое-кто пытается бежать вдоль балки, но их быстро настигают, рвут рубашки и юбки, бьют кулаками и повергают ниц, женщины отползают, не даются, хватают насильников за руки, царапаются и кусаются, солдаты звереют, пинают свои жертвы сапогами, колотят прикладами, шум борьбы нарастает, дикие крики вязнут в тумане, и вот уже один из солдат в остервенении колет штыком распростертую на земле девчушку, обеими руками ухватив приклад винтовки и механически и безостановочно втыкая штык в одно и то же место. Сопение и кряхтение, крики полового наслаждения, вопли боли, грязные ругательства, громкий плач, проклятия, причитания, жалобы и мольба, — все смешалось в монотонный гул, катящийся волнами по сырым кустам балки и страшно бухающий в моей распухшей голове, и это не кончается, это длится и длится, а солдаты, как голодные псы жрут и жрут человеческую плоть, и вгрызаются в беззащитное женское тело и сменяют друг друга — их много, а женщин мало; кто-то, буднично покурив и передохнув, снова извивается на очередной жертве, а одна не сдается, она кричит душераздирающим, нечеловеческим голосом, и тогда ее рот затыкают глиной и, перевернув, вдавливают голову в землю, и она затихает, захлебнувшись камнями, а насильники рвут на ней белье; никому нет пощады в этом месиве, и девочек-подростков мучают здоровенные детины, всаживая и всаживая их худенькие хрупкие чресла в основание холодной балки; насытившись, самцы встают, отряхиваются, по-хозяйски расхаживают среди растерзанных тел, им уже скучно, они начинают развлекаться, ставят женщин в непристойные позы, сами опускаются перед ними на колени и под общий хохот понуждают их к извращенным актам; кто-то противится, не желает подчиняться, но ударами сапог упрямиц повергают на спину и вспарывают им штыками животы; это сигнал — женщин начинают сосредоточенно резать и делают это изощренно: отрубают носы, уши, груди, выкалывают глаза, — но не добивают, а с интересом смотрят на мучения жертв. Меня выворачивает желчью, я корчусь в судорогах на земле, захлебываясь рвотой, кровью, слезами, соплями, я ввинчиваю свою раскалывающуюся и раскаленную башку в прохладную почву, пытаясь зарыться как можно глубже, чтобы ничего не видеть, не слышать, не ощущать. Свет меркнет в моих глазах, я погружаюсь во тьму и тишину. Я чувствую холод, вползающий в тело из недр балки, но шум в голове утихает и остается лишь тонкий зуммер, звучащий где-то в потаенном уголке мозга…

Очнувшись немного спустя, я обнаруживаю себя среди растерзанных женских трупов и в отчаянии гляжу в их изуродованные, забрызганные кровью и спермой лица, а подняв глаза вверх, вижу ясное небо, трепещущие под свежим ветром молодые листья берез, веселых птиц, рассевшихся среди ветвей и беззаботно щебечущих в наконец-то наступившей тишине…

С трудом выбравшись из балки, я бреду в город и долго плутаю среди незнакомых улиц. В подворотнях одичавшие собаки рвут трупы. Выбитые двери подъездов, высаженные стекла в окнах домов. Засохшие пятна крови на тротуарах, кое-где застывающие студнем багровые лужи. Мусор, экскременты, ружейные гильзы, остатки разбитого домашнего скарба, рваная одежда, битые кирпичи.

Ни души. Ни звука. Мир после жизни. Мир после смерти. Мир, от которого отвернулся Бог… Свет меркнет в моих глазах, и я теряю сознание…

Открыв глаза, я обнаруживаю себя на крашеной лавке в одной из комнат реального училища, которое узнаю по портретам ученых-естествоиспытателей. Надо мной склоняется озабоченное лицо Григорьева, опухшее и синюшное, с дьявольски хитро посверкивающими глазами. «Ну, что, брат, очнулся? — бодро говорит он. — Ты уж два дни лежишь, вставай, письменник, пора и честь знать. Поди, трохи поешь, да поедем верхами, покажу тебе наши достижения, ты такого отродясь не бачив». Я с трудом встаю, пытаюсь что-то сказать, но слова не идут из моей глотки, только свистящее шипение. Тело перекручено, напряжено и болит, будто из-под палок; кое-как двигаюсь к дверям, потом слышу голос атамана: «Брось, брось, ты ж вояка, подведите-ка ему коня!». На улице мне дают коня, подсаживают, и, утвердившись в седле, я оглядываю окрестности. На улицах перепуганные евреи, поминутно озираясь и вбирая головы в плечи, убирают трупы соплеменников; объединившись по двое-трое, подбирают тела, грузят их на телеги. Трупы уже смердят, многие обгрызаны собаками до костей, жуткие оскалы черепов улыбаются в небо, посылая последнюю радость — радость избавления от мучений — своему Иегове, скрывающемуся в облаках. «Что ж ты удивлен, хлопче? — слышу я голос атамана, гарцующего рядом на лошади. — Это я приказал три дни не хоронить жидовскую национальность. Нехай трясутся, кто остался живу!»

Мы едем к станции, с нами небольшой отряд приближенных атамана. Выезжаем в степь; немногочисленные оставшиеся в живых евреи копают огромную яму, бессильно двигая заступами и лопатами. По краям ямы вповалку набросаны трупы, смрад стоит невыносимый. Тянутся телеги из города, груженные штабелями голых тел; возницы, избавившись возле общей могилы от страшного груза, поворачивают за следующей партией.

Лошади храпят, им страшны мертвые тела.

Мы подъезжаем посмотреть, как работают землекопы; атаман зажимает нос платком. Мои глаза мельком пробегают по трупам, и я в ужасе вижу толстых белых червей, копошащихся в их разверстых ранах. Мертвых очень много — горы и горы, две большие ямы уже заполнены и почти засыпаны. Мы с Григорьевым стоим чуть поодаль от остальных, кони свиты беспокойно переминаются с ноги на ногу, бойцы, покуривая в седлах, обмениваются короткими репликами. Евреи устало, монотонно работают, вполсилы двигая заступами; после короткой команды они выбираются из ямы, сталкивают мертвых вниз и так же медленно и монотонно начинают засыпать их. Кони по-прежне-му нетерпеливо топчутся на месте. Наконец седоки бросают цигарки. Григорьев небрежно машет платком, как будто желает избавиться от надоедливой мухи; всадники, ослабив поводья, дают шпоры коням и, на ходу выхватывая оружие, беспорядочно палят в евреев. Быстро достигнув края могилы, кони теснят людей — те падают прямо на полузасыпанные трупы.

Всадники выхватывают шашки…

«Красиво», — вздыхнает Григорьев…

Тем же днем мы покинули город и два дня простояли в каком-то местечке.

Я был абсолютно болен, плохо ориентировался в происходящем, ничего не соображал. Мой бедный мозг одну за другой беспрерывно прокручивал, словно в кинематографе, недавние картины зверств и расправ. Чтобы забыться и хоть на время избавиться от страшных видений, я начал пить. Но спирт и самогон плохо помогали, я без конца блевал, выворачивая нутро наружу. В одном из утренних застолий я, будучи с ночи вдребезги пьян, наговорил Григорьеву таких страшных слов, что он в ярости выхватил револьвер и выстрелил с явным намерением меня убить, но, спьяну промахнувшись, тут же опомнился и потащил меня за шиворот на улицу, изрыгая проклятия и дикую матерщину. На улице он долго и страстно избивал меня кнутом и преуспел в этом так, что я сутки провалялся на дороге без памяти, а когда очнулся, кое-как уполз за сельцо и, отдышавшись в заброшенных огородах, благоразумно убрался в ближний лесок. Там я плутал некоторое время, ел листья и корешки и, в конце концов, попал в расположение махновцев. То, что они махновцы, я узнал, конечно, позже, а при первой встрече был моментально посажен на мушку, от неминуемой гибели спасло меня только мое беспомощное положение. Я был препровожден в махновский штаб, и атаман вышел лично посмотреть на меня. Выслушав мой краткий рассказ, он распорядился накормить меня и отправить в лазарет. Когда я немного пришел в себя, Нестор Иванович имел со мной несколько обстоятельных бесед, поверил мне во всем и не увидел во мне лазутчика.

После выздоровления я стал работать в культпросветотделе Повстанческой армии: писал воззвания, листовки и статьи для махновской газеты «Путь к свободе», выполнял некоторые штабные поручения и вскоре стал своим для самого атамана и многих его командиров.

Григорьева, между тем, били по всем фронтам. За какие-то две недели он потерял Кременчуг, Кривой Рог, Знаменку, Николаев, Херсон, Очаков. Капитулировала и столица Григорьева — Александрия. Пришли вести о гибели любимых командиров атамана-Горбенко и Масенко, известных садистов и убийц. В общей сложности в конце мая Григорьев потерял около восьми тысяч человек — убитыми, ранеными и пленными. Началось массовое дезертирство. Юрко Тютюнник, бросив своего покровителя, кинулся к Петлюре, очевидно, поняв всю бесперспективность дальнейшего сотрудничества с Григорьевым.

Однако в июне атаман еще действовал. Правда, идейность его сильно потускнела, и если раньше он на каждом шагу орал о засилье коммунистов и о диктатуре одной партии, то теперь занимался исключительно грабежами и больше помалкивал, воздерживаясь от крикливых заявлений и выпусков громовых универсалов. Да и кто бы ему теперь стал их писать?

В Приднепровье орудовали старые григорьевские командиры, отколовшиеся от него, но хорошо усвоившие его ухватки; сам Григорьев совершал налеты на железнодорожные станции, грабил эшелоны, выгребая из них все подчистую, неоднократно пытался захватить свою вотчину Александрию. Но дни его были сочтены, это было яснее ясного.

Туго приходилось и Махно. В конце мая — и мне пришлось испытать это на собственной шкуре — махновская армия подверглась жестокому разгрому со стороны добровольцев. Атаману во главе оставшихся войск со штабом и командирами удалось отступить в безлюдные степи. Антонов-Овсеенко в панике потребовал нашего отхода к Харькову, потому что для красных в те дни вполне реальной была возможность потерять север. Однако Махно не пожелал идти на заклание. Нестор Иванович был чутким военным стратегом и мгновенно понял, что его посылают в гибельный котел. Он не стал выполнять приказ, а неделю спустя до нас дошел новый приказ за подписью Троцкого, в котором председатель Реввоенсовета проклинал махновскую армию и ее командира, объявляя нас виновниками сокрушительных разгромов на Южном фронте.

На пятнадцатое июня атаман наметил созвать в Гуляйполе съезд представителей воинских частей и крестьян пяти уездов, чтобы обсудить создавшееся положение. По приказу Нестора Ивановича я принимал участие в подготовке этого съезда, на котором Махно планировал полностью отмежеваться от красных. Наверху это прекрасно понимали, поэтому не случайным оказался приказ Троцкого, уже неделю тому назад решившего нанести предварительный удар. Махно становился опасной силой. Чекисты начали охоту за ним, но наша контрразведка работала слаженно и четко, отводя все удары, предупреждая заговоры и провокации. Красное командование требовало арестовать и уничтожить атамана, но он уходил от опасности, умело маневрируя и при этом умудряясь решать военные задачи. Однако нескольких штабных чекистам все же удалось захватить — это были люди из рабочей группы, готовившей гуляйпольский съезд, среди них члены штаба Михалёв-Павленко и Бурбыга, члены Военного революционного совета Олейник, Коробко, Костин и даже начальник штаба Озеров. Сам я чудом избежал ареста, по счастливой случайности оказавшись в это время в нескольких верстах от места событий.

Все мои товарищи были незамедлительно расстреляны в Харькове по приказу Ревтрибунала.

Еще весной, с самого начала восстания, Григорьев искал контакта с Махно, но тот не торопился декларировать солидарность с одиозным атаманом. Только в июле, когда появилась ясность в расстановке сил, когда все окончательно определились кто с кем и кто за кого, оба атамана решили пойти навстречу друг другу. У каждого для этого сближения был свой резон. Григорьев искал сильного покровителя; понимая, что его позиции ослаблены, он инстинктивно пытался встать под крыло надежного союзника, хотя и чувствовал, что в смысле союзничества с Махно не все так просто. Сходным образом и Махно: имея в виду конфликт с красными и серьезные поражения, нанесенные ему в конце мая Добровольческой армией, он пытался укрепить свои силы, «освежив кровь» и численно увеличив поредевшую армию. Союз двух атаманов был ненадежным, и если по стратегическим вопросам они еще кое-как договаривались, то внутренние вопросы вызывали у них массу разногласий. Одним из главных камней преткновения в их отношениях оставался еврейский вопрос. Махно в этом вопросе был полной противоположностью Григорьева. Он всю жизнь оставался ярым противником межнациональной розни и жестко, вплоть до расстрелов, подавлял любые проявления антисемитизма. Поэтому в его армии воевали не только украинские хлопцы, но и люди других национальностей, в том числе евреи. В культпросветотделе армии со мной работали Алый-Суховольский, Готман-Эмигрант и Елена Келлер. В самом начале повстанческого движения в махновскую армию влилась еврейская рота, сформированная ремесленным населением Гуляйполя; гуляй-польский врач Абрам Исакович Лось организовал санитарные отряды и лазареты, в которых работало немало евреев. А одним из своих учителей Махно называл анархиста-теоретика Иуду Соломоновича Гроссмана-Рощина, которого всегда вспоминал с уважением и почтительностью.

На переговорах по созданию военного союза Григорьев требовал от Махно убрать из армии всех евреев, но первую скрипку в решении любых — военных, бытовых или идеологических — вопросов, конечно же, играл Махно, пообещавший еще разобраться с Григорьевым за его антисемитские универсалы и погромы в Елизаветграде, Черкассах, Новом Буге, Кременчуге и Александрии.

Григорьеву пришлось заткнуться.

Уже в период объединения двух атаманов махновская контрразведка докладывала Нестору Ивановичу о возможных связях Григорьева со ставкой Деникина, что неоднократно подтверждалось косвенными данными, но с документальной достоверностью не было доказано.

От штабных, с которыми культпросвет поддерживал самые тесные связи, я знал, что Григорьев агитирует Махно за соединение с белыми, которые, во-первых, воюют против комиссаров, главных врагов трудового крестьянства, а во-вторых, после окончательной победы добровольцы планируют созыв Учредительного собрания, что отвечает общим интересам. Во всех агитационных разговорах и выступлениях Григорьева читалось одобрение политики белых в отношении украинского еврейства; подобно Григорьеву, белые не гнушались силовых методов в решении еврейского вопроса, то есть повсеместно устраивали кровавые погромы, и потому заслужили в данном пункте полное одобрение атамана.

Махно опасался закулисного сговора, поэтому начальнику контрразведки Зиньковскому было дано строжайшее указание ни на минуту не выпускать Григорьева из вида.

С другой стороны, Махно был не против союза с Петлюрой, но при условии ликвидации Директории и создания нового советского правительства независимой — что особо подчеркивалось — Украинской республики. В середине июля Махно и Григорьев послали Петлюре совместное заявление с подобными предложениями, но их осуществление было равносильно государственному перевороту, и Петлюра, разумеется, их отверг.

Махно оказался пред выбором: либо продолжить сотрудничество с Григорьевым и подвергнуть себя опасности удара в спину, либо расторгнуть слабый союз и в одиночку, но без внутренней гнили, противостоять и красным, и белым.

Эту дилемму Махно решил гениально: он убрал ненадежного Григорьева, а его армию оставил при себе.

Ускорила развязку нелепая и трагическая для Григорьева случайность.

Находясь в тот момент в штабе, я был свидетелем появления в штабе двух белых офицеров, которые везли Григорьеву письмо Деникина и полтора миллиона рублей на стратегические нужды, но заблудились и вместо григорьевского штаба оказались в штабе Махно.

Махно был в ярости, деникинские офицеры, что называется, попали под раздачу и, наскоро допрошенные, были немедленно расстреляны. Штаб кипел; предателя Григорьева было решено казнить. Неожиданно для всех Махно призвал не торопиться с возмездием, — по-видимому, Нестор Иванович вынашивал свои, только одному ему ведомые планы…

Тринадцатого июля Григорьев без ведома Махно снова захватил Елизаветград и по своему обыкновению устроил погром. Снова выпустил из тюрьмы заключенных, снова грабил и убивал, снова резал и громил чудом сохранившихся в городе евреев.

Это было последней каплей: обезумевший атаман обозлил всех. Командующий Харьковским округом Ворошилов, уполномоченный нейтрализовать на фронте Григорьева, уже считал атамана буйнопомешанным, и своим приказом объявил за его голову сто тысяч рублей.

Махно, до которого культпросвет довел этот приказ, мрачно сказал: «Я сделаю это бесплатно…» — слишком опасным становился Григорьев для Махно.

Когда трудное решение было принято, Нестор Иванович вызвал меня и приказал отправиться в штаб Григорьева.

Надо сказать, что после заключения союза двух атаманов, Григорьев, бывая в нашем расположении, не раз сталкивался со мною то в штабе, то в культпросвете, то на улочке сельца, где мы квартировали, и как ни странно, проявлял ко мне благорасположение, как будто и не было между нами конфликта, как будто не он, а кто-то другой драл меня кнутом и чуть не забил до смерти. Я не показывал своих истинных чувств, не проявлял ненависти или озлобления, а вежливо здоровался, интересовался делами, доброжелательно беседовал и убирался восвояси, зная, что мой час еще придет.

Нестор Иванович командировал меня к Григорьеву в качестве связного и агента по специальным поручениям и для начала — в качестве прикрытия — дал с собою директивные письма и приказы.

Григорьев встретил меня как старого знакомого, пригласил на ужин, предложил забыть давние обиды, на что я возразил: «А посчитаться, батько? Должок-то платежом красен…». Атаман, нимало не смутившись, высказался в том духе, что посчитаемся мы за краем жизни, ибо смерть всех равняет, и мертвецы долги друг с друга не взимают. «Однако ж, — добавил он, — кто ранынее вмрет, с того и взятки гладки…» На том и порешили, залив мировую хорошим пшеничным самогоном. Спать меня батько по старой дружбе пригласил в свою хату.

Несколько дней пробыл я при штабе Григорьева, получая от Махно с нарочными советы и инструкции.

Дела у Григорьева по всем направлениям шли неважно, и сам он находился в нервном, я бы сказал, взвинченном состоянии: дергался, орал, озирался, словно ожидая удара исподтишка.

В пятницу, двадцать пятого июля Махно и Григорьев по предварительной договоренности сошлись в Оситняжках и оттуда совместным маршем двинулись на Сентово, находившееся от Оситняжек в двенадцати верстах. Объединенные отряды кавалерии и пехоты общей численностью в две тысячи человек вошли в Сентово в три часа пополудни следующего дня. Нестор Иванович, ни с кем не советуясь, велел своим отрядам занять центр села и окраины, а григорьевцам — разместиться по радиальным улицам, взяв тем самым союзников в ненавязчивое кольцо. Сами же атаманы и их штабы заняли поповский дом неподалеку от сентовского Исполкома. Пока войска размещались и устраивались, крестьянам было предложено собраться на митинг. В Сентово имелся огромный клуб, перестроенный из воинских конюшен, в котором в восемь часов вечера и начался объединенный митинг. Махно и Григорьев, живописно увешанные оружием, стояли на сцене и поочередно говорили пламенные речи, призывая селян присоединяться к ним, чтобы заодно с Деникиным громить коммунистов во имя всеобщего крестьянского счастья. Григорьев на сцене воспламенился, с его лица исчезла давешняя напряженность, которую он невольно демонстрировал в последние тревожные дни, к нему вернулась прежняя бесшабашность, задор и самолюбование. Он орал со сцены о своих победах, называл себя гениальным стратегом и обещал еще показать свое военное искусство на полях праведных сражений. В конце митинга, исчерпав свое красноречие и остановив поток похвальбы, Григорьев вдруг заметил, что клуб, где собрались митингующие, плохо оборудован, и торжественно заявил, что жертвует двадцать тысяч рублей на приведение клуба в порядок. В заключение было объявлено, что завтра на площади перед Исполкомом состоится крестьянская сходка, на которой все желающие могут записаться в атаманские отряды.

Ночью сели вечерять. Махно привел Зиньковского, Чубенко, Каретникова, Чалого, Траяна и Лепетченко; Григорьев был со своими штабными, я также пришел с Григорьевым. Махно, быстро отужинав, сослался на усталость и отправился спать, за ним последовали его приближенные, григорьевцы же остались и долго еще обнимались с огромными четвертными бутылями. Под утро повалились где попало спать…

Договорившись с Махно об объединении, Григорьев почему-то утратил присущую ему осторожность: то ли ощутил за спиною сильного покровителя, то ли решил, что двум смертям не бывать, а одной не миновать. В любом случае это позволило мне без труда осуществить указания Нестора Ивановича. Внутренних караулов в штабе не было, часовые находились на улице, поэтому я, никого не опасаясь, спокойно вынул из-под Григорьева его парабеллумы и заменил в них боевые патроны на холостые. Вдребезги пьяный атаман даже не шевельнулся, а я рассовал патроны по карманам и, исполненный злорадства и чувства мести, с легкою душою отправился отдыхать.

На следующий день после обеда к зданию Исполкома стали подтягиваться крестьяне. Я обратил внимание, что по селу там и сям дефилируют тачанки.

Григорьев после ночной пьянки выглядел помятым и несвежим, но вскоре привел себя в порядок, несколько раз по своему обыкновению погрузив морду в ведро с ледяной колодезной водою.

На площадь перед Исполкомом мы подошли почти одновременно с махновцами. Младшие командиры уже беседовали на площади с крестьянами.

Нестор Иванович шел рядом с начальником штаба Белашом, далее его сопровождали Чубенко, Лепетченко, Каретников и Чалый. В посольстве Григорьева было пятеро: я, командиры Казанок, Сапа и его личные телохранители Хмелевой и Чадин. Все были увешаны оружием; у Григорьева один парабеллум покоился в кобуре на поясе, второй был засунут за голенище сапога и привязан к ремню прочным кожаным шнурком.

Все зашли в здание Исполкома, Махно с Григорьевым уселись на разных концах длинного стола, остальные остались стоять, разместившись каждый поближе к своему командиру. Я стал аккурат посередке, и при этом Махно мельком настороженно взглянул на меня, а я едва заметно кивнул ему в ответ.

Махно и Григорьев начали с обсуждения стратегии совместных действий; инициативу держал в своих руках Махно, Григорьев же почти все его предложения критиковал и отвергал. Тогда Махно попытался выяснить, что Григорьев думает о дальнейших действиях и попросил его высказаться.

Григорьев встал и, резко побледнев, бросил: «Хиба ж я стану шо новое казати? Ни… Жидов треба истреблять… то ж они вражины наши…».

Махно хотел возразить, и выражение его лица сделалось неприязненным и злым, но в этот момент с улицы послышались крики и шум борьбы. Нестор Иванович в раздражении выскочил на улицу и увидел, что на площади яростно дерутся махновец и григорьевец. Атаман не стал разбираться, кто прав, кто виноват, подбежал к григорьевцу и рукояткою револьвера выбил ему зубы. Вернувшись в помещение, Махно вытер окровавленный револьвер о зеленое сукно, которым был накрыт стол, и оставил оружие перед собою. «Всех вас надо пострелять», — злобно сказал он атаману. Тут Чубенко, возвращаясь к прерванному разговору, бросил Григорьеву: «Вот ты, батько, толкуешь за жидов, а сам у нас в тылу стыкаешься с Деникиным… Как это понимать?» — «А так, — запальчиво вскричал Григорьев, — что нынче треба нам ити до офицеров, ибо они супротив жидовских комиссаров!» — «Да что ты прицепился к этой нации, — сказал Лепетченко, — ты лучше расскажи, как грабил мужиков, да заодно с евреями нашего брата украинца в Елизаветграде побивал!» — «Мы тебе, батько, еще многое припомним, — снова поднялся из-за стола Махно. — Я вижу, ты и сам признаешь свою связь с Деникиным, иначе не стал бы здеся агитировать. Жаль, пострелял я тех лазутчиков, что везли тебе деньги и депеши, они бы сейчас свидетельствовали». — «Ничего мне не везли! — заорал Григорьев. — И никто это не докажет!» — «Нет, докажет!» — озлился Махно и потянулся к револьверу. В этот же миг Григорьев выхватил свой парабелум и направил его на атамана. Но почти одновременно с движением Григорьева, в то самое мгновение, когда его скрюченный судорогой палец бесполезно нажал на спусковой курок парабеллума, я выстрелил в него и попал ему в плечо. Телохранители Григорьева замешкались, а через мгновение заметались, но пули уже летели к ним, и в пороховом дыму я краем глаза увидел, как справа от меня медленно поднимается на огневую позицию Чубенко и начинает яростно изрыгать огонь. «Бей атамана!» — вскричал Махно. Григорьев метнулся в дверь и выскочил на улицу. Я бросился за ним, стреляя ему вслед, а он, видимо, раненный не только моими пулями, припустил заячьей побежкой по пыльной площади, петляя из стороны в сторону. Крестьяне шарахнулись от выстрелов и хлынули в улицы, солдаты открыли беспорядочную пальбу, площадь быстро опустела, и только Григорьев резво бежал, припадая на одну ногу и подволакивая другую, а я никак не мог за ним угнаться; земля и небо прыгали перед глазами, опрокидываясь друг на друга, клубы пыли вздымались из-под ног, пот капал со лба; моя вытянутая рука металась за темной фигурой атамана, и я никак не мог поймать его на мушку, — только что темное пятно дрожало в прорези прицела и вот уже скользнуло под немыслимым углом и свалилось куда-то вбок. Сзади я слышал выстрелы, и мат Чубенко, казалось, с силою вдавливается в уши, Махно что-то кричал фальцетом, и вот, наконец, фигура Григорьева заслонила все видимое пространство — площадь, белые хатки вдали, акации в палисадниках, и в это темное пятно я с облегчением выстрелил. Григорьев споткнулся и упал. Я подбежал к нему, остановился подле и, задыхаясь, прерывистым шепотом сказал: «Что ж, батько… вот и поквитались… с походом должок-то ты отдал…». Григорьев стоял в мягкой пыли на коленях, френч его был заляпан кровью, — стоял, покачиваясь и глядя на меня мутными, наполненными смертной тоской глазами.

В эту минуту на краю площади, окутанной черными клубами пыли, разрывая своим стремительным движением тягучее пространство жаркого июльского дня, появился всадник с обнаженною шашкою. Превозмогая сопротивление словно бы сгущенного воздуха, он с усилием летел по площади; кобыла скалила чудовищные зубы и косила фиолетовым безумным оком, горькая пена летела с ее морды, а копыта выбивали и выбивали все новые тучи пыли; шашка сверкала в солнечных лучах и невыносимо было глядеть на эти ослепительные просверки; всадник летел и летел, и вот он уже прямо передо мною осаживает дико хрипящую кобылу, привстает на стременах, поднимает шашку и сплеча рубит костенеющее лицо Григорьева! Раскаленные брызги крови падают мне на лоб, мгновенно запекаясь, а атаман беззвучно валится в пыль…

Тем же днем самые одиозные григорьевские командиры были арестованы и казнены, кое-кто из его геройского воинства бежал, остальные без долгих колебаний влились в армию Махно…

Глава 14

Что сказал генералу Ларионову полковник Победоносцев

Я, товарищ генерал, не по службе к вам пришел, а по нужде насущной, сулящей многие опасности. Помнишь ли, Иван Степаныч, нашу боевую молодость, помнишь ли, как рубали мы Деникина, как кормили вшей на передовой, да сидели над стратегическими картами в затопленных водою командных блиндажах? Счастливое время! Враг был ясен, как воинский устав, он был, словно на ладони, и не нужно было положить труда, чтобы вычислить и вызнать его подлое лицо. Оно всегда было перед нами в своей белогвардейской злобе, и задача наша состояла в одном — палить в это гнусное лицо изо всех видов нашего оружия. Какая ясная, кристальная, понятная в своей простоте благородная задача! Убивай врага и будешь победителем! То ли, друг мой дорогой Иван Степаныч, нынче! И не углядишь за шелухою лжи и фальши боевых наград истинную харю звероподобного врага! Как же раскусить его, когда он покрыт славой боевого прошлого или когда нынешних его заслуг хватит, чтобы осчастливить человечество? Возможно, подобный враг и при высокой должности и при высоких покровителях, однако, на лбу его не написаны враждебные намеренья, и как тогда его прознать? Вот у тебя, Иван Степаныч, в приемной, к примеру, ординарец — так как ты его определяешь? Он нынче с перепоя, похмельная мигрень замучила его, и мое явление, как я заметил, вызвало в нем глухое раздражение. Однако ж он учуял, что мне понятно его тайное недоброжелание и поспешил скорее преломиться. Что скрывается за его подобострастием? Стремление к совершенству? Или подсознательная тяга к возможным поощрениям? А может, это враг, не думал ты, Иван Степаныч? Может, за его подобострастием коварный умысел, имеющий своею целью сгубить того, кто кормит, поит, дарит свет, тепло и возможность жить, как у Христа за пазухой? Ты это не допускаешь? Впрочем, черт с ним, с ординарцем, на его счет нет у меня реальных аргументов. А вот в двухсотом кабинете у тебя, Иван Степаныч, контрреволюционное гнездо, где в клубок свились ядовитые гадюки. Поверь моим оперативным данным, которые заклеймят подозреваемых, навечно пригвоздив их к позорному столбу истории. Ты, Иван Степаныч, стоишь на страже социалистической законности, и твое Спецучреждение должно быть чистым, как халат хирурга. Но из двухсотого, где сидит мой крестник по фамилии Крыщук, расползается зловонный трупный запах, и паутина, которая плетется там, опутывает лучших сыновей Отечества. Я сам пестовал это ядовитое растение, сам спасал его от засухи, вместо того чтобы затоптать и растереть в никчемную пыль, чтобы оно не возродилось на нашей плодородной почве, чтобы кануло в нее без остатка и следа! А теперь я поплатился за свою доброту головою собственного сына, ведь это он сожрал мою кровинку, мою надежду, продолжение мое и оправданье моей жизни. Иван Степаныч, берегись; он не боится ни огня, ни воды, ни генеральской ярости, он и тебя, пожалуй сожрет. Убей его, пока не поздно, убей его скорее, не ровен час поднимет он на покровителей и кормильцев свою коварную вражескую руку. Не медли, товарищ генерал, не то придется нам с тобой каяться, стоя рядом у стены под холодным ветром вечности…

Глава 15

Что сказал отставной генерал Иван Степанович Ларионов следователю Комиссии по реабилитации подполковнику Чарушину

Дело было так, товарищ подполковник, — и это истинная правда. Все в зале уже поняли, что этот человек будет сейчас показательно растерзан. Актовый зал нашего Спеучреждения и раньше знавал подобные расправы, и собравшиеся были заранее заряжены истерической агрессией.

На сцене перед тяжелым занавесом малинового бархата восседал президиум. Я сидел на месте председателя. Сбоку от президиума стоял потупленный Крыщук, и при нем уже не было оружия. Чуть поодаль возвышалась угловатая глыба капитана Семибатько — он размахивал руками и перекошенным от злобы ртом изрыгал на сидящих в зале страшные проклятия.

— Этот человек продался мировому капиталу; по указке гнусных толстосумов, наживших свои несметные богатства на кровях пролетариата, он вредил нашему справедливому строительству. В какой черный, несчастливый день появился он из смрадного чрева! Нет, не мать родила его, не простая советская женщина, как уверял он нас, сотрудников Спецучреждения, а дьяволица, зачавшая ядовитое семя от злобных агентов враждебного капиталистического мира! Он — не человек, а — пес, которого следует пристрелить, пока он не перекусал свободолюбивые советские массы!

При этих словах Семибатько схватился за кобуру и принялся ее расстегивать, путаясь в непослушных пальцах. Выхватив, наконец, револьвер, он подбежал к скомканному Крыщуку, сгреб его за гимнастерку и, вращая кровавыми белками, принялся тыкать вороненной мушкой ему в лицо.

— Мразь, мразь белогвардейская!

Отбежав от Крыщука, он заорал в зал:

— Товарищи, он издевается над нами! Посмотрите только, какая гнусная ухмылка кривит его звериную харю! Он смеется над нашим общественным судом! А ведь ты еще предстанешь перед уголовным судом, и тебя будет судить справедливый пролетариат! Ну-ка скажи, сколько ты погубил полезных советских индивидуумов! Сколько нашего народу отправил к почившим праотцам! Безумный чудовищный маньяк!

Сколько твое неправое дознание нанесло стране денежного ущерба! Сколько средств, казенных денег и прочего довольствия ушло в пустоту небытия! Не имела наша страна пользы от твоей работы, лишь убыток и потерю. И твоя душа злокозненная и уста твои злоречивые пусть будут прокляты народом нашим во веки веков! Не видать тебе светлого коммунизма, потому что мы раздавим тебя, словно ядовитую змею. Товарищи! Я призываю казнить этого гада, ибо он не человек, а враг прогрессивного народа. Он тянет нас назад, в пучину рабства и несправедливости, он хочет вернуть эпоху беспощадной эксплуатации! Нет, господин Крыщук, у вас этот номер не пройдет! Свободный ныне народ досыта наелся вашего дерьма! И теперь, когда вся наша страна…

Тут в актовый зал вбежал молоденький солдатик, неся над головою ворох телеграфных лент.

— Товарищ генерал, — истерически закричал он от порога, словно пытаясь предупредить опасность, — телеграмма от товарища…

В зале стало очень тихо, люди затаили дыхание.

Солдатик выбежал на сцену и в замешательстве остановился.

Я выбрался из-за стола, неторопливо подошел к посланцу, взял ленты и нарочито медленно вчитался. Буквы запрыгали у меня перед глазами…

Крыщук в это время повернулся и шагнул ко мне. Резким движением он вырвал у меня из рук ворох телеграфных лент и направился с ними к краю сцены. Разобрав начала и концы, он глянул в зал и, ухмыляясь, прочитал:

«На основании открывшихся обстоятельств приказываю незамедлительно арестовать генерала Ларионова и препроводить его во внутреннюю тюрьму Спецучреждения. Личному составу сохранять спокойствие. Исполняющим обязанности начальника Спеучреждения назначаю Крыщука Д. А.»

Зал окаменел.

— Прочитать подпись? — вкрадчиво спросил Крыщук.

Повернувшись, он подошел ко мне и снял с меня портупею. В этот миг стоявший в оцепенении на сцене Семибатько прыгнул в зал и побежал к дверям.

— Арестовать! — крикнул Крыщук.

Несколько человек кинулись за Семибатько. Возникла свалка. Зал гудел.

— Как хорошо маскируются враги народа, — прошипел Крыщук и в яростной злобе закрутил в комок снятую с меня портупею…

ЧАСТЬ III

МИАЗМЫ ДЬЯВОЛА

Глава 1

Что сказал отец Серафим Михайлову-Лидскому в Спецсанатории для ветеранов труда и ударников соцсоревнований

Что же, сударь-свет мой, Владимир Леонидович, паки аз грешный, пред лицем твоим, ибо было мне уже знамение зело много лет назад, егда Русь святая плаката от злых крестопреступников, да егда кровораз-литье христианское не ведало брегов. Ты тако сходен, чадушко мое, с своим дедом-инженером, коего аз имел счастие познать в годину мрака, што почел тебя как будто за его. Но только аз спервоначалу не удумал, што он не может быть так молоденек, понеже лет прошло неизмеримо много и посямест яко токмо он не упокойник, то должно — старец, аки библейский патриарх. Вельми аз его любил любовью христианской за веру и мучения его, и был он мне духовным сыном, и вместе с им стояли мы пред пытания врагов. Били нас шелепами, батогами, ино вервием вязали да цепами сковывали и терновые венцы возлагали на наши главы да злословили и лаяли нас и наши мати. Но мы студные сия глаголы презирали небрежением своим да поминали Деяния апостолов.

И каты токмо бессильно бесновались, искажая гневом своим блудолюбивые личины. Господи Христе, Сыне Божий, прости их великодушием Твоим, ибо не они виноваты в мерзости своей, но антихрист их блазнит безумным вожделением. Аще ты, чадо, взалкал истины и памяти по деду и по мне, грешному, недостойному Божьего прощения, то аз тебе поведаю от начала живота, дабы ты уразумел боль века нашего, страдания народа и крепость веры христианской среди разгула дьявольских потех.

Егда прибыл аз младенцем в Богонасажденный виноград от чрева матери своей, тако взалкал услады райской, а узрел токмо тлен, пагубу и тщету земную.

Произвели меня родители мои на Божий свет в сельце Сухие Гробы. Местечко вельми неказистое и все веси окрест нижё обильные, а супротив — нищие да скудные и тому причина — мокрая землица. Наша география зачалась во влажном месте, и низинная вода испокон веков губила урожаи, вот сельцо наше в непамятное время и звалося — Мокрые Гробы. Деревенское кладбище предки вынесли на возвышенный участок за околицу сельца, но и там упокойников складали в жижу, ибо земличка подмокала даже на холме. Се снесут почившего в могилку, да и отправят в мореплаванье. И ничтоже велие, и ничтоже дивно, ибо так Господь велел за грехи предков наших, вероотступников и предателей креста. А в конце семнадцатого века, сударь мой, ты слушай, сиё вельми важно, завелись тут староверы, бежавшие царёва гнева. Уже расстригли Аонгина-протопопа, и он через кручину горькую Божией волею помре, уже Вонифатьев покорился Патриарху и такожде, не вынеся горького предательства, помре. А Неронов, долгонько биясь в скитаниях по монастырским ссылкам, все ж таки покаялся, и Феоклист покаялся, а Аввакумовым соратникам произвели усекновение языков, да и спалили тех соратников вместе с протопопом. Ой, много было гонения на веру! Реку тебе, христово чадушко, по древлим книгам: брань бе великая и не ведали покоя староверы по то время ни в олонецких дебрях, ни в архангельских снегах, ни в скитах под Стародубом аль на Керженце, ни даже в Соловецкой крепости…

И у нас в Мокрых Гробах тайно возводились раскольничьи скиты, хоронились по лесам в сырых землянках староверы, ревнители Христовы, готовые пострадать за Господа Нашего и Промысел Его.

И се местный воевода, недовольный сими подвижниками благочестия, послал с оказией грамотку царю: дескать, творят раскольнички мне великую досаду, не изволишь ли, государь-батюшко, прислать стрельцов? А государь не прочь порадеть — надо ж крамолу истреблять, — взял да и послал дружинку на усмиренье непокорных. И се прельщенные антихристом пришли стрельцы в наши Мокрые Гробы и, пришед, учали вычищати окрестные леса. И стар и млад, и женскаго и мужескаго пола схватывались люди и подвергались жестокому пытанию: биению кнутом и вырыванию ноздрей, усекновению ушей, носов и рук, перебиванью булавою голеней, а тем, кто укрывался в нырищах и схронах, трижды сказывали сказку к отречению, яко токмо не восхотели отрекаться, тут же зажигались огненным увещеванием и горели в муках, криках и восклицая «аллилуйю».

С тех судных дней посямест прозывают нашу местность уже Сухие Гробы, яко Господь Наш Всемогущий Своею волею увел избыточную влагу от недр земных в границах нашего селения и, услышавши молитвы мучимых, вопияще к небу Божия хвалу, сподобил благоденствия сей край. Истинно Григорий Нисский рече: «Хвала Богу — се аллилуйя», Василий же Великий, аки брат его меньшой, такожде глаголет: «Аллилуйя — ангельское слово, а слово человеческое — слава Тебе Боже!».

Тако согласно Слову не все погорели староверы, и малые сии понесли Свет Истины в веках. Вот наш корень, сыночка моя, — вера праотцев наших: тверже камня да круче кипятка, и огнь ее не палит, и хлад не губит, и глад не точит, стоит, как стояла во славу милосердия Божия.

А родители мои, ты слушай, не разумели в исправлениях церковных книг, яко от рожденья грамоте не шибко разбирали, и наложению перстов учил их, сиротинок, местный протоиерей, се оне и прилепились к Церкви, яже принята была о ту пору меж крещеными людьми.

Батюшка мой подвизался дьяконом в маленькой церквушке при сельце, матушка была огородная хозяйка, и так оне без меры бедовали, што насилу, не едши по неделям, выживали токмо к осени до урожаю репы и картофелю. Сице родители мои погрязли в скудости и недостатке всего, что умышляет и востребует живот, сиречь по-нонешнему — жизнь.

А родитель мой во всю свою историю имел святую блажь, коя пытала его мукой сокровенною: прибыть паломником на Афон. Да токмо се не стоек в вере православной был мой батюшка, аще убо не схотел идти на Афон, Христа ради бредучи, а схотел грязными деньгами путь себе прокласть. Ну, якой же ты паломник, аще подвига не умышляешь, да бредешь к Святым Местам, не смиряя плоти, но супротив того, алкая пищи, пития и дорожного удобства? Где твои вериги али власяница, али хоть обет якой, ты бо не блаженный, не юродивый Христа ради, где же благочестие и благовестие, благолюбие и благомощие? Несть, несть! А токмо безочство и безстудие! Прости Господи, блудливый мой язык и поношение родителя; не должно сице смиренному рабу выносить глумление свое на Твой великий суд, ибо Ты и без того бездны прозреваешь, глядючи на человеков, и воздаешь каждому по делам его!

Се мой батюшка и поступил согласно наущению антихриста: взял топор, да стал караульщиком при лесной дороге. День стерег, два стерег и паки стерег, а на пятый день послал черт купца сквозь лес, без товара, но с тугой мошною, се мой батюшка уж и расстарался: обагрил топор о купецкую душу, да сице борзо, пгго сей даже помолиться не успел и, не испросив прощения у Пресвятой Девы, не причастившись Святых Тайн да не исповедавшись, по злокозненному промыслу почил. А возница его аки бесноватый бежал по лесу, вопия от страха, и батюшка его преследовал, да не достиг, и уберег Господь сего возницу, не то и ему протянуться под кустами в траве с проломленной главою. Ужас, ужас; «асмодей» — слово бесовское тлело на устах убийцы, егда он крушил топором безвинного купца, и кровь, лияся, багряною струею грязнила сапоги его. Господи, прости, Господи, прости! Се отчаянье мое и скорбь моя, Господи прости! Пусть купец был выжига и златолюбец, ты сочтешь, Господи Христе, его грехи, но бо убивать нельзя, кто батюшке дал право распорядиться бытованием чужой души?..

И что же? Поехал на Афон, принял схиму, замаливал грехи. Тайные деяния свои держал в секрете, каялся аль нет, не вем, — полагаю, вряд ли, ибо монашество на крови не есть благочестие, но супротив того — дьявольская прелесть.

Дивно мне еще, што не принял он погибель через лукавство сатаны, да, знать, Богу было угодно, дабы род его искупал грехи родителя. Се по слову тому и сбылось, токмо сие позже совершилось, и пришлось мне, рабу Божию, сторицею оплатить долги отца.

Матушка моя, тем временем, погрязла в нищете, и по весне, аки скот, жевала запрошлую солому; много лет тащила она лямку горестей своих, и несчастия души пополам с болестями тела тянули жилы из ея. Но, моля Бога, держалась верою в Него, и Он не бросил, не оставил, а укреплял и подвигал к смирению и кротости.

Слушай, чадо, дальше, ибо не можно осмыслить несчастья века нашего кромешного, не достигнув понимания былых прегрешений. И за их надобно покаяться, надобно похоронить наших мертвецов и пуще — воздать должное пытавшим и, само собой, — пытаемым, се тогда и воссияет Царствие небесное…

И прошли лета и паки лета, и вернулся батюшка с Афона. Уж отмаливал он свои великие грехи, аль коснел без покаяния, аз, как и прежде сообщал, не вем, токмо возвернувшись, зачал он торговать привезенными с Афона вещицами. И были у его иконки, складеньки, крестики да ладанки и наипаче всего — афонская землица, коей смысл есмь — животворящее начало и нескончаемая святая благодать. И зело батюшка в сем деле преуспел, подсобрал деньжат кратким временем, зашил в мятую рогожку, да и схоронил за печкою в укрывище. Матушка радехонька: хлеба вдоволь, кашки — вдоволь, даже сахарцу в доме завелося, токмо то беда и горестное лихо, што леты длятся и проходят чередою, а чада, продолжателя семьи все нет. Аз чаю, то было искупительною мерой батюшке, погубителю живой души, и паче чаю, што Христова розга пребольно наказует! А уж родители мои аще восхотели чада, ибо кто ж на старости лет поднесет им в болести и жажде воды да хлеба край, кто станет тружаться древлих да убогих, кто помилосердует им в юдоли их плачевной?

И матушка моя давай молиться любимому святому, преподобному старцу Серафиму, уж она его вельми почитала, и обет дала: коли народится чадо, быть ему паломником и свершить в отрочестве вместе с матушкою пеший путь ко святым мощам в Дивеево.

И снова утекали лета и зачинались родителями чада, и все не можно было их зачать, бо истинно глаголано: Христова розга пребольно наказует!

Семь лет трижды пролетели, днем сменяя ночь, и мытарились родители, докамест не уразумели, што за грехи надобно платить. Восстал однажды батюшка поутру на своей постеле в изумлении необычайном и глаголет шепотом молитвенным: было ему, дескать, видение чудесное сияющего светом отрока и возвещал сей: отрекись, мол, от стяжательства и казну свою снеси в ближний монастырь, монахи, чай, сами разумеют на што употребить злато, бисер и каменья, а сам, дескать, раб Божий, за все прегрешения твои, и паче всего за грех смертоубийства прими епитимью?. Подвигаешься на столп, повтори-ка подвиг Саровского затворника: тысячу дней и ночей стоять тебе, избавляясь от тенет бесовских на холодном камне и молить Господа: «Боже, Боже, буди мне милостив и милосерден!».

И што же? Поступил батюшка согласно знамению тому: богачеством своим одарил братию, а сам восприял столп — тысячу дней и тысячу ночей, не сходя с места, славил Господа. Тако вопияще, што охрипнул до смертного одра и во всю жизнь свою грядущую сиплым гласом возвещал осанну Троице Животворящей, благодарение свое вознося на небеси. Тако устремишься к святости, егда припечет и, смирением поправ гордыню да покаявшись в падениях греховных, обретешь Божью Благодать и сподобишься милости Господней.

Каковую силу имеет искреннее покаяние! Матушка сразу понесла и в означенное время благополучно разрешилась! Сей младенец пришел в мир, и возопил: «Се аз, Господи, обрати на меня лице Твое, ибо предстоит немало пострадать мне за Тебя!». Несть, несть, не гордыня двигала моей орущей глоткой, а токмо упование и надёжа на защиту. Но Господь до времени не дал мне знака, вслушиваясь в благодарения моих родителей.

Нарекли меня Зосимой и вельми тряслися надо мною, ибо Отец наш испытывал матушку и батюшку, насылал мне болести да горести — не возропщут ли смиренники, не ввергнет ли лукавый их в грех сомненья и отступничества? Но родители токмо прославляли Господа, укрепляясь Святым Писанием. Матушка молилась беспрестанно, батюшка читал акафист и коленопреклоненно пред ликом нашего Спасителя пел да пел благодарения, бияся головою в пол и рече: «Да сбудется всяческое упование и ниспошлет Христос здравие нашему дитяти!». И аз хотя и рос хилым да болезным, но все ж таки дожил до отроческих лет. Тут приспело время исполнения обета; матушка моя, хоть и старенька была, а постановила сей обет исполнить. И собрались мы с ею в долгий путь, уклали скромные котомки и отправились. Благостен Господь, дал нам трудную дорогу и испытаний вдоволь; солнце нас палило и дождь увлажнял одежу нашу, лия небесный хлад, стопы наши стерлись в кровь и тело язвами покрылось, долгонько шли мы через Русь, питаясь порою Христа ради милостью прохожих, и мозоли заживали, язвы засыхали, а струпья падали о землю. Сице Божьим попечением взошли мы в монастырь и, помолившись, приступили ко мощам.

Надобно тебе глаголать, дитятко Христово, нгго по концу пути мы с матушкою зело пооборвались и гладом были испытаны неимоверно. Ни хлебца, ни даже овсеца не видели три дни и, приступая к нетленным косточкам святого, мучимы были судорогою внутренних кишок. Вестимо, оттого в моем горячечном мозгу горели разные шутихи и одно видение сменялося другим. Подошед к мощам, аз помолился и, благоговея, поцеловал стекло, покрывающее раку. В сей миг явился мне святой, преподобный Серафим, и сподобился аз его услышать. Он же рече: «Поди, отрок праведный, за монастырские врата, стань там при дороге, да проси смиренно Христа ради, и аще подадут добрые христиане мелкую монету, не употреби ее на хлеб насущный, понё ты и алкаешь пищи, но употреби ее на хлеб духовный…». И растаял добрый морок… Тут же аз, не откладая ни на миг, исполнил завещание святого, взял мати за руку и вывел за монастырские врата; там при входе люди добрые сразу надавали медяков и аз, скрепя немощь свою, вернулся в смиренную обитель. Здесь матушка моя узрела служку с книгами Богодухновенными, мы тотчас подошли и, трепеща, с благоговением зачали перебирать священные страницы. Аз гладил пальцами те книжки и, взявши некую одну, осязанием своим почувствовал, излучаемое ею тепло. Тут на милосердную монету аз ту книжицу немедля приобрел. Названье ей «Указание пути в Царствие небесное». И сразу здесь же, не оставив монастырь, стал разбирать ея благословенные глаголы, бо грамоте с малолетства был научен.

Сице побыли мы с матушкой в Дивееве еще долгонько, молились Преподобному, слушали сказки о его волшебном житии, ходили Богородичной Канавкой и, прощаясь, взяли с той Канавки горсть крупинок земляных, дабы дивеевской святости с собою унести.

Возвернулись мы с матушкой в свои пенаты, вдругорядь пройдя все пытания пути, и аз, паломник, исполнивший родительский обет, сице воспылал любовью о Христе и восхотел Святой Церкви и церковного предания, што порешил служить Пастырям Небесным во всю свою оставшуюся жизнь, сколь ни будь ея провидением отмерено.

А батюшка мой по той поре ушел в затвор, скрылся от мира и прелестей его, выкопав в лесу, коего память еще хранила вопли убиенного купца, малую землянку, надел на голое тело вериги, и верижное железо нарочно со тщанием покрыл частою засекою, поверху накинул посконную поняву и зимою, летом ли, то в холоде, то в зное клал тысячи поклонов и пел бесчисленные, нескончаемые тропари и кондаки. Потом читал Псалтырь, Евангелие, каноны, акафисты и снова клал поклоны, биясь о землю поседелою главою.

Порешил аз обеспокоить его, нарушив его келейное сидение, да испросить совета на дальнейшую стезю. Три дни бродив по лесу, насилу отыскал его землянку и, воспламененный ревностию по Христу, приступил к батюшке с пытанием: «Взалкал, дескать, аз духовной пищи и возмечтал о служении Господнем, како, батюшка, посвятить себя Спасителю?». Он же рече: «Охолонись, сынок, аще восхотел ты обручить себя Христу, то надобно сиё обмыслить трезво, терпения и тщания не пожалевши, негоже таковые важные решения принимать в клокотании страстей. Поди вначале к нашему священнику, испроси благословения, опосля того — к матушке и ея напутствие возьми, аз же тебя, сыне, направить не могу, ибо грех мой не отмолен. Посему ступай с миром, и Господь тебя не бросит».

Так-то Бог глядит за чадами свои!

Се пришед аз к сельскому священнику, отцу Варфоломею, поклонился долу и испросил его истолкований на мои мечтания. Отец Варфоломей, добрый отче, похвалил меня за рвение ко Господу и дал совет идти в Москву, дабы поступить в Академию Духовную, а дондеже не приспеет время, отправиться в Зосимову пустынь и свести знакомство с тамошними старцами.

Матушка, конешно, плакала, сбирая меня в путь, но мне было назначено идти, и аз с Божией помощью отправился. В пустыни приняли меня любезно, отвели к игумену, отцу Герману и представили отцу Алексию, каковой мне вельми показался. Убегу вперед, дабы сообщить, што сему отцу Алексию стал аз вскорости духовным сыном и премного благодарен ему за его мудрую науку.

Крепко аз готовился к грядущему учению и многие знания взваливал на свои худые плечи, Бог способствовал, и отец Алексий не оставлял своею милостию, ибо мудрый был наставник и зело добродетельный водитель. Аз не спал ночами, читаючи Писание и Великие Минеи Четьи, а днем нес послушание и учился всему, што видел и што слышал. Науку восприял не худо и некоторым знанием исполнился, тем и поступил вскорости в Академию Духовную. А в будущем году в Зосимовой пустыни аз был пострижен, и постригал меня, раба Божия, сам ректор Академии, епископ Феодор. В постриге наречен был в честь любимого святого, давшего знамение ко служению во имя Господа — преподобного Серафима, великого печальника русского.

Зело вскоре аз был рукоположен во иеродиакона, а через два года — во иеромонаха.

И длилось бы мое служение в угоду Господу за ради правосудия Его, и искупления грехов во человецех, за ради покаянья личного и исповеданья добрых христиан, но началась война бесовским умышлением и погиб принесенный в жертву сатане горестный эрцгерцог.

Обаче аз успел окончить Академию и не в последних, посему определен был в Нижний, в тамошнюю семинарию — преподавателем. Токмо прослужил совсем недолго, бо прошло всего-то года два и Русь Святая пошатнулась. Отколе, чадушко, реки, произросли аки зловредные чертополохи в земле русской, ловыги и навадники, заполонившие зловонной сукровицей пречистое лице нашей православной родины? Какая тьма наслала сих мучителей? Господи, у основанья трона Твоего разверзлась матица огня, сиречь ад, тартар и геенна! Распяли Русь, и нечестие поглотило наш народ! А преподобный Серафим, к слову, провидел крушение Отечества от наущаемых лукавым. Великий прозорливец еще в спокойную эпоху, егда благость веры переполняла христиан, молил ко Господу, благоговейно рече: «Добрый наш Отец, Спаситель Правосудный, отсеки меня от Царствия небесного Своею справедливою десницею, токмо не дай погибнуть вере на Руси и оборони ея от нашествия антихриста. У его звезда во лбу, лице черно, и воинства его обвешаны оружьями. Спаси, Господь, яко Ты благ и человеколюбец!».

Чаю, на небеси была слышна молитва преподобного, обаче Христос недаром Искупитель. Надобно пройти все муки, испытать нужду, пытки, прелесть богоборчества, надобно зело страдать русскому народу, в отпадении от Бога позабывшему о милосердии. Посему лишь пробудйтся Русь — настрадается, наплачется, изопьет до дна горькую свою судьбинушку, станет причитать, рыдать, юродствовать, все муки православных примет и все грехи осмыслит и… восстанет!

Не можно было вынести бесчинств кощунников, и очи мои, глядючи на торжество диавола, мутились слезной влагою. Семинарию вскорости закрыли, и преподаватели пошли по разным сторонам, такожде ученики разбрелись навстречь страданиям и близкой гибели. И в мир стало страшно выходить: из своего подъезда легко было попасть под расстрельную стену. Ты идешь, и негаданно встречаешь отряд красногвардейцев, хорошо аще на тебя не обратят враждебный взор, а коли обратят, да лице твое не покажется антихристам? Оле, оле! Да за кунью шапку или бобровый воротник зело просто было лишиться головы. А паче под верхним платьем ненароком узрят рясу, то аж затрясутся, аки бесноватые, от радости кого помучить. И уж несдобровать бедняге от козней сатаны!

Однова иду по необходимости житейской и встречь мне — матросы, обуянные последствием хмельного пития. Тако кураж их забирает, тако водит их лукавый кольской стезей, што не можно им мирно несть свою повинность, а надобно всенепременно кого-нибудь убить. Се подходят по мою ничтожную фигуру, бьют лице мне, валят оземь и пинают грязным каблуком, дале, разболокши, рвут мне рясу и паче того, терзают подрясник. О бесчинники, наущенные врагом человеческого рода! Гореть, гореть вам, истинно глаголю!

Сице те матросы, глядючи в меня, поверженного ниц, и смеяся сатанинскою ухмылкою, один другому рече: «Взрезать надобно ему чрево, нехай крысы его на куски порастаскают! Приколи его штыком, Митроха, меньше станет поповского отродья на земле!». Аз уж уготовился к погибели и зашептал молитву, да обаче Бог глядит за смиренником Своим и не попустил преступлению свершиться: глядь матросы, а штыка на винтовке не случилось, чай, забыли-от примкнуть. И не стали убивать, токмо паки каблуком лице ударили. Се ушли восвояси, плюнув на меня, аз же простерся и восстать не можу, кровь изгрязнила и чело и щоку, тело плачет и, стеная, молит помощь. Но никто не подошед, токмо бродячая собака прибрела и своим теплым языком умилосердила меня. Помнишь ли, чадушко, яко у Луки: бедный Лазарь во гною у вратех богатого и пси облизаху гной его?

Страшно стало мне с того бесчинства, Господи прости, и, страшась тех безбожников, порешил аз воротиться к матушке, в Сухие Гробы и, слезно помолясь, отправился.

Вельми аз душевных мучений претерпел, ибо вышло, што бежал с поля брани и, хотя речено «блаженны изгнанные правды ради», все одно — муки студные терзали и искал прощения от Господа за умыванье рук…

Се пришел, а тут — голодомор. Кто токмо крестьянина не грабил, тать на тате, всем подай, выгребли продовольственный припас до семечки, таковые изверги, никого не пощадили. Матушку застал болящую от глада и уврачевать ея не мог, ибо нечем было врачевать, токмо што и благо — майская пора; вышел за околицу и, ушедши в лес, полный день рыскал буреломом, пропитание искал. Добрая в лесу землица — насобрал кореньев, почек, всяческой травы и, возвернувшись, стал мати врачевать. Другим днем пошед к отцу Варфоломею разделить с им горесть русской смуты, нашел в дому токмо попадью тетку Пелагею, ибо добрый пастырь обрел Царствие небесное. Речено бо: ищущий обрящет, се он и обрел через мучительную смерть. Егда взошли антихристы в сельцо, смелый отче, не убоявшись сатаны, забил в набат. Пробуждая православных, восхотел он упредить мучительство, ибо чужаки с оружьями всенепременно приносили зло да смертные убийства. И приспешники мрака не обманули мрачных чаяний, зачали грех с того, што бросили отца Варфоломея с колокольни. А после, забывши стыд, давай насильничать, разорили все сельцо, а батюшку ай жалко! Правда, на небеси ему в сей миг лучше, нежели среди горящия земли. Округ все пепелесо да багряно, живое погибает, знать, сие в наказание за отпадение от веры, вельми уж нечестие поглотило наш народ!

Многия набеги претерпели наши Гробы, и добро бы бусурмане алкали русской крови, а то свои же русачки! Мало што питание отняли, есть и большая вина, — доносила попадья, будто семенное погрузивши, отбирали следом жизни у похоронщиков его. Ох, лихо-лихонько! Се стою аз на пустой пустыне и прозреваю гибельные следствия злобного управства — глад во все края и великие мучения добрых христиан, кои не едши днями и недельми, зачинают снедать соплеменников своих.

И пришед снова к попадье, молил ея об ужасном святотатстве: об образах Христовых али Богородичных, кои зело изукрашены златом и каменьями, на то, дескать, дабы продовольствия сыскать. Боже Святый, вовек не отмолить мне сии грешные поползновения, порази меня десницею Своею, токмо огради глада и мора островок упованья по Тебе — Сухие Гробы.

Се и тетка Пелагея такожде взяла тягостное бремя на душу, отомкнула церковь и, наведав ризницу, вынесла кой-што из утвари. Аз дрожаще в чаяньи небесной кары потащился через силу в град и, сыскав там начальника складов, приступил к ему с увещаньем подкупа. Сей начальник продовольствия вельми осердился и, изойдя ядовитою слюною, изрыгнул на меня множество проклятий, паче того угостив прикладом в спину.

Аз вем, што уготовано мне терпение страстей, посему и не убоюсь ни стражников, ни их начальников, ни хулы, ни поношения, не убоюсь такожде желчесловья и побоев. Пусть злорадствуют досель враги Господни, но придет День Века и всем воздастся по делам их. Ясырь будет свободен от тенет и, улыскаясь, испробует блаженства, а кат получит за свое палачество злобный огнь и смрадный жупел.

Посему, скрепя сердце, аз побрел паки до начальника складов блазнить и улещать его немилосердие, бо они же златолюбцы и взятка возбуждает их хотение. Умолял петь за картофельную меру, а он, убоявшись революционной кары, не хотел давать, но аз тако подласкался, што сбылося: взявши ризничные самоцветы, отвалил начальник продовольствия от щедрот своих два мешка картохи.

И аз, торжествуя радость, в отсутствии препоны на пути возвернулся в Гробы, кликнул посельчан и, всем миром вскрыв земличку, посадили пропитание. Како рады были односельцы и благодарение свое возносили до меня: «Благоденствуй, отченька, а мы уж за тебя помолимся». Аз же рече: «Не аз, грешный, а Боже Правосудный сподоблен буди восхищенью вашему, се воздадим Господу хвалы, ибо токмо Он милосердию гораздый, заботится о нас!».

Посадили в огороде караульщиков и, полив посадки, удалились. Но спустя время приходят по мою душу землячки и зачинают жалиться, нгго-де на огороде тать и надобно его окоротить. Наряжаем мы следствие общинное да уясняем, што картоху огребают наши караульщики. Односельцы не стали им пенять, а восхотели сразу убить. Взявши чего ни попадя, решили повынать их души и отправились, но аз их остановил, ибо было мне видение двух страннических посохов. Им же рече: «Дабы пресечь постыдную татьбу, надобно караульщиков греховных из нашего местопроживанья удалить. Пусть себе идут в странствие и добывают пропитание Божьей милостью, се им наказание от мира». Односельцы согласились и изгнали отступников закона, но вскорости пришла новая напасть. Солнце вельми припекло, и картофель стала засыхать, нынче же у нас — Сухие Гробы, се и зною многонько. Уж наши землеробы всяко изощрялись, а влаги так и не достало. Бедная картофель! Тако сникла, што не можно возродить, и зело много скорби было средь сельчан!

Теми днями преставилась моя болящая мати. Много лет маялась она искупительною болестью — у ее в ногах водились черви. Егда батюшка ушел в затвор, мати, приступивши к отцу Варфоломею, умоляла облегченья участи. И отец Варфоломей ей рече: «Хочешь ли, смиренная дочь, Царствия Небесного?». Она же отвеща: «Ей, тако!» — «Любишь ли Господа нашего Иисуса Христа и Пресвятую Богородицу?» Она же паки отвеща: «Ей, тако!» — «Ищешь ли вечного блаженства, али земная радость тебя зело прельщает?» Она же паки отвеща: «Несть по мне той прелести, алкаю вечного блаженства». — «Убо приимешь множество скорбей и пострадаешь от множества недомоганий. Ножки станут плаката и умолята сострадания, но скорбь твоя буде угодна Искупителю. Мечтаешь ли таковыя скорби?» Она же в конце паки отвеща: «Ей, тако!». И сделались с той поры у ея в ногах раны преглубокие, изъязвилися покровы, и в их черви проросли. Ни один доктор не мог облегчить матаны страдания, зато благости великой она сподобилась единако до смерти.

А егда пришла за ней костлявая, тут Господь и одарил ея избавлением от мук. Тихонько лежала в гробе и несла на пресвятом челе печать умиротворения.

Аз же, преисполненный скорбей, потащился в церковь и, вставши на колена, стал истово молиться. Се усердие мое зело было велико, и Господь по милости своей сподобил дару слез. Како горько было мне и горше не бывает! Стоя на коленах, по матушке восплакал и се, видя слез неукротимость, возложил на свои перси фусточку, коей ткань вельми увлажнил, также слезы промокнули перси и умочили рясу, и уж с рясы потекли на пол и, лиясь непрерывною струею, борзо потекли к порогу. Аз рыдаю и остановиться же не можу. Слезы льют и льют, исходя из меня вкупе с «Верую», и дивлюсь аз сему чуду преизрядно и уже зрю, аки слезы выбегают за порог и устремляются по знойным улочкам сельца. Тут бегут до церкви односельцы, вопияще: «Влага, влага!». Узри, дескать, отченька, спасение картофеле, ибо бурлящие потоки побежали в огород! И истинно, истинно спасена была картофель! Орошенная земличка сжалилась над нами и стала тружаться о нашем пропитании. Се матушка благочестивою судьбою дала живот и избавление от глада насельникам нашего местечка, и Сам Господь, провидец и судья, не попустил погибели своих рабов. Се милость Иисуса нашего Христа и тщание его о чадах каковы! А по осени собрали мы картофель и устроили ей схроны, дабы враг и отниматель, и иной грабежного искусства мастер не смогли ею поживиться.

И беспрерывно ходили до нас несправедливцы — то белой гвардии, то красной, то черной, то зеленой, и им, отмеченным печатью сатаны, в блаженство насильничать, калечить или убивать до смерти мирного селянина. Што за горе, Боже мой любимче, люди-от стали злобны и жестокосердны, сребролюбцы и златолюбцы, чревоугодники за счет глада сирых, души окаянные, покрытые ржою ярости и гнева; отец выставил вилы против сына, а брат несет обагренный кровию топор на брата, обнищали духом, забыли сострадать, погрязли в разврате и растлении отроков и отроковиц; уметы, уметы и уметы, и несть конца зловонию и смраду над бедною моею родиной! Истинно глаголано: огрубели сердцами, а ушами не слышат, и очами узреть способность утеряли, ибо уши свои закрыли и очи сомкнули, а сердца их покрыты коростою жестокости.

Слушай, чадушко Господне, сударь-свет мой, Владимир Леонидович, што с нами злоключилось дале. Се приходит в разоренные Сухие Гробы красный комиссар, видно, што голодный и с отсветом адского огня на горестном челе. Какой-то рыжий и хромой, в куртке и вельми молод, да ведет с собой революционных оборванцев и телегу с лошадью. На телеге некий бесноватый и заведомо больной мечется терзаемый лукавым, и усмирению его никто не молит. Се оне взошли и учали чинить бесстыдство и разор. Продовольствию им, дескать, подавай, постой им предоставь и самогонного варева паки обеспечь. Собрали односельцев перед церковью, и красный архистратиг, взошедши на возвышенность, зачал блядение. Се он рече про щастливое грядущее и про сытную еду, про равенство и братство, и свободный труд. Суесловие, обаче. И приступили до меня и стали требовать довольствия, но аз, укрепленный Отеческим Преданием, токмо разводил рукама, убеждая их в полной нищете. Никак не можно было выдать им картофель, ибо она хоронилась ради спасения сельчан. Тут же получил аз рукоятью оружья по зубам и сплюнул выбитые зубы. Но сего красному архистратигу показалось мало и, сваливши мое тело в слякоть, зело озлились и стали побивать каблуками. Ой, пребольно — руце, нозе и лице, — все побито было злобными приспешниками беса. Но аз, побиваемый, молился Богу и Богородице-заступнице, поминал Писание и укреплялся верою. Пусть антихрист упивается кровию безвинных, аз же, горемыка и плачун, уж пострадаю вволю за чадушек своих. Ибо кому же, како не пастырю болезновати? Но сие было поне больно, а паки был зазорный срам, егда захватили за власы тетку Пелагею и, разболокши на морозе, потащили в Божий храм насильничать. Схотели односельцы отбить ея всем миром, да оборванцы, сулившие мир и справедливое устройство, зачали палить оружьями и неких даже убили наповал. Увы, увы мне, горестному соглядатаю страстей! Сего стыда отчаянья избыть не сможу вовек! И нынче, чадо, рыдания удушают мое горло, и краска давнего зазора заливает мне лице, како вспоминания коснутся моей памяти. Много горя принесли красные герои нам в сельцо! Грядущим днем лишились оне ихней лошаденки, кою прибрали голодные сельчане, и за то пострелял комиссар собственноручно жителей Сухих Гробов, а трупы не позволил убирать. Посем, вконец ожесточивши сердце, велел принесть топор и отрубил бесноватому, што в лихорадке ехал на телеге, ранетые руце. Не вем аз, сиё было милосердие али душегубство, и знать до конца мук моих не понять мне сих заступников. Ино што хуже подобных злодеяний — ан есть, — они убили своих ранетых товарищев и, уходя, бросили их без последнего упокоения. Се человек — игрушка и пособник сатаны, узилище милосердия и свободы, и сиё зверство уразумел аз в коммунистических скрижалях…

И прошло многонько деньков и сложились оне в годы, бесовская же власть вельми укрепилась, и ухвативши насмерть своима корни нашу православную земличку, зачала меня блазнить. И аз, видяща в своем сельце рыжего убийцу, уже далече прозревал: всем сущим православным должно мучиться, страдать и быть пытаемым в страшную годину, егда токмо крестопредателям отрада.

Сице мучимый, но обретший посредством страсто-терпия истинную благость, почил вскорости Первосвятитель Российской Православной Церкви св. Патриарх Тихон, а затем и сменивший его на патриаршем престоле митрополит Петр Крутицкий. И аз, грешный, такожде вызываем был в епархию и пытаем ради присяги обновленчеству. Обаче не можно присягнуть антихристовой власти, бо еще патриарх вышепомянутый, погубленный за веру, подверг ея анафеме. И се по его кличу «Зову вас, возлюбленные чада Православной Церкви, на великие страдания!» изготовился аз к пыткам и отказался присягнуть проклятым обновленцам, осквернителям веры. Се оне злобные навадники и прелагатаи, плижуще перед мирскою властью, запачканной в крови, пусть сгинут и покроются вечной тьмою! Зело грозили мне и пытали оскорблением достоинства, но аз, смирив гордыню, твердо отказывал во всем приспешникам антихриста и, ничего не подписавши, убыл восвояси. А пришед в сельцо, узрел разорение и смуту, кои вершили служки мрака. Красные армейцы, взломавши церковные врата, тащили из церкви утварь и иконы, не смущаясь ни стыдом, ни совестью, и грабеж сей сопровождался лицебиением мирян, сродников моих духовных, пытавшихся противостоять мерзким клевретам сатаны. И аз, грешный, не вынесши кипенья ревности, кинулся на их и стал с предерзостию рвать из их зловредных рук предметы поклоненья, хуля при сем их окаменевшие в безверьи души, ибо речено: не отдавайте псам святыни, и паки аз, огребши по зубам, посеял сии в землю и кровию умылся, и паки был избиваем каблуками, обаче душу свою не уронил и в вере своей не усумнился. А злобные желатели церковного добра обещали припомнить мне умышленье супротив властей и в свой срок примерно наказать. Да и то вещать, не токмо средь их, нехристей, были отступники справедливости и совести, но и среди наших мужичков заводились, будто гниды, студные завистники.

Однова пришел незнаемый паломник и спросил дозволения исповедаться и причаститься, аз исповедал, причастил и в благодарность сей дал в тряпичке творожку — немыслимая редкость теми временами, аз сице алкал вечерней трапезы, да, угождая Богу, воздержался. Творя ночное правило, почел за благо славить Господа, и, усердием воспламенившись, даже не приметил, што приспело утро. Творожок с вечера оставил аз в сенцах, поближе к холодку и, окончивши ночное бдение, сварил воды и отправился за давешней едою. Глядь в закут, а еды-от несть, токмо кошка, ночной тать, сожравшии творожок, лежит под лавкой околевши. Се тебе, наивник, горшая учеба, лишь бы впрок: тот, кто приходил по Слово Божье да искал прощенья за грехи, — есмь ненавистник веры, замысливший отравленною пищею сгубить ревнителя Христова. И аз восплакал и, плакаша, просил прощения у кошки, безвинно убиенной. Абие исполненный кручины, взял киску и понес в лесок, дабы схоронить ея в земличку, пусть животная с миром упокоится — и закопал, и помолился по тех людех, кои жестокосердием своя душу погубляют.

А мрак безбожный сгущается над нами, труднее и труднее нам, старателям добра в житейском море, преизлиха грозящим безумием греха. Паки являются в сельцо умышляющие зло, везут с собою какие-то лебедки, железные исполнители страшных святотатств, тянут тросы, домкраты, вяжут вервие, сбираясь обезгласить нашу церковь-матушку. Се сгоняют, потрясая гибельным оружием, землячков моих на площадь, и вперед выходит какой-то придурошный и золотушный командир с гнусною, измазанной возгрями рожей. Землячки стоят, потупивши носы, он же рече: «Бог ваш сука!». Прости мне, Господи, токмо иным словом не можно передать всю мерзость запустения души сих погибших человеков. И дале он с глумливою ухмылкою зачал хулить Христа и Богородицу и поносить святых, кои деяньями своими прославили Святую Церковь. Оле! Русское, до корня русское величие и гордость, и упование, и слава, все, чем гордится русский человек, и чем наполнены святые книги, — да можно ль осквернять безродному ловыге?! Се овый стоит на паперти и плюскает, дабы отвратить нас от Истины Христовой. «Мы, — он рече, — церковку закроем, колокола переплавим на подшипники, сильно занадобились оне Стране Советов». А односельцы все стоят, бороды спустив на грудь, и бабы плачут, и старухи причитают, и токмо мелюзга шныряет в радости, выжидая развлечение.

И се потащились злобные служители антихриста на звонницу, иская душу колокольную; зачали подымать наверх лебедки да вервие железное, чтобы свивальниками лжи опутать народныя святыни.

Аз помню, чадушко мое, што церква наша была преизбывна голосами. Мой любимый прозывался Благовестник, преславный, пребольшой, весом в девятьсот пудов. Егда гудел на всю округу, благость истинно вниидоша в души православных, коих моление ответно достигало эмпиреев. Второй был Князь, поменьше, но зело торжественный и строгий, преисполненный гордого достоинства и с благородным гласом — наподобие рассветного побудника, — в праведных душах пробуждая милосердие по сущему, взывал к разуму и чувству. Третий был Каурый, прозванием своим обязанный светлому медно-бронзовому сплаву; «рыженький» — было его домашнее именование. Сей «рыженький» звонил тонким голоском, аки отрок, вызывая умиление и слезы; аз грешный не забуду никогда отроческих пений, возвышающих и преисполняющих душу благодарностию ко Спасителю. Се поет хор отроков, и аки сладостное миро разливается окрест от сего подобия ангельского пения, такожде и «рыженький», то бишь Каурый, разносил по весям свои звонкие хваления. И единаче был Веселый, будничный малый колоколец, коего перезвоны вселяли в душу радость от прикосновенья к небу. Слышу и посейчас его бодрый озорной голос, сыплющий радостную дробь, и поседелая глава моя невольно подымается, приободряясь, и уже земные страсти не тако неизбывны, каковыми грезились. И се, вредители Христовой Житницы зачали нудить селян до помози, да не добились толку и посему, плюнув в сердцах ядовитою слюною, преступили спервоначалу к Благовестнику. Подвели к ему лязгающие механизмы и вырвали ему язык! Оле, оле! Плач великий витал по нашим весям, и все миряне падоша на колена и зело громко вопияще к Богу: «Господи Христе, сыне Божий, за што карают нас отступники веры и креста, алгмеи неключимые, возводящие хулу и поношение на Церковь нашу и на чад Твоих?». Дитятко мое смиренное, свет мой батюшка Владимир Леонидович, воззри на мое несчастие, яко аз лежаща на земли и плакаша от зазора и стыда! Аз, конечно, ведал, што единаче в непамятные годы преподобный Иоанн Дамаскин обрел усекновенную десницу, яже прославляла Богодухновенные иконы и неустанно выводила сладкозвучные кондаки. Ибо по вере его неколебимой воздал ему Господь. Сие сице, обаче не можно было прирастить вырванный у Благовестника язык, бо служек сатаны усовестить такожде не можно. Знамо дело, сии антихристы — не сарацинский князь, коего милосердие подвигнуло вернуть преподобному отринутую руку.

А золотушный командир тем часом дал команду, и Благовестник был низринут. И аз стоял онемелый, не могши не охнуть, ни глаголать, токмо слезы горшие текли, застилая Божий свет пред моима очи. Обаче Благовестник не разбился, аз чаю, на совесть работали работу сподобленные искры Божьей предки. Он грянул оземь и загудел скорбно, разнося окрест горестные вздохи. А вослед ему низринули его язык, и сей, со свистом рассекая воздух, рухнул долу аккурат на своего владетеля. О, яковые горестные вопли тысячей осколков разлетелись по округе, в отчаянии оруща о страшном злодеянии! Боже, Боже, страстотерпец! Сие — душа народа, колокол, духовных упований средоточье, глас Бога, Его покров над чадами своима! Господи, наказуй отступников веры и радетелей мирского зла, приложи печать проклятия на все их поколенья, покарай их, Боже, хоть проказою, хоть нечистою болезнью! Се оне — обрубиша и оставиша любовь, милосердие и состраданье ближним, пусть горят по смерти в геенне огненной, егда сатана заберет их до себя! Не можно уступить Бога даже и под пытками, а сии, предатели Христовой веры, проводники прелести и блазнители смущенных душ, сами, непринужденной волею своею отринули Господа нашего, и за то им поношение от века!

Надобны ль сии проклятия на главы асмодеев, думаю аз сам в себе, или следует любить врагов, ибо речено «любите враги ваши и благотворите ненавидящим». Не можно их любить, а Господь обаче призывает. Аще будете любить любящих, каковая вам награда? Аз вем, што не можно убивать, аще сатанинское злодейство пытает мир, аще смрад и жупел заполнили отчизну, аще враг рода человеческого прельстил детей Христовых, и оне, обманутые лестию и лжою, отреклись от Господа и попрали нечестивыми подошвами освященные церковью бронзовые сколки? Како аз должен отвещать? Око за око, зуб за зуб? Сын Человеческий учил нас: не противься злому, обрати к гонителям твоим иную щоку и отдай им окромя рубашки и верхнюю одежду! Боже, Ты судишь справедливо, обаче оставленное без ответа зло затопит мир, и праведники сгинут! Нам надобно восстать из праха, отряхнуть злобные плевки, воздать палачам, нам надобно похоронить своих мертвецов…

Се вышел безумец пред очи начальников и зачал им пенять. Односелец наш — старый старик дед Кондратий, он уже вторгся во младенчество, имея от роду более ста лет, и се такой был человек, што без его не обходились ни одни поминки, он выходит, ништо не понимая, а токмо глаголаша Христа. Приходит он, примера ради, к погребенью землячка, стаёт на стороне, очи у его белые, наполненные преизлиха безмысленною мукою, ништо вокруг не зриша и ништо не слышаша и увещает шепотом скорбящих, што им подобает безмерно пострадать, превозмогая люто время. У его на бороду стекают слюни, он сам одной ногою в могиле, но духовное тщание старца столь велико, што люди вкруг его в благоговеньи утихают, укрываясь яко пологом, молитвенным умиротворением. И се, вышед, обличал: доведется вам, дескать, единаче испить вино ярости Христовой, богоотступники и богохульники, псы и чародеи, любодеи и убийцы, сотворяющие предательство и делающие неправду! И будете, будете мучимы в огне и сере!

А золотушный комиссар, не убояся гнева старца, подошед к ему, дал оружьем по зубам. Да зубов-то давнехонько уж нет, токмо рот разбил и, упадая в землю, изгадил кровавыми харчками своей хулы палаческие сапоги.

Тем часом Князя поставили на рельсы и яко живого зачали толкать вервием пеньковым, он бедной, не поддается, упирается, и под им трещат все крепы, а врази, гневно осердясь, оруща непотребныма словама, выбиваются из сил. Мнится им, што виктория близка — о кощунники, погубители веры Христовой, — ан нет, Князь качается и двигается с неохотой, рельсовая смазка дымится и горит. Яко ревнив по вере был наш Князь, яко сзывал он православных в лучшие года и скорбел, и радовался вместе с има, а егда взошли в сельцо клевреты сатаны, тако и зачал обличати злобную неправду. И за то схотели его погубит вкупе с бронзовыми братами. Скорбен миленькой да и поддался, иже устоять злобной силе той не можно — рухнул рядом с Благовестом, и горько заплакаша все деревенские человечки.

Но золотушный и дале шаловал: все орал да орал, дабы малые колокольцы такожде скидали. С теми лёгшее, оне не зело тяжки, тако и слетели долу, зазвениша на прощание разбитой бронзою.

Подогнавши подводы, погрузили куски колоколов на бедные лошадки, и оне, не кормлены, тугою потянули трудную добычу. Дети тьмы, кто застил ваши вежды? Вы и скорбную животную не пожелевши, хлестали батогами крупы дрожащих от тщеты земной одров… Аз всё плакаша да скорбяща, глядючи на сиё мытарство, да тут стали и церкву разорять: всяк тать и заплутай потащил внаружу образы пресветлые, амо начальники, блюдущие поруганье храма, кликнули палить костер и живо запалили. Се аз зрю на сиё сатанинское управство, и душа моя кипит. Плачу, плачу и кричу и, не могши совладать с горшею обидою, падаша в костер и хваташа образ Богоматери.

До меня бегут врази и сапогами угощают, и вырывают из лодоней святые лики. Ино аз не унимаюсь, ну-тко, коли ревность по Христе взыграла! «Батюшко, — ору аз благим матом незнаемо кому, — батюш-ко, Господь за грех-от наказует!» А оне туго понимают, учат да учат мои уды сапогами. Паки полетели остатошние зубы и сукровица прежних ран смешалась с свежей кровию, знать на судьбе моей начертано: измозгнуть, отченька тебе, за веру, да и то же — благо, бо им — ненавистникам Христовой справедливости — сгинуть и сгинуть, и паки сгинуть!

Сице оруща проклятия и великие хулы на власть, аз выполз из огня и зачал отнимать святыни у злобных нечестивцев. Схотел начальника уесть, зрю — он держит образ Богоматери, сбираясь предать его огню, и не утерпевши такового глумления над верой, кинулся к ему. Той же, ловко увернувши, удержал древлее писание. Ино меня скатали в трубочку, увязавши мне вервием запястья, во иже не трепыхал аз грозными перстами. И привели покрытого сукровицею и тленом в застенок новой власти и зело пребольно пытали мое тело. Истинно глаголано: место суда, а там — беззаконие, место правды, а там — неправда. И побывши в узилище на хлебе и воде, аз был низринут в ад, точию мнит ми ся, то был не ад, но лишь преддверие его.

И присудили мне заслугу: выслать в гибельное место, прозванием Даурия, дабы дух мой, иже строптив, страданиями укротился. Кинули в вагон с навозом, ибо кто же аз, како не скотина! Инде был бы лучезарно щастлив уничиженью пред Господом, ино тут умолился аз душою и в объятьях страха молил Бога, дабы пронес Он мимо моей измученной главы сию горестную чашу. Обаче не долго терзало меня вражие отродье, и скудодушие свое аз скоро превозмог; кто блазнил меня страхом и отчаяньем, тот сам был посрамлен, ибо свой зазор аз вскорости избыл и укрепленный по молитве Господом стал в воинство Его.

И повлекся отченька в муках и пытаниях смиренной плоти, алчущи и жаждущи, и холодая в дремоте посередь навоза на голых досках гремящего вагона. Молитвою спасался и причитал во все пути: «Господи, яко токмо Ты благ и Человеколюбец, призри на смирение мое и даждь силы Твоему кручиннику! Провещай поне един глагол! Не оставь мя Твоею милостию!». И Господь не оставил! Слышь, чадушко! Право слово, не оставил! Кто без устали чёл и чёл книгу живота вечнаго, тот воистину обрел Царствие небесное. Научил Христос, научил-от, миленькой! Аз, уснувши, видениями был сподоблен: подошед по мне чернец в рубище, язвами изъязвленный да струпьями покрытый, в бороде — колтун, и, кося безумным оком, поднял руце, начертал перстами на моем челе животворящий крест и молвил: епитимия! Сей же миг уразумел аз волю Божию и тако истолковал, што отныне отче покидает мир. Мы уроди во Христе! Вы, мучители и гонители, славни и велики, вы в злате и сребре, вы вкушаете рафленые яства, носите богатые одежды и почиваете на мягком, мы же, отверженьем вашим униженные до земли, сиры и убоги, болестью и горестью богаты, а умом — блаженны. Се истинная святость, она и укроет от беззаконий мира и жестокосердия властей. Стану дурачком, што спросу с дурачка! Старцам любо, затворился в пустынь и беседуешь с Господом наедине, аз же, подвизаясь среди гонителей Христа, должон принять едину меру: напялить личину и показать христопродавцам возгрями запачканную харю; врази побрезгуют тобой и будешь ты спасен во славу Господа. Аз, взошед во огнь и о Христе ревнуя, должон в сём пламени остаться живу, сохраняя веру и проповедуя милости Христовы. Помнишь, чадушко, што Афанасий рече? Кто хощет спастись, соблюди веру христианскую!

И прибывши в Даурию, изумился аз Божественной красе мест сих и благодарил Господа за пытания, ниспосланные свыше. Поне аз на страдальство народился и даже красивою красою сей натуры не можно утишить мою горькую судьбинушку, обаче все одно — благодаренье Богу; стану аз молиться, а Он уже и рядом, глаголет сице: «Се стою у дверей и стучу». Место-от святое, здеся протопоп опальный душеньку свою спасал, а и мне, грешнику да путеводителю убогих, прославлять в сей глухомани подвиги Господни. Ну и што? Велика ли скорбь? Бо и Златоуста высылали. Мнит ми ся, што даже супротив того — не скорбь, не плач и не мучительство, ино петь великой благости сияние, бо за Христа-света пострадать — токмо ликование и радость.

Едва успел прибыть, отправили мя на регистрацию. Камо, пошто, чтой-то не упомню. Зашед в теплую избу, узрел аз на стене изображенье душегубца, гонителя добрых христиан, и ништо не можу молвить. Стал крутиться да притопывать, да плевать на стороны, дабы никто не усумнился в дурости моей. Ну, прислали, прислали дурачка в Даурию! Запишите дяденьки: умишка вельми мало, ино яковый имеет, сице тот вельми жидкий и не способный к размышлению. Упал аз на пол и на полу изобразил падучую, во еже начальники оставили меня. Да не расчислил аз сатанинского коварства: знамо дело, оне же без души — се начальник, поймавши мя за ватник, тако тряханул, што разболок мне перси и узрел под исподнею рубахою крест Господа моего. Аз, вспыхнув, заградил рукама драгоценное отображение, ино око бесстудного блазнителя возгорелось яростною ревностью. Се начальник, схвативши за гайтан, тако дернул, што едва не удушил. Ох, тяжка нужа сия! Тут пришлось соделать мне нешто неключимое; аз таковое непотребство вечно осуждающе. Взял да испустил злонамеренно зловонный воздух да вдобавку нарошно обмочился, дабы начальники, забрезговавши, отступили. Ну, што? Добился токмо сапогом по рылу! Вставши и побрел, харю разбитую баюкая. А крест тельный сохранил! Глядит же Господь за ревнителем своим!

Аще раз-другой показался дурачком, слюни попускал в миру, да в грязи перед бесовским домом повалялся, недельми не касался влаги, не мылся, не чесался, босичком ходил по снегу, гробокопатели-то и отстали, знать, уразумели, што аз свихнулся, испужася страху перед има. Живу в сарае с сеном, и голодно, и зябко, зато обласканный Отцом Небесным и Господень Дух со мною. Се оттого мне тепленько и сыт аз общеньем с Правосудным. Обаче мыслю, што надобно служить, бо Иисус заповедал мне вести во мраке тех, кто в смятении погряз и смущеньем преисполнился. Сице учал аз потихонечку служить и много человечков привел под Богородичный покров. Братья и сестры мои во Христе давали пропитание: кто хлебца поднесет, кто яичко, а кто и просто овсеца. Иные же благие словеса дарили, дескать, здравствуй, добрый отченька, в подмогу нам, ино мы уж за тебя помолимся.

Аз и детей крестил, ходя по избам, и евхаристию читал — причащал, то бишь, — тако тебе, сударь, лутчи к разумению, и исповедовал, и соборовал. Всё втай, поминая церковь катакомбную. Был у меня исповедник, звать Егорыч, ремесла сапожного искусник, аз пречасто гостевал в горенке у старика. Сидим мы с им сам-друг, он работает работу, аз книги Богодухновенные чту вслух. Частенько тако сиживали, имея влечение душевное друг к другу. Се сидим мы однова, он, томной, молоточком еле двигает, приустал, бедняга, аз читаю Послание к Галатам. Там Святой апостол Павел тако рече: «Стойте, дескать, в свободе и не подвергайтесь игу владетелей рабов». Аз мыслить далее тех слов не можу, ибо речено об нас. Заповедано ревнителям Христовым в Истине стоять, не сетуя и не сгибаясь под ударами судьбы. Конешно, оне владетели бренных наших тел, обаче дух наш не в силах обороть. Се таже вспоминаю паки апостола Святого Павла, с другого места, вельми любимое тоскующей моей душою, про то, как гнев Божий обрушается на скверну и нечестие, а пуще того — на неправду человеков, попирающих Истину неправдою. Зря, што ли, наш народец удумал размышление об сатане: помяни-ка его, ино он тут как тут, поне его не звали. Токмо аз помыслил о попирающих Христа, вдруг является начальник, коего указ сполнял старик Егорыч. Сапожки тачал ему на лето, и дело было близко к окончанию. Ясно завсегда, што начальнику не угодишь, се схвативши голенища своих замечательных сапог, зачал тыкать има Егорыча в лице и тако запугал, што гляжу сей час старик запрощается с душою. Ты, дескать, дурные сапоги стачал, худо дело свое знаешь! Што ты сшил, мне надоти, нггоб сии сапожки до семи лет служили, ино ты, враг, сработал халтуру и диверсию!

Аз, прослышавши такую сказку, давай плаката в голос и рыдати, до того жалко стало мне начальника! Конешное дело, он алгмей, обаче все же человек. Ино душу, даже и загубленную, жалко. Аз и закручинился об ём, ибо прозрел стезю его погибели. Бе восторженный поклонник обильных возлияний, се и прозреваю, аки он, опившись пагубного зелья, выходит, колеблюще фигурою, на Шакшу к полынье, иде бабы исподнее полощут. Понес же его черт! Стоит на льдяном взгорке качаемо под ветром, оскользнул, ино бесы его хвать в подмышки, да и бухнули прямо в полынью. Пискнул, булькнул и утонул тать и погубитель христианских душ. Се што аз прозрел и паки плачю над его юдолью. Он же, помня обо мне, што я блаженный, схотел мне дать пинка и наказания, ино остерегся, услыша речение мое: «Како ты, начальник, о сапожках возмечтал, коих не сносить семь лет! Аз-то зрю бремя смерти на твоем челе, бо тебе и семи дён не протянуть!».

Он же взъярился, злочестивец, не удержавшись от прикладства рук на бедную главу мою. Вечно быть мне биту, знать, Господь расчислил для меня страдальчество и мученье тела от истязателей века моего.

Слышишь, человече, аз пришел в сей мир терпеть и претерплю все, к чему Христос подвиг мой приложит. Аз молчать не можу и завсегда глаголю, обличаючи пороки власть держащих. Се начальники и недовольны мною, даром што блаженной. Вроде дурачок, а вещает аки враг и не смирен. Ино паче того — возмутитель и буян. Лутче было б им презирати на меня, яко глядючи узревали в мне понос и осуждение на их. Может, совесть единако теплилась в их скорбных душах, тако и чуяли оне от себя великий смрад. Ино дела греховные не смели бросить, бо сатана толкал их локти. Аз же службу не бросаю, хоща соузникам облегчить мытарства ссылки, ино поне глад и хлад не можно умалить, зато душевные страдания их способно мне утишить. Сонесчастники мои возносят хваление Христу, ино аз и в требник не гляжу, токмо вопияще из уст правило за правилом, и при конце возвещаю: «Аллилуйя!». Начальники хмыкают ухмылкою, дескать, дурачок-от песенки поет. Токмо аз и об их овода провещаю словцо, им же оно зело не любо.

Обаче аз же не уймусь, залижу раны тела моего и паки требник в руце. Овый раз тако помучили меня, што целую седьмицу пролежал на давешней соломе, и до того мне стало худо, што брат мой во Христе, усмарь Егорыч взял меня на горенку и уложил в постеле. Аз даже бредил в болести, и мнит ми ся, што се бесы домогались души моей и хотели тела моего, а бесы те — посланники земных начальников, коих сотрудничество с сатаною издавна известно. Не успел аз поправить здравие и вымолить у Бога предстательство Его, аки врази паки противу меня умышление замыслили. Знать, заклялись носители вреда не есть не пить, доколе не убьют меня, и их не сорок человек, аки сказано в Деяниях, но тьмы и тьмы, и несть им числа. Елико аз проповедовал избранникам моим, глаголаше: «Облепитесь в Божии оружия!» и звал детей моих духовных достойно стоять противу клевретов Сатаны. Но некто, свергнутый с пути, иже слышал Слово Божие из уст моих, донес начальникам, што аз блазнил и подстрекал исповедников к оружию, дабы силою смертельного железа упразднить неправедную власть. Тут борзо закрутилось следствие, и меня, доставши из постели, привели в какой-то дом, иде зачали пытать. Паки били и не токмо рукама, а и батожком; аз же плачу: «Батожок, батожок, не бей мя, грешнаго, пожалей-от старченьку!». И начальнику молю: «Сыночку, мне больно, аз же слабенькой, можу бо Господу Христу душеньку отдать…». Он же рече: «А по тебе, дескать, власть Советска не восплачет». Раздели с мя одежку, опрокинули на пол и давай стыдные места мои сапогами увещать! Оле, оле! Таковой зазор трудно претерпеть! Се же, отроче, аки Господь нас испытует! Поне ты, дитятко, попечалуйся о мне, ибо аз уж давнехонько смирился с участью своей. Впрочем, тем, кто доверен был попеченью моему, много хуже привелось, бо оне подверглись смертному пытанию. Их вывели внаружу из домовых обиталищ и сказывали им, што непременно всех убьют. Посем заставили копать могилу. Меня, собравши в одежонку, единако привели и приказали зреть смертоубийство. Аз зрю и плачу, а исповеднички мои глаголют: «Стой, отче, со крестом, се — путь к спасению, и мы спасемся. Не можно отречься от Господа нашего Иисуса Христа, не можно предать веры Христианской. Пусть погибнем мы подобно святому Стефану, но невеста неневестная не пошатнется ни на йоту и будет стоять во веки веков. Аминь!». Тем часом оне исполнили могилу, а стражники, преданные псы служителей геенны, сорвали с их одежды и кинули к моим стопам. И се стою аз над запятнанными кровию рубахами — аки Савл Тарсянин, токмо сей стоял над одеждою убийц, аз же над одеждой убиваемых — се стою и умываюся слезьми, прозреваючи сияние над головами мучимых. И стражники узрели сияние и повалились на колена с криками, и точию един начальник, не зря знамений, зачел бумагу об уготовлении к расправе и скомандовал в ружье. Токмо стражники не восхотели убивать и в страхе корчились перед могильной ямою. Той же, уразумев о сроке своей власти, сам вытащил оружие и зачал палить в исповедничков моих. А оне, бедняжки, жалобе моей внимая, истово молились за своих убивцов. Каковые лики, пресветлые и одухотворенные, устремлялись к небу, просяще Господа об истязателях земных, уловленных адскими тенетами. Тут Егорыч, мой любимче, возлежа на окоёме ямы, не убитый в смерть, а токмо ранетый, стонуще от мук, молил его убить, и начальник, иже казниша исповедничков моих, подошед к Егорычу, пронзил его штыком и ногою проводил в могилу. Аз же боль его приял в себя, аки мне штыком пронзили горло, и, схвативши выю обеими рукама, повалился на землю. А начальник с убиенных удумал тельные кресты срывать. Горе, сколь может человек упасть! Блудил в чащобе ада и погиб, не нашед дороги к Свету. Господи, прости его, ибо не ведал, што творил! Нет, Иисусе, не прощай, ибо он погубитель человеков; не можно же простить убиенья христианских душ! Володя, чадушко мое, аз думаю в себе: прощения сподобить убивателя людей, значит, попустить умноженью зла и ненависти в мире, а сиё не можно! Знать, Господь милосерден, а всё же наказует, бо сказывали таже, што начальник, коего длань запачкана в крови, через время сильно захворал. Тело его загорелось рожею, зело гнило, покрываясь струпьями, и тако сильно, што не можно было одеждами одеть. И лежал он в муках на постеле голый, прикрытый легкою рогожею и изнурялся, не евши и не пивши, токмо плакая да стеная от бессилия. Знать Господню милосердью есть пределы, и Он разбирает, кого надобно простить, а кого лутче наказать. Коли не так, почил бы сей начальник своею смертию в урочный час, назначенный судьбою. И прожил бы свой век в довольстве и тепле, сказывая ребятишкам сказки о своих геройствах. Да и ребятишки, научась от его пытаниям и зверствам, стали бы тоже служителями зла. Господь-от милостив, да, знать, аз молитвою своею о наказании Ему сильно докучал. Он и услыхал, и исполнил по слову моему! Впрочем, што мне, рабу Божьему, об сём глаголать, бо то гордыня человеческая, а и Христу-свету суфлеры ни к чему, Он сам разумеет кому воздаяние, а кому покаяние…

Ну, засыпаша исповедничков моих земличкою, ни гробов им повапленных, ни даже простеньких сосновых, а прочих ссыльноселенцев и до могилки не пустиша…

Аз же повлекся под началом стражников неведомо куда. Ставили меня пред свои очи и иггой-то чли, и сего чтенья результат есть посылание зачинщика поноса и хулы на власть, то бишь меня, кроткого раба, на каторгу, дабы поскорее и в муках бы издох.

Долгонько влекли меня по городам и весям, доставили и кинули на снег. И се, лежу аз на снегу, прикрывши вежды, и прозреваю видение, аки упадоша на колена, молюсь и плачу по исповедничкам моим, безвинно убиенным за слово «обленитесь в Божии оружия!». И является усмарь Егорыч и тако строго мне глаголет: «Не след тебе, отченька, плаката о мне, не след тебе плаката и о прочих человеках, запытанных бесовской властию, ибо мы давно уже у Престола Божия стоим, в Горнем Иерусалиме подвизаясь». И аз воспрял. Ибо се те, облеченные в белые одежды, кои пришли от великая от скорби, и Бог отрет всякую слезу с очей их.

Известили мне, што работать работу аз стану на тачке, аки раб на галере. Токмо сиё будет летом, егда зачнется промывочный сезон, а пока таскай, отче, короба. В сии короба нагружается земличка, намешанная с камнем, четверок впрягается и тащит их вервием к отвалу. Сице открываются полезные пески, в их случаются крупинки золотые. И по теплу, от половины мая, подневольничкам даются тачки, дабы таскать породу от забоя. Сиё объяснил мне ввечеру в бараке Трифон, изможденный мужичок, иже сразу опознал меня по говору, што аз священник. И потихоньку, втай казал мне образок с Царицею Небесною на засаленном гайтане, сплошь покрытом вшою. Како умудрился сей храбрый христианин пронесть сквозь все препоны и сохранить Пресветлый Образ?..

Овый Трифон, испытавший многая земныя страсти, зело уж ревностен по вере был и, не могши попустить глумленья над Крестом, сильно пострадал через свое горение. Егда при начале власти асмодеевой нехристи взошли в Звенигород, тамо при обители сей и обретался, причетником выслуживая себе Царствие Небесное.

Се оне, пришедши, взяли за бороду игумена Иону и, согласно своему обычаю, давай его увещевать биеньем по лицу, бо таковыя радости завсегда у их ради душевной беседы припасаются. Десный отче ничуть не удивился подобному благоволению и токмо возопил на небеси с благодарением за ниспосланные испытания. Врази же, не сволокши шапок, потащились немытою обувью в алтарь, иде зачали вопить, просяще под угрозою расправы мощей святого старца Саввы. Игумен, конешное дело, возразил, ибо не можно свершиться таковому святотатству, а причётник Тихон сам в себе молился о возмездии на нечестивых.

Ну, што? Вельми просто злодеяния творятся! Станут ли безумники внимати приверженцу Креста? Бо их грешныя десницы направляет знамый враг, о коем в Откровении прописано: по-гречески — Аполлион, а по-еврейски — Аваддон. Нашему же разумению истинное ему имянаречение — Губитель, Губитель и паки Губитель, злобный враже добрых человеков. Се взошли, и потащили со святого места раку, и разбили шашками, и выволокли кости. Взявши череп святого старца Саввы, сунули ему в зубы тлеющую папироску и ржали, аки жеребцы, глумяся над святынею. О татьба и разорение, коих не можно нам избыть! Боже святый, помогай, ибо аз умираю от зазору! И плевая в череп преподобного, кинули его о пол и пинали сапогами. Тихон же причетник вначале точию молился, а посем восплакал и, тако плакаша, накинулся на погубителей веры христианской, тщась отобрать у их святыя мощи. Ты, Володя, ведаешь, ученый моей горькой повестью, како мучают врази оборонщиков Креста. Се и рассуди, мой свет, што досталось Тихону-при-чётнику? Знамо, токмо зуботычины, а иное што оне ради нас не припасают. Растащили мощи, разорили храм и, обидевши прикосновением служителей Престола, отбыли восвояси. И по мале пришли иные кожаные, заарестовав и Тихона, и игумена Иону. Како их мытарили в узилище, добивались покаяния и мечтали отречения; ради той мечты, иже застила им очи, оне применили пытания огнем, железом, хладом, гладом, покуда не запытали игумена Иону насмерть, не добившись отступления хоть бы и на йоту, а причётника закатали в каторгу.

И тако мы с им в каторге скрыпели, и уж из последних сил, вельми донимали нас супротивники добра. Хлебца нам мало отпускали, да и то сказать — рази ж то хлеб? Пополам с половою, мокрый, кислый, да земличкою приправленный. Ну, давали кашки, токмо то аз кашкой нарекал, а воистину ея прозвание — бурда, цветом и злою вонью похожая на мотыло. Одно только из мирских благ, способных к услуженью тела, имели мы в достатке: при работе, таская короба, могли мы втай приложить уста к животворящей влаге, коей полон был спрятавшийся под горою студенец. И за ту Божью благодать возносили мы в небушко свои хвалы. Што нам каторга, егда наш Господь при нас, в душах наших сокровенным смыслом?

Сице с Трифоном наперекор судьбинушке, ученые писаниями Димитрия Ростовского и препоясанные мечом Веры, стали мы за правду христианскую и на вечерних бдениях в бараке сказывали друг другу Минеи Четьи, тем укрепляясь в стоянии за Истину.

Тут и подъехал по этапу твой, Володя, дедушко, светлый человече, дай Бог покоя его душеньке. Он был неофит, бо аз обратил его в веру христианскую.

Воспитанный старым воспитанием, он хоть и сохранил память о смиренном благочестии, но, сбившися с пути, уверовал в посулы кожаных, токмо на словах сулящих щастье, а в делах своих творяще кровь, смуту и убиенье праведных. О, како ересь и прокуда прозябнули скрозь их омерзительные речи!

Се твой дедушко, впрочем, он по тем летам быв вельми молоденек, тезка твой, инженер — не нам чета, се он, пришедши по этапу, угодил к нам в соседство, ино мы приголубили его, дав послушать келейное правило, он же и упокоился, глаголаша о своих грехах, кои почитал в отступлении от Бога. Како он себя казнил, како поносил слабости свои, комуждо изъясняя резоны своего падения! Нам было надобно пресечь излияния сии, бо стукачки средь наших нар не смыкали вежды. Да не поспели, се инженера, дружку нашего, сразу же и поломали. Был над нами извращенный человек, мнит ми ся, он даже и не человек, служил при нашем лагере начальником оперативной части. Личину сей носил бесовскую — рябая рожа с рыжими власами и с кровожадною ухмылкою; глянет и пронзит насквозь тьмою преисподней. Вдобавок и хромой, точь в точь — рогатый! Ино фамилья у его оружейная была — Маузер его прозвание. Се он сильно невзлюбил новенького зека, ино впал наш инженер к ему в изгоню.

Довелось им раз повстречаться на кривой тропинке, бо завсегда тьма земная тщится заступить дорогу свету, ино инженер, замешкавши да возмечтавши, не приметил грозного властителя наших бренных тел и не побежал вперед себя скидать перед начальством шапку. Он бы скинул, да был зело задумчив, се сатана его и подловил, сунувши всею фигурою в капкан. Овый Маузер, узрев неповиновение, счел его сугубым разгильдяйством и наглым выпадом супротив Советской власти. Посему, дабы проучить врага народа, како водится, повыбил ему напрочь и без того расшатанные цингою зубы. Се инженер и повалился в голый лед тропинки, усугубив свои страдания, и сице возлежал, дондеже Маузер, наулыскавшись вволю, не отправился своим путем. Ино инженер оправился, восстал и, пришед в барак, зело плакаша. Аз же, пытаясь утишить его боль его увещеваю: «Ты, чаю, вряд ли ведаешь, како святый Павел наставлял младенческий ум римлян. Ныне страданья наши временны, — се вразумления его, — и ништо не значат, ежели сравнить их с тою славою, иже будет в нас открыта». Он же, инженер, страдалец наш, горюя за выбитые зубы, горько стенал: што, дескать, мне по смерти слава, коли по жизни аз все терплю и несть конца терпенью моему, како не кончается и насилие над мною и пусть, мол, будут прокляты гонители мои, коим в радость и усладу ненависть, убийства и мученье человеков. Аз же его внове наставлял: ей-же, друженька, очевидна твоя неправота, будь ко мне, грешному, благоуветлив и послушай, што сказано задолго до меня: благословляйте ваших удручателей и гонителям вашим не воздавайте злом за зло, и не мстите за себя, возлюбленные братия, но дайте, дескать, место гневу Божию, ибо написано: «Мне отмщение, и аз воздам». Ну, он, конешно, мало мне внимал, зело велико было огорчение его. Но посем, остывши, охладив кипящий разум и умерив горенье гнева своего, рече: «Аз, мол, отчень-ка, тебя люблю, и Трифона люблю, ино пуще люблю Господа Христа, коего дела благочестивые да искупительная слава открылись мне чрез тебя, бо аз запамятовал с отроческих лет, што есть спасительная сила. Аз думал, што справедливое устройство несет воинство в кожаных тужурках и што звезды на их лбах лучатся обещаньем равенства и братства, а нынче вижу чрез твои очи, што сиё — сатанинское лучение, иже блазнит и дразнит, смущая человеков, кои колеблются и сомневаются подобно известному Фоме. И с има, с кожаными посланниками тьмы, надобно бороться, бо токмо борение избавит нас от скверны. И зело страшное, сказывал мой любимый ученик, се желанье убиенья нечестивых до самыя до смерти. Аки же избавиться от их, аки преодолеть их злую волю? Аз же, остерегая его греховных мыслей и ограждая самого греха, не уставал ему твердить и утверждал, што есть, дескать, Истина, завещанная нам в непамятное время Иисусом Господом и пронесенная отцами Церкви поперек веков: не можно убивать никого и никогда. И аз уж препретался, и инженер склонялся к Истине, бо аз потихоньку изъяснял ему Писание.

Токмо в един день споймали меня урки в зоне за бараком, ухвативши мне ометы и ну дергать мои последние власы, иные давай потчевать кулаками в скулы, и паки иные, схвативши ослопье, ну охаживать бедные, худые мои Уды, мы, тебя, дескать, окротим. Аз их молю, вопияще: «Што восхотели, братия? В чем вина моя, прореките, аз повинюся перед вами…». Они же отвеща: «Ты, бачка, сеешь смуту меж людьми, изволь, мол, прекратить прелести свои, не то не сносить тебе главы. Аз им ору, што бачка дурачок, не можно дурачка обидеть! Но оне не унимаются, пуще прежнего серчают. Ну, аз поднялся через силу, кое-как утвердился на ногах и пошел в плясовую с прибауточкой. Оне поперву опешили, думают, точно дурачок, но посем поправились, — хитрый-де, служитель культа, обаче нас не проведешь! Схотели в какой уж раз тельный крест с меня сорвать и лествицу из кармана вытрясти, да не попустил Господь, оберег, сердешный. Ктой-то заприметил, како забижают батюшку, скоро побежал, да шепнул словцо исповедничкам моим — Володе-инженеру и Трифону-причётнику, се те и кинулись! Инженер, схвативши при дороге сучковату палку, тако налетел на злобных урок, што те и потерялись, да токмо ненадолго, борзе спохватившись, вырвали у инженера дубье и тут же возвернули ему все долги. Трифон же сердешный, вопияще на всю зону, дабы привлечь вниманье вохры, бесновался возле драки, выл и аки хищник, лязгал остатними зубами, а лутчи сказать, деснами, и не выдержал, ввязался-таки в кучу! Тут нас удручали всех троих, и не в шутку; умный ты, али дурачок никто ж не разбирал, и все мы истекли кровавыми возгрями.

Ну, поучили нас, и побрели мы в свой барак зализывать раны, да отмывать струпья увечных наших тел. Ино инженер брусит без умолку: ну-тко, батюшка, што ж ты щёку не подставил? Коли б мы с Трифоном не поспешали, тебя, пожалуй, и убили бы. Не можно, значит, злу противиться? Не можно ответить ударом на удар? Плохи, отче, установления твои, по ним вкруг нас ад многажды прольется. Уничтожать надобно пагубу сатанинскую. Аз же ему в ответ: не возьми на себя Божию заботу, ибо написано: «И откроется Господень гнев на всякое нечестие и неправду человеков, подавляющих истину неправдою». Эх, сыночка моя, твой дедушко, мнит ми ся, в чем-то был и прав, прости, Господи, мое падение и отступленье от основ. Ты, Сущий и Всевидящий, умоляю, послабь силу Своей карающей десницы, поумерь Свой гнев, ибо пламенеет душа моя, тщётно пытаясь осознать Истину. Аз вем ея, чёл в книгах Богодухновенных и прозревал на небеси основы нашей Веры, и Твой Закон един для нас, но отчего ж Ты, Господи, взираешь молча, аки твои дитяти горе мыкают? Бо аз готов и накормить врага, ежели он алчет, и напоить, ежели он жаждет, но иде ж горящие уголья на главу его, где место гнева Твоего?

Тем временем сатана не оставляет нас, и мы, не поспевши зализать последствий давешнего боя, бредем назавтра в оперчасть по вызову начальника.

И по дороге вохра, узрев от лагерных ворот наши скорбные фигуры, со счастием травит нас собаками. «Фас на них», — оруща искаженными устами, и яд слюней своих роняют в грязь. Псы в бешенстве шкребут когтями землю, в нетерпении перемежая лапы. Мы же, ужасом покрывшись и ожидаючи пытания, мрём на месте, аз токмо тихонечко шептавши: «Небось, небось, Господь-от не попустит, Господь-от милостив, мимо пронесет, аз чаю, сию чашу…». И што же? Не посмели псы тронуть нас, облеченных верою, зане Бог живый и присносущий силою своею заградил им путь, аки заградил Он путь диким львам, иже хотяша сокрушить пророка Даниила. Подбежавши, разъяренные конвойной злобою и готовые истерзать наши уды, вдруг сделались смирнехоньки, и взглядывали в наши очи с доброю покорностию, оскаливая пасти токмо для улыскания. Тако благополучно мы прошли, ино тут новыя беда — давай допрашивать нас рыжий начальник оперчасти по прозванию Маузер за давешнюю драку, но лутче сказать за избиение младенцев. Уж наветники и доброхоты тако расстарались, што начальнику свои ябеды борзо донесли, и он объявил нас зачинщиками смуты. И положил нам полтретья-цать плеток на каждого, наказание за свару, установив при сем собственноручно нас обрадовать. Знать, сладостно ему, кату и мучителю, доставлять страданье человечкам! Увы, увы мне бедному на щастие, ино богатому на беды, сколь наказаний аз избыл, даром што блаженный! Ну-тко, чадушко, исчисли побои и обиды, назначенные начальством! Ан, собьешься с счету! И обаче не согнуть нас, бо мы ведь о душеньке печемся. Се аз и глаголю исповедничкам моим: «Не страшитесь, братие, от убивающих тела ваши, ино души не могущих убить». Сице нам не боязно, ибо Господь глядит за нами.

Ну, вывели нас, бедолаг, на воздух, сорвали с наших бренных тел тряпьишко и привязали к соснам, дабы несподручно было нам ерзать. Следом вышел начальник оперчасти, поигрывая плеткой со свинцовым шариком, кликнул вспомогателей из вохры, оне, радостные, прибежавши. Ино што долго сказывать? Выпороли нас, как Сидоровых коз! Ой, больнехонько! Трифон, бедненькой, егда вервие убрали, пал в земличку и, уткнув чело в хвойные иголки, рыдмя рыдал, не могши превозмочь страдания. Инженер же наш, не привыкший, знамо, к батожкам, скорбно прислонил главу свою на сосновую кору и, тихонько стоная, горевал. Да надобно ли горевать? Ну, дали батожков нам от щедрот своих, а мы-то радые — паки пострадали за крепость веры христианской. Аз же, утвердившись через силу на земли, получил некую мысль, — знать Господь сподобил. Думаю аз сам в себе: зря ли сказано: «Изолью на них гнев Мой, аки воду?». Обаче аз противу решил: надобно его спасти, пытателя нашего спасти, бо сам не спасется он вовек. Надобно ль его тако ненавидеть? Не лутче ли его любить? Ой, отроче, и ты улысканию подвержен, единаче с дедушкой; што же здесь смешного? Се, внимай: несть выше добродетели, аки любовь, и несть хуже порока, аки ненависть. Такожде речено в Писании, што спасти душу не можно ни веригами, ни гладом, ни жаждою, ни столпом, ни иным каким-либо угнетеньем плоти. Ведаешь ли, сыночка, што грешные в Суде осудятся за нелюбовь, а праведные, супротив того, за исполнение любови оправдаются? Се и думаю: лутче аз спасусь, ино наипаче мучителя моего спасу. Он стоит, с плетки мою кровушку стряхая, аз же, подошед к ему, тако говорю: «Аз тебя спасу, бо тьма уже придвинулась к тебе…». Он, раскрывши очи, глядит в меня с страшным изумлением, ино аз, подошед теснее, обнимаю его обеима рукама и лобызаю разбитыми устами заросшую щетиной щёку. Тут мне видно, што мир будто застывает, и людишки барахтаются в ём, аки в твердеющей смоле. Аз переношу уста, намереваясь любызать иную щёку, и предо мною медленно плывут начальственные очи, пылающие не токмо изумлением, ино паки бешенством и жаждою убийства. Оле, оле! Господь мой милосердный! Што аз прозреваю, глядючи в сии налитые кровью очи!

Се тот самый рыжий комиссар, байник и ловыга, иже суесловил в Сухих Гробах и клусил перед народом, обещая вечное блаженство и изобильное довольствие, ино таже учинил бесстудие и срам! Боже, Боже мой! Неисповедим Твой промысел! Но мне, рабу Твоему, научаемому милосердием Твоим, не можно бросить рожденную на небеси мысль, согласно коей аз должен спасти погибающую душу. И паки любызаю начальника и таже третьим разом, яко православный обычай повелел. Обаче состраданью Божьему несть места на земли, понеже вкруг мира моего — точию насилие и бездна зла. Се и получаю аз паки пинание ногами и грязные ругательства. Поделом тебе, старче, ибо сказано: горбатого разве што могила исправит.

Ну, слава Богу, не убили, ино немношко попинали, и се мы, яко встарь, упластались, стонуще в бараке, и Трифон наш, каженник, горестно шепчет: «Колико осталось мук нам, не избыть же их вовек! Се привел Господь родиться в сии годы, обаче мнит ми ся и в иных достался бы нам горестный удел! Знать, на роду начертано у нас — быть нам, братие, горюнами за веру и народ…». А дедушко твой, сына, восплакал и просил: «Семка, отченька, крести меня, бо аз нынче уж дошел до Бога…». Радостная весть, воистину, поне и сказано, што нет разумевающего и никто не ищет Бога, но есть, есть души, стремящиеся к свету милосердия и добродетели. И там же речено: а кого Он предопределил, того и призвал, а кого призвал, того и прославил. Знать, инженер прославлен, ибо призван.

Се аз, спустя дни, его и окрестил. Нашли в соседнем бараке ремесленного человечка, и сей умелый за горсточку махры сработал из лиственничной щепки тельный крестик. Водицы втай принесли из студенца и многонько аз чёл над ней акафистов, покуда стала она годною для свершения обряда. Не нами речено: дол наполнится, холмы понизятся, испрямится кривизна и неровныя тропа изгладится, бо сиё есть стезя прощения. Аз токмо крещу в узилище неправды, среди жестокости и братоненавиденья, глаголаша яко Иоанн: у кого две одежды, одну отдай голому, и у кого много пищи, частью накорми голодного, тут же всё насупротив: у кого одежда, тот последние лохмотья разденет от раба, у кого пища, тот худой кусок вырвет от умирающего голодом. Обаче аз всё одно — крещу, бо за мной грядет Сильнейший, у коего аз недостоин тронуть прах обуви Его. И Он благословит новокрещенного и возьмет в попечение Свое. Тако стал инженер благости исполнен, засветившись духовной чистотою и многонько выспрашивал от меня о Христе-свете. Аз же его предостерегал: мы, дескать, во враждебном мире и нам надобно таиться, бо претерпевают христиане от бесовской власти вечно мучительство.

Приходим мы в барак после непосильного труда, и все валятся на нары — убитый работой человек умирает во сне до утренней побудки. Аз же с инженером и Трифоном-причётником, горящи огнем веры, не можем уснуть, дондеже не прочтох апостольские сказки али што паки отцами заповедано. Конешное дело, аз чту им все по памяти, бо где же взять писания Святых? Реку им наперво повечерия псалмы да полунощницу, посем — повесть о мытарствах, кои от века дарованы добрым христианам.

Се сице утверждали мы свое достоинство в пучине мрака; инженер же, осветившись истиной, стал втай разговоры разговаривать с разными людьми, склоняя их к подлинному Богу, и приводил новооборащенных до меня, ино аз толковал им постулаты веры. Се кто-то и донес, будто мы умышляем смуту и разор, дабы восставши, извести охрану. Што ж, сыночка, ты веришь клевете? Могли мы составить заговор для побега из неволи? Тайга, глад, хлад, кровелюбивая мошка… Таковые, яко мы, свою стезю свободы имут. Ведь мы свободны, для чего нам бежать? Не души наши, но тела помещены в узилище и пребывают в несвободе. Ан нет, мы виноваты и всех более виновен инженер.

Сем, свариться нам с начальниками не впервой, мы у их завсегда виновные. Зане наш инженер супостат и лихоимец, его не отправили в работу, ино прямиком с развода потащили в оперчасть к известному рыжему блазнителю и кату. И там было таковое, — твой дедушко, Володя, посем мне сказывал, — он, инженер, десный человече, твердо стоявши на стороне добра, не дозволял мучителям изгаляться над верой и глумиться над душою. Ино приспешник рыжего начальника, не могши совладать с твердым духом инженера, порешил испытать его бренную ипостась и зачал избивать лице и тело. Он же, бедненькой, сопричастник мой, приял долюшку свою кротко и смиренно — молчаща, никого не проклинаючи и не поносяща, токмо плакаша и кровушку стираша. И се человеку, коему отшибли почки и повредили мочевой пузырь, плывущему в луже крови и мочи, добавляют мук, чтя казенную бумагу, извещающу о расстрелянии его законной половины. Дескать, вашей женушке, имярек, мерою за меру воздано, зане дала она чистосердечное признанье в том, што вредила нашей Родине. Ну, зачли ему бумагу и сунули под нос лилову печать на ей, нггобы не сомневался, угостили напоследок по зубам, пинком выперли из штаба на мороз и бросили на ледяные корки.

Взамен — остановиться, видно уж не можно — затребовали до себя Трифона-причётника, по-первому, принудили его умывать пол от крови, посем же — учали допрашивать и наново пытать: «Предыдущий, мол, все признал и повинился, при сём свидетельствуя супротив тебя, так што не нужно запираться и покрывать враждебный умысел, лучше-от подноготную открыть». Трифон-причётник с таким изворотом, конечно, согласиться не схотел, он и в спокойной-то жизни был упрямлив, стал громко возражать, много ли с его возьмешь — он же на голову скаженный. Тако же и тут: давай спорить и криками защищать инженера, меня, грешнаго, и всю в целости веру христианскую. Слово за слово, пошло, яко водится, прикладство рук; нами знаемо, што начальник оперчасти известный рукосуй; долгонько терзали Трифона-причётника, выпытывая у него приметы бунта. Искровянили лице, били табуреткою по сердцу, обаче, сердца покуда не достали, токмо ребры изломали. Речено же: разрушенье и пагуба на путях их…

Трифона нашего замытарили до смерти, он и хрипит, и задыхается, уволокли его на снег, пускай, мол, прочухается по морозцу, лежит, бедненькой, от инженера внедалечке, лицом в снег, ох уж ему худо! А мучители, подошедши к Трифону, взяли за власы его, приподняли вверх главу и штыком по горлу полоснули. Он и отдал Богу душу; се бывалоча, псалмы повечерия поет, а и слышно, аки душенька взыскует Господа нашего Спасителя. И сподобился, наконец, праведный наш Трифон!

Обаче начальнику никак не достичь упокоения, все ему кровушка блазнится, он и спускается с крыльца, забирает у убийцев штык и, подошедши к Трифону, молча взирает на его… Посем, повернув труп, вглядывается в искаженное мукою лице его и резкими движениями быстро отсекает голову! О, адский мясник, проводник идей диавола! А приспешники его, каты и прокудники, радые убийству, хвать окровавленную голову и ну толкать ее по снегу грязными ножищами! Им забавка, улыскаются от щастья, криками кричат, гогочут! Их морозец раззадорил, здоровым румянцем изукрасил, довольны физкультурою, сей час устанут, нажрутся под стопарик борщика и на боковую — нужен же отдых замученным трудами работягам. Безмолвствует Господь, ни грому, ни молнии — тишина на небеси. И токмо стоят по зоне там и тут серые сгорбленные фигурки лагерных придурков, молча взирающих на сии чудовищные игрища. И приходят дальше ко мне, хватают и волоком влекут на место нового мучительства. Пора, дескать, и тебе, отченька, испить чашу до самого до дна! И се, приволокнув меня на облитый кровью эшафот, поставили очами лицезреть надругание над трупом Трифона-причётника, и аз, глядючи, аки ногами пинают его увечную главу и не могуще вынести сего пытания, вскипел. Аз помню посейчас, што сделалось со мною: дрожание в коленах и схватыванье места, иде расположена душа, сице больно стискивалась душенька — не иначе дьявольскими лапами, и слезы исторглись из очей; како я кричал криком, соболезнуя безвинно убиенному. Каковыя страсти, Господи! Поглотила меня бездна сатанинская, смертная тоска объяла разум, и весь аз соделался подобьем клокочущего пламени!

И упавши на колена, зачал вопить, и тако вопияще, долго не мог остановиться, охвативши руками бедную главу мою. Се вопил и вопил, дондеже не охрип, и точию тогда умолк, егда гортань иссякла и источник звука пересох. Палачи же, сгрудившись, довольно усмехались, радые забаве. Се — пропащие людишки, душеньки загубленные, ни святости, ни благонравия, впрочем, не людишки, а говорящие зверки. Тьма их погубила, тьма, тьма, тьма, мать страха, мать геенны, люлька сатаны. Несть, аз — не суд, не правосудие и не разбирательство вины; аз — оружье Господа! Ибо все немотствуют, затворили уста свои и захлопнули сердца, звук не слышат, несправедливости не зрят и милосердию их есть пределы! Аз же, не могуще молчать, вечно кликают тугу с бедою на главу свою и поне блаженной вечно получают на орехи. Знать, Господь сподобил истину уразуметь: восславлен тот, кто в сознании и воле муку претерпел не ропща, не жалуясь, а токмо вознося благодарение на небеси. Пусть же потерплю аз сию муку, пусть пытают меня посланцы Сатаны и убьют до смерти, лутче уж пострадаю за людей, да избавлю их от сего короба несчастий. И тако во мне отчаянье взыграло, и боль скрюченными пальцами вцепилась в сердце, и слезоньки, лиясь, щедро оросили грудь, и чувство мести — слепое, яростное, безоглядное — помрачило разум, и аз, себя не помня, схватил стоявший у крылечка лом, — коим с крылечка скалывали лед, схватил и, ожегши ледяным железом пальцы, паки более воспламенился и, криком буйнопомешанного закричав, подъял смертоносное оружие, пробежал несколько шагов, потрясая им в безумии, и вонзил его в рыжего начальника по прозванию Маузер, вложив в удар все свои горькие обиды — за себя, за родных, единоверцев, за поруганную, обесчещенную и ошельмованную Родину! Ступай же ты в геенну, к сатане в объятия, тамо для тебя самое место!.. Господи, што же аз соделал, ведь душу свою навеки погубил! Рухнул, обливаясь кровью, рыжий и заблекотал, дергая ножонками. Извернулся весь, отклячив гузно; знать не в радость ему, егда больно и кровушка уходит! Подошло времечко тебе в нашей шкурке побывать, каково же в ей?

Слушай, отрок, се и мой конец… Подбежала вохра, навалились на меня, молотили тело, гораздые до пытки, рассекли лице, порвали рот, только что очи не выбили, уж аз их рукама укрывал, а и персты через то переломали. Оле, оле! Аз прощения прошу у жизни, готовясь предстать перед Судом Господним. Волокут меня за шиворот на вахту, бия дубьём и понося словами. Дозде токмо увещали, нынче же хотят убить. Аз же и не убоюся, бо давно вымечтал таковую долю. Сем, били, били, вдруг и престали, знать силушка иссякла, бросили меня, раба, у вахты и оставили на холоду, блазнить свежей кровию обезумевших от человечьей свары псов. Посем точию узнал аз, што помилованье вышло ради выгоды служебной: оне как-то порешили сделать дельце: дескать, супротивники властей заговор составили и даже одного начальника смогли убить, мы же, доблестные рыцари, служаки долга, всё злокозненное пораскрыли и хотели бы за то наград. Ино сице вряд ли бы мне остаться живу! Сем, составили этап, подобрали кого надо, сунули в полуторки, далынее — в вагоны и доставили до высшего начальства — порешайте их судьбу!

А в этапе, ведаешь ли, сударь мой, што дорогой приключилось? Ехали двенадцать дён, и со мною на соломке пластался некий доходяга. Посем аз у его повыспросил, кто таков и аки кличут. Он был пиит, виршей чинитель и пострадал, залетевши на пятерку, — через то свое творческое сочинительство. Кликали его Ваня Изумрудов, уж не вем, што за фамилия такая, знать, не истинная, а нарошно измышленная. Нет бы ему воспеть луну и чайку, а паче лутче успехи пятилетки, нет же — он сочинил эпиграмму на вождей, большее того, взял и зачел кому-то из друзей. А друженьки его: стук-стук куда надо, сице и сгорел неумный человечек. Ты думал, гордоус, возвыситься глаголом, тебе же — хлоп лопатой по морде, знай, мол, сверчок, жердочку свою, не тявкай на вождей. Сем, всё одно — жалко его, горемыченьку… Он прижмется ночью ко мне, нам и тепленько сам-друг. Он хворал, уж больно доходной, аз ему то соломку подоткну, то водицы дам испить, се и прозябали рядышком.

А утром однова очнулся аз, стряхнув дремоту, и чувствую, што Ваня словно бы окостенел и хлад могильный источает. Повернул его, глянул на лице и прозреваю, што соузник мой — умерый, не токмо уж не дышит, но и остыл, верно, с давешнего дня. Жил — мучился и окончился, томной от жизни. Аз, конешно, спервоначалу испугался, хотел кликнуть вохру или побудить товарищев, посем же думаю: убо мне, верно, уготована таковая же стезя: разговоры, пря и дальшее един конец — ящик деревянный, а то и без ящика, кинут с биркою на нозе и поминай, отченька, как звали. Несть, думаю, братишки, паки поживем — помучимся. Взял, не брезгуя, Ванину одежку, да напялил на себя, а его в свою одел. Вши общие на нас и лагерная пыль одна, ино номерки-то на одежке разные. Се зарыл аз бедолагу поглубжее в соломку и пайку за его снедаю. Спаси Бог тебя, несчастный мой сомученик, пускай же сия солома станет пухом тлимой твоей плоти, покуда не сжалятся над нею нехристи и отступники креста и не опустят ея в объятия землички православной.

Сице мы и ехали, а посем Ваня дюженько запах и пришлось выдать его вохре, те же, думая недолго, взяли, туда-сюда качнули и полетел сиротка с насыпи в придорожный березняк. Аз же восприял его имянаречение и странную фамилию; по приезде к месту назначения был вызываем до начальства, у коего от щедрот его получил новую десятку, но, держась намертво юродивой стези и не могши никак отречься от ея, паки и паки творил нечто неключимое, за што в конце концов был водворен в желтый дом, в коем и по сей день, впрочем, обретаюсь, хоть и название у его изменилось, и времена давно уж иные наступили. А мне, знать, пожизненное искупление греха в сём доме скорби, бо несть прощения моей заблудшей душеньке, потерявшейся в бореньях с сатаною.

Аз вем, што сатана везде: се задремаю, рогожкою прикрывшись, а черт рогожку-то и сдёрнёт. Аз паки укрываюсь, а он паки сдернет и всю-то ноченьку шалит. Али стоит за трапезой сосуд с водою, аз запиваю корку хлеба, точию отвернусь на миг, глядь — бес уж насыпал мух в стакан. Он вездесущ, смущает православных криками, шипеньем, рыком, воем, лаем, и егда аз, забывшись, пытаюсь вознести молитву, слышу вдруг жуткие ругательства и похабные хулы, посылаемые на мое прозвание. Он портит воздух, швыряет предметы, шалит с огнем, а однова вырвал из моей брады клочок, ой больно! Аще аз хотяше поразмыслить над судьбою, али вникнуть в Божественное начертание, бес садится мне на плечи и всячески блазнит, смущая мой некрепкий разум. Шепчет в ухо непотребные глаголы и насылает образы блудниц, плюет ядовитою слюною, шлет кашель, хрип, удушает меня когтистыми перстами. А то возьмет, да изгваздает нечистотами одежду, али проще того — угостит палкой по телу, при сём норовя попасть в лице. Впрочем, сиё — мелочи, многажды страшнее, егда сатана толкает на убийство, подзуживая и науськивая, зане грех смертоубийства неизмерим и неискупим. Обаче, што же аз соделал? Благо али зло? Кого аз убил, убив рыжего? Возможно, то была епитимия, и теперь мне пожизненно страдать, отмаливая грех! Да полно, грех ли? Вразуми, Иисусе, Ты учил, што убивать не можно, аз же, преступя заповедь Твою, наложил руце на собрата своего.

Осуди меня, Господь, ниспошли на грешную главу мою мор, глад, язву и поношенье мира, аз готов мучиться до скончанья дней, токмо страшно, Иисусе, после земного бытия попасть в геенну и страдать в ней вечно… Но не пронеси, милосердный мой Господь, сию чашу мимо, дай испить ее рабу Твоему до самого до дна; горечью ее изнемогу, сладостью ее утешусь и достигну, наконец, вечного смирения и вечного покоя… Аминь.

Глава 2

Что сказал бывший секретный сотрудник Петр Дугиевский своим собутыльниксш в рюмочной на улице Живописной

Не, я лучше помолчу, мне западло с такими васями базарить. Чё — рассказывай! Вы же ржете, как лошади в конюшне. Да, и впрямь я агент, секретный представитель не менее секретного учреждения, не вам, хреновы анчоусы, чета! Что вы вообще видели в своей жизни? Завод, станок, грязную спецуху? Месилово на свадьбе? Свою лахудру в бигудях? Обоссанного спиногрыза? Чего хотели в своей судьбе? Бесплатных баб? Жратвы от пуза? Коммунизьму? Да ни хрена вы не хотели. Вам бы только вмазать… вломить, всосать… вкатить, а потом пугать окрестности, рыча на унитаз. И я тут с вами до шизы дошел, а мне еще совсем недавно блат корячился… Эх!.. Наливай!

Вот ты, пузырь, бакланишь почем зря и опровергаешь то, что я втираю, а ведь чтобы эти фишки догонять, надо малехо масла в шифере иметь. Я по молодухе фарцевал, тусовался возле Беговой и через ту байду раза три-четыре попадал в ментуру. Мусорки действуют с подходцем, они и посейчас такие, сперва клинья подбивают, ты, мол, Петюня, не пужайсь, мы только протокольчик нарисуем, а потом, если сходу не въезжаешь, что бабки надо отстегнуть, начинают прессовать. Возьмут демократизатор и ну тебя валтузить, так ряшник отрихтуют, что мама не узнает.

Ну, пока я тихо фарцевал, меня никто не беспокоил. Но позже оказалось, что бамбук завял, а не они. Стоим раз на пятачке, каждый при своих делах, вдруг кто-то кричит «шухер!», фарца сунулась в метро, а я не успел. Они меня хвать — и в воронок. Ну, думаю, попал, сейчас умывальник распишут. Они привезли меня в ментуру, позвали понятых и давай при них шмонать мои карманы. Я им базарю: «Что за произвол, где санкция на обыск?». А они мне шлют ответку: «Ты чего раздухарился, хочешь, мы тебе и санкцию дадим, и фикцию! Ты на кого трусами машешь? Забыл, как чинарики в глазах шипят?». Понятые клювы пораскрыли, опасаются подвоха. А менты страху нагнетают: «Во, позырьте на врага народа, потому что в семье не без урода. Петя парень неплохой, только грязный и бухой». Хлоп-хлоп меня по шкарам и достают два свёртыша, хлоп-хлоп дальше и достают из-за души аж домну, а потом гуторят: «Все, Петя, приехал, ставьте, понятые, под протокольчиком кресты…». Один понятой вздумал возразить: «Вы сами, мол, волки позорные, коржику по шкарам чеки повтыкали, я своими айсами видал». Ему базарят: «Ставь крест, фуфел, хуже будет!». Он в ответ: «А за пивом не сгонять?». Ну, сгребли его за шкварник, вывели, через минут пятнадцать возвратили, правда, уже с фиником под глазом, подвели к столу, он без базара подписал. Один из ментозавров бурчит себе под шнобель: «Прапорщик сказал, тушканчик птичка, значит, птичка!». Я стою, шестеренками мотаю: все, попал. А они звонят куда-то и вежливо в трубу базарят: «Канайте сюда, клиент созрел».

Через некоторое время заходят двое в штатском, берут меня за ухо и сажают в воронок. «Ну, че, пудель, — базарят по дороге, — будем признаваться или запираться?». Я молчу, как жмурик; они меня привозят в какой-то колоссальный дом, на улице темно, жуть, ночь, а здесь по коридорам ковровые дорожки и в кабинетах свет горит. Заводят в один свободный, запирают дверь на ключ. Я шнифтами лупаю, глядь в окно, а там железный Феликс на морозе дубаря дает, я его по шинелишке узнал. Пурга, снег, огни горят. Я отвлекся, думаю, уй, колотун, а эти два баклана снова пристали и давай мне опять умывальник ремонтировать, отдуплили всласть, так маслали, что мама не горюй. Я валяюсь на полу, как шкурка от банана, пускаю пузыри, а эти суки мне втирают: «Ничё, Петюня, вскрытие покажет, что больной отъехал именно от вскрытия. Мы потрошителям из морга с диагнозом поможем». Я им мычу, выплевывая зубы: «Да я на все согласен, вы озвучьте, чего хотели-то?» — «Мы хотели, — токают они, — чтобы ты признал распространение на пятачке травы, Ширяева, колес и стуканул бы нам о связях, поставщиках, клиентах…» Я им базарю: «Вы че, колуны зазубренные, я ж не при делах, фарца — мое призвание». Они мне: «Не надо Чебурашку ворошить, у тебя бабла немерено, фарцой столько не забьешь. Вот ты валяешься у нас в соплях и пачкаешь паркет, а ведь это отходняк, ты ж обдолбанный, дозу не всосал, вот тебя и крутит…».

И давай опять меня месить, а мне это месилово уже сильно в лом, я и завопил, как блядь на пожаре, мол, нарушаете права человека, я нацарапаю маляву в Гаагский суд, и тому подобное. Они притухли, а потом базарят: «Ладно, ладно, малый, че за хипеж, охолонись, мы к тебе с понятием, а ты сразу в несознанку. Эх ты, Петёк, обхаял и утек!». Я просекаю: есть контакт, что-то в наших отношениях изменилось. Спрашиваю их: «У вас вода-то есть?» — «Есть», — базарят. «Тогда помойте ноги и ложитесь спать». Они меня для порядка еще малехо шузами попинали и вроде успокоились. «Ишь ты, кенгуру, еще подначивает. Ты поскромнее будь, мы тебе хотим одно дельце поручить деликатное. Ежели поможешь родине как патриот, мы такому отпетому преступнику, как ты, дашь на дашь мигом амнистию оформим». А я им внагляк ответку шлю: «Мне бы сейчас пива с чипсами, да баню с биксами, вот тогда, может, и сговоримся». Но и у них не ржавеет: «Ты сначала сделай, чувачок, тебе касса только по зачету отслюнявит, а то, ишь, нахавался сурепки и хамит, как пьяный бурундук. Мы тебя определим в дурдом, там один ваучер от глюков лечится — очень вредный ваучер, ему напостоянку негатив мерещится в нашем оптимистическом социализме. Его скоро выпускать, а то вражеские голоса сильно воют, где, мол, в Совдепии свобода слова, да почему молчат демократические институты? Какие, на хрен, институты? У нас есть Институт марксизма-лениниз-ма, так он и не молчит. Словом, ляжешь в дурку и обесточишь ваучера, а то достал уже своею простотой».

Во, брателло, как меня скрутило. Не думал, не гадал, а только харю отъедал. И на тебе — в дурдом… впрочем, это лучше крытки. Ну, сам знаешь, против лома нет приема: оформили меня и отвезли, я мандражирую, трясусь, как холодец, прикинь, с шизоидами вместе жить. Ничё, потусовался среди них, секу — разные они, есть вроде бы нормальные, есть такие, у которых шифера конкретно посъезжали. Мой ваучер как будто в полном здравии, всё с каким-то пеньком замшелым углами отирается. Пригляделся — дедухе лет сто, а базарит наравне со взрослыми. Только феня у него мутная какая-то, он мне чего-то пытается втереть, а я не догоняю. Впрочем, мне это по барабану, у меня в шкарниках заточка, я свое дело туго знаю. Ловлю момент, ищу, где тонко. Ежели не сделаю, мне гебисты попенгаген на две булки разорвут, доказывай потом, что ты с горочки катался и на березку налетел. Чё интересно? Завтра доскажу, ночь на дворе, пора к сексокосилкам. Достали вы уже, рожи обуревшие, а по первяку слушать не хотели. Черт с вами. Дальше было так.

Все очень быстро завершилось. Нас перед жрачкой проветривали во дворе. За спальным корпусом был дворик, зашитый железной сеткой со всех сторон, высотою метра три. Ну, скамеечки там, снежочек на песочке… Вот мы по дворику и хиляем. Мне, конечно, проще, я почти здоровый и колесами никто не напрягает, а дурики обдолбанные слоняются, чуть ли не наощупь, их штормит, и они, чтобы равновесие держать, стараются на лавочке припухнуть. Мой ваучер от дедухи не отходит: «Батюшка, батюшка, благословите…». Поп, что ли? Сколько раз мы на прогулке, а они все вместе, не могу нигде прилипнуть. Где еще? Не в столовой же его гасить. По мне пусть бы вышел, я б его где-нибудь в темной подворотне завалил. Ясен пень, мне западло, а кому приятно? Я кровь не люблю, только как соскочишь? Суки ментовские, умеют разводить. Я секу — меньше надо было светофорить, а уж попал под раздачу, сиди и не мяукай.

Ну, думал, думал, чайник напрягал, ничё на ум не едет, нету мазы, хоть убей. В общем, пока хлебалом щелкал, ваучера моего списали из шизухи, выпустили в мир. То ли сроки вышли, то ли надоел, мне не доложили. Короче, шандец подкрался незаметно. Я мозгами пораскинул, может, и к лучшему, на свободе сподручнее ему рога поотшибать. И потом: в желтом доме нет воды — куда концы сунешь, светилово ж конкретное… Бодренько все можно вычислить и просечь, с какой хаты ветер дует. Так что я бегом на коммутатор, вызываю шефов, мол, выписывайте, а то в вашей дурке и сам неровён час с катушек съеду. Ну, вот, на другой день вломили мне на прощание поджопник и пугнули вслед: «Больше не фарцуй…». Поехал я домой, нахавался с горя в дымину, два дня продрых, как суслик в спячке, на третий очухался и вспомнил: ёперный театр!., меня же шефы напрягли! Мухой надо это дело исполнять, пока табло снова не попортили. А ведь они мне еще и крытку обещали, и место у параши. О-ёй, попадалово! Ну, думаю, хорош балду гонять, пора делом заняться. В общем, решил больше не испытывать судьбу, кому надо звякнул, взял берложкин адресок и потихоньку приступил к оперативной разработке. День слежу, другой слежу… две недели за ним бродил. Как он мне остофигел! Думаю, шандец, пора его гасить, достал уже на нет.

Ну, раз ночером, в тишайший снегопад хиляет он по переулку, я выхожу из-за угла и жду, когда он поравняется со мной. Прикидываюсь шлангом и вежливо базарю: «Слышь, фраерок, давай смольнём на пару, у тебя бацилки не найдется?». Он мне, как водится в ответ: не, не курю, мол, извиняйте, дядя. «Ах, ты не куришь», — нагнетаю я и, не говоря худого слова, резко и грубо втыкаю заточку в его податливый живот.

Чё дальше, чё дальше? Дальше яйца не пускают. Достали уже, дуремары опрокинутые…

Он обхватил меня руками и медленно опустился на колени. Снежинки падали ему на лицо и таяли, как сахар в кипятке. Он смотрел на меня снизу вверх, потом ткнулся головой в полы моего пальто. Я отступил на шаг, и он, потеряв опору, ничком рухнул в снег…

Глава 3

Что сказал Михайлов-Лидский в реанимации Института Склифосовского

Господи Боже, я уже постучался и мне открыли. Ни на минуту не забывал я о встрече с Тобой, но Ты всегда был где-то далеко, и я не соотносил свои поступки с Твоим мнением о них. В человеке всегда есть какие-то барьеры, у кого-то они выше, у кого-то — ниже. Теперь, в преддверии Твоем хотелось бы мне понять: есть ли барьеры у людоеда? Ведь Ты и его Своим присутствием одухотворяешь. Или допустимо иметь Бога в сердце и не отмывать кровь со своих ладоней? Ты объясняешь, что нам можно, а чего нельзя, родители не всегда это объясняют. Если родители не объяснили ребенку, что такое хорошо и что такое плохо, у нас есть спасительный резерв — Ты, Господи, ибо нравственные барьеры не возникают у нас сами собою, Ты, Боже, внушаешь их.

Важно: я в детсадовском летнем лагере, и нас, малявок, ведут купать в баню. Баня — нелепое приземистое строение с очень низким незанавешенным окошком, глядящим прямиком в моечное отделение. Сначала туда заводят девочек, раздевают и начинают купать. Мальчики, оставшиеся на улице в ожидании своего часа, сбиваются перед банным окошком и, отпихивая друг друга, жадно разглядывают голых девчонок. Нянечки и воспитатели внутри бани и снаружи не обращают на это на малейшего внимания, полагая, очевидно, что у пяти-шестилетних малышей не может быть плотского интереса и потому их любопытство не заслуживает порицания. Впрочем, я и сам сейчас, как наши воспитатели десятилетия назад, не вижу в нем ничего плохого — естественное детское любопытство. Но это сейчас, когда всей своей жизнью утвердил в себе понятия дозволенного и недозволенного, нравственного и безнравственного. А тогда я стоял один посреди двора и не понимал, почему не могу вместе со всеми подойти к заветному окошку и, распихав однолеток, пробиться к девчачьей наготе? Отчего я стоял один, отчего никто не проявил со мною солидарности, отчего я стоял как последний идиот с ватными ногами и с красным от стыда лицом и не мог сдвинуться с места. Помню мучительное ощущение стыда, всеобъемлющего, неизбывного, настолько мощного, что хотелось стереть себя с лица земли, вернуться в темноту материнского лона, только бы никто тебя не видел и не качал укоризненно головой, пристально глядя тебе в глаза. Но ведь никто не качал головою, никто не смотрел мне с упреком в глаза! Что же это было? Ты, Господи, знаешь и скоро сумеешь мне растолковать…

Или: почему, когда я служил в армии, за обедом (ужином, завтраком) мне всегда доставался последний кусок хлеба (сахара, масла)? В столовой длинные десятиместные столы, перед обедом на середину каждого ставят чугунок с супом, чугунок с кашей, а по краям — две плоских миски, в каждой по буханке. Буханка — на пятерых. Но хлеб нарезан неравномерно, один кусок толще, другой — тоньше. Хлеборез режет сотни буханок на четыре роты, и эта картина наблюдается изо дня в день. В армии, как известно, все делается по команде. Когда солдаты, зайдя в столовую, встают у столов, и каждый из них в ожидании команды сесть приглядывает себе лучший кусок хлеба. Все его помыслы направлены на то, чтобы, садясь, ухватить этот кусок, опередив при этом стоящего рядом с ним товарища. Каждый слышит напряженное дыхание соседей, каждый чувствует их непреодолимое желание победить. Наконец прапорщик командует: «Приступить к приему пищи!», все с грохотом садятся и, еще не утвердившись как следует на лавке, расхватывают куски хлеба. Моя рука протягивается к миске последней и неуверенно берет оставшийся там самый тонкий, заморенный, раскрошенный и растрепанный кусок. При этом я испытываю мучительное чувство стыда. Ты знаешь, Господи, почему?

Или: я учусь в театральной студии, после репетиции мы должны ехать в какое-то учреждение на спектакль, в котором заняты все студийцы. Мы выходим гурьбой на улицу. До начала спектакля еще много времени, впереди идущие решают, что неплохо бы заморить червячка, освободимся-то мы нескоро. Как раз за ближайшим поворотом — призывно распахнуты двери чебуречной. Все бодро заходят в нее, один только я остаюсь топтаться на улице. В чем дело? У меня нет денег. Есть сколько-то мелочи на дорогу, на чебуреки не хватит. Я прислоняюсь к стене возле двери, и вновь горький стыд накрывает меня мучительной волной. Там девчонки, что они подумают? А что скажут парни? Теперь-то я понимаю, что они скорей всего ничего бы не сказали, да и девчонки ничего бы не подумали. Какая ерунда — сегодня у тебя нет денег, завтра у меня, мы ведь одна семья! Но это сейчас, а тогда я стоял, и краска стыда заливала мое лицо. Лучше всего было просто уйти, но как бросить коллектив, я же участвую в спектакле! Тут, видимо, заметив, что я потерялся, выходит один из моих товарищей и пытается уговорить меня зайти. Это лишь усугубляет ситуацию, тем более, что уговоры продолжаются довольно долго. В конце-кон-цов я остаюсь на улице, а стыд и чувство несмываемого позора так сильны, что меня колотит озноб. Потом все выходят и, как ни в чем не бывало, шагают к станции метро. Я плетусь за товарищами и никак не могу прийти в себя. Господи, есть у тебя объяснение этому?

Или: когда родители развелись, я учился в первом классе. С уходом отца затруднился выход и к бабушке с дедушкой. Однажды на перемене, бегая по школьному двору, я вдруг увидел бабушку, которая приближалась ко мне, держа в руках большого мармеладного зайца с карамельными глазками-бусинками, упакованного в хрустящий целлофановый пакет. Я очень скучал по ней и часто, засыпая в своей постели, вспоминал, как приятно было бухнуться с разбегу в ее колета, боднуть головою мягкий и теплый живот с каким-то вкусным запахом и ощутить на своей макушке ее добрые ладони… Бабушка шла ко мне, в глазах ее стояли слезы. Она сунула мне зайца, судорожно прижала меня к себе и поцеловала как бы из последних сил. Потом резко повернулась и, сказав второпях: «Только маме не говори…», почти бегом покинула двор. Я тут же разорвал упаковку и принялся поедать мармеладного зайца, чтобы, не дай Бог, не подвести бабушку. Он был очень вкусный, этот заяц, посыпанный сахарными крупинками, источающий терпкий смородиновый запах. Я отгрызал мармеладные заячьи лапы и плакал, и соленые слезы, смешиваясь со сладостью мармелада, оставляли на языке вкус утраты, горький вкус скорбного прощания. А когда, спустя восемнадцать лет бабушку хоронили, я, напротив, не плакал, я боялся подойти ближе и увидеть ее в гробу… Господи, можешь Ты утешить меня в моем горе?

Или еще: за забором пионерского лагеря, где я отдыхал летом, был фруктовый сад, и я лазил туда воровать яблоки. Раза два-три возвращался благополучно, а однажды спрыгнул с забора прямо под ноги директору лагеря. «Что же ты, — гневно сказал директор, — яблоки воруешь, а галстука не снимаешь! Ведь ты, братец, не пионер… ты — подлец!» И я снова покрылся краской, проклиная последними словами сад, яблоки, самого себя, и тупо, но внутренне содрогаясь, глядел в землю, только бы не видеть пылающих мучительной злобою директорских глаз… А потом на торжественной линейке, посвященной закрытию лагерной смены, мне вручили на память книжку, и на ее форзаце круглым ученическим почерком было написано: «За примерное поведение и активное участие в общественной жизни лагеря». Умный директор никому ничего не сказал… Господи, прости меня, я никогда больше так не буду…

Или: я в своей квартире на десятом этаже слышу вдруг крики и шум борьбы. Мне лет пятнадцать. Подойдя к окну, вижу, что внизу, в углу двора человек пять избивают одного, уже валяющегося на земле в нелепой зародышевой позе. Его бьют ногами — изо всех сил, откровенно, натурально, самозабвенно, вкладывая в удары страсть и чувство. Я стою, гипнотически вглядываюсь в эту сцену, и всей своей кожей, всеми внутренностями ощущаю, приближение смерти; ужас мой настолько силен, что я закрываю глаза, не имея сил наблюдать далее; я сжимаю кулаки и покрываюсь красными пятнами, мне невыносимо больно, мне больно, как тому, которого избивают. Отчетливо помню вкус этих ощущений — горькую загустевшую слюну, пересохшее горло, шершавый язык — и пытаюсь разобраться в тех чувствах, которые накрыли меня удушливым пологом. Нет, это не страх, точно не страх, это ужас от возможности подобного. Чтобы человека избивали ногами, крепкими молодыми ногами, обутыми в добротные осенние туфли, чтобы его пинали острыми носами, топтали массивными каблуками с подковками, вдалбливали подошвами в дворовый асфальт! Это невозможно! Ему ведь больно! Весь перекошенный, с судорогой на лице я выскочил на балкон и заорал: «Твари! Что же вы делаете?!». И еще что-то в этом роде, долго, почти в истерике, но там, внизу никто не обратил на мои крики никакого внимания. Некоторое время избиение продолжалось, однако, ноги парней двигались медленнее и медленнее. Наконец все прекратилось. Я стоял на балконе в полном опустошении, и горькое ощущение бессилия терзало мою душу. Господи, ведь Ты знаешь, что такое душа, терзаемая постыдным бессилием, помоги, помоги мне, я не в силах нести этот неподъемный груз! Есть у Тебя болеутоляющее для души?

Или: я еще подросток и, укладываясь спать на своей кушеточке в кухне, вынужден периодически выслушивать словесные баталии матери и отчима. Две двери отделяют меня от них, но через тонкую перегородку между комнатой и кухней все отлично слышно. Я вдавливаю голову в подушку, зарываюсь в одеяло; бесполезность этих мер очевидна, поэтому я в курсе их взаимных претензий. Сейчас плохо припоминаю их суть, помню только, что подобные сцены очень меня пугали. Страх был примитивный, животный, он выдавливал слезы и рождал чувство беззащитности. Хорошо помню, как хотелось мне войти в соседнюю комнату, подойти к отчиму поближе, дотянуться до его ненавистной рожи и измолотить ее кулачками… Так мучился я вынужденной бессонницей, засыпая под утро совершенно измотанным, а утром просыпался от едкого табачного дыма, проникающего из-за двух дверей, с трудом поднимался, раздирая воспаленные от недосыпа глаза, пил чай и полусонный уходил в школу, проклиная этот холодный неустроенный мир.

Господи, избавь меня от воспоминаний, они ранят мне сердце. Я калека, меня калечили в детстве. Помоги, Боже, уврачуй мои душевные вывихи и переломы!

Или: мне пять лет, я жду отца во дворе училища. Он преподает здесь, зашел на минутку за чем-то, вот-вот должен выйти. Я в новеньком матросском костюмчике, который мне очень нравится, в начале шестидесятых это была редкость. Недавно прошел дождь; во дворе училища огромные лужи. Я сижу на перилах беседки, болтая ногами. Вдруг из дальнего конца двора слышу сдавленные крики и ругательства. Трое подростков что-то делают с четвертым. Двое держат изо всех сил вырывающуюся жертву, а третий насильно кормит ее мороженым, запихивая белую тающую массу в орущий рот и при этом еще и плюет вслед мороженому тому в рот. Невыносимо наблюдать эту сцену. Помню волну возмущения и стыда, поднявшуюся во мне, помрачение и без того пасмурного дня, внезапный сквозняк во дворе, холодным крылом коснувшийся моей стриженой головы. Это было ужасно. Что я мог сделать? Я подбежал к краю беседки. Внизу шли невысокие ступени; минуя их, я сиганул прямо из беседки в огромную лужу, в самую середину, и оказался с ног до головы в грязной зловонной жиже. В этот момент из училища вышел отец. Подростки прыснули в разные стороны, их жертва через мгновение поднялась с земли и, отплевываясь, поспешно покинула двор. Отец видел только меня, стоящего посреди необъятной лужи. В его глазах я совершил безмотивное хулиганство. Мои ботинки заливала вода, форменные брючки и курточка насквозь промокли, за шиворотом было сыро, я стоял в страхе и в унизительной нечистоте, а отец грозно надвигался, и взгляд его не предвещал ничего хорошего. Дома я познакомился с отцовским ремнем, так как объяснить свой поступок не смог, вероятно, по причине детского косноязычия. Невозможно было смотреть на унижение человека, терпеть его боль, осознавать его беспомощность, нужно было хоть как-то принять удар на себя, отвлечь мучителей, защитить поверженного. Господи, я вовсе не хотел портить матросский костюмчик, объясни это моим родителям. Я хотел справедливости, хотел чуточку жалости к тому, кого обижают, для кого не осталось надежды, кто потерял веру в милосердие человека…

Или: я уже зрелый мужчина, приходит известие о смерти моей второй бабушки. Той самой… Я замотан делами, тщетными попытками заработать деньги, мотаюсь челноком по стране, мерзну на базарах, жуя за прилавком обледеневшую колбасу, негнущимися пальцами наливая себе кофе из китайского термоса. Я смертельно устал от жизни и, приходя вечером в тепло, залезаю под одеяло, отогреваюсь и мечтаю вернуться в младенчество. Тут и приходит известие о смерти бабушки. Надо выползти из-под одеяла, поехать морозным вечером на вокзал и купить билет на поезд. А потом ехать всю ночь и в кромешном шестом часу утра выйти из вагона на перроне небольшого провинциального городка. По завершении скорбных процедур проделать обратный путь, а там через пару дней сесть, наконец, в самолет и улететь домой в город, который не верит слезам, как, впрочем, и многие другие, столь же равнодушные к судьбе человека города. Все это нужно было сделать, но я не сделал. Я не поехал на похороны бабушки — и теперь всю оставшуюся жизнь твержу себе, что прощение не придет. Оправдываюсь недостатком тепла и нехваткой витаминов, оправдываюсь усталостью и отсутствием денег на дорогу, но при этом оправдываюсь только перед собой, а как оправдаться перед небом? Господи, я не могу этого сделать, накажи меня, я хочу избыть свою вину… Только чем? Физическими страданиями на мифических сковородах? Милостивый и Милосердный, Ты понимаешь, что это не наказание. Я не чувствую боли, сидя на раскаленной сковороде, боль прошлого страшнее, она измучила, истомила душу, она истерзала сердце. Сделай что-нибудь, Боже мой!

Или: разбирая после смерти бабушки семейные бумаги, нахожу пожелтевшие хрупкие листки с лагерными стихами деда, и вид этих пульсирующих застарелой болью строк, как бы навеки застрявших в прошлом среди старых фотографий и пересыпанных осыпью засушенных цветов любовных писем, обветшалых метрик и доисторических книжек оплаты за коммунальные услуги, настолько странен, что я долго и тупо смотрю на них, а потом так же долго и тупо по многу раз перечитываю каждую строку, и эту медленную, тлеющую, словно угли, боль я коплю и коплю в себе, до тех пор, пока она не начинает наконец сжигать меня изнутри.

Вот передо мною трещина времени, заполненная раскаленной исторической плазмой, она кипит и парит, она притягивает к себе своей страшной правдой: не забывай, помни, не забывай, помни… Как жутко бывает заглянуть в эту клокочущую бездну!..

ПРИЛОЖЕНИЕ

Стихи инженера Михайлова. (Публикуется впервые).

Я Москву сменил на Инту,

Мне в Инте даже черт не брат.

Я в Мукерке пахал в поту,

Продираясь сквозь лай и мат.

Добывал я руду стране,

Корчевал по болотам пни.

Новый срок намотали мне —

Много дней — бесконечны дни..

За колючку я не пойду,

За колючкой — закон-тайга.

Там рыдает мне на беду

Безутешной вдовой пурга.

В Воркуте я кайлом долбил

Неподкупную мерзлоту.

Здесь я душу свою убил,

Проклинаю ту Воркуту…

Был бы я на дуде игрец —

Много песен знает дуда, —

Если б наш дорогой Отец

Не отправил меня сюда.

Вертухай жалел для меня

Небольшой кусочек свинца,

Доходил я, себя виня,

Но вовсю вознося Отца.

Как наивен я был в те дни!

Годы шли сплошной чередой,

Доконали меня они —

Мне в Москве не гулять с дудой.

Дудка-дудочка, ты тростник,

Ты — кустарник, ветка, трава.

Ты — навеки, а я — на миг

В этом мире, где смерть права.

В каждом споре она права,

В каждом взгляде — ее лицо…

И разят могилой слова,

Пробормотанные Отцом…

* * *

Псы облаяли нас свысока,

Кто-то в снег обреченно свалился,

И конвой ему вслед матерился,

И брели безучастно зека.

Вот деревья стоят в серебре,

И морозная дымка клокочет.

И никто здесь о зле и добре

Рассуждать почему-то не хочет.

Что есть истина — знает ЦеКа,

И нужны ль помышленья о Боге,

Коль у всех обреченных зека

Обморожены руки и ноги?

Мы гнием на этапе, пока

Наша родина счастье пророчит,

Но об этом в предвестии ночи

Не узнает никто из зека.

Я кайлом пробивал себе путь

И долбил мерзлоту — не за славу,

Не за пайку, но лишь за державу,

Погруженную в гнойную муть…

На морозе застыла щека,

Пальцы скрючены бешеным хладом.

Здесь прошли по этапу зека

Под конвойным прицелом и матом.

* * *

Над заснеженными льдами

Раздается злобный вой,

То, измученный трудами,

Погоняет нас конвой.

Как бараны мы покорны,

Трехлинейка нам — гроза,

И звучат во тьме задорно

Вертухаев голоса.

Снег, снег, снег…

Бег, бег, бег?..

Мне в бега — Не уйти.

Тут тайга — На пути.

А уйти, —

Если сметь, —

Не дойти —

Помереть.

За Печорою-рекою

Есть прекрасная страна,

Замороженной щекою

Чую — шлет тепло она.

Мы в предзоннике топочем,

Долго длится вечный шмон.

Сквозь густую темень ночи

Слышу колокола звон.

Звон, звон, звон…

Стон, стон, стон?..

Кто стонал — Весь народ.

Горе знал — Корчил рот.

Я загнулся От мук,

И замкнулся Круг рук.

Со скрещенными руками

Я лежу средь мерзлоты,

Вознесен ли над веками

В вечном хладе пустоты?

Не нужны мне ни богатства,

Ни прощение ЦеКа.

Мир расколот на два царства —

Вертухаев и зека.

Зек, зек, зек — Человек?..

* * *

Так маленькая боль вытекает из большой, и уже не важно, где болит, важно то, что невозможно смотреть на этот мир, на эту бедную, истерзанную страну без мучительного чувства сострадания…

Господи, Боже мой, мне так часто хотелось мстить, хотелось ненавидеть, хотелось объяснить своим близким то, что невозможно объяснить, хотелось повиниться перед Тобой за свои поступки, я вспыхивал, гневался, спорил, злобствовал, выходил из себя, повышал голос, желал ближнему зла, обижался, злорадствовал, проклинал… Впрочем, Ты знаешь всё и без этих стенаний, это Твое участие спасало меня в темных закоулках совести… Как хорошо, что Ты есть, ведь человеку каждое мгновение своей жизни необходимо помнить о Твоем присутствии во Вселенной, о Твоем месте в бесконечной бездне, куда после долгих странствий можно, наконец, придти и, опустившись перед Тобой на колени, уткнуться непутевым лбом в Твой теплый живот, с каким-то вкусным запахом, и ощутить на своей голове Твои добрые, мягкие ладони…

ЭПИЛОГ

Что сказал Михайлов-Лидский на Страшном Суде

Спасибо, Тебе, Господи, за то, что дал мне никому не нужные возможности: я вижу парящий в синеве лист и, застывшую на тонком стебельке стрекозу, слышу ход воды в глубине земли, легкий треск лопнувшего семени, шелест опадающих в саду яблоневых лепестков… И соки дерева чувствую ладонью, и невесомое касание паучьих лапок, и едва ощутимый шлепок упавшей с неба капли. Там арбуз, согревающий пальцы своим разнеженным на солнце боком, а там колючие пыльные колосья и изящно изогнутые конусы зеленых груш, там смородиновый запах, долго остающийся на пальцах от прикосновения к шершавому листу, а там отражающие предвечернее солнце доски дачного сарая, к которым так приятно прижаться холодной щекой. Спасибо, Тебе, Господи, и за то, что дал возможность и умение все это описать, за то, что научил владеть великим русским языком, тончайшим инструментом духа, способным на удивительные извороты, немыслимые в иноземных языках. О, этот язык! Он так могуч, что может двигать целые народы. Его возможности не измерить, они сближают континенты, люди, говорящие на русском, становятся добрее, их душа теплеет, потому как русский язык располагает к любованью миром, он может описать его подробно, зримо, ласково. В нем столько ласкательных суффиксов, такое изобилие синонимов… А идиомы! Какая образность, какой тонкий, порой изощренный юмор! А оттенки смысла! А эмоциональные нюансы! Русский язык переливчатый, напевный, его мелодии разнообразны; то тихой речкой текут они от человека к человеку, то гремят грозным паводком, обличая ложь и лицемерие, то ластятся, словно кошечка, когда хотят дойти до сердца. Какой он разный, русский язык! В нем столько напластований, словно это и не язык вовсе, а геологический разрез: идут в нем параллельными слоями диалекты, говоры, жаргоны, вот пласт канцеляризмов, житийный пласт, эпистолярный, газетный, вот блатная феня, вот летописный пласт, и сколько летописей — столько стилей, вот — учительское красноречие, вот «Слово о полку…», церковно-славянские евангельские тексты, «Великие Минеи Четьи», вот огненное слово протопопа Аввакума, русское барокко, вот Пушкин… И дальше бесконечно… И эти параллельные слои… пересекаются! Сколько красоты, сколько неизведанного чувства, сколько певучей музыки в обычном русском слове! Благодарю Тебя, Господь, за то, что поселил меня в России, в этой изумительной и изумляющей, ни на что не похожей стране, за то, что и погрузил в стихию языка, который пламенеет на пьедестале между иными языками, в стихию бурлящую, клокочущую, ежеминутно рождающую такие перлы, какие и не снились завоевателям миров!

Но я пишу не от радости и не от счастья, а потому что Ты, Господь, сподобил меня видеть тайное. Это тяжело, это заставляет думать, а думать у нас, увы, не всякий любит. Хотел бы и я предаться праздности; вот заработал много денег и брошу размышлять о судьбах Родины, а своя судьба мне и вовсе безразлична. Что бы ни совершил я в жизни, какие бы подлости ни сотворил, сколько бы ни налгал — ничто меня не трогает, ничто не волнует. Вот мечта моего соотечественника, впрочем, и моя тоже. Но нет, нет… Господь дал путь, на котором надобно осмыслить прошлое, на котором необходимо тысячу раз споткнуться и упасть, и разбить себе колени в кровь и, нетвердо стоя на своих окровавленных коленях, молить небо о пощаде и без конца задавать и задавать вопросы, на которые Ты, Господи, не хочешь отвечать. Благодарю Тебя за верную защиту и за приятие молитв, а на проклятые вопросы придется отвечать уж самому. И самый главный среди них стучится в душу уже много лет, и связан он с мучительною памятью русского народа. Читая летописи или их переложения, я всякий раз содрогался от чудовищного садизма наших предков.

Вот Олег, тот самый вещий Олег, что, решив покончить с непонятной географией, сколотил Киевскую Русь. Уж как он ее колотил, только Тебе, Господи, известно. Догадаться, впрочем, не составляет труда. Что нужно, чтобы покорить какие-то там славянские народы? Ну, убить десятка два-три соплеменников, поджечь жилища, изнасилить девок… пограбить, — это уж как «здравствуйте». Подтверди, Господь, что так оно и было. И Аскольда с Диром Олег приговорил.

Не лучше и Игорь, Рюриков сынок, убивал и грабил, пока его древляне не порешили. Дикий мир, что еще сказать:

А Ольга, первая русская святая! Возле тебя, Боже, чье имя Милосердие, вот уже тысячелетие обретается садистка и убийца. Ведь Тебе известно, как она живьем похоронила посольство князя Мала, как сожгла сватов-древлян, а третьим разом аккурат рядом с могилой мужа коварно повырезала среди пира гостей на своей якобы помолвке. А история с птичками? Это же удумать нужно — так хитро подпалить древний Коростень! Кстати, кто не сгорел в той осажденной крепости, тех по приказу Ольги порубали да порезали.

А Красно Солнышко! Святой Равноапостольный! За что же Господи, он канонизирован? За братоубийство? Ведь кровь Ярополка вопиет! За распутство, за блуд? Боже, подтверди, что наш святой изнасиловал Рогнеду, а потом на ее глазах вырезал ее семью! Я знаю, знаю, Боже, что он канонизирован за крещение Руси. За то, что, бия язычников-славян, его дружинники цепями тащили нехристей в Днепр, в Волхов и в другие, менее известные реки. За то, что насильно заставляли идолопоклонников отречься от своих богов, за то, что учили предавать, идти на компромиссы с совестью, закладывать родных. А кто не подличал, не отрекался, кто бежал от грубой силы в лес и пытался переждать княжескую милость, тех просто убивали, резали, жгли. Речено же: «Огнем и мечом!». Точно как в двадцатом веке: мы ведь для вас стараемся, слышите, народ, для вашего блага, ведь христианство — благо: эта милосердная, человеколюбивая религия учит смирению и послушанию, уважению и почитанию, отрицает то, чего не позволительно в цивилизованном обществе, обещает неисчислимые блага и чудеса, изобилие и процветание, что ж вы противитесь, это все вам, возьмите — не пожалеете! Ну, а не хотите — пеняйте на себя! Несогласных будем просто убивать. В общем, «железной рукой загоним…» и так далее. Вот тебе, Господи, Твой Равноапостольный Святой!

Был у нас и еще один братоубийца — Святополк, сын Солнышка. Яблоко от яблони… только он в деле братоубийства папашу трижды превзошел. Сначала иконных мучеников Бориса и Глеба коварно лишил жизни, позже — Святослава, менее известного. А о простых, подлого звания людишках, пострадавших от щедрой длани Святополка, Тебе, Господи, и без меня известно.

А то вспомним Ярослава Мудрого. Покуда был он не Мудрым, а Хромым, — задолго до того, как занялся писанием законов, — сам творил чудовищные беззакония. Не дай мне соврать, Господи, подтверди, как порешил законник наш, даритель «Русской правды», в Новгороде целую толпу народа, человек под тысячу! Да и потом не однажды вволю русской кровушки попил! Правда, перед смертью как будто осознал свои грехи и будто бы даже покаялся. Что истинно и достоверно, так это его завещание сынам: живите, дескать, в мире и любви, и Бог воздаст. А Ты, Господи, не воздал, потому что не выполнили они завещание отца; слова словами, а живой-то пример перед глазами, вот они и грызли дружка дружку почем зря. Ой, крови извели, вспоминать не хочется! Сколько было их, родственников кровных, которые самозабвенно резали друг друга, а пуще того — мучали, как будто бы мучением можно достичь справедливости или идеала. Как Ты, Господи, для примера, мог спокойно взирать на пытки Василия Ростиславича? Взирал и не вмешался. А бедного Василия, как сказано в летописи — Василька, презрев крестоцелование, сунули в ковер и придавили досками, сломав при этом ребра, а мясник, исполнитель княжьей воли, исполосовал ему ножом лицо. Сколько в этой сцене безмозглой страсти и тупой жестокости, как вопиет она об отсутствии человеческого в человеке! Кажется, что и был в те времена на Руси один лишь нормальный управитель — Владимир Мономах, бежавший кровопролит. Зато после него чуть не целый век русские резали друг друга. И еще бы резали, да на татаро-монголов отвлеклись, не то не дожила бы Русь до Октября семнадцатого…

Ну, а дальше, Господи, Тебе и без меня известно, сколь в нашей земле было мучительства и зверства, какие казни, пытки, заговоры и убийства творились небрежением Твоим. Ты звал к милосердию и состраданию, словом пытался замирить убийц, да кто ж Тебя слушал, кто внимал Твоим увещеваниям? Ну, эти ладно, дикари, рвали княжеские глотки за жирные куски, а что сказать о тех якобы борцах за справедливость, которые тьму жизней извели да особым мучительством прославились? О Болотникове, например, о Разине, о Пугачеве?

Почему, кстати, звери эти с непамятных времен почитаются у нас как герои? Отчего памятники им стоят по городам и весям? До чего ж дошло безумие народное — чтить упырей! Не за народ они лезли в драку, не за народ рубились; бред этот внушают нам историки-борзописцы!

Давай, Боже, заглянем за спину Болотникову. Что видим? Отрепьева и других самозванцев, коих трудно пересчитать. Алчных бояр и дворян, в вожделении гипнотизирующих русский трон, и злобного старикашку Шуйского, выигравшего, в конце концов, тяжелую многоходовую партию. И кем был Болотников в этой хитрой партии? Пешкой, всего лишь пешкой. Понятное дело, пешка имела амбиции ферзя и вела себя, как подобает истинным вождям и завоевателям. Сначала рассылала грамотки с призывом к черни грабить, а лучше убивать, потом и сама к делу перешла.

А Разин? Народный-то заступник? Тоже мне, русский Робин Гуд! Просто бандит и кровопийца, попутно мстивший за своего казненного брата. Кому было выгодно сделать его бескорыстным борцом за грядущее счастье человечества? Такому же кровопийце, кстати, как и Разин, обиженному казнью брата. Он пошел другим путем — в смысле масштаба разрушений, которые были в тысячи раз сокрушительнее, чем при Разине. И о преемственности своей не забыл: одним из первых памятников после семнадцатого года должен был стать памятник Степану Разину. Не дай соврать мне, Боже, подтверди: сначала Разин убивал и грабил на волжских берегах, потом, польстившись на заграничное тряпье, двинулся в Иран, где устроил дичайшую резню. Разнес в щепки Фарабат, захватил шахские хоромы, пленил и, само собой, насильно отымел ту самую княжну, которую впоследствии утопил. Вот тебе и знамя пионерии! В его шайке, которая насчитывала тысячи бойцов, собрался весь сброд, вся каторжная муть, вся преступная пена, которая только могла стечь в эту помойную яму с бескрайних российских берегов. Он мне атамана Григорьева напомнил, те же манеры и ухватки, так же любил внешние эффекты. В Астрахань он триумфально вошел под белыми шелковыми парусами, совсем как батько в Одессу — на белом скакуне. Да и садистом Степан Тимофеевич был не меньшим. Царицынского воеводу замучил до смерти, а потом по своей привычке еще и утопил. Астраханского воеводу долго пытал, после чего столкнул с крепостной стены в глубокий ров.

То же самое и Пугачев. Вечный нарушитель армейской дисциплины, без конца наказуемый то плетью, то кнутом, впоследствии уголовник, неоднократно уходивший из-под стражи, и вдруг возомнивший себя «амператором» российским. Таких, как он, умников примерно в одно с ним время насчитывалось больше двух десятков; то ли время было смутное, то ли самозванство у нашего народа впереди разума и разум затемняет… Пугачев оказался самым решительным и последовательным в отстаивании своего самозванства, сумел сплотить вокруг себя тысячи люмпенов и маргиналов и, естественно, не остановился перед кровью. Кто еще из фальшивых Иоаннов Антоновичей, Петров II или Петров III сумел пустить большую кровь? Никто, только наш Емеля с чувством подпалил Казань и со сладострастием грабил обывателей. А тех, кто не хотел миром расставаться с собственностью, нажитой непосильным трудом, убивал. Пугачев лично призывал к расправам, само собой, — внесудебным. Короче говоря, Тебе, Господи, и без меня все известно.

Ни у кого из этих общеизвестных дегустаторов народной крови не было ни чистых помыслов, ни уважения к народу, никто из них не был бессребреником. Деньги и власть — главные их стимулы.

А Ермак Тимофеевич? Нужна нам была колонизация Сибири путем истребления аборигенов? Нужна, нужна, — кричат ура-патриоты, правильно поливал Ермак дикарей свинцом, на кой черт им Сибирь? Она русским позарез занадобилась! Кричат и не поминают при этом бандитское прошлое колонизатора. Зачем? Его и Грозный простил, и церковь чтит, и потомки славословят. А как же! Сибирскими дарами мы и посейчас живем…

Много зла натворили светочи истории в охраняемых Тобою, Господи, российских землях, да такого зла, от которого потомки до сих пор кровавою отрыжкой маются. Кто, Боже, достоин быть помянутым еще? Иоанн Четвертый, земли русской собиратель? Петр Алексеевич, реформатор наш великий? Михаил Романов, династический родоначальник, вздернувший при воцарении ни в чем не повинного двухлетнего младенца? Мы все знаем, Господи, что сии водители народа — суть истребители, его привившие жестокосердие потомкам — будущим, якобы, борцам за счастие России. Они дышали ядовитыми парами динамитных мастерских, выхаркивали чахоточные легкие, недоедали и недосыпали, коротая годы в мерзких казематах, и считали, что это дает им право убивать. Они не соглашались считать себя тварями дрожащими, узурпировали право распоряжаться человеческими судьбами и, обокрав Тебя, Господи, дерзнули потеснить Тебя на Твоем Престоле!

Были ревнители народные и с противной стороны — те же декабристы. Мы их поминаем сегодня с пиететом, а ведь и они кровушку пустили. Даже осторожный Муравьев предполагал делать революцию «силою оружия», в первую очередь направив его на царское семейство. Они сделали вывод из испанского переворота, когда жизнь монарху после захвата власти сохранили, что, в конце концов, и погубило революцию. Поэтому российского монарха вкупе со всеми членами его семьи предполагалось истребить — это Рылеев декларировал в своих послеарестных показаниях. Да и в стихах не стеснялся, призывая «первый нож на бояр, на вельмож, второй нож на попов, на святош, и молитву сотворя, третий нож на царя». Пестель прямо говорил о необходимости диктатуры и о том, что врагам отечества нужно противопоставить беспощадную и всесокрушающую силу. Очень напоминает кое-что из нашей недавней истории. А если, кстати сказать, враги отечества проявят упрямство и несогласие и возьмут в руки оружие, чтобы отстоять собственные интересы — что тогда воспоследует? Только Тебе, Господи, известно и только Ты можешь прозреть все ужасные последствия подобных разногласий; я же скромно предположу, что начнется гражданская война, в коей зверство человеческое проявится с обеих сторон — и в полной мере. Если революционные силы одержат верх, убеждал Пестель, для искоренения и подавления попыток сопротивления в будущем, необходимо создать железную систему госбезопасности, способную эффективно уничтожать любое инакомыслие и любые попытки контрреволюционного демарша. Какое-то воспоминание о будущем!

Словом, российская история демонстрирует нам устрашающие примеры варварства. От Рюрика до наших дней человек, это мерило всех вещей и главная ценность Вселенной, на самом деле оказывался всего лишь горсткой праха, выдуваемой из остывающих печей имперского строительства. А Ты, Господи, взирал на происходящее не только равнодушно, но и с интересом. До каких пределов можно дойти человеческому скотству, отрицая религию, духовность, гуманизм? Я понимаю, Боже, у Тебя много работы на Земле, но этот кусок суши, именуемой Россия, более других стремился под Твое начало. Сколько у нас праведников, истинных святых, мирян, не уронивших душ перед жестокосердием властей, тех, чьи понятия о чести дороже жизни, тех, кто и под пыткою не предал, не отрекся. Бедная моя страна! Столетиями тебя насиловали и пытали — чужие и свои, особенно свои, желая уничтожить твое своеобразие, любовь к свободе, веру, творческую дерзость, взамен же навязать сатанинскую мораль, эгоцентризм и вседозволенность. Ты более других вынесла страданий, и без меры — в двадцатом веке, когда тебя распяли, поставили на грань духовного распада; но ты же и купель, ты — возрождение, ибо тебе дано искупить своими страданиями мерзкие грехи мировой цивилизации и — воскреснуть.

Россия — мессианская страна, страна такой духовности, которую, даже втаптывая коваными сапожищами в грязь, невозможно погубить, душа, мерцающая из навозной жижи, теплая, живая, нежная, ангельским голоском взывающая к небесам. Русская душа, вдохновенная и экстатическая, сформировавшаяся в древние языческие времена, окунувшись в живительное православие, истово и страстно устремилась к Богу. Вот откуда исступленное служение в столпниках, отшельниках, монахах… Вот откуда у русского народа бескомпромиссное правдоискательство и обостренное чувство справедливости, глубинная порядочность, терпимость, милосердие. Но и — жестокость, бесшабашность, безалаберность, бунтарство, гибельное стремление к анархии. Боже, есть ли на земле другой народ, более противоречивый, непостоянный и мятущийся? И только суть народная во веки веков остается неизменной, всегда, всегда света в русской душе хоть на йоту более, чем тьмы; пусть зло празднует победу, но оно преходяще, ибо на Руси от века так: духовность переборет сатанинские усилия, вера победит безверие, мысль — безмыслие, и тупая жестокость рано или поздно будет повержена народным состраданием.

Потенциал русского народа даже и сегодня раскрыт еще не полностью. Если бы из русской жизни на протяжении столетий не вымарывали лучшее, если бы молох государства во всю свою историю не пожирал своих замечательных детей, чего бы мы достигли ныне! Сколько было у нас талантов, и только малая их часть смогла достойно послужить Отчизне. Кто-то был задавлен государственной машиной, кто-то не понят современниками, кто-то спился, покончил жизнь самоубийством, а то просто погиб по случайной нелепости. Двадцатый век вообще преступно расточил русский гений, и эта расточительность дорого обошлась родине. Лучшие из лучших, талантливые и порядочные, дерзкие в творчестве и смелые в решениях, не вписавшиеся в систему порочных ценностей, стали частью вечной мерзлоты, а их идеи были растоптаны сатаною во плоти. Осталась же серость и трусость, малодушие, ограниченность и скудоумие. Именно они понесли свои дефективные гены в будущее, ибо наглость, хамство и агрессия сильнее интеллигентских размышлений о том, что можно человеку, а чего ему нельзя. Парадоксальную выбраковку сделал естественный отбор: выжили сильные, но не лучшие, выжили те, для кого нравственность была абстракцией, кто мораль почитал за блажь слюнтяев, чья рука не дрожала, сжимая расстрельный пистолет.

Ко всему прочему русскому народу присуща жертвенность, что самым трагическим образом наложилось на внешние обстоятельства. Лев Толстой уже сто лет тому озвучил для общества идею непротивления, и русские с благодарностью ее восприняли. Но история показала несостоятельность толстовства. Покарай меня, Господи, за богохульство, ведь и Ты учил не отвечать ударом на удар. Выходит, Ты учил покорно ждать убийства или искалечения, ибо наивно думать, что агрессор ограничится одним ударом, — смирение его только распалит. Конечно, русская душа готова отдать себя на растерзание ради только ей ведомых идеалов, но не способствуем ли мы тем самым распространению зла, не умножаем ли его своим непротивлением? Не лучше ли в борьбе со злом пользоваться силой — и не только силой духа? Быть может, добро и впрямь должно быть с кулаками? Но в этом случае мы и сами станем частью ада, сравняемся с его носителями… Как быть с этой мучительной альтернативой: примкнуть к темным силам, чтобы противостоять им, или остаться на стороне добра, способствуя преумноженью зла? История показывает, что русские нередко выбирают позицию отлученного от Церкви графа, и в этом есть своя логика: русская душа устроена особо. Русский выбирает личную чистоту, личную свободу, личную святость, личное неучастие в грехе — таков его соразмерный ответ Евангелию. В этом для русского и состоит христианская идея, и именно в ней — спасение души. Вот почему истинно православные так тверды в своем непротивлении.

Вспомни, Господи, хотя бы Аввакума, сколь вынес он пыток и мучительств от врагов, хулителей и истязателей, ни разу не усомнившись в верности своей стези. Кстати сказать, Аввакум — книжный человек.

Всесторонне образованный и наученный отцами церкви нравственному поведению, одним лишь словом противостоял он насилию властей. Вот пример! А по аналогии: Ты, Господи, не дай соврать: образованный и интеллигентный русский никогда не станет проповедником насилия, а тем более исполнителем насилия, ибо оно есть — признак варварства, невежества и отсутствия культуры. Почему во все века самодержавие ограждало народ от просвещения? Очень просто — темный народ покорен, смирен, им легче управлять. Но ведь недостаток книжных знаний, дефицит культуры порождают варварство, и отсюда ясно, отчего русские на протяжении столетий в большинстве своем оставались варварами и отчего в двадцатом веке случились чудовищные по своим масштабам гонения на интеллигенцию. Отсутствие интеллигентской культуры при соответствующей обработке легко делает человека убийцей и садистом, он теряет нравственные тормоза, мораль для него — вредная абстракция, которую невозможно осознать. Ко всему прочему национальность у русских неотделима от православия, так повелось с инока Филофея, провозгласившего Москву Третьим Римом; большевики же в семнадцатом году эту традицию сломали, отобрав у народа религию и религиозную книжную культуру с ее нравственными постулатами. Результат — постепенная утрата национального своеобразия, народного достоинства, вырождение и деградация национальной идеи, духовное одичание и интеллектуальная выморочность. Едва ли не столетие пребывала Россия под пятою антихриста. Расшатывание основ и попытки подорвать православие в России имели место уже в самом начале двадцатого века. Сегодня пришло, наконец, время собирать камни; в новом тысячелетии можно и необходимо воскресить русскую национальную идею и вернуть русским утраченное в годы унижений национальное достоинство.

Прости, Господи, прости, я не посягаю на Твое всевластие, но дай нам дорогу, укажи, куда идти, ведь мы, как все, хотим благоденствия и счастья! Сколько мы уже прошли! Ничего не дала нам масонская идея, кроме нравственной оценки и нравственного самоосознания, ничего не дали идеи декабризма, кроме регресса и ужесточения реакции, ничего не дал западноевропейский утопизм с его новой примирительной идеалистической позицией, и уж совсем ничего не дало разночинное движение со своим глобальным нигилизмом. Вот почему лицемерные лозунги о всеобщем равенстве и братстве были с таким воодушевлением восприняты в России. Почва русская оказалась подготовлена идейными провалами, на ней ничего не прорастало, кроме семян бури. Выходов и выводов было множество, но все они на поверку оказались никчемными, и это идейное бесплодие привело в конце концов к торжеству циничного обмана.

Вообрази, Господи: полтора столетия назад русская интеллигенция мучительно размышляла о народных судьбах, сострадала этим судьбам, а потом попыталась что-то изменить в них. Исчезло крепостное право, рабы освободились, но свободы в России не прибавилось. Понимая это, интеллигенция пошла в народ — объяснять, просвещать, будить, но народ не хотел просыпаться, рабские вериги были ему привычны. Интеллигенция продолжала гнуть свое и, в конце концов, взялась за бомбы, однако, ей не хватало радикализма, масштаба и понимания народа как союзника. Мы хотим блага для народа, но добудем это благо без него. Такая вот бодяга длилась десятилетия, пока не появился наконец человек, осознавший, что этап борьбы, в основе которого лежало нравственное чувство, пройден и что можно уничтожить миллионы ради свободы двух-трех сотен. Лживыми посулами он всколыхнул страну и поднял всю муть с самого дна народной души. И уже не только маргиналы, но и самые обычные работяги, и особенно крестьяне, не понимавшие, что их используют, кинулись убивать и грабить, потому как с самого верха главарями и предводителями было снисходительно промолвлено: «Все дозволено!». А поскольку грабежи, убийства и любое применение силы объявлялись нравственными, никаких преград вообще не осталось. Вот почему православие оказалось помехой на кровавом пути большевиков… Так изнасиловали русскую душу…

А потом революция стала пожирать своих детей, в первую очередь интеллигенцию. И теперь это зверство несмываемым позорным пятном легло на весь народ… Боже! Возрыдай по нам! Мы столетиями изнывали в несвободе, мучались от физических страданий, а теперь еще и совесть будет терзать нас до скончанья века! Память, не засыпай, прошу, не засыпай! Мы обязаны помнить все, что было со страной, мы должны знать имена палачей. Наши мертвые вопиют к нам из тьмы, и покуда миазмы дьявола не спущены в канализацию истории, Россия будет не отмолена, а мы денно и нощно, коленопреклоненно, будем истошно выть и вопить в небеса, заклиная тебя, Господи, всем сущим на земле: «Боже, храни Россию, Боже, храни Россию, Боже, храни Россию!»

Content

Владимир Лидский
РУССКИЙ САДИЗМ

Часть I ЧЕРТОВО СЕМЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

ЧАСТЬ II САТАНА ЕСТЬ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава б

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

ЧАСТЬ III МИАЗМЫ ДЬЯВОЛА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

ПРИЛОЖЕНИЕ

ЭПИЛОГ